Александр Александрович Матюхин

Восхищение

* * *

© Александр Матюхин, текст, 2021

© Валерий Петелин, обложка, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Предвосхищение

Два самых частых вопроса, которые мне задают: «Зачем ты пишешь ужастики?» и «Откуда ты берешь идеи?».

Ответ на первый вопрос очевиден: потому что нравится. Это самая простая причина, та морковка, за которой я следую, таща повозку с историями. Четко помню момент, когда решил написать рассказ ужасов. В голове возникла некая пугающая мысль, и от ее появления я вдруг испытал радостный дискомфорт. Это такое ощущение, когда страшно, но хочется бояться еще, продолжать. Когда, например, стоишь на краю крыши многоэтажного дома, смотришь вниз, голова кружится, перед глазами темные пятна, зажмуриваешься, отступаешь – и тут же становишься еще раз. Думаю, у каждого из нас есть похожие примеры.

Я сел за ноутбук и быстро набросал черновой вариант рассказа. За час родилась история, от которой у меня закололо в кончиках пальцев. В первую очередь я испугался сам, и это неудивительно. Убежден, что каждый писатель, как истинный наркоман, пишет ради собственных эмоций. Тогда же я дал почитать рассказ жене и нескольким знакомым. Услышал заветное: «Что у тебя в голове?» – и понял, что хочу поделиться этим ощущением с другими людьми.

Потому что страх, во всех его проявлениях, цепляет. И это вторая причина. Ужасы вызывают эмоциональный отклик в широком диапазоне восприятия. Не обязательно это должен быть испуг. Нет смысла в сорок лет бояться монстра под кроватью (хотя кто ж знает?). Точно так же, как вряд ли кто-нибудь в Москве, читая роман ужасов про аллигаторов, на самом деле начнет их бояться. Но эмоции все равно будут. И, в отличие от историй в других жанрах, холодные крючки ужаса могут подцепить в душе читателя что-то личное, глубокое, сокровенное. Подцепить – и выдернуть наружу.

А разве не из-за этого вообще читают подобные книги?

В общем, здравствуйте, меня зовут Александр Матюхин, и я пишу для того, чтобы испугаться самому и попытаться напугать вас. Причем второе мне нравится больше.

…Что же касается второго вопроса – откуда берутся идеи? Думаю, ответ на них у меня получилось дать в послесловии. Но не торопитесь туда заглядывать. Незачем. Ведь впереди вас ждет несколько историй из моей повозки. Может быть, их ржавые крючья зацепят и вашу душу тоже.

Вы скачали неправильную книгу

Он был худощав, небрежен в одежде, редко брился. Кофе предпочитал дешевый, купленный в ларьках у остановок, сигареты курил без фильтра. Квартирку снимал однокомнатную, в сорока минутах езды от метро, чтобы дешевле. Еще подключался к бесплатному соседскому wi-fi, когда выпадала такая возможность, и терабайтами качал книги и бесконечные сериалы.

Среди редких друзей и коллег по работе его называли коротко – Сыч, за большие зеленые глаза.

В общем-то, жизнь у Сыча была не такой яркой, как прозвище. За спиной остались университет, служба в армии, два брака и два развода, алименты и подработка грузчиком на рынке. Однажды он помог начальнику рынка отформатировать ноутбук, после чего получил предложение стать системным администратором. Времена были такие, что системных администраторов нанимали даже школьные уборщицы, но Сыч согласился. Все же лучше, чем разгружать мороженую рыбу.

С тех пор он третий год протирал штаны в небольшом офисе старого, еще советской постройки, здания в центре рынка, время от времени обходил нехитрый компьютерный парк (числом пять штук, включая дряхлый системный блок бухгалтерши тети Любы). Работа была – не бей лежачего, но платили исправно. Большую часть времени на работе Сыч читал или смотрел фильмы. Часто он оставался в офисе на ночь, поскольку добираться до дома было далеко, а тут под боком хороший диван из «Икеи», безлимитный wi-fi и кофе в пакетиках. Чем не хорошая жизнь?

Интернет давал Сычу сладкое ощущение Али-Бабы, оказавшегося в пещере с сокровищами. Вместо волшебного «Сезам, откройся» была абонентская плата, а вместо россыпи золотых монеток всегда под рукой оказывался поисковик, где можно было набрать: «книги/фильмы/музло скачать». Остальное Интернет делал за Сыча.

В одну из таких ночей Сыч решил «залить» в ноутбук книги с трекера, про запас. Где-то он прочитал, что правительство в очередной раз собирается заблокировать свободный Интернет, и поэтому качал один архив за другим, словно это были банки с тушенкой, которыми следовало забить «винт» на случай конца света.

На экране монитора как раз подвисла полоска разархивации очередной безликой серии фэнтези, когда экран вдруг моргнул. Все окна автоматически свернулись, обнажив скриншот рыжего поля в лучах заката. В центре высветилась надпись. Серый текст в черной рамке: «Вы скачали неправильную книгу».

С вирусами Сычу приходилось сталкиваться постоянно. Таков закон халявы – где бесплатные «плюшки», там обязательные вирусы, а директор рынка не спешил обзаводиться нормальными «касперскими». Приходилось качать «ломаные», которые только и умели, что предупреждать об устаревших базах и стирать информацию с «винта».

На случай особо опасных вирусов Сыч держал под рукой флешку, которую ему дал барыга с рынка, Толик Кувязев. На флешке хранился автономный антивирус, который, со слов Толика, зачищал любую вирусную дрянь под корень. Пару раз помогало, особенно когда Сыч ненароком цеплял троянов с порносайтов.

– Сейчас мы тебя… – Сыч воткнул флешку и перезапустил ноутбук в безопасный режим.

Экран залился молочным цветом, сквозь который красным шрифтом просочилась, словно джем сквозь манную кашу, знакомая уже надпись: «Вы скачали неправильную книгу».

Флешка не активировалась, а только подмигивала и вроде бы подавала признаки жизни.

– Не хотите по-хорошему, будет по-плохому. – Прибавив пару крепких слов, Сыч полез в карман за телефоном.

Толик (который, собственно, телефон и продал) клялся, что он финский, перепрошитый, хоть и стоил почему-то дешевле китайских. Впрочем, Сычу было без разницы, главное, что работал.

Телефон был «расшарен», с него Сыч мог зайти на ноутбук и по удаленке сделать всё, что нужно. А нужно было удалить злосчастный архив с вирусом. Подключившись, Сыч нашел архив, нажал «удалить» и обнаружил на экране телефона красную надпись: «Вы скачали неправильную…»

Теперь уже Сыч ругался долго и сочно. Пришлось даже подняться с дивана, сходить за сигаретами. Он курил у открытого окна, поглядывая свысока на дремлющий вокруг ночной рынок, на полную луну, на огни города, и пытался успокоиться.

– Я же тебя все равно…

С сигаретой в зубах Сыч подошел к столу, на котором пылился рабочий компьютер. Сыч его давно не включал, потому что хватало ноутбука и сотового. Сыч даже не был уверен, что компьютер вообще работает. Он вдавил кнопку на системнике, услышал тихое гудение и улыбнулся. По экрану забегала знакомая заставка. Сыч дождался загрузки, затем вставил флешку с антивирусом и указал «расшаренный» путь к сохраненным с трекера архивам книг. Флешка радостно замигала зеленым и начала проверку.

Сыч успел сделать две затяжки, а флешка мигнула в последний раз и отключилась. Экран залило молочным цветом, возникла надпись про неправильную книгу, системник жалобно взвизгнул, словно побитый пес, и затих.

Тут только Сыч понял, какая же вокруг стоит тишина. Неправдоподобная, скользкая и страшная.

Он осторожно повернулся. Показалось вдруг, что кто-то затаился в темноте.

Кабинет был пуст. Весь офисный центр был пуст, кроме разве что крохотного ресепшена на первом этаже, где охранник ночи напролет смотрел спортивные передачи по портативному телевизору.

Так откуда же возникло это странное ощущение из детства? Нелепый страх перед чудовищами, которые выползают из приоткрытого шкафа…

Сычу стало не по себе. Он привык к вечному шуму кулеров, к попискиванию системников, к миганию ноутбуков. А сейчас не работало ничего. Это «ничего» и было самым жутким.

Сыч быстро добрался до дивана и закутался в плед. Чертыхнулся, затушил и примял сигарету, бросил на пол. Почти час лежал, прислушиваясь к редким звукам вокруг, ловил далекий шум автомобилей, мяуканье кошки где-то в глубине рынка, бормотание телевизора, то скользящее сквозь стенки, то уплывающее вдаль. Без привычного шума каждый звук заставлял Сыча вздрагивать. Он так и не вынул руки из-под пледа, боясь чудищ, притаившихся под диваном.

Сны у него тоже случились страшные и неправдоподобные. Как-то раз приснилось, что экран телефона засветился, а изнутри, то есть прямо сквозь стекло, вытянулось нечто тонкое и извивающееся. Оно походило на дождевого червя, только было ядовито-зеленого цвета, с пухлыми розовыми присосками и тугими каплями слизи, стекающими по извивающемуся, дрожащему отростку. Сыч видел, как тельце червя вытягивается, становясь тоньше. Острый кончик двигался из стороны в сторону, словно вынюхивал что-то. На кончике собиралась болотного цвета слизь. Под силой тяжести капли слизи соскальзывали вниз и шлепались на пол. В какой-то момент червь оказался очень близко к лицу Сыча. В ноздри проник запах сырой бумаги и клея, какой бывает в комнате, где только что поклеили обои. Кончик червя дотронулся до щеки Сыча, оставив на ней холодный мокрый след.

Хотелось закричать, но Сыч понимал, что не может этого сделать. Он чувствовал, как червь ползет по его лицу: от щеки к подбородку, потом по губам, по переносице, скользит по лбу и дотрагивается до висков. Сыча пробрала крупная дрожь, он проснулся и обнаружил, что плед соскользнул на пол, окно открыто, а по кабинетам гуляет морозный весенний сквозняк.

Рано утром Сыч сгреб неработающую технику и потащил все это дело к Толику. Тот был барыгой со стажем, занимался чиповкой, перепрошивкой, толкал пиратские диски, серые телефоны, чинил ноутбуки и собирал сотовые, будто конструктор «Лего», из совершенно разных комплектующих. На «точке» Толик сидел лет десять, а то и больше.

– Это, брат, у тебя вирус, – авторитетно сказал Толик, как только Сыч кратко изложил суть дела. – Встречался с такими. Пока денежку не кинешь – не разблокируют.

– Какая денежка, я даже включить не успеваю…

Толик взял сотовый, профессионально понажимал все кнопки, повертел его в руках, подключил к зарядке. Экран засветился, подмигивая надписью: «Вы скачали неправильную…»

– И больше ничего. Ни номера телефона, ни какой-нибудь фигни, чтоб, значит, разблокировать. – Сыч положил на стол перед Толиком ноутбук и системный блок. – Разберешься, а? Ты же мастер на все руки.

Мастер на все руки сел за стол, усеянный, словно место побоища, детальками, кусочками, экранчиками, шурупами, резинками, и принялся старательно разбирать телефон Сыча на составляющие. Сыч ждал. В течение получаса Толик, казалось, собрал и разобрал телефон раз десять. Потом обреченно вернул его хозяину:

– Телефон, положим, можно выкидывать. Железо убито напрочь. Дешевле новый купить. Хороший червячок, добротный. Ты куда умудрился залезть?

Сыч неопределенно шевельнул плечом. Он не запоминал трекеры. Их столько в Интернете…

– Вот. Мама всегда говорила – думай головой, прежде чем что-то делаешь. А ты чем думал? – Толик потер руки. – Остальное посмотрю в течение дня. Приходи вечерком, может, что вытащу.

Сыч шевельнул плечом второй раз и вышел.

Ужасно болела голова. Это, наверное, от нервов.

На работе Сычу влетело за испорченный компьютер. Директор именно сегодня решил провести инвентаризацию и подумал, что Сыч компьютер давно продал, а деньги пропил. Пришлось пообещать, что вечером системный блок вернется на место, хотя настроение на весь день было безнадежно испорчено.

В обед Сыч плюнул на все и поехал домой. Однокомнатную квартирку на юго-западе он посещал пару раз в неделю. Делать в ней было нечего, разве что отсыпаться на праздники. Мебели – минимум. В углу компьютерный стол да диван у батареи. На кухне плита, пара табуретов и стол с посудой. Экономия, как любил говорить Сыч, должна быть экономной.

Ощущая некий информационный голод оттого, что с утра не был в Интернете, Сыч ткнул большим пальцем ноги кнопку на системнике, а сам пошел на кухню, в надежде найти в холодильнике что-нибудь съедобное и непропавшее.

В холодильнике лежали два яйца, твердый и потемневший сыр, а еще вскрытый пакет молока. То есть, решил Сыч, придется худеть, хотя бы сегодня.

На экране монитора в бледно-молочном свете подмигивала красная надпись: «Вы скачали неправильную книгу. Вы скачали неправильную книгу. Вы скачали…»

– Что за фигня? – Сыч подошел ближе, пробежался пальцами по клавиатуре. Системник пискнул. Надпись не исчезла.

Тогда Сыч вдавил кнопку выключения. Системник пискнул снова и выключился. Вентиляторы перестали кружиться. Кнопка погасла.

Монитор же продолжал работать.

«Вы скачали…»

Слова будто прозвучали внутри головы Сыча. Он вздрогнул. Буквы на мониторе принялись сливаться вместе, похожие на клубничный джем, который кто-то решил смешать невидимой рукой. Буквы сливались и сливались, пока не вытянулись в красный жгут, похожий… похожий на червяка!

Червь выпрыгнул из экрана, разрывая молочную оболочку. В стороны россыпью брызнули тугие красные капли. Сыч не успел увернуться, и червь обвил его шею, ткнулся тупым мягким кончиком в скулу, потом в щеку, еще выше, будто искал что-то – и в какой-то момент угодил в глаз.

И тут Сыч заорал!

Ноги подкосились, мир вздрогнул и наполнился серостью. Сыч упал, больно стукнувшись затылком, и принялся кататься по полу, пытаясь схватить руками извивающееся неведомое тельце.

Пальцы погружались в холодную мерзкую мякоть, но схватить ничего не могли – проникали насквозь и сжимали воздух, будто червь расклеивался на части и стремительно склеивался вновь.

Правый глаз наполнился чернотой. Сыч где-то внутри головы почувствовал хруст или чавканье и очень живо представил, как на кончике у червя, приклеившегося к глазу, открывается маленький зубастый рот и начинает высасывать его, словно белок из разбитого яйца. Сыч заорал снова, но крик быстро перешел в кашель, горло сдавило, а тело онемело. Мир потемнел наполовину. Червяк отлип и пополз по переносице, оставляя на коже Сыча влажное, холодное ощущение мерзости.

Тугое тельце сдавливало шею. Сыч лежал, парализованный, не в силах вздохнуть, и успел увидеть лишь – в подтверждение своих кошмаров, – как на кончике червя действительно распахивается что-то похожее на рот, набитое крохотными белыми зубками, – и присасывается к его левому глазу.

Где-то внутри головы снова зародился омерзительный чавкающий звук. Возникли странные видения, будто в бледно-молочном свете сыплются, не переставая, буквы. Много букв. Буквенный ливень.

Буквы сыпались перед его внутренним взором, заполняя все пространство в голове. Червь, высосав второй глаз, расслабился и обмяк.

Сыч потерял сознание.

Очнулся он от шума системного блока. Заморгал, привстал на колени, тяжело упираясь руками в пол.

Мир вокруг выглядел странно, как ни моргай. Из него исчезли цвета. Остались только контрастные – белый и черный. Белый свет сквозь окно, темные занавески, белый подоконник. Монитор светится белым, черный горшок с черным же кактусом стоит рядышком.

Что же происходит?

Сыч поднялся, ощущая головокружение, растер виски, потрогал шею (червя не было, но кожа чесалась). Потом побрел в ванную и долго умывался, сдерживая рвотные позывы.

Глаза на месте. Ни синяков, ни каких-то других признаков этого проклятого червяка.

Черно-белый мир пугал.

К окулисту, завтра же!

А сейчас – к Толику. Может, он подскажет, что это за хрень такая случилась. Двадцать пятый кадр? Может, новый вид вирусов, вызывающий галлюцинации? Как у эпилептиков, например.

На улице раскрашенный в черно-белые цвета мир выглядел так необычно, что Сыч поначалу заблудился. Помогли ему надписи – вывески, указатели, названия улиц. Буквы особенно контрастно выглядели на всем остальном фоне. Буквы словно прыгали в глаза, привлекая внимание. Сыч сориентировался по названию кафе. Потом сверился с табличкой дорожного указателя, прочитал название улицы. Странно, от чтения почти перестала болеть голова.

Толик встретил безрадостной физиономией.

– Все пропало, – сообщил он. – Разве что жесткий более-менее сохранил. Держи флешку, это все, что мог добыть.

– Слушай! – Сыч пожевал губами. – Скажи мне, у вас, технарей, есть же всякие легенды. Ну там про ожившие вирусы в Сети, про вирусных червей… Что-нибудь есть такое?

Толик хмыкнул:

– Ага. Много чего есть. И еще про блуждающий разум, про искусственный интеллект, про скучающего из Сети. Тебе зачем вообще?

– Может так случиться, ну, к примеру, что в Интернете существует вирус, который, скажем, воздействует на сознание, заставляет человека видеть всякие, ну, образы?

– Может, – серьезно сказал Толик. – В фильмах или книгах. А в жизни – нет. Потому что это чушь!

Сыч отчаянно заморгал. Черно-белый Толик показался ему единственным надежным человеком, который поверит, и вообще.

– Я видел собственными глазами! – выпалил он. – Жирный красный червяк вылез из экрана и попытался меня сожрать. Высосал что-то у меня из глаз! Я сейчас как дальтоник, вижу только черный и белый цвета! И все! Ты можешь поискать, погуглить что-нибудь? Я в Интернет не полезу больше, боюсь. А ты поможешь, а?

Все это время Толик ухмылялся, но ухмылка медленно сползала с его губ.

– Ты серьезно сейчас, Сыч? Не сбрендил?

– А похоже?

– Честно говоря, моргаешь странно. И чушь какую-то несешь. Как будто травы дунул.

– Поищи просто в Интернете что-нибудь про червяков и вирусы на книжных сайтах. Больше ни о чем не прошу! Выручишь?

Толик, продолжая бормотать что-то про чушь, сумасшедших и старые интернет-легенды, согласился. Сыч долго тряс ему руку, а потом выскочил из тесного Толикова ларька на улицу.

Глаза мгновенно впились в надписи через дорогу: «Мир Серебра», «Копик», «Связной». Словно голодные псы, которым требовался кусок мяса, да пожирнее. Рот наполнился слюной, в животе заурчало. Глаза бегали от одной надписи к другой, надкусывали буквы, смаковали фразочки. Сыч чувствовал, как физически насыщается тем, что читает.

«Одинокая девушка желает познакомиться!»

«Ремонт унитазов»

«Кредит за час»

«Все по сто рублей!»

Он больше не моргал. Он впитывал надписи.

Ел.

Сыч двинулся вдоль дороги, вертя головой из стороны в сторону. Обошел рынок кругом, потом углубился внутрь.

«Шерстяные носки»

«Недорогая косметика»

«Только лицензионные фильмы, четыре новинки на одном диске!»

Глаза мелькали из стороны в сторону, как две взбесившиеся белки в колесах. Сыч ощутил приятную тяжесть в животе и сладкий привкус на губах, словно только что съел кусок творожного торта.

Он и сам не заметил, как добрел до офисного здания, поднялся на свой этаж. Директор рынка трепал его за плечо и что-то говорил. Кажется, ругался. Сыч в это время скользил глазами по многочисленным дипломам и сертификатам, которые занимали у директора в кабинете целую стену.

В какой-то момент Сыч вдруг понял, что наелся.

Вот прям хорошо наелся.

– …И где, мать твою, системник? – выпрыгнул из ниоткуда голос директора.

– Что?

– Ты системник обещал вернуть, да? И где он? Времени уже половина шестого, у меня бухгалтерша сидеть больше не будет. С баланса снимаю, да? На тебя?

Директор Сычу никогда не нравился. Нет, человек он был, конечно, хороший. Разглядел в свое время в грузчике сисадмина, дал кабинет, зарплату, и все дела. Но вот с точки зрения «начальник-подчиненный» директор оказался тем еще мудаком. Он считал, что раз платит деньги, то Сыч перед ним танцевать должен, ботинки ему целовать и молиться. Хорошо хоть, они с директором часто не пересекались. Тот совсем не разбирался в интернетах, компьютерах, лицензиях, а Сычу, кроме зарплаты, больше ничего от директора не нужно было. Но вот когда встречались…

– Алексей Иваныч, – нахмурил лоб Сыч, – я же говорю, не продавал. Сломалась машинка, отдал в ремонт Толику. Как починит – притащит. Если надо, я у него чек возьму за услуги, идет?

– Чек у Толика? Ага. Он тебе что хочешь напишет. Бухаете же целыми ночами вместе. – Директор выудил из кармана платок, протер вспотевший лоб. – Значит, так, Семен. Я закрываю инвентаризацию с недостачей в двадцать две тысячи рублей. Заплатишь из своего кармана, понял?

– Алексей Иваныч! Во-первых, этот хлам больше десятки не стоил…

– А во-вторых, Семен, мне насрать, где этот твой системник. Надо было предупреждать, что он в ремонте. А то распоясался…

В дверях кабинета возникла бухгалтерша Люба – пожилая дама в толстенных очках и с крашеными волосами.

– У вас ключи есть? – спросила она. – А то офис пустой, знаете ли. Чтоб не остались.

– Все есть, все есть! – Директор замахал рукой с зажатым в ней платком.

Бухгалтерша исчезла. Было слышно, как она стучит каблуками по ламинированному полу.

– Так о чем это я? – спросил Алексей Иваныч, откидываясь в кресле. – Двадцать три тысячи я с тебя удержу. А там с системником что хочешь, то и делай. Он теперь твой. Можешь Толику за десятку продать. Красная цена, да?

Сыч понуро молчал. Честно говоря, от удивительного ощущения сытости хотелось прилечь и поспать, но он сдерживался. А вот зевоту удержать не смог.

Директор, наблюдая за тем, как Сыч широко, качественно зевает, нахмурился и пробормотал:

– Тридцать тысяч сниму. За неуважение к начальству!

В этот момент в кармане завибрировал телефон. Сыч машинально выудил его, провел по экрану пальцем, разблокировав, и только тут сообразил, что телефон-то, в общем, еще утром был безнадежно мертв.

Экран светился серым – что-то подсказывало, что цвет все же был молочный.

«Вы скачали…»

Что-то зашевелилось внутри головы Сыча.

Что-то зашевелилось за его глазами.

Что-то похожее на червяка.

Затылок налился усталой тяжестью, за ушами кольнуло. Глаза забегали сами собой, безо всякого контроля. Сыч выхватывал по кабинету слова, буквы – все, что можно было прочитать, – и впитывал, будто губка, будто чтение было самым сладким десертом в его жизни. Слова надламывались и крошились, похожие на медовое печенье, которое быстро-быстро размалывает мелкими зубками некое существо, сидящее внутри головы.

– Ты вообще меня слушаешь, Семен? – разочарованно протянул Алексей Иваныч. – Распоясался совсем…

Сыч и рад был ответить, но не мог. Он чувствовал, как нечто, сидящее внутри, наполняет его тело гибкими извивающимися отростками, пробирается по кровеносным сосудам, оплетает кости, рвет мышцы, растягивает нервы. Даже будто из зубов вдруг показались кончики множественных отростков, слепо шарящие вокруг в поисках свежей пищи. Прошло всего несколько секунд, а это был уже не Сыч, а извивающийся клубок из червей. Его глаза стали воронками, втягивающими слова и буквы, сознание – фабрикой по переработке информации.

Телефон с грохотом разлетелся об пол.

Сыч, дергаясь, будто пьяный в припадке нелепого танца, запрыгнул на стол с ногами. Его пальцы вцепились в рубашку директора, а глаза вдруг налились красным, вспухли и лопнули с пронзительно-чавкающим звуком. Из двух рваных дыр, сквозь кровь и желто-белую массу, стекающую по щекам и скулам, выползли два червя.

Это были откормленные черви, жирные, с блестящими боками и присосками, рассыпавшимися по телу.

Алексей Иваныч дернулся, пытаясь вырвать ворот рубашки из скрюченных пальцев Сыча, но не преуспел. Один червь сложился пружиной и вдруг прыгнул на лицо, впился мягким кончиком в левый директорский глаз. Второй червь прополз по руке Сыча и юркнул под рубашку, между пуговицами.

Изо рта Алексея Иваныча вырвался тихий, ускользающий от реальности стон. Правый глаз закатился. Левый же больше всего походил на лопнувшее яйцо, в центре которого ворочался довольный жирный червь.

Второй червь ворочался под рубашкой. Кончик его тельца с присосками скользнул по шее, оставляя после себя тонкий красный след с яркими кровавыми разводами.

Хуже всего было то, что Сыч все видел. Невообразимым образом картинка плыла перед ним, словно кто-то прокручивал старое черно-белое кино на дрожащем полотне реальности.

Он чувствовал, как сотни мелких извивающихся червячков ползут по телу, гнездятся в каждой его клетке, словно нашли себе новый уютный дом и собирались обжиться в нем надолго.

Из окровавленных глазниц выскользнули еще червяки. Одним махом – порция из десятка мелких извивающихся телец белого цвета. Червяки облепили тело Алексея Иваныча и принялись за свою нехитрую трапезу – снимали лоскутки его кожи, слепо тыкались в мякоть мышц, переплетение вен, погружались глубже и глубже.

В какой-то момент у Алексея Иваныча вывалился правый глаз, а из глазницы высыпались клубком червячки. Кажется, именно тогда Алексей Иваныч и умер. Он как-то сразу осел, склонил голову, шумно выпустил сквозь изъеденные губы воздух.

Прошло еще немного времени. То, что осталось от Алексея Иваныча, стало походить на огромный шевелящийся комок из червей. Сыч почувствовал приступ рвоты. Черви копошились и на его руках тоже, но не причиняли вреда. Пальцы потихоньку обрели чувствительность, он смог их разжать и осторожно сползти со стола. Дотронулся до одного из глаз, нащупал влажную впадину и угодил пальцем в извивающиеся отростки.

Вот тут-то его и вырвало. Он согнулся пополам и исторг из себя тысячи сцепившихся друг с другом червячков, вперемешку с желудочным соком, кровью и остатками еды. Вонь забила ноздри, стало трудно дышать.

Затекшие ноги подкосились, Сыч кое-как отполз в угол кабинета и затаился там, не в силах больше ничего сделать. Черви ползали внутри него. Они были за глазами, под кожей, грызли сердце и пробирались по пищеводу. Внутри их было не меньше, чем снаружи.

Скрипнула дверь. В кабинет заглянул Толик, держащий под мышкой ноутбук Сыча, а в свободной руке спортивную сумку. Толик улыбался.

– Познакомился? – кивнул он на шевелящуюся массу.

Сыча стошнило еще раз. Что-то зашевелилось внутри него, что-то большое и вязкое.

Толик присел на корточки, положил сумку и ноутбук рядом.

– Ты как вообще?

– Что, блин, происходит? У меня глаз нет!

В животе все еще что-то ворочалось. И это пугало больше, чем червяки вокруг.

– Я за этим и пришел, собственно. Объяснить, показать, привлечь.

– Чего сделать?

Толик плюхнулся на зад, прислонился к стене.

– Ты догадливый, Сыч. Я сразу сообразил, что ты подцепил эту заразу, когда еще увидел надпись в телефоне. – Он положил ноутбук рядом, перед этим любовно и даже нежно расчистив место от червяков. – Оно всегда по-разному попадается на глаза. Кто-то качает и заливает себе в «читалку». Кто-то получает архив по почте от известного адресата, кому-то приходит личным сообщением в социальной сети. Но итог всегда один – это книга, которую ты хочешь почитать. А она оказывается неправильной. Не такой. Заразной.

– То есть вирус… – Позывы рвоты прекратились. Сыч нашел в себе силы сесть рядом с Толиком.

Он ощутил, что вспотел, а лицо все горит, как у больного.

– Правильнее будет – червь. Ты же сам видишь, – ухмыльнулся Толик. – Из-за того, что он всегда приходит в виде электронной книги, мы называем его книжным червем. Такая вот ирония.

– Кто это – мы?

– Нас много. На рынке только человек двадцать. Жорика знаешь, из продуктового? Еще Арсен, который сухофруктами торгует? Ну вот. Он тоже любитель почитать.

– И что это?..

– Не знаю. Некая инопланетная форма жизни. Монстр из кошмаров. Мутант. Самозародившееся живое существо из Интернета. Можешь придумать свою версию. С версиями всегда легче жить.

В животе что-то провернулось, вызвав отрыжку. Сыч вытаращился на Толика:

– Они же внутри меня, да? И еще что-то… Большое…

– Верно. Один знакомый предположил, что эта форма жизни питается кодированной информацией. А кодировкой выступает наш язык – буквы, слова, предложения и все такое. Оно как бы жрет, когда читает твоими глазами! – Толик осторожно взял одного червяка за хвост. Червяк принялся извиваться, касаясь кончиком до подушечек Толиковых пальцев. – Внутри тебя сидит мама. Не повезло. Она дает потомство, которое питается в прямом смысле этого слова. Им нужно мясо. Вкусное сочное мясо.

Сыча передернуло.

– Мама?

– Женская особь. Она нашла укромное место внутри тебя, чтобы произвести потомство и найти ему пропитание. Через час-другой все эти червяки нажрутся и исчезнут.

– Куда?

– Подозреваю, станут архивированными файликами в Интернете, которые кто-нибудь по неосторожности скачает и попытается открыть у себя на устройстве. Все ради размножения. Как в природе и положено.

Толик положил червяка на пол. Погладил собственный живот:

– У меня мужская особь.

– Это типа повезло? – На губах вновь возник горький привкус желчи. В животе беспокойно заворочалось нечто.

– Ага. Мне не надо рыгать червячками, и это радует.

– Как же ты с этим живешь?

– Не забиваю себе голову. Оно не выпускает меня за пределы рынка, поэтому я нашел удовольствие в работе. Директоров можно менять хоть каждый месяц, а вот барыга со стажем тут всего один и всегда незаменим! – Толик похлопал Сыча по плечу, второй рукой расстегнул молнию на сумке. – Хорошо поболтали, да? Душевно. Ты прости, если что.

Сыч хотел было спросить – за что простить? – а Толик уже выудил из сумки молоток на длинной ручке с блестящим массивным набалдашником и сильным резким ударом пробил Сычу череп над правым глазом.

Внутри головы Сыча что-то хрустнуло. Мир заволокло нежной, будто шаль, болью.

– Извини, я всегда оттягиваю важные слова напоследок, – говорил Толик, поднимая и опуская молоток. Череп Сыча с хрустом вминался внутрь. – Главная задача мужской особи – следить за тем, чтобы женская особь умирала сразу после того, как дает потомство. Это финал ее жизненного цикла. Ее апогей, если по-книжному. Покойся, так сказать, с миром.

Он бил и бил, методично превращая голову Сыча в кроваво-желтую кашу. Потом перешел на грудь, сломал ребра, вмял их внутрь. Увидел стремительные извивающиеся движения в области живота, и ударил сильно, наотмашь, несколько раз. Впрочем, женские особи слабы. Без питательных соков информации они быстро умирают.

Толик вытащил из сумки ноутбук Сыча, открыл его. Вчерашней ночью, при первом контакте червя с человеком, вся информация из сознания Сыча была скопирована и архивирована на жесткий диск. Толик называл это отходами. Червю нужно было место, чтобы вырасти: он расчищал сознание жертвы, создавая себе уютное гнездышко из воспоминаний, образов, эмоций.

Все это хранилось теперь на ноутбуке. Вполне себе читаемые отходы.

До утра Толик должен был наблюдать за детенышами, чтобы никто не помешал им окуклиться.

А как лучше всего скрасить ожидание? Правильно – за хорошей книгой.

Толик открыл ноутбук, нашел по поиску архив с информацией Сыча и начал читать.

Слова текли в его сознание. На вкус они были слаще сливочного торта.

«Он был худощав, небрежен в одежде, редко брился. Кофе предпочитал дешевый, купленный в ларьках у остановок, сигареты курил без фильтра. Квартирку снимал однокомнатную, в сорока минутах езды от метро, чтобы дешевле…»

Сиянье ее глаз

Мои клиенты – люди чуть за тридцать. Те самые, которые родились в середине восьмидесятых, а в лихие девяностые бегали в коротких штанишках и не успели понюхать пороху.

Про «порох» и «лихие» очень любит рассказывать Пал Палыч. Он мастер продажи страховки. Бог в дорогом костюме, с золотистыми кучерявыми волосами, ухоженный и очаровательно пахнущий. На него приятно смотреть. Был бы я девушкой, влюбился бы без оглядки.

Пал Палыч клал ноги на стол, на американский манер. Спинка кресла скрипела под его телом. Рядышком стояла обязательная чашка кофе, а в пепельнице тлела кубинская сигара. Или не кубинская, но дорогая, даже если он ее покупал на рынке возле офиса.

– Нестреляные воробьи, – говорил он. – Золотая молодежь. Вступили во взрослую жизнь, когда эпоха «малиновых пиджаков», к сожалению, закончилась. Они не дрались насмерть двор на двор, не отстаивали свои права за школой при помощи металлических прутьев, не нюхали клей в пакетах и даже не знают, чем «ТТ» отличается от «ПМ». – Пал Палыч потягивал сигару, пуская густые облака сизого дыма. – В чем-то я им даже завидую. Беззаботная жизнь, смелый взгляд в будущее, стабильность и все такое. Как сыры в масле катаются.

О да. Наши клиенты.

В конце девяносто девятого Пал Палыч основал страховую компанию «Светлое будущее». Вложил в нее сбережения, накопленные в девяностые. Его друг по техникуму, наш второй директор, Игорь Сергеич, блеснул талантом и придумал гениальнейшую акцию.

Слоган акции: «Ваше здоровье – ваш капитал!»

Игорь Сергеич любил креатив. Трепетала в его душе этакая творческая жилка, не дававшая покоя.

До сих пор по Питеру висят старенькие потрепанные растяжки, с которых на прохожих смотрит здоровая и счастливая семья из трех человек. Папа – жизнерадостный мужчина лет тридцати, с аккуратной прической, в синем свитере, из-под которого торчит воротник рубашки. Мама – улыбающаяся блондинка с макияжем в стиле девяностых, одетая во что-то домашнее и уютное. И ребенок – рыжий кучерявый мальчишка с зеленовато-голубыми глазами. Он вообще ангел. Смотришь и умиляешься.

Посыл был прост. Девяностые с их криминальными разборками, перестрелками на Пушкинской и на Невском уходили в прошлое. Наступала эра стабильности, Путина, здорового образа жизни. Главная ценность, как тонко подметил Игорь Сергеич, – человеческая жизнь. Несомненно – здоровая и правильная.

– Застрахуйтесь на ближайшие десять лет, – говорил он с экранов телевизоров в купленный прайм-тайм, за десять минут до программы «Поле чудес», – и если за это время с вами ничего не случится, вы ни разу не воспользуетесь страховкой, достойно проживете десятилетие, подтвердите здоровый образ жизни, то мы заплатим вам два миллиона рублей! Мы поддерживаем нацию. Мы поддерживаем русский народ!

Фишка Игоря Сергеича была в том, что он уютно улыбался. Еще у него были красивые глаза, которые хорошо смотрелись по ТВ. Очень хотелось доверять этому человеку. После рекламы в «Светлое будущее» обратились сотни клиентов.

Дальше в дело вступал Пал Палыч.

Он объяснял клиенту суть акции. Необходимо застраховать жизнь на десять лет. Первоначальный взнос небольшой – двадцать пять тысяч рублей. Существует ежемесячный платеж в пятьсот рублей. Сумма каждый год индексировалась (к две тысячи девятому, когда подошло время выплат первым клиентам, сумма ежемесячного платежа выросла до двух с половиной тысяч). По истечении десяти лет с момента заключения договора, если все условия были выполнены, клиенту возвращалась сумма взносов, компенсировались расходы и выплачивалась премия «За здоровый образ жизни» в размере тех самых двух миллионов.

Пал Палыч умел продавать страховку. Ни один клиент за пятнадцать лет работы не ушел от нас. Никто не пожаловался. Были даже те, что уже успели получить назад свои деньги и засветиться по телевизору.

– А все почему? – спрашивал Пал Палыч, докуривая сигару. – Потому что люди перестали бояться. Десять лет – короткий срок. За это время ничего не может случиться, не правда ли? Каждый из этих молодых людей считает, что в наше-то время никто не устроит стрельбу в центре города, а угодить под случайную пулю сложнее, чем заболеть какой-нибудь африканской лихорадкой. Наивные люди. Мне они нравятся.

Каждую пятницу я сдавал Пал Палычу отчет по клиентам.

Я вел в компании так называемых «счастливчиков», тех, кто заключал договора в начале двухтысячных и почти подобрался к порогу своего здорового десятилетия. Как правило, каждый квартал выскакивало два-три «счастливчика».

Я сидел в квадратном аквариуме, где три стены из четырех были из стекла, и прекрасно видел приемное отделение (четыре менеджера с компьютерами, охранник, стойка регистрации). Я очень любил наблюдать за посетителями. Граждане, которые приходят страховать свои жизни на десять лет вперед, как правило, выглядят счастливыми. Они уверены в завтрашнем дне, считают себя бессмертными, здоровыми, умными и умеющими обмануть жизнь. А еще они гонятся за легкими деньгами. Это как сыграть в беспроигрышную лотерею, в которой всего-то нужно не менять образ жизни, смотреть по сторонам, когда переходишь дорогу, и верить в то, что твое сердце достаточно хорошо работает, чтобы протянуть еще три тысячи шестьсот пятьдесят дней. Милые наивные люди. Они думают, что на финише получат суперприз. Два миллиона рублей – это не та гигантская сумма, которая позволит решить все проблемы, но достаточно привлекательная, чтобы попробовать.

Мне приятно смотреть на их светлые, наивные лица, следить за движением их губ, считывать их улыбки. Сейчас этим людям двадцать или около того. А через десяток лет они станут моими клиентами.

Мир в стабильности – что может быть лучше?

В отчете по клиентам на этой неделе у меня значилась всего одна строчка.

Женщина, тридцать два года, не замужем, детей нет. Живет в квартире, которую купили родители. Банальное в своей простоте имя – Екатерина. Работает менеджером в какой-то средней фирмочке, продает кексы из Финляндии в торговые сети. Скучная, должно быть, жизнь.

С фотографии в анкете на меня смотрело молодое красивое лицо. Светлые волосы, большие глаза, пухлые губки. И почему одна, интересно?

В феврале две тысячи пятого купила страховку по акции, с тех пор исправно вносила в фонд компании ежемесячные взносы. Образцовый клиент. Через четыре месяца исполнится ровно десять лет с момента заключения договора… я пробежал на калькуляторе по суммам выплат… Девочка сможет купить себе однушку где-нибудь на границе с Ленобластью, ни капли не напрягаясь. Молодчина. Десять лет здорового образа жизни. В чем-то я ей даже завидовал.

На машине до ее дома ехать чуть больше полутора часов с учетом зимних питерских пробок. Я оставил автомобиль во дворах за несколько кварталов, а сам прогулялся по тихим заснеженным улочкам спального микрорайона. Чувствуется в питерской зиме какая-то сказка. Хочется вздохнуть полной грудью, загрести рукой снега, смять его в тугой комок и бросить в чье-нибудь облепленное бумажными снежинками окно.

Пал Палыч любил повторять, что для многих людей жизнь – это и есть сказка. А два миллиона рублей – мечта. Сказки всегда должны заканчиваться хорошо, останавливаться на каком-то моменте, когда все счастливы и никто не думает о том, как будут развиваться события дальше. В сказках необязательно, чтобы мечта сбылась. Главное – ощущение счастья от прикосновения к этой мечте.

– Мы продаем людям сказку, – говорил бог с золотыми волосами. – Они живут в сказке десяток лет, шаг за шагом приближаясь к мечте. За три-четыре месяца до того, как мы должны выплатить им деньги, люди абсолютно и безоговорочно счастливы. Это ключевой момент их жизни. Самое лучшее мгновение. Хочется поставить его на паузу и написать «КОНЕЦ», потому что осталось немного, а потом вряд ли станет лучше.

Он, безусловно, был прав.

Я дошел до нужного подъезда, разблокировал электронный домофон. Дом был старенький, панельный. Внутри классика – мутная лампочка, зеленые батареи, на полу листовки: «Интернет за 0 рублей», «Чиню окна», «Сниму порчу». На коричневых дверцах лифта маркером написано, что Оля с третьего этажа – шлюха.

Я запрыгнул в лифт, поднялся на девятый этаж. Набрал на телефоне номер.

Гудок, еще один, женский голос:

– Да, слушаю?

– Катя? – Я улыбнулся. Люди чувствуют, когда им улыбаются.

– Да, верно. А вы?..

– Артем, Артем. Не узнала, что ли, красавица? Я, это, поднимаюсь. Ты ж ключи от офиса забыла. Кто завтра откроет? – Я остановился напротив ее двери. Сказал в трубку радостно: – Звоню!

Вдавил кнопку звонка. Почти мгновенно щелкнул замок. Дверь приоткрылась.

На вид и не скажешь, что ей за тридцать. Милая девушка, ухоженная, симпатичная. Одета в футболку и джинсы. На ногах розовые – розовые! – тапочки.

Я не дал ей времени сообразить, что не существует никакого Артема. Тяжело навалился на дверь, толкнул, ворвался внутрь. Одной рукой зажал рот, второй ударил кулаком в солнечное сплетение, сбивая дыхание. Ногой закрыл дверь. Екатерина (Катя, Катенька) выпучила глаза, я помог ей сесть на пол, а потом взял ее красивую голову двумя руками и сильно ударил о стену. Брызнула кровь, девушка едва слышно вскрикнула и осела, потеряв сознание.

Пал Палыч прав, когда говорит, что нынешние люди живут не нюхнув пороху. Они перестали бояться. Они превратились в наивных и доверчивых.

Я оттащил Катеньку в кухню, уложил возле двери на балкон. Потом плюхнул на стол спортивную сумку. Расстегнул молнию.

Внимание – акция. Пал Палыч любит, когда приходит подробный недельный отчет. Это его увлечение – читать то, что пишут сотрудники. Надо закрыть все графы, проставить все галочки и заполнить комментарии. Победителю – приз.

Пал Палыч отобрал меня из сотни рыжих голубоглазых мальчиков. Не знаю, чем я так выделялся, но точно помню тот момент, когда он склонился надо мной, такой большой, добрый, златовласый и приятно пахнущий.

– Как звать? – спросил Пал Палыч.

– Коля, – ответила моя мама. – У него уже есть опыт, он у нас снимался в рекламе, да, Коля?

Мама нагло врала. До этого я снимался один раз, у маминой знакомой. Меня посадили в обнимку со слюнявой собакой и велели улыбаться. Это была реклама собачьих консервов, которая никогда не увидела свет. Но мама взяла у знакомой образцы, распечатала их и говорила всем, что ее сын – звезда рекламы.

Пал Палыч потрепал меня по голове и сказал:

– Отлично, годится!

В двухтысячном, то есть пятнадцать лет назад, я стал официальным лицом страховой компании. Растяжки и плакаты пестрели по всему Петербургу. Кто-то несколько раз даже узнавал меня на улице. В общем, то был пик славы.

Я фотографировался для рекламы «Светлого будущего» четыре года. Потом Пал Палыч решил, что достаточно заявил о себе, и принялся собирать урожай клиентов. Я не устану повторять, что он бог продажи. Даже моя мама купила страховку.

Сниматься я начал в девять, а закончил в тринадцать. Еще через год мама, придя домой, обнаружила, что я выколол глаза нашему коту, крохотному сиаму по кличке Блэк. Я не любил Блэка: он вечно мяукал под дверью моей комнаты, а еще надо было выгуливать его по вечерам. Но глаза я выколол по другой причине. Я хотел хорошенько их разглядеть.

Признаюсь честно, глаза – это моя страсть. Я готов разглядывать их бесконечно. Голубые, коричневые, темно-синие, черные, с крапинками и без, с округлым ободком, с большими или, наоборот, маленькими зрачками. Есть что-то во всем этом многообразии… завораживающее.

Я любил ловить взглядом сиянье чьей-нибудь радужной оболочки. В радужке отражался я сам – крохотный и заинтересованный.

Радужка – от слова «радость», верно? Мне хотелось разглядеть эту самую радость, поймать ее, насладиться ею. Можно назвать это увлечением. Хобби.

Да, я псих ненормальный. Мама вдолбила это несложное словосочетание с поркой. Пощечины сыпались рекой. Я помню, как болталась моя голова, готовая вот-вот оторваться, а щеки налились красным и болели так, словно по ним провели наждачной бумагой. Мама была специалистом по порке и пощечинам. Я бы дал ей первое место в каком-нибудь чемпионате, где за порку ребенка можно было бы получить золотой ремень с гравировкой на бляхе.

Псих ненормальный – это про меня. До четырнадцати лет, за каждую мало-мальскую провинность, звонкий – шлеп! – удар ладони по щеке. Вопль:

– Ты с ума сошел? Псих! Я из тебя вышибу дурь-то!

Главное, что я усвоил в детстве, – никогда не показывай, что ты чего-то не усвоил. Хорошая пощечина и удар ремня по голой заднице должны убедить маму, что она тебя воспитывает. Тогда следующие пощечины будут слабее, да и штаны можно не спускать.

Именно поэтому я больше не допускал промахов с котами. Я извлекал их глаза в подвале нашего дома. Дверь в подвал под лестницей всегда была открыта. Внутри было тепло и влажно, пар облизывал мое лицо. Я уходил по коридорам вдоль больших труб, обмотанных стекловатой, прятался в укромном уголке, на изломе света желтой лампы и черноты, и, только убедившись, что поблизости действительно никого нет, вынимал из рюкзака кота и ножницы.

За год с небольшим я тщательнейшим образом изучил глаза двенадцати котов.

Глаза – это снежинки души. Неповторимые и завораживающие. Встаньте перед зеркалом. Всмотритесь в радужную оболочку. Впитайте ее нежную разноцветную мякоть, искристые линии, влажные изгибы. Насладитесь непревзойденным узором, который пульсирует и дрожит в ответ на любое ваше движение. Этот глаз уникален. Другого такого не будет в мире. Светло-коричневый с голубыми волнистыми жилками. Или, быть может, тускло-оранжевый с треугольными серебристыми изгибами. Синий с зелеными волнами и набухающими желтыми точками? Какой угодно. За ним, за вашим глазом, скрывается душа. Тоже уникальная и неповторимая.

О, как же я хочу в нее заглянуть.

– Катерина, вы прекрасны, – говорил я, склонившись над девушкой.

Ее глаза завораживали. Горчичного цвета, с крохотными, едва уловимыми синеватыми узорами. Кровеносные сосуды, утонувшие в меланине. Смотреть в эти глаза – словно проваливаться в сон.

Я специально отрезал веки, чтобы Катя не могла моргать. Мне хотелось насладиться.

Я пошел к кухонному столу, на котором разложил инструменты.

Катю я привязал к батарее. Ноги крепко затянул скотчем. Голову зафиксировал. Рот заклеил.

Ее глаза наверняка упругие и чуть мягкие, как идеально зрелые виноградины. Очень хотелось подержать их в руках.

Чтобы глаз был идеальным после извлечения, его нужно подготовить. Впрыснуть фиксирующий раствор, дождаться, пока глаз онемеет. Я не жестокий человек, и не люблю, чтобы люди мучились. Но, к сожалению, идеальный глаз – глаз живого человека. До извлечения.

Я взял со стола шприц с раствором. Рецепт его в Интернете не найти. Я подобрал раствор методом проб и ошибок. Что-то среднее между формалином и закрепителем для старых фотокарточек. Сохраняет живую гибкость глаза, фиксируя ткани, даже когда они уже повреждены. Просто надо подождать около девяти минут.

Катя глухо замычала. Она обо всем догадалась, конечно. Даже кошки догадывались.

– Просто будет немного жечь, – говорил я, подходя ближе и присаживаясь перед Катей на корточки. – Я бы на твоем месте не дергался и смотрел перед собой. Если что-то пойдет не так, гарантирую адские боли. Раствор должен попасть аккурат в центр. Слышишь меня?

Легонько похлопал ее по влажным от слез щекам. Моя мама никогда так нежно не била.

Я осторожно приблизил тонкую иглу к ее левому глазу. Самый важный момент. Задержал дыхание. Катя попыталась отвернуться. Скотч натянулся. Свободной рукой я крепко схватил девушку за подбородок.

Игла вошла в зрачок примерно наполовину. Я надавил на клапан. Катя выгнулась и начала мычать – мучительно долго, беспрерывно, до истощения.

Я пошел за вторым шприцем.

Через девять минут можно будет воспользоваться медицинскими щипцами и чайной ложкой.

На следующее утро я дописал отчет. Пал Палычу необязательно знать подробности. Он не очень-то вникал в мои отношения с клиентами страховой компании. Важно, что я делал свою работу и делал ее хорошо. Но я знал, что Пал Палыч обожает читать отчеты. Поэтому добавлял что-нибудь от себя, из фантазий и предрассудков.

Нас было шестеро таких. Внештатные сотрудники: консультанты, фрилансеры, сисадмины. Это по договорам. А на деле – люди, закрывающие неликвиды. Пал Палычу было невыгодно платить два миллиона рублей каждому, кто не успел попасть под автомобиль или удачно сломать себе ноги.

– Если бы каждый человек проживал десять лет без единой царапины, я бы умер нищим, – говорил Пал Палыч.

Клиентов было много, каждый платил страховые взносы и стремился к той самой заветной мечте. Часть из них (процентов двадцать пять) не справлялись с задачей и оформляли страховые случаи. Другая часть (чуть больше тридцати процентов) переставала платить или по каким-то иным соображениям выбывала из гонки. Оставалась третья часть, последние сорок пять процентов. Они держались до победного. Когда подходил срок, приходилось им платить. И вот тут возникал деликатный момент: платить всем Пал Палыч не хотел.

В начале каждого финансового года мы собирались в его кабинете и составляли план по клиентам. «Счастливчики» были на мне – те, у кого подходил срок. Потом еще были «спринтеры» – их устраняли на пятом году страховки – и «неудачники», те, кому просто не повезло оказаться на кончике карандаша Пал Палыча. Все они должны были исчезнуть, согласно годовому плану, и превратиться в еще одну строчку еженедельного отчета.

Это сохраняло баланс компании и приносило каждому из нас неплохой доход.

Каждый отчет я составлял с невероятным удовольствием. Это вам не тыкать по кнопкам, придумывая отговорки или щедро рассыпая по тексту канцеляризмы. Тут надо знать, о чем пишешь. Хотя история с глазами оставалась за кадром, радужные оболочки с их бледным сияньем и капельками души стояли перед моим внутренним взором.

Катины глаза я тоже хорошо помнил. Даже когда поставил в отчете последнюю точку.

Через большое стекло мне было отлично видно нашу приемную. Из четырех менеджеров на месте только двое. Время обеда, все дела.

Входная дверь отворилась, вошла девушка в темных очках и пуховой куртке, в брюках, коричневых сапожках. Типичный молодежный стиль. На плече – коричневая же сумка, по привычной женской моде очень большая и явно неудобная. Светлые волосы спадают на лоб, на затылке собраны в хвостик…

…Я сообразил, что пялюсь на нее во все глаза.

Катя, Катя, Катерина, мать ее.

Те же лицо, волосы, прическа. Та же походка и одежда. Сумка эта…

Девушка огляделась (я похолодел, забыв, что со стороны приемной мое стекло – всего лишь большое зеркало), направилась к одному из менеджеров. Спросила у него что-то. Менеджер беззаботно кивнул в мою сторону.

Никогда не чувствовали себя загнанным зверем?

В затылке разлилась тяжелая тупая боль. Кончики пальцев задрожали. Я крепко сжал левой рукой карандаш, поднес его ко рту, погрыз тупой конец, заканчивающийся ластиком.

Если Катя сейчас войдет, я воткну ей этот карандаш в глаз. Прямо сквозь очки. А потом убегу. Буду бежать долго-долго, пока не умру. Есть ли другой выход?

Прошедшую ночь я провел в Катиной квартире, наслаждаясь сияньем ее мертвых глаз. Я все еще искал капельки души. Вглядывался. Рассматривал.

…Катя направилась в мою сторону…

Она не могла выжить. Я лично раскидал шесть мешков для мусора по разным свалкам города. А горчичные глаза теперь лежали в моей коллекции. Я прощался с ними, когда выходил сегодня из дома.

…Шаг, еще один. Катя прошла мимо, остановилась у двери Игоря Сергеича. Постучалась, зашла внутрь…

Выдох.

Всегда имеется разумное объяснение.

Я склонился над ноутбуком. Открыл Катину папку, пробежался по файлам. Поиск – дата – просмотр – Интернет – поиск – анализ.

Вариант первый – я перепутал клиента. Убрал кого-то не того, похожего. Какую-нибудь Катину подругу. Ну, предположим, подруга заскочила в гости, держала под рукой телефон с Катиным номером, носила ее вещи, и цвет глаз у них совпадал. Звали ее, например, Вера или что-то вроде того.

Вариант второй – Катя ожила. Бывает же так, что разделанные на множество частей люди оживают. Особенно в каких-нибудь фильмах ужасов. Я ухмыльнулся.

Вариант третий – у Кати есть сестра-близнец. Такая, которая не упоминается ни в одной анкете, ни в одной записи ЗАГСа, нигде и никогда не светилась на фотографии со своей сестрой, не упоминалась в телефонных разговорах, не имеет странички в «Фейсбуке» или блога в ЖЖ.

Честно говоря, по сравнению с первыми двумя вариантами этот показался правдоподобным. Я потер виски, пытаясь задавить тугую, глухую боль.

Как-то не сходилось.

Спустя несколько минут дверь кабинета Игоря Сергеича отворилась. Катя прошла по коридору, обратно в приемную, задержалась у менеджера, что-то спросила, кивнула и вышла.

Я рванул следом. Толкнул плечом дверь, вывалился на улицу, огляделся. Коричневые сапожки выделялись на белоснежном покрывале нечищеного зимнего тротуара. Катя подошла к автомобилю – ярко-красному «Рено-Сандеро», открыла дверцу.

Вдруг в голове мелькнула мысль: я не увидел ее глаз. Эта мысль зародилась и начала жечь, словно я прислонил палец к нагревающейся конфорке да все никак не хотел его убирать.

Какого цвета ее глаза? Что скрывается за темными очками? Что-то редкое, ценное и красивое? Может быть, там будут те же самые глаза, которые я видел вчера?

Может ли такое случиться?

Я бросился к своему автомобилю, перебежал через дорогу, срезая путь, запрыгнул в салон. Все это время я не сводил взгляда с Кати. Она села в авто, завела мотор.

У меня дрожали руки. Я глубоко вздохнул, стараясь справиться с волнением.

Кем бы там она ни была – Катей, ее двойником, призраком, черт бы его побрал, – я разберусь. Мне просто надо будет заглянуть в глаза.

Вообще говоря, я не собирался убивать людей. Мне хватало кошек. Может быть, я бы вообще подавил скрытое желание разглядывать чьи-то радужки, пытаясь откопать в них сакральный смысл бытия. Не знаю. Жизнь не повернуть вспять, а исправить какие-то поступки чрезвычайно сложно.

Я точно помню тот момент, когда совершил свой самый главный поступок: однажды ночью Пал Палыч пришел за моей мамой.

Как я уже говорил, мама тоже купила страховку и исправно платила взносы почти пять лет. Она попала под категорию «спринтеров», стала строчкой в отчете, пустым окошком для комментариев, которое следовало заполнить.

Пал Палыч в то время еще только начинал регулировать доходы компании таким вот способом, поэтому действовал самостоятельно.

Он, конечно, бог в продаже страховки, но убивал людей скверно. Я проснулся оттого, что в зале слышались возня, сопение, грохот передвигаемой мебели. Я вышел из спальни, прошел по темному коридору, который разрезало надвое прямоугольное пятно света из комнаты, и увидел Пал Палыча. Я хорошо знал его. Мы висели с ним бок о бок на многих плакатах вдоль Невского и Обводного, на Фонтанке и даже на здании Мариинского театра.

В центре зала Пал Палыч навалился и подмял под себя мою мать. Она отчаянно колотила Пал Палыча руками и ногами. Его хватило только на то, чтобы зажать маме рот. Коленкой Пал Палыч пытался надавить ей на грудь. Кучерявые волосы его растрепались, лицо покраснело. В свободной руке он сжимал молоток с большим тупым набалдашником. Следовало ударить маму по голове – делов-то, – но Пал Палыч никак не мог с этим справиться.

И тут мама выгнулась и повернула голову в мою сторону. Кажется, она успела крикнуть. Или попросила о помощи. Я не помню точно. Я увидел ее выпученные глаза. Впервые я заметил, что у нее голубые радужки, яркие на фоне молочных белков, с какими-то крапинками и извилистыми линиями. Мне вдруг отчаянно захотелось взять эти глаза в руку. Поднести их ближе. Добавить в свою коллекцию.

Желание было столь острым, что я не удержался. Подбежал, схватил со стола вазу и ударил ею маму по голове. Ваза разлетелась на осколки. Мама сипло вздохнула и обмякла под весом Пал Палыча.

– Бейте, – сказал я спокойным голосом. – Молотком в висок, посильнее. Только глаза не трогайте.

Во взгляде Пал Палыча читался ужас. Я видел это.

Он взмахнул молотком и опустил его – хруст! – поднял и снова опустил. По полу рассыпались капельки крови. На набалдашнике повисло что-то длинное и красное.

Когда Пал Палыч закончил, он отвалился от тела, словно объевшаяся пиявка – весь в крови, большой и толстый. В тот момент он не походил ни на какого бога.

– Пацан, ты в своем уме? – спросил Пал Палыч хрипло.

Он не назвал меня «психом ненормальным», и это было великолепно.

– Она умела пороть, – произнес я. – Если вы сообразите, что сказать милиционерам, я готов спрятать тело. По рукам?..

Тело я спрятал так хорошо, что его до сих пор не нашли. На маминых глазах (вот уж каламбур так каламбур) я провел первый опыт консервации, увы, неуспешный. Глаза превратились в лохмотья через неделю.

А через месяц мне позвонил Пал Палыч. Голос у него был уже не хриплым.

– Пацан, – сказал он (я представил чашку кофе на его столе и дорогую сигару в уголке губ), – не хочешь на меня поработать?..

Я ездил за Катей по всему городу.

Она вырулила на Фонтанку, доехала до Невского, свернула в сторону Казанского собора. Припарковала машину в переулке и направилась в «Шоколадницу».

Знакомая походка, движения, грация.

Я зашел с планшета на рабочий стол офисного компьютера, вновь открыл папку с Катиными файлами. В сотый раз пробежал взглядом по анкетам, собранным материалам, по отсканированным страницам агентского соглашения десятилетней давности.

При составлении годового плана мы всегда опирались на объективные факторы. Это важно. Наличие у «счастливчика» слишком близких родственников, друзей – молодых активистов, публичный образ жизни – все это в сумме могло подарить человеку жизнь (а в лучшем случае – и деньги). Так вот, у Кати не было подруг. По крайней мере, вряд ли бы я не узнал о подруге, прописанной в Катиной квартире и оформившей доверенность на получение ее средств.

Откуда тогда взялась эта девица в темных очках?

Очки, кстати, не давали мне покоя.

Набрал по телефону номер работы Кати, дождался, когда сменится череда гудков, и чей-то женский голос спросил:

– Алло?

– Катерину можно?

– Какую?

– У вас много Катерин?

– Ни одной, – отозвался женский голос. – А вы куда звоните?

– И даже никто с таким именем не работал, ну, десять лет назад?

– Нет у нас никаких Кать, – буркнули из трубки и оборвали связь.

Я долго таращился на отчет.

Катя вернулась из «Шоколадницы», уехала с Невского, колесила по городу, непонятно, с какой целью. Я упорно следовал за ней, ощущая острое желание подрезать этот красненький, типично женский автомобиль, выскочить, содрать с Кати очки и посмотреть ей в глаза.

Через час блуждания по центру города Катя поехала по направлению к спальным микрорайонам на севере. Я сверился с навигатором. Кажется, мы ехали туда, где я прекрасно провел минувшую ночь.

Еще через двадцать минут мы действительно въехали в микрорайон, в путаницу улочек и узких дорог среди многоэтажек, возведенных здесь в девяностые.

Я срезал на повороте, проехал под аркой, въехал в знакомый уже двор. Если я не ошибаюсь, то сейчас ее автомобиль покажется справа, между двух кирпичных домов…

Так и есть.

Я вышел, неторопливо направился к нужному подъезду. Втянул голову в плечи, убрал руки в карманы. Набрал Катин номер на домофоне и стоял, вслушиваясь в протяжные гудки. Никто ведь не должен поднять трубку с той стороны, верно?

А сердце-то колотилось.

Почувствовал, как сзади подошла Катя, уловил аромат ее духов. Отодвинулся. Увидел красивые тонкие пальчики. Пискнул замок. Я потянул на себя дверь и пропустил девушку вперед.

Ну что может угрожать ей ранним вечером, когда еще солнце не закатилось за горизонт?

Дверь щелкнула, отрезая дневной свет. В старых подъездах всегда слишком много сумрака.

Я ударил Катю по затылку молотком. Подарок Пал Палыча после той первой, памятной ночи. Всегда держу под рукой на всякий пожарный.

Девушка вскрикнула, а я схватил ее за плечи, развернул, ударил сначала по носу, ощущая хруст под костяшками пальцев, потом в живот, сделал подсечку и уронил на пол.

Времени не было деликатничать.

Я схватил ее под мышками и протащил по грубому щербатому полу к грузовому лифту. Нажал кнопку девятого этажа. Ключи от квартиры у меня имелись.

Пока поднимались, присел на корточки и содрал наконец с окровавленного лица очки.

Карие глаза! Карие! Это Катя! Каким-то образом возникшая вновь!

На самом деле у нее были зеленые глаза. Болотные. Эти глаза делали лицо немного иным. Искажали его.

– Вы меня убьете? – как-то равнодушно спросила девушка, вытирая кровь тыльной стороной ладони.

Я кивнул. Лифт остановился, дверцы распахнулись.

Мне не нравилось убивать людей. Тем более если это не приносило видимой пользы. Болотные глаза невозможно будет сохранить, и это меня немного расстроило.

Я взмахнул молотком и оборвал зародившийся тонкий вскрик.

Когда выходил из подъезда спустя сорок минут, какая-то мысль продолжала сверлить мозг. Кажется, я что-то упускал. Вот только не мог понять, что именно.

Я вернулся в офис, набрал Игоря Сергеича по внутренней связи, но тот не отозвался.

Тогда я открыл отчет, дополнил и расширил комментарии. Заварил кофе. Прошелся по кабинету, разглядывая корешки папок, проверяя наличие бумаги в принтере, поглядывая на приемную сквозь стекло.

Взял ноутбук, свалился с ним на диван в углу кабинета, задрав ноги на мягкую спинку. Снова порылся в Интернете, пытаясь отыскать информацию в открытых источниках.

Мысли копошились как муравьи. Проклятые безумные мыслишки.

Две девушки с разными глазами. Одна квартира. Одна походка. Одни и те же запахи, изгибы тела, грудь, цвет лака. Я знал, о чем говорю. Я видел их обеих.

Псих ненормальный. Что из этого могло тебе померещиться? Может, не было вчера никакого убийства? Может быть, это всего лишь сон?..

Набрал городской номер телефона Катиного отца. Он жил где-то в Ставропольском крае. Долгие гудки с треском и шипением. Я терпеливо ждал. Щелчок.

– Да?

– Петр Евгеньевич?

– Вы ошиблись.

Трубку положили.

Я набрал снова. Во второй раз попал туда же, то есть ошибся. Никакой Петр Евгеньевич, пятидесятишестилетний Катин отец, сварщик, разведен, по данному номеру не значился.

Едва дождался окончания работы. Заехал домой, прихватить инструменты. Долго стоял в темноте коридора, не решаясь войти в квартиру. Мне вдруг стало казаться, что в этой зимней черноте может скрываться странная девушка, глаза которой я успел вырезать уже дважды.

Она смотрит на меня, затаившись, наблюдает. Ждет.

Потом я включил свет, быстро набросал в сумку инструменты. Застыл перед коллекцией сияющих глаз. Баночка к баночке. Одна за другой. Несколько совершенных рядов.

Я увидел Катины глаза, горчичного цвета, свежие и еще не угасшие. Настоящие. Никакого сна. Все наяву.

Подхватил сумку и бросился вон из комнаты. Мне начинало казаться, что кто-то смотрит в спину. Пристально и очень недоброжелательно.

Говорят, убийц всегда тянет на место преступления, но я не хотел возвращаться в Катину квартиру. Если бы не труп девушки в ванной, ноги бы моей там не было.

Всю дорогу я ощущал спиной чей-то взгляд. Среди вороха противоречивых убеждений я откопал одно, которое показалось правдоподобным: случаются странные совпадения – и это один из примеров. Жизнь разнообразна и многогранна, как радужная оболочка глаза.

Я поднялся на лифте на девятый этаж и застыл перед дверью, не решаясь ее открыть.

Все же крутилась в голове какая-то мысль. Не давала покоя. Казалось, я могу ухватить ее за хвост, но никак не получалось.

Открыл замок. Вошел.

Темный коридор и тишина. Я видел комнату, в которую, сквозь окна за прозрачными занавесками, лился желтоватый свет. Неподвижные предметы интерьера. Каждый мой вздох эхом разносится по пустой квартире.

Я включил свет, разгоняя тени. Положил сумку на пол, прошел по коридору не разуваясь.

Снова чей-то взгляд. Оглянулся – никого.

Зашел в ванную, щелкнув выключателем. В обед я оставил здесь вторую Катю, залив ее обнаженное тело холодной водой.

Вторая Катя – какая смешная фраза…

Тела в ванне не было. Только желтоватая вода, едва покрывающая щербатое эмалированное дно.

Глаза цвета болота.

Я стоял и смотрел на пустую ванну. В голове шевелилась тяжелая, просыпающаяся мысль.

Я вспомнил, у кого еще были точно такие же болотные глаза – у Игоря Сергеича. Я заглядывал в них каждый день и иногда размышлял, что они неплохо бы смотрелись в моей коллекции.

На лице Катерины они тоже выглядели вполне себе гармонично…

Меня ударили чем-то тяжелым. Из глаз брызнули слезы, ослепляя. Свет погас. Я ощутил, как падаю, а потом тяжело, больно ударился челюстью о кафельный пол ванной. Меня ударили еще раз. Что-то хрустнуло. Внутри головы расцвел ослепительно-белый шар. Я потерял сознание.

Каждый из нас был чем-то увлечен.

Пал Палыч составлял планы и читал отчеты, Игорь Сергеич придумывал бизнес-идеи, я коллекционировал глаза.

Люди вокруг тоже увлекаются чем-то.

Любишь подсматривать за обнаженными людьми? Наверное, это хорошо расслабляет после работы.

Пьешь пиво каждый день? С нашей-то жизнью и не так запьешь.

Ходишь от жены к любовнице? Видимо, любовница умеет что-то такое, чего не умеет жена.

Я смотрел на девушку и не мог сообразить – в чем ее увлечение?

Круглое лицо, вздернутый нос, светлые локоны спадают на лоб. На глазах – темные очки. Чуть приоткрытые губы обнажают два верхних зуба.

Она беззаботно вытаскивала из моей сумки один предмет за другим, разглядывала его и отбрасывала в сторону. Жгуты. Пила. Мешки для мусора. Сверток клеенки. Упаковка шприцев. Перчатки. Освежитель воздуха.

Упаковка шприцев девушку особенно заинтересовала.

Я подумал о том, что если бы мог пошевелиться, то давно оторвал бы ей голову. Пока я был без сознания, девушка прикрутила мои руки к трубе в ванной моими же пластиковыми стяжками, а ноги крепко связала скотчем. К тому моменту, как я очнулся, ноги сильно затекли и в бедрах покалывало.

Она вскрыла упаковку, достала один шприц. Прикрутила к нему иголку.

– Отличная штука, – сказала девушка, и голос у нее оказался такой же беззаботный, как и внешность. – Ты знаешь, что в человеческом глазу нет болевых нервов? Тех самых штук, которые заставляют людей испытывать боль?..

– Ты кто такая? – сухо спросил я.

– …когда человеку протыкают глаз, ну, скажем, иголкой, то он не чувствует боли. Вернее, не должен ее чувствовать, – продолжила девушка. Она присела на край стиральной машины, весело болтая ногой в коричневом сапожке. Я видел капли крови на ее белой рубашке и на брюках. Кровь, которая осталась на этой одежде еще со вчерашней ночи. – Фишка в том, что человек способен сам себе нафантазировать боль. Придумать ее. Создать настоящую. Такую, которая заставит орать и корчиться, хотя на самом деле ни один нерв не будет задействован. Забавно, правда?

– Ты близнец какой-нибудь? Шизанутые сестры, которые решили меня проучить?

Голова раскалывалась от боли.

Скверная ситуация.

– Я всего лишь ваша клиентка, – отозвалась девушка. – Ни больше ни меньше.

Она оттянула клапан шприца и резко на него надавила. Воздух вышел из иголки с тонким тихим звуком. А девушка продолжила:

– Вы, конечно, хорошая страховая компания. Платите деньги, поддерживаете здоровый образ жизни, и все дела. Но, кроме вас, есть еще и другие компании. Десять лет назад это было очень актуально. Застраховаться от всего. Перестать бояться. Почувствовать стабильность, ага. Некоторые страхуют жизни в прямом смысле этого слова. Так страхуют, что можно быть уверенной в результате… Например в том, что меня не так-то легко убить…

Я посмотрел на девушку.

– Откуда ты?..

Она легко соскочила со стиральной машины, присела передо мной на корточки.

– Олежек, я же только что рассказывала, ну… – Голосок ее звучал мягко и нежно, словно она втолковывала малолетнему ребенку, что нельзя играть со спичками. – Ты вот забрал мои глаза, чтобы найти в них что?.. Капли души? И как, нашел?

– И?..

Я хотел спросить, что она хочет сделать. Зачем пришла. О чем вообще речь.

На самом деле это был сон. Очередной ночной кошмар.

– В моих глазах нет ничего. Душа, знаешь ли, очень ходовой товар. Иногда за нее предлагают немного больше, чем два миллиона рублей.

Она сняла очки, а за очками я увидел сиянье. Яркое, бездонное сиянье. Оно кружилось миллионом воронок в абсолютной черноте, брызгая искорками в бесконечность.

– Ваша компания меня расстроила, – прошептала девушка. – Вы – шулеры и позеры. Не выполняете обещания. Возьмите пример со своих коллег по цеху. Вот уж кто знает толк в страховании. Вы им не конкуренты. Одна досада. Иногда приходится кое-что заменять.

Она коротко взмахнула рукой и воткнула иглу мне в глаз. Я почувствовал, как рвутся внутри головы крохотные, невидимые сосуды. Зародилась тупая ноющая боль. Она нарастала и нарастала, пока не стала настолько невыносимой, что я закричал.

Но даже вопя от боли так, что свело челюсть, я не мог оторвать взгляда от яркого сиянья ее глаз.

Сначала было темно.

Мне показалось, что я погрузился в темноту, словно в воду.

Если удастся выбраться живым, первым, кто узнает о случившемся, будет Пал Палыч. Я расскажу ему, что сошел с ума. Я действительно спятил. Псих ненормальный. Меня надо подлечить в буквальном смысле этого слова. Вставить мозги на место. Как там это сейчас медицина делает? Наверное, напичкают таблетками, и лежи себе в кровати, а медсестра постель и утку меняет. Приду в себя здоровый, нормальный, адекватный. И снова на работу. Пробегусь по отчетам, отработаю премиальные.

Дома ждут глаза. Каждый в отдельной баночке. Голубые, карие, зеленые, синие, фиолетовые, серые, горчичные, болотные.

Как у Игоря Сергеича. Он же не придет больше на работу, верно?

Я его убил? Я не удержался, мать-перемать, и искромсал его, забрал глаза, добавил их в коллекцию.

Мне надо отлежаться. Убиваю направо и налево. Совсем с катушек слетел. Проклятая питерская зима.

Свет проник сквозь веки, сделался ярче. Словно пелену с глаз сорвали.

Я увидел вдруг, что нахожусь в кабинете Пал Палыча.

Шеф сидел в кресле, положив ноги на стол. Во рту сигара. В правой руке чашка кофе.

Ему не хватает ковбойской шляпы. Точно.

– Чем могу помочь? – спросил он, улыбаясь.

Я хотел ответить, но не смог. Вместо этого услышал знакомый женский голос, странно отражающийся в ушах:

– Здравствуйте. Вы Павел Павлович? Мне вас посоветовал Игорь Сергеевич, ваш компаньон. Говорит, только вы можете решить мой вопрос.

– Компаньон, – хмыкнул Пал Палыч, пуская облако дыма. – Этого компаньона второй день нет на работе. Шляется где-то, телефон не берет. Наверное, с такими вот симпатичными барышнями зажигает. Ну, что вы хотели?

– Дело в том, что моя подруга, знаете, немного увлекается страховкой. Составляет отчеты, следит за балансом клиентов… У нее своя страховая компания в Москве. А я ей вроде как помогаю.

– Понимаю.

– Она так этим увлечена, что словно потеряла голову. Думает, что в отчетах и планах существует некий сакральный смысл. И вот я подумала, что вы, как профессионал, может быть…

Голос звучал изнутри моей головы. Изнутри ее головы!

Так не бывает! Я попытался открыть рот – не получилось. Пошевелить руками – не вышло! Я не чувствовал тела и ничего не контролировал. Все, что мне оставалось, – это видеть.

– Может быть, нам встретиться после работы?

Пал Палыч широко заулыбался:

– Назначайте время.

Он нюхнул пороху в девяностых. Он тот еще стреляный воробей. Выживал в перестрелках, в бандитских разборках, в депутатских склоках. Имел дело с сотней людей, которые хотели убить его.

Но, мне кажется, он слишком долго жил в настоящем. Стал таким же, как его клиенты, забитые в отчеты и графики, внесенные в план и комментарии.

Пал Палыч расслабился. А его конкуренты – нет.

Взгляд сместился. Я увидел отражение в зеркале. Коричневые сапожки, пуховик, большая и неуклюжая сумка через плечо. В правой руке – темные очки. Овальное личико, чуть вздернутый носик, светлые волосы закрывают лоб.

И еще увидел глаза.

Мои голубые, с примесью зеленого, глаза.

Навсегда

Стас помнил ее в мельчайших подробностях – дверь в пристройку около школы.

Она была деревянная, обитая с двух сторон неровными листами металла. Всюду торчали шляпки гвоздей (сейчас уже покрытых густой ржавчиной), кое-где гвозди свернулись, сделавшись похожими на высохших червячков. Дверь покрасили зеленой краской, оставив по углам светлые разводы от широкой кисти. Краска за двадцать лет выцвела, приобрела желтоватый оттенок, вздулась морщинистыми пятнышками и местами осыпалась.

Раньше наверху висела прямоугольная табличка, на которой было написано: «Секция бокса». Никакой секции на самом деле там никогда не существовало. За дверью находился локальный подростковый рай.

Стас понял, что разглядывает белое пятно на месте таблички. Только сейчас до него дошло: он совершенно не понимает, что здесь делает. Каким ветром судьбы его вообще сюда приволокло?

Он отошел на несколько шагов, осмотрелся. Старая закрытая школа. Заиндевевшие ступеньки. Заколоченные двери и выбитые окна. Сетчатый забор, заклеенный афишами – с внутренней стороны были видны только кляксы клея на белой глянцевой поверхности.

В голове медленно рассеивался туман. Стас вспомнил, что получил письмо, а затем, будто обезумевший, спешил на Московский вокзал, покупал билеты и почти сутки ехал из Питера на поезде. В Мурманске прямо у платформы подхватил таксиста и за две тысячи примчался в этот крохотный и богом забытый городок на краю Кольского полуострова. Городок, где Стас родился и прожил шестнадцать лет.

Воспоминания.

Стас запустил руку в карман брюк, выудил легкий бумажный конверт, повертел его (тысячу раз уже, наверное, вертел), отогнул надорванный лохматый край, вытащил письмо. Всего одна страница в клеточку, а текста на ней – несколько предложений. Размытая губная помада внизу. Наташкина помада, чья же еще? И почерк ее. Невероятно, но факт.

Письмо принес курьер. Позвонил в полседьмого утра в дверь – настойчиво и терпеливо. Оглядел сонного Стаса от старых тапочек до короткого ежика волос, сказал:

– Распишитесь за получение, – а потом протянул конверт.

– Это от кого? – пробормотал Стас.

Курьер пожал плечами – и был таков.

Обычно в полседьмого утра курьеры к Стасу не заглядывали. Да что там, последний раз он получал письма лет десять назад, когда еще была жива мать. С тех пор даже по телефону ему звонили исключительно из банка или по работе, а эсэмэски приходили только рекламные.

И вот конверт.

Сначала увидел фамилию отправителя – Егорова. Потом имя – Наталья. Нахмурился (бывают же совпадения), пробежал взглядом по адресу. Тут уже кольнуло в душе. Он вспомнил тот самый день, когда виделся с Наташкой в последний раз. Почувствовал холодные капли дождя на коже, запах горячего мокрого асфальта и пыли. Еще вспомнил вкус ее губ. Сладкий. Эхо голоса, когда она шептала на ухо:

– Это странное слово «навсегда».

Двадцать пять лет прошло с тех пор. Стас не был уверен, что сможет с точностью сказать, какого цвета были Наташкины волосы. Но тот самый поцелуй… те самые слова, которые она прошептала на прощание…

Трясущимися руками Стас вскрыл конверт, уронил его под ноги, развернул лист бумаги, и первое, что увидел, – нежные очертания ее губ в розоватом отпечатке губной помады. Долго разглядывал, не в силах ничего понять. Перевел взгляд на первые строчки.

«Здравствуй…»

Мысли в голове были лохматыми, как край конверта. Всего двадцать минут назад Стас вышел из такси и направился по тропинке в сторону школы. Под ногами хрустела галька. Прохладный осенний ветер забирался под куртку. Стас знал в этом городе каждую подворотню, каждый подъезд и закоулок. Он мог дойти от продуктового магазина «Нерпа» до школы с закрытыми глазами. Но тут почему-то споткнулся, болезненно ударил мизинец о камень и остановился. Около серых панельных пятиэтажек за волнистые изгибы сопок заходило багровое солнце. Как в детстве. Много лет назад из детской комнаты Стаса был хорошо виден закат. Стас любил забираться на подоконник с ногами и, обхватив колени, смотреть, как солнце медленно ускользает за холм. Сходство с картинкой из прошлого так поразило Стаса, что он несколько секунд тер виски (все еще спрашивая сам себя – как я тут очутился?), а потом перевел взгляд на дверь в пристройку.

Она даже без таблички «Секция бокса» казалась точно такой же, как прежде. Подумаешь, немного облупилась и вылиняла краска. Стас взялся за ручку, потянул. Дверь со скрипом приоткрылась. В образовавшемся проеме затрепетали обрывки паутины, пахнуло холодом и слякотью – совсем не детскими воспоминаниями. Показалось даже, будто что-то заворочалось в темноте, а потом из проема выпорхнул крохотный красногрудый снегирь. Он метнулся в сторону, взвился под козырек школьного крыльца, в невероятном пируэте изменил траекторию и был таков. Стас непроизвольно взмахнул рукой с конвертом, и бумага жалобно хрустнула, складываясь пополам.

Конверт и дверь. Две составляющие одной мозаики. Надо бы попробовать разогнать туман в голове, сосредоточиться, наконец, и сообразить, что происходит.

Сквозь дверную щель Стас разглядел (тот самый) узкий коридор, в котором раньше толпились мальчишки в надежде купить билетик на сеанс после уроков. Несколько косых лучей света разрезали сумрак, освещая старую краску на стенах, грязные потеки влаги, куски штукатурки. И, конечно же, Стас увидел окошко кассы. Оно было заколочено квадратным куском фанеры. Один край топорщился щепками. На фанере кто-то написал краской: «Марианна сосет!»

Стас раскрыл дверь шире – ее заклинило где-то на середине – и протиснулся внутрь. Под ногами захрустело стекло. Почти весь коридор занимал старый грязный матрас в окружении пустых пивных бутылок. Единственное окошко на улицу под потолком, будто штора, занавешивала паутина. Стены были исписаны, и среди подростковых каракулей слово «сосет» оказалось самым безобидным. На двери в конце коридора кто-то, безусловно, талантливый нарисовал гигантский красный член в пиджаке и при галстуке. Надпись внизу гласила: «Привет, девяностые».

Точно. Привет.

В девяносто первом году в полуподвальном помещении у школы, за дверью с табличкой «Секция бокса», появился видеосалон. Ходили слухи, что это директор привез из-за границы японский видеомагнитофон и кучу кассет. В помощники он взял физрука дядю Егора, который оборудовал зал – расставил в семь рядов стулья, повесил под потолком телевизор, туда же запихнул подмигивающий красной лампочкой видеомагнитофон. Еще дядя Егор сидел на кассе, продавал билеты, рассказывал, что за фильмы будет сейчас показывать, и гонял малолеток. Дядя Егор обожал фильмы, особенно с Брюсом Ли.

Физрук был лысеющий мужчина, с темными мешками под глазами, с золотыми зубами и широким морщинистым лбом. Он всегда носил спортивный костюм, а на шее – свисток. Дядя Егор любил свистеть им три раза перед началом сеанса, покрикивая в черноту зала: «Как в театре, ля… Сидим и не жужжим!» Смеялся дядя Егор противно, повизгивающим смехом, будто захлебывался воздухом.

Сейчас Стас был готов поклясться, что слышит эхо этого смеха. Слабые отзвуки его зародились внутри головы, расползлись по сырым стенам коридора, отразились от осколков стекла, покрывающих пол и грязный матрас.

Их-их-их-их.

Смех определенно доносился из-за фанеры. Сквозь крохотную щель был виден дрожащий свет, подмигивающий тенями.

Стас взялся за фанеру и принялся ее отдирать. Угол фанерного листа изогнулся и лопнул с сухим треском, выпуская свет острым клином в коридор. Закружились встревоженные пылинки. Стас отломил большой кусок и швырнул его в сторону.

В образовавшейся дыре он увидел вдруг дядю Егора. Тот сидел на том же самом месте, что и четверть века назад. За спиной его на щербатой от штукатурки стене висели плакаты – Фред Крюгер, Терминатор, Сталлоне из фильма «Кобра». Под Сталлоне на табуретке свистел чайник, пускающий носиком струйку пара.

– Здарова, корова! – подмигнул дядя Егор. Он сильно постарел за это время, облысел окончательно, потерял золотые зубы, обзавелся еще более глубокими морщинами и темными пятнами, облепившими лоб. На нем был такой же спортивный костюм, как и много лет назад, а на старческой шее в складках темной кожи на шнурке висел потертый до блеска свисток.

