Наталия Полянская

Каникулы в Риме

Направление: Италия, Рим

Разница во времени с Москвой: минус 3 часа

Как добраться до Рима:

Прямые рейсы из Москвы: «Трансаэро», «Alitalia», «Аэрофлот» и другие. Время полета – приблизительно 3,5 часа. Прямые рейсы из Санкт-Петербурга: «Rossiya», «Alitalia». Время полета – приблизительно 3,45 часа.

Пролог

В Москве опять пошел дождь.

Да что же за напасть такая, подумал Макс, выруливая на блестящее и скользкое, как каток, шоссе. Водяные струи заливали ветровое стекло, «дворники» метались как сумасшедшие, размазывая липкими потеками унылый желтый свет фонарей. Почему-то московские фонари решительно Максу не нравились.

К счастью, фонари с их минорным совковым светом находились по ту сторону баррикад – за пределами огромной теплой машины, где играл джаз, пахло хвойным освежителем и кожаное сиденье еле слышно поскрипывало, когда Макс шевелился. Машина являлась другом. Надежная, антрацитово-черная, похожая на покрытого лаком носорога, она была любима и лелеема Максом. Сейчас она сыто урчала, пережидая на перекрестке красный свет, и саксофон заливался печальными трелями, и шорох «дворников» казался негромким, умиротворяющим. У Макса начали слипаться глаза.

Конечно, еще бы они не слипались. Четвертый час – ночи? утра? – чертова ночного междумирья, когда вчерашний день вроде бы еще не закончился, а новый уже вот-вот начнется. В июне светает рано, и когда Макс доберется домой и выглянет в окно, над горизонтом уже засеребрится свежая рассветная полоса.

Он ехал и думал о том, что обсуждали четверть часа назад, и идея казалась по-прежнему сумасшедшей, но в ней проскальзывала та неуловимая правильность, которая отличает стоящую идею от откровенно неудачной. Тебе еще кажется, что это полный бред, так нормальные люди не делают, и уже понимаешь при этом: отказаться не выйдет. Дикость, глупость, горящая ярким творческим пламенем, берет за жабры даже циников, если они понимают свое дело, разумеется. И Макс догадывался, что, отоспавшись, согласится на сделанное ему предложение.

Хотя не время уезжать из Москвы, совсем не время. Он поморщился. Вот об этом точно не стоит думать сейчас, бесполезно.

Верного друга-машину следовало покормить, и, не доезжая до дома, Макс свернул на заправку. Та исправно работала, даже магазин и кафе не закрылись. Москва не умеет ни спать, ни отдыхать толком; именно поэтому Макс не променял бы этот город ни на какой другой. Москва удивительно совпадала с ним в ритме.

Макс затормозил, выбрался из машины, бросил парню-заправщику:

– Девяносто восьмой, полный, – и пошел расплачиваться.

Дождь радостно забрался ему за шиворот.

Внутри магазина при заправке было тепло, вызывающе пахло кофе и свежими булочками, и Макс прошелся вдоль полок, думая, не захватить ли чего с собой, но качество было неприемлемым. Эту химию ни есть, ни пить нельзя. Булочки, правда, пахли одуряюще, и продавщица, видя, что клиент заинтересовался, спросила коварно:

– Хотите кленовый пекан? Только что из печки вынули.

Макс хотел. Дома отличный кофе, можно будет и пекан уговорить. Хотя пекан – это только орех на булочке, а не сама булочка… какая разница. Лингвистические нестыковки – не для заправки посреди ночи.

Стукнула дверь, в магазин влетела прехорошенькая блондинка на высоченных каблуках, румяная и, кажется, слегка нетрезвая – видимо, возвращалась с ночной тусовки. Подлетев к стойке, затараторила:

– Так, нам девяносто пятый до полного на второй колонке, и еще энергетик дайте, умираю, и еще кофе сделайте, два, вы не думайте, я денег сейчас дам…

Точно, нетрезва. Девушка полезла в сумку, неожиданно объемную для тусовщицы, ища кошелек, и подлое детище кожевенной промышленности вывалилось у нее из рук, по полу рассыпалась масса барахла.

– О-ой!

Макс отложил пакет с кленовыми пеканами, присел на корточки и принялся помогать. Блондинка, не щадя колготок, плюхнулась на колени, ловя помаду, ускользавшую из пальцев, словно юркая рыбка:

– Ой, ты куда… Ой, простите! Я не хотела!

– Все в порядке. – Макс вежливо ей улыбнулся. – Давайте сумку, будем туда складывать вещи.

Ему очень хотелось домой, однако воспитанный человек не может оставить без помощи девушку, ползающую по полу и ловящую рассыпавшиеся вещи.

Блондинка улыбалась, потряхивала кудрями, благодарила. Провозились минуты четыре; Макс выпрямился, рассеянно попрощался и пошел к двери, у которой его догнала продавщица и сунула ему в руки пеканы. У продавщицы было милое личико, и улыбалась она, кажется, с намеком, но она вовсе не походила на тех девушек, которых Макс обычно осчастливливал.

Он вышел под дождь, прошел мимо маленькой ярко-красной машинки (конечно же) – за рулем сидела вторая блондинка, почти точная копия первой – дал денег заправщику и газанул с места, благо даже на выезде притормаживать не пришлось – шоссе было пустынно. Проспект, прямой, как стрела, лежал впереди, светофоры мигали желтым. Макс увеличил скорость.

Еще пять минут, и он дома.

Впереди горел зеленый, сменившийся желтым, и Макс нажал на тормоз: пусто, но нарушать все равно не годится. Бесполезно. Машина как ехала, так и продолжала ехать. Макс попытался затормозить еще раз, еще и еще – никакого эффекта.

Самое забавное, что страха не возникло, только усталое раздражение: теперь и это еще, блин! Скорость была меньше сотни, и Макс дернул за ручной тормоз. Тоже никакой реакции. Джип пронесся через перекресток на красный свет, хорошо, что поблизости не было ни других машин, ни гаишников; машина дрожала, словно в недоумении: дескать, что это, хозяин, я не хотела! Макс включил аварийку, затем перевел рычаг в мануальный режим, но электроника берегла коробку, и пришлось вилять. Редкие водители шарахались в стороны, явно осознавая серьезность ситуации. Макс удачно вписался во встретившийся на пути поворот, а потом увидел кусты и бордюр и решил, что жизнь дороже крашеных автомобильных боков.

Он остановился носом в дивный раскидистый куст, едва не выкорчевав его; машина виновато рычала, на ветровое стекло сыпалась почти отцветшая мокрая сирень. Джаз продолжал играть. Макс смотрел, как «дворники» гоняют по стеклу несчастные сиреневые цветочки.

– Надо ехать, – сказал он себе, «дворникам» и сирени. – Определенно, надо ехать.

1

Нет дела, коего устройство было бы труднее, ведение опаснее, а успех сомнительнее, нежели замена старых порядков новыми.[1]

– Господи, – пробормотал Макс, – скажи мне, зачем я в это ввязался?

Господь, как обычно, не ответил. Он до Макса не снисходил – Бог не говорит с атеистами, а Макс атеистом был махровым, заслуженным, записным. Если бы атеистам выдавали специальный партбилет, то Макс Амлинский непременно бы таковым обзавелся, для убедительности.

За господа ответила Инга:

– Затем, что это хорошая идея.

– Никакая это не хорошая идея, – сказал Макс. Он выразился бы крепче, будь на месте Инги мужик, однако полученное воспитание не позволяло употреблять выражения в обществе дамы. – Так, я придумал. Ты сдаешь билеты, я покупаю рейс на Маврикий, и мы улетаем туда. В отеле…

– Паниковать поздно, – хладнокровно перебила его Инга, прищурилась и спросила: – Это что? Запонки?

– Что такого?

– Ты летишь в Рим мало того что в этом пиджаке, которого не было в твоем списке, так еще и в рубашке с запонками? Макс!

– Инга! – ответил он ей в тон.

– Здесь тебе не Оксфорд!

– Вот уж точно. Хоть один нормальный человек должен быть в этом бардаке, если уж ты переметнулась на темную сторону.

Хотя, надо признать, выглядит Инга в новом наряде отлично. Макс привык видеть ее в деловых костюмах, в вечерних платьях, видел в одежде для отдыха, но такой же, как сама Инга, – спокойной, сдержанно-элегантной. У нее был тот стиль, который Амлинский весьма и весьма ценил и сам. А тут! Ужасная майка с непритязательной девичьей рожей и надписью «Kiss me», джинсы не лучшего разряда, кроссовки… ну ладно, кроссовки фирменные, замнем. И эта ужасная бейсболка, козырек которой почему-то чрезвычайно Макса раздражал. На фоне аэропортовской суеты Инга смотрелась своей, а в глазах Макса стала чужой.

Чужие приходят внезапно.

Но Инга была весьма привлекательная чужая – джинсы и футболка обтягивали где надо, а июньская жара, внезапно навалившаяся на Москву тяжелым душным брюхом, не оставляла места для маневра в виде мешковатой куртки, которую Инга зачем-то прихватила с собой в самолет. Куртка цвета «юный баклажан» тоже была не из привычного мира, зато прекрасно подошла бы девице напротив – полной, неопрятной, читающей замусоленную книжку. Макс не стал смотреть на девицу дольше пары секунд. В своей жизни он старался по максимуму избегать неэстетичных переживаний.

– Ты сам одобрил эту идею, – сказала Инга и принялась покачивать ногой. – Поздно, Максим Эдуардович. Скоро пойдем на посадку.

– Я умер и попал в ад, – буркнул Макс и, отвернувшись, посмотрел в айпад. Там была открыта рабочая почта. Тринадцать неотвеченных писем. Все, все не к добру.

Вокруг стоял гвалт, тоже непривычный после ВИП-зоны, куда Макс хотел было свернуть, но Инга немедленно завернула его куда нужно. Вокруг были… люди. Вот как они, оказывается, выглядят. Рабочие и крестьяне, сплошной пролетариат. И он, Макс, сейчас тоже как бы относится к этому пролетариату. Ах, судьба-злодейка!

Он бы напел какую-нибудь трагическую арию о бренности бытия и жестокости мироздания, если бы не был начисто лишен музыкального слуха. В оперу сходить – это легко, повторить хотя бы одну ноту – чрезвычайно трудно. Должны же и у него быть недостатки?..

– Мне принести кофе? – спросила Инга.

– Принеси.

Она ушла и вернулась с двумя пластиковыми стаканчиками, похожими на рахитичные наперстки. В них плескалась неопознаваемая бурда.

– Что это?

– Кофе. Из автомата.

– Калашникова?

– Да, Калашникова, – согласилась Инга.

– Я не стану это пить. Ты издеваешься? – Он начал закипать. – Или ты прекращаешь все это, или мы сейчас же отсюда уходим.

– Макс, не стоит на меня сердиться, – сказала Инга. – Посмотри вокруг. Это то, что они пьют, они делают. Ты просил, чтобы я тебе показала, – я показываю.

Он огляделся. К кофейному автомату стояла очередь, люди несли тонкостенные стаканчики, наполненные отходами производства, с такой нежностью, будто там плескался пятидесятилетний «Далмор»[2]. И отхлебывали с удовольствием, вот что странно! Макс взял стаканчик, понюхал бурду, глотнул. М-да.

– Испытание пройдено? Можно выплеснуть остаток?

– Давай мне, я допью.

– Инга, ты сляжешь с гастритом, и я останусь наедине с монстрами. И больничный тебе не дам.

– А я и не попрошу, – сказала она и допила кофе сначала из Максова стаканчика, потом из своего. – Максим Эдуардович, можете не беспокоиться за мое здоровье, оно крепче Сталинграда.

Макс промолчал.

Она была какая-то не такая. В этой одежде, в непривычной обстановке Инга преобразилась, словно в кривом зеркале, и это совершенно Максу не нравилось. Он не любил неожиданностей в том, что не касалось бизнеса. В бизнесе постоянно приходится идти на риск и выплывать, отталкивая лезущие в лицо обстоятельства, возникающие будто бы из ниоткуда; однако люди, которые на Макса работали, должны преподносить только приятные неожиданности. Только так и никак иначе.

Особенно его Инга, в его мире.

Макс вновь на нее покосился. Она сидела, нога покачивалась, как будто не кроссовка на ней, а туфелька, и вид у Инги был такой, словно она здесь своя. Как будто она все годы притворялась, а на самом деле являлась шпионом врага, подосланным в Максов мир. Мир, где не было места… всему этому: туристам, галдящим так, что уши закладывает, орущим и беснующимся детям, плохому кофе, отсутствующему «Далмору» (черт бы его побрал!), безвкусной одежде, книгам в мягких обложках. Макс снова посмотрел в айпад, где к тринадцати неотвеченным письмам прибавилось еще три. О-хо-хо, пронесло.

Макс, почти не думая, стучал по клавиатуре, пока не позвали на посадку – между прочим, задержавшуюся на добрые пятнадцать минут. В самолете легче не стало: пришлось пройти почти в хвост, умная Инга мгновенно устроилась у окна, а рядом с Максом плюхнулась конопатая личность мужского пола, лет десяти от роду.

– Ух ты, – сказала личность и сунула густо покрытый веснушками нос прямо в Максову рабочую почту, – это у вас айпад?

– Айпад, – согласился Амлинский.

– А игры на нем есть?

Благоразумное ледяное молчание пацана не остановило.

– А это что за значок? Ух, у моего друга Лешки есть айпад, но он мне не дает смотреть!

– Кирилл, отстань от дяди, – предложила женщина, которая заталкивала сумки и пакеты в багажный отсек. Сумки лезли плохо, цеплялись углами. Из пакета высовывался почему-то свернутый плед.

– Ма-ам, вот какой айпад, как у Лешки, смотри!

Женщина глянула на планшет, на Макса и негромко сказала:

– Извините.

– Извинения принимаются.

– Кирилл, садись на соседний ряд.

– Ма-ам!

– Кирилл, сядь, пожалуйста.

– Максим Эдуардович, – предложила Инга, наклоняясь к нему, – если хотите, мы поменяемся местами.

– А как же чистота эксперимента? – не удержался от легкого ехидства Макс.

– Пострадает.

– Тогда сиди где сидишь.

Протестующего Кирилла переселили на соседний ряд, стало потише, и Макс выключил айпад, чтобы – как там верно сказано? – насладиться чистотой эксперимента.

Ладно, ничего страшного не творится, правильно? Это обычный самолет, только не бизнес-класс, вот и все. Старый, добрый, вожделенный и недоступный нынче бизнес-класс. Так вот что происходит у тебя за спиной, когда ты в мягком просторном кресле, вытянув ноги, наслаждаешься хорошим обедом! Здесь их вытянуть некуда. Колени Макса упирались в спинку переднего сиденья и все норовили расползтись в стороны, поближе к чужим коленям, что беспардонно нарушало правила приличия. Ну ладно Инга, но незнакомая женщина, мать Кирилла, ничем такого близкого знакомства не заслуживала, и неприлично заставлять ее соприкасаться с чужим мужчиной. Макс завозился, сел прямо, вжавшись в спинку сиденья, и немного подумал о «железной деве» и других позитивных приспособлениях для лишения человека жизни и удовольствия. Самолеты «Аэрофлота», например.

Инга просматривала журнал, вытащив его из кармашка на кресле, а Макс смотрел в окно и думал о том, что все это можно было проделать как-то по-другому. Хотя поначалу идея казалась хорошей. Просто отличной она казалась, что уж там.

Две недели назад – кажется, это были две недели? да, верно, – где-то около полуночи, когда кофеварка исторгла из себя еще немного крепкого и черного, как ночь за окнами, кофе, Инга сказала:

– Максим, если ты не хочешь нанимать аналитика, мы его не наймем, вот и все.

Макс поднял голову от бумаг: последние полтора часа царило молчание, прерываемое только благородным бульканьем кофеварки и стуком клавиш, и ни о каком аналитике речи не шло. А Инга, видимо, все время думала.

– И что мы будем делать? Я не знаю этого сегмента рынка. Ты в курсе, как я не люблю лезть в то, чего не знаю.

– У нас два варианта. – Инга, сидевшая за своим столом, куда перебиралась во внеурочные часы, встала и прошлась по кабинету. Макс смотрел, как мелькает стройная нога в боковом разрезе юбки – таком деловом разрезе, который оставляет только изящный намек. – Либо ты забываешь о своей идее, что, как я понимаю, уже невозможно…

– Невозможно, – любезно подтвердил Макс.

– …либо ты изучаешь этот сегмент самостоятельно.

– Инга, – сказал он, снял очки и с силой потер глаза, – я не понимаю, о чем у нас идет разговор. Я хочу вникнуть…

– Я и предлагаю тебе вникнуть, только не в цифры и графики. В них буду вникать я. Тебе нужно знать покупателя, вот и займись.

– Чем? Социологическими опросами?

– Нет, Макс. Сделай то, на чем ты построил компанию. Сидеть со мной и бумажками – это не твой стиль. – Она остановилась напротив, оперлась ладонями о блестящую столешницу. – Твоя задача – увидеть людей, составляющих новый сегмент. Погрузиться в среду полностью.

– Ты предлагаешь мне снять хрущевку и пожить в зассанном котами и подростками подъезде? – осведомился Макс иронически. Это был его единственный, лелеемый, плотно впечатавшийся в память образ обычной жизни низших социальных слоев. Мать формулировала это именно так, а отец молчал многозначительно и одобрял. Зассанный подъезд, в котором Максу сроду не приходилось бывать, иногда являлся ему в кошмарах. Под узкой, почему-то винтовой лестницей жили монстры, пожиравшие припозднившихся жильцов. Хотя Макс прекрасно знал, что ни в одной хрущевке винтовых лестниц нет. Типовая планировка, квартиры от тридцати до семидесяти двух квадратов, кухня не больше шести…

Но Инга, снежная королева, на провокацию не поддалась.

– Нет, лучше. Я предлагаю тебе ассортимент.

Ассортимент, будь она неладна.

Они спорили тогда до половины четвертого утра, и Инга его убедила. Вытурила из офиса, чтобы Макс «переспал с идеей», и оказалась права. Наутро он пришел, велел Инге заняться деталями, только уточнил, что она поедет с ним. В одиночку сражаться с чужим жестоким миром он не собирался… вернее, ему было скучновато делать это в одиночку на сей раз.

Самолет разогнался и взлетел, сразу заложило уши, неподалеку истошно заорал младенец. Младенцы и Макс тоже существовали раньше в раздельных мирах, а теперь вдруг оказались в одном. Слушая непрерывные вопли, немудрено было впасть в уныние. Конопатый Кирилл через проход тоже не дремал, что-то требуя у матери, до сих пор ни разу не повысившей голос. Хоть это радует: орущих женщин в непосредственной близости выносить еще тяжелее, чем младенцев. А, будь оно все… Макс расстегнул пуговицу на воротнике, посмотрел на хронометр: две минуты как взлетели, просто отлично. А кажется, два часа. А лететь, между прочим, три с половиной.

– Расслабься, – посоветовала Инга, не отрываясь от чтения, – все уже случилось. Сейчас принесут поесть, ты выпьешь, подобреешь, и будет не так мрачно.

– Я не хочу расслабляться. Мы едем работать.

– Мы едем и отдыхать тоже. – Инга закрыла журнал и уставилась на Макса своими неправдоподобными голубыми глазищами. – Все, самолет взлетел, парашют никто не даст, Я тебе сознаюсь: я об этом два года мечтала.

– О чем?

– О том, что ты наконец-то выйдешь из офиса и куда-нибудь поедешь, а я смогу это проконтролировать.

– Я летал в прошлом году на Маврикий.

– Я помню. И всю неделю просидел в номере, не выходя из почты и скайпа. Помню, как ты позвонил, официант на заднем плане сервировал стол, и я тебе очень завидовала – а тебе было все равно. Ты сдуешься, Макс. Ты уже почти сдулся. Давай ты не станешь гробить дело своей жизни только потому, что у тебя очередной приступ тотального контроля?

Иногда Инга бывала болезненно откровенной.

– Эй. – Макс пытался развернуться к ней, но тиски пыточного кресла держали намертво. Ремень впился в живот. – Я тебя об этом не просил, ясно?

– Конечно ясно. Меня и не нужно просить, я все сделала сама.

– Уволю, – пригрозил он.

– Увольняй. А пока мы будем играть в шпионов.

Она совсем его не боялась.

Вот это в ней всегда поражало Макса: то, что она его слушалась, но не боялась. Даже когда пришла наниматься на работу… когда же это было? Лет шесть назад? Столько не живут. Так вот, даже тогда Инга его не испугалась, хотя он с порога предложил ей убираться и не тратить его время. Очень уж тогда скверный выдался день.

Она не ушла, и иногда, в мерзкие минуты сентиментальности, Макс благодарил судьбу за это. В остальное, весьма прагматичное, время он просто полагал, что ему как работодателю повезло.

И он слишком хорошо об этом помнил, чтобы переступать черту.

– Ладно, – сказал Макс, откидывая кресло назад и все еще пытаясь устроиться удобнее, – шпионы так шпионы. Хотя у настоящего шпиона нормальный костюм, большой пистолет и «Астон Мартин».

– Мистер Бонд, на этот раз вы под прикрытием, – проинформировала его Инга.

– Что, даже стреляющей ручки не предусмотрено?

Она улыбнулась, наклонилась поближе, чтоб никто не услышал, хотя в самолете и так было шумно, и сказала:

– Если тебе неудобна наша шпионская легенда, лучше сказать об этом сейчас, пока у нас есть время придумать что-то другое. Можем все-таки назваться родственниками.

– Нас с тобой за родственников никто не примет даже в состоянии алкогольной интоксикации, – возразил Макс.

Чистая правда: они с Ингой были как позитив и негатив. Макс – высокий, худой, волосы темные и жесткие, как обувная щетка, а Инга – изящная, будто из слоновой кости выточенная, с пушистыми белокурыми локонами до лопаток. На работе она закалывала их в строгий пучок, однако Макс прошел с нею уже достаточно корпоративов, чтобы все оценить по достоинству.

– Если назваться братом и сестрой, нас засмеют даже тараканы в номере.

– В номере не будет тараканов.

– Не поверю, пока не проконтролирую сам.

Инга вздохнула:

– Хорошо. Я надеюсь, что это не причинит нам обоим неудобств и ты вынесешь мое непосредственное присутствие не только в стенах офиса.

– Я тоже надеюсь, но, думаю, это наименьшая из наших проблем. Помнишь тот случай? Ведь тогда все было в порядке.

Она покивала и задумчиво произнесла:

– Я надеюсь, проблемы остались в Москве.

Макс считал, что они только начинаются, однако он сам согласился с тем, что результат стоит подобных усилий. Пятиться как рак – это не принцип. Принцип – отвечать за свои слова. К тому же часть проблем действительно осталась в Москве, только Инге об этом знать не следует. Она радуется, и это хорошо. Есть вещи, которые женщинам говорить не нужно.

Стюардесса, улыбаясь, прокатила мимо тележку с едой и напитками, и у Макса немедленно улучшилось настроение.

2

Всякая перемена прокладывает путь другим переменам.

Аэропорт имени Леонардо да Винчи, в просторечии называемый Фьюмичино, звенел голосами и электронными вздохами, предваряющими объявления. После выхода из самолета Макс нацепил темные очки и не снимал, и Инга, сначала решившая дать ему совет так не делать (предстояло еще пройти паспортный контроль), сдержалась и промолчала.

После обеда, поданного в самолете, Макс немного подобрел, хотя до сих пор напоминал Инге нахохлившегося ворона Жору. Ворон Жора жил на соседском участке в Савельеве, считал себя хозяином улицы, а по сути являлся рэкетиром. Если Жоре ничего не дать, когда он являлся пред светлы очи, то сначала он некоторое время сидел, нахохлившись, а потом отправлялся творить гадости. Обкусывал с грядки недозрелую клубнику, продалбливал клювом полиэтилен на теплицах, подкрадывался к сонному Акбару и с размаху клевал его в зад. Акбар взвивался, долго лаял, метался, гремя цепью, а Жора сидел неподалеку, склонив голову, и ждал. Если ему никто так ничего и не выносил, он опустошал собачью миску.

Макс в чужие миски, к счастью, не лазил: слишком воспитан и брезглив. Зато нахохливался он виртуозно.

Паспортный контроль, как ни странно, был пройден без эксцессов, и после получения багажа они вышли в гулкую зону прилетов. Инга сверилась с выданной в турагентстве распечаткой, однако логотип фирмы, маячивший неподалеку, опознала без труда. Встречавшая пассажиров худенькая девушка с короткой стрижкой объяснила, что нужно собраться небольшой кучкой, и тогда их сопроводят к автобусу.

– Небольшая – это внушает оптимизм, – заметил Макс.

– Мне не хочется тебя разочаровывать, но…

– У нас что, большая группа?

– Человек сорок.

Он промолчал, но Инга могла представить, что Максим подумал. При ней он не выражался никогда, однако временами она слышала, как Макс ругался с заместителями, в его лексиконе имелись некоторые слова из подворотни. Правда, и их он произносил так, будто читал Уайльда в оригинале.

Что поделаешь? Оксфорд…

Группа человек в десять собралась, и другая девушка вежливо пригласила пойти за ней. Инга мысленно согласилась с таким раскладом: транспортировка туристов к автобусу не всей группой, а частями относилась к успехам логистики. Турист – зверь ненадежный: тут отвлекся, там засмотрелся, кофе ему надо купить, сувенирчик глянуть, оп – и нет туриста! И возвращайся за ним, обегай все улицы, а потом обнаружь его мистическим образом прибившимся обратно к стаду, которое теперь возмущено тем, что его бросили! Ну и, конечно, часть брошенных уже успела утешиться тем, что разбрелась по ближайшим магазинам. Инга не впервые ездила с тургруппами и знала сценарий назубок. Жесткий контроль и никаких поблажек – вот что спасет отца русской демократии, сиречь успешного гида.

Максу же все было в новинку. Он явно справился с неудовольствием, вспомнил, что сам одобрил это решение, сделал пару дыхательных упражнений и скоро уже начнет задавать вопросы. Инга молчала, не надоедала ему. Она вообще редко заговаривала с ним просто так, без причины.

Макс этого не любил. Он был человек дела – во всяком случае, двенадцать часов в сутки: тот минимум, который он проводил на работе. В остальное время Инга его почти не видела, хотя бывали исключения, корпоративные праздники или дела, которые относились к Максовой личной жизни, а не к рабочей. Впрочем, последнее случалось нечасто.

Туристическая фирма «Эол» римской группе выделила автобус позитивный, желтенький, с рисунком во весь бок: силуэты столичных крыш, а над ними – восходящее солнце. Красота неимоверная. Мини-группу сдали с рук на руки сопровождающему, чемоданы обрели свое законное место в широко распахнутом автобусном нутре, а Инга следом за Максом забралась внутрь. Там уже было людно, шумно, чьи-то дети кидались конфетами. Макс прошествовал в конец салона и уселся у окна.

Инга оценила: держится, но кто его знает, как дальше пойдет. Макс не любил толпу вокруг себя, людей в свою фирму подбирал похожих на себя – если внутри и эмоциональных, то умеющих прекрасно сдерживаться. Поэтому когда Инга пришла в «Эол» заказывать этот тур (услугами данной фирмы пользовались уже не первый год), то шокировала до глубины души добрую знакомую Зою, объявив, что на этот раз Максу Амлинскому не нужен сьют в отеле с закрытой территорией, подальше от любой цивилизации, на острове, где в лучшем случае три туземца и бананы, которые, как известно, общаться не умеют. И бизнес-класс ему не нужен. Нужна обычная туристическая поездка.

– Э-э… индивидуальный тур? – спросила Зоя осторожно. – А машину заказывать? Если Рим, то там есть прекрасная компания, подгоним лимузин…

– Никаких машин, – сказала Инга, – вместе со всеми, на автобусе.

– Макс Амлинский – на автобусе?!

Шеф был личностью достаточно примечательной, чтобы вопрос прозвучал очень, очень изумленно.

– Нам нужен простой народ, – усмехнулась Инга, – в этом задумка.

– Знаешь, некоторые у нас ездят в сафари на крокодилов, – протянула Зоя, – но эта затея мне кажется экстремальнее! Ладно, Ингуш, на твой страх и риск.

Риск был немаленький, но Макс являлся человеком слова. Если решился – значит, решился. И сейчас он вроде бы нормально отнесся к тому, что вокруг него множество неконтролируемых, незнакомых людей, с которыми придется провести несколько дней в непосредственном контакте.

Амлинский – это в некотором роде не человек, а ваза династии Мин. Что поделаешь.

– Ты же бывал в Риме, верно? – спросила Инга, пристраивая сумочку на полку и усаживаясь рядом с Максом.

– Мне было семнадцать, отец прилетел сюда на деловую встречу, и все, что я видел, – это отель и улицы из машины. Поэтому, конечно, Рим я знаю досконально.

– Сочувствую.

– А ты бывала, да? – вдруг спросил он.

Инга кивнула.

– Дважды. Первый раз с родителями, во второй – с сестрой и мамой. – Она знала, что ему это интересно, хотя вслух он вряд ли бы признался. Все то, что Макса не интересовало, он обрывал мгновенно или, если вежливость перевешивала, – как только изобретал предлог. – Мы тоже ездили с группами. У меня коммуникабельные родственники.

– Не представляю, как можно добровольно на это пойти. Наш с тобой случай особый.

– Твой случай особый, Максим.

– Не надо притворяться. Мы с тобой одной крови – ты и я. Давай держаться друг друга в этом царстве гиен и лиан.

Он уже шутил, а значит, начальственный гнев откатился, словно майская гроза. Инга немного расслабилась.

– Ты же знаешь, что это не так. Вернее…

– Я знаю, что ты скажешь, – оборвал ее Макс, – что ты на самом деле из другого социального слоя и ты сама себя сделала. Все так. Ты поднялась, не пожелав оставаться внизу. Я уважаю твою привязанность к семье, хотя и не всегда понимаю, однако в свое свободное время ты можешь делать что угодно. Если бы ты не хотела оттуда сбежать, ты бы так не работала. Поверь мне, я разбираюсь в людях, Инга.

Это было самое большое заблуждение Максима, его самая большая иллюзия, разрушить ее казалось Инге кощунством. Она готова была грудью на амбразуру лечь, лишь бы Макс никогда этой иллюзии не лишился – или обрел под нею настоящее основание. Но все шесть лет она работала на него, поддерживала его воздушный замок и его успешный бизнес не потому, что так уж хотела вырваться из мира, где родилась. Совсем не потому.

– А вот и последние, – сказала Инга, кивая на шествующую к автобусу очередную маленькую группу. – Скоро поедем.

– Надеюсь.

День выдался суматошный: сборы, перелет, теперь надо бы заселиться и поужинать – уже смеркается. Инга ощущала себя немного непривычно, хотя не в первый раз была с Максом в поездке, и сколько бы он ни настаивал на том, что это – деловая командировка, поверить в такое сложно. В командировку Инга собирала совсем другие вещи.

Автобус заурчал и тронулся с места, проплыли мимо стоящие рядками автобусы-братья, засновали деловитые машинки, и вот уже впереди сияет огнями шоссе, и обычное приятное предчувствие закрадывается в душу.

Инга любила этот момент – начало поездки. Его нельзя было упустить, нельзя ничем заменить, тем более если это такой город, как Рим.

Оказалось, что некоторые могут.

Макс достал айпад, включил и застучал по экрану.

– Приличного вай-фая нет…

– Максим Эдуардович, – сказала Инга, – вы позволите небольшое самоуправство?

– Что такое?

Она аккуратно взяла из его рук айпад, выключила, закрыла обложку, встала и сунула к себе в сумку.

– Это слишком, – произнес Макс холодно. Он ненавидел, когда без спросу трогают его вещи, и Инга об этом прекрасно знала, но приходилось идти на риск.

– Нет. – Она села и повернулась к Максу. Следовало вести разговор на языке его племени. – Максим Эдуардович, давайте договоримся. Вы доверились мне в организации этого мероприятия. Вы посчитали меня компетентным специалистом в этом вопросе. Вы мне доверяете как ассистенту. Я очень вас прошу постараться вникнуть в то, что я делаю и почему. Наша задача – познакомить вас с будущими потенциальными клиентами, вы желаете понять их, осознать их потребности и нужды до того, как проект будет запущен. Я это всецело поддерживаю и приложу все усилия, чтобы вы достигли цели. Пожалуйста, не мешайте мне. Я работаю для вашего блага и блага компании.

– Инга Михайловна, если мы перешли на «вы», значит, дело и вправду серьезное?

– Да, Максим Эдуардович.

Он подумал (действительно подумал!), Инга ему не мешала, затем кивнул:

– Хорошо. Я постараюсь не подозревать вас в злоупотреблении. Вы никогда этого не делали и, конечно же, не делаете сейчас. Просто… – он криво улыбнулся, – для меня это чуждая среда, я несколько… напряжен, но я постараюсь, Инга.

– Договорились, дорогой.

Макс странно на нее покосился, потом понял:

– А! Наша легенда.

– Обсудим ее в номере или за ужином. Сейчас посмотри в окно, пожалуйста.

