Наталия Полянская

Город на янтарном берегу

Моему любимому городу

и людям, живущим в нем

Направление: Латвия, Рига

Разница во времени с Москвой: —1 час

Как добраться до Риги:

Прямые рейсы из Москвы и Санкт-Петербурга:

«Аэрофлот», «AirBaltic», «UTair», «Трансаэро» и другие. Время полета – приблизительно 1,2 часа.

Прямые поезда раз в день зимой и дважды в летний период из Москвы, раз в день из Санкт-Петербурга.

Автобусы Ecolines из Москвы и Санкт-Петербурга – ежедневно.

1

Так началось: на востоке, из-за семи

отдаленных

Царств семи королей, с края света,

где солнце восходит,

Облако белое в небе, как белый конь,

появилось.[1]

Самолет приземлился в половине двенадцатого вечера, а пока прошли паспортный контроль, так и вовсе наступила полночь. Катерина немного опасалась этого самого контроля – в конце концов, за границу она выезжала в первый раз, и паспорт у нее был новенький, чуть ли не хрустящий, с такой же новенькой и будто бы немного удивленной визой, – но симпатичный белобрысый парень бросил туда лишь короткий взгляд и сказал что-то по-латышски. Поприветствовал, наверное. Это Европа, тут все вежливые.

Прекрасный миф, как сказала бы мама.

Долго ждали выдачи багажа. Резиновая лента все никак не желала сдвинуться с места и вынести усталым пассажирам их вожделенные чемоданы. И хотя летели недолго, меньше двух часов, день оказался длинный, у Катерины так точно. Судя по пасмурным лицам других пассажиров, они также не прочь побыстрее оказаться в тепленьких постельках.

В Катином случае эту постельку еще нужно было найти. Но в Сети писали, что расстояния в Риге смешные, таксисты имеются, и вообще – не дикая страна. Дикая, надо полагать, та, где сразу по прилете тебя берут в кольцо вооруженные люди в масках и так сопровождают от достопримечательности к достопримечательности, недвусмысленно передергивая затвор каждый раз, когда тебе вздумается заглянуть в путеводитель.

Катерина усмехнулась. Слишком живое воображение, говорила мама.

Не надо сейчас думать о маме.

Видимо, чтобы помочь Катерине выполнить эту задачу, табло мигнуло, и наконец начали выгружать багаж.

Здание аэропорта было гулким, по-ночному пустым – вечерние рейсы отбыли, утренние пока не начинались. Следом за пассажирами Катя вышла к веренице ожидающих такси и неуверенно затопталась на месте. Она читала, что здесь прямо в машинах принимают карточки, однако такому счастливому совпадению не верила, пока не увидела на лобовом стекле ближайшего такси характерную наклейку со значком «Visa».

Водитель, некрасивый лысоватый мужик, подхватил легкий Катеринин чемоданчик и сунул в багажник, а она между тем устроилась на пассажирском сиденье впереди и пристегнулась – на всякий случай. Она всегда пристегивалась. Всегда мыла посуду сразу после еды. Всегда ходила к врачу, если что-то сильно заболит или если действительно простудилась. Так было правильно.

– Вы карточки принимаете? – уточнила она на всякий случай.

– Конечно, – буркнул мужик. По виду он был типично русский, однако кто его знает… Вдруг прямо здесь и ребром встанет национальный вопрос, о котором Катерина тоже начиталась так, что уже не понимала, есть он или нет.

Однако таксист только поинтересовался, куда ее везти; Катерина показала ему распечатку с адресом, водитель молча кивнул, и машина тронулась с места.

Шоссе, ведущее к городу, было почти пустынно, лишь редкие автомобили проносились мимо. Работало радио, играя негромкую музыку, иногда начинала шипеть рация, а в приоткрытые окна врывался теплый и вкусно пахнущий июльский воздух. В нем был какой-то привкус, оттенок, и Катерина, потянув носом, вдруг догадалась: это море.

Морем пахнет. Оно совсем близко.

От этого немедленно улучшилось настроение.

Светофоры почти все мигали желтым; проехали мимо большого торгового центра, мимо старого жилого квартала, где стояли в основном деревянные дома, и после очередного перекрестка вдруг открылось пространство пошире. Машина проехала по мосту, впереди уже маячил следующий, свет падал на натянутые ванты, и, когда такси выехало на него, Катерина вздрогнула и чуть подалась вперед.

Центр города оказался прямо перед ней, стоял над рекой, бултыхая в ней фонарные отражения, и хотя подсветка башен была выключена, они все равно вырисовывались на фоне неба. Сейчас не разглядишь толком, но Рига с первого взгляда показалась Катерине тем самым городком из табакерки, о котором все или почти все читали в детстве.

Сказочный, присыпанный золотыми искрами городок.

Ей расхотелось спать, и она жалела, что машина едет так быстро.

Таксист въехал в Старый город, и по сторонам встали молчащие каменные дома. Катерина и опомниться не успела, как такси остановилось, и она вдруг увидела, что рядом на стене здания светится логотип гостиницы.

– Приехали, – сказал водитель.

Счетчик показывал 10.23 – здесь была своя валюта, латы, и на российские рубли это выходило… кажется, что-то около пятисот. Катерина протянула карточку, таксист извлек из бардачка переносной кассовый аппарат для считывания и без проблем прогнал через него поданную «Визу». После чего высадил Катерину, выгрузил чемодан, пожелал приятного вечера да и был таков.

Катерина огляделась. Чистая брусчатка блестела в свете фонарей, на улице было тихо, ни единого человека. Мертвое царство, а она, по всей видимости, заколдованная принцесса. Вздохнув, Катерина поднялась по ступенькам и вошла в фойе.

Гостиницу она выбирала долго; непременно хотелось, чтобы в центре Старого города, чтобы вокруг было неизвестное, ибо в таких местах жить еще не доводилось. Если уж попадаешь в чуждую среду, стоит находиться в самом ее центре. Эта гостиница понравилась Кате и по виду, и по отзывам, и по общению: когда она написала, что прилетает поздно, ей вежливо ответили, что ее непременно дождутся.

Дежурившая на ресепшен девушка при виде гостьи встала и улыбнулась.

– Добрый вечер.

– Добрый, – согласилась Катерина, достала из сумочки свой новенький паспорт и положила на стойку, а следом за ним – распечатку брони. – Я вот…

– Конечно, добро пожаловать. Заполните, пожалуйста, вот это, – девушка бодро подсунула Катерине какую-то бумажку, – и я провожу вас в номер. Вы бронировали стандартный, верно?

– Да.

– Вы в первый раз в Латвии, как мы поняли?

Катерина удивилась, но кивнула. В письме она действительно упоминала об этом.

– Тогда мы очень надеемся, что вам понравится, – улыбнулась девушка. – Завтрак с семи до десяти, где ресторан, я вам покажу по дороге. Если что-то понадобится, обращайтесь.

– Спасибо…

Катерина быстро заполнила бумажку на въезд и пошла следом за милой девушкой куда-то в глубь отеля. Было спокойно и тихо, в коридорах мягко светили лампы, ковер гасил звук шагов. Номер оказался на втором этаже, довольно простой, без изысков – именно то, что нужно. Девушка попрощалась и ушла, оставив Катерине карточку-ключ и показав, как ею пользоваться, и можно было наконец подвести итог.

Катерина оставила чемодан посреди номера, села на край кровати и подвела некоторые итоги.

Она в Риге. Это кошмарная, ужасная авантюра, и еще можно сбежать. Она решилась на это и не могла поверить, что решилась. Даже сейчас, сидя в номере посреди Старого города, Катерина пыталась убедить себя, что ничего особенного не произошло.

Дело не в городе, а в людях. Вернее, в одном человеке.

Нет, сейчас об этом размышлять совершенно не нужно. Все будет завтра. Или послезавтра. Или не будет вовсе.

Катерина потерла глаза, посмотрела на часы и решила, что пора спать. Она сыграет в Скарлетт О’Хара и «подумает об этом завтра», а сейчас ее ждет чистая постель, скрытая под полосатым покрывалом, а перед этим – чемодан и душ.

Прежде чем отправляться ко сну, Катерина подошла к окну. Оно выходило на ту самую улицу, по которой ее привезло такси, и это почему-то показалось хорошим знаком. Глупые маленькие личные приметы, которые есть, наверное, у каждого, – еще один прекрасный миф.

Катерину разбудил застрявший в волосах солнечный луч и истошное попискивание будильника. Не открывая глаз, она нашарила мобильный телефон и выключила сигнал.

Откуда, интересно, солнце? Улица узкая, как кишка дракона, и вряд ли солнышко заглядывает сюда так рано. Катерина откинула одеяло, потирая глаза, подошла к окну, на котором вчера не задернула занавески, и увидела разгадку: солнце отражалось в жестяной крыше какой-то башенки, башенка, в свою очередь, отражалась в окне напротив, и таким образом утро забиралось туда, куда нужно.

Улыбнувшись, Катя пошла умываться.

Она оделась и спустилась в ресторан, расположение которого умудрилась запомнить не иначе как чудом. Вообще-то Катерина обладала таким ценным и, несомненно, полезным умением, как топографический кретинизм. Нет, она не могла заблудиться в трех соснах (хотя бы потому, что никогда не ходила в походы), а вот заплутать в незнакомом городе – запросто. Нужно взять с собой карту, хотя и говорят, что центр Риги невелик. Велик или невелик – Катерина все равно навернет по нему пятнадцать кругов, прежде чем сообразит, что блуждает.

Шведский стол оказался выше всяких похвал. Со своими коллегами Катерина иногда посещала выездные мероприятия, когда выезжали на пару дней в Подмосковье или еще подальше, в Тверскую область, занимали половину какого-нибудь дома отдыха, и это называлось красивым иностранным словом тим-билдинг. По-русски – построение команды, вот как. Вернее, сплочение. Сплоченность достигалась после того, как все садились есть и запивать эту еду спиртными напитками, и после этого семинары можно было смело отменять, общество и так становилось душевнее некуда. Катерина не уставала поражаться, как те же самые люди, в Тверской области в обнимку певшие «Черный ворон, что ж ты вьешься», потом до слез лаялись в редакции. Впрочем, она с ними не пила и не пела – может, в этом все дело. Зато и не лаялась. Она вставала раньше всех, выходила к шведскому столу и выбирала себе вкусненькое, пока не налетела стая голодной саранчи, испытывающей жажду с похмелья и желание чем-то сразу закусить.

Здесь саранча тоже имелась, но какая-то интеллигентная, да и размеры шведского стола радовали неимоверно. Катерина положила себе омлет и салат, и хлеб взяла, и сыр с колбасой, а на десерт присмотрела розовощекое яблоко и персик. Оказалось, что свободных столиков довольно много, и удалось устроиться в уголке: спина прикрыта, весь зал как на ладони и никто незаметно не подойдет. Вряд ли тут кто-то станет подкрадываться и разыгрывать незнакомого человека, но многолетняя привычка давала о себе знать. Катерина ела омлет, рассматривала людей – немецких бизнесменов, маму с двумя детьми, сосредоточенного пожилого мужчину, читавшего газету, – и пыталась осознать, что она в Риге.

Она здесь и пробудет десять дней, вполне достаточно для того, чтобы осуществить задуманное. Если, конечно, пороху хватит. Сейчас Катя чувствовала себя гораздо менее уверенно, чем в Москве. Два года она уговаривала саму себя сделать это, два года решалась, решилась наконец и вот сидит в центре незнакомого города и собирается… нет, для начала она собирается прогуляться.

При мысли об этом стало весело и немножко стыдно – так всегда бывает, когда идешь на компромисс с совестью и откладываешь на потом дело, которое хорошо бы сделать немедленно. Вроде бы ничем эта проволочка не грозит, все зависит исключительно от Катерины, она может позабыть о своем решении и провести эти десять дней как обычная туристка. Никто не узнает, нашептывал внутренний голос. Никто не знает, что ты задумала. Ты можешь остановиться в любой момент, ты можешь вообще ничего не делать, это будет просто решение – и все.

Катерина глубоко вздохнула и запила сомнения апельсиновым соком. Глупо останавливаться, когда ты уже почти добралась до цели. Наверняка все планы посыплются, как карточный домик, стоит только сделать первый шаг. Ведь столько лет прошло… Катерине почти хотелось, чтобы так и вышло. Тогда совесть окажется спокойна, а ей самой будет не страшно. Она сможет сказать себе: вот, я пыталась, у меня не вышло, и я могу больше не пытаться, хватит одного раза.

Так оно и получится, так она и сделает, а сегодня у нее просто день знакомства с городом.

Она вышла на улицу – и оказалось, что там очень тепло, даже жарко, и по сравнению с ночью очень, очень людно.

Гостиница, в которой остановилась Катерина, занимала помещения средневекового постоялого двора, однако ее и все, что рядом с нею, можно будет осмотреть позже. Сменившая ночную дежурную женщина, разговаривавшая с ощутимым акцентом, дала Кате карту города и обозначила на ней расположение гостиницы. Если пойти направо, то придешь… куда-то к рынку, кажется. Если пойти налево, попадешь на площадь Ливов. Катерина выбрала площадь.

Она медленно пошла по улице, чувствуя под тонкими подошвами босоножек гладкую брусчатку. Камни лежали неровно, некоторые выбивались. Интересно, это настоящая историческая мостовая? Или ее перекладывают раз в десять лет? Может ли так быть, что по этим камням ходили рыцари и монахи, или это все аттракцион вроде Диснейленда?

Катерина смутно понимала, что следовало захватить с собою в поездку какую-нибудь подругу, да вот беда – у нее в последние несколько лет не было таких подруг, которых можно терпеть рядом с собою десять дней и надеяться, что ее вытерпят в ответ. Никого из редакции позвать нельзя, они там все шумные, яростные, как будто прямо завтра на баррикады – а ведь не желтая пресса и даже не политическая газета, обычный финансовый еженедельник со скучными цифрами и навевающими тоску графиками. Пришлось ехать одной, и теперь Катерина об этом пожалела, хотя и знала, что все равно не решилась бы никого впутать в свою авантюру.

Такие вещи нужно переживать одной.

По-другому она особо и не умела и окончательно разучилась два года назад.

Поймав себя на этой мысли, Катерина рассердилась. Да, она никогда не бывала за границей, и даже в Крым они с мамой не выезжали – летали отдыхать в Сочи. Да, она понятия не имеет об этих туристических правилах, хотя и прочитала гору информации в Интернете, такую здоровенную гору, что сейчас не могла ничего толком вспомнить. Да, она не храбрый покоритель вершин и не человек, который всегда и везде выживет, будь то реальные или городские джунгли. Но это не значит, что она не может наслаждаться тем, что видит. Какая разница, как она это делает. Она будет просто ходить и смотреть по сторонам, а иногда читать путеводитель, а еще иногда щелкать «мыльницей» – этого вполне хватит. Катерина надеялась, что город сам захватит ее и подарит какие-то впечатления. Все когда-то случается впервые.

Она вышла на оживленную площадь и остановилась, жмурясь от яркого солнца.

Площадь Ливов – небольшая площадь в Старой Риге, образовавшаяся после войны за счет снесенных зданий, разрушенных во время бомбардировок.

Здесь находится несколько достопримечательностей (здания гильдий, Кошкин дом).

Тут была жизнь. Множество летних кафе, уже открытых и наполовину заполнившихся, смешные плетеные тележки, с которых торговали сувенирами, стая ленивых голубей, спешащие люди, цветные брызги клумб… Июльская Рига вдруг оказалась разноцветной, теплой, немного суматошной, и Катерина слегка растерялась. В этот ритм нужно вписаться, но как? Она его еще даже не почувствовала.

Девушка забросила карту и путеводитель в сумку и решила идти просто так. Черт с ними, с достопримечательностями, если исторический центр невелик, они и так никуда не денутся. Надо понять, чем живет это место, чего оно хочет, как с ним обращаться. Места иногда казались Катерине гораздо живее людей.

Повесив матерчатую сумку на плечо, Катерина, не думая, пошла направо, туда, где вдалеке виднелся то ли памятник, то ли высокая стела. Было около десяти часов утра, рабочий день, понедельник, и Старый город заполонили в основном приезжие, туристы, и все двигались в том же направлении, что и Катерина.

Она вертела головой, пытаясь ухватить все сразу: фасады, цветочные палатки, вспышки ехидного солнца в стеклах, железные столики у летнего кафе, красиво оформленные витрины магазинов, теплые россыпи янтаря на лотках – и понимала, что, даже если ей не удастся задуманное, дел все равно хватит. Можно рассматривать это до конца жизни, а уж десять дней – это такая малость!

Никуда не торопясь и не строя планов, Катерина вышла к площади побольше, на которой, по всей видимости, древняя часть города заканчивалась и начиналась деловая. Тут был сквер, каменная штуковина посреди площади оказалась все-таки памятником, и стояли забавные желто-коричневые часы, на которых красовалась надпись «Laima». Под часами маялся один парень с букетом и два без букетов. Катерина улыбнулась: ну, все понятно, место встреч. Наверное, хорошо ждать кого-нибудь под этими часами, раскрашенными в теплые цвета, выглядывать «своего» человека в толпе, а выглядев, радостно ему махать. Ее-то, конечно, тут никто не ждет, но представить-то можно?

Она полюбовалась на часы и решила, что дальше отправится в сквер, где поблескивала вода – то ли канал, то ли озеро, – когда кто-то у нее за спиной удивленно спросил:

– Катя?!

2

«Где ты, братец, запропастился?

Уж не с Лачплесом ли повстречался?

Только быть не может этого!

Заблудился он во льдистом море

И оттуда не воротится…»

«Только не это, – подумала Катерина, похолодев. – Не может быть, чтобы мне так феерически, глупо, легендарно не повезло».

Не может быть, чтобы это был… он.

Бежать оказалось поздно, и Катерина медленно обернулась.

Судьба не сжалилась над нею – это действительно был он. Стоял в метре от Катерины, засунув руки в карманы, и смотрел на нее так, словно увидал перед собою привидение. Наверное, Катерина в какой-то мере и была для него привидением, и предпочла бы таковым оставаться до скончания времен.

Годы работы среди буйных финансистов научили Катерину держать лицо в любых обстоятельствах, а потому девушка надеялась, что улыбка у нее вышла сейчас достаточно непринужденной и в голосе прозвучало только вежливое удивление.

– Данила-мастер?

Он усмехнулся.

– Точно, это ты. Вот так сюрприз! Я глазам не поверил. Приехала в отпуск?

– Да, – согласилась Катерина, – в отпуск.

И отвела глаза.

Она не могла долго на него смотреть – для нее он сиял гораздо ярче солнца, больно, ослепительно. Задрожали руки, во рту стало сухо. Нет, бегство не поможет, придется терпеть. И она ведь умеет вести светские разговоры, не так ли?

– А ты… тоже в отпуске?

– Нет, я здесь работаю.

Тут она удивилась и снова посмотрела на него:

– Ты ведь говорил, что очень любишь Москву!

– Оказывается, можно любить два города одновременно, представляешь? Я и не знал, что на такое способен, пока не попробовал. – И добавил сразу: – Катя, как хорошо, что я тебя встретил! Я тебя сто лет не видел. Ты торопишься?

Она покачала головой. Врать Даниилу Серебрякову она никогда не могла.

– Очень хорошо, – сказал он таким тоном, что Катерина поняла: скажи она, будто ужасно спешит спасти Землю от несущегося к ней гигантского метеорита, Даниил бы ее даже слушать не стал и все равно поступил по-своему. – Тогда я приглашаю тебя выпить кофе. Ты ведь пьешь кофе.

– А ты… ты сказал, что работаешь, – уцепилась Катерина за последнюю крохотную надежду. – Тебе не надо на работу?..

– Давно мы с тобой не виделись, – заметил Даниил. – Я сам себе работодатель, а сегодня у меня запланированная творческая депрессия. Если у тебя нет особых планов, я бы тебя украл у вечности на час-другой.

Он всегда выражался довольно странно, однако непостижимым образом Катерина понимала, что именно Даниил хочет сказать. За каждой витиеватой фразой пряталась бездна подтекстов, и иногда это превращалось в увлекательную игру: отгадать, правильно перевести, словно шифровку из Центра. И как оказалось, умение не утрачено: сейчас Катерина откуда-то точно знала, что Даниил рад встрече и действительно хочет общения. А вот хочет ли она сама? Впрочем, деваться было некуда, ловушка захлопнулась.

– Ну… ладно. Если это не идет вразрез с твоими планами…

– Идем. – Он кивнул в том направлении, откуда Катерина пришла. – Есть хорошая кофейня в двух шагах, там прекрасные завтраки. Ты завтракала?

– Да, в отеле.

– Где остановилась?

– Там, – она махнула рукой. – Тоже недалеко, в центре. Двор Конвента, кажется, так называется.

– Неплохое место.

Кофейня действительно оказалась совсем рядом, не доходя до площади Ливов, и даже столик обнаружился свободный. Даниил пододвинул для Катерины стул, подождал, пока она сядет, и сам уселся напротив, бросив небольшую кожаную сумку на пустовавшее место. Здесь еще лежала тень, но Катерина не стала снимать солнечные очки – они хоть как-то защищали от его взгляда.

Даниил изменился. Волосы еще больше отросли, и он собирал их в хвост, кончик которого болтался где-то в районе лопаток. Он стал чисто бриться, небрежная щетина исчезла, и кажется, еще больше раздался в плечах, хотя и раньше не отличался скромными габаритами. А вот зеленые глаза сверкали совсем как прежде.

– Вот так история, – негромко сказал Даниил. – Я совсем не ожидал тебя встретить.

– Это взаимно, – вздохнула Катерина. Ну почему она пошла направо, а не налево? Сейчас бы любовалась какой-нибудь достопримечательностью и чувствовала себя превосходно. А теперь желудок скрутился узлом, коленки противно дрожат, и чувство нелюбви к себе за эту слабость превосходит все мыслимые пределы.

– Но мы встретились, и это к чему-то хорошему. Хотя бы к кофе… А, спасибо! – он взял у подошедшей официантки меню. Катерина открыла поданное ей и посмотрела на страницу, ничего не видя. Она не хотела ни есть, ни пить. Она хотела оказаться подальше отсюда. Сердце колотилось где-то в горле. – Так, мне вот этот омлет с сосисками, кофе во френч-прессе и минеральную воду.

– Мне вот это, – Катя ткнула наугад куда-то на странице с горячими напитками и, видимо, куда-то все-таки попала, потому что официантка кивнула, записала заказ и ушла.

– Ну, рассказывай, – потребовал Даниил, подавшись вперед и положив локти на стол. На правой его руке был широкий кожаный браслет с фигуркой скачущей лошади, на левой – два кожаных с серебряными вставками и узорами, похожими на кельтские. – Как ты живешь? Куда ты пропала? Как мама?

Катерина сглотнула, помолчала. Нет, хорошо все-таки, что не сняла очки…

– Мама умерла.

Его лицо сразу закаменело, словно кто-то коснулся Даниила Серебрякова волшебной палочкой и попытался превратить в камень.

– Извини. Извини, Катя, я не знал.

– Конечно, – сказала она поспешно, – откуда ты мог знать! Все в порядке, Дань. Уже два года прошло.

– Для таких вещей сроки… условны. – Он вдруг протянул руку и коснулся Катерининой, и она непроизвольно сжала пальцы. – Я соболезную. Почему ты не позвонила Анжеле или еще кому-нибудь из нашей старой компании? Мы бы… поддержали.

– А ты все еще с ними на связи? – Катерина решила, что пора сменить тему.

– Конечно. Мы встречаемся не так часто, как хотелось бы, но иногда… Нам тебя не хватало, Катя. Ты так внезапно исчезла. Это показалось странным.

– У меня были семейные обстоятельства. – Она повторяла эту фразу часто и хорошо выучила. – И мне требовалось побыть одной.

– Уважаю твои желания. Надеюсь, сейчас я не слишком-то настаивал на распитии кофе?

– Будем считать, что не слишком.

Он счел это шуткой и улыбнулся. Пора заканчивать с сеансом психотерапии, имелись на свете и более безопасные темы для разговора.

– Как ты оказался здесь? Это, наверное, интересная история…

Рыбка заглотала наживку сразу.

– Мы с тобой сколько не виделись? Шесть лет? – Катерина кивнула. – Ну так вот, пять лет назад мне очень надоело работать на чужого дядю, и я решил, что пора пускаться в свободное плавание. Открыл свой бизнес, начал его продвигать, дело пошло. Три года назад я приехал сюда по делам и вдруг понял, что хотел бы пожить в этом городе. Родители привозили меня сюда пару раз летом, когда я еще был подростком, и это, видимо, оставило отпечаток. Вдруг проснулось вдохновение, как по волшебству отыскались возможности… Теперь живу на два дома, часть времени провожу здесь, часть в Москве, езжу по миру. Сейчас я здесь, потому что на выходных открывается ювелирная выставка, достаточно крупная по местным масштабам. Они здесь случаются достаточно редко, и потому это уникальная возможность…

Официантка принесла на подносе огромную тарелку с омлетом и сосисками для Даниила и много-много кофе. Оказалось, что Катерина удачно ткнула в большую чашку капучино. Можно было бы узреть в том благоволение судьбы, если бы судьба пятнадцатью минутами раньше так не нагрела ее с Даниилом. Хотя, возможно, это компенсация. Катерина зачерпнула ложечкой немного пенки и решила, что компенсация годится.

Можно немного расслабиться. Катерина встретила Даниила Серебрякова, и небеса не обрушились на землю. С ним вполне можно общаться почти как раньше. Они всегда были просто друзьями, вот пусть так и останется. Конечно, она еще не раз пожалеет, что не сбежала, едва услышала его голос. Но, возможно, это шанс навсегда с Даниилом распрощаться? Последняя возможность… закрыть все счета.

– Ты впервые в Риге? – спросил Даниил.

– Я вообще впервые за границей.

– Да ты что?! – Он оторвался от еды и посмотрел на Катерину так, словно она с луны свалилась. – Никогда не выезжала?

– Вот в первый раз. Не до того было.

Он покачал головой.

– Великие боги, Катя! Я-то думал, ты давно объездила весь мир, вообще из России уехала, потому и не показываешься!

– Нет, Данила-мастер, – ответила она, называя его прозвищем, принятым в старой компании, – я очень скучный человек. Никуда не езжу, ни с кем не встречаюсь, работаю все там же. И живу в той же квартире.

– В Жуковском?

– Да. Там воздух хороший.

Чистая правда, между прочим. Катерина предпочитала каждый будний день проделывать длинный путь – сначала на электричке, потом на метро – туда и обратно с работы и на работу, лишь бы жить среди сосен в Подмосковье. Москва, вечно перегруженная, как обрюзгшая тетка с тяжелыми сумками, ее как место жительства не прельщала.

– Верность традициям делает тебе честь, – глубокомысленно произнес Даниил и съел сосиску.

Он, конечно, изменился – Катерина чувствовала, она всегда очень чутко ловила его интонации и движения, – но не настолько, чтобы не узнать. Стал одеваться сдержаннее, хотя браслеты на руках остались, и джинсы щеголяют изысканными потертостями в неожиданных местах, а вот рубашка, сменившая привычные забавные футболки, – это новшество. Хотя сейчас же рабочий день…

– Послушай, – сказал Даниил, прожевав, – если так все сложилось и ты впервые в Риге, как смотришь на то, чтобы я показал тебе этот город?

Катерина едва не поперхнулась своим вкусным капучино.

– Я… не хотела бы тебя утруждать.

– Это не труд, а радость. Я и не думал, что так буду рад тебя видеть, если встречу. Я хорошо знаю город, люблю его, и я… – Тут он осекся. – Прости, я не подумал. Ты здесь не одна?

Вот он, момент истины. Сейчас можно соврать, что она приехала с женихом или еще лучше – с мужем (ну и что, многие не носят обручальных колец), вежливо распрощаться и никогда больше Даниила Серебрякова не видеть. Не станет же он за ней следить, не такой человек. Если его просят оставить кого-то в покое – он оставляет.

Но Катерина физически не могла ему лгать.

– Я одна.

– Тогда как ты смотришь на мое предложение?

– Тебе ведь нужно готовиться к выставке, – напомнила Катерина.

– Да бог с ней, с выставкой, я готов давно. Сам себе начальник, помнишь? Могу хотя бы денек провести так, как мне хочется. Соглашайтесь, мадемуазель, я покажу вам лучшее, что есть в этом унылом городишке.

Катерина засмеялась. Впервые за долгое время.

Стоило сказать ему «нет».

– Да, – сказала Катерина, – это будет приятно.

Когда они закончили пить кофе, Даниил сообщил:

– Мне нужно зайти на час на работу, это здесь же, неподалеку, а потом я полностью в твоем распоряжении. Хотел бы показать тебе мою берлогу. Не откажешься?

– Нет.

Она уже решилась, так какой смысл отказываться?

Хотя Катерина понимала, что попалась. Коготок увяз, и все, дальше будет только хуже. Или лучше? Может, после этой встречи все воспоминания, скопившиеся в ней, наконец станут простыми воспоминаниями?

Кто знает…

Она его не видела шесть лет. А знает – уже девять. Все эти девять лет, даже не присутствуя рядом физически, Даниил все-таки… был. Кроме него, никого толком и не было.

Впервые Катерина увидела его в компании, собиравшейся у Анжелы, куда она сама попала случайно. Отправилась на выставку снимков с видами дикой природы, чуть не столкнулась с девушкой, внимательно рассматривавшей, как бурый медведь с чувством, толком и расстановкой пожирает лосося, и от неожиданности сказала что-то про этого медведя. Девушка ответила, завязался разговор, и выяснилось, что Анжела – уникальное существо, способное разговорить даже такую замкнутую особу, как Катерина. Анжела потащила новую знакомую в гости, и Катерина пропала.

Она никогда не отличалась особой коммуникабельностью, одной ей было гораздо комфортнее, чем в окружении людей, и Катерина совершенно от этого не страдала. Мама сначала удивлялась, потом привыкла – к отсутствию подруг в доме, к тому, что дочь после школы или курсов сразу идет домой… Первый парень появился у Катерины в восемнадцать, она встречалась с ним полтора года и рассталась незадолго до знакомства с Анжелой. Из отношений Катерина вынесла несколько сакральных знаний, вроде того, что секс может быть приятным, что своими интересами ради другого человека радикально поступаться нельзя и что лучше быть одной, чем вместе с кем попало.

Она никогда не «зависала» в шумных компаниях и до сих пор не понимала, как именно ей удалось прижиться у Анжелы. Нет, естественно, Катерина не переехала туда, в громадную пятикомнатную квартиру на Пятницкой, где Анжела жила вместе с родителями. Но атмосфера, царившая там, покоряла.

Родители Анжелы были людьми нестандартными: мама – преподавательница музыки, довольно известная пианистка, отец – владелец небольшого издательства; сама Анжела, обнаружившая в себе склонность к языкам и потрясающие способности к их усвоению, училась на переводчика-синхрониста. Еще здесь наличествовала бабушка, великолепная дама, в свои семьдесят носившая каблуки и державшая спину так прямо, словно имела балетное прошлое. Сюда приходили очень разные люди – писатели, художники, академики навещали старшее поколение, а молодежь, учившаяся в архитектурном, в Литинституте или Гнесинке, забегала, чтобы провести несколько часов со своими. И сложилась постоянная компания, человек пятнадцать, которые общались между собой и приходили в квартиру на Пятницкой по субботам.

Катерина до сих пор иногда удивлялась, как ей удалось стать своей среди этих людей. Но Анжела обладала способностью вписать в компанию даже березовое полено, при этом заставив его чувствовать себя непринужденно. Большую часть времени Катерина помалкивала, и никто не заставлял ее участвовать в общей беседе; ну хочет человек просто сидеть и слушать – пускай сидит и слушает. Когда она хотела что-то сказать, к ней не относились как к дурочке, которая ничего не понимает; никого здесь не интересовало, что у нее пока нет высшего образования, что она учится на секретаря-референта, а не на искусствоведа, и что живет в маленькой квартирке вместе с мамой. Тут была просто Катерина – и эти люди ее не пугали, как происходило обычно с другими знакомыми. Они ей нравились, чем дальше, тем больше.

Особенно один.

В компании его весело звали Данила-мастер. Он был лет на семь старше Катерины, то есть на момент знакомства возраст его приближался к тридцати, и в то время, взяв от жизни если не все, то практически все, Даниил Серебряков окончательно и бесповоротно определился с делом своей жизни. Он был ювелиром, и, как выяснилось, ювелиром от бога. Созданные им украшения походили то на фантазии футуриста, то на нежные детские сказки, то на цветы и листья, застывшие в камне. Даниил пробовал, искал, результаты его экспериментов неплохо продавались, однако это совершенно не мешало ему оставаться «своим парнем». Он умел играть на гитаре и петь, знал массу всего интересного, танцевал, носил смешные футболки и драные джинсы, звенел браслетами на сильных смуглых руках и умел слушать так, что ему хотелось рассказать все, как исповеднику.

