Ханну Райяниеми

Портрет Салаи

Когда кометный орган взял фальшивую ноту, Сфумато понял: что-то неладно.

Его водные «я», плавающие в капиллярных океанах Листа, услышали несвоевременный раскат грома. Антропоидные «я» Сфумато в невесомости джунглей ощутили диссонантное землетрясение.

Каждую ноту мелодии играла настоящая комета, ударяющая в тёмную изрытую сторону древнего колечка Дайсона. Крохотули-разведчики из «я»-флота Сфумато смотрели на это с орбиты. Бледные точки распускались одна за другой молочными взрывами-всплесками, — мегатонны грязного снега, сотни музыкальных Тунгусок, — пока очередная не запоздала более чем на секунду и не ударила в пятидесяти километрах от цели.

Диссонанс не только покоробил слух, но и раздосадовал. Сфумато вложил в пьесу немало труда. Выбирал кометы из несметного множества трансплутоновых небесных тел пояса Койпера, бомбардирующих Внутреннюю систему с тех самых пор, как крах Великих проектов расстроил их динамику и превратил в безумный пинбол. Лазерной матрицей Листа, изначально задуманной для разгона межзвёздных микрозондов к Проксиме Центавра, превращал лёдяной покров комет в струи пара, ювелирно подправляя траектории. Даже поставил антропоидное «я» наигрывать мелодию на клавишах ледяного органа в обсерватории одной из башен обода — синхронно с кометными ударами.

Да, это был скорее экспромт. Закончить композицию Сфумато не удосужился. Он редко что-либо доводил до конца. Какой смысл быть мински, колонией из тысячи разумных нооидов, если себя ограничивать? Один из нооидных кластеров отвлекла спектроскопия кометного льда. Другой решил вычислить, что из классики можно сыграть ньютоновыми соударениями с плоскостью. Органист-антропоид между неспешными тычками по клавишам принялся высекать эффектные ледяные скульптуры.

Однако Сфумато питал уверенность, что сделал всё как надо, и, когда мыслецепочку запрудили эмоблоки раздражения и сомнения в себе, проследил орбиту запоздалой кометы до самой Внешней системы.

Тут-то он и увидел Карнавал.

Тот явился невесть откуда в последнюю килосекунду и сбил комету с курса своим притяжением. Небо сверкало гамма-лучами от тормозящего варп-пузыря. Ядро Карнавала пучилось тёмным неровным кругом — эффект гравилинзы, порождаемый чёрными дырами-двойняшками массой с Юпитер в его сердце. Вокруг тёмного глаза расширялось гало из ярких мошек, миллионов их, каждая — капсид в километр длиной, угловатое ядро фон Неймана в бурлящей оболочке умной материи. Мошки были Железными критиками, сторожевыми псами и герольдами Карнавала.

На глазах Сфумато Критики дружно дали по газам, гало изменило форму, удлинилось. Сфумато продолжил их орбиты. Все, как одна, упирались в длинную, миллионокилометровую ленту Листа. Увидев кометы, Критики, как водится, загорелись яростным, неутолимым, хищным любопытством. Ни одна цивилизация Системы, спящая или бодрствующая, их разбуженного исследовательского пыла до сих пор пережить не смогла.

Мыслецепочка Сфумато переполнилась ледяными блоками страха и инстинкта самосохранения. Он принялся тормошить древние суда «я»-флота, выгружать снимки нооидов на несомые микрозондами кристаллы памяти, отправил антропоидные и зооидные «я» в смелые массовые исходы к поспешно сооружаемым ускорителям масс.

Критики достигнут Листа через восемьдесят килосекунд, и вскоре за тем колечка Дайсона, бывшего домом Сфумато на протяжении сотни гигасекунд, и всех задержавшихся на нём «я» не станет.

Но это полбеды.

Ещё надо сообщить плохую весть Салаи.

* * *

На вызов Салаи не ответил. Неудивительно: они не общались уже несколько гигасекунд, с конца войны. Мински Салаи был куда меньше мински Сфумато, и Салаи предпочитал бродить по безбрежным просторам Листа сам, населяя стайку зооидов и синтоидов.