Он повернулся к окну, а Инга тихонько выдохнула. Манипуляция – не зло, когда ты ведешь человека к добру и свету, правда же? Он просто не понимает. Когда Инга впервые оказалась там, где ходят суровые стражи небес, тоже чувствовала себя неуютно. Еще как! И ведь приспособилась, научилась скользить среди воинов, пирующих за громадными столами. Они посчитали ее своей. Они посчитали ее валькирией. А она предложила одному из них спуститься в Мидгард. Конечно, он хочет запустить в нее боевым молотом.

За окном проплывал вечерний Рим – еще только пригороды, залитые оранжевым сиянием фонарей, убегающие в освещенную даль улицы, крыши, четко вырисовывающиеся на фоне бледного неба, которое не подсластил удивительно скромный нынче закат, – но уже этого было достаточно для того, чтобы помолчать, просто глядя в окно. Автобус ехал по проспекту, застревал в пробках, выпутываясь на свою полосу, ожесточенно боролся за место на светофоре и давал возможность посмотреть на Рим – такой, каким он не притворяется перед приезжими. Живой, настоящий Рим.

Нет, Инга любила могучие крепости, исторические музеи и колоритные развалины. История сделала нас такими, какие мы есть, и глупо ее игнорировать. Древняя архитектура была интересна Инге также в силу профессии и рода занятий, хотя эту недвижимость никто продавать и покупать не собирался: исторические объекты давным-давно пригребло государство. Но все же история, к которой допускали по билетам, оставалась неживой, она застряла в прошлом, как насекомое в янтаре. А настоящий город – это живущие в нем люди. Надо как-нибудь объяснить это Максу, который сидит и честно смотрит в окно.

Гостиница располагалась в районе центрального железнодорожного вокзала – Термини. Ничего выдающегося: достаточно большая каменная коробка, способная вместить энное количество приезжих. По прибытии выяснилось, что у группы есть свой координатор, симпатичный мужчина лет сорока по имени Алексей. Он каким-то непостижимым образом умудрился всех выстроить в холле и заставить замолчать, после чего представился и изложил план действий.

Термини – железнодорожный вокзал, за размеры и распахнутые громадные двери прозванный местными жителями «динозавром». Отсюда осуществляется сообщение с севером Италии и заальпийскими столицами, включая Париж и Вену. Здание облицовано травертином.

– Для начала – для тех, кто хочет сегодня же передвигаться по Риму: помните, что метро открыто с половины шестого утра до половины двенадцатого вечера. Римское метро простое, всего две ветки, третья, музейная, пока еще достраивается. Билеты можно купить в автоматах, самый простой, на одну поездку, стоит полтора евро. В метро по этому проездному можно прокатиться только раз, а на остальной транспорт он действителен в течение ста минут с момента, когда вы его прокомпостировали. В первый раз не советую рисковать и пользоваться общественным транспортом, если только вы не ориентируетесь хорошо в незнакомом городе или уже бывали в Риме. В противном случае велика вероятность уехать в жилой район, выйти в незнакомом месте и тут же потеряться. Такие случаи бывали, я предупреждаю всех.

Несколько человек засмеялось.

– Поэтому если вы намерены передвигаться по городу, но карта метро вам непонятна, возьмите такси. Можно заказать машину в отеле или дойти до стоянки, большой разницы в цене нет. Голосовать почти всегда бесполезно: водителям такси запрещается подбирать пассажиров у края дороги, но стоянок по городу множество. Цена зависит от того, куда вы отправитесь, и в ночное время тарифы повышаются. Поэтому рекомендую от дальних поездок до завтрашнего дня воздержаться… Сейчас вы все зарегистрируетесь, получите ключи от номеров. Как вы знаете, ужин не входит в стоимость тура, вам нужно найти ресторан самостоятельно или поесть здесь, в отеле, тут неплохое меню. Завтра состоится пешая обзорная экскурсия в Ватикан, собор Святого Петра, замок Сан-Анджело и далее по старой части города. Я – ваш координатор, сейчас раздам вам визитки с моим телефоном, по всем вопросам обращайтесь, пожалуйста, ко мне или к нашим гидам. Их двое: Анна будет вашим экскурсоводом завтра, Кристина – через два дня. У всех ли есть распечатка программы?.. Так, хорошо. Тогда, пожалуйста, подходите ко мне по очереди, я буду помогать вам с регистрацией и выдам карту города.

С 2011 года взимается налог на проживание в Риме. Его размер зависит от звездности отеля и обычно составляет 2 – 3 € в день.

Вырученные средства поступают в городской бюджет на развитие туризма.

Тут же, естественно, началось столпотворение.

– То есть как это – нет ужина? – прогудела дородная мадам, сопровождаемая тщедушным мужичком. Какая классика, Инга даже залюбовалась. – Мы что, с голоду помирать должны? И так кучу денег отвалили!

– Я не понял! – тянул руку долговязый парень в очках. – А послезавтра у нас день ничем не занят, что ли? А если я раньше хочу пойти в Колизей?

– А завтраки здесь хорошие?

– Номера твин или дабл? Нам обещали, что будет твин!

Инга покосилась на Макса: тот стоял, смотрел не отрываясь и даже очки, съехавшие вниз, почти на кончик носа, не поправил.

– Неужели ты совсем дикий? – спросила его Инга. – Никогда не приходилось видеть такое в вестибюлях?

– Я проходил мимо, не задумываясь.

– Максим, ты инопланетянин.

– Угу, – согласился он рассеянно. – Я не хочу толкаться. Давай подождем.

Они отошли в сторону; Алексей в центре бурлящей толпы походил на скалу в штормовом море. Стоял он незыблемо, и потихоньку волны начинали расходиться, успокаиваться. Сотрудники отеля, привычные к массовым заездам, оперативно всех регистрировали и выдавали ключи. Алексей называл имена и фамилии. До Инги с Максом он дошел почти в самом конце – видимо, список был составлен по очереди бронирования тура, а Инга сделала это всего за пару недель.

– Амлинский и Литвина!

Они подошли к стойке, получили карту, два электронных ключа и еще раз – короткий инструктаж и покатили чемоданы к лифту.

– Номер триста тридцать три, – сказала Инга, державшая ключи. – Это на удачу.

– Суеверия – пережиток темных времен.

– Иногда можно.

Пришлось долго идти по коридору, попетлять немного, прежде чем искомый номер обнаружился. Цифры «333» латунно поблескивали на двери. Инга открыла ее, вошла и включила свет, сунув карточку в крепление на стене. Неплохо.

– О господи, – сказал у нее за спиной Макс, – здесь же развернуться негде!

Номер был довольно просторен и мил: большой коридор с платяным шкафом, сверкающая белизной и охрой ванная (естественно, на плитках античный орнамент), комната с двумя раздельными кроватями, телевизором и мини-баром. Для отеля такого уровня очень, очень прилично, особенно учитывая район и наплыв туристов.

На столе стоял небольшой и скромный букетик, при виде которого Макс чихнул.

– Я же просил – никаких цветов в номерах!

– Не в этом мире, – сказала Инга, поставила чемодан и взялась за вазу. – Цветы я уберу. Располагайся.

Она вышла из номера, прихватив ключ, и понесла вазу к дежурному. Милый жест со стороны отеля, конечно, однако не в данном случае. Макс – жесточайший аллергик, и, хотя проходил курс лечения, легче ему стало совсем ненамного. Аллергия у него была на все, что цветет и бегает: кошка, черепашка, милый одуванчик в полях или роскошный букет роз – Максу без разницы, а потому он ненавидел всю природу совершенно одинаково – справедливо.

Иногда он все-таки рисковал и возил своих случайных девушек на тропические острова, набив чемодан антигистаминными препаратами. Как ни странно, в тропиках аллергия немного отступала, не успевала, видимо, приспособиться к непривычным условиям: «Ой, хозяин, ты вывез меня на природу!» Естественно, в Москве этой природы днем с огнем не сыщешь. Может, поэтому Макс и жил в столице. Работа – в коробке из стекла и бетона, личная жизнь – точно в такой же, где даже завалящего кактуса не найдется, а из живности – очередная случайная девушка с ее капризами, длинными ногами и косметикой. На некоторую косметику и парфюмерию у Макса тоже была аллергия, и Инга вот уже пять лет в рабочее время пользовалась одними и теми же духами, которые совершенно точно не раздражали слизистую босса. На что не пойдешь ради карьеры!

Когда Инга возвратилась, объяснившись с дежурным и сдав вазу на хранение, Макс уже успел развернуть полевой штаб: включил ноутбук, подсоединил к сети планшет, выложил рядком мобильный телефон, зарядку для оного, молескин и электронную записную книжку и приготовился, кажется, провести время с пользой. Чемодан стоял нераспакованный.

– Максим Эдуардович, – сказал Инга.

– М-м?

– Нет.

– Что – нет?

– Нет, вы не будете отвечать на письма. И не станете звонить Илье и Рязанову. И заглядывать в Новомалеевку тоже не нужно. Вы переоденетесь, и мы пойдем ужинать.

– Минуточку…

– Нет.

– А, Инга, черт! Это же срочно. Ладно. Дай мне пятнадцать минут.

– Пять.

– Восемь.

– Договор скреплен.

Это была их секретная фраза – окончание спора, примирение, компромисс. За годы совместной работы выработалась лаконичная система, которая позволяла им друг друга понимать. Хорошо, когда есть желание идти навстречу; плохо, когда приходится брать нужное силой. Инге еще ни разу не приходилось переламывать Макса, как и ему – ее. Слишком велика была их взаимная заинтересованность в том, чтобы дело шло к успеху.

Все когда-то случается впервые.

Пока он работал, Инга переоделась в ванной, выбрав льняное платье до колен и босоножки на низком каблуке, заново расчесала волосы и собрала их в хвост. От офисной элегантности не удалось избавиться до конца, но Инга всегда была такая. Она иногда по-доброму завидовала сестре, которая могла носить безумные майки, бесформенные брюки, туфли на невообразимом каблуке, немыслимые дизайнерские платья и выглядеть при этом потрясающе. Холодный северный тип Инги, породой удавшейся в прибалтийскую бабушку, предполагал сдержанные тона и изящные фасоны, и даже в отпуске она не изменяла своей привычке. Этот стиль нравился ей, однако иногда она позволяла себе покупку глубоко сувенирной майки, которая развалится после третьей стирки, но в которой можно щеголять на участке в Савельеве – и никто не осудит.

Если бы Макс ее в таком увидел, он бы свой паркер проглотил.

Босс честно выполнил свою часть договоренности: ровно через восемь минут закрыл ноутбук, открыл чемодан, сменил рубашку на белую футболку и льняной пиджак и сказал, что готов. Инга его не пинала: хорошо хоть, запонки снял. Перед отъездом она составила для Максима специальный список одежды, кое-что Амлинский позволил ей купить, дабы не выделяться среди туристов. То, в чем обычно рассекал Макс, для поездки такого рода не годилось. В Европе все по-другому, а в Москве по одежке судят в первую очередь, и Макс чудесно знал правила игры. В общем-то, только их он и знал в совершенстве, во что одевался весь остальной мир, его не интересовало. Когда он выезжал за границу, то брал с собой одни костюмы, когда ездил по России – другие. Но все это было отменного качества, превосходного дизайна, и эти дорогие вещи никак нельзя было принять за купленные в магазинах среднего класса, никак и никогда. Инга отчетливо видела разницу.

Ей не было смешно ни минуты, когда дело касалось поведения Макса. Может быть, потому, что он не вел себя забавно, не рисовался, не капризничал, на самом-то деле. Макс не походил на ребенка – он был убийственно, по-взрослому серьезен всегда. Его недовольство – раздражение при столкновении с неприятным, его понимание жизни – единственно правильное, и никак иначе. Так полагал он сам и виртуозно убеждал в этом всех окружающих. Даже Ингу едва не убедил.

Хотелось на волю, гулять и есть. Есть даже больше. Инга еще раньше решила, что Макса следует загружать впечатлениями постепенно, и заранее выбрала место, где можно будет посидеть вечером.

3

Государю нет необходимости обладать всеми добродетелями, но есть прямая необходимость выглядеть обладающим ими.

Они вышли на улицу, полную чужих запахов и звуков; сигналили машины, ходили люди, и Макс поинтересовался:

– Возьмем такси?

– Нет, пройдемся так. Здесь совсем недалеко до площади Республики, а там есть ресторан, который тебе понравится.

– Хм. – Он не стал спорить, подставил локоть, и Инга положила свою ладонь на его руку.

Они неторопливо пошли в указанном ею направлении – обычная пара, которых кругом пруд пруди. Вечерний Рим пах щемяще и уже знакомо: остывающей брусчаткой, готовящейся едой, пылью. Район вокруг Термини заполняли в основном здания, переделанные под отели, и Макс заинтересовался вдруг, рассматривал фасады, приостанавливался, заглядывая в лобби. Инга его не торопила. Он художник, пускай своеобразный, но художник – она и рассчитывала, что боссу станет интересно.

– Cognosce stilum curiae romanae[3], – сказал наконец Макс. Иногда он говорил фразы на языках, которых Инга не знала, и наотрез отказывался переводить. – Помнишь особняк в Синей Роще? Вход был похоже сделан.

– Зато внутри – оскорбление всем римлянам, я полагаю. У хозяйки отсутствовало чувство меры.

– Римляне, к счастью, этого не видели… Хм. Прекрасный барельеф.

Максим отмечал детали, фиксировал их, как сыщик из мультфильма про Бременских музыкантов, – а нюх как у собаки, а глаз как у орла! Инге временами казалось, что у Макса действительно фотоаппараты в зрачках. Он прекрасно запоминал все, что касалось архитектуры, мог через несколько лет с точностью описать, какой дом видел однажды мельком у черта на куличках. Инга не сомневалась, что барельефы, фонари в кованых намордниках и арка над дверью в стиле ар-нуво, внезапно тут увиденная, тоже окажутся в бездонной копилке знаний и когда-нибудь пригодятся. Не ему, так кому-то еще. Например, проектировочному отделу, который в их компании давал будущим владельцам домов и квартир консультации по внутренней и внешней отделке.

Неторопливо дошли до площади Республики, аккуратно обойдя участок тротуара, где шло строительство (реставрировали старинный дом), и Инга потянула Макса налево.

– Здесь.

– Вот в этом отеле мы должны были жить, – сказал он с некоторой грустью, но уже без раздражения.

Здание плавно изгибалось, радуя глаз великолепной арочной аркадой; на той стороне площади подсвеченные древние стены и купол базилики, построенной на месте античных терм, словно открывали окно в другой мир, куда сегодня еще можно не заглядывать, но завтра – обязательно. Или послезавтра, как сложится. Инга не стала тянуть туда Макса, а повернула в отель, где и располагался уютный и просторный винный бар.

В баре было тихо, играла приятная музыка – кажется, что-то из американских хитов семидесятых. Официант провел Ингу и Макса к столику, стоявшему между двумя отделанными деревом колоннами, принес меню в солидной, хорошо пахнущей кожей обложке. Скатерти накрахмаленно хрустели, приборы были так чисты, словно их тут обронили ангелы. Макс едва заметно улыбался, выбирая блюда, заказал бутылку вина, ассорти закусок. Жизнь для него явно налаживалась.

Базилика Санта-Мария-Дельи-Анджели-э-Деи-Мартири – действующая церковь, возведенная на руинах терм Диоклетиана, посвященная Богородице, ангелам и мученикам в Риме. Украшена античными колоннами и орнаментами. Часы работы: понедельник – суббота 7.00—18.30, воскресенье 7.00—19.30. Вход свободный.

Национальный музей Рима – расположен за базиликой и руинами терм. В нем находится одна из самых обширных в городе коллекций античной скульптуры, саркофаги, фрески и мозаики. По билетам в музей можно посетить также и сохранившиеся помещения терм Диоклетиана. Часы работы: вторник – воскресенье 9.00—19.45. Цена билета: 7 €.

– Мне нравится это место, – сказал Макс, когда заказ был сделан. – Предлагаю переселиться.

Сейчас он уже совершенно точно шутил.

– Мы можем приходить сюда, если захочется, – заметила Инга, – однако нам надо завести знакомства, ты не забыл?

– Поверхностной оценки будет достаточно.

– Нет, Макс, не совсем. Ты профессионал, значит, доведешь дело до конца. Зачем я озвучиваю очевидное?

– Потому что мне нужно это услышать.

– Совершенно верно.

Принесли вино; Макс попробовал, одобрил, кивнул. Алая жидкость горела в бокалах рубиновой тайной, и Инга подумала вдруг, что в такое вино Борджиа подсыпали яды, дабы избавиться от неугодных. Может, то вино было темней и гуще, но светилось так же – виноградной кровью, обещанием забвения.

– Это того стоит, – произнес Макс задумчиво. – Не знаю, в чем заключался подвох, однако ты оказалась права. Смена обстановки и круга – достаточная встряска, чтобы я начал думать в нужном направлении, мозговой штурм будет построен на хорошем основании. К тому же я давно не испытывал культурного шока от соприкосновения с собственно культурой. В последний раз это был Гент.

Инга кивнула. Макс летал на деловую встречу, и внезапно рейс задержали на три часа, и он отправился пройтись по городу. Непрерывно слал ей снимки с планшета с пометками: «Это посоветовать Острогову», «Может, подкинем проектировщикам идею?», «Посмотри, какая феерическая ересь». Надо сейчас убрать куда-нибудь его планшет, в унитаз спустить, что ли? Чтобы полученные впечатления стали живыми, хрупкими, не пойманными в жесткие тиски кадра. Неповторимыми.

Максу не хватало как раз понимания быстротечности жизни. И Инга не знала, учатся ли такому.

Она собиралась просто показать ему Рим.

Они прекрасно посидели в ресторане и, закончив десертами и кофе, вышли в вестибюль отеля. Здесь шла такая привычная жизнь, что Инга даже пожалела на секунду о своей идее познакомить Макса с другой стороной вселенной. Все-таки в дорогих местах он смотрелся на месте.

– Максим! Это ты? Вот так встреча!

Голос был мелодичный, и принадлежать он мог только настоящей красавице. Инга медленно повернулась.

Эту девушку она знала – как и всех девушек Макса, которых, впрочем, за годы знакомства было немного. Он встречался с женщинами не очень долго, не брал на себя никаких обязательств и не стремился свить гнездышко. Выбирал в основном девушек своего круга, причем не гламурных дурочек с накачанными коллагеном губами, а образованных, сдержанных, неглупых. И Валерия была из таких.

Она шла к ним по сверкающему полу – в хрустальных туфельках, в элегантном платье нежного абрикосового цвета, с тщательно уложенными волосами, блиставшими оттенками шоколада и огня. Великолепная женщина, которая может достаться не каждому. Амлинский встречался с нею года два назад.

Валерия легко поцеловала Макса в щеку, поздоровалась с Ингой, та поздоровалась в ответ.

– Вы здесь по делам?

– Можно сказать и так, – туманно выразился Макс. Он превосходно умел держать лицо, и кто его разберет – огорчен он этой встречей или рад ей?.. – А ты?

– Приехала отдохнуть на несколько дней. Максим, если захочешь, то присоединяйся ко мне и моим друзьям. – На Ингу она больше внимания не обращала: конечно, ведь та просто наемная сила. – Мы сняли виллу в Остии, тебе должно понравиться. Никого лишнего, все свои. Когда закончишь с делами, приезжай, я скажу тебе адрес. Или поехали завтра, все вместе? Ты ведь остановился в этом отеле?

Макс покачал головой.

– Нет, Лера, боюсь, я не смогу принять твое предложение. Извини.

– Жаль. – Она пожала плечами, и абрикосовая ткань колыхнулась, на мгновение четче обрисовав грудь. – Но мы ведь можем вместе позавтракать, не так ли? Я хотела бы расспросить тебя о новостях, о твоих родителях…

– Мы не живем в этом отеле.

– А где же? На Виа Венета или в «Астории»?

– Здесь, дальше по улице, рядом с Термини.

– Ты живешь рядом с вокзалом?

– Всем нужно где-то жить, Лера.

Она вздохнула, легко коснулась руки Макса.

– Я и не думала, что встречу здесь тебя, – сказала Лера, чуть понизив голос, словно очерчивая невидимую линию вокруг себя и Амлинского и оставляя Ингу за ней. – И, признаюсь, сильно удивилась. И в то же время… Я вспоминала о тебе недавно. Нам многое нужно обсудить, теперь, по прошествии времени… Тебе так не кажется?

– Может быть, но не сегодня. Извини, Лера, у нас был длинный день, и я хотел бы проводить Ингу в отель. Я не смогу присоединиться к тебе, однако желаю хорошо отдохнуть.

– Если передумаешь, то мой номер остался неизменным, – сказала она, чуть улыбнувшись, словно ее совсем не огорчил отказ. Может, так оно и было, однако Инга в подобный вариант не слишком-то верила. Такие женщины редко отпускают добычу. – Всего тебе хорошего, Максим.

– И тебе.

Валерия ушла, покачивая бедрами, а Макс и Инга двинулись на выход.

Вечерний воздух еще сгустился, запахи стали резче и насыщеннее, стало прохладней, однако сильно замерзнуть было невозможно. Да и идти совсем недалеко. Они свернули за угол, и Макс ругнулся: два фонаря, раньше исправно светившие, не горели, а пройти мимо дома, охваченного со всех сторон реконструкцией, как пожаром, и при дневном-то свете не очень удобно. К тому же в кармане у Макса громко пиликнул мобильник: пришло сообщение.

– Прости, одну секунду.

Он остановился, достал телефон, и Инга мельком увидела имя: Валерия Белинская.

Ну конечно. Что и требовалось доказать.

– Я не хочу тебе мешать, Макс, но может быть, мы пойдем в отель или ты хотя бы прочтешь сообщение там, где светлее?

– М-м? – Он не слушал, читал. Sms, видать, длиной с Великую хартию вольностей. Инга потянула Амлинского вперед, и он пошел рассеянно, и тут над их головами грохнуло, словно настал день Страшного суда и черти явились по души грешников.

Глаза уже привыкли к полутьме, к тому же Ингу не покидало странное тревожное чувство, а потому она инстинктивно сделала несколько быстрых шагов вперед, таща за собой Макса. Вовремя. Грохот повторился, и сверху на тротуар, по которому они только что прошли, грянулась одна здоровенная труба, потом вторая, а за ними – ведро с засохшей краской, от удара об асфальт крякнувшее, как спелый арбуз. Только тогда Макс изволил оторваться от телефона. Амлинский оглянулся и замер.

Заорали сигнализациями припаркованные рядом машины, послышались крики, кто-то уже спешил к месту происшествия. Инга задрала голову, но ничего не увидела: верхние этажи здания тонули во тьме. Вот если бы фонари горели…

– Я же говорила, – произнесла она чуть дрогнувшим голосом, – что нужно ходить быстрее. Итальянцы такие… беспечные. – Это было самое слабое определение в адрес разгильдяев, которые оставляют незакрепленными тяжелые предметы на высоте. Зная итальянскую безалаберность, можно предположить, что все это грохнулось потому, что на криво лежащие трубы просто сел голубь.

– Прошу прощения, что я тебя не послушал.

– Нам повезло, что мы уже прошли этот участок.

– Нам повезет еще больше, если мы сейчас уйдем. – Макс развернул Ингу и решительно зашагал в сторону отеля. – Не желаю объясняться с местными.

– Макс…

– Все, разговор окончен, – бросил он резко, и Инга умолкла, не понимая, что на него нашло.

Неужели… испугался? Да нет, Амлинский трусом никогда не был, трус не играет в хоккей! Вот она испугалась немного, правда, задним числом. Трубы и ведро грохнулись достаточно далеко, никакой реальной опасности не было, и все же выплеск адреналина имел место. А Макс не из пугливых, видимо, не захотел, чтобы ему задавали вопросы. Нужно в следующий раз пойти другой улицей. Инга оглянулась на ходу, но они отошли уже достаточно далеко, и ничего толком не разглядеть. Автомобильные сигнализации умолкали одна за другой.

– Вот так и не знаешь, когда кирпич упадет, – невесело пошутила Инга, когда зашли в лифт и молчать уже не хотелось.

– Ты о бренности бытия?

– О нем, хрупком и прекрасном.

– На сей раз миновало, значит, вселенной мы еще зачем-то нужны. – Шеф помолчал и спросил все-таки: – Испугалась?

– Немного.

– Сейчас ляжешь спать, а наутро все забудется.

Он вроде ничего особенного не сказал, однако на душе сразу стало легче. Подумаешь, ведро с краской… Пролетело мимо – и черт бы с ним!

В номер возвратились около половины одиннадцатого. Пока Инга разбирала чемодан, Макс успел сходить в душ и залезть под одеяло; когда она вышла из ванной, он уже спал, накрывшись с головой и немыслимым образом расположив подушку. Вот и хорошо.

Утро началось со звонка будильника, теплых водяных струй и тщательного выбора наряда: Инга не собиралась чувствовать себя неудобно. Она деликатно посоветовала Максу надеть кроссовки, а не ботинки, в которых он прилетел вчера, и светлые джинсы вместо темных, а поверх футболки накинуть клетчатую рубашку, купленную специально по случаю. Инга добыла это чудо текстильной промышленности спустившись в переход, у ближайшей торговки, и была поэтому стопроцентно уверена в подлинном китайском происхождении. Макс смотрел на рубашку, прищурившись.

– Я шпион, – пробормотал он в конце концов и – надел.

Так они и спустились к завтраку: «китайский» Макс и Инга в легкомысленных укороченных джинсах с нашлепкой на попе в виде бабочки, в топике и кофточке от соседнего переходного производителя – корейца какого-то. В ресторане уже толпился народ, шведский стол подвергался тотальному разграблению. Выбор оказался на удивление приличным, что нетипично для итальянских трехзвездочных отелей, где повезет, если выдадут континентальный завтрак – круассан, джем и масло, кофе да сок, вот и все. По всей видимости, русские туристы, которых было много в этом отеле, когда-то давно взбунтовались и потребовали кормить их нормально. Отель шел на уступки: был и омлет, и сосиски, и разнообразная выпечка, и ассортимент соков и чая. Постоянно подносили новые порции, чтобы всем хватило. Русские туристы быстро тренируют любую нацию…

Макс нацелился было на столик в углу, где могли поместиться только двое, однако Инга решительно потянула его к одному из столов на шестерых.

– Хочешь работать? Работай.

Макс кивнул: работать он умел лучше всего.

Набрав еды, они сели и не остались в одиночестве: появившийся вместе с мамой вчерашний милый конопатый мальчишка тут же подбежал:

– Здрасьте! А можно мы тут сядем?

– Садитесь, конечно, – любезно пригласила Инга.

– Ма-ам! Мы тут можем сесть! Мам, я хочу сок! А омлет я не буду!

– Здравствуйте, – сказала женщина, подходя, – вы не против, если мы с вами?..

– Конечно нет.

– Ма-ам!

– Кирилл, пожалуйста, не кричи, я и так все понимаю. Пойдем, выберем тебе сок.

– Как она умудряется с ним справляться? – спросил Макс, когда они отошли. – Этот ребенок совершенно неуправляем.

– Ты не видел неуправляемых детей.

– По-моему, он ведет себя неприлично.

– Бегать и кричать? Нет, Макс. Это типично. У них же энергия бурлит, ее нужно куда-то девать, хотя бы направлять в нужное русло.

– По-моему, это расстройство.

– Нет, ты не прав. Я в детстве была поспокойнее, а вот моя сестра… Она и меня раззадоривала, и мы с ней носились так, что люстра качалась. Когда у меня будут дети и они начнут так бегать, я не стану удивляться. Энергия – выход. Физика!

Он покачал головой – не согласился. Впрочем, Инга знала, что так будет.

Его родителей она видела несколько раз – как ни странно, и одного оказалось достаточно, чтобы составить о них определенное мнение. С первого раза у Инги больше не имелось вопросов, почему Макс такой. Никаким иным он быть и не мог, и она ему не сочувствовала, нет. Простого сочувствия тут явно оказалось бы недостаточно. Тем более что никакая жалость Максу не требовалась и была катастрофически вредна: он-то полагал свою жизнь исключительно удавшейся, а все, что не вписывалось в нее, – ошибкой природы.

Ну, посмотрим.

Кирилл бегал туда-сюда, принося еду, с гордостью притащил тарелки, наконец плюхнулся на свое место и принялся наворачивать омлет, от которого пять минут назад категорически отказывался. Сунув в рот здоровенный кусок, мальчик посмотрел на Макса и беззастенчиво поинтересовался:

– А где ваш айпад?

– Кирилл, – спокойно и предупредительно заметила его мать, подходя к столу и ставя блюдо с выпечкой.

– Ой, да. Мама говорит, сначала нужно знакомиться. Я Кирилл, а это мама. А где ваш айпад?

– Я Максим Эдуар…

– Это Макс, я а Инга, – сказала она и легонько толкнула Амлинского локтем – не раскрывайся, дескать, шпион. Еще бы должность назвал и полное имя компании. – Очень приятно, Кирилл. А твою маму как зовут?

– Мама Лена!

– Очень приятно, Елена, – сказал Макс. – Мой айпад в номере, Кирилл. Я бы взял его с собой, но Инга решила, что без него будет лучше.

– А как же играть?!

– Думаю, Максим полагает, что лучше не играть, а смотреть по сторонам, Кирилл, – произнесла Елена. – Мы ведь приехали в Рим, и ты сам хочешь все посмотреть. Игрушки есть и дома, а Рима дома нет.

Инга начала подозревать, что у фантастически безмятежной Елены имеется неплохое чувство юмора, которое и помогает пережить ураган по имени Кирилл.

– Ага. Мы вчера путеводитель читали. Столько всякого! Мам, мы же пойдем в Колизей, да?

– Пойдем, конечно. – Она намазала круассан маслом и джемом и обратилась к Инге: – Вы впервые в Риме?

– Я в третий раз, а Макс… можно считать, что и в первый. – Она покосилась на него, чтобы сам продолжал, и Амлинский, преодолевая внутреннее сопротивление, произнес неохотно:

– Я был здесь с отцом в юношестве. Почти ничего не запомнил.

– Тогда вам предстоит много открытий, – сказала Елена.

– Благодарю, я надеюсь, что они будут приятными.

Кирилл продолжал болтать и с огромной скоростью уничтожать завтрак, Макс отвечал на его вопросы – односложно, но отвечал, – а Инга пила кофе и думала, что впереди несколько дней, которые могут оказаться весьма интересными. В конце концов, нужно просто выйти в этот город.

4

Государь не волен выбирать себе народ, но волен выбирать знать, ибо его право карать и миловать, приближать и подвергать опале.

И едва выйдя в утреннее тепло из отеля, Макс вспомнил, что именно его поразило в тот давний, почти стершийся из памяти визит в Рим.

Свет.

Свет с картин итальянских мастеров, умевших касанием кисти передать это невероятное волшебство. Свет, о котором Макс столько читал (архитектор должен знать такие вещи), видел на картинах, на фотографиях, но лишь однажды – своими глазами. Свет, обтекающий здания, гладящий их углы, придающий формам толику совершенства, которого, увы, так мало в этом мире. Макс вдруг вспомнил, как отцовский лимузин ехал по улицам, отец говорил по телефону, на несколько минут предоставив сына самому себе, а Макс придвинулся к окну, опустил стекло и смотрел, смотрел на осиянные итальянским светом дома, развалины, памятники и фонтаны. По-особенному искрилась вода, играли блики в листве, сверкали стекла. Макс запомнил это кружевное сияние – а казалось, забыл.

Он даже солнечные очки спрятал в карман кошмарной рубашки, чтобы насладиться светом.

Инга шла рядом, но Макс ее почти не замечал, поглощенный тем, что смотрел по сторонам. Инга велела поставить телефон в беззвучный режим, бросить почти всю технику в отеле, и это Макса раздражало, но итальянский свет немного примирил с действительностью. Длинноногая гид оперативно засунула всех в автобус, пересчитала по головам, сказала, что экскурсия начнется с визита в Ватикан, и, когда автобус поехал, заговорила в микрофон, однако Макс уже не слушал.

Он кое-что помнил о Риме – не зря же Амлинский получил одно из лучших образований, много читал. Максу казалось, что, если он имеет знания, в некоторых случаях опыт не требуется. Он знает, где стоит Колизей и чем знаменит, может объяснить, в чем смысл выражения «Ad Kalendas Graecas»[4], не спутал бы тунику и тогу, и так далее. Но оказалось, все это меркнет перед простым светом, который наполняет сиянием здешний воздух. Вот так история!

Автобус быстро пробрался сквозь утреннее столичное движение и высадил толпу туристов у Ватикана. Вход в самое маленькое государство мира уже осаждали желающие приобщиться к святым ценностям: очередь растянулась на километр, если не больше. Однако сегодня Макса, ненавидевшего задержки, внезапно это устраивало. Если придется постоять немного – ну и ладно, он посмотрит по сторонам и обсудит с Ингой кое-какие рабочие вопросы. Или просто постоит и подумает. После вчерашнего веселого вечера требовалось подумать.

Впрочем, тут же выяснилось, что заранее заявленные группы идут в обход очереди, и туристов провели в вестибюль. Гид (кажется, ее звали Анна) собрала всех в кучку и внимательно оглядела. Макс вспомнил, что вчера Алексей что-то такое говорил о дресс-коде в соборе Святого Петра, но не вслушивался, а вот Инга явно знала, о чем идет речь. Анна выдала двум женщинам в излишне коротких юбках платки, чтобы обернуть бедра.