Конечно, у него была девушка – стройная рыжеволосая красавица, любившая выезжать на ролевые игры в лес и играть на флейте. Катерина даже и не думала, что могла бы с нею равняться, и понимала всю справедливость такого распределения биомассы в пространстве: лучшим достаются лучшие. Это не помешало ей по уши влюбиться в Серебрякова. Да что там, половина девушек в компании, наверное, тайно по нему вздыхали. Однако за счет большого количества людей и присутствия других мужчин в компании у девушек имелся выбор; для Катерины его не стало, когда она увидела Даниила.

Она месяцами пыталась избавиться от этой глупой, сжигающей душевной привязанности. Она не могла ему ничего сказать, и еще больнее становилось оттого, что в обществе Даниила Катерина оживала. Он был Пигмалионом, она – Галатеей; когда он разговаривал с ней, откуда-то брались нужные слова, с ним Катерина чувствовала себя непринужденно, будто знала всю жизнь. Влюбленность, как она читала, частенько сковывает, а не раскрепощает, но у нее все произошло наоборот. При нем она могла смеяться, даже подпевать, когда гитару пускали по кругу. Даниил дружил с нею так же, как и со всеми остальными, и за три года они неплохо друг друга узнали, Катерина даже побывала несколько раз у него в гостях. Его родители были археологами, у Даниила оказалась большая дружная семья, и Катерина подумала тогда, что вот хорошо бы познакомить с его родственниками маму, затем испугалась этих мыслей и не познакомила.

Через три года Катерина поняла, что так нельзя. Жизни ей не будет. Или она найдет в себе силы избавиться от этой привязанности, заранее обреченной, или же так проведет всю жизнь, изводя себя. Она прорыдала всю ночь и приняла решение. Сначала стала реже появляться в компании, отговариваясь занятостью на новой работе, потом сказала Анжеле, что нужно побыть одной, и исчезла с горизонта. Анжела звонила, писала электронные письма, но Катерина все игнорировала, и в конце концов от нее отстали.

Было мучительно больно и не хватало живого допинга, но через год стало проще, потом еще проще. Катерина никогда и ничего не забывала, забыть Даниила было просто невозможно, однако время делало свое доброе дело, и появилась надежда, что ее все-таки отпустит. Смерть мамы перевернула мир с ног на голову, и долгое время память о Данииле оставалась отложенной на дальнюю полку. Там она закуклилась, уснула, почти освободив Катерину.

И когда свобода маячила уже перед носом…

Идти оказалось совсем недалеко – одну улицу пройти, да и все. «Берлога» Серебрякова находилась в старинном здании рядом с большим торговым центром. Даниил пропустил Катерину вперед в подъезд, кокетливо украшенный каменными завитушками.

– Прошу.

– Это дом какого века? – спросила она, поднимаясь по лестнице, закрученной, как штопор.

– Восемнадцатого или девятнадцатого, я не помню, – откликнулся Даниил беспечно. – А может, и пятнадцатого. Хотя нет. Пятнадцатого у нас мало, и на другой улице.

– Что бы сказали твои родители?

– Что я не должен заниматься ерундой, – усмехнулся он. – Многие знания – многие печали. Кстати, если хочешь, я передам от тебя привет.

– Они… Как они поживают?

– Великолепно, как всегда. Копают. Они не могут не копать. Вот, пришли.

Офис располагался на четвертом этаже, под самой крышей, и невероятно Катерине понравился. Это действительно была берлога – под скошенным потолком, с выкрашенными в черный цвет балками, светлая, просторная, хорошо пахнущая. Она очень подходила Даниилу.

– Всем привет.

– Ты же говорил, что не появишься, – удивилась худенькая белокурая девушка, сидевшая за столом у окна, и с любопытством посмотрела на Катерину.

– Я передумал.

– Как обычно. – Из-за шкафа, стоявшего как-то боком, выглянул парень, тоже светловолосый. Говорил он с ощутимым акцентом, да и в речи девушки прослеживалась незнакомая плавность. – Даниил, я разговаривал с Бернардом, но… – Тут он заметил Катерину. – Здравствуйте.

– Здравствуйте, – сказала Катерина.

– Катя, познакомься, это мои подчиненные, которых я нещадно эксплуатирую. Айна отвечает у нас за цифры, Марис – за заказы. Айна, Марис, это моя давняя подруга Катерина, из Москвы.

– Добрый день, – сказала Айна и улыбнулась. – Хотите кофе?

– Мы только что пили…

– Можно и еще попить, – заявил Даниил. – Пойдем, Кать, покажу тебе свой начальственный кабинет. Так что там с Бернардом?

– А. Он задерживает поставку. – Марис открытой ладонью потер подбородок. – Говорит, что не укладывается в сроки. Тебе нужны эти камни срочно или можно передвинуть доставку на два-три дня?

– А у нас есть выбор?

– Искать другого поставщика, но…

– Я все понял. Будем ждать, и напомни мне потом, чтобы я сделал ему внушение. Это уже в третий раз.

Айна, возившаяся у кофеварки, обратилась к Катерине:

– Ar pienu vai bez?.. – И тут же сообразила: – Ой, простите. Вам с молоком или без?

– С молоком.

– Я могу сделать латте.

Катерина молча кивнула. Внезапно накатившая ностальгия была такой острой, что даже в животе заныло.

Это настроение, которое здесь царило, которое чувствовалось, стоит дверь открыть, – оно уже знакомо, оно существовало там, в квартире на Пятницкой. Катерина ушла оттуда, но люди, создававшие настроение, остались прежними. Даниил приехал в Ригу, открыл здесь офис и мгновенно создал мирок, куда можно приходить с удовольствием и без опаски. Это чувствовалось – в непринужденном «ты», обращенном к начальнику, в готовности бухгалтерши сделать незнакомке чашку кофе, в смешных картинках и открытках на стенах, даже в солнечном свете, косыми лучами падавшем из окон на потолке. Оказывается, по этому можно очень сильно соскучиться.

– Ну, идем. – Даниил махнул Катерине. – Вперед, в настоящее логово.

Девушка поспешно взяла у Айны из рук кофейную чашку и, стараясь не расплескать, понесла ее за Даниилом.

Логово – это было точно сказано. Менее всего начальственный кабинет Серебрякова походил именно на кабинет. Это была мастерская – с широким столом, заваленным всякой всячиной, со шкафами, набитыми барахлом, с мощными лампами. Вместо ковров тут лежали решетчатые циновки, стены, в отличие от предыдущей комнаты, были покрыты лаком – Катерина заметила это, так как солнце царило в данной комнате безраздельно. Отдельно стоял собственно ювелирный верстак, на котором все, в отличие от стола, было разложено аккуратно. Даниил расчистил место на столе, чтобы Катерина могла поставить чашку, и придвинул стул, однако садиться она не стала – очень уж хотелось осмотреться.

– Так ты здесь и работаешь?

– Отличное место. Летом солнце нагревает крышу, но у меня кондиционер стоит. Правда, периодически забивается редкими металлами. – Даниил прошелся по кабинету, что-то поправил на верстаке. – В остальном же проблем нет. В Москве у меня мастерская побольше, плюс там на меня еще пара человек работает, а здесь я один, совсем один.

Катерина не хотела думать об этом, но подумала: интересно, он женился на той рыжеволосой Юлии, или на другой, не менее прекрасной девушке? Серебрякову уже под сорок, в такое время мужчины обзаводятся семьей даже в нашем нестабильном мире. Хотя что она знает о мужчинах? Смешно. Спрашивать Катерина об этом не стала, спросила о другом:

– Ты говоришь, через неделю выставка? Что-то особенное к ней готовишь?

– Если захочешь, я тебе потом покажу, все драгоценности не здесь, а в банковском хранилище. Когда я приехал сюда и решил задержаться, то понял, что буду работать с местными материалами – это меня вдохновляет. – Он говорил непринужденно, прохаживаясь туда-сюда; солнечные блики, словно котята, лизали его гладкие волосы. – Потому я создал коллекцию на основе латышских легенд и сказок, используя янтарь, перламутр, серебро, жемчуг… Но, конечно, янтарь в основном. Его тут много. Устье Даугавы делит берег Рижского залива на две части – Янтарный и Солнечный берег. По-латышски – Дзинтаркрастс и Саулес крастс.

– Это очень красиво, – произнесла Катерина. – А ты говоришь по-латышски?

– Выучил. Мне понравилось, как он звучит. – Даниил взял зачем-то пассатижи, повертел и положил на место. – Оказался довольно легким, да и с местными проще общаться. Когда нанял Айну и Мариса – они семейная пара, шли в комплекте, очень удачно, – они меня натаскивали в плане произношения. Я не виртуоз, но объясняюсь вполне прилично.

– Наверное, так действительно проще, – вздохнула Катерина. – Русских тут не любят?

– Миф, – отрезал Даниил, – причем устаревший. Националисты есть везде, от этого никуда не денешься, и у многих местных национальное самосознание все-таки развивается, слава богу. Кое-кто может кричать, что всех русских нужно выставить отсюда, но… Русских здесь больше тридцати процентов населения, раньше было более сорока, пока Латвия не вошла в зону шенгенского соглашения и для граждан не открылась возможность работать в Европе. Многие уехали… но многие и остались. А молодежи вообще все равно. Здесь забавно получилось. – Он усмехнулся. – Русские ребята обучались вместе с латышами в государственных вузах, и произошла взаимная интеграция, получилась билингвальная прослойка с культурными ценностями, которые во многом совпадают. Иногда я сижу в кафе, за столиком соседним компания, говорят то на русском, то на латышском, и не разберешь, кто они! А им наплевать. Им и так хорошо. Да за примерами далеко ходить не нужно – вот, мои помощники драгоценные, Айна говорит без акцента, Марис – с небольшим…

Катерина так заслушалась, что, потянувшись за чашкой, окунула пальцы в пенку – благо кофе уже немного остыл.

– Ой…

– Если хочешь вымыть руки, ванная вот за этой дверью, – мгновенно сориентировался Даниил.

– Настоящее логово, – улыбнулась Катерина и пошла осваивать удобства.

За дверью в углу располагалась довольно просторная ванная, с душевой кабиной, задернутой позитивной оранжевой шторкой, и с таким же скошенным потолком, как и в других помещениях. Катерина никогда не бывала в офисах или квартирах на чердаках старых домов, и это место ей очень понравилось. Оно подходило Даниилу, было нестандартным, как и он сам. Катерина усмехнулась: конечно, ей нравится все, что окружает Даниила, потому что она неравнодушна к нему. Пускай на один день, но она оказалась в его жизни, и это можно назвать настоящим чудом. Катерина о таком даже и не мечтала. Возможно, после этого тоска не уйдет, а, наоборот, усилится, но сейчас казалось, будто дело того стоит.

Даже мыло у раковины оказалось необычным: прямоугольное, словно отрезанное от большого куска, нежно-оранжевого цвета. Катерина взяла и понюхала – пахло апельсином. Интересно, где берут такое мыло?

Она тщательно вымыла руки, вытерла их пушистым полотенцем и решила вернуться в мастерскую (назвать ее офисом язык не поворачивался), однако, подойдя к двери, оставшейся едва заметно приоткрытой, услышала, что Даниил говорит с кем-то, и это – не его помощник. Значит, пока Катерина была в ванной, пришел человек, ради которого Даниил и зашел в офис. Наверное. Невежливо будет вваливаться посреди деловой встречи.

Обрывок разговора, донесшийся до ее ушей, заставил Катерину замереть на месте. Что бы там ни было, такую беседу прерывать точно не стоит.

3

Стабрадзе отвечала ему:

«Успеха тебе мы желаем!

Трудно придется тебе, герой,

Бороться со злыми врагами,

Что подползают исподтишка…»

В мироздание нужно верить.

Даниил всегда так полагал. Мироздание – чертовски занятная штука, если научиться с ним обращаться. В какой-то момент Даниил стал замечать, что правильно сформулированное и высказанное вслух – сбывается.

Впервые он смутно осознал это в десять лет, когда не захотел пойти в школу до зубовного скрежета. Предполагалось две контрольные, и хотя Даниил был готов к ним (учился он неплохо), за окном сеял мелкий противный дождь, а до школы тащиться далеко. Мальчик приплелся на кухню, где мама с папой пили кофе и весело обсуждали какую-то институтскую ситуацию, и заныл, что болеет и никуда не пойдет.

– Болеешь? – переспросила мама и приложила к его лбу узкую прохладную ладонь. Даниил для наглядности чихнул. – А может, у тебя воспаление хитрости?

Даниил вздохнул и сознался, что вполне может быть.

– Ладно, Маш, ты чего, – сказал папа, – пусть один день посидит дома, должны быть у ребенка праздники.

– Может быть, – сказала покладистая мама. – Ладно, Дань. Раз в полгода можно, только системой это становиться не будет. Ты согласен?

Он обрадованно закивал.

– Я позвоню учительнице, – вздохнула мама.

Весь день Даниил провел как в сказке. У отца не было лекций, и они вдвоем долго сидели над книгами и картами, и отец показывал украшения, найденные на раскопках в Египте.

Пришедшая вечером мама пощупала ребенку лоб и встревожилась.

– Вот и наврали учительнице… Данька, марш в постель!

И что же? Неизвестно откуда взявшаяся ангина избавила Даниила от школы на две недели. Это, конечно, было приключение, однако не настолько увлекательное, как можно предположить.

Затем Даниил все чаще и чаще сталкивался с тем, что все в мире взаимосвязано и подчинено определенным законам. Ни один человек не приходил в его мир просто так; каждый нес какой-то опыт, урок, знание или просто удовольствие, необходимое в нужный момент. С годами Серебряков научился этим пользоваться, и, пожалуй, это добавило в жизни счастья.

Вот и сегодня утром, проснувшись в смутном расположении духа, Даниил позвонил в офис, сказал, чтоб ждали попозже, и отправился бродить по городу, надеясь, что либо снизойдет вдохновение, либо встретится на пути нечто меняющее знак минус на плюс.

Когда он увидел Катю у Лаймовских часов, то глазам своим не поверил. Это было лучше всех знаков, вместе взятых.

Пока Даниил ее не увидел, то и не знал, что так по ней… соскучился. Да, правильно.

Она ему нравилась. Тогда, когда еще общались, – а потом она незаметно исчезла, и Даниил заметил ее исчезновение только через некоторое время, и, когда заметил, было поздно. Анжела пожимала плечами и говорила, что она честно пыталась достучаться, но, если у человека обстоятельства, особенно у такого, как Катя, давить не стоит.

– У какого – такого? – уточнил тогда Даниил.

– Она же очень замкнутая, – объяснила Анжела. – Я так радовалась, когда она вписалась к нам, но, наверное, ей было тяжело, и мы ее утомили. Мне ужасно жалко, я надеюсь, она еще появится.

Даниил удивился. Ему Катя не казалась замкнутой. Застенчивой – да, немного неуверенной в себе – да, но она умела общаться, причем интересно, и с ней не бывало скучно. И она была хорошенькая – худенькая, темноволосая, ладная, с огромными ореховыми глазами, которые словно сияли на треугольном личике. Даниил несколько раз думал о том, что Катя ему нравится несколько больше, чем следовало бы. Он встречался с Юлей, и Юля не заслуживала ни предательства, ни подобных размышлений, а потому Даниил Кате звонить не стал – незачем создавать неловкую ситуацию.

Но вдруг он встретил ее на улице, выхватил взглядом в толпе и понял, что не забыл.

Она изменилась, конечно, не сильно, однако ощутимо – и впервые Даниил понял, о чем говорила Анжела. Замкнутость Кати походила на рыцарские доспехи, которые привычно и удобно таскать. Может, это объяснялось смертью матери. Может, чем-то другим. Мироздание преподнесло Даниилу факты на раскрытых ладонях, и он не собирался упускать такую возможность. Если судьба хочет, чтобы он встретил Катю, то это определенно неспроста.

Он привел ее в офис и улыбался, видя, что ей нравится. Ей было интересно, и Даниил надеялся, что попозже ему удастся все-таки вытянуть из нее, как она жила эти годы. Главное – не спугнуть, этого почему-то совсем не хотелось.

Катя ушла мыть руки, а он сел в крутящееся кресло, повернулся в нем пару раз, солнечный язык лизнул брюки, и вдруг… вдруг Даниил придумал.

Черный оникс и серебро, может быть, черненое. Огранка розой. Словно глаз на одном крыле, подвешенном на длинной тонкой цепочке. Добавить подложку, положить крыло… хм… на что? Нечто воздушное, иначе будет слишком тяжело. Серебряная сетка, да. Пусть это будет ветер, который шевелит перья на крыле.

Даниил подтянул к себе один из многочисленных блокнотов и начал рисовать – быстро, крупными штрихами, пока идея не убежала.

Заглянула Айна.

– Шеф, пришел какой-то господин, хочет тебя увидеть. О встрече он не договаривался.

– Ну, пусть зайдет, – рассеянно сказал Серебряков. Он вырисовывал завитки «ветра» и надеялся, что визитер, кто бы он ни был, явился ненадолго. Даниилу нужно было подписать бумаги, которые готовила Айна, а затем можно и отправляться в вольное плавание до завтрашнего дня. Крыло на рисунке обретало очертания.

– Добрый день.

Даниил поднялся навстречу визитеру и протянул руку.

– Здравствуйте.

– Я без приглашения, за что прошу извинить, – улыбнулся мужчина. Даниил его ни разу до этого не видел, запомнил бы. Незнакомец был хорош какой-то неестественной, глянцевой красотой; словно извлеченный с картинки в модном журнале, он явно относился к той породе людей, про которых говорят, что они родились в костюме. И рождение это произошло в месте, где вечно царит благополучие, что подчеркивают и дорогущие часы, и влажный блеск запонок на хрустяще-белоснежных манжетах, и итальянская обувь. – Мы незнакомы. Ростислав Белозерский.

– Даниил Серебряков. – Он указал на кресло напротив: – Прошу, садитесь, – и уселся сам. Недоделанный рисунок манил, и Даниил, взяв карандаш, принялся водить им по бумаге, скосив на нее глаза. – Кофе? Чай?

– Благодарю, нет.

– Чем могу помочь?

– Мне нужно, чтобы вы добыли для меня несколько вещей.

– В смысле – заказать? Мы не занимаемся заказами украшений других мастеров.

– В смысле – украсть. Этим вы совершенно определенно можете заняться.

Ему удалось привлечь внимание Даниила; тот мгновенно позабыл о рисунке и уставился на визитера. Ростислав Белозерский безмятежно улыбался.

– Это шутка такая? – недоверчиво поинтересовался Даниил. – Розыгрыш? А где скрытая камера?

– Никаких шуток. Вы ведь участвуете в выставке?

– Да, участвую, и что?

– Вы в курсе, кто в этом году приглашенные гости?

– Разумеется.

– И что они привезут?

– Да. И?..

– Мне это нужно.

Даниил бросил карандаш на стол и сказал:

– Я не хотел бы вам хамить, поэтому просто уйдите. Если это розыгрыш, то все уже посмеялись, если нет, то нам тем более не о чем беседовать.

– Ошибаетесь, – покачал головой Белозерский. – У нас масса тем для разговора. Чтобы он протекал более… заинтересованно, ознакомьтесь, пожалуйста, вот с этим.

Он извлек из внутреннего кармана пиджака конверт и аккуратно положил его перед Даниилом. Серебряков подумал минуту, затем все-таки открыл конверт и вытряхнул из него на стол две фотографии. Посмотрел на них и так, и эдак.

Личность, имевшаяся на фото, была Даниилу известна – не кто иной, как друг и помощник Вадим Уткин. Сейчас он находился в Москве и должен был приехать в среду. На фото полуразмытый, но вполне узнаваемый Вадим стоял в каком-то помещении над большим стеклянным ящиком и что-то с ним делал. Внизу имелась метка, извещавшая желающих, что снимок сделан семь лет назад – и только тут Даниил сообразил, что это распечатанный кадр с видео, снятого с камеры наблюдения. На втором фото Вадим наблюдался с другого ракурса, но ящик оставался прежним.

– И что? – Даниил бросил фотографии на стол. – Кто вы вообще такой?

– Простите, я действительно не отрекомендовался так, как следовало бы, – вздохнул Белозерский. Он оставался безукоризненно вежливым и сдержанным, как будто сидел на переговорах в совете директоров, где без позволения главного все чихнуть боятся. – Я, скажем так, человек вольной профессии, который обладает хорошим вкусом и весьма ценит выгоду. У меня выслуга лет и репутация, поэтому на вашем месте я бы выслушал внимательно. Я не люблю повторять.

– Проще говоря, – перебил посетителя Даниил, которому все еще казалось, что его разыгрывают, – вы аферист, что ли?

– Это слишком грубо, но, если вы не способны осознать всю тонкость моей профессии, можно сказать и так. – Белозерский поправил манжет рубашки. – Время дорого, а потому я коротко объясню, что мне от вас нужно. Вы участвуете в выставке, которая открывается на этих выходных в Доме конгрессов. В качестве приглашенных гостей присутствуют французы, которые привезут часть исторической коллекции Лувра. Этрусские ископаемые меня не интересуют, но вот несколько колье и браслетов Средневековья – вполне. Когда мы с вами придем к соглашению, я укажу вам, какие именно предметы вы должны для меня добыть.

– Бред, – озвучил Серебряков свое видение ситуации.

– Никакого бреда, Даниил Васильевич. – Белозерский вдруг перестал быть безмятежным, выключил улыбку и чуть подался вперед. – Как я уже сказал, не люблю терять время. Условия сделки просты. Вы имеете доступ на выставку как один из ее участников, вы выставляете свои украшения – значит, имеете понятие о системе охраны. Вам будет выдан ключ, чтобы вы смогли пройти и работать со своими вещами в любое удобное время. Не бог весть какая охрана, и вы фактически ничем не рискуете. Но я понимаю, что для решительных действий подобного рода требуется мотивация. – Он указал на лежащие на столе фотографии. – Вот она. Вы в курсе, что ваш нынешний помощник, господин Уткин, до поступления на эту, несомненно выдающуюся, должность был банальнейшим вором?

Даниил промолчал. Ощущение розыгрыша усиливалось.

– Сейчас и не скажешь, – продолжал странный тип Белозерский, который нравился Даниилу все меньше и меньше. – Респектабельный человек, семейный… Однако некоторое время назад он был весьма любопытен насчет чужой собственности. И работал как раз по ювелирным украшениям. Однажды в Берлине он перешел мне дорогу, когда унес то, что по праву предназначалось мне. Я такого не люблю. Кадры, которые я вам показал, – скриншоты с камер наблюдения в одном небезызвестном берлинском музее; разумеется, у меня есть полное видео, а вот у полиции его, увы, не было. Я мог бы сдать этого человека Интерполу, благо в Европе он успел достаточно наследить, но… Но ведь всегда ищи, где выгоднее, правда? Я заставил его отдать найденное и проинформировал, что долг за ним. Он ушел на дно, остепенился… Но вор не бывает бывшим, вы знаете?

– Так почему бы вам не попросить его об услуге? – хмыкнул Даниил. Он всерьез предполагал, что где-то работает скрытая камера. Не может этот человек говорить не в шутку. – Зачем вам понадобился я?

– О, все просто. Во-первых, вам легче добраться до коллекции, вряд ли такой допуск будет у вашего помощника. Его появление в Доме конгрессов в неурочное время покажется более подозрительным. Во-вторых, господин Уткин… как бы это выразиться точнее… туповат. Руки у него растут из нужного места, однако ему не хватает сообразительности. А если то, что я о вас знаю, правда, вы вполне способны справиться с задачей. К тому же господин Уткин, если его застанут на месте преступления, может не выдержать и рассказать силам правопорядка обо мне. Это стало бы прискорбно.

– Почему вы полагаете, что я этого не сделаю? – холодно осведомился Даниил.

– Вы человек иного склада. – Белозерский сложил пальцы шатром и закинул ногу на ногу. – Вы вроде тех мушкетеров, которые готовы томиться в кардинальских темницах, но не попрать верность и честь. Вас проще мотивировать. У господина Уткина семья; что будет, если я отошлю в Интерпол эти пленки, на которых запечатлено его преступление? Вы можете себе представить. К тому же, кроме него, у вас самого в окружении много людей, вам небезразличных. Ваши родные, сотрудники здесь и в Москве, ваша девушка, например… Не хотите же вы, чтобы с ними что-то произошло?

– Вы угрожаете физической расправой?

– Я не люблю насилия, – сознался Белозерский даже с некоторым сожалением – дескать, любил бы, и жизнь стала бы проще. – Однако без колебаний применю его, если вы вздумаете играть не по моим правилам. Я не один, и люди, которые работают на меня, не все отличаются склонностью к гуманизму. Если вы проделаете все так, как я вам объясню, никто не пострадает, более того – полиция не сможет найти виновного. – Он поднялся, и Даниил тоже встал. – Понимаю, что сложно осознать сказанное мной. Подумайте об этом. Даю вам время на принятие решения – до завтрашнего вечера. И если вы вздумаете позвонить в полицию и передать им наш разговор, то должны понимать: у вас нет никаких доказательств, вы впустую растратите время, а я рассержусь, и это будет иметь последствия. Опрометчивые поступки – не ваш конек, пускай так и останется.

Улыбаясь, он протянул Даниилу руку; тот не пошевелился, и Белозерский, одарив собеседника понимающим взглядом, развернулся и пошел к двери. Когда та закрылась за ним, Даниил вопросил у потолка:

– Что это было?

Вопрос остался без ответа, однако Даниил знал, у кого ответы могут быть. Если это розыгрыш, над ним хорошо смеяться совместно, если нет… тогда он подумает о свалившейся на него проблеме, когда выяснит все обстоятельства.

Сидеть и рисовать больше не хотелось. Даниил вытащил из кармана телефон, отошел в угол мастерской, к верстаку, и, перебирая на нем инструменты, лежавшие до сих пор в нужном порядке, набрал номер Вадима.

После десяти длинных гудков Уткин ответил. Судя по шуму, он находился на улице.

– Алло! Алло!

– Вадим, это я, – сказал Даниил и поменял местами мини-весы с банкой наполнителя для сухой полировки. – Ты не в метро?

– Нет, как раз вышел. Сейчас в магазин зайду. – В трубке стало отчетливо тише. – Что-то срочное?

– Ко мне приходил Ростислав Белозерский. Знаешь такого?

В трубке повисло молчание, в котором содержались, наверное, все неотвеченные вопросы вселенной. Наконец Вадим тихо спросил:

– А… зачем он приходил?

– Знаком с ним?

– П…предположим.

– Предположим или да?

– Да, знаком.

– И знаешь, на какой ниве он неустанно трудится?

– Даниил… – Уткин умолк.

Серебряков подождал еще немного, ответа не дождался и резюмировал:

– Значит, это все не розыгрыш? Не очередное телешоу, а, Вадик?

– Я… не очень понимаю, о чем ты.

– Я не хочу обсуждать это по телефону. Значит, так, Вадим. Ты должен быть в Риге сегодня вечером, максимум завтра утром.

– Но я не закончил…

– Меня не волнует, что ты не закончил, – перебил Даниил. – Бросай все и прилетай сюда. Если на самолет билетов нет, бери на поезд, на автобус. Меня не волнует, как ты сюда доберешься, но не позднее завтрашнего утра ты должен быть, и мы разберемся с тем, что происходит. Я ясно выразился?

– Да, шеф. Ясно.

– Скинь эсэмэску, когда будешь знать время приезда.

Не дожидаясь ответа, Даниил нажал кнопку отбоя. Айфон приветливо светился, показывая на заставке улыбающихся отца с матерью, однако сейчас при взгляде на их счастливые лица Даниилу сделалось тошно.

Если лощеный Белозерский – не шутник высокого класса и здесь не понаставлено «жучков», значит, говорил он всерьез. Даниил отдавал себе отчет, что работает в довольно опасном бизнесе. Ювелирные украшения – не та стезя, которая не заинтересует воров. Если бы он торговал капустными кочанами, и то риск имелся бы, а вот ювелирка… Явление такого персонажа, как Белозерский, в принципе объяснимо, хотя Даниил никогда не думал, что сможет заинтересовать криминальных личностей. Не те обороты.

За спиной у него раздался какой-то звук, и, повернувшись, Даниил увидел Катю. Он совершенно о ней забыл, когда Белозерский огорошил его своим великолепным предложением, и только сейчас вспомнил, что она ушла мыть руки. И не вернулась. Наверное, решила не мешать разговору Даниила с посетителем. Интересно, как много Катя услышала? Говорили они не скрываясь, а между ванной и мастерской только деревянная перегородка, и слышимость тут в принципе неплохая…

У Кати полыхали щеки. Судя по всему, слышала она немало. Взяла сумочку, лежавшую на стуле, и попятилась к двери.

– Даниил, извини, я… пойду, наверное…

– Стой, – сказал он, оставляя в покое переложенные как попало инструменты и засовывая телефон в карман. – Не надо никуда уходить. Я сейчас закончу с офисными делами, и мы пойдем гулять. Мы же договорились.

– Я думаю, тебе сейчас не до меня. – Катя смотрела не на него, а в сторону.

– Давай начистоту. Сколько ты слышала?

– Я… все. Я не хотела, но вы громко говорили.

Она не стала врать и делать вид, будто ничего не случилось, и это Даниилу понравилось. Если бы Катя сейчас начала изворачиваться или сыпать вежливыми, ничего не значащими фразами, то Серебряков сам проводил бы ее на выход. Но она краснела, смотрела вбок и говорила правду.

– Это не твоя проблема, – произнес Даниил, – думаю, и не моя тоже. Я вызвал помощника, он приедет, и мы с ним разберемся – или разбираться будет он. В конце концов, господин Белозерский – его знакомый. А мы с тобой идем гулять, только я выясню, что с моими долгожданными бумагами. – Он прошествовал к двери мимо смущенной Катерины и выглянул в предбанник. – Aina! Kur ir tie līgumi, kurus man vajag parakstīt?

– Vienu minūti, jau drukāju.

– Labi[2]. – Он вернулся в мастерскую. Катя стояла на прежнем месте и теребила сумку. – Еще пять минут, полагаю, и мы с тобой будем свободны. И, пожалуйста, не принимай близко к сердцу то, что ты услышала, ладно?

– Ты хочешь сказать, что с тобою подобное регулярно происходит? – Катя наконец посмотрела ему в лицо. – Это привычное дело – отбиваться от мошенников?

– Нет, это в первый раз. Поэтому, может, я и не могу поверить, что такое произошло. – Даниил улыбнулся. – Не бери в голову. Я это решу.

– Хорошо, – кивнула она, чем снова его удивила. – Если ты не хочешь, мы не станем это обсуждать.

– Вот и ладно. Ты впервые в Риге, и у нас есть более важные дела.

4

Здесь нашли они корабль, поднявший

Паруса пред дальним плаваньем.

Должен он был некий новый город

Посетить на устье Даугавы.

Катерина не стала к нему приставать. Дергать мужчину, погруженного в проблему, – это самое последнее дело.

Она насмотрелась на мужчин в своей финансовой редакции. Хотя в обязанности Катерины творческая работа не входила, а входила чисто техническая (она совмещала обязанности секретаря и офис-менеджера), к ней постоянно прибегали люди. В ожидании требуемого (типовых образцов официальных бумаг, распечаток, звонков и указаний) посетители чувствовали себя вольготно и частенько изливали Катерине душу. Или не изливали, зато говорили при ней о своих делах, считая ее чем-то вроде предмета меблировки. По правде говоря, она прилагала все усилия, чтобы походить на мебель, и была счастлива, когда ее таковою полагали.

Она слышала и видела достаточно, чтобы понять: когда мужчина чем-то озадачен, его не надо спрашивать, подгонять или задавать уточняющие вопросы. Он и так сосредоточен на проблеме, все остальное ему только помешает.

Не считая того, что это совершенно не ее, Катеринино, дело.

Она не знала, испуган ли Даниил, но ей стало сильно не по себе. Она не видела того человека, что пришел говорить с ним, а вот голос визитера Катерине совершенно не понравился. Холодный и равнодушный, словно кухонный нож. Такими голосами не шутят. Такие люди не шутят. Но Даниил прав – это лично его проблема, и он не обязан посвящать в нее Катерину. А если ее присутствие поможет ему отвлечься или найти решение, – что ж, она будет только рада.

– Ты еще ничего не видела, или уже успела прогуляться по центру? – поинтересовался Даниил, когда вышли на улицу. Жара усилилась, при этом не сделавшись давящей, наверное, оттого, что задувал свежий ветер.

– Я прилетела только вчера ночью. Вышла из гостиницы и почти сразу встретила тебя.

– Тебе повезло. Местные, конечно, рассказывают лучше, но я люблю этот город, пусть он совсем небольшой. Идем. – Даниил нацепил на нос дымчатые солнечные очки и указал куда-то вправо. Катерина послушно пошла.