– Сто рублей два сеанса сразу. За один фильм – двести пятьдесят, – подмигнул дядя Егор.

– За какой фильм? – ошалело пробормотал Стас.

– За «Еву-разрушительницу», – отозвался дядя Егор. – А если вместе с «Чужими», тогда сто. Не тяни резину, щегол, устану ждать – хрен что получишь.

Стас на всякий случай осмотрелся. Заброшенный коридор. Паутина. Пыль. Дверь в зал покрыта метровым слоем пыли. Сюда, наверное, последний раз заглядывали миллион лет назад.

С тех пор как видеосалон закрыли к чертовой бабушке в девяносто четвертом.

После того как в городке пропали шестеро подростков.

– Ну? – спросил дядя Егор хрипловатым баском. – Долго ждать? У меня чайник кипит. Думай, идешь или нет?

Стас машинально достал кошелек, нашел сторублевую бумажку. «Чужих» он смотрел, а вот «Еву-разрушительницу» нет. Уже когда протягивал деньги сквозь щербатую от кусков фанеры щель, спохватился:

– А вы что здесь вообще делаете?

Холодные и влажные пальцы дотронулись до его кисти. Дядя Егор взял деньги. Подмигнул:

– Думаешь, брат, удивил вопросом? Я тут фильмы показываю. Кручу на видике по две трехчасовые кассеты зараз. Для желающих.

– Вас же закрыли.

Чайник у стены свистел надрываясь. От этого тонкого свиста пронзительно кольнуло в висках.

– Кто б посмел! – отозвался дядя Егор. – Всё в порядке, Стасян. Не парься.

– А вы… – Стас запнулся, мимолетно отметив, что дядя Егор назвал его по имени. Показал физруку конверт. – Вы не в курсе, что это такое может быть?

– В курсе, конечно. Это, брат, письмо твоей юности. – Дядя Егор тяжело поднялся, щелкнул выключателем чайника. Достал откуда-то граненый стакан и наполнил его кипятком. Потом запустил руку глубоко в карман, выудил пакетик кофе, надорвал край и высыпал содержимое в кипяток. – Письмо юности, брат.

Слова эти эхом отразились в голове Стаса. Он будто бы что-то вспомнил, но никак не мог сообразить, что именно.

…и какого черта я вообще здесь нахожусь?..

– На сеанс опоздаешь, идиот, – буркнул дядя Егор, размешивая кофе в стакане указательным пальцем. – Деньги-то заплочены.

Стас закивал, будто действительно собирался идти в кино. Направился к двери, давя ботинками куски штукатурки и осколки стекол. Из-за двери слышались какие-то звуки. Он взялся за ручку и потянул. Дверь приоткрылась на удивление легко. Звуки сделались четче. Играла музыка. Гнусавый переводчик из прошлого сбивчиво и бегло читал текст. Где-то скрипнул стул, кто-то негромко, но отчетливо захихикал.

Заглядывая внутрь, Стас уже знал, что там увидит. Вернее, вспомнил – темный зал с рядами стульев. Телевизор под потолком. Две старые колонки на столе, откуда с грохотом льются звуки. Мальчишеские головы над стульями. Возня. Хихиканье. Блеск фонарика.

Невероятно.

Он сделал шаг в чарующую темноту прошлого. Дверь закрылась за его спиной, оставив один на один с квадратом света под потолком.

В девяносто третьем году родители Стаса решили переехать жить в Питер. Папу заманивали переходом на более высокую должность. Грех было не согласиться, тем более что с будущим крохотного северного города все обстояло довольно туманно. Тут мир вокруг рушится, что уж говорить о забытых всеми городках.

Стас и рад бы был уехать, но Наташка – любимая Наташка – оставалась здесь. Он обещал ей, что приедет при первой же возможности, что будет много писать и как только поступит в училище, то сразу же приедет за Наташкой и заберет ее к себе. Наташка мягко соглашалась на все его предложения. В какой-то момент он даже сам стал верить, что все будет хорошо. Потом, правда, понял, что дело в Наташке. Она хотела, чтобы последние недели их первой влюбленности прошли как можно безболезненней. Оттягивала расставание. Ничего не обещала, но и не отказывала. Стас до последнего не замечал, как исчезают дни, как стремительно подбирается дата переезда.

А до переезда они бегали за город в сопки, жарили на костре кусочки колбасы, безуспешно ловили снегирей, сидели в кафе-мороженом «Сказка» и, конечно, ходили в видеосалон. Наташке нравились фильмы ужасов и мультики вроде «Тома и Джерри». Она с нетерпением ждала вечера, когда начинались сдвоенные сеансы, проверяла расписание фильмов и очень радовалась, если удавалось в очередной раз посмотреть «Челюсти», «Фантазм» или «Зловещих мертвецов». Стасу было все равно, что смотреть. Он больше любил второй зал – другую подростковую райскую комнату. В ней стояли игровые приставки «Денди», четыре штуки. Можно было развалиться перед телевизором прямо на полу (вернее, на мятой подстилке, похожей на старое полотенце) с джойстиками и сыграть на двоих в «Танчики» или «Double Dragon». Тут же за копейки можно было купить стакан холодного «Юпи». Особенно нравился виноградный, с кисловатым привкусом и осадком на нёбе.

Стас обожал, когда они с Наташкой садились бок о бок, задевая друг друга локтями, упирались спинами в стену. Вокруг них была чернота, а перед глазами – блеск телевизора. Стас чувствовал Наташкино дыхание, ощущал прохладу ее кожи (когда будто невзначай дотрагивался), а еще мог незаметно поцеловать ее в ухо или в шею, уверенный, что никто вокруг не видит. Другим подросткам в самопальном игровом зале вряд ли было дело до двух влюбленных.

Однажды она спросила, не отрывая взгляда от экрана:

– Ты никогда не задумывался, почему в фильмах постоянно оправдывают всяких отрицательных героев?

– Наташ, – тихонько взвыл Стас. – Это же «Чип и Дейл» и супербосс, какие фильмы? Не зевай!

– Я про фильмы вообще, – продолжала она, ловко вдавливая кнопки джойстика. Надо отдать должное, Наташка умела играть в приставку не хуже любого парня в школе. – Всегда есть какое-то оправдание. Например, в человека вселился демон, и человек начал убивать. Ну не виноват он. Его как бы подчинили себе, да? Или злые души начинают нашептывать что-то, и герой сходит с ума. Как в «Сиянии». Он же, по сути, сам бы никогда не убил. Его заставили. Показывают так, будто есть оправдание. Будто эти люди не просто так захотели убивать, а их склонили.

– Думаешь, акулу из «Челюстей» тоже склонили?

– Ага. Она из-за голода убивала. С животными вообще все просто. Я про людей. Мы подсознательно стараемся оправдать злодея, понимаешь? Каким бы он маньяком ни был, все равно в фильме есть мотивы и обстоятельства, которые подталкивают его к убийствам. Проблемы в семье, детские обиды, унижения одноклассниками – ну, много всего.

Стас не понимал, к чему она ведет, поэтому кивал, продолжая играть. Супербосс никак не желал умирать.

– Интересно, существуют ли в реальной жизни маньяки, которые убивают просто так? Ну, потому, что им хочется. Без всякой причины.

– Всегда убивают ради чего-то. Или кого-то.

– Вот и я об этом думаю. Никто не рождается с желанием убивать. А значит, любого злодея можно оправдать с точки зрения общества. Его заставили.

Стас вспомнил этот разговор с такой ясностью, будто только что поставил игру на паузу и вышел посмотреть фильм.

Разница была в том, что комната с телевизором оказалась пуста.

Телевизор под потолком показывал мелкую серую рябь.

Гнусавый голос Володарского доносился из динамиков обрывками малопонятных фраз.

Надпись на витрине: «Прачечная»

Послушай, Джо, я не думаю, что это хорошая идея

Давай решим, что вообще происходит?

На стульях никто не сидел. Стас подошел к одному, обнаружил вмятину на мягком сиденье, еще не успевшую распрямиться. Кто-то шикнул:

– Не мешайте!

Стас вытянул шею, пытаясь различить хоть кого-то, но успел заметить только блики фонарика.

Я много раз бывал в этом отеле

Капрал, позвольте вас представить

Его мамаша никуда не делась

По затылку пробежали холодные мурашки. Стас почувствовал зарождающийся в груди страх – то самое состояние, когда ноги делаются ватными, руки безвольно повисают вдоль тела, а сердце начинает колотиться в груди, будто перепугавшийся снегирь. Воспоминания закружились в голове, выплывая из потока мутных и лохматых мыслей.

Почему ты решил, что это письмо от девушки, которая пропала много лет назад?

Разве она не говорила тебе? Не рассказывала о своей бабушке?

А почему ты уехал? Сопливый маменькин сынок!

– Господи! – Стас вздрогнул, перевел взгляд на телевизор. Голос Володарского сделался тише, перешел в невнятное бормотание. Серая рябь на экране завораживала.

Тогда Стас бросился вдоль рядов, опрокидывая стулья, к двери во вторую комнату. Сердце заколотилось еще сильнее. Ему показалось, что в спину кто-то смотрит. Стас обернулся. Он знал, кого там увидит.

Наташку.

Но в зале было темно и пусто. Из темноты сказали:

– Не мешай смотреть, козлина!

Наташка проводила здесь все вечера. Ей попросту некуда было идти.

Стас толкнул плечом дверь и ввалился внутрь игрового зала.

Конечно, он вспомнил. Как вообще можно забыть такое?

Идиотское правило жизни – с каждым годом воспоминания тускнеют, стираются, будто буквы на бумаге, исчезают. Проходит десяток лет, и уже не вспомнить, как выглядели лица твоих одноклассников. Еще десять лет, и из памяти вычеркнуты имена, фамилии, адреса. К старости воспоминания становятся похожи на невзрачных рыбешек на мелководье: выуживаешь их с радостью младенца и не понимаешь, что всем на них наплевать.

У Наташки не было матери. Она умерла при родах. Отец привез из какого-то южного города свою мать – тучную пожилую женщину с огромным задом и сросшимися бровями. С Наташкиных слов выходило, что была она дурой, которая закатывала истерики по любому поводу. Бабушка визгливо кричала на Наташкиного отца:

– Я тебя вырастила! Я ради тебя сквозь огонь и воду! А ты, ты, сучонок этакий!..

А на саму Наташку вопила:

– Мелкая стерва! Знала бы ты, сколько нервов я на тебя угробила!

Бабушка жила с мнением, что если бы не она, то ни папа, ни Наташка не выжили бы в этом суровом мире. Она постоянно варила бульоны на мясе, от которых в кухне стоял приторный запашок, а стекла на окнах запотевали. На столе неизменно стоял чайный гриб в трехлитровой банке, и Наташка не садилась обедать, пока не выпивала стакан. Бабушка была уверена, что от телевизора, магнитофона, жвачек, джинсов и уж тем более от шоколада одни проблемы. Вредные излучения, слишком много сахара, ну и так далее. Поэтому в Наташкиной семье налегали на сырую тертую морковь, редис в масле, настойки из сока свеклы. Одежду Наташка носила ту, которую покупала ей бабушка (за очень редким исключением). Радио считалось устройством разрешенным, оно работало сутки напролет. В шесть утра Наташка просыпалась в своей комнате под звуки гимна. В такт торжественной мелодии скрипели пружины на диване – пробуждалась бабушка, которой предстояло поставить на плиту мясной бульон, натереть морковку, погладить Наташкину школьную форму (не беда, что форму отменили несколько лет назад), сварить папе несколько яиц и процедить два стакана грибного чая.

– Она вообще чокнутая, – рассказывала как-то Наташка, когда сидели вдвоем перед телевизором в игровом зале и пили на двоих «Юпи». – У нее что-то там в голове провернулось за последние десять лет. Считает себя чуть ли не спасителем. Будто бы папа вообще ничего не умеет, а она приехала и вытащила нас из пропасти.

– А это не так? – спрашивал Стас. – Она же у тебя вроде мамы?

Наташка неопределенно пожимала плечами:

– Я не знаю, как ведут себя мамы. А бабушка сбрендила. У нее все по расписанию. Меню на неделю, как в столовой, представляешь? Макароны с сахаром на завтрак в понедельник, омлет с молоком на ужин в четверг, всякая другая фигня. Во вторник я должна надевать красные носки, а в среду – белые. У папы галстуки тоже по дням недели висят в шкафу. Если он наденет другой, то бабушка закатывает истерику. Опять про то, как она жизнь на нас положила, ради нас живет и все такое. А костюмы у папы висят в целлофановых пакетах, чтобы дольше служили.

– Вы не пробовали отправить ее обратно, откуда привезли?

– Папа целыми днями работает. Бывает, по вечерам тоже уходит, и до утра его нет. Я думаю, он трахается с кем-то. Нашел себе симпатичную и сисястую.

Хорошо, что в темноте не было видно, как Стас покраснел.

– Ему-то вообще хорошо, – продолжала Наташка. – Готовить не надо, стирать и убирать тоже. Послушает иногда бабушкины истерики и снова уходит. А на меня наплевать. Я уже скоро вырасту и сама решу, что делать.

– Поэтому ты здесь все время проводишь?

Наташа снова дернула плечом:

– Не все время, понятно?

Стас не спорил. Последние три месяца они каждый вечер смотрели фильмы и играли на приставке. Он сдавал бутылки, чтобы наскрести денег на очередной сеанс, а еще научился виртуозно клянчить у родителей на книжки, благо, они так и не заметили, что книг у Стаса в комнате не прибавлялось.

Наташка могла просмотреть четыре фильма подряд. Стас любовался ее профилем, освещенным бледным светом экрана. Чуть вздернутый носик, длинные ресницы, тонкие губки. А после фильмов они переходили в игровой зал и играли до тех пор, пока дядя Егор не свистел в свисток три раза и не орал из коридора:

– Закрываемся, слышите? Живо на свежий воздух, тунеядцы!

В приставках «Денди» была одна замечательная вещь: если не успел доиграть, назавтра приходилось начинать сначала. Стас обожал начинать сначала. Ему казалось, что, пока игра не пройдена, время не движется. Замирает. И можно каждый день проживать как предыдущий.

Стас каждую ночь провожал Наташку до дома. Они стояли у подъезда, спрятавшись от света фонарей, и долго, страстно целовались. Его руки скользили по ее волосам и шее, не решаясь опуститься ниже. Наташка водила языком по его губам.

За неделю до отъезда Стас сказал:

– Мы навсегда останемся вместе!

А она ответила:

– Это странное слово – «навсегда».

В одном из старых писем Наташка писала о бабушке.

Писала, что та совсем сбрендила. Заставила выбросить старую обувь и купила всем одинаковые ботинки и туфли. Темно-серого цвета. Это был цвет спокойствия, говорила бабушка, а в нашей семье необходимо быть предельно спокойным. Когда Наташка заявила, что не выбросит свои голубые туфли на молнии, бабушка взяла ножницы и изрезала туфли в лохмотья. Одной рукой бабушка не давала Наташке приблизиться, а второй щелкала ножницами

щелк-щелк!

распарывая ткань, ломая молнию. Седые волосы сползли ей на лоб и на глаза, на висках пульсировали вены.

«Я ее ненавижу! – писала Наташка. – Когда-нибудь убью и закопаю!»

В том же письме она сообщила, что даже папа не выдержал. Он назвал бабушку дурой и ушел, хлопнув дверью. Спустя десять минут Наташка выскочила за ним следом, намереваясь больше никогда не возвращаться.

Конечно, она вернулась. В крохотном городке не очень-то много мест, куда можно уйти навсегда. Наташка просидела в видеосалоне до закрытия, а потом побрела по ночному городу, вспоминая, как Стас провожал ее до дома.

«Мне так тебя не хватает!»

Это было одно из последних ее писем, вспомнил Стас, оглядываясь.

В игровом зале работали телевизоры. На трех из них по экрану бежала серая рябь. На четвертом одинокий танчик героически защищал орла в кирпичном квадрате. По залу разносился монотонный звук, имитирующий работающие гусеницы.

Стас различил в темноте приставку «Денди» с вставленным в нее желтым картриджем. Один джойстик валялся на краю табуретки, шнур от второго тянулся куда-то в сторону, и Стас проследил за ним глазами. У стены на куске тряпки сидела, поджав ноги, Наташка. Та самая Наташка из прошлого – семнадцатилетняя, светловолосая, с чуть вздернутым носиком и большими глазами. Сидела, закусив нижнюю губу и держа в руках джойстик.

– Привет, – сказала она, не отрывая взгляда от экрана. – Я думала, ты никогда не приедешь. Думала, не увижу тебя больше.

– О господи, – шепнул Стас.

Внезапно он ощутил себя чрезвычайно, необратимо старым. Ему недавно стукнуло сорок два. Годы проредили его шевелюру, изрезали легкими морщинами лицо, округлили живот. Появилась одышка, замучила изжога, постоянно кололо в печени, а еще по вечерам дрожали от усталости кончики пальцев.

И вот он стоял перед молодой Наташкой, в которую был влюблен все это время, образ которой хранил в памяти, и чувствовал, что жизнь изменила его навсегда.

Это странное слово…

Конверт выскользнул из пальцев и упал у Наташкиных ног.

– Что ты здесь делаешь? Как ты вообще такая?..

– Какая?

– Молодая!

Она усмехнулась, поставила игру на паузу и в наступившей внезапно тишине с грохотом отбросила джойстик в сторону. Легко поднялась:

– Я очень по тебе скучала все это время. Размышляла, написать или нет. Пригласить ли.

– А почему не писала раньше? – Стас увидел, что одета Наташка была в свои любимые старые джинсы и рубашку в клеточку, которую завязывала узелком на пупке, как героиня сериала «Элен и ребята».

– Боялась разрушить твою жизнь.

– Какая там жизнь… Баловство одно.

– Видишь, как удачно совпало. Женат?

– Нет.

– Дети?

– Не случились.

– Скучаешь по прошлому?

Он пожал плечами:

– Странно все это.

– Ничего странного. Помнишь, мы говорили друг другу, что останемся вместе навсегда? Так вот, я решила, что это «навсегда» уже пришло. – Наташка протянула руки. – Давай обнимемся, что ли. Как в старые добрые времена.

– Я не понимаю. Почему ты не изменилась? Почему ты здесь? Почему не ответила на мое письмо, а теперь вот зовешь сюда, в старый заколоченный видеосалон. Он же не работает, верно? Давным-давно не работает…

– Ты ошибаешься.

– Мне мама рассказывала. Клуб закрыли, когда директора школы обвинили в том, что он изнасиловал и убил шестерых подростков! Дядю Егора арестовали. Я видел, что тут вокруг все разрушено и разбито. Только пустой зал… и ты, каким-то образом…

– Хочешь «Юпи»?

– Что происходит?

– Видеосалон работает, – ответила Наташка. – Можем посмотреть «Техасскую резню бензопилой» или «Хеллоуин». Двести пятьдесят рублей…

– Что, блин, происходит?

– Я скучала по тебе. Поэтому решила написать письмо. Я гадала, что будет, если ты приедешь. Понимаешь, если бы ты не приехал, если бы у тебя было все хорошо и ты бы подумал, что письмо – это просто чей-то розыгрыш, я бы смирилась и еще сто лет проходила эти хреновы уровни в «Танчиках». А что делать, если ты будешь вот так стоять здесь? Я не ожидала. Не верила в такое счастье. Я ведь хотела остаться с тобой навсегда. С того самого вечера.

– Но ты так и не ответила на мое письмо!

– Глупый, – отозвалась Наташка и вдруг неуловимо быстро оказалась рядом со Стасом. Он заметил, какая нежная и молодая у нее кожа. Уловил легкий аромат духов. – Я бы с радостью написала, если бы могла. Но обстоятельства изменились.

Наташка положила руки Стасу на плечи и заглянула ему в глаза. Взгляд ее заставил Стаса задрожать – от жгучего желания прикоснуться губами к ее молодым губам.

Она проговорила:

– Я все расскажу, – и поцеловала Стаса так сладко, что он едва не потерял сознание.

Чем больше бабушка сходила с ума, тем чаще отсутствовал папа. Иногда его не было по несколько дней, и жизнь один на один с бабушкой делалась невыносимой. Наташка предпочитала возвращаться домой из видеосалона поздно, когда бабушка уже спала.

Папа приходил молчаливый и спокойный, подолгу лежал на диване в зале и смотрел телевизор, ни на что не реагируя. Послушно ел кашу из вареной тыквы и выслушивал причитания своей матери о том, какая Наташка растет неуправляемая и что с этим надо делать. Бабушка считала, что Наташка вырастет или проституткой, или наркоманкой. Мнения самой Наташки при этом никто не спрашивал.

Потом папе надоедало, и он снова уходил, чтобы успокоиться. Наташка часто уходила следом. Он мечтала подойти к папе на улице и предложить ему вдвоем сбежать из городка, оставив бабушку. Однажды она даже едва это не сделала. В тот вечер она шла позади папы метрах в тридцати и, вдруг решившись на разговор, начала ускорять шаг, чтобы догнать его. Но когда Наташка была так близко, что могла взять отца за руку, тот неожиданно свернул в какую-то подворотню и растворился в темноте. Она последовала за ним, еще ни о чем не подозревая, но уже твердо решив проследить за папой до конца. Заметила, как он исчезает за следующим поворотом. Догнала, стыдливо прячась. Папа выныривал из одной подворотни и исчезал в другой. Петлял, бродил кругами, торопливо проходил мимо освещенных подъездов и старался избегать фонарей. На улице наступила ночь, папа кружил по городу уже второй час. Наконец он остановился у недостроенного здания спортивной школы, постоял немного, запустив руки в карманы, и зашел внутрь. Наташка, недолго думая, поспешила следом. Она часто играла тут с подругами в прятки, поэтому знала лабиринты недостроенных секций и залов наизусть.

Где-то в темноте заблестел огонек зажигалки. Наташка ориентировалась по нему. Она слышала, как папа идет впереди.

В какой-то момент стало светлее, зажигалка погасла. Наташка видела папин силуэт. Она шла осторожно и тихо, чтобы отец ее не заметил. Она не знала, что он тут делает и зачем пришел, но понятно же было, что просто так люди на заброшенные стройки не забираются.

Свет сделался ярче. Наташка различила бетонные стыки подвального помещения – небольшого закоулка, из которого был только один выход. На низком щербатом потолке раскачивалась электрическая лампочка. У одной из стен сидел подросток. Наташка его узнала, это был парень из девятого класса, он отлично играл в баскетбол. Мальчишка был обнажен по пояс, руки и ноги смотаны веревкой и завязаны между собой в смыкающий узелок спереди. Рот заткнут тряпкой. Левый глаз разбит и набух. Струйка крови текла по щеке к скуле.

Наташка застыла в темноте, пытаясь понять – додумать! – что здесь творится. Она увидела папу. Тот подошел к подростку и стоял над ним, не вынимая рук из карманов.

Папа сказал:

– Пожалуй, ты будешь пятым.

Он произнес это с небрежностью и даже ленцой в голосе. Будто расставлял на полке книги и решал, куда же поставить томик Эрла Стенли Гарднера.

Вот только дальнейшие его действия не отличались небрежностью и ленью.

Папа достал из кармана выкидной нож. Дома он этим ножом срезал с сала корочки, которые так любила грызть Наташка.

Папа нажал на кнопку. Лезвие бесшумно выскользнуло.

Папа взял подростка за волосы и несколькими быстрыми движениями срезал с его лица кожу. Он провел лезвием по часовой стрелке – по лбу, по щеке и скуле, под подбородком, по другой щеке. Будто счищал кожуру с апельсина. Брызнула кровь. Парень задергался, замычал истошно, до хрипа, захлебываясь криком.

Папа взялся пальцами за надрез над глазами и рванул кожу вниз.

От чавкающего, рвущегося звука Наташка вскрикнула. Вдруг скрутило живот, и ее стошнило. Перед глазами поплыло. Выпрямившись, она увидела, что папа смотрит на нее. В его глазах не было удивления или растерянности. Это был взгляд того самого папы, который приходит домой и валяется на диване перед телевизором. Того папы, который ест морковку и не обращает на бабушку внимания. Папы, которому все равно.

Тогда Наташка бросилась бежать. Во рту было кисло от рвоты, в животе кололо. Казалось, что она слышит за спиной хриплое дыхание отца.

Наташка выскочила на свежий воздух, ветер обжег ее разгоряченные щеки. Она бежала без остановки несколько кварталов, не оглядываясь и стараясь не думать о том, что папа может ее догнать. На глаза навернулись слезы. В какой-то момент она споткнулась и упала, содрав в кровь колени. Поднялась, побежала дальше, прихрамывая. В какой-то момент оказалась около школы и свернула к пристройке, к двери с надписью «Секция бокса». Не раздумывая, почти не отдавая себе отчета в своих действиях, купила билет в видеосалон, прошмыгнула в темноту зала. Сеанс уже шел. Людей было немного, несколько рядов стульев пустовало. Здесь Наташка чувствовала себя в безопасности. Не первый год она прятала в видеосалоне свои несчастья. Тут можно было успокоиться и все хорошенько обдумать.

Наташка смотрела в телевизор, не понимая, что за фильм там идет. Был бы здесь Стас, он бы решил проблему. Он бы подсказал, как быть.

А ведь она до сих пор не ответила на его письмо…

Внезапно где-то сбоку вспыхнул тонкий луч фонарика, забегал по залу, кого-то выискивая. Наташка подавила острое желание вскочить и броситься прочь из видеосалона.

Мало ли кого могут искать в этой темноте?

Свет фонарика погас. С экрана гнусавый голос сказал:

– Мне искренне жаль вас!

В этот момент тяжелая рука легла на ее плечо. Сердце Наташки заколотилось. Она хотела закричать, но из горла вырвался лишь сдавленный тонкий писк.

– Прости меня, пожалуйста, – шепнул в ухо папа. – Я не могу так больше жить. Ты будешь у меня шестой.

Он зажал дочери рот ладонью и воткнул ей нож в сердце – прекрасно зная, где оно находится. Наташка почувствовала солоноватый привкус его потной ладони у себя на губах. Жизнь утекла стремительно, за считаные секунды. Наташка умерла, сидя на стуле в четвертом ряду, все остальные места в котором в тот вечер пустовали.

Так ее и нашли после окончания сеанса, в луже крови, с упавшей на грудь головой. Светлые волосы прилипли к щекам. Рот был приоткрыт.

– Мама рассказала тебе, что в городе исчезло шесть подростков, – шепнула Наташка на ухо. – Так вот, исчезло только пятеро. Шестой жертвой была я. Трупы пятерых мальчишек нашли позже, почти год спустя, в сопках. Их изнасиловали, а с лиц содрали кожу. Смертельные раны были нанесены в сердце – точно таким же ударом, каким убили и меня.

– А директор? – спросил Стас.

– Он попал под горячую руку. Сначала взялись за дядю Егора, ведь это он проводил сеанс, на котором меня убили. Но у него на момент моей смерти было алиби. Поэтому взяли директора. А пропавшие мальчишки все учились в одной школе, и директору уже было не выкрутиться. Правосудию все равно, кого наказывать. Главное, что убийства прекратились.

Она замолчала, ласково перебирая тонкими пальцами волосы Стаса.

– Я видел дядю Егора.

– Такой же мечтатель, как и мы с тобой. Вечный киноман и кинолюб. Ждет неприкаянные души и продает им билеты на последние сеансы.

– Я тоже, получается, пришел на последний сеанс?

Наташка спросила:

– А ты сам как думаешь? Ты же приехал. Бросил все и приехал.

– Было бы что бросать.

– И ты ведь сразу поверил…

– Не забывал ни на секунду…

Он осмотрел игровой зал – телевизоры, приставки, желтые картриджи, которыми была забита сетчатая коробка из-под мусора. Где-то на столе валялись пакетики «Юпи» – много виноградного напитка с характерным привкусом на нёбе.

– Я бы остался с тобой навсегда, – решил Стас.

Какая же все-таки Наташка молодая и красивая! Он снова залюбовался легкой прозрачностью ее кожи, тонкими чертами лица, изяществом ее движений. Немного сбивала с толку дыра в рубашке на уровне груди – дыра с лохматыми краями.

– Давай пройдем тот проклятый уровень в «Чипе и Дейле»? – предложила Наташка. – А потом вернемся в зал и досмотрим «Еву-разрушительницу». Фильм – полная чушь, но интересно, чем закончится.

– Всегда готов.

Что-то кольнуло сердце Стаса, когда он садился у стены. Наверное, это игла любви. Та самая, о которой он мечтал много-много лет.

Наташка села рядом, протянула второй джойстик.

Спустя мгновение они увлеченно играли, не обращая внимания на выбитые окна, на осколки стекол, лужи, мусор, грязных бомжей, спящих в углу, на то, как в рваную крышу заглядывает луна, на висящую на одной петле дверь, куски кирпичей на полу, разбитые телевизоры и горы пивных банок.

Двое были счастливы и связаны этим странным словом – навсегда.

Коридоры

Мы зашли в музей в пять минут десятого – то есть через пять минут после его открытия. Рекордсмены посещений. Ранние пташки. Кроме нас, вряд ли бы кому-нибудь еще пришло в голову вылезать из дома в такую рань. А вот Ане пришло, милой моей ненаглядной. Аня еще за неделю до отъезда составила график посещений.

– Это тебе не Турция, – говорила она. – В Москве надо бегать.

Вот мы и бегали. За четыре дня – шесть музеев и два парка. Кажется, я стоптал подошвы на новых ботинках и начал разбираться в живописи эпохи Возрождения. Очень полезные знания для водителя такси, ничего не скажешь. Сначала с нами бегала Оксана, Анина одноклассница, у которой мы поселились, но в итоге ей это надоело, появились важные и срочные дела, и вообще «я это уже сто раз видела». Вот так надейся на местных.

К пятому дню музеи слились для меня в единую череду галерей, выставок, экспозиций, бубнящих что-то экскурсоводов и бабушек-смотрительниц в коридорах, которым только и надо, что ткнуть носом в наше бескультурье. Я без труда мог определить, где в музее находится кафе, а где – туалет. А еще мне отчаянно хотелось переписать Анин график и вставить туда, например, посещение кинотеатра, ресторана или хотя бы открытой веранды, где подают прохладное нефильтрованное пиво. Однако же противоречить милой моей ненаглядной было все равно что лезть в пасть к змее. Лучше подождать, пока сама выдохнется…

Этот ранний музей на входе ничем не отличался от предыдущих: сразу за стеклянными дверьми небольшой прохладный холл, пол выстелен кафелем, справа – гардеробная, слева – касса. У стены под окном жались старые потертые стулья с потрескавшимися спинками и блестящими от пузырящегося лака подлокотниками. Потолки полукругом, узенькие окошки, пахнет историей, а проще говоря – старьем. Пожилая женщина в гардеробной при виде нас оживилась, но со стула не поднялась.

– Граждане, верхнюю одежду надо снимать, – проворковала она, кивая острым носом на мою куртку. – Не положено в верхней одежде.

Пока Аня покупала билеты, я вытряхнул из куртки телефон, зажигалку, ключи от машины, рассовал по карманам джинсов. Гардеробщица поглядывала то на меня, то на Аню с нескрываемым любопытством. Потом спросила, прижав куртку сухой ладонью:

– Туристы?

– Туристы, – ответил я. – Из Архангельска.

– Бегаете, значит, галопом по Европам, одним глазком на каждую прелесть посмотреть?

– А что остается? Город большой, времени мало.

– Раньше, бывало, у нас тут очереди выстраивались, – проворковала гардеробщица. – Никто никуда не торопился. А теперь? Все бегут и бегут. А ведь надо, чтобы усвоилось. Это же вам не хот-дог. Это культура!

Аня взяла меня за ладонь и увела от болтливой гардеробщицы к двери, на которой висела белая табличка с черными буквами: «ЭКСПОЗИЦИЯ № 1».

За дверью мы обнаружили коридор без окон, погруженный в мягкий ламповый свет. Казалось, что потолок слегка закруглен, а вдоль стыка между паркетным полом и стенами тянулись горизонтально трубы различной ширины. В этих трубах что-то отчетливо гудело, потрескивало и ухало. Стены были шершавые, вроде бы недавно отштукатуренные. Я различил грубые мазки кисти то тут, то там. Штукатурка местами сползла и закрутилась стружкой.

– Про ремонт ничего не было написано. – Я кивнул на пустые бумажные мешки, валяющиеся у стены.

– Потому что ремонта и не должно было быть, – отозвалась Аня и добавила всё объясняющее: – Столица!

Паркет под ногами поскрипывал. Звуки наших шагов гулким эхом разносились по коридору. Мы дошли до двери без табличек, открыли ее и оказались в еще одном коридоре, но размером больше, с высоченными потолками и разлапистой старинной люстрой в центре. Стены тут были покрыты монотонными обоями, вдоль пола все еще тянулось несколько труб разной ширины.

Рядышком с дверью сидела худощавая сгорбленная старушка и вязала.

– Дорогие мои! – оживилась она, улыбнувшись. – Неужели? Редкие гости! Вы откуда здесь вообще?

– Мы, бабушка, на экспозиции пришли посмотреть, – ответил я. – Где у вас тут экспозиции?

– Нам бы про десятый век, выставку, – подсказала Аня, сверяясь с какими-то своими распечатанными листами.

Бабушка отложила вязанье, уперлась толстыми ладонями в собственные колени и посмотрела на нас из-под очков. Глаза у нее были большие, водянистые, с желтоватыми прожилками вокруг зрачков, а губы потрескавшиеся, но густо замазанные красной помадой. Мне показалось, что эту бабушку я уже встречал в каком-то другом музее, хотя они все были на одно лицо.

– Экспозицию, говорите? – спросила старушка. – Это запросто. У нас эта ваша экспозиция – популярная вещь! Значит так, дорогие, вам сейчас прямо по коридору, потом сразу налево и еще один раз налево. Там дверь с надписью, ну, вы увидите, не промахнетесь.

Мы поблагодарили и пошли к следующей двери. Я зачем-то оглянулся и увидел, что бабушка все еще сидит в странной позе, уперев руки в ноги, и провожает нас внимательным взглядом. С ее накрашенных губ не сходила улыбка.

За дверью, как ни удивительно, снова оказался коридор – низенький, узкий, без окон, с щербатым бетонным полом и ободранными обоями. Судя по всему, ремонт здесь был в самом разгаре, стены местами обматывали ремонтные ленты. Валялись пустые мешки из-под цемента, в воздухе сильно пахло сыростью и плесенью. Вдоль стен вились тонкие трубы, внутри которых ухало и потрескивало. Свет от ламп, свисающих на голых проводах, дрожал и подмигивал. Мы сразу свернули налево. Под ногами хрустела бетонная крошка. Потолок был заклеен черной пленкой, которая кое-где пузырилась и дрожала, будто снаружи ее поддувал ветер.

– И все же странное место, – заметил я вполголоса, огибая лужу с радужной оболочкой бензина по краям.

– Не самый популярный музей, – ответила Аня. – Я выбирала: или этот, или сгонять в мастерскую глиняного искусства. Думала, передохнем немного, картинами полюбуемся.

Картин тут как раз не наблюдалось.

– Лучше бы глину полепили. Как в фильмах.

В какой-то момент мы вынырнули из темноты и оказались у еще одной двери. Какой уже по счету? Рядом с ней на табуретке сидела бабушка, похожая на предыдущую, но толще, одета в темное и без очков. Она разгадывала кроссворд под пятном света от настольной лампы. Лампа, кажется, была старая, на керосине, и чадила. А ручка – как будто перо, которым бабушка царапала по бумаге с едва слышным скрипом.

– Ох, дружочки! – воскликнула бабушка, подняв голову. – Ничего себе забрались! А ну-ка, давайте, милые, где ваши билетики? Ага. Экспозиция, значит. Ну, хорошо-с. Туристы? Любознательные, значит! Вы, милые, сейчас прямо по коридору, потом сверните направо, налево потом, за смотровой сразу дверь с табличкой. Ну, разберетесь.

Она, не вставая с табуретки, проверила билеты, открыла дверь и буквально вытолкала нас через порог. Мы несколько секунд стояли, ошарашенные от столь неожиданного бабушкиного напора. Где-то вдалеке мигала лампа дневного света. Отштукатуренный потолок вспарывала горизонтальная широкая труба, окрашенная в блестяще-голубой.

– Может, назад? – предложил я. – Дунем в какой-нибудь парк, мороженого купим? Эти коридоры меня утомили.

– Похоже на какой-то обман. Денег взяли и водят кругами…

– Я же говорил, хватит бегать по музеям. Погуляем на свежем воздухе, отдохнем от культуры, а?

Аня неопределенно пожала плечами. Обычно это означало, что она согласна, но лучше не напоминать о том, что идея с музеем была плоха.

– Погоди секунду… – Аня достала телефон, набрала кого-то и, дождавшись ответа, заговорила: – Оксана? Привет! У нас тут планы изменились, хотим в кафе посидеть в центре. Или в Горького дунуть на несколько часов. Ты с нами?..

Мы вышли обратно, и оказалось вдруг, что за дверью совсем другой коридор, без ремонта и бетонного пола, аккуратный, с новенькими лампами вдоль стен, ламинатом и современной отделкой. В углу сидела бабушка – тоже другая. Худощавая, остроносая, в косынке, без кроссворда, чадящей лампы и пера вместо ручки.

Увидев нас, она нахмурилась и цокнула языком:

– Не положено назад! Вертайтесь, откуда пришли.

Аня замерла с открытым ртом, пробормотала в трубку:

– Оксан? Ты не поверишь! Мы в музее тут одном…

– Не положено звонить! Звонют и звонют! Это вам культура, к ней бережно относиться надо! – повысила голос старушка и неожиданно пригрозила нам кулаком.

– Полегче! – предупредил я осторожно, хотя, признаться, не совсем понимал, что происходит.

– Оксан… ты можешь за нами приехать, а? Сразу отсюда и рванем. А то место странное… инсталляция какая-то или еще что. Я тебе координаты сброшу сейчас…

– Выключить немедленно! Нарушаете тишину и порядок, уважаемая!

– А вы вообще кто? – спросил я. – Здесь же другая была только что.

– Была да сплыла! – прикрикнула старушка. – Вопросов много задаете. Вам прямо, до упора, а там, значит, не забудьте спросить, куда поворачивать. Иначе не дойдете. – Она цокнула языком снова и вдруг оскалилась, обнажая кривые желтоватые зубы. – Ходют тут и ходют! Вертайтесь, кому велено!

– Как выбраться отсюда? – спросила Аня, оглядываясь. – Ни окон, ни дверей, блин.

Старушка снова погрозила кулаком:

– Экспозиция через десять минут. Торопитесь!

– Беспредел какой-то. – Я потянул Аню за собой по коридору, мимо старушки, чувствуя, как по спине и затылку поднимаются мурашки.

Я понятия не имел, что буду делать, если чокнутая бабулька надумает сейчас нас остановить. Однако же она не шевелилась, только шипела и бормотала что-то, то и дело срываясь на визг.

Коридор за следующей дверью стал еще меньше, потолок – ниже, углы и края стен как-то незаметно обрели плавность. Пол был устлан густым красным ковром, на стенах висели бархатные шторы. Пахло чем-то странным, вроде слабого аромата гниющих яблок. Неприятно, в общем. Под потолком болтались лампы на оголенных проводах, тянулись трубы различных диаметров. Окон нигде не было. Я подбежал к шторам, раздвинул их, провел рукой по гладкой стене. Она была теплой и как будто мягкой.

– Господи, у меня скоро клаустрофобия начнется, – выдохнула Аня. – Бред какой-то. Может, это часть экспозиции?

– Странные тогда у них представления об искусстве.

Дверь впереди открылась сама собой. Показалась седоватая голова.

– Идите, скорее, дорогие! – проворковала она. – Заблудились, небось?

Эти бабушки совсем перестали мне нравиться.

За дверью коридор был узким и темным. Стены как будто окрасились в красный, а потолок окончательно очертился полукругом.

– Что у вас тут творится? – недовольно пробормотала Аня. – Ни указателей, ни окон… как выбраться?

Бабушка – неуловимо похожая на всех остальных, с седоватыми локонами, ямочками на щеках и морщинками вокруг водянистых глаз – картинно положила ладонь на грудь.

– Почему выбраться? Зачем выбраться? – охнула она. – Вы же еще ничего не посмотрели! Как же это? Зашли на минутку и сразу убегаете?

– Насмотрелись, кажется, – отозвался я. – Выведите нас отсюда.

– Да как же это так? Милые вы мои? Мы же тут днями для вас! Только вас же и ждем! Нельзя же вот так сразу! – продолжала охать и причитать бабка.

Я не выдержал, крепко взял ее под локоть, потянул:

– Покажите дорогу, и дело с концом.

Я хотел поднять ее, а вернее, думал, что она поднимется сама, но старушка не двинулась с места и все продолжала бормотать что-то, охать, ахать, хвататься свободной рукой за сердце. Волосы растрепались и рассыпались по морщинистому лбу. Я потянул с силой, но ничего не произошло. Старуха как будто вросла в стул.

– Чтоб тебя!

Дернул еще раз с силой, не заботясь о правилах приличия.

– Вам… что вы делаете… по коридору… прямо… хватит уже… налево… налево, слышите?!

Раздался чавкающий звук, резко дыхнуло смрадом. Задние ножки стула приподнялись, будто отрывались от чего-то мягкого и липкого, и я увидел под ними дырки, из которых вдруг толчками выбилось и растеклось по полу что-то желтовато-бурое, склизкое и мерзко пахнущее.

– Я же говорила, милые мои, дорогие! – заверещала бабушка, то поправляя прическу, то хлопая ладонью по сердцу. – Говорила же, прямо идите! По коридорчику! Экспозиция! Одним глазком!..

Аня ухватила меня за свободную руку. Я увидел ее большие испуганные глаза, отступил от старушки на шаг, едва не запнулся. Свет подмигнул, на секунду макнув нас в темноту, а когда загорелся вновь, бабушка сидела на стуле как ни в чем не бывало, сложив руки на коленях и чуть склонив голову. Волосы аккуратно собраны в пучок на затылке. В морщинках на лице блестят капельки пота. А под старушечьими ногами, обутыми в дряблые коричневые ботинки, разлилась желто-бурая жижа, от которой воняло.

– На экспозицию, милые? – спросила она надтреснутым голосом.

– Что?

– Билетики предъявляем! – сказала старушка, и посмотрела на меня большими водянистыми глазами. – Билетики есть?

А ведь глаза у нее точно такие же, как у всех смотрительниц тут…

Мы почти побежали по коридору в противоположную от старушки сторону. Я толкнул плечом следующую дверь, первым оказался в коридоре, поскользнулся на чем-то влажном и темном, едва не упал. Здесь все вокруг было влажное. С потолка гулко капало. Старушка на стуле, в пенсне и с папироской в зубах, закричала обрадованно ломающимся до хрипа голосом:

– Явились! Желают посмотреть! Всех к нам! Туристы, туристы!

Я ударил ее по щеке ладонью скорее от испуга, чем от злости. Голова старушки дернулась, пенсне слетело, а за пенсне оказалась черная пустая глазница, из которой вдруг толчками потекла та самая желто-бурая жижа. Аня за моей спиной вскрикнула. Бабушка принялась растирать жижу ладонями, втирать в морщины, размазывать по подбородку и вокруг носа, облизывать серым языком, продолжая бубнить:

– Заблудились, что ли? Ну так мы вам подскажем! Нам все равно делать нечего! Сидим тут целый день! Наша работа – подсказывать и наблюдать! Вот мы и наблюдаем, ага.

Неожиданно стены коридора изогнулись, вздрогнули, будто были сделаны не из кирпича или бетона, а, например, из желе. В некоторых местах набухли пузыри, с которых сочилась влага.

Нас толкнуло вперед, я едва не упал. Аня ударилась плечом о стену, стена мягко подалась под ее весом и лопнула с громким хлопком и чавкающим звуком. Из дыры Аню окатило мощной струей густой желтой жидкости, в нос ударила невыносимая тошнотворная вонь, от которой сделалось дурно, перед глазами потемнело. Аня закричала. Из дыры в стене вывалилась старушка на стуле – мы ее уже видели, остроносую, злую. Она не падала, а так и повисла горизонтально, как приклеенная, вертя головой и размахивая руками:

– Не убегать, не убегать, кому говорят!

Я бросился к Ане, едва сдерживая позывы рвоты. Хотел схватить, прижать к себе, вытащить из этого места. Густая жижа, облепившая ее, медленно стекала, как раскаленный воск или мед – сдирая вместе с собой кожу. Аня не просто кричала, а орала. Я никогда не слышал такого жуткого болезненного крика:

– Жжет! Жжет! Я не могу двигаться! Помоги! Помоги мне! Жжет!

Желудок как будто проткнули железкой. Я упал на колени в полуметре от Ани. Меня вырвало. Глаза залило слезами. Невыносимая вонь, казалось, забралась через нос в желудок, в мозг, в сознание.

– Вам направо, милые!..

– Вертайтесь к двери с табличкой! Ни шагу назад!..

– Недолго осталось, два поворота налево, по коридору, мимо МарьИванны…

– Это же наша работа – подсказывать!..

Аня упала. Кожа слезала с нее рваными окровавленными лохмотьями. Сползали волосы, обнажая череп. Жижа дымилась и растекалась вокруг. Она протянула ко мне руку – ее тонкие красивые некогда пальцы оказались в нескольких сантиметрах от моего лица. Я видел, как растворяется кожа, сползают ногти, плавятся золотые кольца, как кровь и мясо перемешиваются с желтой жижей и все это капает на пол. Вывалились глаза, отслоились мышцы, глазницы наполнились жидкостью.

– Помоги! Пом…о…ги…

Я стоял на коленях и наблюдал, как Аня растворяется. Ее нижняя челюсть отвалилась с чавкающим звуком, повисла на лоскуте мышц и упала. Хлюпнул на ковер язык.

Старушки разом захохотали. Коридор пришел в движение, содрогнулся в спазме, сжался и с силой протолкнул вопящую Аню куда-то вглубь себя, в темноту. Я вскочил было следом, но желудок свело вновь, голова закружилась, меня стошнило раз, второй, третий, пока изо рта не потекла тонкая струйка едкой желчи.

Дрожащей рукой вытащил из кармана мобильник – связи не было. Отшвырнул. Схватил зажигалку. Чиркнул. Пламя дрожало, но не гасло. Повернулся к сидящей в углу старушке. Она продолжала хохотать.

Коридор задрожал, сжался и разжался вновь, будто это был пульсирующий сосуд. Анин крик оборвался. Я повернулся и понял, что Ани больше нет. Куда-то в черноту уходил кроваво-желтый след, тянулись ошметки кожи и волос – и все.

– Ну, с-суки, получайте! – Я поднялся, пошатываясь, подошел к старушке и ткнул огнем прямо ей в волосы.

Пламя схватилось мгновенно. Старушка продолжала хохотать. Огонь пожирал ее волосы, с хрустом проглатывал вязаный свитерок, перекинулся на подол старого платья, на руки и лицо. Я стоял и смотрел. Когда же она заткнется? Когда перестанет смеяться?

Старушка уже превратилась в сплошной комок огня. Из-за моей спины кричали:

– Не положено людей убивать! Это же музей, а не Патриаршие!

К этому голосу присоединились другие голоса, скрипучие, кашляющие и хрипящие.

– Вызовите пожарную!

– Тут вандалы! А еще культурные люди, по музеям ходят!

– Зажигалку кто разрешил? Билет предъявите, говорю!

Внезапно старушка начала медленно погружаться в пол. Как будто ее заглатывали – резкими толчками, сантиметр за сантиметром.

Точно.

Заглатывали.

За спиной хохотали.

Я обернулся и увидел, что коридор был забит старушками. Какая-то безумная, сюрреалистичная картина. Старушки, сидящие на стульях и табуретках, свисали с потолка, торчали из стен, из пола, между углов, запутавшиеся в проводах и задевающие головами лампы. Некоторые выглядывали из-за штор. Другие сидели спиной или наполовину вылезали из стен. У самых ног из пола торчала голова с седыми редкими волосами и добрым лицом.

– Не надо мусорить!

– Смотрели уже экспозицию?

– Вам налево сейчас!

– В следующем зале реставрационные работы!

– Приносим извинения за неудобства!

– Ахаха! Ахаха! Ахаха!

Горящая старуха всосалась в пол с чавкающим и хлюпающим звуком. Бубнеж старушечьих голосов слился в один монотонный гул, от которого заложило уши.

Я бросился бежать.

Пол под ногами дрожал. По стенам прошла волна. Дыхнуло смрадом и гнилью. Старушки протягивали в мою сторону морщинистые руки в пятнах, усеянные густыми темно-синими прожилками, с зажатыми кроссвордами, очками, ручками, карандашами, вязальными спицами, перьями.

Я прыгнул на дверь, вышиб ее, вкатился в следующий коридор и обнаружил, что он пуст и чист. На стенах здесь висели картины. Где-то вроде бы даже играла тихая музыка. Страшные звуки как отрезало, а от резкой тишины заболели уши.

Я поднялся, не в силах надышаться и прийти в себя, потом дрожь немного унялась, я пошел вперед. Ботинки оставляли на зеленом ковре темные и грязные следы.

Картины были спокойные и красивые. В основном пейзажи. Я разглядывал их и чувствовал, как гулко бьется в груди сердце. Во рту пересохло, очень хотелось пить.

– Вам немного осталось, – проворковал откуда-то старческий голос.

Коридор заканчивался дверью, а у двери на табурете сидела маленькая сгорбленная бабушка. Она была очень стара – морщины искромсали ее лицо, а волос на голове осталось немного. Нижняя челюсть у бабушки дрожала, будто была на шарнирах, а глаза были водянистые, как у всех здесь.

– За дверью направо, и окажетесь прямо в экспозиции, – сказала она тихо.

Я подошел ближе.

– Это сон, или я просто сошел с ума?

– А вы можете проснуться? – спросила старушка.

Я пожал плечами:

– Есть сны, в которых кажется, что проснуться не получается.

– Тогда я не смогу вам помочь. Разве что давайте проведу, куда положено. В последний путь.

Она протянула руку. Я не без сомнений взял ее влажную и холодную ладонь и сжал. Старушка ответила. Это было знакомое рукопожатие.

– Аня?

В ее седых волосах все еще оставались клочья вязкой желтой жижи. Она подняла на меня выцветшие глаза, рассматривала несколько секунд, потом сказала:

– Пойдемте! – и повела за дверь.

Мы вышли в квадратный холл, и на мгновение меня ослепил яркий солнечный свет, врывающийся в единственное окно. Я сощурился, стер выступившие слезы, увидел сквозь окно вход в музей. Туда мы вошли бесконечно долгое время назад…

Вход был укрыт от посторонних глаз густыми изумрудными деревьями, колоннами и кирпичной аркой с забором. Со стороны дороги можно было разглядеть только крыльцо и стеклянные двери. Отсюда же я видел гораздо больше.

Я различил огромный немигающий глаз, прячущийся в листве. И еще изгиб стен, похожий сначала на гигантскую приплюснутую голову, а затем на изгибающееся тело. И еще я увидел, что вход в музей был распахнутой пастью. Крыльцо – нижняя челюсть. Перила – ряд зубов. Красный кирпич на входе – раздвоенный язык.

Сейчас кто-то шел к музею, держа одной рукой велосипед. Оксана. Приехала за нами. Склонилась над телефоном и, видимо, пыталась до нас дозвониться. Она остановилась у крыльца, прямо на красном языке, прицепила велосипед к перилам, небрежно убрала телефон в задний карман и поднялась по ступенькам.

– Не надо…

Она зашла за стеклянную дверь. Пол под ногами вздрогнул в очередном спазме. Я увидел, как стремительно сомкнулись челюсти-вход, а когда разомкнулись, велосипеда у перил уже не было.

– Пойдемте, – сказала старушка знакомым голосом и потянула.

У меня не было сил сопротивляться и соображать. Мы прошли через еще одну дверь и остановились в ярком проходе перед дверью с табличкой, на которой было написано: «Экспозиция № 1».

Старушка отпустила мою руку и села на табурет в углу.

– Пойдем со мной, – предложил я. – Ань, пойдем. Тебе здесь делать нечего. Только посмотри, что оно с тобой сделало…

– Ходят тут, ходят, работать мешают. А в искусстве ноли без палочек, – пробормотала Аня скрипучим голосом, достала откуда-то из тряпья моток ниток и принялась его распутывать. С кончика ее носа капала на подол густая жижа. Капля за каплей.

Я взялся за ручку, понимая, что выхода больше нет, и потянул. Дверь отворилась. Проход наполнился звуками. Это были крики, вопли, хрипы, треск, кашель, безумный истеричный смех. Тяжело дыхнуло смрадом. Сначала я не увидел ничего, но потом в густой бордовой темноте проступили овальные стены и овальный же потолок, закругленный порожек, заканчивающийся чернотой, а еще вокруг были силуэты. Множество силуэтов. Они изгибались, извивались, дрожали, размахивали руками, вертели головами, выгибались в криках, стонах и воплях. Они лежали, стояли, сидели, будто сваленные в кучу, набросанные друг на друга, сцепленные в общий клубок тел.

Кто-то мягко толкнул меня внутрь. Я сделал шаг-второй по мягкому и податливому полу, а затем ноги запнулись, и я упал. Мир закружился. Я падал к другим людям, на мне сгорала одежда, а зловоние раздирало ноздри и легкие. Я закричал. Мой крик слился с остальными.

Прежде чем упасть в переплетение обнаженных, потных, сочащихся кровью, обезвоженных и умирающих людей, я вдруг понял, куда попал.

Это и была экспозиция.

Она могла переварить всё.

Восхищение

Запись в дневнике от 14.10.2014

Мастерство заключается в восхищении. Это вам любой скажет. Пишете ли вы книгу, сочиняете стихи или музыку, снимаете фильм. Главное, чтобы продукт творчества вызывал восхищение. Финальная фраза, точка, намек, недомолвка – все это должно заставить стороннего человека воскликнуть: «Обалдеть!» или «Ничего себе!», вскочить со стула, ударить ладонью по лбу, сбросить эсэмэску друзьям или отписаться на профильном сайте. Что-нибудь вроде: «Я в невероятном восторге от этого фильма!»

Как любят писать в Интернете? +100500

Порог удовольствия современной молодежи.

Ее пик.

Муза как-то сказала, что люди не способны восхищаться объектом в целом. Они обращают внимание на детали. Человек может безучастно рассматривать картину великого художника, но, только когда его взгляд привлечет какая-нибудь мелочь, крохотная черточка, та, что крючочком затронет струны души (персонально, понимаете?), он вдруг получит удар током в центр собственного удовольствия и загорится необыкновенным чувством. Это чувство способны испытать немногие. И уж совсем редко кому удается его простимулировать.

В современном искусстве разучились восхищать. Все поверхностно и однообразно.

Муза права. Детали важны. Если вы наберете в Интернете ее ник – muse_ravish – узнаете очень много о деталях и о том, как они приближают творческого человека к высшему мастерству.

Мы ведь о творческих людях говорим, верно?

Муза – блогер. Что-то вроде писателя, только с короткими мыслями. Краткость, говорит она, сестра таланта. В небольшую фразу на пять слов можно заключить деталей на сто лет вперед. Между прочим, я ничего не имею против.

Так вот, надо стремиться к тому, чтобы деталей было как можно больше. Чтобы каждый человек зацепился за что-то свое. Как будто ваш рассказ, картина, мелодия или скульптура – это сеть, полная острых и цепких крючков. Представили? И на каждом крючке болтается колокольчик. Чтобы вы точно знали, если кто-то в нее угодил.

Посмотрите что-нибудь из классики, и вы поймете, о чем я.

Раз! – попался еще один восхищенный поклонник.

Муза говорит, что это оргазм.

Я склонен ей верить.

Запись от 15.10.2014

Коротко обо мне, чтобы было понятно.

Мой творческий псевдоним – Слав. Ник в Интернете – classic_.

Я обожаю классику. Фильмы, книги, музыку, все дела. Классика, конечно, понятие растяжимое, но вы должны понимать, что я имею в виду. Сейчас так не делают. В современном искусстве нет восхищения, а есть штампы, ремейки, сиквелы, триквелы, переписки, заимствования, постмодерн, твиттер, новое видение и черт разберет что еще.

А я влюблен в те старинные химические реакции, которые на экране телевизора или со страниц книги набрасывают сеть с крючками и колокольчиками. Да, раньше знали толк в деталях. Наверное, и в оргазмах тоже. Сложно приблизиться к идеалу, но я пытаюсь.

Муза говорит, что нет ничего лучше финала. Когда вы и произведение искусства сливаетесь воедино, мнете друг друга, впиваетесь пальцами, взглядами, не в силах оторваться, вот-вот, еще секунда, еще одна страница, еще одна нота – и финальный аккорд, точка, титры вышибают сознание похлеще пули, размазывают мысли по стене, выдергивают нервы и играют на них что-то остервенело-ритмичное!

Это и есть мастерство, улавливаете?

Первое – детали

Второе – финал

Третье – восхищение

Скажу сразу: я не гений. Если разматывать кинопленку, а на каждом кадре будет стоять имя какого-нибудь известного режиссера, то мое имя вы вряд ли найдете в первых десятках тысяч негативов. Но я стараюсь. Забираюсь выше по ступенькам-дырочкам пленки.

Во-первых, у меня есть дар.

Когда мы впервые встретились с Музой, она сразу это подметила. Сказала:

– Общаемся всего пять минут, а ощущение, что мы знакомы лет десять, не меньше.

Я ответил:

– Это потому, что мне известны твои мысли.

Я действительно вижу мысли чужих людей. Это срабатывает, когда человек сидит напротив меня и смотрит в глаза. Мы встречаемся взглядом. Щелк! Включается проектор, и в темноте зрачков зарождается свет, а в нем мелькают картинки.

Я будто смотрю кино из ваших мыслей. Не отрывайте взгляда, и я буду знать о вас все!

Щелк-щелк-щелк! Это кадры бегут один за другим. Не верьте тем, кто говорит, что двадцать пятый кадр гипнотизирует. В кино давно снимают и сорок восемь кадров и даже восемьдесят шесть. Гипнотизируют они все. В руках гениев, конечно.

На заметку: тогда я много узнал о Музе. Разведена. Двадцать девять лет. Детей нет. Любит грызть зерна кофе и курить крепкий табак. Из спиртного – глинтвейн. Любимый фильм – «Видеодром».

Ее мысли похожи на немой черно-белый фильм, где кадры дергаются, а люди ходят немного быстрее, чем на самом деле. В этих мыслях нет звука. Немое кино. Приходится додумывать сопровождение. Что-нибудь из классики, на фортепьяно.

Мы с Музой познакомились на работе. Я занимаюсь видеомонтажом в одной локальной кинокомпании, а она работает музой для всех. Следит за тем, чтобы у людей было хорошее настроение в офисе. Заваривает кофе, подбирает музыку, регулирует свет, заказывает обеды. Другие назвали бы ее секретаршей или «девушкой с ресепшена», но я называю ее Музой.

Когда мы впервые ужинали вместе, она заметила:

– Ты, наверное, ловелас! Все знать о девушках и не пользоваться этим?

Добавлю: я слишком скромен, чтобы кружить головы девушкам.

Запись от 16.10.2014

Подумал: девушка не может понравиться целиком. Мы видим детали.

Это как с фильмами. Зацепить может отдельный кадр, пронзить до слез, даже если все остальное полное дерьмо. В «Криминальном чтиве» есть сцена, где герой Квентина Тарантино наливает в чашку кофе. Она длится всего семь секунд. Но я не могу оторвать взгляда. Ради этой сцены я смотрю весь фильм. Он мне нравится исключительно из-за чашки с кофе. Одна деталь. Шедевр.

Так и с девушками.

Изгиб брови, красивая грудь, цвет волос, форма губ или носа, талия, ноги.

Каждому нравится что-то свое. Каждый восхищается одной, максимум двумя мелочами, а остальное додумывает. У человека в голове есть проектор с фантазиями. Проектор включается и начинает прокручивать пленку, пускать пыль в глаза. Если, например, понравились губы, то неважно, красивое лицо у девушки или нет. В вашем внутреннем фильме появятся спецэффекты, они создадут образ, в который захочется влюбиться.

Заметьте, влюбляются только в губы. Остальное – фантазия.

У Музы эта деталь – длинные тонкие пальцы. Чрезвычайно красивые пальцы. Аккуратные овальные ноготки. Тонкое колечко на мизинце левой руки. У меня дух захватывает при взгляде на эти пальчики. Мне казалось, что если Муза дотронется до меня, то придется идти к психиатру и просить таблетки от горячечной влюбленности.

Я и сейчас с ума схожу.

(вечер)

Еще в голову пришло: раньше я всегда влюблялся в девушек из-за их мыслей. Я включал проектор, глядя им в глаза, и смотрел фантазии, будто фильм. Это тоже деталь. Неважно, какой у девушки размер груди, пухлые у нее губы или нет, большие глаза или нос с горбинкой. Мне важно, чтобы кино в ее голове было интересно смотреть.

А в Музу влюбился за пальцы. Это смешно. Мне не всегда хочется ловить ее взгляд, потому что черно-белое кино в ее голове не вызывает эмоций. Только физические детальки. Как странно.

Хотя, знаете, помню одну девушку с идеальным носом…

02.11.2014

Да, мы встречаемся. Странно и неожиданно. Она полностью меня понимает. Во всех смыслах.

Любовь ли это? Не знаю. Выглядит Муза влюбленной. Я за взаимные чувства.

05.11.2014_запись

Мы с ней в таких тесных отношениях, что не описать.

Муза говорит, что она на седьмом небе. Постоянно пишет в блог, что она нашла парня своей мечты.

Я восхищен.

Просто без ума. Мы проводим вместе время. Ночуем иногда раздельно – и это устраивает обоих, – но, думаю, в скором времени съедемся. Наверное, ко мне.

Я подготавливаю Музу постепенно. Знаете, есть вещи, о которых мне с ней надо поговорить. Устроит ли ее мое искусство. Уживутся ли вообще два творческих человека?

Загадка.

Некоторые детали я ей раскрыл. Издалека. Про фантазии знакомых девушек и про то, как мне нравится наблюдать за их мыслями. Муза пришла в восторг. Надеюсь, остальную информацию она воспримет так же позитивно.

Запись от 19.11.2014

Пора рассказать Музе о мечте.

Я про фильм, который отнимает чертовски много времени. Сначала я его снимал. Теперь собираю по кадрам, создаю шедевр. Технологии дошли до такого уровня, что один человек может быть режиссером, сценаристом, монтажером, мастером спецэффектов одновременно. Человек-оркестр. Проблемка в том, что я снимаю на аналоговую пленку. Дикости монтажа, понимаете? Необходимо вырезать и склеивать. Склеивать и вырезать. Чертовски много времени.

Мечта такая: снять шедевр, которым все станут восхищаться. Возродить классическое понимание произведения искусства. Чтобы детали улавливались на уровне интуиции, а в финале люди испытывали оргазм. Настоящий, без дураков.

Это будет фильм на все времена. Он уже есть в моей голове, и даже частично – на пленке. Осталось собрать конструкцию, вдохнуть в нее жизнь.

Никто еще не видел моего фильма. Он идет от души, понимаете? Это фильм о женских фантазиях. Я использую свой дар, чтобы читать мысли, а затем переношу их на пленку.

Почему фантазии женские? А какой толк с мужчин? Вы читали их мысли? Я не хочу замараться.

Никто не видел, а Муза увидит.

Первый зритель.

У любого шедевра всегда есть непревзойденный первый зритель.

Я уверен, что ей понравится.

Деталей у фильма хоть отбавляй. Если кто и может влюбиться в мое творчество, так это Муза с ее замечательными тонкими пальцами.

Завтра же достану пленку и покажу.

Запись от 20.11.2014

Я следил за ее взглядом, пока шел фильм.

О эти темно-карие глаза.

Один раз Муза сказала:

– Удивительно.

У меня что-то задрожало в груди, дыхание сбилось, я закашлял и поспешил выскочить из комнаты в кухню.

Прекрасно помню, что за окном уже темнело. Яркий фонарь освещал зеленую лужайку и одинокую пустую скамейку. Я пялился в окно, пока не заметил в отражении вошедшую на кухню Музу.

У нее было бледное лицо. Взгляд уставший.

Мне понадобилась секунда, чтобы прочитать ее мысли.

– Господи, это великолепно! – прошептала она, подошла вплотную и обвила руками мою шею.

Ее пальцы погрузились в мои волосы. Мы поцеловались (самый сладкий поцелуй в жизни).

Позже Муза сказала:

– Как тебе это удалось?

Я ответил, что все дело в хорошем монтаже и эффектах.

– Там был эпизод… – пробормотала она задумчиво, – о женщине, которая боится умереть в одиночестве. Сколько ей лет?

– Тридцать два.

– И она отчаянно ищет хоть какого-нибудь мужчину, чтобы залететь от него и потащить замуж… Бедная, несчастная женщина.

– В ее фантазиях все мужчины – это принцы на белом коне. Вообще все. Она шла по улице и влюблялась в каждое мужское лицо. Готова была сказать «да» первому встречному.

Муза села за стол, достала футляр, в котором хранила табак, и бумагу для самокруток. Повертела в пальцах. Спросила:

– А женщина, которая постоянно приходила в кинотеатр одна, чтобы подсесть к какому-нибудь парню и завести с ним знакомство, – настоящая?

– Они все настоящие. Я ничего не выдумал. Просто взял их мысли и смонтировал их в единый фильм. Пока без финала, разумеется. Не нашел ту, которая достойна финала.

– Замечательная деталь, – вздохнула Муза, открыла футляр и принялась складывать измельченный табак на прямоугольник серой бумаги. – Люди в кинотеатре расположены к знакомствам. Они сидят в мягком кресле, расслаблены, смотрят кино. Им нужно куда-то деть эмоции, а тут появляется очаровательная девушка и заводит разговор.

По кухне разлился запах сигаретного дыма. Я потянулся к форточке, но передумал. Мне почему-то захотелось сохранить атмосферу этого вечера навсегда.

– Ты первый зритель, – поделился я. – Рад, что понравилось.

20.11.14 (ночь)

Муза нужна для вдохновения. Это отправная точка любого творческого путешествия.

Без вдохновения не будет начала пути, а значит, не будет и финала. Еще древние греки об этом догадались. Уж они-то умели раскидывать сети.

Раньше это понимали. В классических фильмах четко прослеживается влияние той или иной музы. Она – это деталь всего фильма. Вдохновение, которое не купить. Возьмите классику. Чувствуете? Это вам не сиквелы «Трансформеров». Это, черт возьми, искусство!

Перед сном я рассказал Музе, что уже давно не знакомился с девушками, у меня закончились истории, я не могу завершить фильм без нескольких деталей.

Она сказала:

– Я помогу, безусловно.

И в тот момент я догадался, что Муза появилась в моей жизни для того, чтобы фильм получился таким, как надо.

Эта мысль долго не давала уснуть. Я сидел на краю кровати и смотрел на обнаженную Музу. У нее на бедрах целлюлит, ноги ниже колена покрыты густой сеткой темно-синих вен, грудь – маленькая и некрасивая, а на животе складки. Лицом Муза, в общем-то, тоже не вышла. Разве что глаза… Но я понял, что все время бросаю взгляд на ее тонкие длинные пальцы. И, кроме них, мне в этой жизни ничего не надо.

Кто-то там, наверху, наделил людей деталями, из-за которых каждый из нас уникален. Вершина творения. Кто бы ты ни был – снимаю шляпу.

24.11.

Тороплюсь записать.

В обеденный перерыв мы вышли с Музой из офиса на улицу, под холодный дождь. Она повела меня через дорогу, мимо несущихся автомобилей, в небольшое кафе на углу. Сказала:

– Сиди и жди!

А сама убежала, будто торопилась по неотложным делам.

Я заказал кофе. Чувствовал, что от пальто пахнет влагой и сигаретным дымом. Капли дождя застыли в уголках глаз.

Прошло несколько минут, и ко мне подсела прелестная девушка.

– Это ведь вы с пятого этажа, где киностудия? – спросила она.

Я заглянул в ее глаза и понял, о чем она думает.

– Капучино и чизкейк? – Я улыбнулся. – Да, из киностудии.

Девушку звали Дашей. Муза от моего лица списалась с ней в социальной сети и пригласила выпить кофе в обеденный перерыв. Мне только оставалось внимательно ловить ее взгляд и наслаждаться фантазиями.

Даша, прекрасная Даша. У нее была замечательная деталь – родинка на шее. Хотелось к ней прикоснуться.

Мы вышли под дождь, улыбаясь друг другу, не замечая, как холодные капли падают на лица и плечи. Дошли до бизнес-центра. Мне на пятый этаж, ей на восьмой. Условились встретиться еще раз. Может быть, вечером.

Глядя ей в глаза, я узнал все, что было нужно. Не вижу причин для встречи.

Но эта родинка… Деталь. Какой эпизод для фильма!

А после обеда ко мне подошла Муза и спросила, удачный ли образ она нашла.

– О да, удачный, – ответил я. – У Даши есть несколько историй в уголках памяти.

Я думаю подняться на восьмой этаж и назначить Даше свидание на вечер. Не откладывая. Муза заставляет меня трепетать, а значит, пришло вдохновение.

Разве кто-нибудь отказывает себе в удовольствии творить, когда приходит вдохновение?

(несколько страниц вырвано)

Запись от 19.12.2014

…не ожидал, что тут будет так холодно.

Есть замечательная идея для финала. Не забыть бы.

Суть:

(страница оборвана)

20.12.2014

Поразительно.

Полтора месяца назад мне казалось, что дневник – это часть духовного письма, что-то, что принимает мои мысли и чувства. Но сейчас я держу в руках тетрадку на двадцать четыре листа, в крупную клетку, исписано всего семь страниц. Что-то вырвано. Почерк у меня не ахти, прямо скажем. Даже я сам его не всегда могу разобрать. Страницы помяты. Кое-где бурые пятнышки. Вот тут я капнул слюной. Здесь размазал гелиевую пасту. И куда подевалось духовное единение с дневником?

Улетучилось.

Итак.

Жаль, приходится писать карандашом.

Мне сказали переложить на бумагу все, что я понял. После долгих разговоров с К. Т. кое-что становится понятным. По крайней мере, я способен определить хронометраж. А эта тетрадка дала мне некое представление о деталях.

К. Т. говорит следующее: в тот день я действительно пригласил Дашу на свидание к себе домой.

(Какие же наивные девушки соглашаются в первый раз встретиться с молодым человеком у него в квартире?)

Мы поехали вместе после работы. Купили вина, сыра, какие-то закуски. Было весело. Болтали на кухне. Она спросила, почему у меня такой странный ник в социальных сетях. Я рассказал о своем увлечении. Девушкам нравится, когда парень разбирается в классике. Пусть даже поверхностно. Это располагает.

Она сказала:

– Мне кажется, что я знаю тебя много лет.

Я ответил:

– Это потому, что я вижу твои мысли.

К. Т. говорит: существует такой термин: «эхо мыслей», когда больному шизофренией кажется, что он слышит чужие мысли или будто его собственные мысли слышны окружающим. Иногда больной человек ставит защитный барьер, что-то вроде регулятора, который срабатывает при определенных условиях. Защитная реакция сознания. Оно стремится не допустить вмешательства в созданный мир.

Больному кажется, что, когда либо он, либо его собеседник произносит определенную фразу, надо совершить ряд действий – выстроить цепочку из деталей, которая приведет к выправлению ситуации и поставит все на свои места. Мне нельзя говорить, что я вижу чьи-то мысли. Это выбивает меня из колеи. Сознание противится.

К. Т. наливает кофе в кружку и говорит, что я – шизофреник.

У меня в голове срабатывает регулятор. Щелкает рычажок, отключающий на время сознание.

К. Т. поведал подробности. Он сказал, что я одержимый. Мне нужны чужие мысли – именно так.

В определенный момент я вышел из кухни в комнату, а вернулся с сетью, увешанной острыми рыболовными крюками. Это была рыболовная сеть, с мелкими ячейками. Крючков в ней насчитали около трех сотен – аккуратные крючки, концами внутрь. Я набросил сеть на Дашу, вышиб из-под нее стул и повалил на пол. Еще я держал в руке фонарик, который, наверное, считаю прожектором, способным освещать и извлекать мысли. Я ударил Дашу по голове тупым концом фонарика. Крючки впились в ее кожу. Несколько острых концов зацепилось за губы, за нос и глаз. Я навалился на нее всем телом и бил, бил фонариком, пока Даша трепыхалась и пыталась кричать. А когда она затихла, первым делом поднял ее веки и просветил зрачки. Я выуживал из нее мысли, детали, эпизоды для моего фильма.

К. Т. говорит, что я сам поведал подробности. Мне нужна была родинка на шее. С ней связана какая-то интересная история.

Потом я содрал с Даши сетку, не сильно тревожась о том, что вокруг все запачкано кровью. Мне нужно было очень срочно вмонтировать новые кадры в незаконченный фильм.

На меня нашло вдохновение, понимаете?

К. Т. утверждает, что я не вижу никаких мыслей. Все выдумываю. Истории являются поводом, чтобы совершить преступление. Может быть, он прав. Даже в тот момент, когда я заглянул в глаза К. Т. и увидел за бликом стекол очков всю его жизнь, я убедил себя, что врачи лучше знают. Но это неважно.

Он говорит, что никакой Музы тоже не существует. Девушка, схожая по описанию, никогда не работала секретаршей или «на ресепшене» в кинокомпании. И странички в ЖЖ с ее ником нет.

А еще в моей квартире нашли снятый и смонтированный материал.

Кто-то позвонил в полицию, услышав Дашины крики. Я не помню, чтобы звонили в дверь или пытались ее вышибить (а так и случилось). Я был увлечен. Меня обнаружили в зале. Я сидел около пленочного проектора, в который был заправлен длинный лоскут свежей кожи. Только что содранной кожи.

Даша лежала на животе, обнаженная, в луже крови. Я тоже был обнажен и не обращал ни на кого внимания. Просто пялился на стену, куда был направлен луч фонарика. И еще бормотал что-то о великом фильме, монтаже, фантазиях и классике.

Говорят, я не сопротивлялся, когда был повален на пол и скован наручниками. Меня протащили, обнаженного, по лестничному пролету, загрузили в лифт, затем в полицейскую машину. А я просто, говорят, бормотал о том, что надо сменить пленку. Она кончилась. А надо сменить. Кинопленку.

20.12. (вечер)

Через небольшое окошко, с обратной стороны которого решетка, растекся унылый осенний пейзаж. Льет дождь. Сгущаются сумерки. Вид удивительно похож на тот, что я видел из окна своего дома. Хотя осенью везде все одинаково. Мрачно и уныло.

К. Т. попросил перечислить всех девушек, фантазии и мысли которых я запечатлел в своем фильме. Это несложно.

Я помню по порядку, начиная с Насти, которая трепетно относилась к браку и терпеть не могла, когда при ней разговаривали о детях. В ее мыслях читалось острое желание с кем-нибудь переспать. Я предоставил ей такую возможность. Мы встречались три месяца. Ее мысли не были для меня секретом. Деталь, заставляющая восхищаться Настей: шрам на переносице. Тонкий белый шрам. Собутыльник ударил Настю по голове бутылкой, и осколок стекла рассек кожу. Настя сняла туфлю и ударила собутыльника каблуком в глаз. Ее чуть не посадили за причинение тяжкого вреда здоровью. Но Настя каким-то чудом выкарабкалась.

Этот шрам будоражил во мне странные чувства. За милым Настиным личиком скрывались агрессия, злость, неуступчивость. Иногда она просила ее связать. Запихнуть в рот тряпки. Сдавить сильнее ее шею. Называть ее… да я даже слов таких не знал!

Однажды мы лежали на кровати и смотрели фильм. Это был скучный и серый фильм. Я хотел спать. Настя курила. Она сказала вполголоса:

– Не умеют сейчас снимать. Вот раньше от фильма можно было получить оргазм. Эстетический оргазм, черт побери. Он восхищал.

Я ответил:

– Кризис жанра. Всех волнуют деньги, а не чувства.

– Ты же связан с кино. Взял бы да снял что-нибудь этакое. Чтобы за душу хватало. Снимешь?

Я пожал плечами. Человек, меняющий пленку в проекторе и занимающийся линейным монтажом, имеет мало общего со съемкой фильма. Но мысль мне понравилась.

Именно тогда я начал готовить сеть с крючками. От колокольчиков отказался. Мне нужно было приковать внимание, выудить фантазии из Настиной головы. Забрать ее мысли.

А как-то раз она сказала:

– Мне кажется, мы с тобой знакомы много-много лет.

– Это потому, что я читаю твои мысли, – ответил я.

Так начались съемки.

(вырвано несколько листов)

31.01.2015

Сегодня ночью ко мне приходила Муза. От нее пахло кофе и сигаретами.

Знаете, я уже начал сомневаться в ее существовании.

Как там говорил К. Т.?.. «Первая стадия лечения – отрицание».

Я отрицал тебя, Муза. Все эти долгие осенние и зимние дни я только и занимался, что отрицал.

Чертовы врачи. Их не интересует финал. Лечение больного для них – это плавное движение по реке, без начала и без конца. Какие же тут, к черту, детали, когда нет цели?

В общем, Муза пришла. Она вышла из темноты (я всегда подозревал, что в том углу кто-то прячется!), присела на край кровати, взяла меня за руку (о эти длинные тонкие пальцы!) и сказала:

– Пора уходить!

– Господи, куда же я уйду отсюда?

– Ты не помнишь, о чем мы договаривались?

Я не помнил ничего. Передо мной на коленях лежала тетрадь. Я дописывал последнюю историю. Ту, что была до Даши. Эпизоды фильма, который существовал только в моей голове.

– Мы договаривались, что ты уйдешь отсюда, как только закончишь вспоминать о своих жертвах, – напомнила Муза. – Был такой разговор.

Я непонимающе смотрел на нее:

– Когда?

Муза едва заметно улыбнулась и рассказала.

Муза пришла ко мне, когда Даша никак не желала умирать.

Я бил Дашу по голове фонариком. Она извивалась подо мной, стонала, просила о помощи. Всюду была кровь. Крючки раздирали ее молодую нежную кожу.

Муза опустилась рядом на корточки, взяла Дашу за голову и придержала ее, чтобы мне было удобнее бить. Когда Даша затихла, Муза сказала:

– Ну, вот и все. Это финал. Бери родинку и заканчивай.

Про родинку мы обговорили за день до этого. Муза позвала меня на обед и сообщила, что нашла прекрасную девушку, которая закончит мой фильм.

Но дело было не в фантазии девушки. И даже не в том, что в ее голове оказались замечательные детали. Дело было в том, что Муза хотела, чтобы я перестал убивать женщин.

– Твой фильм – это нечто гениальное. Но мы не сможем жить вместе, если ты будешь продолжать убивать. Рано или поздно тебя поймают, – говорила она. – Поэтому пора заканчивать. Любое произведение искусства имеет финал. Его нельзя затягивать, а то выйдет совсем нехорошо.

– И как это сделать?

– Сконцентрируйся на родинке. Из-за нее тебя завтра арестуют и поместят в психиатрическую клинику. Чтобы ты больше никого не убил.

– Арестуют?

– Именно. Внутри твоей головы.

Она именно так и сказала: внутри твоей головы.

Родинка – это концентрация на мысли. Я создам в голове образ палаты, из которой не смогу выбраться, пока не пойму, что завершил фильм. Я буду полностью убежден, что сижу взаперти, что за мной наблюдают, что меня исследуют. Я возьму тетрадь и буду записывать в нее все убийства, которые совершил. Выстрою цепочку. Напишу инициалы. Наполню сюжет деталями. И в конце концов доберусь до Даши, чтобы поставить крохотную коричневую точку. Ее родинка – это финал, после которого придет восхищение.

Я смотрел на родинку. Кожа вокруг нее была усыпана мелкими каплями крови. Муза из-за спины шептала:

– Сконцентрируйся! Придай образ! Поверь!

И я поверил.

В темной палате пахло сыростью и хлоркой. Муза все еще держала меня за запястье. Я не мог отвести взгляда от ее длинных тонких пальцев. Тетрадь в моих руках дрожала.

– Я могу уйти отсюда прямо сейчас?

– Все это в твоей голове. Ты справился. Я читала твои записи все эти дни. Подробное описание каждого убийства. Мотив. Повод. Желание. Настал черед поставить точку. Все готово. Как только фильм будет завершен – ты никого больше не убьешь.

Мы поднялись одновременно. Палата исчезла. Я оказался в собственной кухне. В пепельнице на подоконнике тлела самокрутка. Электрический свет ударил в глаза. На столе на разделочной доске лежал аккуратный лоскут пожелтевшей кожи, в центре которого крохотным пятнышком выпирала родинка.

– Я сделал все это ради тебя?

Муза кивнула. Я начал постепенно вспоминать все, что произошло. Наши с ней разговоры, встречи, нашу влюбленность, время, проведенное вместе.

– И… что мне делать с этим? – Впервые за много лет я испытал страх.

– Ты же знаешь, как монтировать, – ответила Муза. – Вставь этот эпизод и наложи титры. Фильм будет закончен. Мысли женщин тебе больше ни к чему.

Я осторожно взял лоскут кожи и прошел с ним в комнату, держа перед собой, словно нечто священное. Лоскут был подготовлен – аккуратный квадратик с перфорацией, крохотная маркировка: К. Т.

Отличная работа. Я не запомнил, как делал и где хранил.

В комнате все уже было готово. Муза отлично постаралась. На полу были разложены детали двадцати четырех девушек, которые участвовали в съемках фильма. Фаланги их пальцев. Носы. Глаза. Кожа.

Помните, я писал, что ценю в девушках лишь их фантазии? Так вот это была ложь. Только живые детали могут зацепить. Только красота. За красотой скрывается история. Классики это знали. А мы – нет.

Проектор стоял в центре. Рядом с ним на катушке намотан ровный восьмимиллиметровый рулон. Устройство для монтажа включено. Светится крохотная белая лампочка. Все как надо.

Я подошел, присел на корточки, быстро произвел обрез, склейку, зацепил последний кадр.

– Мы теперь навсегда будем вместе, – пробормотала Муза из-за спины.

А я знал, что все это – ложь.

Муза была конченой психопаткой. Вела блог, в котором рассказывала об изнасилованиях и убийствах. Много тысяч подписчиков, куча денег за рекламу, приз за самый скандальный блог Рунета.

Когда она узнала, кто я на самом деле, то решила провести эксперимент – сможет ли шизофреник вылечиться самостоятельно? Несколько недель она вела кропотливые наблюдения. Выкладывала в закрытом блоге заметки и фотографии. Анализировала. Собирала лайки. Нарывалась на комментарии. Обсуждала с незнакомцами пути моего самоизлечения. А потом подбросила мне эту несчастную девушку с родинкой и убедила создать в голове тюрьму, из которой не выбраться без ее помощи.

Популярность ее блога взлетела до небес.

Видел фотографию: я лежу на диване, поджав ноги. Полностью обнажен. Голова вывернута в неестественной позе, рот приоткрыт, слюна стекает по подбородку. Ладони зажаты между костлявых коленок. Подпись: «Самоизлечение через тюрьму самосознания».

Мне кажется, Муза зациклена на слове «само».

