И. Колвин.

Двойная игра

Вступление.

РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНАЯ ИГРА

Насколько эффективной была английская разведка во время второй мировой войны? Можно ли сравнить ее с английской секретной службой, в прошлом пользовавшейся легендарной репутацией? Удалось ли нам перехитрить немецкий абвер; знали ли мы заранее, какую страну и когда Гитлер намеревался захватить? Правда ли, что внезапные агрессивные действия Гитлера в начале войны были неожиданностью для английского правительства? Я задал эти вопросы как-то после войны одному из заместителей военного министра, с которым мне довелось вместе обедать. С полной определенностью он ответил:

«Наша разведка действовала неплохо. Как вам известно, мы имели адмирала Канариса, а это кое-что значило».

Начальник гитлеровской военной разведки — английский агент?! Хотя в бытность мою корреспондентом английской газеты в Берлине я мог в некотором отношении наблюдать за деятельностью адмирала Канариса, но все же у меня не было оснований считать его английским агентом. Тем не менее заместитель министра сказал ясно: «…Мы имели Канариса». Эти столь интригующие слова и заставили меня начать повествование именно с этого разговора.

После разговора с заместителем министра я подумал, что, видимо, это было самой большой тайной военного времени. До какой же степени информационные службы министерств, обычно оказывающие большую помощь при исторических исследованиях, смогут раскрыть теперь свои секреты относительно адмирала Канариса?

«Вы избрали весьма трудную тему, — сказал мне в военном министерстве бригадный генерал Лионел Кросс. — Почему бы вам не обратиться в адмиралтейство? В конце концов, он ведь был моряком».

После долгих поисков я наконец нашел в адмиралтействе офицера, который занимался Канарисом. «Боюсь, не сумею помочь вам, — сказал он, — и не думаю, что кто-нибудь сможет сделать это». Тогда я решил попытать счастья в министерстве иностранных дел.

«Мы располагаем большим количеством материалов об адмирале Канарисе, но все они секретны, — сказали мне там. — Мы не можем допустить к ним посторонних лиц…»

«Но, — возразил я, — историкам обычно разрешают знакомиться с различными документами недавнего прошлого».

«Мы согласны с вами, но помочь ничем не можем», — ответили мне.

Я спросил лорда Ванситарта[1], сможет ли он что-либо сказать о Канарисе как о друге англичан. «Я знал о нем лишь то, что он прекрасный разведчик», — произнес лорд.

Случайно на одном званом обеде я встретил человека, который во время войны работал в секретариате военного министра. Мы заговорили о Германии, и я, как будто между прочим, упомянул имя Канариса.

«О да, — сказал он, — Канарис помогал нам всем, чем только мог, не правда ли?» Я ответил, что это было именно так. «Что стало с ним потом?» — спросил он.

…Итак, поиски сведений об адмирале Канарисе продолжались: немцы, австрийцы, голландцы, испанцы, поляки, швейцарцы — все вносили какую-то крупицу сведений, дополняющих загадочный портрет человека, который был одновременно начальником гитлеровской военной разведки и английским тайным агентом в Германии.

Еще до второй мировой войны, работая в Берлине корреспондентом газеты «Ньюс кроникл»[2], я собирал материал о Германии, в том числе и о Канарисе. После войны, являясь корреспондентом газетного объединения «Кемзли ньюс пейперс лимитед»[3] в Германии, я мог дополнить недостающие сведения. Я многим обязан немецкому биографу Канариса доктору Карлу Абсхагену, познакомившему меня с некоторыми сторонами деятельности адмирала.

Помогли мне и сотрудники немецкого абвера — генерал Эрвин Лахузен, являвшийся длительное время помощником Канариса и начальником 2-го отдела абвера, доктор Пауль Леверкюн — резидент Канариса в Турции, доктор Иозеф Мюллер — специальный офицер для связи с Ватиканом. Интересные сведения дали близкие друзья адмирала: Отто Ион — его представитель в Португалии и Фабиан фон Шлабрендорф, которому Канарис доверял важные политические секреты.

Я был уверен, что мне придется писать эту книгу без какой-либо официальной помощи со стороны англичан. Но однажды, когда я уже закончил несколько глав, в моем кабинете зазвонил телефон. Один из моих соотечественников сообщил, что он может кое-что рассказать о Канарисе. Английская секретная служба знала адмирала Канариса значительно лучше, чем могли предполагать его немецкие коллеги. Некоторые из его старых английских противников по войне сообщили мне кое-какие дополнительные сведения о нем.

Дневник Канариса — основной документ, раскрывающий секретную деятельность адмирала, возможно, был уничтожен гестапо. Однако мы не уверены, что он не появится на свет, когда из тюрем выйдут все оставшиеся в живых нацисты.

Для нас большой интерес представляет сам Канарис, его образ мышления и то, как он плел паутину политических интриг вокруг Гитлера. Пусть читатель сам судит, был ли адмирал Вильгельм Канарис немецким патриотом или английским шпионом, европейским государственным деятелем или космополитическим интриганом, агентом-двойником или же пророком. Нелегко ему будет прийти к какому-либо определенному заключению.

Во время войны я поддерживал связь с политическими кругами, и у меня создалось впечатление, что английский кабинет министров был недостаточно информирован о внутренней политической обстановке в Германии. Но, как мне кажется, если бы английскому правительству было больше известно о Канарисе и его сообщниках, то война закончилась бы значительно раньше.

В поисках каких-либо следов деятельности Канариса и его разведывательной службы я предпринял поездку в Испанию, объездил всю Южную Германию. Но этого оказалось недостаточно. Мое представление о Канарисе все еще оставалось неопределенным и расплывчатым. Необходимо было еще провести некоторые исследования в Берлине и в северных районах Германии. Каждый немецкий офицер, с которым мне приходилось разговаривать, добавлял к его портрету что-нибудь новое, скептически относясь при этом к сказанному ранее: «Этого не было, иначе адмирал обязательно сообщил бы мне об этом». Как часто слышал я такой ответ! Как часто я видел на лицах сомнение, когда мои собеседники узнавали, что их характеристика Канариса оказывалась неполной.

В поисках материалов я посетил Мадрид, Берлин, Франкфурт, Гамбург, Висбаден, Мюнхен и Штутгарт. Еще в Англии, уже не помню, кто именно, посоветовали мне съездить в глухую деревню в Гольштинии. «Поезжайте и попытайтесь увидеться там с Рихардом Протце, — сказали мне, — без него вы не сможете закончить свою книгу». Я узнал, что Протце был помощником Канариса, когда тот много лет тому назад командовал подводной лодкой. Позже, по странному совпадению, Протце стал у адмирала начальником контрразведки.

В небольшой деревушке на побережье Балтийского моря я нашел Рихарда Протце — уже старого человека с седой головой и с поблекшими голубыми глазами.

— При любом исследовании всегда встречаются вопросы, требующие дополнительного выяснения, — произнес он, узнав о причине моего приезда.

— Мы в Англии мало знали о Канарисе. Известно было только, что в Германии был человек с такой фамилией, — начал я. — Но мне говорили, что он повлиял на судьбу Гитлера.

— Немцы сами до конца войны ничего не знали о Канарисе, — ответил Протце, — потому что он был начальником военной разведки. Упомянуть его фамилию в разговоре — значило попасть в тюрьму. Канарис был морским офицером и служил в генеральном штабе, но в действительности это был скорее политический деятель, чем офицер.

— Политический деятель без имени, — заметил я.

— Да, именно так, если вам угодно.

И Протце рассказал мне немало интересного о жизни Канариса.

В книге упоминаются многие люди, оказавшие мне помощь в сборе фактического материала. Поэтому я нахожу уместным привести ниже хотя и не полный, но, пожалуй, полезный список их имен.

Один высокопоставленный английский офицер разведки — его фамилию нельзя упоминать даже в здании, занимаемом секретной службой.

Фрау Эрика Канарис. Мне не приходилось встречаться с вдовой Вильгельма Канариса, но я переписываюсь с ней с 1949 года.

Иоахим Канарис, племянник адмирала. Я встретился с ним в Мадриде в октябре 1949 года, когда разыскивал дневник Канариса.

Карл Гейнц Абсхаген, немецкий биограф Канариса. С ним я беседовал в Лондоне в апреле 1950 года.

Эвальд фон Клейст-Шменцин, шеф прусских староконсерваторов и глава немецких монархистов. По просьбе и по поручению Канариса он совершил в 1938 году тайную поездку в Лондон. Впервые я встретился с фон Клейстом в феврале 1938 года.

Фабиан фон Шлабрендорф, один из немецких политиканов, который находился в оппозиции к Гитлеру и боролся за его свержение. Я познакомился с ним в апреле 1938 года.

Генерал Эрвин Лахузен, австриец по происхождению, верный помощник адмирала и начальник 2-го отдела абвера (саботаж и диверсии).

Д-р Иозеф Мюллер, тайный курьер Канариса, который вел переговоры с англичанами через Ватикан в 1939 и 1940 годах. Я встретился с ним после войны, когда он был министром юстиции Баварии.

Д-р Пауль Леверкюн, немецкий резидент в Турции. После войны он рассказал мне о сложности и своеобразии разведывательной деятельности на Балканах.

Полковник Вилли Енке, адъютант Канариса. Он рассказал мне о своей совместной работе с адмиралом в военные годы.

Капитан 2 ранга Рихард Протце — «старик абвера». В декабре 1950 года в небольшой гольштинской гостинице он поведал мне о служебной карьере своего начальника, начиная с того времени, когда Канарис был командиром подводной лодки, и вплоть до его казни.

Д-р Отто Ион, тайный агент Канариса в Лиссабоне во время второй мировой войны, теперь — начальник управления государственной безопасности в Западной Германии.

Капитан Питер Черчилль, английский агент, сообщивший мне после войны о своем пребывании в Флоссенбургском концентрационном лагере, где всего лишь за несколько дней до смерти Гитлера казнили Канариса.

Майор Аким Остер (сын генерала Остера) и фрау Остер (вдова генерала) сообщили мне некоторые подробности смерти генерала и его участия в заговоре против Гитлера. Генерал Остер, заместитель Канариса, был повешен одновременно с адмиралом в апреле 1945 года.

Глава 1.

НА ВЕРШИНЕ СВОЕГО ЧЕСТОЛЮБИЯ

Адмиралу Вильгельму Канарису, человеку небольшого роста, с румяным лицом и совершенно седыми волосами, было сорок семь лет, когда он впервые вошел в мрачное четырехэтажное здание № 74/76 по улице Тирпицуфер в Берлине, где размещался абвер. Шел январь 1935 года. В маленьком и пустом кабинете Канариса на стенах висели портреты его предшественников — бывших начальников немецкой военной разведки — и большая карта мира. За окном кабинета сквозь голые ветви каштанов виднелся Ландверский канал, а напротив него богато украшенные фасады зданий вильгельмовского периода. Парк Тиргартен, где Канарис имел обыкновение каждое утро наслаждаться верховой ездой, был всего лишь в двух минутах ходьбы отсюда; иностранные посольства и миссии находились также поблизости.

Вильгельм Канарис достиг вершины своего честолюбия, став начальником военной разведки. Если бы по своей натуре он был другим человеком, то мог бы стать командующим северным флотом или даже всем новым немецким флотом, для создания которого сделал так много.

Хотя он и плавал на подводных лодках еще во время первой мировой войны и стал командиром линейного корабля «Шлезвиг», каждый, с кем мне приходилось говорить о нем, подтверждал, что больше всего Канариса интересовала разведывательная деятельность. Адмирал был сыном промышленника из Вестфалии. Его итальянские предки давно поселились в Германии[4]. Во время первой мировой войны в «самом начале своей карьеры морского офицера Канарис отличился, служа на крейсере «Дрезден», которому длительное время удавалось избежать встречи с английскими военными кораблями в водах Южной Америки после сражения у Фальклендских островов. В то время товарищи Канариса по службе часто удивлялись его умению добывать у консулов и чилийских купцов уголь и другие припасы, а также распространять ложные слухи о местонахождении крейсера. В последние годы первой мировой войны Канарис занимался обеспечением немецких подводных лодок горючим и всем необходимым в иностранных портах. Эта деятельность предопределила его работу в разведке. Тем не менее в 1934 году казалось, что Канарис не продвинется по службе дальше начальника военно-морской базы в Свинемюнде.

Когда Канарис был еще лейтенантом, его сослуживцы за чрезмерное любопытство дали ему прозвище «Кикер» («Подсматривающий»). Кикер первым узнавал любые новости и рассказывал их своим друзьям.

«Я говорил им то, что они хотели слышать, и то, что они могли передать другим», — позже объяснял он. В то же время за его, казалось, излишней болтливостью скрывалось умение молчать о тех вещах, которые следует держать в тайне.

Далеко не у всех сослуживцев Канарис пользовался уважением. Некоторые из его приятелей, морских офицеров, считали, что он участвовал в убийстве немецких революционеров[5]. Они не любили Канариса за то, что он охотно брался за выполнение секретных заданий, за его довольно поверхностный подход к решению сложных международных проблем, за его знакомство с подозрительными иностранцами. Кроме того, Канариса считали ярым сторонником национал-социализма.

Распространялись слухи о деятельности Канариса в Испании и Франции во время первой мировой войны. В частности, говорилось, что якобы он привлек Мату Хари к шпионажу в пользу немцев. Говорили также, что будто бы в Италии его арестовали как немецкого шпиона и что он задушил тюремного священника и в его одежде бежал из тюрьмы. Доктор Абсхаген, немецкий биограф Канариса, слышал об этом, однако никогда не упоминал. Но один весьма почтенный немецкий профессор утверждал, что этот случай действительно имел место.

Разве Канарис, являясь в 1919 году работником разведки, не снабдил фиктивными паспортами тех, кто убил революционеров Карла Либкнехта и Розу Люксембург? В 1924 году Канарис, выступая в качестве свидетеля на заседании комиссии рейхстага, занимавшейся расследованием действий немецкого командования во время первой мировой войны, вынужден был дать объяснение по поводу этих слухов. Один из членов комиссии, депутат Мозес, резко обвинял Канариса в сотрудничестве с убийцами двух социалистических вождей. Однако адмирал считал себя вправе указать, что данный случай не входит в круг вопросов, обсуждаемых комиссией рейхстага.

Разве Канарис не вел переговоры о строительстве подводных лодок немецкой конструкции в Испании, Голландии и Японии в течение ряда лет, несмотря на то что по Версальскому договору Германии было запрещено иметь подводный флот? Разве в 1920 году он не принимал участия в «капповском путче»[6]? Никто не знал, какому слуху верить, и постепенно вокруг имени Канариса создавался ореол таинственности. Поэтому противникам и соперникам адмирала было весьма трудно разобраться в его действительных достоинствах и недостатках. Сам Канарис не препятствовал распространению подобных слухов. Он ничего не отрицал и, как вспоминает его друг доктор фон Шлабрендорф, безудержно смеялся, когда ему серьезно пересказывали их.

Вильгельм Канарис любил упоминать о «своем» предке адмирале Канарисе — герое греческих освободительных войн XIX века[7]. Ему было приятно, что и люди говорили об этом.

Какие же обстоятельства привели Канариса из Свинемюнде в Берлин на этот высокий и засекреченный пост? Адмирал Редер, главнокомандующий военно-морским флотом, вынужден был снять с должности начальника разведки капитана 1 ранга Патцига. Военный министр фельдмаршал фон Бломберг, надежная опора национал-социалистского режима, был недоволен явно выраженной неприязнью Патцига к службе безопасности. Рейнгард Гейдрих («Мясник»), начальник этой организации, известной под названием СД, пожаловался своему шефу рейхсфюреру СС Генриху Гиммлеру, будто Патциг препятствовал установлению тесного сотрудничества между военной разведкой и государственной тайной полицией (гестапо). Адмирал Редер не захотел поддержать Патцига, надеясь добиться назначения на эту важную должность другого морского офицера. Именно морского офицера, а не офицера из армии или военно-воздушных сил, так как Редер считал, что человек в форме защитного цвета не обладает достаточным умственным кругозором, чтобы руководить секретной службой, раскинувшей свои щупальца во все уголки земного шара.

«Это, конечно, верно, — сказал мне Рихард Протце, старый друг Канариса и начальник отдела саботажа и диверсий абвера, — но это еще не все. Наш фюрер заключил в тридцать четвертом году договор о дружбе с Польшей. Благодаря этому Польшу вырвали из цепи противников, окружавших Германию. Но в результате этого была потеряна надежда достигнуть взаимопонимания с Россией. Заключение договора устранило, хотя бы временно, территориальные притязания Польши и дало возможность Гитлеру продолжать до конца выступать истинным противником большевизма. Секретное приложение к этому договору запрещало Польше вести разведку в Германии, а Германии — в Польше. Вместо этого предусматривался взаимный обмен информацией.

Капитан 1 ранга Патциг после заключения договора созвал своих начальников отделов и ознакомил их с этим секретным приложением. Однако совещание он закончил словами: «Само собой разумеется, что мы должны продолжать свою работу».

Как говорил мне Протце, абвер имел разведывательный самолет, который, летая над Польшей на высоте шести тысяч метров, производил воздушное фотографирование различных объектов через облака с помощью инфракрасных лучей. Но однажды в октябре тридцать четвертого года военный министр фон Бломберг, инспектируя аэродром в Хальтенау, увидел самолет, стоявший возле ангара.

— Что это за самолет?

— Герр фельдмаршал, это самолет капитана 1 ранга Патцига. Мы используем его для воздушного фотографирования военных объектов на польской территории.

Бломберг сильно рассердился: нарушили его приказ. Патциг должен был оставить свой пост. Может быть, на это решение повлияло и то, что начальник разведки оказался слишком упрямым в своих отношениях с СС. Тогда Бломберг спросил адмирала Редера, имеет ли тот подходящую кандидатуру на эту должность.

— Я могу предложить вам Канариса, герр фельдмаршал, — ответил Редер.

Бломберг сразу же согласился с этой кандидатурой,

«Но через некоторое время фельдмаршал выразил сожаление о принятом решении, — говорил позднее сам Канарис Протце. — Бломберг внезапно заявил Редеру, что не хочет видеть меня на этом посту, так как у меня не «прозрачный» характер. Редер же заявил, что изменять решение слишком поздно, приказ о назначении уже отдан. Этот довод, видимо, подействовал, и Бломберг не стал отменять своего приказа».

Почему же Бломберг пожалел о своем приказе? Знакомился ли он с личным делом Канариса?

Служебная карьера контр-адмирала Вильгельма Канариса, судя по досье штаба немецкого военно-морского флота, была не столь сенсационной, как распространявшиеся о нем слухи. Все же она оказалась достаточно необычной, чтобы заставить Бломберга задуматься. Канарис выполнял многие поручения. Д-р Генрих Брюнинг[8], бывший рейхсканцлер Веймарской республики, рассказывал мне, что в двадцатых годах Канарис вынужден был оставить службу. Брюнинг полагал, что он вернулся на флот только после прихода нацистов к власти.

Кандидатура Канариса на пост начальника разведки, видимо, вполне устраивала Гейдриха, Гиммлера и Гитлера, поскольку адмирал был известен как непримиримый противник большевизма. Именно он посоветовал продать все оборудование кораблей большого флота до его затопления в заливе Скапа-Флоу иностранным коммерсантам и использовать вырученные суммы для субсидирования так называемого «свободного корпуса», боровшегося против большевистских армий в России. Этот человек мог стать первым союзником Гитлера среди прусских милитаристов, стремившихся к завоеванию России.

Адмирал Канарис официально приступил к работе в должности начальника разведки 5 января 1935 года. Организация, руководимая адмиралом Канарисом, называлась абвером. Она стала, по-видимому, наиболее слаженной и действенной разведывательной организацией и имела то преимущество, что была небольшой. Абвер подразделялся на три отдела: абвер-I — сбор информации через немецких и иностранных агентов, абвер-II — организация саботажа и диверсий, абвер-III — ведение контрразведки на территории Германии. Кроме этих трех отделов имелся еще отдел внешних сношений, который вел наблюдение за иностранными военными атташе, аккредитованными в Берлине, собирал информацию от немецких военных атташе, находившихся за границей, и сопоставлял военную информацию с политической, получаемой немецким министерством иностранных дел через свои каналы.

Когда Гитлер пришел к власти, он вынужден был пойти на уступки генералам и предоставил почти полную независимость абверу, ответственному только перед командующими видами вооруженных сил. Таким образом, абвер стал секретным государством внутри государства.

До создания абвера работа по оценке и использованию военной информации проводилась генеральным штабом, а позже — главным командованием вооруженных сил, созданным Гитлером для руководства войной. Таким образом, в вопросах разведывательной деятельности три вида вооруженных сил подчинялись лишь одному органу. Поэтому в области разведки в немецком военном министерстве не могло быть межведомственного соперничества между армией, военно-морским флотом и военно-воздушными силами. Армейцы, моряки, летчики и гражданские лица должны были работать вместе. Гитлер дал Канарису директиву создать абвер и сделать его такой разведывательной организацией, которая могла бы помериться силами с разведывательными службами западных держав.

Когда абвер еще только начинал свою деятельность, адмирал Канарис в свободные минуты подолгу смотрел на висевший в его кабинете портрет знаменитого полковника Николаи[9] и размышлял о пагубном и зловещем влиянии, которое оказывалось из этого здания на судьбы цивилизованного мира.

Перелистывая доклады своих подчиненных, рассматривая старую карту мира и глядя на пожелтевшие портреты бывших начальников военной разведки, адмирал Канарис размышлял над проблемами, волновавшими его еще со времени падения второй империи. Теперь на арене появился человек, обещающий сделать Германию могущественной и великой. Немецкий флот будет значительно увеличен, подводные лодки, строительство которых не без помощи Канариса было тайно начато в Испании и Голландии, будут достроены в Гамбурге, Бремене и немецких портах Балтийского моря. В Германии опять установился порядок, исчезла безработица, прекратились забастовки и рабочие волнения. Соседние державы стали относиться к ней дружественно, хотя все еще держались несколько настороже. К востоку лежала беспокойная Польша, а дальше — недоверчивая и загадочная Россия. Франция содержала огромную армию, Англия, все еще обладавшая превосходством на море и угрожавшая Германии блокадой, оказывала экономическое и финансовое влияние на Европу и даже на весь мир.

А дальше на запад, за океаном, раскинулась Америка, обширная и богатая страна, обещающая стать мировой державой, а пока занятая скорее накоплением богатств, чем руководством мировой политикой. «Именно Англия, — думал адмирал, — с ее традициями, упорством и дальновидностью ее государственных деятелей окажет Германии наибольшее сопротивление или же станет ее самым лучшим другом».

Знакомство с деятельностью любого офицера в начале его служебной карьеры часто помогает разобраться в его способностях и возможностях. Служба Канариса в 1914—1915 годах на крейсере «Дрезден» в южной части Атлантического океана и на Тихом океане раскрывает некоторые стороны его карьеры. Я обращаюсь к раннему периоду его жизни потому, что именно о нем мы располагаем наиболее полными сведениями. Во время крейсерства у берегов Южной Америки Канарис, служа под начальством капитана 1 ранга Людеке, ведал вопросами разведки. В ноябре 1914 года он писал своей матери:

«Безусловно, это большой успех, который даст нам сейчас передышку и который может сказаться даже на всей обстановке. Можно надеяться, что и в дальнейшем все будет так же хорошо».

Но 8 декабря адмирал Стюрди настиг немецкую эскадру у Фалькендских островов, обманув фон Шпее ложными радиосигналами о местонахождении английских кораблей. «Дрезден» был единственным кораблем, который избежал гибели. Ему удалось уйти в Пунта Аренас, где он принял топливо, и, пройдя через Магелланов пролив, укрылся в одном из бесчисленных заливов чилийского побережья.

Согласно официальной английской военной истории первой мировой войны, британскому консулу в Пунта Аренас, связанному по своим коммерческим делам с одним немецким дельцом, удалось узнать местонахождение «Дрездена». Он сообщил об этом в адмиралтейство. Однако ему не поверили, так как располагали другими сведениями. Немцы распространяли слухи, будто корабль находится в глухой, не отмеченной на карте бухте. Так оно и было на самом деле. Слухи оказались настолько разноречивы, что сбили англичан с толку. Правдивые сведения затерялись среди множества ложных. До марта 1915 года английские крейсера «Глазго» и «Кент» обшарили берега на протяжении нескольких сот миль, но так и не обнаружили «Дрезден», хотя временами находились очень близко от него. Через некоторое время англичане все же настигли «Дрезден» в заливе Кумберленд в территориальных водах Чили. Немецкий корабль поднимал пары и готовился к бою. Капитан 1 ранга Людеке не захотел быть интернированным в порту какой-либо нейтральной страны, хотя кайзер дал на это свое согласие.

Крейсер «Глазго» накрыл «Дрезден» первым же залпом на расстоянии 42 кабельтовых[10]. «Кент» также открыл огонь из своих шестидюймовых орудий. На «Дрездене» сразу же были выведены из строя система управления огнем, переговорное устройство и два орудия. Только тогда капитан 1 ранга Людеке дал знать англичанам, что готов вести переговоры. К крейсеру «Глазго» подошел моторный катер с немецким лейтенантом. В английских официальных документах фамилия этого офицера не упоминается. Однако известно, что это был Канарис, прекрасно владевший английским языком и до этого уже показавший свое искусство в ведении различных переговоров. Он должен был узнать условия, предлагаемые англичанами. Но когда его привели к капитану 1 ранга Льюсу, Канарис попытался пойти на хитрость, заявив, что «Дрезден» уже интернирован чилийскими властями и поэтому ведение огня по нему — нарушение международного права. Льюс, который сам видел, как «Дрезден» поднимал пары, готовясь к бою, сразу понял, что это жалкая ложь.

Тогда Канарис попытался доказать, что «Дрезден» находится в территориальных водах Чили, но на Льюса и это не подействовало. Он ответил, что немцы нарушали чилийский нейтралитет уже несколько месяцев и ему, Льюсу, приказано потопить «Дрезден», где бы он ни был обнаружен. Затем они стали обсуждать условия. Капитан 1 ранга Льюс заявил — как этого требовали традиции королевского военно-морского флота, — что он не может предложить никаких условий, кроме безоговорочной капитуляции.

С этим ответом Канарис возвратился на «Дрезден», и капитан 1 ранга Людеке решил затопить корабль, взорвав передний артиллерийский погреб. Все офицеры корабля считали, что «Дрезден» смог так долго уклоняться от встречи с английскими крейсерами только лишь благодаря умелой деятельности Канариса в снабжении корабля всем необходимым, сборе разведывательных сведений и распространении ложных слухов о местонахождении крейсера.

Когда с «Дрезденом» было кончено, капитан 1 ранга Льюс послал своих корабельных врачей оказать медицинскую помощь немецким раненым, а затем потребовал интернирования всего экипажа.

Лейтенанту Канарису удалось избежать интернирования. На английском судне он пересек Атлантический океан и с фальшивым чилийским паспортом на имя сеньора Рид-Росаса вернулся в Европу. Выдавая себя за чилийского гражданина, он работал в Мадриде против союзников весь 1915 год и субсидировал арабские племена в Марокко и Западной Африке, подстрекая их к борьбе против Франции и Англии.

Таков краткий обзор ранней деятельности Вильгельма Канариса. Незаурядные умственные способности, инициативность, изобретательность и коварство — вот далеко не полный перечень его личных качеств, которые все еще трудно полностью оценить.

«Обещай мне, что ты будешь смотреть за ним!» — сказал Патциг Рихарду Протце, сдавая ему дела. Патциг чувствовал приближение трудных времен, когда беспокойному, подвижному Канарису потребуется твердая рука, и Протце обещал, что он будет честно служить адмиралу.

Глава 2.

ШПИОН — ЛЮБИМЕЦ ЖЕНЩИН

Поляки, так же как и немцы, не принимали всерьез соглашения с Германией, запрещавшего ведение разведки друг против друга. Самыми различными способами польская разведка продолжала собирать информацию об истинных намерениях немецкого генерального штаба. Она не оставила своих подозрений относительно агрессивных планов немцев, несмотря на заверения Гитлера. Но в то время как немцы специализировались на воздушной разведке территории Польши в наступательных целях, поляки сосредоточили свое внимание на выяснении планов, разрабатываемых в Берлине против Польши, и на сборе сведений о вооружении немецкой армии. Деятельность польского капитана Сосновского сводилась именно к этому. Дело Сосновского, расследование которого началось еще при Патциге, было первым крупным делом о шпионах, попавшим в руки Канариса.

Высокое служебное положение адмирала позволило ему остаться в стороне от громкого скандала, и его имя никогда не упоминалось в связи с этим делом.

Назначение Канариса было совершенно секретным; его должность была также секретной. Сама Германия того времени с ее вероломными замыслами являлась хранилищем секретов. Английское адмиралтейство, хорошо знавшее о деятельности молодого Канариса в нейтральных странах во время первой мировой войны и следившее за его карьерой, упустило его из виду в 1935—1939 годах. Оно не обратило внимания на его перевод из Свинемюнде в Берлин. Иностранные посольства и миссии в Берлине знали Канариса просто как офицера, работавшего в штабе немецкого военно-морского флота по связи с отделом внешних сношений военного министерства. А так как Канарис любил выполнять сам некоторые мелкие разведывательные задания, то иностранцам, сталкивавшимся с ним по службе, трудно было догадаться, что это сам начальник военной разведки.

Канарис перевез свою семью из Свинемюнде в маленький домик на Долленштрассе в Зюденде (пригород Берлина) и вел там очень скромную жизнь. Вскоре Канарис узнал, что начальник прусской тайной полиции, а позже начальник службы безопасности группенфюрер СС Рейнгард Гейдрих занимал один из домов по этой же улице. Само собой разумеется, что начальник военной разведки и начальник службы безопасности стали навещать друг друга. По воскресеньям после полудня адмирал с женой и двумя дочерьми играл с Гейдрихом и членами его семьи в крокет. Канарис и Гейдрих часто устраивали званые обеды, куда приглашались старшие офицеры гестапо и абвера.

Гейдрих даже внешне производил неприятное впечатление на окружающих: несколько асимметричные черты лица, ястребиный нос, тонкие губы, холодные безжалостные глаза, высокая костлявая фигура. Присутствие начальника службы безопасности сковывало людей; вокруг него всегда устанавливалась мрачная тишина, и это часто мешало его коллегам решать с ним те или иные вопросы на основе дружеского компромисса. Канарис — полная противоположность Гейдриху: небольшого роста, разговорчивый, мягкий в обращении человек. Эти совершенно разные люди внешне были взаимно вежливы, хотя на самом деле относились друг к другу с некоторым подозрением.

Рейнгард Гейдрих был одним из первых посетителей Канариса в здании абвера. Он пришел обсудить с ним серьезные вопросы, касавшиеся безопасности третьего рейха. Ему нужен был доступ к делам 3-го отдела абвера, где имелись сведения об агентах иностранных держав в Германии. Это было как раз предметом его спора с капитаном 1 ранга Патцигом. Гейдрих хотел знать все подробности об иностранных агентах в Германии, а скандальное дело о польских шпионах, которое тайно рассматривалось в 1934 году, придало вес его просьбе.

Канарис познакомился с Гейдрихом еще в 1922 году, когда они вместе служили на учебном крейсере «Берлин». В то время Канарис был уже старшим лейтенантом, а Гейдрих — только кадетом. Нет сомнения, что адмирал не напоминал об этом Гейдриху, предоставляя возможность ему самому догадываться о его мыслях. Канарис затребовал личное дело Гейдриха из штаба военно-морского флота и освежил в своей памяти одно заседание военного трибунала, который в конце 1920 года судил Гейдриха за аморальные преступления, что привело к его увольнению из флота. В деле Гейдриха Канарис встретил еще один интересный факт: отец Гейдриха, опереточный тенор, был наполовину еврей. Канарис запер дело Гейдриха в сейф и записал в своем дневнике: «Это бешеный и фанатичный человек, с которым совершенно невозможно работать в тесном контакте». Но адмиралу было суждено последующие восемь лет делиться многими важными секретами с этим неуравновешенным человеком. И первым из секретов оказалось необычное дело капитана Сосновского.

В то время военные всех стран не совсем еще избавились от кошмара позиционной войны 1914—1918 годов. Над ними все еще довлело воспоминание об огромных зарывшихся в землю армиях и безнадежном, непрекращавшемся кровопролитии, которое не могли приостановить и превратить в маневренную войну даже танки и самолеты. В результате Франция пришла к выводу, что нужно строить оборонительную линию из стали и бетона — линию Мажино.

Но в 1934 году стали распространяться слухи, будто Германия, придерживаясь новой теории молниеносной танковой войны, создает крепкое ядро из танковых дивизий — танковый кулак, который даст возможность пробиться через окопы и железобетонные сооружения. Итальянцы, встревоженные этими слухами, направили генерала Роатта, начальника итальянской военной разведки, в Вену, чтобы тот попытался все узнать от Эрвина Лахузена, своего австрийского коллеги. Лахузен, начальник австрийской военной разведки, вынужден был сотрудничать с итальянцами из-за общности интересов генеральных штабов Италии и Австрии. Муссолини был пока полон решимости сохранить Австрию как буферное государство и при появлении угрозы мог в любую минуту послать свои танки к Бреннерскому перевалу, так же как он поступил, когда убили Дольфуса[11]. В это время между Германией и Австрией было заключено секретное соглашение об обмене информацией, касающейся Центральной Европы и Балкан, что позволяло поддерживать контакты и по другим проблемам. Лахузен, понимая необходимость сотрудничества между разведывательными службами, обещал оказать посильную помощь генералу Роатта.

У поляков не было таких возможностей для ознакомления с немецкими секретами, и, может быть, поэтому их разведка действовала смелее и оригинальнее. В числе других польских разведчиков в Германию был послан капитан Юрек фон Сосновский — темпераментный и красивый молодой человек. Он выдавал себя за разжалованного офицера, якобы обесчестившего свой мундир близкими отношениями с женой командира полка. Сосновский пересек границу, решив, как он говорил, начать новую жизнь. Он надеялся найти женщин, которые бы работали на него.

— Разрешите мне рассказать обо всем этом, — сказал Рихард Протце во время нашей встречи в небольшой гостинице в Гольштинии в 1950 году. — Ведь именно я напал на след Сосновского. — И он начал свой рассказ:

«…В те дни в Берлине находились два польских офицера разведки. Один из них, лейтенант Гриф-Чайковский, совершенно не имел представления, как начать свою работу. Поэтому он вскоре пришел к нам и признался, что не может выполнить возложенные на него задачи, и попросил нас дать ему информацию[12].

— Вы будете иметь достаточно материала, — сказали мы ему. — Но вы должны работать на нас.

Вероятно, самым интересным отделом генерального штаба в то время был 6-й инспекционный отдел, который возглавлялся полковником Гейнцем Гудерианом. Этот отдел разрабатывал новую боевую бронетанковую технику, изучал те районы, где эту технику предполагалось использовать, и вел исследования о характере будущей войны. Поэтому работники этого отдела все. время были в курсе оперативного планирования. Я послал начальника отдела контрразведки к Гудериану с просьбой дать ложную информацию, которую бы затем можно было передать Гриф-Чайковскому. Начальник отдела сфотографировал ничего не стоящие материалы и передал их Гриф-Чайковскому, который отнес все в фотолабораторию, находившуюся в саду польского посольства.

Как-то раз Гриф-Чайковский, увидев висевшие в сушильной комнате чьи-то фотопленки, незаметно отпечатал несколько кадров одной из них и принес их нам. Каково же было наше изумление, когда на снимках мы увидели очень ценные материалы 6-го инспекционного отдела. После этого мы стали зорко следить за каждым посетителем польского посольства. Но долгое время мы не имели никакого представления о том, каким образом поляки получали фотокопии этих важных документов.

Юрек фон Сосновский был удивительно красив, смел и хладнокровен, с обворожительной улыбкой и проницательным взглядом. Казалось, он располагал большими деньгами, старался не отставать от моды и закатывал пышные вечеринки в своей прекрасной квартире. Женщины были к нему неравнодушны и всегда окружали его вниманием. Он открыто проводил время с одной светской дамой швейцарского происхождения, фрау фон Фалькенгейм. Сосновского и его даму часто видели вместе на скачках, в театре и в ночных клубах.

Однажды летом 1934 года в одном будапештском отеле Сосновский обратил внимание на маленькую венгерскую танцовщицу Риту Паси и пригласил ее на обед. Они быстро увлеклись друг другом. Через несколько дней он покинул Венгрию. Рита уехала с ним, чтобы танцевать для него в Берлине. Но вскоре Сосновский объяснил Рите Паси, что ее настоящей работой будет шпионаж.

Фрау фон Фалькенгейм взялась за шпионскую работу, даже не подумав о том, к чему это может привести. «У меня есть подруга в военном министерстве. Я попытаюсь узнать кое-что от нее», — сказала она. Фрау фон Фалькенгейм пригласила свою подругу фрау фон Нацмер на озеро Ванзее. Расположившись на пляже, они принялись болтать. «Вы работаете у полковника Гудериана в шестом отделе инспекции?» — спросила фрау фон Фалькенгейм, как будто, между прочим. Во время второй поездки на озеро фрау фон Фалькенгейм объяснила своей подруге: «Вы знаете о том, что работаете на русских? Мои друзья из числа консерваторов сильно обеспокоены этим делом. Ведь я вхожу в патриотическую группу Германии».

Постепенно ей удалось узнать, чем занимался 6-й отдел, и получить подробный план помещений отдела. Она убедила фрау фон Нацмер приносить материалы из 6-го отдела инспекции, нужные якобы для одной патриотической группы, которая вела борьбу с большевиками. Фрау фон Фалькенгейм платила за документы, но, водя свою «приятельницу» только в дорогие магазины, втянула ее в такие долги, что фрау фон Нацмер вскоре оказалась в полной зависимости от своей подруги.

Затем последовала сильная встряска. Бенита фон Фалькенгейм сказала «приятельнице», что на самом деле они обе работают на офицера польской разведки. Если фрау фон Нацмер не хочет работать, она должна найти в военном министерстве других, более смелых девушек, которые бы заменили ее на этом опасном поприще. Фрау фон Нацмер ничего не оставалось, как втянуть в дело фрейлейн фон Иена и еще трех девушек, которые нуждались в деньгах. Сосновский также не терял времени понапрасну. Он привлек к работе запутавшегося в долгах полковника Биденфура и лейтенанта Ротлофа, которые работали в военном министерстве. За один год Сосновский получил 150 секретных документов, ключи от сейфа полковника Гудериана и набросок плана нападения немцев на Польшу.

Именно в это время ревнивая Рита Паси обратилась к своему антрепренеру с жалобой, что ей предложили шпионить против Германии. Антрепренер пришел к нам и попросил дать заверения в том, что Риту простят.

— Хорошо, мы прощаем вас, — сказали мы Рите, — но теперь вы должны работать на нас. Узнайте фамилии тех, кто действует с Сосновский.

Однажды Рита Паси позвонила и спросила: «Значат ли для вас что-нибудь фамилии фрау фон Нацмер и фрейлейн фон Иена?» Меня охватила дрожь, когда я услышал фамилии этих женщин, которые работали в военном министерстве секретарями и ведали секретным делопроизводством.

Вскоре после этого Сосновский давал бал для высшего общества Берлина в зале Баха. Я послал туда свою жену, чтобы она посмотрела, кто там будет, и одновременно договорился с полицией в ту же ночь произвести налет на квартиру Сосновского. Я знал, что после бала у него будет ужин в честь Риты Паси. На балу Сосновский осыпал комплиментами мою жену Елену, с которой прежде никогда не встречался. Она сказала, что работает в военном министерстве.

— Я надеюсь встретиться с вами опять, — заметил Сосновский.

— Может быть, сегодня вечером, — ответила она улыбаясь».

Рассказывая мне этот случай, Рихард Протце вспомнил, как он сидел тогда в здании абвера и думал: «Мы должны схватить всю эту банду сегодня же вечером или никогда!»

Наконец позвонила Рита Паси: «Сосновский чем-то обеспокоен… Он укладывает чемоданы».

Гестаповцы, которых привел Рихард Протце, постучали в дверь квартиры Сосновского как раз в тот момент, когда ужин начинался. Сосновский сам открыл дверь, и гестаповцы, согнав в угол истерично кричавших женщин и мужчин с побелевшими от испуга лицами, принялись обыскивать квартиру.

— Вы шпион! — закричал гестаповец Сосновскому.

— Нет, ничего подобного, — ответил тот спокойно.

— Тогда вы секретный агент!

— Вы ошибаетесь, — улыбаясь произнес Сосновский.

— Я знаю, кто вы такой, — проговорил Протце дрожащим от волнения голосом. — Вы офицер польской разведки!

Когда спустя несколько месяцев это обвинение было повторено на суде, Сосновский поднялся, щелкнул каблуками и стал по стойке «смирно». Воцарилась мертвая тишина.

— Да, вы правы — я польский офицер разведки.

Зал суда был переполнен высокопоставленными членами нацистской партии. Сюда были направлены также молодые немецкие офицеры разведки, как на урок разведывательной работы. Фрау Фалькенгейм и фрау фон Нацмер приговорили к смертной казни, фрейлейн фон Иена — к пожизненному заключению. Гитлер помешал попытке Бениты фон Фалькенгейм выйти в тюрьме замуж за капитана Сосновского — этой хитрой уловкой она надеялась спасти свою жизнь, получив таким образом польское гражданство.

Когда ее в последний раз выводили из тюремной камеры, она закричала: «Я с радостью умираю за свое новое отечество!» Сосновский, глубоко взволнованный этими словами, поцеловал ей руку. Обеих женщин казнили в феврале 1935 года. Пришедший в ярость полковник Гудериан требовал разрыва всех отношений с поляками. Правительственные круги были обеспокоены тем, что этот громкий скандал может отразиться на «немецко-польской дружбе».

Рихарду Протце понадобилась добрая половина дня, чтобы рассказать мне о деле Сосновского. Его рассказ не походил на те скупые отчеты, которые были известны. Я излагаю здесь это дело довольно подробно, потому что о нем мало кто знал. Польский посол в Берлине Юзеф Липский отчетливо помнит, как сенсационное дело капитана Сосновского дало ему возможность познакомиться с Канарисом.

«Примерно в это время ко мне пришел пожилой, седовласый немецкий адмирал, — рассказывал мне Липский. — Меня поразили благожелательное отношение и мягкие манеры Канариса. Он говорил так, будто хотел своей откровенностью вызвать у меня к себе симпатию. Я никогда бы не подумал, что это был сам начальник немецкой военной разведки. Сосновский все еще находился в тюрьме. Канарис нашел самый разумный для нас обоих выход из создавшегося положения. Он предложил обменять немецкую шпионку, арестованную в Варшаве, на капитана Юрека Сосновского. Польское правительство согласилось с этим предложением, и обмен вскоре состоялся.

Впоследствии я неоднократно приглашал адмирала Канариса в посольство, и он один или-два раза вместе с женой приходил на званые обеды. Но я все еще не знал, кем был этот человек».

Что случилось со 150 документами, похищенными Сосновским, и с планом нападения на Польшу? Польский генеральный штаб, как и во многих других случаях первоклассного шпионажа, получая информацию, отказывался ей верить. Сосновский по возвращении в Польшу содержался в крепости, в то время как польская разведывательная служба пыталась установить, являются ли настоящими его документы или ничего не стоящие материалы Гриф-Чайковского или же и те и другие были фальшивыми и дезинформационными. Поляки пришли к ошибочным выводам.

«Мы предполагали, что Сосновский передавал дезинформацию, сфабрикованную самими немцами», — говорил мне Липский.

Когда в сентябре 1939 года немецкий вермахт напал на Польшу, генералу Лахузену, начальнику 2-го отдела абвера, было приказано найти Сосновского.

Но когда немцы взяли Варшаву, оказалось, что Сосновского там уже не было, и найти его не удалось.

Гриф-Чайковского, человека лишенного воображения, поляки повесили за предательство. И, собственно говоря, Польша не извлекла никакой пользы из самоотверженной работы Сосновского. Что касается Риты Паси, то последний раз я слышал о ней в 1950 году, когда она опять появилась в Западной Германии как танцовщица одного цыганского ансамбля.

Глава 3.

ВОЙНА В ИСПАНИИ

Когда в Испании в июле 1936 года разразилась гражданская война, за пределами этой страны лишь немногие знали, что там происходит. Очень скоро в Лондоне и Париже начали поговаривать, что Германия являлась подстрекателем мятежа генерала Франко. Однако теперь, после опубликования архивов германского министерства иностранных дел, стало ясно, что для всех государств, а также для Германии это событие было неожиданностью. Гитлеру вовремя дали правильный совет и он за несколько дней принял необходимое решение. Между тем из других источников известно что Канарис убедил Гитлера и Геринга оказать помощь генералу Франко и сам находился при диктаторе всю войну в качестве личного эмиссара Гитлера[13].

Искрой, из-за которой 16 июля 1936 года вся Испания оказалась в огне, явилось убийство испанского политического деятеля — консерватора Кальво Сотело. Полиция Испанской республики вызвала его в Мадрид, а на следующее утро Сотело нашли мертвым. Это послужило сигналом для начала гражданской войны, продолжавшейся до весны 1939 года, когда пал Мадрид[14]. Миллионы испанцев погибли на полях сражений. Кроме технического персонала, добровольцев и различных иностранных формирований в испанской войне участвовали летчики четырех иностранных государств — Германии, Италии, Франции и России. Во время войны Канарис вел активную деятельность в Испании, иногда под вымышленным именем Гуиллермо.

О деятельности адмирала в Испании рассказывали позднее генерал-лейтенант Бамлер, один из начальников отдела абвера, и полковник Ремер, бывший немецкий военный атташе в Танжере. Ремер утверждал, что именно Канарис добился для Франко поддержки у Геринга, а также помог привлечь Италию на сторону испанских фалангистов.

Официальные документы также показывают, что Гитлер и Геринг быстро пришли на помощь Франко, не потребовав каких-либо политических уступок от Испании в качестве платы за оказываемую помощь.

После оккупации Рейнской области немецкий генеральный штаб действовал очень осторожно. Министерство иностранных дел Германии не проявляло особого желания к тому, чтобы немцы где-нибудь воевали, а политический отдел этого министерства советовал не давать оружия мятежникам. Германия оказалась совершенно неподготовленной к войне: ее западные границы не были укреплены и оставались таковыми вплоть до конца 1939 года, немецкая армия была в два раза меньше французской. Адмирал Редер, а также ряд генералов были против вмешательства в военные действия в Испании. И никто так настойчиво не твердил о необходимости и целесообразности быстрой и активной помощи Франко, как Канарис.

Когда генерал-лейтенант Бамлер, в то время майор и начальник 3-го отдела абвера, в конце второй мировой войны был взят русскими в плен, он рассказал о деятельности Канариса в июле и августе 1936 года.

«Испания интересовала меня, — говорил Бамлер, — потому, что ранее я занимался испанскими делами в 3-м отделе генерального штаба. Канарис говорил мне, что он располагал большим количеством надежных агентов в Испании, Испанском Марокко и Рио-де-Оро[15]. (Он упомянул при этом, что поддерживал с ними связь лично и даже его самые ближайшие помощники не были информированы об этой шпионской сети.)

В 1916 году разведывательная служба немецкого военно-морского флота послала Канариса в Испанию с особо важным заданием. Там с помощью проживающих в Испании немцев и своих испанских друзей он успешно создал базу для снабжения немецких подводных лодок, а также разветвленную систему наблюдения за передвижением английских и французских судов на Средиземном море, особенно в районе Гибралтара. Из Испанского Марокко и Рио-де-Оро адмирал Канарис руководил восстанием арабских племен против французов и англичан. С того времени (об этом говорил сам Канарис) началось его тайное сотрудничество с Франко, который служил тогда в чине майора в испанской армии в Марокко.

После свержения правительства Примо де Ривера к власти пришли республиканские партии. Франко, ставший к этому времени начальником испанского генерального штаба, был сослан на далекие Канарские острова. Другой друг Канариса — генерал Мартинес Анидо, министр внутренних дел в правительстве Примо де Ривера, покинул Испанию. Между тем адмирал восстановил свою шпионскую сеть в Испании и часто ездил туда, поддерживая постоянную связь с Франко».

Как только началась гражданская война, два агента мятежников прибыли в Берлин для встречи с Канарисом. Затем Франко через своего представителя информировал адмирала о своем благополучном перелете с Канарских островов в Марокко. Этот представитель сообщил также, что Франко нуждается в военной помощи и транспортных самолетах для переброски войск с целью ликвидации в Испании власти республиканцев.

«Я был свидетелем, — заявил Бамлер, — как Канарис отложил в сторону все другие дела и, не жалея ни времени, ни сил, стремился заинтересовать руководителей Германии и Италии планами Франко. Адмирал всюду объяснял, что Франко пока еще не известен как политический деятель, но заслуживает полного доверия и поддержки как верный человек, с которым ему довелось работать многие годы».

Канарис сумел привлечь на свою сторону Геринга. Совещания, посвященные делам в Испании, происходили в доме Геринга или в кабинете премьер-министра Пруссии (этот пост являлся одним из многочисленных постов, занимаемых Герингом). Канарис просил выделить несколько транспортных самолетов типа «юнкерс» для переброски марокканских войск и испанского иностранного легиона через Гибралтарский пролив в Испании) Но Геринг медлил со своим решением, и Канарис отправился прямо к Гитлеру.