– Разве небольшой? – усомнилась она. Рига не показалась ей маленькой – когда самолет заходил на посадку, огней было о-го-го сколько.

– По сравнению с Москвой или Питером – несомненно, да и остальным мировым столицам уступает. Вильнюс тоже невелик, но Вильнюс уныл, несмотря на исторические здания. Да простят меня литовцы за непочтительность, – вздохнул Даниил. – Там бы я околел от скуки. А здесь можно жить.

– Так ты именно живешь, не работаешь?

– Мое логово – для труда, а для жизни – квартира в Задвинье, это районы по ту сторону реки. Купил без проблем. По сравнению с Белокаменной цены тут смешные.

– Мне казалось, латыши не очень хорошо относятся к российским бизнесменам. Это ведь шенгенская зона, связи со всей Европой…

– Давай поговорим о кризисе за обедом, – прервал ее Даниил и указал в сторону. – Ты вон в том отеле живешь?

– Да. – Катерина издалека узнала подъезд.

– Прекрасно. Мы его тогда обойдем, покажу тебе что-то более интересное.

Даниил провел ее через небольшой дворик в средневековых кирпичных стенах, мимо бока какой-то церкви и вдруг вывел на простор – к огромному готическому храму, чья позеленевшая от времени колокольня, казалось, царапает небо. Катерина запрокинула голову.

– Церковь Святого Петра, – сказал Даниил, – одна из красивейших церквей Риги. Колокольня сгорела во Вторую мировую войну, но потом была восстановлена. Она стояла здесь фактически с момента основания города, представляешь? Конечно, не такая, как сейчас.

– А когда основали Ригу? – Дату, вычитанную в путеводителе, Катерина успела благополучно позабыть.

– В тысяча двести первом. На эти берега пришли немецкие рыцари, которые из маленького рыбацкого поселения в устье Даугавы сделали настоящий укрепленный город, имевший торговые связи со многими городами Европы. Развитие произошло очень быстро, буквально за десяток лет. В двести первом рыцари начали строить тут стены, замок, церкви, в двести девятом уже проживала масса горожан, которые как раз и скидывались на собор. – Даниил махнул на церковь. – Это была народная церковь, в противовес Домской. В четырнадцатом веке при ней начала работать школа. Словом, исключительно полезное заведение. После войны церковь пролежала двадцать лет в руинах, потом все-таки ее восстановили.

Церковь Святого Петра – одна из главных достопримечательностей Риги, построенная в стиле готики и раннего барокко. В течение веков неоднократно перестраивалась. Сейчас на колокольне работает обзорная площадка, в церкви проходят художественные выставки и концерты. Время работы: вторник – суббота с 10.00 до 18.00, касса с 10.00 до 17.30 (сентябрь – май), с 10.00 до 19.00, касса с 10.00 до 18.30 (июнь – август); воскресенье с 12.00 до 18.00, касса с 12.00 до 17.30 (сентябрь – май), с 12.00 до 19.00, касса с 12.00 до 18.30 (июнь – август). Понедельник – выходной. Цена билета: взрослый 4 LVL, студенты и пенсионеры 3 LVL, школьники 2 LVL, дети до 6 лет – бесплатно.

– А петух у нее на шпиле – это петух святого Петра?

Даниил усмехнулся.

– Одна из версий так и есть. Но петушок сидит на шпиле не только здесь, он и на Домском соборе. Конечно, он имеет отношение к святому Петру, отрекшемуся от Христа трижды до петушиного крика, но есть и масса других вариантов. Это символ бдительности, символ изгнания нечистой силы и, наконец, просто флюгер. Хотя этот, мне кажется, поворачивается с трудом.

– Он же маленький…

– Посмотрела бы ты на него, когда его снимали для чистки. Я видел фотографии. Он метра три высотой, если не больше. Впрочем, этот довольно новенький, после войны поставлен, а старый там внутри стоит. Хочешь взглянуть?

– Пойдем, конечно. А это, – Катерина обернулась к кирпичной церкви, мимо которой они прошли, – тоже старина?

– Тут в округе все старина, исторический центр все же. Это церковь Святого Екаба… нет, Яниса, вечно их путаю. Святого Иоанна. Тоже лютеранская, действующая. С великолепной акустикой и концертами, конечно. Кирпичная готика. Впрочем, тут и маньеризм замешан, и барокко, и ренессанс…

Церковь Святого Иоанна – одна из старейших церквей Риги, впервые упоминающаяся в хрониках в 1297 году. За время своего существования успела послужить и зернохранилищем, и оружейным складом; сейчас находится в ведении Латышского лютеранского прихода. Часы работы: 10.00 –17.00, выходной – понедельник. Вход свободный.

Катерина улыбнулась. Иногда в речи Даниила проскальзывали книжные фразы – несомненно, запомненные с детства благодаря родительской профессии. Археологи не только «не могут не копать», но и в архитектуре разбираются с полпинка, во всяком случае, эти конкретные археологи. Даниил любил здания необычных форм, тяготел к деконструктивизму и мог долго и со вкусом описывать понравившийся ему дом. Впрочем, об украшениях и археологических находках он рассуждал с гораздо большим удовольствием.

На улице, покрытой брусчаткой, торговали сувенирами, и Катерина, засмотревшаяся на янтарные россыпи, не сразу увидела небольшой памятник, стоящий рядом с церковью Святого Петра. А когда увидела, удивилась:

– Это что, Бременские музыканты?

– Ага, самые настоящие. – Голос Даниила звучал так довольно, как будто он сам поставил этот памятник. – Дар города Бремена городу Риге. Только у него не сказочный, а политический подтекст: его поставили в начале девяностых, если не ошибаюсь, и музыканты заглядывают не к разбойникам в берлогу, а за железный занавес. Тогда Латвия была частью Советского Союза, и…

– Ну, это-то я помню, – вздохнула Катерина, – не такая уж я молодая.

– Тогда, ваше старейшество, исполните ритуал. Видите, как блестят носы у великолепной четверки?

– Да. – Катерина заулыбалась. – Надо потереть их и загадать желание, как нос собаке на Площади Революции?

– Именно. Мне кажется, в каждом городе есть подобный памятник.

День был в самом разгаре, и к Бременским музыкантам, конечно, выстроилась небольшая очередь желающих загадать желание и сфотографироваться. Катерине доставать «мыльницу» было лень, поэтому она решила ограничиться желанием. Даниил ее проинструктировал:

– Нужно потереть нос ослу и загадать. Потом собаке и либо загадать следующее, либо увеличить шансы исполнения предыдущего. Если дотянешься до кота, вообще молодец. А до петуха почти никто не достает.

– А ты достал? – Почему-то она не сомневалась, что Даниил «опробовал» памятник не раз и не два.

– Сжульничал. Подпрыгнул.

До осла достать было легко, и Катерина, положив ладонь на его блестящую нагретую морду, подумала: что бы такого загадать, чтоб сбылось? Этот день с самого начала пошел не так, как планировалось, и желания сбились в сторону, оставив одно: подольше побыть рядом с Даниилом. Даниил…

– Загадала, – сказала Катерина и, привстав на цыпочки, потрогала морду собаки. Все-таки жаль, что Катя недостаточно высокая, чтобы достать до кота и петуха. Жаль, очень хотелось, чтоб сбылось, а так высоко она не подпрыгнет…

– Тебе тоже можно сжульничать, – сказал Даниил и вдруг подхватил Катерину под коленки и приподнял. Она быстро погладила кота и петуха, и ее медленно опустили на землю. Даниил отступил в сторону и выглядел как ни в чем не бывало.

Конечно, ему-то что. Он просто помог знакомой девушке. Катерине же сделалось еще жарче – хорошо, что глаз за солнечными очками не видно!

– Так ты жулик, Данила-мастер, – сказала она, чтобы скрыть смущение, и отступила, уступая место следующим желающим «погадать на короля». – И меня втянул!

– Есть немного, – согласился он. – Что загадала, если не секрет?

– Не секрет, – вздохнула Катерина. – Загадала, чтобы у тебя все было хорошо.

Он явно удивился.

– Вот как… Спасибо.

Она кивнула и пошла рядом с ним ко входу в церковь Святого Петра.

Внутри было хорошо и прохладно. Даниил купил билеты на подъемник, однако, прежде чем взбираться на колокольню, прошлись по самой церкви. Тут было очень хорошо прятаться от жары. Здоровенный петух, до того двести пятьдесят лет проведший наверху башни, а теперь подставляющий потемневшие бока удивленным взорам, конечно, впечатлял. Еще впечатляли гулкие звездчатые своды, резные гербы на кирпичных стенах, необычные чугунные светильники и малое количество статуй, но те, что имелись, все оказались с выразительными, будто живыми лицами. Посетителей оказалось мало, и Катерина шепотом спросила у Даниила почему.

– Да все на море, – ответил он вполголоса. – И нам повезло, видимо, попали между туристическими группами. Пойдем на башню.

К счастью, карабкаться до самого верха по железобетонным лестницам не пришлось – внутри колокольни был установлен лифт, которого почти не пришлось ждать. Колоритный лифтер запустил порцию пассажиров, двери закрылись, а когда открылись снова, в лицо ударило воздухом свободы. И первое, что Катерина увидела, – это небо с сахарно-белыми, похожими на взбитые сливки плотными облаками, а уже потом, выйдя наружу, и раскинувшийся внизу город. Смотровую площадку огораживала мелкая сетка, но о ней Катерина позабыла буквально через секунду – она совершенно не мешала смотреть.

Город – скопище черепичных крыш, терракотово-красных под ярким солнцем, и пышной зелени, и перекрещивающихся дорог, и – Катерина сделала пару шагов вправо – блестящей ленты реки, через которую перекинуты мосты. На той стороне также тянулись кварталы, только уже без черепицы, и вставало странное строящееся здание, привлекавшее к себе внимание. Издалека его силуэт напоминал старинный замок.

– А это что? – спросила Катерина у Даниила, молча стоявшего рядом.

– Новое здание Латвийской национальной библиотеки, – охотно объяснил он. Словно ждал сигнала к разговору. – Старое пришло в неудовлетворительное состояние, и городские власти решили вот… новое возвести. Название проекта – «Замок Света», это то ли по одной из латышских легенд, то ли по произведению местного автора, не помню. Местные зовут его Замком Тьмы. Вечером на фоне заката так и есть, да и денег на него из городского бюджета ушло, говорят, просто тьма…

– Но все равно красиво, – сказала Катерина. – А вон по тому мосту меня вчера такси прокатило из аэропорта.

– Это Вантовый мост, самый ближний к устью реки, – правильно понял намек Даниил. – Потом идет Каменный, за ним – Железнодорожный. У него, кстати, отличная подсветка, она даже выиграла какой-то европейский конкурс несколько лет назад. За Железнодорожным следует Островной мост, проходящий через Заячий остров, или Закюсала. И совсем далекий, вон, еле виден, – это Южный, он новый, только что достроили.

– А море там? – Катерина повернулась в направлении устья реки.

– Там, – согласился Даниил. – При должном воображении…

– Я вижу, – вдруг сказала она.

Несмотря на висевшую в воздухе послеполуденную дымку, синяя полоса отчетливо виднелась на горизонте. Катерине вдруг захотелось туда, к самой кромке прибоя, чтобы окунуть ноги в волну и почувствовать дыхание соленого ветра на коже. Катерина скучала по морю – а это ведь наверняка не такое, как сочинское, и не похоже на ту часть Балтики, которую она видела в Санкт-Петербурге. Оно совсем другое. Янтарный и Солнечный берег…

– Если завтра будет хорошая погода, съезди на пляж, – сказал Даниил. – Пока дождь не пошел, нужно ловить момент.

Катерина с сомнением посмотрела на кучевые облака, никоим образом на дождь не намекавшие.

– Катя, это же Прибалтика, – правильно истолковал ее немой вопрос Даниил, – тут погода может меняться пять раз в день, сегодня жара – завтра плюс пятнадцать, и все ничуть не удивлены. Ты бывала в Питере?

– Да, пару раз, с экскурсиями. Один раз осенью, один раз зимой. Я… не очень его люблю, он мрачный, серо-желтый, хотя многие мои друзья говорят, что цветной. Вот Рига разноцветная, – сказала она, снова чуть ли не прижимаясь к решетке. – Крыши, домики… А типовая застройка есть?

– В жилых районах – да, тут тоже имеется наследие постсоветского периода, но слегка облагороженное… в основном. Самый неблагополучный в этом плане – Московский район, вон там, за Центральным рынком. – Он указал на какие-то ангары неподалеку от Железнодорожного моста. – Там не рекомендуется гулять поздно в одиночку, ну и многие дома очень старые, большинство в аварийном состоянии. Типовая застройка в основном не рядом с центром, а за Даугавой, вон там, где я живу, ну, и окружает исторический центр. Так называемые спальные районы – Иманта, Кенгарагс, Ильгюциемс, Болдерая, Пурвциемс… их много.

– Ты хорошо знаешь город, – сказала Катерина уважительно. Сильный ветер трепал волосы, они лезли в глаза, и девушка, нашарив в сумочке резинку, забрала их в хвост.

– Если я где-то живу – я должен знать это место. Впрочем, об этом потом. Посмотри еще, мы не торопимся.

Он отошел, оставив Катерину вроде как одну (хотя о каком одиночестве можно говорить, когда стоишь на узенькой смотровой площадке, а вокруг другие туристы?), и она смогла побыть несколько минут наедине с городом.

Конечно, Катя вычитала бы об этой смотровой площадке в путеводителе. Может, даже решилась бы и взобралась; Катерина не боялась высоты, но опасалась новых, непривычных вещей. Трусиха, что с нее взять… Однако она не получила бы такого удовольствия, если бы пришла сюда одна. И дело в данном случае совсем не в том, что с нею именно Даниил – дело в том, что он послужил своеобразным связующим звеном между нею и незнакомым городом.

Катерина мало путешествовала. Европа, Азия, Америка – все это представало перед нею в виде картинок в социальных сетях, на плакатах, на календарях. В век фотошопа немудрено и приукрасить действительность, чтобы выглядела получше и манила к себе падких на яркое путников. Однако на деле все оказалось лучше. На плоских картинках город выглядел менее живым, чем при личном контакте, и присутствие человека, который уже знал это место и любил, сделало для Катерины очень многое. Кто знает, ощутила ли бы она так легко связь с Ригой и почувствовала бы ее вообще без Даниила. Он гораздо лучше путеводителя – человек, которому нравится город.

Наверное, это первый урок путешественника? Катерина готова была это принять, и ей нравилась такая раскладка. Новое, неизведанное ощущение, словно приглашение в еще незнакомую компанию, где тебя хорошо примут…

Точно.

Это как с Анжелой: Катерина уже тогда, во время разговора на выставке, поняла, что будет хорошо – а оказалось в тысячу раз лучше. Анжела привела ее к людям, которых уже знала и любила, и Катерина с ее помощью тоже смогла полюбить их. Но до сих пор она не предполагала, будто подобное может происходить между людьми и городами.

Она искоса посмотрела на Даниила: тот стоял у решетки, сунув руки в карманы, и смотрел на город – в одну точку. Наверное, думал о своей проблеме. Не стоит ему пока мешать. Катерина отвернулась и глядела на поднимающиеся шпили церквей и россыпь домов, пытаясь соотнести увиденное с картой, отыскать свой маленький квартал (нашла, это ведь рядом) и объять необъятное.

Маленький городок Рига.

Ничего себе.

Даниил подошел к ней минут через пять.

– Ну как тебе город с высоты птичьего полета?

– Прекрасно. Это одна смотровая площадка?

– Есть еще на Академии наук и на телевизионной вышке. Может, и еще где-то, но я не знаю. Хочешь еще посмотреть или поедем вниз?

– Давай вниз, теперь хочется обследовать это все ногами.

5

«Балтия – край урожайный.

Но дам лишь одним латышам я

Под осень колосья златые.

Пусть урожаем богатым

Дарят их Балтии нивы,

Ну а враги свои сохи

Пусть о пни поломают!»

Когда вышли из церкви, Даниил огляделся, потом застыл и немного постоял, глядя куда-то в сторону. Катерина не стала спрашивать, что случилось, однако Серебряков озвучил сам:

– Показалось, что кто-то за нами таскается. Впрочем, это паранойя после недавней встряски. Город невелик, а туристы ходят кругами.

– Это как в детективе? – поинтересовалась Катерина осторожно. – Слежка и все такое прочее?

– Да я не знаю, – сказал он раздосадованно, – я вообще не понимаю толком, что происходит. Может, и правда реалити-шоу…

– Я так не думаю, – пробормотала Катерина.

Даниил живо к ней обернулся.

– Почему?

– Этот человек… он говорил серьезно. Интонации. Я на телефонные звонки часто отвечаю, – объяснила она, – и через пару лет работы поняла, что с первой фразы чувствую, зачем человек звонит – поругаться, поделиться чем-то, по срочному или несрочному делу. Угадываю почти всегда. Твой посетитель не шутил, мне так показалось.

Она никогда и никому не рассказывала об этой способности и была готова к тому, что Даниил сочтет ее доводы глупостью. Но если он и счел, то виду не подал.

– Возможно, Кать. Я слишком удивился, чтобы распознавать интонации, тем более я в них мало понимаю. Все эти намеки и полутона – не ко мне. Меня гораздо больше беспокоит, что Вадим испугался. – Серебряков помолчал. – Вот его я знаю неплохо… я так думал. И он очень испугался, когда я заговорил с ним об этом Белозерском… Ладно, к черту все. Завтра выясню.

– Хорошо бы это оказалось реалити-шоу, – вздохнула Катерина.

– Я опять тебя отвлек. – Даниил поманил ее за собой, прочь от церкви. – Идем, хотя бы мимо основных достопримечательностей пробежим, в этой части Старушки, а потом пообедаем. Ты не против?

– Так завтрак был недавно.

– Уже третий час, Катя. Неандерталец в виде меня хочет есть.

Она засмеялась.

– Так, может, поедим сейчас?

– Нет уж. Духовное вперед.

Даниил привел Катерину на изумительно красивую площадь, окруженную изящными, словно ажурными зданиями; два из них, правда, имели отчетливо современный вид, одно при этом легко вписывалось в городской пейзаж, а вот второе… Черный уродливый параллелепипед на ножках явно принадлежал авторству советских творцов, иногда любивших «украсить» подобной пародией на архитектуру какую-либо часть города. Посреди площади стояла на высоком постаменте статуя сурового рыцаря, держащего направленный к небесам меч.

– Познакомься, это Роланд, – сказал Даниил.

– Он оберегает город? Как короля Карла? – Катерина припомнила, что был такой рыцарь, погибший, кажется, в Ронсевальском ущелье. Глупо погибший, если память ей не изменяла, но в темные века глупость частенько путали с героизмом.

– Нет, это такая специальная статуя, которая ставилась на ратушных площадях. Ратуша вот, – Серебряков указал на здание нежно-желтого цвета. – Роланд в первую очередь символизирует правосудие. По-немецки он звался Rotland, в переводе – «красная земля», то место, где вершились казни.

– Ого…

– Вот тебе и «ого». Потом, правда, значение изменилось, и статуи стали ставить на площадях торговых городов, так что к торговле он тоже имеет отношение. В некоторых городах Роланды еще сохранились, и тут вот тоже. Сначала он был деревянным, затем поставили каменную статую. Потом случилась Вторая мировая война. – Даниил поморщился, словно от зубной боли. – Ригу основательно бомбили, и сгорела не только большая часть церкви Святого Петра. Здесь падали бомбы, и все здания вокруг площади были разнесены в труху, а у Роланда только меч погнулся. Советские власти его убрали в музей, а потом, когда здания были восстановлены, вернули на прежнее место. Но это новая статуя, заменившая старую, та слишком хрупка.

– То есть погоди, – сказала Катерина, обводя взглядом площадь, – ничего этого после войны… не было?

– Только руины. – Даниил снова сунул руки в карманы. – Риге еще повезло, многие здания уцелели. В Варшаве почти ничего не сохранилось, весь исторический центр – это реконструкция. А тут… Дом Черноголовых, – он кивнул на изящные кирпичные здания, украшенные статуями и золотой отделкой, – долго находился в руинах, и лишь к восьмисотлетию города его решили восстановить. Сделали это неплохо, надо сказать, благо имелись фотографии и архивные материалы.

Дом Черноголовых – старинное здание в Риге, восстановленное после реконструкции. Впервые упоминается в документах в 1334 году. Служило пристанищем братства купцов; сейчас здесь расположен музей и концертный зал. Часы работы: с июня по август – вторник – воскресенье 10:00 – 17:00, с сентября по май – вторник – воскресенье 11:00—17:00, во время мероприятий – закрыт.

Цена билета: вход в музей 2 LVL, услуги гида 6 – 8 LVL.

– Почему он так называется?

– Потому что когда-то рижский рат – так называлась местная администрация – передал это здание в аренду братству молодых холостых иноземных купцов. Они избрали своим покровительством святого Маврикия, вон его черная голова на гербе. Он был, скажем так, не совсем европейцем, отсюда и имя братства – Черноголовые.

Катерина промолчала. Ей стало бесконечно жаль, что такая красота была уничтожена, и девушка радовалась, что здание смогли восстановить. От великой войны, прогремевшей уже давно, до сих пор никуда не деться. Если люди задаются целью и руководствуются принципом «умри все живое», то творят страшные дела. Цель не оправдывает средства, вовсе нет. Каким образом могли помешать Гитлеру старинные здания – неясно.

– А это что за… домик? – она указала на черную советскую коробку.

– Как ты вежливо его назвала, – ухмыльнулся Даниил. – Это Музей оккупации Латвии.

– Фашистской Германией, да?

– Отнюдь. Я туда сходил, интереса ради, и выяснил, что экспозиция там делится на три части: советская оккупация до войны, немецкая оккупация в годы войны и советская оккупация после, до момента обретения Латвией независимости в девяносто первом. Русских политиков там не очень жалуют.

Музей оккупации Латвии затрагивает историю страны в XX веке. Экспозиция состоит из фотографий, документов и различных свидетельств. Здесь проводятся вечера советских анекдотов. Часы работы: с 1 мая по 30 сентября каждый день, 11:00 – 18:00, с 1 октября по 30 апреля каждый день, кроме понедельника, 11:00 – 17:00.

Цена билета: 2 LVL.

– Но…

– Но все не так страшно, как может показаться, – Даниил не дал Катерине высказаться. – Это тот самый национальный вопрос, который многие воспринимают остро, а многие – с чистым энтузиазмом исследователей. Считать Латвию в составе СССР безнадежно оккупированной, на мой взгляд, немного слишком. Учитывая то, что до этого она была то под немецким, то под шведским владычеством… Ну, это забавно, не более. Здесь до сих пор довольно много русских, около сорока процентов населения, у многих связи с Россией. Юрмала всегда была «своим» курортом, причем курортом элегантным. Мы с родителями ездили сюда несколько раз еще в советские времена… А ты? – И тут же вспомнил: – Ах да. Не ездила.

– Мы в Сочи бывали.

– А нам вот нравилось здесь, и устраивать разделение на человеческом уровне не очень умно. Хотя сейчас оно в основном в головах россиян, здесь давно не бывавших. Дескать, латыши настроены против русских… Ничего подобного. Всегда найдутся оголтелые националисты, которые готовы с пеной у рта доказывать, что русских нужно выставить за сто первый километр, однако люди умные понимают: страна многое получает за счет туризма и инвестиций. Здесь по-прежнему не ликвидированы последствия кризиса, с экономикой дела так себе, говорю это тебе как бизнесмен. Но работать тут можно, и жить можно, и люди хорошие… и, наверное, я тебя совсем заболтал, Катя.

Она даже вздрогнула от неожиданности.

– Нет. Почему ты так решил?

– Я всегда много говорю, а ты молчишь. Если я стану тебя утомлять, сообщи, пожалуйста, мне.

– Ты никогда меня не утомлял.

– Я помню, – кивнул Серебряков. – Мы с тобой как-то три часа просидели на Анжелиной кухне и болтали обо всем – о поэтах Серебряного века и о том, в каком супермаркете самая вкусная салями.

– Это был хороший вечер.

– Отличный. Пойдем дальше.

Катерину удивило, что он помнит такую мелочь – обычный разговор на чьей-то кухне, – однако, по всей видимости, что-то в том вечере зацепило Даниила, запало ему в память, и теперь ассоциация сработала, вытащив на свет божий давнее воспоминание. Вряд ли оно имеет для него великую ценность, Катя не обольщалась. Но она не собиралась размышлять об этом непрерывно и портить себе жизнь.

Когда у тебя плохое настроение, все вокруг может показаться мрачным, а потому Катерина решительно откинула воспоминания и суматошные рассуждения. Просто шла рядом с Даниилом по очередной улице, мимо крохотного рынка, где торговали вездесущими сувенирами, мимо летних террас многочисленных кафе. Деревянные столы, тенты от солнца, под которыми сидится долго и хорошо, в витринах – лампы с янтарными абажурами, смешные куклы в народных узорах, громадные хлеба и булки в пекарне, откуда пахнет на всю улицу. Катерина и не подозревала, что подобные запахи могут отыскаться в городе. В деревне – да, там воздух почище, в подмосковных городках – тоже вполне, вот в Жуковском знакомая пекарня так пахнет, но не в самом же центре. А здесь как будто и не загазованный воздух, и машины по шоссе не ездят… Девушка сказала об этом Даниилу.

– Здесь еще не экология. Вот дальше в Европе – там все на этом помешаны. – Хотя он знал, что Катерина новичок в этих делах, и объяснял ей, по сути, простые вещи, голос Серебрякова не звучал снисходительно. – В рижском аэропорту хотя бы кролики не живут – а в Ганновере, к примеру, живут, спят на травке и размножаются. Нет предела совершенству.

Но Катерина ему все-таки не поверила. Если в центре пахнет не бензином, а цветами и хлебом, это, наверное, все-таки говорит о некоторых успехах экологии. После шумной Москвы, обдающей визитеров бензиновыми парами, как пьяница – перегаром, Рига смотрелась непривычно чистой. А всего-то час лететь…

По «вкусной» улочке вышли к следующей площади – Домской. Даниил, окончательно вошедший в роль гида, рассказал, что раньше здесь все было застроено, и только в девятнадцатом веке снесли часть старых домов и освободили обширное пространство, подчеркнувшее величие Домского собора. Так и сказал – подчеркнувшее.

На взгляд Катерины, можно и без подчеркивания было. Домский собор, похожий на огромного кита, выброшенного на сушу, смотрелся монолитом, который ни время, ни люди не способны сдвинуть с места. Не похоже, будто его даже фашистские бомбы могут разрушить – Катерина поинтересовались у Даниила, и тот подтвердил, что бомбы в церковь не попадали. Собор довлел над площадью, несмотря на то, что, как внезапно выяснилось, стоял в яме.

– А почему он так странно построен? – спросила Катерина, подходя к краю и глядя вниз. Яма с плавно спускающимися ко дну стенками поросла аккуратно подстриженной травкой, в которой кокетливыми звездочками светились маргаритки.

– А это такая шутка времени, – усмехнулся Даниил. – Раньше Домский собор стоял на холме, однако опустил его собственной тяжестью.

– Серьезно? – вырвалось у Катерины.

– Абсолютно. Плюс культурный слой нарос, конечно, однако церковь тоже виновата. Она весит… я даже не знаю сколько. А земля здесь мягкая, болотистая, море близко.

Домский собор – главная лютеранская церковь Риги, строившаяся с 1211 по 1270 г. Возведена в переходном стиле – романском, с примесью северной готики, а купол и шпиль надстроены в стиле барокко. Часы работы: с 1 мая до 30 сентября каждый день, 9:00 – 18:00, кроме пятниц, и по средам до 17:00. С 1 октября до 30 апреля каждый день, 10:00—17:00. Вход свободный, цена билета на концерт варьируется.

Катерина пожалела, что часть собора закрыта лесами: рабочие меняли облицовку крыши, и новые пластины ослепительно горели медью.

– Он давно ремонтируется?

– С прошлого года, спасибо Европейскому фонду регионального развития. И еще лет десять продлится приведение здания в порядок. В таких делах торопиться некуда, все нужно делать тщательно. Но собор работает, если ты об этом. Только я тебя туда сегодня не поведу и самой идти пока не советую. Подойдем ко входу, надо посмотреть расписание…

Готический портал поражал резной дверью, распахнутой в прохладную соборную полутьму. Даниил остановился у щита, где были вывешены афиши и какие-то списки на разных языках, и внимательно его изучил, после чего удовлетворенно хмыкнул:

– Ага, вот. Концерт в среду. На твоем месте я бы сходил. Любишь классическую музыку?

Катерина вздохнула и ответила честно:

– Я в музыке не очень понимаю.

У нее имелось несколько любимых мелодий, которые она могла слушать по кругу бесконечно, и новые добавлялись крайне редко, и музыку, как таковую, Катрина запоминала очень плохо. В детстве на уроках пения учительница, энтузиастка своего дела, объясняла что-то такое и ставила послушать, но ничего не задержалось в памяти, и Катерина никогда не считала музыку чем-то… сюжетообразующим в ее жизни.

– Тогда тебя ждет приятный сюрприз, и на первый раз будет не слишком. В среду в полдень играют «Concerto Piccolo», он продлится всего двадцать минут, хватит для того, чтобы понять, нравится тебе это или нет.

– Какой-то оркестр или квартет?..

– Нет. Один музыкант – и орган Домского собора. Он самый большой в Прибалтике, хотя в Калининграде не так давно открыли побольше. Но этот старше и до сих пор великолепно звучит, и поверь мне, это стоит услышать, даже если ты не очень любишь классическую музыку. На момент постройки этот орган был самым большим в мире. Подумай, может, решишься. Билеты всегда можно купить в кассе за час до начала.

– Хорошо, – кивнула Катерина. Органную музыку она слышала всего пару раз и не могла с уверенностью сказать, станет ее поклонницей или нет.

Над площадью поплыла нежная музыка, и Катерина завертела головой, пытаясь найти ее источник. Даниил указал на одно из зданий, выкрашенное в приятный оттенок коричневого:

– Это часы на Бирже, тоже недавно начали петь после ремонта. Три часа, Катя. Мы идем обедать.

– Что-нибудь национальное? – Она тоже была не против перекусить. Как быстро, оказывается, может пролететь время в приятной компании и в интересном месте… Впрочем, будто она раньше этого не знала: если засиживалась у Анжелы за полночь, то едва не опаздывала на метро, а от Выхина приходилось ловить машину.

– Хм. Ты меня извинишь, если национальность будет не латышской? – Даниил забавно сдвинул брови домиком. – Тут на углу японский ресторанчик, а мне хочется суши. Как ты относишься к этой кухне?

Катерина оживилась.

– Очень хорошо отношусь.

– Жертва московского засилья японских ресторанов? – рассмеялся Даниил. – Как и я. Непонятно, что они добавляют в роллы, но съесть их я могу очень много. А тут еще и хорошие бизнес-ланчи.

В итоге они устроились на открытой веранде, одной из тех, что так понравились Катерине. Под тентом было прохладно, официантки в условно-японских костюмах споро разносили увесистые меню, и выбор оказался хорош – словом, сплошное удовольствие. Даниил посоветовал взять какой-нибудь освежающий коктейль, и Катерина выбрала нечто воздушное, с вишенкой. Глюкоза будет очень кстати.

– Ты так и не рассказал подробно, что делал все это время, – произнесла она, когда официантка приняла заказ и ушла.

– С тех пор, как мы с тобой не виделись? В основном работал. А ты?

– Я очень скучная, Данила. Я тоже работала, все время.

– Твои… личные обстоятельства не очень портили тебе жизнь? – спросил он осторожно. Катерина попыталась понять, о чем он говорит, затем сообразила: верно, она ведь ушла из компании, отговорившись личными обстоятельствами.

– Нет, не очень. Работа спасала. Но я ничего особенного не достигла, не выделилась, не покорила. Просто жила. – Ей хотелось увести разговор от себя. – А ты почти переехал в другую страну. Почему именно Латвия – кроме того, что тебе нравится Рига?

– Пусть это прозвучит высокопарно, но – я влюбился.

У Катерины екнуло сердце.

До сих пор разговоров о семейном положении не было. Катерина сказала, что приехала сюда одна, а Даниил вообще ничего о своем нынешнем статусе не упоминал. Кольца на пальце нет, однако он любит браслеты, а кольца – не очень, их все равно приходится снимать во время работы. Вполне возможно, у него давно есть семья, он же купил здесь квартиру, наверное, вывозит детей на море… Так, фактически ленинское сочетание «Даниил и дети» лучше вообще не представлять. Он всегда любил детей, Катерина знала, и ему уже не двадцать и даже не тридцать, чтобы оставаться свободным, холостым и бездетным.

Да и аферист Белозерский упоминал среди потенциальных жертв «вашу девушку»…

– Влюбился? – эхом переспросила Катерина.

