Наталия Полянская

Пражские сказки

© Полянская Н., 2013

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2013

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

Моим любимым гримерам

Направление: Чехия, Прага

Разница во времени с Москвой: -3 часа

Пролог

Даша прислушалась к затихающим шагам в коридоре и прошипела:

– Давай быстрее!

– Быстро только кошки родятся, – философски заметил подельник, поправляя очки и вновь припадая к клавиатуре. Компьютер у директора был большой, монитор – солидный. Сразу видно, важный человек работает. – Спокойствие, только спокойствие. Все сделаем в наилучшем виде.

– И быстро!

– Слушай, ты меня сюда завела, ты безопасность и обеспечивай. А я занят.

Обеспечение безопасности сводилось к тому, что Даша стояла у двери в кабинет, судорожно вслушивалась в царившую тишину и пыталась понять, застигли злоумышленников на месте преступления или они, как неуловимый Джо из анекдота, никому в студии не понадобились.

Народу в огромном здании оставалось немного: лишь во втором павильоне, отстоявшем от кабинета директора на пяток световых лет, одна из команд снимала очередной эпизод мыльной оперы, да по коридорам изредка бродили позевывающие охранники. Именно их и следовало опасаться в первую очередь.

– Так-так-так, – бормотал подельник, стуча по клавишам, как дятел по сосне, четко и дробно. – Значит, меняем все? Вместо кого тебя вписывать?

Даша отлепилась от двери, на цыпочках прокралась к директорскому столу и заглянула подельнику через плечо.

– Вместо вот этой, Ирины Городецкой.

– Жил-был на свете Антон Городецкий, – радостно провозгласил подельник, – бросила жена, он грустил не по-детски!

– Тише, Казимир! – шикнула Даша. Веселость двоюродного брата обычно заряжала ее позитивом, а сейчас вот – раздражала.

Его на самом деле так звали – Казимир, – но в отличие от многих несчастных, заимевших в наш просвещенный век странные имена, братец своим несказанно гордился. Он никогда не позволял называть себя уменьшительно Казиком, считая, что это унижает его человеческое достоинство, и в Интернете не использовал псевдонимов. Брат частенько и с гордостью говаривал, что кому надо – те Казимира прекрасно знают. А еще он «шарил в компьютерах», то есть, на Дашин непросвещенный взгляд, был самым натуральным хакером.

И был ведь, в самом деле. Пароль на директорском компьютере взломал, базу вскрыл – и все это за две минуты.

– Что меняем?

– Ну, все, – нетерпеливо проговорила Даша. – Где ее имя написано – пиши мое.

– Они давно билеты купили. Это нужно сайт авиакомпании тоже вскрыть.

– А долго?

– Не, пять минут. Расслабься, сестренка. Вон, кофе попей.

Кофеварка, тоже солидная, директорская, матово поблескивала в полутьме, но пользоваться ею сейчас – чистейшее безумие. И вообще вся эта затея – безумие, подумала Даша. Уголовное дело, а если и не посадят, то вылететь со студии можно в две секунды. И стыдно. Немного.

– Ой, Казимир, а может, ну его? – трагически прошептала Даша, прижимая ладони к горящим щекам. – Так ведь нехорошо делать.

– Сама сказала, что тебе это нужно.

– Ну да… очень нужно. Но как-то нехорошо.

– Слушай, тебе эту Городецкую, что ли, жалко?

– И ее тоже…

– А мы ей сейчас сюрприз устроим. – Казимир быстро просматривал страницы, мелькали какие-то строки, в которых Даша ничего не понимала, разворачивались панельки, и братец незнамо как успевал все на них читать. – Вот, Новосибирск. Там сейчас погода хорошая, солнышко светит, люди гостеприимные, и вылет послезавтра.

– Как-то нехорошо, – засомневалась Даша. – Новосибирск…

– Нехорошо Новосибирск – пусть будет Турция, – согласился покладистый хакер, сдвигая очки на кончик носа. – Молодежная комедия с пляжными приключениями. А?

– Это лучше.

– Кто гений? Казимир гений! А почему Казимир гений? Потому что таким уродился и мозг не потерял!

– Тш-ш!

В коридоре послышались шаги и голоса, и Даша инстинктивно присела. Казимир перестал барабанить по клавишам, застыв с растопыренными пальцами, словно застигнутый на месте злым колдовством. Двое охранников протопали мимо директорской двери, громко переговариваясь, и злоумышленники отмерли.

– Ну, вот и готово, – сказал Казимир пару минут спустя. – Билеты на твое имя, распечатаешь дома. Вылет завтра утром, а Городецкой твоей мы позвоним и скажем суровым голосом и про Турцию, и про новый вылет, и улетит она туда утром как миленькая. Пляж – он лучше. Может, тебя на пляж отправить?

– Я не хочу ни на какой пляж.

– Тогда Казимир совсем молодец.

– Спасибо, – сказала Даша, целуя брата в лохматую макушку. Казимир передернул плечами – не любил нежностей. – Совсем молодец ты будешь, если завтра подбросишь меня до аэропорта.

– Ну-у, – протянул великий хакер, – в конец обнаглела.

– Я тебе сувенир привезу.

– Два сувенира, – требовательным тоном сказал Казимир и рассмеялся.

1

Вспомнила она про то, что ей старушка говорила, поведала о том отцу, взяла прутик и, не теряя времени, отправилась в путь. Шла она, куда ветер дул, как было ей велено[1].

Марь Иванна Даше несказанно обрадовалась.

– Ветрова, любовь моя! – прогудела она, открывая могучие объятия. – А я-то думала, кто со мною поедет? Новенькая, не знаю ее, ни рыба ни мясо, кот в мешке! И тут ты! Какими судьбами? Ты же в отпуск собиралась!

Прага с X века является столицей Чешского государства.

Город лежит на пяти холмах вдоль обоих берегов реки Влтавы.

Государственный язык – чешский, широкое распространение имеют словацкий, немецкий, русский и английский языки.

– Случайно, тетя Маша! – Дарья попыталась обнять главную гримершу, но попытка, как всегда, не увенчалась успехом: обхватить Марь Иванну полностью решительно невозможно. – Отпуск перенесла, а тут такое предложение. Новенькая в Турцию полетела. Там для начала полегче.

Даша отчаянно трусила и боялась, что вот прямо сейчас, не сходя с места, ее разоблачат – но никому не было дела до Дарьи Ветровой, вернее, дела неприятного. Все вокруг – знакомые, все хотели обниматься, болтать, сплетничать о коллегах, ругать работу – и никто не собирался, в лучших традициях полицейских сериалов, надевать на Дашу наручники и волочь ее в отделение.

А значит, Казимир и вправду гений.

– Ну как же ты без отпуска? – сокрушенно покачала головой Марь Иванна. – Себя загонять не годится, голубушка!

– Мы же в Прагу летим – чем не отпуск?

– Ты надеешься увидеть хоть кусочек этой Праги, наивная?

– Я верю, что добро победит зло!

– Не в нашем случае. У нас весь сериал про зло. И если ты едешь, возьми у помрежа книжку – главный велел ознакомиться.

Съемочная группа, вылетающая в Чехию, прошла регистрацию отдельно по договоренности с руководством аэропорта; багаж тоже сдавали отдельно, чтобы не задерживать ни в чем не повинных пассажиров. Марь Иванна лично проследила за тем, что сотрудники Шереметьево хорошо поняли, насколько ценными являются гримерские кофры – и лишь убедившись, что все в порядке и оставив несчастных сотрудников трясущимися мелкой дрожью, величественно поплыла на таможенный контроль.

Даша ее обожала. Марию Ивановну Баголей, которую, разумеется, нельзя было знать иначе, чем Марь Иванна, любили все – да и как ее можно было не любить? Свое дело она знала превосходно, ездила за собственные деньги учиться на Запад и, хотя частенько ругала российское кинопроизводство на чем свет стоит, прилагала все усилия, чтобы ситуацию улучшить. Заполучить Марь Иванну на свой проект хотели все режиссеры, кто слышал о ней хотя бы краем уха, а она выбирала те фильмы и сериалы, которые ей нравились, и для многих это служило некоторым образом мерилом качества. Если Баголей в обойме, значит, смотреть фильм можно. С ней было хорошо и удобно работать, она пекла громадные пироги с мясом, которыми угощала и гримеров, и актеров, у нее было четверо детей (старшего цинично и неизбежно назвали Вовочкой) и добродушный муж, похожий на ленивого сенбернара. Даша отчаянно боялась, что Марь Иванна узнает о ее фортеле и осудит, однако впустую переживать не имело смысла, и само собой беспокойство уходило на второй план: уже пройден паспортный и таможенный контроль, уже скоро объявят выход на посадку, уже все, все, все!

Хотя бы на три недели.

Как добраться до Праги. Прямые рейсы в Прагу летают из Москвы (время в пути 2 часа 15 минут), Петербурга, Ростова-на-Дону, Самары и Екатеринбурга. Все рейсы прибывают в аэропорт Рузине, находящийся в районе Прага -6. Второй аэропорт, принимающий чартерные рейсы из России, – в городе Пардубице. Кроме того, можно воспользоваться поездом через Украину (48 часов пути) или через Белоруссию (36 часов).

В аэропорту Даша еще нервно оглядывалась, боясь увидеть в толпе преследователя, как бывает в фильмах: вот ты натыкаешься на злобный взгляд незнакомца в черной кожаной куртке и сразу понимаешь, что дело твое труба! Для полноценного эффекта это должен быть террористического вида тип откуда-то из Чечни или – если фильм американский – из Ирака. И еще обязательно с рукой, засунутой в карман куртки, чтобы сразу стало понятно: у него там безжалостный, отливающий вороненой сталью пистолет.

«Поработаешь в кино еще лет десять, и не так фантазия разыграется», – мысленно сказала Даша сама себе, устраиваясь в самолетном кресле. Место оказалось хорошее, у иллюминатора, но наслаждаться жизнью не дали: Марь Иванна, пошарив в сумке, протянула книжку:

– Давай, читай. Или пролистай хотя бы.

Даша с сомнением посмотрела на великое произведение искусства, ставшее основой нового сериала. На обложке худой тип со смурным выражением лица, мертвенно бледный, держал в руках склянку с чем-то подозрительно красненьким. Глаза типа заволакивала неземная печаль, а за спиной его вздымались острые башни и крепостные стены. Нечего и говорить, что одет он был в черное. Хорошо хоть, не чеченец.

– Это что?

– Это первая часть, – обнадежила ее тетя Маша. – Есть еще и вторая, из одной сериал бы не вышел. Почитай, почитай, не так плохо, как с виду.

И оказалось действительно не так плохо.

В Праге шел дождь.

– Ну-у, приехали, – недовольно протянул кто-то за Дашиной спиной, когда самолет катился к зданию аэропорта; по окнам быстро-быстро бежали юркие водяные струйки. – Стоило из Москвы улетать. Там послезавтра плюс двадцать пять обещают…

– Ага, в бензиновых парах и дачниках, – откликнулся кто-то еще, и рядом засмеялись.

Даше было все равно – дождь, не дождь. Москва, со всеми ее неприятностями, страхами и неопределенностью, осталась позади, а впереди только – привычная работа на износ, влажный блеск чужих мостовых, оконные взгляды незнакомого города.

Как-то так случилось, что за всю свою жизнь (почти тридцать лет, немало уже!) Даша ни разу не побывала в Чехии. В Турцию летала отдыхать, в Египет, в Грецию, ездили снимать в Германию, во Львов. А Прага оставалась точкой на карте, как и неисчислимое множество городов.

Впрочем, не стоит обольщаться: возможно, удастся увидеть лишь огороженные куски улиц и внутренние помещения киностудии, которые российская компания «Первый кадр» арендовала для работы.

Часть группы – режиссер, помощник режиссера, осветители и операторы, ребята из хозяйственного департамента, отвечавшие за проживание и транспорт, – находилась в Праге уже неделю, присматривая локации и перекраивая расписание. Прилет гримеров, костюмеров и остатков актерского состава означал, что начало работы близко.

– А звезды-то у нас есть? – спросила Даша одну из своих коллег, Таню Игнатову, пока ждали выдачи багажа. Марь Иванна ушла принимать гримерские кофры, поручив заботам «девочек» свой чемодан. – Пока одна молодежь.

Актеры стояли отдельной группой – еще не растиражированные лица, засветившиеся на экранах страны по несколько раз, громкий смех, важные разговоры. Ни одного старше тридцати не было, а Даша, пролиставшая наскоро книгу, теперь знала, что там есть и пожилые персонажи.

– Есть, – ответила спокойная Игнатова. – Они вчера сюда прилетели.

– Кто?

– Дима Галахов, – еле заметно улыбнулась Таня, и Даша отразила эту улыбку – невозможно от нее удержаться, когда говоришь об этом человеке. – Стас Каргальский – не помню, видела ли ты его, он у Сестрорецкого в «Черных очах» брата главной героини играл.

– Такое лицо скуластое, брови, как у русской красавицы? – припомнила Даша.

– Точно. Я его там гримировала, на кудри столько геля извела… Марина Флит играет, Тихомиров.

– Ого, сама Флит? Она же за небольшой гонорар с места не сдвинется. У нас спонсор?

– Да, – кивнула Таня, – деньги вложены.

– Надо же.

Обычно руководство сериалов, которые потоком производились в «Первом кадре», изыскивало добрых людей со стороны, готовых пожертвовать некую сумму на развитие отечественного киноискусства в счет будущих прибылей. Имелся определенный порог, за который не выходили, чтобы не делать производство непомерно дорогим. Большая часть интерьерных сцен снималась на собственной студии в Москве, и выезд за границу, если таковой требовался, проводился обычно с максимальной экономией. Отправиться снимать в Крым значительно легче, чем в Чехию, для въезда на территорию которой требуется действующая шенгенская виза. Даша порадовалась, что у нее таковая имелась: добрые греки расщедрились и дали годовую, которая еще не истекла.

Но присутствие в «выездном» сериале звезд, да не одной, а нескольких, говорило о щедрости спонсора и массе других вещей, о которых Даша расспросить Таню не успела: багажная лента сдвинулась, отвратительно заскрипев, и на нее с гулким стуком начали вываливаться чемоданы.

Встречала прилетающих невысокая женщина в джинсах и толстом свитере, по которому галопом скакали вязаные звездочки, – помощник режиссера, Лена Янаева, которую Даша знала по предыдущему проекту. Работали вместе над художественным фильмом, где режиссер был тот же, что и здесь. О тех временах у Даши остались самые приятные воспоминания, а потому Лене она улыбнулась широко и искренне – и получила в ответ такую же улыбку на широком и не слишком красивом, без грамма косметики лице.

– Привет, – сказала Лена. – Мейл я получила. Очень хорошо, что ты с нами.

– Да, перетасовали в последний момент. – Нервная дрожь, вызванная необходимостью обманывать, почти улеглась, и Даша почти уговорила совесть и чувство вины. Разве плохо будет Ире Городецкой, кто бы она ни была, в Турции? Там сейчас солнце жарит и вообще рай – а здесь дождик идет. – Поставила меня на довольствие?

Это у них шутка такая была.

– Конечно, получишь порцию подножного корма, – усмехнулась Лена. – Извини, Даш, позже поболтаем. Мне нужно всех пересчитать.

Двадцать минут привычной суеты, подсчет людей, подсчет багажа, возвращение актеров из курилки – и всех погрузили в белый автобус «Мерседес», приткнувшийся на стоянке среди других таких же. Правда, в остальные загружались довольные туристы, уже расчехлившие фотоаппараты, а приехавшей группе предстояла работа, работа и только работа.

Ну, хоть из окошка посмотреть.

Однако, естественно, никто не собирался катать киношников по городу – старинный центр лежал совсем в другой стороне. А груженый автобус, покряхтывая, выполз со стоянки и сразу вписался в движение на оживленном шоссе, напоминающем МКАД. Прага виднелась слева скопищем домов, проглядывающей зеленью парков. Дождь прекратился, из-за туч вылезло солнышко, засверкало в лужах и вымытых боках машин, принеся беспричинную радость.

Хорошо жить на свете!

Ехать было недалеко, тем более что в отличие от Москвы пробок на шоссе не наблюдалось. Вскоре автобус свернул к киностудии «Баррандов» – одному из старейших кинематографических заведений Европы, недавно справившему восьмидесятипятилетний юбилей, – это пока все, что Даша о ней знала. Но испытала привычное, подкатывающее к горлу волнение, когда увидела студийный забор и стройные ряды павильонов и уловила знакомую, ни с чем не сравнимую суету.

Даша очень любила кино – и изнутри, и снаружи.

– А ну тихо! – гаркнула Лена на громко хохочущих ассистентов по свету, перекрывавших по громкости всех остальных, и, дождавшись тишины, объявила: – Через пятнадцать минут назначен общий сбор в ATB-5, это наш основной павильон на все время съемок. Выгрузка и размещение – позже, сначала режиссер хочет всех видеть. Затем я покажу ваши рабочие помещения. Все вопросы также после собрания.

Автобус остановился прямо у громадных ворот – входа в павильон ATB-5 – и распахнул двери. Даша следом за Юлечкой Тереховой, работавшей в гримерных «Первого кадра» уже год, вышла на улицу и глубоко вдохнула, стремясь вобрать как можно больше вкусного весеннего воздуха. Все-таки май в Европе разительно отличается от российского. Нет этого неповторимого духа проснувшихся березовых лесов, зато пахнет другими цветами и деревьями, другими машинами и людьми, другими камнями. А кино везде пахнет одинаково – восторгом.

2

Когда художники явились, король сказал им так:

– Достопочтенные господа мастера! Вы приглашены затем, чтобы каждый из вас нарисовал мой портрет.

Павильон АТВ-5 оказался немаленьким: минимум восемьсот квадратов, прикинула Даша, а то и побольше. Часть его уже занимали смонтированные декорации, часть была отгорожена – видимо, там находилась выделенная гримерам и костюмерам территория. По всему периметру шли два балкона, один над другим, позволяя перемещаться и перемещать технику на необходимой высоте. Открытые ворота в соседний павильон еще раздвигали пространство. У соседей было шумно и весело, катались бодрые погрузочные машинки и слышалась громкая английская речь.

– Ну, нормально, – сказал рядом с Дашей долговязый парень – имени она не помнила, знала только, что помощник осветителя, – развернемся.

Она тоже считала, что развернутся. За свою карьеру Даше где только не приходилось гримировать – в подвалах, на улицах под дождем, на детских площадках и в подъездах, в чистом поле среди меланхолично жующего жвачку домашнего скота, в тридцатиградусный мороз на продуваемой всеми ветрами замерзшей Волге… Теплый павильон – это же просто прекрасно, хотя никто не отменял ни подвалов, ни холодных улиц: натурным съемкам отводилась немалая часть сериала, иначе смысла ехать в Прагу не имелось бы.

Неподалеку от уже смонтированной декорации был устроен импровизированный конференц-зал: столы, стулья, длинные скамейки, на которых обычно поджидают своей очереди многочисленные участники массовки, и шведский стол, к которому все и кинулись за чаем, кофе и печеньем. Лена безуспешно попыталась остановить коллег, но куда там. Впрочем, порядок все знали: брали себе стакан с горячим напитком, нагребали печенья из громадных мисок и понемногу рассаживались. Даша устроилась рядом с Марь Иванной во втором ряду, похрустывая добычей и отхлебывая кофе, оказавшийся, надо отметить, превосходным.

– Ведущие приехали, – сказала Марь Иванна, и Даша, оглянувшись, действительно увидела Марину Флит, шествовавшую к стоявшим в стороне стульям так, будто шла по красной дорожке в Каннах, и сопровождавшего известную актрису Диму Галахова, блистательного, как всегда. За ними подтянулись и остальные ведущие актеры, среди которых выделялась эффектностью наряда (не каждая девушка решится на леопардовое платье и меха в середине майского дня) и непередаваемым оттенком светлых волос юная дива.

– А это кто?

– Эта беленькая? – хмыкнула тетя Маша, сразу сообразив, кого Дарья имеет в виду. – Это наши деньги, милая. Восходящая звезда Элеонора Шумкова, чей весьма состоятельный муж и согласился спонсировать этот сериал.

– О-ой, – протянула Даша, по-новому оценив и платье, и меха, и блондинистость и мысленно поставив на всем этом жирную отметку «неприятности».

– Угу, – согласилась Марь Иванна.

Через пару минут в сопровождении Янаевой появился и режиссер – и все собрались, подтянулись к центру, пригасили разговоры.

С Сергеем Дмитриевичем Юрьевым Даша уже работала, и режиссер чрезвычайно ей нравился. У него был особый подход к кинопроизводству – личный. Он запоминал по именам всю команду, не ставил себя в позицию небожителя и при этом умудрялся управлять разношерстной творческой толпой так, что все только диву давались. Перечить ему было бессмысленно, нормально обсудить спорный вопрос – легко. Он носил клетчатые рубашки, джинсы и кожаные жилетки, но на ковбоя не походил, а напоминал скорее парижского художника, только без берета. Его любимой присказкой была приобретшая в его устах новый смысл пословица «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день». Юрьев был кудряв и вечно слегка небрит, крепок, словно деревенский мужик, добродушен, с неугасимым огнем в глазах. С этим человеком съемки из трудной работы переходили в разряд приключений, и это делало Юрьева чуть ли не волшебником. Ему еще сорока не исполнилось, а критичные коллеги уже начинали его уважать.

Остановившись в центре композиции, обозрев собравшихся, еле заметно улыбнувшись царственной Флит и кивнув кому-то в задних рядах, Юрьев негромко сказал:

– Здравствуйте.

С ним вразнобой поздоровались. Даша, любопытничая, бросала взгляды на леопардовую диву, скрестившую безупречные ноги и лениво моргающую, словно сонная кошка. Лена устроилась рядом со звездами и что-то вполголоса говорила улыбающемуся Галахову; тот слушал и кивал.

– Я рад, что вы все благополучно добрались, не разбрелись по дороге и готовы к работе. – Режиссер оперся руками на стоявший позади стул, и Даша подумала: сядет на него, не сядет? Не сел. – Кто еще не выучил или поленился, меня зовут Сергей Дмитриевич Юрьев, я здесь самый главный, и это означает, что я буду измываться над вами разными способами, а вы мне и возразить не сможете, бедняги. – Смех в задних рядах. – Кое-кто из вас со мной уже работал, кто-то делает это впервые, и для нас всех это новый проект, поэтому я вкратце объясню основные правила. Первое: мы в Праге, и это хороший повод оставить русское разгильдяйство дома, а приобретенные здесь навыки привезти на родную студию, где мы будем заканчивать сериал. Отступления от графика неизбежны, однако не станем их искусственно вызывать. Второе: я не терплю в своей команде противоправных действий, лени и пьянства. Многие, наверное, оживились, прилетев в Чехию, – такое пиво, кнедлики на закуску… Пожалуйста, но не в этой жизни и не во время рабочего дня. Если кого-то из вас застигнут на месте преступления, если кто-то не сможет выйти на работу, потому что ночью пошел в бар и перебрал, он будет уволен немедленно. Здесь есть прекрасные чешские ребята, которые смогут заменить выбывшего. Никаких исключений. Кнедлики – национальное блюдо чешской кухни. Изготовляются из картофеля или из теста. В зависимости от начинки, могут быть закуской, основным или сладким блюдом.

Он сделал короткую паузу, чтобы до присутствующих дошел смысл сказанного, однако никто и не усомнился в его словах.

У Юрьева была определенная репутация.

– Хорошо, – кивнул режиссер. – И третье, самое главное: мы все здесь одна команда, которая делает прекрасный сериал. Лично я намерен получать удовольствие на полную катушку. А так как я тиран и деспот, вам придется делать то же самое. А?

Народ засмеялся, кто-то зааплодировал. Лена смотрела на Юрьева – она не улыбалась, но улыбка жила во взгляде.

– Работать мы будем и на студии, и в городе. Все необходимые разрешения получены, места съемок размечены, свежий план вам выдадут. В мае в Праге достаточно много туристов, но, учитывая специфику нашего сериала, мы частенько будем трудиться по ночам, поэтому как следует выспаться не надейтесь.

Дежурная шутка – на съемках никто не высыпается.

– Я просил всех ознакомиться с первоисточником. – Юрьев взял со стола уже знакомую Даше книжку с мрачным типом на обложке и выразительно ею помахал. – Кто это сделал?

Руки подняли почти все – в данном случае просьба равнялась приказу.

– Очень хорошо. Итак, роман-дилогия «Властители ночи» авторства Амалия Темникова – о чем это?

– О вампирах, – раздалось со всех сторон.

– Смотрите-ка, действительно читали! – притворно удивился Юрьев. – Для тех, кто еще не прочел, сюжет вкратце таков. В древнем городе Праге вампиры живут веками, и жили довольно мирно, пока не обнаружилась некая странность: один из них научился выходить на солнце. Это давняя мечта всех бессмертных, в том числе их предводителя – Могильного Князя. Естественно, за ренегатом и его секретом начинается охота, плетутся интриги, льется кровушка.

– Крови, кстати, мало закупили, – пробормотала Марь Иванна, – но у чехов хорошая, потом возьмем…

– Вампиры – тема популярная, которая зашла на очередной виток, – продолжал режиссер. – На Западе с ней давно и плотно работают, а у нас дело ограничилось «Ночным дозором», парой поделок, не стоящих упоминания, и валом литературы. Вот руководство и решило, что пора взяться за тему всерьез. Мы с вами должны сделать это не только красиво, но и увлекательно; впрочем, сюжет этой книги, переработанный в сценарий, позволяет нам и не такое. Хороший роман, что и говорить. Никаких бледных глупых мальчиков из «Сумерек», нормальные кровососы, интригующие, как Борджиа. Мы должны не только увлечь, но и напугать зрителя, показать ему не только романтическую, но и по-человечески грязную сторону вампирской натуры. И на все это нам дается двадцать четыре серии, стандартный формат западного сезона.

Коллеги делали пометки в блокнотах, вопросов пока никто не задавал, однако размеренная речь режиссера становилась все более быстрой, словно увлекая за собой, – и люди подобрались, как охотничьи псы, делающие стойку.

– Мне нравится эта тема, – продолжал Юрьев с подкупающей искренностью. – Кто-то скажет: фу, вампиры, гадость какая! – но мне эта темная романтика по душе. К тому же такой город, Прага… он равнодушным не оставляет. Кто здесь был, тот понимает, почему именно его автор выбрал центральным местом действия в своей книге, а кто не был – тот скоро почувствует. И я хотел бы, чтобы вы это ощутили. Прага – это еще один персонаж нашего фильма, его непосредственный участник. Мы гримируем ее, мы одеваем ее в нужные нам декорации, мы приглашаем ее стать нашим городом темных грез.

Он кашлянул, сделал еще одну короткую паузу, как мхатовский актер на сцене.

– Те, кто работал со мной, знают, что я иногда предлагаю нестандартные методы, – и я не буду вас разочаровывать. Если кто-то уже видел график, то вы заметили, что съемки сдвинуты на один день – с завтрашнего на послезавтрашний. Вторая половина дня отводится вам на примерку и пробы грима, а в первой я приглашаю всех, кто еще не бывал в Праге, на обзорную экскурсию.

– В смысле? – спросил кто-то из осветителей. – Мы проедем по местам съемок?

– Не только. С вами отправится профессиональный гид, она покажет вам город как туристической группе и расскажет о нем.

Я хочу, чтобы вы все – все! – понимали, что именно мы делаем. Из такого понимания слагается успех. Посмотрите на Прагу, прочувствуйте ее, съешьте кнедликов с капустой, наконец, – а потом возвращайтесь сюда, и будем делать самый лучший сериал этого года.

– У-у! – предложение режиссера явно понравилось народу – киношники заулыбались.

– Благодаря щедрому спонсорству, с которым нам в этот раз повезло, мы имеем возможность работать с настоящими звездами, мастерами своего дела. И я говорю не только об этих людях, которых все вы узнали, – Юрьев указал на дежурно улыбавшихся звезд. – Вы все – профессионалы, именно поэтому я захотел видеть вас на съемках этого сериала. Ваши закадровые усилия не пропадут даром: получите хорошую зарплату. Ну, а слава достанется вот этим лицам, уж извините. – Он повернулся к актерам, смеясь. – Нам всем повезло работать вместе. Вот сейчас эту работу и начнем. Начальники департаментов, вечером, в девять, я вас жду. Сейчас – примерка и грим для ведущих, разбирайте вещички, устраивайтесь, знакомьтесь с чешскими друзьями. Лена, представь всех. И пусть нам сопутствует удача!

И завертелось.

– Раз уж мне с тобой повезло, Дарья, будешь гримировать мужиков, – распорядилась тетя Маша. – У тебя это хорошо выходит.

Я возьму на себя Флит и остальных ведущих девушек, Таня курирует мужчин массовки, Юля, на тебе женщины. Ассистенты, не трепетать и в рабочее время себе ресницы не подмазывать!

Гримерка оказалась отличная – удобные столы и большие зеркала, высокие стулья, – и не последним ее достоинством было то, что костюмеров, частенько деливших с гримерами помещение, выселили в другую комнату. Обе стороны млели от счастья: хорошо, когда есть где развернуться.

– Значит, кто у нас? – Даша повернулась к своей ассистентке Анжелике Воропаевой – дивному эльфоподобному существу с огромными глазами и пушистыми светлыми волосами. Несмотря на внешнюю прелесть, частенько соответствующую скудости внутреннего содержания, Лика была девушкой смышленой, расторопной и путала что-нибудь редко. Она же вела отчетность на каждого актера и сцену: кого чем гримировали, при каком свете велась съемка – все это называлось для краткости английским словом «континьюити» и облегчало процесс. Лика же делала фотографии актеров, для тех же целей.

– Номер первый – Галахов. – Анжелика дунула на невесомую челку, чтобы та не лезла в глаза. – Он исполняет роль Могильного Князя. Потом Матвей Тихомиров, он играет Далимира, того самого выходящего на солнце ренегата, – вот для него нам нужно два образа. У него много дневных сцен.

– Тихомиров – и такой жесткий образ? – удивилась Даша.

– А вам кажется, мне не подойдет? – послышалось от дверей.

Все обернулись. Матвей Тихомиров, звезда среднего масштаба, стоял на пороге и оглядывал гримерку – как показалось Даше, с одобрением.

– Здравствуйте, – сказала она, делая шаг ему навстречу, – нет, я удивилась просто.

Я только первую книгу прочитала и сценарий пока не видела, но у вас там много неоднозначных сцен.

– Поэтому Сергей и хочет, чтобы вы сделали со мной нечто особенное. Можно мне зайти?

– Матвей Александрович, – сказала тетя Маша, стоявшая над раскуроченным гримерским кофром, как Кащей над златом, – Лена ведь сообщила, что у вас грим только через час?

– Да, но мне нужно уехать, и я зашел спросить, нельзя ли сделать это сейчас. Или я готов прийти завтра с массовкой – как хотите.

Даша увидела, как еле заметно поморщилась Юля Терехова, сидевшая напротив у своего стола: еще распаковаться не успели, а капризы звезд уже начались. Впрочем, не следовало накалять ситуацию, если этого можно избежать.

– У меня почти все готово, садитесь. Мы сделаем несколько вариантов, сфотографируем, а потом его величество режиссер выберет то, что нравится.