Проклятье! Это вам не классика. Сейчас главную роль в любом искусстве играют деньги, а не вдохновение. Каждый зарабатывает как может.

Она как-то сказала, что блог – это ее искусство. Ее выражение мыслей. Современный амфитеатр, где облаченные в женщин мужчины разыгрывают древнегреческие трагедии. А я, стало быть, превратился в актера, за которым восхищенно наблюдают десятки тысяч глаз подписчиков.

Только Муза забыла об одной детали.

Я видел ее мысли с самого начала.

Мне приходилось записывать каждый свой день, чтобы не забыть, где реальный мир, а где нет. Я выбирался из воображаемой палаты, когда Муза была на работе, и читал ее блог, следил за тем, как она нахваливает себя и забрасывает в блогосферу крючки восхищения в погоне за популярностью и деньгами. Никак не может остановиться.

Мерзкая, мерзкая девка.

Я вырывал записи и прятал их, чтобы Муза получала только ту информацию, которую нужно.

О, она даже не догадывалась о том, в каком месте эксперимент провалился.

Она пришла, чтобы поставить последнюю точку в наших отношениях. Ей, видите ли, нужно закончить запись в блоге. Снять сливки. Завершить произведение.

А у меня припасен сюрприз. Я готовил его несколько дней.

Поймите же, мне на хрен не нужна была эта дешевая родинка. Это не финал. Никто не будет восхищаться лоскутом кожи.

А вот тонкие длинные пальцы – это очень круто.

Погодите минуту. Последнюю минуту.

Я заставлю Музу дать мне логин и пароль от ее блога. Я выложу туда фотографии ее пальчиков. И ее лица, укрытого новенькой сетью с рыболовными крючками. И ее вырванного гнилого языка.

Напишу: «Эксперимент не удался, друзья. Шизофреник не может излечиться самостоятельно. Ведь он не убивает людей. „Эхо мыслей“ – так, кажется. У него в голове срабатывает регулятор, понимаете? Можете ставить лайки или говорить, что фильм говно. Но финал, я считаю, удался».

У Музы не будет точки в ее прекрасных записях. Никто и никогда не узнает, что я сделаю с прекрасной девушкой «с ресепшена». Она просто исчезнет вместе с мыслями, образами и длинными красивыми пальчиками.

Деталь, восхищение, титры.

Дальние родственники

В то утро из кухни непривычно лился свет: желтые блики размазались по коридору и отражались от зеркала у входной двери.

Настя обычно просыпалась раньше родителей и первой нарушала ночную предрассветную тишину квартиры. Ей нравилось идти по темному коридору, будто сквозь остатки растворяющегося сна, и представлять себя персонажем книги, вроде вампира из «Сумерек».

Пока чистила зубы, услышала, как кто-то прошел мимо ванной, шаркая тапочками. Звуки были чужими. В семье никто не шаркал. Затем раздался слабый скрип, словно решили достать с балкона старый велосипед. До Насти донесся женский шепот:

– Эдик, ну я тебя умоляю!

Кто-то кашлянул.

Настя умылась и прошла на кухню, заранее приветливо улыбаясь.

Ночью должны были приехать какие-то дальние родственники. Папа нашел их через Интернет, когда полгода назад увлекся идеей собрать генеалогическое дерево Пыревых. Родственники были то ли по бабушкиной маме, то ли по дедушкиному племяннику. Настя не сильно разбиралась. Папа с ними долго и радостно переписывался в социальной сети, а затем пригласил в гости на недельку.

– Вы с Сонечкой, кстати, ровесницы! – воодушевленно говорил он Насте. – Тебе тринадцать, и ей около того. Найдете общий язык. В парк Горького смотаетесь, Москву-реку покажешь, Кремль. Что там у нас еще есть интересного? Здорово же, правда? Вот так живем, живем и не знаем, что у нас родня по всему свету раскидана!

Настя не то чтобы сильно воодушевилась, но ей стало любопытно. В Москве они жили одни. Недавно умерла бабушка, больше никого не осталось, а тут вдруг новые родственники появились, как в сказке. Вдруг и вправду похожи? У Насти вон нос с горбинкой, а на светло-голубой радужке черные точки. Говорят, это генетическое, передается всем, с кем имеешь родство.

…На диване между холодильником и окном сидел, развалившись, пузатый коротконогий мужчина. У него были седые усы, свисающие вниз, как у казаков в фильмах, и короткие редкие волосы, тоже седые. Он закинул ногу на ногу (на левой болталась тапка, а правая была вовсе без тапки) и поглаживал обнаженный живот. К слову, одет он был только в короткие шорты.

Настя сразу заметила, что правого глаза у мужчины попросту нет – вместо него пустовала затянутая кожей глазница, испещренная тонкими белыми шрамами. А левый глаз как-то странно закатился под припухшими веками и зрачком смотрел вправо и вверх. Разглядеть, есть ли на радужке черные пятнышки, было невозможно. Настя бы и не решилась. Мужчина сразу ей не понравился. Было в нем что-то отталкивающее, как будто в чистую и уютную кухню забрался вдруг большущий таракан и развалился на диване, одним своим присутствием вызывая желание быстрее отсюда уйти.

Чуть поодаль, у стола, сидела в инвалидном кресле женщина – большая, бесформенная и рыхлая. Одета она была в потрепанный халат, который, казалось, готов был разойтись по швам от неосторожного движения. Настя несколько секунд не могла отвести взгляда от растекающихся по обнаженным рукам женщины выпуклых, набухших вен темно-синего цвета. Инвалидное кресло у нее было такое же – большое, старое, разбухшее, покрытое то тут, то там кляксами шелушащейся ржавчины, с кривыми колесами.

Вроде бы должна еще быть Соня? Спит, наверное.

– Доченька! – с присвистом шепнула женщина, заметив Настю на пороге. – Зайка, ты, должно быть, Настенька, да? На папу-то как похожа!

– Вылитая, – равнодушным голосом произнес с дивана мужчина и почесал живот. – Красавица растет.

Настя поняла, что больше не улыбается. В ее представлении дальние родственники выглядели… немного по-другому.

– Заинька, родимая, помоги, пожалуйста, а? – продолжала женщина. – Тетя Маша хотела завтрак приготовить, а не получается. Дотянуться не могу. Высоко тут у вас. Где крупа гречневая, не знаешь?

Настя заметила, что на коленях у женщины лежит маленькая алюминиевая кастрюлька, в которой мама обычно варила крупу.

– Я уже все перерыл, – добавил мужчина. – У вас тут, как это самое. Ничего не найти.

Гречка, вообще-то, стояла на видном месте на полке над плитой. Настя обогнула тетю Машу, достала банку, поставила на стол. От кресла или от самой женщины пахло старостью, пылью, влагой. Знакомый был запах. Год назад он просачивался под дверью бабушкиной комнаты и впитывался в стены квартиры, пока бабушка умирала. После ее смерти папа открыл все окна и вывез семью на дачу на два дня. Но даже когда вернулись, Насте казалось, что в особо укромных уголках запах старости обитал и расползался. Его так просто не изжить. Раз поселился – то надолго.

Тем временем тетя Маша ухватилась за колеса кресла, напряглась так, что задрожали складки на руках и под подбородком, и с силой толкнула кресло вперед. Колеса заскрипели, зацепились за край половика и замерли. Тетя Маша напряглась снова – Настя разглядела взбухшие синие жилки на висках, – но коляска больше не двигалась.

– Ничего сделать не могу, проклятая инвалидность! – Голос тети Маши задрожал. – Ну кто же знал, что так все обернется, а? Ступай, доченька. Нечего на калек разных смотреть. Я тут как-нибудь сама разберусь. Дядя Эдик поможет. Он хоть и слепой, но кое-что видит. Не все у него трагедия забрала. Скажи только, где масло взять и спички. А дальше мы уж сами, привыкшие. Я ему, значит, говорю, а он делает. Так и живем. Одна без ног, второй без глаз. Ребенка еще растим хорошим человеком, стараемся.

– Давайте помогу… – пробормотала Настя. Эти люди, казавшиеся минуту назад некрасивыми и неуместными на кухне, сделались вдруг совсем другими – несчастными, потрепанными жизнью, как халат на тете Маше. Даже стыдно стало. Вот так, не разобравшись, причесала всех под одну гребенку.

– Я сама, заинька, спасибо… – В голосе тети Маши чувствовались нотки робкого самоуважения, словно та хотела доказать, что справится, что не такая уж развалюха, как может показаться. Она переложила кастрюльку с колен на стол, впилась пальцами в колеса, напряглась, толкнула и медленно подкатила к плите. Лицо ее раскраснелось и вспотело. Настя представила, как эта несчастная женщина будет сейчас возиться с готовкой.

– Все же давайте я. – Она взяла банку. – Знаете, мне еще сорок минут до школы, быстро управлюсь.

Она действительно управилась быстро, приготовила гречку, заварила чай, намазала несколько бутербродов. Тетя Маша откатилась к дивану (вместе с ней исчез и запах, который тревожно лез в нос и постоянно возвращал Настины мысли к умершей бабушке), и они с дядей Эдиком смотрели на нее с благоговейным трепетом (вернее, непонятно было, куда смотрит дядя Эдик, потому что глаз его словно ощупывал потолок).

– Прелестница! – время от времени восклицала тетя Маша.

– Завидую, – говорил дядя Эдик безо всяких интонаций. – Когда-то и мы были молодыми, кровь с молоком.

По кухне разнесся аромат свежего чая, напомнивший, что уже все-таки утро, пусть и темное, зимнее, а за окном мороз, а в школе первые два урока – физкультура, которую Настя недолюбливала, потому что надо было прыгать через «козла» перед всем классом. Мысли о школе словно выдернули Настю из полудремы, она посмотрела на настенные часы и обнаружила, что выходить уже через десять минут.

– Мне надо бежать, – сказала она извиняющимся тоном. – Вроде завтрак готов.

– Спасибо, золотце. Радость мамина и папина! Совсем уже большая выросла, самостоятельная! – запричитала тетя Маша, елозя в скрипучем кресле. От каждого ее движения с кресла сыпалась на линолеум мелкая рыжая крошка ржавчины. – Я вот тоже так хотела, чтобы помощница в доме была. Как там говорят? «Сначала нянька, потом лялька». Да вот не дал Бог второго ребеночка. Да и первый… что я тебе рассказываю, солнышко. Беги в школу скорее, а то опоздаешь…

Ее причитания внезапно прервал дядя Эдик. Он будто бы что-то вспомнил и, поглядывая чуть вбок, на темное окно, где блестел размытый желток отражения лампы, сказал:

– А не принесешь ли дяде вторую тапку, а? В комнате забыл, теперь же не найду совсем. У вас не квартира, а лабиринт.

– Принесу, – кивнула Настя, подумав.

В бывшую бабушкину комнату она заходила нечасто. Вот уж где неприятному запаху было раздолье, и его оттуда никак не выветрить. Еще год назад все знали, что бабушка скоро умрет, и просто ждали, когда же это случится. Большую часть времени бабушка лежала на кровати, сложив руки на груди, смотрела в потолок обесцветившимися до бледно-розового цвета глазами. Настя боялась подходить, потому что где-то в глубине души подозревала, что бабушка превратилась в вампира и набросится на нее, как только сможет дотянуться. Иногда, правда, приходилось помогать маме, и это были самые длинные минуты в Настиной жизни. Она старалась задерживать дыхание и не разглядывать умирающую бабушку, но всё равно видела больше, чем хотела. Ей потом иногда снилось бабушкино лицо – худое, с выпирающими скулами и блестящим морщинистым лбом, с кожей цвета лимона, в синих пятнах. После бабушкиной смерти Настя долго боялась заходить в комнату, но потом страх постепенно сошел на нет, а вместо него осталось неприятное ощущение чужеродности, будто эту комнату отделили от остальной квартиры, изолировали, опечатали, оставив внутри запах смерти и старости, холодный ветер, сохнущие в вазе цветы и старые книги с обтрепавшимися корешками. Кажется, даже мама нечасто туда заглядывала, быстро смахивала пыль и плотно закрывала за собой дверь.

Сейчас в комнате горел слабый свет настольной лампы. Он очерчивал круг возле кровати, освещал краешек старого стола и обои в синюю полоску, а остальную комнату погружал в еще более густую темноту. На краю кровати сидела девочка примерно одного с Настей возраста. Одета она была в какую-то растянутую застиранную майку непонятного цвета и в трико с пузырями на коленках. Длинные волосы небрежно заплетены в две косы. Девочка, не замечая Настю, разглядывала деревянные квадратики многочисленных иконок, которыми была обклеена стена над столом.

Бабушка, будто заядлый коллекционер, покупала иконки каждую воскресную службу и приклеивала их одну к другой, в несколько рядов. Может быть, надеялась собрать из них общую картинку, как мозаику, или вкладывала в этот процесс какой-то только ей ведомый смысл. В любом случае процесс не был закончен. Когда бабушка слегла, иконки больше никто не покупал и не клеил. На стене висело четыре ряда по десять иконок и еще один ряд с тремя. Настя часто смотрела на них, пока мама меняла бабушке судно.

– Привет, – поздоровалась Настя.

Девочка повернулась, настороженно сверкнула взглядом. У нее было красивое лицо: тонкий подбородок, аккуратный носик и щеки в веснушках.

– Меня Настя зовут. Я так понимаю, мы родственницы. Ты ведь Соня? Меня твой папа попросил тапку ему принести. Потерял где-то…

Соня спрыгнула с кровати, выудила из-под стола тапку и ловко бросила ее в сторону Насти. После этого вернулась к разглядыванию иконок, не проявляя больше интереса.

Настя потопталась на пороге, испытывая неловкость, потом вернулась на кухню, отдала тапку и пошла собираться в школу.

Ее не оставляло ощущение странности и нелогичности происходящего. Словно что-то с утра пошло не так, как должно. Что-то изменилось.

Вернувшись в обед, Настя застала папу за уборкой.

Папа выглядел необычно. Он был одет в костюм, в котором ездил на работу, вот только брюки закатал до колена, а рукава рубашки – до локтя, надел тапки поверх носков, хвост галстука же закинул за спину. Пиджак его висел на двери в туалет, там же лежала сумка с ноутбуком, словно папа собирался уходить, но внезапно передумал и решил прямо сейчас, не откладывая, прибраться.

Папа тщательнейшим образом вымахивал щеткой из щелей и углов грязь и даже вроде что-то напевал себе под нос. В воздухе резко пахло чистящими средствами, в лучах солнца метались встревоженные пылинки.

– Дочурка, ты вовремя! – протрубил папа. – Выкинь мусор, пока не разулась!

У двери стояло три пакета, набитых под завязку разным хламом. Настя разглядела старый фарфоровый чайничек с отбитым носиком, который пылился в шкафу лет, наверное, пять. Там же лежали какие-то папины книги, журналы, тряпки.

Из кухни дыхнуло жареным – отворилась дверь, выглянула мама. Она тоже была одета в костюм. В правой руке держала лопаточку для перемешивания, а в левой солонку.

– Зайка, купи хлеба заодно, – попросила она. – Хлеб закончился, представляешь? Гостей накормить нечем.

Мама выглядела растрепанной и взъерошенной. Взгляд ее блуждал по коридору, ни за что не цепляясь. И вообще, ситуация эта была еще более странная, чем папина уборка, потому что мама давно не готовила сама, а предпочитала заказывать еду через Интернет. Хлеб потому и закончился, что его никто не покупал.

– Вы почему не на работе? – спросила Настя, топчась на пороге.

– У нас же гости, – ответил папа и провел щеткой по потолочному плинтусу. – А тут грязища какая, посмотри! Стыдно же!

– У тети Маши аллергия на пыль, – пояснила мама, разглядывая солонку в руке, словно только что ее увидела. – А у нас, если честно, давно генеральной уборки не было. Запах этот, гнилой, снова появился. Ну и решили заодно…

– Чего стоишь? Мусор сам собой не выкинется, – перебил папа, елозя щеткой под потолком как заведенный.

– Сейчас час дня и вторник, – буркнула Настя. – Какая уборка? Мне уроки делать надо.

– Тетя Маша чихает, – ответила мама растерянно. – Аллергия разовьется, совсем тяжело станет. И потом, ты принюхайся. Как будто бабушка, прости господи, объявилась.

Мама исчезла за дверью в кухню, оставив шлейф разнообразных сочных запахов вперемешку с поднятой кругом пылью. А затем Насте действительно показалось, что сквозь этот круговорот пробивался и старый бабушкин запах. Тот самый.

Когда мама позвала обедать, Настя сидела в своей комнате и прислушивалась к новым звукам, наполнившим квартиру. Из-за стены как будто постоянно кто-то мычал. По полу в коридоре скрипели колеса инвалидного кресла. Шаркали тапочками. Кашляли. Дядя Эдик о чем-то разговаривал с папой. Были слышны фразы вроде: «В „Одноклассниках“ полно родственников, я тебе пачками их найду!» или «Мне, знаешь, тоже свой бизнес хотелось. Вот если бы не глаза проклятые…», и еще «Стеснять, конечно, не будем. Мы как мышки…».

Однако же как мышки они себя не вели. По квартире разнеслось хрипловатое тети-Машино:

– Эди-и-ик! Отстань от человека! Видишь же, уборкой занят!

Мама заглянула в комнату, Настя заметила, что ее красивый костюм серого цвета помялся, на вороте расцвели капельки жира, пуговка под горлом оторвалась. Мама выглядела уставшей и растерянной.

– Как ты? – спросила она.

– Странные они, – кивнула Настя. – И вы тоже.

– Это потому, что гости, с непривычки. Потерпи пару дней, проводим – отдохнем. Так всегда бывает.

Вообще-то, когда приезжал папин двоюродный брат из Владимира, родители так себя не вели. Об уборке речи не шло, еду все равно заказывали в Интернете.

– В общем, приходи кушать, я уже накрываю. – Мама поправила воротничок и исчезла за дверью.

Настя вышла через несколько минут и тут же увидела в коридоре Соню. В руке она сжимала квадратик иконки. Отодрала от стены, что ли?

– Ты зачем это сделала? – спросила Настя, подходя ближе. – Нельзя так! Это же не твое!

В порыве вспыхнувшей злости она подхватила Соню под локоть и завела в комнату. Пахло неприятно, даже несмотря на открытое окно. Занавески елозили по полу и вздувались от порывов ветра. По полу гулял сквозняк.

На месте отодранной иконы в выцветшем квадратике обоев блестели капельки рыжего высохшего клея. Еще одна иконка лежала на столе, а вокруг нее были расставлены игрушки. Но что это были за игрушки? Настя таких никогда не видела. Какие-то резиновые животные, все старые, грязные, с облезшей краской – кто без глаз, кто без носа. У медведя были оторваны или даже отгрызены уши. У лисы вместо глаз – две дыры с черными кляксами, будто от ожогов. Сидела еще кукла-девочка в блеклом платьице с обтрепанными краями. Редкие каштановые волосы у куклы лезли пучками, правой руки не было вовсе, а рот оказался нарисован красным фломастером.

Злость как-то сразу пропала. Настя посмотрела на Соню и увидела, что та прижала иконку к груди. В глазах блестели слезы. Перед Настей стояла маленькая бедная девочка, одетая в старые нестираные шмотки, будто с цыганского рынка. Ногти вон нестриженые, подбородок в прыщиках, косички лохматые, заплетены кое-как. Никто ею не занимается. Да и кто смог бы? Тетя Маша из кресла, наверное, лет десять уже не вставала.

– Это твои игрушки? – спросила Настя, испытывая внезапно нахлынувшую жалость.

Соня кивнула, осторожно подошла к столу, взяла куклу. На Настю таращилось пластмассовое лицо с трещиной по диагонали от лба до подбородка. Нарисованные губы растянулись в улыбке, но это была совсем не радостная улыбка.

– И у тебя других нет?

Соня покачала головой, вернула куклу на место и рядом положила иконку. Насте стало совсем неловко.

– Давай поедим быстро, и я тебе нормальные косички заплету? – предложила она, подумав. – Сделаем из тебя принцессу, идет?

Соня оживилась и торопливо закивала, наверное, чтобы Настя не успела передумать.

Вдвоем прошли на кухню, где за столом их уже ждали.

Во главе стола, где обычно сидел папа, развалился почему-то дядя Эдик. Тетя Маша откатилась к окну и поглядывала на улицу, будто кого-то высматривала. Мама переоделась в домашнее. Папа все еще сидел в рубашке с закатанными рукавами.

Столько домашней еды Настя не видела давно. На тарелке дымилась вареная картошка с маслом, лежали куски жареного мяса, в плошках были выставлены салаты (оливье и еще какой-то, тоже с майонезом и вареной морковкой).

– А это мы холодец из дома привезли! Неделю в поезде катили! – Дядя Эдик кивнул куда-то в сторону. Холодец лежал большими влажными ломтями в стеклянной миске в центре стола. – И еще коньяк наш, дальневосточный! Первый сорт! Слышал, бабушка ваша коньяк любила, да? Я, стало быть, в нее пошел!

В подтверждение слов от потряс над головой бутылкой коньяка, хрустнул отворачиваемой крышечкой, налил себе в рюмку, потом жене и вопросительно мотнул головой в сторону Настиных родителей.

– Мы не пьем, – робко улыбнулся папа.

– В наше-то время? Даже за родственников?

– Оставь их, Эдик, – буркнула тетя Маша. – Чего пристал к людям? Они тебя кормют, поют, а ты лезешь. Хочешь пить – пей. Подай лучше салата вон того, с креветками.

Дядя Эдик вздохнул, произнес:

– А ведь из самого Владивостока тащили… – И опустошил рюмку в два глотка. Кадык его заходил ходуном, щеки покрылись красными пятнами.

– Эх, где же моя молодость? – произнес он осипшим голосом. – Думал, как-нибудь приеду в Москву, прогуляюсь по Красной площади, в метро спущусь, на Ленина посмотрю. Все эти мечты, знаете? Когда здоров и молод, кажется, что столько всего можно успеть. Но человеческая жизнь хрупка. Один неосторожный шаг, и все к черту, все к черту.

Он налил себе снова полную рюмку. Спохватился, подал тете Маше тарелку с салатом и тоже рюмку с коньяком. Настя с интересом наблюдала, как тетя Маша ловко пристраивает все это у себя на коленях.

– Спасибо дорогим хозяевам за гостеприимство! – сказала она приглушенным, торжественным тоном, от которого сразу захотелось встать. – Мы это, конечно же, ценим и любим. Как хорошо, когда находятся такие вот замечательные родственники! Жить сразу становится лучше, знаете, радостнее. Вот бы еще Мариночку из Сыктывкара найти, тетю твою родную. И Толика из этого, как его, Новороссийска. Умер уже, наверное, так и не узнал, какие хорошие люди живут в Москве…

Кажется, тетя Маша всплакнула. Настины же родители, смущенно улыбаясь, принялись заверять, что они тоже очень рады, что в современном мире давно забыли про сплоченность семьи, про традиции, что страшно же жить вот так, разобщенно, на белом свете.

– Обязательно найдем Мариночку. И Толика найдем, который умер, – бормотал папа, то и дело стирая пальцами пот со лба. В кухне было жарко от такого внезапного многолюдья.

– Вот за это и выпьем! За воссоединение! – Дядя Эдик опустошил третью, несмотря на то что до вечера было еще далеко.

Под звон вилок и ложек завязался разговор.

– Семья! – говорил дядя Эдик, выуживая из миски пальцами скользкую оливку. – Это важное, это первое, значит, чего надо беречь! Я Маше всегда говорю, что хоть в лепешку расшибусь, а семью сохраню. Я ведь какой был? Маш, какой я был в молодости, а?

– Кобель, – хохотнула тетя Маша.

– Неправильную, значит, жизнь вел. Выпивал много, да. А кто не выпивал в те времена? Женщинам нравился. Это у меня сейчас проплешина и глаз нет, а лет двадцать назад я – ух! – я, знаете, как всем нравился? А потом решил – семья, и ничего нет важнее… Пришел как-то домой и говорю, мол, Маш, я с тобой навеки!

– Я же, дура старая, и поверила, – снова хохотнула тетя Маша. – Из кресла встать не могу, а доверчивая до безобразия! Такая вот на всю головушку… поэтому плохо и живем, – добавила она. – Всякий нас хочет обмануть, со света выжить. Никто слова доброго не скажет. Все время обман и злость. Эдичка работника нанял, чтобы плитку в доме положить, а тот ему в глаз вилкой. Вы представляете? Прямо в глаз!

Насте хотелось послушать историю про вилку и работника, а еще в тарелке оставалась вкусная котлета, но тут кто-то подергал ее за рукав. Рядом стояла Соня и смущенно улыбалась.

– Косички? – вспомнила Настя.

Соня кивнула.

– …и вот, значит, я ему говорю, ты что это делаешь с плиткой? Кто же ее так кладет?.. – распалялся дядя Эдик. Красные пятна расползлись у него по лицу и шее.

– Ладно, пойдем. Обещала ведь.

Они вышли из кухни в прохладу коридора. Линолеум все еще был влажный после папиной уборки. Вяло кружилась пыль.

На пороге детской комнаты Соня остановилась, заглядывая внутрь, словно не решалась войти. Настя никогда не думала, что кого-то ее комната может удивить или испугать.

Комната как комната, ничего особенного. У стены кровать, рядом зеркало со столиком, с противоположной стороны шкаф, полки с игрушками и книгами. Стол с компьютером. Ковер пушистый, на нем удобно лежать, когда ничего не хочется делать. Мягкий свет скользит сквозь занавески, оставляя на ковре пятнышки непрозрачных узоров.

– Ты чего? Вон стул, садись перед зеркалом. Сейчас я расческу найду…

Соня робко зашла, но направилась не к столу, а к полкам с игрушками. На самом видном месте стояла кукла Белла из «Сумерек», рядом несколько кукол из коллекции «Барби», там же лежал старый плюшевый мишка с потрепанной мордой и одним глазом. Насте было жалко его выкидывать.

Соня протянула руку к мишке, повернулась и вопросительно посмотрела на Настю. В Сонином взгляде было столько робости, что Настя почувствовала, как снова разрастается в душе тугой комок жалости. Разве может быть в жизни так, чтобы дети не могли себе позволить поиграть в игрушки? Она вспомнила те подобия кукол, что стояли на бабушкином столе вокруг иконки. Ужасное зрелище.

– Конечно, бери.

Соня взяла медведя, прижала крепко к груди, уткнувшись подбородком в мягкую плюшевую голову, а затем улыбнулась, широко, радостно. Губы ее разошлись, обнажая редкозубый рот без языка.

Сначала Настя решила, что ей показалось, но Соня продолжала улыбаться, и было видно, что языка у нее действительно нет. То есть совсем, как будто и не было.

А потом Настя вспомнила, что до сих пор не услышала от Сони ни одного слова.

– Ты… немая? – спросила она.

Соня кивнула, продолжая прижимать медведя к груди, как самое ценное сокровище в жизни.

Жалость растеклась по телу, подобно киселю, делая сознание мягким и податливым.

– Знаешь что? Забирай его себе насовсем. Я тебе сейчас еще кое-кого найду. Тоже хорошего. У меня много, хватит. Выкинешь этих своих резиновых животных и ту дрянную куклу с трещиной.

Настя заторопилась, полезла в шкаф, перерыла старые коробки с игрушками, выудила трех кукол Winx, которыми давно не играла, и протянула Соне.

– Забирай. Твои. Подарок.

А когда Соня непонимающе вылупилась большими голубыми глазами, Настя взяла ее за плечи и повела к стулу.

– И еще косы сейчас заплетем. Будешь первой принцессой в городе, обещаю!

В конце концов она действительно почти сделала из Сони принцессу: заплела косы, нашла что-то их старых вещей, переодела. Настя чувствовала, как становится легче и приятнее на душе. Помогать другим – это ведь всегда хорошо.

Соня была щупленькой девочкой, ей подошло платье, из которого Настя выросла год назад, белые носочки и сандалии. В таком виде Настя провела Соню на кухню, где продолжался затянувшийся обед.

Дядя Эдик, подсев к папе и панибратски приобняв его за плечо, говорил:

– Ты подумай, брат, какие перспективы! Сейчас вас двое на всю фирму, а тут третий, да еще родственник. Ну, кому доверять, как не близкому человеку? Я же много чего умею, я до того, как зрение потерял, шабашил по области. Тарелки спутниковые могу ставить, батареи менять, кирпич класть. Ты же принтеры эти, новые, продаешь, да? Так вот я научусь настраивать! Свои всегда в приоритете, знаешь?..

Папа кивал с виноватым видом, втянув голову в плечи, и торопливо жевал бутерброд с колбасой и сыром, словно это был последний бутерброд в его жизни.

Когда девочки появились на пороге, разговор прервался.

– Какая красота! – Тетя Маша тут же расправила большой потрепанный платок в цветочек, будто это был лоскут от ее халата, и стала в него рыдать.

Дядя Эдик вскочил и предложил тост за прекрасную семью и душевных родственников.

– Кто бы нас еще в гости позвал? Правда, Маша? – говорил Эдик, разливая остатки коньяка по рюмкам. – Вот думаю плюнуть на все и начать с чистого листа. А что? Устроюсь на работу, комнатушку сниму где-нибудь в Подмосковье, заживем хотя бы перед смертью как нормальные люди. Что, Машенька, думаешь? Сможем? Добрые люди помогут – тогда и мы справимся!

Тетя Маша отмахивалась и рыдала. На ее коленях тряслась тарелка с холодцом.

Дядя Эдик выпил, достал из нагрудного кармана сигарету, ковырнул пальцами форточку, закурил и пустил струйку дыма в морозную синь.

– Если у нас каждый родственник такой, то остается только радоваться. Ну, ничего. Мы всех пригласим, всех соберем. Устроим пир на весь мир! А? Хорошо же будет! Все это ваше генеалогическое дерево в одной квартире! Компьютер дадите человеку? Я вам мигом найду, кого надо. Серьезно говорю. Это как два пальца…

Видимо, когда дядя Эдик выпивал, он становился чрезвычайно болтлив. Слова лились из него как вода из крана.

– А вы надолго к нам? – спросил папа, перебивая.

Дядя Эдик склонил голову так, чтобы молочный белок единственного глаза уставился точно на папу. Затянулся, выпустил дым двумя струйками через нос, потом затушил сигарету о ладонь и выбросил бычок в форточку.

– Мы, если напрягаем, можем хоть сейчас уехать, – пробормотал он тихим и извиняющимся тоном. – Дело ведь не во времени, а в отношении. Так бы и сказали прямо. Не вселяли надежду.

– Эдик, прекращай, – буркнула тетя Маша.

– Обед затянулся, – продолжил он. – Пора и делами заняться. Пойдем, Машенька. Надо билеты на обратную дорогу забронировать. Если, конечно, добрые люди поделятся компьютером.

Он вышел первым, за ним, натужно скрипя колесами и оставляя шлейф мелкой ржавчины и неприятного запаха, выкатилась тетя Маша. Соня же сгребла в охапку подаренные игрушки и попятилась к дверям спиной, поглядывая с опаской то на папу, то на маму с Настей.

В кухне какое-то время все молчали. Было слышно, как по коридору кто-то ходит, скрипят колеса, шумит в ванной вода.

– Извинись, – внезапно бросила мама, и лицо ее налилось красным. – Ляпнул глупость – сходи и извинись. Люди к нам в гости приехали бог знает откуда, а ты такое городишь. Сколько хотят – пусть столько и живут. Родственники же.

Папа шумно выдохнул, поднялся и скрылся за дверью. Что-то он там бубнил – не разобрать. Потом раздался скрипучий каркающий смех тети Маши, а дядя Эдик звонко и отчетливо сказал:

– Холодец завтра, чтобы обязательно…

– Мам, – шепнула Настя (почему-то ей показалось, что лучше прошептать). – Мам, все же они какие-то странные, да?

– Жизнь потрепала, – ответила мама. – Жалко мне их. Хорошего в жизни, наверное, и не видели.

Настя вспомнила Сонины игрушки и согласилась. Все люди разные. И у всех по-разному складываются судьбы.

На следующее утро началась какая-то суета.

Настя проснулась от громкого шепота тети Маши, доносившегося из коридора:

– У вас из-под подоконника дует. Соня, доча, лежит головой к окну. У нее же будет менингит! А матрас? Вы видели этот матрас? Я на нем вторую ночь ворочаюсь, места себе не нахожу. Пружины в бок, все эти ямки, бугорки, вата лезет… представляете, как мне нелегко с моим-то радикулитом? А еще у меня же щитовидка! Кости ломит, значит, одышка, сердце стучит бешено! Эдичка меня с одного бока на другой перекладывает, чтобы я не задохнулась, а я ведь из-за этого и уснуть не могу. Два часа ночи – не сплю! Три часа – не сплю. И пружина какая-то надоедливая прямо в бок!

Ее шепот перебивал голос мамы, извиняющийся и пристыженный:

– Вы, главное, не переживайте. Бывает. Давайте мы вас на пару денечков к нам переложим, а сами в бабушкиной комнате ночевать будем. Это несложно.

– Я и не переживаю. Просто спала плохо. У меня же йода не хватает. Вот так лежу ночью, все свои болячки вспоминаю и за голову хватаюсь. Как я еще живу-то на этом свете? Не хочется вас беспокоить, но этот матрас и эти щели в окнах меня убьют. Как бабушка тут жила? Не понимаю. Стеснялась, наверное, сказать.

Насте не хотелось вставать, тем более до звонка будильника оставалось полчаса. Она прислушивалась к суете за дверью и пыталась представить, что там происходит.

Вот чьи-то шаги. Это наверняка папа переносит белье из одной комнаты в другую.

Вот скрип колес, напряженное тети-Машино: «Ой, прости, не заметила. Я такая неловкая в этой коляске».

Тяжелая поступь. Что-то несут. Дядя Эдик сонно бормочет: «Ты, это, про работу подумал? Я не настаиваю, но пока фитиль не перегорел… сечешь?»

Тетя Маша продолжала жаловаться на сквозняк и матрас, но уже не шепотом, а в голос, с всхлипываниями. Мама что-то бормотала в оправдание.

Приоткрылась дверь в детскую, хлынул яркий коридорный свет, резко очерчивая тени. На пороге стояла Соня, прижимающая к груди медведя. Позади нее Настя разглядела грузный силуэт тети Маши в коляске.

– Заходи, деточка, не стесняйся. Поспишь пока здесь. Настенька же не против, да? Настенька хорошая девочка у нас.

– Это на пару дней, – донесся из коридора уставший мамин голос. – Матрас надуем. Папа с балкона уже принес!

Настя села на кровати, поджав колени, разглядела испуганное Сонино лицо, словно та не ожидала оказаться вдруг с утра в чужой комнате. Дверь за спиной Сони закрылась, голоса удалились. Кажется, тетя Маша обсуждала с мамой, что надо приготовить на завтрак («У Эдика изжога, ему красное мясо, знаешь ли, нельзя. Я ему обычно индюшатину отвариваю. Бульон посолить, поперчить – вот тебе и ужин…»)

Соня испуганно поглядывала на Настю. Заплетенные вчера косички растрепались после сна. Одета в розовые потрепанные штанишки и маечку. В общем, снова не сильно-то была похожа на принцессу.

– Проходи, – кивнула Настя сонно. – Я сейчас в школу, так что можешь на моей кровати поспать. Компьютер не включай, а игрушки бери, какие хочешь. Только на место ставь, хорошо?

Соня серой мышкой проскользнула к столу и там и затихла, поглядывая на Настю.

Из-за двери загремело раскатистое:

– Ох-ох! Картошка-то вчера на растительном масле была, да? Желудок, думаю, чего так закрутился? Предупреждать же надо, хозяева дорогие!

– Это у него проблемы, я же говорила, – донесся голос тети Маши. – Жареное нельзя, масло тоже. Я ему котлеты на пару делаю. И молоко ваше пастеризованное не пьет, не переносит. Надо натуральное найти. Есть у вас тут поблизости фермерские магазины? В Москве же не все продукты еще генно-модифицированные?..

– У вас всегда в семье так шумно? – спросила Настя.

Соня кивнула. Настя заметила, что в кулачке у нее зажата еще одна иконка.

Наверное, просто надо привыкнуть, подумала Настя и отправилась умываться.

Никуда родственники через два дня не уехали.

Выяснилось, что у дяди Эдика открылась какая-то старая язва, а с такой болячкой лучше даже из квартиры не выходить.

Родители накупили лекарств, потому что чувствовали вину за произошедшее. Мама теперь готовила исключительно диетическую еду, холодильник наполнился индюшатиной, рыбой, киселем, а на кухне возле микроволновой печи появилась новенькая мультиварка.

Дядя Эдик целыми днями лежал на диване в зале, пил кисель и обезжиренные йогурты и копошился в Интернете через мамин ноутбук. Тетя Маша же, скрипя колесами, ездила по квартире и просила вывезти ее на прогулку, подышать свежим воздухом.

– Душно у вас, – говорила она. – Топят так, что кислорода не остается. У меня спина потеть начинает.

Родители убегали на работу на несколько часов с утра и быстро возвращались обратно, потому что надо было готовить, прибирать, вывозить на прогулки тетю Машу и искать новых дальних родственников, которых с легкой руки дяди Эдика оказалось как-то слишком много.

Когда папа появлялся на пороге зала, дядя Эдик спрашивал:

– Ну, что, вакансии для рукастых подвезли? – И хохотал с присвистом, будто не было на свете смешнее шутки.

Настя же занималась Соней. Девочку было искренне жаль. Мало того, что немая, так еще и без игрушек и нормальной одежды. Бродит по комнатам будто призрак, с иконками в руке и с мишкой под мышкой. Худющая, бледная, с острым носиком.

Настя после школы водила Соню на Красную площадь, в ГУМ и в парк Горького. Потом катала на каруселях и угощала медовыми пряниками. Во взгляде Сони зарождалась такая искренняя теплота, что Настя радовалась не меньше и забывала обо всех неудобствах, которые поджидали в квартире.

– Еще я тебя в метро покатаю, по Кольцевой! – говорила она. – Там станции объявляют разные знаменитые актеры. Будем их угадывать, ладно?

Соня кивала, а потом нежно дотрагивалась до Настиной руки, будто в знак благодарности.

Об этом прикосновении Настя начисто забывала в школе. За пределами квартиры вся ее жалость куда-то пропадала. Сидя на уроках, Настя отстраненно думала о дальних родственниках, представляя их выдуманными второстепенными персонажами, которые появились в ее жизни на короткое время и скоро исчезнут, стоит перелистнуть несколько глав. В Настиных фантазиях почему-то эти персонажи были отрицательными. От них воняло смертью, они причиняли неудобства, а помыслы их были черными и гнилыми… Вот только Настя никак не могла понять, почему она так думает. Не хватало какой-то детали, мелочи.

Потом она шла домой, и с каждым шагом чувствовала, как возвращается жалость. Будто окутывало тонкими нитями, заворачивало в кокон заботой о бедной Соне, слепом дяде Эдике и неповоротливой тете Маше.

Шаг: Настя думала о том, что надо бы научить Соню играть в «Миньонов».

Еще шаг: а ведь дядя Эдик был мастер на все руки. И за что его вилкой-то?

Еще шаг: тете Маше надо смазать колеса, а то ведь тяжело ездить. И почему папа не догадается?

Заходя в подъезд, Настя полностью отстранялась от своих школьных мыслей. Кто-то набрасывал вуаль на ее сознание. Родственники снова становились выпуклыми, настоящими. Их было жалко, им требовалась помощь.

Только где-то в глубине подсознания Настя надеялась, что скоро глава закончится и эти персонажи исчезнут.

Прошла уже неделя, как родственники обосновались в их квартире. Соня осталась ночевать в детской, спала с медвежонком в обнимку. Каждый вечер у нее в руке появлялась новая иконка, будто это были самые ценные игрушки в ее жизни. Насте достался старый надувной матрас, от которого пахло резиной и почему-то крысами.

Дядя Эдик вроде бы выздоровел, но на улицу не выходил, а так и лежал на диване в большой комнате. Целыми днями он смотрел телевизор, ел и пользовался ноутбуком. Тетя Маша же колесила по квартире из комнаты в комнату, совершала вечерние прогулки с папой и постоянно жаловалась на щитовидку.

По квартире гуляли туманные разговоры о том, что скоро приедут еще родственники, и вот тогда можно будет устроить пир на весь мир. Но Насте было все равно. Вуаль равнодушия, вперемешку с жалостью, окутывала ее все сильнее.

Иногда в школе она гадала, что же это за родственники такие. Странные. Может, вампиры, как в книжке? Пришли и сосут по ночам кровь, а потом заставляют родителей делать всякие непонятные вещи. Настя, правда, не особо верила в вампиров. На оборотней они тоже не походили. Кто там был еще в фильмах ужасов?

Она замечала, что невольно проводит пальцами по коже, будто что-то стряхивает, и старается как можно чаще умываться в школьном туалете. За пределами квартиры не проходило ощущение, будто на кожу что-то налипло. Так бывает, когда случайно цепляешь невидимую паутинку в лесу.

А еще не хотелось возвращаться из школы, но разве был выбор? После уроков Настя плелась домой, прокручивая в голове одну мысль: скоро они уедут, скоро уедут, и все будет как раньше… а возле подъезда, как правило, встречали папа с тетей Машей.

– Красавица идет! – причитала тетя Маша. – Посмотрите на нее! Одни пятерки получила, да? Гордость родителей! Умница! Далеко пойдешь!

От этих слов весь негатив стремительно выветривался. Ну разве можно злиться на тетю Машу? Какая же она вампир? Обычная пожилая женщина с непростой судьбой. Таких по телевизору каждый день показывают. Пусть живут, сколько захотят!.. Может быть, это их последний шанс нормально, по-человечески пожить.

Вот только все равно хотелось стряхнуть с рук, с лица, с плеч невидимую липкую паутинку, будь она неладна.

…С утра отменили два урока физкультуры из-за болезни учителя, и Настя решила вернуться домой переодеться.

От школы до дома Настя дошла за десять минут. Маминой машины возле подъезда не было – родители уехали с утра в офис, пока успевали.

Снова подступило заторможенное состояние, когда мысли о странности и неправильности происходящего растворились, словно их не было.

Она поднялась на этаж, пару секунд возилась с ключами и вдруг поняла, что чувствует тот самый запах – въедливый, скользкий, страшный, – который из бабушкиной комнаты… который должен был давно и бесповоротно выветриться, да никак не выветривался. Он, как сквозняк, проникал сквозь микроскопические щелочки, сквозь дверь и заполнял собой лестничный пролет.

От этого запаха Насте сделалось дурно, закружилась голова, а потом вдруг сознание прояснилось, словно резко сорвали вуаль, разорвали пресловутый кокон. Скопившиеся мысли рванули в голову. То, о чем она размышляла в школе, вернулось.

Все это неправильно!

Дядя Эдик какой-то паразит! Ничего не делает, а только ест и валяется на диване!

Соня сдирает со стены бабушкины иконки! Куда она их девает? Выбрасывает?

Почему тетя Маша заставляет маму готовить постную еду и постоянно убираться?.. Но еще хуже – почему мама соглашается?

Кто эти люди, проникшие к ним в квартиру? Люди ли они вообще?

Кого же родители впустили в дом? Кого нашли в Интернете?

Почему-то сразу расхотелось заходить внутрь. Настя представила, как откроет дверь и запах набросится с удушающей силой, потому что квартира наполнена им до краев… Но она все же провернула ключ, будто против своей воли, и вошла.

Запах действительно был, хоть и не такой сильный. Показалось, что коридор залит темнотой. Стоило закрыть дверь, как Настя разглядела дрожащую серость из кухонных окон и белую полоску света под дверью бабушкиной комнаты.

Странно, родителей ведь не было дома, а родственники ночевали в их спальне.

Тишину квартиры нарушил сухой резкий треск. Кто-то хихикнул. Скрипнули колеса – Настя уже запомнила этот скрип тети-Машина кресла. Значит, не спят.

– Отдирай, не ленись! – Это дядя Эдик. Голос у него был дребезжащий, булькающий. – Семь штук осталось! Давай, по одной, ну!

Квартира вдруг перестала казаться родной. Будто кто-то изменил реальность и засунул Настю в чужой мир, где было темно и страшно. Дрожали тени, как в фильмах ужасов, а рассвет не наступал, хотя на улице уже час, как было светло.

«Все дело в уборке, – подумала Настя. – Папа переставил вещи. Я еще не привыкла. Поэтому кажется, что чужое и неправильное».

Снова треск. Кто-то захихикал, казалось, у самого уха, Настя вздрогнула и чуть было не выскочила обратно на лестничный пролет.

Нельзя так бояться. Не маленькая ведь. Начиталась ужастиков разных, вот теперь и думаешь всякое…

Она пошла по коридору, сконцентрировавшись на полоске света из бабушкиной комнаты. Не разулась, не сняла рюкзак.

Из-за двери взвился дружный разноголосый смех. Настя для приличия постучала согнутым пальцем и толкнула дверь плечом.

Горела настольная лампа. Настя сразу увидела тетю Машу, сидящую на бабушкиной кровати. Одета она была в черное платье, плотно облегающее каждую рыхлую складку на ее огромном теле. Обнаженные до колена ноги покрыты густой сетью синих вздувшихся вен, а вместо стоп, где должны были быть пальцы, Настя различила желтоватые вздутые отростки, вроде щупалец, с коготками на концах. С лицом у тети Маши тоже было что-то не так… сквозь морщинистую кожу проступали угловатые черные контуры, переплетение линий, словно под одним лицом было другое – чужое, не человеческое.

Перед Настей возник словно из воздуха дядя Эдик. Залысина его блестела от пота, усы встали торчком. А еще что-то страшное происходило с его глазами. В правой глазнице, заросшей кожей с беспорядочными штрихами белых шрамов, в бешеном ритме пульсировал тугой комок. Левый же глаз шевельнулся, зрачок его, бледно-розовый, с рассыпанными черными точками, с чавкающим звуком перетек сверху вниз и уставился аккурат на Настю. Зрачок был не круглый, а овальный, почти как у кошек, в обрамлении зеленовато-красных мелких вен.

– Ну как же так, без предупреждения! – ухмыльнулся дядя Эдик, и изо рта его дыхнуло влажным запахом гнили. Настя разглядела острые клыки под уголками губ. – Стучаться же надо, солнышко! А если бы мы тут, например, голые бегали? Только по приглашению, дорогая. Вы вот пригласили, мы и пришли. Законов не нарушаем, знаешь ли.

– Ага. Невежливая девочка, я сразу сказала! – вставила тетя Маша. Она скребла пальцами кожу на ногах, оставляя глубокие темно-фиолетовые бороздки, похожие на те самые вздувшиеся вены. Вместе со словами, показалось Насте, изо рта тети Маши выплывали тонкие белые нити и, искрясь, кружились по комнате.

В этот момент Настя разглядела наконец Соню. Девочка словно пряталась от тусклого света у стола и, вытянувшись, подковыривала пальчиками иконки, срывала их, ломала, бросала на стол, в общую кучу. Ее старые резиновые игрушки – те самые, искалеченные, потрепанные – сидели полукругом на столе. А новые – подаренные – валялись среди щепок и осколков изломанных икон.

Дядя Эдик положил руку Насте на плечо. Настя вздрогнула от наполнившего ее испуга. В ноздри проник резкий запах гнили, старости, разложения.

– Ты почему не в школе, дорогая? – Из его рта тоже выпорхнули нити – почти прозрачные, едва уловимые взглядом. Кончики их, дрожа, потянулись к лицу Насти.

…чтобы окутать, замотать в кокон безразличия…

– Она прогуливает! – выкрикнула тетя Маша, с особой яростью расчесывая ноги, так, что кожа в некоторых местах лопнула, выпуская зелено-красную сукровицу. – Нехорошая девочка! Нельзя так! Мы тут стараемся, гостей ждем, а она? Подглядывает!

В пальцах Сони треснула иконка. Щепки полетели под ноги. Соня повернула голову, открыла редкозубый рот и вдруг показала Насте язык. Длинный и раздвоенный, как у змей.

– Вы зачем так делаете? – вскричала Настя, срывая голос от испуга. – Это бабушкины! Нельзя так! Я маме скажу! Вы всё ломаете! Всю квартиру испортили!

Серебристые нити почти коснулись ее лица. Настя отпрянула, стряхнула руку дяди Эдика с плеча и бросилась в коридор. За спиной захохотали – пронзительно и страшно – раздался цокот, мелькнула перед глазами непроглядная чернота, и показалось вдруг, что перед входной дверью стоит тетя Маша. Только она была раза в два выше и толще. Огромная, растекающаяся масса, покрытая сплошь сетью вздутых вен. Кожа на ее теле взбухла и полопалась. Сквозь рваные черные лоскуты на теле выползали пучки серебристых нитей. Дрожа и переливаясь, они запутывались в клубки и свободными кончиками словно ощупывали пространство. Искали, к кому бы присосаться. Коридор наполнился запахом гнили и старости, до тошноты, до боли в висках.

– Нельзя же, золотко, никого не жалеть, – проворковала тетя Маша глухим булькающим голосом. – Мы к тебе со всей душой, а ты? Я сразу поняла, что никого ты не жалеешь. Эх, молодое поколение. А еще родственница!

– Никакие вы мне не родственники. – Настя остановилась, не зная, куда бежать, что делать дальше. Почувствовала, что за спиной кто-то есть. Совсем близко. И запах этот… Обернулась. Дверь в бабушкину комнату была закрыта, а коридор стремительно наполняла густая непроглядная чернота, будто кто-то заливал ее, как кисель, как нефть.

Среди этой черноты Настя увидела Соню. Та стояла, виновато улыбаясь, протягивала руку. Одета в Настино платьице, ее же белые гольфы. Глаза светятся в темноте, и взгляд… несчастный, ласковый. Насте сразу сделалось тоскливо на душе, будто только она могла сделать Соне хорошо. Как-то сразу забылись содранные со стены иконки и тетя Маша, похожая на раздувшуюся свинью. Настя видела только Сонины глаза. Они становились больше и ярче, заполняли собой пространство вокруг. Кто-то хихикал, но звуки были приглушенными и тихими. Серебристые нити коснулись ее плеч, запястий. Чей-то шепот: «Куклы, куклы замечательные, но наши, резиновые, лучше. Роднее, что ли. Качественнее».

Вуаль начала накрывать сознание, нежно так окутывать…

В этот момент оглушительно-звонко щелкнул замок, срывая наваждение. Открылась дверь, коридор осветился подмигивающим светом из лестничного пролета. Темнота размазалась по углам, а вместе с ней растворились Соня со своими глазами и тетя Маша, будто это были сны.

В квартиру вошли родители. Папа щелкнул выключателем – бесполезно. Настя в два шага оказалась рядом, нащупала мамину ладонь, сжала.

– Пойдемте. Надо уйти отсюда, быстрее! – почти кричала.

– Ты почему не в школе?

– Я… потом объясню. По дороге. Надо уходить.

Она думала, что квартира ее не выпустит, что в плечо сейчас вцепится кто-то… или что-то… утащит обратно, в бабушкину комнату, но сделала шаг, потом второй, потянула за собой маму и поняла, что стоит в прохладе лестничного пролета, почти у лифта.

– Что происходит, солнце? – Настя увидела, как папа закрывает входную дверь. Никто его не сожрал, никто не попытался остановить.

– Надо уходить! Давайте куда-нибудь сходим. В «Макдоналдс», в офис к вам, куда-нибудь! Я расскажу, честное слово. Но не здесь. Пожалуйста!

Она подтащила маму к лифту, вдавила кнопку. Где-то задребезжало и загудело. Папа все еще стоял у двери, и Насте с нарастающим ужасом казалось, что сейчас из щелей, из дверного глазка и сквозь дверные петли просочится вонючая чернота и сожрет папу в один миг.

Дребезжа, раздвинулись створки лифта, оттуда вдруг вывалился какой-то большой человек в шубе, с красным от жара лицом. Кабина лифта оказалась завалена множеством вещей. Стояли чемоданы, сумки, велосипедные колеса и даже гитара в чехле.

– Простите великодушно! – суетливо пыхтел человек. – Я не местный, переезжаю… Шестой этаж? Соседями будем!.. Очень приятно… не поможете? Сам не справлюсь… у меня вот…

Он махнул пустым рукавом шубы, показывая, что у него нет правой руки. А Настя видела, что и человека-то как такового нет: вместо лица у него густые вздувшиеся вены, выпученные глаза с вертикальными зрачками, рваная бугристая кожа, вместо рта трубка, усеянная мелкими острыми зубками, и сквозь эту трубку с каждым словом взмывают в воздух серебристые нити, ложатся на кожу родителей, окутывают их ладони, прилипают к губам, векам, шее…

Папа заторопился:

– Конечно, поможем!

Но Настя перегородила путь, схватила папу за руку и потащила обоих родителей прочь от лифта, к лестнице. Ей показалось, что слышится сзади скрип и цокот когтей по бетонному полу, волосы на голове встали дыбом.

– Куда же вы, родненькие! – кричали в спину. – Сами же пригласили!

Родители не сопротивлялись, только мама каким-то уставшим, отстраненным голосом попыталась выяснить, что происходит.

– На улице расскажу! – повторяла Настя, словно молитву. – Давайте уже, торопитесь, ну!

Она срывала нити с папиных рук, с маминого лица – и те лохмотьями разлетались в воздухе.

Спуститься удалось всего на два этажа. А затем дорогу перегородили двое – мужчина и женщина. Он на костылях, она с множеством пакетов в руках.

Не люди. Рваная кожа на лицах, клыки, вокруг глаз переплетение темно-синих вен.

– Простите, не обойти! – жалостливо щебетала женщина, хрустя пакетами, забитыми непонятно чем. – Вы же видите, мы тут сами кое-как справляемся. Лифт занят, приходится своими ногами. Вы не обессудьте, конечно, нам так неловко… Если бы вы помогли, мы бы с радостью вам уступили…

В этот момент Настя поняла, что папина рука выскальзывает из ее ладони. Папа бросился помогать, бормоча что-то. Мама же, потирая виски, спустилась на несколько ступенек вниз, и ей всучили, с извинениями, несколько пакетов. Родители не видели, что происходит. Перед ними стояли несчастные люди, которым во что бы то ни стало надо помочь.

– Мы вам так благодарны, так благодарны!.. Нам на шестой!.. Гости, знаете ли… родственники, сюрприз хотим сделать… нас пригласили… всех приглашают. Но не подумайте чего, нас жалеть не надо…

Нити обволакивали родителей, липли к коже всё гуще и гуще.

В затылок дыхнуло влажной теплотой и гнилью.

Настя устало повернула голову. Она уже знала, кого там увидит. Соня стояла на несколько ступенек выше и улыбалась, не разлепляя губ. Белые гольфы. Платьице красивое. Левая косичка растрепалась, резинка сползла, едва сдерживая непослушные каштановые волосы. Надо бы заплести как следует, а то не похожа на принцессу.

За спиной шуршали пакетами, извинялись и цокали будто бы коготками по бетонному полу. Хотя это могли быть мамины каблуки.

Настя поняла, что не может оторвать взгляда от Сониных глаз. В глазах шевелились черные точки, будто живые. Соня протянула руку, ладошкой вверх. Это был робкий, скромный жест, от которого внутри Насти что-то болезненно надломилось. Боль прошла по позвоночнику до затылка и растворилась. На душе стало тепло.

– Я тебе сейчас такие косички заплету, что все-все завидовать будут! – сказала Настя. – А потом мы съездим в цирк. Ты когда-нибудь была в цирке?

Соня покачала головой. Приятно было видеть, как во взгляде ее зарождается радостное любопытство.

– Там есть медведи, которые катаются на велосипедах! – продолжила Настя с внезапным энтузиазмом. – Их очень долго воспитывают, чтобы они делали то, что скажет дрессировщик. Пойдем!

Теперь уже она сама побежала по ступенькам наверх, забыв про родителей. Потянула за собой улыбающуюся Соню. Взмахом руки разогнала густую бахрому серебристых нитей.

Дверь в квартиру была приоткрыта. У стены неподалеку валялись вещи: чемоданы, сумки, колеса от велосипеда, гитара в чехле.

Под ногами что-то похрустывало, и, опустив голову, Настя сообразила, что пол густо усыпан мелкими щепками от разломанных иконок вперемешку с лохмотьями ржавчины.

Соня проворно юркнула в черноту.

– Деточка, не бойся, – раздался голос тети Маши, ласковый, дружелюбный, такой теплый и родной. – Сегодня будет много родственников. Все-все приедут. Тебе понравится.

В нос ударил неожиданно резкий запах гнили, от которого сделалось дурно. Настю дернули за руку так, что больно хрустнуло в плече, и затащили внутрь. Она запнулась о порог, начала падать и успела лишь коротко вскрикнуть, прежде чем темнота залилась в рот, в глаза, в уши. Вспыхнули ворохом звуков цоканье когтей по полу, скрежет зубов, скрип колес и что-то чавкающее, стонущее, рвущееся.

Дверь захлопнулась, но через пару минут приоткрылась вновь.

В темноте квартиры с нетерпением ждали поднимающихся по лестнице гостей.

Леший

В тот вечер, липкий, словно лента для ловли мух, жаркий и бесконечно затянутый, на изломе лета, когда вода у берегов уже начала взбухать серой морщинистой пеной, Сеня понял, что наконец-то станет счастливым.

То есть по-настоящему, без условностей и оговорок.

Веслом зацепил бурую водоросль, стряхнул, разглядывая, как по речной взбудораженной поверхности разметаются мелкие рыбешки. Спина и грудь покрылись каплями пота. Между лопатками саднило, плечи обгорели. Кожа у Сени была нежная, городская. За лето он мог сто раз обгореть, облезть и обгореть снова, а приезжал домой все равно белый как молоко. Хотя, с другой стороны, к чему эти красивости? Вон Аленка пусть загорает до шоколадного. Ей, во-первых, идет, а во-вторых, есть с кем соперничать на работе. Сплошной женский коллектив.

Аленка сидела на носу лодки, подставив кукольное свое личико вечернему солнцу, вытянула руки ладонями вперед и приспустила лямки купальника – все равно никто не видит, потому что заплыли уже километров на пятнадцать от деревни, в нелюдимую глушь. С берегов шумели деревья, порхали туда-сюда ласточки. Низко порхали, над самой водой. К дождю или, что вероятнее, ловили вечерних стрекоз.

Сеня греб неторопливо и даже лениво, распределяя силы. Нравился ему местный пейзаж. Особенно в часы, когда над лесом плыло набухшее, тугое, сочащееся красным, будто кровью, солнце. Оно же раскрашивало облака в невероятные оттенки – казалось, мир над головой растекается, как если бы художник, нарисовавший пестрый лес, извилистую реку Мечку и даже крохотную лодку с Сеней и Аленкой, опрокинул нечаянно на пейзаж стакан с водой и так бы и оставил всю эту мешанину цветов и красок.

– Я нос забыла намазать, – сказала Аленка. – А ты и молчишь. Потрескается ведь. Буду как чучело.

Она выпихнула ногой из-под сиденья рюкзак и принялась в нем копошиться. Сене нравилось смотреть, как Аленка копошится. В миниатюрной, ладной Аленке была сексуальная грация и какая-то неконтролируемая энергия. Даже когда она просто перебирала вещи, казалось, что Аленка старательно флиртует, не выходит, значит, из образа. Сама Аленка списывала это на естественность, «от мамы, наверное». Но вот эти ее изгибы спины, заломленные ручки, коленка к коленке, тонкие бровки… Сеня не мог поверить, что это не специально. Но и поделать ничего не мог. Любовался.

– Мы же до темноты успеем? – спросила Аленка, выдавливая из пузырька в ладонь завитушку крема. – Я маме обещала по скайпу набрать.

– Успеем. Наверное. Еще часа три светло будет.

– Ты говорил – одной ногой тут, а второй уже там. А мы все плывем, плывем, никак не приплывем… К черту на кулички заплыли.

Аленка втирала крем, хмурилась. Аленка была хорошей – действительно хорошей, – но иногда вела себя невыносимо. Капризничала. Любую другую Сеня давно бы поставил на место. А вот с Аленкой становился как тряпка, хотя иногда она его ух как доводила.

Взять хотя бы тот случай, когда сказала Сене, что пошла к родителям ночевать, а сама с подругами по клубам… мохито, текила, танцы, чуть ли не стриптиз. Аленка, конечно, оправдывалась, говорила, что если бы Сеня знал правду, то ни за что бы не отпустил, но факт налицо – обманула. Тогда они не общались почти три дня. У Сени кошки скребли на душе, он засыпал с жуткими догадками, что же еще может скрывать Аленка. Неужели она такая же, как все? Неужели у нее есть от него секреты?

А потом, знаете, отпустило, и помирились – никогда до этого Сеня не прощал девушкам обман, уходил сразу, а тут понял, что влюбился по-настоящему. Бывает же так. Взяла Аленка его грубый, неотесанный характер в кулак, сжала, и потек у нее сквозь пальцы мягкий и покладистый Сеня. Такой, которого даже родители никогда не видели. Этот Сеня все мог стерпеть, даже секреты.

Он засушил весла, стащил шорты и сиганул через борт в воду.

– Утонешь! Течение! Дурак! – закричала Аленка, но не испуганно, а весело. Сеня знал, что ей нравились такие его внезапные чудачества.

Кожу словно срезало острым лезвием. После едкой жары вода показалась ледяной и жесткой. Внутри головы загудело, а звуки вокруг стали приглушенными, потусторонними. Сеня ощутил, как его подхватывает течением, холодные щупальца дергают за руки и ноги, тянут, кружат. Он открыл глаза, хотя знал, что в мутной речной воде толком не увидит ничего, кроме рыжих пучков света и завихрений грязи. Взмахнул руками, раз, другой, погружаясь глубже. Виски сдавило, а в груди налился тугой медный ком. Сеня любил здесь плавать. Это был своего рода ритуал из детства. Они с отцом часто заплывали по Мечке в глушь и прыгали в воду раз за разом, пока уши не начинали болеть, а зубы – стучать от холода. Потом Сеня часто плавал один, но ритуалу не изменял.

– Сенечка! Выныривай же, ну! – слышал он приглушенное, взволнованное.

Раз-два! Еще глубже.

Вот промелькнула перед глазами перепуганная желтопузая рыбешка. Пальцы зацепили водоросли. Сеня греб под водой, пока не закончился воздух, потом взвился вверх, сильными толчками нагнал скорости и вынырнул в сверкающих искрах. Волосы прилипли ко лбу, залезли в глаза.

А над головой плыли облака, мир вокруг плыл – неторопливый, вечерний, готовящийся ко сну.

– Убила бы тебя!

«Еще немного, – подумал Сеня. – До счастья осталось чуть-чуть».

Он вытащил лодку по скользкой упитанной грязи на берег. Шлепал босыми ногами, чувствуя кожей, как лопается нагретая жарой жижа, а под ней растекается другой слой, насыщенный речным холодом. Больше всего Сене нравились эти вот границы между жарой и холодом, излом одних ощущений над другими. По коже бежали мурашки от удовольствия.

– Ну, чего сидишь? – спросил Сеня дружелюбно. – Дуй давай помогать. Сама же выла, чтоб до темноты управились.

– Я не выла. Я тебе собачка, что ли? – Аленка нахмурилась, но помогла Сене привязать лодку к старой сохнущей иве, ветки которой, с желтеющими крохотными листьями, тонули в грязи.

Сеня закинул на плечи рюкзак, взял сандалии и так и пошел босиком, измазанный грязью до колена, вглубь леса.

– Ты обещал рассказать! – Аленка шла рядом.

– И расскажу.

– Когда?

– Все тебе положено знать.

– Ну, Сеньчик, ты же любимый мой, солнышко. Мы же договаривались. Приплывем – расскажешь. Что за сюрприз, а?

– Это твоей маме из деревни звонить по скайпу сюрприз, все рожи будут в квадратиках, как в восьмибитной игре, попробуй догадайся, с кем говоришь. А тут все серьезно. Одну штуку хочу тебе показать. Серьезную.

Десять лет подряд, каждое лето, он приплывал в этот лес. Дорогу знал наизусть. У большого черного дерева с потрескавшейся корой, ствол которого густо покрыт мхом и грибами, надо свернуть направо. Потом еще с полкилометра вдоль ручья, а когда появятся высохшие кустарники, обогнуть ручей, ну и там уже, как в сказке, вырастут плотно стоящие мохнатые ели. Иглы у них с голубоватым отливом. Красота.

Под ногами хлюпала вода, сочащаяся сквозь мох. Взлетели встревоженные птицы.

– Я когда маленьким был, каждое лето приезжал к бабушке, – произнес Сеня. – Обычно с папой, потому что это его мама была, его детство. Так вот папа часто брал меня на рыбалку. Они с друзьями очень любили рыбалку. Заплывут на Мечке так далеко, как мы с тобой, выберутся на берег и давай пить и шашлыки жарить. Один его друг, полковник, на гитаре играл очень здорово. И голос у него был такой, романтический. Особенно когда выпьет. А я все это время сидел и смотрел на них. Знаешь, такие классные эмоции детства. Берег, тихая гладь реки, небо все в звездах, луна где-то над деревьями ползает. Мир вокруг черный и страшный, но есть же костер, есть палатки и папа с друзьями, которые не страшные, а теплые и уютные. Я сидел на поваленном дереве, завернувшись в полотенце, потому что купался много, нырял прямо с глиняного берега вон в ту холодную жижу, и мне было так хорошо, как никогда в жизни. Но еще лучше было с утра. Это, Аленка, самое незабываемое. Я просыпался раньше всех, потому что все папины друзья к рассвету только засыпали. И вот я выбирался из палатки в серое утро, шел к берегу и сидел там, наблюдая за рассветом. Кругом тихо-тихо было. Разве что лягушки прыгали в воду. И воздух такой холодный, утренний, щипал за кожу. Как только из-за деревьев выходило солнце, я шел гулять вглубь леса. Вот как мы сейчас гуляем, но утром ощущения другие. Сейчас кажется, что на лес накинули одеяло, набитое горячими углями, а утром, наоборот, как будто прошел дождь, всюду роса, приятная прохлада. Понимаешь, о чем я?

Он пытливо посмотрел через плечо на Аленку. Она достала телефон и копошилась в нем. И чего копошилась? Здесь связи нет в радиусе десяти километров.

– Ладно, потом дорасскажу как-нибудь. Там долго.

– И все же, куда мы идем? – спросила Аленка не отрываясь от телефона. – Что за деревенская романтика, а?

– Чуть-чуть осталось. Видишь кустарники? Сейчас их обойдем – и почти пришли.

Сеня ощутил мурашки на затылке. Тьфу ты, десять лет одно и то же. Волнуется как ребенок.

С другой стороны, сегодня есть повод волноваться. Когда он последний раз привозил в лес девушку? Вот именно, давно. А когда был уверен, что эта девушка – настоящая и единственная? Ни разу.

Такие дела.

Сеня с шестнадцати лет хотел найти свое самое главное счастье. С тех пор, как влюбился первый раз. Девушку звали Ниной, она была подругой одноклассника – милая, худенькая, скромная. Типаж для Сени вырисовывался уже тогда. Он ее быстро отбил, потому что был напористый и умный. Нина не сопротивлялась. Они встречались почти полтора года, а затем приехали сюда на две недели, отдохнуть. Сеня знал, что это, скорее всего, последнее их лето, потому что разочаровался. С первой любовью часто так – ее идеализируешь до поры до времени и хочешь верить, что не ошибся с выбором. Будто заказал в ресторане блюдо, о котором много раз слышал, а когда распробовал и тебе не понравилось, все равно убеждаешь себя и окружающих, что это лучшее, что ты ел. Такое вот гастрономическое сравнение.

С тех пор были еще девушки. В некоторых он даже влюблялся, но без энтузиазма, крышу, как говорится, не срывало. Потом появилась Аленка, и вдруг стало казаться, что счастье все же пришло. Настоящее, без вопросов.

Может, поэтому и разволновался больше прежнего?

Впереди вынырнули разлапистые ели, в свете заката будто надевшие мохнатые темно-зеленые шубы. Остановившись, Сеня начал обуваться. Земля вокруг была усыпана иголками. От внезапного волнения задрожали пальцы, а на виске зачирикала встревоженная жилка.

Аленка вытянула шею, почесала кончик носа:

– Там же ничего страшного нет?

– Разве что самую малость, – усмехнулся Сеня.

Он раздвинул тяжелые ветки, пропустил Аленку вперед по своеобразному тоннелю, внутри которого пахло перегноем и влагой. Пошел следом. В ветках шелестел ветер. Здесь было не жарко, а душно. Зудели под ухом комары.

– Ух ты! – сказала Аленка. – Как в сказке!

За год ничего не изменилось. Полянку плотно окольцовывали деревья, выстроившиеся, как молчаливые солдаты, ствол к стволу и кивающие ветками в такт ветру. Пятак голубого неба над головой пестрился облаками. Под ногами густо рос мох, кое-где журчали родники, выныривающие на поверхность и исчезающие в траве.

А в центре поляны стояло исполинское нечто, темное, шевелящееся, с тысячей рук и ног, издающее чирикающие звуки сотней крохотных ртов. Свет исчезал в этой массе, он будто не находил лазейки для побега, а потому растворялся, едва столкнувшись с поверхностью.

Сеня моргнул, и наваждение исчезло. Обнаружил, что Аленка крепко вцепилась ему в руку.

– Сенечка, что это? Мне не нравится.

– Смотри, ежевика, – сказал Сеня и кивнул на куст неподалеку. Куст был усеян спелыми темными ягодами. – Ежевика тут вкусная, хочешь попробовать?

– Мы зачем пришли? – шепотом спросила Аленка.

Сеня сделал несколько шагов вперед, почувствовал, как Аленка сопротивляется, ощутил тяжесть ее внезапного страха и нерешительности. Он нагнулся, поднял с земли сырую корягу. Под ней копошились встревоженные черви. Комьями посыпалась черная земля.

– Смотри, фокус покажу!

Сеня размахнулся и швырнул корягу в самое сердце гигантского нечто. Коряга исчезла в черноте, а затем реальность как будто взорвалась, рассыпалась, взмыла в воздух сотнями маленьких черных тел, а в ушах задрожало от писка сотен глоток, и оказалось, что это не неведомый монстр вовсе, а множество – великое множество – черных птиц. Грачей, что ли. Или воронов. А вообще – не пойми кого. Странные это были птицы. Сеня больше таких нигде не встречал.

Они разлетелись в страхе, укрыли поляну и небо истошным вопящим покрывалом. Сеня расхохотался. Он много раз так делал, ему нравилось наблюдать за птицами и чувствовать их как будто коллективный страх.

А под всем этим безобразием обнаружилось большое дерево с массивным стволом и голыми ветками, торчащими в стороны. Ствол причудливо изгибался и закручивался. Кора была темно-зеленого цвета и будто бы влажная. На самом деле Сеня знал, что она теплая и сухая.

– Пойдем, – сказал он и потянул Аленку за собой.

– Ты меня убить хочешь, – буркнула Аленка. – И что я тебе такого сделала?

Они подошли к дереву. Под его тенью Сеня почувствовал прохладу и облегчение. Птицы кружились высоко. Скоро они начнут успокаиваться и вновь облепят любимое место.

– Знаешь, мне не очень это нравится, – продолжала Аленка. – Если мы сюда приплыли, просто чтобы на дерево посмотреть, то… странно.

– Мы не просто так пришли, конечно же. – Сеня понял, что волнуется больше прежнего. Как школьник, блин. Он дотронулся до ствола, чтобы ощутить его теплоту и упругость и немного успокоиться. – Не только чтобы посмотреть.

Он закрыл глаза и позволил мыслям освободиться, поплыть в верном направлении. Произнес про себя: «Здравствуй», и услышал ответ – откуда-то из глубин, сквозь могучую кору.

Старый знакомый. Вот и встретились, спустя еще один пробежавший год.

Он мягко ощупал Сенины мысли и послал сигнал. Знакомые вопросы – из года в год.

Захватил ли лакомства? Есть ли новые правдивые истории? Чем порадуешь на этот раз?

– Не томите, папаша, – Аленка хихикнула вновь. – Романтика какая-то, да? Хотел сексом тут заняться или что? Воспоминания о былой любви?

– Сексом? Сексом нет. Не здесь точно. Лучше дома, после скайпа… Я по другому поводу, знаешь ли… – Сеня выдохнул, открыл глаза. Ну почему так сложно-то вдруг? Наверное, потому, что раньше не решился, а теперь вот, наконец, доведет все до конца. А в финале что? В финале – бац! – и настоящее, стопроцентное счастье.

– Хотел спросить кое о чем, уточнить, – пробормотал он, запнувшись. – Мы ведь друг друга никогда не обманываем, да?

Она дернула загорелым плечиком.

– Странные разговоры пошли. Как будто ты что-то знаешь, чего не знаю я.

– Нет. Я тебя привез к этому дереву, чтобы… – Сглотнул сделавшуюся внезапно вязкой слюну. Ощутил дрожь, исходящую от ствола, будто что-то, сидящее внутри, поторапливало, едва сдерживалось. Оно, конечно же, чувствовало, что Сеня пришел не один. – Скажи, вот прямо как есть, ты когда-нибудь мне изменяла? Встречалась за моей спиной с кем-нибудь, целовалась, думала о ком-нибудь? Это очень важно сейчас.

– Ты меня правда пугаешь, – ответила Аленка, неловко так улыбаясь, словно не знала, что ответить по существу. – Обязательно на этой дурацкой поляне? Это какая-то романтика или что?

– Скажи правду. Пока мы здесь. Я тебя внимательно слушаю.

Он покосился на дерево, на птиц в небе, которые продолжали громко и обрывисто переговариваться между собой на непонятном птичьем языке. Наверное, птицы – это мысли, которые остались на этой поляне навсегда.

– Никогда не обманывала, – сказала Аленка. – Это все?

Впервые он увидел эту поляну, дерево и странных птиц в тринадцать лет.

Лесная тропинка увела с утра в чащу. Ветер мягко толкал в спину, журчащие ручьи разбегались в стороны. Едва рассвело, солнце не набралось сил, светило лениво, разбрасывало редкие лучи острыми иглами – то тут, то там. Сеня представлял, что он путешественник, как в книгах Луи Буссенара или Эрнеста Сетон-Томпсона. Вокруг не лес, а самые настоящие джунгли. Где-то в них прячутся индейцы (без сомнения, кровожадные и краснолицые, с луками и стрелами, на красивых лошадях и с перьями в головах). Наверняка можно было найти золото или заброшенный храм со скелетами внутри.

Вместо этого Сеня нашел дерево.

Оно стояло посреди поляны, в изумрудно-желтоватом свете, облепленное птицами, раскачивалось от ветра и издавало тихий глухой скрип, словно где-то внутри могучего ствола прокручивался старый, давно не смазанный механизм.

Сеня подошел ближе. Встревоженные птицы поднялись в небо. Ветки раскачались с новой силой, и изнутри дерева донеслось скрипучее: «Цвирк-цвирк». Это не механизм, решил Сеня. Это кто-то хотел выбраться изнутри. Леший какой-нибудь.

Сеня дотронулся ладонью до ствола и понял, что кора сухая и теплая, чуть шершавая, как мелкая наждачная бумага. Изнутри же дерева что-то отозвалось тугим и протяжным эхом, словно пульс ударил по ладони, лежащей на коре, и проник в сознание.

Подчинившись внезапному порыву, какие бывают у подростков сплошь и рядом, Сеня сказал:

– Если ты волшебное дерево, то сделай так, чтобы пошел дождь! Прямо сейчас пусть пойдет!

Небо оставалось безоблачным, дождь, конечно же, не пошел, но изнутри снова отозвалось эхо, или это был протяжный скрипучий вздох.

– А что же ты можешь? – разочарованно спросил Сеня. – Что ты вообще такое?

В тот момент дерево ответило ему. Он не слышал настоящих слов, то есть не было звуков, способных коснуться его ушей, но внутри головы раздался отчетливый голос – на уровне подсознания, будто вырывающийся из многовековых глубин. Сеня понял, что нужно сделать. Вот так сразу.

Что-то сидело внутри дерева. Древнее нечто, существо – материальное или нет, не разобрать. Оно изголодалось от одиночества и тишины. Оно хотело внимания, жаждало разговоров.

Холодок пробежал по затылку. Сеня кашлянул, но руку не убрал, а, наоборот, дотронулся ладонью до выпирающего отростка и почувствовал вибрацию.

– Я не умею плавать, – вдруг сказал он. – Хотя всем говорю, что умею. Но если нырну – то не вынырну никогда. Не получается. Даже в бассейне в школе стараюсь быть там, где ногами можно дотянуться до дна.

Древнее нечто добродушно ухнуло, соглашаясь. Будто оно знало правду, и эта правда – а вернее, искренность – из уст Сени была самым сладким блюдом, которое оно пробовало. На ветку присела крохотная черная птица, посмотрела на Сеню, склонив голову. Блеснули желтые глазки.

Цвирк-цвирк.

– Тебе нужно рассказать что-нибудь еще?

Кто же откажется от лакомства, которого не было много лет?

– А что будет, если мои истории окажутся выдуманными? – спросил Сеня, поглаживая ладонью шершавый ствол. – Можно тебе рассказать что-нибудь из моих приключенческих книг, например?

Он получил ответ довольно быстро. Нечто, сидящее в дереве, знаете ли, не любило лжи и выдумок. Ложь его раздражала. Делала безумным, что ли? Так что не надо лгать, воздержитесь.

Птица цвиркнула еще раз и вспорхнула, оставив раскачивающуюся ветку.

Сеня вдруг понял, что хочет рассказать обо всем, что случилось с ним в этом году. О школе, друзьях, недругах, о прочитанных книгах и о летних каникулах. О папе и его друге, полковнике, который отлично играет на гитаре. Все-все рассказать.

Он сел, прислонившись спиной к дереву, и говорил несколько часов. Чувствовал, как древнее нечто касается сквозь кору его загорелой кожи, пробирается в мысли, приятно будоражит чувства.

Сеня назвал его Лешим. Просто потому, что это имя больше всего подходило.

Леший, который сидит в дереве.

Ложьложьложьложь

Сеня закрыл глаза и представил, что в голове у него – в правом виске у глаза – сидит крохотная черная птичка. Она вцепилась коготками в висок и бьет, отчаянно лупит клювом по черепу.

Ложьложьложьложь

– Это все? Допрос окончен? – спросила Аленка, недовольно хмуря нос. – Я-то думала, сюрприз какой-нибудь. А ты снова за старое. Сколько можно ревновать?

Внутри дерева, под теплой и шершавой броней, ворочался разозленный Леший.

Сеня открыл глаза. Облегчение не пришло, а, даже наоборот – стало вдруг до боли тоскливо, будто залили прямо в душу едкого и зловонного яда.

Он просто хотел быть счастливым. А тут…

– Ты мне не веришь? – хмыкнула Аленка и посмотрела зачем-то в телефон. – Что мне сделать, чтобы ты перестал постоянно меня в чем-то подозревать? Я устала оправдываться.

Сеня чувствовал дрожь дерева. Будто крохотные разряды поднимались от корней к небу. Один за другим. Неприятные ощущения. Не такие, как обычно.

Он взял Аленку за руку, чтобы на контрасте почувствовать тепло ее души. Птичка внутри черепа пробила какую-то болезненную дырку и угодила клювом в место, где жила любовь.

Десять лет коту под хвост.

– Нам надо идти.

– И это все? Мы столько плыли и шли только для того, чтобы ты спросил, изменяла ли я тебе? Глупо, не находишь?

Сеня заторопился с поляны, потянул Аленку за собой. Она, слава богу, не сопротивлялась. Над головой кричали птицы, а в спину уперся тяжелый древний взгляд недовольного Лешего.

– Ну что мне тебе еще сказать? Опять надулся? Ты с пустого места сейчас взял и надулся, знаешь? – бубнила Аленка.

У нее были холодные и немного влажные пальцы. Ему нравились эти пальцы. От их прикосновения у него будто мурашки бегали по коже.

Сеня раздвинул ветки, вынырнул в прохладную мякоть леса и шел еще минут пять, не разбирая дороги, по влажным кочкам мха и сухим пыльным тропкам с желтеющей травой.

– Ты же хотела, чтобы я рассказал, да? – спросил он, задыхаясь от быстрого шага. – Так вот, слушай. Я это дерево нашел много лет назад. Или оно меня к себе притащило, не знаю. Только оно не простое. Внутри сидит что-то. Леший, может, или какой-нибудь инопланетный монстр. Все, что снаружи – кора, ветки, листья, птицы летающие, – это все ненастоящее. На самом деле там нечто… древнее и могучее, обладающее великой силой. Может быть, его заточили там или оно просто сидит, не хочет вылезать. Не знаю.

– Ты сбрендил? – слабо поинтересовалась Аленка и попыталась остановиться.

– Если бы. Мы с ним… вроде как приятели. Я его подкармливаю раз в год, а питается оно историями. Правдивыми, понимаешь? Моей жизнью. Это Леший мне сам сказал. Истории для него – любимое лакомство. Все, что происходило со мной за год, подробно, красочно.

– Зачем?

Он неопределенно пожал плечами. А зачем люди подбирают на улице котят и приносят их в дом? Или зачем спасают от смерти голубей с переломанными крыльями? Из жалости? Так вот и здесь. Леший вызывал в Сене какую-то противоестественную жалость.

– Как только я возвращаюсь от бабушки в город, мне сразу хочется вернуться обратно, – сказал Сеня. – Ты когда-нибудь замечала такую вещь? Находишься в одном месте, но постоянно думаешь о другом. Как будто там, где нас нет, мы счастливы по-настоящему. Я постоянно думаю об этом дереве. Моя жизнь складывается из историй, которые я запоминаю, чтобы рассказать ему. Когда появился телефон, я стал записывать. Прям писателем заделался. Глупо звучит, да? Но я ничего не могу с собой поделать. Как только приезжаю сюда, сразу плыву к поляне, сажусь у ствола и начинаю рассказывать. В этот момент я самый счастливый человек на земле. Только это счастье короткое. Как будто я псина, которую спустили с поводка на пару часов. Да пусть даже дней – все равно мало…

– Ты идиот? Ты слышишь вообще себя? – Аленка попыталась выдернуть руку. – Допустим… это правда. Ты никогда не думал, что эта хрень внутри дерева попросту тебя использует? Ну, как пришельцы из «Доктора Кто», которые питались людскими страхами. Ты будто сам приносишь себя на блюде, как лакомство…

Сеня повернулся, впился взглядом в ее красивые зеленые глаза.

– Возможно. Но здесь я счастлив… пусть ненадолго. А с тобой, думал, стану счастлив навсегда… Теперь моя очередь, солнце. Я точно знаю, что ты изменила. Расскажи – как? С кем? Когда? Понимаешь, я предложение хотел сделать. Чтобы любовь до гроба, свадьба, детишки, все дела. Мне даже в голову не могло прийти, что ты солжешь. Я только что там, на поляне, понял, что могу тебя потерять.

Она попыталась улыбнуться, но ее губы дрожали. Взгляд сделался капризным.

– Ты ревнивый очень, – сказала Аленка. – Тебе же ничего нельзя рассказать. У тебя любой парень в радиусе ста метров – потенциальный любовник. Я в кафешке не на того посмотрю – ты уже злишься. Злишься ведь?

Сеня смахнул капли пота со лба.

– С кем спала?

– Ни с кем. Идиот.

– Тогда что?