Продолжая готовиться к отбытию, Сфумато втиснул побочную мыслецепочку в крохотный мозг своего быстрейшего «я»-судна, дрона на антиматерии, и рванул по дневной стороне Листа искать бывшую любовь, пока не поздно.

О силе тяжести на колечке Дайсона говорить не приходилось, но жизни на нём хватило бы на тысячу планет вроде Земли. Капиллярные океаны ажурно синели на фоне пышного сплетения растущих в невесомости джунглей. Отдельные зелёные побеги едва не дотягивались до тенедисков — световых парусов, плавающих взад-вперёд между Листом и Солнцем. Их делали, чтобы обеспечить смену дня и ночи. Но с тех пор, как Солнце стало нестабильным и из его полюсов конвульсивно забили протуберанцы, вырываемые слетевшими с нарезки солнцедобывающими машинами, биосфера Листа процветала только в тени.

Остальную поверхность устилали пустыни, серо-коричневые шрамы, где вспышки солнечной активности выжгли биосферу вплоть до незыблемого фундамента Листа. Много веков пустыни служили холстом для проектов Сфумато: пустокостные гуманоидные автоматы ростом под километр разыгрывали там незаконченные пьесы; синтетические бактерии, мутирующие в космических лучах, по команде генетических регуляторных контуров вырезали на голом камне одну за другой гигантские буквы романа.

Теперь, когда было ясно, что всё поглотят Критики, Лист виделся Сфумато детской песочницей, полной сломанных игрушек. Он давно хотел наладить биосферу, перепрограммировать теневые диски, починить порванные капилляры, из которых складывался сферический океан. Но теперь поздно.

Далеко под собой, близ огромного пузыря воды, он уловил электромагнитный отпечаток. Вылетая из воды и вновь скрываясь под волнующейся поверхностью, внизу танцевал серебристый косяк земноводных.

Сфумато спустился и завис рядом, узнав в изяществе движений забывшегося радостью Салаи. На миг мыслецепочку пронизало сожалением. Затем удар далёкой кометы напомнил о задаче, и к Салаи ушёл осторожный мыслепакет.

Собирайся, — сказал Сфумато. — Надо уходить. Идёт Карнавал.

Он приложил к призыву описание грядущей сущности. Карнавал был последним Великим проектом, попыткой создать по-настоящему благожелательный сверхразум. Внутри росло зерно бога, упакованное в несколько вложенных симуляций, где за каждым слоем следил верхний, не допуская порочных образований, — своего рода матрёшка из стражей. На внешний слой, Железных критиков, возлагалась незавидная задача — поиск эксплоитов нулевого дня в грубой материи. Чтобы не поддаться Искушению, Карнавалу приходилось двигаться, находить аномалии, развлечения, головоломки, — что угодно, лишь бы только Критики не скатились в беспамятство симулированных реальностей.

Салаи задумался. Затем его тела нырнули в стену воды и вынырнули обратно, сыпля брызгами. Те разлетелись в разные стороны — крохотные сверкающие планетки.

Спасибо за предупреждение, — ответил Салаи, — но я остаюсь.

Какое-то время Сфумато не знал, что чувствовать. Его «я»-корабль был очень далеко от остальных «я», и достижение консенсуса между нооидами занимало несколько секунд. За включение в мыслецепочку спорили блоки гнева, замешательства и недоверия.

Что значит — остаёшься? — наконец спросил он, показывая, как прокатился Карнавал по системе Юпитера гигасекунду тому назад. Тогда Критики обрушились на покрытые дримкораллом спутники, на которых были запущены виртуальности Звездоделов, — и препарировали, пока не осталось ничего.

Этого ты хочешь? Надо уходить.

Уходи, — сказал Салаи. — Я остаюсь.

Ты спятил. Это что, очередной твой бзик?

Ближе к концу, перед тем, как они подрались, Салаи увлёкся физикой: мол, остались ещё теоретические и экспериментальные находки, упущенные древними, и это якобы — лучший способ избежать Великого искушения бесконечной виртуальностью. В зерне бога нет ответов на вопросы, лишь забытье.

Над ними навис теневой диск. В воде на серебристых «я» Салаи светились бактерии, и казалось, что тот сделан из звёзд.