– Именно. В культуру, по уши, как мальчишка. – Он улыбнулся и вытер руки принесенным официанткой горячим полотенцем. – Я приехал на ювелирную выставку, здесь они случаются иногда, хотя, по сути, это задворки Европы. Выставка была так себе, и я большую часть времени гулял. Присмотрелся к людям, к узорам, купил пару книг, полюбовался на то, что продают в сувенирных и в ювелирных… И понял, что у меня есть масса идей. Вернулся в Москву – ни одна не работает. Взял билеты, снова уехал в Ригу – все как на ладони. Сел и придумал коллекцию украшений на основе местных рисунков, мотивов, национальных узоров. В Москве их раскупили мгновенно. Я редко повторяю работы, но тут понял: хочу, чтобы эти вещи смогло приобрести большое количество людей, и часть коллекции запустил в производство. Нанял нескольких людей, они сделали дубли… И дело пошло. Потом проконсультировался с юристами, узнал, как можно законно оформить бизнес в Латвии. Мне нравится янтарь, именно местный, калининградский слишком агрессивен. А здесь он… мягкий. Много разновидностей. Не обратила внимания на украшения из зеленого янтаря? Зеленый – мой любимый, он таинственный, как ведьмины глаза. Я сделал ожерелье, ты увидишь его на выставке, если сходишь. Называется «Лесная колдунья» – не бог весь какая оригинальность, но по-другому его просто не назовешь. Там я сочетал зеленый янтарь с малахитом, получилось неожиданно, и малахит, хотя смотрится тяжелее, только придал вещи объем. Вот это я точно повторять не буду…

Он вдруг остановился и засмеялся.

– Черт побери, Катя! Мне по-прежнему стыдно. Я болтаю, как старая сплетница. Давай я тебе лучше еще что-нибудь о Риге расскажу?

– Рига никуда не денется. – Катерина нашла в себе силы глядеть на него прямо. – У меня и путеводитель есть. А с тобой я потом неизвестно когда увижусь.

– Я надеюсь, что увидимся еще на этой неделе, – возразил Даниил. – Ты ведь придешь на выставку?

– Постараюсь.

– Не хочу тебе навязываться, Катя, но я очень рад тебя видеть и эгоистически жажду общения. Осади меня, если я не прав.

Катерина молча покачала головой. Как объяснить ему, что его неправота для нее выражается лишь в том, что после этой встречи Даниил снова долгое время будет ей сниться, воспоминания о нем станут живыми, яркими, и на сей раз не приправленными чужим присутствием? Катя ни разу не общалась с Даниилом наедине подолгу, даже во время кухонных разговоров кто-то приходил, уходил, вставлял свою реплику; и не было прогулок, как сегодня, и обедов, как сегодня, и целого его дня, который он посвятил лично ей.

Катерину действительно интересовало, что именно Даниил нашел в ней такого, чтобы желать встретиться снова. Ведь она обычная. Не выделяется ни характером, ни способностями, ни достижениями, ни красотой. Катерина считала, что оценивает себя объективно, и видела вокруг гораздо более интересных людей – родная финансовая редакция ими просто кишела, даже по соседству жили выдающиеся личности. А у нее – ни хобби, ни увлечений, кроме чтения запоем и периодического интереса к фотографии.

Все это говорить, конечно, не следовало. Прозвучало бы глупо, и мама научила Катю, что жалобы не красят человека. Иногда можно пожаловаться, говорила мама, чтобы найти в себе силы двигаться дальше, но жаловаться полузнакомым людям, не самым близким друзьям или случайным попутчикам – последнее дело. И близким-то не всем скажешь, что говорить об остальных. Люди равнодушны, чужой треснувший мир интересует их мало, только их собственный, и зачастую на жалобщиков смотрят презрительно и помощи не предлагают – зачем? Сами справятся.

– Тогда ты не против, если мы не только сегодня пройдемся, но и завтра?

Катерина удивилась:

– Ты ведь работаешь.

– Работаю, – согласился Даниил, – потому смогу уделить тебе только свободное от этого время. Еще и выставка, будь она неладна… – Он поморщился – наверное, вспомнил о Белозерском. – Разберемся. Тут много интересных мест, которые не увидишь, если не знать, где они и как туда добраться.

Официантка принесла поднос, уставленный японской едой, и разговор временно прекратился.

После обеда Катерина почувствовала, что у нее слипаются глаза. После смерти мамы с ней такое иногда случалось: прямо посреди дня вдруг валил сон, и однажды Катерина даже на работе уснула, свернувшись калачиком на диване. Добрая девушка из пиар-службы ее заменила, а Катерина проспала полтора часа, словно в черную дыру провалилась.

И сейчас «дыра» маячила поблизости.

– Даниил, ты не обидишься, если я пойду в отель? – спросила Катерина. – Много впечатлений для первого дня.

Если он и удивился, то виду не подал.

– Хорошо. Можно пригласить тебя на ужин?

Эту фразу Катерине сто лет не говорили. Старый приятель Даниил мог бы ограничиться чем-то более неформальным, но проговорил вопрос, как будто к хрустальной вазе обращался.

– Да, конечно, – сказала Катерина торопливо.

– Тогда отведаем национальной кухни. Можно сказать – исторической.

Даниил проводил ее до отеля (Катерина начинала понимать, что Серебряков имел в виду, утверждая, будто расстояния в Риге крошечные – дошли минут за пять), распрощался, договорился о встрече в семь и отбыл. Катерина поднялась к себе в номер, бросила сумку на стол, включила кондиционер, разделась и нырнула под одеяло. Сон затянул ее в прохладный темный омут.

Отправляясь в Ригу, Катерина рассчитывала есть на ходу или в недорогих кафе, хотя скопившиеся за долгие годы на счету непотраченные «зарплатные» деньги позволили бы, наверное, и в каком-нибудь «Рэдиссоне» жить. В любом случае, она не захватила одежды для ужина в ресторане высокого класса. Даниил не сказал, куда ее поведет, но это ведь ужин, а ничего соответствующего у Катерины не имелось. Ладно, если это будет очень дорогое место, она просто переживет и больше никогда не поддастся на уговоры. Она надела самое приличное из имевшегося – белые льняные брюки, кремовый топ и легкую кофточку, – наскоро причесалась, мазнула тушью по ресницам и спустилась в лобби, где поджидал Даниил.

Он костюм не сменил, и Катерина успокоилась. Если Даниила в его колоритных джинсах пустят в ресторан, то ее и подавно.

– Ты чудесно выглядишь, – сделал комплимент Серебряков, и это тоже прозвучало, как будто из другой жизни.

С Катериной такие вещи не случались. Вся романтика осталась в юности, да и не доверяла девушка показной романтике. Не доверяла комплиментам, зная, как мало ценится слово в современном мире, не доверяла авансам и одобрительным фразам. Негативные высказывания воспринимались ею гораздо лучше. «Такой человек», – говорила мама.

Жара немного спала, ветер с моря стал сильнее и плотнее; он тащил по небу целые стада облаков, и солнце то скрывалось за ними, то возникало снова. До заката было еще далеко, но вечер уже ощущался – в том, как падали лучи, золотя дома и башни, в том, как изменилась температура, само настроение города. Воздух был жемчужно-золотистым, удивительного оттенка, совсем несхожего с московским. Вечер в Москве – это кармин и индиго, неправдоподобно синее небо с острой, яркой закатной полосой, а здесь – сдержанные тона, мягкие переливы красок, как будто находишься внутри перламутровой раковины.

Рига сейчас походила на книгу детских сказок, на город, где живут принцессы с веретеном, коварные и добрые волшебники, задумчивые феи и Золушки, чистящие закопченные камины в старых домах. Еще немного походила на декорацию к историческому фильму, Катерине иногда казалось, будто вокруг нее – ненастоящее. Она поинтересовалась у Даниила, сколько фильмов снимали в Риге, и он охотно откликнулся:

– Много. Я даже не знаю точного числа. Самые известные, конечно, это «Семнадцать мгновений весны» и наш «Шерлок Холмс». Потом сходим посмотреть на дом на Бейкер-стрит. А в январе тут даже парад Шерлоков Холмсов устраивают, я однажды видел. Иду по улице, а у кафе стоят и курят два английских полисмена, три инспектора Лестрейда, Холмс и доктор Ватсон – все в костюмах, и вид у них такой, будто из книги сюда перенеслись.

Идти пришлось недалеко: свернули на одну улицу, потом на другую, прошли мимо уже закрывавшегося сувенирного рынка и дальше, в переулок неподалеку от Домской площади. Тут на углу обнаружились тяжелые деревянные двери, потемневшие от времени, старинная телега и человек в историческом костюме, расшитом золотом и зелеными нитями. В костюмах Катя не очень хорошо разбиралась, но мысленно отнесла одежду веку этак к пятнадцатому. Встречающий поклонился и указал на дверь, что-то сказав по-латышски, и Даниил ответил ему с улыбкой.

За дверьми царила темнота, рассеиваемая только огоньками нескольких толстых свечей, обливших воском монументальную бочку. Каменная лестница, извиваясь, вела куда-то вниз.

– Нам в подвал? – уточнила Катя.

– Угу. Давай руку, с непривычки тут тяжело.

Несмотря на то, что по краям каждой ступеньки стояли свечи, глаза не сразу привыкли к полумраку. Катя только моргала, когда Даниил привел ее в большой зал со сводчатыми потолками, где электрического освещения также не наблюдалось – только свечи в специальных нишах, на грубо сколоченных деревянных столах и на ободе чугунной люстры. Как в Средневековье.

Официанты тоже были в костюмах: к пришедшим подошла миловидная девушка, шурша юбкой темно-красного, почти черного в полутьме платья, и Даниил сказал свою фамилию, на которую был заказан столик. Не лишняя предосторожность: зал оказался полон, в нем стоял ровный гул, но шумно не было.

Девушка провела посетителей в соседний зал, поменьше, и усадила за столик на четвертых, стоявший в углу. Катерина, глаза которой окончательно приспособились к полумраку, с интересом оглядывалась. Официантка, похожая скорее на исторического персонажа, неизвестно как оказавшегося здесь, принесла меню, зажгла свечи на столе и оставила гостей выбирать. Катерина проводила ее взглядом.

– Не верится, что после работы она надевает джинсы и футболку…

– Значит, впечатление произведено?

– Невероятно. Я никогда не посещала такие места. Я даже думала, что они и бывают только в кино.

– Европа еще сумеет тебя удивить. Выбирай и на цены не смотри – позволь мне сегодня тебя угостить.

Насчет цен это он верно предупредил. Катерина еще не успела освоиться с местной валютой, но приблизительно считала так: тысяча рублей – семнадцать латов. И деньги она обменять не успела, хотя в подобном заведении наверняка принимают карты. В общем, к низкой ценовой категории заведение явно не относилось, судя хотя бы по меню. Там значились различные блюда, приготовленные по старинным рецептам, и при взгляде на список Катерине сильно захотелось есть – несмотря на то, что обед был не так давно.

– А что здесь лучше?

– А что ты любишь? – Даниил отвлекся от своего меню. – Давай начнем с простого и бездуховного. Как ты относишься к пиву?

– Нормально.

– Значит, закажем красное, к нему крылышки в меду и пури.

– Что такое пури?

– Я видел, как ты мешала васаби в соусе, поэтому тебе понравится. А из остального… Здесь есть и телятина, и баранина, и даже зайчатина.

После долгого разглядывания меню Катерина выбрала себе наконец салат с перепелиными ножками и тушеную зайчатину с черносливом и кедровыми орехами. Официантка приняла заказ, в считаные минуты принесла пиво в больших стеклянных кружках, просвечивавшее рубиновым, и пообещала, что вскоре будут готовы закуски.

Даниил поднял свою кружку.

– Ну, за встречу?

– За встречу, – откликнулась Катерина и попробовала пиво – просто отличное, холодное, вкусное.

– Тут еще средневековые музыканты играют на старинных инструментах. Каждый час. Надо подождать, они придут…

– Даниил, – сказала Катерина, – спасибо.

– За что? – удивился он.

– У тебя и без меня много дел, а ты показываешь мне такие интересные места. Вот за это спасибо.

– Да ладно тебе, – отмахнулся он, – мне это только в радость. К тому же ты приехала отдыхать, и я так понимаю, что одна? – Катерина кивнула. – И знакомых у тебя тут вроде нет?.. А мне несложно показать город, который люблю. Такая гордость обуревает, как будто я Ригу сам построил.

Он всегда умел подшутить над собой, что неизменно в нем привлекало.

– И к тому же это твоя первая туристическая поездка в Европу. Ты приехала отдыхать, и я буду только рад, если у тебя останутся исключительно позитивные впечатления.

То ли пиво ударило в голову, то ли коварная полутьма, располагающая к душевным разговорам, так подействовала на Катерину, однако она выпалила:

– Я не только отдыхать приехала, если честно. У меня есть в Риге одно дело.

6

Здесь ты сегодня; позволь хоть мгновенье пробыть мне с тобою!

В тайные древние свитки позволь заглянуть!

– Какое? – заинтересованно спросил Даниил.

Катерина глубоко вздохнула, решаясь на откровенность. Это непросто – заговорить с ним о том, что не озвучивала никому и никогда. Такие вещи высказываются на исповеди, но Катерина не была воцерковленной, хотя в Бога, пожалуй, верила. Она понимала, что чужому человеку может быть совсем неинтересна эта история, но в пользу Даниила говорило несколько фактов. Во-первых, Катерина чуть ли не впервые в жизни ощутила потребность откровенно выговориться; во-вторых, он никому не скажет; и в-третьих, после этих дней в Риге Катя вряд ли его еще раз увидит. Она постарается.

– Я хочу найти одного человека или хотя бы узнать что-нибудь о нем, если получится. Я не уверена, что удастся. Прошло много лет, но вдруг…

– Твой родственник?

– Можно сказать и так. Я не знаю точно. Я… просто думаю, что это мой отец.

Вот она это и сказала. Произнесенное вслух тайное знание выглядело неуверенным и жалким, и Катерина не удивилась бы, если б Даниил засмеялся. Однако он этого не сделал, лишь чуть подался вперед.

– Я почти ничего не знаю о твоей семье, но помню, ты говорила, что живешь только с мамой…

– Да, так всегда и было. Мы с мамой вдвоем. – К горлу подкатили слезы, но Катерина сглотнула комок – еще разрыдаться не хватало. – Я спрашивала у нее о папе, и она не отнекивалась, просто говорила, что намеренно его оставила. На вопрос «почему?» только пожимала плечами. Когда мне исполнилось восемнадцать, она прямо в день рождения усадила меня рядом на диван и объявила, что теперь ничто не помешает мне поступить по своему разумению, но на моем месте она бы не стала искать отца. «Больше неприятного удивления, чем пользы», – вот как она сказала. И я… всегда доверяла ей и решила, что, если мама хочет меня от него оградить, значит, имеются причины. Бывают приятные сюрпризы, но… в таких случаях дело обычно заканчивается неприятным. Может, мой отец был алкоголиком, или уголовником, или… не знаю кем, а мама связалась с ним по ошибке. Я спросила, должна ли я что-то знать в плане наследственных заболеваний, и она твердо заявила, что об этом я могу не беспокоиться и самого страшного предполагать не нужно. Я и сделала единственно возможный вывод – что отец был женат и не собирался разводиться, а мама – человек гордый и не собиралась обивать его порог, ожидая подачек. Мама даже созналась, что отчество у меня – как бы от дедушки, а не по имени отца. Дмитриевна. Я не знала, ни где живет человек, причастный к моему рождению, ни чем занимается. Предполагала, что в Москве.

Даниил молча слушал. Подошла официантка, поставила на стол несколько блюд, однако Катерине сейчас было не до закусок.

– Потом у мамы диагностировали лейкоз. Довольно поздно, к сожалению. Мы начали лечение цитостатиками, но она очень быстро угасла. – Катерине удалось не заплакать. – Конечно, нам было не до разговоров об отце. А после ее смерти, месяца через два, я решилась разобрать вещи в маминой комнате – как-то сложить, перебрать, ну и документы на квартиру требовались… И среди разных бумажек нашла три письма с обратным рижским адресом. Без имени, только инициалы – О. В. Их писал мужчина, и они были очень нежными, и я вдруг подумала, что это мой папа. Там масса намеков на это – он пишет о том, что не может маму найти, что писать «до востребования» все равно что писать в пустоту, и он даже не знает, заберет ли она эти письма или они нераспечатанными вернутся к нему, а то и вовсе затеряются… Все три были получены в первый год после моего рождения, через короткие промежутки времени. Больше, как я ни искала, ничего не нашла, а в свидетельстве о рождении в графе «отец» стоит «неизвестен».

– Это довольно смело со стороны твоей мамы, в старые-то времена.

– Мама никогда не была трусихой, – улыбнулась Катерина. – Она не особенно любила общество, как и я, и почти ни с кем не дружила, но если требовалось отстоять свои интересы – тут ее не остановить. Она всегда относилась равнодушно к тому, что о ней подумают. Мать-одиночка, без мужа, без штампа в паспорте… неважно. У нее была я, хорошая квартира в Жуковском и любимая работа. Мы вместе проводили время, нам было весело… Я не чувствовала себя обделенной, мне просто стало интересно насчет отца, не более. И когда я нашла эти письма…

Катерина умолкла. Даниил ее не торопил.

– Когда я нашла письма, то долго не знала, что с ними делать. Это мамино прошлое, ее вещи, и их нужно либо сложить в коробку с другими письмами и открытками и никогда не вспоминать, либо просто уничтожить. Но время шло, и я не переставала думать об этих трех письмах. А вдруг их и вправду написал мой отец? И если так, имею ли я право теперь, много лет спустя, попытаться с ним познакомиться? – Она невесело улыбнулась. – Я два года протянула, прежде чем решилась. И вот я тут, все это кажется мне кошмарной авантюрой, и я не уверена, что смогу это сделать.

– Что тебя останавливает? – спросил Даниил.

– Имею ли я право так вторгаться в чужую жизнь? Несмотря на эти письма. Их мог писать другой человек. Он мог изменить свое мнение. Он до сих пор может оставаться женатым, и если я вдруг появлюсь на пороге, не воспримет ли его семья это в штыки? Я не хотела бы портить им жизнь. Но с другой стороны, мне все больше хочется узнать, так ли это, он ли это и кто он.

– Катерина, – сказал Даниил, – я, конечно, советчик не очень хороший и в подобной ситуации никогда не оказывался. Но позволь сказать тебе одну отвлеченную вещь. Каждое действие имеет последствия, и каждую минуту мы делаем выбор, однако он не бывает как правильным, так и неправильным. Это обычная жизнь, в которой иногда приходится принимать весьма сложные решения. Твое поведение, твои сомнения – это не трусость, а воспитание, врожденная деликатность и бог знает что еще. Многие на твоем месте не задумывались бы. Здесь нет универсального ответа – хорошо или плохо будет, если ты так поступишь, – а потому действуй так, как тебе велит сердце. Извини уж за высокопарность… Но ты сидишь сейчас здесь, а не дома, и хочешь узнать. Подумай, что с тобой будет, если ты вот теперь откажешься от поисков?

Катерина подумала. Конечно, она может провести эти дни как туристка – ходить по городу, лежать на пляже – и потом уехать домой, приняв на себя ответственность за решение. Она представила, как через девять дней входит в самолет, так ничего и не выяснив, садится на свое место, пристегивается; лайнер набирает скорость и отрывается от земли, и Катерине вдруг безумно хочется повернуть его назад.

– Я бы пожалела, – сказала она вслух.

– Вот и ответ на твой вопрос.

– Спасибо, – произнесла она, – вот теперь правда спасибо, Даниил.

– А до этого ты, значит, благодарила меня в шутку? – притворно возмутился он. – Ладно, если хочешь отблагодарить, попробуй вот это крылышко в меду, а то остынет. – И когда Катерина послушно взяла крылышко, добавил: – Что касается твоей истории… Ты поступаешь, на мой взгляд, правильно. Я бы тоже не устоял. А если ты называешь это авантюрой, то, с твоего позволения, я попросился бы к тебе в добровольные помощники. Если хочешь, я отвезу тебя по имеющемуся адресу. Какая там улица указана?

– Слокас, сотые номера.

– Найдем. Сегодня уже поздновато наносить визиты, но завтра после обеда я полностью в твоем распоряжении.

– Но у тебя…

– Работа, – прервал ее Даниил, – масса забот и реалити-шоу, как выяснилось. Кать, не переживай за меня. Я хочу тебе помочь, и такая помощь гораздо лучше, чем обычная экскурсия по городу. Тем более, как ты заметила, у тебя путеводитель есть.

– Ты лучше путеводителя, – поспешно сказала Катерина и только потом сообразила, что Даниил ее, наверное, дразнит.

– И это приятно слышать. А твоя история меня тронула. Ты не откажешься от дружеской поддержки?

Катерина вздохнула. Так, кажется, настал тот момент, когда следует окончательно прояснить ситуацию, чтобы не натворить глупостей.

– Даня, я бы не отказалась, но… Видишь ли, я не люблю создавать неудобные ситуации или служить причиной их возникновения. Ты уверен, что никого не… огорчит твое внимание ко мне?

Несмотря на то, что намек был дан весьма завуалированный, Даниил мгновенно сообразил, в чем дело, и широко улыбнулся.

– У меня нет жены, Катерина. И девушки на данный момент тоже нет. Моим работникам и партнерам все равно, кого я катаю в кабриолете. А ты мой старый и хороший друг. Спасибо за то, что ты так предупредительна.

– Тогда ладно, – сказала Катерина, неуверенно улыбаясь ему в ответ, – тогда я не против.

Сутки назад, сидя в аэропорту, Катерина и предположить не могла, что через день в это самое время будет гулять вдоль реки с Даниилом Серебряковым, в которого когда-то давно и безнадежно влюбилась.

Они просидели в ресторане достаточно долго, и серьезные темы больше не обсуждали – в основном вспоминали старых знакомых. Катерина за их жизнью почти не следила, хотя иногда открывала их странички в социальных сетях, и потому была рада узнать новости. Кто-то женился, у кого-то уже дети, кто-то бросил все и уехал работать в Австралию – жизнь не стояла на месте, и в ее неумолимом беге чудилось нечто… упущенное.

Нет, о своей собственной жизни Катерина не жалела. Ей нравилось существовать в замкнутом пространстве, в вымышленных книжных мирах, и одиночество не тяготило. Но здесь, рядом с Даниилом, она вдруг вспомнила, что когда-то ее волновало и другое – тяга к человеку, с которым хочется быть все время. Желание провести с ним вот эту быстро бегущую жизнь, и смутное ощущение, что он понимает: ее молчание, ее закрытость – всего лишь свойства характера, которые следует принять и с которыми Катерину вполне можно полюбить.

О любви речи не идет, конечно же. И все равно Катерина ощущала себя более живой, чем вчера.

После ужина они выбрались из подвала, обретшего вторую жизнь в качестве ресторана, и выяснилось, что солнце уже зашло, разбросав по небу огненные хвосты. Даниил предложил прогуляться до набережной.

Река в пределах центра была закована в гранитные берега и сейчас отражала сочный небесный свет, подернувшись еле заметной рябью. Ветер стих, словно отправился на боковую, на фоне заката черным силуэтом вырисовывался Вантовый мост. У ступеней, спускавшихся к воде, швартовались речные кораблики; один из них был точной копией американского колесного парохода времен войны Севера и Юга и назывался «Миссисипи».

– Они ходят и вверх, и вниз по реке, некоторые – к самому устью, некоторые – до Межапарка, это в другом конце города, – объяснил Даниил, облокачиваясь на перила. Катерина пристроилась рядом. – Если захочешь прокатиться, пройдись вдоль всей набережной и выбери, что тебе понравится.

– Я сто лет не каталась на кораблике, – призналась Катерина. – Хотя мы плавали летом по Москве-реке, мимо Воробьевых гор.

– Здесь тоже ничего. Вон там порт, – Даниил указал направо, за Вантовый мост. Действительно, там поднимались краны и смутно виднелась кормовая часть то ли лайнера, то ли парома. – Ходят корабли в Стокгольм, иногда приплывают парусники. А когда-то здесь был только понтонный мост и куча паромщиков, переправлявших людей через реку. – Он повернулся и указал куда-то вбок. – Видишь вон ту деревянную скульптуру? Это Большой Кристап, или, по-нашему, святой Христофор. По преданию, он перенес младенца Христа через реку, хотя что делал младенец в Риге, остается только гадать. Ну да ладно, не нам придираться к легендам. Поэтому Кристап держит фонарь, освещающий ему путь, и весло для переправы, а мальчик сидит у него на плече. Подобная статуя тут стояла с шестнадцатого века, эта, конечно, новее. И в те времена никто не думал изрисовывать Кристапа граффити, потому его не прятали за стекло.

Катерина издалека полюбовалась на смелого Кристапа, заключенного в стеклянную клетку.

– Здесь почему-то очень уютно. Хотя меня не покидает ощущение нереальности. Я такого почти никогда не испытывала. – О том, что о своих чувствах она тоже говорит редко, а сегодня – уже в бессчетный раз, Катерина предпочла умолчать.

– Как ни странно, у меня такое же чувство, – задумчиво произнес Даниил. – Может, из-за встречи с тобой, или из-за насыщенного событиями дня. Кое-что со мной тоже никогда не происходило. Хм. Хочешь подняться на Вантовый мост?

– А можно?

– Нужно.

Они дошли до лестницы, ведущей наверх, на мост, и взобрались по ее широким ступеням. С каждым шагом вид открывался все лучше, и Катерина вертела головой, но Даниил внезапно взял ее руками за плечи и развернул в другую сторону.

– Подожди. Давай дойдем до середины, так лучше.

– Ладно… – Чтобы не подаваться искушению и о чем-то говорить, она спросила, глядя на туго натянутые ванты: – А почему они за колючей проволокой?

Действительно, то место, где ванты крепились к мосту, было огорожено, проволока вилась загогулинами.

– Это против самоубийц, – объяснил Даниил, и Катерина, покосившись на него, поняла, что он не шутит. Мост гудел, по нему проносились машины; Серебрякову приходилось говорить громко. – Раньше тут имелась такая разновидность национального спорта – взобраться на ванты и, сделав несколько громких заявлений, свести счеты с жизнью. До сих пор некоторые пытаются привлечь внимание подобным образом, и, если полиция вовремя не приедет и не снимет доброго молодца, останавливается все движение. Поэтому ванты обмазаны специальным составом, который мешает взбираться, и проволоки вот навертели… Впрочем, кто ищет, тот находит – все равно иногда бросаются в реку.

Катерина передернула плечами.

– Ужас какой…

– Ну, не буду больше пугать. Стой, пришли.

Катерина повернулась к Старой Риге и поняла, зачем Даниил привел ее в это место.

Вчера подсветка зданий была уже выключена, и Катерина лишь мельком увидела город, да и слишком устала, чтобы любоваться; сегодня подсвеченные желтым и оранжевым цветом дома и башни сияли на фоне быстро темнеющего неба. Золотые петушки на шпилях церквей горели драгоценными искрами, ожерелье фонарей на набережной отражалось в спокойной воде Западной Двины, через которую лились, словно темные тропы, мосты. Ближе всех находился Каменный, на котором старинные фонари походили на присевших светлячков; дальше, за ним, «включился» Железнодорожный – полукружия синих стрел, напоминавшие блеск сокровищ. Светила веселым огоньком телебашня, огни зажглись и на недостроенном Замке Света… вернее, Замке Тьмы, сейчас он действительно соответствовал именно такому прозвищу. Желтые стены Рижского замка прижимались к Вантовому мосту, и надо всем этим парили морские чайки, оглашая окрестности жалобными криками. Катерина вспомнила строчки из одного письма, и вдруг резко и неожиданно глубоко поняла, о чем именно там говорилось.

– Добро пожаловать в Ригу, – сказал Даниил.

– Ох да, – выдохнула Катерина. – Добро пожаловать.

7

Солнышку дали коней золотых,

чтоб легко ему было

За день успеть всё небо объехать

и запыленных

Жарких коней своих выкупать в море.

Море же Антримпс

Взял во владычество. Вечером Антримпс солнце

встречает

И перевозит его через море в ладье золоченой…

Вчерашний день прошел, за ним прошла ночь, а новый день обещал только неизвестное. Впрочем, когда было иначе?

Вадим прислал эсэмэску еще днем, что приедет в Ригу утренним поездом. Состав прибывал около десяти, поэтому Даниил скинул сообщение, что ждет помощника в офисе. Куда и пришел в восемь утра, зачем – непонятно.

Вышедшая на работу к девяти Айна очень удивилась, застав шефа в такую рань.

– Что-то случилось? – поинтересовалась она. – Я могу чем-то помочь?

– Айна, я понимаю, что ты не секретарь, но свари мне кофе, пожалуйста. – Сам Даниил к кофеварке не сунулся, просто о ней забыл, а Айна вот пришла – вспомнил.

– Мне не жалко сделать это для вас.

Она была хорошая, эта латышская девушка; когда Даниил нанимал эту семейную пару – ее и Мариса, – то взял их в основном за то, что они оба умели мыслить нестандартно, а не из-за впечатляющего резюме (которого не было) или обширного опыта (которого тоже не наблюдалось). Даниил занимался бизнесом не так долго, но уже успел понять, что предпочитает воспитывать работников под себя. Удобно во всех смыслах, и семейная атмосфера в творческом коллективе гораздо приятнее отношений «от звонка до звонка».

– Чем-то помочь? – спросила Айна, внося в мастерскую огромную чашку дымящегося кофе. Запахло сразу на весь офис, и Даниил сглотнул слюну. Он как-то забыл позавтракать сегодня утром, собираясь на работу, и думал только об Уткине и о Белозерском. Бутерброды не прошли фейсконтроль.

– Нет, спасибо. Ты просто чудо. – Даниил отхлебнул кофе. – Я жду Вадима, как придет, сразу ко мне.

– Labi, – улыбнулась Айна.

Она была хорошая, добрая и очень отзывчивая; найти бы тех, кто разжигает вопрос национальной розни, и дать хорошего пинка. В большинстве своем латыши – весьма неплохой народ, а те, кто лезет в политику, пачкаются по определению, и там можно ожидать чего угодно. Для политики нужно быть изначально с небольшой гнильцой – вот как считал Даниил. Хотя некоторые чиновники не вызывали у него раздражения. Например, нынешний рижский мэр снискал себе популярность не только из-за красивых глаз, семейных ценностей и любви к кошкам, но и из-за льгот пенсионерам и осуществленных реставрационных проектов. Благодаря ему Рига сделалась гораздо красивее, чем была. Не только ему, конечно, однако он принимал деятельное участие.

Катерину Даниил вчера проводил до отеля, распрощался дружеским поцелуем в щеку и посоветовал завтра с утра съездить на пляж – заодно объяснил, как добраться. Катерина оставила ему свой номер, и почему-то Даниилу очень хотелось вот прямо сейчас ей позвонить. Он пил кофе и понимал, какая это несусветная глупость: не годится навязываться девушке, к тому же с характером подобного склада. Ей требуется время. Если уж на то пошло, самому Даниилу требуется время. Хотя бы на то, чтоб проблемы решить.

Но о проблемах ему думать не хотелось, и поэтому он думал о Катерине. Время шло, Айна в предбаннике шелестела бумажками, пришел и заглянул поздороваться Марис, с утра отправлявший заказы на почте, а стрелка часов двигалась ужасающе медленно. Наконец она показала половину десятого. Без четверти. Десять.

От вокзала до офиса идти всего ничего. Где Вадима носит?

Уткин появился в семнадцать минут одиннадцатого. Даниил услышал, как он здоровается с Айной и Марисом, и голос бухгалтерши, передававшей распоряжение Даниила. Вадим постучал в приоткрытую дверь.

– Можно?

– Нужно. – Даниил отставил пустую чашку, которую все это время держал в руках, и велел: – Заходи, закрывай дверь.

Незачем ребятам слышать этот разговор, они тут совершенно ни при чем.

Вадим вошел. Он был невысок, довольно невзрачен лицом и усат; темные волосы уже начали редеть, и Уткин зачесывал их так, чтобы не было видно пролысин. Он поставил дорожную сумку у двери и медленно подошел к столу.

– Садись, – Даниил указал сотруднику на кресло, в котором вчера вольготно посиживал Белозерский. – Короткий у нас будет разговор или долгий, в ногах правды нет. А в чем она, мы сейчас выясним.

Вадим сел. Серебряков не предложил ему ни кофе, ни потанцевать – при виде помощника его внезапно обуяла злость. Может, Вадим ни в чем и не виноват, но по всем законам физиономистики и великого и могучего языка тела выглядит он виноватым: плечи опущены, глаза бегают, пальцы нервно сцеплены и лоб вспотел. Хотя лоб, наверное, от жары: несмотря на утренний час, солнце уже нагрело крышу так, что любо-дорого. Даниил дотянулся до пульта и включил кондиционер.