Ватикан – самое маленькое государство мира, разрешающее доступ туристам к некоторым своим ценностям. Основные достопримечательности – собор Святого Петра, Сикстинская капелла, музеи и сады. Часы работы: понедельник – суббота 8.30—18.00 (вход в музеи прекращается в 16.00), в воскресенье, а также в дни религиозных праздников закрыты. Цена билета: 16 €, при заказе через сайт и дальнейшем проходе без очереди – 20 €. Билет дает право входа в музеи и Сикстинскую капеллу, выход из капеллы в собор Святого Петра – под табличкой «только для групп», и если удастся проскользнуть, то вам повезло. Бесплатный доступ в музеи Ватикана осуществляется в каждое последнее воскресенье месяца, в этот день лучше прийти где-то к 7.30 и занять очередь.

– Зачем это? – спросил Макс.

– Просят при входе в собор, – объяснила Инга. – Нельзя приходить в футболках без рукавов или открывающих пупок, в мини-юбках, шортах, шляпах… и телефон выключи, пожалуйста.

– Хватит с него и беззвучного режима.

– Мы с вами не сможем пройти по всем музеям Ватикана, это заняло бы слишком много времени, и вход в некоторые помещения ограничен, – сказала Анна. – Сначала мы посетим музей Кьярамонти, затем выйдем на улицу и осмотрим здания снаружи, а потом нас ждет Сикстинская капелла и собор.

Тут же были розданы устройства, которые Макс посчитал невероятно полезными: каждому туристу выдали наушник, а передатчик находился у гида, говорившего в микрофон. Анна предупредила, что радиус действия приемников – около пятисот метров, это давало возможность не толпиться вокруг гида, а спокойно осматриваться, слушая рассказ, и не напрягать слух, пытаясь понять, что именно пропустил. И гиду кричать не приходилось. Макс, любивший всевозможные удобства, по достоинству оценил приспособление: для больших групп оно подходило идеально. И хотя он сам впервые за долгое время оказался на экскурсии подобного рода, это не мешает найти в ней хоть что-то хорошее, верно ведь?

Музеи Ватикана – большой музейный комплекс, включающий в себя Григорианский Этрусский музей (предметы быта этрусков, древнегреческие сосуды из некрополей), Ватиканскую библиотеку (самое значительное собрание древних рукописей в мире), музей Пио-Кристиано (собрание раннехристианских произведений искусства из римских катакомб), пинакотеку (византийская и европейская живопись XI—XIX вв.), музей Кьярамонти (античная скульптура), Исторический музей (экспонаты, связанные с историей Ватикана), Коллекцию современного церковного искусства и Этнологический миссионерский музей (экспонаты, иллюстрирующие религиозные культы разных стран мира). Вход по общим билетам в Ватикан.

Музей Кьярамонти располагался в основном в большой арочной галерее, по сторонам которой тянулся ряд статуй, казавшийся бесконечным. У самых известных экспонатов – громадной головы Афины, бюстов некоторых римских императоров – Анна останавливала группу, чтобы рассказать подробности. Ровный голос гида в наушнике совершенно не мешал, и Макс, позабыв об Инге, переходил от статуи к статуе, мельком взглядывая на таблички, оценивая мастерство скульптора и качество материала. Хороший мрамор добывают в Италии, прекраснейший, один из лучших. Мягкое освещение рождало на камне смазанные блики, прохладные даже на вид. Когда-то эти статуи украшали дворцы, парки и сады, слушали журчание фонтанов, и именно на воле выполняли свое истинное предназначение. Сейчас произведения искусства лучше не выставлять на улицу. Придут варвары (с тех самых времен, как пал Рим, варвары всегда приходят), измажут благородные лица императоров жирной краской из баллончиков, поглумятся, отломят что-нибудь. Человечество в равной степени запрограммировано как на созидание, так и на уничтожение. Макс чувствовал этот баланс, идущий от самой природы. Обновление – конечно, варварство – нет. Когда время пускает по этому гладкому камню сеть трещин, когда упорные вьюнки растаскивают на мелкие кусочки то, что раньше было могучим и вроде несокрушимым, это считается приемлемым, более того – естественным. Когда приходит малолетний идиот с ломом и разносит произведение искусства – не потому, что оно помешало ему жить, а потому, что он просто не способен его понять! – это можно назвать как угодно, только не естественным. Человек не может считаться венцом природы, пока не осознает, как мало на самом деле от него зависит и как бесполезно приходить в ярость по этому поводу.

Инга тронула задумавшегося Макса за рукав:

– Тебе так понравился Октавиан Август?

– Он был просветителем в хаосе междоусобных войн. Почему бы ему не нравиться мне?

– Я имею в виду статую.

– Очень хорошая статуя. Классика скульптурного портрета.

– Идем, мы отстали.

И правда, голос Анны в наушнике был уже еле слышен.

Через музеи перешли в Папский дворец, где Макс едва не застрял намертво в Галерее географических карт. Более сорока изображений бывших владений Католической церкви и важнейших регионов Италии в эпоху папы Григория XIII на стенах галереи сочетали в себе изумительные детали и хорошо сохранили цвет; на расписном потолке апостолы свершали святые деяния, пейзажи цвели, сцены из Ветхого Завета перемежались с арабесками. Анна рассказывала об истории росписей, Макс молчал.

Он давным-давно позабыл, что такое экскурсия. По миру Макс сначала ездил с родителями, потом, когда его отправили в Оксфорд, – со студенческими группами. Но к тому времени его стремление к одиночеству оказалось настолько сильным, что общение со сверстниками ограничивалось принципиальной необходимостью, и только. Умом Макс осознавал: нужно строить связи – и он выстраивал их с тщательностью, достойной… да хотя бы каменного Октавиана. С оксфордских времен у Макса не осталось друзей, зато осталась целая плеяда ценных знакомых. В Англии он изучал историю искусств, а высшее архитектурное получал уже в Москве, заочно.

Конечно, Максим бывал на экскурсиях в Лондоне, в нескольких английских замках; он специально ходил посмотреть на крупные достопримечательности, оказываясь в определенных городах мира. Этого требовало ясное, четкое осознание: образование должно быть настолько полным, насколько ты можешь себе позволить. Потом Макс обнаружил, что это не всегда так уж необходимо. Эпоха информационных технологий привнесла в жизнь невиданные возможности, и виртуальные туры по музеям, дворцам и улицам занимали не так много времени и не требовали усилий, кроме щелчков «мышкой». Таким образом можно было побывать фактически где угодно, и Макс отводил пару часов в неделю под освежение знаний и раскрытие нового. Он следил за новостями культуры. Он держал дома огромную коллекцию богато иллюстрированных книг: биографии и наследие художников, скульпторов и, разумеется, архитекторов. Он ходил на значимые театральные премьеры, снисходительно относился к опере и не понимал мюзикла, и считал, что этого вполне достаточно. Он в курсе происходящих событий, не так ли? Есть много дел, которые следует сделать, и в расписании не место праздным прогулкам по музеям.

Но вот – Ватикан, овеянный святою славой, бесконечные ряды мраморных голов и поражающие яркостью и сочностью краски старинных фресок, и почему-то это смотрится лучше, чем на мониторе. Хотя компьютеры у Макса везде стояли громадные, с надкушенным яблочком на благородно поблескивающем серебристом заду.

А впечатление… не то.

Из музейного света вышли снова в дневной; солнце поднялось выше и припекало уже сильно. Во дворе, куда Анна вывела группу, торчал металлический шар, похожий на инопланетный глобус, росли розовые кусты, и Макс отошел от них подальше. Еще не хватало…

– Класс! – Веснушчатый Кирилл, наказание господне, вывинтился из толпы и зачем-то прибился к Максу. Тот подумал: не откроется ли у него после этой поездки еще и аллергия на детей?.. – Мама говорила, что здесь круто, а я не думал, что так круто!

Выражаться на его языке Макс не умел, потому сказал на своем:

– Что тебе больше всего понравилось?

– Ну, пока не знаю. Дядьки со змеями.

– Лаокоон с сыновьями? – уточнил Макс.

– Наверно. Я не запомнил, как их зовут. Они победили змей?

– Гм. – Вести светскую беседу по всем правилам с этим взъерошенным мальчишкой оказалось затруднительно. Может быть, именно это и имела в виду Инга, когда говорила об ассортименте и коммуникациях. Скорее всего. – Мне печально тебе это рассказывать, но такова история. По одной из версий, змеи уничтожили их всех, либо задушив, либо проглотив, по другой – только сыновей, а Лаокоон должен был вечно оплакивать погибших детей.

– А… а почему? Ну, чего они такого сделали? Убили кого-нибудь? Они террористы?

– Гм, – снова сказал Макс. Внезапно это стало его забавлять. – Ты слышал про Троянского коня?

– Про вирус, что ли?

– Нет, про деревянную скульптуру, которую хитроумные ахейцы соорудили, чтобы покорить неприступную Трою.

– А-а. Нам на истории рассказывали, и я кино смотрел. Такая большая деревянная лошадь. – Кирилл руками изобразил, какая именно.

– Вот именно, большая деревянная лошадь… на колесиках. Ахейцы отчаялись взять город штурмом и решили взять его хитростью. Для этого они построили Троянского коня, где укрылись лучшие воины, затем оставили его на берегу и сделали вид, будто уплывают. Троянцы, гм, любили чужое добро и решили, что конь не должен пропадать. А Лаокоон был жрецом, жившим в Трое. Он предостерегал сограждан, чтобы они не поддавались на хитрость и не привозили скульптуру в город, но троянцы его не послушались. И ночью ахейские воины выбрались из тайника и открыли ворота в город. Троя пала.

– А змеи?

– Ахейцам покровительствовали греческие боги. Они разгневались на Лаокоона за то, что он пытался предупредить троянцев, и отправили волшебных змей… причинить ущерб.

– Но он же не сделал ничего плохого и пытался всех защитить!

– Вот именно. Чужие боги бывают очень мстительными.

Кирилл подумал немного и заявил:

– Это несправедливо.

– В мире мало справедливости. В основном – выгода.

– Макс, ты преувеличиваешь, – сказала Инга, которая, оказывается, стояла рядом и слушала. – Справедливость есть, и она часто побеждает. Не слушай его, Кирилл.

– Скажи это Лаокоону, – посоветовал Макс.

– Перестань читать «Илиаду» на ночь. Греческие сочинители безбожно привирали.

– Не скажи…

– Это всего лишь легенда, Кирилл, – сказала Инга мальчишке.

– А, ну хорошо. Но все равно грустно. Если бы боги этих змей прислали к террористам, вот было бы круто!

– Самое время спросить у богов, почему они так не делают, – усмехнулась Инга.

– Нынче боги другие, – проговорил Макс. – У них есть ядерная кнопка и секретные службы. Змеи никуда не делись. Идем.

Кирилл ускакал носиться кругами вокруг матери, неведомым образом сохранявшей спокойствие, а Инга взяла Макса под руку. Ему было приятно, когда она так делала, и он не стал сопротивляться, хотя личное пространство – это святое. Впрочем, Инга давно находилась в этом личном пространстве. Не опасно.

– Тебе нравится? – спросила она.

– Угу. Слишком много людей, но искусство это искупает. Только я не вижу пока, каким образом мы с тобой выполним наше дело.

– Проблемы нужно решать по мере их поступления. Привыкни для начала к людям, Макс.

– Я от них и не отвыкал.

– Это тебе так кажется.

– Мне кажется, – сказал он спокойно, – что у тебя сложилось превратное мнение. Это довольно странно, учитывая продолжительность и близость нашего знакомства.

– Какое у меня любимое блюдо? – вдруг спросила Инга.

– Что, извини?

– Какую еду я люблю больше всего на свете? Мы с тобой неоднократно обедали, ужинали и перекусывали вместе. Что я заказываю чаще всего?

– Ну… мясо.

– Нет, Макс. Я люблю рыбу и морепродукты и делаю именно такой заказ в девяноста процентах случаев. Я люблю средиземноморскую кухню и мамины пирожки. Я люблю клубнику прямо с грядки, это самая вкусная клубника на свете. Ты привык ко мне?

– Инга, мы коллеги и не обязаны знать такие вещи. И мне все равно, что любит есть хотя бы этот мальчик. У нас другие задачи.

– Ты хочешь сделать так, чтобы в недвижимости, которую мы предлагаем покупателю, можно было жить именно тем людям, которым ты ее предлагаешь. Это работало все годы, пока ты продавал своим. С такими людьми, – она указала на туристическую группу, потихоньку шествовавшую к Сикстинской капелле, – твои знания человеческой природы бесполезны. И мы об этом уже говорили. Что ты предложишь Кириллу, чтобы ему было не скучно?

– Зависит от платежеспособности его матери.

– И от того, как она относится к сыну.

– Если ты такой толковый маркетолог, может, я отдам этот проект тебе?

– Ты сам хочешь им заниматься. Поздно, коготок уже увяз.

Макс усмехнулся.

Инга была очень ценным сотрудником: его рабочее настроение она чуяла, как гончая – дичь. Вопрос был в том, чтобы не переступить черту. Изучение потенциального покупателя – вот задача, а не болтовня о Лаокооне. Хотя разговор с ребенком внезапно доставил Максу смутное удовольствие.

Нельзя, сказал кто-то темный, холодный внутри него. Ты потеряешь достоинство, если черта будет перейдена. Ты нарушишь границы, которые никогда нельзя нарушать. Все равно этих людей в твоем мире не будет, они живут так, как хотят, и не помешают жить тебе. Сделай то, что необходимо, но не смей позволять себе… расклеиваться, слюнтяй. Это стыдно, это недопустимо. Гипертрофированными чувствами обладают те, у кого нет ничего другого, – а у тебя есть и всегда было, тебе не нужны искусственные заменители.

– Идем, – сказал Макс, – я хочу посмотреть капеллу.

5

Можно, думается мне, полагать истинным, что судьба распоряжается половиной наших поступков, но управлять другой половиной или около того она предоставляет нам самим.

В Сикстинской капелле было сумрачно, свет еле пробивался через узкие окна, но народу было – не протолкнуться. Стоял ровный гул (громко общаться здесь запрещалось), и, несмотря на то, что здесь также возбранялось снимать, многие расхаживали с телефонами и фотоаппаратами. Кто-то наглел до такой степени, что использовал вспышку. Турист – зверь неукротимый, мрачно подумала Инга. Хорошо хоть, в капелле находилось достаточно много служителей, которые вежливо, но непреклонно выпроваживали нарушителей.

Однако вся земная суета отступала, стоило поднять взгляд…

Сикстинская капелла. Ее знают все – но даже самые красочные изображения не передают того, чем она является на самом деле. И смысл не в том, что она замолена до предела, что в печальные дни после смерти Папы здесь собираются кардиналы, а народ на площади Святого Петра ждет белого дыма из трубы, – а в том, в какое чудо можно превратить обычную домовую церковь.

Сикстинская капелла построена в 1473—1481 годах архитектором Джордже де Дольчи по заказу Папы Римского Сикста IV и украшена бесценными фресками эпохи Возрождения. Самая знаменитая роспись – на потолке, авторства Микеланджело. Авторы других сохранившихся росписей, в основном на стенах, – Боттичелли, Перуджино, Доменико Гирландайо, Козимо Россели, Пинтуриккио, Синьорелли, Бартоломео делла Гатта, Давид Гирландайо, Пьеро ди Козимо, Бьяджо д'Антонио.

Инга была тут в третий раз. Она забыла обо всем: о Максе, которого нужно правильно выгуливать, о голосе Анны в наушнике, продолжавшей негромко рассказывать, о туристах с их фотоаппаратами и телефонами. Она запрокинула голову и смотрела, как Господь с Адамом тянут друг к другу руки, и остальные фрески, как бы ни были они хороши, отодвигаются в тень. И изгнание из рая, и толстощекие ангелы меркнут рядом с этим движением: Бог создал Адама, только-только отвел свою руку от его руки, и Адам лежит, еще не понимающий, еще глядящий светло и прямо на своего Господа, еще не знающий, что его ждет впереди.

Неизвестно, все ли было так (а скорее всего и не было). Но Микеланджело вписал это движение во фреску – и она осталась здесь, изумительная, словно перенесенная из неизведанных времен, и даже немного потускневшие краски не могли умалить ее величия. Инга представила, как Микеланджело писал ее: один, в темной капелле, выгнав всех отсюда, чтоб не мешали; он водил кистью по потолку, и иногда краска капала в глаза. Микеланджело останавливался, ругался, тер веки, долго моргал. Чадило и плясало от сквозняков пламя в масляных плошках. Рука Адама, только-только обретающая плоть, тянулась к пустому месту, где позже окажется Бог.

Микеланджело стоял на изобретенных им же «летящих» лесах, которые не мешали проведению служб в капелле; дерево скрипело, помосты немного дрожали, завораживала пустота под ногами: грохнешься – костей не соберешь. Фигуры танцевали перед глазами, но он видел, видел уже, что и как у него получится, несмотря на злопыхателей, несмотря на плесень, которая сожрала первый вариант фресок, и их пришлось сбить. Микеланджело стоял, краска капала на него, плошки шипели, как змеи, и это было то, ради чего стоило жить.

Собор Святого Петра – крупнейшая историческая христианская церковь в мире, вмещающая больше 60 000 человек. Строительство началось в 1506 году и закончилось в 1656—1667 гг. строительством соборной площади.

Часы работы: собор – октябрь – март 7.00—18.30, апрель – сентябрь 7.00—19.00; купол – октябрь – март 8.00—17.00, апрель – сентябрь 8.00—18.00. Цена билета: 7 €.

После Сикстинской капеллы собор Святого Петра ошеломлял, наваливался своей гулкой громадностью, оглушал. Группу провели в него, осталось за спиной приглушенное бормотание, вечные сумерки капеллы – и вот уже раскинулись многие метры мрамора, воздвиглись колонны, ворвался свет. Инга даже зажмурилась в первый момент.

Тут было где развернуться группе и побольше. Анна вывела туристов в центральный неф и остановила; никто и не думал разбегаться.

– Высота фасада собора – сорок пять метров, ширина – сто пятнадцать, базилика в длину двести одиннадцать метров, – сказала гид. – Эти цифры представляются не такими уж и большими, пока не зайдешь в собор и не поймешь, что речь идет о величайшем христианском храме мира. Высота этого купола – сто девятнадцать метров, диаметр – сорок два, и человеческий глаз не может до конца оценить его величину. Скажите, как вам кажется, какой ширины золотая лента, опоясывающая купол у основания?

– Ну-у, метра два, три… – послышались ответы.

– Более восьми, – улыбнулась Анна. – Там спокойно разъедутся два грузовика, а раньше говорили – две повозки, запряженные лошадьми. Надпись на латыни и греческом – это слова Христа: «Ты – Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою, и не одолеют ее врата адовы; и дам тебе ключи Царствия Небесного; и что свяжешь на земле, то будет связано на небесах; и что разрешишь на земле, то будет разрешено на небесах». На сем камне создана эта церковь, равных которой нет во всем мире. Ее строил Микеланджело, ее строил Бернини и многие другие великие мастера. Пройдемте, я покажу вам шедевры собора.

Группа надолго задержалась перед «Пьетой» Микеланджело, а Инга прошла дальше, за колонну, где было поменьше людей, чтобы в полной мере насладиться величием собора. Правда, наряду с мыслями возвышенными приходили и другие: Инге внезапно вспомнилось, как Эван МакГрегор в чрезвычайно идущей ему сутане ходил по этим плитам в фильме «Ангелы и демоны». Киноискусство – страшная сила. Инга сосредоточенно думала о МакГрегоре и не заметила, как подошел Макс.

– В такой церкви страшновато молиться, – заметил он. – Не знаю, как христиане это выдерживают. Вот где грозная мощь Бога ощущается во всей красе.

– Ты ведь неверующий.

– Именно. Однако меня восхищает человеческий гений. Эти колонны Бернини, на которых стоит купол, киворий, выделение главного пространства. – Он обозначал показываемое легкими взмахами руки, словно делал презентацию. Только лазерной указки не хватало. – И если бы Павел V не стремился к расширению жилплощади, то купол смотрелся бы лучше – а так портик его «съедает».

– Это очень прагматично, Макс.

– Я прагматик и льщу себе тем, что и логик тоже. Согласно христианской теории, человек сотворен по образу и подобию Бога. Если мы можем творить такое, а христианский Бог сотворил весь мир, то созидание должно стремиться к идеалу, а не к улучшательству. И если человек сотворен так и собор производит грозное и величественное впечатление, насколько грозен Бог?.. Купол жалко, – заключил он неожиданно.

– Посмотри на него изнутри.

– А я смотрю. Это великолепно.

– Только здесь всегда слишком много людей. Я хотела бы увидеть собор и Сикстинскую капеллу так, как видят ее священнослужители – пустыми, когда тут нет никого. Мне кажется, что впечатление совсем другое.

– Определенно.

Он снова что-то фиксировал, отмечал про себя, и Инга дорого бы отдала, чтобы знать – что именно.

Она была знакома с Максимом шесть лет, но далеко не всегда угадывала.

Даже несмотря на то…

Ладно, в соборе Святого Петра об этом можно подумать. Где, как не здесь.

Даже несмотря на то, что все эти шесть лет Инга любила Максима Амлинского.

Она всегда бредила архитектурой, четкими и нечеткими формами, светом из-за причудливо изогнутых стекол и фразой о человеке – мере всех вещей. Иные девочки рисовали в детском саду лошадок и принцесс, а она рисовала домики. Сначала они были убогие, кривые, со временем становились стройнее и причудливее. Но важнее, чем архитектура сама по себе, для Инги было другое: как человека с этой архитектурой воссоединить. У каждого должен быть дом. Поэтому при всяком кривом домике с детского рисунка имелся человечек, напоминавший насекомое палочника, а вопрос о работе даже не стоял: Инга собиралась в торговлю недвижимостью.

Она с отличием закончила институт и принялась рассылать резюме. Конечно, уже во время практики наметились кое-какие связи, и наконец Ингу взяли в риелторскую контору, где она проработала с полгода. Потом начальник решил, что Инга вполне может совместить обязанности риелтора и его любовницы, и пришлось уходить. Дальше было печально: она сменила несколько мест, однако торговля недвижимостью в России – бизнес непростой, и далеко не все справлялись с ним по-честному. Где искать надежных товарищей или хотя бы с солидной репутацией, если ты – одна из многих выпускников, которые хотят свой кусочек сладкого пирога? Требовался опыт, требовались связи, а как это нарастить без приличной работы? Задача не из легких.

Но Инга не отступала. За спиной у нее всегда имелась семья, которая в случае чего не даст ей умереть с голоду, погладит по голове, скажет «не сдавайся» и вытолкнет из уютного гнезда навстречу новым свершениям. Семья была не та, в которой принято долго себя жалеть. Ну, день, два, в крайнем случае – неделю. Но терять время дальше? Как можно терять его, когда жизнь так прекрасна, а мечта еще не сбылась?

Именно семья подсказала решение.

– Почему бы тебе не целиться выше? – сказал отец, когда сидели на веранде, залитой умопомрачительным июльским солнцем, и пили холодный морс. – Если не попадешь, то хотя бы не отстрелишь собственные ноги. – Он вопросительно посмотрел на Ингу: сказанное им было цитатой, а она должна угадать, такая игра, – но в тот день играть не хотелось.

– Пап, для крутых фирм я не подхожу пока. Я очень хочу, но у меня нет соответствующих строчек в резюме.

– У тебя есть желание работать, это дорогого стоит. Что ты потеряешь, если попытаешься? Ничего. А что приобретешь? Опыт и, возможно, удачу. Вперед.

Он никогда не сомневался в ней, ее отец.

Инга глубоко вздохнула, купила на последние деньги очень, очень приличный деловой костюм, о котором грезила давно, и принялась обивать пороги.

Обычно ей отвечали вежливым отказом сразу. Некоторые вызывали на собеседования, слушали и изрекали учтивое: «Вы нам не подходите». Некоторые слушали дольше, вызывали повторно, однако позже отдавали предпочтение более опытным. Вечерами Инга сидела на убогом диванчике, подобрав под себя ноги в теплых носках, изучала списки компаний, над которыми словно нимбы сияли – так ей хотелось туда попасть. Одной из них, сияющей звездой в конце пути просвещения, являлась известная в определенных кругах «Мэзон» – фирма Максима Амлинского.

Про Амлинского Инга прочитала достаточно, чтобы понять, что ей там ловить особо нечего. Сын богатых родителей (его отец занимался сталью, а в России это о многом говорило), он имел достаточно средств, чтобы дать старт с приличной позиции, но предпочел начинать с нуля, как все. Почти с нуля, все-таки в подвалах он не ютился… «Мэзон» специализировался на элитной недвижимости, заключая договора между продавцами и покупателями, подбирая состоятельным людям те дома и квартиры, которые подходили им по статусу. Инге нравился элегантный блеск и политика фирмы, девизом которой было: «Каждый заслуживает дом».

Этот лозунг ее подкупал, в нем чувствовалось доброе отношение, как будто обращаются не абстрактно, ко всем, а напрямую к тебе. Разве не это она рисовала в детском саду, закусив от усердия кончик языка? Когда Инга увидела девиз впервые, сразу поняла: она должна работать в «Мэзоне»!

Но как? Амлинский сделал себя сам и тщательно отбирал персонал, даже собеседования проводил лично. Провалишься один раз – можешь больше не приходить, второго шанса тебе не дадут. По фотографиям нельзя было определить, каков Максим на самом деле. Интервью он давал мало и скупо, в основном отдувались заместители – Илья Коршунов, Дима Рязанов. Со снимков глядел холодный человек с упрямым подбородком и тщательно уложенными, модно подстриженными волосами. В его чертах не было ничего снисходительного, доброго, многообещающего – и все же он притягивал взгляд, незнамо чем, незнамо как. Он был на своем месте, видимо. Человек из того мира, куда Инга хотела попасть.

Она долго решалась, но в начале осени все-таки понесла резюме в «Мэзон». Через неделю ей позвонили и попросили приехать.

Несмотря на костюм, новые туфли и очень, очень подходящий вид, Инга страшно нервничала. Она приехала заранее и минут пятнадцать сидела в громадной приемной, переживая. Когда дверь кабинета Амлинского распахнулась и оттуда вылетел потный, красный, взъерошенный человек, а за ним ухнуло:

– Чтоб я тебя больше не видел, пока не переделаешь, это ясно?! – Инга поняла, что чуда не случится. Вежливая секретарша, нимало не смущенная разыгравшимся только что представлением, пригласила ее войти, и Инга пошла на прямых ногах, боясь их сгибать: вдруг коленки подогнутся.

Максим Амлинский, выглядевший моложе, чем на фотографиях, и гораздо элегантнее, как раз занимался тем, что кипел как суп в котелке.

– Присаживайтесь, – буркнул он, – и давайте побыстрее. Что у вас?

– Я хотела бы работать в вашей компании, – сказала Инга, садясь, как английская королева: спина прямая, ноги скрещены в щиколотках. Амлинский посмотрел на нее, видимо оценил, но настроения его это не улучшило.

– И зачем вам сдалась наша компания, где работают люди небольшого ума?

Высказывание это явно относилось не к Инге и не к самому Максиму, а к позорно бежавшему краснолицему.

– Вы не просто одна из самых крупных компаний на рынке, у вас есть определенная репутация… – начала Инга, однако Амлинский ее прервал.

– Послушайте, девушка. У меня мало времени, идиоты-подчиненные, горит сделка, а вы мне выдаете фразы из учебника. Вы за этим пришли?

– Нет. Я пришла за работой.

– Почему я должен вас взять?

– Потому что я легко обучаема, готова к…

– Так, – сказал Максим Амлинский и встал. Росту он был немаленького, отлично скроенный пиджак подчеркивал ширину плеч. – Все, мы закончили. Со штампами в районное бюро. До свидания.

Инга тоже поднялась. Она ожидала отказа, но не ожидала, что Амлинский станет ей хамить: он слыл человеком воспитанным.

– Извините, что потратила ваше время, – произнесла Инга, развернулась и пошла на выход, но у самой двери притормозила. Внутри словно бес проснулся. «Какого черта? Ничего страшного не случится, если я…» Она обернулась к Амлинскому, безмолвно ожидавшему ее ухода.

– Хотите правду? – сказала Инга спокойно, хотя внутри все дрожало, словно перышки на «ловце снов», подвешенном под крышей. – Да, я не обладаю достаточным опытом работы, чтобы претендовать на должность в вашей компании. Да, я хочу учиться по ходу дела, а вы наверняка не можете себе этого позволить. Все это факты. Как и то, что я очень хотела бы работать здесь. Не потому, что это престижно, а потому, что вы каждому предлагаете дом, а не коробку, набитую техникой и элементами декора. Мне казалось, что это политика компании, и жаль, если я ошиблась. Но если я ошиблась, тогда эта работа мне действительно не нужна. Всего доброго.

И вышла, так как Амлинский ни слова не проронил.

Вечером Инга сидела дома, пила вино и жалела, что один из лучших бизнесменов в сфере недвижимости оказался всего лишь обычным дельцом за фальшивым фасадом, сочиненным, несомненно, каким-то гением маркетинга. Все это – «Мы дадим вам дом!» – только рекламный ход, а она купилась. Бывает. Впредь ей урок.

Утром Инге позвонили и позвали в «Мэзон». Удивленная, она поехала, недоумевая: что, сережку вчера обронила? Вроде обе на месте.

На сей раз Амлинский выглядел более мирно.

– Простите за вчерашнее, – произнес он отрывисто. – Был не в духе и отыгрался на вас. Я просмотрел резюме. Опыта у вас действительно мало, но энтузиазм присутствует. Почему ушли с первого места работы? Оно лучшее в вашем послужном списке.

Врать Инга не планировала.

– Из-за повышенного интереса начальника. Не рабочего интереса.

– Гм. У нас это не приветствуется. Действительно хотите сюда?

– Да, Максим Эдуардович.

– Испытательный срок три месяца. Будете вторым ассистентом моего заместителя, Ильи Коршунова, место свободно, а хедхантеры тащат нам дохлую добычу. Включайтесь в процесс, постигайте, учитесь – посмотрим, что из вас получится. Моя секретарша, Ольга, вас проинструктирует. Ольга!..

Так Инга попала в «Мэзон».

Через три месяца испытательного срока ее взяли на постоянную службу.

Через полгода Максим Амлинский самым нахальным образом отобрал Ингу у Коршунова, не сдержавшего тяжких стенаний, и начал дрессировать, превращая в свою ассистентку.

Через два дня после начала этой дрессуры Инга в него окончательно влюбилась.

Голос Анны в наушнике, призывающий всех собраться и прошествовать к выходу из собора, прервал цепочку воспоминаний.

– Идем. – Макс снова подставил локоть. – Кстати, со мной заговорила одна женщина, спросила, не знаю ли я, где купить сувениры. Я что, похож на человека, интересующегося сувенирами?

По всей видимости, он был оскорблен до глубины души.

– Не похож, – утешила босса Инга и, не сдержавшись, добавила: – А зря.

– Не заходи слишком далеко.

– Я постараюсь. Но мы должны купить тебе настоящую туристическую футболку, без этого никак.

– Зачем?

– Макс, эти люди приехали сюда отдыхать. Они идут по дорожке, протоптанной тургруппами до них. Для такого человека привезти глупый пластмассовый сувенир из поездки – это необходимость. Понимаешь? Магнитики на холодильник, футболки, ужасного качества статуэтки, которые по приезде раздариваются друзьям и родственникам. А как же сувениры начальнику?

– Зачем? – Макс признавал только солидные бизнес-сувениры, да и те сбывал в кладовку по прошествии определенного времени.

– Затем, что это знак внимания.

– Не проще ли подарить бутылку хорошего коньяка, телефон или что-то в этом роде?

– Телефон из туристической поездки? Начальнику? Соседке тете Глаше, которая будет выспрашивать все подробности пятнадцать раз? Кусок пластика дешевле в сотню раз – и вместе с тем неизмеримо дороже.

Площадь Святого Петра – огромная площадь перед собором в виде двух симметричных полукружий, обрамленная колоннадами тосканского ордера. Здесь собираются верующие, чтобы послушать выступления Папы Римского.

Они вышли из собора на гомонящую площадь, белая черта на которой обозначала границу государства Ватикан. Стало еще жарче, сразу напекло плечи. Брусчатка простиралась далеко-далеко, центр был огорожен, туда никого не пускали – видимо, мероприятие какое-то намечается. Инга попыталась представить, как это выглядит, когда площадь вся заполнена людьми. Каково выходящему на балкон или выглядывающему в окно Папе видеть все это? Что он чувствует при созерцании стольких людей, пришедших поклониться ему, послушать, что он скажет? Это ведь фактически безграничная власть – здесь и сейчас, над сердцами и душами верующих. Ощущает ли он ее или он уже такой старенький, что ему все равно?..

Ах да, речь не о Папе.

– Это разница подходов. Ты можешь себе позволить приказать Оленьке купить билеты, водителю – отвезти тебя в аэропорт, и вот ты уже обедаешь в Париже, если тебе захочется. А эти люди – нет. Для них поездка за границу имеет совсем иную ценность, точно так же, как и недвижимость. Ты хочешь запустить «Доступный дом» – ладно, ты хочешь понимать, как это работает, – старайся.