Тихомиров кивнул, сбросил на диванчик большую кожаную сумку, которую носил через плечо, и привычно уселся на высокий стул. Яркие лампочки осветили лицо, убрали с него тени, слизнули всю тайну, что появляется при неровном освещении. Готовая живая маска – как хочешь, так и разрисовывай.

– Только зубки мне его нужны, тетя Маша.

– В девятом возьми.

В вампирском сериале без острых зубок не обойтись, и сделанные индивидуально для каждого на заказ протезы, которые любезно изготовила стоматологическая фирма, хранились в специальных емкостях в отдельном кофре. Даша извлекла протез с надписью на банке «Тихомиров» и сунула Матвею.

– Знаете, как надевать?

– Уже тренировался. – Он ловко извлек острые зубы, нацепил, подвигал челюстью и поклацал ими, чтобы лучше встали, после чего жизнерадостно ощерился на Дашу.

– Отлично. Клеить сейчас не будем, так оставим.

Она любила свою профессию за множество вещей, однако работа именно в гримерке стояла особняком. Гримерка – это волшебное место; в разгар страды сюда забегают временно свободные от службы личности, чтобы выпить стаканчик газировки и поболтать; здесь делятся сплетнями и последними новостями, здесь постоянно шутят, и отсюда часто доносятся раскаты громового хохота. А еще в гримерке стираются границы между небожителями и теми, кто копошится внизу, ведь именно последние делают из лиц первых настоящие шедевры. Неудачно положил тени – и вот уже двадцатипятилетняя актриса выглядит на шестьдесят, и карьера, можно сказать, испорчена. С гримерами лучше дружить, а сами гримеры дружить умеют. И стоило Даше приступить с кисточкой к какой-нибудь звезде, как любая робость, вызванная присутствием рядом знаменитого человека, стиралась. Невозможно наносить грим дрожащей от волнения рукой.

В конце концов, все они тут делали общее дело.

– У вас морщина появилась, вертикальная, вот здесь. – Даша мазнула кисточкой по лбу Тихомирова, примеряясь. – Раньше не было.

– Надо же, какая у вас память, – произнес он с некоторым даже удовольствием, но без удивления. – Запомнили. Действительно, год назад не было. Тогда я вдвойне рад снова с вами работать.

– А вы… как…

– Вы меня гримировали перед ток-шоу на НТВ, я не забыл, – объяснил Тихомиров. Когда он говорил, новые искусственные клыки жутенько посверкивали. – У вас руки легкие.

– Я и не думала, что вы вспомните.

Немудрено было бы: Даша в тот вечер только подрабатывала, согласившись заменить занедужившую знакомую, и нанесение грима Тихомирову свелось к экспресс-методам, проверенным веками, такая тогда была спешка. Актер просидел в кресле четыре минуты, поблагодарил и унесся в студию – дико было бы предположить, что он помнит этот эпизод.

– Вас ведь Дарья зовут, да?

– Можно Даша, Матвей Александрович.

– А меня можно Матвей. Одна морщинка – не повод переходить на отчества, ладно?

Он был милый. Даша так и запомнила тогда, что он милый, – и потому удивилась той роли, что выбрал для него Юрьев.

Хотя, конечно, внешне Матвей чем-то напоминал бессмертного чешского аристократа, которого ему предстояло играть. Умное нервное лицо, высокие скулы, резкий абрис темных губ, чуть вьющиеся черные волосы до плеч. Глаза – карие, глубоко посаженные, а ресницы как у девушки, и это придает взгляду интригующую глубину. И стоило Матвею улыбнуться, и сразу становилось ясно: никакого зла в нем нет, никакой жестокости, только бесконечное обаяние человека, привыкшего, что на него смотрят.

Он был сыном известной театральной четы – Ларисы и Александра Тихомировых, и с юных лет дружил с подмостками. Даша, любившая театр, видела Матвея в нескольких спектаклях; он играл Меркуцио в классической постановке «Гамлета» и Тузенбаха в «Трех сестрах». Снимался Тихомиров довольно много, и большинство фильмов были успешными, что поднимало его все выше и выше, уже приблизив к той высоте, на которой стоял народный любимец Галахов.

Который, кстати, тоже скоро на грим придет – а значит, нужно поторопиться.

– Нечто особенное, – протянула Даша, зависнув с кисточкой над Матвеевым лицом. – Ну ладно.

3

За четыре недели обучение было закончено, и мастер Радоша очень ценил. Однажды отправился Радош с мастером в город прогуляться.

Город был большой, в нем жил король.

М айский воздух можно было пробовать на вкус – таким он оказался насыщенным. Смешивались в нем нотки травяного ветра, пришедшего откуда-то с холмов, окружавших Прагу, и яблоневый цвет, и запах теплых камней. Солнце уже с утра ощутимо припекало, и хотя Даша захватила с собой на экскурсию кофточку, быстро ее запихнула в сумку: не понадобится в ближайшее время.

Лето скоро. Хорошо!

Киношников поселили в гостинице рядом со студией – и на работу, считай, близко, и соблазны городские далеко. Звезды – те жили в центре, в отеле получше, однако Даша и не думала жаловаться. Номер на двоих, который она делила с Анжеликой, оказался чистым и просторным, в ванной обнаружился наборчик местной косметики, а персонал говорил, кажется, на всех языках мира. И шведский стол поутру – выше всяких похвал. За завтраком в ресторане обнаружились соседи из примыкавшего к АТВ-5 павильона, оказавшиеся англичанами, и международная дружба тут же была установлена. Англичане снимали «художку» – очередной кусок приключений нового Джеймса Бонда – но сам Бонд уже улетел, а оставшаяся часть труппы заканчивала каскадерские эпизоды и собиралась отбывать в Тунис.

Ехавших на экскурсию оказалось немало, однако отправились не все: кто-то оказался сильно занят, кто-то уже бывал в Праге, а кто-то, Даша подозревала, приврал, что бывал. Часть костюмерш, доехав на автобусе до центра, потихоньку отделилась от группы и смылась – когда еще успеешь сходить на шопинг! Все-таки Юрьев польстил, сказав, будто работают лучшие. Пару этих пустоголовых девчонок Даша знала по предыдущим проектам и сожалела, что вновь придется работать вместе. Может возникнуть неразбериха в костюмах, задержки из-за этого, а задержки – это лишние часы на съемочной площадке, не говоря уже о деньгах, которые никогда не бывают лишними.

Впрочем, придумывать неприятности заранее не хотелось, тем более что вокруг была такая красота – глаз не отвести.

Гид оказалась невысокой, просто одетой женщиной в смешной красной шляпке с узкими полями. Звали гида Светлана, она была замужем за чехом и жила в Праге вот уже больше десяти лет. В ее речи сквозил мягкий акцент, а шипящие звучали уже не так, как у москвичей, – неизбежное следствие эмиграции и проникновения в культуру. А то, что Светлана и свое дело, и город любит, стало ясно сразу.

Начали, конечно, со Староместской площади. Даже те, кто ни разу не бывал в Праге, о ней слышали и видели снимки, однако в реальности все оказалось еще лучше, чем представлялось. Не мешали даже толпы туристов, уже заполонившие Старый город, несмотря на ранний час: еще не было и восьми часов утра.

– Сергей Дмитриевич попросил меня провести для вас экскурсию, – сказала, улыбаясь, Светлана, – хотя я не столько гид, сколько историк и фольклорист, а гидом подрабатывала, когда только начала здесь жить. Поэтому извините, если я не смогу вспомнить каких-либо дат – мой рассказ будет ориентирован не на это. Видите ли, Прага – один из лучших и самых больших сохранившихся средневековых городов Европы, она огромна, и здесь несколько районов, где сплошь стоят исторические здания. Это – Старе Место, то есть Старый город, и площадь называется Староместская, никаких тайн. Но начался город именно отсюда, еще в одиннадцатом веке. Тогда на обоих берегах Влтавы уже существовали небольшие поселения – и здесь, где мы стоим сейчас, и на месте Пражского Града. Чехи – деятельный, открытый и в чем-то мистический народ. У них существует множество легенд и сказок, которые они привязывают ко всему окружающему. Посмотрите на эти часы.

Светлана указала на великолепные куранты на мрачной серой башне: золотые циферблаты, резные фигурки – удивительное творение.

– Эти часы зовут просто Орлой, что и означает «куранты». Их изготовил известный средневековый часовой мастер по имени Гануш. После этого он прожил еще много счастливых лет, но чехи не могли обойтись без легенды. И возникло предание, будто магистрат Праги нанял разбойников, чтобы те ослепили мастера Гануша и он никогда больше не смог создать ничего столь великолепного, как Староместские куранты. Разбойники прекрасно справились с задачей, и слепой Гануш лишился работы, однако перед смертью сумел отомстить вероломным магистрам, испортив часовой механизм. Его долго не могли починить. В реальности, конечно же, ничего подобного не произошло, и сама легенда основана на других случаях, когда мастеров действительно ослепляли, чтобы они не могли создать что-либо лучшее, чем уже созданное. Но вы понимаете, как делаются такие вещи, – вы работаете на фабрике грез. А Прага – это сплошные грезы.

Даша начала понимать, почему именно эту женщину Юрьев выбрал в качестве гида: в ее рассказе было настроение. И даже те, кто раньше переговаривался, не обращая на Светлану особого внимания, теперь умолкли и слушали.

Гид рассказала о зданиях на площади – Ратуше, Тынском храме, памятнике Яну Гусу – подождала, пока все налюбуются на танец фигурок на курантах, пробивших восемь, и предложила пройти на Карлов мост.

Староместская Ратуша – здание XIV века, на котором находятся знаменитые Пражские куранты, построенное в стиле ранней готики. Часы работы: понедельник 11.00–18.00, вторник – воскресенье 9.00–18.00. Цена билета: взрослый 105 Czk, детский 85 Czk.

Храм Девы Марии перед Тыном (Тынский храм) – готический собор XIV-XVI веков, одна из главных достопримечательностей Староместской площади. Интерьер – готика и барокко. В соборе похоронен известный астроном Тихо Браге. Часы работы: вторник – суббота 10.00–13.00 и 15.00–17.00, с марта по октябрь воскресенье 10.30–12.00. Желательное пожертвование за вход – 25 Czk.

Даша посмотрела, как падает свет на площади (утренние съемки на ней стояли в плане) и повернулась, чтобы идти вместе с группой, когда заметила Тихомирова.

Матвей, ничем особенным не выделявшийся в киношной компании, был похож на одного из ассистентов: простые джинсы (если не приглядываться, то и не скажешь, что фирменные), свитер и выглядывавшая из-под него белая рубашка, темные очки, кроссовки, все та же кожаная сумка через плечо. Обычный турист, только карты в руках не хватает.

Даша решилась подойти.

– Доброе утро.

– Доброе, – поздоровался Тихомиров.

– А я думала, никто из актеров не пойдет, кроме молодежи. – Приставать к звезде было неприлично, но уж очень любопытство одолело. – Вы не бывали в Праге?

– Бывал, и не раз. – Он махнул рукой в сторону уходящей группы. – Давайте пойдем, иначе отстанем. Это самые туристические места, здесь всегда столпотворение… Я бывал, но хочу послушать.

– Но вы, наверное, все здесь знаете?

– Все знать невозможно, – ответил он серьезно. – Дело в другом. Сергей хотел, чтобы мы все пошли и послушали, а значит, это нужно сделать. И мне интересно. Я редко хожу на экскурсии с группами. Только иногда, с иностранными.

Ну да, подумала Даша, с нашими-то не поездишь. За время своей работы в кино она чего только не навидалась, и то, с каким диким энтузиазмом поклонники штурмуют актеров, тоже не раз видела. Попробовал бы Матвей прокатиться в туристическом автобусе с тетками из тьмутаракани, отправившимися за шубами в Грецию, – живым бы точно не ушел. Представив себе дородных матрон, штурмующих экранного любимца, Даша не удержалась и фыркнула.

– Ага, смешно, – согласился Матвей, ничуть не обидевшись. – Зато здесь все персонально, можно сказать. Эта Светлана – мастер своего дела.

Даша кивнула, извинилась и отошла – не хотелось ему надоедать. Матвей не сделал попытки ее остановить.

По узкой Карловой улочке вышли к знаменитому мосту. Здесь тоже кипела жизнь: стояли художники, продавцы сувениров, бродили туристы, – но у Даши дух захватило от одного вида. Старая брусчатка на мосту, украшенном статуями, неторопливо текущая Влтава, пригоршнями бросающая в глаза серебряные блики, изумрудная зелень садов и – Пражский Град на том берегу, скопище черепичных крыш и башен на крутом холме. Настоящий сказочный город, куда там диснеевскому замку со знаменитой заставки. Даша приложила историю, которую съемочной группе предстояло рассказывать в этих местах ближайшие недели, к городу, который еще не знала, но который уже нравился, – и история легла идеально, словно умело обработанный камень в оправу.

– Ух ты, – сказала рядом Лика, сияя своим волшебным взглядом. – Вот это красота.

По речной глади скользили лебеди, откуда-то долетал запах свежего хлеба, и Даше, плотно позавтракавшей, все равно захотелось прямо сейчас съесть пышную булочку. Есть ее, сидя в крохотном кафе неподалеку, запивая обжигающим кофе из микроскопической чашки, и знать, что впереди длинный-предлинный, ничем не занятый день, когда можно делать только то, что захочется.

Как давно у нее не случалось подобного?

В мезозойскую эпоху последний раз был, не иначе.

– Карлов мост – визитная карточка Праги, – сказала Светлана, собрав всех у перил, чтобы не мешали бродящим туристам. – Именно с ним связано большинство городских легенд. Здесь стоит статуя королевского духовника Яна Непомнуцкого, исполняющая желания, – если кого-то интересует, как можно здесь загадать, я потом расскажу лично. У вас есть съемки на Карловом мосту, и я знать не хочу, во сколько это обошлось.

Киношники заухмылялись, а Лена, присматривавшая за компанией, вполголоса сказала:

– Ой, много.

– Я так и думала. Вам нужно создать вокруг Карлова моста мистическую атмосферу, но мистики здесь своей хватает. Вы это почувствуете вечером. Вы ведь будете снимать здесь ночью?

– Завтра, – сказала Лена.

– Тогда желаю вам удачи, – загадочно усмехнулась Светлана. – Карлов мост ночью – место весьма и весьма незаурядное. Под четвертой аркой у нас живет призрак водяного, который когда-то дружил с горшечниками Старой Праги. Как друзья перемерли и сам превратился в привидение, очень оскорбился и с тех пор слегка безобразничает. Будете долго смотреть на воду – можете его увидеть, особенно если перед этим пива выпьете.

– У нас сухой закон, – протянул Владик, помощник оператора. – Что же, водяного теперь не покажут?

– Можете ему хлебушка покрошить, – предложила Светлана абсолютно серьезно, – водяные это любят… Еще вам совет: если увидите в пасмурную погоду, вечером или ночью сидящего на парапете мужчину, который будет предлагать вам сувенир – портрет с рожками, – не берите. Это черт.

– А вы его видели? – спросила Юля Терехова несколько скептически. При ярком свете запруженный туристами мост вовсе не казался таким уж загадочным.

– Я нет, а мой муж видел, когда однажды поздно возвращался домой из Малой Страны – это на том берегу, – показала Светлана. – Правда, черт довольно мирный, не навязывается. Если человек не хочет брать картинку – больше не пристает.

– Вот бы все продавцы так! – заявила Юля.

– В башнях на этой и той стороне моста, конечно, живут и другие привидения. На Староместской – духи казненных. Туда иногда прилетает сыч, и если он закричит, а вы услышите, в вашем доме случится пожар. А вон там стоит статуя странствующего рыцаря Брунцвика, который в дальней стране убил дракона и освободил королевскую дочь. Король предложил жениться на принцессе, однако Брунцвик отказался, так как в Праге его уже ждала любимая невеста. Тогда король разозлился и велел бросить храброго юношу в темницу, а Брунцвик выбрался оттуда с помощью своего волшебного меча и вернулся на родину. С тех пор, по преданию, меч замурован в основании Карлова моста, и если вдруг появятся враги, то появится меч и обратится против них. Так как с тех пор его никто не видел, значит, настоящих врагов у Праги еще некоторое время не будет.

– Наверное, должна случиться третья мировая война, чтобы меч появился? – негромко произнес Матвей Тихомиров. К нему обернулись.

– Что вы имеете в виду? – уточнила Светлана.

– В водяного я верю, – сказал Матвей и сдвинул очки на лоб. – В меч – нет. Иначе где он прозябал все годы Первой мировой войны? А шесть лет фашистской оккупации, когда было уничтожено почти все еврейское население Праги?

– Но Прага ведь осталась стоять, – возразила Светлана, ничуть не обескураженная вопросом. – В отличие от Варшавы, разнесенной почти в пыль, подавляющее большинство исторических зданий Праги остались на своих местах. Это настоящее чудо для войны, поверьте мне, как историку.

– Я вам верю, – кивнул Матвей, – но меч приманивать не стану. Водяной – это лучше.

– У нас есть сцена с мечом, Матвей Александрович, – поддразнила его Лена. – Именно здесь, на мосту.

– Это с тем древним артефактом? – поморщился Матвей. – Боже святый, я и забыл. От судьбы не уйдешь.

Все посмеялись, и Светлана вновь заговорила, описывая строительство Карлова моста, а Даша отошла к парапету, чтобы посмотреть на воду.

Влтава была спокойна, закована в обводы набережных, как в рыцарские доспехи, и все так же отражала солнечный свет. Волны несли иногда мелкий мусор: ветки, травинки, яблоневые лепестки. Рядом с Дашей молодая немецкая пара выбирала рисованную картинку, продавец что-то тараторил на смеси английского и чешского, указывал то на одно изображение, то на другое. У ног рыцаря Брунцвика лежал невозмутимый лев, сохранявший на каменной морде немного презрительное выражение.

На той стороне невозмутимо стоял Пражский Град, обещая еще много интересного.

4

Услышит она, подплывет к берегу со своими подругами и станет спрашивать, кто ты есть и откуда.

Скажи, что ты купец, что в шатре у тебя драгоценности, пригласи полюбоваться ими.

Экскурсия продолжалась четыре часа, и к концу ее некоторые уже выглядели отчетливо устало. Одно дело – заниматься любимой работой, бегать туда-сюда с проводами, кисточками и осветительными приборами, помогая свершаться кинематографическому волшебству; другое – много и долго карабкаться по холмам, а потом стоять, пока гид рассказывает. Светлана четко угадала тот момент, когда взгляды несчастных киношников начали терять фокус, и предложила на этом закончить.

Задумка Юрьева удалась на славу: Прага, обрисованная Светланой, представлялась совсем не такой, как в путеводителе. У Даши возникло несколько идей, каких можно добавить штрихов в образы Тихомирова и Галахова, и следовало сегодня обсудить это с Марь Иванной. Та на экскурсию не пошла, объявив, что, во-первых, уже бывала в Праге, а во-вторых, старовата для таких затей. Даша подозревала, что главной гримерше просто хотелось спокойно закончить разборку кофров и сделать дополнительные заказы.

Быстро проведя группу по Малой Стране и Пражскому Граду, показав Лорету и собор Святого Вита, Светлана ответила на многочисленные вопросы (костюмеры интересовались некоторыми деталями одежды, осветители – предполагаемым прогнозом погоды), после чего попрощалась со всеми и выразила готовность помочь, если вопросы еще возникнут. Даша так поняла, что режиссер использовал эту милую женщину-историка в качестве консультанта, который не только придаст колориту происходящему в кадре, но и поможет с несколькими историческими сценами – флэшбэками, воспоминаниями героев.

Автобус подогнали в Пражский Град, однако уехали на нем немногие. Помреж разрешила людям пройтись по городу и затем добраться до студии самостоятельно к нужному времени, благо, в запасе имелось еще часа три. Киношники, предпочитавшие пообедать в городе, разошлись, весело переговариваясь, а Даша решила вернуться на студию. Ноги гудели, с Марь Иванной нужно было посовещаться, и Праги на сегодня уже хватило. Никуда она не денется: в ближайшие дни запланированы натурные съемки.

Лика пошла вместе с народом, пообещав, что к четырем будет на месте. Даша забралась в почти пустой автобус подальше, села у окна, воткнула в уши наушники с телефона и включила музыку; инструменты запели, грянул хор, и саундтрек к «Ангелам и демонам» словно поплыл над домами. Даша повернулась, уловив движение в проходе, – и вдруг увидела Тихомирова. Надо же.

Из вежливости пришлось вынуть наушник и кивнуть Матвею, усевшемуся у другого окна, напротив:

– Вы с нами?

– Почти все ушли, а мне нужно в студию, – объяснил он.

Даша подумала и вытащила второй наушник. Случаем следовало пользоваться.

– Матвей Александрович, вы извините, если я вам надоедаю, но можно спросить?

– Спрашивайте, конечно. – Он снял очки и поморгал. Автобус мягко тронулся с места, зашипев закрывающейся дверью. Кроме Даши и Матвея, в нем было всего несколько человек, да и те сидели впереди. – Только если без отчества. Мы же договорились.

– Я постараюсь привыкнуть… Я вот что хотела узнать: вас в последнее время в театре не видно. Вы вернетесь?

– О-о, какой вопрос. Вы театралка?

– Немного, – сказала Даша, – а вот моя мама – театралка и ваша поклонница. В ее стиле, разумеется. Она вас называет «ну, этот молодой Тихомиров, ничего». Не обижайтесь, пожалуйста, это просто так…

Актеры – натуры ранимые. Галахову, который лишь с виду был легок, как пух, а истерику мог устроить на пустом месте, Даша бы в жизни такого не сказала. Но Тихомиров выглядел непробиваемым, как обросший ракушками древний кит. Скорее всего, это маска такая, однако актеры, выбравшие определенный стиль поведения с простыми смертными, обычно его и придерживаются. Если Матвей по легенде спокоен, как танк, и доброжелателен, таким он и останется, несмотря на неуставной вопрос.

– Хм… – сказал Тихомиров, а затем встал и пересел на кресло рядом с Дашей, пояснив смену диспозиции: – Не люблю кричать издалека. Я не обижаюсь, Дарья. В устах настоящего театрала снисходительное «ну, ничего» чаще всего и является истинной похвалой. Передайте своей маме, что в следующем сезоне я буду играть на сцене, и приходите, если вам интересно.

– Мне интересно, – сказала она быстро. Сейчас, когда он сидел рядом, Даша чувствовала, как от него пахнет: старомодным «Олд Спайс» и каким-то шампунем. В непростом амбре гримерки личные запахи теряются, а в кондиционированном автобусе сразу выходят на первый план. – А где, вы уже знаете?

– Да, с июня будут репетиции. Я занят в двух местах: в студии «Ловцы снов» в «Варшавской мелодии» и там, где обычно играю, в новой интерпретации «Пиковой дамы».

– Германн?

– Он самый. – Матвей прижал раскрытую ладонь к груди и продекламировал: – Можете ли вы назначить мне эти три верные карты?

– Кажется, графиня в ответ чаще всего молчала, – припомнила Даша. Русская классика со школьных времен выветрилась еще не окончательно.

– Наша весьма многословна, – заметил Тихомиров. – Режиссер прочел у Пушкина между строк много новых идей. Подозреваю, что Александр Сергеевич понятия о них не имел, однако ему уже все равно. Получилась этакая детективная комедия. Если постараемся, будет смешно.

– Вы всегда стараетесь.

– Откуда вам известно?

– Ну… вы искренний на сцене. Это видно. – Даша махнула рукой. – Когда поваришься в этом котле, начинаешь понимать, где талант, а где так – за славой пришли или за деньгами. С обратной стороны это очень хорошо видно. Вы не для славы пришли, а для сцены и зрителей.

Нет, определенно Тихомиров владеет какой-то тайной техникой гипноза: обычно Даша о таких вещах с актерами не трепалась. Польстить, подбодрить, сказать «красавец», отпуская на волю с заветного стульчика, – это всегда можно, это им необходимо, как вода. Если не чувствуешь человека, не понимаешь, зол он или радостен, устал или полон энергии, ты ему не поможешь. А задача гримера, как Даша ее понимала, – именно помочь. Актер видит свое изменившееся лицо в зеркале и может легче войти в роль. Он знает, что с глазами все в порядке, и ему это не мешает играть. Не только режиссер сказал, что все идет нормально, но и девочка-гримерша глянула восторженными глазами и обронила нечто ободрительное – и появляется дополнительный кусочек силы, который потом, благодаря магии пленки, вытягивает любую сцену. Это начинаешь чувствовать хребтом, если к такому расположен, а если нет – в определенной профессии тебе делать нечего. Под актерскими эмоциями Даша поворачивалась, как флюгер, туда, куда ветер дул, чтоб на пользу шло; но ее личные переживания и мнение всегда оставались за кадром.

– Как это вы меня раскусили, – сказал Матвей и улыбнулся; на щеках его тут же появились еле заметные ямочки, и Даша, глядя на них, автоматически подумала, что надо в паре мест эти участки подчеркнуть. Там, где Матвей улыбается по сценарию, на солнце смотрит. Оператор возьмет крупный план – девушки потом растают. Ямочки, да.

– Кусать положено вам, – отшутилась Даша. – Клыки не жмут?

– Нет, отлично сделаны. И вы прекрасно гримируете, я рад, что Мария Ивановна назначила именно вас. Она сказала, вы не должны были ехать, вместо кого-то другого полетели?

Невинное замечание словно обдало Дашу холодом. Ах да, Матвей ничего такого не имеет в виду: откуда ему знать о противоправных деяниях на пару с Казимиром? Ответила она спокойно:

– Да, мы поменялись… Вам понравилась экскурсия?

– Полезно.

– Но в меч вы все равно не верите?

– Верю, что в опорах могли замуровать какое-нибудь железо с сакральным смыслом, однако водяной реальнее.

Даша засмеялась, потом все-таки спросила нерешительно:

– Я вам не надоедаю? Если что, вы скажите…

– Даша, – прервал ее Матвей, – послушайте, давайте договоримся. Я не волшебник в голубом вертолете, а парень-сосед с лестничной клетки, ладно? Такая у меня будет роль. Я не знаю, может, кто-то и любит, чтобы вокруг него трепетали, а я нет. Мне это мешает, не вы. С вами приятно поговорить, вы интересная девушка, – каким образом это может побеспокоить, скажите? Вы с соседом так же церемонитесь?

– Нет, но правила-то есть, – вздохнула Даша. Сосед, скажет тоже. – У нас с мамой соседи разные. Один алкоголик Прохоров, он запойный, но даже в запоях мирный. Когда он трезвый, я с ним обсуждаю мировые цены на нефть и падение курса доллара. Когда-то у него была фирма «в сто тысяч голов скота», как он сам говорит, а потом он спился и разорился. Он смешной и грустный, и кот у него такой же. Потом семья живет в двадцатой – эти с тремя детьми, шумные, вечный ремонт, и хорошо, что они стенку сверлят не нам, а Прохорову. А напротив живет баба Дуся. Про нее я рассказывать ничего не буду, потому что баба Дуся – собирательный образ всех бабулек с лавочки у дома. Она считает, что мы с мамой – проститутки и что Сталина на нас нет. Иногда ругается громко на лестничной клетке и подглядывает всем в глазки на дверях. Очень смешная.

– Вы так образно говорите. – Матвей прищурился. – Алкоголик с грустным котом – это же просто чудесно. Можно, я воспользуюсь?

– В каком смысле?

– Образ. Пригодится.

– Пользуйтесь, – великодушно разрешила Даша. – Прохоров не обидится.

– У меня не такие колоритные соседи, – сказал Матвей задумчиво, глядя в окно. Автобус затормозил перед пешеходным переходом, и Даша глянула тоже – вот чешская мама ведет куда-то веселую дочку с забавно подпрыгивающими косичками, вот суровая кариатида на фасаде старого особняка, а вот цветы продают – взрыв желтого, красного, белого. – Приходится жить в элитном доме, охрана, все как полагается. И соседи – один банкир, второй адвокат со всероссийским именем, никаких дебошей и дрели в стенке. Солидно, респектабельно… скучно. Я сюда, в Прагу, на два дня раньше остальных прилетел, – вдруг сообщил он. – Снял номер в центре, ходил по улицам, смотрел на людей. Самое интересное – обычные люди: что они делают, как они двигаются, что их заботит. Из этого складывается образ. Но Сергей хочет, чтобы мы все вписались в образ города, и потому я пошел сегодня на экскурсию. Прага неоднозначна, и мне кажется, я еще не все в ней уловил.

– А что уловили?

– То самое, о чем не уставала повторять Светлана, – внутреннюю мистику. Города, как и люди, имеют свой характер. Прага – это сказка, воплощенная в камне, глине и дереве, она насквозь мистична, в нее нельзя не вкладывать тайну – половина очарования пропадет. Самое смешное, что это ощущение не убивают даже огромные толпы туристов. Я бывал в Праге в разное время года, и лучше вам не знать, что творится здесь на Рождество и Новый год – такое ощущение, будто Россию не покидал, везде соотечественники. Но стоит отойти подальше от туристических дорог, заблудиться в лабиринте старых улиц, и все возвращается. А значит, и водяной есть, и черт на мосту, и галдящие привидения в башнях. Их просто не может не быть. Такова здешняя реальность, она прогнет под себя любого. Даже в новых районах, – Матвей кивнул, указывая за окно, где уже тянулись предместья – автобус подъезжал к киностудии «Баррандов», – это чувствуется. Посмотрите на чехов, у них всех лица с хитринкой. Вон тот, благородный дед с палкой, – как он идет! Это же веками воспитывавшаяся национальная гордость – совсем не такая, как у нас. Как будто они о своем городе знают что-то такое, чего приезжий никогда не узнает, пусть хоть десять лет тут проживет.

Даша жалела лишь об одном: что автобус сейчас приедет и разговор прервется. Вряд ли ей выпадет еще возможность так непринужденно поболтать с Матвеем Тихомировым, оказавшимся вдруг не похожим ни на одного из актеров, кого Даша до сих пор знала, – а знала она многих. Все-таки в подавляющем большинстве их присутствует вечный налет театральности, они так себя ведут, будто их скрытой камерой снимают, а Матвею на эти гипотетические камеры просто наплевать, и все.

– Я вас заговорил, – сказал Тихомиров. – Извините. Обычно это мой агент слушает, я ему звоню в середине ночи и говорю: Костя, ты можешь спать, только трубку не клади, слушай.

– Он спит? – развеселилась Даша.

– Не спит, он добросовестный. Даже отвечает что-то.

– А мне тоже водяной кажется реальным, – созналась она вдруг. – Просто вы правильно сказали. Я тут впервые, но это… чувствуется. Как будто ты ходишь, а за тобой кто-то подглядывает – не злой, но любопытный. И такое ощущение от взгляда, словно кисточкой водят по коже.

Сказала и смутилась – глупо прозвучало, конечно.

Но Тихомиров смеяться не стал.

– Святый боже, да вы лучше моего агента, он бы про кисточку никогда не придумал, – протянул он. – Вот это я запомню, спасибо, Даша.

На этой оптимистичной ноте они и приехали.

Тихомиров вежливо распрощался и пошел к режиссеру, а Даша – в столовую, чтобы перекусить и приступить к непосредственным обязанностям. Остаток дня обещал быть утомительным: репетиция грима массовки, торжественная вечеринка по поводу начала съемок и традиционное разбивание тарелки. А вставать завтра по графику в несусветную рань. Даша улыбнулась, предвкушая.