– Итак, Вадим. Вчера мне нанес визит некий господин Белозерский с бредовой идеей, что я должен украсть для него французское золото на грядущей выставке. Я сначала даже посмеялся, хотя день рождения у меня в августе и для розыгрышей рановато. Но потом он показал мне вот эти твои фотографии, – Серебряков двинул в сторону Вадима лежащий на столе конверт, который достал из сумки, – и начал угрожать физической расправой моим близким. Ты имеешь что-то сказать по этому поводу?

Вадим молчал. Он взял конверт, открыл его и некоторое время смотрел на снимки, однако не произнес ни слова.

– Кроме того, господин Белозерский утверждает, что до работы у меня ты экспроприировал чужое имущество. Это так?

Уткин сунул фотографии обратно в конверт, положил его на край стола и, не глядя на Даниила, буркнул:

– Так.

Последняя надежда на то, что это все-таки розыгрыш, только что благополучно сдохла. Даниил все еще цеплялся за предположение, что некто не слишком удачно его разыграл, однако весь вид Вадима говорил об обратном. Дело, видимо, серьезное.

– Мне хотелось бы знать подробности, – сухо заметил Серебряков.

Вадим вздохнул, провел пятерней по волосам, уничтожив всю маскирующую залысины прическу, и наконец решился посмотреть на начальника.

– Извини. Знаю, должен был сказать тебе раньше, но никак не мог храбрости набраться.

– При приеме на работу, например?

– А ты бы меня тогда взял?

– Вряд ли.

– Вот видишь, – хмыкнул Уткин. – И никто бы не взял. Серьезных приводов у меня не было, так, по мелочи, но криминальная история в ювелирном мире имелась. Пара магазинов, ну… – Он сбился. – Я решил завязать с этим. Честно, Даниил Васильевич. – Когда Вадима ругали, он зачастую переходил на «вы» и начинал обращаться по имени-отчеству, даже к собственной жене, – то ли считал, что это от него беду отведет, то ли нервничал так, своеобразно. – Я тогда супругу будущую встретил, она не знала, кто я, говорил, что слесарь… А потом так получилось к вам пристроиться. Разве я плохо работал?

– Вадим, да перестань ты трястись, смотреть противно, – поморщился Даниил. Злость ушла, оставив место усталости. Теперь, значит, со всем этим предстоит разбираться. – Я понял, что у тебя криминальное прошлое. Это мне еще предстоит переварить, но ладно, позже расскажешь, как Казань брал. А сейчас мне интересен господин Белозерский. Он дал мне время на размышления до сегодняшнего вечера, и если это не ток-шоу «А давайте потрындим», то мне хотелось бы знать, что это за птица.

Вадим сглотнул, дернулся острый кадык.

– Я про него сначала только слышал. Он сам поднялся, сам заработал денег какими-то путями, получил образование в Итоне. Из грязи в князи. Мы с ним не сталкивались до Берлина.

– Угу. Вы оба пошли на Берлин. Что там произошло?

– Да ну… легкое дело было. Небольшой музей, охрана так себе, подельник у меня был местный, немец… Мы и сходили за стекляшками. Выходим, а нас встречает этот Белозерский со своими людьми. Избили тогда сильно, сказал, чтобы я на территорию его больше не заходил. Больно надо. Я бы и не пошел, если б знал, что он тоже эти стекляшки хочет… И тогда решил завязать. Но он меня предупредил, чтобы я не смел высовываться и кому-то о нем рассказывать, и показал видео с камер наблюдения. Он его снял и заменил чистой кассетой, полиция ничего не узнала. У него везде свои люди были… Белозерский не любит пачкать руки и все делает через подставных лиц. Составляет план, а на амбразуры других посылает… Я ему, конечно, сообщил, что против него выступать не стану, и уехал. В Москве задумался – у нас либо под крыло к кому-то идти, либо мелким промыслом заниматься, да ну его. И завязал… Так все и было, Даниил Васильевич…

– Значит, до сих пор Белозерский тебя не тревожил?

– Он позвонил вчера, – сдавленным голосом поведал Вадим. Смотрел он в пол. – Уже после вашего распоряжения вернуться. И сказал, что, если я вздумаю как-то вас отговаривать или играть против меня, Интерпол будет счастлив узнать, кто тиснул стекляшки тогда в Берлине. И я пойду по этапу, и лучше мне подумать о жене и ребенке… – Уткин вдруг сорвался с кресла и бухнулся на колени, так что теперь над столом торчала только его голова на тощей шее. – Даниил Васильевич! Не сдавайте меня в полицию, пожалуйста, у меня же семья!

– Встань, – сказал Даниил, поднимаясь. – Что ты истерики закатываешь, в самом деле.

Ему было противно. Чтобы не видеть пресмыкающегося Уткина, он отошел к верстаку и удивился, обнаружив инструменты на непривычных местах. Ах да, он их сам вчера переложил, и это помогало восстановить душевное равновесие. Может, и сейчас сгодится.

– Даниил Васильевич…

– Помолчи минутку, я подумаю.

Значит, странный тип Белозерский не врал, он действительно вор и авантюрист. Причем матерый и достаточно разборчивый в средствах – применяет к каждому те рычаги давления, которые гарантированно сработают.

Искушение позвонить в полицию и сдать им униженного Уткина, конечно, велико, только с чем его сдавать – с фотографиями? И главное, зачем? Проблема от этого не исчезнет. Вечером Белозерский обещал позвонить и изложить, что именно ему от Даниила нужно. Тогда можно и проверить его на прочность, и прикинуть варианты. К сожалению, в местных органах правопорядка у Даниила знакомых не имелось, да и отличается рижская полиция от московской. К тому же угрозы… М-да.

Оставалось подождать и подготовиться, хотя бы морально.

– Есть что-нибудь еще об этом Белозерском, что я должен знать? – спросил Даниил у Вадима, поворачиваясь к нему. – Ты знаешь?

Уткин, успевший сесть обратно в кресло, тяжело вздохнул.

– К нему не прицепишься. Он очень осторожный и всегда работает так, что сдать можно кого угодно, кроме него. И все подельники у него либо идейные, либо в хорошей доле, либо на крючке. Кто он и откуда – этого я ничего не знаю. Я хотел от него подальше убраться, а не узнавать побольше, – закончил он хмуро.

– Не вышло.

– Угу.

Белозерский, конечно, человек явно не слишком хороший, но в одном он прав: Вадим все-таки туповат. Никто не оставляет подобного врага вне зоны наблюдения. Врага надо знать. Знать его сильные и слабые стороны, его логику, его прошлое – тогда можно попытаться изменить будущее в свою пользу. Сейчас же Даниилу фактически не с чем выходить в бой. Загадочный человек, который пришел из ниоткуда, выложил на стол несколько козырных карт подряд, а тебе самому не то что козырей – вообще ничего не сдали.

– Иди, – сказал Даниил Вадиму, – работай. Я все понял. Если понадобишься, я позвоню.

– Даниил Васильевич…

– Иди, Вадим. Если еще что-то вспомнишь, что мне хорошо бы знать о Белозерском, звони без промедления. Ты-то у нас, оказывается, криминальный гений, но я с этой частью мира не сталкивался и похвастаться особыми навыками не могу.

– Может, мне с вами пойти на встречу?

– Только тебя там и не хватало, – раздраженно бросил Даниил. – Ты не понял, что тебя вместе с остальными выставили передо мной как заложников? Если мне станет вас жалко, Белозерский получит то, что захочет. Так что убирайся с глаз моих, пока я не передумал тебя жалеть.

Вадим намек понял и не решился дольше мозолить начальнику глаза. Он подхватил свою расхристанную сумку и исчез, а в мастерскую снова заглянула Айна.

– Что-нибудь принести, шеф?

– Только кофе, много кофе. И я поработаю.

Работа всегда успокаивала, а еще под нее хорошо думалось. Даниил отхлебнул кофе из очередной громадной чашки (в офисе у них были заведены только такие, для настоящих поклонников горького напитка), открыл сейф, где хранились ценные материалы, выбрал серебро и оникс и сел ваять придуманное вчера крыло. Руки занимались привычным делом, а мозг пытался разложить по полочкам имеющиеся факты.

По всему выходит, что Белозерский не шутил, предлагая увести с выставки часть коллекции Лувра. Господи, неужели такое случается в реальной жизни, а не в Голливуде? С другой стороны, воры существуют, и Даниил находится в той части сегмента рынка, где с таким столкнуться довольно просто. Вот и на его карме обнаружилось темное пятно, и именно на Серебрякова вышел господин Белозерский. Малодушное пожелание, что хорошо бы он вышел на кого-нибудь другого, Даниил тут же забыл.

Если Белозерский станет настаивать и будет убедителен, так что же это – красть придется? Даниил никогда не крал и не собирался начинать. Все-таки уже не мальчик, за тридцать пять перевалило, кризис среднего возраста на носу. К тому же он не суперагент, не Джейсон Борн и даже не одиннадцать друзей Оушена, вместе взятых. Он понятия не имеет, как забрать чужую охраняемую собственность. Очень мило. К преступлению будет прилагаться листок с инструкциями?

Даниил фыркнул, едва не испортив рисунок на украшении, и подумал, что ехидство гораздо лучше, чем вселенская печаль.

Ладно, что заранее беспокоиться. Белозерский обещал позвонить – вот пусть звонит, а там посмотрим. Если не объявится, Даниил по нему плакать не будет. У него работа, Катя вот приехала (не к нему, но она здесь, в Риге, и это всего за день внезапно выдвинулось в список приоритетов), выставка стартует в субботу, и хорошо бы проверить собственную систему безопасности, выяснить, не нагрели ли с количеством столов, и посмотреть на размещение самому.

Даниил работал еще два часа, придя в спокойное расположение духа, а незадолго до двух позвонил Кате.

Она была права. Море оказалось совсем не таким, как в Питере.

То, осеннее Балтийское море, представленное Финским заливом, Катерина увидела мрачным и неприветливым. После ласковых волн Черного моря северная красота даже не заворожила. Северные моря – они такие, требуют особого подхода. С Финским заливом Катерине общий язык найти не удалось.

А тут…

Даниил подробно объяснил, как добраться до Юрмалы. По его словам выходило, что ехать в самую «туристическую» часть пляжа – Дзинтари и Майори – смысла никакого нет, если Катерина не хочет толкаться в толпе. Она вышла сразу за рекой Лиелупе на одноименной станции и пошла следом за другими людьми по дорожке среди великолепных, просвеченных солнцем сосен.

Катерина обожала лес, и ей нравилось жить в Жуковском, считавшемся довольно зеленым городом. Там тоже были сосны, но не такие, как эти. Кора этих светилась сплавом меда и янтаря, пушистые зеленые кроны важно ходили в безоблачном небе под порывами ветра, и пахло от них совсем по-другому. Катерина подождала, пока большинство людей уйдет вперед (Даниил сказал, что ошибиться и промахнуться мимо моря сложно), вошла в лес по тропе и постояла в нем немного, слушая шелест, шорохи, голоса птиц. Неутомимый дятел долбил где-то в вышине, и звук разносился далеко; здесь не слышно было извечного гула огромного города, притаившегося неподалеку. А на роскошном мху росла самая настоящая черника, и хотя желающих перекусить тут явно много побывало еще до Катерины, она минут за пять набрала пригоршню ягодок. Пальцы были испачканы темно-фиолетовым соком, а сладко-кислый вкус во рту ничуть не напоминал садовую чернику, которую можно купить в супермаркетах, упрятанную в пластиковые коробочки.

Сведя близкое знакомство с природой, Катерина все-таки дошла до моря.

Оно лежало за цепочкой поросших лесом дюн, за золотистой полосой пляжа; под ярким солнцем мелкий песок казался почти белым. Катерина сбросила босоножки и пошла по песку, в который раз благодаря судьбу за то, что встретила вчера Даниила. Он дал хороший совет: если посмотреть налево, где пляж аккуратно загибался дугой, то даже издалека видно, как много там народу. В Лиелупе же тела не громоздились одно на другое, хотя и тут безлюдья не наблюдалось. Катерина пошла направо, к устью реки.

Девушка выбрала относительно свободный участок, бросила покрывало, привезенное из Москвы, и сначала долго сидела, не раздеваясь и просто глядя на море. Оно катило волны – синие, барашковые, похожие на глазурь. Потом Катерина сбросила штаны и майку, оставшись в скромном раздельном купальнике, оглянулась на оставленные вещи – но кому они могут пригодиться, в самом деле? Там даже телефон старенький, – и пошла к морю.

Купались многие, хотя вода оказалась прохладной. Беззаботные дети с визгом и криками носились по мелководью, поднимая фонтаны брызг. Море было чистое, у берега колыхалась полоса водорослей, и Катерина через них переступила. Даниил вчера пошутил: «Искупайся, конечно, если хватит терпения по морю до моря дойти», – и сегодня смысл шутки стал ясен. Пришлось долго идти по колено в воде, прежде чем стало достаточно глубоко для того, чтобы плавать. Катерина оттолкнулась и поплыла, и соленая вода аккуратно поддержала ее, помогая зависнуть над глубиной.

Плавать Катю научила мама, и почти всем вещам в жизни – тоже. Наверное, мама бывала в этих краях, раз отсюда ей приходили те письма. Может, так же, как и Катерина, приходила на пляж, сидела, смотрела на волны и чаек, потом шла в воду и гонялась за морем. Катерина беззвучно заплакала. Она плыла, слезы катились по лицу, смешиваясь с соленой водой моря, слепили блики на воде, было прохладно и свободно, и только сейчас и здесь Катерина почувствовала, как понемногу уходит боль.

Она сто раз читала об этом в книжках: дескать, ты плачешь-плачешь, и не помогает, но стоит однажды разрыдаться в правильном месте в нужное время, и боль сжалится и отпустит тебя. Катерина перевернулась на спину, глядя в небо сквозь намокшие ресницы. Море ласково покачивало ее, словно утешая. Что ты, говорило ей море, не огорчайся. Я с тобою впервые, но я тут столько лет, что знаю людей гораздо лучше, чем они сами знают себя. Я помогу тебе. Тут только ты и я, и еще небо и солнце, и лес на берегу, и мы все вместе тебе поможем. Понимаешь, нет ничего неизменного; я само в следующий миг не такое, как было. Может, однажды я пересохну, по-вашему – умру. Но сейчас я есть, и я качаю тебя, как твоя мама, и я точно знаю, что ничего не уходит бесследно. Я возвращаюсь ручьями и янтарем, люди возвращаются воспоминаниями и делами. Просто живи, Катерина Туманова, просто живи, в этом весь смысл, и знай вот что еще: в отличие от многих своих сородичей, ты точно можешь сказать, что мама тебя любила. Разве хотя бы этого тебе не достаточно для счастья? Разве твоя жизнь не станет не только памятью ей, но и твоей собственной, наилучшей, какая только может быть? Поплачь сейчас, но такой сильной боли уже не будет. Просто живи, будь собой, и это окажется счастьем для всех.

И мама с тобой, ты это знаешь.

Никто не мешал Катерине, и она плавала долго-долго, пока слезы не иссякли и не стало холодно. Все-таки не слишком теплая вода, градусов двадцать, наверное. Катерина выбралась на берег, преодолев долгую дорогу по мелководью, и нашла свои вещи в целости и сохранности. Внутри было очень хорошо, как бывает после долгих слез, и Катерина улыбалась.

Потом она валялась на солнышке, читала книжку, сбегала еще искупаться пару раз и совсем позабыла о времени. Когда затрезвонил телефон, Катерина почти уснула, замотав голову платком.

Звонил Серебряков.

– Надеюсь, ты там не подпеклась со всех сторон? – осведомился он. – Или не ездила на море?

– Пое-ехала, – пробормотала Катерина. Ей хотелось лежать так и дальше, и чтобы солнышко грело ноги и спину.

– Не спать, юнга. Давай собирайся, я за тобой подъеду. Или скажи мне, что я не прав.

Катерина нашарила в сумке часы и посмотрела – батюшки-светы, полдня прошло.

– Ты прав, я тут уже три часа лежу… Мне подойти на станцию?

– Ты хочешь, чтобы я прокатил тебя на большой машине с мощным мотором? – проникновенно осведомился Даниил. – На автобусе или электричке? Не повезло. Просто выйди из лесу там, где заходила, я буду тебя ждать. Если парковку найду. Приеду минут через пятнадцать. – И он положил трубку.

Катерина неторопливо собралась, помазалась на всякий случай кремом после загара, хотя обгореть не боялась – кожа у нее была довольно смуглая, загар прилипал легко и не травмировал. К счастью, «свой» выход на море она запомнила и вышла из него точно – мимо радостных мамаш с детьми, мимо группы пожилых теток в полосатых купальниках (также встречалась расцветка «дикий леопард»), мимо девушек, устроивших в соснах выездную фотосессию. Одна нажимала на кнопку зеркального фотоаппарата, вторая работала моделью, смотрела в камеру то так, то этак, – но они хохотали и разговаривали о чем-то веселом, так что было ясно: это не работа, а просто так.

Катерина им немножечко позавидовала, совсем чуть-чуть. У нее с подругами было туговато, одну Анжелу, пожалуй, и можно таковой назвать. Наверное, по возвращении в Москву надо ей позвонить. Даниил расскажет Анжеле о встрече в Риге, и не годится обижать подругу, не давать о себе знать. Катерина твердо решила, что позвонит. Она оглянулась на море, чтобы покрепче запомнить этот ласковый блеск, и пошла искать Даниила.

Он подкатил на старенькой «Тойоте» ровно в назначенное время, перегнулся через пассажирское сиденье и открыл для Катерины дверь.

– Садись. Познакомься с моей старушкой.

– С машиной? – уточнила Катерина.

– А ты видишь здесь еще каких-то старушек? Ты сама для сего звания еще слишком молода.

Сегодня он был какой-то другой – более взвинченный, что ли, и более отстраненный. Велел Катерине пристегнуться и газанул с места, невзирая на ограничение скорости. Правда, тут же снизил.

– Спасибо за совет, – произнесла Катерина; тени от сосен скользили по машине, и в глазах плясали солнечные блики. – Я все нашла, это действительно хорошее место. А как ты провел утро?

– Сочинение на тему – как я провел утро, – провозгласил Даниил, не отрывая взгляда от дороги. Глаза его прятались за солнечными очками, и толком разобрать выражение лица не получалось. – Я провел одну воспитательно-познавательную беседу и вечером буду иметь вторую. Только утром воспитывал я, а вечером будут меня. Круговорот воспитания в природе.

– Я могу чем-нибудь помочь?

– А? Нет, Кать, извини. – Он бросил на нее быстрый взгляд. – Не обращай на меня внимания. Я просто несколько дезориентирован и считаю себя слишком старым для криминальных забав, и на полицию их не скинешь, вот в чем штука. Поэтому надеюсь, что все разрешится каким-либо образом. Мироздание мне поможет.

– Ты веришь в мироздание?

– Неколебимо.

– Тогда непременно поможет.

– Особенно после обеда. Сейчас мы едем на Йомас, это проще, чем возвращаться в центр, а потом отправимся по твоим делам.

Загадочная Йомас оказалась длинной пешеходной улицей Юрмалы, донельзя туристической; народу здесь было просто море. Даниил нашел парковку, виртуозно втиснул туда «Тойоту» и потащил Катерину в ближайший ресторан. Как ни странно, место нашлось, хотя вокруг яблоку некуда было упасть.

– Забронировал, – объяснил Даниил. – Еще когда из Риги выезжал.

– Ты предусмотрительный.

Улица Йомас – самая популярная пешеходная улица в Юрмале между Майори и Дзинтари. Здесь расположены рестораны, отели и магазины, а также находится знаменитое еще с советских времен кафе-мороженое.

Ничего «национального» тут не подавали, и обед прошел довольно быстро. Катерине после купания и лежания на пляже есть, конечно, хотелось, однако не настолько, чтобы наедаться в жару, поэтому она ограничилась салатом и лимонадом. Большим стаканом лимонада.

Даниил ел быстро, разговаривал мало и думал о своем. Катя попыталась было намекнуть, что справится и сама, но он так на нее посмотрел, что возражать снова она не решилась. Ей было неловко: вот, заставила человека заниматься ее проблемами, когда у него своих хватает, и гораздо более серьезных!

Ну, может, он отвлекается так.

После обеда, когда Катерина выпила весь свой лимонад и поблагодарила официанта подсказанным Даниилом «Paldies»[3], вышли на улицу; Серебряков включил в машине навигатор и спросил адрес.

Искомый дом оказался кирпичной двенадцатиэтажкой, расположенной в тихом и зеленом спальном районе. Сразу за ней начинался то ли лес, то ли лесопарк. Наверное, хорошо здесь жить, спокойно, приблизительно как в Жуковском. Или еще лучше. У подъезда в закутке была устроена лежанка для уличных кошек, и три весьма упитанные особи непринужденно спали, свесив хвосты. Все кошки были в ошейниках.

– Я заметила, тут почти нет бездомных животных, – сказала Катерина. – И бомжей. Только одного видела у вокзала…

– Ну, попрошайки случаются, а вот с животными и правда лучше. Моя квартира тут неподалеку, знаю район. Большинство зверей посчитано, жители их прикармливают, утепляют им ящики на зиму, стерилизуют, чтобы не размножались бесконтрольно, кого-то относят в приюты. Айна с Марисом взяли кошечку из приюта, например. Ситуация не критическая.

На подъезде красовался кнопочный домофон, по которому нельзя вызвать жителей определенной квартиры, зато надо извернуться и нажать несколько кнопок одновременно, чтобы открыть дверь. Даниил попробовал несколько комбинаций, но домофон блестел новенькими кнопками, и какие именно из них нажимаются чаще, было не понять. Пришлось ждать, так как ни дворника, ни местных поблизости не наблюдалось. К счастью, минуты через три из подъезда вышла молодая мать, толкавшая перед собой коляску; Даниил придержал дверь, помог спустить громоздкую конструкцию по ступенькам, и на волне добрых дел они с Катериной все-таки оказались в подъезде. Тут было полутемно и пахло хлоркой.

– Семнадцатая квартира, – сказал Серебряков. – Судя по всему, это третий этаж… или четвертый. Пройдемся? Местным лифтам я не доверяю.

Катерина не ответила, лишь молча кивнула. Все выглядело так… обыденно. Вымытый с хлоркой подъезд, выкрашенные зеленой краской стены, мамочка эта молодая с коляской, типовые двери… Не верилось, что за одной из этих дверей, может быть, живет ее отец. Зачем она приехала? А что, если это ошибка?

Терзаемая сомнениями, Катерина поднималась за Даниилом.

Квартира оказалась на третьем этаже. Серебряков отступил в сторону, уступая место Кате, словно давая ей последнюю возможность отказаться от принятого решения. Катерина была уверена, что, окажись она тут одна, непременно бы сбежала. Дверь семнадцатой квартиры выглядела обычно – без «глазка», обитая пародией на дерево, обычная такая дверь. А за ней то, что все изменит.

Катерина собралась с духом, протянула руку к кнопке звонка и нажала на нее.

Длинная заливистая трель донеслась даже до лестничной клетки. Долгое время ничего не происходило, и Катерина беспомощно оглянулась на Даниила; тот ободряюще кивнул. Через некоторое время мужской голос спросил из-за двери:

– Кто там?

У Кати перехватило горло, и она не могла выдавить из себя ни звука; тут пришел на помощь Серебряков:

– Добрый день! Мы ищем прежних жильцов этой квартиры. Не могли бы вы нам помочь?

Лязгнул замок, и дверь приоткрылась. Вот ведь благополучная страна: в Москве и Подмосковье полиции не всегда открывают, что говорить о всяких сомнительных личностях? Катерина бы на такое приветствие не открыла ни за что.

Выглянул молодой парень, лет двадцати, взъерошенный, словно после сна. И в больших очках в роговой оправе. Эти очки неожиданно Катерине понравились и успокоили.

– Прежних жильцов? – переспросил парень, внимательно, с ног до головы, оглядывая визитеров. – А мы тут единственные жильцы.

– Вот как, – протянул Даниил. – Всю жизнь живете?

– Ну, да. Как дом построили, квартиру эту дали моим родителям. А что?

– Дело в том, что я ищу одного близкого друга нашей семьи, – негромко объяснила Катерина. – Я его никогда не видела, но моя мама получала от него письма. У вас есть в семье кто-нибудь с инициалами О. В.?

Парень подумал, затем мотнул лохматой головой.

– Не-а. Таких нет.

– Просто на письмах обратным адресом значился именно ваш. – Для верности Катерина достала пожелтевшие конверты и показала парню; тот бросил на них короткий взгляд.

– Ну-у… я точно не знаю. – Он почесал одну ногу о другую. – Это надо у родителей спрашивать, только они вернутся через две недели. Или у бабушки. Она сейчас на даче у подруги, обещала приехать завтра. Если хотите, оставьте телефон, я у нее спрошу и вам перезвоню.

Катерина поспешно нацарапала на вырванном из блокнота листочке свой номер, а Даниил протянул визитку, пояснив:

– На всякий случай. Запасной вариант.

– Спасибо вам большое, – сказала Катерина парню. Тот хмыкнул:

– Да не за что, – и закрыл дверь.

Когда вышли на улицу, Даниил заметил:

– Вот видишь, не так и страшно.

– Мы его не найдем, – сказала Катерина твердо. После того, как первый порог сомнений был преодолен, к ней возвратилось душевное равновесие. – Столько лет прошло, и адрес, по всей видимости, вымышленный.

– Адрес как раз настоящий, – возразил Даниил. – Другое дело, что его могли дать просто как первый попавшийся. Но меня настораживает тот факт, что он одинаковый на всех трех письмах. Они предполагали ответ? Там есть просьбы об этом?

– Есть, – кивнула Катерина. – Он просит написать, если такая возможность имеется…

– Значит, ответа он ждал. Не стоит огорчаться раньше времени. Посмотрим, что скажет загадочная бабушка.

Катерина решила вне зависимости от завтрашних ответов не печалиться, если ничего не выйдет. Сейчас для нее гораздо большее значение имел тот факт, что она вообще на это решилась. Большой шаг в преодолении страхов по дороге к самосовершенствованию. Катерине не нравилась ее тайная трусость, проявлявшаяся в неподходящие моменты.

А все благодаря Даниилу – если бы не он, то она бы точно не позвонила в дверь.

Когда сели в машину, у Серебрякова зазвонил телефон. Даниил бросил взгляд на экран, усмехнулся неизвестно чему и ответил:

– Да!

О чем говорил его собеседник, Катерина не слышала. Даниил помолчал, потом ответил:

– Хорошо, – и положил трубку. Посидел, задумавшись, а потом сказал: – Ну вот, пора довериться мирозданию.

– Это звонил тот аферист? – догадалась Катерина.

– Да, Белозерский. Назначил встречу на пляже. Как романтично. Я отвезу тебя в центр, а сам поеду туда.

– Даня, – сказала Катерина и совершила немыслимое – прикоснулась к его руке, – а можно, я поеду с тобой?

8

– Я клянусь бороться с вами против Перконса.

– Поклянись, что будешь родины предателем.

– Я клянусь, что буду родины предателем.

Белозерский назначил встречу в Дзинтари, и Даниил внутренне одобрил выбор этого места. С одной стороны, в толпе легче затеряться, с другой – масштабных действий там тоже не предпримешь. Хоть некоторая гарантия безопасности.

Даниил велел Кате сидеть в машине, в крайнем случае – гулять вокруг нее и далеко не отходить. Он не опасался, что кто-то причинит ей вред, и не хотел, чтобы девушка непосредственно участвовала в разговоре. Меньше знаешь – крепче спишь. Последний человек, которого Даниил хотел бы сейчас впутать в это дело, – Катерина. Она тут вообще ни при чем, девочка отдыхать приехала… и за папой, но с папой еще большой вопрос. Не годится портить ей отпуск.

Про себя Даниил решил, что если сейчас Белозерскому удастся лишить его выбора, то с Катериной придется расстаться, как ни жаль. Неизвестно, что взбредет в голову жулику. Уткин выглядел испуганным, а он взрослый мужик. Впрочем, Вадим не из храбрых мира сего, он и мышей боится, не говоря о ленивом коте, вздумавшем отведать заповедной сметанки.

Кот, сиречь Белозерский, сидел на пляжной лавочке. Аферист был босиком, щегольской пиджак снял и небрежно бросил на крашеную спинку, закатал рукава рубашки и всем видом показывал, что человеческое ему не чуждо. Наблюдал за спортивными девушками, играющими в пляжный волейбол, за солнцем, медленно опускавшимся к западной кромке облаков, и чувствовал себя, по всей видимости, превосходно.

Даниил подошел и остановился.

– А, Даниил Васильевич, – приветливо сказал Белозерский. Настроение у него, по всей видимости, зашкаливало за отметку «превосходное». – Садитесь. Конечно, кабинет у меня не чета вашему, но после жаркого дня так приятно побыть на природе!

Даниил сел. Все эти словесные фантики волновали его мало, однако просить Белозерского отбросить мишуру и говорить о деле он тоже не собирался.

– Красивая страна – Латвия, – продолжал аферист, закинул руки на спинку скамьи и вытянул ноги, глядя, как с них осыпается песочек. – Люблю сюда приезжать. Конечно, бедность, коррупция, как везде, но Юрмала – отличный курорт, куда там Хорватия. Я бывал в Хорватии, – доверительно сообщил он Даниилу, – и представьте, совершенно не впечатлен! Конечно, там есть старина, пляжи чистенькие, но нет вот этого духа общности, даже несмотря на близость братьев-славян. А тут – Прибалтика, знаменитый на весь Союз курорт! Вы знаете, печально было глядеть на нее, когда она отделилась и обрела независимость. Боже, что тут творилось! Приезжать невозможно. Я был совсем молод, но помню, помню. Вот тогда Хорватия казалась лучше – хотя бы возможностью расстаться на время с излишками постсоветщины, – это слово он выговорил без запинки, что свидетельствовало о немалой практике. Похоже, свою речь господин Белозерский уже на ком-то опробовал. – В магазинах хамили и ничего не было. На улицах – мусор, как в селе, где все пьют и в пьяном виде на тракторе целину пашут. Какая Европа, что вы. А посмотрите теперь! Пляж – пять звезд, песок просеивают, кабинки для переодевания поставили, вот какие молодцы! А кухня! Да что я вам говорю, вы ведь наверняка ходите в местные рестораны. Ходите, Даниил Васильевич?

Серебряков молчал. Аферист хмыкнул (показалось, что уважительно) и, не меняя ни позы, ни тона, перешел к делу:

– Как я уже сказал по телефону, вы, похоже, уложились в отпущенное вам время и выяснили, что мои слова имеют определенный вес. Внезапный приезд господина Уткина о многом говорит. Вадим Ефимович вас познакомил со своими впечатлениями и творческой биографией, не так ли?.. Прекрасно, значит, вы уверились в том, что я не шучу. Ну а для полного взаимопонимания я вам кое-что напомню.

Он сделал почти незаметный жест, и к скамейке подошел мужчина – обычный с виду мужик, в джинсах и футболке с намалеванной яростной рожей, отдыхающий вроде. Но в руках он держал непривычный для пляжа предмет – большой конверт. Протянув его Белозерскому, помощник удалился. Даниил проводил его взглядом.

– Вот, ознакомьтесь. – Аферист уронил конверт на лавочку. – Это свеженькие фото. Вы ведь любите искусство фотографии?

Даниил взял конверт и открыл – а что еще оставалось? На сей раз на колени ему выпало не два нечетких снимка, а целая пачка ярких, цветных. Изображение на верхнем заставило Серебрякова похолодеть.

Он сам… и Катерина. Вчера, на выходе из Двора конвента, у церкви Святого Петра, у скульптуры Роланда на Ратушной площади, у входа в средневековый ресторан… Сегодня – Катерина на пляже, Даниил у машины, растерянный Уткин на выходе из поезда, Айна и Марис в кафе, видимо, во время обеда… Целый калейдоскоп, словно открытки из отпуска. Только вот добрыми намерениями тут и не пахнет.

– Даниил Васильевич, – произнес Белозерский, – я не люблю долго уговаривать. Вы и сами видите и наверняка уже наслышаны от нашего общего знакомого, что я обладаю некоторыми возможностями. Более того, вы полный профан в этой сфере, а я, извините, профессионал…

– Нет, – перебил его Даниил, которому надоело молчать, – извинений ваших я не приму, и не просите.

Он бросил быстрый взгляд на счастливое лицо Катерины, не подозревающей, что ее снимает скрытая камера, и засунул снимки обратно в конверт.

– Приятно иметь дело с понятливым человеком. Что ж, давайте приступим к делу. Французы привезут и смонтируют свои стенды в пятницу, в субботу открытие, и в ночь с субботы на воскресенье я желал бы заполучить то, что мне хочется.

– Господь велел смирять желания, вы не слышали?