Уместно сказать кое-что об отношениях между Канарисом и Гитлером. Когда генерала Иодля на заседании Нюрнбергского трибунала спросили, передавал ли он доклады Канариса Гитлеру, если в них излагались неприятные новости, он ответил, что начальник абвера в любое время имел прямой доступ к фюреру. Это было именно так. Правда, в более поздние годы Канарис не имел возможности непосредственно докладывать Гитлеру. Но это случилось потому, что между ними установилась атмосфера отчужденности. В 1936 году Гитлер еще не нарушал своих соглашений с генеральным штабом: не вмешивался в военные дела, не вооружал отряды СС, не принял еще лжесвидетельских показаний, сфабрикованных Гейдрихом, против главнокомандующего сухопутными войсками генерала барона фон Фрича.

Канарис, как и Гитлер, питал интуитивную ненависть к большевизму. В своих политических взглядах они симпатизировали англичанам. Оба они обладали большой силой воздействия на людей. Но в то время, как Гитлер действовал гипнотически своими истерическими речами на массы людей, Канарис своей мягкостью и лестью умел воздействовать на небольшие аудитории. Часто во время военных совещаний адмирал своим вкрадчивым голосом привлекал внимание Гитлера и успокаивал его.

«Человек примет вашу точку зрения, если вы не будете раздражать его. Только тогда он может оказаться благоразумным», — утверждал Канарис.

В документе имперской канцелярии от 5 июля 1939 года говорится о том, как было принято решение о вмешательстве в гражданскую войну в Испании. Там же сказано, что предлагается наградить двух немцев, проживающих за границей, за отличную службу во время гражданской войны в Испании. В преамбуле этого документа написано:

«В то время (конец июля 1936 года) герр Лангенгайм и герр Бернгардт, члены иностранного отдела партии, прибыли в Берлин из Испании[16], имея при себе письмо к фюреру от генерала Франко… Первая беседа с Гитлером, во время которой и было вручено письмо, состоялась в Байрёйте. Фюрер вызвал фельдмаршала Геринга, военного министра фельдмаршала Бломберга и адмирала Канариса. Этой же ночью и было принято принципиальное решение об оказании помощи Франко, а второстепенные детали были выработаны в течение следующего дня».

В заявлении полковника Ремера также подчеркивается, что именно Канарис оказал решающее влияние на немецкое и итальянское правительства в отношении Испании. Хотя в документах, опубликованных в книге «Германия и гражданская война в Испании»[17], об этом и не говорится, но данное обстоятельство можно, пожалуй, объяснить тем, что в книгу не вошла переписка имперской канцелярии и военного министерства.

По словам Бамлера, фюрер потребовал от Канариса подробных данных о Франко. Адмирал добился военной помощи для мятежников, а для себя лично — специальных полномочий по проведению ряда мероприятий, касающихся войны в Испании. Потом он улетел в Италию для встречи со своим итальянским коллегой генералом Роатта, чтобы убедить его в том, что и Муссолини должен оказать помощь Франко. Канули в прошлое дни, когда Роатта с беспокойством поглядывал на север, за Бреннерский перевал, и просил у австрийского начальника военной разведки генерала Лахузена сведений о немецких танковых дивизиях. Спор об Абиссинии сделал Германию и Италию союзниками.

После того как Муссолини принял Канариса, адмирал вернулся в Берлин руководить проведением дальнейших операций. Он помог организовать испанскую и немецкую закупочные комиссии. Во главе немецкой, замаскированной под коммерческую фирму, встал Бернгардт. Эта «фирма» закупала оружие в Германии, Чехословакии и других странах для мятежников.

«Канарис отправлял оружие не только Франко, но и снабжал им испанское республиканское правительство».

Эти слова принадлежат начальнику 3-го отдела абвера Рихарду Протце, с которым я беседовал об участии Германии в гражданской войне в Испании.

«Вы этого не найдете в документах, — сказал он. — Вот как это было. Геринг ведал поставками немецкого оружия и распоряжался иностранной валютой, предназначенной для ведения гражданской войны в Испании. Как-то на одном из совещаний было предложено, чтобы Германия попыталась продавать никуда не годное оружие испанским республиканцам с целью ослабления их боеспособности. Герингу понравилась идея, и он спросил, кто бы мог взяться за это дело.

«Я могу, — сказал Канарис, — у меня есть для этого подходящий человек». Одним из торговцев немецким оружием был Иозеф Велтьен. Канарис приказал ему скупить все устаревшее оружие времен первой мировой войны, которое он, Канарис, после Версальского договора помог продать за границу. В Чехословакии, в балканских странах и других государствах были закуплены старые винтовки, карабины, боеприпасы и гранаты. Затем все это привезли в Германию. Эсэсовские оружейники отпиливали ударники, портили патроны, уменьшали пороховые заряды в гранатах или же вставляли в них взрыватели мгновенного действия. После этого непригодное оружие направлялось в Польшу, Финляндию, Чехословакию, Голландию и перепродавалось за золото испанскому республиканскому правительству. Сам Велтьен имел три судна, которые он использовал для перевозки оружия в Испанию.

Много раз Канарис на немецких транспортных самолетах без опознавательных знаков летал в Испанию и обратно высоко над территорией Франции, сидя между ящиками и контейнерами с горючим. Вместе с генералом Фаупелем, главой военной миссии в Бургосе[18], он создал штаб связи с франкистской армией. Этот штаб должен был руководить и немецким авиационным корпусом «Кондор», в состав которого входили также зенитные батареи и подразделения наблюдения и оповещения. Корпус был хорошо подготовлен для проведения воздушных налетов и борьбы с истребителями и бомбардировщиками противника.

Я вспоминаю свою встречу с баварским бароном Сигизмундом фон Гравенройтом, воевавшим в Испании и награжденным Гитлером крестом за успехи в воздушных боях. Он очень неохотно говорил об этом, так как дал подписку о неразглашении тайны, имевшей отношение к боевым действиям в Испании. Гравенройт сказал, что немецкая авиация приобрела в Испании хороший боевой опыт.

Туда через франко-испанскую границу и через испанские средиземноморские порты направлялись оружие и добровольцы. В начале войны телеграммы из Испании поступали к Канарису через каналы министерства иностранных дел. Однако вскоре все руководство вооруженной интервенцией было передано немецкому верховному командованию, которое возложило ответственность за нее на абвер. Свою корреспонденцию теперь Канарис направлял зашифрованной абверовским кодом непосредственно в свое ведомство в Берлине. В течение трех лет адмирал Канарис играл ведущую роль в испанских делах. Однако он одновременно не прекращал работы по расширению абвера и защите его от усиливавшихся нападок со стороны СС. Ему удалось сохранить атмосферу большой секретности вокруг немецкого авиационного корпуса «Кондор». Даже франкистские офицеры не имели доступа к планированию его боевых действий. В то же время полковник барон фон Швеппенбург, военный атташе в Лондоне и немецкий представитель в международной комиссии по невмешательству, в донесениях в Берлин указывал, что англичане, от которых многое зависело, вели, по всей вероятности, выжидательную игру.

«Если вы и Франция закроете сухопутные границы Испании и организуете сильную блокаду на море, — говорили представители бургосского правительства[19] англичанам, — гражданская война закончится через несколько месяцев». Но Англия не была уверена в том, что быстрая победа Франко при поддержке немцев даст ей какое-либо преимущество.

Английская лейбористская партия симпатизировала мадридским и барселонским республиканцам. Мистер Клемент Эттли, лидер оппозиции, прямо заявил Чемберлену, что если мятежникам будет оказана какая-либо поддержка, то профсоюзы транспортных рабочих объявят забастовку; а это затормозит перевооружение самой Англии.

Сильное милитаристское правительство Испании могло заключить военный союз со странами оси. Полковник фон Швеппенбург сообщал в Берлин о содержании своих разговоров с английскими военными деятелями, утверждавшими, будто Англию больше всего устраивает слабая Испания. Такие заявления можно было услышать в Лондоне в 1937 году, и в связи с этим многие высокопоставленные англичане выражали свое беспокойство.

Адмирал Канарис мог считать отношение Англии к гражданской войне в Испании «дальновидным коварством». Он никогда полностью не понимал, до какой степени Великобританию раздирали внутренние социально-политические противоречия и почему английское правительство все время было вынуждено считаться с мнением международного социализма. В Германии адмиралу пришлось немало потрудиться, чтобы привести консервативные взгляды в немецкой армии относительно войны в Испании к единому мнению.

Генерал фон Фрич[20], главнокомандующий сухопутными войсками, и генерал Людвиг Бек, начальник немецкого генерального штаба, неохотно поддерживали эту испанскую авантюру. Нужно было направлять войска и оружие на театр военных действий, где отсутствовали надлежащие коммуникационные линии. Кроме всего прочего, Германия могла оказаться перед лицом превосходящей морской мощи в условиях враждебного отношения международной общественности, в обстановке, которая могла привести к мировой войне. Несмотря на это, Канарис настоял на своем. Но его фамилия даже не упоминалась в связи с испанскими событиями, хотя он непосредственно руководил переброской немцев в Испанию по воздуху и морем. Весь личный состав немецких вооруженных сил, отобранный для посылки в Испанию, должен был соблюдать строгую конспирацию. Известен случай, когда несколько офицеров, сообщивших семьям, куда их направляют, были обвинены в измене и приговорены к смертной казни.

Испанская война продолжалась до мая 1939 года, т. е. она закончилась всего за три месяца до начала второй мировой войны.

Когда 28 марта 1939 года пал Мадрид, Канарис мысленно представил себе тридцать два месяца напряженной работы, связанной с гражданской войной в Испании. За это время он получил несколько сообщений о неудачных боевых действиях в июле 1936 года. Генерал Мола, командовавший франкистскими войсками на северном фронте, просил ускорить доставку оружия, и Гитлер в октябре 1936 года послал Канариса в Испанию, чтобы заставить Франко более энергично вести войну. Вместе с ним Канарис объезжал фронты. В апреле 1938 года Франко потребовал, чтобы немецкий авиационный корпус был отозван. В апреле 1939 года Канарис снова встретился с Франко с целью убедить его официально объявить о присоединении Испании к антикоминтерновскому пакту.

Абсхаген пишет, что Канарис всегда смотрел на свои поездки в Испанию как на увеселительные прогулки. На автомобиле он разъезжал по ухабистым испанским дорогам, обедал в маленьких придорожных гостиницах, беседовал со своими закадычными друзьями об испанской армаде, наслаждался прекрасными творениями Гойи, Сурбарана и Мурильо. Он всегда был веселым, много шутил и, проезжая мимо стада овец у обочины дороги, отдавал ему честь. «Кто его знает, — сказал он однажды, весело подмигнув своему адъютанту, когда их машина миновала стадо овец, — может быть, среди них находится один из наших государственных деятелей». Я не думаю, чтобы английская секретная служба не знала, что в Испании то появлялся, то исчезал очень деятельный немец, занимавший важный пост. В то время еще не было точно известно, что оказываемая Германией помощь Франко стоила пять миллиардов марок. Гитлер в письме к Чиано[21] в 1940 году писал, что эту сумму следует рассматривать как подарок Испании и что между ним и Франко тайного военного союза не существовало. Однако после окончания гражданской войны, когда Германии удалось убедить Франко присоединиться к антикоминтерновскому пакту, ее влияние в Испании сильно возросло, однако властолюбивый характер Франко иногда давал о себе знать.

Когда в Испании был принят закон, ограничивающий иностранный контроль на испанских шахтах и рудниках, немецкий посол выразил протест. Однако граф Хордана ответил ему, что в Испании не принято консультироваться с иностранными»государствами перед принятием того или иного закона. Следует заметить, что во время мюнхенского кризиса 2 сентября 1938 года Франко заявил, что Испания останется нейтральной, если возникнет международный конфликт при захвате Чехословакии.

Таково начало так называемой политики неподчинения, в которой Канарис играл важную роль. В 1936 году он был для англичан опасным противником, воодушевлявшим Гитлера на безумные авантюры.

Глава 4.

АННЕКСИЯ АВСТРИИ

Однажды на небольшом совещании, состоявшемся 5 ноября 1937 года, Гитлер небрежно заметил, что рано или поздно он намеревается начать войну. При этом он подчеркнул, что, по-видимому, после 1943 года Германия уже не будет иметь превосходства в вооружении. Об этом совещании нам стало известно из дневника начальника генерального штаба генерала Бека.

Лорд Галифакс[22], председатель тайного совета, находился в это время в Берлине, а затем в Берхтесгадене. Предлогом для его визита послужила охота, организованная Герингом, однако в действительности Галифакс должен был продолжить переговоры с Гитлером, начатые ранее, в 1936 году, сэром Джоном Саймоном и мистером Иденом. Возможно ли взаимопонимание между Англией и Германией? Гитлер заверил лорда Галифакса в намерении Германии осуществить пересмотр своих границ мирным путем. Он и Геринг заявляли, что Австрия и Германия могут быть объединены без войны. Галифакс понял их так, что в данном случае для западных союзников будет трудно вмешаться. Чиновник американского государственного департамента Уильям Буллит[23], прибывший в Берлин в ноябре 1937 года в ранге посла, встречался с Герингом. В своем меморандуме государственному секретарю он писал:

«Я спросил Геринга, имеет ли он в виду решение Германии аннексировать Австрию. Он ответил, что это является целью германского правительства. Германия не проводит этой аннексии, только лишь вследствие определенных политических обстоятельств, главным образом из-за отношений с Италией. Союз Австрии, Венгрии и Чехословакии будет абсолютно неприемлемым для Германии — такое соглашение послужит немедленным предлогом для войны». Было ясно, что нацисты боялись больше всего восстановления габсбургской монархии.

Абсхаген замечает, что зимой 1937/38 года адмирал Канарис лучше других понимал, какие ужасные конфликты произойдут в Европе, если Гитлер будет упорствовать в своей политике войны. Начальник 1-го отдела абвера полковник Пикенброк доставлял Канарису сведения о перевооружении союзников: оно осуществлялось медленно, но на базе значительно больших ресурсов, чем те, которыми располагала Германия.

В то время как Риббентроп успокаивал себя мыслью, что английские фашисты под руководством Освальда Мосли скоро совершат переворот в Англии, Канарис как-то в разговоре с одним англичанином в Берлине спросил, чего можно ожидать от английских фашистов.

«Мы относимся к ним, как к клоунам цирка», — ответил англичанин.

Адмирал, немного подумав, согласился с его точкой зрения.

Начальник генерального штаба генерал Людвиг Бек с тревогой думал об оккупации Австрии. Он знал, что Гитлер на этом не остановится; аннексия Австрии означала: подготовку к захвату Балкан; нанесение удара в юго-восточном направлении; ассимиляцию с неарийскими расами; господство над чехами, венграми, румынами, болгарами; столкновение с Турцией.

Канарис был полностью согласен со своими высшими военными начальниками — политика аннексии и продвижения на юго-восток не соответствовала их идеям безопасности. Он не надеялся, что нападение на Австрию можно предотвратить. Однако стал, действуя с максимальной осторожностью, собирать вокруг себя таких людей, которые могли бы помешать Гитлеру осуществить другие авантюристские замыслы. Именно в это время я впервые мельком ознакомился с его сепаратистской дипломатией и впервые услышал фамилию адмирала, произносимую шепотом.

Полковник Ганс Остер, заместитель Канариса и начальник центрального отдела абвера, обладал более решительным характером. Кавалерийский офицер старой закалки, с презрением относившийся к фашистским главарям, Остер придерживался того мнения, что нужно ковать железо, пока оно горячо. Но адмирал был довольно нерешительным человеком. И только постепенно его начальники отделов Пикенброк, Гроскурт и, пожалуй, Бамлер (а позже также фон Бентивеньи и Лахузен) пришли к выводу, что за высказываемой адмиралом иногда вскользь критикой в адрес руководителей третьей империи скрывался большой смысл.

Когда 4 февраля 1938 года Гитлер стал военным министром, он создал верховное командование вооруженных сил (ОКВ)[24], подчинявшееся непосредственно ему. Начальником штаба ОКВ был назначен генерал Вильгельм Кейтель, который, таким образом, стал прямым начальником адмирала Канариса. Начальник абвера должен был теперь подчиняться флегматичному и тупоумному солдату, совершенно не разбиравшемуся в международной обстановке. ОКВ занималось оценкой сведений, получаемых разведкой, планированием и проведением операций, а также стратегическими вопросами. Теперь на генеральный штаб были возложены, только функции по организации, боевой подготовке и строительству армии. С этого времени Канарис стал посылать свои доклады в ОКВ.

В то время от абвера требовалась подготовка планов по запугиванию Австрии. В дневнике заместителя начальника штаба ОКВ генерала Иодля подробно показан этот этап разведывательной игры. Иодль заявил в Нюрнберге, что он всесторонне информировал адмирала о немецких военных планах и дислокации войск в феврале 1938 года с тем, чтобы Канарис смог разработать план дезинформационных мероприятий для операции «Отто». (Так назывался план захвата Австрии.)

Немецкое правительство понимало, что если германские войска будут отмобилизованы и подтянуты к австрийской границе, то это произведет отрицательный эффект как на моральное состояние армии, так и на мировое общественное мнение. Гитлер решил схитрить. Иодль в своем дневнике 13 февраля 1938 года сделал следующую запись:

«Вечером 11 и днем 12 февраля. Генерал Кейтель с генералом Рейхенау и генералом авиации Шперле находятся в Оберзальцберге, На Шушнига и Шмидта[25] оказывается сильное политическое и военное давление. В 23.00 Шушниг подписывает протокол.

13 февраля. После полудня генерал Кейтель попросил Канариса и меня прийти к нему. Он сообщил нам, что фюрер отдал приказ о продолжении военного давления путем проведения дезинформационных военных мероприятий, вплоть до 15 февраля.

Предложения по проведению этих мероприятий были разработаны и доложены фюреру для утверждения.

14 февраля. В 2.40 получено согласие Гитлера. Канарис отправился в мюнхенское отделение абвера, где начал принимать необходимые меры. Эффект от них был быстрым и сильным. В Австрии создалось впечатление, будто Германия проводит серьезные военные приготовления».

Документ, представленный генералом Кейтелем, принимавшим непосредственное участие в разработке плана этих дезинформационных мероприятий, предназначался для государственных деятелей Австрии. В нем все было ложно: и расписанные по пунктам действия, и сведения о передвижении немецких войск.

Гитлер одобрил предложения Канариса:

1. Не проводить никаких реальных приготовлений в армии или в ВВС. Не производить передислокации и передвижений войск.

2. Распространить ложные, но вполне правдоподобные слухи, которые могли бы создать впечатление о военных приготовлениях против Австрии: через шпионскую сеть, немецких таможенных чиновников на границе, туристов.

3. Предметами таких слухов могут быть:

а) прекращение отпусков в районе расположения 7-го армейского корпуса;

б) сосредоточение подвижного состава в Мюнхене, Аугсбурге и Регенсбурге;

в) отзыв в Берлин для консультации генерал-майора Муфа, германского военного атташе в Вене (это мероприятие было осуществлено);

г) усиление пограничной полиции на австрийской границе;

д) передвижения альпийских стрелков в районах Фрейлассина, Рейхенхолла и Берхтесгадена.

И генерал Лахузен, и Абсхаген убеждали меня, будто австрийское правительство не было введено в заблуждение и поэтому не испугалось слухов, распускаемых мюнхенским отделением абвера. Тем не менее федеральный канцлер Австрии Миклас ратифицировал берхтесгаденский протокол, и, таким образом, австрийская национал-социалистская партия опять стала легальной. Члены этой партии могли теперь свободно носить свою форму и маршировать по улицам.

Канарис — что было типичным для его беспокойного характера — не мог доверить осуществление плана дезинформационных мероприятий начальнику отдела полковнику Гроскурту. Он сам вылетел в Мюнхен, чтобы лично объяснить план своему представителю в Баварии, графу Маронья-Редвицу.

Вскоре австрийцы узнали, что немцы вырвали у них уступки обманным путем. Но если бы Австрия попыталась вновь ввести в действие законы против нацистских бунтовщиков, это могло бы вызвать кровавые столкновения.

Шушниг, которому Гитлер запретил заключать таможенный союз с Чехословакией и восстанавливать монархию, внезапно 9 марта объявил о проведении в Австрии плебисцита по вопросу о независимости.

«Абсолютное большинство населения Австрии во время плебисцита выскажется в пользу монархистов, — писал Иодль в своем дневнике. — Однако фюрер полон решимости не допустить этого».

Гитлер отдал приказ о нападении на Австрию в день проведения плебисцита. Он сообщил об этом решении Муссолини и приказал Риббентропу оставаться в Лондоне, где тот спокойно сидел в кресле в доме № 10 по Даунинг-стрит[26]. Накануне дня вторжения Риббентроп говорил своим английским хозяевам, что ничего не случится.

10 марта генерал Кейтель сообщил адмиралу Канарису о принятом решении. Теперь работа по проведению дезинформационных мероприятий теряла всякий смысл. Немецкие войска были действительно сосредоточены в исходных районах, подвижной состав стоял наготове, охрана границ усилена. Но теперь австрийское правительство не верило донесениям своей разведки.

Шушниг думал, что немцы все еще продолжают свою дезинформационную игру. Исходя из этого, австрийское правительство не принимало никаких практических мер по обороне страны.

Канарис прибыл в Вену вскоре после того, как в город вступили первые немецкие танки. Он хотел посмотреть, какие ценные для разведки материалы удалось захватить его людям. Необходимо было в первую очередь изъять архивы австрийской разведывательной службы. Адмирал направил в Вену специально созданный им отряд под названием «Отряд ZZ», который должен был отбирать все документы, касающиеся его лично, прежде чем они станут достоянием австрийских нацистов или же немецких эсэсовцев. Одним из разведывательных «трофеев» оказался полковник Эрвин Лахузен, начальник австрийской военной разведки.

Адмирал, человек небольшого роста, стоял перед высоким Лахузеном, отвечавшим на его вопросы. Канарис, насупившись, спросил Лахузена: «Почему вы не стреляли? Во всем виноваты вы — австрийцы».

Лахузен много лет служил в имперской армии старой Австро-Венгрии, и повиновение вошло у него в привычку.

Два человека из Германии занимались вербовкой австрийцев к себе на службу: Гиммлер отбирал австрийских нацистов, а Канарис осторожно выискивал разведчиков. И Лахузен служил адмиралу верой и правдой. Когда они впервые заговорили о том, кого из офицеров австрийской разведки можно взять в абвер, адмирал, устремив внимательный взгляд на Лахузена, мягко сказал: «Подберите настоящих австрийцев. Мне не нужны нацисты».

Канарис приказал Лахузену собрать подробные сведения о чехословацких пограничных укреплениях и дислокации войск, и тот с присущим ему усердием приступил к выполнению этого задания.

«Я вполне понимаю, что вас интересует мое поведение, — сказал Лахузен много лет спустя, во время нашей встречи. — Я пошел на это потому, что я старый офицер австро-венгерской императорской армии. Я всегда относился к чехам как к нарушителям порядка».

Это, было как раз то время, когда Канариса одолевали дурные предчувствия и сомнения. Адмирал стоял тогда за объединение Германии с Австрией, но не на основе вторжения и национал-социалистского господства. Он надеялся, что австрийцы серьезно отнесутся к его плану дезинформационных мероприятий и объявят мобилизацию. Однако австрийцы разгадали существо этого плана в феврале, а в марте ошибочно посчитали происходившую в действительности мобилизацию немецкой армии также за обман. Поэтому воспоминания Лахузена о том периоде представляют для нас интерес.

После ликвидации австрийской военной разведки Канарис возвратился в Берлин.

Глава 5.

ЗАГОВОРЫ НАЧИНАЮТСЯ

Гитлер и его партия стали в Германии главной силой.

Канарису ничего не оставалось, как выискивать новые средства для обуздания Гитлера, не раскрывая себя при этом слишком явно. Его служба шла своим чередом. В рабочее время он и его заместитель Ганс Остер встречались с узким кругом людей. Некоторые из них присоединились к адмиралу в начале войны. В то время начальник абвера вел подробный дневник событий. Он писал его от руки, затем диктовал своей секретарше, печатавшей его в двух экземплярах. Один из них он оставлял у себя, другой хранил в служебном сейфе.

Национал-социалистская система не поощряла и даже запрещала свободный обмен информацией между правительственными чиновниками, но существовала строго организованная связь между определенными государственными организациями. Так, например, служба безопасности поддерживала постоянный контакт с абвером, а отдел внешних сношений абвера — с министерством иностранных дел. Помимо этого, барон фон Вейсцеккер, постоянный заместитель министра иностранных дел, тайно информировал Канариса о международных событиях и делах своего министерства. Адмирал получал также сведения и о том, что происходит в имперской канцелярии. Полковник Шмундт, старший адъютант Гитлера, после отставки полковника Госсбаха поддерживал тесный контакт с Канарисом. Обходительный, осторожный, исполнительный солдат, он сообщал адмиралу о посетителях, совещаниях и интригах, правда, не всегда, может быть быстро. Я помню разговоры в 1938 году, касавшиеся интимных отношений высокопоставленных лиц из имперской канцелярии, о которых стало известно абверу через Шмундта. Канарис получал также сведения о деятельности гестапо через старшего группенфюрера СС Артура Небе[27], переведенного из уголовной полиции в тайную.

Кроме того, нашлись люди, не занимавшие официальных постов, но по своему общественному положению и связям имевшие возможность собирать и распространять различную информацию. Это были нелегальные политические деятели, так как открытая оппозиция была невозможна. Самым выдающимся из них был Карл Герделер, в прошлом мэр Лейпцига, которого канцлер Брюнинг, уходя в отставку, рекомендовал президенту Гинденбургу в качестве своего преемника. Герделер слыл влиятельным человеком, уважаемым в Америке. Но о нем, как и о многих других известных людях тридцатых годов, теперь забыли.

Другим соучастником Канариса был юрист граф Гельмут фон Мольтке, человек выдающихся способностей, обладающий большой силой воли и принципиальностью. Доктор Иозеф Мюллер, замечательный баварский юрист, также стал сторонником Канариса. Он пользовался доверием папы римского и выполнял его различные поручения в Германии. Юрист Николас фон Галем поддерживал связь с английской прессой, с адвокатом Гансом фон Донани Канарис познакомился при разборе запутанного дела Фрича.

Братья жены Донани были тесно связаны с протестантской церковью и религиозными деятелями Англии. Эвальд фон Клейст-Шменцин был лидером староконсервативной фракции[28], которая, хотя и была распущена в 1934 году, все еще существовала и представляла интересы крупных землевладельцев Пруссии. Клейст и адмирал Канарис имели одинаковые взгляды на будущее. Адмирал симпатизировал этому прусскому помещику и высоко ценил его политические способности. Клейста побаивались даже его старые друзья, несмотря на откровенную, едкую критику им гитлеровских порядков. Клейст редко бывал в Берлине, но когда он уезжал туда, местный фашистский чиновник немедленно докладывал о его отъезде и гестапо пыталось установить, с кем Клейст встречается в Берлине.

Это был человек, с которым Канарис мог кое-чего добиться, но которого нельзя было часто принимать в своем учреждении.

Другой немецкий консерватор, Фабиан фон Шлабрендорф, также пользовался доверием Канариса. Он часто виделся с Гансом Гизевиусом[29], поддерживая через него связь с доктором Шахтом. Канарис изредка встречало с ним сам. Кроме вышеперечисленных адмирал встречался со многими другими людьми, которые были близки ему по образу мыслей. В зависимости от их политических убеждений и надежности он раскрывал им свои думы. Следует учитывать, что даже сами заговорщики не имели точного представления о том, что им следует делать. Однако общие наметки действий обсуждались на закрытых совещаниях в здании абвера, когда это позволяла служба.

Своеобразную манеру Канариса говорить мягким тихим голосом продемонстрировал мне Шлабрендорф. Он показывал, как адмирал переходил на шепот, когда совещание с его ближайшими соучастниками заговора заканчивалось. «Не забывайте! Мы не говорили здесь об измене. Мы только обсуждали планы спасения нашей родины».

Канарис и его соучастники по заговору искали какую-нибудь новую силу против Гитлера. Население стало послушным исполнителем воли фюрера. Армия заключила соглашение с Гитлером, вырвав у него обещание не вооружать коричнерубашечников. Протестантская и римская католическая церкви были вытеснены из общественной жизни. Немецкая промышленность капитулировала перед Гитлером, а финансами стали ведать нацистские экономисты.

Прусские юнкеры считали, что их союзником является мировое общественное мнение и что правительства таких государств, как Великобритания и США, должны помочь Германии избежать войны[30]. Об этом я узнал в Берлине весной 1938 года во время беседы с Эвальдом фон Клейстом и Гербертом фон Бисмарком.

Клейст рассказал мне, как трудно поддерживать отношения с английским посольством. Дипломаты обычно посылают свои сообщения в зашифрованном виде, а их могли перехватить и разгадать. Поэтому заговорщики хотели поддерживать политические связи без посредничества дипломатов и разведывательных служб.

Шлабрендорф передал мне разговор с Канарисом, во время которого они обсуждали возможность сотрудничества с английской секретной службой. Они пришли к выводу, что она может помочь им в борьбе против Гитлера, даже если это будет идти вразрез с официальной английской политикой.

Ниже я привожу предупреждение Канариса, сделанное им своим друзьям, в том виде, в каком я услышал его от Шлабрендорфа. Мне кажется, я все хорошо запомнил, и поэтому привожу высказывание Канариса в прямой речи:

«Я должен вам сделать некоторые предупреждения относительно английской секретной службы. Если вы будете работать на нее, то это сразу станет мне известно, так как, по-моему, я сумел достаточно проникнуть в ее тайны. Она будет посылать сообщения о вас в зашифрованном виде, а нам иногда удается разгадать ее шифры. Ваши фамилии появятся в делах и архивах. Англичанам будет трудно скрывать длительное время вашу деятельность. Из своего многолетнего опыта я также знаю, что за свою, работу вы будете получать ничтожное вознаграждение. Если это касается денег, то, как мне известно, английская секретная служба не платит много, а если у нее возникнет малейшее подозрение, она не станет колебаться, чтобы выдать вас мне или моим коллегам по гестапо».

Теперь сообщники Канариса знали, что сулит им сотрудничество с английской секретной службой.

Заговорщики искали надежных людей, о которых не знали бы нацисты и которые имели бы широкие политические связи. Например, у Иозефа Мюллера были хорошие отношения с Ватиканом. Кроме того, он выполнял различные поручения дипломатического характера. Эвальд фон Клейст сообщил, что у него есть английский друг, через которого можно связаться с лондонскими политическими деятелями. Карл Герделер вспомнил о Брюнинге. Он надеялся с его помощью объяснить англичанам, в каком затруднительном положении находится Германия.

«Теперь перед нами чехословацкая проблема, — сказал адмирал Клейсту в мае. — Я не совсем уверен, что Англия не станет воевать, если фюрер нападет на Чехословакию».

Никто из заговорщиков не имел определенных сведений относительно этого. Англичане держались в стороне, и поэтому трудно было что-либо предпринять. Риббентроп через свои дипломатические каналы и нацистскую разведку все время пытался узнать о настроениях англичан. «Станет ли Англия воевать, чтобы не допустить объединения судетских немцев с Германией?» — спрашивал он. Однако не это беспокоило генеральный штаб.

В мае 1938 года Канарис и Остер вызвали Клейста и рассказали ему о тайной политике Гитлера. Никакого плана ложных действий для обмана Чехословакии не разрабатывалось; на этот раз не предполагалось распускать ложные слухи и проводить диверсии на чехословацкой границе. Весной 1938 года верховное командование объяснило Гитлеру, что, поскольку западные границы Германии не укреплены и французская армия по своей численности почти в два раза превосходит немецкую, в ближайшее время следует избегать войны с западными союзниками.

«В вопросе о Чехословакии Гитлер находится в весьма неопределенном положении, — говорил Остер. — Если союзники предупредят фюрера о нетерпимости агрессивных и подрывных действий с его стороны, он вынужден будет считаться с этим, даже если такое предупреждение сделают только через дипломатические каналы».

Клейст много думал о создавшейся обстановке. Германия не была достаточно сильной для ведения войны. В то же время она не могла идти по пути к миру, если ее не подтолкнуть к этому. Клейсту показалось, что он нашел правильное решение.

Канарис привел его к генералу Беку. Начальник немецкого генерального штаба признался, что также считает невозможным одержать победу над Гитлером без союзников за границей. В его планы, видимо, не входили немедленные действия против нацистов. Он прежде всего будет руководствоваться решениями главнокомандующего, но если создастся особая кризисная обстановка, то он станет действовать независимо.

«Англия должна бросить нам якорь спасения, — сказал адмирал, — чтобы мы смогли благополучно выбраться из этого шторма».

Слабость Канариса заключалась в его убеждении, будто сильному противнику Германии не мешают ничтожные факторы, которые делают беспомощными малые страны, когда они должны объединиться и действовать активно. Он не учитывал при этом бюрократические задержки Уайтхола[31], его растерянность и невежество. Адмирал был уверен, что английское министерство иностранных дел легко поймет немецкую дилемму. Если Англия колебалась по неизвестным ему причинам, то это он относил за счет мудрой политики англичан. Ему хорошо были известны мощь и традиции страны, корабли которой много лет назад охотились за ним, когда он служил на крейсере «Дрезден». Англия не была ослаблена также социальными и политическими потрясениями, пережитыми Германией за последние двадцать лет. Канарис не мог предполагать, что Великобритания допустит такую непоправимую ошибку и позволит случайностям управлять своей политикой.

Несколько дней я никому не говорил о моих беседах с Клейстом по той простой причине, что не все понимал из сказанного им. Но вскоре благодаря последующим событиям мне все стало ясно. Я направился к сэру Георгу Огилви-Форбсу, который был в то время советником английского посольства и отличался более открытым характером и восприимчивостью, чем многие из его коллег. Кроме того, как мне казалось, он не симпатизировал политике умиротворения, которой все еще активно придерживался английский посол в Берлине сэр Невилл Гендерсон. Я передал сэру Георгу разговор с Клейстом и дал оценку создавшейся обстановке. Фактически немецкая армия выступала против поспешных действий нацистов, так как Германия была все еще уязвима. Сэр Георг задал мне несколько вопросов, а затем, основываясь на моем сообщении, составил подробное донесение в Лондон.

А примерно через неделю произошло нечто необычайное. Во второй половине мая слухи о подготовке к войне усилились. Маневрам моторизованного корпуса СС возле чехословацкой границы и переброске войск было придано большое значение.

«20 мая, получив обстоятельные сообщения из Праги и из других мест, — писал сэр Невилл Гендерсон, — я немедленно явился к постоянному заместителю министра иностранных дел Германии барону фон Вейсцеккеру и попросил его разъяснить мне, насколько правдивы эти сообщения».

Английское правительство знало теперь о временной слабости позиции Гитлера. Казалось, сложилась такая ситуация, когда английская и немецкая разведывательные службы некоторое время работали вместе с одной целью — убрать Гитлера. Вейсцеккер официально опроверг полученные английским послом сообщения, но лорд Галифакс в Лондоне вместе с Ванситартом были уверены, что наступило время оказать давление на Гитлера. Предупреждения открыто передавались по телефону из Лондона в Берлин.

«Весь день 21 мая я находился в министерстве иностранных дел, регистрируя поступающие протесты», — писал Гендерсон. Казалось, во второй половине мая 1938 года Гитлер не намеревался вызвать даже гражданские беспорядки в Чехословакии. Он очень хорошо знал о своей временной слабости, хотя, может быть, и готовил планы проведения более опасных действий в будущем. Нет сомнения, что в 1938 году Гитлер мечтал о быстром захвате Чехословакии, но ему не хотелось проводить для этого мобилизацию. Вероятно, он все еще надеялся на восстание в Судетском районе как на средство достижения своей цели. Предупреждение англичан от 21 мая положило конец этим мечтам[32].

Вскоре после протестов сэра Невилла Гендерсона и резких опровержений Гитлера и Кейтеля европейская печать опубликовала сообщения, в которых указывалось, что Гитлер вынужден был «отступить». Это вывело его из себя. Слухи о том, что Гитлер катается по полу и кусает ковер, пошли именно с 21 мая 1938 года. «Я этого никогда не прощу Англии!», — кричал он в приступе ярости. 26 мая, вызвав главнокомандующего сухопутными силами генерала фон Браухича, Гитлер отдал приказ о немедленном форсировании строительства линии Зигфрида и об увеличении численности вооруженных сил в мирное время.

«Проклятое, позорное, страшное представление!» — воскликнул сэр Гендерсон в личной беседе со мной о дипломатической процедуре 21 мая и сообщениях печати, последовавших вслед за этим. В своих мемуарах он назвал реакцию Гитлера на предупреждение английского правительства «неудачной».

Глава 6.

ЭМИССАР КАНАРИСА В ЛОНДОНЕ

Канарис вскоре узнал о буйном припадке Гитлера в имперской канцелярии и о его решении разделаться с Чехословакией. Беседуя со своим непосредственным начальником — генералом Кейтелем, адмирал осторожно зондировал почву, пытаясь выяснить планы военного командования. Вместе с генералом фон Браухичем, генералом Беком и постоянным заместителем министра иностранных дел бароном фон Весцеккером он стал действовать более активно.

Разведывательные службы обычно стараются иметь своего человека возле правителя государства. Но не следует недооценивать тех трудностей, с которыми приходилось сталкиваться, чтобы узнать мысли и намерения Гитлера. Вскоре после того как обстановка в верхах несколько разрядилась, Клейст прибыл в Берлин из своего померанского имения и опять посетил Канариса.

«Многое теперь изменилось, — говорил мне Клейст в то время. — В этом году на Чехословакию обязательно будет произведено нападение, если Англия открыто не выступит с заверением, что придет на помощь этой стране, какие бы формы агрессии ни предпринимались. Министр иностранных дел в правительстве Блюма Ивон Дельбос уже как-то говорил об этом, но с апреля месяца Блюм — не у власти. Мы не думаем, что французы справятся с данной ситуацией».

Несколько недель все с напряжением ожидали, что предпримет Англия, но английское правительство молчало.

Отношение Англии к чехословацкому конфликту по-прежнему определялось тем, что было высказано Невиллом Чемберленом 24 марта в палате общин. Он заявил, что в теперешний конфликт будут втянуты не только государства, связанные с Чехословакией договорными обязательствами, но и некоторые другие.

В Лондоне в то время находился немецкий журналист доктор Карл Гейнц Абсхаген, биограф Канариса, посылавший Остеру личные доклады о политической обстановке. Остер показывал их адмиралу. Абсхаген утверждал, что англичане будут воевать, если Германия нападет на Чехословакию. Однако в сообщениях Риббентропа из Лондона говорилось о том, что правительство Чемберлена ни в коем случае не станет воевать и даже удержит Францию от каких-либо серьезных шагов в этом направлении. Иозеф Геббельс читал донесения Абсхагена и давал указания его редактору: «Абсхаген должен продолжать писать об обстановке в Англии так же правдиво, не обращая внимания на то, что его донесения будут расходиться с докладами немецкого посла в Лондоне. Но передайте ему, чтобы фразеология не была оскорбительной, так как его донесения в оригинале намерен читать наш фюрер». Геббельс нервничал. Он понимал, что его особняк в Шваненвердере, его банкеты, молоденькие танцовщицы и автомобили исчезнут как дым, если Германия совершит ошибку в отношении Чехословакии. Этот неразрешимый вопрос трепал нервы и генералу Беку и главнокомандующему сухопутными силами генералу фон Браухичу. Доклады Абсхагена изучались и в отделе внешних сношений абвера.

— Думаете ли вы, что Англия будет воевать, если мы нападем на Чехословакию? — спросил меня однажды Клейст.

— Думаю, что да, — ответил я. — Хотя, может быть, в начале мы объявим только блокаду Германии,

— Пожалуй, вы правы. Я тоже уверен в этом.

Клейст понизил голос и прошептал:

— Адмирал хочет послать кого-нибудь в Англию. У нас есть предложение к англичанам, и мы хотим предупредить их.

Для Канариса и его политических друзей не было тайной, что Гитлер приказал верховному командованию подготовиться к проведению осенью всеобщей мобилизации.

В то время как мы обсуждали возможную позицию Англии, немецкий генеральный штаб уже напряженно работал над планированием операции «Грюн» — так назывался план вторжения в Чехословакию. В последних числах июля Гитлер дал указание генералу фон Браухичу подготовить все к проведению 28 сентября всеобщей мобилизации. Мы говорили с Клейстом об этом в начале августа. Абвер имел план дезинформационных мероприятий с целью маскировки проводимых приготовлений. Но их нельзя уже было не заметить, так как в соответствующих железнодорожных узлах сосредоточивался подвижной состав. Разведывательная игра проводилась согласно установленным правилам.

Одного из агентов Канариса послали к английскому военному атташе с донесением о том, что всеобщая мобилизация в Германии будет объявлена 15 августа. Пожалуй, это было сделано для того, чтобы проверить реакцию англичан, а может быть, и для того, чтобы сбить их с толку.

Кабинет Чемберлена не любил неприятных новостей. Генерала Масон-Макфарлейна, английского военного атташе в Берлине, вызвали в Лондон. Сэр Джон Саймон устроил ему перекрестный допрос. Наступило 15 августа, а ничего не случилось, не наблюдалось даже признаков передвижения немецких войск.

«Таким людям трудно объяснять, — жаловался Макфарлейн на Саймона — ведь то, что не случилось вчера, может произойти через неделю».

Английский кабинет министров все больше склонялся к тому, чтобы не верить этим слухам и согласиться с предложением сэра Невилла Гендерсона соблюдать спокойствие и стремиться к мирному урегулированию спорных вопросов. Таким образом, уловка с объявлением мобилизации имела некоторый эффект.

Генерал Людвиг Бек расценивал этот маневр иначе, чем Канарис. Человек с умом философа, он мог на память цитировать Клаузевица и Шлифена, но его стремление к знаниям вышло за пределы военной профессии. В это тревожное время он изучал английский язык и увлекался трудами английских историков. Как высший офицер генерального штаба, Бек читал лекции по военным вопросам, которые иногда походили на проповеди.

Бек слышал о миссии в Лондон одного из адъютантов фюрера капитана Видеманна, бывшего батальонным командиром Гитлера в первую мировую войну. Он был послан туда, чтобы выяснить позицию Англии в отношении Чехословакии. Гитлер был удовлетворен теми сведениями, с которыми Видеманн вернулся.

Бек писал в своем дневнике:

«Мне кажется, мы совершим опасную ошибку, думая, что Англия не в состоянии вести длительную войну. Англия всегда могла вести войны в течение продолжительного времени, потому что ее мощь базируется на огромных ресурсах всей империи. Я убежден, что, если Германия нападет на Чехословакию, Англия вместе с Францией вступит в войну. И англичане будут воевать не потому, чтобы помочь Чехословакии, а для того, чтобы разгромить новую Германию, ставшую нарушителем мира и угрожающую принципам управления государством, провозглашенным англичанами: «закон, христианство и терпимость».

В то время Бек надеялся, что в критический момент главнокомандующий сухопутными силами генерал фон Браухич скажет Гитлеру, что и он, и командующие группами армий и армиями, а также командиры корпусов не готовы взять на себя ответственность за войну. Затем каждый заявит о своей отставке. Но когда в начале августа его предложения обсуждались на совещании генералов, Бек заметил, что Браухич был менее решителен, чем его корпусные командиры. Говорили, будто Гитлер за некоторое денежное вознаграждение купил принципиальность павшего духом Браухича. Но если Браухич не возглавит движение против Гитлера, то тогда в нужный момент это должен будет сделать он, Бек. Бек не мог забыть слова фюрера, переданные ему по секрету одним верным человеком: «Я буду вести войну против Чехословакии со своими старыми генералами. Но когда я начну воевать с Англией и Францией, у меня появятся новые командиры».

В то же время Канарис хотел своим собственным путем вывести англичан из заблуждения. В начале августа 1938 года между Беком, Клейстом и адмиралом состоялся важный разговор.

«Уступая Гитлеру, — заключил Бек, — английское правительство теряет в Германии двух своих главных союзников — немецкий генеральный штаб и немецкий народ. Если вы достанете мне в Лондоне позитивное доказательство того, что англичане объявят войну в случае нашего вторжения в Чехословакию, я покончу с этим режимом».

Клейст спросил его, какое доказательство он хотел бы иметь.

«Публичное обещание оказать помощь Чехословакии в случае войны».

Бек добавил также, что письмо кого-либо из членов английского правительства помогло бы усилить его, Бека, авторитет среди генералов.

Таковы были отправные данные для тайной миссии Клейста, о которой он рассказал мне, возвратись из Лондона.

Канарис пытался придумать такой предлог для поездки Клейста в Лондон, чтобы его не задержало гестапо, которое знало Клейста как противника нацистского режима. Необходимо было также принять некоторые меры, чтобы английская секретная служба не приняла его за немецкого шпиона.

Клейст попросил начальника абвера выдать ему паспорт на чужое имя. Эта мысль понравилась Канарису, так как он всегда непочтительно относился к паспортной системе. Даже теперь, став важной персоной, адмирал все еще путешествовал под разными именами, хорошо помня свое удачное бегство из Чили во время первой мировой войны. Клейсту приготовили паспорт на чужое имя (вернее, два паспорта) и снабдили деньгами в английской валюте.

Накануне отъезда я встретился с ним в кавалерийском клубе для обсуждения мер предосторожности, которые он должен предпринять во время поездки.

«Я не хочу, чтобы меня приняли за нацистского агента или немецкого шпиона, — сказал мне Клейст, — Если англичане вышлют меня, немецкие таможенные чиновники и гестапо обнаружат, что я выезжал из Германии, и адмирал будет скомпрометирован. Меня знают как ярого противника существующего в Германии режима. Официально я никогда бы не получил разрешения на выезд».

17 августа самолет немецкой авиакомпании «Ганза» «Юнкерс-52» стоял на Темпельгофском аэродроме. Пассажиры проходили таможенный досмотр. Каждый имел поручительство какого-либо министерства или другого официального органа и разрешение от Рейхсбанка на провоз денег в иностранной валюте, что и было отмечено в паспортах. Обыкновенных туристов уже больше не существовало. Каждый пассажир обязан был показать приглашение от кого-либо за границей, кто бы брал на себя все расходы, связанные с его пребыванием там. Все уезжающие заносились в карточку гестапо. В картотеке отмечалось, едет ли данный пассажир в другую страну по делам какого-нибудь правительственного учреждения или по своим личным и нужно ли брать его в связи с этим на подозрение.

Во время посадки к самолету подъехала военная машина. Из нее вышли немецкий генерал и человек в гражданском. Генерал провел своего спутника к самолету. Никто из полицейских и таможенников не задержал их. Гражданский, человек невысокого роста в сером костюме, очень нервничал. И лишь когда самолет поднялся в воздух, он, откинувшись в кресле, с облегчением вздохнул. Это был Клейст. Какой-то англичанин, с явным интересом наблюдавший за ним, тоже уселся поудобнее. Это был мой друг и коллега Гаррисон, обещавший мне не сводить с Клейста глаз.

Клейста провожал его родственник — генерал фон Клейст. После взлета самолета генерал сел в машину и направился в военное министерство.

Клейст опять стал нервничать, когда «юнкерс» приземлился на аэродроме в Кройдоне. Однако несоблюдение английскими таможенными чиновниками установленных формальностей подействовало на него успокаивающе. Чиновники не интересовались багажом, а полицейский едва взглянул на его паспорт. Как только лондонский автобус, в который сел Клейст, тронулся, английской разведывательной службе сообщили по телефону, что интересующий их немецкий путешественник прибыл в Англию.

Английское правительство все еще не верило, что чехословацкий кризис вот-вот может разразиться. Парламент был распущен на каникулы, лорд Ренсимен выехал в Прагу. Тем не менее Лондон не пустовал. Здесь было много ответственных лиц. Клейст смотрел на этот огромный и суетливый, богатый традициями город, который вот уже семьдесят лет стоит на пути немецкой экспансии.

Клейст остановился в гостинице «Парк Лейн Хоутел». Вскоре за ним приехал лорд Ллойд Долобран и увез его обедать на частную квартиру. Между этими людьми было некоторое сходство. Клейста, человека крайне консервативных взглядов, часто остерегались из-за его неуступчивости. Ллойда Долобрана также избегал Чемберлен и с неохотой слушал Эдуард Галифакс, который одновременно пользовался его советами как противоядием против более гибельных советов Горация Вильсона и Невилла Гендерсона. Долобран не говорил по-немецки, а Клейст по-английски, но оба знали французский язык.

«Уже все решено, лорд Ллойд, — заявил Клейст. — Мобилизационный план закончен, день начала военных действий назначен. Командующие группами армий получили соответствующие приказы. Все это произойдет в конце сентября, и ничто не сможет остановить осуществление намеченного плана, если только Англия открыто не предупредит Гитлера». Клейст добавил, что предупреждение будет более эффективным, если к нему присоединятся Франция и Россия.

Затем он дал оценку боевой мощи Германии: нежелание генералов вести войну, слабость гражданской администрации, колебание Браухича, замешательство и страх среди немецкого народа, неподготовленность вооруженных сил, программа перевооружения которых будет полностью осуществлена лишь к 1943 году. Англия вместе с Францией и Россией должна занять в этом вопросе твердую позицию и открыто заявить об ответственности Гитлера за его действия. И тогда можно надеяться, что генералы арестуют фюрера, если он будет упорствовать в проведении своей военной политики, и положат, таким образом, конец нацистскому режиму.

Долобран после беседы с Клейстом направился к лорду Галифаксу, а Клейст получил возможность встретиться с сэром Робертом Ванситартом, бывшим постоянным заместителем министра иностранных дел, а затем советником министерства иностранных дел. Они говорили о том же самом. У Ванситарта и Клейста нашлось очень много общих вопросов для обсуждения, но англичанин был недоверчив. Ему казалось, что этот немец прибыл в Лондон с какой-то иной целью.