– Ты правда веришь в сказку про Лешего?

– Я хотел задать один вопрос, там, на поляне, и задал! Это существо на ложь реагирует, как на удар током.

– Заладил… – Аленка выдернула ладонь и пошла вдоль извивающегося ручья, пиная ногами листья.

Она всегда так себя вела, когда обманывала. Давала время для маневра. Сеня заторопился следом, отмахиваясь от тучи мошкары, кружащейся в звенящем закатном мареве.

– Пойми, дурочка. Я с тобой сейчас! Я тебя с поляны только что увел.

– Это важно?

– Это мой выбор, понимаешь? Плыл сюда и думал, что вот ты скажешь правду, я буду точно, на сто процентов, уверен, что не лжешь.

– Если бы хотел счастья, не спрашивал бы.

Сеня упорно мотнул головой.

– Как объяснить-то? Я все еще хочу быть счастливым. Мы будем вместе. Просто нужно было знать правду. Чтобы не было тайн.

Она остановилась, и Сеня остановился тоже. За глазом у виска продолжала пульсировать боль.

– Мальчик на работе, из соседнего офиса, – сказала Аленка негромко, не оборачиваясь. – Ухаживал за мной. Пару раз цветы подарил. И мы с ним как-то выпили кофе после работы. Ну, посидели пару часов, поболтали. Я ему ясно дала понять, что между нами ничего не может быть. У меня есть любимый человек. В общем, один раз посидели и все. Больше не ухаживает.

Сене вдруг сделалось нестерпимо душно. Захотелось окунуться в воду, в ту самую мутную жижу, под завитки ледяного течения.

– И это все?

– А что ты еще хотел? Я что – дура?

Сеня помолчал с минуту, размышляя. Подошел, подхватил Аленку за ладонь и повел сквозь лес.

– Куда мы теперь торопимся?

– Уплывем отсюда, и дело с концом. Если до заката управимся, то, думаю, все будет хорошо. Хрен с ним, с Лешим. Покормился, и хватит. За десять лет-то. Отпустит, никуда не денется…

Сеня сообразил, что бубнит под нос, будто оправдывается, а потом вдруг остановился, чувствуя, как внутри живота что-то болезненно задрожало. В полуметре от него стояла ель, закрывая обзор густыми ветками с голубоватыми иголками.

Он раздвинул ветки, ощущая покалывания иголок о кожу. В глаза брызнул яркий свет.

– Мы вернулись? – тихо спросила из-за плеча Аленка. – Как это случилось?

За елью оказалась поляна. Та самая. В центре – дерево, вокруг мохнатой и рваной шапки которого все еще кружились встревоженные маленькие птицы.

– Кажется, он не любит, когда кто-то пытается сбежать.

Много лет назад Сеня привел к Лешему Нину.

После полутора лет любовной лихорадки, со страстью, упреками, домыслами, обманами, бурными ссорами и не менее бурными примирениями, Сеня понял, что смертельно устал от отношений. Нина начала его раздражать. Сначала в мелочах, потом во всем сразу. Ему не нравилось, как Нина чистит зубы, как режет хлеб, как улыбается, обнажая зубы, и даже как носит челку. Он мог вспылить от этих ее глупых смешков в несмешных моментах фильмов или устраивал скандал из-за того, что Нина разулась не на коврике, а чуть дальше, оставив грязь на паркете.

В конце концов Сеня стал подозревать, что у Нины кто-то есть. Эта мысль не давала ему покоя. Он даже несколько раз проверял ее телефон. Ничего не нашел, но остался при своем мнении. Нина была хитрой, могла удалять сообщения и переписываться вне дома.

Незадолго до июля он стал все чаще думать о том, что хочет взять Нину с собой в деревню. Поляна с деревом его манила. Истории, накопленные за год, томились и желали, чтобы их рассказали. Это были странные и противоестественные ощущения. Хотелось прикоснуться к стволу, ощутить тягучее напряжение древней силы, что копилась внутри годами и никак не могла высвободиться.

Сеня дождался лета, купил билеты в деревню и устроил Нине сюрприз. Он никогда не вывозил ее за пределы города, а тут на две недели на природу! Лес, ягоды, домашняя еда, шашлыки, река – красота! Кто бы отказался? Вот и Нина не отказалась.

Сеня терпел ее икающий смех, отвратительный запах духов, то, как Нина гладит пальцами по его груди во сне, и все время думал о том, как приведет ее к Лешему и задаст Нине самый главный вопрос.

Если Леший чувствует ложь, то и Сеня почувствует.

Через несколько дней, когда Нина освоилась в деревне, он посадил ее в лодку и повез по давно выученному маршруту, к тишине и покою таинственной поляны. Сеня как сейчас помнил, что у Нины был темно-синий купальник, а еще капли воды падали ей на лицо, и в ярком солнечном свете губы и нос блестели. Сеня торопился, потому что нечего ему было здесь делать с кем-то посторонним. Свидания с Лешим всегда происходили один на один.

Однако дерево встретило спокойно. Птицы с его веток взвились к небу и закружились над головами. Нина рассмеялась («Посмотри, как их много! Я в жизни столько воробьев не видела!»). Хотя это были не воробьи.

Сеня попросил ее положить руку на ствол, прислонился сам. Он почувствовал, как древнее нечто под корой замерло в ожидании, напряглось. Будто разряды тока пробежали по пальцам, а в сознание проникли новые, неизвестные ранее ощущения.

Тот, кого звали Лешим, ждал и облизывался. Сеня почувствовал многолетний, едва сдерживаемый голод. Он исходил откуда-то из-под земли, поднимался по стволу, к веткам. От напряжения дрожали листья, а мир вокруг налился тяжелым тусклым светом, словно готов был вот-вот лопнуть и исторгнуть из себя нечто страшное и неизвестное современному миру.

– Ты что-то хотел спросить? – Нина снова засмеялась противным смехом.

Сеня поморщился. Он прислушивался к ощущениям, которые связывали его с узником внутри дерева. Животный голод, желание полакомиться историями – все это давило и не давало сосредоточиться.

Мир дрожал, переливался и потрескивал от напряжения.

А если скормить ему ложь прямо сейчас? Это как шарахнуть водой на раскаленные угли.

Лопнет. Как есть лопнет. Одна реальность ворвется в другую. И что же будет потом?

– Знаешь… – пробормотал Сеня. – Пойдем отсюда. Прогуляемся. Смотри, вон ежевика спелая. Говорят, она здесь самая вкусная.

Через два дня Сеня приехал в лес один, добрался до поляны и долго сидел, прислонившись к дереву, в молчании. Дерево отдавало ему свое тепло, но сидящее внутри нечто томилось в ожидании, напряженно дрожало, касалось Сениных мыслей, будто соскучившийся пес, требующий внимания.

– Ты бы сделал с ней что-то плохое, да? – спросил Сеня. – Ты ведь не смог бы сдержаться?

Леший не ответил.

Именно сейчас Аленка вздумала испугаться. Прижала ладони к лицу, пробормотала глухо:

– Как мы здесь оказались? Мы не могли заблудиться. Это абсурд.

– Мы и не заблудились, – хмуро ответил Сеня, разглядывая поляну сквозь ветви елей.

Казалось, что где-то здесь появилась незримая граница, пересекать которую нельзя. Девушку Нину он готов был простить. Девушку Алену – нет.

– Ты же говорил, что много лет здесь бываешь. – Она тряхнула головой. – Неужели не сможешь договориться? Блин, что я несу? Как какое-то дерево может нас не выпускать из леса?

Сеня устало кивнул в сторону поляны.

– Хочешь проверить? – спросил он. – Попробуй. Подойди ближе. Если оно вообще даст тебе подойти.

– Ты страшные вещи говоришь.

– Не надо было врать.

– Сеня, дорогой, любимый, я же не… блин. Тебе не докажешь. Пошли отсюда быстрее. Темнеет уже. Попробуем выбраться.

Действительно, темнело. Тоже как в сказках – стремительно, будто кто-то невидимый разливал ведрами с неба черноту со звездами. Хотя по всем прикидкам выходило, что еще рано темнеть.

Они снова углубились в лес, в противоположную от поляны сторону. Сеня чувствовал дрожь, разливающуюся по земле, под ногами. В затылок крючьями вцепилась злость. Не было бы на свете вранья – не случилось бы неприятностей.

Под ногами хлюпало. Шли не разбирая дороги, не ориентируясь. Лес вмиг стал чужим. Деревья вокруг незнакомые, тревожные, ветер колючий, жаркий. К щеке прилипла паутина. Сеня сорвал ее, и на подушечках пальцев остался противный скользкий след. Где-то рядом река, но ее не слышно и не чувствуется. Звуки вокруг – клекот птиц и шелест листьев. Вспотела спина и подмышки.

Внезапно словно из-под земли выросли ели. Встали плотно одна к другой. За их ветками можно было разглядеть поляну и дерево в центре. Вокруг падала ночь, а на поляне было светло. Кружились птицы.

Цвирк-цвирк

– Не пускает.

– И что нам делать? – Аленка испуганно посмотрела на Сеню. – Сенечка, милый. Что делать-то?

– Откуда мне знать? Думаешь, я тут каждое лето девушек врать заставляю?

Она заломила руки, подошла ближе:

– Не злись, пожалуйста. Мы же вместе сейчас. Я все-все поняла. Если это такая проверка, то давай ее закончим, а?

Сеня бы и сам хотел, чтобы это была проверка. За спиной Аленки, он видел, шевельнулись ветки, расступились, приглашая. Сеня чувствовал разряды тока, пульсирующие на поляне. Существо готово было разорвать реальность и выбраться наружу. Оно слишком долго томилось взаперти, скреблось когтями с обратной стороны упругой теплой коры.

Или, может, ему нужны были эти десять лет, чтобы набраться сил? Может, оно лакомилось его историями, словно набирало мышечную массу? А ложь – это сработавший детонатор, позволивший вырваться.

Сене вдруг захотелось взять Аленку за плечи и толкнуть. Сильно толкнуть, чтобы она залетела в окружение веток и оказалась на поляне. Тогда все быстро закончится. Кошмар окажется в прошлом. Можно будет уплыть отсюда и забыть на целый год.

Аленка увидела что-то в его взгляде, вздрогнула и сделала шаг в сторону. Сеня сбросил рюкзак, улыбнулся:

– Дурочка. Я не сделаю тебе ничего плохого. Мы же вместе, да?

Усилился ветер, вокруг зашелестели листья, и деревья принялись изгибаться и кружиться в странном сумеречном танце.

– Я тебя боюсь. Это же ты меня сюда привез. Теперь вот что происходит…

– Не надо было лгать, – повторил в очередной раз и понял, что цепляется за мысль как за спасательную соломинку.

Он протянул руку – слишком бледную в надвигающейся черноте.

– Пойдем отсюда. Попробуем еще раз.

Аленка несколько долгих секунд смотрела на его ладонь. Ветер растрепал ей волосы. Черные локоны хлестали по щекам и закрывали глаза. Потом Аленка бросилась бежать.

– Стой! Пропадешь!

Он ринулся следом, зацепился за рюкзак, упал. Рука подвернулась, щекой угодил в теплую глину и выругался сквозь зубы. На себя, на Лешего, на Аленку. Когда вскочил, увидел, что Аленки уже нет.

Ночь упала стеной, в какой-то миг стало темно, хоть глаз выколи. Где-то высоко над головой сверкнул огрызок луны, выхватывая силуэты деревьев. Волком взвыл ветер. Сеня побежал не разбирая дороги.

– Аленка! Прости дурака, ну! Давай вместе выбираться! Давай вместе!..

Он кричал, пока не охрип. Остановился, тяжело дыша. Показалось, что где-то скрипят и с хрустом ломаются ветки, словно что-то большое и тяжелое неторопливо идет сквозь лес.

Это был Леший. Выбрался наконец. Сколько лет сидел он внутри дерева и ждал, когда кто-нибудь придет к нему и поведает очередные истории? Сколько у него таких, как Сеня, доверчивых и наивных, считающих, что это такая интересная и безопасная мистическая встреча? Непуганых идиотов современного мира. Наверняка сюда приходили и другие, подкармливали несчастного узника, думая, что делают что-то для своей выгоды, а на деле просто приближали момент, когда Леший сможет создать разлом и протянуть в рваные щели реальности крючковатые пальцы-сучки, обросшие увядающими листьями.

Сеня побежал дальше. Если бы он остановился, то умер бы от страха.

Незаметно стало светлеть: это был бледный и мягкий лунный свет. Он скользил по дрожащей глади воды. Ветер яростно вытолкнул Сеню из-за деревьев. Он с разбега забежал по колено в воду. Ноги утонули в холодной глине, а кожа мигом покрылась мурашками. Звонко клацнули зубы.

По небу плыла луна, а еще видны были птицы – множество птиц, – что кружились высоко над головой и кричали, кричали так, словно это была последняя ночь в их жизни.

Цвиркцвиркцвиркцвиииииирк

– Сеня!

Он повернул голову и увидел сначала Аленку, а затем лодку. Аленка спустила ее на воду и сейчас пыталась отвязать веревку от ствола высохшей ивы.

– Я сейчас! Помогу. Не убегай только. Не убегай!

Сеня выбрался на берег, сбросил сандалии и побежал босиком, проваливаясь в глину.

Аленка плакала. Сеня прижал ее к груди, чувствуя, как дрожит любимая в объятиях. Хотел прошептать, что все будет хорошо, но не был в этом уверен.

– Запрыгивай в лодку. Сейчас уплывем.

Он принялся распутывать конец веревки непослушными и трясущимися пальцами. Птицы кричали громче, на изломе, а от ветра заложило уши. Аленка забралась в лодку и сидела на носу, обхватив колени руками.

– Сеня, солнышко… – сказала она. – Прости меня за все. Я не хотела. Я правда люблю только тебя. Всегда буду любить.

– Потом поговорим, – цедил Сеня сквозь зубы. – Я тоже был дурак.

Он хотел сказать много чего. Представил, как сейчас отвяжет лодку, вытолкнет на воду, и они поплывут прочь от этого проклятого места, по течению Мечки. Через час-полтора доберутся до деревни, Сеня поставит чайник, выудит из холодильника мороженое и конфеты. Аленка будет валяться на диване, приходить в себя. Позвонят родителям по скайпу, пусть те будут в квадратиках, но зато свои, родные! Оба постараются забыть, что произошло в лесу, ведь в доме будет гореть мягкий ламповый свет и будет тепло, а ветер, птицы, колючие ветки, грязь и Леший останутся в прошлом навсегда. Они поженятся через год, потому что Аленка – та, что нужна. К черту секреты. Пусть будут. Сеня даст Аленке столько свободы, сколько надо. В конце концов, крепкие отношения всегда строятся на доверии.

Так он думал, пока развязывал веревку. А потом лес расступился, выпуская на берег реки Лешего.

Полопались могучие стволы, захрустели ветки; деревья с треском припали к земле, взметая разлапистые корни с комьями сырой земли. Ветер яростно взвизгнул, разгоняя черноту. На миг стало ослепительно ярко, и Сеня увидел, как разрывается реальность, как мир покрывается глубокими трещинами, сквозь которые выбирается, словно из спального мешка, то самое древнее нечто.

Существо тянуло в их стороны морщинистые руки с крючковатыми пальцами, похожими на ветки. Из пальцев торчали жухлые листья, трепетали от порывов ветра. И еще Сеня увидел большие зеленые глаза, скрытые в потрескавшейся коре, и рот увидел, полный заостренных сучьев, с сочащейся по подбородку смолой, которая капала тугими вязкими каплями на землю.

Тогда Сеня закричал.

Леший загородил небо, исчезла луна, и только черные силуэты птиц метались вокруг, истошно вопя. Сеня видел, как Леший выдернул из лодки Аленку словно куклу, скрутил, смял и принялся трясти. Воздух сделался обжигающе горячим, в открытый рот словно набили углей.

Мир ломался и рвался на лоскуты, впуская в реальность брызги ослепительной черноты.

Леший переломил Аленку пополам и запихнул в рот, сомкнув челюсти-сучья. Брызнули капли смолы. Он зачавкал с громким посасывающим звуком.

Что-то лопнуло внутри Сениной головы, и чернота набросилась, как стая собак, уводя за собой в иные миры…

Глубокая ночь принесла долгожданную прохладу, мягкую и колючую, как бабушкин свитер.

Сеня очнулся, перевернулся на спину и несколько минут смотрел на небо, усыпанное звездами, разглядывал полумесяц в рваных облаках и пытался вспомнить, что произошло.

Теплая грязь облепила щеки, затекла за шиворот, между лопаток. Очень хотелось пить. А еще вокруг было удивительно, неправдоподобно тихо. Лес будто замер в ожидании.

Сеня приподнялся на локтях и увидел лодку на берегу и силуэт Аленки, сидящей в лодке. Аленка подставила кукольное свое личико ночному небу и не шевелилась.

Он вспомнил все, вскочил, подбежал к лодке, запрыгнул в нее и приобнял Аленку за плечи. Аленка не реагировала. Взгляд ее был задумчивый – или отрешенный, не разобрать. Она даже не моргала. Только дышала сипло, с тихим присвистом.

Губы у нее оказались холодные и потрескавшиеся. Влажные волосы растрепаны. Тело обмякшее, безвольное, будто внутри перемололи в крошку каждую косточку.

– Аленка, милая, очнись же! Очнись, ну? – Он похлопал ее по щекам, потряс, сжал ледяную ладошку.

Аленка разглядывала небо.

Вернее, это была уже не Аленка, а только ее оболочка. Что-то, что оставили за ненадобностью. Невкусное или неперевариваемое.

Сеня взвыл, выпрыгнул из лодки и долго бил кулаками по воде, пока не промок насквозь, а от холода онемели губы. Он затих, прислушиваясь. Миру вокруг не было никакого дела. Река продолжала медленное путешествие с востока на запад. Успокоившийся ветер играл в ветвях деревьев. Месяц скрывался за облаками и выныривал вновь. Все вокруг было обыденным до боли в зубах. Настоящим.

– Пойдем! – Сеня взял Аленку за руку, потянул.

Она не сопротивлялась. Вдвоем вошли в лес, в окружение внезапно узнаваемых деталей и мелочей. Лес снова стал дружелюбным и приветливым.

Через несколько минут обогнули ручей, оказались возле елей. Сеня раздвинул ветви, вышел на поляну.

Дерево стояло одинокое и старое. Птиц на нем не было, зато миллионы веток оказались совершенно голыми, а вокруг ствола навалило сугробы скрюченных гнилых листьев. В нескольких местах кора лопнула, обнажая темные извилистые трещины.

Сеня усадил Аленку прямо в листья, а сам положил ладонь на ствол. Ожидал тепла, но кора оказалась холодной и с липкой загустевшей смолой.

– Я никогда не любил Аленку, – сказал он. – Мне нужен был от нее только секс, а еще чтобы друзья завидовали. Она ведь как куколка, красивая, покладистая, молчаливая. Так что хорошо, что ты ее забрал.

Дерево не отвечало. Сеня помолчал, прислушиваясь. Он не чувствовал разрядов тока, которые должны были пробежать под корой в ответ на его ложь.

– Отреагируй! – сказал Сеня холодно. – Мне надо, чтобы ты выбрался оттуда, чтобы мы встретились лицом к лицу. Запихни меня в пасть, прожуй и выплюни. Я хочу быть таким же, как она. Выбирайся, проклятая тварь!

Он ударил кулаком по стволу, и где-то внутри зародился звонкий протяжный гул, словно дерево было полое.

– Я могу врать тебе сколько угодно! Я дам тебе столько лжи, сколько захочешь! Только выберись, мразь! Сожри меня! Сделай меня таким же, как она!

Откуда-то сверху медленно спикировал темный высохший лист. Все вокруг было мертво и тихо. Узник покинул свою тюрьму, его здесь больше не было.

Сеня взял Аленку за руку. Она поднялась тоже, будто ждала. Все смотрела на луну, щурясь.

Вдвоем они ушли с поляны и быстро вернулись к лодке. Казалось, лес расступался перед ними, услужливо подсказывая дорогу. Сеня усадил Аленку на лавочку, вытолкнул лодку в воду и забрался сам. Взялся за весла.

Взмах, второй, третий.

Темная вода плескалась под веслами. Сеня не оборачивался, но чувствовал, что в спину ему кто-то смотрит.

Кто-то, кто затаился в лесу, – древний, спокойный и свободный.

Похороны старых вещей

– Пап, пап, смотри! – Юлька взволнованно тычет пальцем куда-то вглубь вагона. – Ты видел это? Ты ВИДЕЛ? Там дядя сидел, такой, в шляпе и очках! В самом деле! НАСТОЯЩИЙ! А потом – бац! – и пропал куда-то!

Ей пять лет, и она очень любит «перевозбуждаться». Этот термин Ася вычитала на каком-то женском форуме и взяла в оборот. Это решало многие проблемы с ребенком.

Юлька дерется в садике? Перевозбуждается.

Юлька закатывает истерику, когда не хочет есть кашу? Точно. Перевозбудилась.

Не хочет идти к врачу и плачет? Отличный, стало быть, диагноз. Подходит.

Я отношусь к этому проще. Юлька всего лишь маленькая девочка, у которой слишком много фантазий в голове. Иногда они вырываются наружу и бывают… скажем, слегка шумными.

– Какой дядя? – спрашиваю, отрываясь от газеты.

– Вон там! Вон там! – Щеки ее краснеют от волнения. Юлька отчаянно хочет, чтобы ей поверили. – Он недавно зашел! А теперь пропал! Представляешь?

Я смотрю, куда указывает Юлька. В вагоне электрички немноголюдно. Середина недели, обед, кто в такое время вообще выезжает за город? Два человека спят. Несколько старушек сгрудились ближе к дверям. Кто-то читает книгу.

– Не понимаю, – говорю.

Юлька, не в силах объяснить, хватает меня за руку и тащит по проходу.

– Смотри! Смотри! Я ЖЕ ГОВОРИЛА! – Она захлебывается воздухом от радости и кашляет.

На лавочке лежат очки и шляпа. Старые такие очки, в толстой оправе. А у шляпы потрепанные края.

Пытаюсь вспомнить, ходила ли Юлька по вагону с начала поездки. Вроде бы нет. Сидела рядышком, сначала играла во что-то в телефоне, потом листала книжку, затем доставала из розового своего рюкзачка то детскую косметичку, то зеркальце, то резинки для волос (эта истинная маленькая женщина к пяти годам успела замусорить рюкзачок огромным количеством разнообразного хлама).

– Ты как это увидела?

– Тут дядя сидел! – настаивает Юлька. – Потом мы в тоннель заехали, чернота наступила, и он пропал. Я прямо на него смотрела и все прекрасно видела!

Фантазерка со стажем. Вечно находит какие-то старые и никому не нужные вещи и тащит их в дом. Недавно приволокла грязную расческу с тремя уцелевшими зубчиками. Хвалилась, что наткнулась на нее совершенно случайно. Хорошо хоть, вещи пропадают из дома так же быстро, как и появляются. Юлька не сильно заботится о сохранности коллекции.

Между тем Юлька берет очки, вертит их с любопытством.

– Можно я их себе заберу?

– Зачем?

– Вдруг этот дядя правда исчез? – Она уже сомневается в своих словах. Потом добавляет: – Вдруг он умер, когда стало темно? Чернота его съела! Тогда его вещи надо похоронить!

Я вздрагиваю от неожиданных слов. Неосознанно, на рефлексах, треплю Юльку по золотистым кудрям.

– Ну что ты такое говоришь, глупая. Несерьезно как-то.

– Я похоронила дедушкин пиджак и галстуки, – добавляет Юлька серьезным тоном. – И тогда он перестал мне сниться.

Как считает Ася, одной из причин появившихся «перевозбуждений» стала смерть дедушки год назад. Юлька видела, как он умер. Дедушка повел Юльку к холодильнику, чтобы достать мороженое, и у него остановилось сердце. Падая, дедушка задел головой край стола. Когда мы услышали истошные Юлькины крики и вбежали на кухню, то увидели следующую картину: в темноте кухни (дедушка почему-то решил не включать свет) горит яркий квадрат света от холодильника. В этом свете особенно четко видно перекошенное от испуга лицо дочери. У ее ног лежит на боку дедушка, и тело его мелко-мелко трясется.

Я помню, как Ася подхватила Юльку на руки. Свободной рукой захлопнула дверцу морозилки. Это была короткая секунда черноты. Потом я включил свет.

– Он мне долго снился, – говорит Юлька, выдергивая меня из воспоминаний. – Пришлось взять его вещи и похоронить их. Так положено!

Меня удивляет серьезность ее тона. Удивляет и обескураживает.

– Если хочешь, – говорю, – возьми очки со шляпой, и пойдем уже сядем.

– Ты мне не веришь, а так и есть. На похоронах могут находиться только дети. Если взрослого пригласят, то он больше никогда оттуда не вернется. Уйдет вместе с мертвым. Взрослый слишком тяжелый. Груз жизни не даст ему выкарабкаться.

– Пора переставать смотреть телевизор, – бормочу я. Хотя, наверное, дело не только в телевизоре. Сейчас на детей вываливается отовсюду столько информации, что они просто не успевают все переварить. Вот и выдумывают всякое.

Электричка начинает притормаживать на какой-то очередной безымянной станции. За окном мелькают покрытые зеленой мякотью деревья.

Юлька подхватывает вещи и бежит по вагону к рюкзачку. Запихивает сначала очки, потом шляпу. Улыбается, довольная.

Я говорю:

– Ты мне никогда не рассказывала про похороны… вещей.

– Ты же не спрашивал. Мама тоже не спрашивала.

– Тебе снился дедушка?

– Очень часто. Мне снилось, что он ищет свой пиджак и какой-нибудь галстук. Будто не успел одеться перед тем, как…

Снова сбивчивый детский голосок звучит чересчур серьезно. Мне кажется, что где-то внутри Юльки скапливается то самое «перевозбуждение», которое потом с шумом вырвется наружу.

– И поэтому ты решила закопать его вещи. Чтобы дедушка их как бы нашел, да?

– Похоронить, пап, – морщит носик Юлька. – Я выкопала могилку у нас на даче, положила туда пиджак и галстуки – пять штук, на выбор, – потом прочитала молитву, как тот дядя на похоронах, бросила ком земли и только потом прикрыла землей.

Она именно так и говорит: «прикрыла землей».

Электричка останавливается. Я вижу пустынную бетонную платформу, тянущуюся в бесконечность, среди обступившего леса. Слышно, как открываются двери.

– Сама догадалась или кто рассказал?

– В голову пришло. – Юлька пожимает плечами и вдруг теряет к разговору интерес. – Я не помню.

В вагон никто не заходит.

«Осторожно, двери закрываются».

Электричка едет дальше.

Я мну в руках газету, но понимаю, что не могу прочесть ни слова. Стоит один раз оказаться с ребенком без Аси, и сразу узнаешь много нового.

На секунду – или чуть больше – вагон погружается в темноту. Проехали какой-то тоннель.

– Вот, папа, вот! – кричит Юлька и подпрыгивает с места. – Ну как же ты НЕ ВИДИШЬ?

Признаться честно, я увидел. Спящий через два ряда на двух сиденьях человек пропал. Именно в тот момент, когда стало темно. Упал или еще что…

Я вскакиваю, подбегаю туда, где он только что был. На сиденье пачка сигарет и зажигалка. Больше ничего. Хватаю пачку. Внутри три сигареты, крошки табака. Оглядываюсь. В вагоне нас сейчас семь человек. Три бабушки, еще один спящий, мы с Юлькой и девушка лет двадцати.

– Чертовщина какая.

Юлька чуть ли не подпрыгивает от возбуждения. Хватает зажигалку, крутит-вертит.

– Пап, я же говорила! Я же говорила, ВИДИШЬ?!

Ей легко, она ребенок. А я ловлю себя на мысли, что уже ищу рациональное объяснение. Что-нибудь про оптические обманы, розыгрыши, усталость. Во взрослой жизни чудес нет, но всему приходится искать оправдание.

Подхожу к бабушкам.

– Вы там человека спящего не видели? – спрашиваю. А сам мну сигаретную пачку вспотевшими пальцами.

– Да они всегда тут спят, – отвечает одна. – Углядишь за ними, как же.

Снова мелькает темнота. Проехали под мостом. Что-то задребезжало и гулко лязгнуло. Электричка начала притормаживать.

Юлька берет меня за руку, бормочет:

– Пап, я зажигалку возьму, ладно?

Сдалась ей эта зажигалка…

Очень хочется выйти. В вагоне душно. Мысли делаются рассеянными. Перебираю в уме тысячи причин, по которым мог бы отказаться от поездки. Хотя на самом деле ни одна бы из них не сработала. Сегодня у меня выходной. Я сижу дома с дочкой. Так почему бы не смотаться за город к бабке, которая (единственная, блин, на всем свете) отлично вправляет шейные позвонки. Ася позвонила с утра, попросила отвезти, раз подвернулся удачный день. Разве я мог отказаться?

Электричка, дернувшись, останавливается.

Прищурившись от яркого солнца, разглядываю название станции на табличке у платформы. Размышляю над тем, что если выйти сейчас, то можно добраться до бабкиного поселка на маршрутке минут за пятнадцать.

Со скрипом раскрываются двери. Я почему-то жду, что в вагон зайдет человек, который тут раньше спал, и начнет искать сигареты и зажигалку. Может быть, у него даже будет объяснение произошедшему. Вполне себе рациональное. Взрослое. Но никто не заходит.

Юлька тянет меня за руку. Мы возвращаемся к своим местам. Юлька запихивает в рюкзачок зажигалку и звонко хрустит застегиваемой молнией.

– И ее тоже похоронишь? – спрашиваю.

– Обязательно. Я не хочу, чтобы ко мне кто-нибудь приходил во сне. А если этого дядю сожрала чернота…

Голосок ее тонет в протяжном скрежете. Электричка резко дергается – я едва успеваю подхватить дочку, – проезжает пару метров и застывает. Двери у нее не закрываются.

Ну, что еще?

– Кажись, опять поломатые вагоны пустили, – громко говорит одна из бабок. – С прошлой осени так! Двери где-то заклинило. Ну, теперь стоять часа два будем.

– Отлично! – Настроение портится стремительно. Набираю Асю, чтобы высказать ей все, что думаю о поездке, выходном и о бабке с ее шейными позвонками.

Ася не берет трубку. Ее работа не шибко-то позволяет разговаривать по телефону, когда вздумается. Ничего. Перезвонит. Набираю пару сообщений в мессенджере, отправляю и после этого успокаиваюсь.

Юлька смотрит на меня, приоткрыв рот, выжидает. Рюкзачок закинула за спину. Натянула кепку, козырьком почти на глаза.

– Идем?

– Куда это ты собралась?

– Я не хочу сидеть здесь два часа. Это же УЖАС какой-то! Давай лучше погуляем, пап, а? Давай погуляем?

Меня дважды уговаривать не надо. Подхватываю сумку, беру Юлькину ладошку в свою ладонь. Выходим из вагона. По платформе беспорядочно рассыпались люди из электрички. Из обрывков фраз понимаю, что действительно стоять придется долго. Кто-то уже спускается с платформы, к тропинке. Где-то неподалеку, судя по доносящимся звукам машин, есть трасса.

Юлька подпрыгивает на одной ноге, потом на другой. Начинает напевать песенку. Ей нравится гулять.

Спустившись с платформы, мы углубляемся в лес. Вдоль тропинки стоят урны и фонарные столбы. Деревья шелестят на ветру. Проверяю телефон. Ася еще не ответила.

– Папа! Папочка! – вопит Юлька радостно. – Смотри скорее! Белка! Это же БЕЛКА! Какая красивая!

Она бежит с тропинки вглубь леса.

– Стой, дурашка! – Иду следом. – Сдалась тебе эта белка.

Юлькин рюкзачок мелькает в траве. Она кричит:

– Пап, ну как ты не понимаешь! Это же настоящая белка! Такая КЛАССНАЯ! Надо ее сфотографировать!

Это из разряда «перевозбуждений». Юлька забывает обо всем, несется куда-то сломя голову и не может остановиться. Надо бы поймать ее, отвлечь и вернуть на тропинку. Последние полгода она раз десять куда-то убегала. Смотришь – стоит на детской площадке, а стоит отвести взгляд – и уже убежала в подворотню, словно увидала там старого друга или позвал кто…

– Иди ко мне! – кричит Юлька откуда-то. – Ну же, белочка! Я же тебя даже не вижу уже!

Ныряю под разлапистую еловую ветку, прохожу мимо ряда берез. Стараюсь не отрывать взгляда от Юлькиного рюкзачка. Кажется, стало темнее… и холоднее, что ли.

– Юль, давай остановимся, а?

Она будто не слышит. Тараторит:

– Белка! БЕЛОЧКА! Ты где? Иди ко мне! Я тебе орешков дам. У меня есть такие, грецкие, в сахаре!

Под ногами звонко хрустит, и сквозь подошву ботинка болезненно впивается что-то острое.

– Чтоб тебя! – едва не падаю. Опираюсь рукой о ствол дерева. Поднимаю ногу, нащупываю застрявшую в ботинке то ли иглу, то ли большую занозу. Вытаскиваю. Точно. Игла от шприца. Даже здесь, у черта на куличках. Загадили страну, наркоманьё. Теперь хрен знает что там на кончике иглы творилось… Проверяю телефон. Ловлю себя на мысли, что проверка сообщений помогает справиться с вновь нахлынувшим гневом. Ася все равно ничего еще не прочитала.

Понимаю, что вокруг тишина.

То есть настоящая тишина.

Я не слышу гула машин. Не слышу звуков ветра в листве. И – самое главное – я не слышу голос Юльки.

Холодок пробегает по затылку.

– Юль? – Оглядываюсь, но вижу лишь деревья, кустарники, сверкнувшую на солнце паутину. – Юль, ты где? Серьезно! Отзовись!

Застываю не дыша, прислушиваюсь. В уши будто наложили ваты. Делаю несколько шагов в том направлении, где в последний раз видел Юльку. Пытаюсь рассмотреть следы в густой траве. Хоть что-нибудь.

И тут начинает казаться, что я услышал ее голосок.

Или не ее?

Кто-то что-то говорит. За деревьями. Скрытый в листве и колючих ветках кустарника.

Торопливо иду – нет – бегу навстречу голосу! Раздвигаю руками ветки и выскакиваю на поляну.

Странная это поляна. Газон словно специально уложили. Он ровный и ярко – ядовито – зеленый. Как на футбольном поле. В три ряда высятся холмики, укрытые давно увядшими цветами. Могилы? Двенадцать крохотных могил!

Замечаю Юльку. Она стоит у свежей ямки метрах в десяти от меня. Рядом с ней еще две девочки, возрастом примерно такие же. Одеты во все черное. Третья девочка чуть поодаль, задумчиво ковыряет носком туфли комья вырытой земли. В руках у нее букет цветов.

– Что происходит?

Они будто не замечают меня. Смотрят в глубь вырытой ямы.

Делаю шаг в их сторону, и в этот момент какая-то невидимая сила крепко берет меня за плечи и дергает назад. Воздух с шумом вырывается из горла, легкие болезненно сжимаются, в глазах темнеет. Падаю, ломая ветки кустарника, роняю сумку. Что-то остро впивается под ребра. На глазах непроизвольно проступают слезы.

– Что, блин… – С хрипом, тяжело, вдыхаю. Поднимаюсь на колени, упершись руками в сырую холодную землю. От летнего жара не осталось и следа.

Юлька поворачивается ко мне, прижимает вытянутый указательный палец к губам.

– Вообще-то взрослым сюда нельзя, – говорит она негромко. – Это же только для детей, пап! Тут только дети! Я же говорила. Тебя пока никто не приглашал! Ты слишком тяжелый. ЖИЗНЬ слишком тяжелая!

– Какие, к черту?..

В мою сторону поворачиваются остальные дети, и тут я понимаю, что вряд ли этим девочкам по пять или шесть лет. Сто шесть. Двести. Миллион. Вот сколько. В их черных, без единого намека на белизну глазах застыло время. На их лицах отразилась вечность. Я не знаю, откуда это узнал. В этот момент мне становится безумно страшно.

Пытаюсь встать, но неведомая сила давит к земле. Колени впиваются в траву. Пальцы на руках немеют от напряжения. Тяжело дышать.

– Она дело говорит, – произносит одна из девочек. – Взрослым здесь не место. У нас, знаете ли, похороны.

– Похороны? Что?..

– Могилы. Вы не видите, что ли? Это участок кладбища оставшихся вещей. Юля принесла нам. Она умница.

Юлька роняет рюкзачок на землю у темного квадрата вырытой ямы. Расстегивает молнию – вжжжик! – вытаскивает сначала очки со шляпой, потом зажигалку.

– Они не будут мне сниться? – спрашивает с легким волнением.

– Дорогая моя, – отвечает девочка с цветами (что-то желтое, похожее на гвоздики), – тебе еще много кто приснится. Ты замечательный проводник. У тебя же много вещей дома, не так ли? Которые ты находила в черных переулках. Тени отдавали тебе то, что им не нужно. Чернота всегда оставляет мостик между миром живых и мертвых.

– Я… – Голос дочери дрожит. – Я не очень хочу собирать эти вещи.

– Прости, дорогая. Это не вопрос выбора.

Девочка с цветами и с глазами вечной черноты склоняется к Юлькиному уху и что-то торопливо ей шепчет. Я тихо вою от бессилия и злобы. Рвусь вперед. Мне не дают. С каждым рывком что-то колет в сердце, сдавливает мышцы, пригибает к земле. Боль раскатывается по руке, запоздало слышу глухой хруст и понимаю, что от напряжения сломал палец. Вывернул его к чертовой матери вертикально вверх. Кожа лопается, обнажая осколок кости. Но нет сил даже кричать. Просто заваливаюсь на бок, выворачиваю шею, чтобы не отрывать взгляда от Юльки… и вижу то, от чего хочется вопить: Юлькины глаза наполняются чернотой. Словно кто-то заливал в них густой черный сок.

Юлька бросает очки в свежую могилу. Туда же летит шляпа.

– Мой дедушка тоже там? – спрашивает она.

Девочки синхронно кивают, а затем каждая из них начинает зачерпывать ладонями комья земли и швырять их в могилу. Я слышу звук, будто земля ударяется о дерево. О крышку гроба. Юлька не шевелится. Глаза ее пусты и черны.

На поляне больше нет свежих могил. Только старые, заросшие травой холмы с увядшими цветами.

Я снова тщетно пытаюсь подняться. Невидимая сила придавливает меня к земле. Кричу – но разве это крик? Сиплый хрип, вырывающийся сквозь пересохшие губы… Что-то хрустит внутри головы. Перед глазами темнеет. Это не чернота. Кажется, я просто теряю сознание.

Прихожу в себя оттого, что в кармане настойчиво вибрирует телефон.

Открываю глаза. Лежу в лесу, лицом в грязи. Постепенно приходит боль. Растекается по телу короткими ярыми толчками.

Пытаюсь сесть. Телефон замолкает, чтобы через секунду начать вибрировать снова.

Я уже не на поляне. Кругом деревья. Сквозь листву светит солнце. Вижу невдалеке фонарный столб. Слышу звуки машин. Метров, может, двадцать до трассы.

Рядом стоит Юлька. Натянула кепку на уши. Закинула за спину рюкзачок. Глаза нормальные, не черные. Улыбается.

– Папа, папочка, ты ТАК СМЕШНО упал! – звонко говорит она. – Я даже почти испугалась, но они мне потом сказали, что все в порядке!

– Они? – Голова кружится, еле сдерживаю приступы рвоты. – Кто это был? Что произошло?

– Папа, ну как ты не понимаешь! Они же хоронят старые вещи! Отводят мертвых людей из черноты на другую сторону!..

Снова вибрирует телефон. Нащупываю, достаю. Ася. Беру трубку.

– Витя, ты где? – кричит Ася взволнованно. – Юля с тобой? У нее телефон выключен! Никому дозвониться не могу уже час! Вы куда поехали-то? Ты написал что-то непонятное! Какая электричка? Почему испорченный выходной?

– К бабке твоей поехали, – отвечаю. – Ты же сама с утра звонила, сказала, что надо Юльке на массаж. Шею… подправить.

Юлька улыбается. Не нравится мне эта ее улыбка. Ася взволнованно бормочет в трубке:

– Какой массаж? Я не звонила! У меня по субботам массаж. Тем более зачем тащить Юльку в середине недели? Ты проверь входящие, чепуха какая-то… Вы вообще где сейчас?..

Юлька продолжает улыбаться. Отключаю соединение. Проверяю входящие. Снова смотрю на Юльку. Она подходит ближе, протягивает ладошку. Спрашивает:

– Пап, мы же приедем сюда завтра, да? Нам очень надо! У меня столько теперь дел, СТОЛЬКО ДЕЛ!

Я смотрю в ее глаза, пытаюсь найти в них черноту. Хотя бы каплю. Точечку. Снова вибрирует телефон, но я не обращаю внимания. Беру Юлькину ладошку, сжимаю в своей ладони.

– Ты уверена, что хочешь сюда вернуться? – о, как дрожит мой голос.

– Непременно.

Болит сломанный палец. Как напоминание. Мне кажется, что где-то неподалеку, укрывшись среди деревьев, стоят девочки с цветами и наблюдают за нами.

В душе нарастает страх. Я вижу, что во второй руке у Юльки зажата зажигалка. Хлопаю себя по карманам брюк и выуживаю мятую сигаретную пачку.

– То, что надо, – говорит Юлька. – Видишь, ты не забыл. Теперь тебя официально пригласили. На похороны.

Секретики

Repost

Правила жизни от Оливии Джоулз (Как жить):

Не психуй. Только без паники. Затормози, подыши, подумай

ФОРУМ ЖУРНАЛА «LIFEFORWOMAN», ТЕМА «ЕСТЬ ЛИ ЖИЗНЬ ПОСЛЕ СОРОКА?»

22 апреля 2015 г.

23.10. Сообщение от Li4ino4ka

Девочки, всем привет! Мне, конечно, всего тридцать восемь, но правда интересно, как вам там живется, после сорока-то?)))

23.12. Сообщение от MasHa_Shaрilova

Хорошо живется, лучше всех))

23.13. Сообщение от Lari$$ka

Знаете, мне несколько лет назад тоже казалось, что все прям плохо. Боялась юбилея как огня)) Где-то читала, что сорок лет – это такой кармический возраст, когда у женщины происходят необратимые изменения. Она вроде бы душой, сознанием стареть начинает. А на самом деле нет. Я как была молодой внутри, так и осталась. С мужем и сыночком едем завтра на лыжах кататься! Мне сорок два, мужу пятьдесят. И ничего, бес в ребро!

23.18. Сообщение от Kapusha

Я недавно с психологом общалась на одном сайте, он мне такую головомойку устроил, шо капец! Знаете, что говорит? Я нормально живу, потому что не заморачиваюсь)) Ну, это я и без него знала, конечно. Но он еще умную вещь сказал: человек молодой до того момента, пока правильно идет по жизни. Типа, я молодец и умница))) Мужа вовремя нашла, сына родила, с карьерой все в порядке. Так что, девоньки, если вам еще нет сорока, срочно занимайтесь своей судьбой. Мужика к рукам прибирайте, все дела!

23.30. Сообщение от Li4ino4ka для Lari$$ka

А не подскажешь, что за психолог? Пару лет у меня есть в запасе)))) Шучу. Со знающими людьми поболтать охота. А то страшно, знаешь, уже скоро юбилей (тьфу-тьфу), надо готовиться, что ли… К реальному психологу идти не хочется, не знаю, боюсь. А тут, я так поняла, на сайте каком-то, да?

23.32. Сообщение от Lari$$ka для Li4ino4ka

Ничего страшного в психологах нет)) Сейчас в личку сброшу

ФОРУМ САЙТА «МОДНЫЙ ПСИХОЛОГ», ТЕМА «ЗАДАЙТЕ ВОПРОС»

23 апреля 00.04

Сообщение от Li4ino4ka

Здравствуйте. Я тут недавно наткнулась на статью о «жизненном тупике». Это такое состояние, когда человек понимает, что больше не развивается, у него как бы жизнь катится под откос, и он не знает, что делать. Вам знаком такой термин? Как его преодолеть?

ЛИЧНОЕ СООБЩЕНИЕ ПОЛЬЗОВАТЕЛЮ LI4INO4KA ОТ ДОКТОР_МАЙКОВАЛЮБОВЬ НА САЙТЕ «МОДНЫЙ ПСИХОЛОГ»

23 апреля 9.12

Здравствуйте. Спасибо, что обратились к нам. Позвольте добавить вас в беседу. На самом деле в психологии такого термина, как «жизненный тупик», не существует. Но я понимаю, о чем вы говорите. Можете записаться ко мне в виртуальную приемную, договоримся о времени, и я с удовольствием проведу с вами беседу. Как вам идея?

ЗАПИСЬ НА DIARY.RU ДНЕВНИК ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ LI4INO4KA (только для друзей)

23 апреля 13.02

Правила жизни от Оливии Джоулз #1 (скачала из Интернета, если интересно): «Не бывает так, чтобы было что-то настолько хреново или настолько хорошо, как кажется на первый взгляд».

Мудрая мысль.

Все очень просто. У меня штука под названием «кризис как переживание». Я погуглила немного, плюс пообщалась час с виртуальным психологом. Милая женщина.

В общем, есть такая форма кризиса, при которой ощущается душевный слом, потеря энергии и жизненных ориентиров. Мои ценности растворились, а новых нет! Психолог сказала, что нужна моральная метаморфоза. Типа, головой измениться.

Мозгами!

Знаете, что самое смешное? Последние полгода я только и думаю о том, что надо двигаться вперед, а психолог взяла и посоветовала вернуться назад. Т. е. поискать причины в прошлом.

Может быть, я не способна развивать свою жизнь, потому что меня держит что-то вроде конфликтов детства. Или возрастные кризисы. Или, наоборот, когда-то я упустила момент, чтобы измениться (даже догадываюсь, когда). А еще необходимо нащупать тот рычажок, за который я дерну и запущу механизм этой самой метаморфозы!

Не знаю, правильно ли ее поняла, но суть такова: поступки определяет прошлая жизнь.

У меня пальцы дрожат от возбуждения.

Пожелайте удачи.

ЗАПИСЬ НА DIARY.RU ДНЕВНИК ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ LI4INO4KA (только для друзей)

24 апреля 11.50

Я инертная. Это плохо.

Это из-за ссоры с родителями в семнадцать лет.

Если вкратце: папа хотел, чтобы я после школы поступила в военную академию, пошла по его стопам. А мне вообще не хотелось учиться. Умотала в Геленджик на две недели, а когда вернулась – началось.

Мы два дня ругались. Орали. Я била посуду и запиралась в комнате. Просила дать мне год, чтобы отдохнуть от школы и понять, чем я хочу заниматься. Жалко, что ли?

Знаете, что он сделал? Дал мне вместо года неделю, чтобы передумать. Не передумаю – пойду с вещами на улицу. Мама не вмешивалась, кстати. Она вообще никогда и ни во что не вмешивалась. Безликая женщина (надеюсь, мне передалось только ее умение готовить вкусные завтраки).

В итоге я собрала вещи и съехала. В семнадцать лет! Навстречу двухлетней Самой Кошмарной Жизни.

Сняла комнату в трешке на юго-западе (еще сорок минут от метро). В двух других комнатах жили приезжие студентки: девушки, которые думали только о том, чтобы потрахаться, выпить, накуриться травы и петь песни под гитару до трех часов ночи. Меня трижды из-за них забирали в милицию. Сколько раз в комнату вламывались пьяные парни (с одной-единственной целью), я даже считать боюсь. До изнасилований дело не дошло (слава богу), но страха натерпелась на сто лет вперед, пока не подкопила на съемную однушку.

В это же время устроилась на работу через знакомого парня – искала бездомных животных на улицах и отвозила в коммерческий приют. Для меня никакого волонтерства. Чистый бизнес. Часть животных оказывалась «потеряшками», и их возвращали хозяевам за «небольшое вознаграждение». Некоторых отмывали и откармливали, чтобы сделать красивые фотографии на сайт или вывести на поводке перед власть имущими – опять же, для того, чтобы получить нормальные дотации или выплаты по государственным программам. Тем же животным, которым не повезло… ну, им не повезло, бывает и так.

В этой работе мало хорошего. Животные, знаете ли, не очень любят, когда их ловят. Особенно тощие котяры с поломанными ушами и вытекающими глазами. Или дворняги, у которых клочья шерсти свисают по бокам так, что видны ребра сквозь черную кожу. Любая такая тварь может запросто откусить палец, заразить какой-нибудь болячкой, выцарапать глаза или разодрать в хлам кожу на руках. Я не любила животных. Это была просто работа. Иногда попадались отвратительные экземпляры, как будто выползшие из недр Ада. Их было проще убить, чем куда-то везти (за убийства диких котов ведь не сажают, правда?).

Жизнь два года шла так: с утра на «отлов», по вонючим проулкам и тупикам, в компании с Антоном (он был первый, с кем я переспала, между прочим, но это, тссс, секретик!), выискиваем бродячих животных. Ловим, загружаем в клетки, везем сдавать. Вечером – в квартиру, где коридоры пропахли сладковатым дымом конопли, а из-за дверей доносятся звон бокалов, яростная музыка, чей-то смех, стоны, скрип кроватей, мужские голоса, женские голоса, «давайте поиграем на гитаре», «теперь ты сверху!», «такая, блин, вечная молодость».

То есть понятно, как мне жилось в тот момент?

Эти два года Кошмарной Жизни сделали меня замкнутой, забитой, тихой девушкой (а потом женщиной), которая живет до сих пор. Это мое основное «эго». Где-то внутри есть другое. Я знаю это. Как в книге про Билли Миллигана. Одна из личностей подавила другую.

Инертная – это я внешняя и настоящая.

Деятельная, хорошая, энергичная, способная достигать целей – это я в голове.

Просто меня надо извлечь, и я знаю, как.

ФОРУМ ЖУРНАЛА «LIFEFORWOMAN», ТЕМА «ЕСТЬ ЛИ ЖИЗНЬ ПОСЛЕ СОРОКА?»

24 апреля 17.12.

Сообщение от Li4ino4ka

Девочки, мне очень нужна помощь. Может, у кого-нибудь завалялось что-нибудь из списка ниже? С удовольствием приму в дар, ну или за небольшую плату. Почитайте, плз)

Список:

Пишущая машинка, старая, но чтобы рабочая, конечно

Сервизы хрустальные, можно не целиком, а там пару бокалов, ваза какая-нибудь. Знаете, такие были у наших родителей?

«Электроника» (где Волк ловит яйца – идеально)

Ковры на пол и на стену (ха-ха-ха, вряд ли кто не выкинул еще, да?)

Ламповый телевизор (можно даже не рабочий)

Гипсовые фигурки из киндер-сюрпризов, старые (львята, пингвинята, помните?)

Еще бы в идеале фотографию Сергея Есенина в рамке, как в советское время, и гипсовый бюст Ленина (помню, раньше везде их продавали)

И вообще старые вещи из начала девяностых, какие есть и не жалко. Ок?

Заранее всем спасибки!!)

24 АПРЕЛЯ 17.30 CТАТУС В «ВКОНТАКТЕ», ПОЛЬЗОВАТЕЛЬ LI4INO4KA

Найди тот миг, когда была счастлива, и думай о нем постоянно (с)

ПОСТ В ГРУППЕ «ВКОНТАКТЕ» «КАК ПЕРЕСТАТЬ ПАРИТЬСЯ И НАЧАТЬ ЖИТЬ»

Не понимаю телок, которые постоянно ноют про свою жизнь. Ну да, у вас гнилая работенка, вы живете в однушке на краю города, котиков в подъезде подкармливаете, «мемасики» читаете и занимаетесь сексом раз в два года. Но кто в этом виноват? Только вы, и никто другой! Не хрен жаловаться и постить у себя на стенах тупые картинки о том, что все мужики сволочи. Попробуйте заняться самокритикой. Говорят, это полезно. Подумайте, что вам мешает красиво одеться, плюнуть на стереотипы и пойти в клуб, например. Или работу поищите нормальную, я не знаю. Только не жалуйтесь! Жалость не даст вам ничего хорошего. Она уничтожает.

(138 234 лайка за три недели)

ЗАПИСЬ НА DIARY.RU ДНЕВНИК ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ LI4INO4KA (только для друзей)

24 апреля 21.34

Отличный пост, я считаю. Заскринила и выкладываю. Нехрен жаловаться.

А теперь к списку негатива: мне тридцать восемь лет, я одинокая (никогда не была замужем, кстати), животных не имею, живу в двухкомнатной квартире, которая осталась в наследство от родителей. Работа не фонтан – бухгалтер в одной дистрибьюторской конторке. Что еще? Машина в кредит. Жру много. То есть прям много. Наверняка это из-за депрессии. Ходила на фитнес, теперь похожа на гром-бабу. Могу одной левой шею сломать. Насильнику. Ха-ха-ха. Где бы еще таких насильников найти?..

Ctrl-A – Delete

Психолог посоветовала удалять негатив в прямом смысле. Записывать и удалять, как будто я вычеркиваю его из памяти.

О позитиве.

Я поняла, что необходимо делать.

Меня держат: а) квартира б) мусорная жизнь.

Это квартира родителей, как я и писала. Она пропитана негативом, потому что я сбежала отсюда в слезах и истерике и начала жить Кошмарной Жизнью. Переломный момент. Заново переступила порог в тридцать лет, чтобы ощутить тяжесть навалившейся ответственности еще раз. Мне пришлось организовывать похороны и три дня терпеть папиных друзей-военных, которые, будто сговорившись, напоминали о том, что видели меня «еще вот такой малышкой, когда под столом ходила». Хотелось каждого придушить.

Родители умерли в один день, как и хотели. На них упал потолок в супермаркете. Это была нашумевшая история. Девять погибших, все дела. Помню, как читала новости на работе и лениво пробежала взглядом по списку погибших. Увидела две знакомые (родные) фамилии. Мне иногда стыдно за эмоции, которые возникли в тот момент. Смесь радости и печали. Яростный сплав облегчения и грусти. Не знаю, чего было больше. Кажется, я улыбалась тогда.

Так вот, возвращаясь к квартире.

Я въехала сюда по праву наследства, и с тех пор восемь лет живу в застывшем настоящем. Обстановочка та еще. Родители постарались вычеркнуть меня из жизни, поэтому в квартире не осталось ничего от юной «личиночки». Когда-то у меня была детская комната, увешанная вырезками из журналов (Женя Белоусов, мой любимчик. Еще Юра Шатунов, Олег Газманов и другие), с книжными полками, где преобладали подростковые романы о любви и сказки, и с целым шкафом разных игрушек. Ничего не осталось. Из комнаты сделали спальню – сухую, темную, с огромной кроватью и бордовыми шторами. Я в ней сплю по ночам восемь лет и часто просыпаюсь от льющегося сквозь шторы кровавого рассвета. Забавно, что в другой комнате у родителей тоже стоит кровать! Огромная и старая… ужас!

Как бы я иногда хотела, чтобы на меня тоже рухнул потолок.

С квартирой разобраться просто. Разве я никогда в жизни не делала ремонт? А вот с мусорной жизнью сложнее.

Может быть, натыкались в Интернете на заметки о том, как люди «перезагружали» сами себя? Я все еще про тот самый жизненный тупик. Человек, значит, оказывается в ситуации, когда у него сильнейшая депрессия, кажется, что в мире всё против него, а двигаться дальше нет сил. Что делает человек? Стреляется (три раза «ха»). На самом деле он себя «перезагружает». Возвращается к тому моменту, когда жизнь дала трещину, и пробует запустить жизнь сначала.

Один парень в «Живом Журнале» вел блог на эту тему. Он разобрался в себе и понял, что, когда ушел от любимой девушки, его жизнь полетела вверх тормашками. То есть уход был ключевой ошибкой. Он нашел девушку, выяснил с ней отношения и начал жить так, будто ничего после расставания не происходило.

Семь с половиной тысяч подписчиков у этого парня! Думаю, он чушь не скажет.

В общем, я решила сделать примерно то же самое. Хорошенько поразмыслила и, как уже писала, остановилась на моменте, когда ушла от родителей.

Это мой ключевой слом, понимаете?

(Правило жизни Оливии Джоулз #2: «Доверяй инстинктам, а не своему пылкому воображению»)

Сразу после школы раз – и я в трешке с девочками, наркоманами, а потом бегаю с ошейником в руках и снотворным в кармане по переулкам в поисках диких кошек и собак. Где первая любовь, романтические сопли, тонны печенек, подружки, с которыми можно обсудить миллион сплетен? Где мои плакаты с Андреем Губиным, жвачки «Love is», дневники о жизни, валентинки? Ничего этого не было.

Я переспала с Антоном в «уазике» (удовольствие сомнительное), когда мы возвращались со смены. В клетках рядом сидело шесть бездомных котов. Вот и вся романтика. А до этого целовалась всего три раза.

Кажется, я перестала стремиться к чему-то в жизни, потому что у меня не было юности. Я ее потеряла. Меня ее лишили. Я просто повзрослела и… перегорела, что ли. Может быть, я немного преувеличиваю? Хотя, знаете, нет. К черту. Я хочу вернуть юность. Дайте мне розовых соплей и подростковых комедий!

СООБЩЕНИЕ В «ВКОНТАКТЕ» ОТ ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ LI4INO4KA ПОЛЬЗОВАТЕЛЮ АНТОН КОРОЛЕВ

28 апреля 21.01

Антон, привет! Не забыл еще меня? Когда последний раз переписывались? Года три назад?))) Ужас, как летит время! Сейчас случайно увидела, что в Сети, дай, думаю, напишу. Молодость вспомним, да? Ты все еще на Эдуардыча работаешь? Машину-то купил? Может, встретимся как-нибудь, кофеечку попьем, поболтаем?

СООБЩЕНИЕ В «ВКОНТАКТЕ» ОТ ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ АНТОН КОРОЛЕВ ПОЛЬЗОВАТЕЛЮ LI4INO4KA

29 апреля 11.10

Привет, красавица! Действительно, давно не слышались, рад, что написала. Как дела? Машину купил. Эдуардыч уже год как копыта отбросил (туда ему и дорога), сейчас Ефимыч за старшего, так что раздолье и расслабон. Давай правда кофейку выпьем. Называй время и место, у меня график свободный, ты же знаешь

СООБЩЕНИЕ НА ФОРУМЕ «ДИЗАЙН БЕЗ ГРАНИЦ» (анонимно)

29 апреля 12.22

Здравствуйте! Подскажите, пожалуйста, сколько у вас будет стоить дизайн квартиры «под советский вариант». Как в начале девяностых примерно? Квартира – двушка, шестьдесят пять квадратов. В принципе, часть там уже готова, нужно одну из комнат хорошенько переделать, мебель перенести, все дела?..

ЗАПИСЬ НА DIARY.RU ДНЕВНИК ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ LI4INO4KA (только для друзей)

21 мая 22.10

Я сделала это!

В общем, продала машину, отдала кредит, а на оставшиеся деньги организовала шикарнейший ремонт «под СССР»! Кто молодец? Я молодец!

И не просто ремонт, а такой, какой был в квартире до моего бегства от родителей. Пришлось повозиться, чтобы собрать кучу вещей как в детстве. Благо, есть Интернет и миллион барахолок. Народ освобождается от хлама с такой легкостью, что можно позавидовать. Мне бесплатно (!) отдали обувницу из дуба, лакированную, восемьдесят девятого года. Ею гвозди можно забивать, если что.

Итог: обувница, две люстры, обои в цветочек в кухне, два ковра, бархатные шторы, круглый стол и маленький столик с полками, множество книг, «Электроника», пишущая машинка, как у папы, ну и много-много всего. В Советском Союзе, благо, с разнообразием были проблемы. У огромного количества людей остались точно такие же вещи, какие были у моих родителей.

Знаете, что я испытала, когда вошла в свою старую/новую квартиру? Я чуть с ума не сошла от радости. Это было детство! Настоящее! Показалось, что из окна виден старый двор, где была асфальтовая площадка, а на ней стояли качели, металлический «петушок» и остов от футбольных ворот. (Конечно, за окном давно вырос магазин «Все для дома» и платная парковка.)

В моей детской комнатке – крохотная кровать, на стенах плакаты из «Огонька» и «Ровесника» и полки с книгами. Я прошла по мягкому ковру зеленого цвета, села на пол у стола (как любила делать в детстве), поджала ноги и обхватила руками колени.

Неописуемое ощущение.

Я снова была юной девушкой, у которой вся жизнь впереди. Будто мир подернулся дымкой настоящего и сквозь него я ощутила всеми фибрами души прошлое. Оно было тут же, никуда не ушло, просто оказалось завалено всеми этими признаками бытия: сотовыми телефонами, новыми обоями, стеклопакетами, микроволновками и электроутюгами, сушилками обуви с автоподогревом, теплыми полами и тапочками с головами свинюшек. Эти предметы были мне не нужны. Не в этой постмусорной жизни.

Я, знаете, вернулась домой. Мне было комфортно и хорошо. Где-то за стенами квартиры меня ждали подружки-одноклассницы и Вадик из параллельного класса, а еще домашка по физике и секция по легкой атлетике (когда-то я бегала, о боги, боги, боги, сто метров за десять секунд!). Все это тоже было реальным, осязаемым. А значит, я без проблем могла распоряжаться своей новой жизнью.

P.S. Я вообще-то так и собираюсь сделать.

ПЕРЕПИСКА В VIBER. ПОЛЬЗОВАТЕЛИ LI4INO4KA И TOSHICH2104

12 июня, 22.30–22.44

Li4ino4ka: Прекрасный, прекрасный, прекрасный вечер, спасибо!)))

Toshich2104: Да ладно. Норм. Мне приятно, что тебе нравится.

Li4ino4ka: Ты крутой!) Я не шучу. Помнишь, когда мы мотались под Москву за грибами? Какая-то хрень вроде медведя на нас полезла?

Toshich2104: Помню. То собака была дикая.

Li4ino4ka: Но ты же не испугался, да?))

Toshich2104: А чего бояться-то? Палку взял – и промеж глаз.

Li4ino4ka: Ну вот ты и сейчас такой. Скромный и отважный… мой герой. Сорри…

Toshich2104: М-да… ну ты ж уже написала, чего «сорри»?

Li4ino4ka: Я уже слишком старая, чтобы вот эти вот вещи писать. Веду себя как пятнадцатилетняя дурочка… И, чтоб ты не заморачивался, у меня вопрос есть. Вернее, даже просьба.

Toshich2104: Не томи, старушка))

Li4ino4ka: Слушай, ты мне можешь кота найти? У меня в детстве был кот Томас. С родителями жил еще с моего рождения. Белый, но на левом боку черное пятно. И хвост сломан, такой, кривой. Я хочу сейчас такого же. Представляешь, все приюты знакомые обзвонила, не нашла. Поможешь?

Toshich2104: Ты имеешь в виду, если найду случайно по работе, тебе принести?

Li4ino4ka: Ага. Это очень для меня важно.

Toshich2104: Зачем тебе вообще?

Li4ino4ka: Эй! Должны же быть у девушки свои секретики?

Toshich2104: Ок, я ж не против. Только мыть его сама будешь. Ну и прививки, все дела.

Li4ino4ka: Знаю, знаю, знаю!!! Спасибо огромное))) С меня ценный приз какой-нибудь! И чем раньше найдешь, тем раньше получишь))

ЗАПИСЬ НА DIARY.RU ДНЕВНИК ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ LI4INO4KA (только для друзей)

17 июня 9.12

У меня есть кот Томас, как в детстве! Антоша принес!

Правила жизни от Оливии Джоулз #3: «На самом деле важных вещей в жизни действительно мало».

Так вот Томас – важный! Он такой же белый, с черным пятном на боку, разве что хвост не сломан. Сидит сейчас под кроватью в комнате и шипит. Я его хорошенько вымыла, пусть сохнет.

Это такой пунктик (ставлю галочку). Я почти месяц ложилась спать с мыслью, что в квартире чего-то не хватает для полного погружения. Решила, что надо найти кота, и будет все в порядке. Мне нужно ужиться с мыслью, что квартира – обитель девушки из прошлого. Я захожу сюда и стираю границу. Мне семнадцать, я молодая, красивая, целеустремленная, немного нагловатая.

Просто у меня кота не было, с которым я росла в детстве.

Сейчас, пока Томас сушится, составила список Коренного Изменения Жизни.

Надо сменить работу

Улыбаться чаще

Записаться на курсы английского

Заняться бегом и сесть на диету

Потрахаться с Антошей. Он у меня был первым, он станет постоянным. Одинокий нормальный мужик. Почему бы и нет? Где еще найти такого в тридцать-то восемь?

Засим поехала на работу. Пожелайте удачи.

ЗАПИСЬ НА DIARY.RU ДНЕВНИК ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ LI4INO4KA (только для друзей)

21 июня 13.44

Я полна сил и энергии.

Уволилась без отработки, получила расчет, компенсацию за отпуск и ушла.

Ищу новое, полезное. По удаленке, может, поработаю.

Антоша стесняется, но я в свои семнадцать знаю толк в соблазнениях. Через пару дней заглянет, а тут музыка, свечи, красивое платье, вино, все как положено. Устрою мужику праздник. У меня секса не было… дайте подумать… хреналион лет. Вот сколько. Пора брать быка за рога.

Томас – крутой кот. Только хвост его меня смущает. У Томаса моей юности хвост был другой. И еще этот котяра орет по-другому. Хрипло, нагло. Сучонок дворовый (ласково называю).

Бег по утрам – плюсик.

Английский – минусик.

Решила неделю наслаждаться атмосферой детства. Брожу по квартире и схожу с ума от счастья.

Это и имел в виду психолог. Чувствую невероятный подъем и желание жить. Еще немного, и окажусь в том состоянии, когда все проблемы покажутся никчемными. Старая работа вспоминается как дурной сон. О, эти подъемы в шесть тридцать утра, поездки по пробкам, духота, отчеты, бланки, документы. Тошнит. Хорошо, что закончилось. И как люди живут от звонка до звонка? Как я раньше так жила?

Жаль, что мне уже тридцать восемь (вычеркну, вычеркну).

Осталось немного!

Улыбаюсь!

СООБЩЕНИЕ В «ВКОНТАКТЕ» ОТ ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ LI4INO4KA ПОЛЬЗОВАТЕЛЮ АНТОН КОРОЛЕВ

25 июня. 22.17

Антош, можно тебя попросить кое о чем? Найди мне другого кота, плз) Этот сбежал, чертяка. Я дверь открыла, а он драпанул, и след простыл. Пару дней подожду, но думаю не вернется. Дикий же.

Чмок в щеку!

СТАТУС В «ВКОНТАКТЕ», ПОЛЬЗОВАТЕЛЬ LI4INO4KA

30 июня. 14.10

Поймал счастье – держи при себе (с)

ЛИСТ БУМАГИ. НАПИСАНО НА ПИШУЩЕЙ МАШИНКЕ

Как обычно пишут в книгах: сейчас два часа ночи, я сижу в пустой и темной квартире и отчаянно бью по тугим клавишам пишущей машинки.

Машинка, кстати, работает нормально. Даже лента не высохла. Буквы черные, жирные, размазываются от сильных ударов, а буква «О» кое-где прорвала лист.

Несколько минут назад мне было до одури страшно.

На меня падал потолок.

Предыстория: я не могу ночевать в детской. Новая кроватка слишком маленькая, поэтому пришлось занять бывшую родительскую койку. Я уже упоминала, что это жуткий двуспальный монстр, у которого сквозь бугристый матрас торчат пружины? Кровать металлическая, с жестким каркасом, а ножки вкручены прямо в пол (мои родители увлекались BDSM или просто сэкономили на чем-то?). А еще она пропитана запахом сигаретного дыма.

Не все воспоминания из детства могут радовать.

Несколько дней назад я стала замечать, что мне некомфортно ночевать в квартире одной. Когда квартира погружается в темноту, я лежу на спине и прислушиваюсь. У нас панельный дом, слышно, как ходят соседи, где-то лает собака, бубнит телевизор, шумит лифт и хлопают двери.

Но еще кажется, что я слышу звуки внутри квартиры.

С тех пор как ушел Томас № 3, ходить здесь стало некому (кроме меня).

Антона нет уже третий день, умотал в командировку.

Вчера я оставила включенным свет на кухне, закрыла глаза и представила, что вернулась в детство. Папа работал на кухне допоздна, свет всегда лился под дверью, создавая причудливые тени в комнате. Потом я открыла глаза и поняла, что в реальности тоже детство! Те же шкаф, телевизор, сервант, кресло, стол, занавески, тумбочка у кровати со стопкой журналов. Только папы на кухне нет. А кто там тогда? Почему я слышала шелест бумаг и ощутила запах сигаретного дыма?

В конце концов утром списала на разыгравшуюся фантазию.

А сегодня упал потолок. Это не шутка. Он рухнул, словно был настоящим. Я видела трещины и ощутила на губах вкус влажной бетонной крошки. Кусок бетона с торчащими в стороны жгутами арматуры свалился на кровать и раздавил меня к чертовой матери.

Кажется, весь дом слышал, как я визжала.

Я не буду писать об этом на Diary. Не хочу, чтобы два с половиной друга решили, что я спятила.

Почему я вообще села за пишущую машинку? Наверное, потому, что в детстве часто так делала. Писала дневники. Эти розовые сопли, которые исчезли, стоило собрать вещи и «выметаться отсюда к чертовой матери».

Нравится, когда заканчивается лист бумаги. Как будто поставила точку и можно начинать заново.

Что-то у меня не получается поставить точку в жизни. Даже коты были не те. Они орали, шипели, отказывались быть нормальными котами из детства. А как я в полной мере воссоздам квартиру, если в ней нет кота?

Кто вообще должен здесь быть?

Мертвые родители?

У меня есть предположение. Самое верное: точка жизни – моя первая любовь. Красавчик Вадик. Я с ним целовалась три раза.

Надо попробовать вернуться к первому поцелую. Поможет?..

ЗАПИСЬ НА DIARY.RU ОТ ДНЕВНИК ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ LI4INO4KA (только для друзей)

12 июля 11.44

Немножечко идет не так, как хотелось, но я справлюсь. Я же сильная и независимая.

Квартира в порядке. Обожаю ее. По телевизору начался какой-то сериал, французский, про подростков. Не оторваться. Жалко, что телевизор черно-белый, но цветной у родителей появился уже после моего отъезда.

Есть своя прелесть в том, чтобы переключать каналы при помощи тумблера. Поднимаю жирную задницу с кресла.

Бег – минусик. Запарило вставать по утрам.

Кот – плюсик. Хвост сломан, черное пятно на боку, жрет не в себя, спит на подоконнике.

Работа – минусик. Кто же знал, что в семнадцать лет так сложно найти работу по вкусу?

А еще (секрет, секрет!) я скоро обрету полноценное счастье, потому что ко мне придет Вадик!

Он так и остался красавчиком: темные густые волосы, голубые глаза, очаровательная улыбка. Ходит на фитнес, умеет себя держать, отлично одевается. Еще от Вадика приятно пахнет.

Если бы у меня с ним все заладилось в школе… кто знает?..

Мы сидели в кафе, ели пирожки с черникой и пили густой крепкий кофе. О, это время воспоминаний. Школьные годы, влюбленности, одноклассники. Нет ничего приятнее сплетен. В тот момент я поняла, что мне нужен тот самый первый поцелуй. Его не хватает в квартире, где бродит кот и шипит на плите старый советский чайник.

Я спросила у Вадика, помнит ли он о наших отношениях? Он ответил, что прекрасно помнит (вкус моих губ!). Вскружил голову. Захотела его обнять и потискать. У женщин есть такое: будто любимый мужчина превратился на мгновение в плюшевого мишку.

Знаете что? Вадика даже не надо было уговаривать. Он согласился приехать в гости «как-нибудь на неделе».

Мне кажется, дело в том, что я действительно стала лучше выглядеть после возвращения к прошлому.

Высыпаюсь – это раз. Стала более разборчива в еде – это два. Много гуляю – это три.

И не забываем об улыбке. Я все время улыбаюсь.

Черт возьми. Неужели остался один шаг до того, чтобы стать счастливой?

ЗАПИСЬ НА DIARY.RU ОТ ДНЕВНИК ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ LI4INO4KA (только для друзей)

17 июля 20.10

Вадик мудак.

Весь день сегодня лежала в детской на кроватке и играла в «Ну, погоди». В школе ходила легенда, что если набрать девятьсот девяносто девять очков, то покажут секретный мультфильм.

Играла, играла, но максимальный рекорд – семьсот очков. Потом яйца начинают сыпаться так, словно началась война. Я думаю, что никакого мультика в «Электронике» нет.

У меня затекли ноги, а еще закончились жвачки «Love is». Хорошо, что их можно заказать по Интернету.

Странная вещь. В семнадцать лет депрессия лечится очень просто: можно поплакать, напиться и послушать любимую музыку, а наутро грусть как рукой снимает. В тридцать восемь все гораздо сложнее. Как будто с возрастом мысли становятся тяжелыми и липкими, и просто так от них не избавиться. Игра в «Электронику» не помогает.

Так вот: Вадик мудак.

Мы с ним не поцеловались. У меня нет слов, одни эмоции.

Сначала вроде бы все шло как надо. Он пришел – улыбчивый, радостный, с порога подарил мне букет роз, принес с собой бутылку красного вина и торт. Признаться, я уже забыла, как умеют ухаживать настоящие кавалеры (да, я растаяла, стыдиться нечего. Антон за два месяца купил один раз ликер и пачку засахаренных эклеров).

Вадику очень понравилась квартира. Он долго бродил по ней и разглядывал каждую деталь. Еще бы. Это ведь квартира из прошлого. Сюда можно экскурсии водить.

Его слова: не комната, а музей.

Я показала детскую и кухню. Потом мы вернулись в бывшую комнату родителей, сели прямо на полу и стали пить вино и болтать ни о чем. Как в кафе, только атмосфера уютнее. Сквозь занавески лился мягкий свет заката, приглушенно бубнило радио, поскрипывал паркет под ковром. Вино было сладким на губах, с чуть горьковатым послевкусием на нёбе. Вадик после двух бокалов раскраснелся, расстегнул верхние пуговицы на рубашке и принялся горячо рассказывать о своей (успешной) жизни.

А я подумала, что не хочу рассказывать ему о своей.

В уголке сознания назойливо вертелись старые работы, прочитанные книги и просмотренные сериалы, знакомства и встречи, бухгалтерские отчетности, запахи сигаретного дыма и дешевого алкоголя, тяжелое дыхание Антона, когда он наваливался на меня на древней родительской кровати, первые седые волоски на висках, морщинки вокруг глаз и на уголках губ, подруги из Интернета, форумы для тех, кому почти сорок, сайты знакомств, тяжелые пробуждения и долгие засыпания. Узелки, которые мы расставляем на протяжении всей жизни, чтобы цепляться за них и спускаться, словно по канату, в черные воды памяти.

Так вот, мне не хотелось спускаться. Хорошо было на поверхности, в юности и даже в детстве, когда узелки не нужны, когда память забита настоящим, а не прошлым. Когда хочется двигаться вперед, а не кувыркаться назад.

Я тоже расстегнула пуговицу на блузке, потому что хотела быстрее проскочить этот неловкий момент пустых разговоров. Воспоминания – слишком тяжелая для меня штуковина.

А потом вмешался Томас.

Он прыгнул с дивана между мной с Вадиком, опрокинул бутылку вина и разворотил весь импровизированный стол. Я не говорю уже об испорченной атмосфере!

Пришлось схватить его за шиворот и отнести в кухню. О, как этот жирный котяра извивался и шипел. Хотелось сломать ему хвост еще раз, чтобы заткнулся.

Когда вернулась в комнату, от романтики не осталось и следа. Вадик выглядел испуганным и растерянным. Он спросил, всё ли в порядке? Я отмахнулась, мол, это всего лишь кот, который не привык к хорошему обращению. У Томаса вообще сложный характер. Помню, как он однажды ночью забрался мне на лицо и оцарапал когтями щеки. Мама еще водила меня к врачу, проверяли на бешенство.

Наверное, этот рассказ был лишним. Вадик засобирался домой, а я как дура промакивала салфетками вино на ковре, чтобы не осталось пятен.

Знаете, что я поняла в тот момент? Если Вадик уйдет, не останется больше мостика между мной прежней и мной настоящей. Квартира превратится в склеп из воспоминаний, куда я буду возвращаться по вечерам, чтобы каждый раз окунаться в море неиспользованных возможностей и нечистоты провалившихся ожиданий (как литературно-то, блин). Мое старое эго потирает руки от удовольствия!

Я сидела на полу с пачкой влажных салфеток в руке, рядом валялась бутылка из-под вина, стояли тарелки с кусочками торта, в воздухе все еще терпко пахло туалетной водой и чайными духами. Это и есть вариация меня – разбитая, разбросанная, невыносимо старая, но вкусно пахнущая…

Я, в общем, решилась.

Секретики-секретики.

Мне нужен этот первый поцелуй, понимаете? Очень нужен.

Я уже говорила, что мне нравится, когда в пишущей машинке заканчивается бумага?

Как будто поставила точку.

А сейчас напишу с «чистого листа» про безумие, которое мной овладело.

Правило жизни выдуманной женщины из Интернета #4: «Жизнь – не пикничок на травке. Не жди, что все будет справедливо и замечательно».

Я и не ждала. Взяла бутылку из-под вина за горлышко, вышла следом за Вадиком в коридор и со всей силы ударила его по голове. Во мне не было злости или разочарования. Я просто поняла, что обратной дороги нет. Или я – нервная, слабая, забитая женщина или – довольная, целеустремленная девушка.

Бутылка не разбилась, а как-то упруго и с гулким стуком отскочила от головы Вадика. Он начал разворачиваться – медленно и неуверенно. Я увидела его испуганный взгляд… и ударила снова. На этот раз наотмашь, угодила бутылкой по щеке и скуле. Что-то хрустнуло (или мне показалось). Вадик поднял руки, защищаясь, но я била снова и снова, пока бутылка наконец звонко не разлетелась на осколки, оставив в кулаке горлышко.

В тот же момент Вадик упал (рухнул!) лицом вниз, и я увидела кровь, растекающуюся по половику.

Вадик дышал, и это придало мне сил. Я взяла его под мышки и оттащила в комнату родителей.

(Надо бы убрать кровавый след на полу.)

Сердце колотилось так, будто кто-то провернул механизм завода до упора и сломал ключ.

Дальше я все сделала, как надо. Даже раны ему обработала. Нашла в кладовой веревку, привязала. Теперь дождусь, пока придет в себя, и пообщаюсь. Думаю, мы найдем общий язык.

У меня чертовски болит голова, виски колет, а перед глазами бегают пятна. Я погуглила и поняла, что у меня стресс или сердечный приступ. Может быть, даже рак. В Интернет лучше вообще не заглядывать, иначе можно сойти с ума.

Буква «О» рвется от каждого удара. Мне срочно нужно выпить ромашковой настойки, как в детстве.

Вадик – хороший человек. Он поймет мою ситуацию.

Сейчас я сижу в детской на полу, у окна. В комнате темно и тихо, но теперь мне не одиноко.

Есть кот.

Есть любимый человек.

Кто-то снова шелестит газетой на кухне.

Пахнет сигаретным дымом.

ПОИСКОВЫЕ ЗАПРОСЫ ОТ ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ GOOGLE+ LI4INO4KA

17 ИЮЛЯ 13.10–13.44

Заказ еды на дом

Как проверить, есть ли сотрясение мозга

Правильно вставить кляп, чтобы не задохнул

Еда для кошек купить Мск

ЛИСТ БУМАГИ. НАПИСАНО НА ПИШУЩЕЙ МАШИНКЕ

Еще мне приснилась мама. Я у нее спросила, правильно ли поступаю с первым поцелуем, и она ответила, что все в порядке. Не сказать, чтобы я сильно уважала мамино мнение, но больше спросить не у кого.

Последние пару дней мне казалось, что я чудовище. Занимаюсь самокопанием, играю в «Электронику», смотрю о том, как расследуют убийство Влада Листьева, читаю этот замечательный журнал, где много смешных картинок, а в комнате за стеной лежит связанный и раненый человек.

После разговора с мамой я успокоилась.

Вадик жив-здоров, я его кормлю и пою, как положено. Мне даже приходится держать его член, чтобы направлять «вы сами понимаете что» в ведро. Он, конечно, жалуется на головные боли (это из-за удара бутылкой), но там всего лишь шишка, никаких переломов. Гораздо хуже у Вадика с разбитым лицом и порезами, но я тоже их тщательно обрабатываю по видеоинструкциям.

В общем, он выйдет от меня в лучшем виде.

Как только мы поцелуемся по-настоящему. То есть как в первый раз.

Мы вчера долго беседовали. Я рассказала Вадику про родителей и про кота, про свою жизнь и классную квартиру. Я Вадику все объяснила. Он привязан к кровати только для того, чтобы я могла контролировать ситуацию. Мне надоело, знаете ли, сражаться со своим эго.

От Вадика нужен поцелуй, и потом я его отпущу.

Он вроде бы понял, но мы не спешим. Надо подготовиться и воссоздать атмосферу, чтоб без фальши. С первыми поцелуями всегда так – это импульсные решения, они возникают как бы сами собой, ведомые обстоятельствами. Так вот я жду этих обстоятельств. Пока же Вадик предлагал поцеловаться, и мы даже прикоснулись губами (они у него разбитые и сухие, мне не понравилось), но ощущения были… неверными. Мне нужны другие, как двадцать лет назад. Чтобы с чувствами.

Пожелайте удачи.

22 июля 2015 (зачеркнуто). Верная дата будет: 22 июля 1995

ЗАПИСЬ НА DIARY.RU ОТ ДНЕВНИК ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ LI4INO4KA (только для друзей)

23 июля 19.10

Попросила Антошу пока ко мне не приходить.

Почему? Секретик.

Надо решить один вопрос (особенно с поцелуем).

Антоша все понял. Он замечательный. Подумываю остаться с ним. А что? Вся жизнь впереди.

ЛИЧНОЕ СООБЩЕНИЕ ПОЛЬЗОВАТЕЛЮ ДОКТОР_МАЙКОВАЛЮБОВЬ ОТ LI4INO4KA

24 июля 19.10

Здравствуйте! Хотела сказать Вам спасибо! Ваши советы очень помогли выйти из жизненного тупика. Я переделала свою жизнь и чувствую энергию и стремление развиваться дальше!

Мне снова семнадцать, благодаря вам!

ФОРУМ ЖУРНАЛА «LIFEFORWOMAN», ТЕМА «ЕСТЬ ЛИ ЖИЗНЬ ПОСЛЕ СОРОКА?»

27 июля 21.44

Сообщение от li4inо4ka

Девочки, я счастлива! Мы поцеловались! Помните, я писала, что нашла наконец мужчину, который вернет мне молодость? Так вот, у нас первый поцелуй! Всё, как положено! Атмосфера, музычка, эмоции, сладкий вкус губ, ми-ми-ми. Мама сказала, что это просто супер! Заберу мужчинку к себе под крыло, и будем с ним счастливы!

21.46. Сообщение от Kapusha:

Рада за тебя, солнце! Человек должен быть счастлив в любом возрасте)

21.48. Сообщение от $$lava:

Красавица, уважаю! Расскажи, как свезло-то?)) Где познакомились, как встретились? Он уже к тебе ласты намылил, или у него своя квартира? Машину имеет? Золото, а не мужик?