– Я атеист, – с притворным сожалением сознался Белозерский, – и снова извините, хотя вы и не желаете этого делать! А вот все остальное – придется. Завтра вы получите список вещей, которые должны будете забрать с выставки. – Он, видимо, намеренно не употреблял слово «украсть», будто это могло придать затее хоть какой-то законный статус. – В ту ночь, когда наш план осуществится, с вами пойдет мой человек. Я далек от мысли, будто вы сможете профессионально разрезать стекло, определить систему сигнализации и сделать еще что-то подобное. Ваша задача – ввести в заблуждение охрану. Чтобы вы не ломали голову, как это сделать, у меня для вас готова схема. В пятницу во время монтажа стендов выкажите недовольство тем, как это происходит. Затем поговорите с охраной, напирая на то, что беспокоитесь за сохранность своих вещей; устройте скандал, постарайтесь запомниться. В субботу также напомните о себе; я немного помогу вам, мой помощник сделает вид, будто пытается разбить стекло на одном из стендов. Вечером в субботу после закрытия выставки вы придете туда один, взяв с собой только моего ассистента, и потребуете пропустить вас к вашим стендам, так как имеете право круглосуточного доступа. Мой человек покажет корочки специалиста одной уважаемой швейцарской фирмы, которая занимается установкой сигнализации. Подкопаться сложно. К тому времени, полагаю, вы так утомите доблестных стражей, что даже если кто-то из них пойдет с вами, то очень быстро оставит в покое и вернется пить кофе с товарищами, наблюдая за вами посредством камер…

– Почему вы так в этом уверены? – насмешливо перебил его Даниил. – По правилам охранник должен оставаться с нами все время.

Белозерский округлил глаза.

– Mon Dieu[4], Даниил Васильевич, да вы словно из каменного века выпали! – Он изумленно покрутил головой. – Это же Латвия! Милейшее местечко, не спорю, но ведь задница Европы! Тут понятия не имеют о настоящих системах безопасности, а полиция безбожно ленива. Конечно, французы кое-что привезут, – тут он усмехнулся, – но это не ваша забота, а моего человека. Итак, он начнет работу, я немного помогу камерам снимать вас по кругу, дам сигнал, и вы направитесь к французским стендам. Мой человек вскроет их, вложит вместо настоящих украшений копии, которые вы привезете в пятницу в своих кофрах, и заберет оригиналы. Их вы вынесете на себе, вас обоих уже не будут тщательно обыскивать, а на вас мы наденем специальный жилет. Как видите, все предусмотрено. После этого мы встретимся на нейтральной территории, вы отдадите мне драгоценности и можете быть свободны. Как видите, ничего сложного.

– А если меня поймают в вашем жилете и я вас сдам? – поинтересовался Даниил. – Тогда мне не будет смысла отпираться.

– Смысл сохраняется прежний, – равнодушно объяснил Белозерский. – Вот эти люди, что на снимках. Ваше признание им только навредит. Не люблю повторять, но вы человек упрямый, и потому запомните: насилия я не одобряю, однако иногда оно является самым действенным методом воздействия. Стоит вам сболтнуть лишнее, и вы лишитесь всех этих людей. Меня полиции не достать, а вот я могу быть очень мстительным. Это ясно?

– Да, – процедил Даниил, – предельно.

Все просто. Либо он подчиняется этим условиям, либо слежка превращается в избиение, а он не готов к тому, чтобы противостоять банде ублюдков. Если бы просто встретиться в темном переулке – может, он бы их раскидал, но на этом поле у Даниила нет ни преимущества, ни связей, чтобы совладать с людьми, угрожающими так привычно и непосредственно.

– Приятно иметь дело с понимающим человеком, – удовлетворенно проговорил Белозерский. – К тому же должен вас проинформировать, что у меня везде свои люди – в местной полиции, даже в Интерполе, и бегать к ним за помощью не стоит, я немедленно обо всем узнаю… Если у вас возникнут какие-либо вопросы касаемо нашего проекта, вы можете звонить мне с девяти утра до восьми вечера. Если же вопрос срочный, то можно нарушить правила и позвонить в неурочное время. Только не тревожьте по пустякам. Новички обычно волнуются.

Посчитав наставническую миссию исполненной, Белозерский вновь обратился к созерцательным моментам.

– Раз уж мы закончили с делами, отдохните, Даниил Васильевич! Я собираюсь позже прогуляться по пляжу, побеседовать с очаровательными девушками, понаблюдать закат. Вам тоже советую. Здесь неподалеку есть отличный ресторан с весьма живописным видом, вы там уже бывали?..

Не дожидаясь продолжения, Даниил встал, развернулся и ушел, не прощаясь. Конверт с фотографиями он прихватил с собой.

Мало ли, вдруг пригодится.

Катерина ждала его у машины и заметно нервничала.

– Ты долго, – сказала она, – я уже начала волноваться.

Но от машины не отошла и искать не кинулась. Умная девушка.

– Было много мишуры перед тем, как начали говорить о деле. Садись, поедем отсюда. Я бы предложил прогуляться по пляжу и посмотреть на закат, но там собирается гулять Белозерский, и я не жажду второй встречи за день.

Катерина безропотно залезла в машину и пристегнулась; Даниил тоже сел, перегнулся через нее, открыл бардачок и сунул туда конверт. Катерина проводила его любопытствующим взглядом, но ничего не спросила.

Ему безумно нравилась ее ненавязчивость. Даниил знал, что она ни о чем и спрашивать не станет, и даже с ним бы не поехала, если бы он настоял. И дело не в том, что она его слушается или излишне покорна всякому, кто освоил командный тон. Дело в том, что Катерина не любит мешать. И вот странное чувство – она не мешает даже в неловких ситуациях такого рода. Конечно, Даниил предпочел бы, чтобы Катя не слышала вчерашнего разговора с Белозерским, однако, если уж так вышло, лучше она, чем Айна.

Хотя Айна работает у него несколько лет, а Катю он долгое время не видел, все равно – удивительно! – в глубине души доверял ей больше.

Может, дело в волшебной Анжелиной квартире, Даниил не знал.

– У тебя теперь дела? – спросила рядом Катя, и Серебряков очнулся, сообразив, что пару минут уже сидит, уставившись в одну точку.

– Никаких дел. Относительная свобода до пятницы. Поехали в город, будем гулять. Ты не против гулять?

– Если ты занят, я и одна погулять смогу.

– Катя, – сказал Даниил, – давай договоримся раз и навсегда. Мы ведь друг другу никогда не врали, верно? – Она кивнула и вдруг на мгновение отвела глаза. – Тогда будем вести себя по-честному. Если ты устанешь от моего общества, ты скажешь. Если твое общество мне не потребуется, я скажу. И никаких обид. Я не люблю намеков и плохо их понимаю, поэтому будем начистоту. Сейчас мне доставит огромное удовольствие пройтись с тобой по Риге.

И наплевать на психа с фотоаппаратом, который таскается за ними. Уследить в таком небольшом городе – невелика забота. И лучше, если Катерина сейчас будет под присмотром; предупреждать ли Айну и Мариса о сложившейся ситуации, Даниил решит позже.

– Хорошо, – сказала Катя, – тогда поехали?..

Если Даниил захочет, то расскажет, а если нет – то она не станет лезть в его жизнь. Если уже не влезла.

Но…

Но он сказал вчера – у него нет ни жены, ни девушки; он каким-то образом, хоть немного, доверяет Катерине, возит ее с собой и выразил желание помочь в его делах, и…

Может быть, это шанс?

Может быть, мироздание, о котором упоминал Серебряков, наконец сжалилось над Катериной Тумановой и подарило ей эту встречу в этом городе, как компенсацию за годы, проведенные вдали от Даниила? Словно новый шанс: вот, смотри, этот человек, который снился тебе и чья фотография долгое время служила для тебя утешением, ради которого ты готова была сделать что угодно (и массу глупостей в том числе), – он сейчас здесь, рядом, и он свободен. Катерина никого не обидит и никому не перейдет дорогу, и ничья жизнь не окажется разрушена, если она хотя бы на миг поверит, что это – шанс для нее. Для них обоих.

Смешно об этом даже задумываться. Катерина – просто старый друг. Серебряков любит помогать друзьям. Не стоит на этом основании строить другую историю.

Но в этот вечер, как и в предыдущий, Катерина отринула доводы рассудка.

Какая ей разница, что будет потом. Сейчас – это сейчас.

Они приехали в центр, Даниил поставил машину на парковке на набережной и повел Катю бродить. Узкие рижские улочки, сбрызнутые вечерним светом, казались зачарованными.

Обошли Рижский замок, служивший ныне резиденцией президента, и полюбовались на красивую бело-голубую церковь Скорбящей Богоматери, уже закрытую.

Рижский замок – одна из основных достопримечательностей Риги на берегу Даугавы. Первый замок был построен здесь в 1330 году ливонскими рыцарями, уничтожен во время конфликта между горожанами и Ливонским орденом в 1484 году и восстановлен в 1497 – 1515 годах. Внутрь не пускают, но можно осмотреть снаружи.

Рижская церковь Скорбящей Богоматери – красивая бело-голубая католическая церковь рядом с Рижским замком. Возведена в 1781 – 1785 годах, во времена российского владычества. Сама церковь построена в стиле классицизма, а фасад имеет псевдороманский облик.

Часы работы: 7:30—18:00.

Вход свободный.

– В ней Айна и Марис венчались, – сказал Даниил, – они мне рассказывали.

– У тебя прекрасные сотрудники, они очень мне понравились. И такие… спокойные.

– А латыши вообще нешумный народ, – усмехнулся он. – Исключения только подтверждают правило. И они улыбаются часто. Я как в Москву приезжаю теперь, думаю, что Европа меня испортила, – хожу и улыбаюсь людям, а они на меня смотрят, как на распоследнего дурака. И хотя здесь много русских, культура все равно другая. Стоит только почитать их сказки, их предания, чтобы понять, как местным удалось сохранить этот дух старинного народа.

– А ты читал? – заинтересовалась Катерина. Они очень медленно шли по улице по направлению к Домской площади, но разглядывать дома не хотелось, хотелось слушать, как Даниил рассказывает.

– Айна и Марис помогали мне учить латышский. Конечно, я ходил на курсы при Латвийском университете, но большую часть дало живое общение. Они мне принесли книгу Андрея Пумпурса, латышского писателя. Называется «Лачплесис». Так зовут местного народного героя.

– Как у нас – Иван-дурак? – засмеялась Катерина.

– Убереги тебя все боги мира сказать такое при латышах, – вздохнул Даниил. – Скорее вроде всех наших богатырей, вместе взятых. Про этого персонажа существует масса народных легенд, записанных в старых документах, а Пумпурс свел их все воедино и облагородил. Народ, в отличие от писателя, был неприхотлив. По версии простых латышских крестьян, Лачплесис появился на свет то ли от сожительства молодой женщины с медведем, который ее похитил, то ли от любви охотника, провалившегося в берлогу к медведице. Оттого у героя были медвежьи уши, в которых заключалась сила, как у Самсона в волосах. По версии Пумпурса, мальчика доставили боги. Но народная версия веселее.

– Еще бы…

– Согласно ей, однажды отец мальчика (тут используется версия с медведицей) сидел под деревом и наслаждался видами природы, и вдруг к нему на цыпочках подкрался медведь. Мужик предвкушал безвременную и ужасную гибель, когда появившийся сын с удалым гиканьем поймал медведя в распростертые объятия, взял одной рукой за верхнюю челюсть, другой – за нижнюю, да и разорвал зверя пополам. До этого момента ребенок, надо полагать, ходил без имени, либо с неподходящим, потому что отец, едва пришедший в себя от испуга, тут же нарек его Лачплесисом, что в переводе означает «разрывающий медведей». Сунул ему в руки меч, дал коня под седлом и отправил восвояси совершать подвиги. Чем Лачплесис и занялся, хорошо на этой ниве себя зарекомендовав. А если без шуток, – продолжал он все тем же беспечным тоном, – то он хороший народный герой, конечно. Символизирует защиту страны от захватчиков, неважно каких. В ноябре тут есть праздник имени Лачплесиса, аналог нашего Дня защитника Отечества. Традиции еще со времен Первой мировой. А нам налево.

Даниил провел Катерину узким переулком, в котором, несмотря на его небольшие размеры, сумел прилепиться кабак с летней верандой, на соседнюю улицу – и остановился. Здесь было совсем уже сказочно, разноцветные домики словно сияли отчищенными фасадами.

– Вот это самые старые здания Риги, – показал Даниил. – Три брата. Видишь, у них крыши разные? Если я не ошибаюсь, в средневековых городах было только пять типов крыш, но рисовать я тебе их не буду. Потом могу изобразить. А эти – пятнадцатый-шестнадцатый век, реставрация им пошла на пользу.

Три брата – домики на улице Маза Пилс в Старой Риге, типичный образец средневекового городского архитектурного стиля. Самый старый из домов – Белый брат, тот, который с крылечком, – построен в конце XV – начале XVI века, и рядом со входом у него сохранились каменные скамьи, типичный образец архитектуры раннего Средневековья. Вторым по старшинству является Средний брат, имеющий фасад желтого цвета; его возвели в XVII веке. И, наконец, самый младший – Зеленый брат, чья постройка приблизительно датируется началом XVIII века.

Церковь Святого Екаба (Иакова) – одна из наиболее хорошо сохранившихся средневековых церквей Риги, датируемая XIII веком, и самая небольшая по размерам. Внутри сохранились необычные фрески, регулярно проводятся концерты и службы. Часы работы: 7:00—18:30. Вход свободный.

К сожалению, в церковь Святого Екаба уже не пускали по причине позднего времени, и пришлось пройти мимо, полюбовавшись на высокий пирамидальный шпиль, скромно возвышавшийся над верхушками окрестных деревьев. Даниил мельком обозначил наличие Сейма, где заседало правительство, и провел Катерину на совершенно очаровательную узкую улочку. Мощенная, конечно же, брусчаткой, окруженная разноцветными домиками, она аккуратно изгибалась и казалась снова будто выдернутой иллюстрацией из книжки с картинками. Улочка привела к большому серому дому, в котором имелся проход на соседнюю улицу.

– Это Шведские ворота, – сказал Даниил, – забавный памятник старины – и единственные сохранившиеся ворота оборонительной стены Старого города. В реальности их устроили городские власти, а по преданию – проживавший в этом доме купец, который не хотел платить высокие налоги за ввоз товаров в город. Вот и проделал прямо в своем жилище такую дыру.

– Иногда легенды интереснее реальности.

– Но неплохо знать и то и другое, – возразил Серебряков. – Чтобы иметь возможность сравнить. Сказка – ложь, да в ней намек…

– Добрым молодцам урок! – подхватила Катерина, и они заулыбались друг другу.

– Вот спасибо тебе, – сказал ей Даниил. Он стоял совсем близко и смотрел на Катерину сверху вниз. – Вот спасибо.

– За то, что я помню эту старую цитату?

– За то, что у меня полная карусель в жизни, аферисты, воры и тунеядцы, а я стою с тобой здесь и понимаю, что воры с аферистами – дело преходящее. Черт с ними.

– Но ты мне о них расскажешь? – рискнула спросить Катерина, и Даниил, подумав мгновение, кивнул:

– Да, пожалуй. Ты все равно слышала большую часть. Расскажу.

Они прогулялись вдоль остатков кирпичной городской стены и бывших казарм Екаба, в которых теперь располагались дорогие магазины и рестораны, и вышли к Бастионной горке – парку около Рижского канала. Даниил купил на лотке мороженое, одно сунул Катерине, второе распаковал сам и потащил ее на травку. Присели на газон. Вода скромно журчала в искусственных водопадах, вдалеке крякали утки, которых здесь обитала целая стая, и тени от дубовых листьев скользили по земле и людям. Под этот природный аккомпанемент Даниил все Кате и рассказал.

Про оборотистого Белозерского.

Про бывшего вора Вадима Уткина.

Про ловкого фотографа, который, наверное, и сейчас их снимает.

Катерина оглянулась, но никого не увидела и пожала плечами:

– Ладно, пусть снимает, мне не жалко.

Ей совершенно не было страшно. Она прекрасно понимала, что происходящее – не игрушки, и не розыгрыш, и даже не чья-то глупая шутка; но рядом с Даниилом любой страх становился маленьким и глупым. Ей, Катерине, наплевать на угрозы, главное – чтобы Даниил выкрутился.

– Извини, что втянул тебя в это, – повинился Серебряков, закончив рассказывать.

– Ничего страшного, Данила-мастер. – Она доела мороженое и, ничуть не стесняясь, облизала пальцы, а потом достала из сумки влажные салфетки и поделилась с другом. – Тебе тяжелее, это раз. Два – я не боюсь. И ты за меня не волнуйся. Я в школе карате занималась.

– Правда? – удивился он.

– Чистая правда.

То, что со школьных времен все забыто, Катерина уточнять не стала. Ни к чему сейчас малозначительные подробности.

– Тогда ладно, – усмехнулся Даниил, – не буду бояться.

– Может, все-таки стоит обратиться в полицию?

– Будь дело в Москве, я бы так и сделал. Связи есть. Но на Ригу их не хватит. К тому же Белозерский утверждает, что у него везде свои люди, и я не рискну это проверять. Он хорошо расставил приоритеты, – Даниил скривился и яростно откусил кусок растаявшего эскимо. – Вы все против французских драгоценностей. Ладно, посмотрим. Я намерен ориентироваться по ходу дела.

– А если тебя поймают?

– Понадеемся, что до кражи вообще не дойдет, и я что-нибудь придумаю.

– Ты умный человек, – сказала Катерина, – ты придумаешь.

Даниил невесело рассмеялся и комментировать это заявление не стал.

9

«Да, тот самый! – ему отвечала Лаймдота.

– Как это дверь я сегодня закрыть позабыла?

Только отец ее ведал да я.

Но уж раз обнаружил

Ты затонувший наш замок, останься!

Читать будем вместе

Праотцев наших преданья

и их прекрасные песни».

В среду погода испортилась, но Катерина даже обрадовалась этому обстоятельству. Если бы не пасмурный денек, она бы терзалась проблемой выбора – отправиться снова на пляж, так приятно принявший ее вчера, или же культурно обогатиться? Но, если загорать нельзя и вода холодная, культурная программа будет как нельзя кстати. Катерина встала довольно поздно, позавтракала в отеле, побродила по улочкам и к половине двенадцатого пришла к Домскому собору.

Даниил предупредил, что почти весь день будет занят на работе – привезли выставочное оборудование, и его следовало осмотреть до того, как отвезут в Дом конгрессов, – и потому Катерина спланировала день так, чтобы не ориентироваться на Серебрякова. Она и так сбила ему все расписание. Оказывается, это приятно, когда мужчина жертвует своим временем, чтобы побыть с тобой… Наверное, с его стороны это не смотрится как жертва, потому что, если смотрится, проще утопиться.

Домский собор в пасмурную погоду выглядел еще более величественно, чем солнечным днем; она как нельзя лучше подходила его суровости и романской тяжеловесности. Катерина зашла внутрь, купила за пять латов билет в кассе и была пропущена в святая святых – громадное соборное нутро. Здесь было просторно, гулко, прохладно. На стенах – гербы, похожие на те, что Катерина видела в церкви Святого Петра, и вдавленные в пол плиты с полустершимися надписями. А над этим довлел орган. Катерина выбрала место в углу на лавочке, открыла путеводитель и прочитала, что этот монстр высотой в 25 метров включает в себя 6768 труб, металлических и деревянных, длиной от 13 миллиметров до 10 метров, имеет четыре клавиатуры для рук и одну для ног – педаль; а на пульте – 124 регистра и 47 рычагов для включения различных вспомогательных механизмов. Музыкальное чудище, создание ловких человеческих рук, словно спало в объятиях старых стен, однако ожидалось, что человек оживит его простым прикосновением.

Люди понемногу собирались, занимали понравившиеся места, однако народу было немного. Катерина сидела, прикрыв глаза, и наслаждалась тишиной, прохладой, одиночеством. Хотя общество Даниила не утомляло, сегодня Катя была рада оказаться одна. Она чувствовала в себе робкий, молодой инстинкт первооткрывателя, требующий, чтобы знакомство с городом состоялось и тет-а-тет. Только она, Катерина, и Рига, ее церкви и улицы, ее неизменная брусчатка и утки в канале, которых непременно следует покормить. Вот после концерта надо купить булку и пойти крошить ее уткам.

Орган издал первый судорожный вздох, Катерина вздрогнула и открыла глаза, и тут же их закрыла.

Не нужно ничего видеть. Нужно только слушать, может, так музыка окажется понятной, дойдет до сознания, а не проскользнет мимо, как чаще всего бывало.

И стоило органисту заиграть, как Катерина почувствовала: на сей раз все сложится иначе.

Инструмент не просто издавал звуки, повторяя какую-то классическую мелодию, название которой сейчас не имело абсолютно никакого значения. Он говорил – говорил глубоким, древним голосом, он рассказывал, он убаюкивал, он поднимал с колен и оставлял в покое; он ловил ветер и шумел им в сосновых кронах. В этой музыке, в разговоре органа Домского собора, оказывается, содержалось все: и витражи в окнах церквей, и сладкие запахи из-за дверей кондитерских, и старинные флюгера на шпилях. Раньше петушки были другими, рассказывал Даниил; одну сторону у них красили в черный цвет, а другую золотили. Если ветер дул с суши и препятствовал парусным судам, петушок поворачивался черной стороной к заливу, и корабли дрейфовали там, пока не менялся ветер; тогда петушок показывал золотой бок, и, словно белокрылые птицы, парусники слетались в гавань. В порту толпились люди, вечно стоял гвалт, торговали рыбой, глиняной посудой, вышитыми поясами. Девушки носили бусы из необработанного янтаря, улыбались юношам, закалывали расшитые пледы специальными фибулами, которые здесь называются «сакта». Вились узоры по краям платьев, во время праздников народ танцевал вокруг костров, и здесь смеялись, плакали, горевали и радовались, как и везде на земле. Орган рассказывал и об этом.

Катерина не знала, как это можно сделать – играя по нотам мелодию, вложить в нее не только свое желание исполнить как можно лучше, не только мастерство и голос старого инструмента, но и самую настоящую любовь.

Музыка говорила о любви.

Когда-то давно Катерина услышала высказывание, что не стоит искать в спутники жизни хорошего человека – надо искать того, рядом с кем ты сама становишься лучше. Для нее всегда был только один такой мужчина – Даниил. Два дня, проведенные рядом с ним, подействовали на Катерину подобно живой воде. Впервые за последние годы, особенно после смерти мамы, хотелось жить. Для начала – просто ходить по земле, говорить, смотреть, слушать. Катерина не страдала в своей крепкой ореховой скорлупе, но надо иногда выглядывать из нее наружу.

Рядом с ним ей хотелось становиться еще лучше, еще, еще, еще, – а так как нет предела совершенству, процесс займет долгие годы, если не всю жизнь. Конечно, теоретически, потому что Катерина полагала, будто после рижского отпуска Даниила больше не увидит.

Но это не помешает становиться лучше, вот ведь парадокс.

Музыка поднималась все выше, выше, вытягивая из души струнки, о существовании которых Катерина даже не подозревала, и вдруг оборвалась на судорожном вздохе, разошедшемся по собору, как круги от упавшего в воду камня.

Двадцатиминутный концерт закончился.

Катерина посидела еще немного, надеясь – вдруг будет продолжение? – однако люди, поаплодировав, начали расходиться, появилась группа туристов, и пришлось уходить. На улице властвовала странная погода: по небу быстро неслись низкие серые облака, ветер задувал порывами, еще сохраняя тепло, но неся с собою предвестников бури: сорванные листья и бумажки, маленькие пылевые смерчи. Катерина достала мобильный телефон, звук на котором выключила на время концерта, и обнаружила два неотвеченных вызова, последний – от Даниила. Ему и перезвонила.

– Привет, – заговорил он сразу. – Ты куда пропала?

– Была на концерте в Домском соборе.

– А! Извини, я забыл. Понравилось?

– Боюсь обрести зависимость, – честно сказала Катерина.

Он посмеялся.

– Перебирайся в Ригу и ходи хоть каждый день… Я звонил вот по какому поводу. Тот вчерашний молодой человек с улицы Слокас не дозвонился до тебя и набрал мой номер. Его бабушка вернулась в город и милостиво разрешила нанести ей визит.

– Ой, спасибо. Тогда ты мне подскажешь, каким транспортом добираться? – Катерина надеялась, что не заплутает намертво в спальном районе, где все дома похожи один на другой.

– Не нужно пока никуда ехать. Я закончу в четыре, позвоню тебе, и мы подъедем туда, я уже договорился. Тебя такой вариант устраивает?

– Да, – сказала Катерина весело, – спасибо! Ты замечательный!

– Это ты замечательная, – ответил он вдруг серьезно, – просто подарок от мироздания. Пока гуляй, только под дождь не попади, он, кажется, собирается.

Катерина не успела процитировать Пятачка, как Даниил распрощался и сгинул из телефонных далей. Она посмотрела на второй номер – точно, местный. Ну, если Серебряков договорился, можно не перезванивать.

Разговор о делах насущных немного сгладил впечатление от концерта, возвратил на грешную землю. Катерина изучила расписание, решила, что, если все будет хорошо, на следующей неделе она успеет сходить еще раз, и отправилась на поиски кафе, где можно было бы посидеть и перекусить. Находиться в шумном месте, среди большого количества людей, не хотелось, однако Старая Рига была хороша тем, что здесь имеются заведения на любой вкус. Катерина нашла блинную – там можно было выбрать себе блинчики, какие нравятся, и налить кефиру, и столики представляли собою гибрид стола и старинной швейной машинки – сплошное очарование, короче. Народу почти нет. Катерина устроилась в углу, съела блинчик с творогом и наполовину уничтожила блин с бананами, а потом достала из сумки три конверта и посмотрела на них.

Она так часто перечитывала эти письма, что знала их наизусть, и все равно читала снова и снова. Может, потому, что в них было очень много живого, открытого взгляда на мир. Два из них несли глубоко личный оттенок, сплетая слова любви, одиночества, приключения и дороги; одно же касалось непосредственно города, в котором Катерина сейчас находилась. Именно это письмо она развернула. Именно его сейчас следовало перечитать.

«Здравствуй.

Как жаль, что ты, наверное, не получаешь моих писем; сколько строк, написанных ночью, второпях, в необъяснимом порыве, сгинуло в безвестности, покрыто песком времен? Я даже не знаю, где ты теперь. Я же по-прежнему здесь, в том городе, где нам повезло немного побыть вместе.

Помнишь, однажды ты спросила меня, почему я здесь, – и я ответил тебе шуткой. Ты не стала искать правду, и я решил, что однажды она сама найдет тебя. Но так мало времени было отпущено… Как самонадеянны мы порой! Как много откладываем на завтра, не веря, что счастье эфемерно и есть только огромное, невосполнимое «сейчас».

Потом, думал я, скажу тебе потом, почему я возвращаюсь в этот город. Не самый лучший город на земле, сказали бы многие; не самый красивый, не большой, не очень-то мудрый. Но я его люблю. Я надеялся, что у меня хватит духу однажды объяснить тебе почему. И если не получилось сделать это, когда ты была рядом, то, возможно, однажды это письмо окажется в твоих руках, и ты узнаешь, что я не обманывал тебя – просто такие люди, как я, стесняются говорить подобные вещи вслух.

Я люблю этот город.

Потому что…

…по вечерам с моря прилетают большие серебристые чайки. Я распахиваю окна, сажусь на подоконник, на колени мне вспрыгивает кот – и мы наблюдаем за птицами, которые чертят в небе круги. Кот смотрит со своим чревоугодническим интересом, а я закрываю глаза на мгновение и представляю себе, что это я сейчас там, в вышине, и ветер поет в моих белых крыльях, а земля лежит внизу лоскутным одеялом, разноцветной картой – и это моя земля, мое небо, так же, как мои – эти крылья. Я неподвижно стою в струях воздуха, а снизу, из окна, на меня смотрит человек, кажущийся таким маленьким и хрупким отсюда.

Потому что мне нравится быть большой серебристой чайкой.

Потому что…

…у меня есть Город. Город на реке, по которой приплывают иногда белые, как айсберги, лайнеры. Они останавливаются у причалов нашего порта, возвышаются над ними сахарными глыбами, и на мачтах трепещут иностранные флаги. Можно помахать лайнерам рукой – просто так. На счастье. Помахать – и пойти в Город, побродить по улицам, где ты чувствуешь себя – дома, куда бы ты ни пошел.

Потому что есть только один Город.

Потому что…

…я знаю, каково это: стоять на Вантовом мосту, когда солнце медленно уходит с неба, и смотреть, как в Городе зажигаются огни: один, второй, третий… а потом вспыхивают прожектора, освещающие башни, – Домский собор, собор Святого Петра – и они сверкают на фоне ночного неба янтарными силуэтами. А если обернешься – то увидишь, как солнце тонет в полосе облаков, сжигая их в пепел, и наконец уходит, уходит… ушло.

Потому что я люблю умирать вместе с солнцем и утром вновь воскресать с ним вместе.

Потому что…

…по этой земле ходили крестоносцы. По ней скакали тяжелые, закованные в железо кони, взрывая копытами землю; по ней ходили люди много веков назад. Когда я думаю об этом, то мне кажется, что время связано в неразрывную нить, – и если я как следует представлю себе, что завязываю на этой нитке узелок – мимо меня проедет рыцарь на коне.

Потому что на этой земле я живу вечно.

Потому что…

…я знаю – есть солнце у этой земли,

Есть дыхание ветра, есть дождь, и леса, и снега,

Потому что в янтарной, рассеянной в небе пыли

Тают льдинами – снегом – моим жемчугом – облака.

Потому что живу. Потому что дышу и пою.

Потому что молчу – мне не надо напыщенных слов,

Потому что, когда буду молча стоять на краю,

Не сорвусь: меня держат соленые крылья ветров.

И когда-нибудь там, где искрится фонтанами рай,

Где могу я гулять по колено – в янтарной пыли! –

И где скажут мне тихо: «Подумай. Смотри. Выбирай», –

Улыбнусь и ладонь протяну к краскам этой земли.

…Потому что я могу писать об этом стихи.

Потому что…

…в этом городе ты была со мной. Ты ходила рядом, ты смеялась рядом, ты жила рядом – и рядом с тобой жил я. Одного этого хватит, чтобы объявить эту землю священной, однако, как тебе известно, я никогда не склонялся к святости. Пусть будет – память. Столько памяти хранят эти камни, сохранят и наш секрет.

Потому что…

…мне не надо отвечать на вопрос «Почему?». Мне достаточно промолчать на него.

И улыбнуться.

…Возвращайся в наш город, моя серокрылая чайка. Я подожду тебя еще. Может, и найду однажды, где бы ты ни была.

О. В.»

Катерина аккуратно убрала мелко исписанные листочки в конверт и допила кефир.

Какая разница, кто этот человек. Сейчас, после того как Катя сама оказалась здесь и испытала те же чувства, о которых он пишет, ей до боли хотелось с ним познакомиться. Пусть он никакой не отец, пусть просто случайный мамин знакомый, оставивший в памяти их встречу. Может, эти письма сочинял поэт, избравший маму своей музой, кто знает. Но Катерине хотелось его увидеть, и отступать она не собиралась.

Она успела добежать до Двора конвента прежде, чем ударили тугие струи дождя, и поднялась к себе в номер. Окно было закрыто, вода текла по нему, искажая отражения. Катерина легла на кровать и смотрела, как пляшет дождь, – а потом проснулась от звонка телефона.

10

Пристально Кангарс и пришлый друг

другу в глаза поглядели.

Близкие души друг друга и за морем,

видно, отыщут.

Даниил подъехал сразу к гостинице, так как дождь не прекращался; «Тойота» стояла, мигая аварийкой, и Катерина поспешно шмыгнула в машину. Послеобеденный сон смыл все остатки сомнений и заставил взбодриться.

По дороге болтали о том о сем – Даниил рассказывал, какими тупыми могут иногда быть фирмы, организующие доставку, а Катерина поделилась впечатлениями от концерта в соборе. Ни о Белозерском, ни о грядущих поисках не упоминалось. Так и доехали.

Вихрастый парень, которого, как Даниил выяснил, звали Пашей, осчастливил гостей кодом для домофона, и поджидать оказии не пришлось. После звонка дверь открыли сразу, парень кивнул, сказал: «Проходите вон туда» – и крикнул:

– Ба, я к Кольке!

– Иди, только допоздна не сиди, – послышалось из комнаты.

– Ага…

У Катерины не было ни бабушек, ни дедушек (мамины родители умерли давным-давно), а потому слово «бабушка» казалось собирательным; доминировал образ клюкастой сплетницы из подъезда. Если не считать Анжелиной бабули, совершенно из образа выбивавшейся, которую никто бабушкой-то и не звал, опыт общения со старшим поколением был у Катерины прискорбно мал.