«Из всех деятелей Германии, с которыми мне приходилось встречаться, — говорил мне много лет спустя лорд Ванситарт, — Клейст имел необходимые качества, чтобы стать во главе антигитлеровского переворота. Но он хотел заключить сделку — получить польский коридор».

Клейст в разговоре со мной иногда обращал внимание на то, что Германия не имела исторических притязаний к Чехословакии, но пересмотр границ с Польшей являлся частью ее политики. В английских официальных документах, опубликованных после войны, не указывается, что обсуждение польской проблемы входило в задачу Клейста в 1938 году. Об этом он также никогда не говорил и мне.

Ванситарт дал понять, что Англия займет твердую позицию в этом вопросе. Он обещал устроить демонстрацию английской и французской морской мощи на Средиземном море, что могло заставить Муссолини выступить в роли посредника. Ванситарт интересовался целями и идеями тайной оппозиции, которую представлял Клейст. Последний же настаивал на декларации или письме к немецкому генеральному штабу от имени английского правительства.

Из Лондона Клейст направился в Чартуэлл Манор, дом Уинстона Черчилля в Кенте. Там все вопросы обсуждались вновь. Немец, безусловно, знал, что, хотя Черчилль и не являлся членом кабинета министров, он поддерживал постоянную связь с лордом Галифаксом и их взгляды расходились лишь по методу подхода к рассматриваемым проблемам. Клейст был представлен Черчиллю как «наш друг», и разговор между ними велся на французском языке. Это была любопытная встреча двух государственных деятелей, не находящихся у власти вследствие их ортодоксальных взглядов.

В министерстве иностранных дел очень много размышляли о посылке официального письма лицу, не входящему в правительство Германии. Лорд Галифакс попросил Уинстона Черчилля написать такое послание, и тот согласился.

24 августа Клейст покинул Лондон так же незаметно, как и прибыл туда. Двумя днями позже английское правительство в своем заявлении, выражавшем тревогу, указывало, что оно отзывает из Германии английского посла Невилла Гендерсона ввиду «серьезности донесений из Центральной Европы». Чемберлен, Галифакс, Джон Саймон, Роберт Ванситарт, Гораций Вильсон и Невилл Гендерсон стали обсуждать создавшееся положение. Невилл Гендерсон утверждал, что нельзя надеяться на серьезную оппозицию Гитлеру. Он предлагал осторожный подход к этому вопросу с целью удержать Гитлера от безрассудной позиции на съезде нацистской партии, который должен был вскоре открыться в Нюрнберге. Джон Саймон по просьбе кабинета произнес речь в Ланарке об опасности распространения войны, если она начнется. Но он выразил английскую точку зрения так же нерешительно, как и Чемберлен 24 марта.

Клейст узнал о заявлении английского правительства о «серьезности донесений из Центральной Европы», обедая в клубе «Касино» в Берлине. Просматривая вечерние газеты, он поморщился и указал мне на заголовки статей. Затем он поспешил к Канарису. Но, войдя в кабинет, Клейст увидел нескольких старших офицеров, желавших присутствовать при его докладе. Однако Клейст знал, как поступить в таком случае.

«Я хочу доложить адмиралу лично», — сказал он. Комната тотчас опустела.

«Я никого не нашел в Лондоне, кто бы захотел использовать представившуюся возможность для начала превентивной войны, — заявил Клейст. — У меня такое впечатление, что англичане любой ценой стремятся избежать войны в этом году. Тем не менее они могут вовлечь себя в нее, сами не желая этого. Они заявляют, будто согласно английской конституции невозможно принять на себя обязательства, вызванные несуществующей обстановкой».

Спустя несколько дней после доклада Клейст положил на стол адмирала письмо, присланное Черчиллем. В нем говорилось, что Англия может быть втянута в войну из-за Чехословакии, и, если Германия будет придерживаться взятого ею курса, рано или поздно война станет неизбежной. После долгой и тяжелой борьбы Германия потерпит страшный разгром. Он, Клейст, вместе с немецкими патриотами, которых он представлял, должен подумать над этим.

Нашелся наконец англичанин, который мог говорить на языке, хорошо понятном немцам.

Тем временем Риббентроп проводил работу с венграми и поляками. Какой удар будет нанесен англичанам, если венгерское правительство также предъявит требования к Чехословакии от имени своего меньшинства в Моравии? Узнав об этом, Канарис немедленно вылетел в Будапешт. Адмирал Хорти, регент Венгрии, был старым другом начальника абвера.

«Канарис посещал меня каждый раз, когда ему приходилось бывать в Будапеште, — говорил мне адмирал Хорти в 1950 году. — И он, и я — бывшие морские офицеры. Кроме того, у нас были одинаковые взгляды. Тогда, в тридцать девятом году, мы оба считали, что, если Америка вступит в войну против Германии, с Германией будет покончено».

Канарис и сопровождавший его полковник фон Типпельскирх в начале сентября 1938 года предупредили венгерское правительство, что Германия вскоре может оказаться в войне с Англией, если Гитлер будет настойчиво придерживаться своей политики. Венгрия должна опасаться такой ситуации, ведь ей тогда придется таскать каштаны из огня для Гитлера. Таким образом, вставив палку в колесо политики Риббентропа, Канарис вылетел обратно в Берлин. Ему хотелось поскорее узнать об оборонительных сооружениях Чехословакии, так как, хотя лично он стоял за предотвращение войны, официально ему было поручено готовить ее.

Адмирал все еще никак не мог прийти к определенным выводам, которые следует сделать из результатов поездки Клейста в Лондон, когда гестапо обратилось в отдел военной контрразведки абвера с тревожным письмом. «Кто-то был в Лондоне и вел предательские разговоры. Узнайте, кто бы это мог быть! Мы уже над этим работаем».

Клейст очень встревожился, узнав об этом, а Канарис тем временем вызвал офицера, который готовил поездку Клейста в Лондон.

«Вам поручается расследование этого дела, — сказал адмирал ему. — Исследуйте каждую возможность. Наш человек не должен быть замешан. Его нельзя даже упоминать. Вы должны найти «его» в другом месте».

В это время в Нюрнберге проходил съезд нацистской партии. Коричнерубашечники маршировали по улицам; радиоусилители разносили речи Германа Геринга; немецкое командование устроило военный парад. На съезде среди иностранных гостей присутствовали два английских психиатра, посланные в Нюрнберг английским правительством для изучения рефлексов Гитлера. Их секретный доклад, к сожалению, до сих пор все еще не опубликован.

7 сентября лондонская газета «Таймс» удивила читателей своей передовицей. В ней впервые открыто говорилось, что Чехословакия окажется в лучшем положении, если она пойдет на территориальные уступки Гитлеру. Это еще больше подхлестнуло Гитлера. Он стал действовать самоувереннее; грубо отверг предложения лорда Ренсимена, с еще большей яростью стал нападать на Бенеша.

Через день после возвращения Клейста в Берлин генерал Бек передал функции начальника генерального штаба сухопутных сил своему заместителю генералу Францу Гальдеру. Генерал Бек принял это решение после того, как Гитлер в середине августа заявил в своей речи, обращенной к генералам в Ютербоге, что он этой осенью намерен силой разрешить чешскую проблему.

Канарис решил представить все таким образом, будто англичане, если дело дойдет до этого, станут воевать. Клейст ходил от одного генерала к другому, призывая их к действию. Канарис ознакомил генералов с письмом Черчилля. Одних это воодушевило, другие колебались. Но в середине сентября генерал фон Вицлебен, командующий берлинским военным округом, вместе с Гальдером и другими генералами провел необходимую подготовку для ареста Гитлера по его возвращении из Берхтесгадена в столицу. Граф Гельдорф, начальник берлинской полиции, был готов к тому, чтобы использовать имеющиеся в его распоряжении силы для ареста нацистских вожаков. Генерал Гёппнер, командир 3-й танковой дивизии, дислоцированной к югу от Берлина, должен был со своей дивизией войти в столицу по сигналу Вицлебена. Начальником генерального штаба опять стал бы генерал Бек. «Нет сомнения, что в то время существовал заговор, предпринимались серьезные меры для того, чтобы сделать его эффективным», — писал Черчилль много лет спустя в своей книге «Надвигающаяся буря»[33]. В день возвращения Гитлера страшная тишина наступала в здании генерального штаба. Чувствовали ли опасность Гитлер, Гиммлер и Гейдрих? Однако этот вечер прошел без каких-либо инцидентов, и еще до захода солнца адмирал Канарис знал, что ничего не произойдет. Вместе с полковником Лахузеном, Пикенброком и Гроскуртом он обедал, когда поступило сообщение из военного министерства. Министр Чемберлен намеревался вылететь в Берхтесгаден для обсуждения чехословацкого вопроса.

Лахузен вспоминает, как адмирал положил на стол нож и вилку, совершенно потеряв аппетит.

«Что он делает? Зачем он едет с визитом к этому человеку?» — Адмирал, недоуменно проговорив эти слова, вышел из-за стола и зашагал по комнате. Он был взволнован и больше не прикасался к еде. Извинившись перед своими подчиненными, адмирал рано ушел домой. Неужели он ошибся, показав свое истинное лицо англичанам? Может быть, он испугал их в Лондоне, и поэтому Чемберлен решил ехать в Берхтесгаден на переговоры с Гитлером? А может быть, англичане считают, что его информация и совет не что иное, как интрига или обман?!

Глава 7.

МЕЖДУ МИРОМ И ВОЙНОЙ

Некоторые из высших немецких генералов пришли в ярость, считая, что Канарис ввел их в заблуждение, когда заявлял о решимости англичан вести войну. Они стали поговаривать о том, что разведывательную службу не следовало бы доверять морскому офицеру. Лахузен передал мне высказывание одного высшего офицера об адмирале и его друзьях как о «людях, которые подорвали влияние генерального штаба», направив оппозицию Гитлеру по неправильному пути. Это была одна точка зрения. Между генерал-полковником фон Рундштедтом и его старым другом Клейстом 25 сентября состоялась короткая беседа. Когда Клейст заговорил о возможных действиях против Гитлера, фон Рундштедт с раздражением встретил его предложения. Все выглядело так, будто генералов обманули, а Гитлер был прав.

«Кризис еще не закончился; проблема все еще не решена», — убеждал Канарис. Но генералы уже сомневались в том, что эта проблема когда-нибудь решится. Браухич больше и слышать не хотел о перевороте. Раболепный Кейтель вообще ничего не знал об этом. Гальдер заявил генералу фон Вицлебену, самому ярому заговорщику, что он не будет нести ответственность за военные действия против Гитлера, если мистер Чемберлен пойдет на соглашение с Гитлером и мирное разрешение чехословацкого спора. Разочарованный Клейст вернулся в свое поместье в Померании, думая, что им никогда не избавиться от гитлеровского господства. Его родственник — генерал фон Клейст — философски заметил: «Может быть, Гитлер и свинья, но этой свинье здорово везет».

Вскоре Невилл Чемберлен посетил Гитлера в Берхтесгадене и выработал проект разрешения судетской проблемы для утверждения его английским кабинетом министров и для предъявления затем президенту Бенешу. После этого Риббентроп начал оказывать сильный нажим на венгров.

«Разве вам не ясно, что вы опоздаете, если не предъявите сейчас свои требования!» — говорил он в Будапеште.

К тому времени, когда Чемберлен приехал в Бад-Годесберг с проектом решения, одобренным английским кабинетом министров и правительством Франции, Гитлер пребывал в плохом настроении и вряд ли собирался быть с ним вежливым.

«Очень сожалею, но я не вижу теперь в нем никакой пользы», — высказался Гитлер о плане Чемберлена[34].

Хитроумные сети, которыми Канарис в свое время опутал венгров, были разорваны. Венгры и поляки сделали Гитлера своим посредником в предъявлении требований Чехословакии.

По долине Рейна, мимо гостиницы «Петерсберг», где Чемберлен и его делегация находились в течение двух сентябрьских дней, приходили немецкие железнодорожные эшелоны с войсками, с зенитными орудиями и пулеметами, установленными на платформах в голове и хвосте каждого эшелона. По другую сторону Рейна, в гостинице «Дрезден», Гитлер диктовал грубый ответ на письмо Чемберлена от 23 сентября, в котором английский премьер спрашивал, будет ли немецкий канцлер придерживаться своих прежних намерений в отношении мирного урегулирования чехословацкого вопроса. Это письмо было отправлено через переводчика Шмидта. Спустя несколько часов Гитлер заметил начальнику штаба штурмовиков Виктору Лютце:

«Я знаю мистера Чемберлена. Он сдастся. Если он не пришлет мне ультиматума к шести часам, то мы выиграли это дело и он ничего не добьется». (Эти слова я услышал в то время от других лиц, но нигде не встречал их зафиксированными на бумаге.) Гитлер посмотрел на свои часы. Было 4 часа дня 23 сентября 1938 года.

Гораций Вильсон и Невилл Гендерсон переправились на пароме через Рейн в 5 часов 40 минут дня. Они подготовили второе совещание в 10 часов 30 минут вечера, на котором рассматривались предложения по расчленению Чехословакии. Чемберлен согласился ознакомить с этими предложениями президента Бенеша, но заявил, что не будет рекомендовать ему принять их. На этом совещание закончилось, и английская делегация вернулась в Лондон.

Во время совещания служба Геринга перехватывала телефонные разговоры англичан с Лондоном, Парижем и Прагой, и их содержание еще больше ободряло Гитлера. 26 сентября в Берлинском спортивном зале Гитлер произнес напыщенную речь. В этот вечер английское министерство иностранных дел опубликовало коммюнике, в котором впервые указывалось: «Если, несмотря на все наши усилия, немцы нападут на Чехословакию, Франция будет вынуждена прийти к ней на помощь. Великобритания и Россия, безусловно, выступят на стороне Франции».

Утром следующего дня было объявлено о приведении в боевую готовность флота метрополии, что имело гораздо больший эффект, чем все слова, сказанные ранее. Но Гитлер продолжал неистовствовать, пока телефонный звонок от итальянского посла синьора Аттолико, говорившего от имени Муссолини, не открыл путь к встрече в Мюнхене. Муссолини, как доложили Гитлеру, мог бы выступить в качестве посредника в данном споре, но к войне он не был готов.

Какова же была позиция генерала Франко по чехословацкому вопросу? Едва ли можно что-либо найти об этом в первых документах по чехословацкому вопросу. Но вот что показывают немецкие документы о гражданской войне в Испании, опубликованные в 1950 году. Министр иностранных дел Испании граф Хордана признался немецкому послу 28 сентября 1938 года, будто Франко заверил Англию и Францию о сохранении Испанией нейтралитета в случае конфликта. Более того, Гитлер и Риббентроп были неприятно поражены сообщением о требовании Франко интернировать находившийся в Испании немецкий авиационный легион «Кондор».

Эти последние события говорили об успехах Канариса. Именно он советовал англичанам предпринять решительные действия, тем боле что Клейст передал ему намек Ванситарта о приведении флота в боевую готовность в районе Средиземного моря. Мне кажется, что близкая дружба Канариса с Франко и Хордана в этот момент оказала влияние на их отношение к сложившейся обстановке. В своих объяснениях немецкому министру иностранных дел Германии они жаловались, что их официально не информировали о таком критическом развитии немецкой политики. Но я не думаю, что Канарис информировал Франко в меньшей степени, чем Хорти. Несомненно, он советовал Франко проявлять в этом деле осторожность.

Адмирал продолжал упорно защищать свои доклады. Он утверждал, что был прав, предполагая, будто Англия может оказаться втянутой в конфликт, хотя она и не подготовлена к войне. Однако многие все еще утверждали, будто Чемберлен намеревается удержать Англию от войны в 1938 году[35].

После окончания Мюнхенской конференции английский парламент собрался для проведения дебатов по ее итогам. И в зале заседаний было сделано неприятное открытие.

Лорд Ллойд Долобран, выступивший с критикой в адрес правительства, с негодованием отверг слова лорда Галифакса, заявившего, будто правительство не знало о характере надвигавшегося кризиса.

«Я сожалею, что мой благородный друг, министр иностранных дел лорд Галифакс, не на своем месте в данный момент, — сказал лорд Ллойд Долобран, — но он помнит, что я информировал его о немецком плане, осуществленном в эти дни, в начале августа. Он прекрасно знает, откуда все это нам стало известно. Ему также известен совет, поступивший из этого источника, о немедленном объявлении нашей солидарности с Францией и Россией».

Канариса могло бы обеспокоить опубликование этих слов, но он уже был начеку, и признание Ллойда не нанесло ему особенного вреда. Адмирал был мастером интриг и постарался отнести эту осведомленность Ллойда на счет своих старых врагов из английской секретной службы.

Еще не успели просохнуть чернила, которыми было подписано Мюнхенское соглашение, как Риббентроп предпринял новый зловещий шаг. 5 октября он показал Гитлеру донесение из Лондона о том, что 26 сентября Россия заявила Англии и Франции о нежелании посылать свои вооруженные силы для участия в европейской войне[36]. Вскоре через одного сотрудника Канариса я узнал, что Гитлер пришел в ярость и кричал, что его окружают трусы и некомпетентные люди и что если бы он получил такое донесение вовремя, то никогда не пригласил бы Чемберлена в Мюнхен, и что теперь немцы были бы уже на Балканах.

21 октября, через одиннадцать дней после того как Мюнхенское соглашение вступило в силу, Гитлер приказал Кейтелю составить секретный план, в котором бы предусматривалось использование войск для внезапных нападений с воздуха и для оккупации Мемеля, а также оставшейся части Чехословакии.

Адмирал Канарис временно отошел от высокой политики, выжидая, пока уляжется «пыль». После Мюнхенской конференции невозможно было предпринимать какие-либо определенные действия. Кроме того, у адмирала накопилось много работы по организации разведывательной службы на случай войны. К тому же он был человеком, который иногда мог в течение нескольких месяцев возлагать всю важную работу на своих заместителей и заниматься мелкими делами.

Читатель не должен думать, что Канарис стремился использовать свой пост только для заговора против Гитлера. Большое внимание он уделял сбору сведений и распространению информации.

Не раз он обсуждал со своими помощниками техническую сторону разведывательной работы. «Подслушивание телефонных разговоров — бесполезное занятие, — однажды сказал он Шлабрендорфу, указывая на кучу донесений, ежедневно поступавших к нему от специального исследовательского бюро. — Ведь теперь в Германии никто не говорит открыто по телефону, поэтому вы можете читать эти донесения целый день и абсолютно ничего не узнаете».

«Мой адмирал был не совсем прав в этом вопросе, — признался мне после войны Рихард Протце. — Специальное исследовательское бюро имело приказ вести наблюдение за его собственным телефоном. Нет сомнения в том, что подслушивание телефонных разговоров может дать многое, если вы хорошо знаете, чего ищете. Гестапо, несомненно, понимало, что подслушивание телефонных разговоров начальника абвера — дело весьма стоящее».

Гестапо не раз устанавливало микрофоны в стенах крыла гостиницы «Адлон», примыкавшего к английскому посольству. Но я не думаю, что нацисты подслушали много важных сведений. Однажды гестапо заинтересовалось тем, что один английский дипломат часто приглашал немецкую актрису на ужин. За этой парой бесплодно наблюдали долгое время. А когда из Лондона прибыли английские инженеры, они обнаружили микрофоны в стенах английского посольства.

И абвер, и гестапо имели дешифровальные отделы. Дешифрование — большое искусство. Когда министерство иностранных дел направляло важную ноту в иностранные посольства, дешифровальщики ждали, когда зашифрованное донесение с текстом ноты будет отправлено на почту. Ведь могло быть так, что чрезмерно усердный работник посольства передаст ноту, не перефразируя ее, и. что оригинал, находившийся в руках абвера, даст им возможность раскрыть код. Абверовские дешифровальщики считали английские шифры самыми трудными.

Кроме системы обычных агентов, для видимости занимавших какой-либо дипломатический, консульский или торговый пост, адмирал имел широкую сеть особо доверенных людей, в задачу которых входил сбор и передача стратегических и тактических сведений. Он платил большие деньги глухонемым, но не за их умение хранить секреты, а за своеобразное дарование определять содержание речи по движению губ. Глухонемой с блокнотом для стенографической записи, сидящий в одном конце зала, может принести довольно точный отчет о беседе английского дипломата со своим компаньоном, занимавших столик в другом конце ресторана.

Немецкая агентурная сеть в Великобритании была небольшой. Ею руководили из Дублина, Лиссабона, Осло и Гамбурга. Но помимо этой агентуры немецкая разведка раскрывала некоторые английские секреты и через определенные посольства и учреждения доминионов в Лондоне. Однажды, сразу же после Мюнхенской конференции, Канарис специально показал одному посетителю секретное донесение, посланное в Лондон английским посольством в Берлине всего лишь неделю назад. В этом документе рассматривалось состояние железных дорог Германии и их потенциальные возможности во время войны. Адмирал часто проявлял подобную «беспечность», и вскоре англичане знали, что кто-то фотографирует правительственные документы и передает их немцам.

«Мне говорили, будто Канарис был хорошо осведомлен о деятельности английской секретной службы», — сказал я Рихарду Протце. Протце кивнул седой головой и ответил: «Да, адмирал знал многое, хотя, пожалуй, и не все. Однако больше, чем вы можете предположить. В некоторых случаях это легко было сделать. Перед войной у нас были соглашения с Прибалтийскими государствами о координации деятельности военной разведки. Мы просто им говорили, чтобы они устроили наших агентов в учреждения английской разведывательной службы в Каунасе, Риге и Таллине. Затем в начале войны в Гааге я ежедневно получал донесения о деятельности английской секретной службы от платного английского агента. Это вполне обычная вещь».

Директива Гитлера затрудняла действия Канариса по улучшению работы разведывательной службы в Англии. Военный атташе в Лондоне имел строгий приказ не заниматься нелегальной разведывательной деятельностью, и генерал Гейр фон Швеппенбург писал в своих мемуарах о частых спорах по этому вопросу с Канарисом, который хотел, чтобы он, Швеппенбург, как можно больше делал для абвера. К концу войны немецких агентов в Англии стало немного, большинство их средств связи находилось под наблюдением. Контрразведывательная служба англичан действовала эффективно, и немецкая разведка в Дублине временами сбивалась с толку ложной информацией, которую она получала от своих агентов. Это часто вводило в заблуждение немецкое правительство.

Канарис имел привычку лично беседовать со своими агентами, возвращавшимися в Берлин после выполнения задания. Он внимательно, с явным интересом слушал их даже тогда, когда они сообщали о том, что ему было давно известно.

«Все, что вы говорите, очень любопытно!» — восклицал Канарис.

В Германии действовали четыре основных разведывательных центра, которые занимались сбором разведывательных сведений за рубежом: отделение абвера в Кенигсберге работало против России; мюнхенское отделение вело разведку на Балканах и в странах Средиземного моря; Кельн имел дело с Францией, а Гамбург — с Британскими островами, Скандинавией и странами американского континента.

Как видно из последующих событий, Канарис избрал в качестве центров деятельности своей разведывательной службы за границей шесть столиц мира: Мадрид, Лиссабон, Берн, Анкару, Стокгольм и Будапешт. Принимая во внимание политику Германии, там стоило создавать такие центры. Вряд ли какой-либо из этих городов будет оккупирован той или иной стороной, и поэтому через них всегда будут беспрепятственно проезжать дипломатические курьеры, бизнесмены и чиновники различных государств. К перечисленным городам адмирал добавил также Ватикан, имеющий государственную самостоятельность, свои собственные шифры и своих представителей во многих государствах мира. Канарис решил также иметь подвижные разведывательные центры в Брюсселе, Варшаве, Софии, Бухаресте, Гааге и Париже, которые могут быть изолированы или захвачены, когда Германия начнет войну, и которые затем станут бесполезными и, пожалуй, даже вредными. Хотя начальник абвера считал эти центры ненадежными плацдармами для своей разведывательной системы, он тем не менее создал в каждом из этих городов действенные оперативные разведывательные группы на случай немецкого вторжения.

Благодаря этим центрам в 1939 и 1940 годах немцы знали обо всем, что происходило, например, в Польше и Франции.

Обычно Канарис подбирал свои кадры из среды офицеров резерва и интеллигенции. Это было не так-то просто, потому что каждого человека проверяло гестапо. И адмирал не хотел, чтобы его обвиняли в использовании у себя на службе врагов фашистского режима. Организация Канариса, хотя и уступала по своему значению и численности гестапо, все же к 1943 году насчитывала 30 тысяч человек, в том числе 8 тысяч офицеров. Финансовые расходы ее за тот же год составили 31 миллион рейхсмарок, или же 11 миллионов 700 тысяч долларов.

Английская секретная служба набирала своих агентов примерно из той же социальной среды: бизнесмены, люди без определенных занятий, банкиры и биржевые маклеры — вот кадры английской разведки. Во время войны английская секретная служба использовала большие здания в сельской местности по всей Англии, где ей не мешали работать бомбардировки. У немцев для этого имелось достаточно древних замков. И для английской и для немецкой разведок характерны зависть и соперничество между офицерами различных разведывательных органов. Временами эта вражда становилась в Англии настолько сильной, что создавалось впечатление, будто второй мировой войны нет, а идет война Алой и Белой розы, будто враждуют два герцогства.

Генерал Лахузен, самый старый работник немецкой разведки из оставшихся в живых, после войны говорил мне, что в немецком лагере соперничество было тоже исключительно напряженным, не говоря уже о вечной вражде разведки с гестапо.

Немецкая и английская разведывательные службы, с их соперничающими начальниками и неограниченными ассигнованиями, постоянно вели борьбу друг с другом еще до начала второй мировой войны. Эта борьба далеко превосходила все, что писалось о разведке в различных романах и повестях.

«Ничто из того, что вы читали в романах, не может сравниться с реальными вещами, — говорил мне впоследствии один английский дипломат из Анкары. — Я уверен, что во время войны немцы имели по крайней мере по одному агенту в каждом из наших посольств, и, осмелюсь сказать, мы также имели по агенту в каждом немецком посольстве».

Глава 8.

ВСЕОБЩАЯ МОБИЛИЗАЦИЯ

В марте 1939 года нацисты оккупировали Прагу. Лахузен вспоминает, что, когда немецкие войска занимали Богемию, Канарис направился туда вслед за передовыми частями. Канариса сопровождали полковник Лонгин и адъютант. Он хотел узнать, каковы будут разведывательные трофеи. Не раз за время своего пути адмирал говорил: «Господи, неужели чехи стерпят это? Неужели они не станут стрелять?!» Но дни, когда чехи могли стрелять, уже прошли.

Вскоре был оккупирован и Мемель. Неприкосновенность Прибалтийских государств стала объектом пристального внимания Англии, Польши и России, хотя интересы ни одного из этих государств полностью не совпадали с интересами двух других. 30 апреля 1939 года Англия дала свою гарантию Польше, и Европа вздохнула с облегчением. Однако это обстоятельство еще больше подчеркивало, что следующей жертвой будет Польша. Теперь, когда немцы отказались от политики дружбы с поляками, они стали распространять слухи, будто бы полковник Юзеф Бек, польский министр иностранных дел, долгое время был их платным агентом. Начав действовать, Чемберлен и Галифакс вскоре заколебались, и с 31 марта по 25 августа английская гарантия Польше оставалась нератифицированной.

К июлю Канарис решил, что снова настало время послать в Лондон специального агента. Адмирал встретился с Остером и Клейстом. Он попросил последнего еще раз съездить в Лондон. Но Клейст полагал, что эта затея не принесет желаемых результатов.

«Что мы можем им предложить? — спросил он. — Я не поеду в Лондон с пустыми руками».

Вместо него в Англию отправился офицер генерального штаба по фамилии Бом-Теттельбах. Однако при сложившихся обстоятельствах вряд ли можно было чего-либо ожидать от его миссии. Бом-Теттельбах тайно навестил сэра Джеймса Григга[37], некоторых начальников различных служб и встретился с несколькими английскими деятелями, предлагая им ясно высказать свое отношение к вопросу о Польше. Англичане заверили его в том, что Англия выступит в защиту Польши, но они не могли дать каких-либо конкретных обещаний. Бом-Теттельбах почувствовал, что ему ничего не добиться. А что, если Англия не сможет заключить соглашение с Россией — ведь переговоры в Москве сильно затянулись?![38] Можно ли предполагать, что Англия поступит безрассудно — станет воевать из-за Польши, если Германия и Россия, две самые крупные военные державы в мире, решат разделить Польшу?

Представитель Канариса возвратился в Германию, так ничего и не добившись. В 1945 году английская армия заняла Дюссельдорф, где взяла в плен большую группу немцев. Среди них оказался полковник Бом-Теттельбах. На допросе он рассказал недоверчивому английскому майору из отдела связи с местным населением, что генерал Гальдер арестовал бы Гитлера в августе 1939 года, если бы был уверен в поддержке англичан.

Такова была разница в настроениях англичан и немцев. В то время как в Англии никто не сомневался в том, что они будут воевать, если Польша подвергнется нападению, в Германии никто полностью не верил в это.

Только инстинктивные предположения Канариса оказались правильны. Когда он узнал, что 26 августа будет объявлена всеобщая мобилизация, адмирал стал настойчиво утверждать в своих донесениях немецкому верховному командованию, что на этот раз Англия обязательно будет воевать. Генералы же напоминали ему грубую ошибку, совершенную во время мюнхенского кризиса. Тем не менее Канарис твердо придерживался мнения (и в начале августа казалось, что он мог быть прав), что, если бы англичане своевременно ратифицировали свои гарантии Польше и достигли бы некоторого взаимопонимания с Россией, мир был бы сохранен.

Чехословацкий кризис еще раз подтвердил необходимость передачи англичанам информации о важных секретах немецкого правительства. Я думаю, что Канарис или же его заместитель Остер во второй половине июня 1939 года передали английской разведывательной службе секретные сведения о том, что Гитлер нападет на Польшу вскоре после 26 августа. Я об этом говорил с одним немцем, близким другом Канариса, который передавал эти сведения. Барону Вейсцеккеру также удалось переслать через немецкого поверенного в делах в Лондоне Эрика Кордта подобное предупреждение сэру Роберту Ванситарту. Это было вскрыто во время суда союзников над Вейсцеккером.

Вскоре германский генеральный штаб послал в Лондон другого тайного курьера — генерала графа Шверина, человека намного солиднее, чем Бом-Теттельбах. Но и он, прибыв туда без определенных предложений, также возвратился ни с чем.

Насколько смешными выглядели итальянцы в эти дни всеобщего замешательства! Весной они заключили военный союз с Германией — так называемый «Стальной пакт» — при условии, что войны не будет в течение трех лет. И до середины августа, пока Чиано срочно не выехал в Берхтесгаден, итальянцы не знали о том, что война неизбежна.

Между прочим, английская разведка узнала об этом раньше Чиано. Случилось так, что Канарис 10 августа оказался в Оберзальцберге и решил навестить Риббентропа в замке Фушль. Во время обеда министр иностранных дел заговорил о войне между флотами, которая предполагалась на Средиземном море. «Итальянцы бросят в бой сто подводных лодок, — сказал он, — и не пропустят в Средиземное море английский флот». Адмирал внимательно слушал и с видимым интересом кивал головой. Но, возвращаясь из замка Фушль, он сухо заметил своему адъютанту: «Если начнется большое сражение на Средиземном море, мы с вами будем сидеть и смотреть, как из итальянцев делают отбивные котлеты».

Неделю спустя в Берлине (до окончания всеобщей мобилизации оставалось девять дней) Канарис во время важного разговора с генералом Кейтелем пришел к выводу, что ограниченность начальника штаба верховного главнокомандования едва ли менее ужасна, чем ограниченность его хозяина. Кейтель, этот приятный на вид человек, с белокурыми волосами и голубыми глазами, казалось, был лишен всякого воображения.

Адмирал записал об этом разговоре в своем дневнике (знаменитый исчезнувший дневник, за которым напрасно охотились разведки четырех государств). Случайно запись от 17 августа 1939 года была скопирована и находилась у генерала Лахузена.

17.VIII.1939 — Разговор с генерал-полковником Кейтелем.

Я доложил Кейтелю о своей беседе с офицером СС Мостом. В ответ Кейтель заявил, что не имеет никакого отношения к этой операции (имеется в виду секретная операция «Гиммлер». — Авт.). Гитлер ничего не говорил ему об этом, приказал только достать для Гейдриха необходимое количество польской военной формы. Далее Кейтель заметил, что я был прав, известив генеральный штаб о подготовке такой операции. Лично он, Кейтель, не возлагает на нее больших надежд. Если фюрер все же прикажет провести эту операцию, ему придется подчиниться, но спрашивать у Гитлера о плане ее он не будет.

Итак, по плану Гиммлера, немецких заключенных оденут в польскую военную форму, а кинооператоры заснимут сцену нападения «поляков» на территорию Германии. Это будет сделано для того, чтобы создать впечатление, будто опрометчивые поляки первыми нанесли удар.

Затем Канарис доложил Кейтелю, что генерал Роатта[39] сообщил ему о нежелании Италии быть втянутой в войну. В дневнике Канариса записан ответ Кейтеля:

…Он считает, что было бы хорошо, если бы Муссолини заявил фюреру вполне определенно о своем решении не воевать. Но, по его личному мнению, Италия будет воевать при любых условиях. Я ответил, что это совершенно исключено, и пересказал ему основную суть переговоров Риббентропа с Чиано. Однако Кейтель заметил, что фюрер информировал его совсем в ином плане. Я сообщил тогда, что граф Маронья, начальник мюнхенского отделения абвера, узнал о заявлении итальянского короля испанскому королю Альфонсо: король Италии не подпишет приказ о мобилизации, если Муссолини представит таковой ему. Кейтель ответил, что интересно наблюдать, как государство, управляемое даже диктатором, проявляет такую нерешительность, когда дело доходит до войны. Насколько труднее еще должно быть в демократических странах! Он был убежден, что англичане не вмешаются. Я попытался опровергнуть это его мнение и сказал, что Англия немедленно объявит блокаду и уничтожит наш торговый флот. На это Кейтель ответил, что это не будет иметь большого значения, так как мы можем получить нефть из России. Однако я заметил, что это не решающий фактор и что мы не сможем выдержать блокаду длительное. время. Англичане станут воевать против нас всеми имеющимися в их распоряжении средствами, если мы используем силу против Польши и если дело дойдет до кровопролития. Я сказал ему, что англичане вели бы себя точно таким же образом, если бы произошло кровопролитие, когда мы вступали в Чехословакию. Затем я попытался объяснить Кейтелю, как отразится на Германии экономическая война, и напомнил, что мы располагаем ограниченными ресурсами для ее ведения. Мне только сейчас стало известно, что мы сможем направить в Атлантику всего десять подводных лодок. Кейтель заметил, что, если Германия разгромит Польшу, нефть будет поставлять Румыния — ее легко заставить это сделать. Далее я проинформировал Кейтеля о мерах предосторожности, принятых англичанами на Балканах, и сказал, что Англия, безусловно, сделает все, чтобы лишить нас такой возможности.

Гитлер решил сообщить своим генералам, что он начнет войну или 26 августа, или вскоре после этого. 22 августа Гитлер вызвал генералов в Берхтесгаден и обратился к ним с речью. Он сказал, что 26 августа начнет войну и что Германия полна решимости воевать с западными державами. Генералы должны понять это. Первой задачей будет ликвидация Польши и уничтожение ее живой силы, а не захват какой-то определенной географической линии.

«Я дам пропагандистский повод для начала войны. Неважно, будет он правдоподобным или нет. Победителя не будут потом спрашивать, говорил ли он правду. Мы не должны бояться блокады. Восток обеспечит нас хлебом, мясом, углем, свинцом и цинком. Это великая цель, и она требует огромных усилий… Я только боюсь, что какой-нибудь свинопас предложит себя в качестве посредника».

Речь Гитлера была очень напыщенной. Канарис, скромно стоявший позади него, все время делал заметки.

На следующий день после заключения германо-русского пакта о ненападении Гитлер оживленно разговаривал по телефону со своим министром иностранных дел, находившимся в Москве. Он назвал его вторым Бисмарком. Но на англичан заключение этого пакта не произвело ожидаемого эффекта. Англия ратифицировала свою гарантию Польше 25 августа. Тогда Гитлер заявил Герингу о своем намерении задержать объявление всеобщей мобилизации на несколько дней, чтобы Геринг тем временем попытался через шведского посредника Биргера Далерюса отговорить Чемберлена от выполнения английских обязательств. Но одно было ясно, всеобщую мобилизацию нельзя отложить на длительное время. Даже когда от Муссолини пришла телеграмма, извещавшая, что Италия не вступит в войну, Гитлер не был обескуражен.

31 августа он отдал приказ. Банда уголовников, отобранных Гиммлером в немецких тюрьмах и переодетых в польскую военную форму, инсценировала «нападение» на радиостанцию в Глейвице. Все нападавшие оказались убитыми. Их тела были сфотографированы. Это и был «пропагандистский повод». Немецкие войска высадились с торговых судов в Данциге, где до этого целую неделю они скрывались под палубой и атаковали Вестерплатский форт. Танковые войска, над созданием которых так усердно работал Гудериан, ворвались в Польский коридор.

2 сентября Невилл Гендерсон вручил ультиматум Риббентропу. В нем говорилось, что Англия и Германия будут находиться в состоянии войны со следующего дня, если немцы немедленно не прекратят военных действий против Польши. Лицо Геринга омрачилось, когда он услышал эту новость. «Для нас, солдат первой мировой войны, это было подобно удару палкой по голове», — комментировал это событие генерал Иодль, заместитель начальника штаба верховного главнокомандования.

Тем временем Канарис послал Клейста в Стокгольм, где он надеялся установить тайную связь с англичанами. Но Клейст просидел несколько дней в гостинице «Парк Хоутел» и ничего не добился. Я получил от него письмо с просьбой помочь ему встретиться с кем-нибудь из англичан. В своем ответе я высказал ему ряд соображений на этот счет, но мне думается, что он оставил их без внимания. Он опять возвратился в свое поместье в Померании. Прежде чем оборвались последние нити, абвер попытался оказать еще одну любезность своему старому сопернику по разведке. 2 сентября по поручению Канариса один младший офицер предупредил английского военного атташе полковника Дениса Дейли, что на следующий день в 11 часов утра будет произведен воздушный налет на Лондон. Это сообщение в зашифрованном виде было немедленно передано в Лондон.

«Я убежден, что в данном случае у них не было намерения обмануть нас, — сказал мне после войны полковник Дейли. — Человек, принесший мне эту информацию, подвергался, конечно, большому риску».

Генералу Гальдеру вовремя удалось отговорить Гитлера от проведения этого изолированного налета, который не имел бы продолжительного военного эффекта. Но к тому времени уже невозможно было сообщить англичанам об этом. Сразу же после того как мистер Чемберлен закончил свою речь в палате общин, в 11 часов 15 минут в Лондоне загудели сирены. А через некоторое время было дано объяснение, что поводом для воздушной тревоги послужил замеченный в районе устья Темзы неопознанный самолет, оказавшийся французским. Правительственные учреждения переводились в специально подготовленные на случай войны помещения. Англичане чувствовали, что впереди их ждет беспощадная война. Теперь английская разведка уже не могла рассчитывать на помощь адмирала Канариса.

Начальник абвера, прочитав своим ближайшим помощникам выдержки из речи Гитлера, произнесенной 22 августа, заявил, что ужасно, если Германия потерпит поражение, но еще ужаснее, если Гитлер одержит победу!

Проходя в то утро по Тиргартенскому парку, Канарис увидел испанского военного атташе, проезжавшего мимо в машине. Канарис помахал ему рукой, чтобы тот остановился.

«Безусловно, Германия учла все, чтобы добиться победы?» — спросил испанец.

«Ничего она не учла!» — ответил Канарис.

Глава 9.

АДМИРАЛ ПОМОГАЕТ ДАМЕ

Фюрер радовался быстрому продвижению своих войск. Вдоль всего фронта от Балтийского моря до Галиции 56 пехотных и 9 танковых дивизий прорвали польскую оборону, удерживаемую 30 дивизиями польской армии. Немецкая авиация наносила бомбовые удары по коммуникациям польских войск, а немецкое население Польши, руководимое агентами Канариса и гестапо, поддерживало наступление, совершая акты саботажа и диверсий.

Уцелевшие польские дивизии, не уничтоженные или не окруженные возле границы, отступали по направлению к Варшаве. Однако севернее Лодзи и у Радома некоторые из них были окружены, а остальные начали поспешно отходить через реку Сан к Львову и к румынской границе.

Теперь перед немцами встал вопрос, подвергнуть ли столицу Польши бомбардировке или длительной осаде. Фюрер в своем стремлении уничтожать все, что только можно, приказал разрушить Варшаву.

Адмирал Канарис встретился с Гитлером 12 сентября, когда специальный поезд фюрера остановился в Ильнау, в Силезии. Вместе с Гитлером были Риббентроп, генералы Кейтель и Иодль.

Канарис прибыл в Ильнау, чтобы доложить Гитлеру о передвижениях французской армии, которая вела разведку немецкой обороны в Саарском бассейне. Если бы в тот момент Германия встретила сильное сопротивление на востоке, а Франция захватила бы Саар, немецкому военному потенциалу был бы нанесен значительный удар.

В поезде Гитлера имелась оперативная комната, увешанная картами. Там Канарису и. Лахузену пришлось выслушать Риббентропа.

Только мы вошли в оперативную комнату (писал адмирал в своем дневнике), как министр иностранных дел Риббентроп высказался о том, как может быть завершена политически германо-польская война.

Потом заговорили о роли пропагандистских рот. В то время как эти роты будут «перевоспитывать» польский пролетариат, гестапо займется уничтожением польской интеллигенции, государственных деятелей и аристократии.

Я выразил Кейтелю свое беспокойство по поводу запланированного массового уничтожения поляков, особенно духовенства и аристократии. В час расплаты мировая общественность привлечет вермахт к ответственности за эти злодеяния.

Кейтель ответил, что фюрер уже принял определенное решение. Гитлер со всей ясностью сказал, что если армия не будет готова к подобным действиям, то этим займутся эсэсовцы и гестаповцы. В каждом воеводстве Польши кроме военного губернатора будет и гражданский губернатор, перед которым будет стоять задача уничтожения людей.

Затем я заявил, что бомбардировка Варшавы нанесет чувствительный удар германскому престижу во всем мире.

«Такие действия, — ответил Кейтель, — решаются фюрером и фельдмаршалом Герингом. Они часто говорят друг с другом по телефону. Иногда они меня информируют о своих беседах, но не всегда».

Внезапно во время разговора в вагоне появился Гитлер и,спросил, какие новости о действиях на Западном фронте привез Канарис.

Я ответил, что, согласно последним разведывательным данным, французы сосредоточивают войска и артиллерию и готовятся к методическому наступлению в районе Саарбрюккена, и коротко доложил также о направлении этого наступления.

«Я не могу себе представить, что французы будут наступать в районе Саарбрюккена, — заметил Гитлер. — У нас там самая мощная оборона, и они на своем пути встретят вторую и третью линии обороны, которые намного сильнее первой. Я, напротив, считаю лесные массивы в районе Бьена и Палатината самыми слабыми местами нашей обороны. Хотя противник и полагает, что наступать в лесных районах бесполезно, я придерживаюсь другой точки зрения.

Французы могут пойти на риск и форсировать Рейн, но мы и там готовы к этому. Вряд ли они предпримут наступление через Бельгию и Голландию. Это будет нарушением нейтралитета этих стран. Во всяком случае, французам потребуется значительное время для подготовки большого наступления».

Кейтель и Иодль согласились с фюрером. Иодль добавил, что Франции нужно будет по крайней мере три или четыре недели на сосредоточение артиллерии, прежде чем она сможет вести наступление в большом масштабе. Поэтому французы не выступят до октября.

«А в октябре уже холодно, и это хорошо, — продолжал Гитлер. — Наши войска будут находиться в железобетонных сооружениях, в то время как французам придется действовать на открытой местности. Но даже если французы прорвут в каком-нибудь слабом месте нашу оборону, мы используем такие средства, которые лишат их и зрения, и слуха. Им остается поэтому только путь через Голландию и Бельгию. Хотя я и не верю в возможность этого, однако мы должны быть готовы, ко всему».

Мы часто посмеивались над интуицией Гитлера, но в военном календаре 1939 года она оказалась верным ориентиром. Это был как бы период некоторого просветления сознания сумасшедшего. В те дни Гитлер и Кейтель видели в Канарисе только излишне осторожного пессимиста. Больше они ни в чем его не подозревали.

Адмирал покинул эту компанию вампиров, получив приказ усилить наблюдение за нейтральными странами. Он возвратился в Берлин. Посол Гассель[40] заметил в своем дневнике, что Канарис был подавлен ужасами, которые ему пришлось увидеть в Польше. Вскоре начальник абвера опять выехал из Берлина, на этот раз в Познань, чтобы получить как можно больше сведений о Польше и лично ознакомиться с наиболее интересными разведывательными трофеями.

Я думал, что к этому времени все нити между Англией и Германией уже были порваны и Канарис не мог поддерживать какие-либо личные контакты с англичанами. После войны я встретился с одним польским дипломатом, моим старым другом по Берлину, и спросил его, что он думает по этому поводу.

«Мне кажется, я смогу найти ответ на ваш вопрос, — сказал он. — Хотите встретиться с мадам Д.? Она знала Канариса в те дни».

Мы подъехали к небольшому дому в Сюри, где поселилась после войны одна польская семья. Мой друг представил меня хозяйке дома, печальной женщине с темными волосами и карими глазами. Она угостила нас чаем. Когда я спросил ее о Канарисе, она заговорила тихо, но уверенно.

«Я попрошу вас не упоминать мою фамилию и не писать ничего такого, что могло бы раскрыть мою личность. Я никому не говорила о своих злоключениях, поэтому я хочу рассказать вам сейчас все и никогда больше к этому не возвращаться. До войны я с мужем жила в Берлине. В доме нашего военного атташе мы встречались с некоторыми немецкими генералами и адмиралами. Я хорошо помню адмирала Канариса, он выделялся среди других. Адмирал не был чопорным, говорил тихим, мягким голосом и относился к нам дружелюбно. Конечно, я тогда не имела никакого представления о деятельности адмирала.

Война застала меня вместе с детьми в Южной Польше, возле Люблина, в старом доме моих родителей. Обстоятельства вынудили меня идти на запад. Какие-то жулики ограбили нас и украли мою сумку, в которой находились мой паспорт и деньги. Первые же немецкие офицеры, встретившиеся нам, поинтересовались, кто мы такие. Когда я заявила о своей дипломатической неприкосновенности, они потребовали, чтобы я назвала фамилии немцев, которые могли бы удостоверить мою личность. Я назвала фамилии двух немецких генералов, моих знакомых по Берлину. Потом, вспомнив о приятном небольшого роста морском офицере, я добавила: «…И адмирал Канарис».

Немецкому офицеру не удалось скрыть удивления, когда я назвала эту фамилию. Он сразу же изменил отношение ко мне. Сказав, что, к сожалению, не может выдать мне пропуск, он предложил мне сесть в военную машину, направлявшуюся в Познань.».

Там мадам Д. оказалась среди многих других беженцев, ожидавших установления своей личности. Но ей не пришлось долго ждать. Через некоторое время один из офицеров абвера приказал ей следовать за ним к стоявшему на путях поезду.

«Разве адмирал не может установить мою личность здесь?» — спросила мадам Д., не желая входить в вагон.

«Ему будет неудобно говорить с вами среди этих людей».

Когда она вошла и увидела адмирала, ей стало ясно, что он крупный начальник, обладавший большой властью. Мадам Д. всегда сохраняла хладнокровие, но, встретив здесь адмирала и вспомнив о прошлом, она заплакала.

«Наша армия разгромлена! — воскликнула она. — Боюсь, они не дрались как следует».

«Не огорчайтесь, — мягко ответил адмирал. — Поляки дрались храбро. Просто уровень механизации в нашей армии намного выше, чем в польской, и ваши солдаты не могли устоять перед превосходящими силами. Вы, должно быть, подумали об оставшихся в живых польских солдатах и офицерах, отступающих на юго-восток? Но вы не должны стыдиться этого, они вели ожесточенные бои на севере и западе».

Адмирал спросил ее, что он может сделать, чтобы помочь ей. Женщина попросила отправить ее вместе с детьми к ее родителям в Варшаву.

Канарис покачал головой.

«Я бы не хотел, чтобы вы ехали в Варшаву», — сказал он.

Казалось, он думал о ее будущем, смотря на карту.

«Швейцария, — наконец проговорил адмирал. — Это самое лучшее место для вас».

Потребовалось около недели, прежде чем для мадам Д. и ее детей были получены соответствующие документы. Затем недалеко от Берна для нее нашли подходящую квартиру. Родители мадам Д. остались в Варшаве. Адмирал обещал все ее письма доставлять родителям и в свою очередь их письма пересылать ей Таким образом, Канарис спас свою старую знакомую и защитил ее родителей от опасностей гитлеровской «восточной» политики. Он мог сказать Гейдриху и Гиммлеру, что до тех пор, пока родители мадам Д. находятся в безопасности, она будет полностью в его руках, даже после того как ей разрешено выехать за границу. Адмирал мог быть уверен, что гестапо не станет беспокоить родителей мадам Д., когда начнется преследование польской интеллигенции, ибо он мог заявить им, что безопасность стариков необходима военной разведке.