22.10. Сообщение от li4inо4ka:

Девочки, я просто по-человечески счастлива. А остальное – секретики, секретики!)) Сейчас у нас романтический вечер при свечах, будем обсуждать нашу совместную жизнь! Я так хочу пожить с ним долго и счастливо, вы не поверите! Прям хочу! Чтобы потом написать, как же отлично у меня сложилась жизнь! Пожелайте удачи!

ЛИСТ БУМАГИ. НАПИСАНО НА ПИШУЩЕЙ МАШИНКЕ

Дорогой дневник. У меня все хорошо.

Я молода и красива, есть классный кот, квартира и отличные отношения с любимым молодым человеком.

Скажу по секрету, у меня даже два молодых человека, но они друг о друге не знают. Когда приходит один – второй остается в комнате и помалкивает (с моей помощью).

Антоша – взрослый, мужественный, решительный. У нас с ним просто шикарный секс (ой!)

Вадик – молодой, умный, красивый. С ним можно поболтать обо всем на свете. И еще он классно целуется!

Вадик как-то сказал, что он никогда не видел человека более настойчивого, чем я. То есть я настойчивая, понимаешь? Это комплимент!

Иногда мне снится, что я превратилась в безвольную, слабохарактерную стерву, у которой вся жизнь пронеслась как один миг. Эта стерва похожа на старуху, живет только прошлым, у нее воняет изо рта, а мысли лишь о том, как бы не проспать на работу. Машина в кредит, квартира без ремонта, на завтрак хлопья с молоком… Фи!

Я просыпаюсь и понимаю, что это был сон. Прям облегчение! И как можно жить, не имея цели?

Оказывается, по телевизору показывают много интересных вещей. Могу вечерами смотреть «Взгляд», «Элен и ребята», «Матадор», «Поле Чудес». Жаль, что изображение черно-белое и какое-то мутноватое. В «Электронике» добралась до восьмисот двадцати двух очков. Осталось немного до мультика. Очень хочу его посмотреть!

А еще мы разговариваем с Вадиком. Он приятный собеседник (когда не умоляет его отпустить). Нам есть что вспомнить о школьных годах. Столько всего было пережито вместе! Каждый раз, когда наши разговоры затягиваются до глубокой ночи, я понимаю, что все сильнее влюбляюсь в него.

Вадик почти идеал, если не считать, что он меня не любит. Иногда так случается. Но мне кажется, что нужно набраться терпения. Как только он поймет, какая я чудесная девушка, сразу влюбится. И вот тогда настанет настоящая Счастливая Жизнь.

Просто нужно подождать.

Был еще один сон. Страшный. Я убивала котов, как раньше, на старой работе с Антошей. Мерзкое ощущение от этого сна… Все происходило как в тумане. Почему-то Антоша приносил мне кота и говорил, что это новый Томас. Но как это может быть новый Томас, если есть старый? Коты были даже не похожи. Там, во сне, я стеснялась сказать об этом Антоше, а когда он уходил, я их убивала.

Для этого есть отличная старая мясорубка. Очень тяжелая. Голову коту разбивает «на раз».

Я убила одного «томаса», но не смогла проснуться.

Потом убила второго.

Когда я ломала голову третьему, то сообразила, что это сон. Капли крови разлетелись по всей кухне. Если бы я так сделала в реальности, то пришлось бы убирать. Просто кошмар какой-то!

Настоящий Томас все это видел. Он сидел около раковины и вилял поломанным хвостом, будто собирался на кого-нибудь поохотиться (например, снова расцарапать мне щеки!).

Страшный, страшный сон. Я никому о нем не расскажу.

Но есть кое-что, что меня тревожит…

Недавно Антоша спросил, зачем я держу на кухне миску с кошачьей едой.

Вадик тоже как-то упомянул, что у меня нет кота. Я смеялась от его слов. А кто же тогда прыгнул к нам на стол и опрокинул бутылку с вином? Вадик иногда ведет себя как сумасшедший. Он сказал, что это была я. Я вдруг разметала еду и питье, швырнула бокал об стену и стала кричать что-то о проклятом коте, который лезет не в свое дело!

(Как же я смеялась над Вадиком, как же смеялась!)

Может быть, он начнет утверждать, что и родителей у меня нет? Папа не курит на кухне по ночам, а мама не готовит вкусные завтраки?

Вадик, конечно, умный и красивый, но иногда на него находит.

(Он иногда кричит, едва я вынимаю кляп, и хочет откусить мне пальцы. Сучонок (ласково)).

Но это всё частности, и мы справимся. В хороших семьях всегда справляются с проблемами.

Главное, дорогой дневник, что я живу полноценной счастливой жизнью! Наконец-то наступил тот момент, когда закончился «жизненный тупик». Или как он там назывался?

Теперь главное, чтобы мне перестал наконец сниться падающий потолок. Из-за него у меня постоянное томительное ощущение горечи и радости… А там, кто знает, как закрутится мироздание?

13 октября

Пользователь li4inо4ka удалил(а) контакт с форума журнала «LIFEFORWOMAN»

Пользователь li4inо4ka удалил(а) свою страницу из VK.com

Пользователь li4inо4ka удалил(а) профиль с сайта Diary.ru

Кость в горле

Артем гнал на пределе, чтобы успеть до заката. Выжимал из старой верной «газели» последние соки. Прежде всего, потому, что за предыдущие двенадцать лет убивал женщин в исключительно красивом месте и не хотел опаздывать.

Между Геленджиком и Анапой, вдалеке от змеистого серпантина дорог, отвесных скал и мохнатых изумрудных гор, был у него тайный край света, волшебный клочок природы с песчаным берегом, чистой водой и совершенно чудесным видом на закат: горизонт там как будто разламывало надвое, по глади моря начинали сочиться бордовые струйки сока, а небо наливалось спелой чернотой, за которой пока еще не было видно звезд.

Больше всего Артем любил зайти в воду по колено, вдавить голову жертвы в песок и смотреть, смотреть на разламывающийся этот закат, на красотищу вокруг, на дрожащее солнце и густоту красок, наполняющую мир. Под ним трепыхалась очередная женщина, шумела невообразимо, колотила по воде, но Артем держал крепко до тех пор, пока не исчезало солнце, уступая место южной ночи с глубоким звездным небом. Местные жители давно знали, что нет ничего лучше для аппетита, чем прогулка вдоль моря на закате.

Сегодня же к закату можно было не успеть.

Во-первых, чудовищно портилась погода. Как это обычно бывает на юге: на голубое небо внезапно наползли тяжелые серые тучи, заволокли со всех сторон и принялись грохотать и сверкать молниями. «Яндекс» показывал, что дождя не будет, что тучи скоро разбегутся, но верить какой-то там программке Артем не привык.

Во-вторых, пришлось повозиться с девушкой. Артем потерял почти час, не успел перекусить в любимом месте по дороге и теперь отчаянно молился, чтобы успеть захватить хотя бы краешек уходящего солнца. А ведь еще надо было не опоздать обратно, к семье.

Он знал все серпантины, перекрестки, посты ГИБДД, извилистые тропы и узкие дороги среди гор, знал, где нужно свернуть, чтобы срезать; куда заехать, чтобы не стоять в бесконечных пробках среди озлобленных туристов; где можно промчаться сквозь лес, зато потом вынырнуть сразу на нормальную трассу. Навигатор половины дорог не показывал – для него переезды в горах были сплошным зеленым пятном на карте с узенькой вихляющей полоской федеральной трассы.

Артем свернул, где нужно. Дорога сузилась, деревья поредели, а с двух сторон нависли серыми щербатыми боками горы. Перед сочинской Олимпиадой тут собирались расширить трассу, обезопасить, поставить укрепления и освещение, но, как это бывает, ремонт длился ровно до тех пор, пока не закончились бюджетные деньги. Теперь о нем напоминали лишь старые вагончики, горки гравия и песка, накренившиеся и выцветшие знаки.

Под колесами взвизгнула галька. Артем услышал, как заколотила ногами жертва – бум-бум-бум, – но здесь ее некому было услышать.

Девушка была хорошенькая, лет двадцати пяти, кровь с молоком. Глаза голубые, волосы золотистые (крашеная или нет – не разобрать), личико точеное, правильное. В Краснодаре, считал Артем, самые красивые девушки. Даже спорить не надо.

Он привязал ее к металлической скамейке, оставил свободными ноги, потому что когда-то давно прочитал, что человеческое мясо с адреналином самое вкусное. Жертвам всегда казалось, что они могут сбежать. Пусть бьются, дергаются, стучат до самого конца пути… Вкус надежды – знатное лакомство.

На извилистом повороте Артем почувствовал, как вздрогнула земля. Руль будто силой вырвали из рук. Ремень безопасности резко сдавил грудь. Краем глаза он успел заметить, как что-то наваливается сбоку, наползает, окутывает. Окна завибрировали от пронзительных и колких ударов камешков, будто кто-то швырял их горстями с гор.

А потом мир перевернулся.

Автомобиль тряхнуло, лобовое стекло лопнуло, в салон с невероятной силой хлынула грязь. Артем закричал, нащупывая пальцами замок ремня, отстегиваясь. За спиной гулко, с хрустом треснула перегородка, просел потолок, стекла покрылись сетью трещин. Воздух наполнился пылью, песком, камешками. Уши заложило от грохочущего – рокочущего! – звука. С таким звуком с гор сыплются валуны. Артем вздохнул песком, закашлял, рванулся в сторону, пытаясь выбраться хоть как-то, хоть куда-то, но его швырнуло обратно, вжало в сиденье, перевернуло.

Несколько камней хлестко ударили по голове, и Артем отключился.

Он пришел себя от звуков, похожих на слабый далекий скрежет, открыл глаза и понял, что ничего не видит.

Неподалеку скреблись, что-то ссыпалось, будто зерна риса в тарелку.

Артем нащупал рукой собственное лицо, провел пальцами по мелким царапинам на щеках и подбородке, потом по груди, по поясу, а вот вместо ног, чуть выше колен, обнаружил песок и камни.

Было трудно дышать, воздух налился пыльной тяжестью, обволок жаром и духотой.

Чернота перед глазами потихоньку расступилась, обрела очертания. Артем поднял руку, она уперлась в металлическую вогнутую внутрь преграду на расстоянии полуметра от лица. Повернулся, продолжая ощупывать пальцами пространство, будто крот. Во рту пересохло, а на зубах скрипел песок.

Он смог вытащить ноги – благо, засыпаны они были не сильно, – перевернулся на живот. Все вокруг было в теплой вязкой грязи, вперемешку с камнями и стеклом. Артем понял, что все еще лежит в «Газели» – измятой, изуродованной, потрепанной. Мир вокруг дрожал в темноте, сложно было разобрать детали.

Где-то всхлипнули, и Артем вздрогнул от неожиданно громкого звука.

– Господи, господи, господи, – зашелестели чуть ли не у самого уха. Хотя, быть может, в темноте все звуки казались близкими. – За что же мне такое? Нас завалило. Завалило. Живьем! Умру здесь! Никто не узнает. Мамочка не узнает. Господи. Позвонить бы…

– Эй, – позвал Артем, и дрожащий лепет внезапно смолк. – Как там тебя? Катя? Ира? Ты цела?

Темнота будто застыла. Стало так тихо, что Артем физически почувствовал, что уши закладывает от напряжения. Он старался услышать хоть что-нибудь. Малейший звук.

– Не бойся, дура, – сказал он, сипло кашлянув. – Сейчас точно не до тебя. Выбраться бы…

– Вы меня отпустите? – прошептала девушка. – Я никому не скажу. Я вашего лица не видела, не знаю, кто вы такой. Будем считать это ошибкой, да? Пожалуйста!..

Артем поморщился. Его сильно нервировало замкнутое пространство, а тут еще этот испуганный лепет. В поездке криков он не слышал, а в конце пути, перед тем, как потащить жертву к воде, затыкал ей рот тряпкой, чтобы не раздражала нелепыми мольбами. Слова ничего не значат, так зачем надрываться?

– Заткнись на минуту, а? – попросил Артем. – Дай сообразить.

Похоже, их завалило оползнем. Или как там называется эта фигня, когда горы обваливаются. Дорогу-то так и не укрепили, ремонт забросили, дожди почти две недели шли, вот и подфартило. Заката не видать как своих ушей. Тут бы выбраться теперь да следы замести…

Девушка всхлипнула, и Артем понял, что влип. Если приедут спасатели и вытащат их обоих, то девчонка вряд ли будет молчать. Расскажет все. Как он подобрал ее по дороге из Краснодара, автостопщицу, собирающуюся доехать к бабушке в Геленджик. Как свернул в лесок и, не давая опомниться, зажал в кабине, принялся выворачивать руки, обмотал шею веревкой и только тогда заставил заткнуться… наверняка спросят, почему у него спилены внутренние ручки на двери со стороны пассажира, зачем ему кейс с набором разделочных инструментов…

Сколько раз он ее ударил? Синяк под глазом точно есть. Разбитая губа. Руки в ссадинах. Может быть, ребро сломал, когда скручивал. Короче, вряд ли это все спишут на аварию. Если девчонку, конечно, найдут.

За двенадцать минувших лет нашли всего одну его жертву, самую первую, девушку Наташу из Адлера. Артем тогда был неопытный и плохо справлялся с инстинктами. Он набросился на нее прямо на берегу, без всяких там церемоний, быстро сломал шею, потом так же быстро, судорожно, погрузившись в нервный транс, ел ее молодую плоть, рвал зубами кожу, вгрызался во внутренности, высасывал кровь. Когда пришел в себя, была глубокая ночь. Руки дрожали, в голове гудело от напряжения, а еще подступил животный страх, от которого хотелось сбежать. Артем отволок Наташу в лесок, забросал ветками, сухой травой, облил жидкостью для розжига, бросил горящую спичку и убежал, пару раз оглянувшись на яркие блики костра в темноте.

Артем видел фотографию Наташи по телевизору, ждал, когда за ним придут, арестуют, отправят в тюрьму. Но никто не пришел, страх растворился и даже закалил. С тех пор Артем точно знал, что нужно делать с жертвами, чтобы не оставлять следов.

Ирония. Артем почесал затылок и усмехнулся. Голова налилась тяжестью, как всегда бывает перед очередным нервным трансом.

Он вспомнил о телефоне, выудил его из заднего кармана. Экран засветился, выхватывая из темноты куски металла, камни, грязь, вогнутую внутрь крышу, изломанный каркас кузова. Перегородка между кабиной лопнула, в щели торчала женская нога, высунувшаяся по голень, с ободранной в кровь кожей. Нога эта дернулась, и девушка зашипела от боли:

– Я не могу выбраться! Я застряла!

– Говорю же, заткнись, – буркнул Артем.

Экран телефона был раздавлен в крошку и не рассыпался только из-за защитной пленки.

Убить девчонку, пока не подоспела помощь? Или попробовать выбраться? Мысли вертелись в голове лихорадочно, закипая от подступающей духоты. Несколько капель пота соскользнули с кончика носа на экран. Артем осмотрелся внимательнее. Автомобиль превратился в форменный гроб, удерживая на стонущем от тяжести каркасе огромную массу, сошедшую с горы. Тут даже не получится встать на корточки. Только ползком. Ширина – на расстоянии вытянутой руки. А какова высота? Получится ли выкопать лаз наверх? Как в фильмах, ага. Не очень-то Артем верил в свои способности.

Он подполз на локтях к лопнувшей перегородке, посветил телефоном внутрь. Кузов был почти цел, разве что задние дверцы вынесло напрочь, похоронило под слоем грязи и камней. Свет выхватил бледное лицо девушки, растрепанные влажные волосы, прилипшие к щекам и скулам, разодранную блузку, задравшуюся юбку. Вторая нога у девушки была вывернута под странным углом, а чуть ниже колена Артем разглядел разодранную кожу, вывороченные мышцы, торчащий осколок кости. Изнутри так и пер тягучий коктейль из запахов крови, пота и страха. Артем сухо сглотнул, чувствуя, как бегает туда-сюда кадык. А ведь через час он должен был уложить тело девушки в кузове, на расстеленную скатерть, достать кухонный набор, все как полагается: ножи, специи, пакеты со льдом, пакеты для упаковки мяса – и заняться своим самым любимым делом, ради которого, как говорится, весь мир подождет.

– Твою ж мать, – пробормотал Артем, разглядывая кость. – Такой экземпляр испортился.

Зажатая нога девушки дернулась, пяткой Артему угодило по щеке. Он отпрянул и засмеялся – то ли от испуга, то ли от неожиданности. Запах крови расползался по закрытому пространству, вытесняя все остальные запахи. От него Артем становился нервным, а еще хотел пить.

По-хорошему, надо бы торопиться. Дело ведь было не только в спасателях. Через пару часов его начнут искать дома, звонить, беспокоиться. Лишняя суета совсем не на руку.

Он положил телефон экраном вверх, кое-как развернулся, подполз к останкам лобового стекла. Все тут было усеяно осколками. Артем ощупал земляной потолок, прикидывая, что будет, если копать вверх. А ну как вся эта куча обвалится и придавит его к чертовой матери?

Из-за спины застонали. Крякнула металлическая опора. Девушка попыталась несколькими резкими рывками высвободить ногу.

– Не дергайся, дура, – сказал Артем, вытирая вспотевшее лицо ладонью. – Тебе же больнее будет.

– Мне и так больно! – вскрикнула она. – Спина затекла. И еще левая нога… я ее вообще не чувствую ниже колена. Как будто нет там ничего. Мне помощь нужна! Повязка, жгут, блин, что-нибудь!

Что-то звякнуло, будто разбилось стекло, и девушка, слава богу, заткнулась.

Артем ковырнул кусок грязи, застрявший в оконной раме. Потом еще один. Грязь была теплой, поддавалась легко, падала с хлюпаньем. Минут десять он осторожно расковыривал над головой пространство шириной в полметра, а упавшие комья размазывал по бокам. Девушка за спиной хныкала и что-то бормотала. Пусть бормочет. Если удастся выбраться раньше, чем приедут эмчээсники, он успеет отхватить пару лакомых кусочков на память.

Когда его руки ушли в дыру почти по плечи, земляной потолок завибрировал, задрожал и рухнул несколькими большими ломтями. Артем едва успел рвануть назад. Грязь попала ему за шиворот, большой кусок угодил по затылку, гора песка и камней выросла за секунду, заполнив остаток салона. Артем в ужасе полз задом, пока не уперся в край перегородки, а песок надвигался с сыпучим звуком, грязь заполняла пространство, мелкие камешки летели в лицо. Артем вжался в угол и вновь засмеялся, тихо и хрипло, выдавливая испуг вместе с застрявшим в зубах песком. Девушка закричала:

– Помогите! Мы здесь! Вытащите нас!..

Голос ее утонул в узком пространстве, увяз в глине.

Артем тоже закричал, видя, как исчезает под слоем грязи кабина, как эта шевелящаяся темная масса надвигается, подбирается к нему, обволакивает со всех сторон, но в какой-то момент оползень замедлился и остановился. Несколько камешков особенно громко стукнулись о стекло телефона. Артем понял, что часто и хрипло дышит, что пропотел насквозь, будто искупался, что пространства вокруг стало ужасающе мало и что частая дробь сердца будто отражается от рыхлых стен.

– Господи, господи, господи, – бормотала девушка из-за перегородки. Окровавленная нога с накрашенными ноготками вздрагивала при каждом новом слове.

В висках колотило. Транс подкатывал с невероятной силой. Артем вжался между перегородкой и стеной, уперся затылком в потолок, на локтях, коленями в пол. Ему показалось, что вибрация продолжается, что земляная насыпь сейчас рухнет на голову и похоронит заживо. Стало трудно дышать, горячий воздух застревал в горле. Никогда в жизни он не испытывал настолько сильного волнения. Разве что когда разделывал под дождем в загородном доме первую жертву.

– Заткнись! – процедил он сквозь зубы. – Заткнись, говорю!

Экран телефона погас, вновь стало черным-черно, показалось, что мир стал еще меньше и ýже, чем был. Артем задрожал, никак не мог унять эту дрожь, разошедшуюся по телу. Артем нащупал телефон, трясущимися пальцами вдавил кнопку. Экран зажегся. На сколько его хватит, интересно?

Девушка отчаянно рвала ногу, дергала, сдирая кожу, пытаясь высвободиться. В бледном свете кровь казалась черной.

– Помогите! – снова закричала она, и Артем почему-то подумал, что кислорода надолго не хватит.

Он, конечно, плохо разбирался в этом, но смотрел пару фильмов, где похороненные заживо люди умирали от удушья. Может, кто-то еще умирал от чудовищной жары или от запахов крови и пота, которые накатывали волнами и сводили с ума?

– Заткнись же! – проскрежетал Артем, подполз на локтях, схватил крепко за пальцы ноги. Девушка дернулась, но Артем держал крепко.

У нее была влажная, вспотевшая, горячая, но такая хорошенькая кожа, что Артем не удержался и провел по ней ладонью, от голени до большого пальца. Почувствовал, как выступили пупырышки – верные спутники возбуждения. Девушке нравилось? Он хихикнул, размышляя, как это было бы забавно – заняться сексом под землей с истекающей кровью жертвой. А потом съесть ее. Сожрать заживо. Впиться зубами в юную плоть. Как раньше. Еще до того, как он решил, что мясо надо жарить.

Если подумать, это отличная идея – замести следы. Оставить только обглоданные косточки, которые можно раздробить камнем, закопать, растворить среди всей этой грязи и глины. Да мало ли?

Запах крови залепил ноздри. Наслаждаясь идеей, высвободив транс, томившийся в голове, Артем взял большой палец девушки в рот и принялся его грызть. Экран телефона погас вновь, в черноте остались только вкус, звуки и запахи. Девушка задергалась, закричала, рвалась из плена, но нога была зажата, и Артему ничего не стоило придавить ее крепче, разодрать зубами сначала кожу, потом волокна мышц, вгрызться в мякоть, до кости, а затем с особым наслаждением перекусить хрящик фаланги. Большой палец хрустнул и оказался у Артема во рту целиком. Вопли метались по закрытому пространству, от них закладывало уши. А ну и пусть! Это было даже приятно.

Артем отпустил ногу, потянулся к телефону, глотая вязкую жаркую кровь, посасывая палец, словно леденец, ломая зубами ноготь и кость. Снова вспыхнул бледный свет. На экране темнели капли крови.

Девушка продолжала визжать. Нога трепыхалась между лопнувших пластин, кровь летела в стороны, капли падали Артему на лицо, на руки, на шею. В какой-то момент одна из пластин с глухим звуком вогнулась, и нога исчезла в темноте. Вмиг стало тихо. А если прислушаться: девушка всхлипывала, что-то скрипело и постанывало металлом, в голове отбивал чечетку тот самый транс, делающий Артема похожим на марионетку с зубами. Чертов каннибал. Тебе ведь это нравится? Согласись, отличная идея пришла в голову не просто так. Ты хочешь сожрать девчонку не только для того, чтобы замести следы, а чтобы не отказывать себе в удовольствии. Пусть без красоты заката, теплой воды до колена, золотистого песка под ногами. Наплевать.

Артем пару секунд смотрел на дыру. Вкус плоти делал его мозги похожими на пудинг. Он обсосал отгрызенный палец, выплюнул его, подполз к щели и посветил внутрь фонариком. Девушка отползла в угол, вытянув искалеченные ноги, уперлась головой в покатый грязевой холм.

– Я же доберусь, – сказал Артем ласково. – Никто за нами не придет. По крайней мере, не сейчас. Это заброшенная дорога. Никто не знает, что мы с тобой отправились в путешествие, понимаешь?

– Меня будут искать, – ответила девушка.

– В отелях, по друзьям, на побережье. Расклеят листовки, напишут в куче социальных групп, подключат волонтеров, которые старательно репостнут твою фотографию, где только можно. Кому-нибудь придет в голову, что девушка, путешествующая автостопом, вдруг оказалась под землей в машине со мной? Сомневаюсь.

Девушка дрожала. По полу растекалась кровь. Если ее не убить сейчас, то сама сдохнет через час-другой. Но зачем столько ждать?

– Я вожу сюда девушек двенадцать лет. Два раза в год. На свой день рождения и на день рождения младшей дочери, – сказал Артем, вытирая с лица то ли кровь, то ли пот. – Она у меня умница. В школе одни пятерки. Ходит в кружок рисования и еще на восточные танцы. Она родилась, когда я ехал сюда. На две недели раньше срока. Это был единственный раз, когда я приехал на побережье не на день рождения, а просто так. Мне казалось, что нужно обязательно увидеть закат до ее рождения. Было что-то символичное в таком поступке. Конечно, дело было не только в закате. У вас, у молоденьких, волшебное мясо. Оно дает прилив сил на год вперед. Один раз поел – и как будто полный бак заправил. Хотел, знаешь ли, заправиться перед днем рождения, а вышло так, что отведал сам и еще домой привез. А через год сварил дочурке первый мясной бульон. Крепкий, наваристый… Вот сейчас день рождения проходит, заготовки пропадают, а мне ведь еще домой добираться, торт по дороге покупать. Дочка знаешь какой торт заказала? С миньонами. Сейчас все с миньонами заказывают. Сумасшествие какое-то.

Девушка застонала, обрывая затянувшийся монолог.

– Без бульона сегодня останется, – сухо сказал Артем, собираясь с силами. – Хотя, если повезет…

Он рванулся вперед, в надежде силой раздвинуть перегородки. Правая чуть подалась, левая впилась острым боком в плечо. Мир вокруг завибрировал, отозвался гулко, на голову посыпался песок, упало несколько камешков. Артем ударил еще раз, едва протиснул голову. Пространства в кузове было больше, откуда-то тянуло сквозняком. Артем разглядел валяющиеся в углу напротив девушки бутылки с водой, разбитый чемоданчик, где хранил специи и маринад. Заерзал, словно уж, впиваясь в темноту между острых краев. За спиной зашумело, по ногам застучали камни. Артем вывернулся, через плечо увидел, что земля вновь пришла в движение, что щербатые серые волны надвинулись, заполняя пространство. Он поднатужился, заелозил вновь, уперся руками в перегородки и ввалился внутрь салона, лицом к ногам девушки. Она закричала снова.

– Ну, заткнись уже! Заткнись! – тоже закричал Артем, вскакивая на корточки.

Из щели ссыпался песок, но потом большой камень гулко ударился о металлический край и закупорил вход. Телефон в руке погас, загорелся снова от нажатия. Артем повернулся к девушке и ухмыльнулся. Она больше не кричала, а только громко и тяжело дышала. Ее большая грудь вздымалась и опускалась. Пуговицы на блузке лопнули, обнажая кружевной черный лифчик, плоский живот и колечко в пупке. Хорошее колечко, красивое. Пригодится для подарка.

Откуда-то тянуло свежим воздухом. Артем убрал телефон в карман и пару секунд оглядывался в темноте. Дыхание девушки было хриплым и возбуждающим. Хотелось положить пальцы ей на губы и почувствовать горячий воздух, выходящий из легких…

Источник света Артем разглядел не сразу. Две белые точки под потолком – такие крохотные, что свет будто застревал в них. Артем подполз на корточках, приник, разглядел сквозь грязь и песок где-то вдалеке краешек голубого неба. Метра три. Может, немного больше. Если рискнуть и начать аккуратно копать, есть шанс. Даже если грязь в какой-то момент обвалится, он вполне может выбраться. На девушку было наплевать. Она к тому моменту уже должна быть мертва.

Горячее дыхание. Всхлип. Артем включил телефон и направил свет на лицо девушки. Подбородок был в крови, нижняя губа разодрана. Впечатляюще. Ее приятно будет есть.

Он бросился на нее с возбуждением дикого зверя, со страстью голодного животного. Отшвырнул подвернувшуюся бутылку с водой. Девушка закричала, выставила руку, защищаясь. Артем ухватил за запястье, набросился на тонкие ее пальчики, с хрустом откусил мизинец, запихнул безымянный и средний в рот, разодрал зубами, принялся грызть, рвать, жевать. А девушка подалась вдруг вперед, судорожно дернулась и с какой-то невероятной, нечеловеческой силой запихнула руку Артему глубоко в горло. Он с удивлением почувствовал, как костяшки обглоданных пальцев рвут ему нёбо, как челюсти болезненно расходятся в стороны, а язык, зацепившись за что-то острое, разделился надвое, будто его разрезали. Рот наполнился кровью, пятна боли вспыхнули перед глазами. В этот момент Артем вспомнил, что у девушки ведь были завязаны руки. К скамейке примотаны. Как она их развязала, черт возьми? Как?!

Она показала. Почти сразу. В свободной руке девушки был нож – один из его набора для разделки мяса. Все ведь лежало вместе – вода, ножи, специи и приправы, жидкость для розжига – во внутренней полке салона, в кейсе, к которому связанные девушки никогда бы не добрались.

Девушка ударила слабо и неумело. Чиркнула лезвием по руке. Артем рванулся, заскулил, а потом его стошнило – пальцы девушки забрались так глубоко в глотку, что стало нечем дышать. Едкая желчь поднялась по пищеводу и застряла там.

Еще один удар. О, она была слишком сообразительной для автостопщицы – сжала нож в кулаке и ткнула Артему под ребра. Он услышал, как с чавкающим звуком расходится плоть.

Удар! Хрустнуло ребро.

Удар! В глазах потемнело.

Девушка выдернула руку из его горла, и следом выплеснулась рвота с отвратительным рыгающим звуком. Артем упал на бок и теперь уже скулил без остановки. Он хотел вскочить, хотел сломать девушке череп, высосать ей мозг, оторвать язык – в общем, заняться тем, чем занимался всегда, – но не было сил. Их попросту не осталось.

А девушка наносила один удар за другим. Один за другим. Она била до тех пор, пока Артем не перестал шевелиться. Экран телефона в его руке погас.

Артем был еще жив, когда мир погрузился в темноту. Он думал о том, как все же было бы прекрасно увидеть в последний раз закат: разливающийся по волнам бордовый солнечный свет; далекий голубой горизонт, постепенно окрашивающийся в серый; первые робкие звезды, которые быстро уступают место россыпи миллиардов других. Как же волшебно было бы ощутить вкус ветра на губах и нежность его горячих объятий.

Так думал Артем, пока девушка за его спиной ползла к светящимся точкам, пока она расковыривала грязь, отбрасывала ломти глины в стороны, разгребала песок, делала свет больше и ярче. Две полоски рассекли темноту и осветили разбитый кейс, вывалившийся из полки.

Артем думал о закате, и ему было приятно и почти небольно. Он уже не видел, как девушка упала, не в силах справиться с болью, потерей крови и усталостью. Он не хотел знать, выберется она в конце концов или нет.

Хотелось насладиться эйфорией, окутавшей тело. Последние секунды. Мгновения.

Окончательному счастью мешала какая-то мелочь. Будто соринка в глазу. Перед смертью Артем понял, что именно: крохотный кусочек кости, фаланга мизинца, застрявшая в горле.

Желание

1

Живов почувствовал желание, когда ехать до Москвы оставалось чуть больше пятидесяти километров.

Тяжелый плацкартный вагон трясло, и где-то в глубине, в такт тряске, глухо подвывал ветер. Сквозь заиндевевшие с внешней стороны окна мелькали желтоватые пятна фонарей, словно кто-то кидал в ночную черноту яйца и те разбивались, выплескивая желтки в глаза смотрящим.

Осознание того, что придется продираться сквозь метель по ночной Москве, портило Живову настроение. Минут через двадцать – прибытие на Ленинградский, оттуда на метро черт знает куда, потом еще на маршрутке с полчаса и пешком к гостинице на краю столицы. Нормальные люди в такую погоду дома сидят, а не по столицам ездят. Зачем он вообще согласился на эту авантюру?

Вдобавок ко всему, вдруг неистово (как это часто у него бывало с тринадцати лет) захотелось найти укромное местечко, спустить штаны и заняться онанизмом.

Живов был художником. Причем отличным художником. В силу какого-то дара или, может, природных способностей он мгновенно запоминал в мельчайших подробностях человеческие лица, и даже спустя несколько недель мог по памяти нарисовать портрет с невероятным сходством. И вот тут крылась проблема. Живову хватало мимолетного взгляда на фото какой-нибудь девушки, чтобы впитать в себя ее красоту, сохранить образ в памяти… и мгновенно возбудиться.

Желание это казалось Живову постыдным и не совсем здоровым, но поделать он ничего не мог. Что-то щелкало в голове, мозг запускал механизм, приводящий в движение потаенное, спрятанное в глубине подсознания, неконтролируемое чувство.

Если сдерживаться – в уголках глаз начнут пульсировать болезненные искорки, а член останется неприятно твердым до тех пор, пока не закончить дело. Мало того, если не закончить быстро, мир вокруг становился мутным, вязким, превращался в размытые дождем акварельные наброски. Ощущения, прямо скажем, страшные. Живов подозревал, что это было какое-то психическое заболевание. В Интернете информация подавалась противоречивая. Кто-то советовал лечиться корнем подорожника, кто-то отправлял к гадалкам, ведьмам и на Первый канал, а самые знающие уверенно писали о неизлечимости подобного заболевания и предлагали относиться к жизни позитивно, дрочить без стеснения где угодно и наслаждаться моментом. Но Живов был воспитан еще в другое время, в другой стране, где хотя и курили на кухне, пили водку при детях и ругались матом, будто дышали, но к онанизму относились строго отрицательно. В школе, помнил Живов, некоторое время была популярная шутка, когда какой-нибудь пацан мог внезапно закричать: «Смотрите, у онаниста волосы на ладонях растут!», и тут главное было удержаться, не вытаскивать руки из карманов и не рассматривать собственные ладони. А вдруг и правда волосы?..

В больницу идти не хотелось просто потому, что слишком реалистичной представлялась картинка посещения врача. «На что жалуетесь?» – спросит врач, седоватый, умудренный годами пожилой человек в очках, а Живов, краснея и запинаясь, ответит: «На онанизм». Выходило комично и глупо.

Поэтому Живов справлялся, как мог. Сдерживался до последнего, а когда не получалось – стыдливо онанировал.

Он точно знал, почему возбудился в этот раз. Косвенным виновником был молчаливый продавец журналов, который сновал по вагонам от самого Петербурга. Он оставлял на краю нижней полки стопку журналов и газет и уходил, чтобы, вернувшись, с надеждой проверить – не захотел ли кто купить «Комсомольскую правду» или свежий номер «Жизни». В последний такой заход продавец положил стопку едва ли не на колени сидящему Живову, и тот, бросив любопытный взгляд, увидел на обложке верхнего журнала девушку.

Она была какой-то невероятной красоты, эта девушка. Круглое личико, аккуратный носик, тонкие губы и тонкие же брови. А эти большие светло-зеленые глазищи… наверняка линзы.

Молчаливый продавец, проходя мимо, смахнул журналы привычным жестом и исчез в полумраке плацкарта.

А вот образ девушки остался.

Живов торопливо выудил из сумки потертый скетчбук, карандаши и тут же, на коленях, набросал черновик. Длинные линии прямых темных волос, запятые ноздрей, правильный подбородок, симметричные овалы глаз… В этот момент желание стрельнуло в висках, пронеслось по телу и заставило член резко рвануть вверх. Живов даже закинул ногу на ногу, стыдливо поглядывая на двух парней напротив.

Поезд тряхнуло, и одна жирная линия неровно расчертила рисунок надвое. Живов, пыхтя и отдуваясь, принялся исправлять. Образ девушки с обложки журнала горел перед глазами. Желание сделалось невыносимым – да и не хотел в этот раз Живов сопротивляться.

Он вскочил со своего места и бросился к туалету. Как раз открывалась дверь. Распихивая локтями небольшую очередь, которая в обязательном порядке скапливается перед остановкой на любой станции, Живов бормотал возбужденно:

– Плохо мне, пропустите, плохо, дайте пройти. Стошнит сейчас, понимаете?..

Люди расступались. Влетев в тесную кабинку, внутри которой пахло, по обыкновению, хлоркой и дешевым освежителем, Живов заперся, спустил штаны, плюхнулся голым задом на холодную и влажную сидушку и занялся делом. С листа скетчбука на него смотрела самая красивая девушка на свете. Кажется, она одобряла.

2

В тринадцать лет Живов обнаружил себя в туалете родителей, активно теребящим член над унитазом. В ноздри плыл запах сигарет вперемешку с какими-то туалетными химикатами. За дверью шаркали, где-то далеко играло радио, вальс про утомленных солнцем. Было душно, по тощей обнаженной груди Живова, по его вискам и между лопаток стекали капельки пота.

Этажом выше смыли воду, и она с шипением и бульканьем устремилась по трубам, выводя Живова из состояния транса. Мир уже тогда казался ему каким-то мутным и нереалистичным, будто дешевой картинкой, нарисованной пьяной рукой.

В свободной руке Живов держал лист из тетради, на котором зеленым карандашом час назад нарисовал лицо девушки.

Он увидел ее у кинотеатра, когда проходил мимо с папой. Девушка эта была зажата в лапе гигантской обезьяны, висевшей на небоскребе, – плакат нового фильма, который собирались показывать.

Живов бросил мимолетный взгляд… и вдруг почувствовал резкое, ни с чем ранее не сравнимое возбуждение. В уголках глаз начали пульсировать искорки, а по коже пробежал холодок. Захотелось как можно скорее остаться один на один с фантазиями, которые, которые… К тому времени Живов знал, что и как происходит в его организме. Кажется, он несколько раз уже успел заняться «этим» в туалете и в ванной – но ни разу не доводил дело до конца.

Девушка в лапе обезьяны вызвала в нем новые, необыкновенные, дерзкие чувства. Живов буквально потащил папу домой, забыв о том, что несколько минут назад выпрашивал мороженое и хотел покататься на аттракционах. Перед глазами стояла картинка с плаката. Девушка облизывала губы и подмигивала ему, Живову. Как будто только и ждала, чтобы он перерисовал ее на листике в клеточку первым подвернувшимся карандашом и заперся в туалете…

Он завершил дело, стараясь по возможности не постанывать. Затем выскользнул из квартиры на лестничную площадку, поднялся на два этажа выше и там, укрывшись за трубой мусоропровода, сжег рисунок. Пламя пожирало лист сначала медленно, с уголка, затем поднялось выше, заторопилось, словно ощутило вдруг голод, и поглотило рисунок целиком. В этот же момент давление в уголках глаз прошло, а дрожь унялась.

Живов лег прямо на пол, раскинув руки, и долго так лежал, прислушиваясь к ощущениям. Ему показалось, что что-то должно было произойти. Что-то важное. Но мир вокруг как будто не изменился. Тяжело загудел механизм лифта. Где-то внизу хлопнула дверь. Пахло вареной курицей.

Огонь как будто забрал все необыкновенное вместе с тетрадным листом.

С тех пор Живов рисунки не сжигал. Он их прятал.

3

Живов вышел из вокзала в колючие объятия метели. Снег был везде – чавкал под ногами, забивался в глаза, под ворот пальто, прилипал к щекам и ресницам. Ветер тоже не отставал и норовил содрать с Живова одежду. Погода сходила с ума.

Живов сто раз пожалел, что согласился поехать на Форум молодых художников России, да еще и под Новый год. Ну, позвали, и что? Мог бы отказаться, не забивать голову. На шее висело несколько заказов (деньги, между прочим, неплохие), а тут ехать, выступать, время тратить. Еще и метель эта проклятая, взялась из ниоткуда. Погоду в телефоне обещали солнечную и морозную. Хотя бы со вторым пунктом не ошиблись.

Он достал из сумки пачку «Парламента» и обнаружил, что осталась всего одна сигарета. Выкурил ее сразу же, у метро, разглядывая огоньки гирлянд, развешанных на киосках с шаурмой. Люди вокруг, погруженные в предпраздничную суету, как будто не замечали ни ветра, ни снега. Метрах в двух от Живова, на металлической оградке, будто птичка, сидел бомж в красном новогоднем колпаке и с красным же шарфом (правда, шарф был спартаковский, но неплохо сочетался с колпаком и с цветом лица явно подвыпившего бомжа).

Докурив, Живов спустился в метро. Сразу стало легче. Он пристроился в уголке вагона и все следующие сорок минут дороги то и дело возвращался к образу девушки с обложки журнала. Живов как бы дорабатывал портрет воображаемыми карандашами. Добавлял тени, менял интонации рисунка, обозначал детали, уточнял композицию. Осталось добраться до гостиницы, взять блокнот и завершить этот ее странный, чуть задумчивый взгляд, шрамик на носу, излом тонких пальцев, касающихся подбородка. Добиться идеальной схожести, а потом – спрятать!

Из метро, в потоке людей, выплыл к остановке, дождался маршрутки и еще с полчаса ехал сквозь ночь и метель в неведомые дали. В маршрутке было душно и потно. Хотелось распахнуть какое-нибудь окно и глотнуть свежего воздуха, пусть даже и со снегом.

На нужной остановке выбрался на улицу и стоял несколько минут, не в силах отдышаться. В людском потоке ему едва не отодрали лямку рюкзака (Живов слышал, как трещали швы). Проверил – вроде держится. Тут же, не утерпев, присел на лавочку под козырьком, выудил эскиз и карандаш. Добавил несколько штрихов, сделал выразительнее взгляд, пока не замерзли пальцы.

Неожиданно вновь возникло желание. Словно во второй раз за час решил заняться сексом. С настоящими девушками у Живова, конечно, такое бывало. Но чтобы с воображаемой?.. Обычно хватало одного раза, а потом Живов терял к рисунку интерес, прятал его и забывал. После онанизма казавшиеся живыми образы девушек превращались в обычные карандашные линии, нарисованные не слишком-то талантливо и даже неряшливо. Не было в них больше жизни, словно Живов выплескивал вдохновение вместе со спермой.

Но сейчас все было наоборот. Девушка с рисунка не только не утратила своей живости, но стала как будто еще более реалистичной, как будто в ней появилось что-то такое, что Живов и не думал рисовать. Неуловимое и таинственное.

Живов несколько минут разглядывал рисунок, а вернее – не мог оторвать взгляда от взгляда нарисованной девушки. Член стоял колом, побаливая от напряжения. Наконец Живов отвлекся, огляделся, соображая, что если быстрее найти гостиницу, то можно будет запереться в номере, а там – туалет. Или сразу на кровати. Стащить штаны, взять лист с рисунком, ну и…

4

На Форум молодых художников его пригласили около месяца назад. На почту свалилось письмо от старого друга из Москвы, который был личностью творческой и увлеченной: много рисовал в непонятных стилях, устраивал перформансы при помощи банок с красками и обнаженных женских тел, ел одежду из конопли и даже один раз облил себя кефиром в вагоне метро, предварительно раздевшись до семейных трусов. В общем, Живов с ним хоть и дружил еще со студенческой скамьи, но предпочитал тесно не связываться. Мало ли что. Ходили слухи, что друг однажды сидел за мошенничество – подстрекал людей продавать ему свои души, а платил гнилыми яблоками. Мол, какая душа, такая и плата. Сгорел он на фотографиях в инстаграме, где его разоблачили специалисты по черной магии.

О времена.

В письме друг писал о том, что является учредителем крупнейшего Форума молодых художников России и приглашает, значит, Живова принять участие как почетного гостя и эксперта. Художников в России много, а талантливых мало, писал друг, поэтому, хоть Живов не попадает под категорию «молодых», его все равно на этом Форуме ждут с распростертыми объятиями, чтобы поделился, значит, опытом и показал молодежи, где скрывается истинный талант.

Живов был польщен. То есть, конечно, он и так знал, что хорошие художники на дороге не валяются, но как всякий творческий человек был склонен к тщеславию и падок на лесть.

Форум, конечно, был не крупнейшим и даже не средним. Деньги выделял какой-то округ Москвы, дабы поставить галочку в расходе бюджетных средств на развитие культуры.

Друг пообещал бесплатный проезд в обе стороны и проживание с питанием.

Перед поездкой Живов отобрал несколько работ для презентации. Взял эскизы, завершенные картины и, подумав, достал из-под матраса папки с рисунками женских лиц. Это была вся его спрятанная коллекция за десяток лет. Во взгляде каждой девушки сохранились искорки того удовольствия, которое получал Живов, онанируя. Зарисовки сокровенных желаний. Интимные карандашные линии. Во всяком случае, так ему казалось.

Живов перебрал портреты, подолгу вглядываясь и вороша прекрасные мгновения в памяти. Как будто общался с бывшими любовницами, с которыми расстался по обоюдному согласию, без обид и упреков. С портретами невозможно было поссориться. Они ничего не требовали, а просто смотрели на Живова. Причем тем взглядом, который он нарисовал сам. И хотя ни с одной из этих женщин он больше не проведет ни минуты в туалете, ванной или на кровати – все они были ему дороги. Всех он хранил в памяти и на бумаге, пусть даже небрежными набросками и безжизненными эскизами.

Спустя два часа отобрал одно лицо – красивую блондинку с пышными закрученными локонами. Попытался вспомнить, когда и где нарисовал ее, но, увы, образ выветрился из памяти.

На следующий день Живов сел в старый лязгающий, тяжелый плацкартный вагон и помчался в Москву.

5

Гостиница выплыла из темноты и снега, словно черновой набросок из-под карандаша обезумевшего художника. Мутные пятнышки горящих фонарей у крыльца разгоняли ночь. Стены старого здания ощетинились осколками кирпичей и чернели трещинами. Свет горел всего в трех окнах на третьем и пятом этажах.

Что-то похожее Живов и ожидал увидеть. Слишком долго он брел сквозь ночь, отмахиваясь от снега, словно от комарья, слишком сильно устал и замерз, чтобы наткнуться вдруг на нормальный современный отель. Нет, именно старое, потрепанное, грязное и наверняка сгнившее до фундамента здание должно было предстать перед ним.

Живов быстро поднялся по ступенькам, стараясь не поскользнуться на наледи. За входной дверью обнаружился уютный холл, резко контрастирующий с внешним видом здания. Как-то все было ухожено, залатано и вполне даже по-европейски.

У стойки регистрации стоял тот самый старый друг. Был он растрепан, неказист, сутул и взбудоражен.

– Живов! Собственной персоной! – воскликнул друг хрипловатым булькающим басом, и Живов вспомнил, почему не любил общаться с ним по телефону: всегда казалось, что кто-то опустил трубку в кипящую воду.

Друг в два шага оказался рядом, заботливо стряхнул с плеч снег, потрепал по волосам, подхватил тубус, сумку, взял под локоть и подвел к стойке. При этом он не забывал тараторить в ухо:

– Сколько лет, значит, сколько зим! Не виделись, дай подумать, с две тысячи восьмого? Или с десятого? Хрен разберешь. Живов, ты вообще не изменился. Такой же худой, остроносый, бородка эта твоя козлиная, х-ха, ты не обижайся, я же шучу…

На стойке стояла кружка с кофе. Друг подхватил ее, сделал пару глотков. Глазки его, глубоко посаженные под большим творческим лбом, бегали по холлу.

– Куда ж запропастилась? Девочка тут, симпатичная… сиськи – во! – бегала же… Эх, ведьма этакая! Вечно летают тут, жопами сверкают! Короче, Живов, пошли. Я знаю твой номер. У нас под форум весь второй этаж забронирован. У тебя там рядом фотограф из Сыктывкара. Вот такой парень! Не фотограф, а дьявол. В душу, сучонок, заглядывает!

Похлопывая Живова по плечу, друг повел его на второй этаж. В тишине гостиницы особенно звонко разносилось щелканье каблуков по кафельному полу.

Друг всегда был таким: характер зеркально отражался в его поступках и творчестве. Картины, перформансы, импровизации – все это носило взрывной, суетливый, сумасшедший оттенок. Некоторые критики приписывали его творчеству заносчивость и желание поиграть на публику, но Живов знал, что это не так. Друг просто был из тех людей, которые не умеют притворяться. Если уж совершать ошибки и пошлости – так совершать искренне. Будь у друга желание, как у Живова, друг бы устроил из этого представление. Забрался бы на небоскреб, пригласил журналистов и онанировал бы под ярким светом софитов, спустив клетчатые семейные трусы до колен. Словил бы хайп, как говорится. Набрал бы лайков и, заодно, пару контрактов от любителей глянцевого эпатажа.

– Я, значит, даже не раздумывал, приглашать или нет. Сразу знал, что приедешь. Твои картины, Живов, они… они, я не знаю. Мне до тебя как до луны. Ты же как будто сканируешь человека, как будто насквозь его видишь. Завидую белой завистью!

Остановились у номера, друг выудил откуда-то ключ с брелоком, провернул замок, толкнул дверь.

– Всё по высшему разряду! – сообщил он, проходя в номер первым. – Устал, наверное, с дороги, да? Приходи в себя, через полчаса у нас сбор в столовой. Ужин и представление. Организаторы будут толкать речь. Шведский стол, между прочим.

Он снова похлопал по плечу (Живов еще раз вспомнил с десяток причин, почему не любил общаться с этим человеком лично) и был таков.

В наступившей мягкой тишине Живов как будто слышал собственное сердцебиение. Номер был небольшой, заставленный вещами, и вещи эти – две тумбочки, шкаф, узкая кровать, холодильник, круглый стол, диванчик, плотные занавески, нижние края которых почему-то укрывали старый выпуклый телевизор, – они делали номер неуютным, ненастоящим, что ли? Отсюда хотелось убраться как можно быстрее.

Но было еще одно желание, более сильное.

Живов вытряхнул из рюкзака скетчбук, карандаши, схватил все и пошел в туалет.

Усевшись на унитаз, нашел нужный лист. Очаровательная девушка смотрела на него с укоризной и легкой ноткой брезгливости. Ее взгляд как будто говорил: «Ну почему ты не можешь вести себя достойно?»

А как достойно-то?

В уголках глаз начало жечь, словно туда капнули лимоном. Как-то раз Живов пил текилу, выдавливая в глаза капли лимона. Это была какая-то то ли традиция, то ли творческая шизофрения, не вспомнить. Только с тех пор Живов текилу не пил, а к лимонам относился с подозрением. А вот шизофрения, кажется, не отступала.

Последняя реальная девушка у Живова была года три назад. Вика. Или Вера. Может быть, даже Алена. Он плохо запоминал имена. Секс с ними был хоть и интересен, но даже близко не походил на то, что испытывал Живов, запираясь вот так с портретами незнакомок. Стыдливая похоть, раздирающая его сознание, накладывалась на острые ощущения, смешивалась с необычайно ярким оргазмом, и вся эта смесь выплескивалась из него с невероятной силой.

Шизофрения во всей красе.

Девушка с рисунка изогнула тонкую бровь.

«Даже сейчас не можешь уняться?»

Живов взял карандаш, добавил несколько штрихов. Подушечкой большого пальца углубил тени. Работа захватила его на несколько минут. Лицо девушки становилось все более реалистичным.

Волосы…

Тень от пальцев.

Выражение ее лица…

«Ну что. Спусти уже, наконец. Расслабься!»

В самом деле? Второй раз за день?

Впрочем, он не сопротивлялся. Скетчбук, лежащий на коленях, дрожал в такт. С уголка губы сорвалась капля слюны и упала на изображение в тот момент, когда Живов кончил. На листе расползлась темная влажная капля, но не стерла карандашные линии и словно впиталась в них.

«Все хорошо, мой милый. Все хорошо».

В больших нарисованных глазах читалось удовольствие. Девушке нравилось наблюдать.

Перед глазами у Живова потемнело. Так часто бывало от сильного удовольствия. Кровь ударяла в голову, все дела. Он посидел несколько минут, шумно сопя. В воображении возникали совсем уж пошлые картинки. Хотя на фотографии (и на портрете тоже) было запечатлено лишь лицо девушки, Живов с яркостью талантливого художника нарисовал в уме ее всю, от шеи до пяток. Обнаженную. У девушки, без сомнения, было отличное тело: чуть широковатые плечи, узкая талия, небольшой животик и аккуратная грудь. Ноги хоть и не росли от ушей, но тоже были изящными и стройными, с роскошными бедрами и великолепной круглой попой – мечтой любой девушки. Все у нее было гладко выбрито: кожа блестела, словно намазанная кремом… и как это она смогла снова залезть в голову? Ведь только что… После онанизма на него нападала усталость и сонливость. Но чтобы фантазии возникли с новой силой? В третий раз?

Он посмотрел на портрет.

Девушка улыбалась, едва приподняв верхнюю губу. Были видны ровные белые зубки.

Живов не помнил, чтобы рисовал зубы.

За дверью что-то шумно упало и лязгнуло. Кто-то постучал в дверь.

Живов вздрогнул и выдавил внезапно осипшим голосом:

– Кто там? – Хотя, казалось бы, вопрос был глупый и неуместный.

Из-за двери не ответили. А затем раздался звук, словно кто-то шел босыми ногами по кафелю.

Шлеп.

Шлеп.

Вот только в номере был ковер.

Шлеп.

Звук, сначала далекий, резко приблизился. За дверью засопели, завозились. Кругляш ручки медленно провернулся и щелкнул. Благо, Живов рефлекторно закрылся на замок.

– Я же спрашиваю – кто там? – спросил Живов негромко.

Может быть, уборщица. Или друг вернулся. Забыл что-то. Некстати подумалось о том, откуда вообще у друга был ключ от номера? Как будто друг ждал только его, Живова.

Глупо было вот так сидеть на унитазе, обхватив голые колени. Скетчбук соскользнул на пол и упал рисунком вниз.

Из-за двери не ответили, а лишь снова коротко, осторожно постучали.

Живов внезапно догадался. Это была она. Девушка с обложки.

Темноволосая, глазастая, обнаженная. Все, как Живов представлял: аккуратная грудь с небольшими сосками, округлый животик, стройные ноги. Ногти на ногах покрашены в фиолетовый. Роста девушка была небольшого, на две головы ниже его.

У Живова заныло в районе паха. Он открыл рот, но не смог ничего сказать.

Шлеп.

Стало тихо. Живов снова услышал собственное сердцебиение, а затем выдавил из себя нездоровый смешок.

Ну чего, спрашивается, испугался? Наверняка же уборщица приходила.

Вот только зачем уборщице приходить в десятом часу ночи?

Он быстро заправился, но сперва не решался открыть дверь, ощущая в глубине души древний холодный страх, инстинкт самосохранения, который подсказывал не высовываться. Но потом, конечно же, Живов открыл, выглянул, обнаружил, что в номере никого нет. Шевелились занавески от сквозняка. Кто-то открыл окно. Или оно уже было открыто, еще до прихода Живова. В номере было прохладно. Снежинки падали на пол у батареи и мгновенно таяли.

Живов коротко усмехнулся, словно старался убедить кого-то невидимого, что ни черта не боится.

Он неторопливо переоделся, привел себя в порядок и, уже когда вышел из номера и пошел по узкому и плохо освещенному коридору к лестнице, вспомнил об оброненном в туалете скетчбуке и карандашах. Хорошо было бы вернуться и убрать за собой, но с другой стороны…

На лестничном пролете его, замешкавшегося, перехватил старый друг. У друга в руках был пластиковый стаканчик с пивом. Друг был уже слегка навеселе.

– Праздник начинается! – возвестил он. – Если бы ты знал, брат, как я долго ждал этого момента! Дело всей моей жизни! Собрать, значит, вас всех вместе! Организовать!

В его речи, как обычно, было слишком много восклицательных знаков. Живова передергивало от напора старого друга, но он старался не перебивать. Лишь один раз вклинился с вопросом – кого это «вас всех», на что получил краткий ответ: «Гениев!»

После чего Живов был подхвачен под локоть, увлечен на первый этаж, мимо пустующей стойки регистрации, налево по коридору, мимо туалета и хозяйственной комнаты к распахнутым дверям столовой.

В столовой находилось человек двадцать. Люди разных возрастов, но почему-то одни мужчины. Кто-то сидел за столиками, кто-то стоял в очереди за едой, некоторые разбились на группы и о чем-то беседовали. Слева от столов возвышалась небольшая сцена на деревянных подмостках. На сцене стоял обычный табурет, а больше ничего не было. Вдобавок, на сцену не падал свет, и казалось, что сразу за табуреткой начинается темнота, в которой кто-то мог скрываться – невидимый для всех в столовой. Живова это почему-то смутило.

Старый друг тем временем поволок его в конец очереди, попутно знакомя с людьми вокруг. Друг всех знал. Его тоже все знали. С каждым он перекинулся хотя бы парой слов, кивал, жал руки и всюду раскидывал восклицательные знаки, убеждая окружающих, что действие их ждет невероятное и, значит, грандиозное.

Живов пригляделся и обнаружил, что из еды на шведском столе только овощи, причем в основном свежие. У организаторов фестиваля был своеобразный вкус.

Пока друг наливал сок, Живов ухватил на тарелку несколько долек огурцов, веточку помидоров черри и оливки без косточек. В животе заурчало, и будто бы это услышали все вокруг. Люди повернули головы. Живову сделалось неловко, но он тут же сообразил, что смотрят не на него, а в сторону двери.

Тогда Живов тоже обернулся и, будто в дурном фильме, выронил тарелку из внезапно задрожавших рук. Тарелка разбилась с оглушительным звоном, потому что вокруг внезапно наступила тишина. Оливки покатились под столы. Живов этого не заметил. Он не мог отвести взгляда от черноволосой девушки с небольшим шрамом на носу. Она была абсолютно обнаженной, гладкой, красивой, чистой – это была девушка с его рисунка.

Девушка неторопливо двигалась в сторону сцены, кивая людям вокруг, будто старым знакомым. Кому-то улыбнулась, обнажив зубы, которые Живов не рисовал – но они были именно такими, как на рисунке! – кого-то похлопала по плечу, а проходя мимо Живова, провела длинными пальцами с фиолетовыми ноготками по его небритому подбородку и встретилась взглядом с его взглядом. Она безмолвно сказала: «Я знаю, что мы делали. О, это было забавно!»

Живов же задрожал всем телом и вмиг почувствовал себя тем самым подростком, который много лет назад нарисовал портрет девушки с плаката: подростком, который возбудился так стремительно, будто от скорости эрекции зависела его жизнь.

Девушка поднялась на сцену, и темнота одела ее в невидимое платье, заключила в свои объятия.

– Что происходит? – пробормотал Живов, едва к нему вернулась способность что-либо говорить. – Кто это?

– Богиня, – ответил друг и добавил: – Организатор фестиваля. Это всё ее.

– В каком смысле?

– Гостиница, еда, номера, вы. И я в том числе.

Девушка села на стул, закинув ногу на ногу, положила руки на колено и молча осматривала столовую, вертя головой и улыбаясь. Свет внезапно сделался тусклым, будто лампочки решили светить вполсилы. Мало того, свет этот задрожал и зашевелился, по полу и по стенам вытянулись тени.

Старый друг тихонько засмеялся, но на лбу у него разлилась блестящая испарина.

– Какая мастерица, а? – прошептал он. – Эффектно!

– Добрый вечер, – сказала девушка. Голос у нее был такой же прекрасный, как и внешность. Он звучал особенно громко во всеобщей тишине. – Рада вас сегодня здесь видеть. Рада, что все приехали, никто не опоздал. Именно так и было задумано. Двадцать два человека. Верно?

– Верно! – крикнул друг и заторопился к сцене, расталкивая людей локтями. – Позвольте! Как и просили. Со всех концов света. Наиталантливейшие! Ярчайшие! У всех дар. По ягодке собирал, значит, чистый сорт!

Торопливо поднявшись, он изогнулся в какой-то странной позе: упал на колени, уперся вытянутыми руками в пол и так и застыл, осматривая людей. Глаза у друга странно заблестели, рот приоткрылся, и сквозь зубы на губах проступила вязкая пузырящаяся слюна.

– Ну что ж. Раз все в сборе, предлагаю начать! – сказала девушка и звонко шлепнула себя ладонями по обнаженным бедрам.

Живову стало страшно. Именно этот самый ШЛЕП он слышал в собственном номере. Звук этот наложился на странность происходящего, на бесстыдную обнаженность, дурное освещение, сырые овощи, разбитую тарелку, и захотелось немедленно выскочить из столовой, подальше от людей, в пустоту коридора, или еще лучше – рвануть на улицу, в метель, где холодно и тоже темно, но темнота какая-то другая, своя, живая. Живов даже начал разворачиваться, оттолкнул носком ботинка оливку, как вдруг его окликнул звонкий голос девушки:

– Живов, уже уходите?

Он оглянулся, неосознанно и испуганно, увидел, что на него смотрят со всех сторон – теперь уже точно именно на него. И в первую очередь смотрит девушка со сцены. Она сидела раздвинув ноги, подавшись вперед, но в этой ее позе почему-то не было ничего вульгарного, а даже наоборот – к Живову вернулось саднящее сладкое желание. В уголке обоих глаз закололо, и мир вокруг обернулся дымкой.

– Снова дрочить уходите? – спросила девушка таким будничным тоном, будто обсуждала с Живовым погоду. – Но я ведь здесь, перед вами. Зачем бежать в туалет или на холод? Оставайтесь. Начните прямо сейчас, а?

– Что? – выдавил Живов, окончательно запутавшись в ощущениях.

Член его при этом торчал колом.

Девушка ухмыльнулась, перевела взгляд на кого-то еще.

– А вы, Кондратьев, не сдерживайтесь. Сфотографируйте обнаженную девочку, как обычно делаете. А потом можете достать свое дилдо и заняться, чем вы там занимаетесь, разглядывая фотографии.

Живов попытался определить, что это за Кондратьев, но вокруг стало слишком темно.

– Уважаемый Гранин, не скромничайте, – продолжала девушка, снова к кому-то обращаясь. – Вы же ехали трое суток не для того, чтобы жевать овощи и пить сок. Можете подойти, потрогать меня за грудь. А дальше, ну, вы знаете… Хотя нет. Потрогайте за грудь моих помощниц. Так надежнее. Вам же все равно, да? Главное, чтобы было желание. А дальше разберетесь.

Зашевелились тени. В столовую начали входить девушки. Обнаженные. Прекрасные. Рыжеволосые и блондинки, худенькие и полноватые, высокие и низкие, разных оттенков кожи и разреза глаз. Из сгустков образов выплыла и направилась к Живову блондинка с пышными локонами. Живов с ужасом узнал в ней ту, нарисованную много лет назад, которую привез с собой в тубусе. И вот блондинка стояла перед ним, воплотившись из грез. У блондинки была крупная родинка на левой груди. Морщинки вокруг губ. О, она была не слишком молода, но очаровательно сексуальна.

В руках девушка держала блокнот для рисования в твердом переплете и простой карандаш.

Живов безвольно мотнул головой и увидел, что обнаженные девушки разошлись по мужчинам, слились с ними в темноте, а та, что сидела на сцене, наблюдала за происходящим с улыбкой. Старый же друг так и стоял в собачьей позе, не двигаясь, только глаза его бегали туда-сюда да слюна капала из распахнутого рта на дощатый пол.

– Давай помогу, – сказала блондинка, всучила Живову блокнот с карандашом, а сама встала на колени. Ее пальцы коснулись его ремня. Это было какое-то чудовищное наваждение. – Ты ведь всегда хотел. С каждой из нас, да?

– Что происходит? – снова выдавил из себя Живов.

Он все еще хотел сбежать, но страх и желание смешались внутри его головы в ярчайший коктейль, отчего тело сделалось безвольным; теперь это было сломавшееся и неподконтрольное ему тело.

Блондинка расстегнула ремень, молнию, стянула брюки и трусы, освободив член. В уголках глаз Живова вспыхнуло так остро, будто по векам провели лезвием.

– Нам нужно твое желание, – сказала блондинка. – Рисуй.

– Кого?..

– Глупый. Конечно же, ее.

Где-то совсем рядом белым пятном размазалась и погасла вспышка. Белый свет разорвал тени. По столовой разнесся общий вздох. Живов увидел все вокруг разом.

Люди предавались оргии. Обнаженные вспотевшие тела шевелились, похожие на червей, – женщины сверху, женщины снизу, мужчины сзади – да и много всего такого, чего Живову никогда бы не хотелось видеть. А еще будто прорвало кокон из тишины: в уши Живову полились стоны, крики, шепот, равномерное хлюпкое чавканье, чей-то животный рык, ритмичное похрюкивание.

– Рисуй! – повторила блондинка.

– Кого?! – завопил Живов срывающимся голосом.

Снова вспыхнул свет. Кто-то что-то сфотографировал. Живов увидел человека, лежащего на столе. На его обнаженной груди сидела девушка и раздирала ногтями собственное тело. Кровь текла между крохотных грудей, заливалась в пупок и текла еще ниже – на фотографа. Но он, казалось, не замечал этого. В руках его был фотоаппарат, направленный куда-то вверх.

Лица всех мужчин были направлены вверх. Они видели что-то. Видели кого-то.

Блондинка нежно, но быстро работала рукой. Живов застонал, задрал голову и сквозь проступившие внезапно слезы увидел под потолком огромное лицо женщины. Оно было соткано из дрожащих теней – невероятная оптическая иллюзия. И хотя никаких деталей в этих полосках тени и света не было, Живов понял, что лицо прекрасно. В нем нет изъянов. Его срочно надо зарисовать.

Он принялся за набросок, неосознанно двигая нижней частью тела, ощущая дрожащую похоть и наслаждение. Рисовал почти вслепую, боясь оторвать взгляд от лица под потолком. Казалось, что лицо смотрит на всех разом и на него в частности. Почему-то от осознания этого Живов возбуждался еще больше.

Он создал эскиз за несколько минут, обвел контуры, набросал детали. Штриховкой обозначил тени, придал объем и вот уже последними мелкими штрихами как будто оживил это лицо и вдохнул в него жизнь.

Блондинка коснулась носом его живота, и Живов кончил одновременно с последней дрожащей линией. Из его горла вырвался громкий стон. Где-то засверкала вспышка. Кто-то закричал тоже – непонятно, от боли или от наслаждения. Черноволосая девушка на сцене смеялась и шлепала себя по голым бедрам. Старый друг то ли подвывал, то ли кричал; взгляд у него был безумный и испуганный. Лицо под потолком смялось и превратилось в неразборчивые переплетения теней. Живов выронил блокнот и карандаш, схватил блондинку за плечи, чтобы не упасть, и почувствовал под пальцами не теплоту молодого тела, а влажный холод.

6

Живов открыл глаза и пару секунд разглядывал штукатурку на потолке. В номере горел свет, но за окнами все еще была ночь. Раскалывалась голова, и он вспомнил, как старый друг, забрызганный слюной, с блестящим от пота лбом, в расстегнутой рубашке, поил Живова темным пивом из пластикового стаканчика и что-то рассказывал. Что-то насчет ведьм, древнего обряда, извлечения душ, реинкарнации. Одним словом, нес пьяную беспросветную чушь.

А вот были ли обнаженные девушки на самом деле, Живов не помнил. В голове мелькали смутные образы, и казалось, что реальность и сновидения перемешались между собой в едкий болезненный коктейль. Ну, понятно, что не существовало никакой нарисованной блондинки, делающей минет. И черноволосой красотки тоже не существовало, потому что ей просто неоткуда взяться. А вот старый друг вполне мог напиться и изображать то ли козла, то ли верного пса перед какой-нибудь особо впечатлительной художницей. А потом что случилось? Сумбур и суматоха.

Живов побрел в ванную комнату, чтобы умыться и отправиться в повторный сон до самого утра. За окном бушевала метель, в желтом свете фонаря бесновались снежинки, и от ветра дрожало стекло.

Слет должен был продлиться три дня, а Живову было плохо уже сейчас. Он предчувствовал, что завтра не выспится, будет рассеян и хмур, а на каких-нибудь лекциях и круглых столах будет мечтать о холодной минералке или бокале пива, чтобы спастись от похмелья.

Он зашел в ванную комнату и увидел, что забыл у унитаза скетчбук и карандаши. Скетчбук лежал листом вверх, и лист этот был чист. Живов присел на корточки, перелистал несколько страниц, не обнаружил на матовой шершавой поверхности ни единого рисунка, ни одной черточки, даже следов ластика не было, будто никто никогда не рисовал в этом блокноте.

– Как же это…

Он быстро вернулся к кровати, достал тубус, вытряхнул на одеяло ватман, раздвинул его и обнаружил, что на ватмане тоже никто больше не нарисован. Блондинка пропала. Ее не стерли, нет. Она просто ожила, выбралась из бумажного плена и отсосала Живову в обмен на новый рисунок.

Живов сообразил, что нервно хихикает. Почему-то захотелось забраться под одеяло – как есть, в одежде, уснуть и проснуться как ни в чем не бывало, чтобы все произошедшее ночью забылось, а его девушки оказались там, где им должно быть, то есть на бумаге.

Вместо этого Живов пошел к двери. Рванул, обнаружил, что дверь не поддается. Заперта. Ткнул ключом в замочную скважину, но ключ не подходил, не желал вставляться и чиркал металлом по дереву. Тогда Живов подергал за ручку, постучал и в конце концов пнул дверь ногой несколько раз. Удары вышли громкими, раскатистыми. Живов приник к двери, прислушиваясь, не идет ли кто по коридору. Он никак не мог сообразить, что делать в сложившейся ситуации: звать ли на помощь, нужно ли вообще кричать или, может, действовать хладнокровно и расчетливо. На ум лезли только американские фильмы ужасов, но в них герои всегда действовали глупо. К слову, дерево вокруг замка оказалось сплошь покрыто мелкими царапинками, будто кто-то уже не раз пытался отсюда выбраться, да ключ не подходил…

Живов поскребся о дверь еще немного и догадался позвонить старому другу.

Трубку взяли через пять долгих гудков.

– Проснулся, значит! – сказал старый друг. Фоном у него шли какие-то помехи, какой-то треск, словно пилили дерево или что-то в таком роде. Показалось, что кто-то кричит там, в эфире, но крик был далеким, почти неслышным, и мог быть просто обманом слуха.

– Я тут заперт, – выдохнул Живов. Он начал ходить по кругу, мимо кровати, тумбочки, оброненного блокнота. – Меня кто-то запер, на ключ, снаружи. Шутка такая, да?

– Хорошо, что заперт, – ответил друг. – Хорошо, что живой. Значит, сгодился.

– Сгодился для чего?

– Ну, это… – Друг замялся, и вдруг в эфир влетел истошный болезненный вопль, что-то вроде: «ПО-МО-ГААА…» и мгновенно оборвался, утащив с собой в неизвестность все остальные звуки, все эти потрескивания, гудения и шуршания.

– Алло? – спросил Живов в тишину трубки. – Ты тут вообще?

– Хороший ты человек, Живов, – сказал в трубку старый друг. – А я – подонок. Безвольное, значит, трепло. Выменял себе вечную жизнь на предательство. Заманиваю таких, как ты. Продаю ваши талантливые души, заставляю, значит, мучиться. Нельзя так.

– Ты о чем?

– У тебя, Живов, талант. – Голос друга будто звучал отдельно от его тела. Живов почему-то не мог представить друга, говорящего в трубку. Телесная оболочка исчезла, и в телефоне каким-то образом поселился только этот голос, сделавшийся вдруг тоскливым. – Какой-то потусторонний дар. Вот что ты делаешь, извращенец хренов? Онанируешь на рисунки женщин. А есть еще Кондратьев. Он фотографирует понравившихся людей, потом развешивает фото в спальне и орудует у себя в заднице во-от таким дилдо. Удовольствие получает. – Старый друг вздохнул. – Только это ни хрена не удовольствие. Вы своим даром и желанием замыкаете цепи. Как гальваническими батареями, помнишь? Выуживаете в наш мир тех, кого здесь быть не должно.

Живов присел на край кровати, ощущая, как бьется сердце. А еще по вискам обильно заструился пот. Душно стало в номере. Хоть вешайся.

– Ты пьян? – спросил он с надеждой.

– Если бы. Жалко мне тебя, Живов. Я до последнего им ничего о тебе не говорил. Тянул время. Думал, закончится все это. Насытятся. А вот не закончилось. Ты здесь. Самый талантливый и желанный. Знаешь, почему? Ты единственный, кто может рисовать ведьм. Этим своим онанизмом. Замыкаешь цепь и – вуаля! – новенькая ведьма готова. Гений ведь в этом и заключается. Из воображения выуживать что-то реальное. Через желание, через искорку…

– Ты пьян, – повторил Живов. – Проспись, дружище, завтра поговорим. Ну нельзя же такое по трезвости придумать.

Старый друг помолчал, а потом сказал негромко:

– За тобой пришли. Не бойся, жить будешь. Не так хорошо, как раньше, но будешь. Другим меньше повезло. Тем, кто просто извращенцы, а не таланты. Их больше нет. Бывай.

Он отключился, и Живов пару секунд тупо смотрел на телефон, пытаясь собрать мысли в кучу.

Он вспомнил свой самый первый раз. То самое желание. Хлорка в туалете, звук кипящего чайника на кухне, а еще – запах сожженной бумаги. Он уничтожил рисунок, устыдившись сделанного. Уничтожил образ.

За дверью раздались шаги, и Живов суетливо подскочил с кровати.

Провернулся замок.

– Наконец! Я уж думал…

В коридоре стояла обнаженная зеленоглазая блондинка, улыбалась и пожимала плечами, будто в том, что она обнажена, нет ее вины.

Яркий коридорный свет облизывал прекрасную кожу. На щеках, вокруг губ, на шее и во впадинке между грудей краснели мелкие пятнышки.

– Так и бывает, – сказала блондинка. – Дрочишь, дрочишь, а потом оказывается, что ты талант, да?

У Живова, казалось, подломились колени. Он рухнул обратно на кровать. В паху заныло от внезапного и острого желания.

– …я не хочу еще раз, – пробормотал он, догадываясь, что будет сейчас происходить.

– Никто и не заставляет. Не сразу. – Блондинка шевельнула плечом. – Пойдем.

– Куда?

Блондинка вдруг оказалась возле него. Колено уперлось Живову в промежность, пальцы обвили плечи, а грудь, слегка укрытая завитыми локонами, покачивалась аккурат перед лицом.

Живов почувствовал жжение в глазах.

– Давай без вопросов, милый, – попросила блондинка. От нее пахло чем-то мягким и теплым.

– Мне надо уехать, – сказал Живов. Ему невероятно хотелось смять ладонями красивую грудь, дотронуться пальцами до аккуратных темно-красных сосков. – Что бы тут ни происходило, мне не нравится.

– Так уж и не нравится?

Она как будто прильнула ближе. У Живова перехватило дыхание. Блондинка завозилась, одной рукой расстегивая Живову ремень. – А что, если мы предложим вечную жизнь, полную наслаждения, с теми, кто застрял у тебя в голове? Сколько там образов? Десятки? Милые лица с фотографий, красавицы с открыток и с обложек журналов, с плакатов и афиш. Мимолетные видения, оставшиеся в памяти. С каждой из них ты хотел бы заняться сексом. Не дрочить вот так в туалете гостиницы, а по-настоящему, а?

Все это время блондинка мягко двигала ладонью, заставляя Живова дрожать от нарастающего возбуждения. Он закрыл глаза, ожидая, что морок рассеется, но этого не произошло, а ощущения, наоборот, стали еще больше, еще глубже.

– Это будет вечное наслаждение, – продолжала блондинка негромко. – Считай, персональный рай.

– А… – Живов сглотнул. – А что взамен?

– То, что ты любишь. Рисовать. Мы будем приносить тебе образы, а ты их будешь рисовать. Делов-то.

Блондинка хмыкнула, и в этот момент Живов как-то внезапно и ярко кончил.

– Господи! – Он вскочил.

Сидящая перед ним на коленях блондинка захохотала. Ее груди и локоны задрожали. Капельки крови – а ведь это наверняка была кровь! – размазались по щекам и шее. В какой-то короткий, едва уловимый миг, сразу после эякуляции, Живов вдруг увидел настоящее лицо этой блондинки. Оно было гниющее, отвратительного болотного цвета, блестящее от слизи, густо покрывающей потрескавшуюся кожу. То было лицо мертвеца, зачем-то выбравшегося из могилы.

Затем видение исчезло. Живов заторопился.

– Мне надо, это, отлить и умыться, – пробормотал он и рванул в туалет.

Провернул замок, схватил с кафеля оброненные карандаши, скетчбук и принялся лихорадочно рисовать. То самое лицо, которое видел сейчас.

Быстро. Быстрее. Длинными линиями, почти без штриховки. Размазывал тени подушечкой большого пальца.

– Ты скоро? – спросила из-за двери гниющая мертвая тварь.

– С-секунду! – прошептал он. – Немного осталось…

Запах хлорки. Запах сожженной бумаги.

В дверь осторожно постучали. Кажется, ноготками.

– Заперся от меня?

– Я не нарочно.

– Нам пора идти. Выходи, дурачок.

Он дорисовал. Как есть. Небрежно, но похоже. Очень похоже. Похлопал себя по карманам и с замиранием сердца вспомнил, что выкурил последнюю сигарету миллион лет назад.

Стук-стук.

Сигаретная пачка обнаружилась во внутреннем кармане. А в пачке среди катышков влажного табака – старая верная зажигалка.

Страшный удар сотряс дверь. Петли с хрустом вышли из коробки, звеня разлетелись шурупы.

– Мне надоело ждать, – сказала блондинка.

В этот же момент Живов щелкнул зажигалкой и поднес язычок пламени к рисунку.

Несколько долгих мгновений казалось, что лист не загорится. Пламя лениво лизало его уголок, а потом вдруг набросилось с невероятной жадностью.

Блондинка, оказавшаяся в дверном проеме, вспыхнула тоже. Огонь будто разорвал ее изнутри, вырвался сквозь кожу, сожрал волосы. Живов видел, как лопаются глаза и губы, как с шипением пузырится жир, как сползают на пол куски то ли мяса, то ли сала. Остро запахло болотной гнилью, от которой захотелось стошнить.

Огонь обжег пальцы, Живов отбросил лист в сторону и вжался в угол где-то между унитазом и батареей. Блондинка сгорела быстро, будто она была не настоящим человеком, а куклой из соломы, какие делают на Масленицу. Тело ее шумно упало, разбрасывая искры. Огонь мгновенно перекинулся на ворсистый ковер и одеяло на кровати.

Внезапно затрещал телефон, стоящий на тумбочке у телевизора. Звук этот вывел Живова из транса.

Пора было бежать.

Он обошел тело, сжимая в руках скетчбук, и вышел в коридор. За спиной трещал телефон. Живов закрыл дверь, и почти сразу из-под двери потянулись в коридор струйки белого дыма.

Интересно, есть ли здесь пожарная сигнализация?

Дверь напротив внезапно отворилась. На Живова смотрела обнаженная женщина с огромными черными глазами. Женщина была гладко выбрита, а еще она была с ног до головы измазана в крови. За ее спиной Живов разглядел номер, а в номере кровать – и на этой кровати лежал истерзанный мужчина, с кишками наружу, с раскрытыми ребрами, изломанным черепом и раздвинутыми руками и ногами. На полу около кровати валялись фотоаппараты – тоже изломанные и истерзанные.

Живова стошнило прямо к ногам женщины. Он зажал рот и бросился по коридору к лестнице.

– Стой! – завопила женщина. – Убегает! Стой, говорю!

Живов не оглядывался. Коридор казался таким длинным, что по нему можно было бегать полумарафоны. Сзади раздались торопливые шаги. Хлопнуло несколько дверей. Резко дыхнуло болотным смрадом, вперемешку с дымом.

– Стой! – голос оказался невероятно близко.

Кто-то попытался схватить Живова за руку, Живов пихнул локтем мягкое, податливое, полуобернулся, ударил не глядя, потом скатился по лестнице на первый этаж, свернул к холлу, к спасительной двери в холод, в зиму.

А у двери стояла черноволосая девушка из его недавних грез.

Живов остановился, потому что понял – она разорвет его на куски голыми руками. Выпотрошит. Высосет до остатка.

Со второго этажа сбежало еще несколько девушек, все обнаженные и окровавленные. С какого-то черного ведьмина шабаша.

– Зачем же уходить? – спросила черноволосая. – Все же хорошо шло, ну?

– Мне здесь не нравится, – выдохнул запыхавшийся Живов.

– А тебя никто и не спрашивает.

За спиной девушки на деревянном обороте двери проступили темные линии и слились в размытое лицо.

– Людей не спрашивают, кому счастье, кому смерть, а кому вечная жизнь, – продолжила девушка. – У них нет выбора. Ты родился с талантом, и с того момента, как впервые нарисовал чье-то лицо, превратился в человека, которому повезло. Пойми. Ты не стал закуской. Не стал чьим-то персональным рабом – а девочки любят рабов! Тебя не использовали как пса. Твой талант раскрылся ярче, и потому мы обещаем тебе вечное наслаждение. Непроходимое желание. Все, что захочешь от любой из нас.

Девушки, обступившие Живова, протянули руки и принялись поглаживать его плечи, спину, дотрагиваться до лица и живота.

– Они все хотят тебя. Подумай об этом, – сказала девушка.

Живов и рад бы был подумать. Но он отчетливо запомнил лицо блондинки. Ее истинное лицо в гниющих влажных струпьях на губах и щеках.

Показалось, что руки, ощупывающие его, тоже гниющие, старые, разлагающиеся. Это были руки давно умерших старух, которые успели сгнить еще при жизни. Руки лезли в ноздри, в рот, в ширинку, хватали Живова, тащили за собой. А черноволосая девушка в дверях улыбалась. И рисунок женщины на двери тоже улыбался.

Живов заорал, рванулся из цепких объятий. Пихнул кого-то, потом ударил. В два шага оказался у окна, прыгнул, словно в фильмах, запутался в занавеске, проломил телом раму, слыша, как звенит разлетевшееся на осколки стекло.

Зима подхватила его колючим ветром, холодом и темнотой. Живов глотнул свежего воздуха, от которого закружилась голова. Поднялся, побежал, не разбирая дороги. Под ногами ломался снег. Кое-где было скользко, Живов едва не упал, взмахнул руками, словно птица, развернулся и увидел, что отбежал не так уж и далеко.

Гостиница находилась метрах в ста за спиной. Во всех без исключения окнах горел яркий белый свет. На втором этаже из окон валил дым, и Живову вдруг сделалось приятно оттого, что он убил ту мерзкую тварь в номере.

Приятно и невероятно жутко.

Внезапно на крыльце показался силуэт, одетый в огонь, словно в яркие развевающиеся одеяния. Он прыгнул, приземлился в снег и тут же вскочил, разгоняя темноту. Кружащийся огненный вихрь.

Еще один силуэт спрыгнул вниз.

Ночь внезапно растворилась в болезненных воплях, скрипах, чудовищных, невообразимых звуках. На всех этажах открывались окна, и из них выпрыгивали светящиеся силуэты. Они сливались в единое тело, в какую-то невероятную огненную диву, с головой, руками и ногами, с огромными дрожащими грудями и хищно распахнутой промежностью.

Лицо у этого существа состояло из черных линий.

Живов понял, что убежать не получится. Он достал скетчбук, карандаш и принялся рисовать.

Огромная огненная дива сделала шаг в его сторону. Зашипел тающий снег, подняв облака густого пара.

Кончик карандаша сломался. Живов впился зубами в дерево, сгрызая его, обнажая кусочек грифеля, продолжил рисование дрожащими руками. Линии выходили размытые, неправильные. А и плевать.

У Живова не было времени. Он не успевал.

Сигаретная пачка запуталась во внутреннем кармане. Зажигалка выскользнула в снег. Живов наклонился и понял, что вокруг очень ярко и жарко. Вокруг тает снег. Вокруг слышны крики, вопли, стоны.