Я ведь доказал принцип прецедентности, — сказал Салаи. — Похоже, древние были правы. Когда мы измеряем квантовую систему, результаты диктуются набором прецедентов. Если прецедентов нет, исход предсказать невозможно. Если мы делаем что-то по-настоящему новое, создаём запутанные состояния, которых Вселенная никогда раньше не видела, мы вольны стать законодателями. Но если просто повторять и повторять что-либо раз за разом, спустя время от прецедентов уже никуда не денешься.

Он передал Сфумато мыслеблок, где были сведения о дотошных экспериментах, проведённых над запутанными фотонами, аксиомы, предсказания, результаты.

Вот почему ты убежал, — произнёс Сфумато. — Не хотел завязнуть.

Тенедиск ушёл, и серебро вернулось.

Хочешь забрать меня силой? — спросил Салаи. — У тебя куда больше «я». Теперь я тебя не противник.

Война, десять гигасекунд назад: армии нооидов и дроны, выжигающие деревья Дайсона, вредоносный боевой код, сорвавший с креплений тенедиск, — тот свалился и сформировал морщинистые Ночные горы.

Нет, — сказал Сфумато. — Никаких больше войн. Я просто не понимаю. Ты ненавидишь меня настолько сильно, что предпочтёшь окончательную смерть уходу со мной? Прошу тебя. Пожалуйста.

Салаи послал ещё один мыслеблок — с грустной улыбкой.

Я не могу уйти и остаться собой. Ты появился здесь первым, но для тебя Лист так и не стал домом. Для меня — стал. Теперь он — одно из моих «я». Это единственное, чему ты не мог, не способен был меня научить — как оставаться. Карнавал привлекла твоя музыка, да ведь? Ты сыграл её нарочно? Искал повода сбежать?

Сфумато промолчал.

Всё хорошо, — сказал Салаи. — Я тебя прощаю. А теперь беги.

Его «я» нырнули в океан и исчезли серебристыми пузырьками. Вдалеке всё падали и падали кометы, будто удары больного сердца.

* * *

За десять килосекунд до прибытия Карнавала Сфумато запустил свой «я»-флот и покинул Лист.

Его мыслецепочку несли почти тысяча судов. Среди них — размером с яблоко фон-неймановские самовоспроизводящиеся машины, которые некогда грызли Меркурий и Венеру; древние суда, которые были Сфумато с самого начала, с тех пор, как к нему явились разочарованные беженцы с Великих проектов; гигантский Звездодел, щетинящийся гамма-лазерами; даже магнитоформа, клочок живого солнечного ветра, что когда-то, до создания солнцедобывающей машины, плавала в ядре Солнца.

Разумы зооидных и антропоидных «я», выгруженные в маломаневренные кристаллы памяти, были запущены электромагнитными катапультами на эксцентрическую орбиту. После ухода Карнавала Сфумато их подберёт. Без биологических «я», видя всё лишь через судовые сенсоры, он ощущал себя странно. Холодно, блёкло и ясно, как ум антропоида после многих дней голодания.

В слепящем зареве двигателей «я»-флота Лист удалялся: лоскутное одеяло из теней, охряных пустынь и серебристых капилляров. Сфумато вдруг ощутил облегчение. Это был сломанный мир, набитый сломанными игрушками, нужда в которых отпала. Мир этот целую терасекунду служил ему домом, но пришло время двигаться дальше, начать всё заново.

Затем пришёл мыслеблок невосполнимой потери, ощущения выкорчеванного дерева, корешки которого цепляются за почву, потрескивая и ломаясь, а с них осыпаются комочки земли. Нооиды Сфумато попытались достичь консенсуса и разошлись во мнениях насчёт того, Сфумато ли это вообще мысль.

Он изучил блок. Оттуда хлынули воспоминания о Салаи.

Салаи пришёл учиться, он искал способ избежать Великого искушения. Был золотой период в начале, когда они стали любовниками; антропоидные и зооидные совокупления в джунглях Листа, блаженство переплетения мыслецепочек. Но они так и не слились до конца. Для слияния требовалось прервать «я»-цепочку, чтобы дать сложиться новому консенсусу. Это ужасало Сфумато не меньше, чем перспектива кануть в бесконечные вложенные виртуальности Искушения. Поняв это, Салаи сбежал. Сфумато попытался вернуть его силой. Так началась война. В конце Сфумато отпустил Салаи на безбрежные просторы Листа, но всегда знал: с Листа он не ушёл, и однажды они воссоединятся. Время залечит раны. Дайте только срок.