5

Шла она, шла и пришла к мостику.

– Будь счастлив, мосток! – поклонилась она ему приветливо.

– И тебе счастья, девочка! – поблагодарил ее мостик. – Далеко ль собралась?

Карлов мост в тумане действительно потрясал.

Из клубящейся предрассветной мглы выступали таинственные фигуры – мученики и герои, застывшие в камне, словно оживали, когда на них падал свет. Даша, перегримировавшая с утра кучу народу, автоматически отметила, что ближайшей статуе надо бы тон нанести поровнее, и тут же засмеялась про себя – ну какой тон?

– Изумительное утро, очень смешное, – одобрил ее улыбку Дмитрий Галахов, сидевший на походном стуле и подставлявший лицо – Даша чуть-чуть подкрашивала ему веки красными тенями. – Алкоголика из меня только не сделайте, милая, ладно?

– Ни за что на свете, Дмитрий Павлович. Упыря сделаю.

– Романтичного только упыря! Поклонницы если спросят – что это вы, Дима, как оживший труп, глянуть не на что, – я на вас укажу, жизни вам не дадут потом!

Он всегда так себя вел: болтал с персоналом, шутил непрерывно, а взгляд был цепкий и прохладный: все ли в порядке вокруг, оценивают ли его по достоинству?

Дмитрия Галахова, блистательную звезду женских сериалов и фильмов о великой любви, Даша втайне недолюбливала.

Он был неразборчив в связях, из-за чего на площадке иногда возникала напряженность, и временами весел не в те моменты, когда нужно. Но замечали это немногие, а остальные подпадали под его очарование, словно их накрывало солнечным светом. Галахов умел быть обаятельным, и черт его разберет, сколько в этом было игры, а сколько природного чувства. Только самые близкие, наверное, знают подобные вещи. Если уж простые люди зачастую не те, кем кажутся, что говорить об актерах!

Свой вид в зеркале Галахов одобрил, позволил Лике себя сфотографировать и ушел на площадку: собирались снимать встречу Могильного Князя с Далимиром и их непростой разговор. Конечно, можно было бы возвести декорацию и в студии, воссоздав Карлов мост в четырех стенах, однако Юрьев придерживался позиции – если уж удалось заполучить разрешение, то нужно этим пользоваться! Живое, настоящее всегда смотрится в кадре лучше, а в половине четвертого утра на мосту прохожих все равно немного: ночь с понедельника на вторник – не время для массовых гуляний.

Какие-то запоздалые парочки, конечно, ходили, но ассистенты их вежливо заворачивали.

– Лика, помой кисточки.

– Хорошо, Дарья Игнатовна.

Когда у тебя есть личный ассистент – это очень приятно. Даша сама так работала: мыла кисти после грима, записывала всякие мелочи, делала фотографии, и тогда ей казалось, что вот однажды ей доверят гримировать звезд и начнется настоящая жизнь! Звезд доверили, жизнь началась, только спать очень хочется. Даша зевнула и отхлебнула кофе из пластикового стаканчика.

Гримеры вывозили на натурные съемки «походный штаб»: у каждого имелся столик, стул, зеркало, свет и «косметичка» – гримерный чемодан с несколькими отделениями, куда складывалось самое необходимое. Уйма добра, если подумать. На Карловом мосту еще условия отличные: местность ровная, дождь не идет, тент натягивать не нужно. Даша поежилась и застегнула куртку: лето, конечно, близко, однако предрассветная свежесть пробирала до костей.

– Да-аш, – протянула Юля, давно свою часть работы закончившая, – пойдем желания загадывать, пока не начали!

– Так сейчас начнут. – Дарья оглянулась на кусок моста, выбранный Юрьевым для съемки – там мощные прожекторы уже разогнали ночную тьму.

– Они еще минут через десять начнут, мы успеем, давай! А то днем невозможно, сплошные туристы.

Загадать желание ночью на Карловом мосту – это, пожалуй, приключение.

– Ладно, идем. Ты знаешь, где именно?

– Ага, еще вчера место приметила и в Интернете посмотрела, что делать нужно.

Они прошли вдоль перил по направлению к Староместской площади, обошли царство осветителей и оказались у загородки; Юля ее отодвинула и прошла еще несколько шагов.

– Вот здесь, смотри. Отсюда этого Яна Непомнуцкого и сбросили.

Даша передернула плечами: легенда все-таки была мрачновата. Святой Ян был придворным духовником, и король Вацлав повелел сбросить его в мешке с моста, так как Ян не открыл ему тайну исповеди супруги. Верность своим убеждениям зачастую карается очень жестоко – таков несправедливый мир. Однако святость Яна теперь неоспорима, а предприимчивый народ, как обычно, обратил ее себе на пользу.

Юля указала на перила, где отражал фонарный свет небольшой, похожий на бронзовый крестик.

– Вот смотри, сюда кладешь руку так, чтобы пальцы касались вот этих звездочек, и наступаешь вот сюда. Она ткнула в торчащий из мостовой подозрительный штырь. – Смотришь на воду и загадываешь желание. Потом вторая часть Марлезонского балета, но это у статуи. Давай, ты первая.

Даша встала в неудобную позу и рассмеялась.

– Эй, сосредоточься, – одернула ее Юля, – и деньги не загадывай. Загадывай духовное. Любви, там, или еще что-нибудь.

А ведь я не знаю, что загадать, подумала Даша.

Любовь? Но что такое любовь, она, по всей видимости, не знает, – иначе не стояла бы сейчас здесь. Просветление? Но как узнать, что оно снизошло и это не очередной всплеск немотивированного оптимизма, за которым все возвратится на круги своя?

Юля молчала, ждала, с уважением относясь к Дашиному праву подумать.

«Слушай, Ян, – мысленно обратилась к святому Даша, – я не знаю, был ли ты, и был ли ты таким, каким тебя сейчас описывают, и действительно ли ты исполняешь желания. Но если ты это делаешь… Помоги мне разобраться. Помоги мне не бояться. Дай мне ясность пути – мне кажется, я запуталась. Пожалуйста».

Она чуть погладила крестик и отошла; Юлька проделала все те же манипуляции, но гораздо быстрее: видимо, заранее заготовила желание.

– Пойдем, это еще не все.

Вернулись назад, к тому месту, где возвышалась статуя Яна с нимбом из пяти звездочек. Пара мест на постаменте блестела особенно отчетливо.

– Вот этот кусок барельефа, где Яна в воду сбрасывают, нужно потрогать левой рукой, – инструктировала Юля. – Трогаешь и повторяешь желание. А вот эту собачку погладь правой – у нее можно и денег попросить.

Даша засмеялась и попросила денег.

Все манипуляции заняли не больше пяти минут, поэтому, когда гримеры вернулись на позиции, съемка еще не началась, но все пребывали в стадии боевой готовности. Галахов и Тихомиров стояли у перил – там, где должен был состояться диалог, и Даша, прихватив из чемоданчика набор молодого бойца, подбежала к ним, чтобы в последний раз удостовериться в «исправности» грима. Во время съемки обязанности дежурного гримера сводились к тому, чтобы следить, не потекла ли у актрисы тушь и не выбилась ли прядь из-под парика у актера.

Грим и костюмы сразу меняют людей: в стоявших на мосту двух вампирах, жизнерадостно сверкавших друг на друга искусственными клыками, с трудом опознавались знакомые люди. Галахов, в роскошном черном, расшитом золотом костюме и белоснежном парике, смотрелся выходцем из иного мира, настоящим Князем Тьмы. В его жестах была величественность, властность, жесткость. Тихомиров – совершенно другой, хотя и костюм у него был похожий, только с серебром, и парик темный. Но двигался Матвей сейчас так, словно в нем натянулись стальные струнки, даже звон можно услыхать, если прислушаться. А, нет, это колокол звонит где-то в городе.

Даша мазнула кисточкой по лицам, чтобы, не дай бог, нос или лоб не заблестел, улыбнулась и ушла за периметр: предстояло оттуда наблюдать и, если что, кидаться на помощь. Мимо пронесся Юрьев, в излюбленной кожаной жилетке поверх клетчатой рубахи, сосредоточенный и суровый, как ковбой в погоне за стадом. При его появлении все заработало: камера нацелилась куда надо, свет дошел до нужной кондиции, и поднимающийся от Влтавы туман (не киношный, настоящий!) вновь стал таинственным, словно таящим неясную угрозу. Даша повернулась, чтобы посмотреть: небо на востоке уже побледнело, на нем смутными силуэтами выступали пражские башни. И от того, что она сейчас здесь, в самом сердце прохладного древнего города, в самом центре истории, только что начавшейся после слова: «Мотор!», – Даше стало очень хорошо. Прага не была враждебной – Прага была сказочной.

Карлов мост – средневековый мост через Влтаву, изначально назывался Пражским. Строительство его шло с 1357 года до начала XV века.

По легенде, первый камень в его основание заложил Карл IV. Мост украшают 13 скульптур.

После того как солнце выкатилось из-за крыш и окончательно запороло всю туманную готику, переместились к Вышеграду. Эти места Светлана не показывала во время экскурсии, так как они находились в противоположной от Пражского Града стороне – а Пражский Град был важнее. Но кое-что все-таки поведала.

Старинная крепость здесь стояла уже с девятого века – и, естественно, места обросли легендами. Две скалы, торчавшие неподалеку от берега во Влтаве, назывались Двумя пастушками – вроде как не углядели дочери некоей вдовы за овцами, которые свалились в реку, а мать, вместо того чтобы отшлепать дурочек, крикнула: «Чтоб вы окаменели!» Брошенные в сердцах слова зачастую действительно нельзя вернуть – и проклятие тут же сбылось. Но съемочную группу привела сюда не эта легенда, а образ княгини Либуше, укачивавшей сына в золотой колыбели.

Либуше, дочка известного чешского правителя князя Крока, предсказавшая строительство прекрасного города на этих берегах, давным-давно покоилась в мире – но только не по сценарию. Здесь она являлась одним из проходных персонажей: бессмертным духом, с которым говорит Далимир, изгнанный Могильным Князем из славных рядов вампирской братии.

Призрачную княгиню, появлявшуюся только в двух сценах, играла прошедшая здешний кастинг чешская актриса. По-русски она говорила с сильным акцентом, и во время постпродакшна ее просто переозвучат; зато лицо у нее было такое, что даже сдержанная Таня не удержалась от восторженных комплиментов. В нем не было той красоты, что отличает глянцевых красоток с обложек модных журналов, но в тонких, нервных чертах читалось столько жизненной энергии, столько природного очарования, сколько у глупых куколок не будет никогда. Рядом с ней восходящая звезда Элеонора Шумкова, жена богатого спонсора, смотрелась… дешево. Наверное, Юрьев тоже это понимал, так что ни в один кадр их вместе не поставил.

Вышеград – старинная крепость и ее окрестности в Праге, возникшая во второй половине X века.

Сохранились руины сторожевой башни, Леопольдовы ворота и старейшее романское сооружение в городе – ротонда Святого Мартина. Находящееся на территории Вышеграда Мемориальное кладбище – самое престижное место захоронения в Праге.

Главная достопримечательность – церковь Святых Петра и Павла, чьи башни видны издалека, с изображением сцены Страшного суда на главном портале. Часы работы: 9.00–12.00, 13.00–17.00, закрыто по вторникам. Вход свободный.

Вышеградский музей расположен в бастионах над скалой и рассказывает об истории крепости и ее окрестностей. Часы работы: с марта по декабрь 9.30–18.00. Цена билета 10 Czk.

А вот с божественной Флит, которую сегодня снимали в павильоне в пробных сценах, пока съемочная группа околачивалась на природе, актриса Катерина Тламка смотрелась бы потрясающе.

Впрочем, и Матвея с нее хватит.

Сцена должна была происходить в сумерках, которые дорисуют после; ветер очень удачно пригнал к Праге легкие облака, заслонившие веселое солнышко и выровнявшие свет, и главный оператор дядя Леша заорал, что надо снимать, пока хороший свет не упустили. Даша лихорадочно перегримировывала Матвея, присевшего на стул, в «дневной» вариант; за спиной у Тихомирова весело расстилалось Мемориальное кладбище. Рядом Таня наносила последние бледные штрихи на лицо Катерины, спрашивая с любопытством:

– А как по-чешски будет «я не понимаю»?

– Нерозумим, – отвечала Тламка, чуть заметно улыбаясь.

– А «как дела»?

– Як сэ матэ?

– Вот это на японский похоже, – пробормотал Матвей. Он косил темным глазом на Катерину, мешая тем самым Даше накладывать тени. Пришлось взять Тихомирова за ухо и повернуть. Он засмеялся. – Извините. Или – как здесь говорят – проминьтэ.

– Не боитесь на кладбище сниматься? – спросила Даша, чтобы его отвлечь.

– Я не суеверный.

– Актеры все суеверные.

– Я на сцене матом не ругаюсь, этого хватает.

Для съемок выпросили часть Мемориального кладбища, ту, что подальше и где поменьше туристов, интересовавшихся в основном могилами великих, а не старыми мшистыми крестами с полустершимися надписями. Непрошеные зрители, конечно, толпились за огороженным периметром, но особо работе не мешали. Наоборот: зрительские взгляды придавали процессу неосязаемой значимости, добавляли интереса. Даше кто-то из актеров когда-то сказал, что так лучше работается.

– Ну вот, все.

– А вы знаете, что под Вышеградской скалой тоже живет водяной? – спросил Матвей, мельком глянул в зеркало и принялся застегивать пуговицы: его переодели в современный костюм.

– Его зовут пан Пивода, – вдруг произнесла Катерина. – Он хороший, не надо его бояться. Он помогает лодкам плыть.

– И ходит в пивную. – Матвей ответил актрисе, но подмигнул почему-то Даше. Стоило начаться съемкам, и Тихомиров заметно переменился: чувствовалось, что его работа ему очень нравится, нравится история, в которой он исполняет далеко не последнюю роль, нравится этот серый день, мрачные надгробья и вообще все вокруг. В том числе и Лена, которая стояла рядом и нетерпеливо поглядывала на часы.

– Идемте, Матвей, Катерина. Иначе Сережа нас сейчас всех пустит на шашлык.

Даша искоса на нее посмотрела.

Для Лены Янаевой креативный и перспективный режиссер Юрьев всегда был просто – Сережа. Несмотря на его счастливую семейную жизнь, двоих детей и дело всей жизни, в котором Лена, без сомнения, являлась важной частью, но исключительно в рабочем смысле. Они даже не дружили вне студии – не потому, что кто-то этого боялся, а потому, что Юрьеву это и в голову не приходило. Лена была боевая подруга, верный товарищ, с которым можно в разведку. С Леной он делал свои прекрасные фильмы и, несомненно, сделает лучшие. Кинематограф, по мнению Даши, морально сильно Лене задолжал.

Человеческие истории, происходящие рядом, иногда казались гораздо запутаннее, чем сюжеты в кино.

6

Преодолев и второе препятствие, Радовид снял ключ без труда и спустился вниз.

Большая часть дела была сделана, ключ у него в руках, но главная беда ждала его впереди.

На съемках работают двенадцатичасовыми сменами, которые по прихоти режиссеров и за дополнительную плату могут превращаться в четырнадцатичасовые, а то и побольше. Но Юрьев решил, что с первой смены на сегодня хватит. Сам он был похож на бессмертного пони – еще пахать и пахать. А потому после съемок на кладбище, которые завораживали даже при солнечном свете и без обработки, такою неземной и прекрасной оказалась Катерина, все переместились в студию, где Даша разгримировала мужчин и получила статус свободной женщины. Студийные съемки курировала Марь Иванна, не ездившая на Карлов мост и потому выспавшаяся. Предстояли съемки Флит, а те, кто уже отработал с утра, могли отправляться на все четыре стороны.

Действие кофе почти закончилось, и потому Даша добрела до своего номера в гостинице, разделась, быстро сбегала в душ и упала спать. Лика предпочла остаться на съемочной площадке: в первое время кажется, будто стоит уйти на минутку, и ты что-то упустишь. Эта иллюзия непрерывности утрачивается через некоторое время, когда хочется сохранить побольше сил для того, чтобы полноценно участвовать в процессе и получать все впечатления, какие только можно.

Проснулась Даша в девять вечера, с гудящей головой и ощущением тотального голода. Надо поужинать, прогуляться немного, подышать свежим воздухом, чтобы прошла головная боль, а потом снова спать – до пяти утра, когда наступит время выходить на новую смену.

Холодная вода смыла остатки сна; когда Даша вышла из ванной, то обнаружила Лику, все еще бодрую. Молодость, молодость.

– Ой, Дарья Игнатовна, хорошо, что вы не спите, – обрадовалась ассистентка. – Вы свой мобильник забыли в гримерке. Вы ушли, а он вибрировал постоянно. Я хотела его взять и вам принести, но тоже забыла, извините, пожалуйста!

Внутри похолодело.

– Спасибо, Лика, я сейчас за ним схожу. Ложись спать.

– Я сейчас, только с девчонками еще внизу посижу немного.

– Смотри, не засиживайся. Потом работать не сможешь.

– Хорошо, Дарья Игнатовна.

Анжелика умчалась, потряхивая собранными в хвост пушистыми волосами, а Даша поспешно натянула джинсы и майку, сунула ноги в кроссовки, захватила курточку и сумку и вышла из номера. Нехорошее чувство не оставляло, словно давило на ребра изнутри. Только бы не… только бы это просто кто-то из знакомых названивал.

От гостиницы до студии можно было дойти пешком за четверть часа; Даша преодолела этот путь трусцой, за семь минут. Охрана на воротах, увидев пропуск, тут же потеряла к девушке интерес: на киностудии жизнь не прекращается никогда. Даша дошла до АТВ-5 и обнаружила, что часть съемочной группы еще не разошлась: в углу возводили новую декорацию, режиссер Юрьев с оператором дядей Лешей что-то смотрели на мониторах и отчаянно спорили, а Лена сидела в ворохе бумаг и гоняла ассистентов.

В гримерке никого не было, хотя лампы горели; вкусно пахло дорогой косметикой, стояла чья-то чашка с недопитым чаем, валялась на диванчике вельветовая рубашка – Даша припомнила, что в ней сегодня был Матвей Тихомиров, накидывал поверх футболки, а когда разгримировывался, наверное, забыл. Но рубашка, чашка, аккуратно сложенные кисточки – за все это цеплялся взгляд, только бы не смотреть на мобильный телефон, лежащий у зеркала.

Ну, ладно. Все равно это придется сделать. Поздно праздновать труса.

Даша взяла мобильник и открыла историю вызовов: только один звонок от мамы, в обычное время, «профилактический», а остальные двадцать три вызова от…

«Все выяснилось, – тоскливо подумала Даша. – Он понял, что я улизнула. Черт, черт, черт».

Она уронила мобильный телефон обратно на стол, села и уставилась на свое отражение в подсвеченном зеркале. Отражение выглядело уныло, у него дрожали губы, что-то не так было с глазами, и вообще – безобразие! – зеркала стали поставлять некачественные, так как отраженная Даша начала расплываться.

Совсем отключить телефон – не вариант. Номер рабочий, на него звонят коллеги и мама. Заблокировать этот номер – всплывет другой, все не заблокируешь. А значит, придется терпеть и думать о том, что случится, когда блаженные недели работы закончатся и придется возвращаться в Москву.

Придется ведь, как ни крути.

Даша больше не могла смотреть на свое перекошенное лицо в зеркале. Она отвернулась, убрела на диванчик, свернулась там клубочком и горько, от души зарыдала.

Почему, почему ей так не везет? Почему она такая дурочка, которая вечно наступает на одни и те же грабли и ничему, совершенно ничему не учится?! Можно было бы остановить все это, распознать, а она вляпалась, и теперь никто, кроме нее самой, не разрешит сложившуюся ситуацию. А как ее можно разрешить?

Даша плакала и плакала; слезы лились из глаз, носового платка не было… Нащупав рядом что-то мягкое, похожее на полотенце, Даша уткнулась носом в эту мягкую, хорошо пахнущую тряпочку и зарыдала еще пуще.

Хорошо, что никого нет…

– Наверное, случилось что-то не слишком приятное, если вы рыдаете в мою рубашку?

Даша, всхлипнув, подняла голову: у диванчика стоял Матвей Тихомиров и смотрел сверху вниз. Стало стыдно, мгновенно заполыхали щеки, а пахучее полотенчико действительно оказалось вельветовой рубашкой Матвея, так неосмотрительно тут забытой. Вот позор – обмазать соплями одежду известного актера! Такое не забудут.

– Извините, – пробормотала Даша и села. – Извините, я… я постираю.

– Эй! – Он сбросил сумку с плеча на пол и присел, оказавшись таким образом даже ниже собеседницы. – Я не нападаю, ладно? Я спрашиваю. Что случилось, Дарья?

Матвей Тихомиров никогда не считал себя особенно мягким человеком.

Мягкий да добрый – это вон князь Мышкин, а он, Матвей, таких блаженных высот в жизни не достигнет. У него имелась собственная разновидность доброты, которую он успешно исповедовал всю свою жизнь и от которой либо страдал, либо обретал немыслимые блага. Матвей считал, что стоит видеть в людях, окружающих его, хорошее, пока они не соизволят доказать обратное. Однако садиться себе на шею он не позволял никому.

Стоит позволить – и душевное спокойствие, которое, конечно, у актера никакое не спокойствие, а вечное волнение, вечный зов – так вот, весь этот тщательно культивируемый личный пруд с драгоценной ряской всколыхнется, расплещется, лягушки брызнут во все стороны, и собирай их потом по кустам.

Матвей Тихомиров очень любил своих внутренних лягушек.

В самом деле, каждого к пруду не позовешь. Кто-то пластиковую бутылку кинет, кто-то ноги ополоснет, кто-то просто подойти побоится, так как ни плавать, ни любоваться природой не умеет. А значит, забор с красноречивой надписью «Achtung! Minen!»[2], колючая проволока по периметру, а надо всем этим пустить порхать бабочек и рядышком бегать пушистых котят, чтобы никто не заподозрил, как оно там внутри. На деле выходило по-другому. Мины ставились плохо, так как Матвей продолжал любить людей и видеть в них лучшее. Вот котята и бабочки получались удачно. А иногда хотелось плюнуть на все да и открыть калитку – заходите, люди добрые, мои лягушки вам рады, вон как слаженно хором поют. На деле это приводило обычно к тому, что он снова наталкивался на чужой непонимающий взгляд и калитку поспешно захлопывал.

А хуже взгляда – еще и стандартные варианты развития ситуации.

От этой, только что возникшей, он не ждал ничего хорошего.

Хотя вот обидно! Гримерша Дарья ему нравилась. Во-первых, она была неглупая и добрая, а может, тоже талантливо умела рисовать котят на заборах. Но невозможно, невозможно так удачно работать с людьми, если их не любишь. Во-вторых, она была симпатичная. Эти короткие волосы, выкрашенные в оттенки пепла и шоколада, и глаза – зелено-голубые, прозрачные, и полные губы. Она все время таскала что-то яркое – шарфик, браслет, подвеску; всплески цвета и света привлекали сорочий интерес Матвея, болезненно внимательного к мелочам. И в-третьих, что было немаловажным аргументом, – она перед ним не заискивала.

Матвей терпеть не мог этих остекленевших глаз и глупых улыбок, хотя и понимал хорошо, как на людей, не имеющих отношения к искусству вообще и к кинопроизводству в частности, может действовать общество человека, чего-то на сей ниве достигшего. Он не презирал своих фанатов – наоборот, относился к ним исключительно доброжелательно, черпал вдохновение в их восхищении и никогда не считал великим трудом перекинуться с ними парой слов и подписать протянутые фото. Родители еще в детстве объяснили Матвею одну простую вещь: если ты сделал добро людям, дай им возможность выразить тебе благодарность, и в свою очередь будь благодарен им за нее. Это вечный круг, который всем приносит только хорошее.

Но случалось так, что общение длилось дольше минуты-двух – и вот тогда давление могло стать сильным. Человек, видевший своего кумира на сцене или экране, зачастую не ведал границ, которых не следует переступать. Вечная иллюзия: доставил удовольствие – не можешь уйти просто так. Обычного «спасибо» недостаточно. Кто-то желал почувствовать себя поближе к знаменитой персоне, кто-то жаждал близкого знакомства, и это, к сожалению, распространялось на подавляющее большинство людей. К счастью, работавшие в киноиндустрии таким обычно не страдали, однако случалось, случалось. Матвей четко осознал в какой-то момент, что многие статистки, гримерши и костюмерши порой начинают заниматься своей работой не потому, что их кино влечет, а потому, что рассчитывают найти себе «звездного» и богатого мужа. На Западе эту ситуацию он почти не наблюдал, а в российском шоу-бизнесе – запросто.

А Даша ничего от Матвея не хотела, старалась сделать свою работу и нанести грим наилучшим образом. Она трудилась, шутила и рассказывала про алкоголика с грустным котом. Но она, наверное, слишком женщина, чтобы устоять перед искушением, когда экранный красавец спрашивает, что случилось. Все реакции Матвей знал наизусть, и это вызывало тупую скуку.

Даша не стала вещать о своих бедах, гордо отворачиваться, чтоб уговаривали, или убегать в слезах. Она глубоко вздохнула и сказала:

– Не думаю, что вам действительно есть до этого дело, Матвей Александрович, и я не хочу вас нагружать своими проблемами. Они мои, и я буду их решать. Спасибо, что посочувствовали. Вот я рубашку вашу испортила – это и ваша проблема.

– Вот как, – сказал Матвей и поднялся. – Ну ладно.

Он был немного зол на себя. До чего докатился – подозревает уже всех, даже эту милую девочку.

Она ни в чем не виновата. Не она спровоцировала его на подобные взгляды, и уж точно не она…

А, к черту все.

– Давайте отдадим рубашку костюмерам, – предложил Матвей. – Они клялись мне в вечной любви и обещали стирать все, что я запачкаю. Пусть доказывают.

– Я разберусь, – сказала Даша и тоже встала. Она стояла очень близко теперь, и Матвей отступил на шаг, создавая комфортную дистанцию. – Вы за ней пришли?

– За паспортом, он во внутреннем кармане.

– Его я вроде не заплакала, – задумчиво протянула Даша, пошарила в комке вельвета и извлекла паспорт. – Вы решили сбежать от нас, потому он вам так нужен?

Она пыталась пошутить, хотя голос еще звучал неровно. Матвей оценил.

– Я параноик, – объяснил он, забирая паспорт и засовывая его в задний карман джинсов, – в том, что касается документов и кредитных карт. Ничего бы с паспортом не случилось, конечно, но я бы всю ночь о нем думал. А я ночью спать хочу.

Даша улыбнулась, положила скомканную рубашку на диван, обошла Матвея и открыла гримерный чемодан. Тихомиров смотрел, как она вытирает влажными салфетками щеки и ненакрашенные глаза, как берет со стола мобильный телефон и, не глядя, сует в сумочку. Говорить было, в принципе, не о чем. Паспорт найден, пора в гостиницу, читать завтрашний сценарий, спать…

– Ладно, – сказал Матвей, ненавидя себя за комплекс спасителя, – вы не желаете сказать, что случилось, – это ваше право. Но позвольте исправить вам вечер. Хотите в центр?

Даша посмотрела на его отражение в зеркале, перестав по второму разу елозить салфеткой по щекам, и довольно сухо спросила:

– Зачем?

– Если вы не ужинали, я угощу вас. Вкусная еда исправляет настроение.

– Я имела в виду – вам-то это зачем?

Хороший вопрос. Ответа на него Матвей не знал.

– Вы работали весь день, – Даша, наконец, повернулась к нему, бросив скомканную салфетку в мусорное ведро. – Вам работать завтра и еще много-много дней, и работать лицом. Я, конечно, могу замазать вам синяки под глазами. Но ведь дело не в этом, правда? Вы очень добры ко мне, и я ценю, правда, но, пожалуйста, не стоит ради вежливости идти на жертвы.

Матвей ухмыльнулся. Вдруг стало весело, и подозрения, и смертная скука куда-то делись – ухнули в глубь пруда, качнулась ряска, и нет ничего.

– Это вы меня так отшиваете, Дарья?

– Это я себе уменьшаю количество работы. – Она вдруг улыбнулась, уже искренне, без слез, шмыгнула носом – по инерции. – И освобождаю вас от благородных порывов. Все говорят, какой вы благородный. Вы правда такой.

– Слушайте, Даша, – сказал Матвей, – поехали, ладно? Не потому, что я такой благородный. Просто так.

Она постояла, посмотрела на него, а потом вдруг сказала:

– Поехали.

7

– Вот что, друзья, – сказал он им в один прекрасный день. – У меня осталось всего три монеты.

Семь бед – один ответ. Отправимся-ка мы сейчас в город, закатим себе хороший ужин, а там видно будет, что-нибудь придумаем.

Такси, на котором Матвей приехал в студию, благополучно дожидалось его у ворот.

– К Староместской, пожалуйста.

Пражские чехи, особенно работавшие в сфере обслуживания, прекрасно понимали по-русски. Матвей знал несколько слов на чешском, но использовал их, только когда хотел послушать, что ему скажут в ответ. Интонации, акценты – все это важно. Как же, богатая внутренняя война, тайная актерская жизнь.

Иногда ему казалось, что он из роли так и не вышел, что его роли прилепились к бытию, как ракушки к днищу парусника, и он никогда больше не станет самим собой – так и останется частью чужих личностей. Иногда это пугало, иногда забавляло. Вот как сейчас: будто это не он, Матвей Александрович, едет в центр Праги вечером с хорошенькой девушкой, а вампир Далимир тащит куда-то будущую невинную жертву. Матвей даже поймал себя на Далимировом жесте: пальцы сложены «шатром», глаза прищурены, локти острые – красавчик! Он опустил руки, прибрал локти.

Надо же – сто лет не смущался. Вроде совсем не мальчик, и вроде поклялся себе, что больше никогда. Впрочем, с Дашей вряд ли когда-нибудь, она – не романтический интерес, она – спасенная по пути принцесса, существо почти нереальное. Символ, мираж, мечта.

– Спасибо, – сказала вдруг принцесса, минут пять уже смотревшая в окно.

– Пожалуйста, – ответил Матвей с той же интонацией.

– Я опасаюсь, что вам совсем не ко времени со мной возиться.

– А я опасаюсь, что вы многого опасаетесь. Расслабьтесь, Даша. Мне хочется погулять с вами по Праге вечером, просто так, и я нахожу удовольствие в том, чтобы отблагодарить моего любимого гримера ужином. Такая версия вам подходит?

– Мне любая подойдет, если это вам не доставляет беспокойства.

– На том и порешим.

Прага ночью, когда не нужно готовиться к роли и стоять под софитами, – это совсем другое дело. Янтарный свет старинных фонарей на улицах разгонял теплую тьму; если в ней и таилось что-то недоброе, то сегодня оно ушло в отпуск. Такси по просьбе Матвея остановилось на улице, ведущей к Староместской площади; Тихомиров расплатился, вышел и успел открыть Даше дверь. Людей вокруг было немного, откуда-то долетал громкий смех и музыка, двери баров были открыты.

– Идемте, – сказал Матвей, – я знаю прекрасное местечко здесь неподалеку.

Местечко он обнаружил года два назад, с тех пор часто туда захаживал и почти никому не сдавал. Но Дарье, наверное, можно.