ШЛЕП.

Что будет, отстраненно подумал Живов, когда огненная дева дотронется до него?

Что она сделает с ним? Какую страсть сможет показать? В какие миры наслаждения отправит?

Пальцы обняли зажигалку, но Живов больше не торопился. Черные линии гигантского лица надвинулись на него.

В уголках глаз искорками начало вспыхивать новое желание.

Это было желание подождать.

И проверить.

Большая белая рыба

1

В ночь на двадцатое февраля с Глебом случилось необъяснимое. Возвращаясь с работы пешком, он умудрился заблудиться.

Глеб грешил на погоду – с утра в Петербурге неожиданно потеплело, к вечеру воздух прогрелся до невиданных плюс семи, в результате чего уже ночью город погрузился в густой влажный туман. Мир сузился до расстояния пары шагов, уличные фонари превратились в едва различимые кляксы, не было видно ни светофоров, ни огней автомобилей, ни рекламных вывесок. Глеб брел по Красноармейской, втянув голову в плечи, свернул вроде бы на Измайловский проспект и даже подумал, что увидел слева темный силуэт собора, но затем наткнулся на желтую стену бывшего доходного дома и понял, что оказался гораздо левее нужного маршрута, у Фонтанки со стороны Московского.

Звуки в тумане тоже сделались едва различимыми, густыми, понять, откуда они вытекают и куда льются, было невозможно. Это раздражало. Глеб, работая по двадцать четыре часа на смене, без отдыха и нормального обеда, привык возвращаться домой вовремя, экономя драгоценные минуты. Очень хотелось рухнуть лицом в подушку и уснуть, а тут, знаете ли, придется делать крюк. И как угораздило?

Жена будет ворчать, а ему даже ответить нечем.

Он пошел вдоль Фонтанки, ориентируясь на таблички с номерами, но вырулил почему-то с другой стороны реки, хотя мог поклясться, что через мост не переходил.

В этот же момент Глеб понял, что в сгустках тумана есть кто-то еще. Морось искажала действительность: силуэты впереди казались высокими, многорукими, с большими непропорциональными головами и вообще слабо походили на людей. Глеб сразу же вспомнил монстров из какой-то компьютерной игрушки сына. Сделалось не по себе. Он остановился, прижавшись спиной к влажной и холодной оградке реки, подумал, что надо бежать, быстро и незаметно, подальше отсюда, пока не заметили, но тут же одернул себя за странные и пугливые мысли. Право дело, это же вечер пятницы, зимний Петербург, какие, к черту, монстры?

– Эй, вы! – крикнул он, надеясь, что звуки голоса не увязнут в тумане. – Ребята, парни, не подскажете, в какой стороне мост? Что-то я заблудился немного. Мне на ту сторону надо, через Фонтанку, будь она неладна.

Силуэты шевельнулись – или это туман шевельнулся вокруг, движимый легким порывом морозного ветра, – и Глеб ощутил резкое головокружение. Заброшенный в желудок три часа назад бутерброд с сыром неожиданно подкатил к горлу, а во рту стало горько от желчи. Из густой мелкой мороси показалось нечто неописуемое, нечто настолько странное, что Глеб даже сначала не поверил своим глазам. Скорее всего, это были две огромные конечности, вроде пальцев с несколькими суставами, тянущиеся из тьмы. На них были надеты драные тряпичные перчатки с обрывками нитей, развевающимися на ветру. Сами конечности выглядели скрюченными, изломленными, желтовато-синего цвета. Размером они были втрое или даже вчетверо больше Глеба, и он с ужасом различил силуэт их обладателя, выросший в тумане, как башня Газпрома – над пятиэтажками Петербурга. Одна конечность сгребла Глеба в охапку, пальцы сорвали одежду, будто счистили шелуху с арахиса, и на обнаженное тело тут же набросились дождь, ветер, туман. Глеба затрясло от ужаса и холода. В ноздри забилась страшная вонь, что-то речное, илистое. А в это время два гигантских сустава сжали его голову и подняли. Захрустели шейные позвонки, на глаза упала кровавая пелена. Глеб заорал, но не в силах был даже пошевелиться. Из тумана появилось что-то длинное, острое, тонкое. Лезвие было измазано грязью, на нем налип снег. Глеб продолжал орать. Он орал, когда лезвие коснулось его живота над пупком. Орал, когда оно вошло в тело, распарывая кожу, и начало подниматься наверх, ритмично двигаясь, как пила, рассекая живот надвое. Орал, когда почувствовал, что приятно-теплые внутренности начинают вываливаться наружу.

Глеб затих, только когда его вернули с небес на землю, в снег.

Он понял, что лежит на замерзшей поверхности Фонтанки, а кругом валяются его внутренности – кишки, желудок, разбитые ребра, сорванные мышцы. Морось расступилась, туман рвался в клочья, расширяя границы мира. Проявились разноцветные пятна света в окнах домов, показался мост, а на мосту – яркие фонари и мигающий свет фар. Мир как будто был такой же, как прежде.

Вот только адская боль разрывала Глеба на куски и заставляла корчиться на льду.

Он мотал головой, пытаясь разглядеть обладателя гигантских конечностей, но не видел ничего. Зато увидел, как что-то смотрит на него из-под моста, в том месте, где вода не замерзала никогда. Обычно там плавали утки, но сейчас их не было. Зато было что-то другое. Оно поднялось над водой, поблескивая подмерзающими каплями на чешуе, повернулось к Глебу большим выпученным глазом. Потом бесшумно исчезло под толщей льда.

Глеба наконец стошнило. Он повернулся на бок, втягивая носом воздух и ощущая, как мороз бежит по выпотрошенному телу и как шлепает на ветру, будто влажная простыня, кусок живота. Глеб хотел собрать внутренности, хотел положить их обратно. Он еще не умер, да и не хотел, в общем-то, умирать. Но затем лед под ним провалился, и Глеб ухнул в воду с головой, растеряв остатки надежды.

2

Он проснулся, по-рыбьи глотая ртом воздух, запутался в пододеяльнике и чуть не упал с кровати. Затем сообразил, что лежит в собственной спальне, через окно пробивается хмурая серость зимнего Питера, а из-за двери доносятся привычные звуки старой коммунальной квартиры. Где-то скрипел древний паркет, шумели трубы, кто-то кашлял и громко, неразборчиво разговаривал.

Вокруг все было совершенно стандартное, типичное, выученное наизусть за много лет каждодневными повторениями.

На тумбочке у кровати завибрировал мобильник. Глеб взял его, посмотрел на часы, с радостью отмечая, что сейчас половина десятого утра, суббота, а значит, впереди два дня перед новой сменой, можно прийти в себя, чтобы больше не снилась такая нелепая чертовщина. Ну надо же было случиться, да?

– Верка, прикинь, ну надо же! – повторил он негромко, щупая ладонью вторую половину кровати.

На том месте, где обычно спала жена, валялась подушка. Несколько секунд Глеб тяжело ворочал мыслями, пока не вспомнил, что жена осталась во сне, а тут, в реальности, никого не было и быть не должно.

– Нельзя столько работать, – пробормотал Глеб, разглядывая потолок в паутине трещинок. Он привык сваливать все свои печали на работу. – Выспаться бы, бухнуть – и забыть обо всем плохом.

Дурной сон отступил. Глеб откинул простыню, сел на кровати, шаря босыми ногами в поисках тапочек, и в этот момент большой его живот, «пивной», «трудовая мозоль», с треском разошелся надвое и дымящиеся внутренности вывалились на пол. В позвоночнике как будто что-то сломалось. Боли не было, нет, но подступила дикая паника, от которой захотелось взвыть.

Глеб упал на колени и оказался в луже крови и среди собственных кишок. Вонь стояла страшная, горло сковали частые спазмы.

– Нет, пожалуйста, не надо, нет!

В лихорадочной возне он принялся собирать и заталкивать обратно все, до чего дотянулся. Кошмар, как выяснилось, не отпускал, а накинулся с новой силой. В ноздри проникли запахи тухлой рыбы и ила, уголки губ конвульсивно подергивались, а в обрывках ночных воспоминаний всплыли кривые конечности, хруст шейных позвонков и почему-то лицо жены из сна, с расплывшимися от черной туши глазами. Показалось даже, что Глеб находится не в своей квартире, а все еще где-то на льду Фонтанки, среди наметенных сугробов, распластанный и раздавленный.

Он запихнул скользкое сердце глубоко под ребра, по-детски всхлипнул. Из коридора раздался звонкий детский смех – это сын Усачевых почти наверняка начал кататься на велосипеде от кухни до входной двери, сшибая все на своем пути. Смех привел Глеба в чувство.

Комната не изменилась, мир не изменился тоже, но вот за окном словно двигалась массивная туша густого мокрого снега. Ветер елозил по стеклам, а Глебу казалось, что сквозь снегопад выглядывает что-то огромное, в чешуе, с идеально круглым выпученным глазом. Таинственное и страшное, из сна.

– Что же это делается, а? – пробормотал он и заторопился в общий коридор.

В коммуналке вроде бы были заняты еще три комнаты, за каждой дверью горел свет, и было понятно, что Глеба в утренней субботней тишине слышали все. Он боялся, что сейчас выглянет кто-нибудь любопытный, увидит кровавые следы на дощатом полу, начнет орать от испуга, переполошит вообще весь дом, вызовет полицию – и тогда случится форменный ад. Но никого в коридоре не было, даже пацана на велосипеде. Разве что из кухни доносился бубнеж радио.

Поскальзываясь, Глеб прошмыгнул в ванную комнату, достал из шкафчика чей-то скотч и туго перемотал живот поперек несколько раз. Ощущения были гадкие. Будто внутри тела болталось желе, а к горлу то и дело подкатывало что-то кислое и дурное. Сердце, понятное дело, не билось. Легкие не набирали воздух. Работавший еще вчера организм сегодня безнадежно сломался.

Глеб помассировал виски, прислушался к внутренним ощущениям, но беспокойство не уходило, а даже нарастало. Хуже всего было то, что Глеб не понимал – жив он или мертв. С вывалившимися внутренностями вроде бы долго не живут. А если живут – то почему? Выходила какая-то чертовщина.

В зеркале на него смотрел тот самый Глеб, которым он, в сущности, и был. Одинокий, пятьдесят два года, сортировщик сырья на заводе по производству бумаги, живущий в коммуналке с мамой и несколькими соседями под боком. Правда, казалось, что он упускает какую-то мелочь, важную для жизни деталь. Никак не может ухватить ее.

Он подметил синяки под глазами, нездоровую бледность, выпяченные веточки вен, рассыпавшиеся по вискам и на морщинистом лбу. Усталость, чтоб ее. Вот и мерещится всякое. Для верности вдавил двумя пальцами скотч на животе – кожа податливо расступилась, обнажая окровавленный разрез с желтеющими краями.

– Чтоб тебя!

Дверь отворилась, неожиданно показалась лохматая голова близкого друга и собутыльника Валерки. Молоденький врач, заселившийся в коммуналку полгода назад, с любопытством осмотрел Глеба.

– У вас все хорошо? – спросил он. – Я слышал, как вы бежали. Как будто трубу прорвало или еще что. Скотч мой взяли. Ну и ладно, мне не жалко.

Валерка обожал Глеба за щедрость. Тот по выходным поил молоденького врача пивом, всегда одалживал мелочь и как-то подарил старый армейский бушлат, который собирался выбросить. Глеб же тянулся к Валерке как к человеку, с которым можно было спокойно выпить и поговорить по душам.

– Ты не замечаешь ничего странного? – Глеб ткнул пальцем в живот.

Валерка пожал плечами.

– Наличие скотча у вас на животе само по себе, конечно, странно, но…

Не видел, значит. Морок. Галлюцинация.

Это немного успокоило.

– Ты вот что, пока молчок обо всем, – кивнул Глеб. – Я попозже загляну, пообщаемся, идет?

– Сегодня, как обычно, вздрогнем? – Глаза Валерки загорелись. Он был настоящим, стопроцентным алкоголиком и не спивался только из-за тотальной нехватки денег и собственной нерешительности. Глеб старался приглядывать за молоденьким врачом. Чувствовал ответственность за человека, который по возрасту годился ему в сыновья.

– Вздрогнем, но потом. Дела у меня сейчас образовались.

Глеб выразительно посмотрел на Валерку, потом махнул рукой и отправился на кухню. Лепить из Валерки можно было все, что угодно. Сломленная личность.

В животе болтались внутренности. Скотч при ходьбе натужно поскрипывал, его надолго не хватит. Вдобавок под скотчем начало чесаться. Зуд распространялся по ране и уходил внутрь, под мертвенно-бледную кожу.

На кухне, как по заказу, собрались почти все обитатели коммуналки. Глеб застыл на пороге, хмуро их разглядывая. Он как будто помнил эти лица, но не сразу сообразил, кто из них кто. Люди сливались для него в единую серую массу, с которой Глеб не желал иметь ничего общего.

Усачевы завтракали за круглым столиком у окна. Усачева-жена с утра накрутила массивные бигуди на редкие рыжие волосы, Усачев-муж расселся на табурете в трениках и в белой майке, пил кофе и шелестел газетой, а Усачев-сын игрался во что-то в телефоне. Ни дать ни взять типичные представители сословия.

У газовой плиты стояла полная женщина в грязном халате и что-то жарила. На сковородке скворчало и дымилось.

– Доброе утро, соседи, – сказал Глеб хмуро.

Ему хотелось, чтобы люди в кухне пришли в движение, закричали или хотя бы выразили беспокойство. Но на него никто не обратил внимания. Разве что Усачев-муж оторвался от газеты и, вытянув шею, повел из стороны в сторону длинным носом.

– Воняет чем-то, – сказал он. – Гниль какая-то. Будто рыбьи потроха забыли выбросить.

– Сам и выбрасывай, – огрызнулась женщина за плитой. – Ходют тут, ворчат. Я вам не домработница.

Мимо проскользнул Валерка, присел за краешек стола. Глеб отметил, что кого-то не хватало. Кого-то важного и любимого.

Хлопнула дверь в ванную. Раздался удивленный возглас, и Глеб вытянулся по струнке, не веря своим ушам. Снова хлопнула дверь. По паркету тяжело заскрипели колеса.

Ну, конечно!

Глеб обернулся и увидел в коридоре мамочку, милую, добрую, родную. Как же он мог про нее забыть?

Мама сидела в инвалидном кресле, кутаясь в ветхий халатик. Взгляд ее уперся в Глеба, опустился на его перетянутый скотчем живот, затем ниже, на трусы, под ноги, где набралась уже лужица крови.

– Солнышко! – пробормотала мама, всплеснув худощавыми руками. – Ну как же так! Пойдем, живее, пока не поздно.

Глеб победно оглянулся – вдруг кто-то все же обнаружил странности! – но люди на кухне все так же сидели за столами, а женщина в халате будто бы вечность помешивала что-то на плите. Лиц Глеб не разглядел, они стерлись в белом свете, рвущемся сквозь окна.

– Живее, мой хороший! – поторопила мама.

Глеб тряхнул головой, рванул за мамой по коридору к ее комнате, обогнул развешенное белье, трехколесный велосипед, валяющийся на боку.

Маму Глеб любил, маме доверял. Как и она ему – всецело и без остатка. Мама называла Глеба «кровиночкой» и «золотцем». И как он вообще без нее справлялся в этой жизни?

3

Ее комната была на двадцать семь квадратов, с высоченными потолками и панорамным окном с видом на Фонтанку. Здесь в былые годы мама принимала гостей. Сейчас же комната больше походила на место былых сражений – штукатурка на потолке местами вздулась и пожелтела, обои слезли или завернулись драными кольцами, в углах и по стенам расползлись трещины, паркет скрипел, проваливался, обнажая холодный щербатый бетон. Тут много лет не делали ремонт.

Старая кровать стояла у окна, так, чтобы лежащая в подушках мама могла смотреть на жизнь, на Фонтанку. Правда, кроме снежной пурги, ничего видно не было. Подвывал ветер, что-то скрипело и ухало. У изголовья горел ночник. Вокруг кровати стояла густая и мерзкая смесь запахов мочи, пота и болезни.

Мама подкатила к кровати, протянула сыну костлявые руки. Он подхватил ее, обнял, ощущая легкость изношенного тела, торчащие кости, хрупкость. Осторожно переложил, укрыл, подоткнул одеяло.

– Мамуль! – шепнул Глеб заботливо.

Страх от произошедшего постепенно уступил место теплой любви к маме. Она повернула к Глебу худое морщинистое лицо.

– Я надеялась, что с тобой этого не произойдет… – Слова выплетались из ее растрескавшихся губ с тяжелым и грубым придыханием. Мама махнула рукой, охватывая комнату. – Прибраться бы тут.

– Что со мной случилось, знаешь? – спросил Глеб нетерпеливо.

Мама осмотрела его внимательно, потом кивнула.

– Верно, ты стал наживкой, – сказала она.

– Кем стал?

– Наживкой, наживкой. Кто-то снова ловит большую белую рыбу. Слыхал о такой легенде Петербурга? Конечно, не слыхал. Потому что люди в современном мире не привыкли слушать. Только болтают. – Она перевела дух, вытерла ладонью капли пота с желтеющего лба. – Ты тоже не слушал, а я рассказывала. Всем тут рассказывала. Подай воды, в горле пересохло.

Он протянул старый граненый стакан, стоящий на журнальном столике. Вода в нем была застоявшаяся, мутная. Мама, тяжело и шумно глотая, смотрела куда-то за спину Глеба. Зрачки ее бегали туда-сюда.

Глеб обернулся. Ветер разорвал снежную слякоть, и открылся прекрасный обзор на Фонтанку. Стал виден Египетский мост, разноцветные дома, снег на крышах, голубое небо, извилистые собачьи следы на снегу в центре реки. По дорогам лениво ползли автомобили, суетились прохожие, два силуэта сидели на парапете и целовались. Вроде бы ничего необычного. Но ему показалось, что пейзаж за окном должен быть другим, что Глеб не на своем месте, никогда не был в этой комнате и не видел Египетского моста с такого ракурса.

– Что за рыба? – спросил он, хмурясь.

Мама допила, пожевала влажными бесцветными губами.

– Большая и белая. Я бы даже сказала – гигантская. Иногда заплывает к нам, жрет разное гнилье. Ты, наверное, ее уже видел. Она должна была приплыть на запах.

Глеб вспомнил. Да-да, вспомнил большой глаз без век, смотрящий на него, отсвет фонарей на чешуе, рябь на воде и еще, и еще… Он снова повернулся к окну, и теперь уже четко увидел взъерошенную полоску льда на Фонтанке, будто кто-то плавал внизу и разбивал лед огромным плавником. Но ведь этого не может быть. Что за рыба? Что за наживка? О чем вообще речь?

– Я-то тут при чем? – спросил он. – Хотя, подожди, следуя твоей логике… Мамуль, кто-то хочет, чтобы я приманил рыбу? На запах или как там еще. Меня вскрыли, бросили на лед… Кто это сделал, знаешь?

Она покачала головой.

– Жалко тебя, бедного. Много кому охота поймать большую белую рыбу. Ее мясо, говорят, нежное на вкус и придает сил. Кто-то верит, что станет бессмертным, когда высосет у рыбы глаз. Кому-то нужны плавники. Можно даже продать хвост за большие деньги.

Глеб снова вспомнил – конечности в перчатках. Запах гнилья и рыбы.

– Откуда ты это все знаешь? – спросил он.

Мама печально улыбнулась. Пустой стакан выскользнул из ее руки и едва не упал. Глеб успел его подхватить. Нагнувшись, ощутил смрадное дыхание, вырывающееся сквозь гнилые рифы зубов.

– Я встречалась с рыбой, мой хороший. Была наживкой. Меня выпотрошили и бросили на лед как приманку. Но рыбу тогда не поймали. Кто-то плохо справился с подсечкой. Да и червячки у него были так себе. Только спугнул бедную.

– Ты, получается, спаслась?

– Можно сказать и так. Помоги мне. Вот тут… – Руки потянулись к одеялу. Глеб отодвинул пухлый край. Мама с некоторым усилием распахнула старый халатик и обнажила огромный рваный шрам, тянущийся от пупка к груди. Шрам был черный до синевы, блестящий от капель гноя. Живот у мамы впал, ребра натянули кожу до такого состояния, что, казалось, вот-вот разорвут ее.

Странно, но он никогда не видел этого шрама прежде, хотя готов был поклясться, что помнит, как купал маму, обтирал ее тело губкой, разминал.

– Мамуля, ты не рассказывала! – выдохнул Глеб, чувствуя, как расползается по лбу холодная испарина. – Почему не рассказывала? Можно было что-то придумать, можно было спастись!

– Глупый, нельзя спастись. Ты всего лишь наживка. Рыба чует твой запах, кружит неподалеку. А кто-то ждет, когда чувство голода одолеет страх, и тогда рыба бросится на тебя. Тогда – раз! Подсечка, отличный улов, очередная городская легенда всплывет на задворках Петербурга и будет долго обсуждаться среди приезжих, потому что местные предпочитают помалкивать.

Она закрыла полы халата и откинулась на подушках, прикрыв глаза. Некоторое время казалось, что мама, ослабнув от длинной речи, перестала дышать.

Мысли Глеба сделались еще более тяжелыми, неподъемными. Он сжал и разжал кулаки, стараясь не оборачиваться, хотя чувствовал – вот как пить дать! – что за ним кто-то наблюдает. Большая белая рыба, чтоб ее.

– И что же мне делать? Как выжить?

Мама тихо рассмеялась, бегая пальцами по измятой поверхности халатика, будто прощупывала сквозь ткань старые шрамы. Сказала:

– Вычисти себя без остатка. Только так. Избавься от запаха. Тогда, может быть, есть крохотный шанс, что рыба тебя потеряет. Тогда кто-то пойдет искать другую наживку. Рыбе, в принципе, все равно, какую гниль жрать.

– Но я ведь не гнилой. Я живой вроде бы.

– Рыба чувствует, когда человек гниет внутри. В душе, если хочешь. Накопил гнилье поступками, мыслями разными. Рыбаки умеют выбирать тех, кто хорошо прогнил, основательно, для запаха. Понял?

Ничего он не понял, но понуро кивнул. Внутри живота зачесалось. Хотелось раскрыть скотч и запустить пальцы в кишки, расчесать зуд, чтобы прошел, чтобы сразу стало легче.

Глеб повернулся к окну. Ветер продолжал размазывать по стеклу кляксы тающего снега, сужая композицию до ничтожного расстояния. Невозможно было определить, что же находится за пределами старого дома.

– То есть я гнилой человек, да, мама?

– Кто-то решил, что так, – ответила она чужим, незнакомым голосом.

На секунду показалось, что всё вокруг – продолжение сна. Вот сейчас Глеб сосредоточится, проснется, окажется в своем нормальном мире, где у него есть, к примеру, жена Верка и пятнадцатилетний сын, двушка в старом фонде, холодильник набит холодным пивом, а на работе ждет молодая любовница с во-от такой грудью.

Может же такое быть, да?

Мама закашлялась, возвращая к реальности.

– Прибраться не забудь, – напомнила она. – Наследил ужасно. Весь паркет в крови. Никто в гости не придет в такой свинарник.

4

Вопросов стало еще больше, и у Глеба разболелась голова.

Через двадцать минут он заглянул к Валерке, спросил:

– Выпьем?

Валерка никогда не отказывался, особенно по выходным. Вдвоем они вернулись на кухню, которая уже опустела. Впрочем, Глеб не был уверен, что вообще видел здесь кого-то. За спиной в общем коридоре скрипуче поехал трехколесный велосипед. Кто-то спустил воду в туалете. Глухо заиграло радио. Коммуналка продолжала существовать, несмотря на произошедшее.

В холодильнике Глеб сразу обнаружил литр темного фильтрованного себе и литр вишневого Валерке.

– Не стесняйся, я угощаю, – сказал, усаживаясь за стол. Разлил пиво по стаканам, тут же осушил свой почти наполовину. Пиво прошло куда-то внутрь, ухнуло, забулькало, вызывая новые неожиданные ощущения. Живот как бы вздулся, скотч заскрипел, и первые капли пенистой (от пива?) крови упали на пол. – Значит, так, Валерка. Мне надо с тобой серьезно поговорить, за жизнь. Вот скажи, я гнилой человек?

– То есть как? – не понял Валерка. Он был еще не пьян и потому не мог прочувствовать вопрос.

– Смотри. Гнилой человек в нашем понимании кто? Тот, кого никто не уважает, да? Кто слово не держит, обманывает, ведет себя как мудак. Я такой?

Валерка выпил и закачал головой:

– Конечно, нет! Вы прекрасный человек, Глеб.

– А почему? Почему я прекрасный?

На это Валерка не сразу нашелся, что ответить. Он пожимал плечами, жевал губы и прятал взгляд. В конце концов пригубил еще пива, сказал:

– У вас есть работа, Глеб, комната своя. Все как положено. Вы стремитесь к гармонии в этом плане.

– У нас каждый второй стремится к гармонии. А я по существу спрашиваю. Что во мне хорошего? Смотри, я жене изменял. С Тамаркой на смене. Потом с Юлькой на фабрике, дважды. И еще с какой-то безымянной разведенкой сорокалетней. Это раз. В коммуналке, опять же, теснюсь, хотя мог бы уже давно снять нормальную квартиру, жить в ней. А мне свободы жалко. Потому что за квартиру платить придется, а коммуналка – по наследству досталась. Я тут экономлю, значит, финансово независим. Бывшей не помогаю, ребенку тоже. Жалко мне время на помощь. Для себя живу. Короче, гнилой я, понимаешь. Насквозь. Поэтому от меня так и разит!

Ему и правда показалось, что вокруг запахло едкой гнильцой. Он потер пальцами щеки, вокруг глаз, помассировал нижнюю челюсть. Вонь усилилась. Будто рыбешка протухла.

– Какая жена, Глеб? – осторожно спросил Валерка. – Вы о чем?

В кухню вошла полная женщина, завернутая в изношенный халат. Перебирая руками узелок пояса и выражая полнейшую брезгливость по отношению к выпивающим, она подошла к окну и резко его распахнула. Ветер тут же поднял занавески и швырнул на пол горсти тающего снега.

– У вас тут пропало что-то. Дурные поступки какие-то гниют.

– Что вы сказали? – удивился Глеб.

– Скорлупу яичную, говорю, выбрасывать надо, а не бросать вместе с бананами! – взвизгнула женщина, впиваясь пальцами в узелок пояса. – Вонища страшная! Я заявление напишу, чтобы вас выселили к чертовой матери!

Она озлобленно зыркнула на Глеба и вышла из комнаты, растворившись в темноте коридора. Радио откуда-то из глубин коммуналки надрывалось: «Это все, что останется после меня…»

– Действительно, пахнет гнильцой, – промямлил Валерка, провожая женщину взглядом. – Напомните мусор выбросить.

– Может, правильно, что меня как наживку бросили, пусть жрет! – сказал Глеб, задумавшись. – Может, рыба эта – санитар леса, очищает город от таких, как я. А что? Верная мысль. Краткая и ясная. Зачем я нужен? У меня ни образования, ни семьи. Одна больная мать, которой я даже лекарств нормальных купить не могу. А ведь надо сделать в жизни что-нибудь правильное, хорошее.

Он даже порывался подняться, но Валерка взял его за руку.

– Глеб, вам надо прийти в себя.

– Верно. Что это я? Надо бы еще выпить. Ты ничего странного во мне не замечаешь, Валерка? Вот тут или тут?..

Он налег на пиво, которого в холодильнике нашлось с избытком, и после третьего, что ли, литра почувствовал приятную легкость, осел на стуле и высказал мысль, которая только что пришла ему в голову:

– Знаешь, а это даже смешно. Я на секунду подумал, что прожил жизнь не так, как мог бы. То есть мне вот кажется, что есть другая жизнь, где я нормальный отец, женат, не бухаю как черт. Тут недалеко у меня квартирка своя. Сыну купил новый компьютер и эту, как ее, приставку. Жене собирался на день рождения машину. Вот так бы я хотел жить. А что в итоге? Мучаюсь в коммуналке, прогнил насквозь… эх, был бы еще один шанс… было бы понимание, как прожить и зачем…

Глеб махнул рукой и уставился на Валерку. У Валерки покраснели кончики ушей и нос.

Еще одна мысль закралась в голову. Была она лучше, чем предыдущая.

– А ты хирург? – спросил Глеб.

– Почти, – ответил Валерка. – А что?

Глеб подумал, что совершенно ничего о Валерке не знает. Разве что видел его комнату – забитую разными вещами под завязку, будто Валерка коллекционировал чужую старую одежду: шапки, джинсы, юбки, брюки, рубашки, туфли – мужские и женские, кроссовки всякие. Все это частью валялось у него под подоконником и под столом, а частью было разложено по полкам, что висели одна над другой до самого потолка по периметру комнаты.

– Пойдем. Дело есть.

Мысль провернулась в голове, как тугая шестерня, и встала в правильное место. Глеб потащил Валерку по коридору и вдруг совершенно ясно ощутил, что вокруг пахнет тухлыми яйцами, мочой, гнилью.

Двери с двух сторон были приоткрыты. Радио сипело и хрипело. Женский голос причитал: «Это мышь в трубе сдохла! Не может так просто вонять!», а из другой двери: «Гнилой ты человек, Мясников!» и еще: «Полы надо вскрывать! Там труп спрятан, точно говорю! Уже и разлагается! Душок-то какой!»

– Давай, Валерка, скорее, – заторопился Глеб. – Только ты мне теперь и можешь помочь. У тебя водка-то в комнате есть?

– Водка? А как же.

У Валерки в комнате царил беспорядок и остро пахло какими-то лекарствами. Стопки потрепанной одежды, рядки пустых бутылок, журналы, пивные банки – среди этого хлама Глеб вышагивал как по минному полю.

Он закрыл дверь на щеколду и начал отдирать от живота скотч. Тупая внутренняя боль пробежала по позвоночнику до затылка.

– Доставай водку и инструменты!

– Какие инструменты? – не сообразил Валерка.

– Медицинские, само собой, – отчеканил Глеб. Он старался придерживать расползающийся живот руками. – Скальпель, там, нитки всякие.

Валерка обхватил голову руками, пробормотал заплетающимся языком:

– Я же говорил, что не хирург, – но все же метнулся к небольшой тумбочке у батареи и действительно достал аптечку с большим красным крестом на крышке.

Глеб обрадовался. Главное – не оставить запаха. Потом наступит спасение, новый шанс, новая жизнь. И уж он-то постарается ничего больше не испортить.

– Теперь слушай, – сказал Глеб. – Тебе нужно будет разрезать меня вот отсюда досюда, вытащить внутренности, выскрести, как рыбешку, чтобы ничего не осталось, улавливаешь?

– То есть как? – Валерка, достающий из аптечки скальпель, затрясся всем телом. – Убить вас, прямо здесь? Глеб, я же говорю, у вас депрессия. Надо к врачу. Не надо самоубийства.

– Технически я уже мертв! – Глеб нащупал взглядом бутылку водки на столе, подошел, разлил по двум стаканам. Один протянул Валерке. Живот при каждом шаге болезненно натягивался и должен был вот-вот разойтись вновь. – Ты просто этого не видишь. А надо, чтобы увидел. То есть меня по-настоящему вычистить нужно. Как положено. Да ты не дрейфь, все будет нормально.

Он даже рассмеялся, хотя на Валерку это не произвело впечатления. Глеб посерьезнел.

– Пей, – коротко сказал он. – Мне отступать больше некуда. Или очиститься от гнили, или быть наживкой. А я так-то пожить еще хочу. Исправить жизнь.

Валерка подчинился и выпил целый стакан водки чуть ли не залпом, покашливая и обильно потея. Взгляд его окосел. Валерку почти сразу же начало шатать.

– А теперь – режь! – велел Глеб мрачно.

И Валерка, нисколько не сопротивляясь, вонзил скальпель в пупок и начал разрезать настоящий Глебов живот. Лезвие прошло ровно по тому же месту, где был невидимый разрыв. Кожа расступалась быстро, поддаваясь. Глеб ощутил скальпель внутри себя, понял, что у него что-то рвется, что-то лопается, а потом внутренности вывалились, растянулись до пола кольцами, источая густую вонь. Валерку стошнило под ноги, он отступил на шаг, но Глеб схватил его за запястья и прорычал:

– Не останавливайся!

– Надо было пол застелить! – взвыл Валерка, шлепая ногами по красно-желтой вязкой жидкости. – Как это теперь отмыть? Я никогда не убивал в этой комнате!

У Глеба подкосились ноги. Он плюхнулся на зад, упершись руками в пол. Ему казалось, что вместе с внутренностями из тела уходит жизнь. Легкие больше не гнали воздух, сердце не качало кровь, желудок давно где-то потерялся, почки валялись под Валеркиными ногами. Еще один последний вздох, и все, и прощайте.

Но он не умер, а будто провалился в сладкую липкую полудрему. Глеб видел Валерку, который, разойдясь, с остервенением выдергивал из тела сосуды, рвал кишки, срезал с ребер ткани. А еще он увидел за спиной Валерки, в окне, большой радужный глаз белой рыбы. Она наблюдала за Глебом, выжидала. Хотела сожрать его, потому что не было для белой рыбы никого вкуснее, чем испуганный гнилой человечек.

Он вспомнил, как торопился вчера домой, но не на Фонтанку, а глубже, на 3-ю Красноармейскую, за Техноложкой. Там его ждали Верка и сын, там была его настоящая жизнь, в нормальной квартире, а не в этой, насквозь искусственной и шаблонной коммуналке, которую он почему-то ненавидел, хотя даже не понимал, как тут оказался.

Глеб заблудился. Он не знал ответы на вопросы. Кто усадил манекены в кухне? И что это за тварь каталась в инвалидном кресле? Почему он поил ее кровью из собственного живота? Почему считал милой, доброй, родной мамой?

Глеб открыл рот, чтобы закричать, но Валерка, раззадорившись, воткнул в горло скальпель, разодрал нёбо, отхватил язык и принялся разрезать щеки.

Мир погрузился в слякоть и туман, Глеб то ли потерял сознание, то ли провалился в какой-то еще сон. Он понял, что находится на улице. Его несут, переброшенного через плечо, как старый пиджак.

Не было видно ни прохожих, ни фонарей, ни автомобилей или дорог. Мир будто завяз в снежной каше. Ветер трепал волосы и разорванный живот, но холода Глеб не чувствовал.

Его пронесли к спуску Фонтанки, заскользили вниз по оледенелым ступенькам. Где-то крякали утки, было слышно, как неистово подвывает что-то огромное и невидимое.

В какой-то момент Глеба бросили в снег. Он увидел тощую Валеркину фигурку. Валерка был одет в старый армейский бушлат, натянул на голову капюшон. Взгляд у него был совершенно безумный, едкий.

Лед задрожал, начал трескаться, и сквозь линии трещин проступила черная вода Фонтанки.

Глеб подумал, что хочет жить. Ему нужно было вернуться к семье, а не валяться тут, будто выпотрошенная наживка.

– Ты не виноват, – сказал Валерка голосом любимой, дорогой мамы. – Не думай так. В Питере легко заблудиться, а дальше дело техники.

Все вокруг вдруг взорвалось сотнями осколков льда, туман рассыпался, ветер взвыл и больно ужалил в глаза, в уши. Из воды показалась распахнутая пасть, дыхнуло илистой гнилью. Большая белая рыба набросилась на Глеба.

Он успел почувствовать, как острые зубы рвут его плоть. Потом что-то рвануло его за шею, что-то впилось в затылок, в щеки, и Глеба резко выдернуло наверх, к небесам. Он увидел, как что-то большое, изогнутое протыкает голову рыбы изнутри и выходит над ее левым глазом. Рыба открыла рот, выпуская Глеба, но они уже были вместе, навсегда вместе, скрепленные рыболовным крючком.

Он взлетел, корчась от боли, в неизвестность, в руки к кому-то, кто приходил сюда на рыбалку, искал наживку и, конечно, не слышал ни криков, ни жалоб, ни просьб.

Последнее, что Глеб увидел перед смертью – а смерть в этот раз была настоящей! – это извивающийся в судорогах силуэт большой белой рыбы. Она действительно была большой и белой. Очень красивой. Очень прожорливой.

5

Валерка вернулся в коммуналку, стряхивая с плеч налипший влажный снег.

Он что-то быстро вспомнил. В другой жизни Валерка был студентом меда, снимал комнату у старушки на Боровой, мало пил и увлекался лоботомией. В другой жизни он бы ни за что не стал сидеть в кабаке с незнакомым пятидесятилетним мужиком, а потом разделывать его скальпелем, как рыбу.

Наваждение прошло, Валерка сразу же направился в комнату к маме.

Любимая, дорогая мамочка лежала на кровати перед панорамным окном. Мама была давно прикована к постели, умирала от какой-то неизлечимой болезни. Комната пропиталась запахом мочи и гнили, а еще паркет был весь в крови, будто здесь орудовал маньяк.

На огромной площади комнаты вдоль стен стояли безжизненные куклы, сотканные из липкой паутины: полная женщина в халате, Усачева-жена в бигудях и еще Усачев-муж с потрепанной прошлогодней газетой. Костлявый сынишка присел на пол в нелепой позе и будто бы изучал паркет.

Валерка вспомнил, как много дней назад умудрился заблудиться – проклятая питерская погода играла в какие-то свои игры, будто в кошки-мышки. Валерка шел от Обводного канала к метро, но оказался почему-то на Фонтанке и никак не мог сообразить, как это его занесло в такую даль. Зачем его вообще понесло на Обводный? Наверное, он искал маме лекарство. Ей нужно много фосфора и железа.

Мамочка заметила Валеркино появление, слабо взмахнула рукой.

– Как улов? – спросила она.

Валерка подошел ближе, с умилением разглядывая шишковатый череп, желтую кожу, густые черные вены, расползающиеся по лицу.

Папочка снова ушел на рыбалку. Сейчас он сидел с удочкой над крышами домов Петербурга и терпеливо разделывал только что пойманную большую белую рыбу.

– На ужин сегодня вкуснотища, – сказал Валерка, ласково поглаживая хитиновые пластины на груди у мамы. – Надо бы пригласить гостей.

– Я всегда рада новым гостям, – ответила мамочка.

Она снова распускала паутину из слякоти, зимнего ветра, мокрого снега, мелкой мороси и тумана. Следила, чтобы в сети попались только самые привлекательные экземпляры, с густым, сладковатым запахом гнили, для наживки. Большая белая рыба стала в Питере редкостью, ее так просто не поймать. Нужно стараться.

Непогода на улице усиливалась, и тем отчетливее испытывал Валерка контраст с уютной и теплой коммунальной квартирой. Скоро она наполнится иллюзорными звуками. Кто-то начнет готовить на кухне ужин, кто-то включит радио или телевизор, мальчишки будут носиться по коридору, загудит стиральная машинка – а то и две разом! – заскрипит паркет, по стенам и полу поползут тени, прячущиеся от желтого света ламп. Все, что Валерка любил в последнее время.

Правда, иногда ему казалось, что мир должен быть другим. Что его место не тут. Он сам будто мошка, запутавшаяся в маминой паутине, – болтается в снегу и слякоти, обуреваемый видениями о другой жизни, разрываемый ложными воспоминаниями и любовью к паразиту, которого считал своей мамой.

Он посмотрел на собственные ладони, которые были в крови и мозолях. Попытался вспомнить прошлое, но в пелене беспамятства различил только блеск скальпеля и чьи-то крики.

– Я убил много людей? – спросил Валерка, опуская руку в карман.

Ему нравилось потрошить заблудившихся людей. За это мама его и любила.

– Ты у меня самый лучший, – ответило существо из кровати. – Сегодня тебе достанется много вкусного. Папа уже спускается.

Валерка слышал, да, папа спускается с небес.

В вакуумном пакете у него лежала большая белая рыба.

Бесы Бережного

Юра любил говорить:

– Бережного бог бережет, – имея в виду свою фамилию.

Он слыл в школе любимчиком судьбы. Бережному всегда несказанно везло.

В семь лет он полез на подоконник, чтобы достать залезшего туда кота Мурзика, и вывалился вместе с ним из окна седьмого этажа. Бережной помнил, как болезненно сдавило в груди, а потом в мире все замелькало, закружилось, потемнело, и в этой темноте пришли бесы.

Бережной долгое время думал, что все произошедшее ему приснилось. Он напрочь забыл, куда делся кот, и совершенно не помнил, как валялся в коме почти неделю. Образы бесов, мелькавшие перед глазами, казались воплощением ночных кошмаров, сверкающими молниями в черноте боли, которая иногда приходила во сне и напоминала о себе. Почти два года Бережной просыпался по ночам от собственных криков. К нему в комнату приходила мама, ложилась рядом и не уходила, пока он не засыпал снова.

После падения у Бережного остался шрам на подбородке, который издалека можно было принять за впадинку. Он всем рассказывал, что шрам появился после драки с местными хулиганами, пока в тринадцать лет не столкнулся с хулиганами по-настоящему. Три старшеклассника увидели Бережного у киоска, где тот покупал жвачку. Прикинув, какую наживу можно получить, старшеклассники оттеснили Бережного в неприметный проулок, прижали к стене и долго вытряхивали из его карманов разную мелочь, вроде фантиков из-под конфет, мятых билетиков от трамвая, старых ключей от почтового ящика. Из ценного при себе у Бережного были только что купленная жвачка и какие-то копейки со сдачи. Разочарованные старшеклассники решили, что им этого недостаточно, и внятно, при помощи тумаков, объяснили Бережному, что он должен сходить домой (под их бдительным присмотром) и принести что-нибудь достаточно ценное, чтобы все остались довольны.

Бережной был неглупым подростком. Он быстро сообразил, что в квартире, кроме матери, никого нет, а мать вряд ли поможет в сложившейся ситуации. Поэтому он повел старшеклассников не в свою квартиру, а на два этажа выше и, вздрогнув от волнения, вдавил пальцем кнопку звонка неизвестной ему двери. Никто не открыл ни на первый раз, ни на второй, ни даже на третий. Старшеклассники, обнаружив, что их обманывают, подхватили Бережного за шиворот и долго, с наслаждением били около лифта. Когда у Бережного болезненно хрустнул зуб, а рот наполнился соленой кровью, он не выдержал и попытался дать сдачи. До этого Бережной дрался только один раз, в третьем классе. Куда бить и как это вообще делать, он не знал, а потому обхватил руками ближайшего парня и попытался его повалить. Сделав шаг-другой, они вдвоем вывалились на лестничный пролет, еще через шаг парень вдруг перекинулся через перила и с воплем улетел вниз, навстречу грязным квадратам старого кафельного пола.

Что было дальше, Бережной помнил смутно. Врачи сказали, что он легко отделался, потому что били его сильно. Куда делись в итоге старшеклассники, он не запомнил, а очнулся в больнице, где возле койки сидела заплаканная мать.

В дрожащей послеобморочной дымке, когда реальный мир кажется карандашным наброском, Бережному привиделись бесы. Они танцевали в лунном свете и корчили рожи. В общем, веселились. Им что-то было надо, они просили, но Бережной не мог расслышать и понять. Когда он заснул и проснулся вновь, бесов уже не было.

Через пару дней к нему наведался старый мамин приятель из милиции, которого звали дядей Леней. Дядя Леня часто приходил в гости к маме, приносил подарки и задерживался допоздна. Бережной уже дорос до того, чтобы понимать некоторые нюансы отношений, поэтому испытывал к дяде Лене противоречивые чувства. С одной стороны, Бережной не знал своего отца и был бы рад, если бы мама завязала нормальные отношения с кем-то. Но с другой – где-то в глубинах души вскрывались болезненные ранки ревности. Разве может ребенок делить мать с кем-то еще?

В этот раз дядя Леня пришел по работе. Он спросил:

– Ты помнишь, что произошло? Куда делся этот парень?

На койку дядя положил черно-белую фотокарточку улыбающегося вихрастого старшеклассника, которого Бережной уронил через перила. Бережной помнил только квадраты затертого кафеля. Все остальные воспоминания утонули в боли.

– Он пропал?

– Вроде того. Помнишь, как все произошло?

Бережной неопределенно пожал плечами:

– Меня били… зуб сломался… наверное, все.

– Они не появлялись дома с того дня, как тебя избили. Никто их не видел больше. Все, что осталось, – это пятно крови на лестничном пролете первого этажа. Я думаю, испугались, засранцы, и сидят где-нибудь в подвалах. Ты, главное, не ссы. Вспомнишь что-нибудь полезное – сразу зови меня. Дядя Леня в обиду не даст.

Бережной ничего не вспомнил, а старшеклассников не нашли, ни через неделю, ни через месяц. Время от времени они снились Бережному в каких-то нелепых и страшных образах, словно находились где-то в глубине его головы и пытались оттуда выбраться.

В школе кто-то пустил слух, что у Бережного влиятельные родственники, которые подключили свои связи, и теперь те парни из старших классов «кормят рыбу на дне океана». В начале девяностых в моде были гангстерские фильмы. Никто не сомневался, что обидчиков наказали самым жестоким образом.

За ним стремительно закрепилась слава везунчика и «слегка отмороженного».

Бережной, в общем-то, не опровергал слухи. Они ему нравились. Делали уверенным в себе.

Однажды Бережной на спор прыгнул в вырытый на заднем дворе школы котлован, где на дне булькала грязь вперемешку с водой, торчали старые ржавые трубы, которые собирались заменить. Это был осознанный риск. Хотелось доказать окружающим, что он везунчик не просто так.

Ноги по колено ушли в вязкую вонючую жижу. Грязь затекла в ботинки, острый край трубы разорвал брюки и вспорол кожу на бедре. С края котлована свистели и подбадривали одноклассники. Кто-то завопил:

– Бережного бог берет!

В тот раз Юра не потерял сознание, но самостоятельно выбраться из котлована не смог. Пришлось вызывать пожарников. А маму вызывали к директору. Директор – пожилая женщина с золотистыми волосами – настоятельно рекомендовала провести с ребенком воспитательную работу.

– На днях, – говорила директор, – он забрался на крышу школы (опять же, на спор) и через трубу спустился в котельную. А еще на уроке плавания поспорил, что сможет провести под водой десять минут и специально для этого привязал к ногам груз, чтобы не всплыть раньше времени. Юра почему-то был уверен, что с ним ничего не случится! Хорошо, учитель вовремя заметил и бросился на помощь.

Мама устало кивала и обещала провести беседу, вбить в голову сына, что он слишком заигрывается. Мама знала, что ее разговоры не помогут. Вне школы он вел себя так же.

На зимних каникулах Юра посмотрел какой-то фильм про побег из тюрьмы и решил провести опыт: он связал простыни и пододеяльники в длинную веревку и спустился из окна девятого этажа на первый. Веревки не хватило на два метра, Юра спрыгнул и чуть не сломал себе ногу.

Еще через полгода он взял у одноклассника велосипед, сделать несколько кругов вокруг дома, и на огромной скорости врезался в бок едущего мотоцикла с коляской. Говорят, Бережной катился по дороге, оставляя за собой кровавый след и ошметки одежды. Отделался он множеством ссадин и царапин и легким сотрясением мозга. Бережной сам не помнил, но мама потом сказала, что он, мечась в бессознательном бреду, спрашивал у кого-то, по душе ли лакомство?

Уставшая мама просидела с ним все две недели в больнице, пытаясь вразумить и объяснить, что с такими проделками Бережной рано или поздно никогда больше не встанет с койки.

Сам же Бережной, разглядывая желтоватый больничный потолок, решил, что бесы танцевали в его голове не просто так. Они что-то от него хотели. Например, обменивались с ним. Делали Бережного «везунчиком», а взамен просили… что-то? Он пока не понял, что.

Бережной проверял свою теорию с остервенением подростка, жаждущего секса. Переходил дорогу на красный, набирал максимальную скорость, когда ехал на велосипеде, нарывался на драки, прыгал с крыш гаражей и даже один раз зашел по тонкому льду на середину местного озера. Лед потрескивал под ногами, как будто размышлял, стоит ломаться или нет, а Бережной чувствовал расползающийся в душе холодок, словно Снежная королева воткнула ему в сердце осколок зеркала.

Однажды в школе Бережной швырнул портфель в окно второго этажа, высадив стекло, а затем сам спрыгнул следом. Руки его оказались изрезаны, несколько осколков застряли в ладонях (один впился под кожу на запястье, кровь хлестала из вскрытой артерии так, словно на школьном дворе орудовал маньяк), Бережной вывихнул лодыжку и ударился затылком об асфальт.

Тогда он и увидел бесов. Они кружились в завораживающем танце в темноте сознания, трясли рогами и отстукивали копытами чечетку.

Бережной корчился в луже крови, бил ладонями по земле, глубже засаживая осколки под кожу.

Где-то грохотали барабаны, а мужской голос тянул балладу о любви и ненависти. Бесы казались реальными, до них можно было дотронуться.

К Бережному подбежали люди. Кто-то с треском разорвал рубашку и принялся делать жгуты, чтобы пережать раны. Из носа Бережного потекли струйки крови вперемешку с желтоватым гноем.

Он видел, как танцующий бес протягивает ему руку. Другой бес шептал что-то о разбитой голове. Третий бормотал слова утешения, больше похожие на козлиное блеяние. Бесы сливались вместе и превращались во что-то целое, в образ огромного рогача, который хотел выбраться из темноты, из сознания и… что-то сделать?

Санитары уложили Бережного на носилки, поместили в скорую и помчали в больницу. Они не знали, что зреет в голове у этого парня. Пока их больше волновал вопрос его скачущего давления.

Образ гигантского беса то распадался на нескольких мелких бесов, то собирался вновь. Темнота корчилась и извивалась, грохот барабанов нарастал, будто кто-то гудел прямо в уши, а голос неизвестного певца дрожал на изломе. Огромный рогатый бес почти наверняка вырвался бы на свободу, но его опередили врачи, которые вывели Бережного из обморочного состояния.

Правда, в этот раз он ничего не забыл. Мелодия долго играла в ушах, а образы танцующих бесов возникали, стоило закрыть глаза.

Когда он очнулся, возле койки сидела мама. Она спросила:

– Зачем ты это делаешь?

Голос у нее был хриплый и уставший, а изо рта пахло лекарствами. Хотя тут, в больнице, всюду пахло лекарствами.

Глядя на маму, Бережной заметил темные круги у нее под глазами, глубокие морщинки, разрезавшие лоб, увидел этот ее затуманенный взгляд, словно мама последние дни не спала. Ему захотелось утешить ее, исправиться. Он хотел рассказать про бесов и, чуть приподнявшись, взял ладонь матери в свою ладонь. Кожа у нее была влажная и холодная. Пальцы дрожали.

Кто-то закашлялся на соседней койке, заскрипели пружины старой кровати. В темной четырехместной палате в придачу к четырем больным поставили у окна раскладушку, на которой лежала какая-то бабушка с капельницей в вене.

Бережной вдруг понял, что не может здесь ничего рассказать. Слишком много ушей для столь интимного разговора. Поэтому он сказал негромко:

– Я постараюсь больше так не делать, хорошо?

На самом деле он просто стал осторожничать. Не лез на рожон. Осторожных тоже бог бережет, знаете ли. Ведь теперь это был не просто риск. Это был оправданный риск! Он внезапно все понял.

Бесов надо кормить. У него в голове как будто поселились домашние питомцы. Он скармливал им свои эмоции: страх, боль, адреналин. Может быть, те старшеклассники тоже пошли на ужин бесам из головы. Кто знает? Бережной верил в это, потому что поверил в бесов. Реальность хрупка, а фантазия – безгранична.

Через пару недель после выписки из больницы Бережной решил проверить свою теорию еще раз. Во дворе он дружил со многими одногодками из соседних многоквартирных домов. Был среди них беспризорник Вовка. Вернее, его просто называли беспризорником, хотя на самом деле у него были мама и папа и еще шесть или семь братьев и сестер. Сам Вовка давно сбился со счета и путался в их именах. Он был единственным родным ребенком. Остальных родители усыновили в течение последних шести лет, подчинившись какому-то внутреннему порыву. Сначала в небольшой панельной «двушке» стало тесно, потом шумно, потом невыносимо. Поэтому Вовка старался дома не показываться и приходил только поесть или переночевать. Денег у его семьи не хватало, каждый ребенок донашивал одежду за другим, а Вовке, как старшему, вещи покупали на барахолках или в секонд-хендах. Стригла его мама самостоятельно, под машинку. Именно поэтому за Вовкой во дворе прочно закрепилось прозвище «беспризорник». Он, в общем-то, не возражал.

С Вовкой Бережной особо не дружил. Пересекались в общих компаниях, гоняли в футбол или играли в пятнашки. Один раз курили небольшой компанией в подвале. За курением Вовка вдруг рассказал, как забрел как-то в лес, который находился в пяти километрах от микрорайона, и наткнулся там на заброшенную воинскую часть. Все знали, что много лет назад там был секретный полигон, где постоянно что-то взрывали. Так вот, Вовка перебрался через забор («Делов-то, – говорил он, – там вся колючка давно проржавела») и долго бродил по пустынным казармам, мимо сгнивших палаток полевой кухни, по автопарку, где ржавели брошенные автомобили. Там-то он наткнулся на колодец среди бетонных плит. Сквозь эти плиты проросла трава, желтели одуванчики, края колодца были щербатые, сколотые, всюду рассыпалась серая крошка. В общем Вовка подошел и заглянул внутрь. В черноте он увидел бледные лица мертвых военных. Они смотрели вверх, на Вовку, и протягивали к нему руки со скрюченными пальцами, словно хотели дотянуться и затащить Вовку к себе.

На последних предложениях Вовка повысил голос и в конце даже прикрикнул, чтобы окружающие вздрогнули от испуга. Только после этого он добродушно рассмеялся:

– Короче, не ходите дети в Африку гулять… Кто еще какие страшилки знает? Про черную руку, там, красную простыню…

Через пару дней Бережной подошел к Вовке во дворе и поинтересовался, правда ли тот был в заброшенной части или все выдумал?

– Я тебе даже про лица военных правду сказал, – хрипло хохотнул Вовка. – Хочешь проверить?

– Хочу патроны поискать, настоящие. Нестреляные.

Ходили слухи, что в воинской части осталось много новеньких нестреляных патронов – мечта любого подростка.

– Я там много чего облазил. Не нашел.

– Вдвоем, наверное, лучше поищем, а?

Уже на следующий день после школы они вместе отправились на велосипедах к лесу. Бережной заранее съехал к окраине города, подальше от домов, и поджидал там Вовку. Дорога заняла двадцать минут. Ехали по гравиевой тропинке, что тянулась вдоль старых гаражей и заводов. Машин в округе было мало, из прохожих вообще никого.

Они заехали, насколько могли, в лес, потом уложили велосипеды под дерево, укрыли ветками и отправились дальше пешком. Погода стояла солнечная и теплая – хоть и конец сентября, было градусов двадцать, не меньше.

Еще через полчаса добрались до старого забора из бетонных плит. Колючая проволока по периметру действительно давно проржавела и местами порвалась. Ржавые завитки свисали то тут, то там. Кое-где на плитах отчетливо виделись узоры от подошв. Вовка явно не был здесь первопроходцем.

Перебрались быстро, и пару часов бродили по полигону и вокруг него, выискивая среди тысяч стреляных гильз целые патроны. Бережному посчастливилось найти два. Он завернул их в носовой платок, размышляя над тем, как просверлит в одном дырочку и повесит на удачу на шею.

На территории части было тихо и пустынно. Вряд ли сейчас здесь находился кто-то еще.

Бережной спросил, где же тот хваленый колодец с мертвыми военными на дне? Вовка провел мимо полигона, за казармы, где среди бетонных плит действительно чернела щербатая дыра колодца. Бережной осторожно заглянул – он знал, что при желании может увидеть там мертвых военных с желтоватыми лицами, отекшей кожей, выпученными водянистыми глазами, – далеко внизу, на дне, блестела вода, а больше ничего и не было.

– Страшновато, да? – спросил Вовка, присев у колодца на корточки. – Даже вот так, среди дня страшновато.

Бережной не ответил, подхватил Вовку под мышки, и они вдвоем перевалились через край колодца и ухнули вниз.

Бережного – бог бережет.

Затрепетало сердце. Мгновение полета растянулось на вечность. В ноздри ударил гниловатый запах застоявшейся воды. Бережной больно ударился локтем, содрал в полете кожу с щеки о холодную стенку колодца, из глаз от боли брызнули слезы. Навалилась темнота.

Они упали, подняв тучу брызг. Вовка задергался, пытаясь освободиться, а Бережной навалился на него сверху, вдавливая голову Вовки коленками под воду. В темноте замелькали искорки, затанцевали бесы. Это была их жертва, их ритуал.

– Нравится? – пробормотал Бережной.

В голове заиграла мелодия – рок или что-то вроде того. Вовка под ногами барахтался, пускал пузыри, сопротивлялся. Прошла минута или две, прежде чем Вовка вдруг напрягся и резко обмяк, словно из него, как из шарика, выпустили весь воздух. В этот же миг прекратилась мелодия.

Танцующие бесы с благодарностью закивали. Рога их цепляли темноту.

Бережной думал, что его будет трясти от удовольствия, но на самом деле он просто поднял голову к щербатому кругу голубого неба и улыбнулся.

Он просидел так минут десять, пока от ледяной воды не начали неметь пальцы на ногах. Тогда он выбрался из колодца по старым проржавевшим скобам в стенке. Бережной не задумывался, что было бы, если бы он не смог подняться, такого просто не могло произойти. За его жизнь теперь отвечали бесы. Они будут беречь и опекать.

Домой Бережной вернулся счастливым. Он больше никогда не возвращался к колодцу, потому что знал, что Вовкиного тела там не будет. Оно исчезло так же, как исчезли тела старшеклассников.

Через несколько дней Бережной просверлил в патроне дырку, продел шнурок и повесил патрон на шею как талисман, как символ собственной неуязвимости.

Еще через неделю он возвращался из школы и в лифте дома встретился с десятилетней девочкой Верой, которая держала в руках воздушного змея. Вера собиралась подняться на крышу и запустить змея оттуда, чтобы было выше. Бережной рассказал ей, что знает место, где змея можно запустить невероятно высоко: это старая водонапорная башня, всего двадцать минут езды на автобусе и потом еще немного от города в сторону заброшенного завода.

Чтобы не терять время, они тут же отправились к башне.

Бережной бывал там несколько раз с друзьями. Кирпичная круглая башня снаружи казалась неприступной крепостью, а изнутри была загажена мусором, подтоплена, ее стены были изрисованы и измазаны дерьмом. Бетонная лесенка местами раскрошилась, кое-где торчали обнаженные штыри арматур. Здесь неплохо было показывать ребятам свою крутость. Бережной не раз и не два убеждался в собственной неуязвимости, когда на спор брал руками оголенные провода из щитка (хотя все знали, что электричества здесь давно не было, все равно никто не рисковал дотрагиваться до проводов и тем более хвататься за них) или с закрытыми глазами ходил по крыше, не зная, когда и где она закончится, потому что ограждений не было. Бесы Бережного выли от восторга, когда он в очередной раз проехал на велосипеде по лестнице наверх, а затем спустился вниз. Колеса подпрыгивали на неровных ступеньках, велосипед мог в любую секунду соскользнуть – и тогда бы Бережной пролетел несколько метров (а он хотел!). Но все обошлось. Разве что бесы стали более голодными.

…С крыши башни действительно можно было запросто пустить змея. Это был бы самый высокий полет в жизни Веры. Но Бережной хотел показать ей не крышу, а подвал. Много лет в этот подвал сваливали мусор. В глубину он был метров шесть, из которых половину занимали сигаретные окурки, бутылочные осколки, грязная бумага, ветки деревьев и мутная вязкая жижа, с наступлением холодов покрывающаяся тонкой коркой льда. Бережному всегда хотелось проверить, сможет ли он выплыть из всего этого дерьма, если случайно в нем окажется.

Едва зашли в башню, Бережной подхватил девочку, зажал ей рот и потащил к подвалу. Вера, хоть и была маленькой, сопротивлялась отчаянно, колотила его руками и ногами, пыталась расцарапать лицо.

– Нам надо прыгнуть вместе! Мне… надо! – шептал ей на ухо Бережной, хотя это, конечно, не помогало.

Он прыгнул в подвал с разбега, разжимая руки. Вера выскользнула из объятий, взвизгнула и ушла под воду. Над ее головой с глухим стуком сомкнулись пустые банки из-под консервов. Бережной тоже ушел под воду, почувствовав на мгновение едкий, гнилой запах. Потом вязкая и холодная жидкость коснулась его кожи, облизала губы, залилась в нос. Бережному сделалось дурно, он замолотил руками, всплывая, зацепился за что-то – старая рваная рубашка – вынырнул и поплыл к краю подвала, отрыгивая и откашливаясь. Едкий комок подкатил в горлу. Возле лица проплыл разваливающийся кусок дерьма, покрытый белыми шевелящимися червями. Бережной выбрался на пол, отполз, сел и, согнувшись, выблевал все, что у него было в желудке. Даже волосы, приклеившиеся ко лбу, показались ему теми самыми червями.

В воде барахталась Вера. Судя по всему, она не умела плавать. Ее испуганный визг то разрывал тишину внутри башни, то резко пропадал, когда Вера с головой уходила под воду. Бережной наблюдал за ней невидящим взглядом, потому что перед глазами сверкали и танцевали бесы.

– Я неуязвим, – пробормотал он, облизывая влажные губы. У губ был вкус дерьма, и Бережного снова стошнило кислой желчью.

Пару минут Вера еще барахталась, но потом хрипло выкрикнула, набрала ртом воды и исчезла под грудой мусора, словно ее не было. В этот же момент бесы слились в единое существо, и оно заполонило собой мир вокруг в динамичном танце. Бережной растянулся на полу, прислонившись щекой к бетонному полу, и улыбался.

Бесы берегли его еще четыре раза в последнем учебном году. А он в свою очередь от души кормил их новыми жертвами, которые оказались не такими уж неуязвимыми.

Пятиклассник Димка из соседнего двора не смог выбраться из канализации, где застрял ногой между двумя трубами.

Случайный знакомый, пятнадцатилетний Антон, конечно, смог забраться выше Бережного на дерево в лесу за городом, но неудачно встал на сухую ветку, сорвался и упал с десятиметровой высоты. Ему почти повезло, потому что под деревом рос мох, но головой Антон ударился о камень и минут двадцать дергался, словно его било током, разбрызгивая кровь в разные стороны. Бережной все это время сидел на дереве и с интересом наблюдал, как танцуют бесы.

Еще один мальчик, которого Бережной встретил у киоска с мороженым, не смог на спор съесть разом двадцать леденцов. Он запихал все их в рот и подавился. Бережной, который в это время засунул себе в рот десятый леденец, решил, что спор выиграл, и оставил мальчика елозить ногами и втягивать сопли между гаражами, неподалеку от дома. В конце концов, зачем помогать тем, кому в жизни не везет?

Каждый раз Бережной чувствовал, как наполняется неуязвимостью. Бесы давали ему эти невероятные ощущения собственной значимости, возвышенности над остальными. Он размышлял о том, что мог бы стать супергероем, чтобы наказывать зло. Может быть, со временем, когда достигнет высшего пика. Он мог бы стать Суперменом и тайно спасать людей от неприятностей. Занятное хобби.

В марте, за два месяца до окончания одиннадцатого класса, он привел домой одноклассницу Марину. Девушками Бережной интересовался, как и всякий парень в его возрасте, и долго размышлял над тем, что пора бы заканчивать с девственностью, тем более что на подходе выпускной, а дальше – взрослая жизнь.

Так вот, с одной стороны, Марина Бережному нравилась: миленькая, аккуратно сложенная, с красивым носиком и пухлыми, всегда блестящими губками. С другой стороны, она была «с бзиком». Марина два раза пыталась покончить с собой. В классе об этом толком ничего не знали, но домыслов ходило много. Вроде как в семье у нее были сложные отношения. То ли папа ее бил, то ли мама игнорировала, никто не знал. Но наверняка было известно, что однажды она порезала себе вены, а в другой раз прыгнула из окна. Год назад одноклассницы навещали ее в больнице и потом рассказывали в подробностях, что у Марины все лицо в синяках, а ноги в гипсе, что она бредила насчет болеутоляющих и просила помочь ей сбежать.

Марина часто пила и приходила в школу с похмелья. Она курила (впрочем, как и все девочки в классе), а еще несколько раз приносила в школу «косяки». Бережной как-то пробовал затянуться сигареткой в компании после школы, но никакого кайфа не почувствовал. Разве что в голове как будто надули шарики.

Марина хорошо находила общий язык с парнями из класса. Ходили слухи, что она «дает» всем без разбора, кроме разве что совсем лохов. Бережной к лохам не относился, но был скромен и долго искал к Марине подход. Он как будто случайно сталкивался с ней несколько раз после школы, потом оказался в одной команде по волейболу на уроках физкультуры, а затем как-то встретил ее на улице и пригласил в кино. Там же, в темном зале под мерцание экрана (шла какая-то комедия про тупых полицейских), Бережной пригласил Марину в гости после сеанса.

От волнения у него пылали уши и учащенно билось сердце. Вместо бесов перед глазами вспыхивали маленькие точки, а ноги словно сделались ватными. Если бы Бережному предложили на выбор: пригласить на свидание девушку или убить человека, он бы, не задумываясь, выбрал второе. Убийства, оказывается, давались ему легче.

Марина согласилась.

Фильм был досмотрен в страшном волнении.

Бережной привел Марину домой, усадил на кухне, а сам принес из комнаты припасенную для этого дела сумку. В сумке лежали три бутылки водки, несколько плавленых сырков в фольге, два лимона и пачка презервативов. Все, кроме презервативов, Бережной выложил на стол.

Марина хихикнула в кулак, и во взгляде ее – Бережной заметил – зажглись огоньки. Видимо, у нее в голове сидели свои бесы. Женские.

Чтобы не затягивать, Бережной разлил по рюмкам, быстро нарезал закуску. Выпили. Налил еще. Выпили. После третьей стопки сделали паузу. Бережной был не любитель алкоголя, поэтому быстро почувствовал головокружение и сонливость. Под мышками и между лопатками промокло от пота.

Взгляд Марины налился томной, тяжелой похотью. Она положила в рот кусочек сыра, потом взяла Бережного за ладонь и потянула к себе.

– Ну я же знаю, зачем ты меня позвал, – прошептала она и как-то нагло впилась Бережному в губы.

Она ничего такого не знала. Помимо секса Бережному нужно было покормить бесов. Возможно, это была их последняя еда перед окончанием школы.

Бережной снова собирался рискнуть жизнью. Он хотел напиться и напоить Марину до состояния алкогольного отравления. Чтобы они оба свалились без сознания. Чтобы их тошнило и выворачивало наизнанку. Чтобы пришли судороги, а голова раскололась, словно по ней много раз ударили молотком. Бережной должен был выжить. А Марина – нет.

Он ответил на поцелуй и даже засунул свой язык ей в рот, но это было влажно, противно и не возбуждало. Марина (вроде бы небольшого роста, щупленькая) показалась Бережному громадиной, которая наваливается тяжелым телом на него, лезет руками под рубашку, срывает пуговицы…

Он отстранился, подсунул рюмку. Буркнул:

– За знакомство же, ну…

Выпили. Еще через пару минут они были в комнате Бережного, с водкой и кусочками лимона в сахаре на блюдце. Секс получился быстрым, скомканным и грязным. Бережной успел немного помять Марине грудь, прежде чем кончил. Марина охала, корчилась под ним, гладила его вспотевшую спину, но явно осталась не удовлетворена. Едва Бережной скатился на пол, Марина выпила сама и спросила, как быстро они смогут продолжить.

– Мне надо в туалет, – буркнул Бережной.

В туалете он вставил в рот как можно глубже два пальца и вызвал рвоту. Сразу сделалось легче. Лоб покрыли капли пота. Вернувшись, он больше не пил, а подливал Марине. Решил, что сначала разберется с ней, а потом догонит сам.

Марина выпивала быстро, напивалась еще быстрее. На второй раз, когда Бережной был готов, она лежала на кровати, раздвинув ноги, и тихонько что-то бормотала в такт его ритмичным движениям. Кажется, про везунчика Бережного.

Он же, закончив дело, принялся вливать ей рюмку за рюмкой между губ. Минут через пять Марина уснула. Или отключилась. Не разобрать. Он не знал точно, какая нужна человеку доза, чтобы умереть от алкоголя. Была еще одна бутылка, и Бережной собирался провести пару часов затем, чтобы влить водку в Марину и проверить.

Для чистоты эксперимента он выпил тоже, но почувствовал себя дурно и бросился в туалет. Его рвало долго и сильно. Кажется, внутренности вспыхнули огнем и поджаривались. Все это время перед глазами танцевали бесы. Происходящее явно доставляло им удовольствие, хотя сам Бережной уже не был уверен, что затея хорошая. Он хотел еще секса, но Марина явно закончила эстафету.

Бережной задумался над тем, как бы выкрутиться из ситуации, поэтому, выйдя из туалета, не сразу заметил стоящую в коридоре маму.

Вообще-то у нее была ночная смена в котельной, и она не должна была прийти. Однако же стояла у входной двери. А Бережной стоял перед ней – голый, потный, пьяный, с раскрасневшимся лицом и каплями рвоты на губах.

– Ах ты мразь, – сказала мама тихим уставшим голосом. – Докатился… Я из тебя человека хотела сделать. Дала тебе шанс! И как ты им воспользовался, а? Стал похож на придурка какого-то. Тебе место в психушке! Что ты снова вытворяешь? Из окна собрался прыгать? А, нет, это уже было. Может, повеситься решил, наконец? Или вены себе вскрыть? Что там у тебя?

Она бросилась к комнате – как-то очень резво для сорокалетней женщины – и застыла на пороге, издав удивленный вздох. Бережной выглянул из-за ее плеча, разглядывая пустые бутылки из-под водки и дольки лимона, разбросанные по полу, лежащую на кровати Марину с задранной юбкой, с трусиками, повисшими на левой ноге.

– Вот так ты, значит, меня ценишь… – пробормотала мама. Голос у нее все еще оставался тихим и уставшим. – Пока меня нет – развлекаешься с шалавами. Водку пьешь, да? Разве таким я тебя хотела воспитать?

В этот самый момент Бережной испугался. Страшно было увидеть мамин взгляд, когда она повернется. Ему стало дурно, ноги подкосились и перед глазами с ужасающей ясностью принялись танцевать бесы.

Они ведь не успели наесться.

О, какой же чудесный это был танец. Сладкая медленная музыка, мужское пение, завораживающие угловатые фигурки, извивающиеся в непростых движениях. Они шептали что-то о неуязвимости, счастье, пьяном сексе и запахе гнили.

Потом бесы растворились, а музыка осталась. Она лилась из компьютера – далекая мелодия, что-то из старого рок-н-ролла. Литл Ричард или вроде того.

Бережной понял, что он все еще пьян. Голова кружилась, а губы пересохли. Язык будто прилип к нёбу. Хотелось пить.

Он почему-то сидел в углу своей комнаты, около окна, прислонившись щекой к горячей батарее. Боль привела его в чувство: по обожженной щеке словно провели наждачной бумагой.

Еще болели запястья. Рукам что-то мешало. Он постарался повернуть голову и обнаружил, что прикован к трубе наручниками.

Мама сидела на краю застеленной кровати. В комнате вообще было чисто: исчезли бутылки, лимон, рюмки, использованные презервативы. Куда-то делась Марина.

– Наконец-то, – сказала мама.

– Что происходит? – звуки изо рта вырывались со скрежетом и болью. Бережной поморщился, вызвав в уголках глаз искорки бесов.

В настоящем, не иллюзорном, мире эта медленная музыка его раздражала. Как и мужской голос. Он был слишком бархатным.

– Я же тебе сколько раз говорила, что ты идиот? – спросила мама.

Она сидела, чуть подавшись вперед, упершись локтями в колени, словно очень устала.

– Помнишь, когда ты прыгнул в тот котлован с грязью? Меня еще вызвали в школу. Я чувствовала себя дурой, потому что меня отчитывала женщина вдвое младше меня. Я тогда сказала, что ты идиот. Немного… того. У тебя в голове как будто что-то сломалось, и ты совершенно не думаешь о риске. Не боишься умереть. Я тогда уже стала замечать, что у тебя как будто резьбу сорвало. Но мне казалось, что это мальчишеское, подростковое. Все мальчишки не думают о смерти и лезут кто куда сломя голову. Перерастешь…

– Где Марина? – спросил Бережной, чувствуя, что начинает бояться тихого и уставшего маминого голоса.

– Не перебивай старших, – ответила она. – Слушай, что тебе в этой жизни не нравится-то? Я все для тебя делала. Да, отец ушел, да, жили одни, но разве ты в чем-то нуждался? Разве было такое, чтобы Юрик попросил что-то, а ему не дали? Игрушки? Пожалуйста. Бутерброды с маслом? Легко. В секцию по боксу хотел записаться? Иди, Юрик, иди… – Мама поднялась, шумно выдохнув, и Бережной вспомнил, что она давно жаловалась на застуженную поясницу и боли в спине. Дядя Леня часто приходил по вечерам делать ей массаж. – Так чего не хватало-то? Зачем ты лезешь всюду как сумасшедший? Зачем рискуешь жизнью? Она у тебя одна, ею дорожить надо было.

Бережной сглотнул, закашлял, прочищая горло, и начал вдруг торопливо, сбивчиво рассказывать про бесов. Страх перед матерью подгонял его, заставлял приукрашивать некоторые эпизоды, сочинять что-то несуществующее. Он рассказал про тьму перед глазами и рога, про танцы и неуязвимость. Про то, что по жизни Бережной счастливчик, всюду его преследует удача. Он почти бессмертен, почти супергерой.

Мама вроде бы улыбалась, но толком было не разобрать. Она подошла ближе, сложив ладони на животе – стала похожа на учительницу английского из школы, которая в такой позе слушала учеников, – и склонилась, заслонив собой пространство вокруг.

От страха Бережной запутался в своих историях, запнулся, сглотнул снова и рассказал о Вовке, которого оставил в колодце старой воинской части.

– Мам, я не вру! Я отдал его бесам. Спорим, в колодце уже никого не будет! Они забрали его. Мы обменялись! Это обмен такой! – Бережной даже обрадовался, что признался наконец. – Так ведь и происходит. Я отдаю людей, бесы кормятся и дают мне неуязвимость. Бережного бог бережет. Помнишь? Те парни, что меня избили. Они же были первыми. Они пропали. Помнишь?

Мама качала головой. Она не улыбалась. Это была гримаса то ли ужаса, то ли страха. Не верила. Тогда Бережной рассказал об остальных. Чтобы точно поверила. И о Марине тоже.

– Ты у меня психом вырос, – сказала мама. – Не удалось мне воспитать нормального. А теперь что мне с тобой делать?

Она склонилась еще ближе. Бережной почувствовал запах водки из ее рта, разглядел морщинки вокруг глаз, желтоватые синяки под глазами, трещинки на губах.

– Нет никаких бесов, – сказала мама. – Это мы с дядей Леней сделали так, чтобы те парни исчезли. Один, идиот, разбился насмерть, а двое других не успели слинять. Они же мелкие совсем были, как ты сейчас. Не умели играть во взрослую жизнь. Ленька перехватил их на лестничном пролете и заставил перетащить тело сюда, в квартиру. Хорошо, что это рабочий день был, повезло. Вот уж точно, нашу семью бог бережет.

– Сюда? – переспросил Бережной.

– Да. Мы оба перепугались. Тебя бы за убийство отправили в колонию. Пусть даже это была самозащита. Ленька сказал, никто не докажет, что ты не дрался, а защищался. Время было такое, девяностые, чтоб их…

– И что же вы сделали?

– Ленька убивал, потом разделывали, – пожала плечами мама, и от этого ее простого, небрежного движения Бережному вдруг захотелось закричать.

Мамина ладонь зажала ему губы.

– Я ради тебя старалась, идиот ты необразованный. Жизнь твою спасти хотела, шкурку вот эту жалкую. Ленька теперь что хочет со мной, то и делает, понимаешь? Что хочет! Потому что ему есть что рассказать. А ты? Что ты сделал для меня? Хорошо учишься? Нормально себя ведешь? Нет. Ты, идиот, возомнил себя бессмертным и людей убиваешь. Бесов выдумал, сказки сочинил. Да тебя за одно это в колонию отдать было не жалко. Жизнь мне испортил…

А ведь голос у нее так и остался тихим и спокойным. Темная прядь волос упала на лоб. Бережной задыхался от перегара и нехватки воздуха. Он сопел носом, но не решался пошевелиться. Никогда в жизни ему не было так страшно.

Он зажмурился, представил бесов – они затанцевали под музыку, что лилась из магнитофона.

Мама вернулась к кровати и подняла с нее топорик для рубки мяса, который обычно валялся в шкафчике на кухне.

С его широкого лезвия стекала и капала на ковер кровь.

– Надо тебя проучить, – сказала мама. Что-то с ее взглядом было не так. – Вышибить эту дурь. Я устала делать из тебя человека. Даже не знаю, какие еще способы опробовать. Вернусь к старому способу. Замету, так сказать, следы. А? Хорошая идея? Без Леньки, но с топориком. Как в прошлом.

Бережной даже не пытался закричать. Сначала он смотрел, как мама медленно идет к нему, держа топорик двумя руками, на взмахе. Потом он закрыл глаза и попросил бесов сделать его неуязвимым.

Он ведь отдал им Марину. Разве это не считается? Он был слишком хорош, чтобы умирать. Супергерои не умирают!

Бесы были настоящими. Они танцевали.

До того момента, пока острое лезвие топорика не вонзилось Бережному в плечо.

Сплетенница

1

Тетя Зина приходила по пятницам.

Они с мамой усаживались в кухне и за чашкой чая принимались обсуждать все на свете.

В первую очередь, конечно, разговор шел о соседях. Аленка, когда заходила за печеньем, а потом за йогуртом (и потом еще за какой-нибудь вкусняшкой, потому что у мамы в пятницу можно было выпросить что-нибудь совершенно экзотическое), слышала обрывки разговоров.

«…Антон этот, из сорок пятой! У него жена, рыженькая такая, щупленькая… уехала в командировку, а он привел сучку крашеную, длинноногую!»

«А Наталью из девяносто третьей видела? Купила новую машину. Она же училка, откуда такие деньги? Мужик к ней захаживать стал, такой, лысоватый, мерзкий, потный все время…»

«Пацану этому из двадцать седьмой уже сто раз говорили, чтобы на собаку намордник надел. Дождется, что ему ноги переломают, а пса отравят. У нас это умеют делать…»

«Валька замуж вышла, говорят! Ага, из шестидесятой. Мужа привезла в квартиру, теперь с мамой все время кусаются. Ох, боюсь, выживет Валька мать. Вперед ногами отправит!..»

И так до поздней ночи. На кухне горел свет, тусклая полоска его ползла в щель под дверью. Было слышно монотонное бубнение, из которого то и дело взмывали отдельные словечки, ахи и вздохи: «Да ты что?», «На самом деле?», «Не поверю!».

Кроме тети Зины, которая жила то ли на шестом, то ли на девятом этаже, друзей у мамы больше не было. Отец, с которым мама развелась два года назад, больше не появлялся («Ну и бог с ним!»).

Тетя Зина своей пятничной болтовней будто заряжала маму позитивной энергией. Мама стирала с лица привычную усталость, много шутила и даже напевала что-то под нос. Такая мама Аленке нравилась. Однако флер хорошего настроения вился за мамой недолго: уже к среде он начинал потихоньку растворяться и к вечеру четверга исчезал совершенно. Пятница оказывалась самым тяжелым днем. В пятницу, до прихода тети Зины, мама могла прикрикнуть без повода, а то и подзатыльник отвесить.

– Вечно мне с тобой мучиться! – ворчала мама, намывая в раковине посуду. Хлопья пены прилипали к ее рукам, будто белые пористые пиявки. – В отца, что ли, такая уродилась? Ни мозгов, ни красоты…

Аленка не отвечала. Она ждала, когда же на пороге появится тетя Зина – небольшого роста, широкоплечая, еще не слишком старая, но уже и не молодая, одетая броско и ярко, с платком на голове, этакая бабушка, которой у Аленки никогда не было. Появление тети Зины означало хороший пятничный вечер и такие же хорошие выходные.

Уходила тетя Зина за полночь. Аленка не спала, ждала, когда сухо щелкнет дверной замок. Мама тихо шла по коридору. Включался душ. Где-то дребезжало и позвякивало. Аленке каждый раз казалось, что это взбираются по водосточной трубе чудовища.

Скрипела дверь. Мама уходила на кухню, прибиралась. Аленка лежала в кровати, спрятав руки под одеяло, прислушивалась. В тишине ночной квартиры можно было услышать, как мама что-то тихонечко бормочет.

«Это надо же, Шурка из сорок пятой… зале-е-тела, красавица…»

В конце концов гас свет – сначала в коридоре, потом на кухне. Маму было слышно за стенкой. Она расстилала кровать, укладывалась спать. Аленка ждала минут двадцать. В кухне тикали часы. Аленке было уже девять, она без труда могла отсчитать минуты.

Пора.

Возле кровати стояло игрушечное пластмассовое ведерко с лопаткой. Аленка брала их и тихонько выходила в коридор.

В коридоре же – от кухни до входной двери – висели обрывки сплетен. Они были еще свежие, набухшие, сочные. Аленка знала, что через два-три часа сплетни увянут, начнут разлагаться, растекутся по стенам и обоям влажными и скверно пахнущими подтеками, а к утру исчезнут вовсе. Поэтому их и нужно было собирать прямо сейчас.

Аленка бралась за упругий обрывок, прилипший к обоям, отдирала его, чувствуя на пальцах холодную влагу, сминала и укладывала на дно ведерка. Потом отдирала еще, с пола. Выбирала самые сочные сплетни. Они напоминали Аленке размазанные подсохшие сопли, только вкусно пахнущие.

Иногда казалось, что завитые обрывки извиваются, будто червяки, и хотят вырваться.

Аленка терпеливо собирала сплетни в коридоре, переходила в кухню. Она срывала с умывальника тонкие подсыхающие струйки. Скребла лопаткой по полу, отдирая еще чуть-чуть. Ведерко было уже полным.

Тогда она выходила в коридор, доставала из маминой сумочки ключ от двери, вставляла его в замок, проворачивала. Самое сложное – выйти из квартиры. Всего один шаг через порог, но почему-то этот шаг давался с большим трудом, со страхом и сомнениями.

А точно ли надо выходить?

Где-то на лестничном пролете гулко грохотал лифт. Кто-то смеялся, и было слышно эхо, разлетевшееся по всем десяти этажам дома.

Она выходила. Сначала, на короткую секунду, было темно, но потом вспыхивала лампа у лифта, реагирующая на движение, – Аленка жмурилась и шагала к лестнице, крепко сжимая в руках лопатку и ведерко, наполненное сплетнями.

Вовка прикрыл за собой дверь, направился к лестнице. На лифте спускаться он боялся.

К груди он крепко прижимал старый потертый ранец, с которым ходил в первые классы. Сейчас, перейдя в пятый, Вовка получил другой ранец – тоже старый, из секонд-хенда, но хотя бы без дырок.