Прибыв в Швейцарию, мадам Д. явилась в польскую миссию в Берне и зарегистрировалась как участница польского движения Сопротивления. Она рассказала историю своего выезда из оккупированной Польши, который состоялся благодаря помощи адмирала Канариса. Когда она упомянула эту фамилию, поляки и англичане сразу же заинтересовались ею. Они хотели, чтобы она рассказала об этом как можно подробнее.

«Вот хороший прием для вербовки агента», — заметил один английский дипломат, которого я посвятил в эту историю. Это подкрепляло хвастливое заявление адмирала, высказанное Бамлеру, что он имеет свою собственную разведку. Я вспомнил об известней версии, будто Канарис, находясь в Испании во время первой мировой войны, использовал в своих разведывательных целях Мату Хари.

Но когда я спросил мадам Д., пытался ли Канарис привлечь ее к разведывательной работе, она отрицательно покачала головой и продолжала свой рассказ.

«Адмирал никогда не просил меня что-либо узнать для него о союзниках, хотя ему было хорошо известно, что я через своих соотечественников в Берне общалась с англичанами. А вскоре я стала работать в английской секретной службе. Зимой 1939/40 года через некоторое время после моего прибытия в Швейцарию Канарис посетил Берн. Он навестил меня, чтобы посмотреть, как мы здесь устроились, и узнать, не может ли он что-нибудь сделать для моих родителей. Адмирал завел разговор об отправке в Швейцарию его второй дочери, так как она плохо переносила военную атмосферу в Германии. В то время я не была уверена, что Швейцария не окажется следующей жертвой Гитлера, поэтому я спросила его, не лучше ли мне перебраться во Францию.

— Нет, только не Франция, это не очень подходящее место.

— Тогда, может, в Италии будет безопасно?

— В Италии, мадам, вы обретете мир и спокойствие только до весны следующего года. Лучше Швейцарии не найти.

Я не думаю, чтобы вы могли назвать его неблагоразумным и неосторожным человеком, иначе он не занимал бы в Германии такую высокую должность столь длительное время. Но как ни странно, он всегда был очень откровенен. Канарис говорил мне, что Германия рано или поздно будет воевать с Россией. Весной 1940 года он опять приехал в Берн. И когда я спросила адмирала, не нацелено ли передвижение войск на Балканах против Турции, он просто ответил: «Нет, пожалуй, против России».

В октябре 1941 года, в начальный период войны с Россией, Канарис навестил меня опять. Он мрачно заявил, что германские войска застряли в России и что они никогда не достигнут намеченных объектов. Но, говоря о напряженном положении в Германии и надвигавшемся заговоре против Гитлера, он очень оживился. Как раз в этот его приезд он сказал, чтобы я никому, кроме англичан, не передавала содержания наших разговоров».

«Вы полагаете, Канарис знал о ваших связях с англичанами?» — спросил я мадам Д.

«Мало было того, о чем бы адмирал не знал. Все его разговоры касались сферы высшей политики, но из них можно было многое узнать о надвигавшихся событиях. Он не говорил со мной на чисто военные темы. Это область деятельности простых агентов. Он вел разговор о политике Германии, России, Англии и Америки. В его голосе чувствовалось особое напряжение, когда он говорил о целях, которые они преследуют, ведя борьбу против Гитлера. Я иногда спрашивала у англичан: «Можно ли сказать Канарису, чтобы он со своими людьми приступал к решительным действиям?» Но англичане были корректны в таких вопросах и ничего не отвечали. Английская секретная служба умела хранить тайны, и в продолжении всей войны этот канал связи остался нераскрытым»[41].

Спустя несколько месяцев после моих бесед со многими друзьями и офицерами Канариса, из которых кое-кто помнил мадам Д., я опять навестил ее. В результате исследований я пришел к выводу, что нарочитая болтливость Канариса в разговорах с мадам Д. не была бесцельной.

«Адмирал никогда не пытался узнать через меня что-либо о союзниках, — повторила мадам Д. Она помолчала некоторое время и потом добавила: — Вы должны также показать в своей книге, что он не передавал обычные военные секреты. Иначе немцы подумают, что он был английским шпионом».

Глава 10.

ПОХИЩЕНИЕ В ВЕНЛО

Была ли какая-нибудь особенность в однообразном ландшафте Голландии, так взволновавшая адмирала Канариса? Он предупредил своих друзей — участников заговора против Гитлера, чтобы они не появлялись на голландской земле. «Кажется, мне удалось проникнуть в английскую секретную службу, — сказал адмирал. — Возможно, я получу серьезное донесение оттуда».

«Только не Голландия», — заявили в 1938 году друзья Канариса, когда мы обсуждали вопрос о месте встречи. Однако они не могли привести мне какие-либо определенные причины своего беспокойства. Прошли годы, и все выяснилось. В Голландии работало немало агентов. И одному из них в конце тридцатых годов удалось занять такое положение, что он смог наблюдать за деятельностью многих других агентов. Им был голландец Вольбах.

В один из летних вечеров неизвестный человек бродил по тихой улице на окраине Гааги, внимательно наблюдая за красивой виллой, стоящей несколько в стороне от дороги. Вчера он тоже был здесь и так же старался укрыться в тени, чтобы не быть заметным. Двое мужчин следили за ним из окна виллы. На третий день один из них вышел из дома и прямо направился к незнакомцу.

— Если вы немедленно не уберетесь отсюда, я позову полицию и обвиню вас в бродяжничестве.

— У меня нет никакого желания болтаться здесь, — ответил голландец Вольбах, угрюмо взглянув на немецкого агента. — Деньги, которые мне платит Шверт, совершенно не стоят этого. Но я должен содержать семью.

— Тогда пойдемте со мной.

Так Вольбах оказался в обществе невысокого коренастого, человека с седой головой и проницательными глазами. Это был начальник немецкой контрразведки в Голландии Рихард Протце. Он протянул голландцу для рукопожатия один палец.

— Не суйте носа в наши дела, мой милый! Вряд ли это окончится хорошо для вас. Сколько вам платят?

— Семьсот гульденов в месяц.

— Служите нам, и вы получите восемьсот гульденов, а может быть, и больше, если будете работать хорошо. Вы должны продолжать сообщать сведения английской секретной службе и обо всем информировать нас.

Так, под видом бродяги, Вольбах по-прежнему слонялся по Гааге, имея достаточно сведений, чтобы служить приманкой для более крупной рыбы, чем был он сам. Его деятельность в Голландии в предвоенные годы и в первые месяцы войны стала настоящим кошмаром для союзников. Благодаря ему многие их агенты не вернулись из Германии; задуманные операции срывались одна за другой; секретные сведения то и дело попадали к противнику. А Вольбах оставался все таким же старательным, лицемерным и неуловимым, в то время как его жертвы сидели в тюрьмах или были казнены.

В первые военные месяцы 1939 года внешне на Западе все казалось мирным и спокойным. Действовали лишь разведки. Французские и английские войска спокойно отсиживались за линией Мажино. Снаряды не разрушали городов, воздушные налеты совершались очень редко. Только в море рыскали немецкие подводные лодки и крейсера, нанося удары по английским судам. Американские корреспонденты, наблюдавшие за действиями обеих сторон, назвали эту войну «странной».

Действительно, для постороннего наблюдателя трудно было найти объяснение такому ходу военных действий. Англичане не решались использовать свои силы, которые были еще недостаточно подготовлены[42]. Напряженная деятельность отмечалась этой зимой только в кругах немецкого верховного командования. Гитлер непрерывно требовал прогноза погоды и астрологических предсказаний, всячески стремясь ускорить подготовку к генеральному наступлению на западе. Генералитет же пытался убедить фюрера в необходимости отложить это наступление хотя бы до весны.

Гейдриху так и не удалось до конца разобраться в интриге, которую вели немецкие генералы в Лондоне в 1938 году. Ему стало известно, что противники нового режима в военных кругах предостерегали англичан об опасности прихода Гитлера к власти. Секретная служба Гейдриха усилила свое наблюдение за границей, но им не удалось обнаружить каких-либо определенных следов заговора против германского правительства. Тогда его помощник Шелленберг предложил следующее: поскольку заговор, по-видимому, все же существует, но его трудно раскрыть, нужно попытаться убедить Гитлера в этом, раскрыв вымышленный заговор. Таким образом, почти одновременно на Принц Албрехтштрассе[43] были задуманы две операции, как будто не связанные между собой. Первая — инсценировка попытки покушения на жизнь фюрера, которая была осуществлена 8 ноября 1938 года в одном из пивных погребков Мюнхена во время собрания основателей партии. Вторая — похищение двух главных английских агентов в Западной Европе.

Первую из этих операций было легко осуществить с помощью какого-нибудь заключенного. Агенты СС обещали освободить уголовного преступника Георга Елсера, осужденного на длительное заключение в Дахау, если он согласится незаметно заложить в стенных панелях пивного погребка адскую машину.

Елсер выполнил эту работу. Офицер английской разведки капитан Пэйн Бест, позднее оказавшийся вместе с ним в концентрационном лагере, подробно осветил эту историю в книге «Инцидент в Венло»[44].

Елсера снабдили большой суммой денег в иностранной валюте и предоставили возможность бежать. Заложенная в погребке бомба взорвалась через десять минут после того, как Гитлер покинул собрание. Взрывом было убито несколько старых членов нацистской партии. Это придало определенную окраску событию и сделало его более правдивым. Елсера схватили на следующий день у швейцарской границы, которую он пытался перейти без документов.

Дело с организацией похищения английских агентов оказалось более трудным. Гейдрих полагал, что главный центр английской секретной службы, ведущий наблюдение за Германией, находится в Гааге. Вольбах, который к этому времени прочно закрепился в английской разведке, заявил, что начальником этого центра является майор Стивенс, официально прикомандированный к английскому консульству в Гааге. Гейдрих считал, что именно Стивенс и есть начальник отдела, ведущего разведку в Северной Германии.

Офицер контрразведки СС Шелленберг решил использовать для этой операции агента под кличкой «Франц», часто совершавшего поездки из Германии в Гаагу. Ему было приказано сообщить майору Стивенсу и его помощнику капитану Пэйну Бесту, что группа немецких армейских офицеров готовит заговор против Гитлера и хотела бы установить контакт с английской секретной службой. К этому сообщению в высших кругах министерства иностранных дел в Лондоне отнеслись с большим интересом.

Стивенсу и Бесту было приказано заняться этим вопросом. В одной из пограничных голландских деревень, расположенной между Арнемом и Венло, началась игра в кошки-мышки. Английские агенты становились все более нетерпеливыми и менее осторожными. Шелленберга, который выступал в этой игре под именем некоего Шеммеля, действовавшего якобы от имени генерала фон Рундштедта, они снабдили радиостанцией и передали ему шифр для связи.

Лорда Галифакса постоянно информировали о ходе этого дела. Английские агенты получили приказ из Лондона не компрометировать себя и не делать каких-либо предложений в письменной форме. Они должны были только выслушать немцев. Но два немецких «эмиссара» проявили странные опасения, заявив, что не желают далеко удаляться от границы, хотя обычно немецкие коммерсанты ежедневно бывали в Гааге и Амстердаме.

9 ноября 1938 года этот дьявольский замысел был осуществлен. Немцы, прибыв для переговоров в Венло, сказали, что их генерал направляется сейчас в одно из пограничных кафе «Бахус», расположенное неподалеку от Венло. Этим сообщением они так заинтриговали англичан, что Стивенс и Бест, не дождавшись голландского пограничного патруля, который должен был охранять их, одни отправились на эту встречу. Однако там не оказалось никакого генерала. Ожидавшая англичан машина, в которой находились одетые в гражданское платье немцы, быстро пересекла нейтральную зону. Они схватили ничего не подозревавших англичан. При этом был убит голландский офицер, капитан Дирк Клоп, пытавшийся помешать этому похищению. Через несколько секунд Стивенс и Бест были уже на территории рейха.

— Вы знали об этом деле? Где находится сейчас майор Стивенс? — такими словами встретил Канарис Рихарда Протце, которому в связи с происшедшими событиями было приказано лично явиться к адмиралу в Дюссельдорф.

— Стивенс находится в Голландии, — ответил Протце.

— Вовсе нет. Он сейчас в Германии, — закричал адмирал, — и если вы замешаны в этом, то вы здорово поплатитесь.

— Но я ничего не знаю, — пробормотал Протце, дрожа от страха.

— Запросите второй отдел абвера, — строго приказал адмирал.

Но никто не мог ничего сообщить об этом странном деле.

Протце немедленно пустил по следу своего агента Вольбаха в Гааге, но получил от англичан сухой ответ: «Немцам лучше знать, где находится Стивенс».

«Канарис не был заранее информирован СД о готовящемся похищении, — уверял меня генерал Лахузен. — Ничего об этом не знало и верховное командование. Адмирал очень боялся, как бы гестапо не выведало что-либо у Стивенса и Беста о существовании оппозиции в Германии».

Канарис попытался узнать у Гейдриха, не замешан ли в этом деле кто-нибудь из офицеров немецкой разведки. Гейдрих заверил его, что ни один офицер абвера не участвовал в операции. Однако адмирал все же был обеспокоен, так как сомневался в преданности некоторых старших офицеров абвера.

Немецкие газеты писали о подробностях покушения на жизнь Гитлера в Мюнхене, а на следующий день появились сообщения и о похищении в Венло.

Шеммель (Шелленберг) использовал переданную ему англичанами рацию, послав им свое «приветствие». Затем он разрешил представителям министерства пропаганды сфотографировать рацию как вещественное доказательство.

Профессору де Кринису, служившему врачом в СС и позднее ставшему директором психиатрической клиники при берлинском госпитале, пришла в голову «блестящая идея» связать инцидент в Венло с заговором в Мюнхене. Он высказал ее Гейдриху. Стивенс и Бест были показаны Елсеру, который немедленно «опознал» их.

Хотя немецкие газеты и писали, что оба английских агента замешаны в покушении на жизнь Гитлера, однако не так-то легко было связать между собой все детали этих инцидентов. В результате идея организации большого государственного процесса была оставлена. Но во всяком случае, Гейдрих добился некоторого успеха. С одной стороны, он внушил фюреру страх за свою жизнь, а с другой — вызвал некоторые симпатии простого народа. Он продемонстрировал им, что в Германии есть «предатели», с которыми хотели бы установить связь англичане. Гейдрих использовал этот случай как доказательство, что СС находится вне подозрения. И с этих пор Гитлер уже никогда не доверял армии охрану собственной персоны.

К этому времени Канарис перенес свою политическую деятельность в более безопасное место — в Ватикан.

Д-р Иозеф Мюллер, друг адмирала, очень скрытный и хитрый человек, был таким же искусным лицемером, как и его начальник. Никто бы не подумал, что этот лейтенант запаса решится вести переговоры, связанные с государственной изменой, в такое опасное время, когда над секретными связями заговорщиков в Англии нависла мрачная тень Гейдриха.

Мюллер числился за мюнхенским отделением абвера и вел работу в Италии. В Ватикане у него был старый друг немец-иезуит отец Лайбер, который был секретарем папы. Сам папа Пий XII, еще будучи кардиналом Пачелли — до своего избрания в марте 1939 года на трон святого Петра, — специально занимался изучением Германии. Он провел много лет в Берлине в качестве папского нунция и ненавидел безбожников-нацистов, которые вели борьбу с его родной церковью. В Берлине он часто встречался с руководителями оппозиции Гитлеру.

Получив у Канариса заграничный паспорт, Мюллер в середине ноября 1939 года отправился в Ватикан, где вскоре добился успеха. Английский священник Францис Д’Арси Осборн был послан за инструкциями в Лондон. Там он получил разрешение вступить в переговоры с Мюллером по вопросу о заключении мира, приемлемого как для Англии, так и Германии при условии, что немцы сами свергнут нацистский режим.

Мюллер заявил Осборну, что его задачей является выработка такого проекта мирного договора, который мог бы убедить немецких генералов в возможности заключения разумного мира с союзниками.

Посланник Канариса верил в успех переговоров и надеялся, что лорд Галифакс прилетит в Рим и посетит его преосвященство в Ватикане. Но Д’Арси Осборн заявил мне позднее, что вопрос о поездке английского министра иностранных дел в Рим не стоял в то время. Однако, как это позднее выяснилось из выступлений лорда Галифакса, он находился в курсе хода этих переговоров.

Риск, которому подвергался Мюллер, был действительно очень велик. После того как он провел в Риме довольно продолжительное время, было решено сформулировать основу для переговоров, и Ватикан составил проект.

«У меня были большие трудности с этими переговорами, — говорил мне Мюллер. — Англичане сдержали свое слово и не навязывали нам ничего, что могло бы позднее оказаться неприемлемым».

Проект был составлен на государственной бумаге Ватикана. Один экземпляр послали в Лондон, в министерство иностранных дел, другой, с прикрепленной к нему визитной карточкой секретаря папы — отца Лайбера, Мюллер привез в Берлин.

На визитной карточке было написано:

«Д-р Иозеф Мюллер, податель сего письма, получил полное благословение Его Преосвященства».

Прибыв в Берлин, Мюллер передал письмо полковнику Донании в резиденции Канариса. Сам адмирал не показывал и вида, что знает об этом деле.

Однако он все же бегло познакомился с донесением Мюллера. (Оно известно под названием «донесение X».) Затем этот документ направили начальнику генерального штаба генералу Гальдеру. Основой для мирного договора, как помнит их Мюллер, были следующие условия:

1. Германия сама должна изгнать всех нацистов из правительства и ликвидировать их политическую систему.

2. Новое германское правительство должно подтвердить, что оно способно и намерено выполнить свои обязательства.

3. Необходимо заключить соглашение, по которому Германия оставит за собой Австрию и Судетскую область.

Лорд Галифакс в своей речи 20 января 1940 года, обратил внимание слушателей на эти предложения.

«Единственная причина, почему мир не может быть заключен завтра, — заявил он, — состоит в том, что германское правительство до сих пор еще не проявило своей готовности возместить ущерб, нанесенный соседним странам, а также не доказало всему миру, что любое его обязательство стоит больше, чем бумага, на которой оно написано».

Генерал Гальдер обсудил основные условия мира с генералом Беком, который, хотя и находился в отставке, все же продолжал поддерживать тесный контакт со своим бывшим заместителем. Документ, полученный из Ватикана, был положен в сейф полковника Шредера, надежного офицера в штабе верховного командования сухопутных войск в Цоссене. Генерал Томас, экономический глава вермахта, сопоставив свои предположения, что Германия не выдержит длительной войны, с политической оценкой событий, пришел к выводу о необходимости заключения скорого мира. Когда «донесение X» было показано главнокомандующему сухопутными войсками генералу фон Браухичу, последний заявил, что фюрер опьянен военными успехами в Польше, а молодое офицерство и войска не пойдут на какие-либо действия, направленные против него.

Во время своего пребывания в Риме Мюллер подробно обсудил с Лайбером политическую линию, которой должна придерживаться дипломатия Ватикана в этом вопросе, а также меры предосторожности, необходимые в связи с переговорами. В Риме говорилось и о шифре, который очень беспокоил Канариса. Адмирал находился день и ночь в страхе, ожидая, что его имя будет упомянуто в какой-либо шифровке союзников или нейтральных государств.

«Шифры Ватикана абсолютно надежны», — заверил отец Лайбер.

«Он заявил, что шифры Ватикана надежны, — произнес Канарис, когда Мюллер докладывал ему о результатах переговоров в Риме. — Так покажите ему это». И адмирал вынул копию дешифрованного секретного послания Ватикана своему нунцию в Португалию.

Лайбер побледнел, когда Мюллер при встрече показал ему это расшифрованное сообщение.

Мюллер посещал Ватикан несколько раз в период между 1939 и 1942 годами. Затем он был вынужден прекратить эти поездки. К тому времени англичане уничтожили имевшийся у них экземпляр проекта соглашения, выработанного Мюллером и Осборном.

«Мы сами просили их принять эти меры предосторожности в сороковом году, — объяснил мне Мюллер, — так как мы думали, что скоро произойдет вторжение в Англию и английское министерство иностранных дел не успеет уничтожить свои документы».

В то время как немецкий главнокомандующий сухопутными войсками, потеряв всякую надежду, был уверен, что Гитлер попытается перейти линию Мажино еще до своего свержения, начальник генерального штаба генерал Гальдер, напротив, продолжал верить, что Канарису удастся разработать план убийства фюрера и этим самым разрешить дилемму.

В распоряжении Гальдера имелись для этого силы — полк «Бранденбург», специальная смешанная часть, предназначенная для нападения и захвата объектов, интересовавших разведку. Она находилась непосредственно под командованием Канариса (так же как и в Англии, в распоряжении секретной службы имелись небольшие силы для выполнения специальных задач). Но полк «Бранденбург» политически был еще недостаточно подготовлен к выступлению против Гитлера.

Кроме того, из эфира неслись опасные сообщения. В самом начале войны в одной из радиопередач для Германии Би-Би-Си, выступая против немецких лидеров, заявила: «Единственно честным человеком среди них является адмирал Канарис».

Друзья адмирала вспоминают, как они были потрясены этим. Еще больше их встревожила маленькая заметка, опубликованная в одном американском журнале. В ней, в частности, говорилось, что Канарис «является человеком, который возглавит восстание против Гитлера».

Случайно мне пришлось разговаривать с одним деревенским пастором из Роксхолла. Он рассказал, что ясно помнит, как подобные сообщения обеспокоили его.

«Во время войны… даже я, живя в отдаленной деревушке, по некоторым сообщениям английских газет и радио мог понять, что Канарис ведет работу против Гитлера».

По крайней мере дважды за пять лет войны о Канарисе распространялись подобные слухи. И ему пришлось во время одной из встреч со своими коллегами, рейхсфюрером СС Гиммлером и Гейдрихом, с усмешкой заявить: «Как видно из сообщений иностранной прессы, я собираюсь начать революцию в Германии».

Гиммлер холодно посмотрел на адмирала и обменялся многозначительным взглядом с Гейдрихом. Кто знает, насколько Канарису удалось рассеять их подозрения?!

В последующие шесть месяцев видимого спокойствия, накануне 1940 года, события развивались с такой быстротой, что многие из них могли пройти незамеченными. Эсэсовцы в черном и солдаты, одетые в серую полевую форму, вынуждены были действовать совместно, хотя они подозрительно относились друг к другу. Их внимание всецело поглощала военная обстановка, сложившаяся на Западе. К этому времени для обеих сторон стало ясным возрастающее значение Голландии. 1-й и 2-й отделы абвера получали все больше сведений об усилении активности союзников в этой стране. Гитлер требовал все новых и новых данных. Ряд сведений, добытых абвером, отобрало министерство иностранных дел. Их включили в Белую книгу, в которой министерство иностранных дел обвиняло союзников в нарушении нейтралитета Бельгии и Голландии. Но Кейтель и Канарис решили не подписывать готовую к печати книгу. Их решение еще более окрепло, когда немецкое министерство иностранных дел, заявило, что сообщения Канариса недостаточны, чтобы доказать нарушение союзниками нейтралитета Бельгии и Голландии.

2-й отдел абвера получил указание добыть бельгийскую и голландскую таможенную и жандармскую форму, в которую предполагалось одеть немецкие передовые ударные части. Казалось более логичным послать немецкого портного в Бельгию, который мог бы там на месте изучить покрой этой формы. К тому же тут не требовалось особой точности, так как форма нужна была лишь для неожиданного захвата мостов через Маас и Мозель, прежде чем они могли быть разрушены. Однако портного не послали, а решили нужное обмундирование украсть. И когда эта кража была обнаружена, сообщения о ней тотчас же появились в голландской и бельгийской печати. Одна из голландских газет поместила даже карикатуру на Геринга, где тот был изображен в форме голландского вагоновожатого трамвая.

2-й отдел абвера все шире развертывал сеть своей агентуры, предназначенной для использования ее в день «Д»[45]. Агентура эта сыграла свою роль, когда «странная война» закончилась и немцы вступили в Бельгию и Голландию. Мосты через Маас и Мозель и заграждения на дорогах были захвачены гражданскими лицами или людьми, одетыми в форму союзников, и удерживались до подхода немецких войск. Многочисленные диверсии нарушили всю систему обороны, снабжение, пути сообщения и связь.

Английская секретная служба пыталась обнаружить германскую агентуру еще в период затишья. Она не могла не заметить активизации деятельности абвера и голландских нацистов. Обе разведки работали день и ночь, стремясь уничтожить агентурную сеть, создаваемую другой стороной. Вольбах снова стал появляться в штаб-квартире немецкой разведки в Гааге и Амстердаме, передавая ей секреты английской разведки: «Клеммер — английский агент», «Англичанам известно, что Шрамм — немецкий агент».

А Вольбах все сообщал и сообщал имена агентов союзников. Он говорил Протце и о тех, которые были известны англичанам как немецкие шпионы. Время от времени он сообщал имена офицеров немецкой разведки, которые, как выяснилось, работали на англичан. «Англичанам стало известно, что адмирал Канарис был в Голландии», — докладывал Вольбах. Нервы Протце были напряжены до предела. Он совсем потерял сон. Его мучили кошмары, всюду Протце видел предателей.

«Немецкие агенты во Франции должны были возвращаться в Германию через Голландию. Их имена будто бы также известны англичанам», — докладывал Вольбах, Протце пытался успокоиться и прийти к определенному заключению. «В немецкой разведке сидит агент союзников, занимающий высокий пост», — думал он.

«Англичане следят за хромым, который прибудет завтра вечерним экспрессом из Франции в Гаагу». Вольбах сообщал то об одной, то о другой катастрофе. Наконец бомба взорвалась: Вольбах явился с сообщением, из которого явствовало, что в немецком консульстве в Гааге работает английский агент, занимающий там высокий пост.

Через час Протце был уже в кабинете графа Зеха, немецкого консула в Гааге, и шепотом сообщил ему полученное известие.

— Кого вы подозреваете? — с недоверием спросил Зех. Протце назвал одного из старших дипломатов, секретаря консульства, с которым Зех встречался ежедневно.

— Это невозможно, дорогой мой! — воскликнул консул. — Я его прекрасно знаю! Он из очень хорошей семьи!

Зех вынул из ящика стола список подозрительных лиц.

— Я думаю, среди них есть английские агенты. Посмотрим, может быть, один из них проник в нашу секретную службу.

Но Протце был уверен в своем предположении. Прощаясь с графом Зехом, он попросил его сохранить в секрете их разговор и ушел с намерением поймать свою жертву в ловушку.

Консула вызвали в Амстердам на совещание офицеров разведки. Об этом совещании он упомянул в разговоре с одним из своих секретарей.

— Они заявили, что у меня в консульстве находится английский агент, — сказал Зех. Секретарь, услышав это, вздрогнул, затем улыбнулся и поспешно откланялся.

В последующие двадцать четыре часа консул обнаружил, что его секретарь исчез. Сделали запрос в голландскую полицию и сообщили о случившемся в штаб-квартиру немецкой разведки в Кельне. Но никто ничего не мог сказать. «По-видимому, он уехал в свой полк, — предположил консул. — Он давно просил разрешения на это».

Скоро в кабинете Зеха снова появился Рихард Протце.

— Ваше превосходительство, а птичка-то улетела… Он уже в Лондоне. Вы что-нибудь говорили ему? — спросил Протце.

Адмирал Канарис в присутствии Протце выслушал сообщение об этой истории с удивительным спокойствием. Над графом Зехом нависло обвинение в нарушении установленных правил соблюдения секретности.

Казалось странным, что в данном случае, как и во многих других, Канарис не рассердился ни на графа, из-за которого он упустил свою добычу, ни на крупного государственного изменника, каким оказался скрывшийся секретарь. Протце заметил, что Канарис думал только о том, как бы скорее замять это дело.

Через несколько лет я встретил исчезнувшего секретаря в Лондоне.

— Канарис повесил бы меня, если бы ему удалось меня схватить, — сказал он, натянуто улыбаясь.

Я думаю, он был прав, если учесть, что и Гейдрих поступил бы с ним так же.

Когда 10 мая 1940 года главные силы немцев начали наступление на Западе, об истории с секретарем совсем забыли. Вольбах, все еще находившийся вне подозрения англичан, рискнул покинуть Голландию и вместе с другими беженцами направился в Англию.

Глава 11.

НОРВЕГИЯ

До сих пор в Англии об агрессивных замыслах Гитлера после захвата Австрии узнавали от оппозиции Гитлеру, существовавшей внутри абвера. Какую роль играл в этом адмирал Канарис, читатель, несомненно, поймет в дальнейшем.

Я сам видел в Англии сообщение о мобилизации в Германии, предшествовавшей захвату Чехословакии и Польши, с указанием дат и их возможных изменений, причем оно было прислано за два месяца до дня «Д». Англичане получили и предупреждение о походе на Прагу. Для этого похода Гитлеру не требовалось много дивизий, и он отдал приказ Кейтелю держать их на границе в состоянии двадцатичетырехчасовой боевой готовности и начать наступление, не дожидаясь подхода всех войск. Тогда еще нельзя было сказать, будет ли абвер и во время войны согласовывать свои интересы с интересами Англии, будет ли он в дальнейшем передавать противнику информацию, которая может повлечь за собой гибель не одной тысячи немцев, но которая могла бы помочь остановить агрессию.

«Ваши немецкие друзья будут служить теперь только своей стране», — сказал мне незадолго до начала войны один из офицеров английской разведки. Казалось, министерство иностранных дел Англии готово было прервать все свои связи с представителями оппозиции Гитлеру. Что касается Канариса, то я склонен думать, что министерство иностранных дел не могло понять мотивы, которыми он руководствовался в своих действиях. Поэтому англичане рассматривали действия адмирала, исходя из оценки руководимого им учреждения — разведывательной службы вермахта. Перед войной я получил предложение оставить карьеру журналиста и перейти на службу в министерство иностранных дел. При этом я должен был ликвидировать все свои старые связи с немцами. Считалось невозможным работнику королевского министерства иностранных дел поддерживать какие-либо отношения с Канарисом и его друзьями.

Хотя сообщения, поступавшие в течение двух предыдущих лет с Тирпицуфер[46], и поколебали веру Англии в единство Германии, однако они способствовали принятию в марте 1939 года неожиданного, но твердого решения дать гарантию Польше.

Несколько месяцев до начала войны я прослужил в министерстве иностранных дел. Именно там я потерял из вида Канариса и его друзей. Я не знал, удалось ли им снова установить контакты с англичанами и добиться взаимопонимания.

Эти месяцы раскрыли мне всю неуверенность в работе крупнейшего в мире министерства иностранных дел. Оно медленно плыло по заранее намеченному пути национальной политики, подобно кораблю, стремящемуся избежать столкновения, которое неминуемо должно было произойти где-то впереди.

Пока мы были слабы и не затрагивались наши жизненные интересы, мы не придавали большого значения активной разведке. Но теперь, весной 1940 года, необходимо было знать намерения противника. Это могло оказаться решающим. Сухопутные силы, участвующие в войне с обеих сторон, были примерно равными. Но Германия имела превосходство в авиации, а Англия — в военно-морском флоте. От внезапности и быстроты действий зависело многое: и успех, и продолжительность войны, и судьба воюющих государств и Европы в целом.

Гитлер впервые заговорил о вторжении в Норвегию 10 октября на совещании с гросс-адмиралом Редером — всего за 15 дней до начала войны России с Финляндией.

В ноябре в этот секрет посвятили Иодля. К 29 декабря Гитлер решил начать разработку операции, которая была названа «Везерские маневры». 20 февраля он назначил генерала фон Фалькенхорста командующим этой операцией. Фюрер решил ускорить ее проведение, напуганный событиями 15 февраля, когда корабль английского королевского флота «Коссак» в норвежских водах захватил немецкое судно «Альтмарк» и освободил 300 английских моряков, захваченных немецкими рейдерами в водах Южной Атлантики.

Канариса поставили в известность о предстоящей операции «Везерские маневры» в декабре. От него потребовали сведения о расположении английского флота, а также разведывательные данные о гаванях, фиордах и береговых батареях норвежского побережья.

«Решение оккупировать Норвегию было очень рискованным, — говорил мне Иодль. — Мы могли потерять весь немецкий флот». Фюрер заявил тогда: «Чтобы принять такое решение, я должен располагать абсолютно достоверной информацией, которая могла бы оправдать это решение в глазах всего мира и доказать, что оно необходимо. Я не могу сказать, что получил все необходимое от генерала Квислинга».

Поэтому усилия разведки в эти дни были направлены на то, чтобы скорее добыть необходимую информацию. В середине марта Канарис доложил, что английский флот из Западных проливов движется к Скапа-Флоу — ближайшей от норвежского побережья базе. Отсюда англичане могли направиться или к Скагерраку, или перерезать все пути от Нарвика в Германию.

«Окончательное решение фюрер принял 2 апреля, — рассказывал дальше Иодль. — К этому времени он все чаще и чаще стал получать донесения о случаях обстрела английскими кораблями немецких торговых судов в норвежских и датских территориальных водах. Кроме того, Канарис сообщил, что английские войска и транспорты в полной боевой готовности сосредоточиваются у северного побережья Англии».

12 марта английский кабинет решил начать осуществление ранее составленных планов: занять Нарвик и Тронхейм, а затем Ставангер и Берген. Таким образом, под предлогом обеспечения морских коммуникаций с Финляндией Англия могла предупредить захват немцами Нарвика и остановить их дальнейшее продвижение на север.

В то же время войска Фалькенхорста грузились на суда в Гамбурге, Бремене, Штеттине и Данциге; в южном Шлезвиге несколько дивизий были готовы к вторжению в Данию. Весь немецкий флот был разделен на оперативные группы, необходимые для сопровождения конвоев и для обстрела побережья. Немецкие торговые суда, имея на борту несколько тысяч солдат, первыми двинулись к Нарвику. Солдаты находились в трюмах так же, как и войска, которые атаковали Вестерплатте[47] в предыдущем году.

У адмирала Канариса оставалось шесть дней, в течение которых он мог еще предотвратить эту операцию. Однако он не был полностью уверен в высадке англичан в Норвегии, но в то же время ему было хорошо известно, что они обязательно начнут действовать, если это попытается сделать Гитлер. Сейчас английский флот был гораздо сильнее немецкого. И если в Скагерраке встретится немецкий и английский флоты, то опять, как и двадцать пять лет назад, может повториться Ютландский бой[48]. Немецкий флот будет уничтожен, как были уничтожены французский и испанский флоты в Трафальгарском сражении[49]. В случае поражения немцев авторитет Гитлера настолько пошатнется, что армия убедится в необходимости покончить с фюрером и подписать мир. И тогда придет конец массовому уничтожению людей, убийствам в концентрационных лагерях, конец вырождению целой нации, поклоняющейся сумасшедшему маньяку. И когда 2 апреля Канарис делился своими страхами и сомнениями с генералом Остером, казалось, что создалась обстановка, которая могла изменить весь ход войны.

На следующий день Остер встретился с голландским военным атташе полковником Сасом и сказал ему, что вторжение в Норвегию неизбежно. Сас немедленно сообщил об этом в норвежское посольство в Берлине. Но дипломат, которому было передано это сообщение, счел его неправдоподобным и никому не доложил о нем. Я убежден, что Канарис и на этот раз пытался воспользоваться благоприятной обстановкой, чтобы вызвать кризис, которого он так ждал.

Мне кажется, Абсхаген несколько поспешил, написав, что «многочисленные мнения, будто Канарис предупредил правительства Скандинавских стран за несколько дней до начала вторжения в Норвегию, являются абсолютно неверными». Абсхаген основывался на том, что один из офицеров абвера, по-видимому Лахузен или Лидиг, сказал ему, что он никогда не слышал даже намека относительно предупреждения союзников или других стран о немецком вторжении. Адмирал, конечно, не был настолько безрассудным, чтобы обсуждать с кем-либо свои намерения.

Мне, в частности, очень интересно было узнать, что Лахузен, будучи в течение ряда лет помощником Канариса и начальником 2-го отдела абвера, никогда ничего не слышал от адмирала о переговорах в Лондоне в 1938 году. Уже был такой прецедент, когда, по словам Гизевиуса, абвер давал информацию в зарубежной печати о злодеяниях в Польше, желая внушить Гитлеру, что о зверствах войск СС обязательно узнают в нейтральных странах. А в данном случае, за несколько дней до начала операции «Везерские маневры», в шведской печати появились сообщения о погрузке немецких войск на суда в портах Балтийского моря.

Абсхаген счел необходимым заметить, что, по-видимому, Канарис поддерживал контакт со шведским посольством в Берлине, используя его для предупреждения союзников. Капитан 1 ранга Франц Лидиг, один из офицеров разведки, прикрепленный к штабу 21-й армии, который разрабатывал операцию «Везерские маневры», припомнил, как адмирал говорил, будто Гитлер всегда отступал от своих планов, если чувствовал, что противник сильнее его. Если бы английский флот появился в норвежских водах, то Гитлер, возможно, отказался бы от намеченной операции. Лидиг был убежден, что концентрация немецких судов не пройдет мимо внимания англичан, чья разведка в Швеции действовала весьма активно.

«Мы были абсолютно уверены, — говорил мне Лахузен, — что союзники могли обнаружить подготовку к операции по крайней мере за 24 часа до ее начала. Иностранные консулы сообщали о движении немецких судов, и абвер имел записи их телефонных разговоров».

«Безусловно, мы располагали подробными сообщениями о всех передвижениях немецких кораблей за несколько дней до начала операции, — сказал мне один из офицеров английской разведки. — Но в Лондоне не знали, как поступить».

Сообщил ли действительно Канарис норвежцам или англичанам о готовящемся нападении на Норвегию? Барон фон Вейсцеккер, один из помощников министра иностранных дел Германии, в своих воспоминаниях рассказывает о своем старом друге. Правда, он говорит о нем очень сдержанно, часто отделываясь общими фразами, стремясь избежать каких-либо случайных оговорок. Барон пишет, что он поспешил к Канарису, как только узнал о плане Гитлера оккупировать Норвегию, и сообщил ему мнение некоторых умеренно настроенных лиц из министерства иностранных дел.

«В разговоре с Канарисом, — пишет Вейсцеккер, — я подчеркнул, что этот план нанесет ущерб нашим военным усилиям, что он имеет весьма сомнительную военную ценность и совершенно нежелателен с политической точки зрения.

Я знал, что ни одно крупное событие не могло пройти мимо адмирала. Он обладал способностью располагать к себе людей и вызывать их на откровенность.

Говорят, будто кое-кто из немцев, в частности Канарис, сообщил врагу о готовящемся нападении на Голландию. То же самое говорилось и о нападении на Скандинавские страны. Я не могу опровергнуть эти слухи. Но я знаю Канариса и убежден, что если он или кто-либо из его ближайшего окружения действительно сообщал противнику эти сведения, то он сделал это с целью предотвращения нападения на нейтральные страны, чтобы заставить Гитлера отказаться от своих намерений».

Я намеревался лично побеседовать с Вейсцеккером после его освобождения союзниками из тюрьмы. Но в августе 1951 года он скоропостижно умер, унеся в могилу многие тайны и оставив только показания, которые могут иметь значение при оценке роли Канариса. Я задал несколько вопросов одному английскому офицеру разведки, находившемуся в Осло, когда немцы напали на Норвегию.

«Знали ли заранее о готовящихся событиях соответствующие норвежские власти? Верили ли полученным предупреждениям те люди, которые должны были принять нужные меры?»

«Министр иностранных дел Норвегии знал об этом», — ответил он.

После вывода английских войск из Норвегии один из офицеров морской разведки сказал мне, что предупреждение о вторжении немцев в Норвегию было получено от Канариса. Адмирал просил английский флот выступить с демонстрацией силы у берегов Норвегии, чтобы заставить Гитлера отказаться от своих планов. Мне не верится, что адмиралтейство оставило эту просьбу без внимания.

Точно известно, что 7 апреля один из английских официальных представителей в Осло получил достоверное сообщение о готовящемся вторжении. Это сообщение сразу же передали в Лондон, но не поставили о нем в известность английского военно-морского атташе в Осло. Это явилось, в частности, одной из причин неподготовленности норвежского флота. На следующий день англичане установили мины в норвежских водах к югу от Нарвика. Произведенная в этот же день воздушная разведка показала, что немецкие корабли и транспорты движутся к берегам Норвегии.

Английская подводная лодка «Тридент» потопила немецкий транспорт «Рио-де-Жанейро». К вечеру 8 апреля, когда были допрошены оставшиеся в живых люди с «Рио-де-Жанейро» (большинство из них — солдаты), норвежское правительство поняло, что вторжение неминуемо. В английском правительстве преобладало мнение, что немцы намереваются захватить только Нарвик. Лишь 9 апреля стало ясно, что Гитлер решил оккупировать всю страну.

Я уверен, что сообщения о планах немцев были получены своевременно. Еще во второй половине марта норвежское правительство привело в состояние боевой готовности береговые батареи и противовоздушную оборону в Осло. Однако из-за существования многочисленных различных органов и учреждений, занимающихся обработкой разведывательных данных, было крайне трудно правильно оценить все получаемые сведения.

Чемберлен, в частности, жаловался позднее, что его сбили с толку противоречивые сообщения. Черчилль, бывший тогда первым лордом адмиралтейства, считал, что английский флот должен патрулировать в любую погоду недалеко от противника, иначе он может подвергнуться неожиданному нападению немецких подводных лодок. И если адмирал Канарис через нейтральные каналы действительно просил провести демонстрацию силы английского военно-морского флота (а я уверен, что так и было), он, по-видимому, переоценил возможности англичан и недооценил силу и хитрость своего собственного абвера.

Почти нет никакого сомнения, что в этой норвежской авантюре Канарис рассчитывал на такой поворот событий, который вызвал бы взрыв возмущения. Ведь в конце концов именно абвер и его агенты в Осло должны были направлять немецкие корабли и руководить деятельностью немецких военных атташе, которые вместе с норвежскими министрами и офицерами-квислинговцами подготовили к обороне немецкое посольство.

Хотя немецкие корабли были остановлены норвежским флотом и для захвата Осло потребовалась выброска воздушного десанта, все же успех был несомненен. И в этом большая заслуга Канариса, которого после этих событий из вице-адмиралов произвели в адмиралы.

Но чтобы у читателей не создавалось впечатления, будто Канарис действовал излишне осторожно и находился в стороне от попыток выступить против планов Гитлера, рассмотрим более подробно события одного месяца: с 1 апреля по 1 мая 1940 года.

В этот период ожидалось проведение в жизнь «Желтого плана» — плана генерального наступления на Францию, в ходе которого должно было быть покончено с нейтралитетом Голландии и Бельгии. Эта операция не была более авантюрной, чем нападение на Норвегию, но меры предосторожности, принятые генералом Остером, чтобы скрыть подготовку к этой операции, были более тщательны. Случай с Норвегией показал, что английская разведка сильнее, чем предполагалось.

Иозеф Мюллер, еще раз воспользовавшись своим заграничным паспортом, в конце апреля отправился в Рим якобы для выполнения заданий абвера. К этому времени бо?льшая часть немецкого флота была потоплена англичанами. Однако это, как рассчитывал адмирал Канарис, не привело к срыву вторжения в Норвегию.

Потери немецкого флота всячески замалчивались, зато успехи на суше широко освещались в сводках вермахта. Генерал Бек поручил Мюллеру сообщить союзникам об угрозе, нависшей над ними на Западном фронте. Он назвал дату — 10 мая, когда должно было начаться наступление на Западе независимо от успехов 21-й армии в Норвегии. «Этот удар необходим Германии, — говорил Бек, — чтобы показать, что ее вооруженные силы еще сильны и готовы к полному «спасению» Европы».

Мюллер не задержался долго в Риме, но все же успел сообщить одному из старших бельгийских дипломатов, что Германия начнет наступление на Западе около 10 мая и что нейтралитет Голландии и Бельгии будет нарушен.

На этот раз сообщение Мюллера вернулось в Германию в виде зашифрованной телеграммы. Как адмирал ненавидел шифры!

Мюллер поспешил в Берлин. Перепугавшись, он постарался убедить итальянские пограничные власти поставить в его паспорте соответствующую отметку о въезде в Италию. Датой въезда было поставлено 1 мая, место въезда — Венеция, куда он якобы прибыл воздушным путем. Добродушно настроенный итальянский офицер-пограничник, как мне потом рассказывал Мюллер, был готов проставить какую угодно дату. Но ведь любой разведчик или офицер полиции знает, что отметка в паспорте не может служить подтверждением действительного передвижения его владельца. И все же эта игра с печатями оказалась спасением для Мюллера. Как только он вернулся в Берлин и явился с докладом к адмиралу, тот озабоченно произнес:

— Вот посмотрите. Фюрер в ярости из-за этого.

Он подал бланк с расшифрованной телеграммой, переданной в абвер службой безопасности с требованием установить имя офицера, посетившего Италию. Мюллер хорошо запомнил эту телеграмму, которая могла стать для него смертным приговором. Она гласила:

От бельгийского посла

в Ватикане

министерству иностранных дел

Брюссель 1 мая 1940 года

Один из офицеров немецкого генерального штаба, посетивший сегодня Рим, сообщил, что вторжение в Бельгию и Голландию можно определенно ожидать около 10 мая.

Когда Мюллер читал эту телеграмму, у него буквально стыла кровь в жилах. Значит, гестапо имело ключ к бельгийскому дипломатическому шифру!

Глава 12.

КАНАРИС И ВТОРЖЕНИЕ В АНГЛИЮ

В первых числах мая 1940 года в Швейцарию по так называемой «линии Викинга» — тайному каналу связи между адмиралом Канарисом и швейцарским генеральным штабом — поступило таинственное сообщение. В нем содержалось предупреждение об угрозе вторжения и предлагалось провести мобилизацию. Швейцарское правительство сделало это, но угроза миновала.

Первые девять дней мая прошли спокойно. Но слухи, особенно после сообщения бельгийского посла из Ватикана, все увеличивались. Англия и Франция готовы были вступить в союз с Бельгией и увязать ее систему обороны Мозеля с линией Мажино. Однако бельгийский король Леопольд твердо считал, что его страна должна соблюдать полный нейтралитет до того времени, пока не подвергнется нападению.

Все говорило о том, что Германия, концентрирует силы на Западе, готовясь к нападению. В Норвегии армии Фалькенхорста продвигались на север от Тронхейма, и союзники снова должны были погрузиться на суда в Намсусе, хотя днем позднее они высадили польские войска в Нарвике.

7 и 8 мая в английской палате общин развернулись прения по создавшейся обстановке, и правительство Невилла Чемберлена зашаталось. Голландские власти усилили охрану границы. Бельгия закрыла движение по каналу Альберта. Все пока было спокойно, однако западные державы и нейтральные государства чувствовали тревогу, не веря тишине за Рейном.

Вечером 9 мая генерал Остер отправился на назначенный ранее обед со своим старым другом полковником Сасом, голландским военным атташе. За обедом он откровенно сказал, что, по его мнению, наступление на Бельгию и Голландию начнется на рассвете следующего дня.

До полуночи голландскому военному атташе удалось соединиться по телефону с Гаагой, и он продиктовал дежурному офицеру следующее сообщение:

«Хирург решил оперировать в четыре часа утра».

После этого ему ничего не оставалось делать, как со страхом ждать событий, которые должны были произойти через несколько часов.

Около полуночи зазвонил телефон. Один высокопоставленный офицер из Гааги пожелал удостовериться, насколько Сас уверен, что наступление начнется 10 мая.

Полковник Сас, зная о подслушивании гестапо международных телефонных разговоров, медлил с ответом. У него выступил холодный пот, пока он придумывал, как ответить, чтобы не дать немецкой службе безопасности предлога для прекращения разговора. Сасу удалось сделать это, однако гестаповцам все же стало ясно, что секрет фюрера разгадан.

Голландское правительство рано утром снова пыталось связаться со своим военным атташе, но телефонная связь была уже прервана, а вскоре началось и вторжение. Военные организации абвера во Франции, Голландии и Бельгии быстро активизировались; немцы в форме союзников захватывали мосты и важные опорные пункты. 13 мая дивизия Роммеля форсировала Мозель, за нею двинулась 4-я армия. Немцам не удалось добиться тактической внезапности, и их планы стали известны разведкам союзников, но это не могло уже что-либо изменить в ходе боевых действий. В день «Д» немцы форсировали Маас, и к 15 мая голландская армия, отрезанная от союзников, вынуждена была капитулировать. Король Леопольд предложил капитуляцию 27 мая; 5 июня немцы вошли в Дюнкерк и пересекли Сомму. Четырьмя днями позже прекратились всякие боевые действия в Норвегии, а 10 июня, ровно через месяц после дня «Д», в войну вступила Италия.

Гитлер, опьяненный успехами и ожидавший в скором времени капитуляции Франции, забыл сообщение службы безопасности о разглашении его планов. Но не забыло об этом гестапо. Канарис получил донесение о телефонном разговоре с Гаагой в день «Д». Кто-то на одном из дипломатических приемов в Берлине проговорился, что генерал Остер — близкий друг Саса. Ясно было, что гестапо стояло на грани раскрытия тайны.

«Вы лучше попытайтесь расследовать, как просачиваются сведения из Рима», — подсказал Канарис Иозефу Мюллеру, и тот ушел с твердым убеждением, что начальник всегда защитит его. Прежде всего Мюллер связался с полковником Гельферрихом, немецким офицером, осуществлявшим связь с итальянской разведывательной службой. В разговоре с ним Мюллер дал ему понять, что он, Мюллер, всего лишь лейтенант запаса, а не офицер генерального штаба. А в перехваченном сообщении из Рима говорилось о каком-то «офицере генерального штаба». Мюллер заметил также, что 1 мая он был в Венеции (это подтверждается отметкой в его паспорте) и не слышал, чтобы какой-нибудь офицер генерального штаба находился в то время в Риме. Да конечно, сам полковник Гельферрих — офицер генерального штаба, но он, безусловно, вне всякого подозрения.