Шли недолго – кабачок «У Ладислава», расположенный в темном дворе старинного дома, да еще и в подвале, находили только те, кто знал. Вывеска над входом еле светилась, но это не значило, что заведение закрыто. Пан Ладислав, шеф-повар заведения, ежедневно потчевавший гостей умопомрачительно вкусной едой, считал, что кому надо – тот его кабачок найдет, а кому судьба не велит – тот пройдет мимо. Глубоко философская позиция.

– Осторожно, тут ступеньки, – предупредил Матвей, придерживая перед Дашей массивную дубовую дверь.

– Ух ты!

Кабачок нравился всем и сразу. Подвальные своды, высокие, местами покрытые копотью, служили вместилищем для двух десятков столов, пышущего жаром камина и разгоряченных ужином чехов; иностранцев здесь почти не наблюдалось, и те были «свои».

– То пан Матоуш, о! – К парочке уже шел официант – пожилой, веселый, похожий на бравого солдата Швейка. – Вчера приходил, позавчера, сегодня девушку привел! Великолепная пани, как звать?

– Дарья. – Она тут же заулыбалась, подалась вперед – в ней словно лампочка включилась, и Матвей подивился про себя: как он это видит в тусклых свечных отблесках? Электричество пан Ладислав признавал только на кухне, а ресторанный зал освещался свечами в специальных нишах, камином и свечной же люстрой.

– Дарушка, ах, хорошо, – сказал официант и даже головой покачал от восхищения. – Что пожелаете, красавица с паном Матоушем?

– Столик нам найди, Томаш, пожалуйста.

– Ай, пан Матоуш, видите, сколько народу? Все хотят есть свининку, что приготовил сегодня пан Ладислав! Но для прекрасных пана и пани стол найдется. Мал, да удал, так говорят?

– Так, Томаш.

Довольный собой и произведенным впечатлением, официант повел гостей куда-то в угол, пробираясь между громогласными посетителями. Стол действительно был невелик, как раз на двоих, и, усадив Матвея с Дарьей на грубые деревянные стулья, Томаш ушел, пообещав вскорости доставить «маленьки закусочки».

– А меню не будет? – удивилась Даша.

– Это такое место, где принято есть то, что готовит пан Ладислав, – объяснил Матвей. – Но готовит он много, поэтому не бойтесь разочарования. Или вы вегетарианка? Тогда простите великодушно, у чехов с вегетарианством не очень.

– Ой, нет, боже упаси. Я люблю животных, но не настолько.

Даша сидела напротив, водила ладонями по столешнице, словно поглаживала старый дуб, и оглядывалась.

– Прага такой популярный город. Я думала, тут везде полно японских туристов.

– Их, конечно, много, но заполонить все не хватит. Пивные – это неотъемлемая часть местной культуры, тут раньше жизненно важные вопросы решались, даже политики заседали. Чехи любят гостей, но свою культуру они никому в обиду не дадут. Все эти популярные туристические места, вроде пивной, где бывал Швейк, – народ устремляется туда, а истинные ценители отходят от проторенных троп и ищут заведение в закоулках.

– Как вы?

– Как я. Я сюда приехал… в смутном состоянии души, и мне требовалось побыть одному или среди людей, говорящих на другом языке. И каким-то чудом нашел этот кабак. Меня здесь так накормили, что я еле уполз.

– Звучит угрожающе.

– Погодите, вот Томаш вернется.

Официант и вправду вернулся быстро, неся на огромном подносе несколько тарелочек, с которых восхитительно пахло, и две литровые кружки пива. При виде кружек Даша округлила глаза.

– Ого! И нам надо с этим справиться?

– Как справиться? Начать, начать, пани! – возмутился Томаш, ловко расставляя тарелки. Пена в кружках стояла колом, как накрахмаленный воротничок буфетчицы. – То ж наше пиво, как не пить – много, с удовольствием!

– Это вызов? – сказала Даша и засмеялась.

– А, что вызов? Нет, предложение! От самого пана Ладислава, ему не откажешь!

– Придется, Дарья, пить, – сказал Матвей, веселясь. – Справитесь?

– Я постараюсь. Но завтра же работать!

– Работа ждет, пиво – нет! – назидательно провозгласил Томаш и удалился.

– Что скажет Юрьев… – пробормотала Даша.

Пиво было холодное, плотное и очень вкусное; от него делалось хорошо в горле и щекотно в животе.

– Да не пейте вы до дна, – сжалился над спутницей Матвей. – Томаш вас разыгрывает, заставлять не станет. Он все понимает. Попробуйте вот лучше – конвертики из свинины со спаржей, отличная закуска. И колбаски.

– Никаких диет, – пробурчала Даша с набитым ртом.

Она была какая-то… не искусственная, вот. Настоящая. Реальная женщина, которая не рисуется перед тобой, а просто сидит и ест, потому что ей хочется. Не клюет листик салата, не рассуждает о вреде свинины для организма, не стесняется – жует себе колбаску.

– Что нужно делать, чтобы в незнакомом городе наткнуться на такой ресторан? – спросила Даша, перетаскивая к себе на тарелку следующий свиной конвертик. – Научите.

– Во-первых, смотреть, куда местные ходят. Это главное. Во-вторых, за туристами не ходить. И в-третьих, заглядывать в закоулки. Но местные – это главное, они всегда знают, где лучшие места.

– А как их отличить от туристов? Как вы поняли, что тут чехи заседают, а не американцы, к примеру?

– Как понял? – удивившись, переспросил Матвей. – Но это же очевидно! Они сидят по-другому, спину по-другому держат! – Он мгновенно скопировал позу пожилого чеха за соседним столом: чуть ссутуленные плечи, локти широко расставлены, а подбородок приподнят. – У представителей всех национальностей свои жесты и мимика, нас этому еще на втором курсе института учили. Ну и, к тому же, – добавил он, превращаясь обратно в самого себя, – они тут очень громко орали по-чешски.

Даша засмеялась.

– Вы очень хороший актер, Матвей.

– А, так я уже не Александрович?

– После пива – нет.

– Может быть, Дарья, мы с вами это отметим следующей стадией и перейдем на «ты»?

– Не думаю, что это удобно, – поморщилась она. – В нашей среде лучше держать дистанцию, вам так не кажется? Сразу пойдут сплетни, особенно если кто-то нас с вами увидит в неуставное время.

– А вы боитесь сплетен?

– Мне уже все равно.

Это «уже» интриговало, но Матвей не стал спрашивать, догадываясь, что она не ответит.

– Как насчет компромисса: в нерабочее время будем говорить друг другу «ты», а в рабочее все сохранится на прежнем уровне? Нам только в Праге снимать три недели и в Москве еще долго, глупо зарекаться, тем более что пиво вам понравилось. Мы ведь можем теперь случайно столкнуться здесь.

– Ой, одна я это место вряд ли найду.

Матвей улыбнулся.

– Я вам помогу.

– Ладно…

Томаш торжественно принес тарелку, на которой покоилась благоухающая душистыми травами свиная рулька, окруженная нескромными горками капусты, подсунул Даше блюдо с картофельными кнедликами, и Матвей подумал, что предполагавшийся скучный вечер внезапно задался.

После ужина они вышли… вернее, вывалились на улицу. Туристы разбрелись, хотя бары еще работали; Матвей услышал, как куранты на Староместской площади бьют полночь.

– Красиво как! – протянула Даша, оглядываясь. – Спасибо огромное еще раз, что меня вытащил и не дал пропасть во цвете лет! Это просто здорово.

Где-то на второй половине кружки пива Дарья уже вполне сносно говорила Матвею «ты», что он посчитал удовлетворительным прогрессом.

– Прогуляемся? – Тихомиров сделал руку калачиком, и Даша за нее уцепилась. Хотя на ногах стояла твердо, он отметил.

– Только недолго. Ты ведь тоже, как и я, начинаешь в раннюю смену.

– Если опять будет туман, то нет. Сергей хочет красивый рассвет над мостом и первую сцену с Далимиром и солнцем.

– Это когда он решился и все-таки выпил ту адскую смесь?

– Угу.

– Ты извини, что в первый день я в тебе усомнилась, – сказала Даша. – Из тебя получился прекрасный вампир, раздираемый противоречиями.

– Ну спасибо на добром слове.

Но ему и вправду было приятно.

– А где это мы?

– Совсем рядом с рекой, только ее не видно. Это Клементиум. – Матвей притормозил у стены барочного здания. – Тут был большой центр подготовки иезуитов, они умели выбирать хорошие места, чуть ли не лучшие в городе. Говорят, что в подвалах по-прежнему спрятана часть сокровищ ордена, которую иезуиты оставили тут, когда орден расформировали. Видишь? Это астрономическая башня, днем туда можно подняться и посмотреть на открывающийся вид.

Клементиум – комплекс зданий неподалеку от Карлова моста, существовавший с XVI века и окончательно достроившийся в XVIII. Проводятся ознакомительные экскурсии. Часы работы: в ноябре – марте 10.00–16.00, в апреле – октябре 10.00–17.00. Цена билета: взрослый – 220 Czk, детский – 120 Czk.

– По-моему, с Пражского Града вид лучше.

– Зато здесь ближе. Там внутри еще библиотеки и математический музей. Глобусы старинные, красиво.

– Жалко, что не попасть, – посетовала Даша. – Нужно будет потом еще раз сюда приехать. Хотя, – усмехнулась она, – я так про многие города говорю, а потом работа, работа, что-то новенькое, а затем хочется поваляться в деревне на травке и никуда не ездить… Ты сказал, что тот кабачок пана Ладислава нашел, когда приехал в Прагу в смутном состоянии души, – вдруг вспомнила она. – Ты… развеяться приехал?

– Нет. – Матвей стронулся с места, увлекая Дашу за собой. Тихие улочки жили своей жизнью: бабочками, вьющимися у фонарей, шастающими в темноте кошками и тихим скрипом незакрытого окна. Брусчатка блестела, словно покрытая лаком; на маленькой площади рядками стояли припаркованные на ночь автомобили – дрыхли бессовестно. Отсюда было совсем недалеко до отеля, где поселили ведущих актеров, однако Матвей вот сию секунду туда не собирался. – Прага для меня – это убежище, куда я сбегаю всегда один. У кого-то убежище – квартира, у кого-то – дача, а у меня – город.

– Не думала, что такому, как ты, нужно убежище.

– Иногда, очень редко, в смутные времена. Здесь мне хорошо думается, здесь я планирую, размышляю, оцениваю. Отсюда можно непредвзято посмотреть на все то, что остается в Москве. Прага для этого идеально подходит, со всеми ее туристами и привидениями.

– Иногда очень сложно отличить одних от других, – сказала Даша.

Они побродили еще полчаса, пока Матвей не увидел, что спутница украдкой зевнула, и не остановил такси. Дарья поблагодарила за ужин и прогулку, улыбнулась на прощание, села и уехала – впрочем, через несколько часов все равно придется встретиться.

Возвращаясь в отель, Матвей поймал себя на том, что насвистывает. Он даже наподдал ногой по валявшейся на мостовой пластиковой бутылке, и та неожиданно звучно заскакала по камням. Матвею стало совестно, однако не слишком. Чтобы искупить вину перед вселенной, он нагнал бутылку и выкинул в ближайший мусорный ящик.

Не стоит гневить город в такую дивную ночь.

8

Бедняжка так плакала и рыдала, что сбежались все домочадцы.

Прибежал и пан, в страхе стал спрашивать, что случилось.

После ночной прогулки Даша как убитая спала три часа, после чего, зевая, выползла из-под одеяла, под мелким дождичком дотащилась до студии, чтобы узнать, что весь график перекроили. Капризная весенняя погода все-таки подвела, и натурные съемки заменили на теплоту и уют павильона, где романтических рассветов пока не давали, зато давали сцены в подземельях, аутентично украшенные гробы и прочую вампирскую атрибутику.

Вместо того чтобы вдумчиво накрасить одного Матвея, пришлось помогать коллегам и быстро гримировать мальчиков и девочек из массовки, которых костюмеры споро обряжали в условно вампирские шмотки. По идее Юрьева, в старинных прикидах приходилось расхаживать вампирам постарше, а те, кто играл молодняк, придерживались в одежде более современных вкусов. Впрочем, когда будут сниматься сцены в обычных ресторанах, на улицах и в театре, даже Могильный Князь облачится в дорогой костюм делового человека – не шастать же на виду у всех в подбитом алым плаще, как Понтий Пилат.

Марь Иванна уже закончила с Флит и теперь занималась Стасом Каргальским, которого подавляющее большинство звало попросту Стасиком. Эта звезда молодежных сериалов, в отличие от Шумковой, уже успевшей продемонстрировать непростой характер, отличалась некоторым раздолбайством и небольшим умом. Но талант у мальчика имелся. Даша уже видела его на съемках вчера и была впечатлена: оказавшись перед камерами, Стас преображался, да и Юрьев его хвалил.

Марь Иванна наносила грим, а Стасик пощелкивал зубами.

– Вот прикольно, что они не отваливаются и своим зубам вреда нет!

– Будешь клацать – и отщелкаешь, – пригрозила тетя Маша.

– Да ну, не отщелкаю, не. – Стас осклабился, глядя на себя в зеркало. – Класс.

– Я тебя очень прошу, Каргальский, закрой рот, – сказала Марь Иванна. – Иначе я тебя выкрашу под хохлому, в национальном колорите. А режиссер завитушек пририсует и начистит тебе характеристику. Усек?

Имея детей-подростков, главная гримерша умела общаться с молодым поколением на понятном им языке.

– Ага, – вздохнул Каргальский.

Пробегавший мимо только что упомянутый режиссер притормозил, бросил взгляд на Стасика, отражавшегося в зеркале, и крикнул:

– Эй, тетя Маша! Ты ему почему глаза не накрасила?

– А надо? – философски уточнила Марь Иванна.

– Угу.

– Эй, эй, – заволновался Стасик, – зачем красить глаза? Я же буду похож на этого… нетрадиционной ориентации.

Юрьев медленно вернулся задним ходом.

– А потому что я так сказал, – сладко объяснил он, – потому что я тиран, самодур и извращенец. Тебя это устраивает?

– Это, конечно, все объясняет, – пробормотал Стасик, – но совершенно не устраивает.

Режиссер кротко вздохнул, словно Иисус, в пятый раз втолковывающий апостолу Андрею, как ходить по воде.

– Во-первых, надо книжку было прочитать. Автор утверждает, что твой персонаж был с кругами под глазами, как будто – цитирую! – вечный сон его миновал, но настиг вечный недосып.

– Так то с кругами, а то!..

– А во-вторых, – продолжал Юрьев, не обращая никакого внимания на Стасиковы попытки отстоять брутальность образа, – я из тебя, дурачка малолетнего, сделаю звезду национального масштаба. Чего вы, дурачки, как раз и хотите. Хочешь, чтобы девочки бросались к тебе, визжа от восторга, и подставляли для подписей маркером неоперившиеся… гм… ладно, сформировавшиеся нежные перси?

– Ну… хочу, – кивнул сбитый с толку Стасик.

– Тогда слушай меня, мальчик мой, – провозгласил режиссер тоном Дарта Вейдера и похлопал актера по плечу. – Фан-сервис – великая сила. О тебе будут сочинять рассказы, иные – весьма неприличные, вешать твои портреты над постелью и проливать горючие слезы. Ты ослепнешь от вспышек фотоаппаратов и оглохнешь от восхвалений. Цена этому счастью – жидкая подводка и пять минут позора. Крась, тетя Маша. Крась.

И, величественно покивав, Юрьев удалился. Марь Иванна, усмехаясь, придирчиво выбирала подводку из десятка вариантов.

– Теть Маш, – жалобно произнес Стасик, – а это правда… ну…

– Что подведешь глаза – и сголубеешь? – хладнокровно уточнила Марь Иванна. – Нет.

– Да не это же. Правда, что поклонницы для росписи будут… ну… попу подставлять? Они действительно так делают?

– С чего ты взял?

– Так он же сказал… перси…

Скрючившаяся от смеха Даша уронила кисточку и обернулась – вовремя, чтобы увидеть, как Марь Иванна, утробно хохоча, недрогнувшей рукой наносит жидкую подводку на веки будущего кумира молодежи.

Все это, а также хорошее настроение после вчерашней прогулки с Матвеем, не давало раскиснуть, и Даша в конце концов решила, что не сдается. Телефон периодически начинал вибрировать, и на экранчике высвечивалось ненавистное имя, но Даша стояла насмерть и трубку не брала. Стоит один раз поддаться – все, тогда точно не миновать скандала, а так того, кто ей названивает, будто бы и нет. А телефон вибрирует потому, что поломался.

Следующие три дня пролетели как на крыльях; снимали и на пражских улицах, и «в цеху». Юрьеву удалось заснять не дававшийся ему поначалу рассвет, и этот эпизод Даша запомнила лучше других: залитый розоватым сиянием зари Карлов мост, Матвей в своем «историческом» наряде, сначала прижимающийся спиной к парапету в тени статуи, а затем решившийся протянуть ладонь под солнце – и восходящее солнце его не трогает. И тогда он осторожно выходит сам, жмурится, словно только что проснувшийся кот, и лицо у него такое, что у Даши комок в горле встал. Красиво получилось.

А потом началась чертовщина.

Снимали в павильоне, причем время шло к полуночи. В этот день смена началась в девять, все выспались, были бодры и веселы, а потому, когда Юрьев пообещал сверхурочные, никто не ушел. Да, по идее, в девять вечера режиссер должен всех отпустить, но на деле так случается редко: кто откажется от дополнительных денег, тем более когда силы еще есть? Потом меньше пахать придется.

Даша припудривала лоб Галахову (снимали разговор Далимира, Могильного Князя и великолепной вампирши Эстеллы, которую играла Флит), слушала, как Марина своим глубоким, хорошо поставленным голосом рассказывает Матвею байку с прошлых съемок, как Лена что-то быстро объясняет Юрьеву… Ничто, как говорится, не предвещало.

Некрасивый, почти ультразвуковой женский визг разорвал мирную атмосферу, и все дернулись, а Даша уронила кисточку Галахову на колени – к счастью, не испачкала звезду.

Визжала Элеонора Шумкова, которую минут десять назад разгримировали и благополучно отпустили в отель: ее работа на сегодня была закончена. Звездочка, облаченная в блестящее ультракороткое платьице и сиреневое пальтецо, влетела в павильон, не переставая визжать, затем плюхнулась на ближайший свободный стул и зарыдала.

– Так, – сказал Юрьев, быстро подходя, – Эля, в чем дело?

Немногие оставшиеся в павильоне люди сгрудились вокруг; Даша тоже пошла, вслед за Галаховым, который Шумкову даже приобнял – а та зарыдала еще пуще.

– Там… там… в коридоре…

Прошло минуты три, прежде чем у Элеоноры выпытали, что случилось. Оказывается, в коридоре, ведущем вдоль соседнего павильона к автостоянке, Шумкова увидела вампира.

Сначала все посмеялись.

– Ну, Элечка, – сказал развеселившийся режиссер, – вампиров тут повсюду много, да? Мы сериал про них снимаем вообще-то…

Шумкова внезапно перестала шмыгать носом, подняла на Юрьева полный неземной тоски взгляд (все-таки она была хороша!) и сказала нормальным, не истеричным голосом:

– Сергей Дмитриевич, вы совсем меня за дуру не держите. Я еще соображаю, что происходит. Я шла по коридору, была одна, и вдруг лампы замигали и погасли. Я не особо испугалась, так как темноты не боюсь, к тому же впереди лампочка светила… И тут услышала сзади шорох. Думаю, кто-то пошутить хочет и подкрадывается, повернулась, хотела врезать ему сумочкой… А там он стоит. Лицо еле видное, странное, капюшон накинут, балахон какой-то, и воняло от него, как из погреба с картошкой. Начал тянуть ко мне руки, а ногти у него мерцают, и длинные. Я заорала, шарахнулась и побежала назад. Это точно не кто-то из наших, я бы лицо узнала даже под гримом.

– Веня, сбегай, посмотри, – велел Юрьев одному из ассистентов.

Галахов, вздыхая, пользовался случаем и гладил Шумкову по безукоризненной спине.

– Эля, ты уверена, что это не актер? – спросила Флит.

– Какой актер? – ответила Шумкова зло. – Тут никто, кроме нас, не снимает, а мы тут одни уже три часа.

– Это правда, – пробормотала Лена.

– К тому же актера должен кто-то загримировать, – продолжала Элеонора.

– Никто не гримировал, – доложила Даша. – Я осталась и Марь Иванна, но она…

– Такими глупостями заниматься не будет, – закончила Лена. – Хотя я спрошу, конечно. Эля, вы успокойтесь, пожалуйста, скорее всего, это чья-то глупая шутка. Настя, принеси чаю, пожалуйста.

– Этого, конечно, нам всем и не хватало, – вполголоса произнесла Флит.

– Вы о чем, Марина, свет души моей? – осведомился Юрьев.

– О том, что если пошла на съемках чертовщина – не отвяжется, – заявила актриса. Она выглядела сейчас прекрасно: клыки сверкают, образ неупокоенной демоницы как нельзя кстати. – Знаете, что у группы «Ночного дозора» творилось? Все болели, родственники умирали…

– А на съемках «Мастера и Маргариты» вообще… – начал кто-то.

– Так, – сказал Юрьев тоном, который всех мгновенно заставил умолкнуть, – вот этого я не допущу. Суеверия оставим. Испугались? Так перенесите это на экран, а раздувать тут мистику я не позволю. Марина, вы что, всерьез? Давайте все успокоимся и продолжим работу.

Вернувшийся ассистент Веня доложил, что лампочки в коридоре светят исправно и никаких следов неприкаянного вампира нет. Элеонора снова зашмыгала носом.

– Вы мне не верите…

– Верим, – успокоила ее Лена. – Давайте Веня вас проводит к машине, чтобы такого больше не повторилось, а мы постараемся выяснить, что именно произошло.

В итоге все возвратились на рабочие места, а Шумкову, напоив чаем и успокоив, отправили в отель. Даша снова припудрила Галахова, прошлась кисточкой по невозмутимому лицу Матвея и спросила его тихо:

– А вы в вампира не верите?

– Мы завтра захоронение снимать будем, – прошептал Тихомиров в ответ. – Кто их знает, вампиров местных, может, им это не понравится.

И подмигнул.

9

Одели ее в дорогое платье, положили в золотой гроб и похоронили в семейном склепе.

Захоронение – воспоминания Далимира о том, как нехорошо обошлись с ним средневековые жители, – собирались снимать в городке Челаковице, находящемся неподалеку от Праги. После нескольких часов работы в Пражском Граде съемочная группа разделилась: меньшая часть под руководством Юрьева отправилась на натуру, загрузившись в автобус, а большая, включая массовку, собиралась под руководством Лены провести остаток дня в снятом по дешевке зале ради сцены на дискотеке, куда приходят вампиры.

Денек выдался пасмурный, но очень теплый; автобус катил по шоссе между зелеными холмами, трейлер с оборудованием мирно трюхал следом, неутомимый Юрьев трепался с водителем, а молодежь с хохотом играла в щелбаны. Предместья Праги закончились, потянулись равнины, маленькие городки, утопающие в зелени. Цвели яблони и абрикосы, за аккуратными заборчиками кивала пышными кистями сирень. Даша устроилась у окошка, чтобы посмотреть, и к ней вдруг подошел Тихомиров.

В прошедшие дни им едва удавалось перекинуться словом, только по работе, однако терапевтическую прогулку Даша не забыла. Матвей сам не знал, как помог ей тогда. Душевное спокойствие, хоть и не вернулось в полной мере, все же присутствовало, несмотря на периодически звонивший телефон. Звонков поступало меньше, однако Даша знала: тот, кто так настойчиво пытается с ней связаться, не смирится. Это не в его характере.

– Дарья, – сказал Матвей, устраиваясь рядом, и она вопросительно посмотрела на свое отражение в его темных очках, – я хотел тебя попросить. Когда дойдем до сцены захоронения, пожалуйста, сделай мне кровь на нижнем веке.

– Запросто, – согласилась она. – А Юрьев одобрил? Он придирчив к крупным планам.

– С Сергеем я это согласовал. Мне надо, чтобы, когда я заплачу, потекла слеза, смешанная с кровью. Маленький штрих к образу. Сергей так покажет способность Далимира к состраданию.

Даша так и не прочла вторую книгу – не успела, и сценарий видела урывками, – а потому спросила с искренним интересом:

– К крестьянам?

– Угу. Они его тащат убивать, а ему их жалко. Как Христу – не ведаете, дескать, что творите.

– Ого, – протянула Даша, – это смело. РПЦ одобрит такой сериал на центральном канале?

Матвей усмехнулся.

– Ну, Далимир все-таки положительный персонаж, несмотря на свою упырскую сущность. Он и кровь-то пил понемногу, так, чтоб не сдохнуть, а его Эстелла крестьянам отдала – и предала. Он до конца не верит, все хочет их простить. Потом, конечно, перевоспитался немного. А эта сцена, что Сергей сегодня готовится снимать, она должна быть страшной и берущей за душу. – Он помолчал и сказал вдруг: – Красиво, правда?

За окном был очередной городок, и старая каменная церковь над заросшим прудом, и тесное скопище чистеньких домиков – словно открытка.

– А вчерашний вампир? – спросила вдруг Даша. – Был или не был?

– К сожалению, сие мне неведомо, – произнес Матвей загадочным голосом и тут же вернулся к нормальному тону. – Не знаю. Могло и примерещиться, но меня смущает подробность описания. И Эле незачем врать, она и так привлекает к себе внимание. Она не такая, какой кажется.

– Умнее?

– Рассудительнее. И не особо пуглива. Я склоняюсь к варианту, что кто-то неудачно пошутил.

– Но…

– Даша, студия огромна. Шутник мог быстро уйти и спрятаться, а где он взял грим и костюм, это уже другие вопросы. Мистика… Ну, мистика, конечно, случается, однако в такие явления я не верю. Хотя… Ты знаешь, почему Сергей решил снимать именно в Челаковице?

– Нет.

– Там не так давно обнаружили вампирское захоронение то ли десятого, то ли одиннадцатого века. Не смейся, я серьезно. Были ли погибшие вампирами или нет, непонятно, зубы у них обычные. Но головы отсечены, причем через несколько месяцев после смерти.

– Фу, гадость какая, – не удержалась Даша. Матвей ее отвращения не разделил.

– Гадость, да не в том смысле. Скорее всего, эти «вампиры» были обычными людьми, чем-то не угодившими односельчанам.

Челаковице – маленький, хорошенький городок в холмах, с новыми районами, старой крепостью, где располагался музей, и древней церковью, – никаким мистическим флером, на взгляд Даши, не обладал, но чего не сделаешь с помощью спецэффектов. Зато снимать здесь было гораздо легче, чем в переполненной туристами Праге, куда все ринулись на выходные. Народу на улицах Челаковице оказалось немного, все шли по своим делам.

Группе хотелось поскорее закончить съемки и отправиться пораньше в отель или гулять в центре – надо с пользой потратить свободную часть вечера! А потому работали споро и деловито. Костюмеры с гримерами развернули походный штаб прямо в небольшом скверике и быстро превратили массовку в крестьян, а Матвея и Марину – в вампиров. Здесь им полагались костюмы тринадцатого века, однако с Тихомировым оказалось проще: на нем была белая рубашка, черные брюки и сапоги. Вторую рубашку, измазанную кровью и грязью, костюмеры держали наготове. По сюжету предполагалось, что Эстелла, которую крестьяне считают знатной дамой, властительницей этих земель, говорит старосте, что живущий здесь чужак – вампир. С наступлением сумерек толпа отправляется на охоту, возглавляемая Эстеллой. Матвей выходит из дома, пытаясь решить дело миром, однако на него наваливаются всей толпой и, после недолгой драки, одолевают.

Пока готовились, сумерки и подкрались; чехи, предоставлявшие доступ к историческому дому и право на съемки в Челаковице, стояли рядом с Юрьевым, одобрительно кивали. Местным явно нравилось, что их древняя история оживает, хотя бы и таким образом, и они гордились своими корнями – пусть их далекие предки убивали кого-то, не разобравшись, а ну как те мерзавцы и правда сосали кровь?

Матвей, несколько раз отрепетировавший с каскадерами драку, сказал, что готов.

Даша любила этот момент, когда вспыхивают огромные лампы, создавая танец теней и света, подчеркивающий настроение; любила, когда реальные здания или декорации обретают новую жизнь, играют новые роли. Даше казалось, что зданиям и улицам тоже иногда нравится менять личины.

И сейчас, когда дом шестнадцатого века окружили выкрикивающие проклятия люди в грязной одежде, с зажженными факелами, дух захватило. Несмотря на то что Даша точно знала: это – кино, не реальность.

Матвей вышел на порог и остановился; камера двинулась плавным полукругом, обходя его, меняя ракурс.

– Вот он! – произнесла божественная Флит, на чьем платье с тяжелыми рукавами искрились и переливались драгоценности (искусственные, конечно). – Вот тот человек, то исчадие ада, что никак не желает лечь в могилу и спать вечным сном как праведник! Вот он – чудовище, которое выходит под покровом тьмы, дабы пить вашу кровь!

– Смерть! Смерть! – заорали крестьяне.

Выглядело это жутко. Даша оглянулась: над холмами тлела алая, припорошенная облачным пеплом полоса, и вдруг подумалось, что ведь это – было. Какого-то человека, не похожего на других, выволокли из дома посреди ночи, умертвили, а затем, через несколько месяцев, вскрыли могилу и всадили осиновый кол в сердце. И так же догорал закат над мирными, только зазеленевшими полями, так же пробирался под одежду свежий вечерний воздух, так же коптили факелы, изготовленные чешскими реквизиторами очень, очень аутентично… Нет, тогда никаких реквизиторов не имелось. Настоящие крестьяне взяли палки, обмотали их пропитанными горючей смесью тряпками, и пахло здесь вовсе не киношным оборудованием и хлебом из магазина на углу, как сейчас, а грязью, потом, кровью и нечистотами.

Между тем актеры проиграли сцену до конца: крестьяне бросились на Матвея, тот сопротивлялся, но его одолели и поволокли вдоль по улице.

– Стоп! – крикнул Юрьев. – Хорошо! Все сначала.

Сцену прогнали несколько раз, сняли со всех ракурсов, после чего переместились вниз по улице, к окраине городка. За спиной зловеще чернела на фоне неба церковь, щетинилось крестами кладбище. Сняли, как толпа тащит Далимира по дороге и как величественно следует за разъяренными крестьянами коварная Эстелла. По дороге крестьяне весело орали, пили пиво из захваченных кувшинов, и, когда локация снова сменилась, Даша спросила у Матвея:

– Зачем они пиво пьют?

– Так в книге описано, и Сергей тоже хочет, чтобы все было исторически, – усмехнулся Тихомиров, подставляя лицо, чтобы Даша пририсовала кровь на веках. – Между прочим, писатель не обманул, я уточнил. У чехов был свой способ упокоить вампира – с песнями, плясками и пивком. Веселая нация.

– И тебе нальют?

– Не в этом фильме. Хотя известен случай, когда одна так называемая вампирша выпила почти все пиво, пока ее доставляли к месту казни. Хоронили ее, надо полагать, с особенным удовольствием. А мне пива не достанется, только чеснок.