Было слышно, как где-то на лестничном пролете смеются и тихо переговариваются. Между перил пролетел вниз окурок, брызнувший затухающими искорками. Звякнули бутылки. Женский голосок: «Эй, аккуратнее!»

Вовка замер между этажами, вглядываясь в темноту наверху. Он с папой жил на пятом. Над головой еще столько же. И на каждом этаже какие-то люди, со своими жизнями, судьбами, переживаниями, страхами. У Вовки тоже были страхи.

Это в школе можно изображать сорвиголову, пацана по понятиям, бесстрашного оторву, драться на переменах, плевать сквозь щель в зубах и стрелять сигареты у старшеклассников. Дома Вовка был другой. Особенно когда тащил в ранце свежие сплетни.

В пятницу в гости к папе заглядывал дядя Эдик из соседнего, кажется, подъезда. Был это большой широкоплечий мужик, с синими татуировками на плечах (на левом – длинноволосая дама, на правом – двуглавый орел), абсолютно лысый, всегда одетый в тельняшку и армейские брюки, потертые на коленях. Дядя Эдик приносил с собой пакет с водкой и закусками. Увидев Вовку, он неизменно доставал из кармана пачку мармеладок или шоколадку вроде «Сникерса», протягивал и говорил: «Держи, помяни солдатиков!»

При виде гостя папа всегда оживлялся и становился как-то добрее, что ли? Не то чтобы папа всегда ходил злым, но работа его сильно выматывала, сил к вечеру не оставалось. Все, что папа мог делать по вечерам, – это лежать на диване и щелкать пультом телевизора, переключая каналы. Раньше ужинами, уборкой, стиркой и всеми иными бытовыми делами занималась мама, но год назад она сбежала, и с тех пор папе приходится воспитывать сына одному. Вовка, честно говоря, уже устал слушать от папы замечания вроде «цени, шкет, что папка делает!» или «не станет папки – сдохнешь!». Если папе приходилось вставать с дивана, чтобы приготовить ужин или забросить вещи в стиральную машину, он начинал злиться. А злой папа не стеснялся в выражениях, мог влепить Вовке подзатыльник, чтобы не путался под ногами, или вообще накидывался с кулаками, вымещая на сыне горечь свалившихся житейских проблем.

Дядя Эдик сглаживал ситуацию. Он утаскивал папу на кухню, разливал водку по аккуратным стопочкам, раскладывал нехитрую закуску и начинал вести длинные разговоры о машинах, футболе, войне, политике, Украине – обо всем подряд, без разбору. Папа любил поболтать под алкоголь, да еще и в приятной компании. Немудрено, что он становился мягче и несколько дней не обращал на Вовку внимания.

А что еще надо пацану?

На шестом этаже мелькнул огонек сигареты. Кто-то снова захихикал.

Вовка заспешил вниз, стараясь не шуметь.

Казалось, что в рюкзаке, крепко прижатом к груди, шевелятся живые сплетни. Их извивающиеся розоватые тельца напоминали Вовке дождевых червей, отрастивших вдруг тонкие ложноножки. Сплетни появлялись в квартире после ухода дяди Эдика. Это были живительные сплетни, питательные, вроде удобрения.

На первом этаже не горел свет, но Вовка знал тут все чуть ли не на ощупь. Справа на расстоянии вытянутой руки выстроились рядки почтовых ящиков. Рядом с ними корзина для мусора, всегда заполненная под завязку рекламными буклетами, газетами, поддельными счетами ЖКХ, использованными презервативами и сигаретными окурками. Слева – поворот к лифту. Вон светится красный огонек на кнопке домофона. Из дверей квартир сквозь глазки скользят лучи света.

Вовка прошел мимо ящиков, свернул под лестницу, в темноту, протянул руку, дотронулся ладонью до шершавой поверхности двери в подвал. Днем можно было увидеть, что дверь окрашена в синий цвет, но краска давно высохла и облупилась. Еще днем на двери висел огромный замок, постоянно закрытый, потому что ключ был неведомо где. То ли в сорок седьмой квартире, то ли в восемьдесят какой-то.

Ночью замка не было. Вовка ухватился пальцами за холодную щеколду, потянул на себя. Щеколда тяжело скрипнула, отошла в сторону, скрипнули петли, дверь в подвал приоткрылась, выпуская привычный для Вовки запах перегноя, влажной земли, предчувствия дождя.

Откуда-то сверху прилетел сверкающий окурок, шлепнулся на пол, разбрызгав искры, и тут же погас.

Вовка зашел в подвал.

У Ани колотилось сердце – каждый раз, когда она поднималась с первого этажа на свой родной, седьмой. Стоять в лифте было страшно и невыносимо. Разыгрывалась внезапная клаустрофобия. Казалось, лифт сейчас дернется, застрянет в каком-нибудь косом и кривом положении, так, что часть его накренится под углом и Аня поедет вниз, скользя тапочками по влажному полу. А еще замигают эти вот мутные желтые лампы под пластиковым козырьком. Они же всегда мигают, а потом гаснут? Аня останется в темноте и в тишине, боясь издать любой, даже самый негромкий, звук.

Конечно, лифт не застревал. Дверцы распахивались, Аня бежала к двери, отпирала ее и проваливалась в яркий свет коридора.

В квартире было пусто. Никто не встречал. Родители умерли, с бабушкой Аня виделась два раза в неделю, и почти все остальное время проводила одна.

В пятницу вечером к ней приходили подруги – Тома и Ира. Втроем они пили мартини с соком и бесконечно, до рези в животе, смеялись над лекторами, студентами, над тем очкариком Сашкой, который, помните, в среду притащил на пары две самокрутки с коноплей и закурил одну из них прямо на лекции по философии. Много над кем смеялись, много кого обсуждали.

Аня, которая с понедельника вскакивала в шесть утра, бежала на пары, после пар – на работу, а потом приезжала домой в полдвенадцатого ночи, быстро готовила что-то из чего-то на ужин, мылась (через день) и валилась на кровать, лицом в подушку, чтобы с утра снова вскочить и побежать на пары, к пятнице чувствовала себя измотанной, выдохшейся, а то и кем-то проклятой, потому что не бывает так, чтобы на восемнадцатилетнюю девушку обрушивалось сразу столько всего!

Подруги приводили ее в чувство, встряхивали. Мартини с соком и канапе действовали как антидепрессанты, пусть и на короткий срок, но эффективно.

Слишком огромная для одного человека двухкомнатная квартира наполнялась смехом, разговорами, сплетнями – важными спутниками в жизни любого человека. С подругами легко можно было забыть о проблемах на работе и учебе, о накопившихся долгах и о больной бабушке. Подруги поддерживали и одобряли, а еще напоминали о том, что тяжелая жизнь ведь не навсегда. Пройдет время – и все наладится. А это самое главное, в это хотелось верить.

Когда Тома и Ира уходили, Аня доставала из шкафа кожаную сумочку, которую ей на шестнадцать лет подарили родители, и начинала методично заполнять ее влажными сплетнями, которые успели прорасти на кухне и в коридоре.

Аня не любила сплетни. Они напоминали ей кишки. Но важнее всего была их польза, и поэтому Аня отдирала слизь от стен и от пола, скручивала отростки, укладывала в сумку.

Она спускалась в подвал по лестнице. Где-то между этажами, над головой, тихо смеялись и бросали окурки в пролет.

Аня поднималась на лифте, потому что так было быстрее – боялась до одури, но торопилась. Ей хотелось спрятаться в квартире, запереться на два замка, запрыгнуть в кровать под одеяло и, как в детстве, бормотать скороговоркой разные стишки, отпугивающие чудовищ.

По квартире вился сладковатый запах перегноя. Он исчезал к утру, и примерно в это же время Аня засыпала, чтобы проснуться счастливой и отдохнувшей – пусть всего лишь до понедельника.

2

В одну из пятниц все пошло наперекосяк.

Сначала пришла бабушка, проведать. Она всегда появлялась деликатно, тихонько стучала в дверь, тихонько же раздевалась в коридоре, проскальзывала на кухню и там застывала на табуретке у окошка. Бабушка словно боялась чем-то потревожить единственную внучку. Может быть, думала, что Аня прогонит ее за какое-нибудь неосторожное слово.

– Как дела? – спрашивала обычно бабушка. Это был первый вопрос в длинной цепочке, которые она произносила с паузами, негромко, заученным образом.

Аня за год привыкла к бабушкиному поведению. До того как родители погибли, бабушка вела себя по-другому. Она была бойкой, жизнерадостной, болтливой и чрезвычайно шумной. Столько энергии у пожилого человека Аня не видела никогда. Бабушка участвовала в заседаниях ЖКХ, активно помогала другим пожилым людям, бегала по утрам, учила английский язык.

Но потом бабушка изменилась. Это произошло не сразу, а постепенно, будто где-то внутри у нее один за другим выключались какие-то важные жизненные устройства. Сначала она начала горбиться, затряслись руки и подбородок. Потом куда-то делся громкий голос, обмелел смех, все чаще бабушка подолгу молчала, глядя застывшим взглядом непонятно куда. Она стала медленно передвигаться, осторожничала, купила себе трость. На здоровье не жаловалась, но Аня-то видела, как сильно бабушка сдает. Активный образ жизни растворился, уступив место классическому старческому поведению.

– У меня все хорошо, – ответила Аня (как обычно отвечала в понедельник и в пятницу), поглаживая бабушкину руку. – Хочешь чаю?

Бабушка не отказывалась. Иногда она приносила с собой печенье или пряники. Иногда забывала и виновато пожимала плечами, порывалась встать и немедленно пойти купить. Аня ее, конечно же, останавливала.

– Ба, у меня есть!

В холодильнике на дверце лежала как минимум плитка шоколада (а как максимум – хорошие конфеты).

Бабушка любила крепкий зеленый чай с молоком.

– Все еще работаешь в офисе? – спросила она, вздохнув и оглядывая кухню медленным взглядом.

– Да, куда деваться.

Пауза.

– Высыпаешься?

Вопросы Аня знала наизусть.

Иногда ей было невыносимо скучно сидеть вот так с бабушкой после работы, тратить драгоценные крохи времени, которые она могла бы провести в ванной или в постели, приходя в себя после очередного суетливого дня. А иногда подкатывал к горлу комок, потому что мама была очень похожа на бабушку внешне, и казалось, что это мама пришла в гости, и жизнь такая же, как год назад, ничего не изменилось. В такие моменты Аня едва сдерживалась, чтобы не зареветь и как-то по-детски хотела, чтобы бабушка никогда не уходила, чтобы в этой квартире был еще хоть кто-нибудь.

– Кое-как высыпаюсь.

Пауза.

– Через две недели год, как они умерли.

Бабушка отсчитывала часы, дни, недели, месяцы. Ставила мысленные засечки в воображаемом календаре.

Родители зашли в старый лифт на седьмом этаже, нажали на кнопку, лифт вздрогнул, и у него внезапно провалился пол. Мама и папа разбились в шахте, шансов на спасение не было. Их вытаскивали несколько часов. Аня, приехавшая после университета, не подозревала, что произошло. Она заметила скорую, спасателей, кучку зевак, забивших крыльцо и пролет первого этажа, и только потом увидела – вдруг совершенно четко – папу, лежащего на носилках. Его лицо было закрыто белой тканью, но Аня узнала брюки, ботинки, руки, обручальное кольцо на безымянном пальце, шрам на запястье. Мелькнула мысль: «А где мама?», и следом вынесли маму.

Аня упала в обморок, потом смутно помнила, как кто-то смазывал ей виски чем-то холодным, а полностью пришла в сознание на кухне, сидящая за столом, перед кружкой чая. В кухне суетилась бабушка, тревожно что-то расспрашивающая, собирающая вещи, разыскивающая документы. Тогда она была еще полна сил. Тогда еще не пришло осознание, что двух близких людей больше нет на свете.

Сейчас бабушка была лишь серой тенью той. Дурная постаревшая копия.

– Я давно хотела тебе сказать… – Она запнулась. – Это тяжело. Но ты должна знать. Лучше сейчас, чем потом. Знаешь, я…

Бабушка как будто запнулась снова, не в силах подобрать нужных слов. Она смотрела на Аню немигающим взглядом, открыла и закрыла рот, шлепнула губами и вдруг начала заваливаться на бок.

– Ба!

Аня бросилась на помощь, подхватила за локоть, но не успела – бабушка глухо, с размаху, ударилась головой об пол. По телу побежали судороги. Пальцы вцепились Ане в плечо и сжали так сильно, что Аня взвизгнула от боли. Губы все еще шлепали друг о дружку, изо рта пошла густая серая слюна. Аня заметила, что изгибы локтей у бабушки густо усеяны синеватыми точками от уколов.

Схватилась за телефон, набрала скорую, закричала – нет, заорала! – в трубку адрес. Потом ухватила бабушку за талию, кое-как потащила из кухни в комнату, роняя стулья. Бабушкины ноги цеплялись за ковролин в коридоре, задрали его, поволокли за собой.

Положить на бок, не дать языку запасть, не дать захлебнуться, не дать… Что еще надо сделать?

– Не умирай! Не умирай, пожалуйста! Куда еще одна смерть… – Аня что-то делала, но совершенно не запомнила, что именно. Помнила только боль в плече и хрипы, стоны, покашливания, крики.

Затем она увидела врача, который сидел на краю кровати и протирал бабушкину худую руку ваткой на изгибе локтя. Медсестра сидела на стуле у компьютерного столика и смотрела в телефон.

– Жить будет, – сказал врач, обращаясь к Ане. – Выкарабкается.

Бабушка вроде бы спала. Пена вокруг рта высохла и превратилась в тонкую желтую корочку.

Когда врачи ушли, Аня заварила чай, вернулась в комнату и села возле кровати, держа бабушку за руку.

Если бабушка умрет, подумала она отстраненно, то не останется больше никого. Вообще.

В дверь позвонили. Аня вздрогнула, не сразу сообразив, что звонят ей, а потом еще и стучат, нетерпеливо. Точно, пятница. Так не вовремя.

На пороге стояли подруги по работе, пухленькая блондинка Ира и худенькая, аристократичная Тома. Обе с бутылками шампанского, веселые, хихикающие, в предвкушении.

– Машка уволилась! – сообщила Ира, – Змеюка эта, из бухгалтерии. Наконец-то! Гитлер в юбке!

Она шагнула было в коридор, но Аня преградила порог, хмуро покачала головой.

– Не сегодня, девочки. Никак. У меня бабушка больная…

– Что значит никак, – хмыкнула Тома. – Я через полгорода ехала по пробкам.

– Давайте без меня, хорошо? Как-нибудь сами.

Ира фыркнула, покосилась на Тому.

– А как же сплетни? – спросила Тома. – Как же полная сумка?

– В другой раз.

Аня вдруг подумала, что не помнит, где работают эти Тома и Ира. В каком отделе? В офисе всего сидело двадцать четыре человека, в двух кабинетах. Аня знала почти всех.

Когда она познакомилась с Томой? А когда с Ирой? Откуда они взялись и почему вдруг стали приезжать по пятницам сразу же после смерти родителей?

– Вы кто такие? – спросила она негромко.

– Обижаешь, – насупилась Тома. – Мы твои лучшие подруги. Ты всегда нас рада видеть. Мы тебя, это, подкармливаем позитивной энергией. Помнишь?

Голова закружилась. Конечно, она все помнила. Но как-то отстраненно, будто это происходило не с ней, а с кем-то другим.

– Не сегодня, – сказала Аня. – Выпейте с кем-нибудь другим. Хорошо?

Она начала закрывать дверь, когда увидела, как Тома ловко перехватывает бутылку шампанского за горлышко, донышком вверх. Тома замахнулась. Аня хлопнула дверью, резко провернув замок, и в это время с обратной стороны ударило, со звоном, с шипением, гулко и громко. Кто-то засмеялся. Аня отпрянула, зацепилась за подвернутый ковролин и шлепнулась на задницу.

За дверью все еще смеялись. Кто-то заскребся, будто ногтями по металлу.

– Уходите, – прошептала Аня. – Не сегодня.

Она вспомнила, где видела Тому и Иру раньше. Еще до того, как они впервые пришли к ней выпить мартини с соком и обсудить офисные сплетни.

В подвале. На ветвях.

Дядя Эдик как-то показал Вовке открытый подвал.

Это произошло через неделю после того, как мама сбежала (со слов папы), не выдержав ответственности (со слов папы).

Вовка запомнил маму такой, какой видел в последний раз – она была ненакрашенная, помятая, с растрепанными волосами, только что проснувшаяся. Мама с папой и друзьями выпивали всю ночь, отмечали какой-то праздник. После таких ночей Вовка сам себе готовил завтрак. Удивительно, что мама вообще проснулась и вышла поцеловать его. Из ее рта гадко пахло, а губы были сухими и потрескавшимися.

– Хорошего дня, – сказала она тогда, в последний раз.

А потом сбежала.

После этого папа беспробудно пил несколько дней. Пил, звал друзей, прогонял друзей, а мимоходом вымещал на Вовке накопившуюся злость. Вовка быстро понял, что на глаза папке лучше не попадаться, убегал из дома пораньше, приходил позже. Иногда все же получал подзатыльники и затрещины. Иногда папа, наоборот, нуждался в нем, сажал напротив и долго изливал душу, жаловался на жизнь и спрашивал, что же они теперь вдвоем будут делать. Вовка не знал, ему тоже было тяжело, он хотел, чтобы прежняя жизнь вернулась. Пусть родители пили, пусть не всегда ему давали денег на обеды в школе, пусть он носил одежду из секонд-хенда, но ему хотя бы не нужно было проводить целые дни на улице или на лестничной площадке, боясь зайти в квартиру.

Вот так на площадке его и обнаружил дядя Эдик. Вовка почему-то сразу понял, что незнакомец пришел к папе. Кажется, он видел его несколько раз раньше.

Дядя Эдик остановился перед Вовкой, который сидел на батарее и смотрел мультфильмы по телефону.

– Настолько все плохо? – спросил он, будто знал, что творится у Вовки в семье.

– Угу.

– Папа до сих пор в запое?

Вовка посмотрел на дядю Эдика, оценил его блестящую лысину, щетину вокруг губ, потрепанную и засаленную армейскую форму, закатанные в истертые берцы брюки, синие наколки на костяшках пальцев. Типичный папин друг, ни убавить ни прибавить.

– А вам какое дело? – спросил он.

– Мне не нравится, когда детям плохо, – ответил дядя Эдик. – Не должны они, понимаешь? Это не вина детей, что родители так себя ведут. Хочешь, покажу, как все исправить?

– Маму вернете, что ли?

Дядя Эдик усмехнулся.

– Нет, конечно. Поздно верить в сказки. Но кое-чем могу помочь. Так что?

Вовка неопределенно пожал плечами. Честно говоря, он замучился вот так сидеть на батарее целыми днями. Где-то в глубине души зрела противная мысль о бегстве из дома. Куда угодно, лишь бы не заходить в квартиру, где коридор заполнен пустыми бутылками, а из комнаты доносятся звуки работающего телевизора. День за днем.

– Пойдемте.

Дядя Эдик спускался по ступенькам, а Вовка шел за ним. Навстречу поднимались две хихикающие дамы с бутылками мартини в руках и еще, кажется, с тортиком, перевязанным ленточкой.

– Веселятся все, – произнес дядя Эдик, не оборачиваясь. – Видишь? Жизнь – хорошая штука, просто надо уметь получать правильное удовольствие.

Возле двери в подвал они остановились. На двери не было замка, на петле висела ржавая щеколда.

– Нам туда? – уточнил Вовка.

По-хорошему, ему следовало бы развернуться и уйти. Ну или убежать. Потому что ни один нормальный ребенок не сунется с незнакомцем в подвал. Но Вовка медлил, и сам не знал, почему. Дядя Эдик улыбнулся, обнажая две золотые коронки на передних зубах. Он потянул за ручку двери, заскрипели петли, из образовавшейся щели потянуло холодным воздухом с запахом перегноя и дождя, с запахом свежей травы и гнили. А еще что-то вывалилось из темноты и шлепнулось к Вовкиным ногам. Что-то похожее на тугой стебель или отросток…

– Свежая сплетня! – продолжал улыбаться дядя Эдик. – Надо бы ее занести внутрь и положить, куда следует. Там и договоритесь.

Договоритесь?

Дядя Эдик протянул руку, крепко сжал Вовкино плечо и подтолкнул мальчишку к двери. Ноги не слушались, двигались будто сами собой.

– Дело несложное, – говорил дядя Эдик, и слова его казались далекими и тягучими. – Всего-то собирать сплетни, спускать сюда, удобрять, следить, выращивать. А взамен, о мой мальчик, взамен ты получишь то, о чем давно мечтаешь. Нормальную жизнь.

– Аленка?

Мама проснулась. Виной всему был оглушительный звон, стремительно разнесшийся по этажам и пролетам. Очень не вовремя – как раз в тот момент, когда Аленка открывала входную дверь.

– Что происходит, дочь?

На часах было без пяти двенадцать ночи. Кажется, Аленка поторопилась и не дождалась, пока мама уснет достаточно крепко. Хотелось быстрее отнести ведерко со сплетнями в подвал, вернуться, прошмыгнуть в детскую, в кровать, и дождаться наконец, чтобы быстрее наступила суббота. А еще этот звон…

В субботу мама обещала свозить Аленку в парк развлечений. При условии, что у мамы будет хорошее настроение. Это был ключевой фактор. Вот Аленка и не удержалась. Весь вечер она изнывала от нетерпения, заглядывала на кухню, ожидая, когда же наконец тетя Зина допьет чай и уйдет («А ты слышала, что Валька из сто двадцатой отдала своего породистого, вислоуха, дочери, а та его потеряла на первой же прогулке. Убежал, зараза!» «Вовка, пацан с пятого этажа, снова с кем-то подрался в школе. Говорят, зуб вышиб. Ну, это нормально. У него отец алкаш, а какой отец, такой и сын». «Вчера вышла на улицу, а там на лавочке бабка эта, которой девяносто три. Сидит и как будто померла. Я ей на лицо дунула, чтобы проверить, а она глаза-то и открыла. Вот смеху было!»)

Забравшись уже под одеяло – в одежде и с детской лопаткой в руках, – Аленка прислушивалась к звукам в квартире. Она представляла, как завтра сядет в вагончик самой большой горки (кажется, она называлась – Адская горка) и помчится на огромной скорости, да так, что ветер будет хлестать в лицо, все вокруг будут визжать, а к горлу подкатит горький комок тошноты. Оно того стоило!

Аленке не терпелось. Она едва дождалась, когда мама выключит свет в своей спальне, почти сразу же вскочила и пошла на кухню отдирать сплетни. Пока еще они были свежими, сочными, мясистыми. Ведерко наполнилось быстро. Аленка надела сандалики, завозилась с замком, и тут раздался тот самый грохот, вперемешку со звоном, будто кто-то где-то разбил бутылку, в общем, Аленка с ужасом заметила, как у мамы в спальне включился мутный свет прикроватной лампы.

Входная дверь была уже открыта. Аленка выскочила на лестничный пролет.

Где-то наверху посмеивались, будто над ней. Сердце колотилось. Хоть бы мама не стала проверять. Хоть бы уснула снова!

– Алена!

Мамин крик разнесся по этажам, будто стая перепуганных воробьев.

– Ты куда бежишь? Что случилось? Стой, кому говорят!

Останавливаться было уже поздно. Аленка ускорилась, перепрыгивала через две ступеньки. Ведерко больно ударялось о бедро. Один пролет, второй, третий… Она оказалась у почтовых ящиков, свернула под лестницу, к двери. Из горла вырвался сдавленный разгоряченный выдох. Еще чуть-чуть. Ухватиться за ручку…

Она дернула дверь ровно в тот момент, когда сзади появилась мама, ухватила дочь под локоть и дернула тоже. Дверь со скрипом распахнулась, выпуская небывалую, слепящую черноту.

– Ты с ума сошла, что ли? – заорала мама, пытаясь отодрать Аленку от дверной ручки. – Ты куда собралась? Ночь на дворе! Что за шутки вообще? Какой тебе аттракцион, к чертям?

Мама кричала так, будто не приходила тетя Зина, будто не должна была быть пятница, когда все хорошо и никто ни на кого не ругается. Аленка заплакала, навзрыд, и это, судя по всему, обескуражило маму. Она выпустила локоть. Аленка тут же рванула внутрь, в черноту, к знакомому месту.

– Стой, паршивка!

Мама бросилась следом. Дверь со скрипом захлопнулась.

И в это мгновение в подвале загорелся яркий белый свет.

Аленка остановилась, моргая. На глазах выступили слезы. Повернулась, увидела маму. Та успела накинуть халат поверх ночнушки, но все равно стояла босая.

– Что это?..

Конечно. Она увидела Дерево.

Его огромный светящийся ствол прорастал сквозь землю, раздробив и разбросав в стороны куски бетона. Мясистая шапка густых белых листьев подпирала потолок, закрывая его почти целиком. Кривые тонкие ветки тянулись в стороны. А с ветвей свисали люди. Они были похожи на мертвецов, болтались, вытянув вдоль тел руки, низко опустив головы – из затылков росли толстые белые черенки, прикрепленные к веткам. Лица людей были черные, гнилые. Тут висели мужчины и парни, женщины и девушки. Только детей не было. Все одеты в разное. Кто-то в деловые костюмы, кто-то в армейскую форму, кто-то в домашний халат и тапочки.

Аленка знала только одного человека – тетю Зину. Вон она болталась на ветке слева, едва касалась кончиками ног пола. Платок сполз ей на лицо.

– Что это?.. – Маму трясло. Она указывала на Дерево рукой.

Маме было страшно. Ее рот искривился, глаза расширились, вытянутый указательный палец дрожал.

А ведь Аленке говорили, что сюда взрослым заходить нельзя. Взрослые не верят в чудеса и в сказки. Им подавай реальность.

– Я объясню, – терпеливо сказала Аленка. – Мама, это Дерево счастья. Оно делает нашу жизнь, ну, хорошей. Как раньше. Чтобы ты не ругалась, чтобы не плакала без папы, а я чтобы хорошо училась в школе, потому что, ну, я тоже счастливая, понимаешь?

Мама, судя по всему, не понимала. Она обводила взглядом высокие ветки, болтающихся людей с черными лицами. Да, страшное зрелище поначалу, пока не понимаешь, что это на самом деле не люди, а плоды.

– Это дерево надо удобрять, помогать ему расти, и тогда оно делает хорошее дело. К тебе же приходит тетя Зина? Вы сплетничаете, все дела. А потом я собираю ваши сплетни и отношу сюда. Удобряю…

Аленка подошла к стволу, вокруг которого земля была рыхлой и влажной. Она перевернула ведерко и высыпала сплетни под ствол, притоптала ногой, для верности. Всегда так делала.

По стволу пробежала дрожь. Сквозь землю вытянулись корни и начали медленно затаскивать вниз сплетни. Задрожали ветки, листья, а вместе с ними люди. Они ударялись друг о дружку с сухим тяжелым стуком.

– А потом я ухожу, – пробормотала Аленка, все еще глядя на маму. – Нам пора, понимаешь? До следующей пятницы.

Она шагнула к маме, и та словно вышла из оцепенения, схватила дочь за руки, подтянула к себе, рванула, подняла, перекинула через плечо, как мешок, и бросилась к выходу. Дверь распахнулась от тяжелого толчка. В пролете было холодно, пахло сигаретами и мочой. Мама побежала к дверям квартир, принялась колотить в них и вдруг закричала испуганно, громко, даже с хрипом:

– Помогите! Кто-нибудь! Вызовите полицию! Скорее! Помогите!

Двери никто не открывал. Дверные глазки оставались темными.

Мама побежала на второй этаж и там тоже стучалась в двери, безрезультатно, крича и прося о помощи. Аленка заколотила кулачками маме по спине.

– Перестань! Перестань, пожалуйста! Я так и знала, что не поверишь!

Мама не слушала. Третий этаж. Никто не хотел помогать в полночь кричащей безумной женщине. Крики гулким эхом разносились по десятиэтажному дому.

Четвертый этаж. Пятый. Аленка выскользнула из хватки матери, шлепнулась на холодный пол и заплакала от боли.

– Мамочка, ну пожалуйста!

У мамы были какие-то совершенно безумные глаза. Она колотила в обитую дерматином дверь и уже даже не кричала, а только шептала что-то неразборчивое.

Раздались шаги. Кто-то осторожно и быстро посмотрел в глазок. Щелкнул замок, и дверь распахнулась.

3

Вовка слышал крики, будто врывающиеся сквозь окна, стены, через дверь, из батарей и труб.

Кричали, колотили, били.

Вспыхнул свет в коридоре: проснувшийся папа шел к входной двери. Было слышно, как щелкнул замок. Глухой папин голос спросил:

– Что случилось?

Наверняка ему что-то ответили. Вовка с нарастающей тревогой понял, что речь идет о Дереве. Что еще могло случиться в половину первого ночи?

Рюкзак лежал у кровати. Вовка ждал удобного момента, чтобы выйти и собрать сплетни на кухне. Дядя Эдик ушел минут сорок назад, прихватив с собой пакет со звякающими пустыми бутылками. Вовка все это время лежал и ждал, когда же из комнаты отца раздастся характерный храп. Но тут в дверь заколотили…

– Дерево? – спросил папа глухо. – Какое дерево?

Вовка вскочил с кровати, приоткрыл дверь и увидел папу. Тот был одет в семейные трусы и старую майку-тельняшку. Папа, наполовину высунувшись в пролет, с кем-то разговаривал. Был слышен женский испуганный голос, который что-то тараторил.

– Подождите. Успокойтесь. Да погодите, говорю, дайте сообразить… Сейчас оденусь, сходим посмотрим, что там у вас.

Папа направился по коридору в свою комнату. Вовка увидел, что в приоткрытую дверь из пролета заглядывает незнакомая женщина. Взгляд у нее был испуганный, губы дрожали. Вовка вспомнил, что тоже испугался в первый раз, когда увидел Дерево, его огромный ствол, могучие ветви, с концов которых свисали люди-плоды. Сложно было вот так сразу понять, что это не настоящие люди, а лишь оболочки, внутри которых скрываются соки счастья.

Дядя Эдик говорил: у взрослых нет фантазии, поэтому они видят гнилые трупы, болтающиеся на ветках. И ничего больше. А вы, дети, способны заглянуть в самую суть. Вам не надо втолковывать и разжевывать. Верно же?

О да. Он все сразу понял. Папа счастлив, когда ему есть с кем поговорить. А когда счастлив папа, хорошо и Вовке. И это – главное.

Папа вернулся, одетый в шорты и футболку. В руках держал наперевес газовый ключ. У папы напрочь отсутствовала фантазия, и сразу стало понятно, что он может сделать с Деревом, когда его увидит.

Вовка выскочил из комнаты, едва за папой закрылась дверь. Он не знал, как поступить, как спасти Дерево. В животе затрепетали бабочки, рванули к горлу, заставили колотиться сердце.

Как остановить папу?

Как, блин, вообще остановить взрослого человека?

В отчаянии Вовка выбежал на лестничный пролет. Где-то внизу слышались громкие испуганные голоса. Кто-то плакал. Кажется, девочка.

– Успокойтесь! – папин голос.

Вовка рванул вниз по лестнице, задыхаясь от быстрого бега. В голове вихрем неслись мысли.

Заскрипели петли подвальной двери. Вовка был на втором этаже.

– Ох ты, черт!

Первый этаж. Налево, мимо почтовых ящиков. Он зацепил плечом девочку, стоящую в темноте. Та взвизгнула. Вспыхнул яркий, знакомый, белый свет. Такой родной и любимый. Пятничный.

Вовка ворвался в подвал и сразу же увидел папу. Тот стоял перед Деревом, высоко задрав голову. Люди-плоды болтались на черенках, с глухим стуком ударяясь друг о дружку. Дядя Эдик висел совсем низко. Ветка под тяжестью его тела прогнулась. При каждом движении с конца ветки слетали на пол крохотные белые листья.

– Что это такое? – пробормотал папа, и в его голосе чувствовался дикий, животный страх.

Рядом с Вовкой показалась та самая девочка. Она взмахнула пластмассовой лопаткой и взвизгнула:

– Уходите отсюда! Это мое! Взрослым сюда нельзя!

Ее визг будто вывел всех из оцепенения. В слепящем белом свете вдруг появилась босая женщина в распахнутом халате. Она подбежала к дереву и со всей силы ударила кулаками по стволу. Папа же замахнулся газовым ключом, шагнул в сторону дяди Эдика и ударил его над головой, по яркому пульсирующему черенку. Ударил раз, второй.

– Папа! Не надо!

Вовка бросился вперед, но папа ударил еще раз, черенок хрустнул, дядя Эдик кулем упал на бетонный пол и лопнул. Лопнул, как воздушный шар, наполненный водой. Кожа его порвалась и разлетелась ошметками, а вместе с ними – темная вязкая жидкость, расплескавшаяся вокруг ствола дерева, оросившая ноги папы, каплями осевшая на Вовкином лице. В ноздри ударил скверный запах, от которого на глазах проступили слезы. Что-то шлепнулось, какой-то бесформенный шевелящийся клубок, и из него расплылись по полу крупные влажные семена.

Истошно завопила девочка. Папа отступил на несколько шагов, обернулся. Лицо его было сплошь в каплях, белели вытаращенные глаза.

– Ты что здесь делаешь? – хрипло спросил он у Вовки. – Марш домой! Или ты знал?.. Впрочем…

Тяжелый газовый ключ упал на пол. Папа обогнул Вовку и исчез в дверном проеме.

Мама вытащила сопротивляющуюся Аленку из подвала. Аленка вопила, выкручивала руки, упиралась. Мама выдохлась, она бы уже не смогла просто так взять дочь и отнести в квартиру. Значит, можно было сопротивляться.

– Пусти, пусти, пусти!

Тут произошло странное. Двери квартир на первом этаже вдруг синхронно отворились. Из коридоров в пролет хлынул ослепительный белый свет, а вместе с ним знакомые по подвалу запахи и шелест звуков, слов, предложений.

«…видела вчера, как Ольга Викторовна, которая пенсионерка из двадцать второй, тащила в пакете самогонный аппарат. Трубка эта крученая торчала, меня не обманешь…»

«…Пал Палыч, бородатый, снова напился до потери пульса. Схватил жену за нос и так сжал, что…»

«…слышали, в соседнем подъезде парень повесился? Двадцать лет, что ли. Молодой еще совсем. А все потому, что влюбился в тетку, которая его на двадцать лет старше. А она замужем, все дела…»

«… три дня назад в семьдесят девятой…»

«…он так кричал, так кричал…»

Звуки обволакивали, как густой туман. Шепчущие осторожные голоса проникали в уши, порождали образы людей, которые могли говорить этими голосами. Безликие пожилые соседки, старушки, пьяные мужички, компании наркоманов. Их тени показались в дверных проемах, нечеткие силуэты, застывшие и говорящие, говорящие, говорящие.

– Мне страшно, – пискнула Аленка и теперь уже сама крепко ухватилась за мамину руку. – Побежали отсюда, скорее!

– Да. Скорее, – сказала мама, хотя не двинулась с места.

Она завороженно слушала голоса, погружалась в них как муха в мед.

«Наташу бросил муж! Потому что задолбала!»

«А у Верки, слыхали, сифилис или что-то вроде того! Как можно-то!»

– Мамочка?

Аленка дернула маму за руку, безрезультатно.

Было слышно, как распахиваются двери на втором этаже, на третьем и еще выше, выше. Шум голосов усилился. Где-то посмеивались. Звенели бутылки. В пролет упал окурок.

Дверцы лифта распахнулись, и Аленка увидела, что кабины там нет, а есть тот самый белый свет из подвала. Откуда-то снизу, из шахты, полезли корни Дерева, вывалились наружу толстыми клубками.

Кто-то поднимался по этим корням, цеплялся, пыхтел и сопел. Показались руки, затем голова в платке, а затем тетя Зина выбралась целиком и сказала, устало стряхивая с юбки светящиеся листочки.

– Думала, опоздаю! Уф, все самое интересное пропустила бы. Как вы тут, мои дорогие? Что у вас нового? Есть какие сплетни?

У нее было черное, гниющее лицо.

Аленка вспомнила, как тетя Зина водила ее в подвал, показала Дерево, объяснила про счастье и плоды, про то, что мама должна быть доброй. Про первый плод, который упал в шахту и пророс. Про то, как он питался, набирался сил и крепко пустил корни в этот дом. Про другие плоды, что помогают людям жить в обмен на сочные, свежие, хорошие сплетни. Они всюду, в каждом доме вокруг. Надо только дать им время прорасти.

Тетя Зина протянула руку.

– Пойдемте. Чего застыли как неживые? Чаек есть у вас? Так и быть, часик посижу, поболтаем. А потом спать!

Тетя Зина знала, что говорит. Она умела успокаивать. Аленка сразу перестала бояться и сделала шаг в ее сторону, протягивая руку. Шелест голосов вокруг почти затих, тени растворились, только где-то из распахнутых дверей вроде бы глядел кто-то.

Краем глаза Аленка заметила движение сбоку. Со ступеней второго этажа прыгнул незнакомец в шортах, тот самый, который спускался в подвал. Обеими руками он держал топор с короткой ручкой. Лицо у незнакомца все еще было в темных каплях. Рот приоткрыт. Он размахнулся и что есть силы ударил топором по протянутой руке тети Зины.

Кто-то закричал. К нему присоединились. Один крик, другой, третий. Слились воедино и взвились под потолок, еще дальше, по лестнице вверх на все десять этажей.

Тома и Ира шептали из-за двери:

– Кто бы ты была без нас? Во что бы превратилась?

Их голоса звучали как будто раздельно, но в то же время были едины. К ним присоединялись другие голоса, тоже шептали, вклинивались, рубили обрывками фраз:

«Помнишь Элеонору Викторовну из шестой? Повеси…»

«В девяносто второй, говорят, проститутки, да еще и эти, как их, пид…»

«На него уже три раза заявление писали, а все без…»

Тома и Ира шептали:

– Ты уже взрослая. Тебе не по пути с нами. Признайся. Тебе противно было собирать сплетни. У тебя иссякла фантазия. Или ты просто не хотела быть счастливой.

Шептали:

– Как тебе Дерево? Ты же боишься его, да? Всегда боялась. Тебе не удалось влюбиться в его величие, познать его силу. Только слабый страх внизу живота, когда видела белый свет, могучие ветви и плоды, что Дерево дает каждому из вас, несчастных.

Аня сидела в коридоре, обхватив голову руками. Она не могла уйти, не могла перебороть себя и отвязаться от голосов из-за двери. Они были правы: Аня устала каждую пятницу проводить в компании двух странных девиц, которые только и делали, что сплетничали о коллегах по работе. Ей не хотелось пить, не хотелось сидеть до поздней ночи. И уж тем более Аня не хотела больше собирать скользкие сплетни, похожие на червей. Она больше не верила в них, а Дерево казалось плодом больной фантазии.

Но с другой стороны.

Если подумать.

Когда еще Аня чувствовала себя по-настоящему хорошо и расслабленно? Когда ей удавалось уйти от давящих мыслей?

В соседней комнате, бывшей спальне родителей, лежала бабушка. Стоит пойти к ней – и начнутся хлопоты, начнется та самая жизнь, от которой Аня то и дело сбегала. Хочется этого?

– Если решишься, – шептали из-за двери, – мы покажем тебе настоящую жизнь. Раз тебе не надоело. Суровую, тэк скзть, реальность. А?..

Внезапно кто-то закричал. Потом еще раз и еще. Оба женских голоса поперхнулись и взвизгнули. Что-то ударило по двери, заскребло. Аня увидела, как вздулась пузырями обивка и вдруг изогнулся сверху металлический лист. Глазок с треском вылетел, упал к Аниным ногам, и из круглого отверстия полыхнуло ярким белым светом.

Полыхнуло – и угасло.

Где-то кричали, но крики эти были далекими и затухающими.

Аня поднялась, подошла к двери, осторожно дотронулась до защелки. Замочная личинка вывалилась Ане в ладонь, цепочка, звеня, упала на пол. Дверь приоткрылась от легкого порыва ветра.

У порога лежали лопнувшие Тома и Ира. По лестничному пролету разлетелись ошметки их одежды и кожи. Вывалившиеся глаза смотрели в разные стороны. В густой жиже, растекшейся из их животов, валил пар, а еще вывалились плотные белые семена в прозрачной пленке с прожилками.

Где-то громко захихикали, хотя пролет был пуст. Гулко загрохотал лифт, и Аня поняла, что он едет сюда, к ней. Сейчас подъедет, распахнет дверцы, и Аня увидит, что в кабинке лежат ее родители. Такие же вот лопнувшие, со светящимися черенками, торчащими из голов, со сползающей с лиц кожей и с семенами Дерева внутри.

Аня шагнула обратно в квартиру, но что-то удержало ее, вытолкнуло обратно. Вспомнив о Дереве, Аня не могла больше ни о чем думать. Надо было спуститься и посмотреть, что там происходит. Никогда еще за год Аня не позволяла себе заходить в подвал просто так, без свежих сплетен. Сейчас же Тома и Ира были «мертвы». А что с Деревом?

Лифт замер, дверцы его действительно отворились, но внутри никого и ничего не было, только ослепляющий белый свет, как в подвале. В этот момент из квартир на этаже стали выходить люди, похожие на тени. Это были люди из сплетен, сплетенные сплетнями, живущие за счет сплетен. Они бежали к лестнице, бежали вниз. Все вокруг наполнилось голосами, звучащими внутри Аниной головы:

«А я говорила, что ничем хорошим ее свидание не кончится!»

«Татуировку себе сделала знаете где?..»

«Правильно ей муж зубы-то вышиб. Я бы за такие слова и не то сделала!»

«А Ванька-то, Ванька! В проститутку влюбился!»

Аня побежала за людьми. На лестницах не горел свет, между этажами тоже было темно. Кое-где мелькали огоньки сигарет да светились экранчики телефонов.

«Фоткай, фоткай скорее!»

«Запощу сейчас, как эта обрыблая блюет!»

«Посмотри в чат, дурочка, там все написано о счастье!»

На последней ступеньке первого этажа Аня запнулась, едва не подвернула ногу. Пол под ногами был покрыт чем-то влажным, чавкающим. Пахло сыростью и было душно.

У почтовых ящиков жалась к стене девочка. У нее в руках подмигивал телефончик, свет от экрана делал лицо бледным и большеглазым.

Мимо девочки и даже как будто сквозь нее проходили безликие люди – к распахнутой двери в подвал. В подвале не было привычного белого света, а только мелькали блики телефонов, и в этих бликах судорожно извивались тени. Аня зашла, пригнувшись, и увидела вокруг опавшие листья, обрубки ветвей, лопнувшие плоды и много-много семян. По полу растекались темные вязкие лужи. Кругом суетились безликие люди, фотографировали, курили, смеялись, охали, кричали, а все вместе – сплетничали.

У Дерева стоял мужчина в шортах и резкими быстрыми ударами рубил ствол. На плечах его сидел пацан. Он царапал мужчине лицо, рвал волосы, грыз зубами уши и шею. Он кричал:

– Не надо, пап! Не надо! Зачем? Не надо!

Аня тоже хотела броситься на мужчину, потому что нельзя было рубить Дерево, нельзя было лишать людей того, что давала его сила. Взрослые не понимают. Им не объяснить.

Она сделала шаг вперед, что-то вцепилось ей в щиколотку, и Аня увидела обрубок руки, торчащей из влажной шевелящейся массы. Несколько кривых пальцев оцарапали кожу, оставив на щиколотке до стопы глубокие царапины. В этот момент Аня вспомнила, как же она на самом деле ненавидит собирать сплетни!

Где-то наверху лежала больная бабушка, и ей требовалась помощь. Это – важнее. А не подвал и Дерево. Господи, ну когда же я уже вырасту!

Она наступила на обрубок руки, ломая скрюченные пальцы. Люди-тени вокруг закричали в унисон, замелькали вспышки фотокамер. Мужчина на секунду обернулся, у него было страшное искаженное лицо, все в темных каплях.

– Рубите! – весело закричала Аня и побежала из подвала прочь, к бабушке.

Когда папа понял, что перерубить толстый ствол не удается, он принялся за ветки и плоды. Срубал, ломал, отшвыривал, кромсал, топтал, мял.

Вовка хотел его остановить. Бесполезно.

Вовка слышал, как кричат тени вокруг, как лопаются плоды, лишенные поддержки Дерева. Подвал наполнился душными влажными испражнениями плодов, а папа вершил свое дело, свихнувшийся или, наоборот, прозревший.

Он перестал рубить, когда у Дерева не осталось больше ветвей, все листья опали, а плоды были уничтожены. Искромсанный ствол дрожал. Света больше не было. Только какие-то мелкие назойливые вспышки мелькали вокруг, будто светлячки.

Сразу стало тихо.

Вовка сполз с папиной спины. У него болели пальцы, два ногтя были содраны. Губы лопнули от криков, и по подбородку текла кровь.

– Пойдем, – коротко сказал папа. – Надо убираться из этого места. Валить на хрен.

Он взял Вовку за руку и поволок за собой, распихивая ногами остатки людей-плодов. С особенным удовольствием наступил на чью-то голову, и она с хрустом расплющилась.

– Папа, ты не понимаешь. Папа, ты уничтожил что-то очень хорошее! Что-то такое… – тараторил Вовка, впрочем негромко и скорее самому себе.

Они вышли из подвала, папа завозился с телефоном, включил фонарик. Луч света выхватил старые ржавые почтовые ящики. Те торчали из стены, как редкие зубы. На распахнутых дверцах лежал толстый слой пыли.

Перил на лестнице не было, только торчали изогнутые куски металла, а ступеньки большей частью давно раскрошились. На стенах Вовка заметил пятна грязи, кривые рисунки краской, множество надписей, наслаивающихся одна на другую. Пахло мочой и сигаретным дымом.

Как будто дом был давно заброшен. Никто в нем сейчас не жил.

– Я вспомнил, – сказал папа. – Как я вообще мог забыть? Мама сбежала из нашего старого жилья, на заброшке. Мы долго пили или что-то вроде того. Я с друзьями… Мы ее искали и потом нашли. Там, в проулке между Боровой и Марата. Холодно было, помнишь? Осень, злой ветер. А потом мы отправились искать ночлег. Вдвоем. Когда укрыли маму газетами. Потому что в старую заброшку уже не было смысла возвращаться. Зашли сюда. Поднялись на пятый этаж, чтобы повыше, чтобы теплее было. Уснули на матрасе, там еще плед старый был…

Вовка тоже вспомнил. Только это были не настоящие воспоминания, а как будто выдумка. Будто он взял реальный мир и наложил на него фантазию.

– Мы проснулись в нормальной квартире, я помню, – продолжал бубнить папа. Он, наверное, рассказывал самому себе, потому что больше некому было рассказывать в этом мертвом доме. – Да, да. Это была обычная квартира, будто мы всегда тут жили. Телевизор. Шкаф-купе. Совмещенный санузел. Кровать в комнате и диван в кухне. Микроволновка. Ковер. Стиральная машина. И старый приятель, дядя Эдик…

Они поднялись на пятый этаж. Дверей в квартире давно не было. Из коридора, пол которого оказался усеян обрывками бумаги и бутылочными осколками, тянулся по полу сизый свет луны.

Казалось, что кто-то тихо хихикает на лестничном пролете парой этажей выше. Звякнули бутылки. Пролетел сверкающий окурок.

Папа зашел в квартиру, потянул за собой Вовку. В квартире было пусто и грязно. На кухне валялся перевернутый стол с тремя торчащими вверх ножками. В комнате в углу примостился драный матрас, из которого торчали клочья серой ваты. А еще везде стояло много-много пустых бутылок.

– Пойдем отсюда. Делать тут больше нечего.

У лифта стояла девушка лет, может, восемнадцати. Она выглядела растерянной.

– Я не знаю, где моя бабушка, – сказала она. – Вы из какой квартиры?

– Из этой, – шевельнул плечом папа.

– Понятно. Слышали, в сорок второй потоп был? Новоселы какие-то, трубы поменяли, прокладки купили дешевые, и все потекло. Ха-ха.

Девушка не двигалась с места. За ее спиной чернел провал лифта с распахнутыми дверцами.

– А еще, говорят, в двадцать девятой одна девушка четыре года назад, еще до аварийного расселения, подсела на героин. Сначала были легкие наркотики, потом уже синтетика. Ей тут закладку рядом оставляли, представляете? Так вот, она «соли» отведала, и ей начало разное казаться. Родители, говорят, казались ей какими-то демонами. Она дождалась, когда они уснут, задушила их подушками, а потом вообще хитрость придумала – сбросила тела в шахту лифта. Уж как-то дверцы разжала и сбросила. В старых лифтах есть такая штука, вроде зажима, ее можно подцепить, сдвинуть – и все, дверцы открыты. Ха-ха. А потом наркоманка эта сбежала. С тех пор где-то и бродит. Из двадцать девятой.

Девушка всплеснула руками и побрела по лестнице наверх, к невидимым смеющимся.

Папа крепче сжал Вовку за руку. Они оба ничего друг другу больше не сказали, пока не спустились и не вышли на улицу.

Осенний мороз мгновенно забрался под одежду. Вовку затрясло от холода, он спрятал руки в карманы.

Улица была знакомой, привычной. Горели фонари, по дороге проезжали редкие автомобили, в домах напротив кое-где светились окна. Вовка обернулся и обнаружил самое главное отличие: дом, из которого они только что вышли, был пуст и заброшен. Левая его стена скрывалась под зеленой строительной сеткой. Окна большей частью были заколочены. Ветер трепал желто-белую аварийную ленту, которая опоясывала крыльцо.

Неподалеку Вовка увидел женщину в халате и девочку. Они тоже смотрели на дом. У женщины была очень бледная кожа, а еще большие черные круги под глазами. Женщина едва держалась на ногах. Длинными пальцами она сжимала девочку за плечо, будто думала, что девочка сейчас вырвется и убежит.

– Вы изрубили дерево? – спросила женщина. – Убили это?

Папа кивнул. Его лицо все еще было в густых черных каплях.

– Мы как-то сюда забрели… – продолжила женщина неуверенно. Ее голос дрожал. – Я не помню на самом деле… Спать хотелось. Господи, да я была пьяна. Это надо же. Алкогольный психоз, точно…

Она замолчала и пошла по тротуару в темноту, ведя за собой девочку. Та захныкала, прижимая к груди пластмассовую лопатку.

– Нам тоже пора, – сказал папа. – Я его изрубил. Теперь надо убраться подальше… И найти бы что-нибудь на опохмел. Голова раскалывается страшно.

Он пошел наискосок через дорогу, в сторону круглосуточного магазинчика, жавшегося к углу многоэтажного дома, на ходу выгребая из кармана шорт мелочь.

Вовка постоял несколько секунд, все еще разглядывая черные глазницы безжизненного дома. Ему казалось, что изнутри до сих пор доносятся умирающие голоса сплетен. Они обсуждали, решали, посмеивались, шептали, хихикали. Вовке хотелось присоединиться к голосам и стать частью них, потому что в доме было хорошо, в доме было тепло и уютно. Дерево давало жизнь, которой у Вовки никогда не было.

– Ты идешь? – Папа обернулся на той стороне дороги.

Сколько Вовка себя помнил, они всегда бродили по заброшенным домам, ночевали в подвалах, попрошайничали. Мама правильно сделала, что попыталась сбежать. Ей просто не повезло наткнуться на Дерево.

Он поспешил за папой, так и пряча руки в карманы. В кулаках он сжимал тугие влажные семена, которые успел взять с собой из подвала.

Потому что Вовке нравилось жить нормально. Он не хотел отказываться от счастья.

Кусочки вечности

Голоса, приглушенные потолком, звучали далеко и неразборчиво, будто выскользнули из глубин сознания.

Цокот каблуков. Тяжелая поступь ботинок. Скрип паркета. Звонкий смех вперемешку с чьим-то хриплым кашлем. Что-то упало. Кто-то звонко выругался. Шаркали. Постукивали. Топали.

Я лежал в кровати, еще не успев толком проснуться, и звуки эти рисовали в голове воображаемые образы.

Звонкий голосок принадлежал женщине. Она чуть полновата, но из-за высокого роста кажется грациозной и по-старинному женственной. Еще у нее длинные волосы каштанового цвета. Тонкие губы. Голубые глаза.

Муж, наоборот, низкорослый и широкоплечий, с грубыми чертами лица. У него нет вкуса, но есть деньги. Он решает, какую мебель покупать, в какой цвет красить стены и каким паркетом стелить пол. Работает в полиции, наверное.

Женщина – фитнес-тренер по найму. Хорошая, между прочим, профессия. Приходишь к людям в дом и за их же деньги заставляешь приседать и отжиматься. А еще много свободного личного времени.

Я выбрался из-под одеяла и пошлепал босыми ногами на кухню. Заварил кофе, засунул в тостер два куска хлеба. Дивное субботнее утро сочилось сквозь жалюзи.

Цок-цок-цок. Невидимая женщина следила за тем, чтобы рабочие поставили мебель, куда надо.

Приятно выдумывать чужую жизнь.

Чуть позже над головой глухо заиграла музыка, раздались голоса вперемешку с дружным смехом. Снова кто-то ходил из комнаты в кухню. Музыка то затихала, то становилась громче. Иногда я различал громкие слова и целые предложения. Жизнь, что называется, кипела.

Голоса разлетались по квартире, будто бабочки-однодневки. Умирали, не успев родиться.

Кто мог дружить с фитнес-инструктором и полицейским? Пара симпатичных девочек-подружек, несколько ментов с работы, двоюродная сестра жены. Ну, еще пара случайных мимолетных знакомых. Все они планировали сегодня повеселиться как следует. В их компании наверняка любят Стаса Михайлова, мартини с соком, «Activity» и «Мафию». Люди будут курить у окна и швырять окурки на улицу. Туда же полетят пустые пивные банки.

Голоса порхали.

Женский: «Я сегодня как… на этой проклятой… переработала!»

Мужской: «Стою, значит, в… и эта сучка мне сигналит… я бы вышел, конечно, но…»

Снова женский: «…такой красав… все серии посмотрела…»

Я прислушивался не без интереса, проверяя на прочность акустику, а сам занимался делом: расчленял тело девушки.

Незаконченные дела похожи на кусочки мозаики. Крохотные детали лежат в коробке и не дают расслабиться. Хочется сложить их в единое целое. Тем более когда рядом уже вырисовывается какая-то картинка. Мои дела – полотно готического романа – мрачные, тихие, с налетом грусти.

Я разложил на полу кухни мусорные мешки и опустил на них тело. Со вчерашней ночи оно лежало в ванной, завернутое в пищевую пленку. Будто гусеница в коконе.

Разрезал пленку, обнажая труп. Выражение «как живая» здесь не подходило. Девушка безоговорочно была мертва. Ее большие груди обвисли в разные стороны, живот вздулся, скрюченные пальцы рук закрывали лобок, будто усопшая стыдилась показывать место, куда можно без проблем забраться.

Когда над головой заиграла «Рюмка водки на столе», я взялся за молоток. Пара крепких ударов – хрустнула кость. Рука в локте вывернулась, кожа расползлась, как желтоватая влажная бумага. Я взял пилу, резанул зубчиками мякоть и несколькими сильными движениями отделил часть руки. Отлично. Не такое уж это сложное дело.

Кровь была похожа на темный густой кисель. Кожа на кончиках пальцев трупа за ночь сморщилась и потемнела. Руку я замотал в пищевую пленку, убрал в мусорный мешок.

Музыка наверху оборвалась. Раздался звон бокалов, радостные возгласы. Умеют же люди веселиться.

Удар молотком. Вывернул, дернул. Взялся за пилу. Кожа под зубьями лопнула и разошлась. Татуировка-бабочка на внутренней стороне руки соскользнула рваными лохмотьями.

Казалось, что девушка улыбается. Кожа на лице сползла вниз, оттянув уголки губ. Обнажились ровные белые зубы, сквозь которые выглядывал кончик бурого языка. Я торопливо допилил локоть, замотал руку в пленку, убрал в мешок. А затем взялся за шею.

Капли пота сползали на глаза. Мягкие ткани шеи легко расходились под напором пилы. Что-то хрустело и чавкало. В нос проникал сладковатый, странный запах.

С Никой мы познакомились в соцсетях. Она поставила мне «лайк», а я добавил ее в друзья. Первый написал ей о том, какие у нее замечательные фотографии с моря. Я не умею знакомиться с девушками. Прямо скажем, я из тех людей, которые терпеливо ждут своего шанса в надежде, что когда-нибудь к нему подойдет красивая блондинка и предложит сходить в ресторан. Но Нике написал сам. Потому что увидел в ее глазах желание. Очаровательная двадцатипятилетняя девушка, студентка, спортсменка, умница.

Ника ответила, что мои фото тоже ничего. Завязалась переписка, которая плавно перетекла в свидание. Мы сидели в недорогом кафе, я нервно думал о том, стоит ли взять ее за руку, а сам нес чепуху о работе, увлечениях, какое у нее красивое платье, как удачно сочетается цвет вина с цветом ее ногтей. В итоге прикоснулся кончиками пальцев к ее пальцам и почувствовал, как затрепетало сердце.

Ника сказала:

– Знаешь, это все очень забавно.

Я ответил:

– Мне кажется, надо познакомиться ближе.

Никогда бы не подумал, что так скажу. Ника ответила, слегка шевельнув плечом:

– А давай!

Через несколько дней я привез ее к себе. Ника прошмыгнула в ванную и вышла обнаженной. У нее оказалось очаровательно сексуальное тело. Я разглядывал ее линии, изгибы, впадинки, не в силах оторвать взгляд.

– Сначала я сверху, – сказала Ника. – Надо разогреться. Потом отлижешь так, чтобы я кончила, а потом делай, что хочешь. Идет?

Ника прекрасно понимала, какое впечатление на меня произвела. И еще она отлично управляла телом, будто занималась сексом постоянно, в каждую свободную минуту.

Ника ни разу не сбилась с темпа, стонала, прижималась, расслаблялась тогда, когда это было нужно. Несколько раз за ночь мы кончили одновременно. Ее тело пахло клубничной смазкой.

Рассвет мы встречали в постели. Ника курила, стряхивая пепел в стакан с водой, а я разглядывал ее, обнаженную, и представлял наши будущие бесконечные ночи. Когда солнце первыми робкими лучами тронуло занавески, Ника сказала:

– Я вообще-то замужем, – шевельнула плечом. – Уже семь лет. Со школы выскочила. Думала, по любви, а оказалось, что непонятно зачем. Мама меня отговаривала, бабушка прокляла, а я все равно на всех наплевала и отыграла свадьбу.

– Дети? – спросил я, чувствуя, что от ее неожиданного признания где-то внутри зарождается болезненная тяжесть.

– Нет, к счастью. Был выкидыш с осложнениями, а потом запретили рожать. Вырезали мне там… не важно. В общем, если что, можем даже без презерватива кувыркаться. – Ника невесело ухмыльнулась, сковырнула серый катышек пепла в стакан.

– То есть это всего лишь развлечение?

Она вновь шевельнула плечом:

– Нет. Я не сплю с кем попало. Если мы встретились, то это навсегда. Не знаю, как объяснить. Глубоко в душе есть ощущение, что все серьезно. – Она помолчала, потом добавила: – Мне нравится собирать пазлы. Знаешь, когда все детали ставятся, куда надо, возникает такое классное ощущение, будто ты добился в жизни чего-то важного. Так и с тобой. Я чувствую, что сейчас все детали встали на свои места.

Некоторое время мы молчали. Я не знал, как продолжить разговор и о чем еще спрашивать. Убеждал себя, что раз она здесь, в моей кровати, то все не так уж плохо. Вот только…

– Мне надо будет уйти, – сказала она, докурив. – Я напишу позже, хорошо?

Я не нашел слов.

Ника пропала на несколько дней. Потом от нее пришло короткое сообщение: «Увидимся?», и я не смог отказаться. Кажется, в тот момент я был уже по уши влюблен. Иногда так случается. Любовь, знаете ли, не спрашивает разрешения.

Голова отделилась от тела, и я подхватил ее за волосы. Нижняя челюсть отвисла. Вывалился распухший посеревший язык.

Новоселы над головой веселились. Кто-то фальшиво и не в такт напевал караоке. Звонкий смех кружился по комнатам.

– …я воробья с трехсот метров… в глаз!

– …дайте Кристине выпить!.. Черт возьми, водки, водки же!

– Видали, какой балкон? Балкон-то какой, а?

Голоса сливались в общий радостный гвалт. Безмятежные, счастливые люди. Завтра с утра их ждет похмелье, головная боль, предчувствие новой недели, но сейчас нужно плясать, веселиться, хохотать. Может быть, им кажется, что этот праздник продлится вечно?

Впрочем, мне некогда было отвлекаться. Я упаковал голову в мешок и взялся за правое плечо. Сначала молотком, затем немного подпилить, вывернуть – так – до щелчка, и рвануть. Плевое дело.

Нике не нужны были близкие отношения. Ее устраивало заниматься со мной сексом раз в неделю и уезжать домой, едва взойдет солнце. Мы много переписывались, обменивались фотографиями и «лайками», несколько раз ходили в кино, но в итоге все всегда заканчивалось сексом и отъездом.

Нике нравилось. Мне – нет.

С любовью есть одна маленькая проблема. Когда страсть проходит – любовь остается. Когда надоедает секс, хочется тепла. Так вот, секса с Никой быстро стало недостаточно. Я хотел лежать с ней в постели до обеда, обнимая, запуская пальцы в ее волосы, целуя в губы, нос, в щеки и скулы. Мне хотелось сделать ей завтрак, закутать в халат и отправить в ванну – дождаться, когда она выйдет, и протянуть ей бокал вина. Мне нужно было, чтобы Ника не исчезала с первыми лучами солнца, а оставалась рядом. Чтобы я мог перекинуться с ней несущественными словами и фразами. Я должен был знать, что она здесь и никуда больше не уйдет.

Я говорил:

– Ты же не любишь мужа! Зачем он тебе?

Она отвечала:

– Я не могу его бросить! Там все сложно. С тобой я хочу провести вечность, но и с ним так просто не расстаться.

– Вечность? Какое ответственное слово.

– Именно. Удовольствие нужно растягивать. Верно? Чтобы оно длилось бесконечно. До безумия.

Я гладил ее плечи, мял грудь, проводил кончиком языка между ее лопаток, чувствуя бугорки выступающего позвоночника. Ночи пролетали стремительно, оставляя сладкое послевкусие. После этих ночей я лежал в постели без сил, и в голове не оставалось мыслей.

Спустя несколько часов соседи над головой начали прощаться. Шумные гости расходились по домам. Молодая хозяйка провожала до порога и звонко смеялась каждый раз, когда слышала комплименты в свой адрес.

На часах было уже шесть вечера, а я все еще возился с ногами. Пилить ноги – самое сложное. Пила никак не хотела брать кость. В воздухе стоял отвратительный, едкий запах. Каждый раз, когда мне казалось, что я к нему привык, запах проникал еще глубже в черепную коробку и разъедал остатки сознания.

Голоса над головой затихали. Мне подумалось, что там остались лишь женщина с мужем.

Снова заиграла музыка, теперь уже едва слышно, на уровне вибраций. Что-то медленное и печальное.

За час я расправился с ногами и, оставив на полу обрубок с обвисшими грудями, прошел на кухню. Заварил себе кофе, достал из холодильника творожок. Будем считать, что это ужин. Руки дрожали.

В этот момент навалилось осознание того, что произошло. Не упало кулем на голову, а окутало словно туман. Констатация, блин, факта.

Вчера вечером я всадил ей нож между лопаток и, зажав рот, ждал, когда она умрет. Она же елозила ногами по полу, поскальзываясь на собственной крови, и быстро, жадно, с хрипом дышала, словно хотела вобрать в себя весь воздух. Она умирала минут десять, а я чувствовал, как ее зубы впиваются мне в ладонь.

Потом я завернул ее в пленку, уложил в ванну, накидал туда же купленного льда, подлил холодной воды. Совершил еще несколько поездок по делам и свалился без задних ног прямо в одежде на кровать. Среди ночи разделся, забрался под одеяло. Сквозь сон мне казалось, что Ника где-то рядом, что она тоже в кровати и хочет заняться со мной сексом. Сначала она сверху, потом я вылижу ей там до блеска, а уже потом… Пришлось вставать и идти в ванную.

Показалось.

Однажды Ника сказала, что мы будем вместе навсегда. Это или проклятие, или счастье, не разобрать.

Есть любовь, от которой перегорают предохранители, когда наплевать на законы, на правила жизни и гравитацию. Совсем не обязательно такая любовь – счастливая. Может быть, она заключается в бурном сексе раз в неделю, в сигаретном дыме под потолком, запахе пота и мятых простынях. Главное, что это искренние, настоящие чувства.

Мы тогда напились в стельку. Даже лежа в кровати, я ощущал головокружение. Я сказал, что мы не можем заниматься сексом вечно. Это не любовь, а страсть, которая рано или поздно пройдет. Ника встрепенулась:

– Ты мне не веришь?

– Не верю в любовь, какой ты ее описываешь.

Она подползла к краю кровати, спустилась и нетвердой походкой вышла из комнаты. Через минуту вернулась, держа в руке кухонный нож. Забралась в кровать, уселась на меня, придавив коленками мои руки.

Перед глазами возвышался гладко выбритый лобок (с капельками пота и все еще различимым слабым запахом клубничной смазки). Пьяным, расфокусированным зрением я различал плоский живот, груди, локоны, закрывающие лицо. Она прислонила лезвие ножа к моей щеке. Шепнула:

– Настоящая любовь – это всегда страсть. На грани безумия. Голоса в голове, желание во всем теле, крики и вопли. Мы с тобой связаны навеки, понимаешь? Тут не поможет бракоразводный процесс. Слишком все далеко зашло. На уровне инстинктов.

Я не почувствовал боли. Что-то теплое потекло по шее. Ника сползла с меня и впилась губами в мои губы. Мы целовались долго и страстно, а затем занялись сексом. Когда я развернул Нику задом, то увидел, что пальцы мои в крови. И простыня в крови. Ника порезала себе шею и то же самое сделала с моей шеей. Наша кровь смешалась со страстью и сексом. В воздухе сладко пахло.

Через неделю после этого я узнал, что Ника изменяет мужу не только со мной.

Возвращаясь с переговоров, я забежал в кафе перекусить и увидел через несколько столиков Нику с незнакомым мужчиной. Они мило болтали и пили кофе. Ника курила и смеялась. Мужчина держал ее за руку.

Один из предохранителей в душе перегорел. Забыв о работе, я стал наблюдать. Мужчина поцеловал ее в губы, взяв за подбородок – так делают любовники в дешевых зарубежных мелодрамах, – но, кажется, это Нике очень понравилось. Она потянула мужчину к выходу из кафе. Я последовал за ними и проследил маршрут до многоквартирного дома в шести остановках метро от моей работы.

Оставшийся день я провел дома. Порез на шее еще не затянулся, я раздирал его ногтями, желая, чтобы пошла кровь. Так было легче отвлечься. Я не хотел, но представлял, что вытворяет Ника в чужой постели.

Я написал ей несколько сообщений, разослал их по соцсетям, а потом то и дело нажимал F5. Одной рукой, значит, долбил по клавише, а второй тер под подбородком. Кровь потекла по футболке, затекла за шиворот. Ника ответила в три часа ночи, сообщив, что не готова сейчас общаться. В пять утра она приехала.

– Когда ты видел? – спросила с порога, зашла, не разуваясь. Зацокала каблуками по паркету.

– Сегодня, в кафе. Поцелуи, то да се…

Ника рухнула в кресло, закинула ногу на ногу. Трясущейся рукой достала сигарету и зажигалку. Закурила.

– У меня Вадик прочитал все, что ты накатал, – сказала она. – Он теперь все знает.

– Плевать. – Я пожал плечами. – Что сделает мне твой Вадик?

– Шею сломает, вот что. Он же на голову больной. Обе Чеченских прошел, наркотой потом торговал, пока не озаконился. Знаешь, почему я сейчас здесь, а не в больнице с многочисленными переломами? Потому что Вадик свалил пить с друзьями. Понимаешь? Он напьется до того момента, пока у него мозг не выключится. Сначала меня убьет, потом тебя, потом… остальных.

– Остальных? Сколько же тебе надо?

– Чего? – Она крепко затянулась. – Секса? Не знаю. Не в количестве дело, а в качестве. Ты вылизываешь замечательно, я в восторге. У Толика, прости, конечно, двадцать четыре сантиметра, я кончаю еще до того, как он целиком запихнет свою хреновину. Миша очень нежный в постели. Я с ним как принцесса. Ну, в общем, понятно. Каждый из вас – мой кусочек вечности. Вы складываете мою жизнь в единое целое. Как мозаику собираете. Я это дело люблю. Ни за что бы с вами не рассталась. Ни с одним.

– Зачем ты мне все это рассказываешь? – Казалось, ноги влипли в пол.

– Мы же с тобой влюблены друг в друга раз в неделю. Настоящей, мать ее, любовью. А тебе понадобилось лезть дальше, хотеть большего. И, потом, несправедливо, что меня одну отправят на больничную койку. Когда Вадик будет ломать тебе шею, думай о том, что я могла вытворять с каждым из своих дорогих возлюбленных.

Она неторопливо докурила и ушла. А я стоял в коридоре, так ни разу не пошевелившись, и невероятно тяжелые мысли уничтожали один предохранитель за другим.

Новые соседи над головой затихли, когда я раздвигал ребра, чтобы вычерпать внутренности и сложить их в мешок. Запах по комнате летал такой, что стало подташнивать. Никак к нему не привыкнуть. Желудок сводило раз за разом. Не помогала даже влажная марлевая повязка.

Я застыл, прислушиваясь.

Тишина.

Запустил руки между ребер, погрузившись во влажную и скользкую мякоть.

Мешок наполнялся быстро. Через полчаса я закончил. Осталось распилить в области позвоночника.

Я устало размялся, пройдя по комнате.

Вадик пришел рано утром после нашего с Никой разговора. Она сказала ему адрес.

Он выломал входную дверь, стащил меня с кровати и молча бил кулаками и ногами, будто замешивал тесто. От Вадика несло перегаром и потом. Изо рта его летели слюни. Я потерял сознание в тот момент, когда услышал хруст внутри головы.

Наверное, он не хотел меня убивать. Люди в ярости вообще не анализируют ситуацию. Но врач сообщил, что я был в двух миллиметрах от смерти – осколок черепа над бровью замер на этом расстоянии от мозга.

Два миллиметра до смерти.

Я валялся какое-то время в коме. Меня переворачивали пожилые медсестры, мне вводили катетер. Кто-то протирал свободные участки кожи влажной тряпкой. Под гипсом ужасно чесалось. Скрепы, фиксирующие нижнюю челюсть, казалось, были накалены и плавили мне зубные нервы. Темнота поглощала. Боль и темнота – две мои новые подруги.

Еще я думал о Нике.

Я последовал ее совету и все это время размышлял о том, что она могла вытворить с каждым из своих возлюбленных.

Ника приходила ко мне в снах. Она задирала юбку зеленого цвета и садилась мне на лицо. Я чувствовал запах клубничной смазки, сочившийся сквозь трусики.

– Мы теперь любовники по крови, – шептала Ника, и голос ее продирался сквозь паутину боли. – Мы смешались. Мы стали единым целым. Картинка получилась что надо!

Ее голос заставлял меня плакать. И он же помог мне выжить, потому что я хотел скорее выбраться из больницы, поехать домой, взять нож или что-нибудь тяжелое и разыскать свою чудесную, милую, страстную любовницу.

Ника приходила ко мне каждые три дня. Не во сне, а наяву.

Садилась у края койки, брала за руку, водила пальцами по моей коже. Говорила:

– Надеюсь, ты когда-нибудь меня простишь.

Еще она говорила:

– Вадик хороший человек, просто у него иногда срывает крышу. И еще он долбаный импотент и совершенно не разбирается в женщинах. Они ему неинтересны, ну, знаешь, с определенной точки зрения. Понимаю, что меня это не оправдает, но… нам же было хорошо вместе, правда? Ты когда-нибудь придешь в себя и простишь. Потому что я жду. Мне надо, чтобы ты сказал…

Она склонялась к моему уху и шептала:

– …чтобы ты сказал, что отпускаешь меня!

А я не отпускал. Ведь мы теперь вместе. Поклялись на крови. Я – один из кусочков вечности, помнишь? Тебе ведь для чего-то нужен был именно этот кусочек, который вылизывает тебя с ног до головы, от шеи до пяток. Может быть, без меня у тебя бы ни за что не получилось единого целого?

Мне кажется, Ника не знала, что я ее слышу. Она думала, что раз я в коме, то похож на овощ, у которого мысли не задерживаются в голове. В какой-то момент она решила, что может рассказать мне все о своей жизни, о любовниках, которые ее окружали, о беззаботном времяпровождении среди секса, страсти, смазки, запаха пота и мужских тел.

Я стал ее тайным слушателем, которому можно исповедаться. Диктофоном без пленки. Молчаливым психологом, из тех, кому никто ничего не обязан.

– У меня есть мальчик, Сева, который любит прям жестко, – говорила Ника. – Он мне связывает руки за спиной, кладет на живот и орудует там сзади, как бешеный зверь. Мне даже иногда больно. Я прошу его сжимать мне шею, чтобы чувствовать, как становится трудно дышать. У меня, знаешь, головокружение начинается, темнеет перед глазами, но это же и есть с ним самый кайф. Севе всего двадцать два года, он жеребец, каких поискать.

Еще она говорила:

– Когда мне скучно, я иду к Валентину. Он интеллигентишка. Болтает обо всем на свете. Во время секса постоянно спрашивает, как бы мне хотелось, что я чувствую, что будет, если он сделает так-то и так-то. Но с ним весело. По-женски весело. Я могу ему рассказывать все, что угодно, не скрывая, а он будет помалкивать, потому что думает, что влюблен.

Однажды она добавила, чуть задумчиво, будто долго собиралась с мыслями:

– Знаешь, я настоящая сука. Использую мужиков, как хочу. Собрала вокруг себя влюбленных идиотов и заставила плясать под свою дудку. Иногда я думаю, что надо бы все это бросить, завязать, остаться с Вадиком и быть ему верной. Но потом сразу понимаю, что не могу без вас. Вы все вместе – мой идеал. Образ, который я создала. Я всегда знаю, к кому ехать и когда, чтобы получить максимальное удовольствие. Сучка же натуральная, да?

Я, конечно же, не ответил, потому что до моего выхода из комы оставалось три недели.

К тому времени Ника рассказала мне все, что хотела, и исчезла. Она насытилась обществом почти-мертвого-человека и переключилась на кого-то другого. Я для нее был кусочком незавершенного пазла, но кусочком ненужным, вроде уголка голубого неба, и мое отсутствие не портило общей картины. Поэтому мною можно было пренебречь.

Всего получилось семь мешков. Я вынес их на улицу и сложил на заднем сиденье автомобиля. Ночной воздух обжигал легкие свежестью и прохладой. На небе высыпали яркие звезды – миллиарды звезд. Они умиротворяли.

Я оперся о бампер, достал сигареты и закурил. От нервного напряжения болезненно пульсировало в голове. Дым разъедал легкие, словно где-то внутри сидело существо с опасной бритвой и наказывало за каждую затяжку.

Нашел взглядом окна квартиры сверху. Горело только одно – на кухне. Гости выпровожены, можно отдохнуть. Самое время, чтобы нанести визит вежливости.

Я докурил, потушил сигарету о бампер, быстро поднялся на нужный этаж. На лестничном пролете было полутемно и тихо. У лифта висело пыльное зеркало в полный рост, и я увидел себя – в майке и трико, в тапочках на босу ногу, с зачесанными назад волосами, чтобы хорошо были видны рваные шрамы, похожие на разбегающиеся тропинки. Один – к правой брови, второй к переносице, третий параллельно бровям, к левому виску. Красавцем меня теперь сложно назвать. Левую скулу мне так и не вправили как следует, она торчала под натянутой кожей, будто хотела разорвать ее и вырваться наружу. На правое ухо не хватило денег.

Каждый, кто видел меня без грима, без темных очков и в прекрасном освещении, немел от страха и отвращения. Это всегда давало мне фору.

Я вдавил кнопку звонка, потом, для вида, постучал пару раз. Глазок прикрыл большим пальцем.

– Кто там?

– Соседи справа. Музон услышал, думаю, давай познакомимся, что ли? – голос мой звучал развязно и весело.

Щелкнул замок, дверь приоткрылась, выпуская яркий свет из коридора, который развеял тени и обнажил мое уродство.

На пороге стоял Вадик, хороший человек, но импотент, получивший в жены самую лучшую женщину на свете.

Я воткнул нож ему в шею, провернул, выдернул, воткнул еще раз. Капли крови оросили мою разгоряченную кожу. Не привыкать. Солоноватый привкус на губах. Растерянный взгляд Вадика бегал по моему лицу.

Я толкнул его, навалился всем телом, уронил прямо в коридоре и продолжал наносить удар за ударом, кромсая плоть, не разбирая, по лицу, по шее, в грудь! Я прижал его лоб ладонью и полоснул ножом от уха до уха. Вадик захрипел, но не горлом, а будто звуки эти донеслись откуда-то изнутри него, будто это освобожденная черная душа рвалась наружу, хрипя и постанывая.

Я поднял взгляд и увидел в дверях в кухню Нику.

Прошло чуть больше года с того момента, как она ушла из больницы в последний раз, но как будто все это было вчера. Застывшая красота, великолепие линий и изгибов. Ночные шортики и майка только подчеркивали ее безумное обаяние, раззадоривали меня и заставляли пожирать ее взглядом.

– Ты вернулся, – сказала Ника, разглядывая Вадика, который слабо шевелился подо мной и скреб согнутыми пальцами по паркету. Голос ее звучал сонно и задумчиво.

Я знал, что она не убежит, не начнет кричать и уж тем более не станет сопротивляться. Не в ее стиле. Кто из нас более сумасшедший, интересно?

Я поднялся, прикрыл входную дверь. Ника стояла в дверях, скрестив руки так, что ее груди поднимались двумя овалами над краем майки.

– Убьешь меня тоже?

– Пойдем.

– Зачем? И главное – куда? Если хочешь чего-то – можем устроить все прямо здесь.

Я покачал головой, вытер кровь с губ.

– Надо идти. Накинь что-нибудь, нам недалеко.

Почему-то я ожидал именно такой ее реакции. Ника ощупала меня медленным, внимательным взглядом, будто запоминала новые черты моего лица, все эти шрамы, впадины, бугорки, нездоровую шелушащуюся кожу, кривой нос, плохо сросшуюся нижнюю губу.

– Он заслужил. Я давно хотела это сделать.

Еще бы.

Ника скрылась в комнате, вернулась спустя пару минут в джинсах и в рубашке, застегивая на ходу пуговки. Волосы собрала в пучок на затылке.

– Как ты узнал, что мы… здесь? Мы же только сегодня переехали.

Я кивнул на дверь, позволил Нике выйти первой. Мне не хотелось разговаривать с ней прямо сейчас. Я чувствовал: если позволю словам контролировать мои эмоции, то ничего путного не выйдет. Поэтому я молча взял Нику под локоть и повел по лестнице на этаж ниже.

Знакомая дверь. Я провернул ключ. Мы вошли в серость коридора. Планировка такая же, как у новой квартиры Ники. Разве что в коридоре не лежит труп, потому что я распилил его, упаковал в мешки и сложил в багажнике авто.

– Это чья квартира? – Я заметил, что Ника нервно закусила нижнюю губу. Она считала, что владеет ситуацией, но потеряла все ниточки управления в тот момент, когда я закрыл за ее спиной дверь.

Она все еще оставалась лучшей девушкой на свете, я все еще мог смотреть на нее часами, наслаждаться ее внешностью до безумия, но – она больше не управляла.

– Одна девочка, студентка, снимает, – буркнул я. – Неважно. Она тут больше не живет, съехала… пару дней назад.

…с того момента, как я узнал, куда и когда собираются въезжать Ника и Вадик.

Ника не двигалась, разглядывая меня.

– К чему все это? – спросила она. – Это твоя месть за случившееся, да? Изнасилуешь, что-то еще сделаешь и потом прирежешь? Ты об этом мечтал весь год?

– Нет. Совсем нет. Даже наоборот. Пока я лечился, все время думал о том, что ты так и осталась несчастной.

Я тоже не спешил уходить из коридора. Позволил себе насладиться последними минутами общения.

– Я не несчастная…

– Почему же? Муж тебя не удовлетворяет, своих многочисленных любовников ты предпочла забыть. Порвала со всеми? Убежала, не оставила контактов, перестала звонить, да?

– Даже тебе…

– Этот флер романтичности уже не срабатывает. Просто прими это как факт – ты несчастна. Попытка устроить нормальную жизнь с Вадиком после произошедшего не удалась. Даже переезд в новую квартиру… всего-навсего бегство.

– Ты привел меня сюда, чтобы нотации читать?

Закусила губу, приподняла бровь, чуть склонила голову. Я почувствовал возбуждение.

За спиной Ники висело зеркало. Я видел свое отражение – и оно отрезвляло.

– Пойми же, я хочу сделать тебя счастливой. Я все понял, Ник. Я знаю, как это сделать. Пойдем.

Я снова взял ее за локоть. Ощутил запах ее духов – мягкий чайный аромат. Рот наполнился слюной. Захотелось прикоснуться к ее губам своими губами, провести языком по ее зубам.

Каждому из ее любовников хотелось того же самого. Они искали контакты Ники, пытались связаться с ней, не верили, что она исчезла навсегда… и каждый неизменно натыкался на меня.

Мы прошли в комнату, я включил свет и показал Нике то, что лежало на кровати.

– Ты же сама говорила, что идеальная мозаика – это когда каждый фрагмент на месте, когда ты видишь полную картину и наслаждаешься ее целостностью. Вот я и решил собрать тебе идеального мужчину. Из всех твоих бывших любовников. От каждого понемногу.

Ника зажала рот рукой и подалась вперед, словно падала. Я подхватил ее за талию, удержал. Нику стошнило, сквозь пальцы брызнули россыпью желтоватые капли.

– У Толика член большой, ага, вот он, – сказал я, наматывая на кулак хвост ее волос. – Сева, говоришь, любит пожестче? Ну, я решил, что его руки пригодятся, чтобы шею твою сдавливать. Кто там еще был? Найдешь все фрагменты, а? Артем качок, крутой парень, шашечки на животе, все дела. Он, сука, долго сопротивлялся.

Я разглядывал вместе с Никой ее идеального мужчину, собранного из частей тел ее бывших любовников: вымытых и аккуратно сшитых. Пришлось потратить много времени, чтобы собрать воедино никому не нужные кусочки вечности.

Я дернул Нику за волосы, задирая ей голову. Ника пыталась вывернуться, воткнуть пальцы мне в лицо, но второй рукой я плотно прижал ее к себе, так, чтобы мои губы оказались у ее горла. От Ники теперь пахло не только чайными духами, но и рвотой. Едкий запашок, который преследовал меня в больнице день и ночь. Гнался за мной в снах и видениях. Этот же запах смешивался с запахом разложения, крови, дымящихся внутренностей моих жертв. Я почти привык к нему, а потому обрадовался, учуяв его сейчас. Ника в какой-то мере вдруг стала мне еще ближе.