– А ты сама хорошо это понимаешь? Ведь ты…

– Как бы не из их мира, Макс. Да, ты так считаешь. – Не дело вести подобные разговоры, пробираясь через толпу за гидом, но Инга не смогла удержаться. – У меня есть семья, которая живет совсем не так, как я теперь. И я никогда ее не забываю. Я помню, откуда взялась. Мы не голодали, но и для нас поездка за границу была не обыденностью, а приключением. У нас другое отношение к потреблению и вложению денег.

– А магниты тут при чем?

– Все, – сказала Инга, – давай поговорим через пару дней. Вы очень умный, Максим Эдуардович, я говорю это серьезно, – вам доставит удовольствие самому догадаться.

6

Об уме правителя первым делом судят по тому, каких людей он к себе приближает.

После непонятной беседы о сувенирах у Макса испортилось настроение, да и к тому же толпа начала надоедать. Он не любил, когда вокруг подолгу находилось много людей; исключением становились лишь деловые конференции, однако там все нацелено на работу, а не на праздность. Вас объединяет спор, вам нужно либо отбить что-то у другого, либо прийти к компромиссу, однако это борьба между равными. И это служба, которая и опасна, и трудна, и заслуживает некоторых жертв. Здесь же, как ни пыталась Инга его убедить, происходила не работа – вокруг плескалась пошлая, ничем не прикрытая праздность.

«Сон для слабаков». Макс часто любил повторять эти слова, Инга улыбалась, и ему казалось, что она с ним соглашается. Но вот сейчас идет, болтает с Еленой, пока Кирилл достает гида, и выглядит разлюбезная ассистентка гораздо счастливее, чем в хромированных стенах офиса.

Окстись, сказал себе Макс. Тебе-то откуда знать, как выглядит счастливая женщина? У тебя сроду ни одной не было.

Если не брать за образец мать (а Макс не желал этого делать, так как слова «родители» и «счастье» просто лежали в параллельных плоскостях), то на пути ему попадалось не так уж много женщин, про которых можно сказать, что они счастливы. Ну вот, например, секретарша Олечка, которая два года назад вышла замуж, а теперь уговаривает Макса, что ей нужен декрет. Какой декрет, зачем дети? Зачем плодиться и размножаться, когда Земля и так перенаселена? Ради удовольствия? Господи помилуй, да какое удовольствие! Стоит взглянуть на веснушчатого Кирилла, на других детей в этой, будь она неладна, туристической группе – и можно идти делать вазэктомию.

Инга сказала сегодня, что когда у нее будут дети, то она позволит им носиться и орать, и что это нормально. От ее слов Максу почему-то было паршиво, как будто она его в чем-то упрекнула. Ему всегда становилось неприятно, когда речь заходила о делах, не соприкасавшихся с его жизнью, или о чувствах. Все эти эмоции мешают жить, прямо сейчас мешают.

В таком смурном настроении Макс и вошел в замок Святого Ангела.

Оказалось, что к мощнейшим стенам мрачность подходит как нельзя кстати. За долгие годы своего существования замок успел побывать и тюрьмой, и сокровищницей, и крепостью, и резиденцией Римских Пап, хотя изначально строился как место захоронения одного честолюбивого императора. Гробница – отлично, то, что нужно. Макс шел следом за группой, слушал неумолкающий голос Анны и чувствовал себя не на своем месте.

Замок Святого Ангела (Кастель Сан-Анджело) – мощное здание на берегу Тибра, сначала возведенное как гробница императора Адриана (II век), а после использовавшееся и как сокровищница, и как тюрьма. Часы работы: вторник – воскресенье 9.00—19.30, вход прекращается за час до закрытия, закрыт 25 декабря и 1 января. Цена билета: 8.50 €.

– …По свидетельству Иоанна Антиохийского, в центре крыши возвышалась огромная мраморная статуя императора Адриана, стоящего в колеснице Гелиоса, запряженной четырьмя конями. Эти кони были столь велики, что сквозь отверстия их глаз мог свободно пролезть взрослый человек. В наши дни сохранилась лишь часть статуи – голова императора, которая находится в Ватиканском музее, в отделении «Пио Клементино» – к сожалению, мы там сегодня не были и не видели ее, но вы можете сходить туда самостоятельно… В тысяча триста семьдесят девятом году во время внутренних раздоров в мавзолее Адриана засел со своим ополчением Роберт Женевский, противостоящий гневу возмущенного народа. После долгого и упорного сопротивления римские граждане, захватив эту крепость, решили срыть ее до основания и даже отчасти исполнили свое варварское намерение. Многие плиты и квадратные камни с мавзолея были сорваны, а потом использованы для мощения улиц и других городских нужд. Поэтому частицы крепости есть по всему Риму. Но, несмотря на желание людей уничтожить ее, она осталась стоять – и сделалась легендарным местом…

Сейчас бы поработать как следует, думал Макс, ответить на письма, просмотреть, что там начертили эти умники в отделе планирования (презентации у них временами выходили красивые, но несодержательные), а не слушать легенду о мифическом ангеле, слетевшем вот сюда, прямо на крышу.

– …И тогда, чтобы остановить эпидемию, Папа Григорий Великий повелел устроить крестный ход, обращая мольбы к Богородице. Когда же процессия достигла гробницы Адриана, все услышали ангельские голоса, а после в сиянии света появился сам архангел Михаил. Он взглянул на людей и вложил меч в ножны, как бы показывая, что Господь не будет больше насылать кару. И действительно, вскоре эпидемия сошла на нет, а место это достроили, укрепили и назвали замком Святого Ангела. Посмотрите на статую: Михаил вкладывает меч в ножны…

– А документальные свидетельства этому есть? – спросил Макс сварливо и громко; к нему обернулись. Но Анна ничуть не смутилась – видать, и не такие вопросы от дотошных туристов слышала.

– Документальные свидетельства этого чуда отсутствуют, упоминание появилось в хрониках позже. Но от этого оно не перестает быть чудом.

– Все понятно, – сказал Макс и отвернулся.

Его уже не радовал ни вид, открывавшийся на изжелта-серую реку Тибр с перекинутыми через нее живописными мостами, ни скопище римских крыш, ни старинные пушки с ядрами, сложенными аккуратными горками, ни превосходно просматривающийся с высоты купол собора Святого Петра – тот самый купол, который Макс пожалел некоторое время назад. Величайшие человеческие творения отошли на второй план перед раздражением от жары, монотонности, большого количества людей. Макс проделал сложный маневр и оказался в дальнем конце галереи, где никого не наблюдалось, чтобы хоть немного побыть в одиночестве.

Он находился здесь не на своем месте, а свое простаивало, и все важные дела, которые и составляют смысл жизни, оказались отложены.

– Э, ты что, покурить пошел? – спросили рядом радостно. – Так тут вроде курить нельзя. А у тебя есть?

Макс обернулся. Рядом стоял невысокий мужик, похожий на ощипанного весеннего голубя: тонкие ножки, жилистые ручки, невнятная какая-то головенка и лицо как с советского агитационного плаката против пьянства – нос вбок, вид безумный, не хватает надписи сверху: «Не пей метилового спирта!» Мужичок радостно скалился, обнажая в улыбке крупные желтоватые зубы.

– Я не курю, – холодно сказал Макс.

– И зря. Расслабляет. А если не курить, то чего ты тут? От своей сбежал? Это правильно, бабы – стервы…

Тут Макс его припомнил: кажется, этот тщедушный вчера был вместе с женщиной больших габаритов, возмущавшейся отсутствием ужина.

Вот он, электорат, если можно так выразиться. Целевая аудитория проекта «Доступный дом». Общайтесь, Максим Эдуардович, выполняйте план пятилетки. Вспомнилось насмешливое лицо Инги, и Макс, преодолевая себя, сказал:

– Некоторые – стервы, некоторые – нет… А вы решили побыть в одиночестве?

– Да говори мне «ты», не намного я тебя старше! – сразу расставил точки над i мужичок, то ли сильно польстив себе, то ли по достоинству оценив вид вконец заработавшегося Макса. – Сбег я… хоть на минутку. Достала до самых печенок. То ей воды не купил, то лестница крутая. Как будто я эту лестницу строил, ешкин кот!

– Сочувствую, – сказал Макс, понятия не имея, как расположить к себе аборигена.

– А твоя? Тоже пилит?

Максу припомнилась проповедь о сувенирах. Интересно, можно ли эту дискуссию подвести под определение «пилить»? Наверное, можно, все ради науки. Он представил себе Ингу с бензопилой в руках и усмехнулся.

– Моя за сувениры, что их надо покупать. А я не понимаю, зачем тратить деньги на пластиковые поделки.

– Во! – обрадовался мужик. – Вот что у них в головах, а? Весь холодильник в этих магнитах дурацких! Я пиво доставал недавно, разбил один, ору было!.. Глеб, – представился он внезапно и сунул Максу не очень чистую, потную ладонь. Пришлось пожать, а потом украдкой вытереть руку о джинсы. – А тебя звать как?

– Максим… Макс.

– Ну что, может, оставим теток по экскурсиям бродить, а сами по пивку? Пивко тут хорошее, холодненькое, я уже опробовал вчера.

Ритуальные танцы в этом отрезке обитаемого мира протекают с ошеломляющей быстротой, подумалось Максу. Он сам-то как привык? Чтобы сначала взаимный интерес (деловой чаще всего), затем согласование времени, потом хороший ресторан. Отец никогда не пил пива, и Макс не приучился пить. Хотя в студенческие времена случалось пробовать эль с английскими ребятами, все равно не привык.

– Боюсь, Инга не одобрит, если я уйду с экскурсии, – заметил он. – И нам, кажется, пора идти. – Гида в наушнике уже почти не было слышно, только невнятное потрескивание, сквозь которое прорезывались изредка обрывки фраз, имена и даты.

– Тогда после обеда, а? Бабы по магазинам, а мы по пивку!

– Не могу обещать.

– Ну, ничего, – обнадежил его неунывающий Глеб. – У нас целая неделя, успеем еще.

Это обещание несколько насторожило Макса, однако он привык решать проблемы по мере наступления.

Спустились по узким лестницам, прошли по крохотному дворику, где добролицый каменный ангел с железными крыльями тоже как бы символизировал отказ от божьих кар. Глеб болтал непрерывно, и это было, наверное, к счастью, потому что Макс не испытывал особого желания отвечать на вопросы. Кажется, его лимит коммуникабельности полностью на сегодня исчерпан рыжим Кириллом.

На мосту Святого Ангела группа задержалась ненадолго, все уже устали, всем хотелось есть и отдыхать – даже статуи с распахнутыми крыльями удостоились совсем небольшого внимания. Их ожесточенно фотографировали, но особого интереса они не вызывали ни у кого, кроме самых стойких.

Мост Святого Ангела – мост через реку Тибр, построенный все тем же императором Адрианом, облюбовавшим берег для своей гробницы. Впрочем, паломники ходили по этому мосту не в гробницу, а к собору Святого Петра; их наплыв однажды привел к тому, что перила обрушились, и многие люди погибли.

После восстановления перил мост был украшен статуями апостолов работы Паоло Романо и десятью статуями ангелов работы Бернини.

По извилистым, уходящим вдаль улицам, залитым вовсю разъярившимся летним солнцем, Анна повела группу к последнему на сегодня объекту – Пантеону. Макс нагнал Ингу и пошел рядом, а она спросила как ни в чем не бывало:

– Как тебе замок?

– Впечатляюще, но уже хочется обедать.

– Мужчины всегда хотят есть.

– Женщины тоже хотят, но притворяются, что не хотят.

– Прожорливый мы вид, – вздохнула Инга. – Сейчас зайдем в Пантеон, и потом нас поведут обедать.

Макс сунул руки в карманы джинсов, чего себе сто лет уже не позволял, и снова подставил спутнице локоть.

– Держись. Иначе толпа тебя унесет.

– Вы очень галантны, Максим Эдуардович.

– Я познакомился с представителем нужного племени. Вон с тем, – он кивнул на Глеба, семенившего рядом со своей супругой. Супруга что-то сурово выговаривала, обмахиваясь газетой. – Он пригласил меня пить пиво, хотя на приглашение это не походило – скорее, на неизбежность.

– Это прекрасно. Сходи, заодно выведай у него, что он думает о ценах на нынешнюю московскую недвижимость. Только я тебя предупреждаю, что это может звучать непечатно.

– Может, следовало все-таки устроить социологический опрос?

– Опрос я и так устроила, не беспокойся.

– Когда ты успела?

– Отдала распоряжение утром перед отъездом. Солдат спит, служба идет. Когда приедем, будут результаты.

– Очень хорошо, – похвалил ее Макс.

– Я знаю. Я ценный работник.

– Выпишу тебе премию.

– Вот спасибо, Максим Эдуардович. Мне как раз нужно посетить римские магазины.

– Договор скреплен.

Не то чтобы ей не хватает денег, конечно, однако Макс никогда не был жадным и регулярно всем повышал зарплату. Во-первых, у него работали люди, фанатично преданные делу, а не деньгам. Деньги являлись законным и соответствующим вознаграждением за такое дело. Во-вторых, вознаградить хорошего работника приятно. Макс испытывал непонятное, но умиротворяющее чувство, когда подписывал очередной приказ и видел потом, какими довольными становятся лица людей.

Чувства, черти бы их взяли. Вот зачем нужно было вспоминать?

Инга, с тех пор как стала работать на Макса, купила себе квартиру – это он знал, так как именно агентство и подбирало ей жилплощадь. Инга выбрала двухкомнатные апартаменты в новостройке на юге, и Макс их молчаливо одобрил. Они были в его вкусе – просторные, светлые, с большими окнами. Правда, в гостях у Инги с момента покупки Макс ни разу не бывал: не те отношения.

Ведь она же боевой товарищ, даже не друг, наверное. Смысл дружбы Макс постигал плохо и, кого назвать друзьями, затруднялся сказать. Ингу? Илью? Рязанова? Все это люди, которые с ним каждый день и которые поддерживают его идею. Он бывал на праздновании дней рождения, которые они устраивали с размахом в каком-нибудь ресторане, и кое-что знал об их жизни. Если это дружба, тогда она у него есть.

Вот пацан Кирилл говорит, что друг Лешка не дает ему айпад. У друга Лешки есть чувство собственности. Значит, все нормально.

Впрочем, эта ересь мгновенно была Максом позабыта, когда он увидел Пантеон.

Конечно, он знал его по картинкам и планам – кажется, даже в какой-то давней курсовой по истории искусств выбрал для себя темой. Но вживую здание производило то впечатление, какое и должен производить храм всех богов. Огромный купол, грузно опирающийся на стены, а внутри – гулкое пространство, взмывающее ввысь и вдруг дарящее легкость. Невыразимый эффект, блистательное действие античной архитектуры, восходящей к язычеству. Те боги, которые, возможно, когда-то обитали здесь, наверняка были существами требовательными и тщательно контролировали качество работ. Кто кирпич не так положил – того и покарать могут.

Пантеон – место в Риме, посвященное всем богам, построенное в 126 году до н. э., которое лишь в 609 году было освящено как христианская церковь Святой Марии и Мучеников. Ротонда, возведенная из кирпича и бетона, перекрыта полусферическим куполом. Часы работы: понедельник – суббота 9.00—18.30, воскресенье 9.00—13.00. Вход свободный.

Древний языческий храм не исправило никакое посвящение христианскому Господу: здесь ощущался дух свободы и неповиновения. Макс пожалел, что полдень давно миновал и нельзя в полной мере оценить красоту солнечного луча, падающего сквозь круглое отверстие в крыше. Да и Анна торопила группу, явно пропустив половину запланированной лекции. Не прошло и десяти минут, как все потянулись к выходу.

– Мы можем вернуться сюда завтра, – предложила Инга. – Завтра свободный день.

– Это хорошая идея.

Конец экскурсии был скомкан, так как люди устали окончательно и могли думать только о том, чтобы поесть и выпить чего-нибудь холодного. Поэтому Анна перестала рассказывать о гробнице Рафаэля, об архитектурных особенностях храма и его предназначении, глянула на часы и объявила, что ведет всех обедать. Около трех часов дня рестораны в Риме почти все закрывались на перерыв до вечера – испанская сиеста не обошла своим вниманием и эти места. Было почти два, однако нужный ресторан зарезервировали под группу.

Когда вышли на площадь, там царило все то же столпотворение, что и раньше. Рим был под завязку набит людьми; Макс этого не помнил. Впрочем, тот давний визит почти полностью стерся из памяти, только свет остался…

Свет кольнул уголок глаза, Макс моргнул, а потом увидел…

Да нет, не может быть.

А с другой стороны, это бы объяснило…

Он остановился, и Инга остановилась тоже.

– Что-то случилось?

– Нет, – медленно произнес Макс, – показалось.

7

Умы бывают трех видов: один все постигает сам; другой может понять то, что постиг первый; третий – сам ничего не постигает и постигнутого другим понять не может.

Ресторан располагался неподалеку от Пьяцца делла Ротонда, на которой стоял Пантеон. Отделанный темными деревянными панелями, пропитанный запахами готовящейся еды, ресторанчик понравился Инге с первого взгляда. Рассаживались шумно, весело, и как-то так получилось, что снова оказались за одним столом с Кириллом и Еленой.

Мать умудрилась не потерять егозливое дитя во время экскурсии, не растратить его интерес и не сорваться в процессе укрощения строптивого. Инга была ею восхищена. У этой женщины следовало поучиться. Темпераменты Елены и ее сына явно не совпадали, однако она не делала из этого трагедии и научилась общаться с ним ко взаимному удовольствию. Мама была для него авторитетом, была другом. Что-то это Инге напоминало…

Ах да. Ее собственную жизнь.

Пусть Макс посмотрит, ему полезно.

Она отчаялась его перевоспитать, да и не питает умная женщина иллюзий, что можно изменить мужчину кардинально. Его можно направить, приучить, как щенка, – это да. Мужчина прет напролом и ничего по сторонам не видит, задача женщины – мягко его сориентировать, если понадобится.

Но Инга была для Макса боевым товарищем и ценным сотрудником. Все это убивало надежды когда-нибудь что-нибудь изменить в тех областях, которые работы не касались.

Нет, ей даже не больно. Ну, если честно, вначале немного было. А потом Инга сказала себе: стоп. Так можно потерять все, что ты с собою уже сделала, так можно потерять себя, ту самую великолепную себя, к которой ты стремилась и которой ты стала. Самоуважение – одна из важнейших вещей в жизни человека, и его нельзя терять никогда, особенно – когда ты влюблена.

Поэтому Инга довольно быстро смирилась с тем, что Максим Амлинский не будет ей принадлежать. Он никому не мог достаться просто так, разве что в качестве выгодной сделки. Если ему не удастся измениться. А он не хочет меняться – ему и так комфортно, он в этой шкуре провел всю жизнь, она ему подходит, сбрасывать-то зачем?

Максим Амлинский сидел рядом, ел закуски и терпеливо отвечал на вопросы Кирилла. Речь шла о последнем чуде, поразившем воображение мальчишки, – о Пантеоне.

– А как она держится, ну, крыша?

– Она как бы лежит на стенах.

– Как она может лежать? Она же полукруглая?

– Полусферическая. Смотри. – Макс взял салфетку, достал из кармана рубашки ручку, с которой не расставался вообще никогда, и привычно принялся чертить. – Это называется центрическо-купольная архитектура. Вся конструкция выполнена из монолитного бетона, и лишь низ армирован кирпичными арками.

– Макс, попроще, – сказала Инга с улыбкой, – выбирай термины.

– Что? А… Все из бетона, Кирилл, а вот тут идут арки, которые поддерживают конструкцию. Чтобы постройка стояла еще крепче, в ней внутри сделаны ниши, всего их восемь, одна из них служит входом, через который мы и попали внутрь. – Макс говорил медленнее: Инга прямо видела, как вращаются колесики в его мозгу, переводя сложные для ребенка термины в нечто более понятное. – Кроме того, есть еще и восемь скрытых ниш, мы их не видели.

– А может, там клады! – Кирилл задрыгал ногами так, что стол зашатался.

– Нет, кладов там нет. Эти ниши полые и за счет своего расположения помогают держаться стенам и куполу. Кроме того, имеет значение, из какого именно материала возведена постройка.

– Но вы сказали – бетон, он же везде одинаковый!

– А вот и не одинаковый! – совсем по-мальчишечьи сказал Макс, и Инга чуть соком не поперхнулась. – Сейчас я тебе расскажу.

– Ну, все, – пробормотала Инга, обращаясь к Елене, – теперь мы будем это долго слушать… – Та лишь еле заметно улыбнулась.

– При строительстве на нижних поясах наполнителем служила твердая травертиновая крошка, на верхних – крошка туфа и легкой пемзы. Это позволило сделать купол и верх стен по весу легче, чем низ. Вообще в строениях здесь часто использовался римский бетон – это смесь извести, воды и осколков глиняных изделий или песка. А еще в Пантеоне кессонированный потолок… – Макс запнулся, перевернул салфетку. – Кессоны – такие лакуны в материале, как ямки. Они тоже облегчают вес и нагрузку на балки. Вернее, облегчали; с изобретением новых способов строительства они превратились в декоративные элементы, но в Пантеоне все еще выполняют практическую функцию.

– Дырки в потолке помогают ему не падать?! – изумился Кирилл. Он так увлекся, что забыл о еде.

– Не дырки, углубления. А дырка там только одна, ты ее видел.

– Ага, такая круглая.

– Называется опеон, или опайон. Это обязательно круглое отверстие, использовавшееся для дополнительного освещения. Тот, который мы видели сегодня, один из самых больших, около девяти метров, кажется.

– Ух ты! А снизу маленький.

– Угу.

– Зато прикольно называется, – польстил опеону Кирилл.

– Боюсь тебя разочаровать, но с древнегреческого это слово переводится просто как «дырка».

– Это ничего, – заявил Кирилл, поразмыслив, – зато он красивый!

На этой оптимистичной ноте принесли горячее: телятину с травами, ризотто, еще одну корзинку с хлебом и какой-то умопомрачительный соус в баночках.

– Если это тебя немного утешит, – сказал Амлинский, – то про отверстие в крыше Пантеона есть легенда. Она гласит, что во время переосвящения храма, то есть когда его из языческого сделали христианским, демоны стали разбегаться из здания, а самый большой вылетел сквозь крышу, пробив рогами дыру.

– Что, правда так и было?

– Это легенда. Я их не люблю, потому что предпочитаю факты, но эту помню.

– Вы очень хорошо разбираетесь, – обратилась Елена к Максу, – вы архитектор?

– Мы оба, – кивнул он в сторону Инги. – Трудимся в одной фирме.

«Шпионскую легенду» разработали и утвердили еще вчера вечером. По ней выходило, что два одиноких сердца, встретившись на ниве производства, почувствовали взаимное притяжение. С тех пор и… притягиваются. Для неформального общения с членами туристической группы этого должно было хватить, а изображать из себя безумно влюбленных на людях и целоваться под каждым столбом никто не собирался. Такое поведение не было характерно ни для Инги, ни уж тем более для Макса, а просто водить даму под руку Амлинский умел.

– Вы не сочтете невежливым, если завтра мы с Кириллом присоединимся к вам… или вы к нам? – спросила Елена. – Я обещала отвести его в сады виллы Боргезе и в зоопарк. Это не утомительно и приятно. Мы были бы рады.

Инга переглянулась с Максом: решать в любом случае предстояло ему.

– Хорошо, – согласился он, помедлив, – я бы не отказался. Инга, ты как?

– Отличная идея. Тогда выдвинемся прямо с утра, да? Если там в середине дня гулять, будет очень жарко.

– Да, – просветлела Елена, – конечно.

После обеда все разбрелись кто куда. Инга с удовольствием возвратилась бы в отель и поспала пару часов, однако в Максе проснулась жажда деятельности. Не будучи привязанным к человеческому стаду, он сразу подобрел и выказал желание просто побродить по улицам, посмотреть по сторонам. Инга не смогла устоять. Его эгоизм был чертовски заразителен.

Она понимала, что действует не совсем законно, что пользуется особым положением при государе своем и переступает внутреннюю черту, но ничего не могла с собой поделать. Долгие годы она видела Макса в основном в формальной обстановке: офис, переговоры, встречи, выезд на объекты – все это было работой, даже когда приходилось выбираться к черту на кулички, чтобы осмотреть очередной особняк.

Это была неизменная, трудоемкая и неубиваемая привычка Макса, достойная высочайшего уважения: всю недвижимость, на которую заключались сделки, он осматривал сам. Всегда. Исключений не бывало. Новостройка или коттедж в Московской области – для Макса это значения не имело, он садился в машину и ехал, и часто Инга ездила вместе с ним. Иногда автомобиль превращался в передвижной офис, особенно если Макс не садился сам за руль, а вызывал водителя; тогда на просторном заднем сиденье разворачивался полевой штаб с компьютерами, принтером и даже переносным факсом.

Макс любил здания так, как никогда не любил людей. Как никогда себе не позволял относиться к людям. Всю свою нерастраченную любовь (а она в нем была, Инга точно знала!) он направлял не на девушек, иногда возникавших в его жизни и довольно быстро исчезавших с горизонта, не на родителей, с которыми виделся раз в три месяца, и даже не на подчиненных. Он отдал ее кирпичу, бетону, стеклу, арматуре и всему, что из этого можно было построить. Он держал при риелторской фирме непривычный для нее проектный отдел, где несколько опытных человек могли помочь, если здание еще находилось в процессе строительства и с процессом этим возникали трудности, или дать консультацию по отделке.

Сначала Инга удивлялась: почему шеф не открыл проектировочное бюро, почему не брал заказы на планирование и постройку? Однако скоро поняла, что от этого Макс получал гораздо меньше удовольствия, чем от соединения зданий с людьми. Он не мог строить, когда уже существовало столько построенных домов, ищущих хозяев. Он просто не мог оставаться в стороне.

Инга им восхищалась. Так хитро замаскировать настоящие чувства под холодный деловой расчет – это надо было суметь.

Сначала она Макса не понимала. Совсем. Она мгновенно увидела в нем блестящего профессионала и сделала все, чтобы учиться у него и работать с ним. Ей льстило, что он разглядел ее потенциал, ее желание работать – под образом девушки без опыта, которая штурмовала крупную успешную компанию и получила свой шанс. Шанс был использован на двести процентов, мечта сбылась. Но своего начальника Инга очень долго не могла раскусить, влюбившись в него скорее предчувствием, чем разумом. Понимание пришло случайно.

Во всем был виноват котенок.

Стоял мерзкий, промозглый март, Москва по уши утопала в грязи, уборочная техника, как обычно, куда-то исчезла. Постоянно шел дождь. Инга приехала на работу на такси, а Макса внезапно не было. Она сидела в его кабинете, ждала его, работала потихоньку.

Потом Макс появился, неся двумя пальцами за шкирку несчастное существо, не похожее ни на что, кроме маленького комка грязи со стереозвуком. Котенок истошно вопил, Макс не менее истошно чихал. Уронив подобранца прямо на стол перед опешившей секретаршей Оленькой, Амлинский трубно высморкался и потребовал дезинфекции и справедливости. Котенка этого, заорал Макс, он чуть не задавил на парковке, и какого хрена котенок таких размеров делает здесь, на огороженной трехметровым забором территории компании, неизвестно!

– Отмойте его, – брезгливо сказал Макс, глядя на несчастное дрожащее существо с маниакальным презрением и судорожно оттирая руки платком от грязи. – Пристройте куда-нибудь. Чтоб я не видел больше эту пакость. И вызовите дезинсекторов, может, у него блохи, а блох нам в ковролине не нужно.

Потом он полчаса мыл руки в ванной, ругался, называл пиджак «окончательно испорченным» и пил антигистаминные.

Судьбой котенка Макс не интересовался. Ольга быстро отмыла животное, оказавшееся после этого вполне себе рыжим, и унесла домой (с тех пор, кстати, найденыш превратился в наглый тюфяк весом восемь кило, мурлычущего домашнего террориста). Инга вскользь упомянула о спасении несколько дней спустя. Макс буркнул: «Мне-то какое дело? Проект по Новомалеевке где?» – и на том история вроде бы завершилась. Но тогда-то Инга поняла Амлинского.

Тогда – и после одной его фразы, брошенной вскользь, на корпоративе, за пару дней до котенка. Макс выпил немного коньяка, подобрел, улыбался даже. Инга сидела рядом с ним, болтала с Ирой Веденеевой – прекрасным риелтором, – и что-то они говорили такое, то ли о свадьбах, то ли о детях… словом, умилительное донельзя. Ира вещала, Инга кивала. Она была для Макса снежной королевой и не стремилась разрушать образ.

Когда Ира ушла, Макс, развалившийся в кресле, протянул:

– Сентиментальность! Глупо.

– Прости, что? – Они уже давно перешли на «ты», и Инга знала, когда можно его спросить, а когда лучше промолчать.

– Сентиментальность, – повторил он. – Это не для нас. Мой отец говорит, что сентиментальность могут позволить себе только те, у кого нет настоящего дела. Настоящее дело – то, на что уходит вся жизнь, и негоже размениваться на досужие чувства. Все эти сопли – для бездельников.

Он был нетрезв и выражался более неформально, чем обычно.

– То есть дети и котята – это не к тебе? – уточнила Инга.

– Благоглупости не ко мне. Я не вижу в этом ни потенциала, ни энергии, ни выгодных вложений. Так было с детства, я так воспитан и считаю это правильным. Все это мешает, все это… неподобающе для таких, как мы, Инга. – Он взглянул на нее пристально, будто проверял. – Ты ведь сама это знаешь. У нас нет на подобное времени.

– Любовь – для слабаков? – усмехнулась она.

– Именно.

Макс, кажется, обрадовался, что она на его стороне. Инга не стала его разочаровывать.

«Отец сказал, что это для слабых».

Потом случился котенок, и в голове у Инги будто перещелкнуло что-то.

Она сложила все кусочки мозаики, и у нее получилась такая красивая разноцветная картинка – хоть на пол в Пантеоне выкладывай, не стыдно! Она собрала вместе все Максовы оговорки, его случайно оброненные фразы, его поступки, его стиль жизни, полностью построенный на работе и личном участии, и получила ответ.

У отмороженного Эдуарда Амлинского, сталелитейного королька, и его жены, похожей на ледяную статую, почему-то родился ребенок с чувствительным сердцем. Но чувства – для слабаков, для низшей касты, с которой Макс не пересекался никогда. Его мир был чист, сияющ, выхолощен до предела, и юный Амлинский искренне полагал, что так и надо.

По оброненным фразам, по вырвавшимся словам, по реакции на различные вещи и действия Инга выстраивала свое понимание Макса, становившееся все объемнее и страшнее. Она знала и раньше, что жизнь «наверху» требует определенных жертв. Знала, что люди, родившиеся в очень обеспеченных семьях, смотрят на мир иначе, чем те, кто соотносит слово «хрущевка» с реальностью. Но не подозревала, что между этими двумя мирами можно проложить такую пропасть. Гранд-Каньон, честное слово.

Макс жил и воспитывался в особняке за городом и в квартире на Патриарших, откуда его выпускали гулять только с няней. Максу не подходило обучение в средней школе, и его обучали на дому. Максу не подходили контакты ни с кем, кроме людей его круга. Дворник, садовник, шофер – все эти люди выносились за рамки существования, они лишь обеспечивали жизнь, и в результате Макс автоматически не замечал ни обслуживающего персонала, ни людей, которые по ряду признаков не подходили к его окружению. Их не было.

Максим Амлинский и его золотая клетка.

К тому времени, как его отправили за границу, где Макс мог бы почерпнуть познания о радостях жизни в студенческом братстве, он уже настолько закостенел, что ему не помогла отлучка из дома. Какой же прессинг он должен был выдерживать, если его воспитали так?

Его научили, что настоящий мужчина должен добиться чего-то сам. Макс начал с небольшого стартового капитала и поднял на нем фирму, считающуюся одной из лучших в России. Но он должен был куда-то прикладывать свою любовь к людям, которая в нем еще оставалась, свою сентиментальность, которую его приучили ненавидеть и считать неподобающей, свои, в конце концов, чувства, объявленные во всеуслышание постыдной слабостью. Макс ездил смотреть дома, гладил их по стенам, как животных, лично заключал сделки, хотя оставался выдержан и холоден, словно английский лорд, и превосходно держал эту маску почти всегда, и всех, всех обманул… кроме Инги и, может быть, себя.

Она осмысливала это долгое время, а осмыслив, ужаснулась. Макс не заслуживал жалости, Амлинский заслуживал помощи, только Инга понятия не имела, как ее оказать так, чтобы он принял.

И вдруг – эта идея о расширении деятельности и закономерный тупик, и она придумала самый дикий план за всю свою жизнь. Инга надеялась, что ей хоть немного удастся расшевелить Макса, который в последние два года горел на работе, забивая ею что-то, ведомое только ему.

Она надеялась, что прорыв произойдет, так как в последние годы Макс все реже общался с родителями, их и своим привычным окружением, сбегал в работу. Намечался прорыв, начавшийся со случайности.

Месяца три назад Макс подвозил Ингу к подруге. Обычно такими вещами он не занимался, однако подруга жила в той же стороне, что и Амлинский, и Инга попросила об услуге. Видимо, Макс согласился потому, что по дороге они продолжали обсуждать рабочие вопросы, но когда подъехали к нужному кварталу, тема сменилась.