Не лучше ли рассмотреть другие возможности? Итальянская кронпринцесса — урожденная бельгийская принцесса. Чиано дружил с кронпринцем и принцессой. А министерство иностранных дел Германии было в хороших отношениях с графом Чиано. Разве не могли секретные сведения просочиться по этому каналу?

За несколько дней пребывания в Риме Мюллер так искусно запутал расследование, что по его возвращении в Берлин Остер с мрачной улыбкой заметил:

«Вы так хорошо провели все в Риме, что гестаповцы совсем оставили в покое эту версию, сосредоточив все внимание на мне». Однако Канарису удалось замести и следы Остера.

Мюллер теперь мог свободно бывать в Италии и спокойно возвращаться оттуда, хотя полковник Гельферрих втайне думал, что секрет выдал именно он.

Англичане стали более внимательно относиться к словам Мюллера. К 17 июня из Франции были выведены последние английские экспедиционные войска, а к 27 «июня немецкая армия вышла к испанской границе на атлантическом побережье у Андая. Англичане покинули острова в проливе Ла-Манш, и у Гитлера появилась идея непосредственного вторжения в Англию. Однако возможность обмануть эту страну казалась теперь очень сомнительной. Все зависело прежде всего от соотношения сил в воздухе, причем ни одна сторона в ближайшие месяцы не могла добиться решающего превосходства. Возможно, англичане через дипломатические каналы сумели намекнуть немцам, что они не склонны долго продолжать борьбу. Гитлер как раз хотел услышать именно такое сообщение, так как не был особенно настроен проводить операцию «Морской лев» (план вторжения в Англию).

Летним днем 1940 года, завтракая с Канарисом в одном из отелей Мюнхена, Мюллер высказал предположение, что англичане оставят скоро идею ведения неравной борьбы. В такой степени счастье никогда раньше не сопутствовало третьему рейху.

— Я думаю, вы, адмирал, согласитесь, что англичане продержатся долго, — сказал Мюллер, желая узнать, какова будет реакция его начальника на эти слова.

Обычное для Канариса чувство юмора покинуло его. Он резко оттолкнул стоявшую перед ним тарелку.

— Англия, безусловно, будет продолжать борьбу! — воскликнул сердито адмирал, как будто обидели его лучшего друга. Мюллер с трудом успокоил его.

Немецкие армейские офицеры, с восторгом рассказывавшие Канарису об успехах немецкой армии, удивленно замечали, что он весьма скептически относится к этим победам. Вероятно, не один из них подумал тогда: «Какой странный человек стоит во главе разведки!»

2 июля Гитлер приказал Кейтелю направить наметки плана операции «Морской лев» для детальной разработки. Всю подготовку предполагалось закончить к середине августа. Мюллер снова отправился в Рим и передал эти сведения англичанам. Он просил их уничтожить письменный проект мирного договора на случай, если вторжение окажется успешным и архивы английского министерства иностранных дел попадут в руки немцев.

20 июня 1940 года на совещании в «Логовище волка»[50] фюрер заявил, что все военно-морские базы атлантического побережья должны находиться в распоряжении немецкого военно-морского флота для ведения войны с Англией.

Гроссадмирал Редер, который много сделал для организации вторжения в Норвегию, еще в ноябре 1939 года, до того как его об этом просил Гитлер, разработал наметки плана вторжения в Англию. На совещании Редер доложил о наличии судов, пригодных для высадки войск, и местах, где ее можно осуществить. Он просил обеспечить превосходство в воздухе, которое, по его мнению, совершенно необходимо для успеха операции, и потребовал от армии разработки облегченного вооружения для штурмовых дивизий вторжения. Гитлер, настроенный в день совещания миролюбиво, завел, даже речь о демобилизации войск и об установлении нового порядка в. Европе. Однако он все же разрешил штабу военно-морского флота продолжать разработку плана операции. Об этом стало известно английской разведке. Черчилль в своей книге «Их самый славный час» писал: «О существовании такого плана я получил некоторые сведения еще в июне… Наша отличная разведка подтвердила, что операция «Морской лев» по приказу Гитлера действительно находилась в стадии активной разработки»[51].

Таким образом, Черчилль узнал об этом плане еще до того, как он был передан штабу для детальной разработки. Во второй половине июля Черчилль писал: «Однако фронт, где предполагалось осуществить вторжение, отличался от того, который я, а также начальник генерального штаба и адмиралтейство считали наиболее вероятным и на котором мы сосредоточивали наши основные силы».

Сведения, полученные разведкой, очевидно, не могли исходить от воздушных или наземных наблюдателей. Когда они были получены, немецкие вооруженные силы упивались еще своей победой над Францией.

Эти данные, видимо, сообщил Черчиллю человек, тесно связанный с немецким военно-морским штабом или верховным командованием. Немногим высшим немецким офицерам было известно то, что знал Черчилль в июле.

В плане операции «Морской лев», разработанном к июлю, говорилось: «Операцию по десантированию необходимо провести неожиданно на широком фронте, простирающемся примерно от Рамсгета до острова Уайт».

Из-за Ла-Манша радио приносило знаменитые речи Черчилля:

«Мы должны укрепить наш дух так, чтобы, если Британское содружество наций и Империя будут существовать еще тысячу лет, люди могли бы сказать: это был самый славный час Англии».

Канарис уносил домой секретные записи речей Черчилля и вечерами читал их своей жене. И наконец адмирал нашел в них то, что искал длительное время, стремясь понять Англию. Но он не обрадовался слишком позднему открытию. Однажды адмирал, прочитав одну из речей Черчилля, безнадежным тоном сказал жене:

«Они должны быть счастливы, имея такого государственного деятеля. У нас же пустой болтун, способный только истерически кричать».

Когда я рассказал об этом случае адъютанту адмирала полковнику Енке, он заметил:

«Я не могу поверить, что Канарис брал домой секретные записи речей Черчилля».

«Почему?»

«Адмирал всегда вдалбливал нам: никогда не обсуждайте серьезных вопросов со своими женами».

Когда же я показал ему письмо от фрау Эрики Канарис, в котором она рассказывала мне об этих чтениях по вечерам, Енке очень удивился.

«Канарис восхищался вашим Черчиллем, — сказал мне Рихард Протце. — Адмирал имел те же инициалы, что и Черчилль[52], которого он называл «Большим W. C.».

«Я только «Маленький W. C.», — говорил он обычно на ежедневных совещаниях, если какое-либо выступление английского лидера еще больше ухудшало положение Германии. — Что я могу сделать против «Большого W. C.»?»

К этому времени все три вида вооруженных сил Германии настойчиво требовали от абвера все новых и новых сведений об Англии. Флот нуждался в данных о морском побережье, о возможных силах его обороны, о портах. Армия хотела знать, сколько дивизий находится на Британских островах.

2 июля Кейтель издал совершенно секретную директиву главнокомандующим видами вооруженных сил.

Война  с  Англией

Фюрер и верховное командование решили:

1. Высадка в Англии возможна при обеспечении превосходства в воздухе и при выполнении некоторых других важных требований. Дата вторжения пока не установлена. Необходимую подготовку начать немедленно.

2. Главнокомандующие видами вооруженных сил должны представить следующие сведения:

I. Армия

1) данные о численности английских сухопутных сил, их потерях, о перспективах перевооружения Англии в течение ближайшего месяца;

2) приблизительную оценку сил наших береговых батарей и их возможностей в обеспечении дополнительной поддержки действий нашего флота против английского.

II. Военно-морской флот

1) подробные данные и карты пунктов, где возможна высадка крупных сухопутных сил (25—40 дивизий), и оценку английской береговой обороны;

2) рекомендации по выбору морских путей, по которым с наибольшей безопасностью могут быть переброшены наши силы. При выборе пунктов высадки следует учитывать, что десантирование на широком фронте должно затем обеспечить прорыв в глубину обороны противника;

3) данные о количестве флота, который можно использовать для высадки, и примерная дата его готовности.

III. Военно-воздушные силы

1) оценку шансов на обеспечение превосходства в воздухе и цифры, показывающие соотношение между немецкими и английскими военно-воздушными силами;

2) данные о том, в какой степени высадка может быть поддержана парашютнодесантными войсками (наибольшее внимание необходимо уделить сведениям о производстве транспортных самолетов);

3) главнокомандующие видами вооруженных сил должны тесно взаимодействовать в разработке плана переброски максимально большего количества войск при минимальном числе судов и самолетов. Силы вторжения должны быть механизированы и численно превосходить противника;

4) всю подготовку проводить с учетом, что вторжение является пока только планом и окончательно еще не решено. Об этом должны знать лица, лишь непосредственно связанные с операцией.

Подпись: К е й т е л ь

Я часто расспрашивал офицеров абвера, как, по их мнению, в Англии могли узнать об операции «Морской лев». Было ли это результатом государственной измены кого-либо из высокопоставленных лиц Германии?

Как мне сообщил генерал Шпейдель, Гитлер создал специальный секретный штаб для разработки плана этой операции. Это не могло не вызвать разговоров. 9-й пехотный полк, воспитанный в духе традиций прусской гвардии, был избран для проведения высадки в районе Гастингса. Слухи об этом распространились в полку, и все заговорили об операции «Морской лев». Даже после ее отмены Гитлер сознательно поощрял эти разговоры[53].

Для немецкого морского штаба стало ясно, что Англия полностью осведомлена о проводимой подготовке. В дневнике немецкого морского штаба за 3 июля записано: «Вся иностранная пресса, и особенно английская, указывает, что ожидается начало главного удара немцев». В донесениях Канариса говорилось, что немцы в Англии встретят сильную оборону. Поэтому Редер в июле доложил фюреру о необходимости отложить операцию, так как подготовка к ней не может быть завершена раньше середины августа. Действительно, нельзя было установить дату начала военных действий, пока не было обеспечено превосходство в воздухе. Между армией и флотом возникли споры о преимуществах и недостатках проведения высадки на широком или узком фронте. Это опять привело к потере времени, и с 15 августа операцию перенесли на 15 сентября. Победила точка зрения армии о необходимости высадки на широком фронте, но оставалась опасность, что флот в самый последний момент может изменить свое решение. И на случай вторжения на узком фронте был избран район Брайтона. Тем временем усилились воздушные налеты на южное побережье Англии. 3 сентября Кейтель издал совершенно секретную директиву, в которой день 20 сентября намечался как наиболее ранний день отплытия флота. А четырьмя днями позже английский генерал Пагет сообщил вооруженным силам метрополии кодовое слово «Кромвель», означавшее, что вторжение в Англию неизбежно.

Налеты немецкой авиации усиливались, но вместе с тем увеличивались и ее потери, а военно-воздушные силы Англии быстро росли.

Сообщения Канариса верховному командованию часто носили оттенок неправдоподобности. В них преувеличивались силы английской обороны, оценивавшиеся в 39 дивизий, хотя к этому времени могли быть полностью готовы к боевым действиям только 20. В действительности же к сентябрю оборонять район вторжения могли не более 16 дивизий.

Немецкому военно-морскому флоту абвер направил довольно странный доклад об обороне Англии:

И н о с т р а н н ы й  о т д е л  а б в е р а

Берлин

5.9.1940

Верховному командованию военно-морского флота, 3-му отделу штаба военно-морского флота.

Об Англии. Укрепления на южном побережье.

Секретный агент доносит 2 сентября:

Район Танбридж-Уэлс до Бичи-Хед (особенно район небольшого городка Райя, где имеются высокие песчаные холмы), а также район Св. Леонарда оборудованы специальной системой оборонительных сооружений, замаскированных так хорошо, что никакой поверхностный наблюдатель их не обнаружит. Эти районы тщательно охраняются, и туда невозможно проникнуть без специального пропуска.

В Гастингсе же большинство оборонительных сооружений можно легко обнаружить. В городе размещены части различных родов войск. Особенно поражает сосредоточение большого количества легких и тяжелых танков. Множество бронеавтомобилей отмечается в городе Св. Леонард и его ближайших окрестностях.

Отдел шпионажа.

П р и л о ж е н и е.

Агент не мог дать точных сведений о количестве бронированных машин и войск, которые он видел.

Наблюдения из района Бичи-Хед (к западу от Гастингса) и Райя (к востоку от Гастингса) могут привести к заключению, что место вблизи города Св. Леонард, о котором говорится в сообщении, это не что иное, как западный пригород Гастингса. Танбридж, находящийся на линии железной дороги Гастингс — Лондон, согласно донесению, оказывается расположенным на побережье, что не подтверждают имеющиеся у нас карты.

Если бы адмирал обратил внимание на это донесение, он, вероятно, заметил бы нечто странное. Оно походило на вымысел. Жители Танбриджа и Св. Леонарда вряд ли узнали бы свои города по этому сообщению.

Но что из того, если это сообщение было странным? Оно как раз в данный момент устраивало фюрера. Немецкая авиация терпела крах, выполняя свою задачу. Гитлер с подозрением относился к своим границам в Польше и часто бросал весьма многозначительные взгляды на юг — на Пиренеи, пытаясь угадать, где ему легче добиться победы.

Несмотря на то что при помощи одного шифровальщика из американского посольства[54] в начале войны удалось получить копии некоторых посланий Черчилля Рузвельту, немецкая разведка в Англии была все же слабой. К концу войны абвер мог уже перехватывать и расшифровывать некоторые телеграммы между Лондоном и Вашингтоном и телефонные разговоры премьер-министра и президента. И все-таки позиции абвера в Англии были очень ненадежными.

«В Англии не было организаций немецкой разведки, — заявил мне Лахузен. — Мы действовали на Британских островах через Норвегию, Голландию и Португалию. Абвер не имел также твердых позиций и в Ирландии, связь с которой поддерживалась с помощью немецких подводных лодок».

Я говорил о деятельности Канариса в пользу Англии с капитаном Гербертом Вихманом, старшим офицером отделения абвера в Гамбурге, действовавшего против Англии и Америки. Он ясно дал понять, что не желает обсуждать подобные вопросы, которые могли бы скомпрометировать некоторых из его еще не выловленных агентов. А он многое знал о поездках Черчилля во время войны. К этому мы еще вернемся, когда будем говорить о попытках немцев убить Черчилля. Вихману было известно и о высадке союзников в Северной Африке и Нормандии, так как у него работал шпион, подобный «Цицерону»[55], который служил в английском посольстве в Анкаре в 1939—1941 годах.

Конкуренты Канариса по разведке — Гейдрих, Гиммлер, Риббентроп и их помощники Шелленберг и Кальтенбруннер — стали говорить, что разведка Канариса не эффективна, и требовать усиления своих организаций. В Лондоне, где абвер подвергался тщательному изучению с профессиональной точки зрения, некоторые официальные лица также не считали адмирала достойным начальником разведки. Ведь он в июне 1940 года не сумел определить исключительную слабость Англии и позднее считал англичан сильнее, чем они были на самом деле.

Когда возникли подобные разговоры, английская разведка, надеясь использовать Канариса, предупреждала:

«Не делайте ничего, что могло бы повредить Канарису. Его провалы настолько серьезны, что оказывают нам помощь». В то время некоторые трезвые умы в Англии думали об установлении более тесного контакта с начальником немецкой разведки.

Глава 13.

АДМИРАЛ ДАЕТ СОВЕТ ФРАНКО

На белых скалах Дувра, в песках Эль-Аламейна и у берегов Волги воздвигнуты монументы, знаменующие три поворотных пункта в истории второй мировой войны[56]. В этих местах была остановлена, а затем повернута вспять гитлеровская лавина огня и стали. Наши правнуки могут спросить нас, как это случилось, что Гитлер остановился перед Пиренеями и Испания осталась нейтральной. Но ответить на этот вопрос нелегко.

Ни английские завсегдатаи пляжа в Сен-Жан-де-Люз, ни американцы в Биаррице, ни французы в Андае, где белый фасад испанского консульства с его претенциозными, почти всегда закрытыми воротами из кованого железа смотрит на катящиеся валы Атлантики, — никто из них сегодня даже не вспомнит день 23 октября 1940 года, дату так называемой «Андайской конференции». Именно в тот день глава немецкого государства совершил поездку по побережью для встречи с испанским диктатором у подножия Пиренеев.

Обычно художники и искусные ткачи стараются запечатлеть исторические события на картинах или гобеленах… Монархи на прекрасных конях, блеск их одежд, покрытых золотом и драгоценностями, лес копий сопровождающей свиты — все подчеркивает важность встречи. Но на заднем плане мы видим другую картину: распростершись ниц, лежат побежденные или же возвышается виселица, на которой качается тело предателя.

А вот центральные фигуры на моем «гобелене», изображающем встречу в Андае: немецкий диктатор в военной форме, в высокой фуражке уставился выпуклыми змеиными глазами на низенького и толстого Франко; их свита одета в серое и красное; место встречи — личный вагон фюрера. Рядом с Гитлером — самодовольный Риббентроп, одетый в повседневную форму. Кроме него, присутствуют фельдмаршал Кейтель, начальник штаба верховного командования, фельдмаршал Браухич, главнокомандующий сухопутными силами, генерал-полковник Дольман, генерал-лейтенант Боденшатц. Среди них виднеется высокая тонкая фигура доктора фон Шторера — немецкого посла в Мадриде, здесь же переводчик Шмидт. Присутствуют на встрече и генерал Эспиноса де ла Монторос — испанский посол в Берлине, и Рамон Серрано Суньер — зять Франко, только что назначенный на пост министра иностранных дел. Все они помогают своим хозяевам управляться с многочисленным штатом переводчиков, секретарей, адъютантов и штабных офицеров.

Немецкий военный оркестр, выстроившийся на перроне станции в Андае, грянул марш, лишь только оба поезда замедлили ход.

Началась игра с большими ставками, которую в американских документах называли «Встречей в салон-вагоне Гитлера».

Определяя границы вишиской Франции, Гитлер оставил за собой узкую курортную полосу побережья — Кот д’Ор для связи с Испанией. Он хотел покончить с нейтралитетом Испании и воспользоваться ее владениями в Африке — Испанским Марокко и Рио-де-Оро, а также базами на Канарских островах, откуда немецкие подводные лодки могли бы атаковать английские конвои. Игра шла за «столбы Геркулеса» — Сеуту и Гибралтар, а также Мелилью. Как бы упростилась задача Роммеля, если бы в 1941 году Гибралтарский пролив был закрыт огнем немецких орудий и пикирующими бомбардировщиками!

Немцы разрабатывали планы прохода через Испанию и нападения на Гибралтар. Генерал Иодль на Нюрнбергском процессе показал, что были намечены планы на всевозможные непредвиденные случаи. Однако детальной подготовки к осуществлению их не проводилось, так как политические условия для этого не были достаточно благоприятными.

В коммюнике от 23 октября ничего не говорится даже о месте встречи глав двух государств. Отчеты о конференции в Андае очень кратки. Франко не разрешил Серрано Суньеру, отошедшему в настоящее время от политической деятельности, что-либо писать о встрече в Андае в своей книге «Между Пиренеями и Гибралтаром»[57]. Официальные немецкие документы, опубликованные в 1946 году государственным департаментом США, обрываются на этой встрече. Известно, что Гитлер отправился к Пиренеям, надеясь завоевать их. И мы хотели узнать, почему его замыслы потерпели провал.

Кто же организовал эту встречу?

Серрано Суньер, имевший определенную склонность к фашизму, еще будучи министром внутренних дел, за месяц до этой встречи нанес визит в Берлин. В своей книге «Между Пиренеями и Гибралтаром» он коротко рассказывает о предварительных переговорах, которые вел с Гитлером и Риббентропом. Переговоры проходили в вежливых тонах. Суньер заметил, что если Испании придется предпринять осаду Гибралтара, то ей потребуется артиллерия. Он, как указывают опубликованные немецкие документы[58], снова подтвердил строго секретные обещания, официально данные Испанией в Берлине в июне 1940 года. Суньер сказал, что Испания в удобное для нее время нарушит свой нейтралитет и вступит в войну на стороне стран оси, как только поставки оружия и зерна из Германии позволят ей выдержать возможную английскую блокаду.

После обсуждения с немецкими военными специалистами вопроса о нападении на Гибралтар было решено, как указывает Суньер, что Испании для этого необходимо иметь десять 15-дюймовых (380-мм) орудий. Может показаться странным, что министр внутренних дел был уполномочен вести такие детальные переговоры по поводу «возможного вступления Испании в войну». Но, как мы узнаем позже, существовали определенные причины для этого. Во время переговоров Гитлер настойчиво доказывал, что пикирующие бомбардировщики — более эффективное средство против укреплений, чем артиллерийские орудия. Очевидно, ему хотелось разместить авиацию на аэродромах Испании. Если дать артиллерию, то как контролировать ее использование? А даже если Гибралтар не будет взят с помощью пикирующих бомбардировщиков, все же немецкие самолеты, базирующиеся в Испании, могут быть использованы для нападений на английские конвои в проливе. Таким образом, эти самолеты по-прежнему будут немецким оружием.

Но Суньер, говоря от имени Франко, хотел получить именно артиллерию. В конце концов Гитлеру пришлось заявить, что Германия вряд ли сможет поставить Испании 15-дюймовые орудия.

Это, по-видимому, было правдой. Четыре года спустя, знакомясь с немецкими документами о недостатке береговой артиллерии для Атлантического вала, мы убедились, насколько производство тяжелых орудий являлось слабым местом Германии. Суньер убежден, что его уступчивость во время переговоров помогла обмануть гуннов. Он пишет: «Я должен был избегать категорического отказа от предложений Гитлера, так как он мог бы использовать это в качестве предлога для нарушения нейтралитета Испании».

Различные обстоятельства оказывали влияние на Франко и толкали его по такому пути. Одним из них явилось известие о намерении фюрера лично прибыть в Андай для встречи с ним.

В то же время твердая уверенность и решимость главы и военного руководителя Англии также могла оказать на Франко сильное влияние. Диктатора беспокоил английский королевский флот, с его твердой системой проверки грузов на судах нейтральных государств. Этот флот отделял Испанию от американской пшеницы и бензина. Но даже учитывая позицию Англии, которая в то время подвергалась бомбардировкам с воздуха, а ее судоходства — ударам немецких подводных лодок, и то, что операция «Морской лев» не была еще отставлена немцами, Франко нелегко было отказаться от мысли нанести удар по Гибралтару.

Франко, человек практичный, пытался угадать замыслы своего немецкого партнера и причину концентрации войск вермахта вблизи границ Испании, На помощь ему пришел старый друг — адмирал Вильгельм Канарис.

Пронацистски настроенный Суньер, описывая свои сентябрьские переговоры с Гитлером в Берлине, упоминает об адмирале, как о человеке, «имеющем весьма неясные идеи по испанской проблеме». Чтобы опровергнуть это высказывание Суньера, потребовалось несколько лет.

Покинув Берлин, зять Франко поспешил в Рим, чтобы узнать мнение Чиано о намерении Гитлера втянуть Испанию в войну. В это время Канарис узнал о планах Гитлера. Его обеспокоило, что Гитлер сможет при помощи блефа проложить дорогу в Испанию.

Вначале я предполагал, будто Канарис предупредил генерала Вигона, начальника испанской военной разведки, что Гитлер не пойдет дальше запугивания и что Франко не должен уступать ему. Однако генерал Лахузен объяснил мне впоследствии, что линии связи с Испанией в то время были так загружены переговорами штабов, что генерал Вигон не обратил бы внимания на какое-то особое политическое сообщение, даже если бы Канарис решился доверить свои мысли шифру. Но начальник абвера имел другой путь. Иозеф Мюллер находился тогда в Риме, и, когда Суньер прибыл туда, сказал ему: «Адмирал просит вас передать Франко, что он любой ценой должен удержать Испанию вне игры. Наши позиции кажутся вам сейчас очень прочными. На самом же деле это только отчаяние. У нас очень мало надежд выиграть эту войну. Вы можете заверить Франко: Гитлер не станет применять силы, чтобы войти в Испанию».

Это сообщение привело в замешательство Суньера, так как он иначе смотрел на ход событий. Однако у меня нет никаких сомнений, что Суньер передал по назначению это сообщение. Имелись и другие тайные каналы, через которые Канарис мог бы связаться с Франко.

17 сентября в Берлине Гитлер с апломбом заявил Суньеру: «Главное для нас — как можно быстрее обсудить вопрос о Гибралтаре и защите пролива». Получив предупреждение Канариса, Суньер сразу вспомнил эти слова: «…Как можно быстрее…» Адмирал не был так убежден в успехе, как фюрер.

Кто же посоветовал Франко просить для нападения на Гибралтар десять 15-дюймовых орудий? Адмирал Канарис и генерал Рихтгофен были старшими немецкими офицерами в военной комиссии, которая рассматривала вопрос о Гибралтаре. А ведь им, безусловно, было известно, что Гитлер не даст этих орудий!

«В Берлине мне стало ясно, насколько запутано все, что связано с испанскими делами, — пишет Суньер в своих воспоминаниях. — И в этом странную роль играл адмирал Канарис, поддерживавший отношения с какими-то лицами в Испании, минуя министерство иностранных дел».

Суньер заявил тогда Гитлеру, что доклад об уязвимости Гибралтара, составленный немецкими специалистами в Испании, «не выражает достаточно ясно их точку зрения в этом вопросе». Странно, почему это не вызвало никаких подозрений у Гитлера. Он продолжал настаивать, что «на основе выводов комиссии, которая работала в Испании, а также на основе докладов, позднее представленных адмиралом Канарисом, они пришли к заключению о возможности захвата Гибралтара, если при этом будут применены современные средства нападения».

Суньер попросил Гитлера изложить это письменно, так как у Франко были совсем иные сведения. Тогда Гитлер решил лично встретиться с Франко. Он письменно изложил свою точку зрения относительно уязвимости Гибралтара, а также по другим военным вопросам, связанным с вступлением Испании в войну, и попросил Франко о встрече в Андае.

«Я получил Ваше письмо, мой дорогой фюрер, — писал Франко 22 сентября в ответ на письмо Гитлера. — Вы излагаете Вашу точку зрения и мнение Вашего генерального штаба. За исключением отдельных деталей, все сказанное Вами полностью совпадает с моими мыслями и мнением моего генерального штаба».

При рассмотрении испанского вопроса письмо Гитлера имеет очень важное значение. К тому времени фюрер убедился, что едва ли можно победить Англию непосредственным нападением, но все же еще полностью не отказался от этой мысли. Испания представлялась ему наиболее удачным объектом для достижения хотя бы второстепенного успеха.

23 октября в Андае Гитлер с целью нападения на Гибралтар официально потребовал пропустить немецкие войска через Испанию. Хотя о точной дате этого нападения (10 января) он впервые говорил, когда Суньер посетил его в Берхтесгадене в ноябре.

Канарис — хитрый и ловкий дипломат, хорошо знакомый с положением дел на Пиренейском полуострове, должен был бы сопровождать фюрера и помочь ему убедить Франко стать их союзником по оружию. Однако адмирала в Андае не было.

«Риббентроп не доверял Канарису и не хотел, чтобы он там присутствовал. Он знал, что у адмирала особая точка зрения на испанскую проблему», — говорил позднее генерал Лахузен.

Гитлер обладал какой-то гипнотической силой. Его выпуклые глаза, пристально смотревшие из-под высокой фуражки, как бы пытались загипнотизировать испанского диктатора. Гитлер во время встречи с Франко на протяжении девяти часов непрерывно говорил с присущим ему апломбом. Он стремился потоком слов парализовать своего собеседника, напоминая этим удава, который смачивает слюной свою жертву, прежде чем проглотить ее. Но Франко проявил необычную для него твердость и изворотливость. Во время встречи он позволил себе удалиться на послеобеденный отдых. Позднее Гитлер отмечал, что Франко заставил его ждать более часа.

Немецкий диктатор говорил о бомбардировках Лондона, о действиях немецких подводных лодок в Атлантике, о своих 230 дивизиях. Но испанец, хотя и был очень внимателен к Гитлеру, держал себя с большим достоинством. Временами чувствовалась даже какая-то сдержанность и холодность в его беседах с фюрером. Франко, возвращаясь в свой вагон после окончания совещания, сумел уклониться от прямого ответа на настойчивый вопрос Гитлера.

«Вы должны дать мне ответ сейчас», — обратился к нему фюрер.

«Я должен подумать. Я напишу вам мой ответ», — сказал Франко ему.

И действительно, позднее между ними завязалась переписка. Министры, послы и генералы беспрерывно сновали между Берлином и Мадридом. Но миновала намеченная Гитлером дата нападения на Гибралтар, и 6 февраля он снова написал Франко.

До 26 февраля это письмо оставалось без ответа.

Таким образом, грубые приемы воздействия Гитлера, обычные для него в отношениях с людьми, впервые получили в Андае отпор. Франко держался независимо, так как имел определенные сведения. Он получил достоверную информацию, раскрывшую позиции Гитлера и его штаба относительно Испании. Адмирал Канарис дал Франко ключ в руки, сообщив, что Германия приветствовала бы вступление Испании в войну, но о вовлечении ее в военные действия силой до завоевания России не могло быть и речи.

На этот счет у Гитлера, верховного командования и генерального штаба сухопутных сил Германии была общая точка зрения. Перспектива партизанской войны в районах основных шоссейных дорог и железнодорожных путей от Пиренеев до Гибралтара отрезвила немцев. Их пугала также необходимость захвата в этом случае Португалии. Это нужно было для окончательного изгнания англичан с Пиренейского полуострова. Фашистов очень тревожила мысль о необходимости организовать оборону всего побережья. Для доставки в Испанию нужного вооружения и снаряжения они могли использовать только пути на побережье. А еще в августе немецкий посол в Испании сообщал: «На большом протяжении от Байонны до Сан-Себастьяна дороги могут обстреливаться с моря». Возможность использования пути по Пиренеям через Сан-Жан-Пье-де-Пор рассматривалась немецкими генералами и была признана неприемлемой.

Когда Гитлер несколько оправился от своей неудачи в Андае, он при свидании с Муссолини сказал: «Я лучше дам себе вырвать четыре зуба, чем снова пройти через это».

Затем фюрер послал в Мадрид Канариса (кто мог быть лучше?!) на переговоры с Франко с целью снова попытаться убедить его вступить в войну и разрешить немецким войскам пройти через Испанию, чтобы атаковать Гибралтар. Канарис встретился с испанским диктатором и начальником испанской военной разведки генералом Вигоном. Суньер не присутствовал на этой встрече.

«Канарис и позднее не раз пытался предотвратить интервенцию в Испании, — писал доктор Абсхаген. — Он предполагал, что вряд ли Франко пойдет на уступки, когда положение Германии еще больше ухудшится». Но кто мог достовернее адмирала и его друга генерала Вигона, с которым Канарис вел игру в открытую, сообщить Франко об ухудшении положения Германии?!

«Вероятно, Гитлеру никогда не приходило, в голову, — замечает Абсхаген, — что кто-нибудь из его офицеров будет противодействовать ему, если он решится на интервенцию в Испании».

Канарис был очень осторожен в своих сообщениях. Его адъютант полковник Енке говорил мне, что адмирал решил обсудить с генералом Мартинецем Кампосом, начальником испанского генерального штаба, действительное положение Германии и интересы Испании. Начальник абвера счел необходимым посоветовать испанским политикам не вступать в войну и твердо защищать свой нейтралитет.

«Просите у фюрера 15-дюймовые орудия». Я могу легко представить себе, что Канарис дал этот совет Вигону или Франко в то время, когда Гибралтар был для Германии самой соблазнительной целью и когда ее давление на Испанию сильно возросло.

Теперь эта история, несомненно, удивит лорда Темплевуда, английского посла в Мадриде, который тогда был очень обеспокоен частыми визитами адмирала Канариса в Испанию. Я ясно вижу кривую улыбку на лице генерала Масон-Макфарлейна, сменившего лорда Горта на посту коменданта Гибралтара и немного знавшего Канариса. Он работал раньше военным атташе в Берлине.

В тот период в Испании англичане и немцы внимательно следили друг за другом. Последние наблюдали за движением флота из Альхесираса и Линеа, а также за передвижением испанских войск вблизи Пиренеев и Гибралтара, чтобы определить намерения и опасения Франко. Шла большая игра. Абвер не обнаруживал никаких признаков концентрации испанских войск против Гибралтара, но отметил их движение к Пиренеям у границы с Францией.

Таким образом, непосредственная опасность миновала, и фюрер отказался от своей цели — удара на юг, который мог бы распространиться и на Средний Восток через Марокко и Иран, если бы он принял решение взять Советскую Армию в клещи.

Но какое-то время секретная дипломатия Канариса оставалась незамеченной в канцелярии рейха. Однако испанский генерал Муньос Гранде, командир «голубой дивизии», сражавшейся на стороне Гитлера на русском фронте, открыто заявил, что именно начальник абвера убедил Франко не вступать в войну на стороне Германии. Заявление Гранде дошло до ушей гестапо, о чем группенфюрер СС Хуппенкотен в своем пространном докладе сообщил Гиммлеру. Молчание генерала Франко в какой-то степени лишило веса это обвинение, но подозрения все же остались.

Канарис свободно ездил в Испанию до конца 1943 года, когда Франко под давлением Англии (по неизвестным мне причинам) не лишил его этой возможности. Риббентроп и Гиммлер в то время создали за границей две самостоятельные разведывательные организации, которые затмили и частично поглотили абвер и усилили борьбу против союзников (союзники не могли теперь определенно сказать, какая же из этих организаций действовала против них в каждом конкретном случае).

Адмирал Канарис поддерживал связь не только с главой испанского правительства, но и со своим старым другом доном Даниелем де Араосом бароном де Сакрелирио, крупным судовладельцем, офицером испанского военно-морского флота в отставке. Баронесса де Сакрелирио была известна в Мадриде своими проанглийскими настроениями, и Канарис включил баронессу и ее мужа в число своих личных агентов. Дон Даниель был хорошо знаком с английским военно-морским атташе в Мадриде. В случае задержки его судов англичанами (а это бывало довольно часто), он надевал мундир морского офицера и торжественно отправлялся в английское посольство. Дону Даниелю англичане давали гораздо больше поблажек, чем кому-либо из его соотечественников. Этим открыто возмущались многие испанцы.

«Почему дону Даниелю, другу начальника немецкой разведки, — спрашивали они, — оказывается большее предпочтение, чем другим?» И это была новая загадка для гестапо.

Я, конечно, раскрыл в Испании и Португалии не все каналы, через которые Канарис мог поддерживать связь с англичанами. Недавно от одного офицера английской разведки, находившегося во время войны в Танжере, я узнал о другой линии связи. Немец Отто Крюгер, офицер абвера в Танжере, в 1943 году уехавший в Англию, заявил после войны, что адмирал связывался с англичанами и через остров Мальорка. Крюгер не так давно умер. А звено связи на Мальорке, возможно, существует до сих пор.

Таким образом, адмирал продолжал посещать Испанию, и о каждом его визите сообщалось в английское посольство. Лорд Темплевуд знал Канариса только как начальника абвера, агенты которого пытались установить микрофон в его телефоне в посольстве и подослать к нему женщину-агента в качестве служанки. Для самого же Канариса эти поездки были своего рода отдыхом от общества маньяков в Берлине. Многие его замыслы в отношениях с Лондоном и Анкарой не увенчались успехом, но в Испании он добился весьма существенного: спас страну от длительной пытки.

Глава 14.

НА БАЛКАНАХ

Если Канарис сумел расстроить планы Гитлера в Испании, где Германия рассчитывала на большие преимущества после захвата Гибралтара, то, мне кажется, он мог проводить подобную политику и где-нибудь еще, например на Балканах, где интересы Германии не учитывались в достаточной степени Болгарией, и в Венгрии, лежавшей, к своему несчастью, на путях в Европу. Но проводил ли адмирал действительно свою особую политику по отношению к этим странам?

Я вспоминаю изумленные лица некоторых его подчиненных, глубоко уважавших своего начальника, когда я высказал предположение, что Канарис проводил свою «большую политику», используя средства, которыми он располагал. Они сочли это предположение ужасным и не допускали мысли, что Канарис в военное время мог проводить какую-то другую линию, отличную от политики германского правительства.

Болгарский царь Борис, с которым начальник абвера был близко знаком, находился приблизительно в таком же положении, как и генерал Франко на другом конце Европы.

Гитлер в это время думал о том, как покончить с ненадежным нейтралитетом Балкан и нанести сокрушительный удар по России. Он приказал Кейтелю разработать план штабных учений центральной группы армий, предусматривающих нападение на Россию. 18 декабря 1940 года фюрер потребовал ускорения детальной разработки «плана Барбаросса» — плана нападения на Советскую Россию. Одновременно он пригласил в Берлин болгарского царя Бориса и направил немецкие войска в Румынию.

Гитлер хотел привлечь Болгарию на свою сторону не столько из-за ее естественных богатств, сколько из-за важности ее стратегического положения. Царь Борис занимался лингвистикой, а также ботаникой и энтомологией. Он находился под влиянием двух советников — своего старого друга Вильгельма Канариса и Джорджа Ирли, американского посла в Софии, личного представителя Рузвельта на Балканах. Ирли, бывший губернатор штата Пенсильвания, выдвигавший одно время свою кандидатуру от демократической партии на пост президента, был верным сторонником Рузвельта, который, став президентом, не забыл его. Он назначил Ирли сначала послом США в Вене, а затем в Софии, где, как надеялся президент, его дружба с царем Борисом поможет удержать Болгарию вне войны.

Гитлеру пришлось бороться с влиянием этих тайных советников царя, когда он в Берхтесгадене заявил Борису, что Болгария должна стать союзником Германии. На стороне фюрера был прогермански настроенный болгарский генеральный штаб и страх, который Болгария всегда испытывала перед Турцией.

Румыния — страна, расположенная в дельте Дуная, имела в Плоешти огромные нефтяные богатства. Это очень хорошо знал Гитлер.

Нефтяные скважины и нефтеперегонные заводы в Плоешти были основным источником существования Румынии, и она пренебрегла бы безопасностью или лишилась бы ее совсем, если бы отдала свои богатства агрессору, как это случилось с Францией, потерявшей виноградники. Гитлер стремился овладеть румынской нефтью, и Канарису для укрепления своего престижа пришлось послать своих людей в Плоешти.

В первых числах сентября Канарис вылетел в Венецию для встречи с начальником румынской секретной полиции Морусовым. Они договорились о создании немецкой агентуры в Плоешти, чтобы обезопасить нефтяные скважины от подрывной деятельности агентов английской секретной службы.

От Болгарии Гитлер требовал оказать давление на Грецию и Турцию. Царь Борис колебался. Он не мог рассчитывать на поддержку ни у себя в стране, ни в Анкаре, если будет проводить политику вооруженного нейтралитета по отношению к своему соседу — Турции, которая издавна являлась непримиримым врагом Болгарии. В 1938 году царь Борис посетил Лондон и встретился с Чемберленом. Но какую помощь могла теперь оказать ему Англия?

И царь Борис уступил,заявив 1 марта 1941 года, что Болгария присоединяется к странам оси. Таким образом, Германия приобрела в юго-восточной части Европы нового союзника, который может оказать ей некоторую помощь, если Турция двинется на Балканы. Но прежде всего Гитлер использовал царя Бориса против Греции и Югославии, как только в Югославии произошел переворот, свергнувший принца Павла, и в Белграде было сформировано проанглийское правительство. В ярости фюрер отложил даже нападение на Россию, намеченное на 15 мая, и бросил свою авиацию на Белград.

Юзеф Липский, последний польский посол в Германии, говорил мне, что в то время как Гитлер отдавал приказ нанести уничтожающий удар по югославской столице, Канарис, узнавший о его намерениях, послал предупреждение югославскому правительству, которое 3 апреля объявило Белград открытым городом. Но это не помогло. 6 апреля в 5 часов 15 минут первая волна немецких бомбардировщиков появилась над Белградом; последующие бомбардировщики поднимались в воздух с аэродромов в Румынии.

Черчилль так обрисовал ужасную картину уничтожения города:

«Летя почти на высоте крыш и не встречая никакого сопротивления, бомбардировщики безжалостно уничтожали город. Эту операцию немцы назвали «Возмездие». Только 8 апреля наступила тишина. Более 17 тысяч человек остались лежать мертвыми на улицах разрушенного города и под развалинами его домов. Обезумевшие животные, вырвавшиеся из клеток зоологического сада, в ужасе метались по улицам».

Канарис, как бы желая получить прощение за то, что не смог предотвратить страшное решение своего хозяина, вылетел в Белград. Он провел там целый день, бродя по агонизирующему городу и интересуясь, очевидно, разведывательными объектами. К вечеру он вернулся в отведенное ему помещение в пригороде Белграда совершенно потрясенный увиденным.

— Я не могу этого больше переносить, — воскликнул он. — Мы отправляемся завтра же.

— Завтра? Куда? — удивленно спросил адъютант.

«Он действительно мог летать куда угодно. Необычно далекие поездки его за границу во время войны не вызывали никаких нареканий. Это объяснялось тем, что никто в германском правительстве не имел ясного представления о работе разведывательной службы», — заявил мне подполковник Виктор фон Швейнитц. Адмиралу не требовалось никаких специальных разрешений для выезда за границу. В любое время он на своем самолете мог отправиться в Испанию, Португалию или в какую-нибудь другую страну.

Канарис летал в любую погоду, нимало не беспокоясь о своей безопасности. Даже его близкие друзья не могут припомнить всех его полетов за эти месяцы над Европой, Африкой и Азией. Лахузен вспомнил, например, что Канарис посетил Роммеля в его штабе, расположенном в пустыне, к западу от Дерны. Он сделал это, вероятно, для того лишь, чтобы сообщить о готовящемся восстании Рашид-Али в Ираке и о намерениях немецкого верховного командования поддержать Рашид-Али оружием и авиацией, используя в качестве базы Французскую Сирию. Пауль Леверкюн[59] считал, что Канарис скептически относился к этому восстанию в тылу у Уэйвелла[60], и говорил мне, что немецкий посол в Багдаде Гробба, по-видимому, сошел с ума.

Когда в мае 1941 года началось восстание Рашид-Али, уже шли жестокие бои за английскую военно-воздушную базу в Хаббании. Бо?льшая часть иракской авиации была уничтожена. И когда немецкая помощь смогла через Сирию пробиться к иракским мятежникам, Уэйвелл уже двинул свои силы против немецкого генерала Дентца и после жестокого боя принудил его капитулировать.

Прибыв к Роммелю, Канарис предъявил ему секретное досье абвера, рассказывающее о невиданных жестокостях, творимых войсками СС в Европе, и преподал Роммелю, как он сам выразился, «урок жизни». Впоследствии адмирал рассказал о своей беседе генералу Лахузену, а тот после войны передал этот разговор мне.

«И вы, Роммель, — говорил адмирал, — когда-нибудь будете признаны виновным за происходящее в тылу».

Но Роммель отнесся к его словам очень невнимательно. Он был целиком занят войной в пустыне, и рассказ о массовом уничтожении людей его совершенно не тронул. Ведь эти люди являются представителями другой расы.

«Все, что происходит не в моем тылу, меня не касается, — был его ответ. — Я только солдат».

Канарис во время войны дважды посетил Турцию, хотя Малая Азия никогда не была той территорией, в делах которой он хорошо разбирался. Еще до войны он посетил Багдад под предлогом, что этого требовали интересы разведки. Его поездка привела к довольно смешному эпизоду, отнюдь не способствовавшему укреплению его репутации разведчика. В то время в Ираке было очень сильным политическое влияние Англии. Англичане согласно договору с Ираком имели там авиационные базы и могли проводить свои войска через территорию этой страны. Поэтому адмирал предпочел совершить свою поездку с фальшивым паспортом. Он взял с собой начальника 2-го отдела абвера полковника Гроскурта, который ведал вопросами подрывной деятельности на территории противника и за границей вообще. Гроскурт записал в отеле свое имя в книге регистрации, за что получил от Канариса выговор. Но затем сам адмирал допустил оплошность. В отеле он сдал свое белье в стирку. Вскоре оно вернулось к нему со счетом, выписанным на имя В. Канариса, так как на его белье стояла метка «W. C.». А спустя несколько часов начальник абвера получил короткое распоряжение от английской секретной службы немедленно покинуть Ирак.

Вызывает удивление, что такой осторожный и проницательный человек, как Канарис, не обратил внимания на элементарную деталь — метку на своем белье.

Ранней весной 1941 года адмирал посетил Берн. В то время Европа была сильно обеспокоена успешным продвижением немецких войск на восток и юг Европы. И может показаться, что Канарис вновь проявил неосмотрительность в соблюдении секретности.

— Нападет ли Германия на Турцию? — спросила адмирала мадам Д. после того, как разведка союзников сообщила о продвижении немецких танковых колонн к югу, по направлению к Малой Азии.

— Нет, мы не будем нападать на Турцию, — ответил адмирал. — Вероятно, мы вторгнемся в Россию.

Эти слова стали тотчас же известны в Лондоне, где их сопоставили с некоторыми другими сведениями. Черчилль, уверенный в намерениях Гитлера, через английского посла в Москве Стаффорда Крипса направил 3 апреля личное послание Сталину, в котором сообщал, что три немецкие бронетанковые дивизии продвигаются из Румынии на юг Польши к границам России. И хотя это движение в связи с событиями в Югославии было затем приостановлено, все же оно явилось весьма показательным.

Иозеф Мюллер снова прибыл в Ватикан и сообщил англичанам дату предполагаемого вторжения в Россию.

Об этом он рассказал мне после войны.

Когда немцы оккупировали многие европейские страны, каналы получения информации из внешнего мира все более сужались, поэтому даже надежные дипломатические источники в Берлине располагали довольно скудной информацией.

До начала вторжения немцев в Россию в Москву под видом делового человека был послан агент абвера Николас фон Галем, доверенный Канариса. Предлог для его поездки в Москву оказался очень простым. В то время много различных людей ездили из Германии в Москву с целью поддержания экономического и политического сотрудничества между Германией и Россией. Галем хорошо знал английского резидента в Москве. Но он не был уверен, что ему удастся встретиться с ним не подвергая себя опасности. Галем не мог встретиться с английским резидентом у него на квартире, не рискуя попасть под наблюдение НКВД. Наконец он решился послать ему открытку с фотографией отеля, в котором жил. В этой открытке он написал:

«Я пробуду здесь один-два дня и хотел бы встретиться с Вами». Открытка была подписана «Ките» — так называли фон Галема в детстве, и об этом знал английский резидент. Открытка прошла цензуру, не вызвав подозрений.

Посланцу адмирала не пришлось долго ждать: ожидаемый визитер пришел к нему в номер на следующий же день. Возвращаясь в Берлин, Галем рассказал об этой встрече своему другу из центральной группы армий, которая готовилась к грандиозному вторжению в Россию.

Немцы ничего не сообщили русским о начале войны. Не сделал этого и немецкий посол в Москве фон Шуленбург[61]. Канарис же предпочел, чтобы сведения об. этом попали прежде всего к англичанам. Он всегда считал существование большевистского режима самым большим несчастьем в мире, хотя он и не одобрял решения Гитлера совершить нападение на Россию. Ему было известно, что его идея создания независимой Украины и заключения союза с русским народом против его большевистских руководителей не находила поддержки у Гитлера, Риббентропа и Розенберга. Канарис знал также, что политика нацистов — это заранее рассчитанное истребление людей. Советские комиссары подлежали расстрелу. Эсэсовцы должны были уничтожать всех евреев, разрушать города и деревни.

Большинство немецких генералов безропотно, с чисто профессиональным равнодушием приняли «план Барбаросса», благодаря которому можно было проверить на опыте действия на широком фронте целых групп армий. Генералам предоставлялась полная свобода маневра. Они на практике могли проверить все теории Канн, классической битвы периода Пунических войн, о которой грезили все немецкие генералы. В этой битве Ганнибал со своими карфагенянами окружил и полностью уничтожил огромные превосходящие силы римлян.

22 июня 1941 года вскоре после полуночи началось вторжение в Россию…

* * *

Великобритания предполагала осенью 1941 года оказать России помощь оружием. Но немецкие армии так быстро продвигались к Москве, что казалось, эта помощь придет слишком поздно. И английские министры не торопились посылать оружие. Чем ближе немцы подходили к Москве, тем больше была уверенность союзников в том, что столица должна вот-вот пасть.

Мне говорили, будто английская разведка имела сведения, что Канарис был впереди немецкой армии, когда она продвигалась к Москве. И он предупреждал верховное командование, что они не достигнут советской столицы, «никогда не достигнут Москвы», — процитировал мне английский офицер разведки слова из одного доклада Канариса.

«Точно такое же предупреждение сделал адмирал и в следующем году — перед началом наступления на Кавказ. Он предсказывал, что немцы никогда не достигнут намеченных целей. Но верховное командование не хотело верить ему», — сказал мне этот офицер.

Это сообщение полностью соответствует информации, полученной из других источников. Осенью 1941 года Канарис вернулся с русского фронта в Берлин, а оттуда направился в Берн, где узнал, что немцы вплотную подошли к Москве.

«Если русская армия дезорганизована и истощена, — говорил он мадам Д., — то и мы находимся в подобном же состоянии. Мы оторвались от наших баз снабжения; наши транспортные возможности недостаточны, чтобы обеспечить снабжение наших войск, ушедших далеко вперед. Возможно, положение России ужасно, но вряд ли оно может быть тяжелее нашего».

И на этот раз высказывание Канариса сразу же стало известно англичанам.