Под прицелом двух камер и взглядом режиссера статисты бодро копали могилу, разбрасывая комья земли. Марина стояла неподалеку, сохраняя высокомерное выражение лица. Крестьяне связали Матвею руки за спиной, подтащили бутафорский гроб, продолжая пить, петь и улюлюкать. Пламя факелов металось под налетевшим ветром, растрепало Матвею волосы. Даша смотрела не отрываясь, как будто кино ей показывали уже сейчас. Вот Далимир говорит старосте:

– Послушай, Ондржей, мы с тобою сколько вместе пили, жили сколько? Я разве не помогал, когда ночной пожар случился? Твою жену из пламени вынес.

– И не обгорел совсем, ибо ты исчадие ада! – кричит в ответ староста. Он нервничает, потеет, постоянно трет руки и не совсем уверен в том, что творит.

– А ты, Збинек? – обращается Далимир к другому мужику. – Я ли не вылечил твою дочь?

Мужик плюет себе под ноги и отворачивается.

– А ты, Хранка?..

– Не давайте ему заговорить себя, – громко произносит Эстелла. – Он опутает вас чарами.

Крестьяне орут; за мгновение до того, как Далимира укладывают в гроб и начинают опускать в могилу, он одними губами спрашивает у Эстеллы: «А ты?..»

– Стоп! Так, еще дубль, и не один, я хочу крупный план, и Матвей, будь любезен, уцепись за землю, расставь ноги чуть шире. Когда они тебя будут укладывать, засмейся и скажи это свое – «не ведаете, что творите». Именно тогда, когда тебя будут опускать в гроб, мне нужна эта фраза в движении.

– Да, хорошо.

– Марина…

Даша подбежала, чтобы подправить Матвею грим, Лика быстро елозила кисточкой по лбу «заблестевшего» старосты – пожилого чеха, получившего образование в МГУ еще в советские времена. Юрьев что-то говорил Марине и экспрессивно размахивал руками, а она величественно кивала, не выходя из роли.

– Как? – шепотом спросил Матвей, пока Даша снова подрисовывала ему веки, и она показала большой палец.

– По местам! – крикнул ассистент режиссера, а кто-то из реквизиторов взвыл замогильным голосом:

– Тащите гроб на колесиках!

И все захохотали, и даже Марина улыбнулась, и через минуту актеры снова скалились в камеры, укладывая Матвея в тот самый гроб, и трагизм мешался с закадровой комедией.

10

– Не гневайся, хозяин, я ищу своих братьев; сегодня я заблудилась в этом лесу и вошла в твою избушку. Разреши мне здесь отдохнуть.

– Я – Ветер, и каждого, кто станет на моем пути, я смету. Но ты устала с дороги, и я разршаю тебе отдохнуть.

Обратно ехали весело, удовлетворенные результатами работы (Юрьев получил нужные ему кадры и угомонился, а нет для командного духа ничего более вдохновляющего, чем довольный начальник), и Матвей через некоторое время снова подсел к Даше. Она была рада. За прошедшие дни она стала воспринимать их странную дружбу легче – Тихомиров действительно вел себя словно давно знакомый сосед, и это расслабляло, это… немного обманывало. Не то чтобы Матвей специально собирался Дашу обмануть. Просто она себя знала.

– Когда меня клали в гроб… – задумчиво начал Тихомиров, и Даша не выдержала и захохотала – к ней даже обернулись. – Что такое?

– Ничего, извини… те. Просто так звучит…

– Я понимаю, – он улыбнулся. – Но стараюсь говорить правду. Именно когда меня клали в гроб, я подумал о том, как иссякают легенды и что приходит им на смену.

– В смысле? – не поняла Даша.

– Смотри, что получается. – Он удобно устроился в автобусном кресле, сложил ладони «домиком». – Мы ходим по этому городу, и нам рассказывают легенды, так? Они вплетены в сценарий, они вплетены в саму Прагу, не оторвать. Но все они относятся к эпохе Средневековья, самые новые – к девятнадцатому веку. А потом пришли машины, границы мира стали более прозрачны, мир сдвинулся, обрел новые скорости, и… это уничтожило сказку. Лепреконы попрятались, привидения кому попало не являются, все можно осветить, задокументировать, проверить с помощью британских ученых. Современная архитектура вызывает восхищение человеческим гением, но не рождает сказки. А кино… Кино, пожалуй, способно это компенсировать. Оно нереально, сказочно, оно дает нам новые легенды, которые мы пересматриваем и пересказываем друг другу. Почему ты на меня так смотришь?

– Ты очень разговорчивый, Матвей, – сказала Даша негромко. – Мы мало общаемся, но обычно ты менее эмоционален.

– Это все гроб, – сказал он серьезно, – и чеснок, которым меня накормили на всю оставшуюся жизнь.

– Как же чесночная рулька пана Ладислава?

– У него много других хороших блюд. Кстати… Дарья, не хотела бы ты…

– Я бы хотела, – прервала она его сразу, – но не могу. Сегодня я заканчиваю в гримерной, остаюсь последняя, и я не знаю, насколько это затянется. Нам с Марь Иванной нужно еще кучу вопросов утрясти на следующую неделю, и я…

– Я понял, – в свою очередь прервал ее Матвей. – Хорошо. Пойду выпью пива с Галаховым и компанией.

– Извини.

– Не за что извиняться, Даша. И… ты можешь не опасаться, я не собираюсь развлекаться за твой счет.

Дарья окончательно перестала что-либо понимать. Все-таки для подобных разговоров она слишком мало его знала.

– В каком смысле развлекаться, Матвей?

– Я не Галахов, – отчеканил он. – И ни в коем случае не позволю себе…

– Так, стоп, – сказала Даша, внутренне удивляясь: обычно она такой смелой с мужчинами вовсе не была. Обычно складывалось совсем по-другому. Но Тихомиров… он изначально воспринимался как существо иного порядка – актер, объект приложения ее, Дашиного, мастерства. И то, что он становится другом (или хотя бы хорошим знакомым), облегчало производственные отношения. С ним было легко, как с Казимиром, которого Даша знала всю жизнь. – Этот гроб явно не пошел на пользу. Зайдем с другой стороны. Матвей Александрович, я вас ни в коем случае не хотела ввести в заблуждение. Я не… – Она не знала, как бы корректно сказать, что не собирается ловить его в широко расставленные сети и крутить роман со звездой, просто ради престижа, да ради чего угодно! – Я надеюсь, что веду себя достаточно… уважительно.

Матвей посмотрел на Дашу, потом за окно (там уже мелькали освещенные пригороды), потом изрек глубокомысленно:

– Это все гроб.

И замолчал, загадочный.

Даша поколебалась, потом протянула ему ладонь:

– Мир?

– Труд, май. – Тихомиров пожал протянутую руку. Даша прикасалась к нему целыми днями, нанося и стирая грим, но лишь это рукопожатие отозвалось непонятным тягучим ощущением внутри, словно хотелось, чтобы за ним последовало что-то еще.

В отель Даша в тот вечер пришла поздно: засиделись с Марь Иванной и Таней над графиком съемок. Остальные отправились погулять в город – вечер выдался отличный, теплый, а на следующий день съемки стартовали поздно невероятно, аж в девять утра. Лика написала континьюити, разложила фото и отпросилась гулять вместе с остальными, и Даша с чистой совестью ее отпустила. Несмотря на то, что пришлось работать сверхурочно, чувство выполненного долга грело. Когда Даша пришла в номер, Лики еще не было. Впрочем, молодежь собиралась гулять допоздна, поэтому особо беспокоиться не стоило. Даша упала на свою кровать, завернулась в одеяло, вытянула усталые ноги и даже не успела подумать, какая муха укусила Тихомирова с его странными разговорами. Заснула.

Когда будильник прозвенел в семь, Даша протерла глаза и обнаружила, что Лика, по всей видимости, в номере не ночевала. Всерьез беспокоиться, конечно, не стоило: в начале своей гримерской карьеры Даша сама частенько просиживала с приятелями-коллегами всю ночь, однажды загуляла с симпатичным осветителем, который во Львове лазил для нее за каштанами через забор городского сада. Чудесная была ночь, такие не повторяются. Напевая, Даша оделась, нацепив смешную майку с надписью «Work for food»[3], любимые желтые браслеты, и пошла сначала на завтрак, а потом на работу. Завтракали еще немногие; отчаянно зевающие коллеги рассказывали о грандиозном загуле, включавшем пару ночных клубов, и возвращении уже под утро. Лики и тут не было, но вдруг ей попался такой же осветитель, как в свое время Даше? Хорошо бы у нее сложилось. Хорошо бы…

Телефон взорвался противной трелью, и, бросив взгляд на экран, Даша поморщилась и отключила звук.

Никто не испортит ей настроения, кроме совести, просыпавшейся периодически и шептавшей: «Ты здесь незаконно!»

По правде говоря, этот факт Дашу чрезвычайно удручал. Она не привыкла вести себя подобным образом, но… она была вынуждена поступить так, просто вынуждена! Иного выхода она не видела, а в России ее бы нашли быстро. Остается терпеть и молчать.

В смешанных чувствах Даша явилась в гримерку – и обнаружила Марь Иванну в еще более смешанных чувствах.

Тетя Маша стояла у своего столика, горестно потрясая какой-то баночкой и приговаривая:

– Ах, глупая я, глупая женщина!

– Что случилось, теть Маш? – спросила Дарья, вешая куртку на гвоздик.

– Забыла! Представляешь, Дашенька, забыла купить этот чертов крем! Ведь все время помнила, что мы здесь будем и надо пополнить запасы, потому не заказывала. Думала еще – есть банка! А тут на дне…

– Какой крем?

– Гипоаллергенный. Я его использую для Марины, под консилер кладу. И заказываем мы его для нее как раз тут, в Праге. Отличный магазинчик косметики, ручная работа, все у них проверено, по международным стандартам. А мне сейчас ее гримировать, потом в середине дня перегримировывать, а крема на один раз! Ах, глупая, глупая женщина…

– Так давайте закажем, – предложила Даша.

– Если я этих чешских девочек за кремом пошлю, они черт-те что купят, – отрезала Марь Иванна, перестала размахивать баночкой и повернулась к Даше. Прищурилась, оглядела с головы до ног. – А не съездить ли тебе?

– А кто мужиков гримировать будет?

– Я загримирую. Или Таня, у нее сегодня народу меньше. Не бойся, не изуродуем твоего Тихомирова.

– Тетя Маша, вот объясните мне, почему вы сказали «твоего Тихомирова», а не «твоего Галахова» или «твоего Каргальского», а?

– Потому что тем двоим все равно – лишь бы загримировали нормально, а Тихомиров к тебе привык, – усмехнулась Марь Иванна. Даша оглянулась на дверь – не подслушивает ли кто – но, слава богу, никого не было. – Актеры ведь тоже разные, милочка. Многие привыкают к рукам, понимаешь? Это как котята. Тихомиров – прикармливаемый. Он все время тебя ждет, даже если кто-то другой свободен и может ему грим нанести, или клыки подправить, или парик сдвинуть. Но сегодня перетерпит. Съезди. Чешские эти девчонки безалаберные.

Три девочки-ассистентки работали вместе с русскими гримерами, помогали с массовкой, подносили кисточки, но Даша была согласна с Марь Иванной: контингент не слишком сообразительный.

– Ладно. А машину студийную можно?

– Сходи к Лене, скажи, что я прошу…

А впрочем, вместе пойдем. Заодно денег тебе на покупку выбью. Только долго там не гуляй, в час мне этот крем нужен.

Так и вышло, что вместо того, чтоб рисовать суровые брови Галахову, Даша ехала на студийной машине в центр города. Магазин, где торговали чудодейственным кремом, располагался в Пражском Граде, на одной из узких улочек, вьющихся по склону холма. Водитель остановил машину довольно далеко от этого места – дальше движение было запрещено, – однако Даша сказала, что пройдется пешком, это ничего. У нее в запасе оставалась масса времени: была только половина десятого утра. Водитель покивал, достал из бардачка свежую газету, открыл окно и приготовился ждать.

Даша пошла по улицам к заветной цели, то и дело сверяясь с картой. Конечно, места туристические, везде указатели, но немудрено и заплутать. Магазин, судя по карте, располагался неподалеку от Лореты и костела Святого Яна Непомнуцкого; Даша нашла это место довольно быстро. Нашла – и уперлась в закрытую дверь.

– Вот черт.

Она произнесла это вслух и еще подергала ручку, чтобы убедиться: магазин заперт. Это было нужное место, без сомнений, вот и часы работы написаны на табличке… Ага, вот в чем дело: в узком окошке рядом с дверью красовалась записка: «Opens today at 10:30».

Даша посмотрела на часы – девять сорок пять.

Ну и ладно. Марь Иванна времени дала с запасом, сегодня в первой половине дня нет такой запарки, что ожидается после обеда, во время съемок массовой сцены на пражской улице. А значит, можно сорок пять минут погулять по окрестностям. Даша была даже рада, что так получилось, – она и не надеялась оказаться днем в одиночестве в исторической части города. Запомнив улицу как следует, девушка побрела куда глаза глядят.

Конечно, они где-то тут проходили во время экскурсии со Светланой, однако впечатления от съемок уже смазали те воспоминания, и Даша не сказала бы точно – была она именно здесь или еще нет. Она просто шла по улице, браслеты весело позвякивали на руке, солнце светило в лицо и грело, и Даша пожалела, что темные очки остались в гримерке. А впрочем… впрочем, так даже лучше.

Тут было хорошо, благоустроенно: жители Праги явно понимали, что туристическое паломничество приносит им доход, хотя Даша и слышала от девочек-ассистенток жалобы на слишком большой наплыв людей. Но в Праге уже вовсю лето, когда в некоторых странах еще и снег толком не сошел. В Москве вот только-только все начало зеленеть, а тут уже скоро первый урожай снимать будут.

Около прекрасно отреставрированных зданий аккуратными рядами на парковках стояли машины: большинство домов продолжало исправно нести службу в виде офисов, магазинов и отелей, а также вездесущих кафе. Чехи любят поесть, что правда, то правда. Даша подумала, не присесть ли за один из выставленных на солнце столиков, однако гулять показалось интереснее.

Она неторопливо дошла до какого-то комплекса зданий (добралась сюда экскурсия или нет? Не вспомнить), постояла, посмотрела задумчиво, прошла в ворота. В каменном дворе царила тишина, нарушаемая только воркованием упитанного голубя, ухаживавшего за сизой дамой. Птицы кружили по брусчатке, и Даша невольно улыбнулась. Солнце жарко отражалось в стеклах на верхних этажах зданий, бросало теплые блики. С противоположной стороны двора тоже имелись ворота, значит, тут можно пройти насквозь. Даша пошла.

И собор Святого Вита вдруг открылся перед ней.

Она остановилась, будто споткнувшись. Собор был совсем рядом, словно из небытия возникший, Даша вовсе не ожидала увидеть его здесь, вверх не смотрела, не видела его острых башен. А он будто вышел ей навстречу – потемневший от времени, века здесь простоявший и словно усмехающийся: ну что, не ждала меня увидеть? А я – вот он…

От таких приглашений не отказываются.

Собор Святого Вита – готический собор, жемчужина чешской церковной архитектуры. Часы работы: с ноября по март понедельник – суббота 9.00–16.00, воскресенье 12.00–16.00; с апреля по октябрь понедельник – суббота 9.00–17.00, воскресенье 12.00–17.00. Вход свободный, подъем на смотровую башню – 150 Czk.

Внутри было прохладно… и тихо. Всего с десяток человек бродило между скамьями и по проходам – очень мало для такого популярного объекта. Видимо, туристические группы с гидами еще сюда не добрались, и Даша посчитала это фантастическим везением. Солнце падало сквозь цветные окна косыми лучами, зажигая на полу сияющие разноцветные звезды, и по этим звездам, по гулкой, трепетной тишине Даша пошла вперед, к алтарю. Ребристый сетчатый потолок казался сводом сказочной пещеры, и по коже вдруг пробежали мурашки – от прохладного воздуха, от громадности, от красоты. Величественные колонны делили храм словно бы на две сферы – земную и небесную; Даша остановилась, заметив знакомые мотивы, мелькавшие на открытках, и долго, не отрываясь, смотрела на сочный витраж работы Альфонса Мухи. Плавные линии изгибались, текли, создавая мягко падающие одежды и нежные лица, тронутые солнечным румянцем. Изумительно сияли наряды цвета индиго, старцы опускали головы, женщины смотрели, гордо вскинув подбородок.

Даша села на жесткую деревянную скамейку и просидела так с полчаса. Не хотелось никуда бежать, никуда спешить. Спокойное дружелюбие собора будто обнимало: такое ощущение испытываешь, когда сзади подходит любимый человек и обхватывает тебя руками.

Сколько в ее жизни было их, так называемых любимых? И каждый раз – навсегда.

Даша вздрогнула от холода и воспоминаний и посмотрела на часы. Десять двадцать, пора идти назад. Она шепотом поблагодарила собор и двинулась по проходу обратно, счастливо разминувшись с только что вошедшей внутрь многочисленной группой немецких туристов.

На улице сразу показалось очень жарко, солнце навалилось на плечи, расхохоталось в глаза, и Даша еще минуту жмурилась, привыкая к майскому дню после мягких сумерек готического собора. При выходе она взяла со стойки с информацией брошюрку на русском языке и теперь изучала ее на ходу, благо, дорогу запомнила неплохо. В брошюрке было написано, что создателем проекта собора являлся некий Матьё Аррасский, фламандский архитектор и каменотес. Имя отозвалось внутри. Матьё – Матвей…

Маленькие, необъяснимые жизненные совпадения.

«Матвей Тихомиров вовсе не для меня», – думала Даша, шагая к заветному магазинчику. Матвей Тихомиров – для какой-нибудь девушки, привыкшей выходить из лимузина так непринужденно, будто она в этом лимузине и родилась. Матвей – Матьё – для девушки, свободно говорящей на четырех языках и как раз сейчас изучающей пятый, один из диалектов китайского, к примеру. Не для Даши, которая из иностранных языков виртуозно владеет только методом тыка. Не для Даши, у которой опять нет кота, но обязательно будет, или лучше – длинношерстная такса, от которой повсюду клочки жесткого пуха; не для Даши, привыкшей отдыхать в доме тети Евдокии под Нижним Новгородом и есть малину прямо с куста.

Конечно, Матвей может сколько угодно показывать, какой он простой и близкий. Это тоже роль, может, самая желанная его роль в мире, так как простым и близким ему вряд ли удавалось побыть. Он – москвич черт знает в каком поколении, из интеллигентной семьи, его дед был академиком, что ли, а родители – известными актерами, он явно знает, как обращаться с чередой вилок на официальных приемах, и непринужденно позирует перед камерами. Да, в нашей стране все смешано, думала Даша, шагая по улице, но коня и трепетную лань впрячь в одну телегу очень сложно. Причем в данном случае трепетная лань скорее Тихомиров.

Развеселившись внезапно от этой мысли, Даша зашла в магазинчик.

Продавец, разумеется, немного говорил по-русски – кажется, в Праге это умели все. Как и не уезжала никуда… Впрочем, метод тыка тоже пригодился. Даша показала продавцу баночку и тут же стала обладательницей пяти таких же, но полных. Стоили они, как небольшой космический корабль, впрочем, деньги-то студийные. Даша побродила по магазину, высмотрела удивительно прекрасный крем для рук и, не скупясь, купила его уже за свои. Каждый гример знает: увидел хорошую косметику – бери, потом не будет, а пригодится всегда.

Из магазина Даша выходила в прекрасном расположении духа. Пражский Град оживился, туристических групп стало больше, но это непонятным образом лишь придавало пейзажу основательности. В самом деле, пустой город без людей – жуть какая! А здесь ходят, радуются, нажимают на кнопочки фотоаппаратов и блаженно жмурятся от удовольствия. Правда, не все: в русской группе, ведомой тетенькой советского вида, пристроившаяся в хвосте семейная пара громко выясняла отношения.

– А я говорю, она сказала, это еще в четырнадцатом веке строили, Вась!

– В тринадцатом, Люсь!

– Вася, ну я же слышала!

– Так и я не глухой!

Ругались они весело, не зло, с азартом. Даша, улыбаясь, обогнула группу и пошла дальше, делая вид, что она вообще местная.

Вот что еще создает кино, в дополнение к легендам, о которых вчера кривенько, но эмоционально рассуждал Тихомиров. Кино, снимаемое на натуре, среди простых смертных, дает ощущение причастности. У тебя есть разрешение на съемку на городской улице – и вот ты уже избранный. Словно это твои дома, статуи и ворота, это твоя мостовая, которую ты должен показать в кадре самым выгодным образом, твои актеры, твои камеры, и ты вроде как имеешь право здесь находиться. Будто ты местный. На короткое время все вокруг принадлежит тебе.

Такое чувство возникает и в местах, куда ты давно ездишь и хорошо их знаешь, и смотришь несколько свысока, снисходительно, на юных туристов, что ходят по окрестностям, раскрыв рты. Они еще ничего не знают – а тебе все известно, ты как бы свой.

Нехорошо так думать, конечно, нехорошо возвышаться над людьми – но ведь в таком возвышении нет ничего плохого, правда? Даша радовалась, что работает в кино. Ей нравилось быть причастной к этому. Не только творить сказки, но и гордиться тем, что ты это делаешь.

Да, вот, так и есть, пожалуй. Это особенная гордость, и она помогает узнавать места и людей, она делает мир интересней. Может, и прав Матвей, и киношное волшебство вытеснило городские легенды, заменило их. Или – вплело в себя снова.

11

– Должно быть, она заколдована, – говорит король. – Всыпьте-ка ей двадцать горячих, а если и тогда кусать не станет, мы ее закопаем.

Хорошее настроение подпортилось, когда Даша добралась до студии. Нет, Марь Иванна очень обрадовалась привезенному крему, зато выяснилось, что Лика так и не объявилась.

– Я ей звонила, – сказала тетя Маша, – она не берет трубку. Странно, прогулов за ней не замечалось.

– Это верно, Анжелика очень ответственная. – Даша тоже набрала ее номер, послушала длинные гудки и положила трубку. – Кто-нибудь видел ее вчера?

– Я с ней вместе в бар пошла, – невнятно сообщила Юля, чей рот был полон шпилек для волос: она как раз накручивала сложную конструкцию на голове у статистки. – Мы там сидели некоторое время, потом разделились.

– А много вас было?

– Человек двадцать…

Даша вздохнула. Искать этих людей сейчас по студии – дело гиблое. Надо действовать по-другому.

– Теть Маш, если вот прямо сейчас я вам не нужна, я поищу Лику.

– Конечно, иди. Твоих я уже загримировала, они снимаются.

В павильоне шли съемки в декорации покоев Могильного Князя; собранные в кадре ведущие актеры вели неторопливые разговоры, ссорились и плели интриги. Гримеры и костюмеры готовили статистов ко второй половине дня и съемкам на Златой улочке, ассистенты грузили в трейлер оборудование. Даша отыскала Лену Янаеву и коротко изложила ей проблему.

Злата улочка, или улочка ювелиров, – место в Пражском Граде, где сохранились миниатюрные дома ремесленников и до сих пор можно посмотреть реконструкции интерьеров жилища алхимика, кружевницы, солдата и др. После 18.00 вход на Злату улочку свободный.

– Так, – сказала Лена, заглянув в график, – сейчас Сережа доснимет этот блок, и я соберу всех и сделаю объявление. Ты сама-то с ними не ходила?

– Нет, ты же меня видела.

– Ах да, точно. Ладно, Даш, поищем.

Блок закончился через пятнадцать минут. По громкой связи Лена собрала всех присутствующих в павильоне. Даша стояла рядом, сцепив пальцы за спиной. Лика на звонки по-прежнему не отвечала.

– Дамы и господа, у нас небольшое происшествие. Дарья Игнатовна не может найти свою ассистентку, Анжелику Воропаеву. Вы ее все знаете. Она вчера ходила в центр вместе с другими, кто ее видел?

Несколько человек подняли руки.

– Она не отвечает на звонки и не возвращалась в гостиницу. Кто-нибудь знает, с кем и куда она ушла?

Ребята переглянулись.

– Ну-у…

– Нет, я не видел, я в отель поехал…

– Я ее видел, но потом она ушла танцевать, – сказал Галахов, стоявший совсем рядом.

Даша уцепилась за его слова.

– А вы ее запомнили, да, Дмитрий Павлович?

– Такая миленькая девушка, конечно.

Выяснилось, что с определенного момента Лику никто не видел. Даша заволновалась уже всерьез.

– Если она ушла с кем-то незнакомым… Лика очень доверчивая, и ей совершенно нельзя пить.

– Почему? – нахмурился Галахов.

– Потому что у нее… не аллергия, а реакция мгновенная, – объяснила Даша. – Лика от бокала вина засыпает сразу и крепко, потом не добудишься. Она меня давно предупредила, и на всех вечеринках пьет только сок… Кто-нибудь видел, она вчера употребляла алкоголь?

Но никто этого, разумеется, не помнил: зачем заглядывать в бокал к соседу, когда в своем еще плещется мартини?..

– Хорошо, спасибо всем, если вспомните какие-то подробности – сразу говорите, – сказала Лена и повернулась к Даше: – Местная полиция примет наш вызов, я полагаю, по истечении суток. Но, если хочешь, я позвоню им сейчас…

– Я не знаю, – честно ответила Даша. – Лика никуда не могла деться, она очень пунктуальная и ответственная, и я решила, что она с кем-то из наших парней просто гуляет, но… Может быть, вызвать полицию сейчас?

– Я спрошу у Сергея. Тут как он решит.

– Только бы с ней ничего не случилось…

Однако следовало принять как факт, что с Ликой уже что-то произошло. Даша вернулась в гримерку, где требовалась помощь с гримом мужчин-статистов, но кисточки падали из рук. Хорошо, что грим несложный – тут припудрить, там подрисовать, – а то она бы тут сейчас изобразила какого-нибудь «Мушкетера» Пикассо – когда неясно, где глаз, где нос, и может, это вообще нога торчит. Сериал, конечно, фантастический, но орков из «Властелина колец» по сценарию нет.

Спустя полчаса пришла Лена, сообщила, что переговорила с режиссером и, если Лика через час не объявится, нужно звонить в полицию. Также уведомили службу безопасности студии, чтобы чехи поискали Анжелику на своей территории. Многие проходили на территорию, показывая пропуска, и охрана не отмечала всех, а значит теоретически Лика может быть где-то здесь…

Даша в это не верила. Но она ошибалась.

Лику нашли через сорок минут.

В гробу.

Когда примчался молодой чех из технического персонала студии и взволнованно стал что-то объяснять Лене, Юрьев почуял неладное и остановил съемку. Даша, дежурившая на площадке, подлетела к Янаевой, у которой лицо все вытягивалось и вытягивалось. Лена сглотнула и перевела с английско-чешского:

– Если я правильно его поняла, то он говорит, что наша пропавшая девушка лежит в гробу в общей костюмерной.

Потрясенное молчание повисло в студии. Наконец режиссер сказал:

– Так. Все остаются здесь. Мы с Леной и Дарьей идем выяснить, что случилось.

– Могу я пойти с вами? – негромко осведомился Тихомиров, и Даша вздрогнула, осознав, что он каким-то образом оказался совсем близко.

– Матвей, стоит ли?

– Да, стоит.

– Хорошо, – не стал спорить Юрьев, – идем.

Они двинулись за чехом, оставив коллег тревожно переговариваться, и быстро зашагали по коридорам к студийному складу. Парень что-то говорил Лене, та кивала, но Даша не понимала ни слова.

– Все будет в порядке, – тихо сказал Матвей, идущий рядом. Даша молча кивнула.

В углу громадной костюмерной, где экипировали большую часть массовки, стоял задвинутый сюда вчера после съемок гроб. Вообще-то его должны были оттащить на склад, но Юрьев сказал, что гроб еще понадобится, и его оставили здесь до завтрашнего дня. Крышка гроба была откинута, рядом стояли люди, в том числе женщина в белом халате – студийный врач. При виде русских народ расступился.

Лика лежала в гробу, нежно прижимая к себе сумочку. Врач повернулась к взволнованным киношникам и сказала на хорошем русском языке:

– Не надо беспокоиться. Просто спит.

Лена шумно выдохнула, Юрьев крякнул и почесал в затылке. Даша почувствовала слабость в ногах – от нахлынувшего облегчения. Стоявший сзади Матвей мягко взял ее за плечи.

– Так. А почему не просыпается? – осведомился режиссер.

– Я не знаю, нужно сделать тест крови. Возможно, наркотики? Девушка пользуется… употребляет?

– Лика ничего такого не делает! – сказала Даша звонко, и врач обернулась к ней. – Но алкоголь… у нее реакция, она действительно засыпает. Если она выпила вчера много, залпом, то может спать до сих пор. Но почему… почему она в гробу-то?!

– Мне тоже хотелось бы это знать, – раздраженно заявил Юрьев, завидел в толпе какого-то местного начальника и пристал к нему с расспросами. Даша подобралась поближе к гробу и потрогала Лику за руку. Рука была теплая и вялая. Анжелика еле заметно улыбалась, а сумочку прижимала, как плюшевого мишку. Даша наклонилась и понюхала, но ничем, кроме духов, от девушки не пахло.

Костюмеры наперебой объясняли Юрьеву, что пришли сюда довольно рано, однако в этом углу ничего не делали, а потом понадобились костюмы с этой стороны, и женщины попросили одного из ассистентов отодвинуть гроб. Оказалось, что бутафорская вещь неожиданно тяжелая. Открыли крышку, увидели Лику…

– Парочка вопросов, – сказал Тихомиров рядом с Дашей, – если она отключается почти сразу после того, как выпьет, а выпила она, скорее всего, с ребятами в городе, – кто ее привез сюда, почему положил в гроб и что вообще все это значит? А если бы у девушки была сильная аллергия, к примеру?

Медики подкатили носилки, мягко оттеснили всех от гроба и переложили Лику. Врач пообещала тут же сообщить, если девушка очнется.

Юрьев закончил разговор с представителями местного начальства и обратился к своим:

– Я так понимаю, что-то предпринимать бессмысленно до тех пор, пока девушка не очнется и сама не прояснит ситуацию. Врач говорит, опасности для жизни нет. Предлагаю вернуться в павильон и продолжить работу, а когда Анжелика сможет говорить, нас позовут.

– А вы что сами думаете, Сергей Дмитриевич? – спросила Даша.

– Что это чья-то шутка, – задумчиво ответил Юрьев. Судя по его виду, он о чем-то напряженно размышлял. – В мистику и новые явления вампиров я не верю.

– Хорошо, что вы не верите, потому что впечатлительные члены нашего коллектива именно об этом в первую очередь и заговорят, – любезно заметил Матвей. – Сначала Элеонору пугает в коридоре какой-то тип. Кстати, мы так и не выяснили, кто это был. А теперь ассистент гримера обнаруживается спящей беспробудным сном в гробу. На месте морально неуравновешенных личностей я бы насторожился.

– Так давайте не будем добавлять им нервов, – предложила Лена. – Не акцентируйте на этом внимание, и все.

– Акценты уже расставлены, хотите вы этого или нет, – возразил Матвей. – Я, видите ли, не зря с вами попросился. Я подозреваю умысел, а умысел нужно разгадать. Иначе мы так и проведем все съемки, шарахаясь от каждой тени.

– Ну ты-то, положим, не шарахаешься, – вдруг развеселился Юрьев. – Девушка в твоем гробу спала. Не обидно?