Глядя на двенадцатиэтажные дома еще советской постройки, Амлинский высокомерно завел речь о том, как же портят облик столицы эти выкидыши исторического архитектурного безумия и как хорошо бы их снести.

– Снести их, конечно, можно, – согласилась Инга, – только где тогда моя подруга Светка будет жить?

– Пусть купит себе другую квартиру, – пожал плечами Макс.

– Она не может.

– Почему? Ты же купила.

Инга покосилась на шефа, но вопрос прозвучал искренне. Макс, несмотря на его опыт в торговле недвижимостью, не понимал, как можно не купить квартиру. Что такого-то?

– Максим, ты как не в России живешь. Ты читаешь газеты, знаешь о ситуации в Москве, в регионах. Почему ты задаешь такой вопрос?

– Ты дружишь с женщиной, которая не может обеспечить себя жильем? Это удивительно, Инга.

– Ничего удивительного в этом нет, у нее есть квартира. Просто более роскошная для нее… недоступна.

– Даже в теории?

– Да. А на практике тем более. Она работает бухгалтером в небольшой компании, и если бухгалтер не ворует, то шансы невелики.

– А перекупить у кого-нибудь по невысокой цене?

– Где ты видал в Москве невысокие цены?

– Где-то они есть… У нас другая сфера, и что там внизу, я давно не интересовался.

– Макс, это утопия. Извини. Мне пора.

Теперь Инга полагала, что именно тот случай послужил толчком – Амлинский задумался, придумал проект и пожелал увидеть своих потенциальных покупателей в непринужденной обстановке. Инга решила, что ассорти туристической поездки подойдет ему как нельзя кстати. Это было необычно, полезно, и Макс заинтересовался.

Она выбрала Рим по нескольким причинам.

Во-первых, там мало цветов. Кошки, правда, по улицам бегают, но не в тех количествах, чтобы Макс немедля лег и умер.

Во-вторых, там много людей. Сидение в четырех стенах нужно разбивать.

В-третьих, это, конечно, давало несомненную пользу новому направлению. Если призадуматься, план был не так уж и безумен.

Но в-четвертых, самое главное, Рим был – как тот погибающий котенок на стоянке. Ему невозможно солгать. Его невозможно бросить, если уж ты сюда попал. Перед ним невозможно притворяться. Он стоял на семи холмах тысячи лет, он видел небывалый расцвет и небывалый крах, и он выстоял и остался.

Если кто-то и мог научить Макса быть тем человеком, каким он родился, – так это Рим.

Жаркие улицы, до краев налитые летним счастьем, были яркими и пестрыми; взгляд то и дело цеплялся за детали: барельефы под окнами, кованые балкончики, цветочные горшки и флюгеры, фонари и дверные ручки. Вот орел, раскинув крылья, застыл, словно держа на себе тяжесть балкона, открыв от ярости клюв. Вот мраморный фонтанчик с питьевой водой, струйкой бегущей из пасти толстобрюхого дракона. Вот ленивые голуби не разлетаются, а расходятся при приближении человека. В совсем узких переулках, уходящих вверх ущельями, припаркованы мотороллеры, на которых здесь перемещаются все кому не лень; уже пожелтевший на солнце плющ нежно обвил полстены; вдруг – над дверью королевская лилия, словно перенесшаяся сюда с французских штандартов Жанны д’Арк и впечатанная в мрамор. Кафе-мороженое на углу, очередь жаждущих прикоснуться губами к холодному лакомству; в блестящих металлических ящичках – лучшее мороженое на свете, разных цветов, сортов и вкусов. Каменные ангелы на углу дома держат потускневшую от времени фреску, где третий ангелочек, толстенький, рубенсовский, играет с цветами и крохотной арфой.

Инга задавала общее направление, Макс периодически заставлял ее заложить вираж, чтобы рассмотреть нечто особенно понравившееся.

– Мне кажется, основные достопримечательности произвели на тебя меньшее впечатление, – в конце концов заметила Инга.

– Может быть. Пока рано говорить, я еще не все видел. – Он был очень симпатичен сейчас: аккуратная прическа растрепалась, а Макс – вот невидаль! – не заметил этого. – Я полностью не приемлю японщину с китайщиной, хотя и способен оценить, а это – это мне нравится.

– Японцы тебе не угодили, это верно. – С квартирами, отделанными в этих стилях, Макс предпочитал не иметь дела. Не нравилось ему.

– Но здесь! Посмотри. Старый дом, эти столбы – предшественники контрфорсов. Хотя готику в Италии совсем не жаловали!

– А как же Миланский собор?

– Исключения подтверждают правило.

Инга давным-давно не видела его таким. Макс редко мог просто болтать, обычно – в дороге, если не находилось иных, более важных дел. Но Рим оказывал свое незаметное влияние, приблизительно как животворящий крест. Тут не было привычного окружения, перед которым нужно вести себя прилично, только Инга, а она – ценный сотрудник, верная служительница. Почти предмет мебели.

Нет, она не занималась самоистязанием, просто трезво смотрела на вещи. И эта идея с поездкой в Рим тоже не имела под собою тайных надежд, что Макс наконец-то прозреет и увидит, кто рядом с ним. Это глупо, так полагать после стольких лет. И такие вещи не вершатся в одночасье. Здесь не Голливуд, здесь жизнь дергано-реальна, кино, которое тебе показывают, ты можешь контролировать лишь иногда, хотя контрол-фрик Макс полагает иначе. Ну, бог с ними, с чужими заблуждениями.

Но Инга любила Макса, а человеку, которого любишь, хочется сделать добро. Если Рим ему поможет, хотя бы просто отдохнуть, – это уже прекрасно, пусть ходит, пусть болтает, его всегда интересно слушать, с ним любопытно спорить, он умеет так выстраивать аргументы, что выигрывает почти всегда. Инга училась у него и этому – и с каждым разом споры становились занятнее и занятнее.

Так, зигзагами, и дошли до Пьяцца Навона.

Тут Макс остановился у фонтана, пробормотал:

– Четыре реки Бернини… – и долго не хотел никуда идти. Стоял, сунув руки в карманы, просто смотрел на воду.

– А ведь Бернини могли не дать его сделать, – заметила Инга.

– Не могли. Его гений бесспорен, и Папа не устоял.

– Как жаль, что временами интриги не дают таланту проявить себя в полной мере.

– Не в этом случае[5].

Пьяцца Навона – одна из знаменитых площадей Рима, застроенная в основном зданиями XVII века в стиле барокко. На ней находятся церкви Сант-Аньезе-ин-Агоне и Санта-Мария-дель-Сакро-Куоре, несколько палаццо: Браски (в нем расположен музей Рима), Памфили, Торрес Ланчелотти, де Купис и другие. На площади три фонтана: в южной части – фонтан Мавра, в северной – фонтан Нептуна, а в самом центре – знаменитый фонтан Четырех Рек, великолепное творение Бернини. Он олицетворяет собой великие реки четырех континентов: Дунай, Ганг, Нил и Ла Плата.

Яркие, брызжущие струи вырывались из скрытых под скульптурами труб, вода с плеском летела в беломраморный бассейн, отражая небо и качая бирюзовые блики; на бортике сидели люди, болтали, смеялись, солнечный жар гладил им руки и щеки. Инга подошла к фонтану и окунула в воду ладони – прохлада коснулась кожи и осталась на ней, даже когда Инга подняла руки.

– Не боишься, что там грибок какой-нибудь в воде? – лениво сказал издалека чистюля Макс.

– Ну ты и загнул, – покачала головой Инга. – Отсюда, наверное, даже пить можно.

– Я бы не рисковал.

– Где это ты грибок в городских фонтанах видел?

– Рассказывали добрые люди, что у нас в Москве в некоторые фонтаны руки лучше не совать. А также в Версале в воду не лазить. Болото там.

– Все это дикость и суеверия.

– Ну, подай заявку в вышестоящие инстанции, чтобы меня сожгли за ересь на костре.

– Ты опоздал на несколько веков, Макс.

– А ведь мы в городе, откуда это все распространилось, – задумчиво проговорил он и взял Ингу под руку. Они медленно пошли по площади. – Вся эта христианская… маета.

– Я знаю, что ты атеист, но давай не будем вести теологических бесед, хорошо? Это мутная область, в которой все всегда со всеми не согласны.

– В этом соль, Инга. Почему люди, которые создают такие вещи, как собор Святого Петра, никак не могут договориться между собою, чтобы верить во что-то доброе и не резать глотки? Почему пришедшие варвары, увидев великолепие Рима, самым лучшим вариантом сочли его уничтожение – и лишь многие годы спустя научились пользоваться его дарами? Да и научились ли… Эти варвары никуда не делись. Почему христианство, милосердная религия, жаждущая очистить мир от скверны, так скверно справляется с этим вопросом? Извини за каламбур. Почему мусульманский мир идет на нас войной? За территории и сферы влияния? Есть же невидимая война, взгляни хотя бы на Париж, который заполонили арабы. Можно и так ведь, а? Но нет, веками эта беготня, башни-близнецы, осуждение гомосексуализма, аборты то духовны, то нет, и не поймешь ничего в том, как люди воспринимают веру… Проще атеистом быть.

– Ого, – сказала Инга, – тебя, видимо, близость Ватикана нервирует.

– Да нет, какое там. Просто хотелось бы, чтобы это все было чистым. Свободным от примесей.

– Хочется все очистить, да, Макс?

– Очень.

– Я помню некоторых исторических личностей, которым тоже очень хотелось. Из-за их, несомненно, благих порывов мой дед пал под Сталинградом.

Макс скупо улыбнулся: Инга видела это сбоку, так как смотрела на него, пытаясь понять реакцию.

– А, это. Я не настолько радикален. Я поборник спокойного добра, который не встает из кресла и хочет, чтобы все сразу стало идеально. Не революционер.

– Может быть, тебя утешит то, что все циклично. – Инга окинула взглядом жаркую площадь. – Вот, например, Рим. Варвары, которых ты так любезно упомянул, разрушили его, но странным образом его величие осталось. Значит, не так уж плохо в итоге прикосновение варваров? А если предупредить его, то и вовсе выгодно? Рим не потерял своего духа…

– Откуда ты знаешь? – перебил ее Макс. – Ты ведь не жила в городе, куда пришли плохо пахнущие орды и разрушили твой дом, твои храмы и улицы? Это все теория. Впрочем, и я теоретик… Ты говорила, что хочешь предаться шопингу. Вот торговые ряды – вперед.

Он сменил тему, и это означало полное и безоговорочное окончание беседы. Инга вздохнула.

На Пьяцца Навона, как и во время предыдущих Ингиных визитов в Рим, не обошлось без ярмарки. Наверное, ярмарка приросла к плитам мостовой и не может стронуться с места. Чем только не торговали: страшненькими игрушечными ведьмочками в черных платках, надувными шариками с рожицами мультяшных героев, вездесущими магнитиками, совершенно неуместными в июне рождественскими носками, что принято вешать над камином. Как ни странно, носки покупали. Про запас, что ли? Все толкались, орали, вскидывали руки, крутилась карусель, многоязыкая речь смешивалась с нежным шумом фонтанов и хлопаньем голубиных крыльев.

– Scusi!.. Signorina!.. Quanto costa?..[6]

– Все, – сказал Макс, – надо сделать перерыв.

На ближайшей же улице Макс махнул проезжавшему мимо такси, которое, вопреки предупреждениям координатора Алексея, остановилось; непринужденно спросил у водителя:

– E'libero?[7] – и, не дожидаясь ответа, открыл дверцу Инге и назвал адрес отеля. Машина бодро влилась в общий поток.

– Я не знала, что ты говоришь по-итальянски, – сказала Инга через некоторое время, когда впереди показался Термини; она сидела, откинувшись на спинку сиденья. Ноги гудели.

– Немного. Достаточно, чтоб меня не обсчитали… – И бросил таксисту: – Si fermi qui, per favore. Quanto le devo?[8]

– Tredici[9].

– Надо же, по счетчику, – пробормотал Макс, расплатился и вышел, чтобы открыть Инге дверь.

Тут-то все и произошло.

8

Каждый видит, каким ты кажешься, мало кто чувствует, каков ты есть.

Ехавшая за ними машина, притормозившая на некотором расстоянии, внезапно прибавила скорости – Инга увидела это мельком, выходя из такси. В следующее мгновение некая сила швырнула ее об асфальт, и почему-то оказалось, что Инга уже не стоит, а лежит между машинами на обочине, рядом кто-то тяжело дышит и что-то экспрессивно орет по-итальянски таксист.

– Макс, – простонала Инга, надеясь, что вот это тяжело дышащее рядом и есть Макс, как и она, огорошенный, но невредимый, – ты жив?

– Да.

Его руки приподняли Ингу, она оказалась сидящей на асфальте, прислонившись спиной к машинному колесу. Резко пахло бензином. Макс сидел рядом, скособочившись, и выглядел странно. Водитель, закончивший орать вслед лихачам, которые, по всей видимости, чудом не снесли у такси дверцу, промчавшись в миллиметре от нее, подбежал и что-то затараторил по-итальянски; из этого словесного потока Инга разобрала только «la polizia»[10].

– No la polizia! – решительно отказался Макс и принялся тяжело подниматься, как кабан из лужи. – Grazie. No la polizia. Arrivederci, signore[11].

Таксист пожал плечами, настаивать не стал, вернулся в машину и уехал – очень вовремя, так как за ним уже скопилась приличная, непрерывно сигналящая пробка. Прямо как в Москве, отрешенно подумала Инга. Машины с сердитым урчанием проползали мимо. Макс поднялся и стоял, опираясь на капот «смарта» и держась за бедро.

– Макс, что это было? – Инга вползла вверх по колесу и тоже поднялась. Мир вернулся в привычные рамки, стоять было легко, ничего не болело, кроме ушибленного об асфальт плеча. – Какой-то сумасшедший? Тебя задели?

– Зацепили, но немного. – Он постоял еще немного, покачиваясь, а потом решительно оторвал руку от машинки – и устоял. – Пойдем внутрь, что здесь маячить.

– Что это было? – спросила снова Инга, беря его под руку. Макс ощутимо хромал, но шел неплохо. – Давай я сейчас попрошу на ресепшн прислать врача.

– Никакого врача не нужно, я ничего не сломал, мне ничего не оторвало, и вообще я не инвалид, – мрачно усмехнулся он. Выглядел Макс странно: такой вид у него бывал, когда он лихорадочно думал, принимая быстрые решения. Инга очень хорошо знала это выражение лица. – Я лягу спать до ужина, и нормально.

– Я не помню, чтобы в Риме так неаккуратно гоняли, – сказала Инга, нажимая на кнопку вызова лифта. Испуг пришел запоздало: вдруг задрожали руки, и она стиснула кулаки, чтобы эта предательская дрожь ее не выдала. – Конечно, итальянцы – не образцовые водители, но в туристических зонах стараются не нарушать. Вообще-то таксист был прав, полицию надо было вызывать.

– И кого бы они ловили? – резонно осведомился Макс, заходя в лифт. – Ты номер запомнила?

– Нет.

– И я нет. Это молодежь гоняет. Будут они ее ловить, как же.

– Итальянское сумасшествие, видимо, проходит стадию обострения. Я могу понять, что вчера это проклятое ведро рядом с нами упало, но на дороге, вот так, среди бела дня…

Макс промолчал.

Только когда зашли в номер, до Инги дошло, что ее беспокоит.

– Макс, будь любезен, проясни один вопрос. Меня машина не задела, так? А почему я упала? Это ты меня оттолкнул?

– Нет, это Человек-Паук спрыгнул с крыши и помог нам избежать верной гибели, – учтиво проинформировал ее Макс.

– Так ты мне жизнь спас?

– Если быть честным, Инга, то вряд ли. Я просто убрал нас с пути сумасшедших… ездунов. Еще вопросы будут или я могу пойти переодеться?

Она не стала ему больше надоедать, сняла кофточку, безнадежно испачканную об колесо, и села на кровать. Вчера так неуютно не было, а вот сегодня… Руки перестали трястись, но теперь неровно стучало сердце и на лбу выступил пот. Соберись, истеричка, приказала себе Инга. Вот сейчас не время учить Макса эмоциям. Его холодная голова если и не спасла две жизни, то избавила от тяжелых травм. Кофточка – черт с ней. Макс Ингу оттолкнул, вот в чем дело.

И что бы он там ни говорил, это геройский поступок. Фу-ты ну-ты, сопливая романтика. Ни за что.

Когда Макс вышел из ванной в других джинсах и футболке, Инга была уже собранна и спокойна.

– Послушай, – сказал Амлинский, – ты, конечно, не секретарша, но можно тебя попросить? Спустись вниз на ресепшн и отдай мои вещи в химчистку. Джинсы не погибли, и они мне нравятся. Пусть там отчистят.

– Ладно. – Она даже обрадовалась, что сможет побыть полезной и остаться наедине с собой на несколько минут. – Хорошо, я еще поговорю с ними, спрошу, куда можно пойти вечером. Может, они посоветуют что-то новое, после вчерашнего меня в тот ресторан не тянет.

– Договорились.

Инга спустилась на первый этаж, сдала вещи любезной девушке, пообещавшей, что к завтрашнему дню все будет готово, но ни о каких ресторанах узнавать не стала, а двинулась прямиком в местный, отельный. К ужину еще не открывались, работал только бар, однако именно он Инге сейчас и требовался. Симпатичный бармен скучал за стойкой; Инга придумала ему занятие, попросив двойную порцию мартини с водкой.

Самое оно после таких приключений.

С наполненным бокалом она прошла к столику у окна, села и отпила прозрачную жидкость. Стало немного легче. Алкоголь словно высвободил страх, позволил Инге увидеть его, справиться с ним и отодвинуть. Ничего ужасного не произошло, все живы, только… только Макс чем-то излишне озабочен.

Или ей показалось?

Показалось, наверное.

За стеклянной стеной ходили люди, солнечные отражения нестерпимо ярко горели в окнах на верхних этажах дома напротив, цвета стен, одежды, машин казались преувеличенно яркими: вот ослепительная синяя «Тойота», вот девушка с оранжевой сумкой через плечо, пылающей, как ночной костер. Вся эта цветопляска – от близости смерти? Да какой там смерти! Вряд ли Инге и Максу грозило что-то серьезное. «Соберись», – вновь сказала она себе и выпила еще мартини.

Инга возвратилась в номер через полчаса; Макс с кем-то говорил по телефону. От двери она услышала его отрывистое:

– Да… Да… Хорошо. Я тебе потом перезвоню.

– Я помешала? – Она заглянула в комнату. Хмурый Макс лежал на кровати и вертел в руках мобильный телефон.

– Нет. Попросил Илью сделать кое-что… Узнала насчет ресторанов?

– А… нет. Думаю, просто выберем что-нибудь наугад.

Повисло неловкое молчание. До этого им обоим все время находилось дело: то собраться, то ко сну подготовиться, то пойти куда-то, то скульптуры пообсуждать, – а сейчас пара часов свободного времени до ужина внезапно сделалась проблемой. Инга прошла к своей кровати, легла. Так они с Максом и валялись, созерцая потолок.

Макс сказал, что они смогут спокойно сосуществовать в одном пространстве – ведь был тот случай. Тем случаем назывался день рождения фирмы три года назад, когда выезжали за город в дом отдыха, чтобы праздновать с размахом и – да-да! – на ненавистной природе. Макс на это пошел. Впрочем, фирма родилась зимой, и вся природа была покрыта толстым слоем профилактического снега, поэтому, возможно, жертва оказалась не столь велика.

И так получилось, что шефа все старались споить, и почти споили, и Инга пошла провожать его до номера, а в номере сильно нетрезвый Макс попросил ее: «Посиди. Останься». Она села рядом с ним на кровать, потом прилегла, потом уснула. Никаких объятий. Ничего неприличного. Из этого Амлинский сделал вывод, что сможет неделю просуществовать с Ингой в одном номере. И вот теперь – лежит и смотрит в потолок… И ладно. Она тоже смотрела.

Потом потолок сменился цветной движущейся картинкой, и какие-то лошади куда-то поскакали, и пропрыгал за ними кардинал в развевающейся мантии. Инга почему-то решила, что это кардинал де Брикассар из прочитанной ею давным-давно книжки, про которую деловой Макс непременно сказал бы, что это недопустимая сентиментальность. Инга хотела поговорить об этом с кардиналом, но он, улыбнувшись, исчез, и надвинулись незнакомые улицы…

Проснулась Инга некоторое время спустя, обнаружила, что спала два с половиной часа, уже вплотную придвинулся вечер, а Макс куда-то испарился. Шефа не было в номере, однако его сумка лежала здесь, да и не ушел бы он с концами, оставил бы записку или прислал sms. В вопросах информации Макс всегда был ответственен.

Значит, он здесь, в гостинице. Инга переоделась в платье, на сей раз темно-синее, с белым широким поясом, и спустилась в лобби.

Макс сидел в баре, попивая вино и читая что-то на айпаде. Заметил Ингу и махнул ей.

– Привет. Решил тебя не будить.

– Как твоя нога?

– Благодарю, все в норме. Не бывать мне пиратом Сильвером.

– Если хочешь, мы никуда не пойдем, останемся здесь, в отеле.

Макс выключил айпад, отложил в сторону и прищурился на ассистентку, как кот на воробья.

– Значит, так, Инга Михайловна? Завезли меня в фактически незнакомый город, а теперь на попятную?

– Все-то вы преувеличиваете, Максим Эдуардович, – возразила она, – если вы готовы, то и я готова! Только сумку из номера нужно взять.

– Хорошо.

Макс сказал, что ему все равно, куда идти, и Инга, поколебавшись, попросила клерка на ресепшн, сменившего давешнюю любезную девушку, вызвать такси. Для первого полноценного дня в Риме, и так насыщенного событиями под самую завязку, впечатления от римского метро могли сломить еще не окрепший Максов дух. Лучше перестраховаться. К тому же она собиралась сгладить впечатление от двух глупых и опасных случаев, причем себе – в первую очередь.

Машина подъехала через несколько минут и в два счета довезла клиентов до Пьяцца Барберини. Макс вышел, высадил Ингу, осмотревшись сначала на всякий случай (лихачей не наблюдалось), и одобрительно кивнул. Понравилась ему площадь, значит.

Пьяцца Барберини – площадь в историческом центре Рима, получившая свое название от расположенного на ней одноименного палаццо (вход в него находится на Via delle Quattro Fontane).

На площади расположено два творения Бернини: фонтан Тритона и фонтан Пчел.

Удивительный итальянский свет гас, уступая место проникнутым тайной сумеркам, и уже зажигались фонари, придавая вечеру оранжево-золотую окраску. В их свете становились мягче барельефы, утопали в тени статуи в нишах, а у державшего каменную фонтанную чашу Тритона, сына Посейдона, сделалось на редкость умиротворенное лицо.

– Пройдемся немного, – предложила Инга. – Я знаю один ресторан, и, в теории, к нему можно было бы подъехать, но лучше пройти.

– Ты еще не выдохлась?

– Выдохнуться в первый день? – изумилась она, беря его под руку. – Макс, у меня годы тренировок, не пропадать же им зря! Мы с родителями и сестрой весь Рим раза три обежали, наверное, и еще бы столько же раз повторили, если бы не нужно было уезжать!

– Вы просто гуляли? – спросил он равнодушно, но Инга опытным слухом уловила в этом вопросе нотки интереса. Вообще-то личные разговоры между нею и Максом были не в чести, но если он сам начал…

– Конечно, и гуляли, и ходили в музеи, и валялись на траве на вилле Боргезе, и фотографировались. И еще были в воскресенье на площади Святого Петра и видели Папу – правда, сильно издалека.

– В этом был какой-то смысл?

– Никакого. Но в этом и есть смысл, когда вроде бы его нет.

– Типичная женская логика, – поддел ее Макс, но как-то без огонька, Инга даже не подумала обижаться.

– Может быть. Но это просто… по-другому, чем мы привыкли каждый день. Мы ведь работаем с тобой, Макс, правда? Много работаем. Ты прекрасный руководитель, делаешь хорошее дело. Мне нравится это, я не ошиблась ни с компанией, ни с атмосферой. Только мне кажется, иногда нужно отдыхать. Ты… – Она приостановилась, обдумывая, следует ли это произносить, и все же произнесла: – Несмотря на твою полную безбожность, иногда ты напоминаешь мне священника, объятого экстазом служения.

– Торквемаду? – Он все еще забавлялся.

– Нет. Скорее, просветителя или, положим, монсеньора Бьенвеню[12].

– Я не настолько милосерден, чтобы не сдать полиции негодяя, утащившего у меня последние подсвечники.

– Конечно. Но ты работаешь с душой, и благодарные клиенты не просто приносят тебе деньги – они говорят тебе искреннее спасибо. Ты это ценишь, верно?

Она предполагала, что Макс закончит разговор тут же или отделается шуткой, но он вдруг ответил вполне серьезно:

– Да. Это важно.

– Но за служением ты забываешь о бренной плоти, выражаясь средневековым языком. – Инга свернула налево, на Виа де Стамперия, утягивая за собой Макса. Улица была скучненькая, даже отвлечься не на что. – Ты забываешь, что вокруг тебя не только твой офис и объекты, с которыми мы работаем, но еще и все остальное. Вот этот город, например. Мороженое.

– Я не люблю мороженое.

– Это ты сейчас так думаешь.

– Инга, я не узнаю тебя. Ты совсем другая.

– Я точно такая же, Макс. Просто я такая, когда не работаю.

– А говорила, что мы сюда по делу… – Он посмотрел вперед. – Почему там толпа?

– Сейчас увидишь, – пообещала ему Инга.

И они вышли к фонтану Треви.

Инга знала, как подвести к нему так, чтобы его не увидеть сразу – а потом ты выходишь сбоку, и фонтан словно разворачивается перед тобой: огромная чаша, плещущая вода, музыка, подсветка и статуи. И кажется, будто кто-то взмахнул волшебной палочкой – и для тебя возникло вот это, здесь и сейчас.

Фонтан Треви – самый большой фонтан Рима, высотой 25,9 м и шириной 19,8 м. Создан в 1732—1762 годах архитектором Никколо Сальви и позже облагорожен Бернини. Примыкает к фасаду палаццо Поли и занимает почти всю площадь. Снабжается водой из ключей, расположенных в 13 км от города. Вода для фонтана поступает по водопроводу Аква Верджине, действующему с I века до н. э.

Вода струилась по фигурам: огромный бог Океан на своей колеснице в виде раковины словно дирижировал каскадами, тритоны и морские коньки исправно тянули ее вперед в застывшем всплеске движения, искусно подсвеченная вода делала бассейн голубым и золотым. Народу вокруг, конечно, было много, но не настолько, чтобы не подойти к бортику и не посмотреть вниз. Макс, увлекая за собой Ингу, подошел и посмотрел – на блики, на пену, на россыпи монет.

– Я знаю, ты не любишь легенды, сказки и суеверия, – сказала Инга, так как Макс не произносил ни слова. – Но тут, извини, придется. Нужно бросить монеты в фонтан. И это обязательно, это ритуал, отказы не принимаются… Подожди, – она остановила Амлинского, уже обреченно доставшего кошелек, – сначала реши, сколько будешь бросать.

– В смысле – какую сумму? – усмехнулся он. – Ну, мне не жалко, могу высыпать всю мелочь…

– Не в этом дело. Здесь магия.

– А! – сказал он непередаваемым тоном. – Магия!

– Именно. Одна монета – это новое возвращение в Рим. Если бросишь две, то у тебя случится романтическая встреча. – Про себя она подумала, что романтическая встреча, может, уже и случилась – с Валерией, вчера. С тех пор Максу несколько раз приходили сообщения, и он читал их с непроницаемым выражением лица. Инга усилием воли заставила себя не думать об этом. – Три – это уже серьезные намерения, свадьба. Это официальные приметы, а неофициальных еще две. Расщедрился на четыре монеты – получил богатство, а вот пять… пять – это если ты хочешь с девушкой расстаться. Не любит бог Океан, когда ему бассейн засоряют, видимо.

Макс подумал немного, подумал, потом открыл кошелек, достал монеты (Инга не увидела, сколько) и собрался кидать, но Инга снова его остановила:

– Не так! Правой рукой через левое плечо.

– Какая акробатика.

Но чужие традиции он уважал, поэтому монетки все-таки бросил. Инга проследила за ними, однако не смогла определить – сколько. Кажется, больше одной, или это сверкнули капли?

– А ты сама? Будешь делать свою магию?

– Я уже попросила у Океана все, что хотела. Раньше, – улыбнулась Инга.

– Наверное, бесполезно спрашивать, что именно.

– Ты же мне не скажешь, сколько бросил монеток.

– Не скажу, – согласился Макс. – Может, потом, и тогда ты тоже выдашь секрет. Договорились?

– Договор скреплен.

Они поулыбались друг другу, и Инга ощутила, как окончательно ушло напряжение, вызванное глупым происшествием с лихачом.

Макс не был встревожен, ей показалось. И по-хорошему, это совершенно не ее дело.

– Тогда пойдем ужинать. Прямо здесь есть прекрасный ресторанчик, вдруг там найдутся места?

То ли бог Океан снизошел и принял Максово подношение, то ли удача сжалилась, но место было, и через некоторое время они сидели, ели: Инга – равиоли с соусом болоньезе, ростбиф и салат, а на сладкое обещали крем-карамель, а Макс – разумеется, мясо в виде монументальных сосисок, приготовленных на гриле, и еще рядом стояла здоровенная тарелка со спагетти, и миска, полная хрустящих картофельных долек, обжаренных в специях. Из вин Макс, почти не глядя, выбрал самое дорогое в меню – «Brunello di Montalcino».

Город еще только начинал ночную возню, когда они вышли из ресторана. Работала gelateria[13] рядом (впрочем, после большой порции горячей еды и крем-карамели на закуску Инга на поглощение мороженого уже не была способна), открывались бары, люди прогуливались, сидели на бортиках фонтана, пили кока-колу. Макс неожиданно сказал:

– Такое чувство, что утро было тысячу лет назад.

– А что мы делали утром?

– Ходили на экскурсию. Кажется. Занятный эффект растягивания времени.

– Все дело в насыщенности событиями.

– Ты это хотела объяснить мне, да? – спросил он. – Как и чем можно наполнить один день и насколько насыщенным он может стать?

– И это тоже.

– Я читал у какого-то классика что-то подобное. У какого – не упомню, но было. Считал, будто сочинитель слегка приукрасил действительность. Хм… – Макс помолчал и сказал: – На сегодня хватит. Мне нужно это переварить. – И после паузы добавил еще: – Я имею в виду сосиски.

Инга засмеялась.

9

Любовь плохо уживается со страхом.

Итак получилось в итоге, что на виллу Боргезе отправились не вчетвером, как планировалось раньше, а ввосьмером.

Просто не надо договариваться в общественных местах, думал Макс. Совершенно не стоит обсуждать грядущие планы на день за завтраком в отеле, когда кругом любопытные уши поворачиваются, словно локаторы, ловя малейший подозрительный звук. И вот: вчерашний знакомец Глеб услыхал и напросился, вместе со своей монументальною супругой, а потом подошли сидевшие неподалеку двое студентов, он и она, и сказали, что тоже едут на виллу – так почему бы и не всем вместе?

И действительно, почему бы…

После вчерашних хождений за три моря, крепко впечатавшегося в память фонтана Треви и очень, очень хороших сосисок (Макс и предположить не мог, что в заштатной забегаловке, рассчитанной на туристический поток, могут кормить так вкусно и, главное, много) он спал как убитый. Инга его разбудила, сама уже при полном параде.

Ему нравилось, что она с ним. Ни у кого рядом не было такой женщины, как у него, Макса. Пусть она что угодно там щебечет о принадлежности к иному миру, Макс ей не верил и вряд ли поверит. Инга была его королева, созданная из снега и отпечатков солнца на оконной изморози, она, казалось, хороша и недоступна, и если бы Макс когда-нибудь решил поохотиться на нее, как велят извечные мужские инстинкты, вот это было бы приключение! Но с такими, как Инга, приключения случаются только на всю жизнь, и никак иначе. Макс слишком ценил ее, чтобы все испортить.

Она ему сразу и сильно понравилась – поэтому он ее нанял. Девушка говорила с ним без страха, хотя наверняка нервничала перед собеседованием. Но то, какую она ему отповедь прочитала, поставило ее на другой уровень. Макс заинтересовался и решил проверить, из какого теста она сделана. Ему редко попадались женщины, умеющие отвечать за свои слова, и Амлинский искренне полагал, что почти все они работают в его компании. Он не слишком хорошо понимал женщин, не стремился этого делать, но считал, будто умеет притягивать лучших.

Инга определенно была его ценнейшим приобретением со времен прихода на работу секретарши Олечки.

Нет, не так. Он никогда бы не оскорбил ее словом «приобретение». Скорее, Инга – это удача, везение, в общем, та темная и неподвластная Максу магия, которая иногда вдруг властно вторгается в жизнь, такая, как в Риме, у здоровенного фонтана. То, что Амлинский внешне относился к этой магии снисходительно, не означало, что он отрицал ее существование. Инга – вот первое доказательство. Великолепие и достоинство, сдержанность и чувство юмора, стиль и непринужденность плюс острый ум и способность просчитывать риски – Инга определенно являлась чем-то если не уникальным, то очень, очень для Макса хорошим. И он сразу оценил ее всю, как только она начала работать, ее желания, ее стремления, ее страсть. Это было знакомо, только… по-другому, чем у него.