После провала наступления на Кавказ в 1942 году началась зимняя кампания у Сталинграда, Вероятно, болгарскому царю Борису стало не по себе, когда он получил сообщение об этом. Здесь я несколько забегу вперед, чтобы закончить рассказ о болгарском царе. 31 марта 1943 года Гитлер снова вызвал его в Берхтесгаден с целью получить от него заверения в том, что Болгария окажет сопротивление продвижению союзников через Турцию. Борис, вернувшись в мае в Софию, через своего посла в Анкаре начал тайные переговоры с Турцией. Он рассчитывал заключить с Турцией пакт о вооруженном нейтралитете, который дал бы возможность Болгарии немедленно выйти из войны. Одновременно он явился бы определенной компенсацией для Германии, так как гарантировал бы ее от наступления союзников через Малую Азию. Но когда после переговоров болгарский посол вернулся в Софию, начальник немецкой разведки в Болгарии получил полный отчет о его докладе благодаря записи через микрофон, который немецкому агенту удалось установить в болгарском министерстве иностранных дел.

— Неужели это возможно? — спросил я Леверкюна, немецкого резидента в Турции, имевшего непосредственное отношение к этой истории.

— Это возможно не только в Болгарии, — ответил он с улыбкой, — подобный же случай произошел и в Турции. Турецкие генералы, обсуждая турецко-болгарский пакт, высказались против него. Я доложил об этом фон Папену, а он переслал мой доклад в Берлин.

Вальтер Хуппенкотен, расследуя позднее политическую деятельность Канариса и абвера, указывает, что адмирал встречался с царем Борисом всего за неделю до его смерти. Оказалось, что Гитлер снова предложил Борису приехать в Германию в августе для дальнейших переговоров. И Борис действительно прибыл туда, несмотря на распространяемые в то время слухи, будто царь отклонил приглашение Гитлера. Одновременно в Германию вызвали и генерала Антонеску для обсуждения вопроса о позиции Румынии. Возможно, вызов Бориса и Антонеску явился следствием донесения, посланного Леверкюном из Стамбула. Последний поддерживал контакт по политическим вопросам с Джорджем Ирли, и это позволило ему получить некоторые сведения о другой, тайной деятельности американского представителя. И когда Ирли уже считал, что он успешно закончил свою нелегкую миссию в Болгарии, Леверкюн одним ударом разрушил все его труды.

«В американском и английском посольствах изменилось мнение о Джордже Ирли, — писал Леверкюн в мае 1943 года послу фон Папену и своему непосредственному начальнику в абвере полковнику Гансену. — Ирли удалось добиться соглашения между Соединенными Штатами и Болгарией. Эти переговоры велись частично в Стамбуле, но главным образом через людей Ирли в Софии. В основе соглашения лежит признание, что Болгария проводила свою политику под давлением Германии и что впредь она будет придерживаться полного нейтралитета. Как только давление со стороны Германии прекратится, Болгария полностью эвакуирует войска из оккупированных ею районов Греции. Американский военный атташе в Турции сообщает, что это соглашение стало возможным лишь благодаря дипломатическому искусству Ирли, который был непосредственно связан с Рузвельтом. Личное письмо президента, начинающееся словами «Мой дорогой Джордж», вызвало большое возбуждение в американском посольстве. Пока еще не решено, кто подпишет это соглашение от имени Болгарии. Подобное же сообщение имеется и в отношении Румынии». Поэтому не вызывает удивления факт, что Гитлер пригласил Бориса и Антонеску в Германию. Вальтер Хуппенкотен в своем отчете о деятельности абвера[62] упоминает о посещении Канарисом Софии незадолго до роковой болезни царя. Но он не приводит никаких подробностей об этом визите, очевидно подозревая, что Канарис вел с Борисом какие-то разговоры на политические темы.

Я считаю вполне допустимым, что начальник абвера посоветовал Борису заключить мир с союзниками, как только это станет возможным. Леверкюн, когда я высказал свое соображение, с некоторым колебанием согласился со мной. Но в конце августа царь Борис неожиданно умер. В 1945 году его брат принц Кирилл выступил с кратким заявлением на суде над военными преступниками, утверждая, что царь Борис был отравлен эсэсовцами, снабдившими его неисправной кислородной маской во время обратного полета из Берхтесгадена. Однако Кирилл не смог привести каких-либо доказательств своего обвинения. Леверкюн, хорошо знавший своих коллег по абверу в Софии, не поверил в версию об убийстве царя Бориса. Он сказал мне, что болгарские доктора установили причину его смерти. Борис умер от сердечного приступа, принимая ванну.

Было ли очень сильным влияние Гитлера на болгарского царя или же он считал, что стены его дворца недостаточно прочны и не защитят его от агентов абвера? Во всяком случае, будучи даже на смертном одре, Борис шептал, что он твердо верит в окончательную победу Адольфа Гитлера. Его предсмертные слова были переданы в Берлин. Их хорошо запомнил Леверкюн, повторивший их мне семь лет спустя.

Царь Борис умер 28 августа 1943 года в возрасте 49 лет. Гитлер послал свое соболезнование по случаю его кончины царице Джиованне: «Страшная весть о смерти Его Величества царя Бориса глубоко потрясла меня».

По тем сведениям, которыми я располагаю, я склонен думать, что царь Борис умер естественной смертью. Шестилетний сын Бориса, царь Симеон, унаследовал его престол под регентством принца Кирилла.

У Гитлера же были очень серьезные подозрения,что царь Борис убит агентами союзников. Он настойчиво расспрашивал итальянскую принцессу Мафальду о ее поездке к болгарскому царю незадолго до его смерти. Фюрер думал, что именно она отравила Бориса. Однако его подозрения ни к чему не привели, и тайна так и осталась не раскрытой.

Два месяца спустя после смерти царя Бориса представители Венгрии подписали в Турции секретную декларацию о капитуляции Венгрии перед западными державами. Но ей это не помогло, как и не помогли Болгарии интриги Американского дипломата Ирли.

Глава 15.

КАК АДМИРАЛ КАНАРИС ПРИОБРЕЛ ДУРНУЮ РЕПУТАЦИЮ

Подполковник Уинтл из 1-го королевского драгунского полка рассказал мне однажды, как незадолго до начала войны в коридоре военного министерства он встретил возбужденного офицера разведки, который нес баночку с краской.

— Вот краска, которой немцы красят свои танки.

— Что же вы собираетесь делать с ней? — спросил подполковник, вставив в глаз монокль и внимательно разглядывая то баночку с краской, то офицера.

— Я собираюсь отдать ее на анализ.

— Зачем?

— Мы узнаем секрет их камуфляжа.

— Ну и что? Что это вам даст и что вы будете делать дальше?

Эти слова подполковника несколько охладили энтузиазм офицера.

— Если бы вы в своей работе прилагали больше усилий, чтобы узнать, когда Гитлер начнет войну, как это делаю я, вы бы лучше выполняли свои обязанности офицера разведки, — сказал ему подполковник Уинтл.

В разведке любой страны всегда ведется какая-то ненужная работа, в то время как решение важнейших вопросов находится настолько близко, что достаточно протянуть руку, чтобы получить его.

В 1942 году английская разведывательная служба численно сильно возросла.

В ее составе имелись и люди-практики, и политики, и теоретики. Были среди них и коммерсанты, художники, ученые, графологи, офицеры в отставке и праздные джентльмены — все с большой готовностью участвовавшие в этой игре. Конечно, настоящая работа разведки началась значительно позже катастрофы в Дюнкерке[63]. Когда Франция находилась накануне полного краха, подполковнику Уинтлу пришла в голову мысль послать людей на французские аэродромы и убедить французских летчиков разделить свою судьбу с английскими летчиками. Но эту идею не одобрил начальник, и Уинтл сильно повздорил с ним. Подполковника посадили даже под арест за нанесение оскорблений старшему по званию офицеру. Впоследствии Уинтл успешно продолжал службу на Среднем Востоке. В то время разведка испытывала серьезные трудности в получении новых сведений, и легче было попасть под арест за стремление сделать большее, чем за то, что ты ничего не хочешь делать.

Отдел военного министерства, связанный с проведением секретных операций во Франции (французский отдел SO-2), начал оказывать помощь французскому движению Сопротивления. Лица, ведающие проведением специальных операций, забрасывали диверсантов в Норвегию с целью разрушения электрических станций, используемых немцами для производства тяжелой воды, необходимой при создании атомной бомбы. Отважные люди смело водили свои маленькие суденышки вдоль берегов Жиронды и топили немецкие суда. Между разведкой и оперативным управлением Англии наблюдалось постоянное соперничество. Управление предпочитало выступать активно, не давая покоя осиному гнезду гестапо, — взрывать мосты, поджигать заводы, топить немецкие суда, а разведка старалась действовать тихо, осторожно, не оставляя каких-либо следов. Часто они мешали друг другу. Соперничество и вражда между ними иногда бывали столь сильными, что они переставали даже информировать друг друга о своих действиях. Поэтому не раз случалось, что и разведка, и оперативное управление высаживали своих агентов на побережье Норвегии в одном и том же месте и почти в одно и то же время. Сначала высаживались диверсанты, вооруженные автоматами и подрывными зарядами. Они выполняли задание, оставляя за собой дым и развалины. А когда после них возле мирной на вид рыбачьей деревушки высаживались английские разведчики, они сразу же попадали в руки немецкой полевой полиции. Проводимые диверсии держали немцев в постоянном напряжении и сеяли панику в их гарнизонах. Но одновременно такая деятельность сильно затрудняла действия разведки. Однако порабощенные народы Европы, от которых во многом зависел успех работы разведки, также хотели активно бороться против немцев. Этого же хотел и английский военный кабинет.

Обычно Канарис развертывал заранее свою разведывательную сеть в странах, которые должны быть завоеваны немецкой армией. Англичане же не подготовили никаких разведывательных организаций в странах, из которых они вынуждены были уйти. Поэтому там нужно было все начинать сначала. Для восстановления английской секретной службы в Европе туда снова были заброшены агенты. Многие из них, например капитан Питер Черчилль и Одетта Сансом, пережили удивительные приключения, о которых так ярко рассказал в своей книге Джеррард Тикель[64].

Английское правительство, долго колебавшееся, прежде чем ввести у себя обязательную воинскую повинность, в мирное время пренебрежительно относилось к своей разведывательной службе[65].

Но как только началась война, Англия стала забрасывать своих женщин-агентов в тыл противника, где их часто ожидали пытки гестапо и в конечном счете смерть в душегубках концентрационных лагерей.

Тяжело вспоминать об этих отчаянных мерах, предпринимаемых англичанами, чтобы найти уязвимое место в стальном нагруднике Германии. А ведь в свое время они пренебрегали ее ахиллесовой пятой! И у работников абвера, явившегося своего рода мозгом немецкого генерального штаба, и у начальников английской разведки и оперативного управления возникали одни и те же мысли: Германия в конце концов проиграет войну; Гитлер не добьется общей победы и не закончит ее даже вничью; Германию ждет только поражение. Некоторые немецкие офицеры лишь догадывались об этом, но абвер знал это точно.

В 1941 году меня на некоторое время прикомандировали к одному из отделов военного министерства. Он вел радиопередачи на немецком языке, предназначенные для вермахта. Я предложил организовать специальные передачи для офицеров, считая совершенно бесполезным пытаться призывать к мятежу немецких солдат. Мой начальник, бригадный генерал, согласился с этим, но сказал, что проводить подобные операции запрещают имеющиеся у него директивы.

Однако в 1942 году, когда стало ясно, что нам придется вести длительную войну, пришло время использовать все средства борьбы. В игру должна была вступить существующая в Германии оппозиция режиму Гитлера. В связи с этим возникла необходимость иметь в Лондоне специального офицера, достаточно высокого; ранга и занимающего высокое положение, который мог бы правильно оценивать обстановку и использовать все представившиеся возможности.

Военному министерству некогда было заниматься этим, оно было слишком «занято» выпуском плакатов «Знай своего врага!» с изображением солдат в полевой серой форме, с серебряными крыльями и свастикой. Адмиралтейство печатало открытки, изображающие силуэты немецких военных кораблей, а министерство авиации выпускало открытки с изображением немецких бомбардировщиков, совершающих налеты на Лондон. «Знай своего врага!» Ночные бомбардировщики, летая над английской столицей, сбрасывали свой смертоносный груз. Зарево пожарищ ярко освещало все вокруг, подобно солнцу во время заката. К этому времени японцы овладели Сингапуром и захватили Бирму и Яву. Роммель стоял у Эль-Аламейна, нацеливаясь на дельту Нила. Война шла своим чередом.

Но никто не хотел говорить со мной о Канарисе. Наконец я встретил двух офицеров разведки, слышавших об адмирале. Я хорошо помню этот осенний день 1942 года, когда мне довелось разговаривать в военном министерстве с одним пожилым полковником.

— О, у вас есть идеи. Вы были перед войной в Германии?

Я постарался перевести разговор на тему об абвере.

— У адмирала Канариса довольно своеобразный образ мышления, — сказал я.

— Он грек, — заметил полковник. Чувствовалось, что он не испытывал удовольствия в изучении чего-либо необычного, хотя это и входило в его обязанности.

Затем меня вызвали к начальнику одного секретного отдела. Это уже был второй офицер разведки, с которым я беседовал во время войны и который, очевидно, знал все об абвере. Он проявил большой интерес к Канарису. Офицер был невысокого роста, со спокойным, несколько суровым лицом. Природный талант, тренировка, постоянное стремление к знаниям, большой опыт секретной работы и спокойный характер — все это, вместе взятое, сделало его выдающимся офицером разведки.

— Я могу ясно представить себе, что сейчас думает адмирал! — воскликнул он. — Мне кажется, я хорошо знаю его мысли.

Мы говорили об оккупированной Европе, о политике государств, о Германии, об ее ужасном пути. Мне стало понятно, что мой собеседник прекрасно разбирается в ходе исторических событий. Во время беседы было затронуто несколько весьма важных проблем и я откровенно высказал ему свое мнение.

— Мы не должны позволять дурачить себя из-за нашей излишней осторожности, как это было однажды в Венло[66]. Мы упускаем благоприятные возможности в Германии. Почему мы не устанавливаем контакта с людьми Канариса? Они могут оказать нам помощь, даже если у нас пока нет возможности для совместной работы на основе общей политики.

Мои слова, вероятно, удивили его. Тем более, что я почти два года не поддерживал никаких связей со своими друзьями из английской разведывательной службы и с начала войны не встречался с немцами. Но я хорошо помнил слова Клейста, сказанные мне: «Успехи Гитлера делают еще более необходимой борьбу против него». Позже я узнал, что мое предложение было правильным. Когда мне пришлось снова встретиться с этим офицером разведки, он сказал мне:

— Я принял ваш совет. Он оказался очень полезным и принес нам хорошие результаты.

Он тихо повторил последнюю фразу, как будто сам все еще удивлялся полученным результатам. Но то, что сказал он потом, поразило меня сильнее всего.

— Не хотели бы вы встретиться с Канарисом?

В военное время встретиться с главой секретной службы противника? Я с удивлением смотрел на собеседника, пытаясь понять, не шутит ли он. Он улыбался, но по его глазам я видел, что говорится это вполне серьезно.

— Да, я бы хотел этого, — ответил я.

— Как вам кажется, вы смогли бы с ним поговорить?

— Думаю, что да, сэр.

— Мне хотелось бы послать вместе с вами кого-нибудь постарше вас. Вы не будете возражать?

Меня удивило, что он интересуется моим мнением, тогда как все целиком зависело от него одного.

— Вы не обижайтесь, что я так говорю. Но вы еще очень молоды, и если вы поедете один, то Канарис подумает, что к нему относятся без должного уважения.

— Я понимаю, сэр.

Он немного помолчал, а затем сказал:

— Приходите сюда через две недели.

Я вышел от него в радостном возбуждении.

Однако встретился я с этим человеком лишь через несколько недель, в сентябре 1942 года. Он был в подавленном настроении из-за сенсационных сообщений американских газет, будто Канарис готовит заговор против Гитлера.

— Боюсь, что теперь уже нельзя будет послать вас встретиться с адмиралом, — заметил он.

Его несколько смущало присутствие помощника, который вошел в кабинет по какому-то пустяковому вопросу и посмотрел на меня очень недружелюбно, Ему как будто не понравилось, что я нахожусь в кабинете его начальника.

Как только за ним закрылась дверь, офицер объяснил мне создавшуюся ситуацию.

— Мы должны быть очень осторожны, чтобы не обидеть русских. У вас много друзей среди людей, занимающих высокие посты. И это сильно усложнит дело, если когда-нибудь станет известно, что вы встречались с адмиралом Канарисом.

«А еще больше это усложнит положение Канариса, — подумал я. — Но почему это должно стать достоянием гласности? Ведь никто теперь не считал, что мы ведем «странную войну». Разве от наших русских друзей в Лондоне нельзя сохранить это в тайне?»

Я не верил тогда и сейчас не верю, что это было именно так. Нет, ответ следовало искать в той высокой политике, которую проводило министерство иностранных дел и которая не обсуждалась в парламенте. Английское правительство, по-видимому, придерживалось политической линии, нашедшей свое отражение пять месяцев спустя в формуле «безоговорочная капитуляция», принятой на конференции в Касабланке.

— Мы постоянно что-то предпринимаем, — продолжал офицер из секретной службы, — но всегда появляется «что-то» другое, вроде этой статьи о Канарисе, и разрушает все созданное с таким трудом.

Я высказал предположение, что статья, опубликованная в американских газетах, не отразится на положении Канариса. Возможно, ее сочтут за одну из враждебных попыток посеять раздор между вермахтом и нацистской партией. И если бы теперь с нападками на начальника абвера выступила и английская печать, то это могло бы принести адмиралу лишь пользу.

— Это я бы сделал сам, — заявил я.

Но в то время автор этих слов находился на службе в корпусе морской пехоты и не имел непосредственного контакта ни с газетами, ни с разведывательной службой.

Но мне кажется, что идея написать подобную статью была подсказана вскоре кому-то другому. Однако тон появившихся в печати материалов был более резким, чем это было необходимо. Я останавливаюсь на этом подробно по двум причинам: во-первых, чтобы вывести из заблуждения английских читателей, у которых, возможно, от чтения современных газет могло создаться неправильное представление об адмирале Канарисе, и, во-вторых, убедить немецких друзей Канариса, с негодованием в свое время встретивших эти статьи, что за грубыми и резкими словами скрывались самые лучшие намерения.

Для примера я привожу ниже нечто вроде некролога, опубликованного в английских газетах в декабре 1942 года.

А д м и р а л  В и л ь г е л ь м  К а н а р и с — мастер шпионажа, дьявольский гений третьего рейха

Непримиримый враг Англии, матерый шпион, хладнокровный убийца всех, кто стоял на его пути, — вот та эпитафия, которую следовало бы написать на могиле Вильгельма Канариса, человека, так много сделавшего, чтобы привести к власти фюрера, желавшего в свое время знать, следует ли ему считать Канариса своим врагом или союзником.

Далее в этой заметке имя Канариса связывалось с убийством генерала фон Шлейхера[67] (который был убит Герингом и Гиммлером) и со смертью генерала фон Фрича, его старого друга. (Генерал Фрич при наступлении немцев на Варшаву, желая покончить с собой, сознательно вошел в зону огня и был убит.)

Многие другие статьи, также опубликованные в то время, называли Канариса учителем Гейдриха и Гиммлера в искусстве убивать. Они считали его любовником и «хозяином» Маты Хари, вербовщиком квислингов всех мастей по всей Европе. «Мир будет чище без него» — так заканчивалась одна из статей.

Тогда я думал, что сообщение, будто Канарис готовит заговор против Гитлера, могло быть инспирировано в политических целях. Когда же позднее стало известно, что в немецком генеральном штабе действительно существовала большая оппозиция Гитлеру, многие лица из английской службы пропаганды почувствовали себя очень неловко. Возможность переворота, организованного сверху, никак не вязалась у них с идеями о будущем Европы. Кроме того, имелось немало людей, занимавших тогда важные посты, которые считали, что немецкий генеральный штаб должен вместе с Гитлером нести ответственность за все причиненное зло. По их мнению, генеральный штаб являлся инструментом, с помощью которого планировалось и осуществлялось это зло[68].

Я привел здесь эти воспоминания 1942 года, чтобы показать, как адмирал Канарис приобрел дурную репутацию.

Глава 16.

КОНЕЦ ГЕЙДРИХА

Гиммлер и Гейдрих выражали недовольство отношением абвера к военнопленным. Абвер был склонен обращаться с пленными из войск командос[69] так же, как с обычными военнопленными, несмотря на то, что существовал специальный приказ фюрера расстреливать их на месте. Канарис был не согласен и с проводимой расовой политикой, возражал против беспрерывных казней, и убийств, считая, что эта война велась на тех же основах, что и предыдущие, и что в конце концов и победители, и побежденные сядут за один стол и заключат мир. Но рейхсфюрер хотел внушить каждому немцу, что побежденным не будет пути к спасению.

В августе 1941 года адмирала Канариса посетил Шелленберг. Вместе с ним был Вальтер Хуппенкотен, молодой юрист, специализирующийся на политических вопросах. Впоследствии он быстро пошел в гору и вскоре стал начальником отдела службы безопасности СС.

Так Канарис встретился с человеком, ставшим через несколько лет его палачом. Хуппенкотен был помешан на чистоте. Взглянув на адмирала, он заметил, что тот выглядит несколько неряшливым. После этой встречи. Хуппенкотен записал в своем дневнике: «Непрусский тип офицера!»

Гейдрих, Канарис и Хуппенкотен отправились завтракать в один из известных ресторанов в пригороде Берлина. Там к ним присоединились группенфюрер СС Мюллер (из гестапо) и полковник фон Бентивеньи, начальник 3-го отдела абвера (контрразведка), а также помощники Канариса вице-адмирал Бюркнер и полковник Лахузен.

Вскоре к компании присоединился полковник Пикенброк, начальник 1-го отдела абвера. Хозяин ресторана герр Хальк, чье внимание и кулинарное искусство я хорошо помню, с поклоном встретил почетных гостей. Когда-то Канарис помог Хальку открыть в Мадриде ресторан, в котором, вероятно, официанты очень внимательно прислушивались к разговорам посещавших его дипломатов.

За завтраком велась довольно оживленная беседа. Хуппенкотен обратил внимание на дружественные отношения между Канарисом и Гейдрихом. Однако он помнил предупреждение, сделанное Гейдрихом перед этой встречей: «Канарис — это старый лис, и ему нельзя доверять». В свою очередь адмирал после своей первой встречи с Гейдрихом записал в дневнике: «Вряд ли я смогу работать в тесном контакте с Гейдрихом, этим грубым фанатиком». Но здесь, во время завтрака, их антипатия друг к другу была незаметна.

Затем Хуппенкотен встречался с Канарисом в доме у Гейдриха и у самого Канариса. Казалось, что они находятся в прекрасных отношениях. Хуппенкотен бывал также в столовой абвера при штабе верховного командования и виделся еще раз с Канарисом в ресторане Халька.

Гестапо было недовольно тем, что в руках Канариса находились разведка, контрразведка и обеспечение безопасности в армии. Хуппенкотен позднее писал: «Практически стало ясно, что это положение необходимо изменить, и особенно следовало пересмотреть вопрос о контрразведке».

Гиммлер и Гейдрих не могли больше допускать, чтобы вермахт ведал через абвер вопросами обеспечения безопасности на территории Северной Франции и Бельгии. В конце 1941 года Гейдрих писал генералу Иодлю о необходимости пересмотреть отношения между разведкой вермахта и секретной полицией гестапо. Это письмо переслали Канарису, после чего состоялось специальное совещание, в котором приняли участие Канарис, Гейдрих, Мюллер (из гестапо), полковник фон Бентивеньи и Хуппенкотен. На этом совещании Гейдрих и Канарис обещали друг другу быть в будущем откровенными по всем вопросам.

Однако Хуппенкотен позднее в своих показаниях писал: «Гейдрих заявил, что он пошел на соглашение с Канарисом, учитывая военное время. Он считал, что после войны всю работу, которая велась военной разведкой, следует передать гестапо».

Наступила зима 1941 года. Немецкие армии мерзли на фронте под Москвой. Гейдрих снова настаивал, чтобы обеспечение безопасности во Франции и Бельгии было передано в руки гестапо. В связи с этим Канарис заявил о готовности передать в ведение гестапо большую часть своей военной полиции. Он, казалось, был готов уступить любым требованиям Гейдриха. Но когда спустя несколько недель Хуппенкотен получил от Бентивеньи проект соглашения, он был возмущен тем, как резко отличался этот проект от того, что говорилось на словах. Канарис объяснил, что по не зависящим от него причинам возникли большие трудности в передаче военной полиции в ведение гестапо. Гейдрих в ответ на это с раздражением написал Канарису, что он не видит никакого смысла снова вести переговоры по вопросам, которые были полностью согласованы. Он сожалеет, что во время этих переговоров отсутствовала стенографистка, так как точная их запись помогла бы избежать каких-либо споров.

«Он больше не намерен вести переговоры с Канарисом, а предложит рейхсфюреру решить эти вопросы непосредственно с Кейтелем», — писал Хуппенкотен.

Канарис вместе с Бентивеньи немедленно отправился к Гейдриху. Однако тот не принял их. Канарис решил дождаться Гейдриха, но безрезультатно просидел в приемной несколько часов, а затем уехал, приказав Бентивеньи не уходить до тех пор, пока он не увидит. Гейдриха. Через некоторое время к Бентивеньи вышел Мюллер и убедил его уехать. Тогда Канарис отправился к Кейтелю, который позвонил Гейдриху, и тот согласился снова вступить в переговоры. Во время этой встречи были сформулированы условия соглашения, которое затем и было подписано. Гестапо была предоставлена возможность действовать во Франции. Оно повело борьбу против организации, занимавшейся спасением сбитых над Францией английских летчиков и английской агентуры. С невиданной жестокостью гестаповцы подавляли движение Сопротивления. Гейдрих мог торжествовать.

Однако еще до того как это соглашение было подписано, Хуппенкотен начал собирать более подробные сведения о Канарисе, связанные с его происхождением. Он как бы в шутку утверждал, что Канарис — потомок греческого национального героя адмирала Константина Канариса. А как известно, греки стали врагами немцев, в то время как итальянцы — их союзниками. Однажды адмирал вручил Хуппенкотену копию своего фамильного дерева, из которой было видно, что его предки являются выходцами из Италии. Вручая эту копию, он сказал: «Это пополнит ваше досье».

Гейдрих, получив новый пост — генерального комиссара безопасности оккупированных стран, разъезжал по Европе. По его приказу проводились массовые расстрелы старших офицеров, профессоров, коммунистов, евреев, участников движения Сопротивления. Методы управления, которых придерживался генерал фон Фалькенхаузен в Бельгии, казались Гейдриху слишком мягкими. Он хотел, чтобы кровь лилась рекой.

Еще более беспощадным был его хозяин. В 1940 году абверу было приказано ликвидировать в Северной Африке генерала Вейгана, после того как Гитлер писал Муссолини: «Я недоволен выбором Вейгана для наведения порядка в Северной Африке». Он боялся, что Вейган перейдет на сторону союзников. А в начале 1942 года из концлагеря в Кёнигштейне (Саксония) бежал французский генерал Жиро, которому удалось добраться до неоккупированной части территории Франции. Гитлер приказал также убить и его.

Пикенброк заявил в то время: «Следует совершенно ясно сказать Кейтелю, а он пусть доложит фюреру, что мы, абвер, являемся военной организацией, а не организацией убийц, подобно СС и СД». Адмирал Канарис, получив приказ убить Жиро, при случае сообщил об этом Кейтелю. Фельдмаршал, сам неодобрительно относившийся к кровавым расправам над генералами, согласился, что абвер должен передать это дело в руки СД.

Гейдрих стал также протектором Богемии и Моравии. Затяжка войны с Россией делала Чехословакию опасной для Германии в будущем, а методы правления, проводимые там бароном фон Нейратом, казались слишком мягкими. Гейдрих, сменивший Нейрата, в сентябре 1941 года объявил в Чехословакии чрезвычайное положение и ввел смертную казнь за малейшее проявление недовольства. За два месяца было казнено 1100 чехов. Гейдрих продолжал осуществлять контроль за деятельностью гестапо и в других оккупированных странах. 7 мая 1942 года он перебросил из Польши во Францию генерала СС Оберга, приказав ему покончить с растущим движением Сопротивления. Затем Гейдрих отправился в Гаагу, чтобы проследить за проведением массовых расстрелов. В конце мая он вернулся в Прагу и объявил, что молодые чехи будут призываться на военную службу.

Гиммлер и Гейдрих созвали в Праге специальную конференцию и сообщили на ней о новой системе организации разведки, согласно которой вопросами безопасности в армии теперь будет заниматься СД, а 3-му отделу абвера отводится только вспомогательная роль. Но конец Гейдриха был уже близок.

Однажды ночью английский бомбардировщик, пролетая над Богемией, сбросил трех парашютистов из чехословацкой бригады, вооруженных автоматами и гранатами. Группа приема укрыла их, а затем указала крутой поворот дороги, по которой часто проезжал на автомобиле Гейдрих. Естественно, на этом повороте машина снижала скорость.

Как только показалась машина Гейдриха, один из чехов бросил в нее гранату, а другой открыл огонь из автомата. Шофер и охранник-эсэсовец были убиты, а Гейдрих — смертельно ранен. Оба чеха, совершившие нападение, укрылись в маленькой церквушке в Лидице.

Хуппенкотен встретился с Канарисом на похоронах Гейдриха.

«Канарис от имени всей своей службы и от себя лично выразил нам соболезнование, — вспоминал позднее Хуппенкотен. — Он заверил меня, что в лице Рейхарда Гейдриха он потерял человека и своего истинного друга».

На похоронах Гиммлер говорил о Гейдрихе, как о человеке чистейшей души и приколол к его груди медаль. А между тем эсэсовцы расстреляли 150 заложников и объявили, что каждый мужчина призывного возраста, не имеющий удостоверения личности, будет немедленно расстрелян. Нашелся предатель, сообщивший немцам, что лица, совершившие покушение на Гейдриха, укрылись в Лидице. Немцы окружили церковь, и патриоты погибли в этом неравном бою. Гестаповцы уничтожили в Лидице все живое и стерли ее с лица земли.

Вскоре Гитлер снова вспомнил о Жиро. Дело с его убийством явно затянулось. Абверу. было приказано доложить о принятых по этому делу мерах.

«Как идет операция «Густав»?» — обратился к Лахузену Кейтель, употребив условное наименование плана убийства Жиро. Канарис в то время был во Франции. Лахузен немедленно поспешил туда, где встретился со своим начальником в отеле «Лютеция» и сообщил ему о запросе Кейтеля. Канарис сразу ничего не ответил, а затем, подняв бокал с шампанским, произнес: «Скажите мне, когда Жиро удалось бежать, вспомните дату, когда мне было приказано его убить, и дату, когда убили Гейдриха… Мы можем сказать, что это дело мы передали в Праге лично Гейдриху».

Глава 17.

МАСТИЧНАЯ ВЗРЫВЧАТКА

«…Это дело мы передали лично Гейдриху». Но прошли весна и лето 1942 года, а Жиро все еще был жив. Битва в Западной пустыне продолжалась с переменным успехом. Роммель, по-прежнему стремившийся продвинуться на восток от Эль-Аламейна и вспоминавший своих больших противников: Уэйвелла, О’Коннора, Кеннингема, Ритчи, Окинлека, увидел, что ему предстоит встретиться с двумя новыми — Александером и Монтгомери. Летнее наступление немцев в России, когда гитлеровские войска дошли до Сталинграда, закончилось гибелью 6-й армии немцев. Гитлеру не терпелось скорее приступить к выполнению плана операции «Атилла» (вторжение на неоккупированную часть Франции). Но он не решился ни на вторжение на неоккупированную часть Франции, ни на вступление в Испанию. Битва за Эль-Аламейн началась 23 октября, а к 5 ноября англичанке оттеснили, Роммеля на 100 миль к западу. Русские контратаки под Сталинградом непрерывно усиливались.

Стало известно, что англичане собирают большой морской конвой у Гибралтара с целью облегчить положение Мальты. Количество судов, стоящих там на якоре, резко увеличилось. Канарис имел отделение абвера в Альхесирасе в Испании во главе со старшим офицером, в обязанность которого входило постоянно следить за движением судов союзников и нейтральных стран. В первые дни ноября стало ясно: что-то готовится. Канарис это прекрасно понимал. У него были друзья в испанском флоте, его люди находились в Альхесирасе, Танжере и Сеуте. Он сам не раз стоял на берегу Испании, наблюдая за английскими кораблями в проливе. Адмирал был кровно заинтересован в создавшейся обстановке на Средиземном море. Теперь настало время для испытания его как начальника разведки.

Несмотря на то что офицеры испанского военно-морского флота говорили о вторжении союзников в Алжир и Марокко как о неизбежном факте, генерал Хойзингер, начальник оперативного отдела генерального штаба немецких сухопутных войск, так выразил свое официальное мнение относительно положения на Средиземном море: «Мы уверены, что союзники готовятся предпринять попытку деблокировать Мальту, которая подвергается жесточайшей бомбардировке. Но пока не следует опасаться высадки союзников в Северной Африке, так как и англичане и американцы не имеют для этого достаточно ни сил, ни опыта».

И действительно, в донесениях абвера указывалось, что именно Мальта является целью крупных морских конвоев, собранных в Средиземном море и в Атлантике на подступах к Гибралтару. Хотя в составе, английских и американских сил насчитывалось не менее 500 судов и 350 эскортных кораблей, нельзя предполагать, что Мальта является их единственной целью[70].

7 ноября немецкий посол в Испании фон Шторер и его военно-морской атташе присутствовали на обеде офицеров испанского военно-морского флота. Офицеры настойчиво доказывали им, что союзники готовятся к высадке на побережье Северной Африки в тылу у Роммеля. Шторер колебался в течение нескольких часов, послать ли донесение об этом своему правительству. Но в конце концов послал его, указав, что, по его мнению, эти суда направляются к Мальте или Александрии. Еще до того как его телеграмма была расшифрована в Берлине, в Марокко и Алжире началась высадка войск генерал-лейтенанта Эйзенхауэра.

9 ноября в Алжир прибыл генерал Жиро, чтобы возглавить французскую армию в Северной Африке. Меня всегда удивляло, как это ему удалось бежать из Саксонии и через Германию тайком пробраться во Францию. Английская подводная лодка взяла его на борт только тогда, когда он, спасаясь от гитлеровской операции «Густав», бежал из оккупированной части Франции. Меня также удивляло, что Канарису удалось избежать привлечения к суду в связи с операцией «Торч»[71]. Ведь в Испании находился его офицер разведки, который, отвечая за информацию о положении на море, не сумел вовремя узнать и сообщить о сосредоточении конвоев союзников, что было хорошо известно офицерам испанского военно-морского флота.

Как-то я спросил одного старшего офицера английского военно-морского флота капитана 1 ранга Хильгарта, что ему известно о донесениях Канариса с Пиренейского полуострова.

«Я не думаю, чтобы они принесли нам какой-либо вред», — ответил он. Мой друг О’Нейл припомнил, что однажды он видел некоторые из донесений Канариса после победы Уэйвелла в пустыне над Грациани. «Он сильно преувеличивал силы Уэйвелла, — говорил О’Нейл мне. — Канарис должен был точно знать, сколько дивизий мы в действительности имели в то время на Среднем Востоке. И только теперь, когда вы сказали, что Канарис работал против Гитлера, мне многое стало ясно из того, что так озадачило тогда».

Эдуарду Крэнкшоу, специалисту по России, занимавшемуся во время войны изучением секретных донесений адмирала, тоже не все было понятно. «Тут что-то не так», — говорил он, читая некоторые из донесений Канариса. Возникал вопрос: то ли маскировка у англичан была очень хороша, то ли немецкие агенты настолько уж плохи? Возможно, правильное объяснение этому дал Лахузен. «Если Канарис и сомневался в достоверности некоторых донесений агентов, он все же сообщал о них выше, если эти сведения как-то подкрепляли его собственную линию, с тем, чтобы внушить Гитлеру и руководству нацистской партии мысль о силе союзников, которую они постоянно недооценивали».

Альхесирас, всегда бывший для Канариса самым сильным опорным пунктом, подвел его.

«Он сам часто бывал там», — заявил мне один английский офицер.

— Известно ли вам, что англичане имели план организации похищения Канариса во время его пребывания в Альхесирасе? — спросил меня один из приятелей-журналистов. — В то время губернатором Гибралтара был генерал Масон-Макфарлейн. Все было уже подготовлено!

— И что же случилось?

— В Гибралтар пришла телеграмма из Лондона, запрещавшая проведение этой операции.

— И в ней говорилось: «Оставьте нашего человека в покое»?

— Нет, не совсем так. В ней сообщалось, что он представляет для нас бо?льшую ценность, находясь на своем посту.

Для сил держав оси в Северной Африке операция «Торч» оказалась полной неожиданностью. И хотя немецкие воздушнодесантные войска высадились в Тунисе и по приказу Гитлера началась операция «Атилла», а немецкие войска уже вышли к устью Роны, впадающей в Средиземное море, африканский корпус был все же немцами потерян. Италия была объята страхом и жила надеждой на освобождение. Во Франции началось опасное брожение. Немецкий военный губернатор по требованию гестапо ввел в действие декрет «Ночь и туман»[72], после которого многие французские патриоты стали исчезать бесследно.

Отдел по проведению специальных операций в Лондоне увеличил доставку вооружения патриотам Франции. Контейнеры с оружием все чаще и чаще сбрасывались на парашютах над французской территорией. Начальник 3-го отдела абвера в Париже полковник Реллинг сообщал, что он приступил к проведению операции «Гранд Дьюк» (так называлась операция по уничтожению групп движения Сопротивления во Франции).

Одним из главных агентов немцев был некий Гуго Блейхер, унтер-офицер из 3-го отдела абвера, которому удалось арестовать капитана Питера Черчилля и Одетту Сансом и тем самым нарушить сеть английской диверсионной разведки во Франции. Выдавая себя за немца, сочувствующего союзникам и желающего бороться против Гитлера, Блейхер добился больших результатов в проведении операции «Гранд Дьюк». Ему удалось таким образом обмануть некоторых доверчивых французских патриотов. Принимая капитана Питера Черчилля за родственника английского премьер-министра, Блейхер предложил ему улететь вместе в Лондон и обсудить там условия мира. Для этого требовались только, как заявил Блейхер, гарантия безопасности для него и английский самолет, который мог бы приземлиться на каком-либо французском аэродроме, контролируемом немцами. Но это показалось Черчиллю подозрительным и похожим на провокацию с целью захвата английского самолета или же странным повторением миссии Рудольфа Гесса[73]. И Питер Черчилль отказался принять предложение немца.

Блейхеру удалось завербовать достаточное количество французов, чтобы организовать из них специальные команды, действовавшие по ночам под видом групп движения Сопротивления и собиравшие контейнеры с английским вооружением.

Французские предатели, работающие на Блейхера, сообщали вновь прибывающим в Париж английским агентам, что они могут быстро снабдить их надежными документами. Однажды английский агент, известный под именем «Элли», отвечающий за группу агентов, и его помощник Денис вручили этим предателям фотографии английских агентов, чтобы получить для них надежные удостоверения личности. И англичане вскоре действительно получили такие документы. Их подготовил 3-й Отдел абвера в отеле «Лютеция». Все фотографии были пересняты в гестапо и абвере. Донесение о районах деятельности этих агентов и образцы вооружения и взрывчатки, сброшенные на парашютах, отослали в Берлин.

Абвер проявил особый интерес к новой английской взрывчатке в виде мастики и к бесшумным кислотным взрывателям. Похожую на замазку взрывчатку легко можно было прилепить к телефонному столбу или к якорной цепи судна, просунуть в дверь сквозь замочную скважину, подложить под рельсы. Кислотные взрыватели действовали с помощью проволочки, которая удерживала ударник. Время взрыва зависело от толщины проволочки. Канарис получил подробный отчет от 2-го отдела абвера об испытании этих взрывчатых материалов в Германии.

Немецкая 6-я армия таяла у берегов Волги, отрезанная от своих и постоянно подвергавшаяся атакам со стороны русских армий. 18 января была снята блокада Ленинграда. Каждый, не ослепленный военной истерией, мог ясно видеть, что Германия проигрывала войну. И как похоронный звон гитлеризму донеслись из Касабланки слова Рузвельта: «Безоговорочная капитуляция». А через месяц штаб Канариса получил письмо от генерала фон Трескова из центральной группы войск в Смоленске. Генерал писал, что «настало время действовать». Во второй половине февраля адмирал в сопровождении группы офицеров вылетел в Смоленск и созвал там совещание армейских офицеров разведки. Один из офицеров Канариса привез с собой мастичную взрывчатку и взрыватели к ней. Ганс фон Донани в своей личной резиденции в Смоленске совещался с генералом фон Тресковом в присутствии его адъютанта лейтенанта Шлабрендорфа. Они решили предпринять попытку уничтожить Гитлера, когда он прибудет в центральную группу армий. Предполагалось заложить взрывчатку в его самолет, и тогда гибель Гитлера будет рассматриваться как несчастный случай. Адмирал знал обо всем, но считал, что подготовкой к покушению должны заниматься другие.

В тот же день состоялся обед в столовой штаба, на котором Канарис заметил, что завтра вылетает в Берхтесгаден для встречи с Гиммлером. Канарис хотел просить его освободить нескольких евреев, которых он затем намеревался перебросить за границу под видом офицеров абвера. Он помнил, как однажды Гитлер после доклада Канариса о том, что девять молодых нацистских диверсантов были схвачены в Америке, возбужденно заявил: «Вместо них вы должны использовать преступников или евреев».

«Я получил приказ фюрера использовать для этой работы евреев» — вот аргумент, который Канарис часто приводил при разговорах с Гейдрихом, и Гиммлером.

Месяцем позже, 13 марта 1943 года, взрывчатку удалось поместить в самолет Гитлера, покидавшего Смоленск после инспектирования центральной группы армий. Лейтенант Шлабрендорф замаскировал бомбу в свертке с бутылками коньяка и вручил его полковнику Брандту для передачи одному из офицеров штаба верховного командования в качестве подарка. Вскоре кислотный взрыватель в самолете начал действовать. Но из-за сильного холода не сработал детонатор, и бомба не взорвалась. Бесстрашный лейтенант фон Шлабрендорф вылетел в Растенбург и изъял пакет прежде, чем его распечатали. Таким образом, взрывчатку, которую англичане сбрасывали в Европе для подрыва военного потенциала Германии, использовали с целью уничтожения человека, против которого английская секретная служба боролась по всей Европе.

В своих воспоминаниях Абсхаген пишет, что Канарису «было известно об этом плане покушения на Гитлера, но он не хотел принимать в нем активного участия». Некоторые представители так называемой «гостиной оппозиции» Гитлеру пытались обвинить Канариса в неактивности и жаловались, будто «сам Канарис никогда не делал много». Но я считаю, что Канарис мог с успехом совершать большие дела, используя для этого других людей.

Далеко от Смоленска происходили в это время другие важные события. Джорджа Ирли освободили от поста американского посла в Софии. Его назначили на пост военно-морского атташе в Стамбуле, поскольку Америка и Болгария стали противниками, Я попросил Седрика Солтера, бывшего тогда корреспондентом «Дейли экспресс» в Турции, вспомнить некоторые факты тех дней. Вот что он мне рассказал:

«Это было в начале 1943 года. Джордж Ирли жил в отеле «Парк» — там же, где и я. Он имел указание оставаться в Стамбуле и поддерживать связь между болгарским царем Борисом и президентом Рузвельтом, которому,, он посылал сообщения непосредственно, минуя государственный департамент. Вокруг Ирли вертелось много немецких агентов: одни рассчитывали сообщить через него американцам ложную информацию, другие, убедившись в неизбежности поражения Германии, ждали удобного момента для доказательств своих якобы антинацистских настроений. В начале 1943 года Ирли сообщил мне, что он получил письмо от адмирала Канариса, а затем встретился с ним лично. Ирли не рассказывал мне подробно об этой встрече. Однако он заметил, что вопрос шел о проекте мирного договора, намеченного Канарисом, хотевшего, чтобы этот проект обсудили в Америке».

Интересно, конечно, точно установить, когда Канарис написал это письмо. По словам Солтера, это произошло во время конференции в Касабланке. Очевидно, Рузвельт имел особые соображения, объявляя, что целью союзников в этой войне является «безоговорочная капитуляция». Эта формула записана в протоколе заседания комитета начальников штабов от 7 января 1943 года. Следовательно, этот вопрос серьезно обсуждался в Вашингтоне еще до того, как Рузвельт выехал в Касабланку. В записках Гопкинса[74] нет никакого намека на получение письма от Канариса. Но имеется подтверждение Аллена Даллеса, будто представитель Канариса в Берне Гизевиус, настойчиво пытался узнать, каковы могут быть условия мира, предложенные союзниками. Действительно ли заговор против Гитлера теперь больше не устраивал союзников? Канарис, регулярно получавший сведения из Берна, Анкары и Лиссабона, имел все основания быть недовольным.

Бомба в самолете Гитлера не взорвалась. Его попытки вступить в переговоры остались без ответа. И наконец итог — «безоговорочная капитуляция».

Черчилль в четвертом томе своих воспоминаний о второй мировой войне говорит о том впечатлении, которое произвело на него лично заявление о «безоговорочной капитуляции». Он пишет, что однажды выдвинутые в качестве проекта условия мира были куда более суровыми, чем условия о безоговорочной капитуляции. Наиболее приемлемую декларацию о целях этой войны высказал Сталин, заявив в своей речи: «Германия не может быть уничтожена, но гитлеризм может и должен быть уничтожен».

Генерал Эйзенхауэр в статье «Кампания в Европе» указывает, что формула «безоговорочная капитуляция» впервые была упомянута на заседании комитета начальников штабов 7 января 1943 года и поэтому должна была подвергнуться обсуждению до того, как президент выехал на конференцию в Касабланке. Лица, изучающие секретную политику государств, часто считают, что эта формула означала продолжение войны до конца, что не может быть заключено никакого соглашения ни с нацистами, ни с какой-либо группой, находящейся в оппозиции к Гитлеру. Военная мощь Германии будет уничтожена, Россия должна занять доминирующее положение в Европе — это является основным условием, на базе которого может быть заключен мир. Дебаты в палате лордов в марте 1943 года показывают, какие различные мнения существовали в то время по этому вопросу. Лорд Ванситарт выступал за безоговорочную капитуляцию, а епископ Чичестерский против нее.

В беседе со мной Лахузен сказал:

«Канарис предполагал возможность безоговорочной капитуляции и не удивился, когда об этом было заявлено. Он давно предвидел неизбежный конец Германии, рассматривая его как заслуженное наказание судьбы за все варварство национал-социалистской системы. Канарис был фаталистом. «Мы все должны заплатить за эту войну, так как все несем ответственность», — часто говорил он. Несмотря на это, адмирал считал, что декларация в Касабланке была ужасной ошибкой, которая могла лишь затянуть войну. До тех пор, пока дело не дошло до полного поражения Германии, нельзя было предполагать, что даже те военные руководители, которые в душе были против Гитлера, примут условия, никак не согласовывавшиеся с их понятием о чести. Канарис после конференции в Касабланке заявил мне: «Вы знаете, мой дорогой, изучающим историю после этой войны не придется утруждать свои головы, как они это делали раньше, стараясь определить, кто же должен нести ответственность за начало кровопролития. Другое дело, когда мы будем говорить об ответственности за затяжку войны. Я полагаю, что наши противники лишают нас последнего оружия, с помощью которого мы могли бы покончить с войной. «Безоговорочная капитуляция!» — нет, наши генералы не согласятся на это. И теперь я не вижу какого-либо выхода».

Глава 18.

УБИТЬ ЧЕРЧИЛЛЯ!

Убить Черчилля! Гитлер отдал этот приказ, когда проходила конференция в Касабланке. Возможно, это был его ответ на требование безоговорочной капитуляции. Сейчас трудно сказать что-либо определенное по этому поводу, поскольку все архивы 2-го отдела абвера, ведавшего диверсиями и актами террора, конфискованы союзниками и увезены в Вашингтон, где они вряд ли когда-нибудь станут доступны историкам. Кажется, существовало два подобных приказа: первый — убить Черчилля во время его пребывания за границей; второй — сбить самолет, на котором он будет находиться. О планах убийства Черчилля можно было кое-что узнать в Лиссабоне.

Лиссабон лежит на траверзе воздушных коммуникаций союзников. Из столицы Португалии можно было наблюдать за полетами самолетов и движением судов. С первых же дней войны стало ясно, какие большие возможности открываются в этом городе для разведки. Первыми это поняли адмирал Канарис и немецкий посол в Португалии барон Освальд фон Гойнинген-Гюн, твердо убежденный, что страна, в которой он был аккредитован, — старый союзник Англии, хотя и считалась нейтральной. Португалия — своеобразное государство, где одинаково косо смотрели и на национал-социализм, и на либеральную демократию. Премьер-министр д-р Салазар был убежден, что его страна не будет втянута в отчаянную борьбу между Германией и союзниками.

В начале войны Канарис тайно встретился в Лиссабоне с немецким послом. «Мы пришли к соглашению, что в Португалии не должно проводиться каких-либо актов саботажа или диверсий, — заявил мне барон Гойнинген. — Определенные круги в Германии несколько раз обсуждали вопрос о возможности применения мин с часовыми механизмами для совершения диверсий на судах союзников, стоящих на якоре в португальских портах. Но адмирал Канарис, к моему полному удовлетворению, знал, как предотвратить подобные попытки. Я редко встречался с ним во время его посещений Португалии. Адмирал приезжал обычно туда в сопровождении кого-нибудь из своих старших офицеров и встречался главным образом с военным атташе полковником фон Кремером-Ауероде, работавшим также под именем фон Карстгофа, и его помощником капитаном Фрицем Крамером. Канарис ничего не говорил о своей деятельности в Португалии. Однако, как мне казалось, он в условиях исключительной секретности для противодействия политике Гитлера пытался установить контакт с противником».