– Не-а, – беспечно протянул Матвей, и Даша тоже улыбнулась. Что бы ни случилось с Ликой, она жива, а остальное решаемо. – Пусть спит, мы, вампиры, не жадные. – И весело оскалился, выставив на всеобщее обозрение красивые зубки.

– Занимайтесь хоть заговорами, хоть мистикой в свободное от работы время, – сказал режиссер, – а я, как Скарлетт О’Хара, подумаю об этом завтра. Вернее, вечером. Мы должны продолжать, у нас через час выезд на пленэр, и если еще задержимся, то придется идти с отставанием от графика. Идем.

Юрьев двинулся обратно в павильон, утянув за собой Лену, но Матвей приотстал и придержал Дашу.

– У тебя есть какие-то соображения?

– Матвей Александрович, – сказала она, – нам нужно идти, иначе режиссер с нас головы снимет.

– Ведь это твоя подчиненная, – не повелся на «Александровича» Матвей, – и ты ее прекрасно знаешь. Она бы стала участвовать в сомнительных мероприятиях, могла пойти вразнос?

– Вряд ли, но…

– Мне это не нравится, – заявил Матвей. – Совершенно. Кто бы так ни поступил, это свинство, а тайное свинство – не то, что я готов терпеть рядом с собой.

– Ладно, – сказала Даша, поморщившись. Он говорил дело, но время поджимало. – И что теперь?

– Да все просто, – улыбнулся Матвей, взял ее под руку и плавно увлек в нужную сторону, – надо найти того, кто за этим стоит.

12

Это был самый страшный удар из всех, что могли ее постигнуть. Но что она могла сказать?

Никого при этом не было, никто не знал что правда, что ложь.

Съемки на Златой улочке могли начаться только вечером, когда закрывались все магазины и уходили туристы, а до тех пор группа работала в Пражском Граде недалеко от дворца, у которого сменялся караул. Народу посмотреть на камеры, актеров и киношную суету набежало видимо-невидимо, однако удалось отгородить часть площади так, чтобы можно было снимать. В сцене не предполагалось слов, лишь физическая подготовка: днем наемные убийцы затевают с Матвеем драку при солнечном свете, однако ему удается уйти невредимым. Юрьев требовал в кадре разлетающихся голубей, и подвезли две клетки утробно воркующих прирученных сизарей, с крупными блестящими глазами и крепкими крыльями. Матвей смотрел на клетки и почему-то вспомнил рассказы Сетона-Томпсона. Точно, там был один, о почтовых голубях.

Он думал о голубях, чтобы не думать о Даше, и все равно видел ее постоянно – и думал.

Вот, друг мой, обращался к себе Матвей Тихомиров (он часто говорил с самим собою насмешливо-иронично, чтобы не зазнаваться), – вот, друг, ты и влип. И ты уже знаешь, что влип, и трепыхаться бессмысленно, так что клюй свои зернышки и воркуй, как можешь.

Матвею очень хотелось спасти принцессу.

Не ту, что лежала в гробу сегодня, тихая и чудесная в непрерывающемся сне, а ту, что беспокоилась за спящую красавицу и готова была все окрестности перевернуть, лишь бы ее найти.

Матвей смотрел на Дашу – и понимал, что либо все, либо ничего.

Но «всего» не бывает, это он тоже знал прекрасно.

«Все» – выдумка удачливых рассказчиков, зарабатывающих себе на хлеб. «Все» – извечный маркетинговый ход, существующий еще с тех времен, когда австралопитек, оживленно рыча, выписывал круги рядом с австралопитечкой, потрясал дубиной, и казалось ему, болезному, что это – любовь. Что эта женщина будет с ним всегда, что она выбирает его, потому что ей нравится его волосатая грудь и могучие мышцы, – а она выбирала его потому, что у него самая большая пещера, самая крепкая дубина и единственная шкура мамонта в поселении.

Матвей вырос в артистической семье, с раннего детства бывал за кулисами и выучил накрепко, что правила – неизменны, из них бывают исключения, но очень редко, и везет немногим. Например, его родителям повезло. А ему – уже нет.

Родители начинали с нуля и всего добились сами. Отец, сын известного ученого, пошел по актерской стезе вопреки воле семьи, и его приняли снова, только когда на его спектаклях начались аншлаги. Отец познакомился с мамой еще на первом курсе института, и с тех пор они не расставались. Нельзя сказать, что они жили без ссор, гладко и легко, как в романе в мягкой обложке. Случались ссоры, случалось непонимание; однако не было ни измен, ни упреков о потраченных лучших годах, ни лжи. Мама всегда стояла за отца, отец защищал маму.

Они пытались научить Матвея тому же. И вначале он, кретин, поверил. Тогда он еще не знал о том, что правила любви, прописанные в книгах и исключениях, не совпадают с правилами жизни.

Он встречался с девушками, а потом обнаруживал, что привлекает их как подающий надежды актер и сын своих известных родителей.

Матвей завел роман с актрисой, находившейся, казалось бы, в том же мире, что и он, – и через полгода еле выпутался из той паутины обмана, недоговорок и требований, куда она его завлекла.

Однажды он опустился до того, что завел роман с поклонницей, а она тут же растрезвонила об этом в блоге, и на некоторое время Матвею житья не стало. Родители тогда, впрочем, только посмеялись, а вот он ко всем своим романам относился исключительно серьезно.

Он искал.

Потом ему показалось, что нашел. Да что там – показалось! Матвей был абсолютно в этом уверен.

Ее звали Марианна, она была из интеллигентной питерской семьи, длинноногая, обаятельная, умная девушка в стильных очках. Матвею очень эти очки нравились, особенно как она поправляет их, – безотчетно кокетливым жестом, так иные женщины трогают волосы. Настоящая женщина к обычным очкам может прикоснуться так, что мужчина хочет заполучить ее сразу, здесь, немедля. Марианна, или Мари, как ее звали подружки, была настоящей женщиной.

И Матвею показалось – вот оно. Он не спешил, смаковал, приглядывался. Никаких тревожных признаков не наблюдалось. Мари не заводила речей о доме и быте, о грядущей свадьбе и детях и не строила далеко идущих планов. Она была вроде доступна – и неуловима, что лишь разжигало охотничий азарт. И Матвей вышел на охоту, и победил, и добыл ее себе, и все равно она до конца ему не принадлежала.

А потом он узнал почему. Отец сказал.

Отец вызвал Матвея на разговор и, поставив на стол бутылку водки и две рюмки, сказал:

– Пей.

Матвей послушно выпил.

– Я не должен бы, – сказал отец, тоже махнув рюмку и оглянувшись на кухонную дверь – не пришла бы жена не вовремя! – Я не должен бы лезть в твои отношения. Но я случайно узнал. Встретил старого питерского друга, похвастался тобою и Маришкой, гордился. А тот мне возьми и скажи – как, такая-то и такая-то Марианна? Она ведь любовница нашего олигарха, уже несколько лет, вы не знаете?

Матвей не стал больше пить водку. Он поставил рюмку, молча поднялся, вышел. Как-то завел машину, поехал домой.

Дома ждала Марианна, переехавшая в тихомировскую квартиру недавно, и Матвей, не разводя церемоний, с порога спросил ее – правда?

Девушка даже не встала с дивана, на котором расположилась, читая книгу. Она лишь посмотрела на Матвея поверх очков и спросила холодно:

– Это имеет значение?

Потом она обстоятельно, как на уроке, объяснила Матвею, что он серьезно не прав. Что он существо неясное, изменчивое, актер, – ясно же, поклонниц в гримерку водит постоянно. Разве он может быть уверен, что кто-то полюбит его просто так, разве таких, как он, вообще можно любить просто так? Нет – это все престиж, власть, положение, амбиции. Не Матвею, на чьей шее мечтает повисеть половина женского населения России, осуждать Марианну. Да, у нее есть любовник, он богат и давным-давно женат, и это не те отношения, которые годятся для статуса. А он, Матвей Тихомиров, для статуса вполне годится, – и он должен ценить Марианнину жертву. Марианна ведь закрыла глаза на все измены, бывшие и будущие. Она его даже не ревнует, вот какое благородство.

Под ее взглядом он чувствовал себя глупым мальчишкой, и чем дольше она говорила, тем гаже делалось у Матвея на душе.

Когда Марианна умолкла, ожидая, что Матвей скажет, ему удалось произнести только: «Чтобы завтра здесь тебя не было», – и уйти. Руки чесались, он сам себя опасался.

Как ни странно, она уехала. Видимо, нечто в тоне Матвея, во всем его виде подсказало Марианне: в этом пруду рыбку ловить больше не стоит.

Родители сочувствовали Матвею так сильно, что он не выдержал этого сочувствия и уехал в Прагу, один, на несколько дней. В первый же вечер нашел кабачок пана Ладислава, засиделся там до закрытия и напился пива так, что Томаш провожал Матвея до гостиницы. Как ни странно, это помогло. Внутри по-прежнему было пусто и тухло, словно в бочке из-под гнилой рыбы, однако боль понемногу отступала. Матвей и не подозревал, что так сильно влюбился, пока Марианна не ушла.

Он даже подумал как-то – не уйти ли на покой, не оставить ли кино и театр, от которых столько, оказывается, хлопот. Но бросить актерскую работу он не мог. Не мог лишить себя единственного шанса некоторое время не быть человеком, с которым произошло такое… разочарование. Жизнь расставила свои приоритеты, сказав ему: прими это, мальчик, тебя никогда не полюбят просто так, ни за что, всегда будет – за что-то. За твое смазливое лицо, за твой талант, в котором люди видят свои несбывшиеся мечты и сочиняют себе новых героев, за известность, за состоятельность. Прими это, научись с этим жить, и тебе полегчает.

Жизнь не обманула – действительно, полегчало. Мифической любви Матвей больше не верил, и стоило глупой, наивной надежде проснуться при знакомстве с милейшей девушкой, – он отворачивался и уходил. Так проще.

Родителям это не нравилось. Родители решили, что предпринять меры будет не лишним, и начали Матвея знакомить. Сначала он посмеивался, потом разозлился. Ему было это не нужно, во всяком случае сейчас.

Год назад мама пригласила его на обед. Сидели в хорошем ресторане, вчетвером: мать, отец, Матвей и симпатичная девушка Ольга, дочка старых друзей семьи. Мама с папой были само совершенство, вели приятный разговор, изо всех сил стараясь представить Ольгу в выгодном свете. Умом Матвей понимал, что ни родители, ни девушка ни в чем не виноваты, однако новые правила жизни говорили другое. И он сам это понимал и общался с ней, придерживаясь той убийственной границы сарказма, ощутив которую, девушки начинают считать тебя полным козлом.

Ольга держалась довольно долго, но перед десертом встала.

– Спасибо, я пойду.

– Может быть, все-таки останетесь? – осведомился Матвей, втайне и радуясь, что снова освобожден от необходимости соответствовать социальным программам, и стыдясь своего поведения.

– Нет, Матвей Александрович, – сказала она и улыбнулась, хорошо так, совсем без обиды. – Я ведь вижу, что вам это не нужно. Зачем мы будем продолжать?

Родители, конечно, сразу принялись его ругать. Отец заявил, что воспитанный человек так не поступает. Мама добавила, что и невоспитанный мог бы постыдиться. И почему он, Матвей, не хочет приложить усилия, и почему бы ему…

Тогда он не выдержал. Холодно сказал, что его жизнь принадлежит только ему, и он сам решит, что с нею делать. Что он ненавидит воспитание такого рода, не применяемое к взрослым людям, несущим ответственность за свои поступки, и пора бы перестать обращаться с ним как с маленьким мальчиком. Что если он захочет обзавестись женой, то озаботится этим рано или поздно, и сделает это не для счастья родителей, а для себя самого. И просто подло, невыразимо подло ломать жизнь девушке, которая ни в чем не виновата, – только потому что папа с мамой захотели, дабы сынок был пристроен.

Много чего, короче, наговорил.

Мама расстроилась, отец разозлился. Они тоже встали и ушли, а Матвей, кипя праведным гневом, расплатился и поехал на ток-шоу. У них у всех оставалась работа: отцу вечером предстояла деловая встреча с режиссером, мама играла в спектакле, а Матвея пригласил канал НТВ, и предстояло целый час сверкать американской улыбкой и отвечать на вопросы ведущей о дальнейших творческих планах.

Он поехал на шоу, где его быстро загримировала симпатичная девушка Даша с легкими руками, сел перед камерами, ответил на все вопросы, а когда вышел и включил телефон, ему позвонили.

Мама после спектакля зашла за кулисы и упала. Медики сказали – тромб. Еще сказали, что это не предугадать, и ничего нельзя было сделать, и…

Это было так похоже на кино, так нереально, что Матвей долгое время не верил. Как же могло произойти: вот он поссорился с родителями, из-за ерунды, из-за несходства во взглядах, и мама ушла расстроенной, а теперь ей нельзя позвонить и извиниться? Маме ведь всегда можно позвонить! Так не бывает, не бывает никогда, все это выдумывают бездарные авторы, ничего, ничего не понимающие в настоящей жизни!

Отец поседел, ссутулился. Матвей на месяц отправил его в санаторий, и Александр Тихомиров, известный бузотер, поехал, не сказал ни слова. По возвращении он выглядел лучше и нашел в себе силы поговорить с Матвеем.

– Конечно, вы с матерью нехорошо расстались, – проговорил отец тяжело, однако без враждебности и упрека, – но ты себя не вини. Она лекарства пила, да разве предскажешь… Это судьба, Матвей, так Бог решил, не нам противиться. Я знаю, что ты упрямый. Знаю, почему нам возражал. В чем-то есть она, эта твоя правда… Я тебя в общем понимаю, и извини, что давили. Не стану тебя заставлять, не стану о чем-то просить, кроме одного: ищи. А пока не найдешь, брысь с глаз моих.

Матвей подозревал, что отец переживает гораздо больше и сильнее, чем хочет показать; но Александр Тихомиров, чье упрямство Матвей унаследовал, предпочитал все переживать в одиночестве. А может, отцу хотелось запереться в своей скорби и довести ее до абсурда, чтобы узнать, как дальше жить.

На сцену он вышел только несколько месяцев спустя; Матвей же на время оставил театр, где контакт со зрителями был слишком интимным, слишком близким и живым, и снимался в кино. Прошел год, что-то изменилось, боль стала меньше, грусть – больше. С отцом Матвей виделся нечасто, но приезжал все-таки в старый дом на Чистых прудах, чтобы посидеть вместе, поговорить о вещах общих и распрощаться. Отец ничего Матвею больше не советовал, только смотрел выжидающе.

Ищи, как же. Найдешь тут. Ведь лучше будь один, чем вместе с кем попало.

Но вот – время идет, снова Прага, которая не подводила никогда, и девушка со звонкими желтыми браслетами на запястьях, и майский воздух, щекочущий горло, и принцессы, и вампиры, и… чертова, глупая, ненужная, как вода необходимая – сказка.

13

– Отпустите вы меня и не тревожьтесь, что я пропаду в огромном мире.

Меня ведет любовь и будет хранить во всех моих скитаниях.

Даше казалось, что она уже вечно живет в теплых пражских сумерках. Это – самое магическое время, когда солнце уходит за горизонт, погружая землю в очарование недосказанности, и никому не дано узнать, какой станет следующая ночь. А за нею – следующий день… Нет, конечно, график съемок никто не отменял, скептически подумала Даша. Завтра нужно снимать, как сегодня и вчера. Но ведь никто ее не осудит, если она втайне насладится сумерками просто для себя, правда ведь? Если, как и раньше, возьмет у Праги эту частичку волшебства?

Матвей, которого Даша перекрашивала для вечерней сцены, сказал, почти не двигая губами, чтобы не нарушать процесс:

– А знаешь, этот маленький домик – на самом деле замок?

Даша оглянулась на дом, рядом с которым развернули свой передвижной штаб гримеры. Злату улочку уже перегородили, туристов вежливо попросили прийти в другой раз, на дежурство заступила полиция, наблюдая, чтоб ничего не произошло. Команда осветителей устанавливала свою технику вдоль улицы, помощники оператора быстро разворачивали рельсы, по которым поедет камера, а гримеры вот… гримировали. Рядом Марь Иванна творила нечто утонченное с лицом Галахова, который должен был представлять согласно сценарию «Могильного Князя во всем ужасающем величии».

– Какой же это замок? – спросила Даша, вновь повернувшись к Матвею и продолжая делать свое черное дело – то бишь затенять Тихомирову уголки глаз. Хоть без жидкой подводки обошлось, но это лупоглазому белобрысому Стасику она нужна, а у Матвея ресницы – закачаешься. – Это просто домик. Домик с магазинчиком.

– А вот и нет, – усмехнулся Матвей. – Слушай же, моя девочка, сказку. Однажды, давным-давно, в этом домике поселился человек, купивший его у обедневшей вдовы. Люди не знали, чем занимается их новый сосед, только он редко показывался на улице, а из трубы часто валил темный дым. Судачили, конечно, о ком не судачат… Шли годы, сосед состарился, и вот однажды днем выбежал на улицу, громко крича, что он теперь богат и ему удалось получить золото. И радость его была так велика, что он… – Тут Матвей запнулся почему-то, однако продолжил сразу: – Он схватился за грудь, упал и умер. Сердечный приступ.

– А в чем мораль истории?

– А мораль, Дарья, такова. Представители властей обыскали домик и нашли там пачку документов, вызвали сына этого человека. Оказалось, что странный сосед был довольно богат, но ему в голову пришла безумная идея, что он должен обеспечить своих наследников и добыть им еще большее богатство, чем у них уже есть. Отговаривать, сама понимаешь, такого человека бесполезно. Ну, а каким образом можно добыть много золота за короткий период?

– Вложить деньги в «МММ»? – предположила Даша. – В «Форекс»? Ограбить банк?

– Не угадала. Заняться алхимией.

– Боже, что ж это я не знала, – пробормотала она, аккуратно кладя Матвею под глаза белесые тени. – Давно бы озолотилась.

– Старик тоже так считал. Но дома ему не давали ставить опыты, и он сбежал от родственников, прихватив алхимические книги. Жил в домике на Златой улочке, экспериментировал, и в конце концов ему показалось, что добыл золото. Но, боюсь, все-таки не добыл… А после его смерти один из местных жителей сказал: «Ведь у него был замок здесь!» – вот почему этот милый маленький домик называется замком.

– Поучительная история, – вздохнула Даша, – не стоит вкладывать все деньги в «МММ».

– В следующий раз я расскажу тебе о колдуне Жито. Там без морали.

– Без морали не бывает. – Она докрасила Матвею глаза и отстранилась. – Все, готов. Сейчас колдовать сам будешь.

– Из меня плохой колдун, – сокрушенно заметил Тихомиров, прихватывая со столика сценарий. – Меня победят.

– Зато ты в конце всех победишь, – весело сказала Даша ему вслед.

– Относительно.

Финал сериала еще даже не маячил впереди, к тому же ходили слухи о некоторых изменениях в сценарии, поэтому актеры еще не знали – возможно, Юрьев в самый последний момент решит повернуть колесо фортуны и распределит печальную кончину между персонажами по-другому. Сергей Дмитриевич славился своими нестандартными решениями, и если он вдруг поймет, что материал получается с несколько иным уклоном, чем изначально прописывалось, и это гораздо лучше, – все изменит, не постесняется. Никто не застрахован.

Как и в реальной жизни – никто не застрахован от смерти…

Даша вспомнила лежащую в гробу Лику и вздохнула. О шутнике пока ничего не выяснилось, но еще только полдня прошло, и на студию не возвращались. Даша знала только, что Анжелику не увезли в больницу, оставили в студийном лазарете. Значит, опасность действительно невелика…

А Матвей, обронив загадочные слова о поимке злоумышленника, больше об этом не говорил и весь день Дашу смешил. Рассказывал ей истории, забавные в основном. О раввине Лёве и золотой лампе, о пакостниках-гномах и жадных пекарях, о водяных и привидениях, о танцовщице с Озерова (последняя история, впрочем, была страшновата). Тихомиров так старался, что развеселил не только Дашу, но и всех гримеров, и всех, кто оказался в зоне поражения. В нем словно бил ровный, теплый источник света, лившегося, как вода, и в нее можно было окунуть руки и постоять так, пока настроение не исправится.

Может, это и есть сияние таланта?

Или обычная человеческая доброта?

…Злату улочку для съемок выбрали не случайно: ведь именно здесь согласно роману Майринка «Голем» возле стены у последнего фонаря существует порог в другой мир. Конечно, туристический аттракцион отменный, да и портал в иное измерение можно увидеть только в туман, однако вечером, на съемках вампирского сериала, тут тоже было весьма тревожно. Маленькие домики, когда-то построенные для стрельцов и прижимавшиеся к городской стене, позже ставшие обиталищем ювелиров и алхимиков, зловеще посверкивали темными окошками. Съемочной группе повезло: в прошлом году улицу еще реставрировали, и ничего снять бы здесь не удалось. Конечно, чешские умельцы (да и российские, если бы понадобилось) могли бы возвести декорацию в павильоне, однако Юрьев, известный фанат натуры, на такое пойти не мог.

И Даша его понимала: даже не окутанная туманом, освещенная со всех концов мощными лампами, Злата улочка производила нужное впечатление. Тут должна была развернуться битва между подручными Могильного Князя и ренегатом Далимиром, с колдовством, спецэффектами и неизбежным поражением отступника. Из спецэффектов присутствовал только дым, который должны были в определенный момент выпустить дым-машины, а все остальное создадут на компьютере. Видимо, немало спонсорских денег получила компания от господина Шумкова. Спецэффекты и съемки на такой натуре стоят дорого.

Развернуться на Златой улочке, конечно, было тяжело – очень узко. Тем не менее старики-профессионалы работали отлично: и камера могла ездить туда-сюда, и приборы стояли где надо, и еще люди помещались. В окнах домиков зловеще висели невинные сувенирные цветочки, похожие на детские поделки, – милая мелочь, которая сыграет зловещей деталью и вызовет безотчетное чувство тревоги у зрителя. А когда зритель вовлечен в процесс и сопереживает главному герою, фильм имеет успех.

Даша подтащила столик и кисточки поближе к месту съемок, чтобы, как всегда, сидеть наготове. Завибрировал мобильник в кармане джинсов, и Даша так задумалась, что автоматически вытащила его, не посмотрев на экран.

– Да!

Короткое зловещее молчание, а затем холодный голос произнес:

– Наконец-то.

Даша обмерла. Все чудеса, окружавшие ее только что, лопнули со звоном, словно на стеклянную вазу уронили кирпич.

– Что молчишь, красавица? – продолжали в трубке. – Не хочешь со мной говорить, да? А я с тобой хочу! Какая неразговорчивая фифа, а!..

Даша молча нажала на кнопку сброса вызова. Экран погас, голос исчез, но остался звучать в голове – насмешливый, жесткий, наглый. Она хотела избавиться от этого голоса если не навсегда, то на три коротенькие недельки, но не получилось…

Придется возвращаться.

– Даша! Даша, эй! – Лена дергала ее за рукав. – Тебе Тихомиров машет, подойди к нему!

Ничего не понимая, не осознавая, при чем тут Тихомиров, кто он такой и где она вообще, Даша двинулась в указанном направлении.

– У меня парик немного сбился, поправь, пожалуйста, – сказал Матвей, вгляделся в лицо своей гримерши и уже совсем другим тоном, резким и деловым, спросил: – Дарья, что случилось?

– Все в порядке. – Даша поправила ему парик, не понимая, хорошо поправила или плохо, поморгала, чтобы прийти в себя и спрятать подступившие слезы, и сосредоточилась. Плохо поправила – прядка вон торчит. Даша потянулась к парику снова, но Матвей перехватил ее руку.

– Я вот этого отчетливого вранья, – сказал он еще резче, – не терплю. Хватит, один раз я не настаивал, но во второй такого не будет. Я за то, чтоб все было честно. Ты расстроена. Что произошло?

– Матвей! – Юрьев за камерой тоже начинал терять терпение. – Ты навел красоту или нет? Дарья, убирайся из кадра!

– Извини, – сказал Тихомиров, смягчая тон, – не хотел на тебя кричать, но я… не люблю этого, действительно. Чем тебе помочь?

Даша, высвободив руку, все-таки поправила ему прядку, улыбнулась и шепнула:

– Сыграй лучше всех.

Он прищурился, наклонил голову набок, как любопытный ворон, подумал, поймал снова Дашину ладошку и поцеловал тыльную сторону.

На виду у всех.

Под прицелом камер, под взглядом Юрьева, рядом с маячившим неподалеку «Могильным Князем во всем его ужасающем величии» (смотреть страшно – постаралась Марь Иванна, ничего не скажешь!). Матвей Тихомиров поцеловал Даше руку (звякнули браслеты) и проговорил угрожающе-весело:

– Ну ладно.

И от этих ничего особого вроде не значивших слов Даше вдруг сделалось спокойно.

Ни разу еще ни один мужчина не говорил ей «ну ладно» так, словно закрывал от пуль.

– Ого, – сказала Юлечка Терехова, когда Даша возвратилась на свое место, бегом вылетев из кадра. – Что это Тихомиров такой с тобой галантный, а?

– Ничего, – пробормотала Даша. Щеки пылали.

– Ага, как же. Небось любовь на Карловом мосту загадала, теперь сработало? – поддела ее Юля.

– Нет, – вздохнула Даша, – не любовь.

Она просила у Яна Непомнуцкого ясности пути и возможности разобраться, однако пока святой не слишком-то хорошо ей помогал.

Или помогал все же?

Она смотрела, как Матвей ушел в дальний конец улицы, как Галахов встал напротив него, как заняли свои места члены съемочной группы, каскадеры, статисты… Короткое «Мотор!» – и сцена оживает, и Матвей идет по улице, а навстречу ему выходят убийцы, от которых теперь не уйти.

Даша смотрела, ей казалось, что она уже видела это когда-то: один против всех, победить нет возможности, но он все равно идет, потому что деваться ему некуда. В десятке фильмов она такое видела. Лица и декорации меняются, а герой, по сути, нет.

Он все равно идет…

Именно в этот момент, на старинной Златой улочке, где когда-то алхимики проводили ночь над колбами и алкали золота, Даша по уши влюбилась в Матвея Тихомирова.

Она не знала, что так бывает. Словно что-то сдвинулось внутри, сложилось: и звонок, и эта сумасшедшая поездка, и свиная рулька у пана Ладислава, и дурацкий, дурацкий гроб, и загаданное в тумане желание, и это последнее, многозначительное «ну ладно». Однако внутри у Даши словно раскрылся цветок, с шорохом выпустив тугие прохладные лепестки, и все стало понятно, довольно просто и ужасно сложно.

Матвей сказал: он за то, чтоб все было честно.

Даша врала ему и всем врала.

Это надо исправить, хотя бы наполовину.

Больше не хотелось плакать, телефон она отключила, руки не дрожали. Она подбегала к Матвею и Диме Галахову в перерывах, делая свою работу, улыбаясь им мимолетно, и Тихомиров все смотрел на нее – о, как он на нее смотрел!..

Даше казалось, что, когда он раз за разом идет по Златой улочке, чтобы в энном дубле проделать с каскадерами те же элементы драки, – он идет к ней. Улицу заволокло дымом, сломался вентилятор, Юрьев то ругался, то восторженно восклицал: «Ах, мерзавцы, хороши-то как!» – и Могильный Князь стучал о брусчатку красивым витым жезлом. А Матвей шел, шел, снова и снова, и смотрел в Дашину сторону, но все никак не мог дойти.

Когда через два с половиной часа режиссер сказал заветное «Снято!», все с ног валились: сцена далась неожиданно тяжело. И дело не в большом количестве трюков, исполняемых актерами, не в узком пространстве и не в дыме, который все заполонил, а во внутреннем напряжении. Уж Даша его ощущала в полной мере.

Она разгримировала сначала Галахова, искусно подпорченного во время битвы (храбрый Далимир без боя не сдался), а потом Матвея. За актерами пришла отдельная машина, чтобы отвезти их в отель, однако Тихомиров покачал головой:

– Я поеду в студию. Хочу узнать, что с ассистенткой.

Только тут Даша вспомнила про Лику – вот ведь неблагодарная, забыла почти!

– Можно позвонить и узнать, – предложила Лена, но Матвей покачал головой и от легкого пути отказался.

Они с Дашей не разговаривали, пока не сели в автобус, оказавшийся вовсе не местом для приватных бесед: на сей раз «Мерседес» ехал битком набитый. Матвей огляделся, обронил очередное «ну ладно» и негромко спросил:

– Итак?

– Матвей, – сказала Даша, почему-то очень волнуясь, – ты не обижайся, но я сейчас ничего рассказывать не буду. Не здесь. Если ты действительно хочешь что-то от меня услышать… если тебе интересно… давай после того, как проведаем Лику, уйдем в тихое место, и я скажу, в чем дело. Это не очень просто. Ладно?

– Святый боже, какие глаза у пани! – протянул Матвей, превосходно имитируя чешский акцент. – Колдовские глаза! Пани совсем меня приворожила, я готов делать, что она скажет!

Даша засмеялась, и дальше ехали молча. Матвей достал из сумки плеер и слушал музыку, откинув голову на спинку кресла – устал, видать, – а Даша смотрела в окно, за которым проплывала лучистая вечерняя Прага. Было одновременно хорошо и страшно.

Хорошо – потому что она хоть кому-то скажет. А страшно – потому что неизвестно, как Матвей отреагирует.

«Чтоб все было честно». Как это трудно, святый боже…

На студии разгрузились, разложили все по местам, и только после этого Лена, Даша и Матвей пошли в лазарет. Юля и Марь Иванна тоже хотели пойти, но Янаева их отговорила, сказав, что большому количеству посетителей чешские медсестры точно не обрадуются.

В студийной больнице, насчитывающей аж четыре койки, действительно было очень тихо. И дежурила тут не медсестра, а медбрат, с широким добрым лицом и абсолютным незнанием русского. Зато по-английски он говорил хорошо, и Лена с ним быстро объяснилась. Сначала господин Коуба не хотел впускать поздних гостей, однако Лена сумела убедить его, что это важно. Тем более – как уловила Даша – подопечная все равно не спала.

Лика лежала на уютной, широкой койке за занавеской, слабенькая, но вполне живая. Медбрат Коуба что-то спросил у Лики, и она вдруг ответила ему:

– Декуи, вэлми добрже![4]

– Это болезнь на тебя так повлияла? – спросила, улыбаясь, Даша. – Ты по-чешски заговорила?

– Ой, как хорошо, что вы пришли, – Анжелика приподнялась, села, и медбрат, убедившись, что с ней все нормально, ушел. – Меня не отпускают, и из книг только старый-старый разговорник. Я там вычитала…

– Анжелика, мы рады, что вы идете на поправку, – прервала ее сбивчивую речь Лена, – но мы должны знать, что произошло. Мы изрядно переволновались.

– Ох, простите. – Лика порозовела и затеребила край одеяла. – Я не хотела никому доставить неприятностей… Извините…

– Все в порядке, – успокоила ее Даша, – просто мы хотим знать, что произошло. Ты была в городе с нашими, так?

Анжелика кивнула.

– Мы гуляли и танцевали…

– А что было потом?

Лика помолчала, отвела взгляд, потом снова взглянула на посетителей.