То был прецедент Сфумато. Так он уже делал. Это его определяло: бегство от незавершённого. Он бегал ещё до того, как родился.

Его старейшие нооиды помнили разочарование с большой буквы, ворчливое признание того, что ни мински, ни другому разумному никогда не пересечь необозримую тьму между звёздами. Вот почему человечество взялось создавать бесконечность другого рода.

Солнцедобывающая машина, ревущие плазменные струи, хлещущие с магнитных полюсов, — для уменьшения массы Солнца и продления его жизни на сотни миллиардов лет. Дерево, от которого и остался Лист, — сеть колец Дайсона, сделанных из раскуроченных Венеры и Марса, для перехвата всей энергии звезды. Чёрные дыры Звездоделов для превращения в звезду Юпитера и освещения Внешней системы. И грандиознейший из проектов: двигатель Шкадова, невероятно огромное зеркало из начерпанной солнцедобывающей машиной материи, — для преобразования солнечного излучения в тягу, чтобы сама Система поплыла через Галактику и за её пределы.

Полный крах. Проекты такого масштаба перед постройкой надо было смоделировать, а симуляции всегда манили сильнее холодной фундаментальной реальности. Вот в чём состояло Искушение, оно же — решение парадокса Ферми. А пока создатели предавались грёзам, их неразумные слуги деградировали, и всё катилось под откос.

Солнце вырвалось из оков солнцедобывающей машины. Его выдохи дестабилизировали зеркало Шкадова, зеркало притянуло несметные небесные тела пояса Койпера, и те полетели во Внутреннюю систему, обрушиваясь на старую опустелую Землю и другие планеты. Избыток массы под носом свёл с ума машины фон Неймана, строившие Дерево, и их орбитальные кольца покривились. Дальше — больше, и вот остатки Меркурия сталкиваются с Марсом в катаклизме, равного которому Система не знала со времени формирования Луны.

Чем враждебнее становилась Система, тем сильнее манил побег. Несколько стабильных листьев Дерева состояли из дримкоралла, вычислительного субстрата для запуска бесчисленных виртуальностей. Где-то в великой тьме спали в холодных медленных машинах Реверсивные. Сфумато сомневался, что они когда-либо проснутся.

Последней отчаянной попыткой вырваться за подверженный искушениям гуманоидный горизонт и создать бога, Искушению неподвластного, стал Карнавал — безумный титан, разгуливающий по Системе и топчущий оболочки древних сонь.

Ещё оставались те немногие, кто работал над Великими проектами и до сих пор бодрствовал, кто верил, что сдаваться рано. Они собрались вместе — зализать раны, раздуть остывающие надежды, — и создали мински, который звал себя Сфумато. Вот только и он себя предал и хотел сбежать.

Лист становился всё меньше — тёмное пятно, чуть расцвеченное серебристыми ажурными океанами. Ещё не поздно вернуться. Может, пускай Критики поглотят их обоих?

Возможно, ему и нужен истинный конец, после которого он никуда уже не сбежит. Захлопнутая книга, подведённая черта…

И вдруг Сфумато понял, почему Салаи остался, что он хотел этим сказать.

Тот предлагал Сфумато не конец, а границы.

Холст.

* * *

Карнавал был в трёх килосекундах от Листа.

Звездодел, «я» Сфумато, однажды работал на Карнавал: тот подрядил его извлечь две сингулярности из юпитерианской звездоделательной машины. Звездодел не знал функции полезности Критиков, но одно было ясно: они ищут сложность, аномалии, ребусы, новизну.

Иными словами, искусство.

То есть дело за малым: создать произведение искусства более притягательное, чем сумма всего, что сотворил за свою жизнь Сфумато на Листе.

Оставались две килосекунды. Звёздочка Критиков угрожающе маячила за Листом.

В какафонии мыслеблоков нооиды Сфумато разражались идеями.