Он оценил ее, разглядел и на какой-то мучительный короткий миг захотел заполучить в полное и безраздельное владение. Чтобы все было как ему показывали в кино и рассказывали в театральных постановках и книгах: он и она вместе до теплой старости или хладного могильного склепа. Но Макс прекрасно знал, что это – глупости. Он ни одного примера не видел (секретарша Олечка, боготворившая своего мужа, сознательно игнорировалась).

А сейчас, здесь, Макс вспомнил. И это было опасно.

Но он не мог ничего с собою поделать – ему нравилось, что Инга с ним, здесь, что она такая ладная, улыбается чаще, чем на работе, что он может ее рассмешить и что она не злится на его непонятливость и неуклюжесть в этих неизвестных для него краях. Он должен быть храбр и отважен, коли хочет оказаться достойным своей добычи. Инга на самом деле не была его добычей, но никто ведь об этом не знает, правда? Все вокруг полагают, что она его женщина, что он ее завоевал, покорил и теперь наслаждается плодами победы. За завтраком Макс пил кофе, посматривал на Ингу, соотнося ее с собой. Моя женщина. Так не бывает, но можно поиграть в шпионов, верно? И когда они вышли из отеля, он взял ее не под руку, а за руку.

Инга промолчала, но, видимо, игра в шпионов тоже не была ей отвратительна.

Вот и прекрасно.

Этот непроверенный факт примирил Макса и с тем, что компания увеличилась вдвое против изначального плана, и с римским метро. На московское оно вовсе не походило, было тише и безлюднее, и главной шумовой помехой в окрестностях оказался Глеб, громко рассуждавший о достоинствах и недостатках итальянской кухни.

– Вот подумай, Макс, что эта ихняя пицца? Блин с овощами и мясом. Нет бы нормальный пирог испечь! Или макароны – тонкие, жесть. Макаронина должна быть такая, чтобы их загрести ложкой можно было, с кетчупом еще, и…

– Так-так, какой тебе кетчуп? – тут же завелась его дражайшая супруга. Макс запомнил, что она работает учительницей в школе, и Инга почему-то сказала, будто «теперь все ясно», но Максу ясно ничего не было. Он сначала учился дома, а потом заканчивал частные учреждения; к обычной средней школе его не подпустили бы и на пушечный выстрел. – Тебе нельзя! И пиццу нельзя! Что ж ты ее ел вчера, если она тебе не нравится? Лучше бы шарф мне купили, чем эту пиццу проклятущую!

Ругались супруги задорно, с огоньком. Макс никак не мог понять, всерьез они или нет, и определял по лицу Инги: улыбается – значит, юмор, все смеются после слова «лопата», не улыбается – можно не смеяться. Такой индикатор безумия в окружающей среде.

Сейчас Инга улыбалась.

Веснушчатый Кирилл, отлично выспавшийся, фонтанировал энергией и пытался вытянуть из окружающих как можно больше подробностей: а что на плакате написано, а что дяденька делает, а что, а что, а что…

Макс никогда в таком окружении не бывал.

И, пожалуй, не жалел особо-то. Уберегли высшие силы, если они там есть.

Пьяцца дель Пополо – площадь, от которой лучами расходятся на юг улицы Корсо (ведет на пьяцца Венеция), Бабуино (на пьяцца ди Спанья) и Рипетта (к мавзолею Августа). Создана архитектором Джузеппе Валадье в 1811—1822 годах. На ней расположены три церкви: Санта-Мария-дель-Пополо, Санта-Мария-деи-Мираколи и Санта-Мария-ин-Монтесанто.

Площадь – популярное место народных гуляний; 31 декабря здесь многие встречают Новый год и любуются фейерверками над садами Боргезе.

Макс беспокоился, что для него самого прогулка выльется в выгуливание аллергии, но опасения при ближайшем рассмотрении оказались безосновательными. Клумб с коварными цветами, распускавшими вокруг себя аллергические флюиды, оказалось немного, и все они маячили в отдалении и не собирались Макса атаковать. Росли здесь в основном хвойные – сосны с необычной формы кронами и какие-то кусты, название которых Макс не сказал бы даже под пыткой. Он и сосну узнал потому, что в детстве учил наизусть стихотворение «На севере диком стоит одиноко на голой вершине сосна»[14] и запомнил сопровождающую картинку.

В сады Боргезе решили зайти с Пьяцца дель Пополо, название которой ужасно рассмешило Кирилла. Объяснять ему, что значит это «Народная площадь», было, разумеется, бесполезно. Пацан заливался смехом и успокоился только тогда, когда с площади наконец ушли.

Что ее запоминать, эту растительность. Все равно от нее одна морока.

По парку продвинутые пользователи римской природы могли перемещаться пешком или на смешных машинках, в которую влезало четверо. Машинки можно было взять в аренду, но решили не беспокоиться, хотя Кирилл и поканючил немного.

– Пешком гулять полезно, – сказала ему Елена.

Глеб и Людмила доругались на тему пиццы и перешли к теме прогулок и путеводителей. Макс занес их виртуозную ругань в один из разрядов летнего спорта.

Вилла Боргезе – огромный комплекс, включающий в себя парк, разбитый в английском стиле, множество статуй, выставленных на всеобщее обозрение, и три основных музея: Галерею Боргезе (художественные собрания рода Боргезе), Национальный музей вилла Джулия (коллекция этрусского искусства) и Национальную галерею современного искусства. Сады открыты от рассвета до заката.

Галерея Боргезе находится на территории великолепной виллы Боргезе, построенной кардиналом Шипионе Боргезе. Здесь хранятся произведения Караваджо, Рафаэля, Андреа дель Сарто, Рубенса, Бернини и многих других. Часы работы: вторник – воскресенье 8.30—19.30. Закрыта 1 января, 25 декабря. Цена билета: 10.50 €.

Национальный музей вилла Джулия – в коллекции представлены статуэтки, саркофаги, барельефы, вазы, украшения и другие экспонаты, имеющие отношение к этрусской культуре. Часы работы: вторник – воскресенье 8.30—19.30. Цена билета: 4 €.

Национальная галерея современного искусства – здесь представлены все течения в искусстве начиная с XIX века. Есть картины Ван Гога, Климта, Модильяни и Кандинского.

Часы работы: вторник – воскресенье 8.30—19.30. Цена билета: 6.50 €.

На холме Пинчо, где раньше смуглолицые девушки ловкими руками собирали созревший виноград, теперь раскинулся парк, до странности напомнивший Максу английские сады. Знакомая планировка: все расчерчено, прибрано, систематизировано, много зеленой травы, глаза отдыхают. После разноцветных римских домиков походить здесь было приятно, и Макс даже почти не вспоминал о делах и ожидающейся в Москве работе, или что… нет, об этом и вовсе думать не хотелось хотя бы час-другой. Все равно пока Илья не перезвонил. Инга права: праздность затягивает, черт побери. С утра Макс еще испытывал по этому поводу смутные угрызения совести, но к полудню они полностью исчезли.

Может, она и в остальном права. Может, не следовало на Маврикии сидеть в номере и заниматься делами. Вышел бы на природу, прочихался от близкого с ней контакта, возможно, и понял бы, к чему все это произрастает на планете. Не только для обрамления зданий, верно ведь?

Студенты, Тимур и Дина, оказались приятными и тихими, а Глеба с супругой Макс стал воспринимать как шум сосен. Инга болтала с Еленой, Кирилл, разумеется, носился вокруг, и прогулка носила приятный, неторопливый характер. Макс шел отдельно, посматривал по сторонам, радовался, что его никто не трогает, и думал о том, в скольких городах побывал – и сколько из них по-настоящему видел. Очень уж разные выходили цифры.

Рим, как ни странно, не отягощал своей монументальностью – в монументальности, в новых зданиях, что росли на обломках старых, возможно, и заключалась истинная сила Рима. Так росток весной пробивает асфальт, чтобы вырваться на свободу; так змея сбрасывает шкуру и уползает в новой, оставаясь, по сути, все той же самой змеей. Макс чувствовал это своим архитекторским чутьем, которое вело его по жизни. Инга называла это талантом. Макс считал это природной способностью, как умение обонять или слышать.

Рим взял его в тиски сразу и сильно, заставил задуматься, отложить на время привычный образ жизни и взглянуть на все немного с другой стороны. Максу не нравилось отсутствие многих удобств (эти привычки менять совершенно незачем), его раздражало большое количество людей, но те, что сейчас были с ним, – они ведь неплохие люди. Даже громогласные Глеб с Людмилой. Даже тупые туристы, способные заблудиться в пределах одной-единственной площади. Они другие. Им не так повезло, как Максу. Этих людей он хотел облагодетельствовать, хотел им помочь – но пока еще не совсем точно знал как. Вернее, он знал схему, однако не раскусил еще духовную составляющую.

Инга права: личное участие и благодарность тех, кто обретал дома, играли очень большую роль. «Мэзон» занимался и инвестициями в недвижимость, однако основным направлением все-таки было заключение сделок между продавцами и покупателями. Всех продавцов Макс знал лично, все предлагаемые ими объекты видел. Он не мог втюхивать кота в мешке, Макса слишком хорошо для этого воспитали, а внутренняя сущность, задвинутая за рамки необходимости, подсказывала, что он идет правильным путем. Потому репутация фирмы росла как на дрожжах, потому клиенты возвращались снова и снова, а сарафанное радио разносило благие вести. Но все это происходило в его личном, Макса, мире, где обитали ухоженные интеллигентные девушки вроде Валерии, до сих пор очень тонко намекающей ему, что к ней можно присоединиться в Остии, и солидные мужчины, где никто не нацепил бы на себя дикую желтую майку даже в отпуске, где крутились большие деньги и слово «Макдоналдс» означало не ресторан, в котором можно быстро перекусить, а всего лишь удачного предпринимателя на пищевом рынке.

Некоторое время назад Максу стало этого не хватать. Он бродил, думал, прикидывал – и вдруг придумал. Элитная недвижимость прекрасна, однако в Москве имеет место быть ее передозировка. Далеко не каждая семья может позволить себе квартиру в новостройке, не говоря уже о сверкающих новеньких комплексах, где селятся люди состоятельные. Но ведь где-то существует доступное жилье? Кто-то хочет купить за приемлемые деньги, кто-то хочет за них продать? Старики, доживающие свой век в одиночестве, – что случается с их жилплощадью? Макс поверхностно изучил вопрос и выяснил, что теневой бизнес просто-таки процветает в этой среде. Это не пугало. Останавливало то, что людей, для которых он собирался развернуть кампанию «Доступный дом» и в принципе облагодетельствовать обычной честностью, которой так не хватало, – этих людей он совсем не знал. Вообще.

И тут, если поручить проект кому-то еще, а самому отойти в сторону, начинались внутренние противоречия. Макс не хотел никому ничего отдавать. Личное правление – значит, личное правление, иначе какое удовольствие от этого всего? Он любил свою работу и не понимал, как можно любить ее не полностью, а наполовину.

Тогда он поделился своими сомнениями с Ингой, она предложила идею, и вот сейчас Макс идет по садам Боргезе, свежий сосновый воздух щекочет ноздри, и сегодня, кажется, не так жарко, как вчера, а может, он просто притерпелся. Внезапно оказалось, что работа может оказаться и такой. Вот так открытие!

– Э, вон кафе! – сказал Глеб. – А не выпить ли нам по пиву?

– Я тебе выпью… – привычно завелась его жена, однако тут же осеклась и махнула рукой. – И правда, жара какая. Я бы тоже пива выпила. Девочки, вы как?

Елена с Ингой переглянулись, и мама Кирилла сказала:

– Почему бы и нет?

– Мы в музей собирались, – сказал Тимур.

– Музей никуда не денется, – авторитетно заявил Глеб, просто-таки заражавший своей тягой к благам телесным, – сто лет стоял и еще простоит, а этруски ваши вообще померли давно и вас с нетерпением не ждут. Давайте с нами, потом в музей пойдете, так же лучше?

Студенты подумали и согласились, что лучше.

И вот через десять минут все сидели, сдвинув круглые столики в открытом кафе, что было ужасно неудобно, но смотрелось уютно, и перед Максом стоял полулитровый бокал с ледяным пивом. Невероятное зрелище.

«Видел бы меня сейчас отец…»

Пиво – атрибут плебейский, уличные кафе – тем более. Макс собрался с духом и отхлебнул плебейского пива.

И ничего страшного не случилось.

Инга посматривала на него, но ничего не говорила. Макс был рад, что она не лезет к нему с нравоучениями. Она всегда выдерживала расстояние, достаточное для того, чтобы безболезненно отступить на заранее подготовленные позиции, и даже близко не подходила к тому, чтобы всерьез Макса разозлить. Она давала ему время. Всегда.

Сокровище, а не сотрудница.

За крайним столиком в кафе сидел пожилой итальянец; тоже пил пиво, читал газету, но каждую минуту отвлекался, чтобы бросить мячик собаке. Пес, белый в черную крапинку (Макс не помнил, как называется эта порода), носился на траве, прыгал, бил хвостом и таскал мячик с завидным энтузиазмом. Кирилл наблюдал за игрой завистливыми глазами. Итальянец через какое-то время поймал его взгляд, улыбнулся и громко крикнул что-то.

– Он говорит, ты можешь пойти и поиграть с Баджи, – перевел Макс.

– Ух ты-ы! Мам, можно я пойду? Можно, можно?

– Иди, если хозяин разрешает.

Кирилл сорвался с места и кинулся к собаке. Итальянец засмеялся, отдал мальчику мяч и заговорил; Кирилл сосредоточенно кивал, будто понимая, а может, и вправду понимал. Пес стоял рядом, нетерпеливо пританцовывая, но, когда Кирилл кинул мяч, бросился и принес именно ему.

Некоторое время все наблюдали за мальчиком и собакой, носившимися по лужайке, пока вдруг Инга не сказала:

– Все, не могу больше. Извините меня, но я тоже хочу.

Встала и пошла.

Макс смотрел, как она мчится по траве, останавливается рядом с Кириллом, тот сует ей мяч, хохочет заливисто, объясняет, рассказывает, и Инга бросает мяч, и они несутся наперегонки с крапчатым Баджи, пес лает, Инга падает на газон и треплет собаку за ушами. Макс смотрел и не верил глазам своим.

Это его Инга? Его снежная королева? Кто и когда ее подменил и почему его не поставили в известность?

Пиво внезапно закончилось. Макс поднялся и, сказав, что он всех угощает, пошел к стойке: кафе работало по принципу самообслуживания. То есть тебе налили – ты и неси. Давно Макс в таких не бывал, со времен учебы в Англии, между прочим…

Пока продавец разливал по бокалам пиво, Макс обернулся, чтобы еще посмотреть на Ингу и Кирилла, возившихся с… а, далматинец, вот как называется эта порода! Все трое сидели на траве, Баджи исправно протягивал лапу, косился на мячик, взлаивал. Его хозяин наблюдал за этим с усмешкой и абсолютно никуда не торопился. Работать ему не надо, что ли?..

– У вас красивая девушка.

Макс повернулся – рядом стояла Елена. Настроение располагало, поэтому он расщедрился на комплимент:

– Нечасто красивые женщины хвалят других красивых женщин. Спасибо. Это говорит о вашей доброте.

Она чуть-чуть зарделась.

– Искренне похвалить легко. Инга действительно очень красивая. И видно, как сильно вас любит.

– Простите, что? – переспросил Макс.

– Любит вас. И вы ее, кажется, тоже. Иначе вместе не поехали бы в Рим.

– Обычно влюбленные едут в Париж, разве не так?

– О, конечно. Париж, город романтики. – Она улыбнулась. – Но вы ведь умный человек, Максим, и девушка у вас очень умная. Париж слишком полон штампов, чтобы польститься на него. Рим – дело другое. Это Вечный город, и он проверяет на прочность; как посмотришь на все эти колонны, арки, остатки форумов, как ощутишь, что время дышит тебе в затылок, ни минуты не хочется терять. Мой муж сделал мне предложение в Риме.

Макс не знал, что на это сказать, поэтому просто кивнул, но все же спросил:

– А почему он не поехал с вами? Не смог из-за работы?

– Не смог… Сережа погиб в автокатастрофе два года назад. Я пообещала Кириллу поездку в этот город, который нам с Сережей так нравился, и вот мы здесь. Мы ходим, я показываю ему, рассказываю…

– Извините меня за бестактный вопрос, – сказал Макс. – И примите мои соболезнования.

– Спасибо. – Она кивнула; ни тени горечи на спокойном, как озерная вода, лице. – Сначала было трудно, потом мы привыкли. Как говорили римляне? Carpe diem[15]. Я не лезу в чужие дела, Максим, но если вы любите эту девушку – не отпускайте ее. Потом может быть поздно. Такое часто слышат, но почти никто не верит. Возможно, вы поверите мне, хорошо?

– Я понял, – произнес он медленно.

Елена снова кивнула, заказала для Кирилла сок и вернулась за стол; Макс вновь посмотрел на Ингу, мальчишку и собаку. Им было весело.

«Она вас любит, это видно».

Да неужели?

Макс прихватил поднос с пивом и решительно направился к столу. Ему до зарезу требовалось понять сидящий за ним контингент. Казалось, будто, поняв этих людей, он поймет и Ингу – потому что, похоже, он внезапно утратил эту способность.

– Господа и дамы, – сказал Макс, раздавая бокалы, – позволите ли вы провести среди вас маленький социологический опрос?

Студентка Дина оживилась:

– Какой опрос?

– Профессиональное? – угадал Макс.

– Я на психологическом учусь.

– Это просто прекрасно, – одобрил Амлинский, занимая свое место. Пиво славно пенилось в бокале и, кажется, в голове. – Тогда вы точно мне поможете. Дело в том, что мы с Ингой работаем в сфере недвижимости, и есть некий проект по расширению бизнеса. Не буду утомлять вас деталями, суть такова: что вы думаете о покупке квартиры в Москве?

Повисла пауза, а потом Глеб захохотал.

– Ну, ты даешь, Макс! Кто может в Москве квартиру купить, если он не миллионер? Мы сыну пытались присмотреть, но это нужно в ипотеку влезать на сотню лет.

– А чем плоха ипотека?

– Грабительскими процентами. Ты на двадцать лет впрягаешься, – объяснил Глеб неожиданно серьезно, – а потом никакого удовольствия от жилья этого нет. Проценты растут, инфляция растет…

– А накопить такую сумму нереально?

– Макс, ты с луны свалился, что ли? – не выдержал Глеб. – Откуда? С Людкиной зарплаты, которую в школе отсыпают? С моей? Сын у нас хороший, сказал: папка, мамка, не переживайте, отучусь, как-нибудь заработаю. Денег нам подкинул, за границу вот отправил. Хороший сын, пробьется. Только страна у нас такая, что все мы не живем, а пробиваемся.

Макс в этой стране как раз таки жил, и жил неплохо, но, пожалуй, не стоит это сейчас озвучивать.

– И снимать невозможно, – заговорил Тимур. – У нас с Диной почти весь доход уходит на оплату съемной квартиры. И мы еще накололись, пока эту нашли. В одной фирме заплатили, они нам адрес, мы туда приезжаем – а там хозяин живет, который ни сном ни духом…

– Таких случаев множество, – сказала Елена. – У нас знакомые сколько раз были обмануты…

– Я знаю о том, что в Москве часто ведут нечестный бизнес. – Макс оглядел собравшихся. – Но неужели никто не предоставляет нормальных услуг купли-продажи?

– Может, и предоставляет кто, да в это уже не верят, – сказал Глеб. – Разве что по рекомендации, чтоб человек надежный сказал: так и так, здесь проверено, мин нет. И потом, ладно. Сговоришься ты с нормальными продавцами, купишь квартиру, возьмешь на нее ипотечный кредит. И потом что – не сто, но двадцать лет его надо отрабатывать? А жить когда?

– В смысле?

– Когда вот это все делать? – Глеб развел руками, словно охватывая не только сады Боргезе, но и весь Рим, и даже пиво включил в компанию. – С женой за столиком посидеть, внуков понянчить, на даче с картохой повозиться? Я, Макс, картоху очень уважаю, у нас три сотки ею засажено. Своя! А если мы все купим Павлику эту квартиру, то значит, и он будет пахать на кредит, и невестка моя, и я, и Люда. Картоха помрет, не до нее же. В семь утра встал, в полночь домой пришел, копейку принес – все чтоб молодежи отдельно где-то жить, и так двадцать лет. Ты себе это как представляешь?

Макс очень хорошо представлял. Он так всю жизнь прожил, за исключением маленькой детали: ему не приходилось добывать «копейку на кредит». Он знал, сколько денег у него на счетах, и не задумывался об этом, работая минимум по двенадцать часов. Это была константа, мир, в котором живут.

Конечно, он не идиот и имел понятие о том, что человек обеспеченный – явление довольно редкое в России. Однако до сих пор «серая масса», как называла мать людей с маленьким и средним достатком, находилась по ту сторону баррикад. А вдруг оказалось, что они ничем не хуже. Может, и не лучше, но не хуже тоже – ничем.

Им нравится в Риме. Они покупают глупые магнитики на холодильник и раздаривают всем друзьям, поддерживая китайскую конвейерную промышленность. Они решают проблемы, работают, но приходят домой пораньше, чтобы побыть друг с другом. Так говорилось в книгах и фильмах. В жизни Макс этого до сих пор не встречал – не потому, что не сталкивался, а потому, что приложил все усилия, чтоб не столкнуться.

Если столкнуться и признать, что он чего-то недопонял, не обесценятся ли все предыдущие успехи? Но как выяснить такое теоретически, Макс понятия не имел. Теперь же убегать поздно.

И то, о чем говорили его собеседники, тоже довольно просто и невероятно трудно. Доверие. Всем нужно кому-то доверять – при покупке квартиры и просто так, в жизни. Доверять, чтобы не бояться любить своих детей, не бояться жить, даже когда, наверное, очень плохо (тут Макс задумчиво покосился на Елену). В принципе, этим людям было нужно доверие, как и в его мире, но… Но в мире Максима Амлинского на первом месте стояла работа, которая и являлась жизнью, а у этих, что же, – жизнь, которая является работой? Что-то другое, помимо своего любимого дела?..

– А жить когда… – повторил он. – Действительно – когда?

– Вот и я говорю, – подвел итог Глеб. – Ну ничего, как-нибудь.

– Мам! – заорал Кирилл совсем рядом. – Баджи умеет лапу давать!

– Очень хорошо, – одобрила Елена.

Инга стояла неподалеку и отряхивала брюки. Макс посмотрел на нее, она посмотрела на него и вдруг подмигнула.

И внутри у него стало просторно и странно.

10

С врагом можно бороться двумя способами: во-первых, законами, во-вторых, силой. Первый способ присущ человеку, второй – зверю.

Прогуляли целый день. Насидевшись в кафе, разделились: студенты отправились осматривать музеи, Глеб с Людмилой – покупать тот самый шарфик, что она присмотрела еще вчера, а остальные пошли в зоопарк. Тут-то Макс и поджидал свою аллергию, но она подозрительно молчала. Впрочем, от чего бы ей завестись? От карликовой бегемотихи Карлотты? От тигра, который лениво валяется в самом дальнем конце загона? Глаза немного слезились, а так – ничего. Инга проконтролировала это и удовлетворилась результатом.

Потом выбрались к другому выходу из садов, купили мороженого, вышли к Испанской лестнице и там сидели прямо на ступеньках и ели. Макс сначала отнекивался, говорил, что мороженое не любит, а потом как-то незаметно съел и свою порцию, и часть Ингиного рожка. Никогда раньше он не брал чужую еду. Ни при каких обстоятельствах.

Зоопарк, или Биопарк – классический зоопарк со зверями в клетках, открыт в садах Боргезе с 1911 года. Есть детские аттракционы. Часы работы: 1 января – 25 марта 09.30—17.00, 26 марта – 23 октября 09.30—18.00, 24 октября – 31 декабря 09.30—17.00. Цена билета: взрослый 12.50 €, дети до 12 лет 10.50 €.

Испанская лестница – огромная лестница в стиле барокко, поднимающаяся от Испанской площади к расположенной на вершине холма Пинчо церкви Тринита-деи-Монти. Состоит из 138 ступеней.

У подножия находится площадь с фонтаном в виде лодочки «Баркачча», авторства Пьетро Бернини, отца более известного Джованни Лоренцо Бернини.

То ли что-то сместилось у него в голове, то ли это римское пиво так подействовало… Или размах лестницы: ступеньки уходят вниз, на них, словно птицы на жердочках, расселись люди, все это похоже на нотный стан. Какую мелодию можно было бы сыграть на Испанской лестнице Рима? Вечно меняющуюся: ноты уходят, вместо них приходят новые, и лишь скрипичным ключом поет внизу фонтан-лодочка.

Затем Елена деликатно увела Кирилла то ли в планетарий, то ли в какой-то четырехмерный имитатор по истории Рима, и Инга с Максом остались предоставлены сами себе. Отличное время для разговора, но Макс не пожелал разговаривать. Он пожелал гулять, он пожелал в ресторан, и он не отказался бы от повторного визита в замок Сан-Анджело, который вчера не успел оценить. Вместе с мостом.

А пока нужно обязательно ехать в Термы Каракаллы, прямо сейчас.

– Это же величайшее архитектурное творение. Я должен их увидеть, – сказал Макс.

– Если должен, тогда конечно, – согласилась Инга.

И они поехали.

Когда вошли в сохранившиеся развалины, тщательно охраняемые теперь властями, Инга затаила дыхание. Здесь она не бывала – все-таки оставались в Риме места, которых она не видела! Остатки огромного банного комплекса поражали колоссальным общим залом, где золотистый свет падал через тонкие каменные пластинки на окнах в бронзовых переплетах. Камень светился, пропуская лучи, сиял совершенством слоновой кости… и все это умирало, исчезало в ярком солнечном свете, пробивавшемся сквозь трещины, с любопытством заглядывавшем туда, где ранее находился свод, глядевшем в пустые проемы окон. Интересно, Амлинского потянуло сюда подсознательно, потому что это были народные термы? Простые люди приходили не только мыться, но и общаться, а императоры милостиво взирали на оказанное благодеяние. Чувствуется некая связь.

Термы Каракаллы – одно из чудес Рима, развалины их находятся между холмами Авентин и Целий. Подарок римских императоров городу.

Часы работы: 9.00—18.30, в понедельник до 14.00. Цена билета: 6 €.

Но, похоже, дело было в самом комплексе строений. Макс ходил и бормотал:

– Три части песка к извести, а если песок морской, то две к одной… – трогал щербатые стены, как, бывало, продаваемые дома.

– Я уже забыла, как они это делали, – сказала Инга, – лекции по античной архитектуре в институте были давно.

Амлинский мгновенно попался на удочку.

– Сначала – кирпич или тесаные камни, из них создавалась скорлупа. Туда лили бетонную массу, для терм Каракаллы это известь, галька и песок. Потом облицовывали мрамором. Видишь, здесь сохранилось? – Он показал на разлом. – На века строили, не то что теперь. У нас недолговечный век, Инга! – провозгласил он и похлопал по теплому боку валяющийся камень, словно благородного коня. – Здания трещат по швам через двадцать лет после возведения. На некоторые новостройки в Москве страшно смотреть – их сдают наспех, продают там квартиры, а что будет, когда тридцатиэтажное здание начнет трещать? Технику нужно обновлять каждые три года в лучшем случае, электронные приборы действуют мало, я за время нашего знакомства уже третий телефон меняю.

– Это ведь престижно – новый телефон, – сказала, улыбаясь, Инга.

– Дело не в престиже, а в КПД вещи. Он низкий. А это, – он снова похлопал по камню, – хоть и отвалилось, вполне годное. Посмотри на мозаики, на остатки мраморной облицовки. Это все было построено еще до нашей эры, подверглось разграблению и разрушению и не сгинуло!.. Ты знаешь, что тут устраивают оперные вечера?

– Слышала что-то такое.

– Я видел объявление при входе, ближайший концерт раз через два дня. Попробую достать билеты.

– Ты действительно хочешь послушать оперу?

– Она помогает думать.

Вот так всегда. Максу лишь бы думать – ни на минуту не может отвлечься. Ладно, если ему так нравится, пускай будет так. Он ведь словно ребенок, которого впервые повезли в путешествие и разрешили брать себе все игрушки, какие найдет.

Почему бы не поиграть в термы Каракаллы, в самом-то деле.

Возвращались в отель около десяти вечера, уже в темноте, пешком. Ужинали в крохотной забегаловке – Макс то ли пошел вразнос, компенсируя годы воздержания от простых жизненных радостей, то ли себя проверял, Инга не знала. Зато она чувствовала, что идет с ним под руку по городу и настроение зашкаливает за отметку «отличное». Даже предстоящий разговор, который непременно состоится и вряд ли окажется легким, сейчас не страшил. Ну и пускай. Пускай, даже если… если все закончится и станет не так после этой поездки. Сейчас – это сейчас, и нет ничего, кроме этого момента. Ни прошлого, ни будущего.

Инга думала о разном и потому, когда на них напали, даже не сразу поняла, в чем дело.

Они с Максом шли по освещенной улице, и вдруг из проулка выдвинулись тени. Все совершилось стремительно, как вчера с машиной, только на сей раз тихо, без ругани таксиста и визга тормозов. Просто кто-то аккуратно разъединил Ингу с Максом, смрадное дыхание толкнулось в ухо, а в бок уперлось что-то твердое и острое, и на чистом русском языке Инге сказали:

– Шагай. Тихо.

Она пошла. Никакого страха Инга не испытывала, в ней словно отключилось все, кроме способности соображать. Не мешало даже выпитое за ужином вино. В экстремальных ситуациях Инга начинала думать и действовать, и сейчас это могло ой как пригодиться. Это тебе не конференция, где конкурент огорошил каверзным вопросом…

Бандитов было двое. Они завели пленников в закуток, где стояли мусорные ящики и пахло вовсе не по-итальянски – цветочно-пыльно с примесью выпечки, а вполне себе интернационально, отбросами. Крупная крыса шмыгнула в сторону, метнулась по мостовой ее хвостатая тень.

Тот, который держал Ингу, встал к стене, а тот, который вел Макса, пинком отправил Амлинского на землю. Макс распрямился – короткое движение рукой, – согнулся снова. Только тогда в неверных тенях Инга поняла, что Макса бьют.

Если наступить каблуком на ногу похитителю… ах да, у нее нет каблуков. На ней очень практичные и совершенно бесполезные босоножки.

Макс стоял на карачках, опустив голову и тяжело дыша: по всей видимости, ему врезали в солнечное сплетение.

– Амлинский, – произнес тот, который возвышался над ним, – ты что это, предупреждений совсем не понимаешь?

– Иди на хер, – пробормотал Макс.

– Невежливо, – оценил похититель и врезал ногой еще раз, так, что Макс повалился на бок. – Босс тебя предупреждал? Предупреждал.

– Сюда за мной… полетели? – Он продолжал говорить, и ехидство сквозило в голосе, как уж в пруду. – Такой я ценный экземпляр?

– Так в Москве за тобою все время охрана таскается, друзья твои, – любезно объяснил похититель. По части ехидства он тоже был если не чемпион, то мастер спорта. – А тут вдруг – улетел! Ну, мы быстро выяснили куда, за часок всего. И добро пожаловать в прекрасную Италию! Босс сказал, тут с тобой легче будет поговорить. Так вот, – человек присел на корточки над Максом, который все лежал, скорчившись, – ты подумай над нашим деловым предложением. А то, знаешь, человеческая жизнь хрупка и может в любой момент кончиться. Человек внезапно смертен, а? Ха-ха!

Образованный, подумала Инга с дикой злостью, подумала – и пнула бесполезной босоножкой своего пленителя под коленку. Пленитель взвыл, но жертву не отпустил, а тот, кто был рядом с Максом, обернулся. Лица плыли белесыми кляксами.

– И твоя девочка тоже смертна, – протянул он задумчиво. – Времени тебе, короче, до завтрашнего вечера отпустим. Или до послезавтрашнего. Лучше уж реши все как надо, а? Мы калечить не любим, убивать не любим, мы договориться хотим. Сейчас не девяностые, – протянул он задумчиво, – нет, не девяностые… А жаль. – Встал и кивнул напарнику: – Пошли.

Бандит отшвырнул Ингу так, что она ударилась о мусорный контейнер, но, к счастью, не упала. Оглянулась – никого, пустой закуток, провалились, словно черти в ад. Вся история и двух минут не заняла. Макс зашипел, ругнулся, пытаясь встать. Инга подошла и склонилась над ним, чтобы помочь.

– Он тебя не ранил? – Собственный голос звучал отстраненно и сухо.

– Нет, только врезал, – ответил Макс зло. – Подожди… минуту. Я дух переведу.

Инга стояла, ждала и молчала. Наконец Макс сделал попытку подняться, и это ему удалось. Инга поддержала его под локоть.

– Стоять можешь? А идти?

– Могу.

В гробовом молчании они вышли (вернее, выползли) на улицу, доковыляли до отеля – к счастью, идти было не очень далеко, напали на них за квартал до гостиницы. Клерк за стойкой проводил постояльцев удивленным взглядом, но Инга через силу ему улыбнулась, и он успокоился. Макс выглядел как сильно перебравший турист, не более. Пусть уж идет в свой номер и не блюет на ковролин.