– Вы мне не поверите…

– Анжелика, – сказал Тихомиров, – мы вас сегодня днем нашли спящей в гробу. Давайте, попробуйте удивить нас еще сильнее. Как вы там оказались?

– Меня туда положил вампир, – еле слышно прошептала ассистентка.

Даша почувствовала себя героиней абсурдной драмы. Сценаристы где-то явно перегнули палку – а может, курили марихуану, потому и получился полный бред.

– Вампир? – переспросила она. – Лик, что за ерунда?

– Я… танцевала в клубе, а потом я плохо помню. Глотнула из бокала, который мне дали, и там оказался коктейль. И я просила больше мне не давать, ни за что… Помню еще, что меня кто-то вез, что-то спрашивал, и было так весело, но не помню – почему. А потом только – я лежу, надо мной склоняется вампир, и все… Я очнулась уже здесь…

– Так, – сказал Матвей, – очень, очень интересно.

– Я ничего не понимаю, – произнесла Лена беспомощно. Она опустилась на стоявший у кровати стул, потерла ладонью глаза, и стало видно, что помреж очень устала. – Кто-то в костюме вампира положил вас в гроб?

Лика беспомощно пожала плечами. Ей было стыдно и неудобно, однако Даша видела, что девушка не врет.

– Как он выглядел, твой вампир?

– Я плохо помню, Дарья Игнатовна… Он был красив, но это не воспоминание, а ощущение. И мне с ним было хорошо.

– Так, погодите, – прервал ее Матвей, – то есть до того, как вы видели его нависшим над вами, он провел рядом некоторое время? Это с ним вы ехали на студию?

– Я не помню… Мне нельзя алкоголь пить. А я пила.

– Вам дал выпить этот человек?

– Это был не человек, а вампир, – вдруг заупрямилась Лика. – Я запомнила.

– Почему вы сочли его вампиром? У него зубы были острые, он пребывал в стадии разложения, или что?

– В стадии разложения – это зомби, – пробормотала Даша, – вампиры – красавчики.

– Нет, я просто знала, что он вампир. Черный принц.

– Техника гипноза доведена до совершенства. – Матвей скрестил руки на груди. – Понятно. Вызванные алкоголем галлюцинации – это чудесно, но меня больше волнует то, что в итоге мы имеем реального человека, с которым мадемуазель приехала в студию. А значит, это кто-то из наших. Но охрана вас не вспомнила заходящей в неурочное время, поэтому либо вы приехали с какой-то компанией, либо зашли незаметно, что не так и просто. Либо вас провезли в багажнике. Тоже не исключается.

– Матвей Александрович, вы предполагаете преступный заговор? – изумилась Лена.

– Не мистику же, – произнес Матвей, пародируя голос и интонации Юрьева, – мистику предполагать нельзя – все разбегутся! Больше ничего не можете вспомнить, Анжелика?

– Нет, простите. – Она отвела взгляд.

– Поня-атно, – протянул Тихомиров, – все мне понятно. Спасибо, что объяснили нам произошедшее, Анжелика, и выздоравливайте.

– Что врач сказала? – поинтересовалась Даша.

– Ой, Дарья Игнатовна, мне еще завтра нужно отдохнуть, а потом я снова работать буду, честное слово! Я бы и завтра, но она…

– Я справлюсь, не беспокойся.

Они распрощались и ушли, кивнув медбрату, невозмутимо читавшему чешский журнал для девочек-подростков. В коридоре Лена сказала:

– Ничего не понимаю.

– Ну, Елена, тут и понимать нечего, – усмехнулся Матвей. – Анжелика проводила время с кем-то из наших, и скорее всего, его помнит, но покрывает – не хочет, чтобы у него были неприятности. Воспоминание о вампире несколько меня смущает, это не выдумка, девушка не врала. Кто именно ей примерещился в роли вампира, непонятно. Черный принц! Ваша Анжелика просто воплощение императрицы Элизабет, того и гляди, стихи писать начнет[5].

– Вы просто Шерлок Холмс, Матвей Александрович. – Лицо у помрежа было совсем серым – выдохлась, бедная. – Но, если с девушкой все в порядке, отложим выяснение обстоятельств до лучших времен. Завтра напряженный день. Я настоятельно рекомендую вам поехать в гостиницу и выспаться. Вы поступили очень чутко, проведав Анжелику, однако моей обязанностью как помощника режиссера является… – тут она прервала официальную речь и закончила неформально: – загнать вас в кровать, чтобы вы спали, а не расследованиями занимались!

Матвей вздохнул и вопросительно посмотрел на Дашу.

– Езжайте, – сказала она, едва коснувшись его рукава, – все может подождать до завтра.

– Я обещал, – возразил Матвей.

– Это я обещала, – сказала Даша. Как раз дошли до АТВ-5, откуда расходилась съемочная группа. – И сдержу слово, но завтра, хорошо? Мы все слишком устали, и с меня режиссер голову снимет, если я…

– Я все понял, это заговор, – сказал Матвей. – Ладно. Завтра так завтра. Надеюсь, до утра никого не покусают, не положат в гроб и не закопают в землю.

– Этого нет в графике, – пробормотала Лена и, извинившись, ушла.

Матвей огляделся, убедился, что никого нет, и, наклонившись к Дашиному уху, прошептал:

– Я не шучу и не играю. Ты это понимаешь?

– Да.

– Тогда до завтра. – Он легко поцеловал ее в щеку и ушел.

Даша вздохнула и побрела за брошенной в гримерке сумкой.

14

Дорога вела всё дальше и дальше, через горы и долы, пока не достиг он дремучих лесов, где тысячелетние деревья стояли стеной, ствол к стволу, а под ними – сплошь густые заросли, которые приходилось прорубать, чтобы продвинуться вперед хоть на шаг.

Подъем в половине пятого утра, ясные сумерки, предшествующие наступлению дня, быстро умыться, выпить кофе, бегом на студию – и автобус уже везет тебя на съемки, а ты еще так и не проснулась.

Жаловаться Даше было грешно, ассистенты по персоналу встали еще раньше. Снимали большую массовую сцену в Малой Стране, и следовало сделать это до того, как чехи потянутся на работу и откроются магазины.

Мала Страна, лежащая между двух холмов, является частью Пражского Града и местом довольно-таки оживленным. В нее упирается Карлов мост, здесь много пешеходных улиц, расположены офисы и различные учреждения. Даше Мала Страна напомнила центр Москвы около ГУМа: такая же деловая активность – и история тут, под боком.

Съемочная группа развернулась удивительно быстро. Хорошо, что не пришлось декорировать улицу Мостецку под шестнадцатый век – тогда следовало снимать в павильоне, так как подобное в принципе труднодостижимо. Однако, к счастью, данный кусок сериала относился к современности.

Пока солнце висело низко над горизонтом и улица утопала в благословенной тени, сняли едущий по ней лимузин, в котором гордо восседал Могильный Князь в современном костюме. Потом подогнали еще две машины, в которых должны были гонять Стасик и Матвей. Гоняли, на деле, каскадеры, а актеры выходили на крупном плане, когда машины, резко затормозив, останавливались перед камерами. Некоторое время ездили вверх-вниз – от собора Святого Николая, с башни которого давным-давно глашатаи оповещали народ о пожарах, почти до сонного Карлова моста. Денек выдался преотличный, словно подернутый прозрачной дымкой, и Юрьев то и дело подгонял невозмутимого дядю Лешу:

– Свет! Какой свет! Снимай!

Мала Страна потихоньку оживала, подтянулись туристы, чехи застывали у ограждения, с интересом глядя на съемочный процесс. Один пожилой человек, выгуливавший собаку, не удержал на поводке своего резвого молодого ретривера, и тот радостным скоком пронесся мимо камер. Это, конечно, добавило живости происходящему, тем более что ассистенты тут же кинулись ловить собаку. Чех горестно призывал из-за загородки: «Karel! Karel! Poj’ sem![6] – но толку не добился. Ретриверу хотелось скакать, резвиться, играть со смешными людьми, которые за ним бегают. Юрьев остановил съемку, и ждавшие режиссерского гнева были разочарованы: Сергей Дмитриевич полюбовался на собаку и загонщиков, а потом утробно захохотал. Ретривер Карел, вдохновленный высочайшим одобрением, подпрыгал к ящику со сложенными там резиновыми головами мертвецов, которые собирались использовать в следующей сцене, обалдел от такого счастья, звонко облаял реквизит и, цапнув одну из голов за страшенный нос, с рычанием, приостанавливаясь, чтобы немного потрепать добычу, поволок ее хозяину. Тут-то по дороге его наконец изловили, долго отбирали резиновую голову, стараясь не повредить нос, и в конце концов торжественно вручили пса хозяину. Тот извинялся, его утешали, объясняя, что от пожеванности собакой реквизит в данном случае стал только качественнее и правдоподобнее. Юрьев пообещал положить голову на верх кучи, чех сказал, что будет смотреть кино, и все расстались, довольные друг другом. Каскадеры, пользуясь случаем, курили у машин, команда успела быстро выпить кофе.

Мала Страна – часть Старого города Праги, между холмом Градчан и Петршином. Первые поселения здесь возникли очень давно; тогда тут проходили торговые пути. Основные достопримечательности – церковь Святого Николая, Вальдштейнский дворец, церковь Девы Марии Победоносной, улицы Нерудова, Мостецка, Кармелитска, Вальдштейнска.

К восьми утра переместились на берег Влтавы, мимо авангардного, изогнутого, кажется, во всех направлениях Танцующего дома, спустившись к набережной, где важно разгуливали чрезвычайно упитанные лебеди. Мостовая плавно спускалась в воду, и можно было подойти совсем близко к белоснежным птицам, которые, кажется, совсем не боялись. Более того: завидев народ, лебеди вразвалочку устремились к киношникам, вытягивая шеи и явно требуя утренней порции корма.

– О-о, да вы умудрились приехать до туристов! – услышала Даша полузнакомый голос и, обернувшись, увидела рядом с Леной гида Светлану. – Сейчас вам достанется!

На берегу среди лебедей собирались снимать романтическую сцену – Далимир и Катерина, его возлюбленная, с которой он поделился эликсиром. Играла ее Шумкова, для которой начинался активный съемочный период. Элеонора, в красивом темно-синем платье, мгновенно убравшем из ее образа налет вульгарности, пятилась от настойчивого лебедя, преследовавшего ее и всем своим видом выражавшего нетерпение.

– Держите, – засмеявшись, сказала Светлана, залезла в объемистую сумку и протянула Шумковой булочку. Та опасливо взяла, поднесла лебедю; птица, подумав немного (сразу соглашаться – не по статусу!), аккуратно, но сильно потянула булочку на себя и отщипнула изрядный кусок. – Сюда без взятки приходить нельзя, они привыкли, что их кормят. И пальцы берегите. Лебеди не кусаются, но могут нечаянно ущипнуть.

– Это зоопарковые какие-нибудь? – спросила Юля, сидевшая на корточках и в восхищении скармливавшая лебедям печенье.

– Нет, обычные городские, – объяснила Светлана, доставая из сумки еще булочку и кроша на кусочки помельче, чтобы всем птицам досталось. – Лебедь – негласный символ Праги, они здесь живут годами, размножаются спокойно, никто их не трогает. Они привыкли, мамы с детьми сюда постоянно ходят, молодожены ездят фотографироваться… Даже зимой не улетали. Правда, в прошлом году такие морозы были, что лебеди за ночь примерзали ко льду. Приходилось их поливать теплой водой, чтоб отмерзли.

– Надо же…

Лебедей не распугали ни камеры, ни осветительные приборы, ни Элеонора в синем платьице. Костюмеры переодели Матвея, Даша посмотрела в континьюити и быстро перекрасила, актеров поставили в кадр, Юрьев удовлетворенно похрюкивал, словно боров, нашедший самую большую и глубокую лужу в округе, и все шло превесело, и для полноты картины один лебедь таки цапнул осветителя за ляжку.

Остаток дня прошел в съемках в пригороде, где перегороженные улицы привлекали гораздо меньше людей, чем в историческом центре, а потому и работа двигалась поспокойнее. Пригороды Праги – чистые, застроенные красивыми домами, среди которых нет-нет да и мелькало наследие прошлого века, то ли не отреставрированное, то ли не снесенное еще, – служили хорошим фоном для вампирских разборок. В этот день много работали с автомобилями, добытыми на поистине волшебной киностудии «Баррандов». Дядя Леша в перерыве рассказывал, как в девяносто пятом он с русской съемочной группой попал ненадолго в Прагу, а на местной студии как раз заканчивали снимать «Миссия невыполнима» с Томом Крузом. «Такой смешной мужик, невысокий, видел его – вот как тебя, Митька, рядом прошел!» Но Юрьев побил валета тузом, заявив, что вот когда ОН был на «Баррандове» до нынешних съемок, так тут снимали некоторые сцены новых серий о приключениях Джеймса Бонда и мимо Дэниел Крэйг прошел – «Вот как ты, дядя Леша, только круче и симпатичнее!». Несимпатичный дядя Леша хохотал и требовал моральной компенсации.

Наступил тот приятный момент, когда все наконец сработались, станцевались, спились, даже немножечко переругались, и уже ясно, что команда сложилась. А впереди еще много дней совместной работы, выматывающей, тяжелой, но благодаря этой общности, этому чудесным образом взращенному командному духу и удачной притирке можно будет выдержать все. То есть абсолютно все, что режиссер потребует. Потому что мы здесь не просто так – мы команда волшебников, Гарри Поттер нервно курит в сторонке, мы завоюем весь мир, снимем самый лучший сериал всех времен и народов, и нам плевать на критиков, потому что мы сейчас вместе и с огромным удовольствием делаем общее дело.

Как-то так получалось у Юрьева собрать пазл и аккуратно его разложить. Даша не представляла, как он это вообще делает. Вроде ходит режиссер, то порычит на всех, то поулыбается, то мягко кому-нибудь скажет, то сделает резкое замечание, но он уже торчит в павильоне тогда, когда ты туда приходишь в полпятого утра, и тогда, когда ты в полночь уходишь. Это не просто подкупает – это завораживает. Не человек, Гаммельнский крысолов.

В установившейся атмосфере особо странно выглядело то, что Галахов и Тихомиров втихаря поругались.

Этого почти никто не заметил, да и сама Даша увидела случайно, как Матвей в стороне что-то говорит всеобщему любимцу Галахову, а тот отвечает резко, потом разворачивается и идет прочь. Что не поделили – непонятно. Возможно, Галахов был недоволен тем, что Далимира отчетливо выдвигают на первый план, а Могильный Князь фигура хоть и внушительная, но гораздо менее мобильная. Даша слышала, как намедни сиятельный Дмитрий Павлович выговаривал Юрьеву, что хорошо бы персонажу добавить сцен, а Юрьев с присущей ему тактичностью в цветистых и вежливых выражениях объяснял честолюбивому Могильному Князю, куда тот может пойти.

Работали до пяти, после чего излишне великодушный режиссер подумал и решил, что хватит, и велел собираться. Солнце лишь тронуло золотым животом верхушки деревьев, все были «на подъеме», усталые, но еще не мертвые, и кто-то включил радио на волне с мелодиями восьмидесятых, и актеры почти все сами разгримировались, чудеса, да и только. Марь Иванна проследила, чтобы гримерские кофры аккуратно поместили в трейлер, и сказала, что всех отпускает.

– А разобрать? – хором осведомились Даша и Таня.

– Завтра у нас по графику продолжение, ничего разбирать не будем, а сегодня на интерьерных я Марину сама загримирую. – Для основной группы работа закончилась, но тетя Маша еще два часа должна была в павильоне работать с Флит и ее персональными сценами.

Матвей подошел, когда Даша вымыла руки, накинула куртку и забрала сумку из автобуса.

– Не откажет ли мне приятная пани в удовольствии прогуляться по вечернему городу?

– Пани не откажет. – Даша оглянулась на студийную машину, которая ждала ведущих актеров. – Мы на ней поедем?

– На ней пускай Галахов катается, – сказал Матвей, – а мы не гордые, мы такси поймаем.

– Матвей, а что у вас с Галаховым случилось? – осторожно поинтересовалась Даша.

– Случилось то, что он – мудак, и не будем об этом, – отрезал Тихомиров и помахал пустому такси, которое услужливо притормозило. – Я тебе позже объясню, хорошо?

– Да, конечно. – Дашу в принципе устраивал такой вариант. Лезть в мужские разборки – себе дороже.

Такси бодро порулило в центр, на счетчике медленно натикивали кроны, но Даша уже обратила внимание, что цены здесь небольшие – подобная поездка обходилась около двухсот крон, это рублей триста. Всех по приезде в Прагу предупредили, чтобы пользовались только официальными городскими такси, бомбил не останавливали. Это в Москве удобнее остановить частника и сторговаться… Хотя те времена, когда частники были умопомрачительно дешевы, благополучно миновали. Москва – неприлично дорогой город. А здесь ничего, нормально.

– Перебраться, что ли, в Прагу жить, – вздохнула Даша, поглядывая на милосердный счетчик.

– Не так и сложно, – отозвался Матвей. – Здесь мягкие условия и довольно легко получить вид на жительство. Ты решила уехать из Москвы?

– А кто не хочет уехать из Москвы?

– Я не очень хочу, – сознался он, – но я не типичный москвич, а привилегированный. Мне приятней там жить, хотя пробки, политика партии и всеобщая повышенная тревожность доносятся и до наших пентхаусов.

Даша на него покосилась.

– Вы шутить изволите, Матвей Александрович?

– А? Наполовину…

15

В один прекрасный день говорит она Марушке:

– Девочка моя, обещала я тебе, что придет время – и правда увидит свет. Настал твой час, самая пора тебе вернуться домой.

Таксист высадил их неподалеку от Карлова моста со стороны Старого Места. К вечеру древняя Прага наполнилась людьми, как крынка молоком, и золотым налетом лежал на зданиях, деревьях и людях вкусный вечерний свет.

– Куда пойдем? – спросил Матвей. – Куда ты хочешь? К пану Ладиславу и его свиной рульке? Или присесть на открытом воздухе? Я, в принципе, знаю пару хороших мест…

– Я… извини меня, я пока не хочу в ресторан, – сказала Даша. Не могла она говорить откровенно среди жующих людей, официантов и звона посуды. – Давай купим булочек и пойдем к лебедям? Или просто – на берег…

Матвей, наверное, был голодный, но с предложенным планом согласился. То ли любопытство его заело, то ли рыцарство.

Булочек они купили мягких, пахучих, вызывавших такое слюноотделение, что до лебедей удалось донести всего пару штук. Остальные по дороге внезапно утратились.

– Почему в Москве нет такой выпечки? – простонала Даша, доедая изумительный рогалик с маком.

– Есть. Не на каждом углу, но есть.

– Все, перееду, – сказала она решительно, отдала уже наевшемуся за день лебедю остатки рогалика и указала в сторону. – Вон там скамейка есть. Пойдем?

Со скамейки, удачно никем не занятой, открывался вид на Влтаву, Старое Место, всегда заполненный туристами Карлов мост. Реяли над водой мелкие речные чайки, толклись у лебединой пристани, подбирали крошки. Объевшиеся лебеди уже не кидались к пришедшим, как с утра, шествовали величественно и спокойно, брали пищу, делали одолжение. Даша повернулась спиной к мосту и лебедям, чтобы ни на что не отвлекаться. Матвей молчал, не торопил, не мешал. Так просидели минуты три.

– Ладно, – сказала Даша и прочистила горло. – Ты сказал, все должно быть честно. Я должна тебе сознаться, я больше не могу. На самом деле, я не должна была сюда ехать.

– Марь Иванна говорила, что ты кого-то заменяешь…

– Нет, – Даша покачала головой и сглотнула. – Я… я сюда преступным образом попала. Должна была ехать новенькая, Ира Городецкая, а я – пойти в отпуск. Только мне нужно было уехать из Москвы, и обязательно в Евросоюз.

– Так, – сказал Матвей и чуть подался вперед, скрестив руки на груди, – давай по порядку.

– О господи, если б я еще знала, где он, этот порядок… Ладно… – Даша сцепила пальцы, чувствуя, как они слегка дрожат, и дрожь передается в локти, в позвоночник. Всегда непросто сознаваться в подобных вещах. – Я живу с мамой, отец нас бросил, когда мне было одиннадцать. Уехал далеко, мы ничего о нем с тех пор не слышали. Я его очень любила, и мама тоже, и я видела, как она страдала и как ей было нелегко одной. Может быть, поэтому… да нет, точно, именно поэтому я не могу долго оставаться одна. Мне нужно, чтобы вокруг были люди и чтобы у меня был… парень, просто был, замуж сразу мне не надо, просто чтобы не одной…

Матвей вдруг расцепил руки, наклонился вперед и положил свои ладони на Дашины.

– Так.

– Я встречалась… с разными. Кто-то получше, кто-то похуже, работа такая, что с людьми знакомишься, выбор есть… Ну и мечтала, конечно, – усмехнулась она. – Каждый раз казалось: вот, это большая любовь, насовсем! Время шло, любовь проходила, да и с самого начала было ясно, что это ненадолго, я просто… себя обманывала. Но было так страшно – одной, что вечером некому позвонить и в кино не с кем… Ты не думай, Матвей, я не…

– Я не думаю.

– Хорошо… ладно. А три месяца назад я вдруг столкнулась во дворе со своим бывшим одноклассником, Гришей Ферапонтовым. Мы за соседними партами сидели, он в меня жеваной бумагой кидался.

– Верный признак влюбленности. И что же господин Ферапонтов, вспомнил о старых чувствах?

– Угу. Мы поговорили, слово за слово, он меня пригласил на свидание. Я пошла… Мы встретились пару раз, болтали. Он не большого ума человек, но мне казалось – приятный. Однако я понимала, что долго так продолжаться не может, он книгу-то дай бог одну в год читал, в общем, я ему сказала, что ничего у нас не выйдет. А он… не согласился.

– Не согласился, значит.

– Да. И я сразу не поняла, что вляпалась. – Даша подняла глаза и посмотрела на Матвея. Тихомиров выглядел задумчивым. – Потом уже выяснила, что Гриша… у него не совсем честный бизнес, так скажем. А по виду нельзя определить, он неплохо выглядит. Я думала, он топ-менеджер или владелец фирмы небольшой, а он… и друзья у него под стать, и… короче, он сказал, что не отпустит меня и что так просто его бортануть нельзя.

– В сетях криминального авторитета, – прокомментировал Матвей. – Я понял. Что дальше?

– Дальше было очень муторно и долго. Я от него бегала, он бегал за мной и названивал каждые пять минут. Как-то я не выдержала, высказала ему все, кричала на него, хотя, Матвей, я вообще ни на кого не кричу… И он сказал, что я могу не трепыхаться. С такой гаденькой улыбочкой сказал. Что если я не соглашусь с ним встречаться, то сильно пожалею, а еще у меня имеются драгоценные родственники, вроде мамы, с которыми ведь может что-то случиться, правда?

Она содрогнулась, вспомнив тот разговор и пустые холодные глаза человека, который ей, вот странно, сначала понравился…

– Я испугалась до одури. Маме, конечно, ничего не сказала, у нее здоровье так себе, нечего ее пугать. Уговорила потихоньку съездить к тете Евдокии под Нижний, выпроводила из Москвы на природу, но Гриша вроде не заметил. Я его так боялась, Матвей. Иногда видела, как его… сотрудники у дома караулят – за мной присматривали. А мне на работе как раз отпуск дали, я сначала думала тоже в Нижний поехать, но он ведь там нашел бы меня мгновенно! Просто проследил бы. Мне надо было сбежать. Тогда я взяла в сообщники Казимира…

– Казимир – это кто?

– Мой двоюродный брат, сын тети Евдокии. Он по профессии программист, а по призванию хакер. Я его подговорила на… преступное деяние. Поздно вечером, после съемок, я стащила ключи у охраны, и мы с Казимиром забрались в директорский кабинет. Там Казимир вскрыл все пароли, и мы все поменяли: сделали так, что Ира Городецкая полетела в Турцию, а я – сюда, вместо нее, в Прагу. У Гриши нет визы в Евросоюз, я знаю. В Турции он бы мог меня достать, а здесь – нет. И я улетела вместо Иры. Мы ей позвонили, Казимир представился сотрудником студии и объяснил перестановки. У нас ведь часто все меняется, Ирина согласилась в Турцию лететь, режиссерам и помрежам на вылете уже все равно, лишь бы комплект, – а тут мы и в билетах имена изменили, и во внутренней документации, даже в платежных ведомостях. Мы все подделали, всех обманули, это когда-нибудь обязательно вскроется, и мне ужасно стыдно. Я трусиха, Матвей. Трусиха и преступница. Но мне было так страшно за себя и за маму, что я все это натворила. Я сама во всем виновата…

– Дарья, – сказал он негромко, – стоп. Давай оставим самобичевание до лучших времен.

– Мы с Казимиром были как шпионы. Он рано утром подъехал к моему дому и забрал меня, на машине отвез в аэропорт, и я прилетела сюда. А потом Ферапонтов выяснил, что я сбежала, и начал названивать. Я в тот день забыла телефон в гримерной, пришла, а там куча неотвеченных вызовов. Вот я и ревела в твою рубашку, Матвей, – сказала Даша, распрямляя ссутуленные плечи. Хватит праздновать труса, нужно вести себя достойно и отвечать за свои поступки. – Не потому, что я все еще пугалась, а потому, что я такая глупая и нерешительная и навлекла неприятности на себя и, может, маму. И еще с Ирой так поступила, всех обманула. Ты вправе меня презирать.

Тихомиров помолчал, а потом задумчиво поинтересовался:

– Я, конечно, вправе. И не стану отрицать, что так поступать не следовало, это действительно против студийных правил. Хотя ты немного не права, и вряд ли кто-то заметит это в нашем вечном российском бардаке. Если гримерша Ирина не затеет разбирательство и не примется дотошно выяснять, почему ее вместо Праги отправили в Турцию и кто ей звонил, ты имеешь все шансы избежать уголовной ответственности. Это я тебе, голуба, говорю как краевед. – Он помолчал. – Но с презрением я повременю, Дарья, если ты мне позволишь. Спасибо, что рассказала. Я не хотел бы, чтобы у тебя сложилось превратное представление о том, будто я одобряю такой поступок, но не хочу вводить тебя в заблуждение и уверять, что это сильно испортило мое мнение о тебе. Честно говоря, я подозревал какое-нибудь совершенное… чудачество.

Даша смотрела на него во все глаза.

Раньше, если она откалывала какую-нибудь глупость (а ее поступок иначе, чем глупостью, не назовешь) и об этом узнавал тогдашний Дашин мужчина, все происходило иначе. Он ее ругал. Он смеялся. Он подкалывал. Но еще ни один парень не попытался понять, почему она это сделала, и вместо того, чтобы самоутвердиться за ее счет, – успокоить и помочь. Да еще деликатно назвал эту дикую историю чудачеством. Вот уж, поистине, хорошее воспитание.

Да, она не великого ума девушка. Да, Даша иногда такое делала, что потом бывало ужасно стыдно, и все по легкомыслию и глупости. Умная бы с Гришей Ферапонтовым не связалась, это факт. Но не всем быть Эйнштейнами, и это можно как-то… ну, извинить, что ли?

Матвей Тихомиров не просто извинил – он понял, кажется.

Даша перевела дух и улыбнулась.

– И что ты будешь делать… теперь?

– Что мы будем делать, – сказал Матвей, – так это – ничего страшного. Отложим финал сей драмы до лучших времен. Советую продолжать игнорировать звонки, предупредить твою маму и тетю Евдокию, чтобы не открывали незнакомым, и выбросить это из головы. Многоуважаемый Григорий здесь до тебя не доберется, а по приезде в Москву я посмотрю, что можно сделать.

– Матвей, это ведь… не твои проблемы.

– Не мои, – согласился он легко, – но я иногда так люблю чужие проблемы на завтрак или ужин – не передать, как люблю, Дарья! Особенно если человек мне нравится. – Он наклонился ближе, заговорщически подмигнул и сказал: – Очень нравится.

А потом притянул ее к себе и поцеловал.

Они сидели на берегу Влтавы, погружающейся из золотого сна в пепельный – солнце опускалось все ниже и ниже, – среди цветущих деревьев, рядом с невероятно отъевшимися лебедями, романтичным символом Праги, – и Даше ничего не было ясно, кроме одного: может быть только так и никак иначе.

Матвей сказал, что зверски хочет есть, и они пошли на Староместскую площадь, как самые прилежные туристы. Даша держала Матвея под руку, все еще ошеломленная и не верящая только что произошедшему, а Тихомирову хоть бы хны – идет, улыбается, смотрит по сторонам, любуется цветным стеклом в витринах, ужасными штампованными сувенирами и резными вывесками. И Даша перестала маяться вопросом, пошутил Матвей или нет, звездная это выходка или нет.

Это просто человек, идущий рядом, которому она понравилась. Они вдвоем вечером в чудесном пражском центре. Ничего больше желать не надо, и громоздить тоже не надо.

На подходе к Староместской случилось неизбежное – Матвея узнали. Большая группа русских туристов, следовавшая за гидом, застряла у какого-то дома, и одна из женщин, обернувшись, ахнула:

– Это же Тихомиров! Ой, девочки!.. А можно ваш автограф?

– Конечно, – сказал Матвей, включая «звездную» улыбку, и выпустил Дашину руку, чтобы подписать протянутые ему блокнотики, программки, кто-то даже книжку Донцовой протянул – Тихомиров, не моргнув глазом, подписал.

Пришлось задержаться на некоторое время, так как со всех сторон посыпались вопросы: «А вы в Праге отдыхаете или работаете? А в каком фильме снимаетесь? А долго еще здесь будете? А в Ростов-на-Дону не приедете?» – и прошло минут десять, прежде чем удалось выпутаться. Благодарить следовало гида, которой все это надоело, она согнала заблудших овец в кучку и увела, как Моисей евреев через пустыню.

– Вот поэтому, – сказал Матвей, снова беря Дашу под руку, – я и не хожу по Праге в такое время.

– Ты кокетничаешь, – возразила Даша. – Я же видела, что тебе приятно.

– Приятно, конечно. Я не стану отрицать, для актера признание – это не просто часть работы, это часть удовольствия. Но сегодня мне хочется, чтобы нас не трогали. Поэтому я предлагаю поступить следующим образом… а впрочем, увидишь.

Он привел Дашу на Староместскую и зашел в отель «У принца». Лифт поднял посетителей на верхний этаж, где располагался ресторан с выходом на летнюю террасу. Плетеные кресла стояли у накрытых белоснежными скатертями столиков, цвела герань в умилительных горшках вдоль перил, и отсюда открывался такой приятный вид на черепичные крыши Старого Места, что Даша на мгновение зажмурилась от удовольствия. Посетителей было много, почти все столики заняты, однако очень удачно освободился один – у самых перил, рядом с обогревателем, а официант еще и пледы принес, лишь бы дорогие гости не замерзли. Это оказалось отчетливо туристическое место, с меню на разных языках, включая русский с огромным выбором национальных блюд – никакой интимности, никакой рульки пана Ладислава, но почему-то именно сейчас это было то, что доктор прописал.

– Рекомендую заказывать стейк, – посоветовал Матвей. – Это лучшее, что здесь делают. Чешская кухня, как ни странно, похуже, кнедлики брать не будем, а вот мясо у них отменное.

– Ладно, значит, стейки, – легко согласилась Даша. – И потом на десерт что-нибудь.