Несомненно, такая пассивность в столь многообещающем район не могла поощряться. Это затишье в Португалии, по-видимому, действовало Гитлеру на нервы. Кейтель на одном из совещаний в начале 1942 года приказал начальнику абвера осуществить план, разработанный штабом военно-воздушных сил, — совершить диверсию на самолете авиационной фирмы «Атлантик клиппер эрлайнс». На этом же совещании присутствовал и генерал Лахузен, которому Канарис здесь же, на совещании, в довольно нервном тоне поручил выполнить этот приказ. И вскоре мина с часовым механизмом была заложена в одну из американских летающих лодок.

«Однако имелся другой строгий приказ адмирала Канариса о полном запрещении каких-либо террористических актов. Этот приказ был записан в моем служебном дневнике. В 5-м отделе английской военной разведки имеется фотокопия моего дневника, оригинал которого находится теперь в Вашингтоне», — рассказал мне Лахузен.

Но какой смысл был в таком секретном приказе о запрещении террористических актов, если безапелляционные распоряжения об их проведении отдавались непосредственно сверху? Канарис как раз был в Португалии, когда ему доложили, что на английском самолете уже заложена мина. Адмирал приказал немедленно изъять ее. Это успели сделать, так как вылет самолета был отложен из-за плохой погоды.

«Тревор-Ропер[75] был прав, заявив, что Канарис не всегда имел возможность предотвратить акты террора, — говорил Лахузен. — Иногда он не мог этого сделать по техническим причинам, а порой это зависело не от него. Но без сомнения он всегда был против подобных вещей.

Вскоре немцам стало известно о предполагаемой встрече Черчилля с президентом Рузвельтом в январе 1943 года. Капитан Вихман в Гамбурге узнал об этом примерно за неделю до встречи. Слухи о приезде глав правительств союзников распространились также и в Испании, после того как некоторым коммерсантам отказали в заказанных ими заранее комнатах в одном из отелей Касабланки. Однако в Берлине были убеждены, что эта встреча состоится в Вашингтоне и что «Касабланка» — закодированное название Белого дома. Но все же штаб немецких военно-воздушных сил был встревожен.

От адъютанта Канариса полковника Енке я узнал, что экипажу специального разведывательного самолета, оборудованного приборами для проведения воздушного фотографирования с большой высоты и постоянно находившемуся на одном из аэродромов в Португалии, было приказано вести непрерывное наблюдение. С большой высоты удалось обнаружить английский бомбардировщик, летевший в южном направлении в сопровождении эскорта истребителей, которые отвернули от него в районе Лиссабона. Дальше бомбардировщик продолжал полет один. Был ли это тот самый бомбардировщик, на котором Черчилль вместе с лордом Порталом[76] и другими лицами летел на конференцию в Касабланку и который описан Черчиллем в его воспоминаниях?… Енке считает, что это был именно тот самый бомбардировщик и что англичане также обнаружили летящий немецкий разведывательный самолет. Но Канарис так и не выслал истребителей для преследования английского самолета.

«Мне ничего не известно о воздушной разведке с целью обнаружения самолета Черчилля, — заявил мне Лахузен. — Что касается моего отдела, то я помню, как после прибытия Черчилля в Касабланку Кейтель отдал приказ, по-видимому исходивший от самого фюрера, организовать убийство Черчилля с помощью националистически настроенных арабов. Гитлер, вероятно, имел в виду наших марокканских агентов. Однако подобная деятельность запрещалась приказом адмирала, не говоря уже о том, что организовать эту операцию за такой короткий срок оказалось технически невозможно. Как мне известно, все приказы об убийстве Черчилля были отданы после прибытия его в Касабланку».

Немецкие военно-воздушные силы были, безусловно, наготове, когда закончилась конференция в Касабланке. Бискайская эскадрилья постоянно вела наблюдения.

Один из старших служащих «Люфтганзы»[77] Отто Ион в беседе со мной вспомнил об отмене в те дни очередного полета одного воздушного лайнера по маршруту Лиссабон — Мадрид под предлогом неисправности моторов. Вместо этого самолет отправился в «испытательный» полет над морем. Однако, какое конкретное приказание получил пилот этого самолета, Ион не знал.

Через пять месяцев Черчилль снова вылетел из Англии. На этот раз он действительно отправился в Белый дом на вторую Вашингтонскую конференцию. Возвращаясь оттуда, Черчилль 30 мая 1943 года встретился в Алжире с Иденом. О его прибытии в Алжир немецкие агенты немедленно сообщили в Берлин, и немецкие военно-воздушные силы снова подготовились к перехвату самолета английского премьер-министра. Именно они, как полагает Черчилль, 1 июня 1943 года сбили английский пассажирский самолет компании «Бритиш оверсис эрвэйс». Погиб весь экипаж и 13 пассажиров, а в коммюнике немецких вооруженных сил сообщалось, что был сбит «транспортный» самолет. Вместе с другими пассажирами, среди которых были женщины и дети, погиб и Алфред Ченфолс, эксперт по финансовым вопросам, внешне похожий на Черчилля. Черчилль полагает, что Ченфолса могли по ошибке принять за него. Это, вероятно, и послужило поводом для совершения преступления, хотя обычно воздушные лайнеры этой компании не подвергались нападению немецких самолетов.

Вскоре в Лиссабоне произошла довольно странная встреча, во время которой Канарис смог лично побеседовать с офицером союзников. В Португалии было открыто польское консульство, в котором Польше разрешили иметь ряд представителей. Полковник Ян Ковалевский был в свое время военным атташе в Москве, а после разгрома польских армий генерал Сикорский направил его в Лиссабон в качестве представителя свободных поляков. У Ковалевского глубоко укоренилось характерное для поляков недоверие к немцам. Когда он, будучи еще молодым офицером, учился в военных академиях Бельгии и Франции, ему не раз приходилось проезжать через Германию. «Но я никогда не задерживался в Германии надолго и инстинктивно стремился покинуть ее как можно скорее», — говорил он мне.

Ковалевский держался несколько в стороне от польского консульства. Он должен был поддерживать связи с польскими общинами в Европе, польскими рабочими в организации Тодта[78], польскими шахтерами во Франции и Германии, а также с поляками в самой порабощенной Польше. Ему необходимо было соблюдать большую осторожность во время своих поездок даже в Лиссабоне, так как в Португалии, несмотря на сильное влияние Англии, находилось много националистов — немцев, итальянцев, болгар, румын, венгров, испанцев.

Полковник Ковалевский — коренастый и физически сильный мужчина с широким, грубоватым лицом, по внешнему виду совсем непохожий на опытного штабного офицера. Ковалевский поселился в Лиссабоне в небольшой, но хорошо обставленной квартирке и занимался изучением дипломатических представителей как дружественных и нейтральных стран, так и стран оси.

Вскоре ему стало все хорошо известно о немецком после в Португалии бароне Гойнингене, происходившем из прибалтийских немцев. После заключения договора между Германией и Россией всех немцев выселили из Восточной Польши и Прибалтийских государств, перешедших к России. В Прибалтике остался принадлежащий барону Гойнингену большой замок. Его старая мать также должна была выехать на запад, где ей предоставили в Польше великолепный замок, конфискованный немцами у какой-то польской дворянской семьи. Когда старая баронесса узнала, что замок отобрали у кого-то из польских дворян, она пришла в смятение. Баронесса отправилась в Берлин выяснить, знает ли немецкое правительство о том, что действительно происходит в Польше. Но после ряда ее бесплодных попыток добиться справедливости баронессу наконец откровенно предупредили, что если она не перестанет проводить агитацию в пользу поляков, то будет иметь большие неприятности. Старая женщина была так потрясена этим, что вскоре заболела и в начале 1940 года умерла. Посол ездил в Берлин на похороны своей матери, а оттуда вернулся в Лиссабон очень расстроенным и уже не таким верным слугой фюрера, каким был раньше.

Через некоторое время после начала войны Германии с Россией полковник Ковалевский, поддерживавший контакт в Лиссабоне с некоторыми представителями малых стран — союзниками Германии, получил записку от своего друга — одного румынского дипломата. Тот сообщал, что немецкий посол предлагает Ковалевскому встретиться с одним из его конфиденциальных агентов.

Полковник, приняв необходимые меры предосторожности, отправился на эту встречу. Он выехал вместе со своим румынским другом, а несколько поляков следовали за ними в другом автомобиле. Когда они прибыли к условленному месту, Ковалевский заметил роскошный «бьюик». Ему представили человека, вышедшего из машины. Это был капитан Фриц Крамер, доверенное лицо Канариса и офицер безопасности в немецком посольстве.

— Вы «Петер» из Лиссабона? — спросил Крамер. «Петер» был псевдоним полковника Ковалевского.

— Да, это я.

— Мы арестовали вашего человека в Париже. Он и выдал нам ваше имя. Если вы хотите спасти его жизнь, то мы могли бы кое-что предпринять в этом направлении.

Ковалевский ответил, что хотел бы помочь своему человеку. С этого и начались тайные встречи с Крамером, обычно происходившие по ночам в квартире польского полковника. Крамер в первый же свой ночной визит принес пачку бумаг. Это были, как он заявил, донесения человека Ковалевского из Парижа. Во время этих встреч Ковалевский узнал подробнее о настроениях барона фон Гойнингена. Иногда они с Крамером решали некоторые вопросы, связанные с разведкой, но Ковалевский обратил внимание, что немец всегда стремился обсуждать вопросы об общем положении, о будущем, об исходе войны, о замыслах союзников. Ковалевский же во время одной из этих встреч высказал ему совершенно ясно, в чем заключались, по его мнению, просчеты Германии.

Так польский офицер познакомился в Португалии с человеком Канариса.

Однажды летом 1943 года Крамер явился на условленное место встречи в большом возбуждении. Он рассказал Ковалевскому о каком-то новом виде оружия, готовящемся сейчас в Германии. Это были, по его словам, ракеты или бомбы. Ими можно обстреливать Англию со стартовых площадок во Франции. Эти бомбы нельзя перехватить самолетами. Их можно запускать со специальных бетонированных площадок в любое время суток. Таким образом, о новом виде оружия немцев стало известно за год до того, как Гитлер отдал приказ о применении самолетов-снарядов и до того, как первый снаряд достиг Англии. Кажется, к этому времени и английская воздушная разведка сообщила некоторые сведения о том, что готовилось в Пенемюнде[79].

В другой раз Крамер заметил, что его начальник, который, возможно, скоро посетит Португалию, хотел бы встретиться с полковником Ковалевским.

«По-видимому, приедет Канарис», — сказал Ковалевскому один из польских дипломатов в Лиссабоне. Ковалевский стал ждать его в своей квартире в те же часы, когда обычно приходил Крамер. И однажды к нему пришел посетитель — пожилой человек, почти совсем седой. Он говорил очень быстро и, казалось, был в сильном нервном напряжении. Он не представился Ковалевскому, но во всей манере его поведения чувствовалось, что он обладает большой властью.

— Неизвестный хотел, чтобы я повторил ему все, что я говорил Крамеру о просчетах Германии, — рассказывал мне Ковалевский. — Он задавал вопросы нетерпеливо, резким тоном и быстро схватывал мои ответы. Немец спросил меня, почему невозможно для Германии тесное сотрудничество с теми странами, которые она оккупировала. Я ответил ему очень просто: «Это совершенно исключается, пока Германия не изменит своих методов правления».

— Как вы думаете, почему он захотел встретиться с вами? — спросил я Ковалевского.

— Вероятно, для того, чтобы обменяться мнениями по некоторым стратегическим вопросам и услышать все то, что я говорил Крамеру о просчетах Германии.

Что за странный человек был Канарис! Ему не было никакой необходимости ехать в Лиссабон и подвергать себя риску только для того, чтобы обсуждать прошлые ошибки Гитлера. Если это был не Канарис, то это был кто-то другой, желавший для осуществления нового курса Германии найти союзников среди свободных поляков. Ведь польские подпольные организации были самыми сильными организациями в оккупированных немцами странах. Именно они вскоре очень серьезно нарушили немецкие коммуникации. К сентябрю 1943 года русские приближались уже к границам Польши и Чехословакии. Напуганное польское правительство, находясь в Лондоне, видело, что их опустошенная страна снова станет полем боя. Польское движение Сопротивления явилось для Канариса очень серьезной проблемой, с которой тщетно пытались покончить эсэсовцы. Чехи готовились к радостной встрече с русскими. Президент Бенеш выступал в Лондоне и Вашингтоне за ведение войны до конца и горячо убеждал английских и американских военных руководителей в том, что Сталин хочет добиться взаимопонимания с Западом.

— За время моей работы в Лиссабоне с представителями немецкой оппозиции я смог понять настроения чехов, — говорил мне Ковалевский в 1950 году. — Я не люблю немцев, но по некоторым политическим вопросам я был согласен с ними.

Через девять месяцев после встречи в Лиссабоне с неизвестным немцем Ковалевский прибыл в Лондон для доклада польскому правительству, находившемуся в изгнании. И там в ночь на 14 июня он был свидетелем пожара, возникшего от попадания первого самолета-снаряда. Но к этому времени союзники хорошо использовали имевшееся у них время, чтобы нанести удар по базам этих самолетов-снарядов.

— Я всегда стремился установить контакт с теми, кто желал мира, — заявил мне Ковалевский. — Например я встречался с одним болгарином. Мы виделись с ним только за городом, так как там он чувствовал себя в большей безопасности. И таких людей было много. Я направлял их к работникам английской секретной службы и, как правило, потом ничего не слышал о них.

— Вы уверены, что человек, с которым вы разговаривали, был именно Канарис? — спросил я Ковалевского.

— Вы можете показать мне его фотографии? — Я показал две или три фотографии примерно того времени, на которых адмирал был снят в штатском костюме.

— Да, по всей вероятности, это был он, — заметил Ковалевский, разглядывая фотографии.

Фриц Крамер, которого я долго разыскивал, встретившись со мной, сказал, что это был не Канарис. Но он так и не объяснил, кто же в этом случае выступал в роли его «начальника».

Три или четыре визита Канариса в Португалию во время войны были замечены союзниками. Однако присутствие Канариса в Лиссабоне вызывало меньшие опасения, чем его присутствие в Мадриде, где тайная война между абвером и английской секретной службой была более напряженной.

Приезжая в Португалию, Канарис встречался с Крамером и делился с ним своими мыслями. Он приказал ему не совершать диверсионных и террористических актов и никогда не говорил ему о приказе Гитлера убить Черчилля. «Мне приходилось встречаться с Черчиллем до войны, — сказал как-то Крамеру адмирал. — Я считаю его после Рузвельта наиболее видным государственным деятелем нашего времени».

Английская секретная служба постепенно теснила абвер в Испании. Положение в Германии также находилось под угрозой. Попытка совершить переворот не была достаточно эффективной, и эсэсовцам удалось подавить ее.

Глава 19.

ЗНАМЕНИТЫЙ ШПИОН ЦИЦЕРОН

— Спаси нас бог от послов, которые заботятся об обеспечении безопасности, — заявил мне один из офицеров английской службы безопасности.

— А разве они глупее обыкновенных людей и чаще допускают ошибки? — спросил я.

— Нет, они не глупее других, но последствия их необдуманных поступков могут быть очень серьезными, — ответил он.

— Вы имеете в виду случай с Цицероном?

— Нет, сейчас я думаю о жемчужном ожерелье… Цицерон был не единственным камердинером или дворецким, шпионившим за английскими послами. Я никак не пойму, Почему мы не назначаем дворецких на дипломатическую службу. Ведь они — лучшие дипломаты в мире,

— Ну а при чем же тут жемчужное ожерелье?

— О, именно из-за него бывает иногда трудно обеспечить безопасность посла. Когда кто-либо достигает такого высокого поста, то прекрасно понимает все происходящее в мире. Но иногда, несмотря на свое длительное пребывание на дипломатической службе, он не обращает внимания на различные мелочи, например, не замечает, что ключи или документы лежат не там, куда он их положил, и уверен, что у него все в порядке с точки зрения обеспечения безопасности. А если вдруг кто-нибудь предупредит его об этом, он сразу же впадает в амбицию и расценивает это предупреждение как покушение на его авторитет. Так, в частности, было и в случае, который я имею в виду. Это произошло перед войной.

— Кто-нибудь предупредил посла?

— Да, но он отнесся к этому довольно-таки пренебрежительно. Поскольку никаких прямых доказательств против его камердинера не оказалось, а были только предположения, посол не захотел с ним расстаться.

— Вы имеете в виду случай с…

— Да. Всегда излишняя щепетильность заслоняет собой все остальное, и обязательно что-нибудь происходит.

Слушая его, я уже забыл о Цицероне и заинтересовался историей с жемчужным ожерельем.

— Некоторые говорят, что английская секретная служба глупа, другие, наоборот, — что очень умна. Я не берусь утверждать ни то, ни другое… Дочь одного посла собиралась выйти замуж. По этому случаю из Англии привезли фамильное жемчужное ожерелье. Посол хотел подарить его дочери в день свадьбы, а пока хранил ожерелье у себя в спальне. И представьте, оно оттуда исчезло. Кто мог взять его? Подозрение сразу пало на камердинера, хотя никаких доказательств его виновности не было. Однако посол все же уволил своего слугу. И как ни удивительно, незадолго до свадьбы ожерелье нашлось.

— Довольно странная история.

— Да, именно странная, но дело в том, что камердинер все же был уволен, и это произошло немного раньше случая с Цицероном.

— Я интересуюсь немецким шпионажем в Турции. Не могли бы вы мне объяснить, почему адмирал Канарис, в частности в Анкаре, нанимал для работы в качестве агентов глухонемых? — спросил я.

— О, бедный Нэтчбулл[80]. Сначала этот Цицерон, потом глухонемые…

— Они следили за ним в ресторанах. Когда посол разговаривал с кем-нибудь, они наблюдали за движением его губ… Мне об этом рассказывал один из офицеров абвера.

— О, пожалуй, в этом есть смысл. В Анкаре всего три ресторана, куда можно было бы пойти. Это не то что в Мадриде или Стамбуле, — ответил мне мой собеседник. — Когда Кемаль Ататюрк[81] перенес столицу из Стамбула в Анкару, он перевел туда и весь дипломатический корпус. Анкара, как вы знаете, расположена на горном плато в Малой Азии на высоте около тысячи метров над уровнем моря. Летом там сухо и жарко, а зимой очень холодно. Это новый город, хотя там и имеются развалины древней цитадели. Вся жизнь в Анкаре сосредоточена в основном на одной центральной улице длиной почти пять километров, вдоль которой густо растет акация… Она носит название бульвара Ататюрк. Здесь расположены все посольства и консульства. До переезда в Анкару послы и другие старшие сотрудники посольств вели в Стамбуле, в этом портовом городе-космополите, довольно веселую жизнь. И после переезда в Анкару послы летом обычно уезжали в Стамбул, где хотя тоже страшная жара, но все же из-за близости моря она легче переносится.

Английское посольство расположено в восточной части бульвара Ататюрк, невдалеке от дворца президента. По соседству с ним находятся швейцарское и чехословацкое посольства. Французское и американское посольства расположены несколько позади бульвара Ататюрк. Напротив них разместились посольства Польши, Ирана, Китая, Ирака и Бразилии. Итальянское и немецкое посольства расположены на южной стороне бульвара, рядом с советским посольством, а на северной стороне бульвара — посольства Греции, Голландии и Бельгии. Там же находятся и все имеющиеся в Анкаре рестораны: ресторан «Сория», или, как его еще называют, ресторан Сержа, который бывает открыт только зимой; ресторан «Карпика», находящийся рядом с отелем «Палас»; ресторан «Фаия» и ресторан при вокзале. Конечно, английский посол не отправится обедать в ресторан на вокзале, хотя готовят там хорошо. Таким образом, он мог бывать только в трех ресторанах, и излюбленным из них был ресторан «Карпика», который часто посещают английские и немецкие дипломаты. Герр фон Папен и сэр Хью Нэтчбулл-Хьюгессен иногда обедали там в один и тот же вечер. Так живет Анкара.

Турция расположена на пути к нефтяным полям Среднего Востока и дальше, к дельте Нила. Являясь другом, а затем и союзником Англии, Турция имела для нее очень важное значение даже тогда, когда была нейтральной. Нейтральная Турция закрывала Гитлеру дорогу на Багдад и к Персидскому заливу. Турки со страхом следили за гигантской борьбой между Германией и Россией, так как победа любой из сторон создавала угрозу для их страны. Безопасность Турции была бы лучше обеспечена, если бы Россия и Германия имели равные силы. Такова была точка зрения одного английского дипломата в Турции.

В январе 1943 года в Адане произошла секретная встреча Черчилля с президентом Турции Инёню, где обсуждался вопрос об обеспечении безопасности Турции и поставок ей оружия из арсеналов Среднего Востока.

На встрече присутствовали генерал Алан Брук, начальник имперского генерального штаба, и сэр Александр Кадоган, помощник министра иностранных дел.

1943 год ознаменовался крупными победами союзников. Муссолини в июле ушел в отставку и был арестован, а в сентябре Италия капитулировала. 22 ноября в Каире собрались Рузвельт, Черчилль и Чан Кай-ши и решили вопрос о будущих действиях против Японии. Неделей позже в Тегеране произошла встреча Рузвельта и Черчилля с русскими руководителями, которые выразили недовольство тем, что еще не был открыт второй фронт, и определенно не хотели, чтобы он был открыт на Балканах. Они настаивали, чтобы вторжение началось в Западной Европе, и президент Рузвельт был склонен согласиться с его аргументами. Желая несколько успокоить русских, Черчилль рассказал им о наметках плана операции «Оверлорд», как условно называлась операция по вторжению в Нормандию. По некоторым сведениям, именно в Тегеране ориентировочно была установлена дата начала вторжения в Западную Европу.

Затем в Каире снова состоялась встреча Рузвельта и Черчилля с президентом Турции Инёню, на которой присутствовали Гарри Гопкинс, Иден, турецкий министр иностранных дел Менеменджоглу и английский посол в Турции сэр Хью Нэтчбулл-Хьюгессен. Черчилль обсуждал с президентом Инёню вопрос о размещении на турецких аэродромах 7000 человек английского военного персонала в качестве предварительной меры по подготовке вступления Турции в войну. И страшно даже подумать, что многие подробности этих встреч и наметки операции «Оверлорд» стали почти сразу же известны немцам.

«О результатах Тегеранской конференции скоро узнал Гитлер, однако он не сумел сделать нужные выводы», — писал генерал Шпейдель, бывший начальником штаба у Роммеля.

Как же это случилось?

У английского посла в Анкаре служил камердинером албанец по имени Диелло. Он тайно связался с агентом немецкой секретной службы в Анкаре Л. Мойзишем и предложил ему свои услуги. Предложение Диелло было принято, и фон Папен придумал для него кличку «Цицерон». Цицерон передавал немцам фотопленки со снимками документов, которые он по ночам доставал из сейфа посла и фотографировал.

Цицерон снабжал немцев этими пленками с октября 1943 года по апрель 1944. Каждый раз он получал за это 15—20 тысяч фунтов стерлингов, большинство из которых были фальшивыми. Таким образом наиболее секретные документы министерства иностранных дел, как только они поступали из Лондона, сразу же попадали в руки немцев. В ноябре 1943 года Мойзиша даже вызвали в Берлин — так сильно немцы заинтересовались этими документами. Однако там Мойзиш увидел, что Риббентроп довольно скептически отнесся к содержанию одного из документов, в котором излагались совместные англо-американские меры по ведению войны и их стратегия. Собственно говоря, в этом документе был написан приговор Германии. Среди полученных материалов имелся и документ о наметках операции «Оверлорд».

Эрнст Кальтенбруннер, занявший после смерти Гейдриха пост начальника службы безопасности, хотел знать все о Цицероне. Кальтенбруннер обладал достаточной властью, чтобы забрать его от Риббентропа под предлогом «обеспечения безопасности».

Скоро англичане узнали через своих агентов, засланных в немецкую разведку, что к немцам из Турции поступает очень важная информация. Мне случайно пришлось встретиться с одним офицером английской службы безопасности, которому поручили выяснить личность Цицерона.

«Я просто не мог тогда поверить, что это был камердинер нашего посла, — заявил он мне. — Он выглядел таким простачком, что трудно было представить, что он способен проделать всю сложную работу по фотографированию, документов». Однако этот толстый албанец с несколько желтоватым, нездоровым цветом лица, ненавидевший англичан за то, что они во время одной из перестрелок убили его отца, частенько с очередной фотопленкой направлялся по вечерам из английского посольства к заранее условленному месту, где его поджидал Мойзиш со свертком настоящих и фальшивых банкнот. Так продолжалось до тех пор, пока турки не почувствовали, что герр фон Папен знает многое об их тайных переговорах с англичанами. Сведения об этом поступили из другого источника.

Как-то раз личная секретарша Мойзиша Елизабет Капп, перебирая дипломатическую почту, прочла одно письмо из Берлина, в котором упоминалось о Цицероне. Елизабет Капп шпионила за Мойзишем для англичан и, кажется, для американцев. Над Цицероном нависла опасность разоблачения. Почувствовав это, албанец поспешно исчез из Анкары, захватив с собой полученные от немцев фальшивые банкноты. После его исчезновения англичанам стало ясно, как фон Папен узнал о плане размещения английского персонала военно-воздушных сил на аэродромах Турции. Они были поражены, когда подсчитали, сколько государственных секретов попало в руки немцев. После этого к английскому посольству в Анкаре прикомандировали нового офицера службы безопасности. Англичане приняли все меры для предотвращения подобных случаев в будущем.

«Посол должен быть очень осторожным… — так начал Пауль Леверкюн, резидент немецкой разведки в Турции, свой рассказ об этой истории, когда мы с ним сидели в греческом ресторане в Лондоне. — Я имею в виду фон Папена», — продолжал он.

Леверкюн, после войны вернувшийся к своей мирной профессии юриста, вспомнил, как фон Папен дал понять турецкому министру иностранных дел, что ему многое известно о военных соглашениях Турции с союзниками.

«Гитлер специально направил фон Папена в Анкару узнать, что думают союзники по вопросу о заключении мира», — закончил Леверкюн.

«Но Гитлер никогда не доверял фон Папену и не разрешал никому из членов его семьи выезжать за пределы Германии, — сказал мне Томас Марффи, один из венгерских дипломатов в Анкаре. — Что касается Цицерона, то, я думаю, в действительности он был турецким агентом, решившим дополнительно заработать еще на стороне».

Глава 20.

СТАМБУЛ

Резидент немецкой разведки в Турции, вышеупомянутый д-р Пауль Леверкюн, был образованным юристом, с отличными, чисто немецкими манерами. Несколько лет он прожил в Америке. Он изучал мусульманские страны и во время первой мировой войны провел некоторое время в Персии. Генерал Варлимонт вспомнил о Леверкюне в 1939 году и направил его со специальной миссией в Персию. Варлимонт опасался, что генерал Вейган со своей французской армией может двинуться из Сирии через Малую Азию и овладеть русскими нефтяными источниками в Баку, откуда Германия частично получала нефть. Леверкюн выехал через Россию в Персию. Он занимал там пост немецкого консула, пока это консульство не закрыли. Через Персию проходил основной путь поставок товаров России по ленд-лизу. В начале 1940 года Леверкюн сообщил Варлимонту, что имеется реальная угроза Баку. Англичане изучали возможности нападения на этот район с моря и воздуха, а французы готовились совершить марш в Баку из Сирии. Но вскоре, однако, положение изменилось, и именно немцы начали готовить план уничтожения Баку. Немецкий агент Кюхлер, который в свое время занимался охраной румынских нефтяных источников от англичан, получил задание разработать план уничтожения русских нефтяных промыслов.

Как-то в 1942 году, выступая на одном из военных совещаний в Софии, Леверкюн обратил внимание, что за ним внимательно наблюдает адмирал Канарис. В правдивом докладе Леверкюна чувствовалось критическое отношение к ведению войны Германией. Леверкюну было приказано явиться к начальнику разведки.

«Очень живой и разговорчивый, он пренебрежительно относится ко всяким военным условностям, — так охарактеризовал Канариса Леверкюн в своих записках. — В нем чувствовалась кровь его предков. Адмирала часто лихорадило даже в разгар жаркого болгарского лета. Когда мы ехали по Софии, на нем была серая морская шинель. Канарису очень понравилась моя шляпа с широкими полями, и он, примерив, надел ее вместо своей форменной фуражки. Адмирал расспрашивал меня, кого бы я мог рекомендовать на тот или иной пост в разведке, совершенно не обращая внимания на то, что я был только в чине капитана, а интересовавшие его лица имели звания полковников и даже генералов. Это было совершенно необычным в немецких вооруженных силах».

Леверкюну пришлось еще раз лично докладывать адмиралу в Берлине. Там Канарис пригласил его пообедать вместе с ним на его вилле, где Леверкюн познакомился с обстановкой, окружавшей адмирала. Ему запомнился красочный портрет Константина Канариса, одетого в яркий костюм, с кривой саблей в руке. В клетке на жердочке сидел попугай, на специальной подставке лежала флейта. Канарис долго рассказывал Леверкюну о своих собаках таксах, что было очень странным, так как имелось много других вопросов, которые им предстояло обсудить.

Начальник абвера предложил Леверкюну отправиться в Турцию для организации разведки. Тем, кто представляет себе абвер как совершенную организацию, нужно сказать, что Леверкюн создавал разведывательную сеть в Турции, работая почти в пустой комнате громадного здания немецкого посольства в Стамбуле, не имея ни секретаря, ни даже машинистки.

Леверкюн не пытался создавать разведывательную сеть с помощью агентов-немцев. Он предпочитал использовать людей, которые находились у него под рукой в Турции: эмигрантов-австрийцев, турецких политических деятелей и представителей различных мусульманских сект, которые служили ему с большим рвением, питая ненависть к англичанам. Установив сотрудничество с турецкой разведкой, Леверкюн помог ей лучше организовать разведку против России.

«Канарис никогда не говорил со мной о мирных переговорах, — рассказывал Леверкюн. — Но несомненно, направляя меня в Стамбул, он был уверен что я не упущу малейшей возможности, которая представится мне в этом направлении. Адмирал знал, что генерал Уильям Донован, один из моих старых американских друзей, стал начальником управления стратегических служб[82] Соединенных Штатов».

После того как объем работы сильно возрос, Леверкюн попросил прислать помощника. К нему направили Эриха Вермерена, сына его старого друга д-ра Курта Вермерена. Эрих приехал в Стамбул со своей женой, урожденной графиней Плеттенберг, образованной и энергичной женщиной, с твердыми религиозными взглядами. Абвер рассчитывал, что она будет вести работу среди христианского меньшинства Турции. Ее муж, бледный и несколько флегматичный молодой человек, со своеобразным, в какой-то мере скептическим складом ума, придерживался отрицательных взглядов по отношению к национал-социализму.

Леверкюну не было известно о каких-либо попытках вести мирные переговоры в Анкаре или Стамбуле до 1943 года. Канарис во время войны дважды побывал в Турции. Один из его помощников, Гельмут фон Мольтке, в начале войны также дважды приезжал в Турцию.

— Значит, вам не приходилось передавать Джорджу Ирли какие-либо письма? — спросил я Леверкюна.

— Нет.

— Может быть, это делал Мольтке?

— В период сталинградской катастрофы я узнал о первых попытках американцев начать переговоры о мире, — ответил Леверкюн.

— От Джорджа Ирли? — спросил я.

— Да, от него. Американцы, в частности, жаловались, что им очень трудно найти общую точку зрения с немцами. Немцы никогда хорошо не отзываются об американцах. «Не могли бы вы сказать хотя бы несколько добрых слов в память какого-нибудь умершего американца?» — обратился ко мне Ирли. Я рассказал об этом послу фон Папену, и он подготовил небольшую речь для одной из наших официальных военных церемоний.

«Мы всегда испытывали большое уважение к людям, — говорил фон Папен, — которые в свое время пересекли океан и создали государство неограниченных возможностей благодаря своей инициативе и энергии. Мы преклоняемся перед памятью Авраама Линкольна, Монро и многих других американцев. Но мы не можем согласиться с тем, чтобы доктрина Монро[83] распространилась на Европу».

Последняя фраза была сказана специально для Риббентропа, который очень неодобрительно отнесся к речи фон Папена. На эту речь обратили внимание в Кремле. Возникло подозрение, что фон Папен нащупывает пути к заключению сепаратного мира с Западом. 24 февраля 1942 года в Анкаре на фон Папена было совершено покушение, но неисправная бомба взорвалась раньше времени.

«Следующая попытка начать переговоры о мире исходила от турецкого министра иностранных дел Менеменджоглу, — продолжал Леверкюн. — В марте 1943 года он сообщил фон Папену, что Турцию скоро должен посетить кардинал Спельман, который хотел бы встретиться с фон Папеном или с кем-нибудь другим, пользующимся таким же доверием». Об этом предложении стало известно офицеру органов безопасности Мойзишу, что вынудило фон Папена доложить обо всем Риббентропу и посоветовать ему принять это предложение. От Риббентропа пришел резкий отрицательный ответ: «Нет никакого смысла обсуждать вопрос о мире!» На это фон Папен также резко ответил, что тогда он не видит смысла вообще иметь какие-либо миссии за границей.

«Следующее послание поступило от Джорджа Ирли в апреле 1944 года, — рассказывал Леверкюн. — Его передали мне в Германии. В нем говорилось, что подготовка союзников к вторжению в Европу проведена настолько тщательно и всесторонне, что успех несомненен. Но победа союзников на Западе будет означать победу и на Востоке, а это поставит под угрозу всю европейскую цивилизацию[84].

Нет ли какой-нибудь возможности найти другое решение? Я доложил об этом послании полковнику Гансену, новому начальнику военной разведки. Он не разрешил мне вернуться в Турцию для ведения переговоров, а поручил это фон Лерснеру, жившему в Стамбуле и являвшемуся председателем немецко-восточного общества. Мне кажется, что фон Папен также встречался с американцами».

В это время немецкую разведку в Стамбуле постигла неудача. В обязанность отделения немецкого абвера в Турции входила, в частности, передача некоторой частично правдивой и частично ложной информации англичанам, что служило каким-то определенным целям. Однако, это было очень опасно. В немецком консульстве в Стамбуле все следили друг за другом. Трудно было решить, действительно ли какой-то герр X выполняет задание против англичан или, наоборот, работает на них. Так, Вермерен за свое отрицательное отношение к национал-социализму находился на подозрении у гестапо. И когда встал вопрос о его возвращении в Германию, Вермерена охватил страх за свою жизнь и за жизнь жены. Поэтому он решил вступить в контакт с англичанами и получить у них политическое убежище.

Английская декретная служба решила инсценировать похищение Вермерена, чтобы придать всему делу таинственную окраску и заставить немцев ломать голову над тем, было ли это операцией «Ночь и туман» или же эта просто бегство их сотрудника. Но сведения об этом деле как-то просочились в прессу союзников, и тактику пришлось менять. Лондонская «Таймс» опубликовала заметку о бегстве Вермерена, а также выдержки из его заявления под саркастическим заголовком «Немец и его совесть».

Вермерен стремился помочь своими знаниями пропаганде против Гитлера.

«Вы не найдете того понимания вашей позиции в Лондоне, — предупредил его английский чиновник, — какое вы находите здесь в Турции. Вы можете разочароваться». Однако несмотря на такое предупреждение, Вермерен все же решил уехать в Англию. Это был скандал, о котором долго говорили в Германии. Служба Кальтенбруннера могла бы примириться с потерей секретаря Мойзиша Нелли Капп (известной союзникам под именем Елизабет), но побег Вермерена поставил в очень затруднительное положение абвер и самого Канариса, который нес ответственность за его деятельность.

Мне хочется остановиться теперь на том, как инцидент с Вермереном был использован Гитлером в своих интересах.

В Германии стали распространять слухи, будто Вермерен сбежал, захватив с собой шифровальную книгу абвера.

— Вы действительно взяли с собой шифровальную книгу? — спросил я Вермерена, когда однажды встретился с ним на одном обеде в Лондоне.

— Нет, — твердо ответил он, и я склонен был поверить ему.

Его жена вмешалась в разговор.

— А, опять Канарис, — сказала она улыбаясь. — Пусть он провалится вместе со своими собаками!

Несколько дней в Берлине только и говорили о побеге Вермерена. Причиной этого многие считали религиозные антипатии графини Вермерен к третьему рейху. Говорили даже, будто Вермерену явилось видение, которое посоветовало ему покинуть проклятую господом Германию. «Но, — заявил «голос», — перед тем как бежать, захватите с собой шифровальную книгу».

Вермерен надеялся, что его поступок будет правильно понят и ему удастся оказать влияние на немцев. Но, как это часто бывает в жизни, некоторые поступки человека приводят к результатам, противоположным тем, к которым он стремится.

— Вермерен заявил мне, что он не брал с собой шифровальной книги, — сказал я Леверкюну, когда он закончил свое повествование.

— Да, я знаю, — ответил он. — Я встречался с Вермереном. Он имел все основания опасаться за себя и свою жену. Им действительно угрожало гестапо. Но никто не имеет права, находясь в таком положении, брать с собой секретные документы.

— Что имела в виду графиня, говоря о собаках Канариса?

— О, это таксы! Очень часто адмирал, отправляясь в поездки, брал с собой собак; он заказывал в отелях номера с двумя смежными комнатами, и в одной из них на кровати спали его таксы.

— А что вы думаете о тайной деятельности Канариса?

— Хотя я и был другом адмирала, но он никогда не рассказывал мне о каких-либо секретных переговорах о мире. Может быть, он передавал кое-какую информацию через нейтральные страны союзникам. Вероятно, эта информация касалась таких фактов, о которых в интересах высокой политики он хотел, чтобы знали союзники.

— Да, это действительно так и было.

— И он никогда не передавал каких-либо военных сведений, как простой шпион,

— Однако Канарис не получил признания ни от одной из сторон.

— Кажется так. И если вы собираетесь писать книгу о нем, то попытайтесь объяснить все это. Сам же он совершенно ясно сознавал, что он делал и почему. Может быть, англичане ожидали от адмирала большей активности.

Глава 21.

КАНАРИС ПОД ПОДОЗРЕНИЕМ

Налет бомбардировщиков «Москито» на Берлин превратил ночь на 24 августа в день. Это был один из крупнейших налетов, во время которого на немецкую столицу было сброшено 1700 тонн бомб. Гитлер возбужденно шагал по коридорам подземного убежища под имперской канцелярией, высказывая свои мысли Мартину Борману[85]. По-видимому, этот первый большой налет на Берлин заставил его призадуматься.

«Я удивляюсь, почему бездействует Канарис, — рассуждал он вслух. — Мне кажется, я давно ничего не слышал о нем».

Мартин Борман передал эти слова разведывательной службе, и полковник Енке вспоминает, как, услышав их, адмирал воскликнул: «Вы видите, он еще чего-то хочет от меня! — И после недолгого раздумья добавил: — Но для чего это действительно нужно?»

По словам Енке, люди, находившиеся в ближайшем окружении Гитлера, старались устранить Канариса. Его доклады не нравились ни им, ни самому Гитлеру. Адмирал знал, что Гитлера окружали люди, готовые во всем соглашаться с ним. Фюрер не мог упрекнуть начальника абвера в том, что его доклады не соответствуют действительности. В своей речи в рейхстаге 11 декабря 1941 года он заявил, что, если бы даже заранее не было точно известно, какими силами располагает Россия на Восточном фронте, ход кампании, предвиденный им, подтвердил правильность действий. А когда Канарис явился к Гитлеру со своими прежними доводами, стремясь показать, что он, Канарис, давно предвидел ход всей русской кампании вплоть до Урала, Гитлер улыбнулся и заметил, что знает и высоко ценит разведку адмирала, но что он сделал свое заявление по политическим мотивам. «Ни одно государство не вступало в войну с такой полной информацией о противнике, какую мы имели о России»[86], — сказал Канарис офицерам своего штаба…

В первый год войны Гитлер сместил фон Браухича с должности главнокомандующего сухопутными войсками, так как тот не смог овладеть Москвой. В следующем году Канарис очень скептически отнесся к наступлению на Кавказ, точно так же, как к попытке захватить Москву. Канарис передал своему заместителю вице-адмиралу Бюркнеру, к несчастью умевшему подлаживаться к требованиям фюрера, свою обязанность докладывать о положении на Восточном фронте. Енке припоминает, как Бюркнер суетился около разведывательной карты, готовя ее для доклада фюреру. Держа в руках голубые флажки, обозначавшие немецкие войска, и красные — русские войска, он говорил: «Ах, на карте совсем не нужно так много красных флажков».

Штаб разведки перевели из Берлина в Цоссен, где располагался штаб верховного командования сухопутных войск. Там имелись два огромных железобетонных убежища, отделенных друг от друга: Майбах I и Майбах II. Генеральный штаб размещался в Майбах I, а разведывательная служба — в Майбах II. Даже офицеры разведки не могли проходить в Майбах I без специального пропуска. В каждом убежище было три надземных этажа и три — под землей. И каждая комната убежища имела свою точную копию в его подземной части с розеткой для включения телефона. По сигналу воздушной тревоги все работники, взяв свои телефоны, спускались тремя этажами ниже и продолжали работать. Около убежища Майбах I находился небольшой коттедж, в котором жил начальник немецкого генерального штаба генерал-полковник Франц Гальдер. Он уступил часть коттеджа Канарису, где он жил в полной безопасности, так как эсэсовцам запрещалось появляться в расположении этих убежищ. Но адъютант Канариса замечал, что его начальнику не нравится здесь и что он мечтает снова уехать в Берлин или Восточную Пруссию. Адмирал чувствовал, что за ним установлено постоянное наблюдение, и опасался за свою жизнь.

Смятение, вызванное бегством в Англию Эриха Вермерена и его жены, само по себе не оказало большого влияния на положение немецкой разведывательной службы, которое и так было уже непрочным из-за серии неудач и странных инцидентов, происшедших в 1942 и 1943 годах. Случай с Вермереном явился лишь кульминационным пунктом, который нанес сильный удар власти Канариса.

Ловкий помощник Канариса Иозеф Мюллер смог беспрепятственно курсировать между Мюнхеном и Римом только до декабря 1942 года. Полковника Гельферриха, офицера связи по линии разведки, который стал что-то подозревать о миссиях Мюллера, по приказу Канариса перевели из Рима. Отто Ион, один из офицеров абвера, рассказал мне, что попытка католических кругов воздействовать на папу с тем, чтобы оставить Мюллера в Риме, снова насторожила гестапо.

В декабре 1942 года таможенный чиновник в Праге задержал агента абвера Шмидттубера по подозрению в незаконном провозе валюты. Последний признался, что вез деньги для абвера, и на допросе рассказал о группе генералов, пытавшихся через Ватикан вести переговоры с союзниками по вопросу об условиях мира. Он назвал имена Остера и фон Донани. Мюллер из гестапо немедленно ознакомился с этим делом и приказал провести тщательное расследование.

Оно велось очень медленно. Только в апреле 1943 года следователи явились к Канарису, чтобы получить разрешение произвести обыск в кабинете Донани. Там они нашли дело пастора Дитриха Бонхеффера, уже известного гестапо как противника национал-социализма. В деле указывалось, что Бонхеффер должен быть освобожден от военной службы, так как имеет ценные связи за границей. Бонхеффер тайно встречался с епископом Чичестерским в Стокгольме и информировал его о некоторых подробностях готовившегося покушения на Гитлера. Однако об этом в деле ничего не упоминалось. Донани и Бонхеффер были арестованы, генерал Остер снят со своего поста. Арестовали также и Иозефа Мюллера, которого ожидал военный суд.

«Я был предан военному суду, — рассказывал он : мне, — по обвинению в государственной измене и подрыве военных усилий государства. В целях защиты я решил сказать, что действительно вел разговоры о мире, но в такой мере, в какой этого требовала моя служба в разведке. Однако никакого участия в переговорах о заключении мира не принимал. Мне было известно, что гестапо не располагает какими-либо документами, которые могли бы меня уличить. Проект предложений, привезенный мной из Рима, хранился в штабе сухопутный войск в стальном сейфе полковника Шредера, близкого друга адмирала Канариса. Я заявил на суде, придерживаясь намеченной мной линии защиты, что должен быть признан или абсолютно невиновным или полностью виновным, и потребовал для себя или полного оправдания или смертной казни. Суд оправдал меня, но меня продолжали держать под арестом, так как гестапо намеревалось подвергнуть меня специальному допросу».

В феврале 1943 года, когда следствие по вышеуказанному делу не было еще закончено, Канарис имел первую официальную встречу с Кальтенбруннером в Мюнхене. В это время как раз повесили двух студентов мюнхенского университета за пропаганду против гитлеровского режима. Кальтенбруннер был раздражен. Хотя Кальтенбруннер и не был таким коварным и жестоким, как его предшественник Гейдрих, все же он являлся опасным противником.

При встрече Канарис обратил внимание на его широкие плечи, массивную голову, холодные пронизывающие глаза и особенно удивился величине его рук. «Настоящие лапы убийцы», — рассказывал он потом одному из своих офицеров. Кальтенбруннер был недоволен одним из людей Канариса — начальником разведки в Вене графом Маронья-Редвицем. Он утверждал, что граф поддерживает тесную связь с консервативной оппозицией в Венгрии и находится в дружеских отношениях с некоторыми работниками венгерской разведывательной службы, подозреваемыми в проанглийских настроениях.

В действительности Кальтенбруннер был уверен, что Маронья-Редвиц, довольно крупный работник немецкой разведки, встречался с лицами, поддерживавшими связь с англичанами. Канарис очень резко реагировал на слова Кальтенбруннера и разговаривал с ним слишком возбужденно. Он утверждал, что необходимо вести наблюдение за представителями всех венгерских партий. Обязанности офицера разведки требовали от него, чтобы он знал о деятельности всех групп. Казалось, эти доводы частично убедили Кальтенбруннера.

«Венгерская разведывательная служба всю войну не теряла контакта с англичанами, — признался один из высокопоставленных венгерских дипломатов, когда я рассказал ему об этом случае. — Поэтому подозрения Кальтенбруннера представляли большую опасность. Венгрия поддерживала настолько тесную связь с англичанами, что мы подписали с ними условия капитуляции на борту яхты сэра Нэтчбулла-Хьюгессена в Стамбуле еще в октябре 1943 года, то есть за восемнадцать месяцев до того, как эта капитуляция действительно была осуществлена».

Улэйн-Ревики, венгерский посол в Стокгольме, был связан с англичанами в последние годы войны. Он добавил некоторые детали к описанной мною картине положения в Венгрии. «Генеральный штаб был настроен пронемецки, — заявил он мне, — а министерство внутренних дел — проанглийски. Но и там у Канариса были друзья».

Вскоре гестапо раскрыло связи адмирала с Ватиканом и венграми; его протестантского эмиссара в Стокгольме арестовали. Пауль Леверкюн, резидент Канариса в Стамбуле, находился под постоянной угрозой обвинения в государственной измене. Канарису нужно было иметь очень крепкие нервы, чтобы продолжать вести свою работу против Гитлера.

«Канарис в октябре 1942 года снова предупредил Швейцарию об опасности, — сказал мне Август Линдт, пресс-атташе швейцарского посольства в Лондоне. Когда, наконец, Риббентроп убедился, что союзники скоро ударят «по мягкому подбрюшью зверя»[87], положение Швейцарии привлекло его внимание. Он потребовал, чтобы немецкий посол в Берне подробно доложил ему, какими запасами продуктов питания и сырья располагает Швейцария. Нет сомнения, Риббентроп снова мечтал о бескровной оккупации, ответственность за которую можно было возложить на союзников. Оккупация Швейцарии, которая непосредственно соединила бы Германию с итальянским фронтом, дала бы немцам некоторые преимущества. Немецкий посол в Берне д-р фон Крёхер знал о смелости и решительности швейцарского народа и о сильных швейцарских укреплениях в горах. Он придавал этому большое значение. У Канариса в свою очередь были свои люди в Берне, поддерживавшие связь с президентом Тео Кордтом. Именно через них адмирал и сообщил швейцарскому правительству об угрозе нападения. Может быть, в действительности опасность и не была столь велика, но Канарис не хотел упускать ни одной возможности, которая могла бы приблизить конец войны.

Мы уже видели, что союзникам удалось добиться внезапности при высадке в Северной Африке. Так же неожиданно они захватили плацдарм на берегу при высадке в Анцио в январе 1944 года.

«Канарис плохой разведчик», — заявил генерал Вестфаль, служивший в штабе у Роммеля, когда спросили его мнение о Канарисе. — Я припоминаю, что как раз перед высадкой союзников в Анцио я спросил адмирала о местонахождении в настоящее время английских линкоров. «Не беспокойтесь, мы следим за ними», — сказал он, однако точного ответа не дал. И только когда эти линкоры появились, чтобы поддержать своим огнем высадку союзников в Анцио, мы узнали наконец точно, где они в действительности находились. Вот почему я назвал Канариса плохим разведчиком».