В номере Макс сел на кровать и покачался туда-сюда.

– Ведро? Тазик? Пакет? – спросила Инга.

– Спасибо за заботу, но ничего из вышеперечисленного.

Максим Амлинский как он есть: ему накостыляли, а он без запинки выговаривает длинные слова и улыбается из-под растрепанной челки.

В этот момент Инга его почти ненавидела.

Она села на свою кровать напротив и произнесла все тем же нейтральным тоном:

– Мне нужны объяснения.

– Я понимаю. Но для начала – извинения. – Он наконец распрямился и привалился к стене. – Прости, что ты оказалась в это втянута.

– Макс, что делают в Риме русские бандиты с разговорами о девяностых? Я поняла, что они приехали за тобой. Ты их знаешь?

– Уже встречались.

– Когда?

Он скривился и потер ладонью живот; белая майка была безнадежно испачкана. Опять отельная химчистка получит работу.

– Три недели назад, в Москве. Ты была в Новосибирске, помнишь?

– Да.

– Я тогда уже начал зондировать почву в плане «Доступного дома». В качестве пробной территории выбрал, как тебе известно, Свиблово и стал наводить справки. Но, видимо, такие вещи не проходят незаметно, и ко мне нагрянули родные свибловские пацаны, «бандиты по недвижимости». – Макс перевел дух. Инга терпеливо ждала. – Занимаются в основном тем, что подсовывают пенсионерам липовые бумаги, выселяют и забирают квартиры в собственность. Периодически органы правопорядка раскрывают подобные организации, однако чаще всего везде хорошо «подмазано»… Тот, что ко мне пришел, Григорий Ячуков, – он из тех, кто приятно и удачно раздал взятки. Легальный бизнесмен, не подкопаешься. Посоветовал коллеге, то бишь мне, не лезть в тот сегмент рынка, который давно и прочно поделен другими. Элитной недвижимостью подобные люди занимаются чрезвычайно редко, и я с ними не сталкивался. Тут вроде все было вежливо: пришли, предупредили.

– Ты не остановился и мне ни слова не сказал, – резюмировала Инга.

– Я велел Илье этим заняться. Тебя не хотел тревожить, не твое это дело совсем, – сказал Макс раздраженно. К нему возвращалась самоуверенность. – Мы решили, что они побоятся лезть. Они… не струсили, скажем так, а теперь вот решили снова поговорить на нейтральной территории. Ячуков даже на билеты своим бандитам расщедрился…

– Тебе это смешно?

– Мне смешно, что они меня так боятся. Значит, есть чего бояться? – Кряхтя, словно древний старец, он встал и побрел в ванную. – Опять все стирать. Никакой справедливости.

– Макс, постой, – попросила Инга, и он вопросительно обернулся, держась за дверь в санузел, – ты что намерен делать?

Амлинский пожал плечами.

– Вымыться. Позвонить Илье. Смотреть Рим. Что я могу сделать?

– Что ты им ответишь?

– Там посмотрим. – И ушел в ванную.

Когда он вышел, Инга сидела в той же позе. Макс был без футболки, вытирал лицо полотенцем; на теле виднелись кровоподтеки.

– Инга, послушай, – начал он, швыряя полотенце обратно в ванную, – извини. Я не знаю, как просить у тебя прощения за то, что они сделали.

– Я знаю, – сказала она холодно.

– Прибавку к зарплате? Миллион алых роз? Скажи, и я сделаю.

– Скажешь им «нет».

Он сразу прищурился, словно тигр.

– Не хочешь сдаться на милость бандитов, Инга Михайловна? Они же тебя обещали убить, за компанию со мной.

– Мне все равно. На такие предложения соглашаться нельзя. Пусть Илья задействует наши резервы.

– Генерала, что ли?

– Именно. И в полиции у него есть знакомые. Пусть прижмут этого Гришу как-его-там, он хочет войны – пусть будет война.

– Гм.

– У меня только еще вопрос, Макс. Откуда они все-таки узнали? Кому ты говорил о проекте? Он ведь пока на стадии разработки, мы даже опросы толком не начали, а ты говоришь – три недели…

– Все-таки мы узнавали ситуацию, верно? Могло просочиться.

– Почему это тогда их встревожило, если они не в курсе деталей? А детали знает ограниченный круг людей: ты, я, заместители, Ольга, еще пара человек из «Мэзона». Глупо подозревать всех, но…

– Но проверить надо. Я понимаю. Впрочем, разве это имеет значение, если мы говорим им «нет»?

Макс подошел и опустился на кровать рядом с Ингой; она не отодвинулась, и сидели они совсем близко. Все-таки короткие эти кровати в отелях…

– Мироустройство в последнее время определенно дает сбой, – тихо сообщил Инге Макс. – Я тебя знаю уже шесть лет, и ты все равно умудрялась преподносить мне сюрпризы. А сейчас я понимаю, что этот не последний. Чего я еще не знаю о тебе, Инга?

– Ничего, – ответила она, глядя ему в глаза, – ничего ты обо мне не знаешь пока, Макс.

Приглашение подобного рода мог бы проигнорировать только дурак.

Максим Амлинский дураком не был.

11

Человеку разумному надлежит избирать пути, проложенные величайшими людьми, и подражать наидостойнейшим, чтобы если не сравниться с ними в доблести, то хотя бы исполниться ее духа.

Утром Инга, открыв глаза, первым делом увидела на тумбочке цветок. Роза лежала – длинная, настоящая, темно-бордовая и на вид такая свежая, что захотелось подтащить ее поближе и прижать к губам. На шип была наколота записка. Улыбаясь, Инга сняла ее.

«Доброе утро. Я внизу, работаю».

Лаконичный Амлинский как он есть.

Ночь оказалась… гораздо лучше, чем Инге представлялось в коротких мечтах, которые она раньше себе позволяла. Может, хороша она была и потому еще, что Инга за все эти годы не успела навоображать себе что-то выходящее за пределы человеческих возможностей. Она полагала, что Макс никогда с нею не будет, а раз так, зачем плодить иллюзии? И все мысли надежно запирались в самой дальней кладовке памяти, стоило им только замаячить на горизонте.

Даже бандитская история отодвинулась в сторону – чего о ней переживать, если отсюда уже сделано все, что можно? Зная Макса, нельзя сомневаться, что меры уже приняты. В данном случае Инга хотела побыть девочкой и ничего об этом не знать. Если Амлинский сказал, что решит проблему, остается положиться на его слово и наслаждаться жизнью, которая этим утром казалась подозрительно хорошей.

Утренний туалет много времени не занял. Через двадцать минут Инга спускалась в ресторан, тихо мурлыкая себе под нос. Она не пела уже тысячу лет, наверное, в последний раз – в школьном хоре или когда в Савельеве собирала клубнику, не сожранную наглым вороном Жорой.

Макс сидел в одиночестве за ноутбуком, пил кофе, хмурился, но не мрачно, а задумчиво. Увидев Ингу, встал ей навстречу, провел ладонью по шее, притянул, поцеловал.

– Здравствуй.

– Здравствуй. – Она огляделась. – А почему никого нет?

– Потому что еще нет семи утра.

– Ах да, разница во времени! В Москве-то десятый час. – Она присела за столик. Откуда-то появилась заспанная, но любезная официантка, принесла Инге чашку и кофейник. Из кухни доносился грохот: готовились накрывать шведский стол, гремели крышками. – Давно тут сидишь?

– Не очень.

Не сговариваясь, они посмотрели друг на друга.

– Инга…

– Макс…

– Давай ты, – предложил он.

Она пожала плечами. Даже после этой ночи Инга не думала, что Максим Амлинский будет с ней – не потому, что она нехороша или недостойна, а потому, что у него в голове больше тараканов, чем в коммуналке.

– Я хочу, чтобы ты был спокоен насчет наших отношений. Я не стану ничего от тебя требовать. Не стану качать права. Я… люблю играть с собаками, но для некоторых вещей я давно взрослая. У меня только одна просьба: пожалуйста, ставь меня в известность о своих решениях, и ты понимаешь, что это не может тянуться вечно.

Речь прозвучала сухо, однако Инга просто не могла позволить Максу прогуляться по ее самооценке в кирзовых сапогах. Макс – как шмель, который непонятно куда летит и вообще непонятный. Почему его мотает из стороны в сторону? Почему он выбрал тот цветок, а не этот? Полоски на брюшке – они, наверное, неспроста? Макса, который жил в ледяном склепе, Инга знала; но тот Макс никогда бы не переступил черту, а этот вот смог. Чего ожидать от шмеля, с гудением выписывающего круги поблизости, Инга понятия не имела.

– Я никогда тебе не врал и сейчас не стану, – проинформировал ее Макс. – Честно говоря, пока я сам не могу сказать, куда нам двигаться дальше. Предлагаю рассмотреть этот вопрос по прибытии в Москву. Как тебе?

– А до тех пор?

– Либо мы оставляем все как есть сейчас, либо я переселяюсь в другой номер. Но я не хочу в другой номер, Инга. Я хочу… – Он потер лоб. – А, проклятие, впервые в жизни не могу внятно сформулировать свои желания. Непривычное ощущение.

– Все когда-то бывает в первый раз, Макс. Тебе помочь?

– Да, пожалуйста.

– Если ты не против и дальше подтверждать нашу шпионскую легенду, я бы продолжила делать ее достоверной. Очень достоверной. Максимально.

Не отказываться же от такого подарка судьбы, в самом деле.

Макс усмехнулся.

– Договор скреплен.

– Спасибо за розу.

– Пожалуйста. Я на нее даже ни разу не чихнул.

– Я ценю. – Инга глотнула кофе и все-таки поинтересовалась: – А что у нас по бандитскому вопросу?

– Я позвонил Илье, он обещал разобраться. Думаю, еще до вечера, когда товарищи грозили исполнить свою угрозу, их отзовут домой. Поэтому можно продолжать отпуск. Что у нас сегодня по плану?

– Колизей.

– Превосходно. – По его виду было ясно, что Макс больше не намерен говорить о «бандитском вопросе». Инга и не рассчитывала на особые откровения. Макса вчера побили у нее на глазах – он приложит все усилия, чтобы эта ситуация не повторилась и была закрыта впечатляющей победой над темными силами. – Тогда нам следует дождаться завтрака, поесть и пойти на экскурсию, так? А пока – ты не против немного поработать?

Они стояли под солнцем и ветром, вздымавшим тучи пыли, среди останков древнего амфитеатра, и Макс вдруг продекламировал негромко:

Колизей – самый большой амфитеатр Древнего Рима и всего античного мира, строительство которого началось в 72 году. Здесь проходили увеселительные мероприятия, бои гладиаторов и зверей, даже морские сражения. Часы работы: все дни с 8.30 и закрывается за два часа до заката. Закрыт 25 декабря и 1 января. Цена билета: 9 €, дети до 18 лет и взрослые старше 65 лет бесплатно.

Покуда Колизей неколебим,

Великий Рим стоит неколебимо,

Но рухни Колизей – и рухнет Рим,

И рухнет мир, когда не станет Рима…[16]

– Он все еще стоит, – сказала Инга.

Сегодня экскурсию вела другая женщина: высокая, хорошо сложенная, движениями напоминающая породистую лошадь на беговой дорожке, ее звали Кристина. Она говорила бегло и временами жестко, не сглаживала впечатления, как старалась сделать Анна, – а может, место к тому не располагало. Вернее, те места, через которые сегодня уже успели пройти. Остатки Римского форума, Капитолийский холм, и в конце, словно чаша, лежащая в ладонях, – объеденный временем, но еще узнаваемый эллипс Колизея.

– …Светоний писал, что при освящении амфитеатра и спешно выстроенных поблизости бань император Тит показал гладиаторский бой, на диво богатый и пышный, а затем и там вывел гладиаторов и выпустил в один день пять тысяч разных диких животных. Эти стены вмещали до пятидесяти тысяч зрителей, жадных до зрелищ; люди и животные проливали кровь на арене, и кто тогда мог предположить, что Колизей со временем станет символом Рима, как Эйфелева башня в Париже, как Биг-Бен в Лондоне? Тогда людей интересовали бои, которые шли тут один за другим, и зрители громко кричали, приветствуя любимцев, и просили казнить неугодных и помиловать тех, кто обещал еще больше зрелищ…

Даже неугомонный Кирилл присмирел, заметив только, что в недавно виденном кино про гладиатора и нехорошего императора Колизей был целым. Инга не стала ему говорить, что съемки проходили не в Колизее: слишком хрупки его останки, как высохшие морские раковины на обожженном солнцем песке. А потому для съемок обычно используют другой амфитеатр, в Тунисе, он, по слухам, очень похож на Колизей и сохранился гораздо лучше.

Римский форум – древняя площадь в центре Рима с сохранившимися остатками античных сооружений. Здесь находились храмы, базилики, арки и многое другое. Сейчас по Римскому форуму можно составить наиболее полное впечатление об общественной жизни в Древнем Риме. Часы работы: 8.30—16.30 – ноябрь – февраль, 8.30—19.15 – март – август, 8.30—19.00 – сентябрь, 8.30—18.30 – октябрь. Цена билета: 12 € (единый билет с посещением Колизея и Палатина).

Капитолийский холм – один из семи холмов, на которых возник Древний Рим. На нем расположен Капитолийский храм, где проходили заседания сената. Также здесь находится старейший публичный музей, где выставлена знаменитая Капитолийская волчица.

Часы работы музея: вторник – воскресенье 9.00—20.00.

Цена билета: 12 €.

Былая слава отхлынула от могучих арок, от испещренных трещинами стен; Колизей стоял, но он был мертв. Теперь по нему бродили только люди, восхищавшиеся его былыми заслугами, его очертаниями, историей, пыльным духом; но здесь не чувствовалось ни присутствия теней усопших, ни дыхания старых богов. В Пантеоне с его широким солнечным лучом, который можно пощупать, боги оказывались ближе; Колизей же походил на уснувший вулкан, который если и пробудится, то поворчит немного и заснет снова. Арена, где решались человеческие судьбы, где одни погибали, а другие превозносились, где рычали львы и блеяли ягнята, где христиане умирали за свою еще молодую веру, теперь поросла травой, подернулась сонным маревом, и ничто и никто, даже шумные туристы, не могло нарушить ее спокойствия.

После Колизея все достопримечательности заранее казались мелкими, однако Инга сказала, что хотела бы побывать еще кое-где. Правда, Макса туда с собой брать нельзя ни в коем случае. Амлинский поинтересовался, отчего имеет место быть подобная дискриминация.

– Это на площади Торре Арджентина, – охотно объяснила Инга. – Почти все пространство там занимают развалины, но не в них дело. В руинах живут кошки, и я всегда прихожу их навестить, когда бываю в Риме.

Макс подумал и сказал:

– Десять минут, максимум пятнадцать. Да?

– Договор скреплен!

Вместе с ними увязалась часть группы, так что на место прибыли маленькой толпой. Почти всю площадь занимали огороженные раскопки. Именно здесь Брут когда-то воткнул нож в Цезаря, но сейчас деяния древних преступников Ингу почти не интересовали. Кошки бродили повсюду – пестрые, серые, белые, черные. В развалины спускаться не разрешалось, зато сбоку широкая лестница вела к кошачьему приюту, где можно было помочь с деньгами на содержание или взять шефство над одним из римских животных, регулярно перечисляя определенную сумму на счет приюта. Пока Макс ждал наверху, Инга сбегала к кошачьим пастухам и оставила там денег – и в качестве пожертвования, и потратив на сувениры. Здесь продавались дивные чашки с кошками. Мама будет в восторге!

Площадь Торре Арджентина – зона археологических раскопок. Посреди нее стоят развалины Ареа Сакра, четырех храмов времени Римской республики. Когда-то они входили в комплекс гигантского театра Помпея, первого римского амфитеатра; перед входом на его арену и был убит Юлий Цезарь. Сейчас ровно на этом месте стоит Театр Арджентина.

Когда Инга вернулась, помахивая пакетом, где лежали две тщательно упакованные в бумагу кружки, Макс беседовал с Глебом, но стоило Инге подойти, разговор прервался.

– Куда дальше? – спросил Амлинский и многозначительно чихнул.

– Можем просто гулять, – предложила Инга, – здесь по дороге масса интересных мест.

– У меня другое предложение. Поедем в отель и поработаем, а прогуляться выйдем вечером.

– Хорошо, Максим Эдуардович, – сказала она ехидно. Поработаем, как же.

Как ни странно, Макс действительно вначале вцепился в ноутбук, разобрал рабочую почту и Инге посоветовал; просидели почти три часа. И уже потом, когда он захлопнул ноутбук, подошел и обнял, стало ясно, что ничего не приснилось. Ни вчерашний вечер, ни ночь, ни утро с одинокой гордой розой…

Потом они лежали, обнявшись, на узкой кровати (сдвинуть лежанки так и не удосужились, ютились на Ингиной, у окна), и молчали. В какой-то момент Макс произнес:

– Я и не знал, что ты так любишь животных.

– Я люблю, – сказала она сонно. Не хотелось шевелиться и куда-то идти, и втайне Инга надеялась, что Макс согласится остаться в отеле. – У нас всегда были животные, особенно когда мама с папой получили в наследство дом в Савельево. Мой дед по материнской линии умер и оставил его нам. Родители и сейчас там живут. Держат кошек, двух собак: одну для устрашения, вторую для удовольствия, но, по-моему, они обе для удовольствия. Причем ролями поменялись: такса устрашает, лает на каждого прохожего, кавказец Акбар спит, а потом приходит на веранду, чтобы погладили. Мы с папой вдвоем его оттуда выталкиваем… Представляешь, вытолкать такую тушу?

– Мы никогда не держали животных, – сказал Макс.

– Правильно, у тебя же аллергия.

– Не из-за аллергии, из принципа. – Инга чувствовала, что слова даются боссу непросто, но он говорил – а это уже что-то значило. – От животных шерсть, грязь, шум, а в нашем доме всегда должно быть чисто и тихо, понимаешь?

– Макс, – попросила Инга осторожно, – я не хочу спрашивать то, чего ты не желаешь говорить, но на один вопрос ответь мне, пожалуйста. Твои родители – они тебя любят?

– Да, конечно, – ответил он с некоторым удивлением в голосе. – Конечно любят… по-своему. Я не знаю, на самом деле, – внезапно усмехнулся Амлинский, – что такое любовь? Меня растили и воспитывали, мне дали прекрасное образование, меня не заставляли перенять отцовскую империю и практически вытолкали заниматься любимым делом… Я многим обязан родителям. Они не завели меня потому, что я им требовался по статусу, они хотели ребенка. Они просто весьма своеобразные люди, и я такой же. Такая у нас семья. – После паузы он добавил: – А у тебя совсем другая. Но я не завидую, не подумай, Инга. Это просто другое, что можно… изучить, узнать, если надо. И работает в обе стороны.

– Я знаю, – сказала она. – Я знаю…

Помолчала и принялась рассказывать.

О наглом вороне Жоре, который умеет нахохливаться совсем как Макс.

О том, как лесник из лесохозяйства посадил у каждого дома елки, и их наряжали под Новый год во дворе, и ничего не рубили.

О том, как маленькая Инга с подружкой пошла кататься на коньках на замерзший пруд и едва не провалилась под лед.

О том, что ее назвали в честь бабушки-латышки, ударницы труда и великой производительницы высококачественных шестеренок.

О том, как впервые приехала с родителями сюда, в Рим, и папа заявил, что Сталин строил ничуть не хуже, а мама до слез растрогалась, когда Инга сказала ей, что вот здесь, где теперь театр, убили Цезаря.

Макс слушал, иногда спрашивал что-то, иногда смеялся, но слушал, и его ледяная маска потихоньку оттаивала. Инге хотелось в это верить.

12

Достойную осуждения ошибку совершает тот, кто не учитывает своих возможностей и стремится к завоеваниям любой ценой.

Надежды Инги не сбылись: Макса словно магнитом тянуло на улицу. Скучать в отеле он категорически не желал.

– Какие перемены! – ворчала Инга, одеваясь. – Три дня назад ты в самолет садиться не хотел!

– Дела давно минувших дней, преданья старины глубокой! Ты сама виновата. Научила меня плохому.

– Я не раскаиваюсь, но… Ты уверен, что вчерашние знакомые не пожелают новой встречи?

– Поверь мне, – хищно ухмыльнулся Макс, – у них сейчас другие заботы.

– Хорошо. – Инга не стала на него давить, она редко это делала, а за последнюю неделю годовой лимит был почти исчерпан. – Понадеемся, что ты прав.

Однако полностью на слова Макса полагаться не следовало. Откуда бы ему проведать, что именно поделывают сейчас два неприятных типа, чьих имен Инга даже не знала? Может, только и выжидают удобного случая; попадаться в одну и ту же ловушку во второй раз по меньшей мере глупо, а тут все люди умные… относительно. Поэтому Инга надела туфли с невысоким, но острым каблуком. Второй раз пинаться босоножками не стоит. Она не верила полностью в серьезность угрозы: хотели бы убить – убили бы, а так только пугали. Соображают, наверное, что, если прирежут в темном итальянском переулке сына Эдуарда Амлинского, у свибловского бандита Гриши Ячукова никакого бизнеса не будет больше никогда. И сам Гриша Ячуков вряд ли переживет это событие. Не того полета птичка.

Пока Инга собиралась, Амлинский куда-то исчез на четверть часа и вернулся довольный, принеся вторую розу. На вопрос, где он их берет, Макс не ответил. Где надо, сказал. И так гордо выглядел, будто мамонта в пещеру притащил.

Ладно. Мамонты все равно вымерли, а розы еще остались. Пусть будет роза.

Несмотря на охоту выйти из отеля, далеко отправляться Макс не пожелал и предложил в качестве приятного выбора все тот же винный бар на площади Республики. Туда и дошли неторопливо, держась за руки и разговаривая настолько непринужденно, насколько это было вообще возможно с Максом. Он не изменится в одночасье, говорила себе Инга; наверное, он вообще не изменится. И то, что Макс решит делать по возвращении в Москву, во многом зависит от этой недели. Инга по-прежнему не строила иллюзий, однако четко понимала, что делает.

Она позволила себе курортный роман, вот и все. Это состоялось по ее собственному выбору, и себя она упрекать не станет. Лучше сделать и жалеть, чем не сделать и жалеть, но даже жалеть о сделанном Инга не собиралась. Родители научили ее принимать последствия выбора и тем самым – тщательнее этот выбор делать; прежде чем допустить к себе Макса, Инга взвесила все «за» и «против», пока он там плескался, отмываясь от бандитских побоев. Она вообще молодец – показала Максу Рим, Амлинский, кажется, понял, на чем будет строить новый проект, во всяком случае, обмолвился об этом вскользь. Нечего жалеть. Нечего оглядываться назад или пытаться отдернуть завесу грядущего. Впереди тайна, пусть такой и останется. А у Инги есть еще несколько вечеров, Макс и Рим.

К счастью, в вестибюле отеля на сей раз не наблюдалось дивного видения под названием Валерия, хотя Инга почему-то подсознательно ожидала ее там увидеть. Она не удержалась и спросила Макса, почему он не поехал в Остию.

– Не хотел.

– Наверное, твои друзья расстроились…

– Они мне не друзья. Это приятели Леры, которых я не знаю. Лера – давно пройденный этап, и мы с ней оба это понимаем. Она стала излишне настойчива, и я дал ей понять, что это неприемлемо. Она нас не побеспокоит.

Вот так вот. Инга старалась не радоваться, что утерла нос сопернице, но совсем не радоваться не получалось. И ладно. Может она насладиться своей крохотной победой?..

В винном баре они сидели долго. Медленно смаковали белое вино, ели рыбу, разговаривали, и Макс вспоминал все, что он когда-то знал о римской архитектуре. И вываливал эти сведения перед Ингой, а она серьезно слушала и кивала, хотя помнила больше половины из этого. Но – пусть. Пусть рассуждает об арках, принципе строительства языческих храмов и о том, что завтра непременно, просто обязательно нужно попасть в Пантеон к полудню. Широкий солнечный луч, стоящий вертикальным столбом, не давал Максу покоя.

Возвращались уже привычной дорогой, медленно. Инга шла рядом с Максом, цокала каблучками, оглядывалась по сторонам. Ничего подозрительного. До той самой подворотни, где их, как и вчера, поджидали двое.

Даже скучно – настолько предсказуемо.

Инга пустила каблуки в ход, но ее за мгновение скрутили так, что она даже пошевелиться не могла, и втянули в переулок, словно космический корабль – в черную дыру. Туда же влетел Макс, причем самостоятельно, развернулся, отступая, выставил перед собой кулаки. Шедший за ним мужчина рассмеялся.

– Слушай, Амлинский, ну ты клоун! Ты не понимаешь, что бесполезно, или рисуешься перед телочкой? – Он остановился рядом, Инга наконец его разглядела: очень худой, даже костлявый, лицо вытянутое, желтоватое (хотя, может, это свет фонаря), с большими залысинами. Встретишь такого человека на улице – ничем не вызовет подозрения и уж тем более не испугает. – Телочка у тебя, конечно, хорошенькая. Беленькая… Люблю беленьких. Давай, Амлинский, проблей свои жалкие извинения, и я, может, с ней не развлекусь. Ты не понимаешь, что тебя не одобряют? Не понимаешь, когда остановиться надо?

Инга прекратила дергаться, висела в руках второго мужчины, который так и не проронил ни слова, и думала. Что-то в этой сцене не давало ей покоя.

Макс все стоял в боевой стойке; Инга и не подозревала, что он умеет драться. Хотя Оксфорд, бокс, спорт джентльменов… конечно. Вчера его просто застали врасплох.

– Я уже тебе дал ответ, – сказал Макс, – на хер иди.

– Жалко, – искренне заметил мужчина. – Правда, жалко. Мы ведь люди не жестокие, ни тебя, ни телочку твою уродовать не хотели. А теперь придется. К чему ты нас вынуждаешь, Амлинский? Да еще в священном городе Риме, в двух шагах от Ватикана!

Он, наверное, продолжил бы распространяться, если бы не раздался еще один голос, который Инга никак не ожидала сейчас услышать:

– Эй, ребятки, что тут у вас?

Бандит, державший ее, повернулся всем корпусом, и потому Инга тоже смогла увидеть: в переулке стоял Глеб, моргая на фонарь. Людмилы с ним, слава богу, не было.

– А ничего особенного, – ласково сказал ему костлявый, – ничего, дедок. Иди-ка ты куда шел.

– Макс, – спросил Глеб, – у тебя неприятности, что ли?

– Мужской разговор, – откликнулся Амлинский.

Инга похолодела. Глеб – неучтенная переменная, его не должно здесь быть, он же простой турист. Все эти разборки… мирное население не должно пострадать. У этих двоих вроде бы пистолетов нет, но полагаться на это не стоит. Глеб все топтался, сделал нерешительный шаг вперед, превратив себя в третью цель… Воспользовавшись некоторым замешательством того, кто ее держал, Инга с силой ударила бандита каблуком по ступне, вывернулась из разжавшихся рук и метнулась к Глебу:

– Уходите отсюда!

– Так, ты, девочка, стой и не мешай. – Турист отодвинул ее в сторонку, поплевал на ладони и закатал рукава. Видимо, он всерьез готовился подраться. – Слышь, ты, пацаненок, моего друга не трогай.

– Или что? – насмешливо поинтересовался костлявый.

– Или то, – туманно объяснил ему Глеб и вдруг двинулся вперед так быстро, как Инга от него не ожидала. Что-то метнулось, что-то звякнуло; нож отлетел в сторону, сверкнув в фонарном свете золотой рыбкой, кто-то с ревом повалился на асфальт, с мусорного контейнера дружно прыснули крысы, а второй бандит с утробным воем двинулся к месту потасовки… И в переулок ударил такой яркий свет, что Инга на мгновение ослепла и перестала понимать, где находится. Зажмурившись, она с силой потерла глаза, потом открыла их и заморгала. Тушь, наверное, некрасиво размазалась… Ну и черт бы с ней.

Кто-то взял ее за руку, Инга дернулась – но это был Макс.

– Все, – сказал он и притянул девушку к себе. – Вот и все. Быстро и аккуратно, что и требуется для… личностей подобного рода.

Вокруг что-то происходило: топали, громко и весело разговаривали по-итальянски. Инга стояла, уткнувшись носом в рубашку Макса, хорошо пахнущую, дорогую рубашку (не из того списка, что она ему, как дурочка, оставила перед отъездом в рамках их шпионской легенды!), и чувствовала, что впервые в жизни готова заплакать навзрыд. Потом сглотнула пару раз, и прошло.

Глаза понемногу привыкли к свету: выход из переулка перегораживал мини-вэн, с крыши которого бил мощный прожектор. Метались по стенам сине-красные сполохи, и Инга поняла, что это мигалка. Да и надпись La Polizia на боку мини-вэна, выведенная крупными буквами, не оставляла сомнений в пришествии квалифицированной подмоги.

– Откуда здесь полиция? А Глеб?

– Я потом объясню. Ты сможешь побыть одна? Мне нужно поработать переводчиком.

– Да, конечно.

– Вот этот симпатичный полицейский постоит с тобой.

Полицейский – внушительная тушка в черной форме, парень лет двадцати пяти, красавец писаный, каких поискать, – растянул губы в улыбке и что-то сказал Инге по-итальянски.

– Buongiorno! – сказала и она ему. – То есть, buonasera…[17]

На этом запас слов оказался благополучно исчерпанным. Можно было бы еще сказать спасибо, но вряд ли от нее ждали цветистых и многословных благодарностей на итальянском. Пусть Макс отдувается.

В переулке происходило некое действие, но Инга видела это как движение теней и даже не вникала особо. Она была права, не переживая по поводу Макса. Он взрослый мальчик и всегда жил в мире акул. Конечно, он подстраховался. Конечно, он как та кошка из анекдота – «завтра опять пойду». Инга вытянет из него подробности, притворится, что не поняла, – это потешит его мужское самолюбие. «Никаких манипуляций. Это ему награда за победу».

Значит, можно не переживать и еще целых три дня наслаждаться Римом. А подробности о бандите Грише и его бесславной судьбе когда-нибудь узнаются, не к спеху. Только одно нужно выяснить: кто проболтался. Инга думала об этом и никак не могла придумать.

Она не знала, сколько пришлось так стоять, ожидая, пока трескотня на итальянском прекратится и иссякнет негромкий русский народный, на котором уныло выражался второй из бандитов. Наверное, минут десять прошло, не больше. Потом мимо провели закованных в наручники нарушителей закона, прошествовали полицейские, а далее и Макс с Глебом подтянулись.

– Вы герой! – тепло сказала Инга Глебу и, наклонившись, так как на каблуках была выше его, поцеловала в небритую щеку. – Как вы их так? Вы, наверное, супермен из спецбригады?

– Да что ты, дочка! – запротестовал Глеб, явно смущенный наградой, полученной от прекрасной дамы. – Какое там! Обычный следователь!

Вот этого она не ожидала.

– Обычный… кто? Вы из Интерпола?

– Нет, Инга, – сказал Макс, которого происходящее явно забавляло, – Глеб – следователь из оперативной бригады московской полиции. Я попросил его помочь, и он согласился. Заодно согласовали план с итальянскими коллегами, чтобы правильно организовать ловлю на живца. Перед тем, как мы отправились в ресторан, я вышел и договорился. Они должны были за нами следить и подключиться в нужный момент, чтобы потом не возникло никаких вопросов. Международные правовые заморочки… – Он поморщился.

– А если бы бандиты не пришли сегодня?

– Им бы повезло. А нам бы – нет. Но они пришли.

– Везучий вы, Максим Эдуардович, – сказала Инга. – Просто счастливчик.

Он пригреб ее к себе.

– Я знаю.

– А меня почему никто не предупредил?

– А как же приключение?

– А если бы он меня в заложниках оставил, этот, второй?

– На такой случай у нас тоже был план действий, не беспокойся, – заверил ее Амлинский. – У нас все случаи предусмотрены.

– Просто вы решили, что я блондинка и доверять мне бессмысленно! – голословно обвинила его Инга.

Макс поцеловал ее в макушку и сказал:

– Ну конечно.

13

Следует заранее примириться с тем, что всякое решение сомнительно, ибо это в порядке вещей, что, избегнув одной неприятности, попадешь в другую.

На следующий день после ночных приключений Макс чувствовал себя превосходно. Он был несколько удивлен тем, что обычные московские бандиты умудрились зайти так далеко, и не в последнюю очередь тем, что они за ним аж в Италию полетели. Какой настойчивый, неутомимый человек этот Григорий Ячуков! Макс видел его только однажды, в своем офисе, когда свибловский бизнесмен пришел «поговорить». С тех пор, не считая происшествия с машиной, Амлинский не то чтобы думать о нем забыл, но как-то отодвинул на десятый план. Проблемой бандитов занимался Илья – и уверял, что они не рискнут лезть на рожон. Слишком высоко стоял Амлинский, чтобы организовать его убийство и уйти безнаказанными – не те люди, не тот эшелон. Даже та ночь на скользкой мокрой дороге вряд ли грозила Максу бесславной гибелью. А этот, вишь, решился на физическую угрозу. Вот вам и хваленое знание человеческой природы!