У бабушки Паши не было балетного прошлого, но было что-то к тому близкое, читавшееся в прямой спине и особом повороте головы. Немолодая женщина с аккуратно уложенными седыми волосами смотрела на визитеров поверх очков. Стол был накрыт цветастой скатертью, стоял фарфоровый чайник и блюдца с вареньем, аппетитной горкой громоздились домашние плюшки. Даниил поздоровался, представил себя и Катерину и оказал на женщину привычное воздействие: она поверила ему, расслабилась, еле заметно улыбнулась.

– Меня зовут Лидия Георгиевна. Садитесь. Паша сказал, что вы искали тут предыдущих жильцов.

Катерина кивнула, усаживаясь на добротный старый стул.

– Разве что ведьм болотных, – вдруг хмыкнула приглаженная, респектабельная бабушка, разливавшая чай, и Катерина моргнула от неожиданности. – До того, как наш дом построили, тут леса да болота были, вы знаете? Район почти новый. А как многоэтажку возвели, нам здесь дали квартиру, мне и моему покойному мужу. Никто, кроме нас, здесь никогда не жил. Может, вам нужен кто-то из соседей?.. Так, чай берите плюшки тоже.

Катерина достала письма и еще раз изложила их историю, подредактированную для простых смертных, уже более уверенно. Лидия Георгиевна слушала молча, отставив тонкостенную чашку с горячим чаем, над которой поднимался парок.

– Катя, я немного не поняла… А кем он вам приходится?

Катерине не хотелось врать.

– Я не знаю. Думаю, это старый и близкий мамин знакомый, и я хотела бы по меньшей мере сообщить ему, что ее больше нет. Я его никогда не видела, и вообще в Ригу приехала в первый раз.

– Дела давно минувших дней, преданья старины глубокой… – пробормотала Лидия Георгиевна. – Ну, думаю, за давностью лет никакой беды в том не будет. Жильцов с такими инициалами тут не было, но у моего мужа давным-давно имелся приятель – Олег Вернер.

Катерина почувствовала, что по спине пробежал холодок.

– Я его редко видела, да и муж с ним не слишком много общался, знакомство скорее шапочное. Но один эпизод мне запомнился – дело как раз в адресе было. Вернер пришел и попросил об услуге: использовать наш домашний адрес в качестве обратного для личных писем, чтобы не ходить бесконечно на почту, спрашивая о письмах до востребования. Мы согласились, нам несложно было оказать услугу. Только ему никаких писем не приходило, и через какое-то время он поблагодарил нас и уехал. Вот и все. Возможно, это и был знакомый вашей мамы.

– Скорее всего, – проговорила Катя.

Катя не нашла того, кого искала, но теперь она знала имя. И фамилию – не какой-нибудь Васильев, а Вернер. Не так много на свете людей с этой фамилией. Кажется.

– А вы не знаете, куда он уехал или хотя бы где жил? – поинтересовался Даниил.

Лидия Георгиевна покачала головой:

– Увы. У него какая-то сложная работа была, то ли по государственному ведомству, то ли по военному, я уж и не припомню. Все время в разъездах, и жил, мне кажется, на казенной квартире. Тогда другие времена были, если человек в таких структурах работал, об этом не распространялись особо. Где он жил и куда после этого переехал – бог знает… Жаль, не помогла я вам.

– Что вы, Лидия Георгиевна! – воскликнула Катерина. – Очень помогли.

– Тогда берите булочки, что же вы сидите?

В гостеприимной квартире пробыли больше получаса; Даниил умудрился вручить Лидии Георгиевне свеженькое, хрустящее, явно только сегодня отпечатанное приглашение на выставку, и «бабушка», смущаясь, сказала, что непременно придет. Когда вышли на улицу, нагруженные булочками на дорожку, дождь все еще шел, но уже тише – весело плескался в водосточных трубах и вскипал на лужах большими веселыми пузырями.

– Ну вот видишь, – сказал Даниил, садясь в машину, – уже какой-то результат.

– Я хотя бы знаю имя, – улыбнулась Катя и повторила вслух: – Олег Вернер… Вряд ли он остался здесь. Но даже если да… Как его искать, без адреса?

– Вот это как раз довольно просто, – заметил Даниил, – я попрошу Мариса. Он добудет имена и адреса; если такие люди в Риге есть, он их найдет. Населения тут немного, и сомневаюсь, что окажется много людей с такой фамилией. А мы их завтра навестим.

– Ты ведь работаешь, Даниил. И так со мной прокатался…

– Мы о чем договорились, Кать? – откликнулся он рассеянно. – Давай без глупостей. Завтра я свободен, вот с пятницы начнется свистопляска. Хотел тебя свозить кое-куда в любом случае, получится или не получится с этими адресами… – Не слушая возражений, он набрал номер Мариса, кратко изложил ему суть дела и выключил телефон. – Все, к утру он сделает. Гулять сегодня проблематично, поэтому поехали поужинаем.

– Пирожки Лидии Георгиевны уже усвоились, – поддразнила Катерина.

– Сколько их там было, пирожков. Я съел всего восемь или одиннадцать, не помню…

Они проехали через спальные районы (по пути Даниил показал новенький дом, где располагалась его собственная квартира), вернулись к центру и с каменного моста повернули направо. Немного постояли в пробке рядом с Центральным рынком, и Катерина разглядывала издалека огромные корпуса, сверкающие арматурой и стеклом.

– Внушительное сооружение…

– Еще бы, – хмыкнул Даниил. – В начале прошлого века строили, а для вдохновения использовали ангары для дирижаблей, сохранившиеся с Первой мировой. Они – часть конструкции.

– Серьезно?

– Угу. – Пробка сдвинулась, машины поползли. – Верх рынка – это как раз ангары, поставленные на стены из кирпича и бетона. В тридцатых годах сделано, а до сих пор прекрасно сохранились. Хотя что это я – некоторые сооружения вон веками стоят. – Он был рассеян и спокоен, не наблюдалось в нем вчерашней нервной напряженности. – В прошлом веке тут строительство хорошо шло. Ты заметила, сколько в Риге зданий в стиле модерн?

– Югендстиль[5]. Я читала, но пока не обратила внимания.

– Потом сходим на улицу Альберта, вот где торжество человеческой мысли. И в Старой Риге полно модерновых зданий, а всего их более восьмисот. Средневековой архитектуры тут не так и много, а вот модерн уцелел прекрасно. Все-таки страшное дело – война. Упадет бомба на пять метров правее – нет одного дома, левее – нет другого, а посередине – только мостовая во все стороны, а дома стоят, стекла повыбивало… – Даниил скривился. – Столько лет прошло, мы сами никогда не воевали, а ненависть к немецко-фашистским захватчикам – это с детства. Надо будет детей завести и проверить на них, как оно там, с генетический памятью, – закончил он то ли в шутку, то ли всерьез.

Центральный рынок – одна из достопримечательностей Риги, где можно купить и продукты, и хозяйственные товары, и одежду. Был построен в 1930-е годы. Часы работы: понедельник и воскресенье 7:00 – 17:00, вторник – суббота 7:00 – 18:00.

Даниил привез Катерину в огромный комплекс на набережной, построенный в виде мельничного подворья. Декоративная мельница тоже имелась, важно вращала лопастями. Внутри все было отделано в национальном стиле. Даниил объяснил, что это часть сети «Лидо», непременного места паломничества в Латвии для каждого уважающего себя туриста.

– В первый вечер мы ходили в эксклюзивный народный ресторан, а это вроде российского «Муму» или «Граблей», – объяснил Серебряков. – Бери шинель, пошли домой… В смысле, поднос бери.

Катерине все казалось, что они не столько город исследуют, сколько рестораны в этом городе, однако после прогулок и нервов хотелось есть, да и пахло в кафе восхитительно.

Следующим утром Даниил приехал за нею довольно рано и, когда Катя спустилась к нему, помахал перед ее носом айфоном. На экране маячил какой-то список.

– Есть в Риге три Олега Вернера, надо же, – сказал довольный Серебряков. – И еще несколько в Латвии, однако этих мы на потом отложим. К сожалению, дат рождения нет, зато есть телефоны. Но звонить я считаю нецелесообразным, по телефону наше дело внятно не излагается. Ты все еще не против, что я в это вмешиваюсь?

– С тобой мне спокойнее, – честно озвучила Катерина.

– Ну и ладно.

Два адреса находились на этой стороне реки и один – в Задвинье, только не в том районе, где у Серебрякова была квартира. Начали с последнего. Приехали в старые двухэтажные дома у железнодорожной станции, прошли по коридору, каковой походил на коридоры коммунальных квартир, как их в российском кино показывают, и долго звонили в дверь. В нужной квартире никто не откликнулся, зато выглянула любопытная соседка.

– А вам кого?

– Нам бы Олега Вернера, – задушевным голосом поведал Даниил.

Соседка, востроносая дама, чем-то напомнившая Катерине булгаковскую Аннушку, скептически хмыкнула.

– Этот синяк небось с товарищами забухал давно. Попробуйте на помойке его поищите.

– А лет синяку сколько?

– Сколько? Да за тридцатник, что ли. – Соседка не удивилась вопросу. – Молодой бугай, работать бы шел, а пьет, как верблюд. А зачем он вам?

Даниил на ходу что-то сочинил, и они сбежали, выслушав краткую лекцию о вреде пьянства и нравах современной молодежи.

Два других адреса располагались внезапно рядышком – в районе под названием Пурвциемс, но ни тот ни другой не принесли желаемого результата. В первом случае дверь открыла молодая женщина с ребенком на руках и любезно объяснила, что муж в офисе и будет очень поздно, и если он нужен по делу срочно, то можно позвонить ему на мобильный. Лет мужу, несложно догадаться, и сорока не исполнилось. По второму адресу проживала чета пенсионеров, как выяснилось, не в одиночестве, а Олег Вернер оказался их одиннадцатилетним внуком и пребывал в школе.

– Безнадежно, – сказала Катерина, когда вышли от этих Вернеров, – видимо, он действительно уехал.

– Не стоит так быстро сдаваться, – возразил Даниил, изучая список. – Есть еще трое. Один в Даугавпилсе, второй в Лиепае и третий в Сигулде. Первые два далековато, а вот последнего мы вполне можем навестить. Тем более что я тебя туда и собирался везти.

– В Сигулду? – выговорила Катерина незнакомое название.

– Угу.

– А что это?

– Увидишь.

Вчерашний дождь прошел без следа, оставив после себя лужи и ощутимую свежесть, но веселое солнышко успешно с этим боролось. Даниил по навигатору вырулил на центральную улицу города, носившую имя Бривибас (в переводе – Свободы), и по ней выбрался из города. Мелькнуло большое озеро в хорохористых барашках волн, за ним Катерина разглядела какие-то дома, крытые соломой.

– Там Этнографический музей, – сказал Серебряков. – Тоже интересное место, но сегодня на него нет времени.

– Я начинаю понимать, почему в Ригу нужно приезжать надолго, – задумчиво произнесла Катерина. – Вроде небольшой город, а столько нужно посмотреть…

Даниил кивнул.

– Если углубиться, то можно найти массу интересного. Вот югендстиль посмотреть, или в военный музей зайти в Пороховой башне, в художественный, в оперу сходить, там зал прекрасный… Или коктейлей выпить с видом. Решено, вечером поведу тебя в «Скайлайн».

– Это где?

– В гостинице «Рэдиссон» рядом с кафедральным собором, на Эспланаде. Мы туда не дошли. Двадцать четвертый этаж… или двадцать шестой? Короче, панорамный вид на Ригу и отличные коктейли с закусками. Тебе понравится.

Катерина в этом не сомневалась.

Напряжение отпустило ее, а ощущение авантюры осталось, только теперь это была веселая авантюра, с примесью приключения. Катерина уже не верила, что ей удастся отыскать того самого Олега Вернера и спросить его хоть о чем-то. И пускай. Она все равно попыталась. Она чувствовала себя легкой, как на крыльях, и только одно омрачало жизнь: неприятности у Даниила. Серебряков ничего больше об этом не говорил, а Катерина не навязывалась и никакой слежки за собой не ощущала. Если Даниилу удастся как-то разобраться, наверное, он расскажет, если нет… Она все равно будет с ним.

Вот так и поймешь на старости лет жен декабристов.

Чтобы не поддаваться унынию, Катерина попросила Даниила научить ее нескольким латышским фразам. Тот пошел навстречу охотно, хотя и заметил:

– Когда я только начал сюда приезжать, друзья подсказали самую необходимую фразу в быту, которая решает проблемы в первое время. Звучит так: Es esmu no Krievijas un neko nesaprotu, – что в переводе означает «Я из России и ничего не понимаю». Вместе с улыбкой действовало волшебно. Уже потом мы осваивали нюансы произношения и знаки долготы.

Катерина посмеялась, и остаток пути, растянувшегося почти на час, Даниил учил ее правильно тянуть гласную в слове «lūdzu»[6] и искать компромисс между «и» и «ы» при произнесении простого с виду слова «paldies».

Дорога шла по большей части мимо прозрачных, просвеченных солнцем сосновых лесов; периодически встречались у обочины припаркованные машины – грибники и здесь не дремали. Вокруг Москвы собирать грибы поостережешься, нужно километров за триста ехать, и хотя мама научила Катерину «тихой охоте», в леса они выбирались редко. А тут выехал из города – и пожалуйста, такая тебе роскошь! Катерине нравилось все – и сосны, и невидимые глазу грибники, и открывающиеся виды.

Даниил не торопился, а потому пятьдесят километров, отделяющие городок Сигулда от Риги, проехали не так быстро, как могли бы. Вбив нужный адрес в навигатор, поворачивали по указаниям хитрого приборчика. Город оказался прелестным – небольшим, застроенным в основном частными домиками, максимум двухэтажными, и просто утопающим в цветах. Нужный дом стоял на тихой улице и прятался за высоким забором. Даниил заглушил мотор, путешественники вышли, и Катерина нажала кнопку звонка у калитки. Никакой реакции – дом оставался пуст и тих, и занавески на окнах не шелохнулись.

– Все на работе, – сказала Катерина, – или вообще приезжают по праздникам.

– Не думаю. – Даниил указал на почтовый ящик. – Газета сегодняшняя. Полагаю, хозяева еще вернутся, а мы пока можем погулять. Здесь есть на что посмотреть.

– Ладно. – Катерина была совсем не против.

Они проехали еще немного по улице, и Даниил остановил машину на парковке у роскошного парка.

– Давай сначала здесь пройдемся.

В Сигулде было тихо. Очень тихо. Пели птицы, изредка от дороги доносился шорох шин, но в целом не наблюдалось никаких резких звуков, грохота строек или шума магистралей. Даниил провел Катерину через старинные ворота, за которыми виднелся дом, похожий на старинный замок.

– Как красиво…

– Это, если не ошибаюсь, местная краевая дума и сад при ней, – объяснил Серебряков. Вдоль вымощенной плитками дорожки уверенно цвели оранжевые донельзя бархатцы. – Все построено в девятнадцатом веке. Пойдем, самый лучший вид не отсюда.

Он поманил Катерину за собой, они прошлись по дорожке, обогнули здание думы, и Катерина ахнула.

Прямо перед нею, на фоне заросшего лесом громадного оврага стоял выстроенный из серого камня рыцарский замок – вернее, то, что от него осталось. Время не пощадило крепкие стены, обкусав их с разных сторон, однако часть их до сих пор уцелела. Особенно хорошо сохранился фасад с выдолбленными в камне огромными, подкрашенными пурпурной краской крестами. К распахнутому проему ворот без створок бежала дорожка, и Даниил повел Катерину по ней.

– Это Сигулдский средневековый замок, самое начало тринадцатого века. Тогда рыцари ордена Меченосцев только пришли на эти берега. Если я ничего не путаю, это были знакомые всем тамплиеры, только у них, кроме креста, в эмблеме еще присутствовал меч. Такой тип постройки называется castellum – крепость с капеллой. Во время какой-то войны замок был разрушен и потом уже не восстанавливался.

Вход в развалины оказался свободным, никто не остановил двух туристов, тем более что несколько ретивых посетителей тут уже бродили. В просторном замковом дворе стояла деревянная сцена, перед ней выстроились полукругом скамьи; Даниил сказал, что летом на этом месте часто проходят концерты.

– Это все, – он обвел рукой не только замок, но словно бы и окрестности, – называется Национальный парк Гауя. Охраняемая территория, много природных красот и исторических объектов. Внизу, между холмами, течет река Гауя, а на вершинах стоят замки, охранявшие долину. – Пока он рассказывал, дошли до края двора, словно обрывавшегося вниз, и Даниил, взяв Катерину за плечи, мягко развернул в нужном направлении. – Смотри.

На той стороне огромной вытянутой долины, среди роскошной зелени, стоял красный замок, отсюда похожий на игрушку. Такие помещают в снежные шары – если его встряхнуть, то замок окутает пушистое белое облачко. Но этот был настоящим, хоть и казался далеким.

– Это Турайдский замок. – Ладони Даниил не убирал. – Мы сейчас туда поедем.

– Какая красивая земля, – проговорила Катерина. – Я и не думала, что настолько.

Может быть, ей так кажется, потому что она неопытная путешественница, но Катерину не покидало чувство, что, проводи она в поездках десять месяцев в году, в Латвии ей все равно бы понравилось. И дело не в спокойном ритме, как нельзя лучше соответствующем Катиной натуре. Дело в другом, что трудно объяснить словами, однако на уровне смутных ощущений все понятно. Просто хорошо. Просто очень хорошо.

Они еще походили среди серых развалин, и Катерина, вспомнившая наконец о захваченном с собой фотоаппарате, сделала несколько снимков: деревья, высовывающие ветки в окна, сохранившиеся в разрушенной стене, стоящая отдельно башня и веселенький газон. Наверное, на этом дворе устраивались праздники и рыцарские турниры. «По этой земле ходили крестоносцы…»

Вернулись к машине, Даниил вырулил с парковки и по петляющему шоссе спустился в долину Гауи. Река, окруженная холмами, оказалась довольно широкой и из-за цвета песка была светло-коричневой. Прежде чем ехать наверх, к видневшемуся уже гораздо ближе кирпичному замку, Даниил свернул на очередную парковку рядом с шоссе. Тут стояла парочка туристических автобусов.

– Начались популярные места, – сообщил Серебряков. – Здесь народу будет побольше.

Он оплатил парковку и повел Катерину по переходу под шоссе на противоположную сторону, к холмам. Лес тут рос смешанный, предваряемый ухоженным парком, и аккуратные дорожки свидетельствовали о том, что сюда приезжает много людей. Даже магазинчик имелся и лоток, где торговали местными перечными пряниками – пипаркукас, – расписанными забавными узорами, и можно было купить воды и закусочной мелочи.

А потом Катерина увидела пещеру. Огромная, высотой больше семи метров, она была выдолблена в глинистом холме и с самого низу до потолка испещрена надписями. У входа стоял пожилой мужчина с белыми волосами, перехваченными на лбу кожаным ремешком, и играл на флейте. Нежная, словно в ручье родившаяся мелодия летела над лесом, перебивая певчих птиц.

– Пещера Гутманя, – сказал Даниил, – самая большая из Сигулдских пещер. Гутманис – в переводе «добрый человек», – так, по преданию, звали жившего здесь святого отшельника. Естественное образование, между прочим, не искусственное.

– А надписи на стенах?..

– Еще с шестнадцатого века богатые господа так свои имена увековечивали. Это же легендарное место, с начала семнадцатого – особенное. Читала в своем путеводителе о Турайдской Розе?

Катерина покачала головой.

– Матчасть надо знать, – наставительно произнес Даниил и увлек ее в сторону, присоединяясь к стоящей у пещеры группе с русским гидом. Миловидная женщина рассказывала:

– …Ее приютил писарь Турайдского замка. Девушка Майя, взрослея, расцвела такой уникальной красотой, что очарованные земляки стали называть ее своей Турайдской Розой. Майя не оставляла равнодушным к себе ни одного жителя города, поэтому ничего удивительного, что многие молодые люди пытались добиться ее расположения. Девушка оставалась неприступной. И все же одному юноше, сыну садовника по имени Виктор, удалось растопить сердце юной красавицы. Они были очень счастливы вместе. Уже назначили день свадьбы, и влюбленные строили планы на будущую жизнь, встречаясь по вечерам в одной из пещер в лесу неподалеку от Турайдского замка, – предания говорят, что именно в этой пещере, у которой стоим и мы с вами. Однако у счастья всегда есть завистники, и для влюбленных пришло время испытаний. Польский офицер Адам, один из отвергнутых Розой поклонников, не желал мириться с тем, что девушка досталась другому. Во что бы то ни стало негодяй решил добиться желаемого. Адам знал, что влюбленные каждый вечер встречаются в пещере Гутманя, и при помощи своего напарника обманом заманил туда Майю.

Катерина слушала, завороженная плавной речью, словно кобра – звуками дудочки заклинателя. Гид оказалась превосходной рассказчицей, излагавшей старинную сказку так, будто сама пережила те события.

– Ничего не подозревающая наивная девушка попалась на приманку. Когда Майя осознала, что Адам хочет над ней надругаться, то пришла в ужас. Жить в бесчестии она не смогла бы, и несчастной пришлось пойти на хитрость. В обмен на свободу она пообещала подарить негодяю волшебный алый платок, будто обладавший свойством спасать от любых ран.

– Семнадцатый век, в просвещенной Европе уже чего только не изобрели, а под боком – мракобесие, – негромко сказал Даниил рядом. Словно откликаясь на его фразу, гид продолжала:

– В Средние века было полно невежд, веривших в подобные сказания. Офицер на мгновение заколебался. Он мог получить даже больше, чем ожидал. Соблазн обладать и амулетом, и непокорной красавицей боролся с недоверием. Видя его замешательство, Турайдская Роза повязала платок на шею и предложила испытать его волшебные свойства тут же. Она уверяла, что никакое оружие ей не страшно, говорила, что даже если рана будет глубокой, то платок залечит ее в одно мгновение. Видя, насколько девушка уверена в своих словах, злодей взмахнул мечом и… тысячи алых лепестков полетели на землю. Платок действительно оказался волшебным, поменяв бесчестие на безмолвие.

– Убил? – ахнула одна женщина из группы.

– Убил, – не дрогнула гид. – Адам, лишившись разом и красавицы, и амулета, потерял рассудок. Он бросился бежать и сгинул в лесах. Может быть, утонул в болоте, а может, его съели дикие звери.

– Туда ему и дорога! – звонко сказал мальчик лет десяти, и в группе засмеялись.

– Виктор долго горевал над телом возлюбленной и уже собрался наложить на себя руки, но был схвачен властями как подозреваемый в убийстве своей невесты. Судебное разбирательство тянулось долгое время. Говорили, что сообщник Адама пришел на суд и рассказал все, как было на самом деле. Виктор был оправдан. У могилы своей любимой безутешный юноша посадил липу, которая и сегодня нависает над плитой из черного мрамора. На плите выбиты годы жизни красавицы «1601—1620», надпись: «Здесь покоится Роза из Турайды», и всегда лежит свежий цветок. Мы увидим эту могилу совсем скоро, когда приедем в замок. А сейчас за мной, пожалуйста.

Туристы послушным стадом потянулись за гидом.

– Ну как? – спросил Даниил. – Нравится местный колорит?

– Колоритный, – не осталась в долгу Катерина. – Погоди, если могила есть, значит, это правда? Про Турайдскую Розу?

Серебряков почесал затылок.

– Наверняка что-то такое было, я не вникал. Странное убийство, судебное разбирательство… Надо у местных спрашивать, они больше знают. Скорее всего, симпатичную девушку действительно убили при странных обстоятельствах, со временем история обросла подробностями и трансформировалась в легенду. Идем, покорим еще один замок сегодня.

Они вернулись к машине, только тяжко вздохнувшей перед преодолением подъема, и Катерина выразила радость, что тут не надо ходить пешком.

Турайдский замок был основан в 1214 году по указанию рижского епископа Альберта. Строительство замка продолжалось вплоть до XVI века. Замок был одной из резиденций рижского епископа. Часы работы: в зимний сезон (1 ноября – 30 апреля) – 10:00 – 17:00, в летний сезон (1 мая – 31 октября) – 10:00 – 18:00. Экспозиции под открытым небом. Главная башня замка и башнеобразный южный корпус – 9:00 – 20:00. Вход на территорию заповедника свободный, вход в музеи и башни – взрослый билет 2 LVL (летом 3.50 LVL), пенсионерам 1.50 LVL (летом 3 LVL).

– Как раз надо, – возразил Даниил. – Там наверху, в холмах, прячутся еще развалины, старые деревья, какой-то Холм Бабочек… Тут повсюду пешеходные дорожки, вернее, лестницы. Мы здесь как-то гуляли. Оставили машину в Сигулде и прошлись ногами. Увлекательно, ничего не скажешь.

У замка обнаружилась обширная парковка, еще не до конца забитая и к тому же бесплатная; Даниил купил билеты, и они прошли на территорию. Катерина по большей части молчала. Она не умела выражать свои чувства пространно и цветисто, подробно объясняя, как и почему ей нравится окружающее. Проще наслаждаться. Здесь было все, что необходимо хорошим людям для того, чтобы культурно провести время. Деревянные латышские домики, словно перевезенные сюда из глубокой деревни, крытые соломой. Конюшни, где держали живых лошадей и пони (два жеребца, гнедой и серый, лениво бродили в огороженном загоне и не захотели подходить и знакомиться). Ручейки, журчащие меж поросших травой холмиков. Великолепные клумбы, где цвел лилейник, бархатцы, розы, над которыми вились деловитые пчелы. Рассаженные на склонах холмов яблони, плоды на которых уже наливались спелостью. Странные скульптуры, про которые Даниил сказал, что и сам их не понимает, но они символизируют то ли народные стихи, то ли народные песни – короче, нечто глубоко духовное. И самое главное – кирпичный замок, построенный по приказу епископа Альберта, того самого предприимчивого человека, благодаря которому возникла Рига.

– Наш пострел везде поспел, – прокомментировал это Серебряков. – Нужно лезть в башню. Обязательно.

Катерина и не думала возражать. Даниил явно был тут не в первый раз и знал, куда можно идти и что смотреть. Он словно втайне гордился этой землей, как будто за годы поездок сюда сроднился с нею, и Катерина поняла: так он выказывает свою любовь, делая все, чтобы случайная гостья тоже смогла это полюбить. Любовь никогда не перестает.

Никогда не перестает…

Внутри башни по скрученным, как кишка, лестницам они добрались до самого верха под конусообразной крышей. В открытые проемы задувал ветер, чувствовавший себя на этой высоте куда как вольготно. Катерина подошла к окну и выглянула, и дух захватило от восторга. Внизу – кружево каменных стен, обрушивающееся пространство холмов, извилистая лента Гауи и громадный купол бледного неба – наверху. Можно смотреть и смотреть, не отрываясь.

– Представляешь, как они тут жили? – сказал Даниил рядом и вдруг снова положил руки Катерине на плечи. – Сидишь себе на вершине холма, как орел, построил стены, а к тебе даже с катапультой сложно подступиться. И ты как неуловимый Джо, который никому не нужен. Не помню точно, но мне кажется, что штурмом эту крепость не брали никогда. Хуже только цитадель на Монжуике в Барселоне, там до нее тоже пока дойдешь, сто раз проклянешь и войну, и военачальников, и холмы, и весь род людской. Как думаешь, Кать, весело здесь было жить?

– Очень весело, – согласилась она, и Даниил чуть сжал ее плечи и тут же отпустил. Что это значит – оставалось только гадать.

Они простояли на башне еще долго, а потом спустились вниз, обошли все укрепления, осмотрели экспозицию в музее, сорвали пару яблок в саду и дошли до могилы Турайдской Розы. Цветок тут лежал не один, а целая куча – видимо, от благодарных туристов. И как-то обнаружилось, что уже перевалило за два часа дня.

– Троглодит в виде меня хочет культурно питаться, – заявил Даниил. – Предлагаю вернуться в Сигулду, там есть пара хороших кафе.

– Ладно, только… давай подъедем еще раз к тому дому?

– Хорошо, – легко согласился Серебряков, – это по дороге.

Удачно разминувшись во всеми туристами, они вышли из музея-заповедника, спасли свою машину от соседства громадных автобусов и поехали обратно в город. Катерина молчала, переваривала впечатления. Средневековые замки не на картинках, а в реальности оказались чем-то запредельным. Может быть, потом удастся в полной мере оценить эффект, который они на нее произвели. Будет дома вспоминать.

При мысли о доме стало неуютно: возвращаться в Москву отчетливо не хотелось.

Даниил припарковался на свободном месте и, когда вышли из машины, сказал вдруг:

– Газета исчезла.

– Что? – не сообразила Катерина.

– Газета. Торчала в почтовом ящике, а теперь нет. Значит, кто-то забрал.

– Еще один десятилетний Олег Вернер, – вздохнула Катерина и позвонила. С каждым разом это давалось ей все легче и легче, и дрожь перед неведомым почти ушла. Вот верно сказано – рядом с Даниилом она точно становилась совершеннее, трусости почти не осталось. Хотя бы за это нужно быть ему благодарной, не считая всего остального.

Дверь дома распахнулась, и на пороге появился мужчина; Катерина смотрела на него во все глаза. Ему было лет шестьдесят, наверное, однако для своего возраста выглядел он просто превосходно. Седеющие волосы модно подстрижены, фигура спортивная, никаких стариковских фуфаек – джинсы и белая рубашка с короткими рукавами, открывающая сильные загорелые руки; и еще мягкая походка человека, всю жизнь водившего близкое знакомство со спортом. Мужчина прошел по дорожке и остановился у калитки; прищурившись, посмотрел на визитеров.

– Добрый день. – Голос у него оказался приятный, густой. – Чем могу быть полезен?

Прежде чем Даниил решил, что ей нужна помощь, Катерина твердо произнесла:

– Мы ищем Олега Вернера.

– Я Вернер. И зачем я вам понадобился, если не секрет?

Можно было протанцевать все па, как и в предыдущие разы, однако Катерине это внезапно показалось глупым. Этот Вернер не выглядел глупцом, и потому она просто вытащила из сумки три заветных письма, три своих орешка для Золушки, и протянула ему через калитку.

– Вот. Это случайно не вы написали?

Нахмурившись, он взял у нее конверты, повертел, прочел адреса. Постоял еще, посмотрел и вдруг провел ладонью по желтой бумаге, словно погладил. У Катерины екнуло сердце. Мужчина поднял взгляд, посмотрел на нее и на Даниила уже по-другому – цепко, резко, внимательно. Повисла пауза, которую никто не нарушал. Вернер молчал, сжимая конверты, словно прикидывал что-то, а потом отпер замок на калитке и велел:

– Заходите.

11

Вместе с волнами седыми хотел он

отправиться в море,

С северным ветром поспорить,

на Севера дочь подивиться,

Может быть, Севера дочь, владычица бурь и сполохов,

Рану души уврачует, остудит горящее сердце.

Дом у него оказался просторный, пахнущий ореховым деревом отделки и вездесущим кофе, наркотиком трудоголиков. На стенах висели картины, в основном пейзажи, и, судя по всему, оригиналы, – Даниил заинтересованно приостановился у одной из них. Катерина в живописи разбиралась лучше, чем в музыке, но художников не узнала. Да и до картин ли тут?

Вернер привел гостей в просторную столовую, совмещенную с кухней, и указал на стулья у большого стола. Катерина села, Даниил тоже, но поодаль. Он молчал, словно понимая: ситуация изменилась, и тут его вмешательство не требуется. Ничего не спрашивая, Вернер положил письма на стол, включил кофеварку и поставил под нее две чашки, а сам взял со стола свою. Видимо, когда раздался звонок в дверь, он пил кофе и читал газету. Кофеварка издавала странные звуки, двумя тонкими струйками лила кофе в чашки, и никто не мешал ее деловой песне. Только когда кофе был готов, Вернер поставил перед гостями по чашке, сел напротив Катерины и задал первый вопрос:

– Откуда у вас эти письма?

– Я нашла их в маминых вещах.

– И как зовут вашу мать?

– Звали, – произнесла она осторожно. Если Катерина уже успела как-то смириться с тем фактом, что мамы больше нет, то этот человек (определенно тот, которого она искала!) еще ничего не знал. – Моя мама умерла два года назад. К сожалению.

– Умерла? – переспросил Вернер, и на его жестком, красивом лице проступила растерянность. Он повторил грубее и громче: – Как ее звали?

– Марина. Марина Туманова.

– У тебя есть ее фотография?

Катерина, не обращая внимания, что Вернер внезапно перешел на «ты», кивнула, открыла сумку и достала кошелек. Там в специальном пластиковом окошке всегда была мамина фотография – снимок самого близкого и дорогого человека. Какая разница, что ее больше нет? Разве это отменяет любовь, которая никогда, никогда не исчезает? Катерина вытащила снимок и протянула его Вернеру. Тот взял осторожно, кончиками пальцев, и внимательно всмотрелся в смеющееся мамино лицо. Потом бросил фотографию на стол, резко отодвинул стул, отошел к окну и с силой потер лицо руками.