— Заставим старые солнцедобывающие машины на полярных орбитах чертить струями плазмы буквы романа, написанного нейросетью из сферомаков в хромосфере Солнца —

— Вырастим среди неподвижных спутников деревья Дайсона, пусть плодоносят яблоками, в ДНК которых содержится вся оккультная литература Земли и имена алгоритмически сгенерированных демонов —

— Поделимся на два флота, зайдём с противоположных сторон Солнца и посредством квантовой фотографии заснимем невидимое, кидая запутанные фотоны в зеркало Шкадова —

И ещё, и ещё, и ещё. Лабиринты магнитных полей, пойманные экзотические частицы, картины в пустоте, нарисованные эффектом гравитационного линзирования тёмной материи. Танцующие квантовые скворцы, воспроизводящие в трёх измерениях все фильмы древнего XX века Земли, каждая крохотная машина — один пиксель.

Но что толку? Сфумато ничего не завершал уже целые гигасекунды, и свидетельство тому — Лист, захламлённое кладбище идей. Время поджимает. В очерченных Салаи рамках ничего не успеть.

Но тот передал и другое.

Сфумато открыл мыслепакет о принципе прецедентности и понял, что именно должен сделать.

* * *

Одна килосекунда.

Сфумато принялся намечать мыслецепочку своего любимого, её ветки и хеши, блоки, которыми Салаи поделился. Ядром стал миг, когда Салаи прибыл на Лист, серебристый блеск его «я»-флота в небе; чувство, что Сфумато больше не одинок; любопытство и изумление, которые в нём всегда будил Салаи, обещание нового, загадочная дельфинья улыбка.

Как только он нашёл эту эмоцию, остальное было делом техники.

Сфумато ещё не потерял нооиды лазерной матрицы Листа. Хватило мысли, и лазеры стали источниками запутанных фотонов. Суда его «я»-флота создавали волноводы и фотонные кристаллы, — квантовые вентили, — и строились на фоне Солнца в тщательно продуманные формации.

Девяносто семь секунд.

Сфумато включил лазеры. От Листа сыпанул сноп лучей. Те пронизали суда и вентили внутри них, запутываясь, интерферируя, игрою света рисуя внутри Сфумато портрет Салаи.

Портрет был сложным квантовым состоянием, фотоны в котором были запутаны так, как никогда ещё во Вселенной, а их взаимодействие имитировало мыслецепочку Салаи. И принцип прецедентности говорил, что если провести измерения, Вселенной придётся бросить кости и выдать новый закон, нечто неподдающееся симуляции, нечто за пределами Великого искушения.

Сфумато берёг непрочный портрет внутри себя и ждал.

Тридцать секунд.

Десять.

Туча Критиков взорвалась, тормозя. В миллионофакельной вспышке антивещества они дружно свернули. Тёмное ядро Карнавала, — ему отвернуть было труднее, — прошло рядом с Листом, и колечко Дайсона заволновалось в приливных силах. Но ядро миновало Лист — и тоже развернулось к Сфумато.

Ливнем голодных звёзд Критики захлестнули все датчики Сфумато. Когти из умной материи лезли всюду, тычась, разрывая, измеряя, упиваясь квантовой новизной портрета Салаи.

Хороший конец, — пропели «я» Сфумато, — как будто стирают мандалу.

И какое-то время других мыслеблоков не поступало.

* * *

Салаи ждал на краю Листа, в стране вечного сумрака, где можно было себя убедить, что колечко Дайсона — планета с горизонтом, где из-за кромки выглядывало красноватое Солнце.

Кометы всё падали, беззвучно расцветая в солнечном свете розовато-белым по тёмно-серому. Они вновь играли мелодию: Салаи, как умел, закончил её за Сфумато.

Салаи облекло зелёное пламя. Клочок живого солнечного ветра, магнитоформа. А в ней кружилось облако кристаллов памяти, маневрирующих крохотными ионными двигателями.

Мне нравится музыка, — сказал Сфумато.

Мне понравился портрет, — сказал Салаи. — Жаль, что они его загубили.

Не загубили, — возразил Сфумато. — Завершили.

Он распахнул свою мыслецепочку.

Под песню падающих комет, песню, где пелось уже не о разбитых надеждах, два мински слились, две цепочки прервались.

Новая началась блоком радости, флотом «я», летящим над теневой стороной Листа к джокондовской улыбке Солнца.

Content

Ханну Райяниеми
Портрет Салаи