Ничего они все не знают друг о друге… Зоопарк. Бегемот смотрит на носорога из своего уютного болотца и хоть немного его понимает, а когда поворачивается могучей башкой в другую сторону и лицезреет медведя, в башке этой наступает ступор. С недавних пор – после визита на виллу Боргезе – Макс классно разбирался в зоопарках.

Однако покончить с делом Ячукова можно было и в Москве, а сейчас Макс желал более о том не вспоминать и проводить время с Ингой. Он заявил, что хочет культурного погружения, и пошел с нею сначала в Музей доисторических времен и этнографии, где долго и вдумчиво разглядывали ехидно скалящиеся черепа, потом в Капитолийский. А после они добрались до раскопок Остии и долго бродили по дорожкам, где сосны, с которыми Макс успел свыкнуться, защищали своей тенью сохранившиеся колонны.

В Остии они длительное время сидели на приступочке в развалинах античного театра, пили холодный чай, купленный в киоске (жидкая химия, но ничего другого не имелось), смотрели на арену, где группа товарищей возводила декорацию: намечался то ли концерт, то ли фестиваль. Солнце жарило просто неимоверно, Инга настаивала, чтобы Макс надел бейсболку, которую они прихватила в сувенирном киоске, и он сдался и надел – и не умер от этого, вот сюрприз-то.

Музей доисторических времен и этнографии, или Музей Пигорини, располагает большой коллекцией ископаемых эпохи неолита с озера Браччиано. Часы работы: 10.00—18.00. Цена билета: 6 €.

Раскопки и археологический музей в Остии – остатки в Лацио, в устье Тибра, римского города, служившего главной гаванью Древнего Рима.

Сохранились остатки жилых домов, складов, амбаров, храмов и театра.

Часы работы: 8.30—19.30.

Цена билета: 6.50 €.

Ему раньше казалось, что он умрет, если ошибется. Потом страх притупился, но окончательно не ушел. Макс сомневался, что бейсболка с надписью «I ♥ Roma» станет чудодейственной пилюлей от боязни сделать что-то против незыблемых правил, однако внутреннее неподчинение самому себе разжигало дух и заставляло отнестись к происходящему с иронией.

Может, это древний театр виноват, из него повеяло лицедейством, или кирпичные дома с мозаичными полами, или пышущие каменным жаром полуразрушенные внутренние дворики. А может, Инга, с ее холодными глазами, то освежавшими, то воспламенявшими Макса посреди дня. Он понятия не имел, что они оба будут делать, когда вернутся, но здесь и сейчас не желал терять ни минуты. Странное и страшное чувство, раньше возникавшее только в отношении… работы, все верно.

Нет, он подумает об этом позже.

У него была Остия, где-то неподалеку находился пляж, на котором дальновидные люди лежат и жарятся под солнышком, переворачиваясь лениво. Может быть, в следующий раз и Макс решит, что созрел для такого приключения, как общественный пляж. Несмотря на потенциальный грибок, мусор в песке и, конечно, орущих детей а-ля Кирилл, не умеющих строить песочные замки тихо, сосредоточенно и организованным строем. Мир вообще довольно шумное место. Поэтому Максу очень нравились развалины Остии, где под вечер народу стало совсем мало, было просторно, сухо, ветер катил по дорожкам маленькие песчаные смерчи, а с древних мозаик смотрели темные суровые лица.

В Рим возвратились уже вечером, когда жара смягчилась и покинула город, оставив вместо себя жиденькую, но сносную прохладу. И внезапно оказалось, что вернуться сюда – это здорово. Рим – многоцветный, словно с открытки, полный деталей и крупных запоминающихся элементов, под завязку набитый звуками и запахами, – он казался Максу конструктором «Лего», в который кто-то уже однажды сыграл, а со временем можно докупить деталей и сыграть самому. Рим нравился ему (хотя любовь – для слабаков). Рим заставлял прислушаться к себе. Рим был улыбчив, неколебим и вечен.

Макс согласился вновь поужинать в непроверенном ресторане, откуда так благоухало свежеприготовленным мясом, что устоять невозможно. Итальянцы – жизнерадостный, бойкий народ – уже не мелькали так сильно, как в первые дни; Макс привык к их круговерти. Как, как они выжили здесь, на монументальном, неподвижном, никуда не торопящемся наследии Рима?!. Колизей мертв, мертв древний форум, над замком Святого Ангела – христианское мифическое существо, грозные боги вряд ли смотрят из развалин, и даже Пантеон, чей луч света обязательно нужно потрогать завтра, вряд ли подвержен божественной суете. Но эти люди, выросшие из тех, – здесь. Пусть они скрестились с варварами, пусть – история рассудила давным-давно, и трава проросла сквозь разбитые камни, и сплела их, и скрепила, и заставила стоять. Все переменилось. А значит, может перемениться и любое другое, казавшееся незыблемым, оставляя лишь то, что необходимо, то, что истинно. Жестокий город, где на холме вниз головой распяли апостола Петра, где Брут воткнул нож в своего друга, где гладиаторов рвали звери на арене, теперь был другим – так казалось. Может, именно потому, что от великих древних строений остались просто фигурные камни. На камнях многое можно создать, даже церковь.

Макс размышлял об этом всю дорогу до отеля, и Инга спокойно молчала рядом, не пытаясь занимать его разговорами. В отличие от множества других женщин, которых Макс встречал, Инга никогда не считала молчание напряженным. Ей не требовалось щебетать, щебетать… Словно она знала, каким умиротворяющим, целительным бывает молчание.

Конечно, знала. Как иначе?

Они вошли в отель и поднялись на свой этаж; шагая к удачному номеру 333, Макс взял Ингу за руку и подумал, что его снежная королева оказалась права в своей темной магии жизни – снова. Счастливые цифры, негласная арифметика чуда – сколько в этом бытового колдовства, кто знает? Уж точно не Макс, ни черта в этом не понимавший.

Он вел Ингу в номер, чтобы не выходить с нею оттуда до утра, чтобы заниматься с ней любовью, валяться, говорить о работе и не о работе, продлевать новое для себя ощущение обладания – пусть смутного еще, незаконченного, словно он ветер приручил, – но такого желанного.

Макс очень хотел с пользой и удовольствием провести вечер. Увы, планам не суждено было сбыться.

Когда они с Ингой, молча улыбаясь от предчувствия, вошли в номер, там их ждали ждали двое…

Первым оказался ловкий свибловский бизнесмен Григорий Ячуков.

А вторым была его собственная, Макса, мать.

Инга узнала ее мгновенно – такие женщины не забываются, если увидел их однажды, то влезут в память. Софья Вениаминовна, так ее звали, была словно бы сделана из мрамора, лучшего, чем добывают в благословенной Италии. Точеная фигура, прямая жесткая спина, волосы выкрашены в серебристо-белый цвет – скорее всего, чтобы скрыть седину. Макс походил на нее крыльями носа и изгибом губ, и еще этим наклоном головы, когда до тебя снисходят. Макс получил отменное воспитание, и при взгляде на его родителей и на него самого нельзя было сказать, что они им не занимались. Занимались, и еще как!

Лучше бы в покое оставили.

Первое мгновение растерянности сменилось настороженностью, потом – злостью. Полноватого темноволосого мужчину, также находившегося в номере, Инга не знала, однако ничего хорошего появление двоих визитеров не сулило. Макс, видимо, подумал о том же: первый вопрос его прозвучал холодно и будто равнодушно:

– Как вы сюда попали?

– Твои манеры, – ответила Софья Вениаминовна таким же тоном, – не улучшаются. Здравствуй, Максим.

– Здравствуй. – Он перевел взгляд с нее на мужчину. – Я могу понять, что моя мать соскучилась по мне и прилетела навестить, хотя это маловероятно, но все же. А вот вы, Григорий… не помню вашего отчества… вы не свидетельствовать свое почтение прибыли. Не так ли?

Щелчок. Картинка сложилась мгновенно – и до того, как мужчина, оказавшийся ловким бизнесменом Ячуковым, произнес первые слова, Инга уже знала все ответы.

– Ну что вы, Максим, – говор у него оказался ленивый, растянутый, – почему и не засвидетельствовать? Это деловой визит, если вам так будет угодно.

– Вы вторглись без разрешения в наш номер. Потрудитесь объяснить. Мама?

– Сядь, Максим. И вы, девушка, сядьте. Нам нужно поговорить.

Макс с места не сдвинулся. Он продолжал держать Ингу за руку, пальцы его были холодными и сухими.

– Наличие вас обоих в моем номере говорит о массе вещей, – глухо произнес он. – Мне не хотелось бы в это верить, но факт, как говорил Воланд, это самая упрямая в мире вещь. Один из ваших людей, господин Ячуков, цитировал мне Воланда. Мне кажется, объяснения уже не нужны, от вас так точно. – Он отвернулся от свибловского бандита, словно тот перестал существовать. – А вот ты, мама…

Она встала. Красивая женщина, ухоженная, уверенная. Ни капли раскаяния на узком лице, ни капли злости или гнева. Она приехала делать свое дело, вдруг поняла Инга. Это просто… работа?

– Максим, – начала Софья Вениаминовна, – выслушай меня, пожалуйста, внимательно, не перебивая. Мы с твоим отцом постарались обеспечить тебе ту жизнь, которую ты заслуживал, и взамен просили у тебя только одно: чтобы ты никогда, ни при каких обстоятельствах не ронял честь нашей семьи. Разве это так сложно сделать?

– А я уронил? – тихо осведомился Макс. Его мать поджала губы, накрашенные бледно-розовой помадой.

– Ничем иным, кроме позора, я не могу назвать твой проект с предоставлением жилья этим… людям, которые не относятся к нашему кругу. Мы с отцом дали понять тебе, что не одобряем его, но ты…

– Позволь, я объясню тебе, в чем заключается проект «Доступный дом», – перебил ее Макс. – У меня все еще есть надежда, что недопонимание возникло, так как вы не осознали сути. Это не бросание денег на ветер, это организация прибыльного предприятия, которое принесет выгоду всем участникам. Я хочу, чтобы у людей среднего класса была возможность приобрести квартиру по доступной для них цене. Я желаю договориться с социальными службами и курировать одиноких стариков, которые не имеют наследников, – и делать это честно, а не как господин Ячуков. – Тот усмехнулся, ничуть не огорченный. – Мой проект – это договоренность с банками, предоставляющими выгодные условия ипотечного кредита, и со строительными фирмами о выгодных условиях ремонта. Пока все это в стадии зарождения, но я доведу дело до конца, я уже знаю как. Чем же этот, фактически благотворительный, проект опозорит семью Амлинских?

– Никогда, – произнесла Софья Вениаминовна, – мне не было стыдно за тебя, как сейчас, Максим. Ты опустился и не замечаешь очевидных вещей. Ты якшаешься с теми, кто гораздо ниже тебя; возможно, это доставляет тебе извращенное удовольствие. Мне все равно, право, что ты чувствуешь, но фактически ты позоришь нас с отцом, и я не могу этого допустить. Эдуард слишком занят и слишком тебе доверяет, чтобы помешать, но мне известна твоя падкая на впечатления натура, и я не буду стоять в стороне и наблюдать, как ты рушишь нашу репутацию. Ты не имеешь понятия, во что выльется твоя затея. Ты видишь лишь светлые стороны, однако когда тебя обвинят в мошенничестве – а это случится рано или поздно, СМИ не упустят своего! – время, когда можно было что-то изменить, будет безвозвратно упущено. Мне неприятно думать, что мой сын хочет славы за счет благотворительности, однако это я хотя бы смогу понять. Но искренней веры в успех этого мерзкого проекта я принять не могу.

– И поэтому ты связалась с бандитом… мама?

Все помолчали немного. Инга слышала, как в соседнем номере работает телевизор.

– Господин Ячуков, конечно, пользуется не всегда честными методами, однако он и не обязан соблюдать правила, принятые в нашей среде. Да, я обратилась к нему за помощью. Ты в шаге от позора, Макс. Ты всегда был опасно непредсказуем, и я следила за тобой пристально. Репутация создается годами, рушится в одно мгновение.

– Вот именно, – кивнул Макс и, подумав, попросил: – Мама, ответь мне на один вопрос. Ты меня любишь?

– Конечно, – сказала Софья Вениаминовна. – Ты ведь мой сын. Я должна любить тебя.

Мозаика лежала перед Ингой, такая красивая, такая разноцветная и очень холодная. «Я должна любить тебя». Любовь, которая должна быть, никогда не случается. Макс почти никому не сказал о проекте, но родителям он, разумеется, обмолвился: они всегда поддерживали его в работе. И вдруг – недовольство, опасение, что сын ошибется где-то и поведет себя недостойно семьи. Когда паранойя развивается, это нужно либо лечить, либо бежать подальше. Разумеется, Макс не воспринял предупреждение всерьез, посчитав, может, что родители так… шутят. А вот его мать шуткой поведение сына вовсе не считала. У семьи Амлинских большие связи; найти контакты Григория Ячукова – дело пары часов. Наверное, она думала, что физическая угроза испугает Макса, брезгующего любыми угрозами такого рода. Увидел мокрицу – отойди. А он не отошел, он просто… отмел это и направился дальше.

У Софьи Вениаминовны был сильный сын, которым следовало гордиться. Но она должна его любить, и нет в ее жизни ничего печальнее и неизбывнее этого долга. Он застилает все, даже разум. Он в конце концов стирает добрые чувства или то их подобие, что имелось в этой семье. Всю жизнь Амлинские воспитывали не сына, а репутацию, и как это страшно – не видеть живого человека за собственным представлением о нем!

– Я не хотел бы, чтобы между нами остались даже крохи непонимания, – ровно проговорил Макс. – Давайте в хронологическом порядке. Я рассказал об этом проекте тебе и отцу, и ты решила предпринять кое-какие меры. Но для того, чтобы понимать масштаб, тебе нужно было находиться в курсе моих дел. Кто из моих сотрудников… помог тебе?

– Я не понимаю, о чем ты, Максим.

– Кто, мама? Ты не любишь терять время не меньше, чем я. Избавь нас всех от… увиливаний. Я все равно выясню, с тобой или без тебя. Кто?

Она помолчала, затем произнесла неохотно:

– Дмитрий.

– Ясно.

Инга поверить не могла. Дима, верный заместитель, – почему он так поступил? С мотивами, видимо, предстоит разбираться уже в Москве.

– Далее все обстояло так. Ты решила, что необходимо меня приструнить, и, так как разговор ничего не дал, связалась с… этим господином. А он применил некоторые методы, воспользовавшись твоим разрешением. Сначала просто пришел ко мне. Затем его люди испортили тормоза в моей машине, когда я поздно ночью возвращался домой. Та девушка, блондинка, у которой упала сумка… она должна была на несколько минут задержать меня в магазине, не так ли?

Ячуков молча усмехнулся.

Инга об этом происшествии слышала впервые. Значит… значит, явление добрых молодцев в Риме – это не первое нападение на Макса, были еще, раньше? Возможно, именно потому он так легко согласился на ее идиотскую идею уехать из Москвы с тургруппой… Инга поклялась себе, что позже вытянет у него все подробности.

– Я езжу довольно медленно, машина надежная, так что вряд ли бы я разбился насмерть, но вы дали мне осознать серьезность ваших намерений. Хорошо. Потом вы ждали. Когда мы приехали сюда… – Он умолк, видимо обдумывая, и хмыкнул: – Это ты, мама, попросила Валерию оказать тебе небольшую услугу?

– Ты плохо поступил с ней, – бросила Софья Вениаминовна, – она не отказалась от возможности немного напугать тебя.

– Значит, те трубы тоже не были случайностью… Она должна была позвонить, когда мы выйдем, верно? А впрочем, можно не отвечать. Лера хотела мило подшутить. Понятно, – сказал Макс, и по его голосу Инга поняла, что уж теперь-то ему действительно все понятно. – Что ж… И как вы предполагаете поступить дальше, господин Ячуков?

Инга еле заметно сжала его пальцы, однако Макс вроде не обратил внимания.

– Да все просто, – сказал, улыбаясь, свибловский бандит и поднялся со стула. – Вы заканчиваете трепыхаться, и все. Вы ж еще не начали толком работать, вот и давайте, закругляйтесь, никаких финансовых потерь. Я уже говорил вам, господин Амлинский: я не лезу на вашу территорию – вы не трогайте мою. Я крыса, мне незачем туда, где орлы летают. Парите себе в вышине и не касайтесь наших угодий.

– Крыса, говорите… – протянул Максим. – Орлы, вроде, едят крыс? А впрочем, я не силен в этой ботанике с анатомией. У меня на них аллергия.

И прежде чем Инга успела сообразить, что он делает, Макс выпустил ее руку, шагнул вперед и от всей души, со всем изяществом и непринужденностью опытного боксера-джентльмена, врезал Ячукову.

Тот взмахнул руками, как заполошная птица: не ждал. Макс, пользуясь растерянностью противника, нанес три или четыре быстрых, точных удара, и мужчина в коричневом пиджаке вдруг рухнул Амлинскому под ноги и остался там лежать, громко постанывая.

– Давно хотел это сделать, – удовлетворенно произнес Макс, потирая кулак, и повернулся к матери.

– Это правда, ты изменился к худшему, – процедила она. – Я не верю своим глазам…

– И не надо, мама, – перебил Макс. – Я изложу тебе дальнейший план действий. В Москве я приеду поговорить с тобой и отцом, и не уверен, что этот разговор будет приятным. А сейчас я советую тебе уйти отсюда. Я собираюсь позвонить в полицию, которая с радостью познакомится с Ячуковым. Если ты не желаешь первой испортить столь драгоценную репутацию Амлинских, тебя здесь быть не должно. Это понятно?

Ни слова не сказав, Софья Вениаминовна двинулась к двери, однако у выхода остановилась и обернулась:

– Я не жду, что ты объяснишь, почему ты делаешь это, Макс.

– Потому что я человек, мама, – сказал он, – и ничто человеческое мне не чуждо.

Она покачала головой и вышла. Губы Макса шевельнулись, и впервые Инга знала, что он говорит, без всякого перевода.

«Et tu, Brute?..»[18]

В последний вечер перед отъездом они собрались вшестером в баре: Макс с Ингой, Глеб с Людмилой и Елена с Кириллом.

Звучала приглушенная музыка, под потолком медленно, усыпляюще кружился шар, бросавший повсюду серебряные блики. Предлагалось танцевать, если кто захочет. Никто не хотел; многие отправились гулять, люди из группы, вылетающей завтра в Москву, так и вовсе сбежали урвать последний клочок времени в городе. Шестеро остались здесь.

Как-то так сложилось, что в последние два дня ходили по достопримечательностям именно таким составом. Склеилась компания, бывает. Даже Макс, неделю назад не представлявший, что сможет провести в праздности и общении с людьми такое продолжительное время, почти не выказывал недовольства. Инга знала, что ему тяжело.

О произошедшем они почти не говорили. В тот вечер приехала полиция, аккуратно повязала Ячукова, поблагодарила Макса и отбыла. Амлинский связался с Ильей и объяснил ему ситуацию, ни слова не сказав о матери. Если скандал наберет обороты, если Ячуков внезапно разоткровенничается и его откровения попадут в печать, то трудные времена еще предстоят. Инга полагала, что Макс захочет немедленно улететь обратно в Москву, однако он, к ее полному изумлению, отказался. Заявил, что ему нужно подумать, а Рим на него благотворно влияет в этом плане. Бродил вместе с компанией по достопримечательностям и под конец даже улыбаться начал снова.

Он справлялся с произошедшим, преодолевал барьеры, выстраиваемые годами, он заново узнавал, какой может быть дружба. Инга надеялась, что Макс заодно распознает и любовь, однако о любви не было сказано ни слова.

Курортный роман заканчивался.

Бандиты из переулка, как мысленно называла их Инга, и Ячуков сидели в местной тюрьме; начиналась длинная, сопровождаемая кучами бумаг процедура выдачи злоумышленников России. Глеб уверял, что на воле голубчики не окажутся, отсидят сколько положено и довольно долгое время им будет не до шуток с ни в чем не повинными людьми. Елене и Кириллу рассказали эту историю под страшным секретом, взяв с них обещание, что те будут молчать; обещание было чисто условным, так как ничего тайного на самом деле в истории не имелось, кроме участия Софьи Вениаминовны, о котором, естественно, не упоминалось. Людмила, конечно, тоже знала, но, в отличие от Инги, до сих пор относившейся к «грандиозному плану в переулке» скептически, гордилась следователем-мужем и ни в чем его не упрекала. Конечно, это не Людмилу собирался некрасиво резать дурно пахнущий бандит… Впрочем, по сравнению с истинно неприятной сценой, разыгравшейся на словах в счастливом номере 333, это была увеселительная прогулка, не более.

За оставшиеся дни исходили почти весь Рим – так казалось, но его все равно оставалось очень много, за неделю не осмотреть. В полдень трогали солнечный столб в Пантеоне, и рука проваливалась в сияние, словно одеваясь в золотую перчатку. Ходили по Форуму, аккуратно обходя колонны, оставшиеся стоять после всех потрясений, и глядя на те места, где когда-то находились жилые дома, театры, бани. Попробовали, каково это – есть мороженое на другой могучей лестнице, ведущей на Капитолийский холм; оказалось – ничуть не менее вкусно. Учились пользоваться автобусами и даже один раз удирали от контролеров. Стояли и долго слушали уличных музыкантов, игравших на арфе и флейте классические мелодии в собственной аранжировке; Макс купил диск и уверял, что, если устроить этим ребятам концерт в Москве, отбою от публики не будет. Ребята улыбались недоверчиво, однако адрес электронной почты оставили. Амлинский пообещал, что в следующий раз, если вдруг доведется побывать в Риме, договорится, чтобы в собор Святого Петра и Сикстинскую капеллу их впустили вечером, когда для туристов уже все закрыто; на вопрос: «Как?» не ответил, только ухмыльнулся загадочно, пробормотав, что связи творят все. Кирилл все-таки выпросил у Макса айпад ненадолго, и они сидели на скамейке в садах у виллы Дориа Памфили, склонив над планшетом головы – рыжую и черную, – и азартно резались в «Злых птичек». Макс нашел в Интернете и умудрился добыть последние билеты на оперу в Термах Каракаллы, и Инга впервые услышала «Тоску» под неправдоподобно синим небом.

Это оказалась отличная неделя, и, вот странность, даже криминальный уклон ее не испортил.

Теперь все заканчивалось. Вечер с друзьями перетек в ночь, когда слова снова оказались не нужны, а потом наступило утро – так незаметно, так неотвратимо, что Инга едва не заплакала.

Нет, этим глупостям она не подвержена. Она со всем справится, как и раньше.

А потому Инга собрала чемодан, прошествовала на выход, улыбалась всем до самого аэропорта и в самолете улыбалась. С нее не убудет, и британские ученые давно доказали, что, если вам грустно, все равно нужно улыбаться. Впрочем, что там британские ученые! Классики русской поэзии давным-давно все сказали. В бури, в грозы, в житейскую стынь, при тяжелой утрате или когда тебе грустно, казаться улыбчивым и простым – самое высшее в мире искусство.

Инга владела им виртуозно. Даже Макс ничего не заподозрил.

За ним в аэропорт пришла машина с водителем. Инга попрощалась с Еленой и Кириллом, пообещала созвониться, махнула Людмиле и Глебу – а Макс подошел и сказал:

– Так, мне нужно домой, тебе, полагаю, тоже. Возьми такси, только чек не забудь, бухгалтерия покроет расходы.

– Макс, я не голодаю и могу позволить себе оплатить такси.

– И все-таки возьми чек.

– Хорошо, Максим Эдуардович.

Вернулись к тому, с чего начали. Тьфу ты. Он на глазах превращался в прежнего Макса – замкнутого, сосредоточенного только на одной цели, отстраненного. Эти повадки Инга знала прекрасно, и римское очарование, римская свобода уходили, не оставляя даже следа.

Не человек, а кремень этот Макс Амлинский. Даже Вечный город с ним не справился.

– Хорошо, – сказала Инга, – тогда увидимся послезавтра в офисе.

– Я тебе позвоню, – бросил Макс, мимолетно поцеловал ее в щеку и ушел. Инга посмотрела ему вслед, потом взяла чемодан и покатила его к стойке такси.

Сильные девочки не плачут. Сильные девочки не бегают за мужчинами, а ждут, когда мужчина сам придет и их завоюет. Сильным девочкам все равно, что у него там на душе делается и что происходит в его хитиновой мужской организации.

Как никогда, Инге хотелось минут на пять стать очень, очень слабой девочкой.

Эпилог

Водитель высадил Макса у подъезда, распрощался и уехал. Чемодан, ощутимо потяжелевший, скрипел колесиками и ни в какую не желал ехать нормально: одно из колес разболталось, и остальные по этому поводу устроили незапланированный выходной. Макс подхватил чемодан за ручку и понес так.

Дома было просторно, прохладно и пусто. Макс оставил чемодан стоять в коридоре, прошелся по комнатам, открыл окно; сразу ввалился московский воздух, липкий, пропитанный жарой, асфальтовыми испарениями и легким бензиновым запашком. Макс подумал, окно все-таки закрыл и включил кондиционер; тут же повеяло сухой прохладой. Так-то лучше.

Домработница, конечно, приходила. Она была ответственной женщиной, всегда в курсе расписания Макса, и помнила, что он сегодня прилетает. Полы блестели, в холодильнике имелась еда, которую старый холостяк мог без особой потери достоинства разогреть в микроволновке, и тапочки аккуратно стояли у кровати, и висел на двери ванной толстый махровый халат хирургически-белого цвета. Макс принял душ, переоделся, разобрал чемодан, в одну сторону отложив привезенные сувениры (в первый раз!), в другую – одежду. Это Тамара Ивановна сама разберется, что куда. Она завтра придет, она понятливая. Макс подарит ей совершенно идиотские настольные часы с выложенным силуэтом собора Святого Петра и надписью Roma. Рим, значит. Чертов, проклятый Рим!

Не давал он Максу покоя.

Амлинский подошел к окну, сунув руки в широкие карманы халата. Под окном простиралось еще десять этажей воздушного пространства, потом торчали иголочки елей в парке, потом Москва тянулась дальше, дальше, дальше – сморенная предвечерним зноем, размякшая, раздобревшая. Москва, на которую смотрит с Воробьевых гор Воланд. Люди, испорченные квартирным вопросом. Макс усмехнулся: надо же, как тасуется колода…

Он не думал о матери и ее поступке. Все передумано, все решено. Он поговорит с родителями, и если они не примут его точку зрения – это будет не его, Макса, проблема. Он всю жизнь прожил в каменных джунглях и умеет в них выживать. Он сам практически сделался каменным здесь. А в старом Вечном городе на семи холмах он вдруг стал… живее.

Рим, чертов Рим. Зачем Инга сделала это? Теперь ему покоя не будет, потянет в разные запретные места. Еще приучится Макс пить кофе в Вене, а не только рассуждать о нем, и летать в Лондон, чтобы сходить вечером на мюзикл в Вест-Энде, или в Барселону подастся, дабы пощупать творения Гауди, так сказать, собственноручно. Мир изменился, как говорила эльфийская дева в известном фильме. В нем появились люди, с которыми Макс никак не мог познакомиться случайно, и у этих людей были иные лица, иные жизни, и они вдруг разорвали границы привычного мира, и оказалось, что мир гораздо больше, чем Макс полагал. Это случилось не потому, что он поговорил с ними о деле пять минут – а ведь кроме того разговора в кафе на вилле Боргезе он ни разу не задавал своим новым приятелям рабочих вопросов. Дело в другом. Дело в том, как они себя вели, что делали, чего желали. Большинства их забот и реакций Макс еще не понимал, слишком далек был от народа, и вряд ли когда-нибудь поймет полностью.

Но одно он знал твердо: у него есть то, что он может им дать. То, что было у него всегда, до того, как он узнал их.

Честность.

«Ничего, – сказал Макс, обращаясь одновременно и к Кириллу, и к его спокойной матери, молча скорбящей о погибшем муже, и к учительнице средней школы, и к доброму следователю, и к студентам, и ко всем остальным, – вы меня еще не знаете и не можете мне верить. Но я докажу. Мне хочется сделать это для вас, я не знаю, кто и как подсказал мне эту идею, но я чувствую, что она правильная. Это моя дорога, которую я никому не уступлю. Можно сделать… много хорошего. Инга сказала, что я похож на священника в религиозном экстазе. Пусть будет экстаз. Пусть будет основание. На сем камне я создам церковь мою».

Инга. Неприступная красавица Инга. Его снежная королева с золотистыми волосами, которая вовсе не из снега сделана – уж Макс проверил.

Что она пыталась до него донести? Что выстроенный на одном камне город может стоять веками? Что главное – подобрать этот камень, заложить в основание так, чтоб даже спустя столетия люди приходили и любовались на создание рук твоих? Инга дала ему Рим, перевернув это слово на другую сторону, получаешь Мир. Она дала ему себя, ничего не требуя взамен. Как можно… не оценить такой подарок?

Макс не умеет жить по ее правилам. Макс не выносит животных и цветы, он понятия не имеет, о чем толковал Глеб, когда рассуждал о картохе на даче. Его берет тоска при мысли о людях, которые посмеют вторгнуться в его личное пространство, не дав времени разобраться, принять самые верные, самые правильные решения. Он до сих пор не понимает, зачем привез домработнице пластиковые часы с надписью Roma. И он не уверен, что хочет узнавать все эти вещи, только вот, похоже, без них настанет совсем тоска.

Этого в его жизни и так предостаточно.

Он обернулся, посмотрел на пустую квартиру. Он ее очень любил – полет фантазии, легкость элементов, все то, что можно сотворить на ста с лишним квадратах для одного человека. Здесь было неплохо. А могло бы стать еще лучше.

Макс сбросил халат и начал одеваться.

Он вывел из гаража починенный и заново покрашенный внедорожник, вырулил на улицу. С непривычки движение показалось бешеным, потом Макс вспомнил: Москва. Постоял в пробках, подрезал двоих, нигде не превысил, надо же. На столицу накатила свинцовая туча, капли забарабанили по крыше весело, гулко, обрадованно. Макс включил радио «Классика» и под его негромкое пение молчал, молчал, молчал. Думал.

Дом у Инги был хороший, не такой, конечно, престижный, как у Макса. Ни шлагбаума тебе, ни охранника в будке. Макс приткнул внедорожник на свободное место и трусцой, поливаемый веселым дождиком, побежал к подъезду. На лужах жизнерадостно вскипали пузыри. Кажется, эта народная примета что-то означает – то ли к затяжному ливню, то ли он кончится скоро, Макс не помнил.

Подъезд у Инги прятался под козырьком, но дождь так разошелся, что капли долетали и сюда. Ежась, Макс набрал на домофоне номер квартиры.

– Кто? – раздался немного искаженный микрофоном, но узнаваемый голос Инги.

– Это я, – сказал Макс и добавил, подумав: – Впусти меня, пожалуйста.

Никаких сигналов, тишина. Дверь оставалась запертой. Он ждал. Наконец Инга спросила:

– А зачем?

Он думал всю дорогу, что сказать, и так ничего не придумал, а сейчас слова вылетели сами собой:

– У нас был уговор. Помнишь, у фонтана Треви? Я обещал сказать, сколько монет туда бросил, если и ты скажешь.

– Ну давай, – предложила она ему, – говори.

Макс вздохнул. Не совсем так он это спланировал, ну да ладно. Пора привыкать, что с Ингой его планы летят вверх тормашками, и это обычно к лучшему.

– Три, – сознался он дождику, домофону и голосу Инги в нем. – Я бросил три. А ты – сколько?

Инга молчала. Капли неунывающе летели Максу за воротник, пузыри на лужицах продолжали вспухать, и липы во дворе стояли тихо – подслушивали.

– Все-таки мы с тобой одной крови, Амлинский, – сказала Инга. – Ты и я. Заходи.

Примечания

1

Здесь и далее определенные высказывания Никколо Макиавелли.

2

Один из самых дорогих сортов виски в мире.

3

Узнаю стиль римского двора (лат.).

4

«До греческих календ» (лат.). В римском календаре календы – название первого дня каждого месяца. В греческом календаре календ не было, а потому выражение «отложить до греческих календ» имеет смысл «никогда не сделать».

5

Согласно легенде, когда объявили конкурс на проект фонтана на Пьяцца Навона, Бернини не допустили к участию. Однако его покровитель, принц Людовизи, был женат на племяннице Папы, курировавшего конкурс, и посоветовал Бернини сделать макет будущего фонтана. Этот макет за завтраком установили в гостиной Папы, не предупредив последнего, а тот был так восхищен работой, что вопрос разрешился сам собой.

6

Извините!.. Синьорина!.. Сколько стоит?.. (ит.)

7

Свободно? (ит.)

8

Остановитесь здесь, пожалуйста. Сколько я вам должен? (ит.)

9

Тринадцать (ит.).

10

Полиция (ит.).

11

Не надо полиции. Спасибо. Не надо полиции. До свидания, синьор (ит.).

12

Милосердный священник, персонаж романа Виктора Гюго «Отверженные».

13

Магазин и кафе-мороженое (ит.).

14

Стихотворение М. Ю. Лермонтова.

15

Лови момент (лат.).

16

Д. Г. Байрон. «Паломничество Чайльд-Гарольда».

17

Добрый день! То есть, добрый вечер (ит.).

18

И ты, Брут? (лат.).

Content

Наталия Полянская
Каникулы в Риме

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Эпилог

Примечания