Она завернулась в теплый плед и сидела, глядя на площадь, по которой гулял народ. Прямо напротив отеля была та самая башня с курантами; часы как раз собирались бить семь, и фигурки протанцевали, к удовольствию всех наблюдавших. Солнце уже ушло за дома, но еще не село, разбрасывая по небу желтые и розовые краски, подсвечивая облака, подмалевывая им брюшка нежными оттенками.

– Как хорошо…

– Это странный город, – сказал Матвей. Ему принесли первую часть заказа – коньяк, а Даше – выбранный ею легкомысленный коктейль, отливавший мертвенно-синим. – Я приезжал сюда в разное время года, и даже зимой Прага очаровательна. Понятия не имею, как у нее получается. Бывают города-мужчины – например, Париж, и когда я приезжаю туда, мне хочется с ним соревноваться. С Парижем тяжело конкурировать, у него гораздо более древняя история, чем у меня… А Прага – женщина, очаровательная, несмотря на возраст, и это во всем ощущается, и меня так и тянет за ней поухаживать, хотя бы по-дружески.

Даша засмеялась.

– Если не по-дружески, придется отвечать за свои слова, да?

– Ну конечно. – Он оставался задумчив и довольно серьезен. – Здесь есть такое место, холм Петршин, у подножия которого лежит Мала Страна. Мы снимали рядом сегодня. А наверх можно подняться на фуникулере, и вид оттуда великолепный – вся Прага как на ладони. И сады, сады… Я был там однажды в апреле, сидел в похожем ресторане на террасе, пил пиво и думал, что с Прагой, как с настоящей женщиной, нужно серьезно.

– Серьезно – это как?

– Это значит: не обещай того, что не сделаешь; будь верен и не обманывай; говори только правду; завоюй ее. Видишь ли, Дарья, с Прагой для мужчины невозможно дружить – это либо мимолетное знакомство, либо взаимная интрижка, после которой вы, довольные, разойдетесь, либо роман с городом. Но для того, чтобы завести с нею роман, нужно сюда переехать, – а к этому я не готов.

– К серьезным отношениям не готов?

– С городом – нет.

Дашу не покидало ощущение, что говорят они не только и не столько о Праге.

– А ты давно побывал здесь впервые?

– Давно. Еще подростком, с отцом. Но ничего не запомнил, кроме того, что в отеле были роскошные полотенца. – Он вертел в ладонях бокал с коньяком. – А сам приехал несколько лет назад – и понял, что это мой город, город для путешествий. Здесь можно чувствовать себя свободно. И дело не в том, что он большой и шумный, и легко затеряться в толпе; дело, наверное, в этих пространствах, в холмах и видах, и еще в искусстве, которое здесь есть… И в том, что эти люди не забывают свое культурное наследие. Помню, меня занесло сюда в ноябре, и я выяснил, что одиннадцатого числа тут отмечают День святого Мартина. Пошел смотреть, конечно. Сам святой Мартин привез снег в Прагу, возглавляя костюмированное шествие, и по Карлову мосту прогарцевали на конях, девушки в национальных костюмах гнали гусей, все веселились, открывали первые бутылки вина со свежего осеннего урожая. Если вино удалось, это означает, что и остальное вино из урожая этого года будет хорошим. То было отличным… А ты уже можешь сказать, как тебе понравилась Прага?

– Я за ней ухаживать не смогу, – сокрушенно вздохнула Даша, – но мы, определенно, можем стать подругами. Такой вариант допускается?

– О да.

Они сидели, болтая обо всем на свете, и съели превосходные стейки, и Даша заказала еще крем-брюле (лучшее, которое она пробовала в своей жизни). Стемнело, город оделся в огни, как в праздничное платье, уличный музыкант выводил на скрипке печальную, но светлую мелодию, и она поднималась со Староместской площади к крышам и выше – к ясному небу и хрупкому леденцовому месяцу.

16

Богумил остановился, словно громом пораженный, кровь в его жилах застыла. Об этом он не подумал.

– Я хочу убедиться в том, что ты всегда держишь слово и всё будешь решать справедливо, поэтому яви мне первое доказательство.

Следующие несколько дней были насыщены работой с раннего утра и до позднего вечера. Ни о каких романтических прогулках нечего было и думать: после того как Юрьев объявлял, что на сегодня закончили, оставалось лишь добрести до кровати, упасть в нее и открыть глаза утром, когда будильник заливается звоном. Уставали, и уставали сильно; Матвей шутил, что вся жизнь театр и он, как истинный театральный актер, встает и начинает что-то делать лишь после того, как будильник даст третий звонок. Зато погода радовала, и Юрьев перекроил график съемок, чтобы как можно скорее закончить все натурные сцены. И потому днем была Прага, Прага, Прага – и Даша выучила ее улицы, кладку ее стен и тишину вечерних закоулков, которую распугивали киношным гамом и разгоняли киношным светом, а потом бережно возвращали на место после команды «Мотор!».

Лика вернулась в строй, и история с гробом перешла в разряд студийных легенд. Никаких подробностей выяснить не удалось, но, кажется, никто особо и не старался – у всех хватало иных забот. Уже стало понятно, что кино получается, сериал выйдет хорошим и, возможно, даже получит парочку премий. Юрьев поговаривал, что с таким можно и на международный уровень выходить, и гораздо больше всех хвалил, чем ругал. Люди работали как проклятые.

Но, конечно, вампиры не могли оставить киношников в покое.

К концу второй недели съемок, придя рано утром на площадку, Даша застала грандиозный скандал. Скандалила Марина Флит, обычно выдержанная и вежливая, а сейчас похожая на базарную бабку. Орала она на Лену.

– Я не стану сниматься в таких условиях, а если вы ничего не можете с этим поделать, то это не моя проблема! Вы обещали решить! И ни черта не сделали!

– Что такое? – негромко спросила Даша у Марь Иванны, хмуро наблюдавшей за бушующей Флит.

– Да чертовщина какая-то, – в сердцах ответила та. – Вчера Марина сказала, что сама разгримируется, она так часто делает, ты знаешь. Я ушла с Леной и Сергеем совещаться. Она одна оставалась в гримерной. И вдруг слышим – дикий крик. Прибежали, конечно, Марина сидит вся белая, чуть не в обмороке. Отпоили ее виски, она рассказала, что уже закончила разгримировываться, когда в зеркале увидела вампира.

– Вампиры не отражаются в зеркалах, – брякнула Даша первое, что пришло на ум.

– А этот особенный – отразился. И дальше все то, что говорила Шумкова, помнишь? Когда в коридоре свет погас. И тут лампы засбоили, вампир стал приближаться, Марина завизжала… Свет поморгал и включился снова, вампира нет, тянет погребом… Мы прибежали довольно быстро, но, если там кто-то был, мог уйти: выходов здесь масса. Проходной двор.

Марь Иванна была встревожена и обеспокоена. Лена что-то негромко втолковывала Марине, а та расстроенно качала головой и возражала, но уже тише. Даша огляделась.

– А режиссер где?

– У себя в кабинете с Тихомировым. Выслал Леночку на амбразуру. Как она его терпит? – Марь Иванна вздохнула могучею грудью. – Марина наотрез отказывается гримироваться, пока ей не объяснят, что тут происходит. Я вот жду. Пыталась ее успокоить, да где там… Юрьеву хорошо бы выйти, только он сейчас может это разрулить.

– Ладно, – сказала Даша, – я пойду все приготовлю. Что у нас сегодня, ближе к финалу?

– Да, Матвея разрисуй под хохлому, сцены в тюрьме пойдут.

– Разрисую, как только появится.

Обойдя рассерженную Флит и слегка уже задолбанную Лену, Даша ушла в гримерную. Ничего особенного там не наблюдалось: девчонки уже работали, свет не мигал, никаких вампиров и световых эффектов.

– Привет, Даш! – сказала Юлечка. – Слышала уже, что с Флит приключилось?

– Угу.

– А мне вот страшновато, – созналась тихая Таня. – Как-то это все не вдохновляет.

– Да брось, ты что, в вампиров веришь? – невнятно пробормотала Юля, подкрашивая себе губы перед зеркалом.

– А ты – нет?

– Я верю только в тех, кого сама гримирую. – Терехова сунула помаду в сумочку. – Но, если бы у меня такая жуть за спиной возникла, я бы еще не так визжала.

– А я бы табуреткой огрела, – сказала Даша.

– Так это же нематериальная жуть?

– Нематериальная жуть не отражается в зеркалах!

– Не аргумент. Воздух в зеркалах тоже не отражается.

Хохоча и строя предположения, могла ли вампирская община Праги счесть оскорблением съемки сериала на своей территории, они проработали минут десять, пока в гримерную не заглянул Веня, один из ассистентов режиссера.

– Даша, тебя Юрьев хочет.

– Как романти-и-ично, – протянула Юля.

– А зачем он меня хочет? – удивилась Дарья.

– Не знаю, он мне страшных тайн не открывает, – скривился Веня. – Пройди к нему в кабинет.

Кабинетом называлась выделенная режиссеру каморка без окон, куда Юрьев уходил для приватных разговоров, совещаний и раздумий о былом и грядущем. Даша заглядывала туда всего раз, что-то уточнить. В помещение был втиснут стол и несколько стульев, стены густо заклеены набросками и графиками, и еще как-то умудрялся влезать сам Юрьев и все, кого он хотел там видеть.

Сейчас, впрочем, в кабинете оказалось довольно свободно. Режиссер сидел на краю стола, по-мальчишечьи покачивая ногой, а Матвей подпирал стенку. Вид у обоих мужчин был странный.

– Дарья, заходи-заходи, – велел Юрьев, – и дверь закрой.

– Вы хотели меня видеть, Сергей Дмитриевич?

– Садись.

Недоумевая, она опустилась на стул и бросила вопросительный взгляд на Матвея, но тот и бровью не повел.

– Тихомиров мне тут кое-что рассказал, – отрывисто произнес Юрьев, – про твои фокусы с поездкой сюда. Это как понимать?

Дашу словно холодной водой окатили.

Матвей не обещал, что не расскажет режиссеру об этой истории, однако она, глупая, почему-то решила, будто он так не поступит. За прошедшие дни Матвей и словом не обмолвился о своих планах. Почему он сделал это именно сейчас? Почему он вообще это сделал?!

– Я жду объяснений, – сухо напомнил Юрьев.

– Я… простите меня, Сергей Дмитриевич, – произнесла Даша пересохшими губами. – Это больше не повторится.

– Ты понимаешь, что за это тебя следует отправить на все четыре стороны, накатав докладную руководству студии? Ты понимаешь, что я просто обязан им сообщить о произошедшем? Дарья, ты казалась мне компетентной работницей, но такого идиотизма я от тебя не ожидал. Что, не соврал Тихомиров? Был взлом?

– Был, – еле слышно сказала Даша.

– Так, просто отлично. Джеймс Бонд в юбке. Матвей говорит, у тебя на то имелись личные причины, но не сдает – какие. Были причины или придумала?

– Были.

– Черт тебя подери, Ветрова! – Режиссер стукнул ладонью по столу, и пустая чайная кружка жалобно звякнула. – Ты прекрасный работник, я на тебя не нарадуюсь, гримируешь мне мужиков так, что их снимать одно удовольствие! Но за такое – я тебя должен вот прямо сейчас, первым рейсом в Москву, с волчьим билетом! И никакого заступничества! – повернулся он к Матвею, сделавшему невнятный жест. – Я вижу, что у вас амур намечается, меня это не волнует. У меня обязанности перед студией. И я не терплю на площадке подобных выкрутасов.

– Сергей Дмитриевич, – проговорила Даша ни жива ни мертва, – вы правы, это была чудовищная глупость… Я прошу прощения и знаю, что виновата. Если вы скажете, я уеду.

Режиссер смотрел на нее сверху вниз, сдвинув брови. Повисла напряженная пауза, которую разрушил Матвей:

– О заступничестве речи не идет, не в этом дело, Сергей. Я посчитал, что ты должен быть в курсе, и не надеялся, что ты, выражаясь простым русским, Дарью отмажешь. – Он отлепился от стенки и встал рядом с Дашиным стулом. – Но предлагаю не выносить сор из избы. У меня тоже обязанности перед студией и контракт. Должен ли я поступить по совести?

– О чем это ты, Тихомиров?

– Ты знаешь, о чем.

Они смотрели друг на друга как готовые сцепиться волки, и Даша перестала что-либо понимать.

– Ладно, Сергей, давай не будем ходить вокруг да около. Времени мало, а время – деньги. Предлагаю оставить все это съемочной историей. Ты делаешь Дарье выговор, она и так осознала, насколько была неправа, а я не упоминаю, что ты здесь мистику разводил.

– Тихомиров…

– Я уже давно Тихомиров, – прервал его Матвей. Таким Даша его еще не видела – напряженным и совершенно отчетливо – злым. – Я знаю, что ты любишь нетрадиционные методы стимуляции воображения, но сейчас ты самого себя превзошел. Я говорил с этим пареньком, который тут изображает неучтенного вампира. Давай ты мне-то не будешь зубы заговаривать, Юрьев?

Снова помолчали.

– Ты скандала хочешь? – наконец тяжело обронил режиссер. – То, что я делаю, я делаю…

– На благо государства, миледи де Винтер. Ладно, оставим твои творческие методы в стороне. Поговорим о Галахове.

– А что – о Галахове? – уже искренне удивился Юрьев.

– А ты не понял? – прищурился Матвей. – Это ведь он напоил Анжелику Воропаеву, хотя она ему простым русским языком сказала, что алкоголь ей противопоказан. Привез ее на студию, чтобы тут без помех… переспать, никого нет, обстановка вроде как романтическая. Предложил ей еще бокал вина, Воропаева мгновенно отключилась, Галахов испугался, что она умерла или умрет. И не придумал ничего умнее, чем положить ее в гроб в костюмерной и смыться, пока никто не заметил.

– Откуда ты знаешь все это?

– Я с ним говорил. Он не дурак, но трус, Сергей. Утверждает, что ничего плохого не хотел и что в голове помутилось, как представил показательный процесс. Как же, всеобщий любимец Дима Галахов – и обвиняется в непреднамеренном убийстве! Он ведь действительно подумал, что угробил девушку, просто она еще тепленькая. Не просыпается, не мычит, признаков жизни не проявляет… А Анжелика, хоть и смутно помнила, с кем пила, все-таки помнила. И не сдала его, вот какая верная.

– Санта-Барбара, – в сердцах произнес Юрьев. – С Галаховым я побеседую, спасибо. Чего ты от меня хочешь? Чтобы я все это прикрыл, включая твою подружку? – Он кивнул на Дашу.

– Во-первых, она не подружка, а моя девушка, – сказал Матвей. – Во-вторых, я предлагаю не преступный заговор, а компромисс. Дарье – выговор, можешь еще отчитать ее на досуге, я не против. Если студия заинтересуется перестановками – ну, скажешь, что это была твоя инициатива. Но я думаю, никто разбираться не станет. Анжелика Галахова не сдаст, я тоже буду молчать, и Даша будет. Правда, Даша?

– Конечно, – сказала она свирепо, – только зажму эту звезду в углу и набью ему лицо! Как он мог так с Ликой! А если бы действительно аллергия, отек Квинке?!

– Галахова нельзя бить, – заметил Юрьев с усмешкой. – Он у нас медийное лицо.

– Я потом это медийное лицо загримирую, Сергей Дмитриевич, – пообещала Даша, – или буду бить в другие места.

Матвей сдавленно хрюкнул, словно сдерживая смех, и положил Даше руку на плечо.

– Договорились, товарищ режиссер?

– Шантажисты, – обвинил их Юрьев. – Катитесь отсюда, чтобы я вас хотя бы пять минут не видел.

Даша встала, а Матвей уточнил напоследок:

– И никаких вампиров больше и фокусов со светом?

– Катись, я сказал.

Тихомиров этим удовлетворился, кивнул и вышел вслед за Дашей в коридор, где взял ее под руку и повел к выходу из павильона.

– Идем, поговорим.

– Зачем, Матвей? – Она шагала рядом, не сопротивляясь, но особого желания идти не испытывала. – Все же ясно?

– Должно быть ясно. Это много времени не займет.

Они вышли из павильона под разгулявшееся солнышко и остановились неподалеку от курилки, где соседская массовка, одетая по моде восемнадцатого века, вела громкие беседы на французском. Студия жила своей обычной жизнью – бегали люди, катались погрузчики, в широко распахнутую пасть дальнего павильона заталкивали часть декорации: то ли причудливый лес, то ли взрыв на макаронной фабрике, так сразу и не разберешь.

Даша прислонилась к теплой, напитанной светом стене и посмотрела на Матвея. Тот стоял напротив, сунув руки в карманы джинсов, и смотрел в ответ. Игра в гляделки затягивалась.

– Послушай, – начал Матвей наконец, – я рассказал Юрьеву не потому, что…

– Я знаю, почему ты ему рассказал, – перебила Даша. Первый шок прошел, и она удивилась, что действительно – знала. – Ты сам объяснил. Еще раньше. Ты не любишь недоговоренностей, не любишь лжи, и ты не мог допустить, чтобы правило было нарушено. Да?

– Да.

– Спасибо. Потому что я надеюсь, что ты поступил так не только из-за правила. Ты помог мне быть честной.

Он вроде и позы не менял, и выражения лица, только чуть сузились глаза и уголки губ дернулись вверх, но Даша физически ощутила, как прямо сейчас что-то изменилось. Матвей медленно проговорил:

– Я не ожидал, что ты поймешь.

– Я сначала не поняла, – согласилась она. – А потом, когда ты сказал Юрьеву, что я не подружка тебе, а девушка… Ты еще говорил, что не шутишь, Матвей. Ты мне помогал, моей собственной совести. Так честнее, тяжелее, и только так и можно. Да?

– Да.

– Ну, и я не шучу. Мне пришлось очень быстро это переварить, но я справлюсь. Я только не понимаю… почему ты не сказал Юрьеву сразу? Ведь несколько дней прошло, с тех пор как я тебе призналась.

– А потому что я знатный шантажист, – сказал Матвей с удовольствием. – Я хотел поговорить с режиссером не только о тебе, но и о фокусах в студии, и о поступке Галахова. С Димой, – тут он отчетливо скрипнул зубами, – мы все быстро выяснили, он так нехорошо больше поступать не станет и Лике моральный ущерб компенсирует. А вот с вампирскими явлениями было туго. И тут такая удача! Я уже из студии вчера уходил, когда Марина закричала. Вернулся, конечно, послушал, только не стал ее успокаивать. Пошел, поискал. И нашел. В общей костюмерной голубчики были.

– Голубчики?..

– Юрьев – великий режиссер, – задумчиво проговорил Матвей, подошел и рядом с Дашей прислонился спиной к стене, щурясь на солнце. – Он знает, как создать атмосферу. И даже здесь он не прогадал. Договорился с чешским статистом, нашего быстро вычислили бы, с их гримером, с костюмером. Не знаю, что он им наговорил, я не интересовался. Я просто расспросил и объяснил, что лавочка прикрыта. Юрьев хотел заставить нас поверить в мистический флёр – впечатлительные верят, а Флит я все потом объясню. Пусть он сейчас сам разруливает сложившуюся ситуацию.

– А запах склепа? А гаснущий свет?

– Ну, Даша! Мы на киностудии, в стране грез, где возможно все! Светом помигать легко, там еще, полагаю, техник в комплекте идет для качественного розыгрыша. «Вампир» наш загадочный вел себя абсолютно спокойно: он обычный статист, его нанял режиссер, в чем проблема-то? И в самом деле, никаких проблем. Поэтому утром я пошел торговаться. Я бы не делал этого, если бы не знал тебя и считал, что ты заслуживаешь более суровых мер, но твоя совесть тебя уже наказала.

– Спасибо, – вздохнула Даша, – что ты так хорошо знаешь мою совесть и беспокоишься о ней.

Они повернули головы и посмотрели друг на друга.

Пригревало солнышко, орала французская массовка, громыхали погрузчики. Привычная, невероятная, немножко ненастоящая и вместе с тем единственно возможная киношная жизнь окружала со всех сторон. И посреди этого было больше настоящего, чем Даша видела за всю жизнь. Островок доверия, где все честно.

Странный город Прага, подумала Даша, глядя в Матвеевы темные глаза. Определенно, магический, что бы там ни думал по этому поводу изобретательный режиссер Юрьев. Насчет вампиров еще можно подумать, а магия – она работает, никуда не денешься.

– Ну что, – сказала Даша, – пойдем работать, Далимир? Мне велели разрисовать тебя под хохлому. На правой щеке я тебе нарисую земляничку, а на левой – цветочек.

– Против такого предложения ни один мужик не устоит, – сказал Матвей. – Конечно, пойдем.

И взял ее за руку.

Эпилог

Даша нервничала, Матвей это видел. Он так хорошо знал эти жесты, изучив их еще в театральном, что теперь отмечал автоматически, даже внимания не заостряя. Просто сигналы в мозг передавались, и все.

– Не дергайся, – велел он вполголоса.

– Хочу и буду, – пробормотала Даша. – Слушай, может, ну его? Тебя, как звезду, могут выпустить через черный ход, и мы удерем в твоем роскошном лимузине…

– У меня нет роскошного лимузина. Расслабься и предоставь все мне.

– Матвей, ты его не знаешь. Он… страшный.

– Вот и попугаемся немного, а то расслабились в последнее время. Без вампиров в коридорах скучновато.

Дарья фыркнула, но спорить перестала.

Когда вчера Матвей попросил ее отправить SMS господину Ферапонтову и указать время прилета и номер рейса, Даша несколько мгновений хватала ртом воздух, а потом смогла спросить только – зачем? Матвей лаконично прояснил, что так надо, что с господином Ферапонтовым все равно придется как-то объясняться и что у него, Матвея, слишком мало времени, дабы бегать за вышеозначенным господином по всей Москве. А значит, пусть настойчивый Дарьин ухажер придет туда, куда Матвею удобно. Все логично, разве нет?

Но Даша возражала, утверждая, что господин Ферапонтов – воплощение Аль Капоне и зверски убьет ее и Матвея прямо в аэропорту. Тихомиров рассчитывал на иной исход, но пока помалкивал.

В Праге они закончили съемки вовремя, выбившись из графика всего на пару часов, и возвращались в Москву со смешанными чувствами выполненного долга и сожаления.

На вечеринке по поводу отъезда, состоявшейся вчера, Юрьев произнес прочувствованную речь, поблагодарив команду за стойкость и пообещав не только достойное вознаграждение, но и вал работы сразу по прилету. Всем давали неделю на отдых, а затем съемки должны были продолжиться, уже в московской студии. В Праге отсняли только половину материала, и предстояло еще очень многое сделать.

– А если он драку затеет? – не выдержала Даша. Самолет заходил на посадку, ныряя в густые облака, окутывающие московское небо.

– Дарья, – сказал Матвей, – я тебе рассказывал пражскую легенду о мертвом женихе?

– Нет, а при чем тут…

– Вот и послушай, пока садимся. Я, правда, не очень хорошо помню подробности. Жила когда-то на берегу Влтавы прекрасная девушка, и влюбился в нее отличный парень, но родители не хотели, чтобы они были вместе. Знакомая жизненная ситуация. Однако парень очень ее любил и поклялся, что непременно на ней женится. Он отправился на заработки, добыл достаточное количество денег для начала семейной жизни и снова пришел просить руки и сердца. Родители невесты сдались и согласились на свадьбу. Но только случилась беда: в день перед венчанием жених переправлялся на лодке через Влтаву, случилась непогода, лодка перевернулась, и парень погиб.

– Ой, жалость какая.

– Погоди, это еще не конец истории. – Самолет, кряхтя, выпустил шасси, и Матвей сглотнул: закладывало уши. – Невеста, разумеется, рыдала и легла спать в слезах. В полночь раздался стук в окно, открыли ставни – а там жених! Поехали, говорит, венчаться прямо сейчас. Она ему: так ты же умер! Он – поехали, говорит, я сказал, что назову тебя своей женой, значит, будешь. Она словно в трансе собралась, поехала с родителями. Явились ночью в церковь, подняли священника, тот их обвенчал по обряду, как полагается, расписались… Утром невеста просыпается и не может понять, ей это все приснилось или вправду было? Отправилась с отцом в церковь, глядь – а в церковной книге подписи, все честь по чести! С тех пор она жила как вдова, и все ее знали и уважали, и брак посчитали законным… Упорный малый был этот мертвый жених, да?

– Упорный, – согласилась Даша, – но к чему ты это рассказал?

Матвей наклонился к ее уху и зловеще прошептал:

– Я еще упорнее.

Ему было весело.

Пока ждали багаж, Даша совсем извелась. Отношения уже не скрывались от съемочной группы, однако люди тут работали довольно вежливые, и никто к внезапно образовавшейся паре – киноактеру и гримерше – не лез. И никто не стал к ним приставать, когда Матвей повел Дашу к выходу, не дожидаясь остальных. Только унылый русский носильщик катил за ними тележку с чемоданами. Вот в чем беда: когда прилетаешь из Европы, контраст велик, никто вокруг не улыбается.

Господина Ферапонтова Матвей узнал сразу: и по тому, как дернулась Даша, увидев настойчивого ухажера, выходца из криминальной бездны, и по суровому виду, и по двум шкафообразным братьям по оружию, стоявших от Ферапонтова справа и слева. Невыносимый Григорий был тоже человек не маленький, с широкими плечами и вполне симпатичным лицом, в дорогом, но кривовато сидящем костюме.

Придерживая за локоть пискнувшую Дарью, чтобы не сбежала, Матвей спокойно направился к ожидающей их скульптурной композиции. Ферапонтов смерил его невидящим взглядом и обратился непосредственно к беглянке:

– Значит, вернулась, красавица?

Даша затравленно молчала и наверняка удрала бы, если бы не Матвей. Тот ободрил ее взглядом (дескать, держись, не унывай), отпустил дрожащий локоть и протянул руку Ферапонтову.

– Здравствуйте. Я Матвей Тихомиров.

Невыносимый Григорий посмотрел на него, прищурившись, и вдруг свершилась метаморфоза: по каменному лицу словно пробежала трещина, злое выражение сменилось растерянным. Ферапонтов вгляделся в Матвея уже внимательнее и руку протянул в ответ:

– Как, вы… вы тот самый, что по телику показывают?

– Я тот самый, – любезно согласился Матвей. – А вы, значит, телик смотрите?

– Это вы в киношке про милиционеров-бандитов играли?!

– Я.

– Ох ты ж ни фига себе, – высказался Ферапонтов.

Нельзя сказать, что Матвей точно был уверен в подобной реакции, но весьма на нее рассчитывал. Вот и пригодилась киношка о продажных милиционерах, свое участие в которой он до сих пор вспоминал, слегка морщась и тут же это воспоминание прогоняя. И на старуху бывает проруха.

– Так вы это, чё… с Дашкой прилетели, что ль? Дашка, ты с ним знакома?

– Господин Ферапонтов, – сказал Матвей, не давая Даше ничего сказать, да и стоять тут бесконечно нельзя – время поджимало. – Я хотел бы прояснить ситуацию. Видите ли, Дарья успела описать мне в общих чертах ваши несложившиеся отношения и намекнуть, что продолжать их она не намерена. Оставим в стороне тот факт, что вы ее напугали, мы как-нибудь с этим справимся. Но мне хотелось бы донести до вас, что я не позволю этой ситуации развиваться и… – Он посмотрел в круглые, не очень-то понимающие глаза Григория и перешел на более понятный диалект: – Девушка теперь со мной, я ее не верну, ясно? Мне нужно что-то сделать, чтобы это стало яснее?

Соображал он все-таки неплохо, этот бывший одноклассник. Подумал, подумал и ухмыльнулся.

– Отбили у меня Дашку, да? Ну и ладно. Вам отдать не жалко. Дашка, ну ты даешь, могла же раньше сказать! А автограф дадите? Пацаны не поверят, что я с самим капитаном Верещагиным встречался!

– Не будем разочаровывать пацанов, – сказал Матвей. – Можем для наглядности еще и сфотографироваться.

…Вышли из здания аэропорта под моросящий дождик – вроде такой же, как в Праге, но почему-то противнее. Впрочем, за время отсутствия Даши и Матвея Москва успела окончательно по-летнему зазеленеть. На бульварах сейчас хорошо, наверное. Надо будет погулять с Дарьей по бульварам.

– Спасибо, – сказала Даша, молчавшая до сих пор.

– Пожалуйста, – сказал Матвей. Он огляделся и высмотрел машину: здоровенный, приземистый, словно охотящийся «Мерседес» с водителем поджидал на специальной стоянке. – Пойдем, вот наш лимузин.

– Нет, правда, спасибо.

– Правда, пожалуйста. Забудь об этом, Даша. Ничего больше не хочу знать.

Она кивнула, улыбаясь, и пошла рядом с ним к машине, и рука, лежащая на руке Матвея, больше не дрожала.

Агент, как обычно, исполнил все в точности: прислал адекватного шофера и вместительную машину, куда спокойно влезал весь багаж. Водитель, старый знакомый, открыл свою дверь и вышел.

– С возвращением, Матвей Александрович! Хорошо долетели?

– Просто отлично. Знакомьтесь, Павел Валентинович, это Дарья, она с нами поедет.

– Очень приятно, Дарья.

Матвей открыл заднюю пассажирскую дверь и сказал Даше:

– Садись. Я сейчас позвоню только, и отправимся.

– Ладно. Она нырнула в хорошо пахнущее машинное нутро, тут же высунулась и спросила о чем-то Павла Валентиновича. Матвей отошел в сторонку и видел, как они разговаривают, как Даша смеется, взблескивают сиреневые браслеты, качается лихая челка. Он стоял, смотрел, крутил телефон в руках.

Все еще только начинается. Они с Дарьей в начале пути, они еще не знают друг друга так хорошо, как будут знать через день, месяц, год. Между ними еще ничего серьезно не сказано, ничего особо не сделано, у них нет устоявшихся отношений, планов на будущее, общих вещей. Если не считать, конечно, гримерские кисточки, да и те – студийные, коль уж на то пошло. У Матвея Тихомирова и Даши Ветровой как будто ничего и нет еще…

Кроме одного.

И если подумать, то на этом одном можно построить все остальное.

Матвей включил телефон и набрал номер, который не набирал уже три недели. Сердце вдруг заколотилось в горле, как будто он звонил не на московский мобильник, а куда-то за грань возможного. Страшное чувство, которое внезапно можно пережить.

Ответили после второго гудка.

– А-а, вернулся, блудная душа, – протянул голос в трубке. – Хоть бы сказал, что сегодня прилетишь. Заедешь?

– Привет, пап, – сказал Матвей. – Я нашел.

Примечания

1

Здесь и дальше эпиграфы из «Золотой книги сказок» Божены Немцовой в переводе А. Серовабина.

2

«Осторожно! Мины!» (нем.)

3

«Работаю за еду» (англ.).

4

Спасибо, все хорошо! (чеш.)

5

Матвей имеет в виду австрийскую императрицу Елизавету Баварскую (1837–1898), особу судьбы сложной и характера неуравновешенного. Элизабет была влюблена в Смерть (которую иногда называла Черным принцем) и писала стихи, посвященные безвременной кончине.

6

«Карел! Карел! Иди сюда!» (чеш.)

Content

Наталия Полянская
Пражские сказки

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Эпилог

Примечания