Катерина и Даниил ждали. Ей уже не было страшно и вдруг стало жалко этого человека, которому она только что принесла плохие известия. Катерина ненавидела быть черным вороном, каркающим на плече, и, к счастью, таковая участь настигла ее лишь однажды – когда пришлось сообщать о маминой смерти ее коллегам. Даниил вдруг протянул руку и коснулся Катерининой руки, словно ободряя.

Вернер простоял неподвижно минуту, глядя в окно, а затем повернулся к визитерам.

– Я мог бы догадаться, – сказал он негромко, – ты на нее похожа. Я уловил сходство там, на улице, но решил, будто мне показалось. Значит, ты дочь Марины.

– А вы знали мою маму. – Катерина не спрашивала, а утверждала.

Вернер кивнул.

– Знал, и довольно долго знал, а потом… потерял из виду. – И спросил без всякого перехода: – Сколько тебе лет?

– Двадцать девять.

Он удивился, и сильно. Катерина знала, что ее внешность вводит людей в заблуждение: обычно ей давали лет на пять меньше, а пару раз, еще во времена Анжелиной компании, наотрез отказывались продавать в магазинах пиво.

– Двадцать девять, – повторил он эхом. – И… когда ты родилась?

– В сентябре, десятого.

Он, видимо, произвел в голове какие-то подсчеты. Катерине вдруг снова стало жутко: будто в страшном сне, где хочешь, но не можешь проснуться, она знала, что будет дальше. Сейчас Вернер закричит, что это все обман, что он не имеет никакого к ней, Катерине, отношения, и вытолкает ее взашей. Ну ладно, учитывая наличие Даниила, взашей не получится. Просто выставит обоих.

Она уже знала, что это – он; у него были карие глаза, и характерные очертания век, которые Катерина каждое утро видела в зеркале. Она унаследовала от мамы общую хрупкость и черты лица, однако в ней было и другое, от Олега Вернера. От человека, стоящего напротив. Он ничем ей не обязан, и она ему – ничем, кроме рождения; если бы не он, не было бы на свете никакой Катерины, которая ходит, думает, чувствует и иногда осознает, насколько это великолепно – жить. Хрупкое, нереальное счастье обычного бытия, подаренное детям. Но Вернер может так не считать. Кто знает, возможно, он живет в этом доме с большой и дружной семьей. Катерина заберет письма и фотографию… или оставит письма ему, он, наверное, захочет получить их обратно. Она сделала то, что хотела. Теперь она знает, и этого будет достаточно.

– Так вот почему она уехала, – произнес Вернер медленно, – так вот почему… Господи. Какой же я феерический идиот!

Катерина растерянно заморгала, а Вернер, в два широких шага преодолев расстояние между нею и собой, протянул руки и взял ее лицо в ладони, внимательно рассматривая, словно выискивая знакомые черты. Катерина снова перестала бояться и тоже смотрела на него во все глаза – в его словно из камня вытесанное лицо, уже украшенное морщинами, но живое и неправдоподобно интересное.

– Как тебя зовут? – спросил Вернер. – Я стар и глуп, девочка. Я впустил тебя и даже не спросил, как зовут.

– Катерина, – выдохнула она.

– Здравствуй, Катерина, – сказал он и притянул ее к себе. От него пахло одеколоном, и этот запах показался Катерине смутно знакомым. Обман чувств, конечно же; откуда бы ей знать? Не колеблясь, она обхватила отца руками.

Они сидели рядом, и Олег почти ничего не говорил, только слушал. Он потребовал от Катерины «рассказать все», и она, немного смущаясь, рассказывала – про свою жизнь с мамой, о том, как работали, как проводили время, как было вообще все. Вернер только задавал уточняющие вопросы, и когда они иссякли, а Катерина коротко сказала о смерти мамы и находке писем, покачал головой. Даниил спросил разрешения и сделал всем еще кофе. Катерине казалось, что кофе уже булькает у нее в затылке.

– Я не удивлен, что Марина так поступила, – наконец задумчиво произнес отец. – Это все объясняет. А я-то терялся в догадках и, как это принято сейчас говорить, уважал ее решение и личное пространство. Смешно. – Он фыркнул, словно рассерженный конь. – Мог бы сообразить… Всегда считал себя очень умным и прокололся на такой мелочи.

– Я не понимаю, – созналась Катерина. – Мама ушла… из-за меня, да? Она говорила что-то подобное и утверждала, будто сделала лучше для нас обеих. Твердо была в этом убеждена. Я… не понимаю почему.

Она действительно не могла теперь представить, отчего мама решила оставить этого человека. Разве что он был женат, но… Судя по его реакции, он сильно любил Марину Туманову. Люди, подобные Вернеру, свое упускают редко.

– Вы были женаты?

– Был, но уже гораздо позже и недолго, а во времена нашего знакомства – свободен как ветер. – Он печально улыбнулся. – Но я понимаю Марину, да. Все дело в издержках моей профессии, о которой она знала и которую разделила пару раз.

– Вы иностранный шпион? – вырвалось у Катерины.

Вернер захохотал, и последняя неловкость исчезла. С ним оказалось удивительно легко, и Катерина начинала понимать, что могла найти в таком человеке мама. В нем бурлила жизнь, и хотя он прятал ее за масками, сейчас ему не было нужды притворяться. Его жесты были широкими, он вряд ли долго сомневается, и все в нем говорит о том, что жизнь этот человек испытывает на всю катушку.

– Если бы! Хотел бы я присвоить себе этот титул, но не сегодня. Нет, Катя, я не шпион и не сотрудник разведки. Моя дорога долгое время шла по другую сторону баррикад. Я, скажем так, хорош в планировании, в том числе и схем, которые могут показаться… гм… – он покосился на Даниила, но все же продолжил: – Показаться не совсем законными.

Серебряков застонал и на мгновение закрыл лицо ладонью; в Интернете этот жест носил емкое иностранное название «фэйспалм».

– Так вы аферист, что ли? – уточнил Даниил.

– Ну зачем же так грубо, – поморщился Вернер.

– Меня окружали милые, добрые люди, – доверительно поведал Серебряков, – медленно сжимая кольцо.

– Не обращайте внимания, – сказала Катерина, – у Данилы перебор аферистов на этой неделе. Но… вы правда этим занимались?

Вернер вздохнул, встал и прошелся по кухне туда-сюда. По всему было видно, что сейчас говорить ему нелегко.

– Вы должны понимать, что обычно я о таком не распространяюсь, но… Да. Чаще всего выступал в качестве консультанта, пару раз помогал планировать даже военные операции. И когда встретил твою маму и влюбился в нее, – он криво улыбнулся, – то все ей рассказал начистоту. Она это приняла и даже пару раз мне помогала.

– Мама планировала с вами аферы?! – Катерина ушам своим поверить не могла. Ее выдержанная, честная мама – и аферистка?!

– Ну, это громко сказано. Я полагаю, она хотела удержать меня от неприятностей и мягко намекала, что мне хорошо бы сменить работу и податься в честный бизнес. Стращала, что рано или поздно меня поймают. Я обещал, что вскорости закрою эту страницу своей жизни, и был готов измениться ради Марины, просто на это требовалось время. Люди не становятся другими в одночасье, а мне по душе был кураж, азарт, ловкие многоходовые комбинации, которые работали отдельно от меня – и потом я читал о них в газетах. Я старался остановиться, но у меня никак не получалось. Даже купил этот дом… Мне всегда нравилась Латвия, а тихое место – вот то, что требуется человеку моей профессии, когда он уходит на пенсию. И все шло так, пока в один далеко не прекрасный день Марина вдруг не исчезла. Она оставила подробное письмо, в котором просила не искать ее и не препятствовать принятому ей решению. Я все-таки попробовал, конечно, но знал лишь ее московский адрес в почтовом отделении до востребования, и в России оказалось слишком много Тумановых. Она научилась от меня заметать следы. Как я жалел в тот момент, что сам ее этому научил!

Катерина слушала, чувствуя, что челюсть медленно, но верно отвисает. Даниил толкнул подругу в бок – дескать, не лови мух, – и рот пришлось захлопнуть.

– Я недоумевал, почему она так резко ушла, ведь соглашалась подождать еще немного. Теперь все ясно. – Отец повернулся к Катерине. – Причина передо мной, и какая… совершенная причина!

Катерина почувствовала, что краснеет.

– Я писал твоей матери, – сказал Вернер, – но понятия не имел, что она получила часть этих писем и хранила их все эти годы. Дал обратный адрес моих хороших знакомых – давать этот не стал, издержки перестраховки. И вот спустя много лет ты передо мной. Катя, девочка… Ты сможешь меня простить?

– Я вас ни в чем и не обвиняла, – сказала она тихо. – Только… вы сказали, что все-таки были женаты?

– А! Недолго. Развелся через год, понял, что не моя женщина. А потом случилось то, о чем меня предупреждала твоя мама. Меня настигло правосудие.

– Карающая рука закона? – уточнил ехидный Даниил. Катерина была ему благодарна, что он воздерживается от замечаний, хотя Серебрякову вот сейчас точно не очень весело.

– Угу. Меня поймал Интерпол. Я ведь, дети мои, не просто маленький аферист, который живет в Латвии и не выглядывает за ее пределы. Какие тут аферы, боже мой! Стыдно обманывать этих людей. Я много ездил, приобрел репутацию, только однажды взялся за заказ сомнительного свойства. Стоило доверять интуиции.

– Причем гораздо раньше, – еле слышно пробормотал Даниил. Вернер будто и не услышал.

– Я провел некоторое время в заточении, а когда вышел, решил, что пора отойти от дел. С тех пор почти не консультирую, живу уединенно, часто путешествую. Это немыслимая удача, что вы меня застали. На выходных я должен был лететь в Брюссель. Но теперь к черту его, я никуда не поеду, ведь ко мне приехала… моя дочь.

Он впервые произнес это вслух, и Катерина видела, что слова дались ему с трудом, и совсем не знала, что теперь делать. Отец не против выстроить мосты между собою и внезапно обретенной дочерью, и она тоже не хотела отказываться. Поведение мамы, не пожелавшей подвергать ребенка опасности, теперь тоже стало ясным. Мама всегда хотела своей дочери добра. Что думала бы Катерина, зная, что ее папа не в ладах с законом или вообще в тюрьме сидит? Но сейчас она достаточно взрослая, чтобы справиться с этим знанием. Можно хотя бы попытаться.

Не надо пытаться, говорил магистр Йода. Делай – или не делай.

Что бы ни случилось, начало положено. Первый кирпич на желтой, как одуванчик, дороге в волшебной стране, первая ласточка в небе, первый рассветный луч. Что-то заканчивается, что-то начинается, и мама ведь не уничтожила эти письма, хотя имела на то и время, и возможности. Вдруг она хотела, чтобы Катерина их нашла? Вдруг она оставила эту крохотную тропинку, надеясь, что все изменилось? Катерина – другая, и ей полагается другое. Вот эта реальность, которую она выбрала.

У мамы своя судьба, а у нее своя.

– Кстати, я прошу прощения, – произнес Вернер, – я так растерялся, что не познакомился с вами. – Он кивнул Даниилу. – Вы Катин молодой человек или муж?

Прежде чем Катерина успела развеять это предположение, заявив поспешно, что тут только друзья, ее задушевный друг поднялся.

– Да, – сказал он холодно, – я Катин молодой человек, меня зовут Даниил Серебряков. И я не посмотрю ни на ваш возраст, ни на степень родства, если вы только попробуете втянуть Катерину в свои сомнительные дела. Это ясно?

– Даня! – шокированно пискнула Катерина. Он никак не отреагировал, не отрывая взгляда от Вернера, и повторил: – Это ясно?

– Конечно, – усмехнулся отец, глядя на Даниила с уважением. – Предельно. У вас знакомая фамилия. Серебряков… Вы случайно не тот российский ювелир, у которого здесь своя небольшая лавочка?

Даниил, видимо, понявший, что на Катерину в данный момент никто покушаться не будет, спросил с некоторым удивлением в голосе:

– Откуда вы знаете?

– Ну, господин Серебряков! Я человек образованный и слежу за событиями в культурной жизни страны. Кроме того, ювелирное дело… Всегда им интересовался.

Пара секунд потребовалась Катерине, чтобы уловить подтекст этого высказывания. Она подавила эгоистичное желание сыграть в страуса и спрятать голову в песок. Ой, что сейчас будет…

Буря над нею, впрочем, не разразилась. Даниил помолчал, а потом сказал безнадежно усталым тоном:

– Как же вы все мне надоели на этой неделе, господа аферисты. То один является и втягивает меня в дела, то вот второй… является.

– Небольшое уточнение – это вы ко мне явились.

– Я с Катериной пришел. Кто ж знал.

Катерина, наконец переварившая тот факт, что она, оказывается, считается девушкой Даниила, вмешалась:

– Просто у нас, – это «нас» вышло так естественно, как будто всегда там находилось, – выдалась непростая неделя. Даня, можно, я расскажу?

– Это же не полиция, а… наоборот, – хмыкнул он. – Что тут рассказывать? Ваш коллега, господин Вернер, по имени Ростислав Белозерский, нанес мне деловой визит и попросил об услуге. А я, между прочим, не вашей профессии человек.

Отец вдруг заинтересовался, глаза вспыхнули неподдельным интересом.

– Белозерский? – уточнил он. – Так. Давайте-ка нальем еще кофе, у меня есть хлеб, колбаса и салаты из нашей кулинарии. И мы сядем, и вы мне все расскажете. Очень подробно.

12

Стражи отчизны, герои отважные

Еще не вывелись в нашем народе.

Сестры, сплетайте венки им зеленые!

В песнях прекрасных их воспевайте!

Ювелирная выставка, конечно, не поражала великим размахом, как в иных европейских столицах, однако для Восточной Европы смотрелась на уровне.

Обычно выставки проходили в специальном центре на Кипсале – большом острове на Даугаве, в который упирался Вантовый мост, – однако эту, ввиду специфики, устроили в Доме конгрессов. Под нее требовалось не так много места, а охранять драгоценности было удобнее. Хотя мерзавец Белозерский оказался прав – уровень охраны оставлял желать лучшего.

Французы привезли не самую выдающуюся часть луврской коллекции, всего-то двадцать единиц – ожерелья и браслеты, – но для хорошего вора и это будет заработком. Смысла нет красть «Мону Лизу» или алмаз «Куллинан» – куда это девать-то? А со средневековыми украшениями средней руки проблем не возникнет, черный рынок примет их в распростертые объятия.

Все шло по установленному Белозерским плану. Подделки завезли в одном из кофров, спрятав под остальными изделиями, и охрана ничего не заподозрила. С пятницы рядом с Даниилом крутились всякие сомнительные личности, якобы наблюдающие за ходом работ, и он, пребывая в мрачнейшем расположении духа, не испытал никаких трудностей с постановочным спектаклем, натурально наорав на охранников. Устроители выставки попытались разрулить конфликт, Даниил позволил им это сделать, однако память о себе закрепил и предупредил, что будет сам наблюдать, все ли в порядке. Ему сказали: «Да ради бога», – и первая часть плана прошла без сучка без задоринки.

Всю пятницу Даниил Катерину не видел – не хотел, чтобы она мелькала поблизости, и к тому же у нее появился опекун. Окажись милейший папа алкоголиком из ближайшей канавы, Даниил разозлился бы меньше. Но Олег Вернер чем-то неуловимо напоминал Белозерского, и это сходство Серебрякова бесило. Он не стал уточнять, использовал ли Вернер во времена своей активной работы те же методы, что и подросшее поколение. Некоторых вещей лучше не знать.

В субботу выставку торжественно открыли. Она имела большой успех. Народу пришло – не протолкнуться. Даниил мельком видел Катерину, переходившую от стенда к стенду, но перекинулся с ней всего парой слов. Видел и Белозерского, тоже мельком. Тот не подал виду, что кого-то знает, однако осматривался внимательно – видимо, проверял все детали перед готовящейся ночной операцией.

От тошнотности происходившего Даниилу не хотелось ни есть, ни спать, ни принимать поздравления и похвалы прекрасных работ. Лишь бы все это поскорее закончилось.

Вечер подкрался быстрее, чем хотелось бы. Посетители ушли, выставка закрылась до завтра. Даниил для виду поскандалил еще немного и тоже ушел – дожидаться темноты, покровительницы воров, и размышлять о своей никчемной жизни. Катерине он еще раньше велел не появляться, и та, вот умница, спорить опять не стала. Если все должно идти по плану, пускай идет, и неожиданностей нам не нужно.

В итоге Даниил два часа просидел в кафе неподалеку от Дома конгрессов, в посольском районе, выпил литр чая и съел, не чувствуя вкуса, два пирожных «Наполеон». Почивший император, чьим именем теперь звались сладости и сумасшедшие, наверное, придумал бы что-нибудь этакое, чтобы до кражи не доводить. Но иного выхода не было: еще вчера Белозерский по телефону недвусмысленно напомнил, что стоит на кону.

Как будто Даниил мог забыть.

Аферист позвонил в десять вечера:

– Мой человек ждет вас на площади перед Домом конгрессов. Поторопитесь.

Даниил торопиться не стал – вот еще. Расплатился, дошел неторопливо, встал на площади, словно памятник, и через минуту к нему подошел неприметный тип. Встретишь такого в толпе – не запомнишь никогда, да и отдельно от толпы сложно. Ничем не примечательное лицо, нос картошкой. К тому же усы и борода наверняка фальшивые. Человек-невидимка.

– Я Артем, – отрекомендовался персонаж.

Даниил не собирался с ним знакомиться, а потому молча пошел внутрь.

Как и предполагалось, бравые охранники, завидев скандального владельца драгоценностей, ничуть не удивились. Оформили его и спутника («корочки» сработали), пропустили внутрь. Один из полицейских поплелся за ними, но, поскучав рядом со стендами минут десять и послушав профессиональные разговоры и виртуозную ругань, возвратился в служебное помещение. Через три минуты пришла эсэмэска от Белозерского: камеры взяты под контроль и показывают охране то, что нужно аферисту. Умный, мерзавец.

Пока умелец возился с французскими стендами (это заняло у него минут двадцать, и Даниил не смотрел, что он там делает), Серебряков сидел на стуле и думал, что хорошо бы проснуться – и оказалось, что все это ему привиделось. И Белозерский в мастерской, и отвратительный разговор на пляже, и вот этот самый момент, когда он сидит. А за спиной у него совершается натуральное преступление.

Все пусть исчезнет к черту, кроме Катерины.

События развивались очень быстро, и толкового разговора пока не состоялось. Но Даниил ничуть не раскаивался в том, что сказал тогда в доме у ее отца. Катерина – его девушка, теперь его, ничто не мешает обратить на нее внимание так, как она того заслуживает. Только бы покончить с этой историей, и ладно. Тогда можно будет нормально жить.

Если удастся покончить. Коготок-то увяз… К возможности счастливого спасения Даниил относился скептически.

Наконец специалист Артем закончил с французскими стендами и вернулся, нагруженный драгоценностями, как пеликан – рыбой. Пока он рассовывал это по карманам специального жилета, Даниил ради интереса сходил посмотрел на ограбленные стенды. Подделки выглядели качественно, без экспертизы не отличишь, а какая экспертиза во время выставки? Лежат себе и лежат, французы и смотреть не станут. Это же Латвия, задница Европы, что здесь может случиться?!

Ну да, конечно.

Содрогаясь от отвращения, Даниил надел жилет, плотно прилегавший к торсу, сверху рубашку и куртку, Белозерский снова запустил реальную съемку с камер, и охрана выпустила скандалиста с помощником, испытывая явное облегчение.

Тьфу.

– Ростислав велел ехать с вами, – бесцветным голосом объявил специалист Артем, как будто не совершил только что громкое преступление. Вот человек! Словно не драгоценности воровал, а фисташки ел. – Он ждет нас в Юрмале. Поехали.

Ну да, безлюдные вечерние места, где нет никаких камер наблюдения и можно спокойно проворачивать темные делишки. Оправа для злодейства. Как трогательно.

Артем сел не на пассажирское сиденье рядом с водителем, а сзади, и Даниил предпочел не думать, есть ли у него оружие. Охранники толком и не обыскивали – наверняка что-то припрятано.

Ехали молча. После автомобильного моста через Лиелупе Артем велел повернуть направо, затем налево, и после железнодорожного переезда – снова направо. Горели фонари, эта часть Юрмалы была довольно тихой, только раз Даниил увидел прогуливающуюся парочку. Курортная зона начинается дальше, а здесь в основном дачи местных жителей и даже несколько четырехэтажных домов. Проехали и их, потянулся лес. Артем велел свернуть на грунтовую дорогу и остановиться.

Буквально через минуту подкатила другая машина; мощный свет фар разгонял темноту, выхватывая из нее кусты и стволы сосен. Даниил вышел из верной «Тойоты», не дожидаясь приглашения, снял куртку и рубашку, расстегнул липучки на жилете и бросил его на капот. Потом снова оделся. Вышедший из машины Белозерский удовлетворенно поцокал языком.

– Вы молодец, Даниил Васильевич. Не испугались. Из вас получился бы отличный вор-рецидивист.

– Это все? – осведомился Даниил. – Больше у вас нет ко мне никаких… дел?

– О, ну если вы спросили. Через два месяца будет выставка в Милане. Не согласитесь ли вы мне помочь и там?

– Нет.

– А я ведь могу быть очень убедительным, вы уже поняли. К тому же, – Белозерский взял жилет, вытянул из плоского кармашка длинную золотую нить с изумрудами, – вы уже украли эти вещи.

– Под давлением. Меня оправдает любой суд.

– Суд? До него никогда не дойдет дело. Подумайте над моим предложением, Даниил Васильевич, мы могли бы составить неплохую команду. У вас имеются незаурядные актерские способности, вы человек сдержанный, умный. Могу дать вам долю в общем бизнесе. Подумайте. Всегда приятно, когда люди действуют добровольно.

– Боюсь, ваше предложение меня не интересует, – любезно сообщил Даниил.

– Как жаль. Мы еще поговорим об этом позже.

Послышался рев мотора, и на дороге показалась машина, несущаяся с большой скоростью. Лихо вписавшись в вираж, она вылетела на грунтовую дорогу и затормозила за автомобилем Белозерского – огромный черный «Хаммер», доисторический динозавр, поднятый из могилы темным волшебством. Распахнулись двери, и первыми выскочили трое вооруженных мужчин, тут же взявшие на прицел Белозерского и его людей; и уж следом за ними, никуда не торопясь, вышел человек в сером костюме. Он прошел мимо оцепеневших авантюристов, которые явно не готовились к подобному повороту событий, и, остановившись напротив Белозерского, смерил того насмешливым и заинтересованным взглядом. Аферист отступил на шаг и злобно посмотрел на Даниила.

– Таки стукнул в полицию? Ну, я тебя предупредил.

– В полицию? – удивился так внезапно появившийся мужчина. – А при чем тут она? Я не из полиции, господин Белозерский. Я совсем по другому делу.

– Да кто вы такой?!

– Олег Вернер. В данном случае и в сегодняшней роли – бог из машины. Возможно, вы обо мне слышали?

Лицо Белозерского в яростном свете фар напоминало искаженную гипсовую маску. Он отступил еще на шаг, но за спиной у него стоял человек с автоматом, и бежать было некуда.

– Вижу, что слышали, – удовлетворенно произнес Вернер. – Очень хорошо. Значит, вам не нужно объяснять, кто я такой и каким людям оказывал услуги. Вы посмели зайти на мою территорию, не спросив разрешения. Извольте объясниться.

– На вашу территорию? – выдавил Белозерский. – Откуда мне, к черту, знать, что она ваша?!

– А вот это явный признак непрофессионализма, чего вы не можете себе позволить, – даже немного огорчился Вернер. – Плохо, господин Белозерский, плохо. Я бы, может, в прошлые времена и научил вас уму-разуму, но сейчас немного отошел от дел. Однако это не значит, что я не заинтересован в чем-то, появляющемся у меня перед носом. Нехорошо уводить вещи, не спросив старших. Кажется, я понятно изъясняюсь?

Белозерский уже немного пришел в себя, выпрямился и старался сохранять прежний самоуверенный вид.

– Дело только в стекляшках? – осведомился он деловым тоном. – Забирайте, черт с ними.

– Нет, не только. Видите ли, – тут Вернер посмотрел на Даниила и – показалось, нет? – подмигнул ему. – Вы затронули личные интересы. Посмели подставить моего будущего зятя.

– Ко… го?

– Господина Серебрякова, присутствующего здесь. Я, знаете ли, спокойно отношусь к младым игрищам на моей площадке, иногда это даже забавно. Но когда следуют угрозы расправы в адрес моих близких, тут я не могу сдержаться от порицания. Вы посмели угрожать моей дочери Катерине и господину Серебрякову. Это отвратительное поведение, детский сад, мой дорогой!

– Катерине Тумановой?! Да она же… она же… никто!

Конечно, Белозерский небось наскоро проверил биографии жертв, чтобы понимать, не стоит ли за ними кто-то значительный. И неделю назад он был прав – в его глазах Катерина являлась никем. Откуда бы ему знать… Даниил с трудом подавил улыбку.

– Совсем плохо работаете, – сокрушенно произнес Вернер. – Недостойны. Снял бы с вас пионерский галстук, да их у нас нет. Вы угрожали моей дочери физическим насилием, запугивали моего будущего зятя, подставили его. Это непростительно. Но, в отличие от вас, я не мараю руки. Поэтому сейчас мы с вами приходим к соглашению. Вы сдадитесь сами.

– Сдамся? – презрительно бросил Белозерский. – Полиции? Не смешите меня! Я немедленно сдам им всех вас, если такое случится!

– А вот это зря, – сказал Вернер, – стукачей не любят. Интерпол, с которым мы давно и продуктивно дружим, на что я трачу немалые суммы, повернется в мою сторону, не в вашу. Это раз. Два – стоит вам хоть полусловом обмолвиться о нынешней ситуации, хоть как-то навредить мне или моим любимым детям, и я превращу вашу жизнь в ад. Мне все равно, где вы будете при этом находиться – в заключении или на свободе. Вы знаете обо мне, знаете мои связи. Я не дам вам умереть очень долго, а пожалеете вы об этом достаточно быстро. Вы мелкая пиранья, я – акула, и вы еще хотите со мной поспорить?

Белозерский не хотел. Он понимал, что деваться ему некуда, однако продолжал держать спину прямо.

– Чего вы хотите?

– Один звонок моим людям из Интерпола, которые ждут неподалеку. Вы берете всю ответственность на себя. Ни господин Серебряков, ни я, ни моя дочь в деле фигурировать не будем. Они ничего не знали и стали жертвой обмана, дадут письменные показания. Вы признаетесь в планировании операции, ваш умелец сядет за кражу, вы – за преступления, совершенные в Европе. Ради вашего же благополучия советую вам сознаться еще в нескольких и надолго исчезнуть с периферии. Поняли меня?

– Я пойду, но не один. – Белозерский ухмыльнулся и посмотрел на Даниила. – Вас мне не достать, ладно. Но его помощник работал со мной, так что его я забираю за компанию.

– Вадим? – переспросил Даниил. – Вы же его просто запугивали.

– Не-а, – протянул аферист, – не запугивал. Он мой добровольный помощник вот уже много лет, работа у вас была прикрытием. Так что оставлю вас без рабочей силы, извините уж.

– Да забирайте, не жалко, – буркнул Серебряков.

Вот черт. О Вадиме он как-то позабыл, а тот, оказывается, с самого начала работал на Белозерского? Фу, какая грязь. И придется объяснять это Вадимовой жене и ребенку. Нет в мире совершенства.

– Значит, договорились, – сказал Вернер и, не дожидаясь ответа оппонента, достал из кармана телефон и позвонил.

Меньше чем через минуту лес озарился вспышками мигалок; высыпавшие из машин полицейские и люди в штатском быстро скрутили Белозерского и его подельников. Автоматчики, приехавшие с Вернером, расслабились и отошли в сторону, а из «Хаммера» выскочила Катерина и бросилась к Даниилу. Он прижал ее к себе, уткнулся носом в волосы, чувствуя запах яблочного шампуня и желая стоять так очень долго. Вернер подошел неторопливым шагом.

– Ну, – спросил его Даниил, чуть отодвигаясь от Катерины, но продолжая ее обнимать, – это и есть ваш купленный Интерпол?

Олег вздохнул, бросил быстрый взгляд назад и напомнил:

– Не купленный. Это они меня купили, сократили срок и выпустили на свободу. Преступный мир полагает, будто я сам ушел на пенсию, а я периодически обмениваю услуги – все-таки я кое-кому кое-что должен.

– Все, хватит, – открестился Даниил, – ничего не хочу об этом знать… Бог из машины. Драгоценности надо вернуть, иначе французов утром удар хватит.

– Это уже не наша с вами забота.

– Прекрасно, Олег Романович. Тогда вы не будете против, если я приглашу вашу дочь покататься?

– Катайтесь, – милостиво разрешил акула-отец. – Дело молодое.

И пошел к своему «Хаммеру», неизвестно где добытому.

– Твой отец начинает мне нравиться, – задумчиво сказал Даниил. – Когда он предложил этот дикий план, я думал, он шутит, но выбора все равно не было.

– У него какие-то счеты с этим Белозерским, как я поняла, – сказала Катерина и прижалась к его груди щекой. – А мы правда поедем кататься?

– Угу. Только недалеко. Здесь поблизости есть одно местечко.

Он усадил ее в машину, вырулил мимо полицейских, слегка помяв невидимые, но определенно существующие черничные кустики, и повернул направо.

Катерина чувствовала себя свободно и легко. А как иначе?

Даниил обнимал ее, проблемы вдруг закончились, а об оставшихся можно подумать завтра. Серебряков медленно проехал по дороге в густом лесу и вдруг вырулил на парковку в полосе дюн, где стояло всего несколько машин. Одна работала, свет фар освещал пляж. Даниил заглушил мотор, вышел, и Катя тоже вышла, сразу ощутив приветствие свежего морского ветра.

– Прогуляемся по пляжу?

– Давай.

Она сбросила обувь и пошла по песку, еще теплому. Недавно миновала полночь, однако летние ночи коротки и светлы: закатная полоса на горизонте еще виднелась, а скоро подкрадется рассвет. Даниил взял Катерину за руку, и они пошли подальше от парковки и людей здесь на берегу. Ночной пляж вовсе не был пустынным, но ближе к устью Лиелупе обезлюдел.

Ночь выдалась безоблачной, и гроздья созвездий висели в черно-синей глубине неба; Катерина, запрокинув голову, увидела Большую Медведицу. Волны катились с уже привычным шорохом, в темноте смутно виднелись белые барашки.

– Кать, – сказал Даниил.

– М-м?

– Тебе ведь здесь понравилось? Ты бы сюда вернулась?

– Вернулась бы.

– Тут хорошо. В июне вот празднуют Лиго, это местный аналог Ивана Купала. Все пьют пиво, едят сыр с тмином, прыгают через костры и ищут в лесу цветок папоротника. Весело же.

– Угу.

– И на Рождество красиво. Открываются рынки, все в украшениях, настоящий праздник.

– Угу.

– И фильмы в кинотеатрах идут без дубляжа, с субтитрами.

– Угу.

– И латышский язык не очень сложный.

– Я поняла.

– Кать, – сказал он, остановился и развернул ее к себе; лица почти не было видно – спасительная, откровенная полутьма! – Слушай, я… не шучу же. Твой отец меня уже в зятья записал, а я его теперь побаиваюсь. Придется соответствовать, наверное. Ну и ты после нашей приключенческой недели поняла главную особенность Риги, я надеюсь?

– Какую это?

– Страна маленькая, – провозгласил Даниил, – город маленький. Делать на первый взгляд нечего. Но – не скучно! Парадокс!

Катерина засмеялась.

Эта маленькая страна с ее кажущимся ничегонеделанием, этот словно игрушечный город – все это будто ее собственное, Катерины, отражение в зеркале. Не надо огорчаться, если размах виден не с первого взгляда. Нужно просто присмотреться повнимательнее.

А главное, эти места очень любит человек, которого очень любит Катерина.

– Даня, – сказала она и потерла одну ногу о другую, так, что посыпались песчинки, – ты, пожалуйста, ответь мне сейчас на один вопрос, только честно-честно. Цветок папоротника полагается искать только на это самое Лиго или в другие ночи тоже можно попробовать?..

Примечания

1

Здесь и далее эпиграфы из поэмы Андрея Пумпурса «Лачплесис» в переводе В. Державина.

2

– Айна! Где те договора, которые я должен подписать?

– Одну минуту, уже печатаю.

– Хорошо. (лат.)

3

Спасибо (лат.).

4

Мой Бог (фр.).

5

Югендстиль – немецкое название стиля модерн.

6

Пожалуйста (лат.).

Content

Наталия Полянская
Город на янтарном берегу

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Примечания