Я сомневаюсь, что адмирал совершенно ничего не знал о готовившейся высадке союзников в Анцио. Не верю я также, что ему ничего не было известно о подготовке вторжения в Северную Африку. Герберт Вихман из Гамбурга сообщил ему точное местонахождение морских конвоев, предназначенных для осуществления операции «Торч». Может быть, Канарис имел свои соображения на этот счет, но он предоставил немецкому генеральному штабу и верховному командованию самим сделать необходимые выводы. Точно известно, что начальник абвера знал о предполагаемом выходе Италии из войны, однако в своем донесении генеральному штабу говорил обратное. Нельзя достоверно утверждать, что Канарис знал о поездке графа Гранди[88] в Португалию, предпринятую для переговоров с союзниками, но он мог об этом узнать от своего коллеги генерала Чезаре Аме, начальника итальянской военной разведки, с которым он был в дружеских отношениях.

Как уже упоминалось, Муссолини 25 июля после выражения ему вотума недоверия на заседании большого фашистского совета был арестован. Гитлеру не трудно было сделать вид, будто он верит заявлениям короля Виктора Эммануила и маршала Бадольо[89]. Он мог бы легко разоружить своего союзника, пока Италия еще продолжала сражаться на его стороне, но он серьезно обдумывал план похищения короля Италии и римского папы и освобождения Муссолини. Скорцени[90] удалось осуществить последний пункт этого плана. Узнав о намерениях фюрера, Канарис решил лично поехать в Италию под предлогом укрепления ее воли к сопротивлению. Но в действительности, как сказал мне Лахузен, он хотел предупредить итальянцев о намерениях Гитлера.

Канарис прибыл в Венецию в августе 1943 года и остановился в отеле «Даниели», где жил в 1941 году, приезжая в Италию, чтобы добиться согласия румын на охрану немцами нефтяных промыслов в Плоешти.

Аме, больше похожий на немца, чем на итальянца, с группой своих офицеров также приехал в Венецию. Канариса сопровождал Лахузен, который вскоре должен был уйти из разведки и отправиться на фронт, и полковник фон Фрейтаг-Лорингхофен, которому предстояло принять от Лахузена руководство 2-м отделом абвера.

Лахузен рассказал мне, что в отеле состоялся большой официальный завтрак. После завтрака Канарис вместе с Аме вышли на прогулку, продолжавшуюся почти полтора часа. Именно тогда Канарис предупредил своего друга о плане похищения короля и папы. По возвращении с прогулки адмирал сам рассказал об этом Лахузену, добавив, что и Аме также был с ним очень откровенен. Аме и Канарис встретились на следующий день для официальных переговоров в присутствии сопровождавших их офицеров. Итальянец твердо заверил присутствующих немцев, что их братство по оружию по-прежнему свято и нерушимо и что Италия полна решимости до конца сражаться на стороне Германии. Канарис выслушал это заявление с полной серьезностью.

Возвратившись в Цоссен, адмирал поделился своими впечатлениями о поездке с Кальтенбруннером и Хуппенкотеном. Последний позднее вспоминал, как Канарис подчеркнул, что генерал Аме лично заверил его, будто Италия не предпримет никаких шагов, чтобы выйти из войны. Однако Хуппенкотен отмечает, что после капитуляции Италии 8 сентября 1943 года Канарис рассказывал эту же историю Шелленбергу, заместителю начальника разведки СС, но уже в несколько измененном виде. Он вручил Шелленбергу толстую папку, где были собраны все доклады адмирала Кейтелю относительно неполноценности Италии как союзника, а также донесения об интригах итальянского генерального штаба по вопросу заключения сепаратного мира.

Аме? Да, он только что узнал, что Аме сразу же после встречи с ним в Венеции назначили командиром дивизии. Бадольо направил Аме обратно на службу в войска, но ему, Канарису, сообщили, что он исчез во время следования к новому месту службы. Предполагают, будто его убили члены антинемецкой партии. Хуппенкотен не говорил о том, в какой степени поверил Шелленберг этой истории. И если эта измена Италии не явилась неожиданностью для немцев и эсэсовцы смогли заранее вывезти в Германию всех военнопленных из лагерей в Италии, то уж, во всяком случае, не благодаря той информации, которую привез с собой Канарис. Об этом они узнали из других источников. Представители английской разведки в контрольной комиссии в Германии в 1947 году допросили одного из офицеров немецкой разведки, работавшего в сентябре 1943 года на посту подслушивания на территории Франции, с которого перехватывались радиосигналы союзников.

Немцам тогда удалось раскрыть тайну наших методов секретной телефонии. При разговоре все звуки смешивались в какой-то писк, который можно было превратить в слова только при помощи специальной разделительной приставки к телефону. Это устройство в достаточной степени обеспечивало безопасность при разговоре по обычному аппарату, так как было маловероятно, что противнику удастся подключить к линии разделительную приставку. Другое дело, если разговор велся по радиотелефону. В этом случае противник всегда мог установить различного рода приставки, которые легко можно настроить на нужную волну.

Однажды пост подслушивания абвера, расположенный в департаменте Па-де-Кале, подслушал разговор Рузвельта с Черчиллем. Этот разговор велся по радиотелефону, а не по кабелю, о чем не знали ни Рузвельт, ни Черчилль. Они говорили, в частности, «о вооружении наших пленных».

«Из подслушанных разговоров союзников мне стало ясно, — показал офицер абвера на допросе, — что капитуляция Италии близка. При мне всегда находился эсэсовец, который немедленно прочитывал все, что я записывал».

По мере того как русские войска продвигались на Востоке, а армия Кессельринга была изгнана из Италии, «гостиная оппозиция» в Берлине становилась более активной. В январе 1944 года гестапо провело облаву на немцев, недовольных режимом Гитлера. Один из агентов гестапо выдал фрау Сольф, вдову бывшего немецкого посла в Японии, предварительно побывав на вечере у нее в доме. Среди арестованных оказался некий дипломат в отставке Отто Кип, одно время находившийся в подчинении Канариса. Гестапо арестовало также графа Гельмута фон Мольтке и некоторых его друзей. Генерала Остера освободили от работы в разведке и в декабре 1943 года уволили в отставку. Как раз после этих событий из Стамбула бежали Вермерен и двое других агентов. Однако окончательный разрыв отношений между Гитлером и Канарисом произошел не из-за бегства его подчиненных или из-за каких-либо слухов о переговорах о мире. Канарис сам лично рассказывал Рихарду Протце о той последней буре, которая разразилась в связи с его докладом о положении в России. Гитлер, по-видимому недовольный пораженческими взглядами адмирала, приказал ему лично доложить о положении на русском фронте. Канарис явился с папкой разведывательных сводок. Фюрер, рядом с которым стоял Гиммлер, во время доклада сначала пристально наблюдал за Канарисом, а затем вдруг, опрокинув стол, бросился к адмиралу и вцепился в его мундир.

— Вы что, пытаетесь доказать мне, будто я проиграл войну?! — истерично закричал он.

— Мой фюрер, я совсем не говорил, что вы проиграли войну. Я только пытался доложить вам обстановку, которая сложилась на русском фронте.

Возможно, во время этого доклада Канарису припомнили и побег Вермерена, и переговоры Леверкюна о мире. Во всяком случае, его тут же сместили с занимаемого поста. Терпение Гитлера истощилось. Кальтенбруннер и Шелленберг решили покончить с абвером. После совещания, на котором присутствовали Гиммлер, Кейтель и Иодль, они составили проект приказа, который и был подписан Гитлером. Хуппенкотен в своих показаниях приводит текст этого приказа.

1. Приказываю создать объединенную немецкую разведывательную службу.

2. Назначаю рейхсфюрера СС (Гиммлера — Ред.) начальником этой секретной службы. Ему поручается согласовать с начальником главного штаба вооруженных сил условия, на которых военная разведка будет включена во вновь создаваемую службу.

«Что вам еще требуется?» — спросил Гитлер Кальтенбруннера, когда тот показал ему схему организации новой объединенной разведывательной службы. Кальтенбруннер потребовал, чтобы в его подчинении была и разведка министерства иностранных дел. Однако это уже шло вразрез с политикой самого Гитлера — «разделяй и властвуй».

Так, в феврале 1944 года Канариса сместили с поста начальника военной разведки, которой он руководил более девяти лет. Чтобы скрыть действительные причины его отстранения от занимаемого поста, ему подыскали какую-то работу в армии в области снабжения. Кальтенбруннер так спешил взять все в свои руки, что Канарис не смог даже передать ему дела по всей форме, как этого требовали традиции. Верный Енке тщательно проверил все, чтобы быть уверенным, не осталось ли где листа из дневников адмирала. Теперь рядом с генеральном штабом в убежище Майбах расположилась служба безопасности.

Канарису приказали выехать из коттеджа Гальдера и никогда там не появляться.

Он одиноко жил в своей вилле, а между тем военная разведка, которую он еще недавно твердо держал в руках, быстро разваливалась.

«Когда абвер лишился своего руководителя, — говорил Рихард Протце, — я перестал что-либо посылать в Берлин из полученных мною в Голландии разведывательных данных. Мы не верили в службу без Канариса».

«Канарис остался беззащитным, — говорил Енке. — Хотя он и опасался за свою жизнь, но ничего не предпринимал для своего спасения. Мы советовали ему бежать с семьей в Испанию. Генерал Франко позаботился бы о нем. Военная разведка имела еще возможность предоставить в его распоряжение самолет, но он не захотел уехать».

Глава 22.

ПОКУШЕНИЕ НА ГИТЛЕРА

К середине июля 1944 года немецкий фронт в Нормандии оказался на грани полного развала. Русские армии через Румынию и Польшу стремительно приближались к рейху. Наконец-то «молодое офицерство» немецкой армии решило действовать. Полковник фон Штауфенберг, вернувшийся из Африки, где он потерял руку и глаз, конечно, не был идеальным человеком, для того чтобы уничтожить Гитлера. Фюрер к этому времени стал очень осторожен и находился или в Растенбурге в Восточной Пруссии, или в Берхтесгадене. Проникнуть к нему было очень трудно. Все лица из его ближайшего окружения были тщательно проверены, и большинство из них все еще находилось под его влиянием.

Заговорщики разработали план захвата власти в Германии. В запечатанных конвертах он был отправлен, из штаба армии резерва, которой тогда командовал генерал Фромм, во все военные округа с приказом вскрыть конверт после получения кодового слова «Валькирия». Начальником штаба у генерала Фромма был полковник Клаус Шенк фон Штауфенберг[91]. Заговорщики, которых еще недавно было очень мало, теперь замечали, что к ним примыкают все новые и новые люди. Каждый хотел вовлечь в заговор своего друга. Уже начались споры за министерские посты. Заговорщики попытались расширить свою организацию, включив в нее представителей рабочего класса, но нацисты имели своих шпионов и среди рабочих. 5 июля был арестован Юлиус Лебер, один из самых популярных представителей социал-демократов среди заговорщиков. А к 16 июля гестапо знало уже достаточно, чтобы выдать ордер на арест Карла Герделера, политического лидера всего заговора.

Штауфенбергу и его друзьям нужно было торопиться с осуществлением своего плана, который, не успев начаться, мог окончиться провалом.

Канарис сидел у себя дома в Шлахтенси и покорно ожидал дальнейших событий. Ему было всего 57 лет, по напряжение и нервное переутомление последних девяти лет сделали его совсем стариком. Однако его ум благодаря долгой работе в разведке оставался таким же острым, как и прежде.

Канарис отослал свою жену и дочерей в Баварию, где они находились в безопасности от массированных воздушных налетов, а сам остался в Берлине со своим поваром-поляком и слугой Мохамедом, которого он привез из Алжира. Единственным развлечением были попугай и любимые таксы; изредка к Канарису заходил кто-либо из соседей.

Штауфенберг носил с собой бомбу такого же типа, какая была взята одним из офицеров Канариса в Смоленск в 1943 году, — английскую мастичную взрывчатку с кислотным взрывателем. Бомбу Штауфенберг держал в портфеле. Портфель он намеревался оставить в комнате для совещаний, когда там будут находиться Гитлер, Гиммлер и другие высокопоставленные нацисты. Но не так-то легко было придумать благовидный предлог, чтобы попасть туда, а еще труднее выбрать момент, когда в комнате одновременно находились бы Гитлер и Гиммлер. Однажды Штауфенберг уже собрался осуществить свой план, но Гитлер не появился в комнате. 15 июля Штауфенбергу удалось попасть на одно из совещаний в Берхтесгадене, когда на нем присутствовали и Гитлер и Гиммлер; он уже хотел раздавить капсулу взрывателя, чтобы привести его в действие, но в это время Гитлер вышел из комнаты. Дважды Штауфенбергу пришлось докладывать заговорщикам о неудаче, и сообщение об этом немедленно передавалось в отделение английской разведки в Лиссабоне. Наконец 20 июля Штауфенбергу поручили лично доложить Гитлеру в Растенбурге о возможности восполнения потерь на русском фронте за счет войск армии резерва. Он вылетел из Берлина в Растенбург со своим адъютантом лейтенантом Вернером фон Хэфтеном. Ему удалось благополучно миновать три линии охраны и попасть в цитадель, где он доложил о своем прибытии фельдмаршалу Кейтелю за несколько минут до совещания, которое должно было начаться в 12.30. Оказалось, что совещание состоится в небольшом деревянном домике, окна которого были открыты настежь. Если бы не такой жаркий день, совещание проводилось бы в железобетонном бункере. Появившийся Гитлер не узнал Штауфенберга, и Кейтель представил его. Здесь присутствовали адъютанты Гитлера генерал Шмундт и полковник Брандт, секретари и некоторые офицеры, прибывшие для доклада. Штауфенберг, держа свой портфель на коленях, незаметно раздавил пальцами капсулу с кислотой во взрывателе, который должен был сработать через десять минут. Затем он поставил портфель на пол у стола всего в нескольких шагах от Гитлера. Полковник Брандт, почувствовав, что портфель касается его ног, отодвинул его немножко в сторону.

В это время генерал Фельгибель, осуществлявший связь между заговорщиками и штабом верховного командования, вызвал Штауфенберга из комнаты под предлогом, что его просят к телефону. Кейтель видел, как он выходил из комнаты. Прошло несколько минут, и Штауфенберг, благополучно миновав посты охраны, вышел в парк. И тут он услышал грохот взрыва: над местом, где стоял дом, поднялся клуб дыма. Во всех направлениях летели обломки. Он видел, как забегали люди, появились носилки, на которых выносили пострадавших. Штауфенберг был уверен, что бомба сделала свое дело. Ему удалось убедить офицера охраны пропустить его, хотя действовал приказ никого не впускать и не выпускать, и он поспешил на аэродром, откуда немедленно вылетел в Берлин.

Заговорщики в Берлине ждали сообщений. Один из офицеров около трех часов дня известил штаб армии резерва, что в штабе фюрера произошел взрыв и что при этом несколько офицеров были серьезно ранены.

Генерал Бек, еще в 1938 году ушедший с поста начальника генерального штаба, взял на себя руководство генералами, которые решились участвовать в заговоре. Бек пытался лично установить связь с командующими группами армий на Востоке и на Западе и приказал отвести крупные силы с левого фланга немецких армий на балтийском побережье. Роммель, его основная надежда на Западе, за три дня до этих событий был тяжело ранен во время налета английских истребителей. Фельдмаршал фон Клюге, главнокомандующий войск Западного фронта, мог бы обратиться к Эйзенхауэру с предложением немедленно начать переговоры. Однако он был очень осторожен и после телефонных переговоров с Беком, Фроммом и другими генералами, находившимися в Берлине, решил ничего пока не предпринимать. Заговорщики к этому времени уже передали кодовое слово «Валькирия»; силам берлинского гарнизона было приказано охранять от эсэсовцев район Бендельштрассе, где находился штаб армии резерва. Всем войскам, расположенным поблизости от Берлина, приказали двигаться в столицу. Около четырех часов дня генерал Ольбрихт сообщил Фромму, будто Гитлер убит.

— Кто это сказал вам? — спросил Фромм.

— Сведения поступили от генерала Фельгибеля, — ответил Ольбрихт.

Осторожный Фромм решил связаться по телефону со ставкой Гитлера. Его немедленно соединили с фельдмаршалом Кейтелем.

— Что случилось в ставке? В Берлине ходят разные слухи.

— Напрасно болтают. Здесь все в порядке, — ответил Кейтель.

— А мне только что доложили, что фюрер якобы убит.

— Это чепуха. Была предпринята попытка убить его, но она провалилась. Кстати, где ваш начальник штаба Штауфенберг?

— Он еще не вернулся, — ответил Фромм.

Фромм не был уверен, что конверты с приказом распечатаны повсюду и что войска начали действовать. Поэтому он решил ничего не предпринимать. В 16.30 в Берлин прибыл Штауфенберг и доложил Фромму, что Гитлер убит. Он сам видел, как из разрушенного дома выносили его труп. Фромм в ответ передал ему свой разговор с Кейтелем. Штауфенберг резко возразил: «Кейтель, как обычно, лжет!» Однако он тут же сообщил, что Кейтель был вместе с Гитлером и остался жив.

Переворот необходимо было совершить во что бы то ни стало. Отступать поздно. Заговорщикам пришлось арестовать нерешительного Фромма и некоторых других офицеров штаба.

Штауфенберг, как только прибыл в Берлин, по-видимому еще с аэродрома, позвонил Канарису и сообщил, что Гитлер убит.

— О боже, он мертв? — воскликнул адмирал. — Кто это сделал? Русские? — Он был уверен, что телефонные разговоры с ним подслушиваются и записываются. Примерно через час после этого разговора, около 16.30, ему позвонил другой участник заговора и сообщил, что была предпринята попытка совершить покушение на Гитлера, но она кончилась неудачей. После этого звонка Канарис немедленно отправился к месту своей службы. Он прибыл туда как раз вовремя и успел поставить свою подпись под телеграммой фюреру с поздравлением по случаю счастливого спасения от смерти.

В это время генералы с Бендельштрассе отдали приказ дежурному полку занять помещение берлинской радиостанции, надеясь предупредить распространение сообщения, что Гитлер остался жив. Но командир этого полка майор Ремер заподозрил что-то неладное. Один из офицеров его штаба предложил обратиться к Геббельсу и выяснить, действительно ли Гитлер убит. Геббельс сразу же соединил Ремера по телефону с Гитлером, который лично отдал приказ силой подавить заговор. И когда два офицера из штаба заговорщиков явились, чтобы арестовать Геббельса, они оказались арестованными сами.

К шести часам вечера все заговорщики уже знали, что Гитлер остался жив. Они сами видели копию приказа ставки Гитлера, отменявшего приказ «Валькирия». Войска Ремера оцепили район Бендельштрассе, и все заговорщики оказались в ловушке.

Около десяти часов вечера Фромм был освобожден из-под ареста. Взяв список заговорщиков, он приказал немедленно казнить Штауфенберга, Ольбрихта, полковника фон Квирнгейма и лейтенанта фон Хэфтена. Их расстреляли тут же во дворе при свете автомобильных фар, пока еще не вмешался Гиммлер и не потребовал, чтобы все заподозренные лица были переданы в гестапо. Генерал Бек пытался покончить с собой, но только ранил себя, и его прикончили уже умиравшего от раны. В полночь Гитлер выступил по радио. Он заявил: «Жалкая кучка предателей из военной клики пыталась убить меня и других представителей верховного командования». В этот же день он назначил одного из наиболее верных ему людей, генерала Гудериана, начальником генерального штаба.

Что же произошло в Растенбурге? В момент взрыва бомбы Гитлер стоял, наклонившись над столом с картой. Взрыв оказался настолько сильным, что буквально разнес на куски стены домика. Если бы совещание проходило в бетонном бункере, который не так легко разрушить силой взрыва, исход был бы другой. Центр комнаты, где произошел взрыв, оказался в мертвом пространстве. Там как раз и стоял стол, над которым склонился Гитлер. При взрыве стол рухнул и Гитлер упал на пол. Он был слегка оглушен, его одежда и волосы были опалены взрывом, но он остался цел и отделался только несколькими ушибами. Первым пришел в себя Кейтель; он сразу же спросил: «А где фюрер?» При взрыве убило полковника Брандта, стенографиста и одного из секретарей, некоторые из присутствовавших на совещании были ранены.

Гитлер быстро пришел в себя и вскоре выехал на железнодорожную станцию для встречи Муссолини и маршала Грациани[92], прибывших к нему за помощью и советом. В их честь состоялся небольшой прием, на котором присутствовали Геринг и Риббентроп. Именно во время этого приема Геринг грозил министру иностранных дел своим маршальским жезлом, а фюрер, оправившись от нервного потрясения, неистовствовал перед испуганными итальянцами, крича, что немецкий народ не достоин его, Гитлера, и что страшная месть ждет всех его врагов. Затем он впал в мрачное молчание.

Мятеж против Гитлера длился не более одиннадцати часов. Некоторые из заговорщиков были расстреляны или арестованы, другие совершили самоубийство или скрылись, а остальные на следующий же день как ни в чем не бывало приступили к работе. Гудериан и Кейтель передали всех заподозренных офицеров в руки гестапо.

Канарис не сделал никакой попытки скрыться. Он продолжал свою работу в хозяйственном управлении, как будто не имел никакого отношения к заговору против Гитлера.

Генерал фон Тресков, один из основных авторов плана захвата власти в Германии, избрал себе другой путь. Он вышел за передний край передовых частей центральной группы армий, попрощался со своим адъютантом, а затем выдернул предохранительную чеку гранаты, которую держал в руке около своей шеи. Взрывом ему оторвало голову.

Гиммлера не было в Берлине, когда начался мятеж. Прибыв туда 20 июля, он сразу начал действовать. Гиммлер решил арестовать всех противников национал-социалистического режима, независимо от их высокого положения и от известности их имен в Германии. Аресты начались на рассвете 21 июля и длились несколько дней, в течение которых были схвачены сотни людей, очень популярных в Германии.

Одним из первых среди них был Эвальд фон Клейст-Шменцин. Из тайного списка заговорщиков, который прилагался к плану «Валькирия», эсэсовцы узнали, что он был кандидатом на пост политического комиссара Померании. Гестапо произвело обыск в его письменном столе и нашло там письмо с заграничным штемпелем. Гестаповцы очень удивились, обнаружив, что письмо подписано Уинстоном Черчиллем. Это было официальное послание Черчилля, написанное им по требованию лорда Галифакса в августе 1938 года с целью усилить борьбу против Гитлера среди немецких генералов.

Прошло еще два дня. Эсэсовский автомобиль остановился у виллы Канариса. Из него выскочил Шелленберг, заместитель Гиммлера. А через несколько минут из виллы вышел Канарис и, сев в машину, уехал вместе с человеком, ставшим его преемником.

1

Ванситарт, Роберт (р. 1881 г.) — английский дипломат. В 1930—1938 гг. был постоянным заместителем: министра иностранных дел. Один из проводников политики поощрения фашистской агрессии, а после второй мировой войны — идеи установления англо-американского мирового господства. — Прим. ред.

2

«Ньюс кроникл» — распространенная и влиятельная газета, издающаяся в Лондоне; орган либеральной партии. — Прим. ред.

3

Компания «Кемзли ньюс пейперс лимитед» контролирует газеты «Дейли график», «Санди таймс» и «Санди график» и 20 провинциальных газет. — Прим. ред.

4

В большинстве других источников указывается, что у Канариса были греческие предки (см., например, Е. X. Кукридж. Тайны английской секретной службы. М., Воениздат, 1959, стр. 77 или Dulles A. W. Germany’s Underground, New York, 1947, p. 72). — Прим. ред.

5

После первой мировой войны Карл Либкнехт и Роза Люксембург, были вождями «Спартаковской» (коммунистической) партии, которая в декабре 1918 года организовала восстание против правительства. Восстание было подавлено. К. Либкнехта убили «при попытке к бегству», а Р. Люксембург — на пути в тюрьму. — Прим. авт.

6

«Капповский путч» (март 1920 г.) — неудавшийся контрреволюционный переворот в Германии, направленный на восстановление монархии и установление диктатуры военщины. Его организаторами были помещик Капп и генералы Людендорф, Сект и Лютвиц. — Прим. ред.

7

Канарис, Константин — греческий патриот, моряк, участник борьбы за национальную независимость Греции 1821—1827 гг. против турок. В 1822 г. Канарис проник на своем корабле на стоянку турецкого флота около берегов Хиоса и уничтожил флагманский корабль, после чего турецкий флот поспешно укрылся в Дарданеллах. — Прим. ред.

8

Брюнинг, Генрих (р. 1885) — реакционный германский политический деятель, рейхсканцлер Германии в 1930—1932 гг. широко использовал статью 48 Веймарской конституции, предоставлявшей неограниченные права главе государства для осуществления в стране антидемократических мероприятий и подготовки установления фашистской диктатуры. После прихода к власти Гитлера эмигрировал в США. — Прим. ред.

9

Полковник Николаи, Вальтер — руководитель немецкой военной разведки в период первой мировой войны 1914—1918 гг. — Прим. ред.

10

Кабельтов (артиллерийский) — специальная единица измерения, применяемая в морской корабельной артиллерии, равная 182,87 м. — Прим. ред.

11

Дольфус, Энгельберт (1892—1934) — австрийский реакционный государственный деятель, один из лидеров фашистской католической «христианско-социальной» партии. С мая 1932 г. — австрийский канцлер и министр иностранных дел. В своей внешней политике ориентировался на фашистскую Италию. Убит 25 июля 1934 г. во время путча, организованного австрийскими национал-социалистами — агентами гитлеровской Германии. — Прим. ред.

12

Вся эта история звучит по меньшей мере неправдоподобно. Польский разведчик, тайно прибывший в Германию, рисковавший своей жизнью, не нашел ничего лучшего, как обратиться в гитлеровскую контрразведку за «помощью», где «помощь» подобным людям выражалась обычно в виде виселицы или плахи. По-видимому, этот польский офицер на самом деле был мелким провокатором, который решил пойти по пути предательства интересов своих хозяев и поэтому сам предложил свои услуги немецкой контрразведке. — Прим. ред.

13

На самом деле гитлеровская Германия была не только хорошо осведомлена о том, что происходит в Испании, но и вместе с Италией принимала непосредственное участие в организации фашистского мятежа против республиканского правительства. Этот мятеж являлся частью подготовки фашистских агрессоров к войне. — Прим. ред.

14

В действительности причины фашистского мятежа, который вскоре перерос в открытую итало-германскую интервенцию, заключались в стремлении Германии и Италии с помощью Франко уничтожить Испанскую республику, установить в стране фашистскую диктатуру и использовать выгодное стратегическое положение Испании для осуществления своих агрессивных планов. — Прим. ред.

15

Рио-де-Оро — колония Испании в Западной Африке, на побережье Атлантического океана. — Прим. ред.

16

Немецкий консул из Тетуана сообщал 24 июля, что они только что отправились самолетом в Берлин. — Прим. авт.

17

Documents on German Foreign Policy. Series D, Vol. Ill (Germany and the Spanish War).

18

До захвата Мадрида резиденция правительства Франко находилась в Бургосе. — Прим. авт.

19

Имеется в виду правительство Франко. — Прим. ред.

20

Фрич, Вернер — немецкий генерал, один из организаторов и создателей немецкого вермахта. С 1935 г. — главнокомандующий сухопутными войсками вермахта. 4 февраля 1938 г. Фрич по ложному доносу был снят с поста, арестован и предан суду военного трибунала. Несмотря на приказ Гитлера, в ходе судебного разбирательства его оправдали. Генерал Фрич был убит при невыясненных обстоятельствах во время боевых действий по захвату Польши. — Прим. ред.

21

Чиано, Галеаццо (1903—1944) — дипломат фашистской Италии, с 1936 г. — министр иностранных дел, зять Муссолини. В 1943 г. примкнул к оппозиции, сформировавшейся среди фашистской верхушки. Был уволен Муссолини в отставку, а в январе 1944 г. расстрелян. — Прим. ред.

22

Галифакс, Эдуард Фредерик Вуд, лорд Ирвин (р. 1881) — английский государственный деятель, примыкал к так называемой «клайпедской клике», добивавшейся соглашения с Германией на антисоветской основе, в 1935—1937 гг. — министр без портфеля («лорд хранитель, печати»). В 1938—1940 гг. занимал пост министра иностранных дел в правительстве Чемберлена. Как видно теперь из документов, Галифакс в беседе с Гитлером, о которой здесь упоминается, добивался заверения, что фашистская агрессия будет направлена против СССР. Со своей стороны Галифакс обещал Гитлеру, что Англия не будет выступать против захватнических планов Гитлера в Европе, предоставляя Гитлеру свободу действий по отношению к Австрии и Чехословакии (Документы и материалы кануна второй мировой войны, т. 1, М., Госполитиздат, 1948, стр. 9—49). — Прим. ред.

23

Буллит, Уильям — американский дипломат, первый посол США в СССР с 1933 по 1936 г. С 1936 по 1941 г. — посол США во Франции, вел враждебную по отношению к СССР политику, известен своими связями с гитлеровцами. — Прим. ред.

24

ОКВ (нем OKW — сокращенное от «Oberkommando der Wehrmacht») — верховное командование вооруженных сил фашистской Германии. — Прим. ред.

25

Шушниг, Курт (р. 1897) — один из лидеров австрийской католической христианско-социальной партии, канцлер Австрийской республики с 1934 по 1938 г.; в 1936 г. заключил договор с гитлеровским правительством, который способствовал захвату Австрии В 1947 г. эмигрировал в США. Шмидт — министр иностранных дел в правительстве Шушнига. — Прим. ред.

26

Дом № 10 на Даунинг-стрит — резиденция английского правительства. — Прим. ред.

27

Небе, Артур — участник заговора против Гитлера 20 июля 1944 г. С его помощью заговорщики получали секретные сведения о действиях гестапо. Казнен в числе других участников заговора. — Прим. ред.

28

Группа, придерживавшаяся крайних монархических взглядов. — Прим. авт.

29

Гизевиус, Ганс — участник заговора 20 июля 1944 г. Во время войны находился в качестве резидента абвера в Швейцарии, прикрываясь должностью вице-консула германского генерального консульства в Цюрихе. В Швейцарии установил связь с американской разведкой и лично с Алленом Даллесом. Гизевиус служил связным между Даллесом и Канарисом. При содействии американской разведки ему удалось спастись от ареста. Выступал в качестве свидетеля на Нюрнбергском процессе. — Прим. ред.

30

Прусское юнкерство, как известно, принимало активное участие в установлении в Германии фашистской диктатуры и развязывания второй мировой войны. Представители прусского юнкерства были в числе главных руководителей агрессивной и человеконенавистнической политики германского фашизма. Поэтому слова автора о том, что они стремились «избежать войны» совершенно не соответствуют действительности. — Прим. ред.

31

Улица в Лондоне, где расположены правительственные учреждения. — Прим. ред.

32

В действительности Гитлер хотел захватить Чехословакию путем мятежа внутри страны, так как он не был готов в то время к военному захвату. Начало мятежа было назначено на 21 мая. Военные мероприятия чехословаков на границе с Германией говорили о готовности народа Чехословакии защищать свою страну. Это, а также демарш англичан произвели на Гитлера отрезвляющее действие. — Прим. ред.

33

Churchill W. S. The Second World War. Vol. I. The Gathering Storm. Cassel & Co. London, 1948.

34

Согласно этому плану районы Чехословакии, в которых немецкое население составляло большинство, просто передавались Германии. Однако к этому времени Гитлер стал требовать еще больших уступок. — Прим. авт.

35

В сентябре 1938 г. в Мюнхене собрались главы правительств Англии, Франции, Германии и Италии для оформления передачи Германии Судетской области, а фактически для основания антисоветского блока четырех держав. Мюнхенское соглашение, по сути дела, было сговором между англо-французскими «умиротворителями» и фашистскими державами, имевшими цель повернуть острие гитлеровской агрессии на восток — против СССР. Это была позорная политика пособничества агрессорам, получившая название «мюнхенской». Под влиянием западных держав правительство Чехословакии капитулировало и отказалось от сопротивления, предав национальные интересы своей страны. Как известно, Мюнхенское соглашение не только не остановило развязывание войны, а, наоборот, лишь поощрило Гитлера на дальнейшую агрессию, приведшую вскоре ко второй мировой войне. — Прим. ред.

36

Дело в том, что одним из средств давления на чехословацкое правительство со стороны реакционных кругов Англии и Франции в тот период было распространение злостных измышлений о том, что будто бы СССР не намерен выполнять своих договорных обязательств по отношению к Чехословакии. Автор в данном случае повторяет эту клевету. На самом деле Советский Союз оказался единственным государством, сохранившим до конца верность своим международным обязательствам в отношении Чехословакии. Представитель Советского Союза, выступая на пленуме Лиги Наций 21 сентября 1938 г., сообщил, что правительство СССР ясно и точно заявляло о своем решении выполнить договорные обязательства и прийти на помощь Чехословакии, но его предложения были отвергнуты и были приняты другие меры, приведшие в конце концов к капитуляции Чехословакии. — Прим. ред.

37

Григг, Джеймс — постоянный заместитель военного министра Англии в 1939—1942 гг., военный министр Англии в 1942—1945 гг. — Прим. ред.

38

Автор здесь имеет в виду переговоры между Англией и Францией с одной стороны и Советским Союзом — с другой о способах противодействия германской агрессии, которые проводились в 1939 г. Начав эти переговоры под давлением демократической общественности своих стран, английское и французское правительства практически не стремились к сотрудничеству с СССР в этом отношении. Наоборот, они стремились главным образом к тому, чтобы не принимать на себя никаких конкретных обязательств, а связать обязательствами об участии в войне только СССР, вовлечь Советский Союз в войну с Германией, а самим остался в стороне. Следовательно, переговоры с западными державами затянулись по вине тогдашних правителей Англии и Франции. — Прим. ред.

39

Старый коллега Канариса — бывший начальник итальянской военной разведки, затем военный атташе в Берлине. — Прим. авт.

40

Ульрих фон Гассель — немецкий посол в Риме до 1938 г., позднее участвовал в оппозиции Гитлеру. — Прим. авт.

41

Нетрудно догадаться, что все эти пышные фразы, приводимые автором, имеют целью обелить Канариса и его контакт с английской разведкой и представить дело таким образом, что эти связи он поддерживал якобы из каких-то благородных побуждений. На самом деле Канарис использовал мадам Д. как один из своих каналов для установления более тесной связи с английской разведкой, чтобы обеспечить свою реабилитацию на случай поражения Гитлера. — Прим. ред.

42

Англия в то время уже была достаточно подготовлена, чтобы вместе с Францией вести активные боевые действия против фашистской Германии. Но «странная война», т. е. война, которая была объявлена, но фактически не велась, являлась в сущности продолжением мюнхенской политики правящих кругов Англии и Франции, которые все еще не оставляли надежды повернуть острие гитлеровской агрессии на Восток, против Советского Союза. — Прим. ред.

43

Улица Берлина, на которой находилось гестапо. — Прим. ред.

44

Best S. P. The Venloo Incident, Hutchinson & Co., Ltd., London.

45

День «Д» — день начала операции. — Прим. ред.

46

В доме № 74/76 по этой улице помещался абвер, — Прим. ред.

47

Вестерплатте, полуостров, — аванпорт Гданьска. Во время нападения немецко-фашистских войск на Польшу Вестерплатте, который защищало всего 300 польских солдат, подвергся бомбардировке германских самолетов и безжалостному обстрелу с военных кораблей. Однако небольшой гарнизон этого полуострова героически оборонялся восемь дней. — Прим. ред.

48

Ютландский бой — крупнейшее морское сражение между английским и немецким флотами в 1916 г. во время первой мировой войны. — Прим. ред.

49

Трафальгарское сражение — морское сражение у мыса Трафальгар на атлантическом побережье Испании, происходившее 21 октября 1805 г. между английским и франко-испанским флотами. В Трафальгарском сражении английская эскадра нанесла серьезное поражение франко-испанскому флоту. — Прим. ред.

50

«Логовище волка» — название ставки Гитлера около Растенбурга в Восточной Пруссии. — Прим. ред.

51

Churchill W. S. The Second World War. Vol. II. Their Finest Hour. Cassel & Co., London, 1958.

52

Имеются в виду начальные буквы имени и фамилии Черчилля — Winston Churchill и Канариса — Wilhelm Canaris. — Прим. ред.

53

Это делалось с целью дезинформации и маскировки готовящегося нападения на СССР. — Прим. ред.

54

Здесь автор имеет в виду американца Тайлера Кента, работавшего в 1939—1940 гг. шифровальщиком в посольстве США в Лондоне. С осени 1939 г. до 18 мая 1940 г., то есть до момента своего ареста, он передал в руки немцев свыше 1500 кодированных сообщений, заснятых на микропленку. Среди них были официальные ноты, которыми обменивались английское и американское правительства, а также донесения американского посла Кеннеди, секретные статистические данные об английских вооруженных силах и их планах на будущее и др. (см. Кукридж Е. X. Тайны английской секретной службы. Перевод с английского. М., Воениздат, 1959, стр. 190). — Прим. ред.

55

См. Л. Мойзиш. Операция «Цицерон. Перевод с английского. М., Воениздат, 1967. — Прим. ред.

56

Все эти события по своим масштабам и значению никак не могут быть поставлены на один уровень. Достаточно напомнить, что под Эль-Аламейном в Северной Африке англичанам противостояло всего 4 немецкие и 8 итальянских дивизий, в то время как в битве на Волге было полностью разгромлено 32 дивизии и 3 бригады фашистской Германии и ее сателлитов. В буржуазной литературе не впервые события под Эль-Аламейном всячески преувеличиваются, а значение побед Советских Вооруженных Сил на Волге преуменьшается. Что касается высадки союзников в Нормандии, то не следует забывать, что, хотя она и имела известное значение в деле разгрома гитлеровских вооруженных сил, но эта высадка была проведена лишь в июне 1944 г., когда уже стало ясно, что Советская Армия способна собственными силами разгромить врага и освободить народы Европы от гитлеровского ига. — Прим. ред.

57

Suner R. S. Entre les Pyrenees et Gibraltar. Les Editions du Cheval Aile, Geneve.

58

The Spanish Government and the Axis. United States Department of State, 1946.

59

Один из офицеров немецкой разведки в Стамбуле. — Прим. авт.

60

Уэйвелл, Арчибальд Персивал (1883—1950) — английский генерал, до июля 1941 г. командовавший британскими войсками на Ближнем Востоке. Ему подчинялись британские военные силы в Египте, Судане, Палестине, на Кипре и в других районах Ближнего и Среднего Востока. — Прим. ред.

61

Шуленбург, Вернер (1875—1944) — немецкий посол в СССР до 22 июня 1941 г. Казнен Гитлером как один из активных участников заговора 20 июля 1944 г. Присоединился к заговору после возвращения из Москвы. — Прим. ред.

62

Хуппенкотен расследовал деятельность абвера по поручению Гиммлера и после войны по требованию союзников письменно изложил результаты этого расследования. — Прим. авт.

63

Речь идет о событиях в районе порта Дюнкерк в Северной Франции, в период с 27 мая по 4 июня 1940 г., когда английская экспедиционная армия под угрозой окружения и уничтожения немецко-фашистскими войсками, неся большие потери и бросив на берегу почти все свое военное имущество и технику, спешно и в беспорядке эвакуировалась через Ла-Манш в Англию. После эвакуации англичан французские войска во Фландрии прекратили сопротивление. — Прим. ред.

64

Джеррард Тикель в книге «Одетта» (Tickell J. Odette. Charman & Hall, Ltd., London) рассказывает правдивую историю о тайных агентах англичан Одетте Сансом и Питере Черчилле, встретившихся в оккупированной Франции во время войны. Одетту схватили немцы, и на допросе она выдала себя за главного агента, заявив, что Питер — ее муж и племянник английского премьер-министра. Одетта выдержала жестокие пытки, отказавшись сообщить что-либо из известных ей секретных сведений. Оба они совершенно случайно были спасены в 1945 г. — Прим. авт.

65

Это не соответствует действительности. Известно, что в Англии издавна существует весьма разветвленная и широкая сеть различных органов разведывательной службы, ведущих активную разведку в интересах британского империализма. — Прим. ред.

66

Речь идет о похищении гестаповцами двух английских офицеров-разведчиков, которое произошло в Венло на голландской границе. — Прим. ред.

67

Шлейхер — начальник рейхсвера и предшественник Гитлера на посту канцлера Германии, был убит 30 июня 1934 г. во время так называемой «чистки» фашистской партии, то есть ликвидации оппозиции внутри ее путем массовых убийств. — Прим. ред.

68

Здесь автор пытается оправдать немецкий генеральный штаб. На самом же деле гитлеровский генеральный штаб принимал активное участие в установлении фашистского порядка в Германии, в подготовке и осуществлении агрессивных планов Гитлера. Преступная деятельность гитлеровского генерального штаба была установлена на Нюрнбергском процессе.

Что касается «большой оппозиции», то здесь речь идет о выступлении против Гитлера в 1944 г. группы немецких генералов, готовых пойти на сепаратное соглашение с Англией и США с целью спасения германского империализма от полного разгрома. — Прим. ред.

69

Командос — английские десантно-диверсионные войска морской пехоты. — Прим. ред.

70

«Я сообщил в Берлин из Гамбурга 26 октября, — писал капитан Вихман, — что этот крупнейший конвой, который когда-либо собирался, готовится к высадке войск союзников на северном побережье Африки». — Прим. авт.

71

Операция «Торч» — кодовое наименование операции по высадке англо-американских войск на побережье Северной Африки 8—11 ноября 1942 г. — Прим. ред.

72

Так назывался декрет Гитлера, согласно которому участники движения Сопротивления увозились в Германию, а их семьям ничего не сообщалось о том, где они находятся. Гитлер рассчитывал подобными мерами запугать борющихся патриотов. — Прим. авт.

73

Гесс, Рудольф — ближайшее доверенное лицо Гитлера. Здесь говорится о событиях 10 мая 1941 г., когда Гесс вылетел на самолете из Германии в Шотландию с некоторыми мирными предложениями, которые, как он утверждал, Гитлер готов был принять. Этот полет произошел всего через десять дней после того, как Гитлер назначил точную дату нападения на Советский Союз. — Прим. ред.

74

Гопкинс, Гарри (1890—1946) — американский государственный деятель и дипломат, один из ближайших сотрудников Ф. Рузвельта, в 1938—1940 гг. — министр торговли. В 1941 г. назначен руководителем администрации по осуществлению ленд-лиза. В том же году назначен советником и специальным помощником президента. В июле 1945 г. вышел в отставку. — Прим. ред.

75

Тревор-Ропер — автор книги «Последние дни Гитлера» (Trevor-Roper. The Last Days of Hitler. The Macmillan Company of Canada, Ltd., Toronto.). — Прим. ред.

76

Портал, Чарльз (1893—1949) — главный маршал авиации; в 1940—1945 г. был начальником штаба военно-воздушных сил Англии. — Прим. ред.

77

«Люфтганза» — название немецкого акционерного общества воздушных сообщений. — Прим. ред.

78

Организация Тодта — военно-строительная организация в Германии, в которой широко использовались рабочие из оккупированных стран. Эта организация занималась строительством дорог, казарм и укреплений. — Прим. авт.

79

В Пенемюнде, на побережье Балтийского моря, находилась главная научно-исследовательская и экспериментальная станция, некоторой немцы вели работу по созданию самолетов-снарядов. — Прим. ред.

80

Нэтчбулл-Хьюгессен, Хью — английский посол в Турции в 1939—1944 гг. — Прим. ред.

81

Камаль-паша, Гази Мустафа (1880—1938). С 1934 г. принял фамилию Ататюрк (отец турок) — первый президент буржуазной Турецкой республики (1928—1938) и лидер буржуазно-помещичьей, так называемой «народно-республиканской партии». — Прим. ред.

82

Управление стратегических служб — американская разведывательно-шпионская организация, созданная в 1942 г. и просуществовавшая до учреждения центрального разведывательного управления. — Прим. ред.

83

Доктрина Монро — декларация принципов внешней политики США, провозглашенная президентом США Дж. Монро в 1823 г. и формально направленная против попыток колонизации территории Америки европейскими державами и их вмешательства в дела Западного полушария. Под лозунгом «Америка для американцев» доктрина провозглашала опеку США над всеми странами Западного полушария. Эта доктрина используется в качестве предлога для оправдания экспансии США против латиноамериканских стран. — Прим. ред.

84

Весьма характерное заявление для представителя реакционных кругов США, которые стремились не к полному разгрому гитлеровской армии, а лишь к ослаблению фашистской Германии. Поэтому они расценивали победу Советских Вооруженных Сил над немецко-фашистской армией как «угрозу европейской цивилизации». — Прим. ред.

85

Борман, Мартин был членом штаба высшего руководства СА. С 1933 по 1945 г являлся начальником штаба в управлении заместителя фюрера, а после отлета Гесса в Англию 10 мая 1941 г. возглавлял партийную канцелярию. 12 апреля 1943 г. стал секретарем фюрера. Заочно приговорен Нюрнбергским трибуналом к смертной казни. Его адвокат на Нюрнбергском процессе утверждал, что он погиб, но доказательства не были признаны убедительными. — Прим. ред.

86

Это хвастливое утверждение противоречит тому, о чем впоследствии неоднократно говорил Гитлер и его генералы. Луи де Ионг на основе исследований немецких документов в своей книге «Немецкая пятая колонна во второй мировой войне» писал: «Вообще говоря, немцы были поразительно плохо информированы о фактической военной мощи Советского Союза, не говоря уже о том, до каких размеров она могла быть увеличена в дальнейшем. В 1941 г. немцы считали, что у русских не более 200 дивизий, но к исходу шестой недели войны у них оказалось 360 дивизий. Они значительно недооценили также русские военно-воздушные силы. О мощи русских танковых войск Гитлер имел весьма слабое представление (Луи де Ионг. Немецкая пятая колонна во второй мировой войне. М., Изд-во иностранной литературы. 1958, стр. 354).

Генерал Блюментрит, начальник штаба 4-й армии, выступив со статьей в 1956 г., писал: «Нам было очень трудно составить ясное представление об оснащении Красной Армии. Русские принимали тщательные и эффективные меры безопасности. У нас было мало сведений относительно русских танков» (Вестфаль, Блюментрит и др. Роковые решения. М., Воениздат, 1958, стр. 73). — Прим. ред.

87

Так во время второй мировой войны Черчилль назвал район Балкан. Черчилль настаивал на нанесении основного удара по «мягкому подбрюшью зверя», то есть по Балканам, вместо вторжения во Францию. Одной из целей этого варианта второго фронта было помешать освобождению Балканских стран Советской Армией. — Прим. ред.

88

Гранди — итальянский дипломат, один из первых помощников Муссолини по созданию фашистских отрядов. После захвата власти фашизмом был назначен генеральным секретарем партии и членом большого фашистского совета. После образования кабинета Бадольо бежал в Португалию. Заочно приговорен к смертной казни как один из фашистских военных преступников. — Прим. ред.

89

Бадольо — итальянский государственный деятель, премьер-министр в 1943—1944 гг. После государственного переворота и отставки Муссолини правительство Бадольо 13 октября 1943 г. объявило войну Германии. Когда Рим был освобожден союзными войсками, кабинет Бадольо подал в отставку. — Прим. ред.

90

Скорцени, Отто — штандартфюрер (полковник) войск СС, офицер для особых поручений при ставке Гитлера, специализировавшийся на диверсиях. В 1943 г. после выхода Италии из войны и ареста Муссолини Гитлер поручил Скорцени выкрасть Муссолини из-под ареста, что ему и удалось сделать. После войны Скорцени бежал в Испанию, откуда продолжал поддерживать связи с реваншистско-милитаристскими кругами Западной Германии. — Прим. ред.

91

Его не следует путать с Францем фон Штауфенбергом, иначе называемым «дядей Францем», который руководил из Штутгарта отделением немецкой военной разведки в Швейцарии. — Прим. авт.

92

Грациани — военный министр в правительстве Муссолини. — Прим. ред.

Content

И. Колвин.
Двойная игра

Вступление. РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНАЯ ИГРА

Глава 1. НА ВЕРШИНЕ СВОЕГО ЧЕСТОЛЮБИЯ

Глава 2. ШПИОН — ЛЮБИМЕЦ ЖЕНЩИН

Глава 3. ВОЙНА В ИСПАНИИ

Глава 4. АННЕКСИЯ АВСТРИИ

Глава 5. ЗАГОВОРЫ НАЧИНАЮТСЯ

Глава 6. ЭМИССАР КАНАРИСА В ЛОНДОНЕ

Глава 7. МЕЖДУ МИРОМ И ВОЙНОЙ

Глава 8. ВСЕОБЩАЯ МОБИЛИЗАЦИЯ

Глава 9. АДМИРАЛ ПОМОГАЕТ ДАМЕ

Глава 10. ПОХИЩЕНИЕ В ВЕНЛО

Глава 11. НОРВЕГИЯ

Глава 12. КАНАРИС И ВТОРЖЕНИЕ В АНГЛИЮ

Глава 13. АДМИРАЛ ДАЕТ СОВЕТ ФРАНКО

Глава 14. НА БАЛКАНАХ

Глава 15. КАК АДМИРАЛ КАНАРИС ПРИОБРЕЛ ДУРНУЮ РЕПУТАЦИЮ

Глава 16. КОНЕЦ ГЕЙДРИХА

Глава 17. МАСТИЧНАЯ ВЗРЫВЧАТКА

Глава 18. УБИТЬ ЧЕРЧИЛЛЯ!

Глава 19. ЗНАМЕНИТЫЙ ШПИОН ЦИЦЕРОН

Глава 20. СТАМБУЛ

Глава 21. КАНАРИС ПОД ПОДОЗРЕНИЕМ

Глава 22. ПОКУШЕНИЕ НА ГИТЛЕРА