– Я сделал его для тебя. Наслаждайся.

Я протащил ее, сопротивляющуюся, к кровати, заломил руки, уронил лицом в подушку и крепко связал лодыжки и запястья. Перевернул. Ника плюнула мне в лицо, хотела закричать, но получила пощечину и затихла.

Не в ее стиле просить о помощи. Она ведь еще во что-то верила.

– Убери меня… от этого.

– Почему же? С каждым из них тебе было приятно.

Я пропустил еще одну веревку у нее между ног и под узелками, намотал на шею, затянул конец на металлической перекладине. Теперь, если Ника попробует дернуться, веревка затянется и перекроет кислород.

– Девять человек, – сказал я, отходя. – Ты говорила, что любишь каждого из нас. Вот тебе один за всех. Монстр Франкенштейна или как его…

На Никиной щеке расплылось красное пятно от пощечины.

– Ты сам по себе стал уродлив, как монстр, – процедила она. – Одним больше, другим меньше.

– Каждый из нас был уродлив, потому что позволял себе любить такую, как ты. Но ты ведь просила меня кое о чем, в больнице? Помнишь? Ты приходила и просила, чтобы я отпустил тебя. Но я же не мог оставить тебя совсем одну. Поэтому и подобрал замену.

Мне больше не хотелось ее целовать. Я просто разглядывал ее божественно красивое личико без изъяна, и чувствовал отрешенное равнодушие вперемешку с легким восхищением. Так восхищаются картинами или вкусом хорошего кофе.

– Знаешь, в этом идеальном человеке не хватает одной детали. Она не сильно важна, но определенно украсит общую картинку.

– Чего же?

– Тебя!

Я сходил на кухню и вернулся с молотком и пилой. Увидев, что я принес, Ника все же начала кричать. Я заткнул ей рот плотно свернутым полотенцем, потом перетянул ее правую руку жгутом, двумя крепкими ударами вышиб локоть и начал пилить между суставами, разрезая мягкую живую плоть.

Ника билась в истерике, натянутая веревка рвала кожу в кровь на ее нежной шее. Глаза вылезали из орбит, а слезы смешивались с соплями и стекали по щекам и скулам.

– А все потому, что идеал без тебя невозможен, – говорил я, орудуя пилой. – Я – один из кусочков вечности. С запахом клубничной смазки и разбитым черепом. Ты мое удовольствие, моя настоящая любовь. Я хочу просыпаться каждое утро, брать пилу и играть в сладкую бесконечную игру с твоим сексуальным телом. Добавлять детали мозаики к сложившемуся образу, что лежит рядом с нами, сшитый, источающий сладкий запах гнили. Мы станем единым целым. Все вместе.

Это проклятие или счастье, не разобрать.

Скучающий

– Справитесь? – спросила Валентина с надеждой.

– Обижаете! – Юля улыбнулась и прижала маленькую Зою к груди. – Ну какие, скажите, от нее хлопоты?

Зоя в Юлиных руках казалась крохотным розовым комочком. Недавно ей исполнилось пять месяцев. Сейчас она крепко спала, напившись смеси, причмокивала пухлыми губками, а кулачки подтянула к подбородку. Вылитый ангел.

Родители Зои в кои-то веки выбрались из дома на природу – отправились с друзьями за город, поесть шашлыков, искупаться в озере, собрать грибов и ягод. Осенняя погода располагала.

Валентина и Руслан долго не решались оставить дочку больше чем на день. За те неполные два месяца, что Юля работала у них няней, оба стабильно прибегали домой в полшестого вечера, ни минутой позже. И вот отважились.

– Скоро холода, – хлопотливо говорила Валентина, наматывая шарф поверх пальто. – Потом разве что на Новый год выберемся, правда же?.. Ну, Юля, смесь знаете где, бутылочки я прокипятила, пеленки, тьфу, что я вам рассказываю? Вы с Зоей больше меня времени проводите. Думаете, наверное, вот родители пошли. Чуть из роддома – сразу на работу…

Ничего такого Юля не думала. Зоины родители ей нравились – милые молодые люди, из поколения родившихся в восьмидесятые. Ей двадцать пять, ему около тридцати. Они снимали однокомнатную квартирку на краю Москвы, копили на ипотеку, держали на кухне в клетке попугайчика, а в комнате покрасили стены в яркие цвета, чтобы дочка, стало быть, радовалась. В общем, оптимисты, а это всегда хорошо.

Пощебетав еще немного, Валентина успокоилась, шепнула на прощание:

– Я позвоню вечером. – И они вместе с мужем выскользнули из квартиры.

Зоя чуть шевельнулась от щелчка дверного замка, но не проснулась. Она вообще была девочкой спокойной, много спала и не капризничала. Радость для родителей и счастье для няни.

Юля осторожно прошла в комнату, уложила Зою на кровать и подперла с двух сторон подушками.

Честно сказать, Юля никогда не оставалась с детьми на два полных дня, но не думала, что это будет сложно. Тем более с такой крохой. В конце концов, какие хлопоты она может доставить? Памперс поменять, накормить, вынести в коляске погулять, убаюкать – вот и все дела. А в перерывах можно заниматься чем угодно. Хоть телевизор смотреть. Хоть читать. Хоть бродить по любимым сайтам знакомств.

В свои тридцать девять Юля уже дважды побывала замужем и как-то не стремилась туда снова. Во время второго развода, совершенно хладнокровно вышвыривая вещи мужа из окна, будто действие происходило в итальянской комедии с Челентано, Юля решила, что хватит с нее семейных очагов. Общение с мужчинами можно легко ограничить случайными связями, приятельскими общениями и – иногда – сексом на одну ночь.

Вот только в России в тридцать девять лет не так-то просто наткнуться на мужчину, готового к подобным отношениям. Тут на выручку и пришло чудо двадцать первого века – Интернет. Одна подруга посоветовала сайт знакомств, где этих мужиков, готовых к приключениям, пруд пруди. Маньяков, правда, тоже много, да и психи всякие попадаются, но если хорошо фильтровать, то можно и жирную рыбку выловить. В смысле, что-нибудь нормальное.

И Юля ловила. Сначала робко, потом смелее. Научилась отсеивать, перебирать. Могла быстро определить, что перед ней за человек – женатый тюфяк, прыщавый подросток, озабоченный мачо, ну или кто еще. Типажей хватало. Самое главное – это было интересно. Ее увлекал сам процесс. Заходишь, значит, на сайт, перебираешь анкеты, разглядываешь фотографии… столько лиц, столько желаний… потом посылаешь «подмигивание» или короткое сообщение. Если отвечают – легкий флирт, женские глупости, отретушированные фото. Интернет – это все та же итальянская комедия.

Несколько раз она ходила на свидания, но быстро поняла, что общаться в виртуале ей нравится больше. Будто у нее на сайте знакомств был собственный мирок из ухажеров. Принцы на белом коне, которые столпились вокруг и добиваются руки и сердца. Такие смешные…

Юля заварила кофе, подсыпала попугаю корм. За окном набирала силу осень – желтели листья, кутались в теплое люди, на сером асфальте расплывались лужи от короткого слабого дождя. В такую погоду, конечно, не шашлыков хочется, а смотреть мелодраму. Это Зоины родители, одичавшие от резкой смены стиля жизни, готовы были хоть в Москве-реке купаться, лишь бы отдохнуть. А ей, няне, хватит заглянуть на полчасика на сайт знакомств, проверить сообщения…

Она вернулась в комнату, проверила Зою. Малышка спала на спине, раскинув ручки. Отлично. Юля села в кресло, так, чтобы видеть краем глаза ребенка, открыла на коленях ноутбук, поставила чашку с кофе на мягкий подлокотник. Спокойные часы в тихой квартире.

Проверим почту.

«Вам пришло три сообщения».

Заглянем.

Первое сообщение от какого-то парня из Челябинска. Ага. Поедем мы из Москвы в Челябинск.

Второе от удаленного контакта. Видимо, какой-то спамер.

Третье анонимное. Бывает и такое. Анонимные сообщения Юля стирала не читая. Нормальные люди анонимно не пишут.

Едва она нажала на клавишу «delete», замигал значок приглашения в чат. В нем можно было пообщаться, как в «аське», с кем угодно. Обычно Юля не тратила время на такую вот бесполезную болтовню, но сейчас подумала – а почему бы и нет? В тихий уютный вечер можно потрепать языком с кем-нибудь случайным.

Или как там у молодежи это называется? «Початиться»?

В окошке чата кто-то под ником zolte написал: Привет! Поболтаем?

Юля пожала плечами, ответила: Ну, давай

Заглянула в его профиль, обнаружила пустую рамку для фотографии, какие-то кракозябры вместо шрифта в графах «Имя» и «Фамилия». Город тоже не указан, как и год рождения. Одним словом, непонятно кто. Виртуальный озабоченный, наверное.

А ты чего сообщения стираешь? – спросил zolte.

Юля не любила оправдываться, но тут почему-то написала:

Не люблю анонимов. Чего скрываешь?

Я просто так зашел. Пообщаться. Люблю поговорить ни о чем с прекрасными дамами.

И как? Успешно?

Еще как. Вот, например, тебе сейчас пишу. Хочешь рассказать, как жизнь, что интересного?

Юля задумалась, набрала: Да как тебе сказать…

И вдруг поймала себя на мысли, что хочет написать что-нибудь еще. Поделиться с неизвестным какими-то своими мыслями. Переживаниями. О сыне рассказать. О двух замужествах. О том, как работала няней пятый год, хотя (если признаться) не сильно любила эту работу, но ничего лучшего найти попросту не могла. Да и куда соваться в тридцать-то девять?

Не отрывая взгляда от монитора, Юля начала выстукивать по клавишам: После того как Леня умотал с той курвой, я все никак не могу понять, как мне жить дальше…

Слова вырвались, будто кто-то вытягивал их из Юли, хотел, чтобы она написала их в белом окошке чата. Мысли, мыслишки соскальзывали с кончиков пальцев под сухой цокот клавиш.

А собеседник время от времени вставлял: Не может быть! или Как же так? А еще: Я бы на твоем месте…

Он умел внимательно слушать. Редкое качество для мужчины. Это Юле внезапно понравилось. Мало кто согласится так терпеливо читать чужие признания.

Она как раз писала о том, что собирается на следующий год купить какую-нибудь старенькую машину (скорее всего, в кредит), когда услышала краем уха Зоин плач.

Я на минутку, – отписалась Юля с легким сожалением. Не хотелось прерываться именно сейчас. Почему-то ей показалось, что невидимый собеседник может исчезнуть. Найти себе другую женщину и вникать в ее рассказ.

Оторвала взгляд от монитора. В комнате дрожала темнота, разрываемая бликами фонарей с улицы. Кофе остыл. Часы показывали одиннадцать ночи.

А за ноутбук Юля села в семь. Вот это время пролетело…

Она отложила ноутбук, встала, размяв затекшие ноги, подошла к кровати. Зоя вопила. Лицо ее раскраснелось, сжатые кулачки мелко тряслись, веки набухли, а из носа ползли по щекам густые струйки соплей. Судя по всему, девочка плакала очень давно. Юля растерянно пыталась вспомнить, когда родители кормили малышку в последний раз. Кажется, Валентина говорила что-то о шести вечера. В уши будто ваты натолкали. Даже детский плач казался далеким, приглушенным, нереальным.

Она включила крохотный ночник в виде божьей коровки, сходила на кухню, сделать смесь. Взбалтывая в бутылочке теплую белую жидкость, Юля слышала Зоин плач, но думала о том, что не дописала какое-то предложение.

Что-то ведь важное хотела сообщить!

Вернулась, взяла ребенка на руки, дала соску. В мерцающем полумраке перед глазами, словно остаточное явление, плавало окошко чата. Юле нестерпимо, до дрожи, хотелось вернуться к ноутбуку и вспомнить, что это она хотела написать.

Едва Зоя задремала, Юля бросилась обратно к компьютеру.

В окошке чата мигало: Ты куда подевалась? Я соску-у-учился!

Мы болтали четыре часа! – ответила Юля, испытывая облегчение оттого, что собеседник никуда не делся. – Ты еще не сошел с ума от моей писанины?

Ни капли. Вообще, я люблю слушать. Особенно красивых молодых девушек.

Ты ухлестываешь за ними по Интернету?

Я очень общительный. Могу флиртовать, могу просто слушать, могу чем-нибудь удивить.

Я тоже, знаешь ли, не лыком шита…

Легкий флирт на сайте знакомств – обычное явление. К тому же с человеком, который хотя бы грамотно пишет. Фото, что ли, попросить?

Написала: А о себе что-нибудь расскажешь?

Подумала вдруг, что не хочет, чтобы zolte уходил из чата, пока они не познакомятся поближе.

Расскажу. Обязательно расскажу.

И еще Зоя снова вопит. Мало ей, что ли, было молока?..

Юля оторвалась от экрана всего на минуту, бросила злобный взгляд на ребенка. Та лежала на кровати и плакала – до хрипа и красноты. Господи, ну почему нельзя было придумать так, чтобы детей один раз в день покормил, и все?

Вообще-то, – написал ее новый приятель, – бегать к ребенку по каждому его зову неправильно. Пусть учится самостоятельности. Жизнь – такая штука, что лучше сразу привыкнуть, что ничего не дается просто так.

Золотые слова.

У тебя есть дети?.. – спросила Юля, погрузившись с головой в мерцание монитора.

Крики ребенка сделались как будто тише. Нереальнее.

Через несколько часов ей захотелось есть. В животе заурчало. Юля тряхнула головой, боясь упустить хотя бы слово. Новый приятель рассказывал увлекательную историю из своей жизни. История была про собак и даму с коляской. Смех, да и только.

Я на секунду, – написала она.

Уверена?

Знак вопроса хитро подмигивал. В этот момент Юля поняла, что не может оторвать взгляда. Она, будто мартышка перед удавом, ждет, что же за слова появятся следом за знаком вопроса. Должен же zolte хоть что-то написать. Пару букв. Бессмысленную фразу. Что-нибудь. Ее глаза замерли в ожидании новой информации из чата.

Напиши что-нибудь, – умоляла она движениями пальцев.

Наваждение рассыпалось. Юля обнаружила, что указательный палец ее правой руки застыл над кнопкой Enter. Знак вопроса мигал. А в кровати орала, вопила, надрывалась, хрипела Зоя.

Юля вскочила, бросилась к девочке, схватила ее в охапку и встряхнула.

– Ну, сколько можно орать? – зашипела она, не обращая внимания, что на улице уже рассвет, что часы показывают половину седьмого утра. – Почему ты не можешь вести себя по-человечески, как нормальные дети?

Крохотная головка Зои откинулась назад, как у куклы. Девочка захлебнулась криком и затихла. Юля швырнула ее на кровать, взяла с подлокотника недопитую бутылочку с ночной смесью и запихнула латексную соску между крохотных губ.

– Ешь давай! Нормально ешь, чтобы не просить! Надумала тоже, постоянно орать!

Перед глазами подмигивал вопросительный знак.

Уверена ли она, что хочет отойти от монитора?

Когда Зоя, наевшись, затихла, Юля пошла в кухню и там уже поняла, что меж занавесками проскальзывают первые лучи солнца. Попугай, которого, по-хорошему, надо было укрыть на ночь, нахохлившись сидел на жердочке. Юля подсыпала ему еще корма, набрала стакан холодной воды. В висках зародилась тонкая, противная боль. Будто голову проткнули спицей.

Господи. Она общалась в чате знакомств всю ночь! Вот это приключеньице!.. Хорошо, надо бы заглянуть на минутку, попрощаться и спать. Глаза слипались. Вдобавок затекла шея.

– На минутку. Честное пионерское.

Юля сама не заметила, как произнесла это вслух. Вышла из кухни, в комнату, мимо спящей на кровати Зои, к ноутбуку. Одним глазком… что же после знака вопроса?

Буквы впились в ее глаза, будто крохотные, но очень острые крючки. Подтянули к себе.

Подсечка.

Мне скучно. Я тут один, а ты где-то бродишь. Отвлекись. Давай поболтаем.

Она не заметила, как села в кресло. Пальцы легли на клавиатуру. В уголках глаз зародилась тупая, ноющая боль. Будто крючки действительно держали ее перед монитором, не давая пошевелиться.

Как ты это делаешь?

Делаю что?

Заставляешь меня общаться с тобой.

Скажешь тоже. Мне просто скучно. Сижу, жду, когда вернешься. Хочется рассказать одну интересную историю…

Она почувствовала внезапный страх. В глазах запекло, как бывает, когда долго не моргаешь. Роговица сохнет, или что-то вроде того. Бросила короткий взгляд на часы в углу монитора: девять утра.

Куда пропало еще два часа?

В чате появлялись реплики zolte. Мелькали одна за другой, и Юлины глаза невольно бегали туда-сюда, слева-направо, впитывали информацию.

Но она ничего не запоминала.

Разве ему это было нужно?

Полдень. Будто один раз моргнула.

Вокруг сгустились тени. Так случается, когда долго смотришь, не отрываясь, в монитор. Возникает тоннельное зрение. Мир сужается до овала монитора, а вокруг – чернота.

Где-то на кровати, среди подушек и мятых пеленок, снова плакала Зоя. Ее тонкий, пронзительный плач разорвал наваждение. Девочка не ела уже больше пяти часов. Юля вздрогнула, моргнула. По щеке непроизвольно скатилась крупная слеза. Тут только Юля поняла, насколько сильно у нее затекли спина и шея. Боль разлилась по затылку, вниз, к копчику.

Господи, сколько же времени она провела без движения?

Зоя плакала. Детский хрипловатый плач. Девочка не понимала, почему няня сидит в нескольких метрах и не поворачивается. Девочка хотела есть и спать, она хотела, чтобы ее обняли и приласкали.

…и вот сижу я, значит, на рыбалке один-одинешенек. Забросил удочку, расстелил плед…

Юля попыталась встать с кресла и не смогла. Что-то ее удерживало. Приковывало взгляд к бегущим строчкам приватного чата.

Зоя плакала все громче.

Пожалуйста… – набрала Юля непослушными, затекшими пальцами.

Enter

Несколько секунд никто не отвечал. Потом появились строчки:

Знаешь легенду о скучающем человеке?

Нет. Пожалуйста, дай мне покормить ребенка.

Был такой человек, которому очень не хватало общения. Он все время тусовался по чатам, потому что скучал в одиночестве. Неинтересно одному, знаешь ли. А друзей у него не было. И вот он бродил и бродил, пока не наткнулся на сайт знакомств. Это удивительный сайт. Знаешь, сколько человек здесь действительно ищет свою вторую половинку? Два процента. Остальные заходят просто так. Они хотят потрепаться, приятно провести время, пофлиртовать. Как ты, например, да?

Крики Зои резали уши. Чернота вокруг становилась гуще. Юля попробовала закрыть глаза, но не получилось даже моргнуть.

…И вот скучающий человек решил поселиться на этом сайте. Создал странный ник, чтобы казаться моложе. Начал заводить беседы. Он не мужчина и не женщина. Он может стать тем, кем пожелаешь. Лишь бы общаться. Вроде бы интересно разговаривал. Вот только люди, которые вступали с ним в приватную беседу, очень скоро понимали, что не могут оторваться от экранов мониторов. Дело в том, что zolte очень не любил, когда его не дослушивают до конца. Он прямо бесился от злости. Перестать слушать собеседника – это неуважение. Понимаешь? То же самое, что вытереть об меня ноги. Спросить, например, можно ли отойти на минутку, не дослушав о том, как мне было хорошо на рыбалке! Неужели вы можете тратить свою жизнь на ерунду, вроде обсуждения, ах-ах, еще одного рецепта куриных крылышек или выбора «пуш-ап» лифчика под вашу мизерную грудь, но не хотите уделить пару часов тому, кто искренне нуждается в собеседнике?

Снова подмигивающий знак вопроса.

Вопли Зои. Ее хрипы. Отчаянные крики.

Часы в уголке экрана показывали три часа дня. Где-то звонил телефон.

Родители Зои в шести часах пути от города. Если они уже начали беспокоиться, если они сообразили…

zolte, я прошу тебя…

Меня прозвали скучающим человеком. Те, кто со мной беседовал, не смогли уйти просто так. Всегда дослушивали истории до конца. Чтобы я не скучал в одиночестве. Теперь тебе, моя дорогая, тоже придется дослушать.

Юля моргнула еще раз. Глаза будто наполнились мелкими осколками стекла. Никаких слез. Крики младенца в ушах.

Она читала появляющиеся предложения, внутренне содрогаясь от бесшумного плача. Крики заполнили всю ее сущность, не давая соображать. О боже, боже, боже. Налилась тяжестью шея.

Надо оторваться от монитора. Поднять голову. Сделать шаг.

Крики оборвались.

Часы в углу монитора показывали шесть вечера.

Как же сухо во рту!

Тени вокруг никуда не исчезли. Разве что сделались гуще.

Чудовищно болели шея и поясница. Руки будто одели в колючие рукавицы. Юля уже не пыталась что-либо написать. Только читала.

Увлекательную историю о рыбалке.

Интересный рассказ про таксистов.

Анекдот про кошку и бобра.

Отрывок повести о любви.

Бессвязные и бессмысленные фразочки, предложения, слова.

Любую чушь, что лезла в глаза.

А хочешь узнать, как правильно общаться с молодыми людьми?

Или, быть может, тебе очень интересно почитать о настоящем оргазме?

Без дураков, это будет самая удивительная история на свете!

…В животе что-то перевернулось, ухнуло. Юля согнулась от резкого болезненного спазма, и ее стошнило прямо на клавиатуру. Желто-зеленая слизь выплеснулась из пустого желудка на кнопки.

Хоть бы ты сгорел к чертовой матери!

Иллюзорные крючочки на глазах впились с новой силой, выдирая из уголков слезы. К горлу подступил кислый комок, отчего свело скулы.

Полночь.

Снова заворочалась и заплакала Зоя. Плач ее был слабым, уставшим. Второй день без еды. Зовет. Просит.

Ноутбук продолжал работать. На губах скопились капли желчи. Кончики пальцев распухли и покалывали.

О чем мы еще с тобой не разговаривали?

– Не надо больше, – прошептала Юля, и голос больно кольнул в пересохшем горле.

Знак вопроса мигал.

Мне кажется, ты меня игнорируешь.

Она не могла пошевелиться, не говоря уже о том, чтобы поднять руки. В затылок медленно втыкали раскаленные иглы.

Я очень не люблю, когда меня не дослушивают!

– Я больше не могу так. Отпусти…

Зоя, бедная Зоя, тонко и жалобно всхлипывала.

Если ты не ответишь, мне придется писать тебе, пока чьи-то крохотные глазки не закроются навсегда. Ты этого хочешь?

Юля моргнула, стряхивая слезы. Провела пальцами по кнопкам и обнаружила, что клавиатура не работает. Утопила несколько кнопок, ударила с силой по пробелу. Ничего. Пятнышки желчи расплывались под пальцами.

Я жду.

Она медленно потянулась к наушникам, что лежали справа на кресле. Надела.

Знак вопроса в привате угрожающе мигал.

Щелк.

В ушах негромко зашипело. Потрескивали помехи. Юля настороженно вслушивалась в белый шум, ловя себя на мысли, что умрет от страха, если вдруг услышит сейчас чей-нибудь голос. Голос zolte.

– Пожалуйста, – прошептала она в микрофон. – Ты слышишь? Отпусти нас… Что мы тебе сделали?

Ей показалось, что равномерное шипение стало плотнее и громче. Помехи участились. Сейчас сквозь шум вырвется и достигнет ушей самый страшный голос, который ей доводилось слышать. Сейчас…

Отлично проводим время, – написал скучающий человек в привате. – Я не прочь побеседовать еще немного. Слушай…

Юля хотела попросить, чтобы он прекратил. Она хотела сказать, что больше не может этого читать, что ее глаза печет так, будто зрачки жарятся на сковородке. Еще она бы сказала ему, как ненавидит слишком навязчивых идиотов, которые возомнили о себе всякое, и что она сейчас соберет волю в кулак, отшвырнет ноутбук и избавится от кошмара навсегда… Но ее взгляд бегал по появляющимся в привате строчкам, а тело безвольно согнулось перед ноутбуком.

Два часа утра.

Кажется, Зоя больше не плакала. Сколько может выдержать без еды пятимесячный ребенок?

Мне очень нравится с тобой общаться. Ты замечательный собеседник, – написал zolte. – Давай еще немного, а?

Как будто у нее был выбор.

Мир снова обрел плотную черноту, взгляд против воли сосредоточился на мониторе – а строчка чата мелькала набираемыми словами, фразами, предложениями…

– Ты не отпустишь меня? – Голос, словно чужой, вырвался сквозь пересохшие губы.

Каждое мимолетное движение вызывало режущую боль. Глаза будто высохли.

Четыре часа утра.

А должен? – спросил zolte, и Юле показалось, что его голос звучит в ее голове. Мужской, спокойный, рассудительный. – Тебе же было здесь лучше всех. Кажется, мы отлично дополняем друг друга. Мне скучно, и тебе скучно. Я готов общаться днями напролет. Ты готова читать все, что выбрасывается на просторы Интернета. От обычного трепа на банальные темы до философских рассуждений в высококультурных пабликах. Идеальная пара, не находишь?

– У меня… есть… своя жизнь.

Несколько секунд никто ничего не набирал. Шум в наушниках. Треск помех. Дымка рассвета в блике монитора.

zolte написал:

Нет у тебя больше никакой жизни. Ты будешь пялиться в экран, пока не умрешь. Я выдавлю тебя всю без остатка. Через твои замечательные карие глаза. Ты будешь умолять, плакать, задыхаться, но в конце концов только эти строчки останутся перед тобой навсегда. Ты…

Сначала в уши проник слабый, отдаленный шум.

Потом кто-то сорвал с ее колен ноутбук и отшвырнул его в сторону. Сорвались с треском наушники, зацепив щеку дужкой микрофона.

Буквы рассыпались, превратились в ничто. Юля моргнула, ощущая, как внутренняя сторона распухших век обжигает глаза, будто наждачная бумага. Темнота слегка рассеялась под натиском рассвета.

– Господи…

Попыталась встать, но не удержалась на отекших ногах и рухнула. Глаза привыкали к полумраку, где мелькал вдалеке свет божьей коровки. Различила лакированные туфли в метре от себя.

– Юлия, Юлия, что вы делали? О господи! О нет, нет, нет… – голос Валентины, хриплый, испуганный, стремительно переходящий в дикий вопль.

Наушники сползли наполовину, зацепившись за шею. Провод тянулся к ноутбуку. В наушниках все еще шипело, ворчало и потрескивало.

Кажется, сквозь шипение и треск доносился слабый далекий голос. Он спрашивал:

– Уверена, что не хочешь продолжить это знакомство?

Уверена? Уверена? Уверена?

Юля содрала наушники и отшвырнула в сторону. Из глаз неудержимо текли слезы. Еще очень хотелось пить. До безумия.

Она перевернулась на спину и увидела над собой Зоиного отца. Лицо его было чересчур бледное даже в сумраке.

У кровати стояла Валентина. Она прижала руки к губам и вопила, вопила, вопила.

Юля боялась подняться. Боялась посмотреть на кровать. Боялась увидеть Зою.

Ну почему, почему так сильно колотится сердце в ушах, а перед глазами мелькает угрожающе знак вопроса?

Потому что zolte, этот долбаный скучающий человек из Интернета, может оказаться прав!

Он же очень точно написал.

Юля поднимет голову, посмотрит на кровать, увидит Зою и поймет, что нет больше никакой жизни. Ни у нее, ни у крохотного беззащитного младенца.

Химия

1

Иногда я смотрю, как Леся сидит в кресле – сгорбившаяся, с трясущимися руками, с пустым взглядом выцветших глаз, устремленных в пустоту, – и размышляю о том, существует ли вечная любовь?

Фотография: нам по двадцать пять лет, берег моря, сочный, наполненный красным, закат. Я захватил фотоаппарат, сделал девять кадров. Получился один. На фотографии Леся улыбается и щурится, выставив руку с раскрытой пятерней.

Ничего общего со старухой, руки которой трясутся так, словно где-то внутри на полных оборотах работает дрель.

Ей нужно полчаса, чтобы добраться из комнаты в кухню. Тихое шарканье тапок, цокот зубов, ударяющихся друг о дружку, скрипучие вздохи, тихие проклятия – вот чем насыщены наши дни. Два человека, запертых в старости.

Последние семьдесят с лишним лет я сижу в инвалидном кресле у окна и смотрю на улицу. Мне интересны любые мелочи – капли дождя на стекле, свет в окнах небоскребов, новенькие электромобили, паркующиеся под управлением искусственного интеллекта, молодые люди, обменивающиеся гаджетами у кофейни. Я могу часами наблюдать за тем, как осыпаются осенние листья с деревьев. Все, что угодно, лишь бы забыть на мгновение об окружающем мире.

Когда я все же поворачиваю голову, то вижу привычную до тошноты обстановку из прошлого (встроенный шкаф, старая кровать на кривых ножках, тумбочка, ламповый телевизор, укрытый белой тряпкой, словно покойник, бра, кресло, торшер у батареи, старые ковры – один на стене, второй на полу), вижу Лесю и спрашиваю сам себя: неужели это и есть любовь? При взгляде на нее внутри меня что-то поднимается, рвется сквозь дряблую кожу наружу, сквозь глаза, рот и ноздри, царапает коготками ненависти, причиняет невыносимую боль.

Иногда я знаю ответ на свой вопрос. Иногда – нет. Чаще всего хочу его забыть. Потому что страшно.

2

Фотография: мы с Лесей в ресторане на берегу моря. Я помню загорелого до шоколадного цвета мужчину, которого попросил сделать фото. Леся прижалась щекой к моей щеке. Я же приобнял ее за хрупкое обнаженное плечо. Мы улыбаемся.

Леся часто оставляет у меня на коленях альбом, открытый именно на этой фотографии. Спрашивает скрипучим голосом:

– Помнишь, как мы встретились? Ты только что отслужил и собирался неделю пить на побережье, чтобы забыть армию. Валялся на гальке, обгорал, был красный как черт и постоянно с похмелья. А я приехала с подругой в Сочи в короткий отпуск…

Мы столкнулись в уличной кабинке для переодевания. Банальная сцена знакомства. Мимолетные взгляды, робкие улыбки. Я зашел после Леси и, пока переодевался, увидел в щели между досок блеснувшую серьгу. Ковырнул пальцем, поднял. Сережка была в форме змейки, проглотившей свой хвост. Почему-то я сразу решил, что это ее сережка.

– Ты обошел весь пляж, чтобы найти меня, – говорит Леся. – А я сидела в кафе на свежем воздухе, курила и читала книгу. Потом ты подсел, показал сережку, предложил выпить вина. Сережка была не моя, но от вина я не отказалась. Потому что, о боги, я влюбилась с первого взгляда.

Я никогда не верил в любовь с первого взгляда.

– Посмотри, какие мы здесь счастливые. Помнишь эти пять дней на море? Самые лучшие дни в нашей жизни.

Я не могу оторвать взгляда от фотографии. Она наполняет мое сердце любовью и горечью. На глазах – слезы. Мне хочется хотя бы на мгновение вернуться к прежней жизни, в которой я мог двигаться и говорить. Тогда бы я взял эту фотографию – и еще десятки других в альбоме – смял бы и засунул Лесе в горло. Заставил бы ее съесть. Фото за фото.

Но я всего лишь старый калека, который плачет. Проходит несколько минут, мысли путаются. Мне кажется, что жизнь – хорошая штука. Я прожил ее с улыбкой на устах.

О да, дорогая. Мы будем любить друг друга до смерти.

2.1

Пять дней на море. Те самые романтические сопли, которые называют химией между двумя людьми. Я дарил цветы и угощал сладким. Она лучезарно улыбалась, поправляла солнцезащитные очки и как будто размышляла, поцеловать меня или нет. Мы съездили в горы, напились в гостинице, а потом проснулись утром в одной постели, чувствуя себя раскованными и бесстыдными. Она надела мою армейскую майку и так и ходила по номеру, наслаждаясь легкой пошлостью случившегося. Ее потрескавшиеся пухлые губы были теплыми и пахли смородиной.

Пресловутый курортный роман, не разбирающийся во вкусах и именах, в привычках и внешности.

У нее было роскошное тело – это банальность. Мы болтали обо всем, не боясь неловких моментов, угадывали мысли друг друга и не удивлялись желаниям, словно знали о них заранее. Ей нравилось то же, что и мне. Мне импонировали ее ум и возможность найти позитив в любой мелочи. Мы не просто сплелись горячими потными телами, но, кажется, сцепились крючками душ – чем-то нематериальным, фантомным.

Потом пришла пора прощаться.

Мы стояли на вокзале, среди запахов дешевой еды и сигаретного дыма, машинного масла и гари, окутанные звуками людской суматохи, паровозных двигателей, музыки, бормотания диспетчеров, лая собак.

Леся достала блокнот и ручку. Вырвала лист, протянула мне с просьбой записать адрес и телефон. Я написал, не сводя с Леси взгляда. Она протянула другой листок – со своими координатами.

– Позвони, как доберешься, – шепнула, прикоснулась губами к моим губам, а затем шепнула что-то о любви и вечности.

Я прижал Лесю к себе, старательно изображая грусть, а сам подумал о том, что через два дня приеду домой, к жене и дочери – и начну новую жизнь.

Блокнотный лист я выбросил, едва зайдя в вагон. Морок развеялся.

2.2

В первом письме Леся сообщила, что сойдет с ума, если я не позвоню ей.

Между нами химия, писала она, нельзя вот так рвать чувства и отношения. Разве пяти дней было мало, чтобы понять, насколько мы близки друг другу?

Я сразу пожалел, что дал ей настоящий адрес. Казалось глупым и неловким осознание того, что я вообще завязал курортный роман с намеками на продолжение.

Повезло, что жена уехала с ребенком к родителям и конверт обнаружил я. Письмо, конечно же, осталось без ответа.

Через несколько недель Леся появилась на пороге моей квартиры.

В ней не осталось ничего от очаровательной и милой девушки, с которой я познакомился на курорте. Волосы были растрепаны, давно не мыты и походили на солому; в уголках раскрасневшихся глаз виднелись морщины; губы потрескались, на подбородке ссадина, небрежная одежда, изгрызенные ногти.

– Ты мне врал! – заявила она, дыхнув алкоголем. – Никакой вечной любви, да? Тебе вообще на все наплевать. Уехал и забыл! А я… переживала. Добиралась. Все бросила, мать твою. И примчалась!

Я завел ее в квартиру, усадил в кухне и начал отпаивать чаем. Жена была на работе (да, я снова думал о том, как мне везет). Конечно, Леся тут же увидела фото на обеденном столе: я, Ксюша и дочь в пеленках у меня на руках. Выписка из родильного дома два года назад. Улыбки и счастье.

– Женат?

Мне нечего было сказать. Леся швырнула кружку с чаем об пол и выскочила из квартиры, похожая на обезумевшую ведьму, невесть как угодившую в наш мир. Запах ее духов витал в квартире до самой ночи.

На следующий день Леся пришла вновь – прекрасно помню мимолетную раздражающую мысль, что надо что-то сделать с этими ее посещениями.

На этот раз она выглядела спокойной и ухоженной. Волосы скрыла под платком, накрасилась и надела тонкий сарафан под стать знойной жаре на улице. Никакого алкоголя. Только грусть в глазах – застывшая драматическая тоска. Наверное, Лесе в детстве отлично удавалось манипулировать родителями.

– Нам надо все обсудить, – сообщила Леся, переминаясь с ноги на ногу на пороге квартиры. – Сходим куда-нибудь?

Через двадцать минут мы сидели в кафе, пили чай и разговаривали. Она задавала вопросы – я отвечал. Мы общались около двух часов. Одна кружка чая сменялась другой. Я убеждал ее, что никакой химии не существует, что нельзя полюбить вот так сразу и навсегда, что она молодая и красивая девушка, которая легко найдет себе парня лучше. Она соглашалась, стирала слезы, отрицала, соглашалась вновь.

В конце разговора Леся вынула фотоаппарат и спросила:

– Можно сфотографирую? Один раз, на память. Считай, что это твой прощальный подарок.

Я был не против. Щелчок, прокрутка пленки.

Фотография: за моей спиной окно, сквозь которое льются лучи летнего солнца. Видно дерево с густой, налитой изумрудной мякотью листвой. Я изображаю на лице что-то вроде улыбки. Губы натянуты, видны передние зубы. Лоб вспотевший, волосы прилипли к вискам. Глупое выражение лица, на котором читается усталость. Скорее бы все закончилось.

Но это было только начало.

2.3

Через неделю после того, как мы расстались в кафе, Леся прислала открытку. Словно мимолетом, небрежно и легко, она писала, что добралась до родного города, все у нее хорошо, лучше быть не может.

Еще через неделю я получил новую открытку. С лицевой стороны рисунок – улыбающаяся рожица медвежонка Умки. С обратной – ровный почерк, слова любви, «я соскучилась», «может быть, ты когда-нибудь ответишь» и несколько строк бытовой чепухи, выветрившейся из памяти.

Через неделю пришла новая открытка. Леся сообщала, что купила солнцезащитные очки, потому что старые, представляешь, забыла в автобусе по дороге на работу. Вот смеху-то!

Потом пришла еще одна. Ровно через неделю. Я ждал ее и дважды заглядывал в почтовый ящик, испытывая противоречивые чувства нетерпения и злости. Мне пришлось скрываться от Ксюши и читать открытку украдкой в туалете, но – черт возьми! – ужасно хотелось узнать, что же написала Леся в этот раз.

И еще одна открытка через неделю, плотно войдя в мое расписание жизни. Леся проявила фотографии с моря. Отличные, светлые, радостные. Жаль, что любовь не бывает вечной.

Через неделю я стоял у почтовых ящиков на первом этаже и нервно выкуривал одну сигарету за другой. Получил. Сухие строчки о ее жизни. Съела несвежий салат в ресторане. Опоздала на работу. Пила кофе с лучшей подругой. В конце короткое слово: «Скучаю».

Прошла неделя, а новая открытка не появилась.

Еще неделя.

И еще.

И тут я понял, что постоянно думаю о Лесе. Какие бы мысли ни ворочались в голове, чтобы ни происходило, я неизменно раз за разом возвращался к Лесе. Мне стало не хватать ее голоса, почерка, смеха, запаха духов, растрепанных волос, потрескавшихся губ и взгляда, интонаций ее голоса и тепла. Нежности ее любви, которая сквозила в каждой строчке, выведенной в полученных открытках.

Я много ночей ворочался в постели без сна, размышляя о том, как был бы счастлив, если бы рядом лежала Леся. Иногда она приходила во сне. Мы занимались страстным сексом – я просыпался с торчащим колом членом, вспотевший и раздраженный. Марево сексуальной страсти рассеивалось, мир становился прежним, и это было хуже всего.

Внезапно вылезло множество мелких вещей, делающих совместную жизнь с Ксюшей неудобной. Я обнаружил, что у нее противный смех. Она слишком требовательна. Секс с ней стал вялым и редким. Мы спим в разных концах кровати, а еще она постоянно перетягивает одеяло на себя и жалуется на холод в квартире. О, как же она отвратительно чистила зубы! Как жутко смеялась над глупыми шутками – особенно когда пересказывала мне перлы своих коллег по работе.

Мелочи появлялись одна за другой, цеплялись друг за дружку, нарастали как снежный ком.

Когда это стало невыносимо, я пошел на почту, купил открытку и торопливо, мелким почерком – чтобы больше влезло – написал Лесе слова любви, признание собственной зависимости, а потом предложил встретиться.

3

Мы прожили с Лесей пять самых счастливых, безоблачных, страстных и замечательных лет. Иногда так бывает – сначала делаешь неправильный выбор, а потом находишь вдруг запасную тропинку, бежишь по ней, путаешься в лабиринте сомнений, суеверий, страхов и выскакиваешь на нужный путь, тот самый, с которого когда-то сошел.

Наша жизнь в какой-то степени походила на книги. Я переехал в другой город, к Лесе, сменил работу, мы обзавелись друзьями и разными жизненными мелочами, которые нравились нам обоим. Леся отлично готовила и была самой лучшей любовницей в мире. Я хорошо зарабатывал, поднимался по карьерной лестнице и мог ночами напролет рассказывать интересные истории. Она лежала у меня на коленях, когда мы смотрели фильмы. Я приносил ей завтрак в постель на выходных. Она учила меня водить машину.

Наш альбом стремительно заполнялся фотографиями – светлыми, как семейная жизнь.

Наверное, один фотоальбом сменился бы другим, потом еще одним, к пятидесяти годам у нас была бы стопка альбомов, тематически разделенных по временам и датам. Такие есть в каждой приличной семье. Мы бы показывали детям свою молодость и с нежностью ностальгировали о прошлом. Дети бы вкладывали свои фото в другие альбомы и показывали бы нам. Фотоальбомы с воспоминаниями – идиллия современной жизни.

…Все было бы так, как расписала Леся в своей безоблачной жизни, если бы спустя пять лет после развода, в середине жаркого августовского лета, я не встретился со своей первой женой.

Ксюша каким-то образом нашла мой номер, позвонила и попросила увидеться. Ее извиняющийся, чуть дрожащий от волнения голос вдруг напомнил о прошлом. Словно ветер всколыхнул давно осевшую пыль и под ней блеснули яркие и сочные образы.

Ксюша ждала меня за столиком в кафе.

Я невольно залюбовался ее красивым овальным личиком, вспомнил о тонком шраме над правой бровью, который мне нравился, а еще вспомнил, как любила Ксюша, когда я брал ее сзади за плечо ладонью и целовал в шею. У нее мурашки бежали по коже, можно было делать с ней все, что пожелаешь.

– Привет. – Я сел за столик и заказал кофе. Отметил, как Ксюша… не постарела, а повзрослела. Черты лица огрубели, появились морщинки, вокруг глаз потемнели круги. – Отлично выглядишь.

Ксюша положила передо мной фотографию. Повзрослевшая дочка. Похожа на меня, но от мамы, без сомнения, взяла самое лучшее. На фото ей было чуть больше семи лет.

– Красавица, – сказал я, и тут же из глубин воспоминаний всплыло имя: Лена.

– Она умирает, – сказала Ксюша, а затем, подавшись вперед, в порыве, схватила мою руку и торопливо заговорила: – Ты сначала выслушай, хорошо? Я слишком долго тебя искала, чтобы вот так просто… Мне надо, чтобы ты подумал и поверил! Лена умирает, и никто не знает, от чего. Я все перепробовала, в Москву ее возила, много денег потратила, очень много, но у тебя ни копейки не просила. Алиментов хватает, не жалуюсь… но… лучшие врачи ее смотрели. Никто не смог поставить диагноз. Пожимают плечами, понимаешь? Потом мне тут посоветовали заглянуть к одной… гадалке, что ли? Вроде ведьмы. Она на воске посмотрела и сразу определила, что это другая ведьма забавляется. Решила Лену на тот свет отправить, а потом и меня. Знаешь, что за ведьма? Леся твоя, вот кто. Я еще тогда подумала, что не может так быть, чтобы мужик просто взял и ушел из семьи, обрезал все ниточки, перестал общаться. А тут сразу все на свои места встало.

Что-то в голосе Ксюши меня пугало. Это ее выскользнувшее безумие.

– Чепуха какая-то… Допустим, ведьма. Только допустим. Зачем ей вас убивать? Что это даст?

Ксюша крепче сжала руку, словно боялась, что я растворюсь сейчас в воздухе.

– Ты дослушай. Ты бы вернулся, если бы не приворот. Леся тебя приворожила, отрезала от нас. Не дает видеться, вычеркнула дочь из твоей жизни. Потому что боится, что, как только ты начнешь с нами общаться – сразу приворот спадет. Вот она и… Заставила тебя переехать в другой город, наложила морок…

Я вздохнул. Посмотрел в ее бегающие глаза, полные отчаянного безумия. Вспомнил, как обожал смотреть на Ксюшу, когда она спит. Говорят, это лучшее проявление любви. На Лесю я почему-то так не смотрел…

– Ну, хочешь, к вам приеду? Давай, а? Тебе не на кого опереться. Больная дочь, все дела. К гадалкам, ведьмам всяким как раз и ходят, когда больше не к кому. Правильно, что меня нашла. Я что-то тоже, как свинья, забыл обо всем на свете… Приеду, поговорю с Леной. Хочешь?

Ксюша покачала головой:

– Она тебя уже и не помнит почти. Ты когда последний раз появлялся?

Пять лет назад, сразу после развода. А потом собрал вещи и рванул к другой, ни о чем больше не вспоминая. Лене тогда было чуть больше двух.

Ксюша вздохнула, отпустила мою руку:

– Леся меня не подпускает. Я ей звонила, искала ее. Адреса вашего не знаю… Попроси ее, чтобы отпустила нас. Поразвлекалась и хватит. Столько лет прошло. Я на тебя не претендую, понятно же. Пусть даст пожить.

Ксюша внезапно расплакалась, и мне показалось, что нет ничего милее, чем ее лицо в слезах. Захотелось обнять, прижать, почувствовать ее голову у себя на груди, провести рукой по волосам…

– Леся никогда…

– А ты проверь, – перебила Ксюша. – Возьми фотографию. Мне сказали, что она поможет. Вспомнишь нас, отвлечешься от приворота. Мне не нужно, чтобы ты возвращался. Надо – чтобы поверил, понимаешь?

Мне не хотелось верить. Обида проигравшего – так звучала ее история.

Я взял фотографию, засунул во внутренний карман куртки.

– Ты ради этого ехала? Ради истории про ведьму?

– Если это поможет спасти дочь – то да.

3.1

Домой я добрался через час. Леси не было. Ее субботний день обычно расписан по минутам – встреча с подругами, кружок вязания, кружок лепки, заехать к родителям, пройтись по магазинам и только потом домой. Леся вела активную жизнь. Несколько раз в год она улетала в Европу – туристические походы, леса, горы, какие-то костры на пляже, концерты…

По дороге я несколько раз доставал фотографию, которую дала Ксюша, разглядывал. Незаметно, как прохлада летним вечером, пришли воспоминания, давно забытые эпизоды из жизни, наполненные теплотой и любовью.

Я забирал Ксюшу и Лену из роддома. Собственной машины не было, пришлось просить друга, который приволок с собой баллон с газом и упаковку шариков – сто штук. Мы торопливо накачивали шары до выписки, а когда Ксюша появилась на пороге, разом запустили их в небо. Я подбежал к жене, взял на руки крохотную дочь, и мы втроем смотрели, как разноцветные шары уплывают вдаль над крышами домов.

Еще я вспомнил, какие замечательные кексы делала Ксюша. С глазурью и кремом.

Как мы обнимались ночами, какая у нее гладкая, бархатная кожа. И любовью мы занимались нежно, неторопливо – в отличие от Леси, которая была неудержимой в постели, готовой на самые буйные эксперименты.

Я зашел в пустую квартиру, разулся и бесцельно бродил по комнатам. Выдвигал полки шкафов и тумбочек, перебирал белье, разглядывал содержимое ящиков на антресолях и на балконе, добрался до кухни, где тоже все внимательно осмотрел. Я не знал, что ищу и зачем. Мне вдруг захотелось найти какое-нибудь доказательство Ксюшиных слов. Восковые свечи, остроконечную шляпу, гадальные карты – что еще может принадлежать ведьмам? – волосы жертв, например. Именно сейчас показалось, что в этом есть смысл.

Леся застала меня в тот момент, когда я разбирал тумбочку под телевизором.

– Что-то потерял?

Я поймал ее мимолетный взгляд на лежащую на полу фотографию.

Улыбка.

– Зай, что происходит?

Почему-то показалось, что она сразу все поняла. То есть ей не надо было объяснять причину моего странного поведения. Она и правда была ведьмой.

– Ты правда это сделала? – спросил я, продолжая сидеть на ковре у телевизора. – Приворожила, да? Заставила полюбить. Я только сейчас вспомнил про эти твои открытки, которые приходили раз в неделю. И ты меня сфотографировала… А еще что сделала? Как там у ведьм принято? Подсыпала что-нибудь в чай. Зелье приворотное или еще какую штуку?

Она продолжала улыбаться, застыв на пороге: руки убраны в карманы плаща – ее худой фигурке очень шел этот плащ, – на запястье болтается сумочка, оперлась плечом о дверной косяк. Волосы распущены, лежат на плечах, закрывают тенью лицо.

Я взял фотографию:

– Смотри! Это моя дочь. Ее Леной зовут. Я при тебе хоть раз о ней вспоминал? Не припомню. И знаешь что? Она болеет! У нее какое-то… колдовство, что ли? Смертельная болезнь, о которой никто ничего не знает. Ксюша говорит, будто ты ее прокляла.

– Прокляла. Ага. Смешное слово.

– Это правда?

Мне вдруг нестерпимо захотелось стереть с ее лица улыбку. Как будто в улыбке было дело. Впервые за годы нашей совместной жизни я почувствовал к этой женщине ненависть и отвращение.

– Как ты это делаешь? – спросил я. – Расскажи! Почему я живу с тобой?

– Может, потому, что мы любим друг друга?

– А я смотрю сейчас на фотографию и понимаю, что любил их. Их, понимаешь? Ты – это мимолетный роман в Сочи, но не любовь всей жизни. Как у тебя получилось?

И вот тут улыбка исчезла. Леся рванулась ко мне, выхватила фотографию, смяла ее, разорвала и швырнула через плечо ворохом хлопьев.

– Значит, так, любовник хренов! – зашипела она, упав передо мной на колени, почти коснувшись губами моих губ. – Мне эти твои заскоки ни к чему. Мы – семья! Любим друг друга до конца жизни, счастливые и прекрасные, понял? Я не позволю какой-то шавке из Питера разрушать нашу жизнь. Передай ей, что, если еще раз сунется – я и ее уничтожу, в пыль сотру, собакам скормлю на перекрестке.

От Леси повеяло холодом, и я впервые заметил, что радужки у нее оранжевого цвета. Столько лет жил – и только сейчас заметил. Будто кто-то снял с ее лица маску, развеял флер влюбленности.

Ее руки легли мне на плечи. Я понял, что не могу двигаться, не могу отвернуться. Холодные потрескавшиеся губы коснулись моих губ. Язык скользнул по зубам. Показалось, словно внутри рта извивается змея. Ногти впились сквозь рубашку, разодрали кожу. И еще… как будто это была не Леся, а кто-то другой. Кто-то внутри ее тела выглянул сквозь эти оранжевые глаза, коснулся меня губами, дыхнул смрадом и холодом.

А я ничего не мог сделать. Я превратился в восковую фигуру.

Поцелуй длился несколько секунд, а потом Леся отстранилась. На лице – приклеенная улыбка со складочками в уголках губ.

– Дорогой, – сказала она, слизывая капли крови с ноготков, – пойдем на кухню, разбирать покупки.

3.2

На следующий день после случившегося Леся купила фотоальбом.

Первая фотография: годовщина нашей свадьбы. Нет более счастливой пары на свете, чем я и Леся. Мы сидим за столом, держимся за руки. Крупный план. У меня взъерошены волосы, у Леси наивная, милая улыбка. Когда я смотрю на фотографию, кажется, что это настоящая любовь. Другой ведь не бывает, верно?

Леся наполнила альбом нашей жизнью, застывшей на глянцевой бумаге.

– Тебе надо посмотреть, – говорила она. – Ты сбился с пути. Надеюсь, вспомнишь то хорошее, что было в нашей жизни, и поймешь, как много для меня значишь.

Я подчинился, потому что боялся ее. Ночью в ванной перед зеркалом я разглядывал шрамы на плечах. А еще казалось, что холод прилип к моим губам. Я не мог его стереть, смыть, содрать.

Фотографии в альбоме, хронологический порядок. Пять лет – мы счастливы. Я не мог вспомнить, когда мы ругались, выясняли отношения, делали что-то за спинами друг друга или просто не находили общего языка.

Холодок сошел с губ, будто его не было, будто я не пытался стереть его зубной щеткой в темноте ванной много часов назад. Я почувствовал себя нелепо, вспомнив о вчерашней сцене. Что на меня нашло? Почему я обезумел? Только ли дело в том, что встретил бывшую жену?

– Кризис семейной жизни, – подсказала Леся, словно читала мысли. – Ты долго копил что-то в душе. Может быть, я тебя чем-то обидела, может, как-то заслужила такое отношение. В любом случае, мне кажется, надо понять, что наша семья – лучшее, что могло случиться.

Я сказал:

– Прости!

И Леся меня простила, потому что знала искренность слов.

4

Это какая-то форма раздвоения личности.

Я вспоминаю и забываю, люблю и ненавижу, хочу вырвать с корнем прошлую жизнь или же, наоборот, по осколкам собираю ее в надежде склеить и сохранить.

Точка отсчета – тот день, когда передо мной лег альбом, набитый фотографиями. В нем невозможно найти фото, где нам больше тридцати лет. Словно жизнь за пределами этого возраста оборвалась. Только я и Леся. В обязательном порядке улыбчивые, держащиеся за руки, целующиеся, что-то празднующие. Наша жизнь соткана из веселья и любви.

Загвоздка в том, что на самом деле этого больше нет.

В одной жизни мне кажется, что я люблю Лесю. Лучше нее нет никого на свете. Мне нравится тембр ее голоса, походка, смех, изгиб бровей, плечи. Мне нравится, как она поддерживает разговор или как засыпает на кушетке у телевизора, отвернувшись лицом к окну. Я обожаю, когда она придумывает разные вещи, чтобы разнообразить быт – везет меня за город на шашлык, покупает эротическое белье, устраивает внезапную вечеринку с друзьями. Я не замечаю ее изъянов. Она идеальна. Мы состаримся и умрем в один день, как в сказке.

В другой жизни… однажды позвонила бывшая жена и сказала:

– Лена умерла.

Мое счастье рассыпалось на осколки. Я подхватил куртку и выскочил из дома, ничего не сказав Лесе. Мчался словно псих, не замечая, что нарушил правила, превысил все допустимые пределы скорости. Открыл окно, в салон ворвался ветер и стал срывать с меня, словно перья, воспоминания о призрачной ведьмовской любви.

Когда я добрался до гостиницы, где остановилась Ксюша, мир перестал быть прежним. В потоке льющегося света я пересек холл, поднялся на нужный этаж, постучал в дверь.

Ксюша сильно постарела. Голубые ручейки вен скользили по щекам и шее, под глазами налились синяки, а на лбу собрались красные точки, сыпь.

Она бросилась мне на шею, рыдая.

– Как это произошло? Что случилось? – Вот и все, что я смог произнести.

– Я же говорила про проклятие! – Ксюша отстранилась, внимательно посмотрела мне в глаза. – Ты не помнишь? Ты не помнишь того разговора?

Что-то темное всплыло в голове, воспоминания завязли в болоте, будто что-то вонючее, вязкое тащило их на дно, подальше от света.

– Как давно?

Мы всё еще стояли на пороге. Ксюша взяла меня за ворот, затащила внутрь.

– Ты действительно успел забыть? Прошло всего полтора года. Я несколько раз пыталась тебе дозвониться. Приезжала к этой… к твоей жене… Ты понимаешь, что вообще происходит?

– Проклятие, – эхом повторил я. Все, что крутилось в голове. – Кажется, начинаю вспоминать. Она меня держит при себе. А вас хочет убрать. Так?

– Ей удалось.

Голос Ксюши дрожал, но держалась она более-менее уверенно. Я чувствовал, как у меня от напряжения начинают зудеть пальцы. В тесном одноместном номере стало вдруг нестерпимо душно, но вместе с тем откуда-то возник холодный привкус на языке и губах.

– Расскажи все, что рассказывала раньше. Мне надо вспомнить. Я не понимаю, что происходит.

Ксюша вздохнула, прошлась по номеру кругом, будто осматривалась.

– Тебя увели из семьи. Приворожили, – сказала она. – Это случилось почти семь лет назад. И, судя по всему, продолжается до сих пор…

…В квартиру я вернулся ночью. В нагрудном кармане были спрятаны фотографии. Несколько штук, чтобы наверняка. Теперь я точно знал, чего следовало опасаться.

Леся спала. Я зашел в комнату и увидел ее силуэт на кровати. Свернулась клубочком, отвернувшись к стенке. Раньше мне нравилась эта ее поза. Сейчас же я подумал, что Леся похожа на змею.

Я разделся и нырнул под одеяло, в привычное тепло, в гнездышко. Провел ладонью по обнаженной женской коже, погладил ее грудь, некрепко сжал плечо.

– Где ты был? – едва слышно спросила Леся. Ее холодный и скользкий шепот заставил меня вздрогнуть.

Она знала все. Каждую минуту моей жизни.

Вместо ответа я привлек ее к себе, обвил руками, уперся подбородком в висок. Мне показалось, что я слышу биение Лесиного сердца. В каком-то злом, неестественном порыве я прижал Лесю крепче, навалился сверху и начал душить. Большие пальцы нащупали дрожащие вены. Одеяло соскользнуло, вспотевшую спину облизал холодный порыв сквозняка. Леся вцепилась ногтями мне в щеки, я почувствовал, как они скребут по коже, оставляя окровавленные бороздки. В дрожащем сумраке света уличных фонарей мне хорошо было видно ее прекрасное лицо с кривой ухмылкой, выпученными глазами – как будто сморщенное, смятое, словно кусок ткани.

Мы возились в тишине. Прерывистое дыхание – это все, что мы могли себе позволить.

Леся изгибалась подо мной, как в порыве страсти, как любила в жаркие ночи, била ногами по кровати, хлестала меня по лицу и барабанила кулаками в грудь. Я же, навалившись, душил, вминал пальцы в мягкую шею, молился, чтобы этот кошмар быстрее закончился.

В какой-то момент Леся издала горлом протяжный булькающий звук, тело ее выгнулось, напряглось и обмякло. Я заметил движение в темноте, потом что-то тяжелое ударилось об мою голову, внутри черепа хрустнуло, перед глазами вспыхнули белые круги, и я потерял сознание.

4.1

Врачам Леся сказала, что произошел несчастный случай. Над нашей кроватью висело овальное зеркало – наследство от бабушки, которое жалко было выкидывать. И вот ночью хлипкое крепление треснуло и зеркало упало.

На самом деле все было не так. Я помнил холод, раздирающий легкие, разбивающий позвонки. Ногти, расцарапавшие кожу и плоть. Помнил скользкий раздвоенный язык, проникающий в горло. Обрывочные воспоминания – безобразный страх, сковавший тело. Холод поселился во мне. А вместе с ним кое-что еще.

Меня нашли в осколках на кровати, с пробитой головой, истекающим кровью. Я лежал в коме почти полторы недели, в реанимации, среди умирающих стариков. Все это время Леся провела рядом, сжимая мою ладонь. Каждый раз, когда кто-то заходил в палату, оранжевые глаза Леси наполнялись слезами. В другие моменты она гладила мои пальцы, проводила свернутым уголком полотенца по моим вискам, лбу и щекам и говорила.

– Мы с тобой навсегда вместе, – говорила Леся, и каждое ее слово ледяной иголкой пронзало мне мозг. – Разве ты еще не понял? Это судьба. Так сказали карты. У меня от бабушки остались. Хорошая колода, проверенная. Я раньше размышляла, стоит ли тебя удерживать, но теперь поняла. Надо… – Кто-то заходил в палату, Леся всхлипывала, прижималась холодными губами к моим губам. Я чувствовал пульс ее души. Шептала: – Еще до того, как ты меня обманул в Сочи, не сказал про жену и ребенка, я решила, что наша любовь – навеки, хочешь ты того или нет. Ведьмы влюбляются один раз. Ты действительно хороший муж, а я – признайся – отличная жена. Если бы ты все делал правильно, не было бы у нас проблем. Что теперь? Ты, кажется, все еще хочешь вырваться? Так я тебе скажу. Колдовскую любовь нельзя разрушить. Ты мой счастливый муж. Навеки.

4.2

Что-то у меня случилось с позвоночником, развился частичный паралич, я не владел левой половиной тела, с трудом двигал правой рукой и не мог ходить. Вместо связной речи изо рта вырывались хрипы и стоны, так что я предпочитал молчать. Леся забрала меня из больницы после полугода реабилитации. Мы ехали в автомобиле по осеннему городу, и все, что я мог делать, это смотреть в окно, разглядывая сверкающие лужи на дорогах и горсти желтых листьев, спешащих по своим делам вместе с порывами ветра.

– Понимаю тебя, – говорила Леся. – Я бы тоже сошла с ума от такой ситуации. Ну, ничего, скоро все пройдет. Рана затянется. Воспоминания – штука мягкая как пластилин. Всегда можно слепить из них что-то новое. Останется только холод в твоих костях. Это безнадега. От нее не избавиться, прости.

Леся подняла меня в квартиру, провезла по темному коридору на кухню и оставила возле окна. Я слышал, как она хлопает дверцами шкафа. На столе в кухне лежали россыпью старые игральные карты. У них были обтертые сальные края, почти стершиеся рисунки, бледная краска. Еще пахло свечами и чем-то горелым. В кухне как будто стоял, не развеиваясь, дымок.

Леся вернулась, бросила мне на колени фотоальбом.

– Вспомни, как мы были счастливы. Может, сто раз подумаешь, прежде чем кидаться на любимую жену.

Я не пошевелился, наблюдая за Лесей взглядом. Тяжело было осознавать, что тело больше мне не подчиняется. Словно наружу вывернули тряпичную безвольную куклу.

Леся прошла по кухне – одетая в короткие шорты (чересчур короткие), майку и тапочки. Заварила кофе, щелкнула зажигалкой, закурила.

– Не хочешь? Я сама.

Она небрежно пододвинула табуретку, села рядом, открыла альбом. Увидела, что я не реагирую. Взяла ладонью меня за подбородок и с силой дернула вниз.

Тряпичная кукла. Я подчинился, потому что по-другому не мог.

– Смотри. Вот они мы. Улыбаемся. Помнишь?

Струя дыма ударила в лицо. На глазах выступили слезы, сорвались и разбились о фотографию.

– С тобой навеки, мой дорогой. Чего бы мне это ни стоило!

Потом она расставила на столе свечи, зажгла их, задернула шторы, и мне стало казаться, что темнота сгустилась по углам и шевелится, словно выжидает что-то.

Леся докурила, небрежно стащила майку, сбросила тапочки и расстегнула молнию на шортах. Я почувствовал, что начинаю возбуждаться. На висках проступили капли пота. В штанах стало безобразно тесно.

Леся заметила, ухмыльнулась и, отвернувшись, картинно сняла шорты, а за ними и трусики. Теперь она была полностью обнажена. Блики света лизали ее тело. Темнота обволакивала.

– Теперь ведь нет смысла прятаться, да? – спросила Леся, игриво посмотрев на меня через плечо. – Ты будешь сидеть здесь много-много лет, а я продолжу жить несомненно хорошей и красивой жизнью.

Она потянулась к шее, зацепила пальцами складки кожи и вдруг принялась стягивать ее с себя, словно еще одну майку. Кожа пошла волнами, взбухла, поползла вниз. Под ней обнажалось что-то другое. Темное, бесформенное, скрюченное. Леся мяла старую кожу, отлепляя ее от новой, стаскивала слоями, которые падали к ее ногам. Затем она взялась за подбородок и рывком содрала себе лицо.

Я хотел закричать, но лишь сдавленно засипел, чувствуя, как колотится сердце. Я видел расползающуюся по морщинистому лицу плесень, капли гноя, собирающиеся на щеках, веках и кончике носа, видел ошметки рваной кожи на губах и огромные оранжевые глаза.

– Нравится? – она улыбнулась, обнажив частокол гнилых острых зубов. – Нравится, да? Любовь слепит, знаешь ли. Влюбленные люди столько всего не замечают…

Она перешагнула через ошметки кожи, исчезла в коридоре, а затем вернулась – на четырех конечностях, словно собака, цокая когтями по полу, ловко перебирая руками и ногами. Во рту у нее было что-то зажато. Ребенок. Или щенок. Что-то завернутое в тряпье, с торчащими клочками волос. Из коридора тянулась дорожка из капель крови. Я застонал так громко, как только мог. Где-то внутри головы заболели ледяные иглы. Едкий ком тошноты подобрался к горлу. Если меня сейчас стошнит – о, если это случится! – я захлебнусь собственной блевотиной и больше никогда не увижу ничего подобного…

Леся подбежала в угол между раковиной и посудомоечной машиной, села, раздвинув ноги, сплюнула ком в тряпье перед собой и вдруг принялась разрывать ребенка (Щенка! Щенка!) на куски. Плоть рвалась с чавкающим звуком, а Леся запихивала ее в рот и ела, громко чавкая.

– Как много ты не замечал, да, муженек? – хихикала она незнакомым голосом, вытирая кровь с подбородка.

А я смотрел и мечтал о смерти.

5

Она шаркает тапочками, когда идет из кухни обратно в комнату. Старая ведьма Леся.

На тумбочке у кровати стоит стакан с вставной челюстью. Это пережиток прошлого, сейчас можно сделать отличные протезы, но Леся решила остаться в том времени, когда была молодой и красивой.

Пластмассовые десна искусственной челюсти давно покрылись черными пятнами и воняют, но Леся раз за разом запихивает их в рот, прежде чем начать говорить. А болтать она любит. Грезить о нашей вечной любви.

Я сижу у окна и разглядываю улицу. За много лет она почти не изменилась. Все так же стоят припаркованные на тротуарах автомобили, появляются и исчезают деревянные домики и горки на детской площадке, мелькают суетливые люди, сидят на скамейках бабушки, которым никогда нас не пережить.

– Мы умрем в один день, как в сказке, – как-то раз сказала Леся. – Это ведь так романтично!

Правда, она не могла сказать, когда же мы наконец это сделаем.

Раз в месяц на протяжении семидесяти лет Леся сдирала с себя кожу, обращаясь в нечто, и уходила на охоту. Она и раньше так делала. Сколько себя помнила. Ее научила мама, а маму – бабушка. Секрет вечной жизни, рассказывала Леся, в крови младенцев. Только они делают ведьм бессмертными… бессмертными, но не вечно молодыми.

Настоящая кожа старела за нее – растягивалась, тускнела, покрывалась трещинками и венами, блестела от пота и жира. Она вбирала в себя настоящий Лесин возраст. Леся старела вместе со мной. Но при этом мы оставались бессмертными вместе. Она скармливала мне часть добычи против моей воли. Забиралась с ногами на меня и запихивала в рот кусочки окровавленной плоти, проталкивала пальцами в горло, ждала, пока я не смирюсь и не начну жевать. Леся хотела, чтобы наша любовь длилась вечно.

– Моя мама прожила двести двенадцать лет, прежде чем истлела окончательно и попросила ее сжечь, – говорила Леся, заботливо прикасаясь кончиками пальцев к моим губам. – Она была влюблена в какого-то европейца, разносчика булок, мучилась с ним, конечно. А вот мне повезло. Я счастлива. Даже в старости, даже в этой проклятой квартире.

Почти каждый вечер Леся доставала альбом и листала фотографии, заставляла забывать о прошлой жизни, внушала, что мы счастливы. По-настоящему. Без оговорок.

Фотография: мы лежим на каменистом пляже в Сочи. Пятилетие свадьбы. Щуримся от солнца. Видна тень от зонта. Небрежно разбросаны вещи, пластмассовые стаканчики. Лежит полупустая бутылка виски. Хорошее время. У Леси оранжевые глаза. Если всмотреться, можно увидеть в глубине ее зрачков бездонную и вечно голодную тьму…

Леся не знает, что, когда ее нет дома, я толкаю кресло здоровой рукой, подъезжаю к входной двери, долго прислушиваюсь к звукам снаружи. Сердце бешено колотится. Каждый раз мне кажется, что Леся стоит с обратной стороны и тоже вслушивается. Потом я въезжаю в комнату, подкатываюсь к шкафу и нащупываю приклеенный к задней стенке конверт.

Я вытаскиваю фотографии одну за другой и разглядываю их. Лица первой (настоящей) жены и дочери заставляют мое сознание встряхиваться, будто мокрого пса, сбивать наваждение приворота, возвращаться к ясности ума и осознанию того, что же на самом деле происходит. Пальцы становятся влажными от пота. Дыхание учащается. Я думаю о том, что могу проехать в кухню, открыть все колонки с газом, дождаться Лесю, а потом зажечь спичку. Я примерно представляю, что будет дальше. Это все химия. Я сгорю заживо в проклятой квартире, из которой не выбирался много лет. Леся тоже – что неимоверно радует. Мы умрем в один день, как она и обещала. О нас даже напишут в какой-нибудь газете. Мол, очередные старики забыли выключить газ. Сколько лет же им было? Даже не верится, что столько живут…

Фотографии шелестят в моих руках.

Я мог бы поехать на кухню прямо сейчас.

Или год назад.

Или два.

Или, когда позвонил Ксюше, чтобы просто услышать ее голос, а услышал, что ее больше нет. Умерла от быстротечной и редкой лихорадки через год после смерти дочери. Прошлое осталось там, где осталось.

Но я не могу ничего сделать. Потому что мы с ведьмой любим друг друга. То, что сидело внутри Леси, и то, что росло внутри меня. С каждым съеденным кусочком мертвой плоти я чувствовал, как что-то зарождается во мне, что-то темное, тяжелое, страшное и холодное. Оно росло каждый год, набиралось сил, взрослело. Оно любило ведьму, что пристраивалась на коленях и листала альбом. Оно любило ее запах изо рта, склизкие волосы, кривые зубы, впалые глаза и заросшие паутиной брови. Оно хотело жить вечно. А я не мог сопротивляться. Потому что знал, что наступит день, когда два дряхлых тела, израненных старостью, болезнями, и временем, рассыплются в прах и выпустят наружу что-то новое.

Я смотрю на газовую плиту, а черное прожорливое нечто управляет моим телом. В конце концов я сдаюсь и еду к окну, в которое пялюсь много лет.

Я помню все, что случилось со мной за это время. Мог бы забыть, но предпочитаю помнить. Добровольная пытка внутри сознания.

Химия, и ничего больше.

Умеренность

1

Она позвала из темноты переулка – и это было удивительно и странно.

Я блевал за углом бара «Хулиганс», исторгая непереваренные сосиски, китайскую лапшу, маринованные грибы и свиные уши вместе с литрами дорогого вишневого пива, которое на вкус было так себе, но зато помогало мне стремительно избавляться от мерзкой улыбки.

На глазах застыли слезы, из носа капало. Казалось, я сдохну прямо здесь, на морозе, в тусклом проулке центра города. Я был пьян до того отвратительного состояния, в котором мысли делаются вялыми и рваными, мир перед глазами плывет, хочется прислониться вспотевшим лбом к ледяной стене (о, какое же это удовольствие!) и остаться в таком положении навсегда. Мне нравилось.

– Иди сюда. – Я никого не увидел сначала, а только услышал бархатный женский голос. Будто меня звал призрак, будто это сам город снова решил развлечься со своим верным слугой. – Два шага в переулок, ну же. Не стесняйся.

Я несколько раз шумно противно отрыгнул. Мне стало стыдно за самого себя, за такое поведение, за то, что в который раз напиваюсь в одиночестве, блюю и точно знаю, чем закончу этот вечер. Предсказуемо приеду домой, свалюсь сначала в горячую ванну, потом в кровать и буду спать выходные напролет, изредка просыпаясь, чтобы заказать еду и пиво. Буду шлепать босыми ногами по квартире, выходить на балкон, чтобы покурить, и в голове будет тяжелая густая чернота. Иногда мне будет казаться, что я умер, но фальшивая улыбка в отражении зеркала снова и снова напомнит – ты живой! И никуда от этого не деться.

– Ты кто? – слова вырывались вместе с отрыжкой.

В этом районе, пусть и недалеко от Невского, всегда было полно бомжей, которые облюбовали тесные проулки, тупики, дворы-колодцы, мусорные баки. Пять метров от оживленной улицы – и можно угодить в декаданс алкашей, панков, безработных, азиатов, да кого угодно, кто не желает показываться на глаза людям в этот холодный пятничный вечер.

Она вышла под свет фонаря, улыбаясь. Девушка лет двадцати, аккуратненькая, ухоженная, с розовыми волосами, выбивающимися из-под шапки, с колечком в ноздре, в короткой юбке и в курточке с пуховым воротником.

– Давай пойдем, согреешься, – произнесла она.

– Я не замерз.

Девушка походила на недорогую проститутку. Мне доводилось их видеть, и – чего уж – пользоваться. Корпоративный дух и все такое. Шеф любил заказывать таких вот двадцатилетних, кровь с молоком, беспокойных и агрессивных, сексуально просвещенных больше нас.

На курточке у нее был нарисован треугольник, а в центре – сердечко с надписью: «I love City».

– Брось, тебя всего трясет. Духовно. Где-то внутри. Я же вижу.

Она подошла, и я увидел ее большие красивые глаза, наполненные светом. Нет, не проститутка.

У проституток не бывает такого чистого взгляда. Скорее – неформалка, из тех, кто приезжает в город, начитавшись о Серебряном веке, бродит по старым улочкам, питается энергетикой прошлых лет, пьет дорогой кофе, курит сигареты, сидит на подоконниках в старых доходных домах и коммуналках, пропадает дни напролет в модных лофтах и творческих пространствах. Я называю их мотыльками, тянущимися к свету.

То, что надо.

На лбу у девушки, аккурат между бровей, светилось фосфорическое зеленоватое солнце – нелепая татуировка, скорее всего, временная. Потому что нужно быть чокнутой, чтобы сделать такую татушку навсегда.

– Пойдем. Тут недалеко. У меня глинтвейн, и подруга играет на скрипке.

Я закашлялся, стирая с носа и с губ едкую желчь.

– Романтика. И ты каждого так к себе приглашаешь?

– Только тех, кто замерз.

Она протянула ладонь в перчатке с обрезанными пальцами. Я позволил девушке потянуть меня за собой. Под ногами хрустели осколки стекла и бетона, за спиной отдалялись звуки автомобилей и гуляющей толпы, фонари исчезли, и стало совсем темно. Я видел только мягкое зеленоватое солнце, которое время от времени поворачивалось в мою сторону.

Где-то действительно тонко заиграла скрипка. Что-то из классики, я плохо разбираюсь.

– Вот и пришли!

О, этот голос в темноте.

Чьи-то пальцы легли мне на плечи, и даже сквозь пальто и свитер я почувствовал тонкие острые ноготки.

Солнце взмыло в воздух. Теплые губы коснулись моих губ.

Вокруг ухмылялся город. Он любил мотыльков.

А потом меня стошнило.

2

Хочу признаться: я циничный, наглый, самовлюбленный тип, который ненавидит людей.

Мне тридцать три года, я директор филиала крупной компании, у которой шесть офисов по России и еще четыре в Латинской Америке.

Я зарабатываю тем, что улыбаюсь людям. Улыбаюсь постоянно: когда звоню по телефону, веду деловые беседы, отрабатываю сделки, составляю спецификации, выставляю счета, встречаюсь на обедах, ужинаю в ресторанах, засыпаю с кем-нибудь в незнакомых постелях, просыпаюсь и снова звоню по телефону. В моей работе нет долгих перерывов. Я всегда на связи, мил и доброжелателен, от меня приятно пахнет, я одет во что-то дорогое и иду в ногу со временем, выбрит, причесан, с подстриженными ногтями и в блестящих туфлях. Готов помочь, подсказать, выслушать, написать, успокоить, обрадовать и сопереживать.

А где-то внутри меня трепещут обрывки изодранной души. Как поэтично, да? Но это правда, ничего похожего на метафору.

На работе мне платили за улыбки, за хлопки по плечам и за возможность написать в WhatsApp в любое время дня и ночи. Я надевал улыбку перед пробуждением и снимал ее, когда засыпал. Хотя, кажется, даже во сне мои губы непроизвольно разъезжались в стороны, обнажая искусственные (о, давно искусственные) зубы.

Улыбка вымотала меня. Признаюсь, в начале карьеры я честно, искренне хотел всем понравиться.

Когда мне было двадцать четыре, я только что переехал из Пскова в Город и устроился на работу в компанию, мною двигало что-то неуловимо прекрасное, духовное, чистое. Что-то, что я давно затолкал в темные уголки сознания и что никогда уже, наверное, не вытащу.

Я даже не могу подобрать подходящее определение тому чувству. Мне не нужны были карьера, заработок, дорогой автомобиль, золотые запонки и искусственные зубы. Я просто хотел ощущать себя нужным.

Это желание быстро прошло. Через полтора года я стал главой филиала в Питере, взял квартиру в ипотеку и принялся натягивать улыбку на лицо помимо воли, потому что так требовали работодатели.

А когда я стал улыбаться под копирку, то понял, что все вокруг делают точно так же.

Циники.

Как-то на корпоративной вечеринке за городом один мой бывший приятель в половине пятого утра рассказал мне о Городе. Мы стояли на крыльце дома, кутаясь в пледы, были безнадежно пьяными и немного оглохшими от музыки, которая гремела за нашими спинами из гостиной.

– Пойми, дружище, Город не любит тех, у кого есть душа, – бормотал приятель, то и дело покашливая, отрыгивая и заливая в себя очередную банку пива. – Это монстр. Он создал вокруг себя флер романтики, создал иллюзию, будто сюда можно приезжать и быть самим собой, раскрываться, творить, что хочешь. Но на самом деле это не так. Разные творческие людишки прилетают на его свет и гибнут. Город сжирает их искренность, вытаскивает с потрохами…

Где-то на этом месте приятель расстегнул ширинку, вытащил из штанов член и начал отливать прямо с крыльца, целясь в мангал, на котором недавно жарились шашлыки. Зашипели угли, в черноту ночи поднялись завитки белого дыма.

– Здесь нет людей с чистой душой и совестью. В Городе живут, как у Достоевского, униженные и оскорбленные. Ты можешь быть сколько угодно писателем, поэтом, актером, романтиком, можешь любить людей или природу – Город не оставит тебе шансов остаться человеком. Оглянуться не успеешь, а ты уже офисный хомяк, бригадир на стройке, воротила бизнеса или развозчик пиццы в желтом костюмчике и с рюкзаком на спине. Сечешь?

– Я не поэт и не писатель.

Приятель ухмыльнулся, будто знал обо мне что-то этакое, тайное.

– Я ж и говорю. Их здесь нет и быть не может. Город давно всех сожрал. А когда он становится голодным – забрасывает сети снова. Выманивает мотыльков.

Он был прав.

Город сожрал мою наивность (вместе с душой) через два года после переезда.

С тех пор я начал взбираться на его вершину с упорством альпиниста, для которого Эверест – конечная точка успешной жизни. Мне стало наплевать на отстающих, на романтиков и влюбленных, на слишком впечатлительных и медленных, на эмоциональных, добрых, замкнутых, эгоистичных, открытых, искренних и наглых. Я обращал внимание только на карьеристов, которые могли свергнуть меня. С карьеристами пришлось разбираться отдельно, но в конце концов я забрался так высоко, что не видел больше земли под ногами.

Примерно в это время я начал пить.

Знаете, иногда такое случается – когда все цели достигнуты, приходит разочарование. Выучив язык, совершенно не хочешь на нем читать. Пробежав марафон, завязываешь с бегом навсегда. Заработав полмиллиарда, скучаешь по дешевой шаверме из рук небритого и заспанного таджика.

Алкоголь – как самый быстрый способ сорваться вниз хотя бы на короткие выходные. Это штамп, от которого не избавиться. Выученная назубок мантра: хочешь расслабиться – пей! Особенно когда больше нечем залить пустоту.

Сначала я пил в компании друзей-менеджеров. Мы взяли за правило расслабляться после работы в барах Петербурга. Каждую пятницу, с семи вечера до бесконечности. Один бар за другим. Начинали там, где подавали хорошие стейки, потом перемещались туда, где можно было отведать редкого пива, дальше по пыльным улочкам Города, мимо узких каналов и рек, по разбитым тротуарам к караоке, бильярдным, стриптиз-клубам.

Потом у меня не стало друзей. Чем выше у тебя должность, тем меньше вокруг тех, с кем хочется отдыхать. Офисные сотрудники превратились в безликий обслуживающий персонал. Кто-то уволился, кто-то перестал общаться, с кем-то я сознательно разорвал все отношения, потому что у босса не может быть знакомств с подчиненными.

Так тоже случается.

Иногда я слышал зов Города, поднимался на крышу бизнес-центра и сидел на парапете, свесив ноги. В такие моменты я не улыбался, незачем было. Я высматривал другие бизнес-центры, других людей, похожих на меня, безумных альпинистов, покоривших темного северного зверя.

Город шептал: «Ты навеки мой!»

Какой ценой? Хватит ли всех заработанных мною денег, чтобы выкупить разорванную в лохмотья душу и вернуть человеческий облик?

Он шептал: «А надо ли тебе это?»

Действительно, хотел ли я спускаться обратно? Мне было хорошо тут, пусть и в одиночестве: Город любил меня – он любит только победителей. Кажется, мы произвели равноценный обмен. Душа в обмен на возможность сидеть вот так, свесив ноги, в компании низкого неба с низкими же тучами и невидимыми хозяевами жизни, которые так же, как и я, ни о чем больше не жалели.

Равных мне по должности в Городе не осталось. Где-то в столице сидели топ-менеджеры во главе с собственником бизнеса – безликие воротилы с миллиардными состояниями. Они молча высылали мне графики роста, планы продаж, квартальные срезы, мотивационные программы, отчеты, балансы, сроки. Их маркетологи звонили мне, чтобы согласовать акции. Отдел кадров сбрасывал резюме. Главный бухгалтер писала в WhatsApp, флиртуя. Это был совсем другой мир, который меня почти не касался.

Раз в два-три месяца из того мира приезжал Шеф – коммерческий директор, имя которого я постоянно забывал. Шеф привозил в серый дождливый Город лоск столичного богатства. Он снимал дорогой отель на Московском проспекте и отрывался несколько дней подряд, без перерывов, на грани, с проститутками, алкоголем и наркотиками. Обручальное кольцо он снимал в первый же день, клал его во внутренний кармашек дипломата и из примерного семьянина, делового человека и уважаемого бизнес-партнера превращался в одурманенную водкой и кокаином свинью. Мне приходилось быть рядом. Это была моя работа, которая приносила универсальный доход. Я становился тем самым безликим обслуживающим персоналом, который выполнит любую прихоть Шефа, стоит щелкнуть пальцами.

Иногда мне хотелось его прирезать – провести ножом от уха до уха и смотреть, как он хрюкает, елозя ногами в луже собственной крови. Принести в жертву Городу.

Но потом я вспоминал, что Городу не нужны такие жертвы. Город питался другими людьми.

Я брал нож и выходил на охоту.

3

Ее звали Марина, ей было двадцать два года, и она занималась сексом так, будто каждый половой акт был последним в ее жизни.

Крохотная комната в коммуналке на втором этаже старого доходного дома была совершенно непригодна для секса. За стенами в соседних комнатах жили подруги Марины, они всё слышали. Старая кровать, от которой пахло плесенью и сыростью, скрипела в такт нашим движениям. Ногой или рукой запросто можно было зацепить стол, тумбочку, книжные полки, табурет – все, что лепилось одно к другому, обступало, нависало, будто безмолвные наблюдатели приглядывались и прислушивались к нам.

А Марина царапала ногтями мою грудь, громко стонала, просила крепче сжать ее бедра, двигалась, двигалась разъяренно и с бешеным животным напором, затем рычала, взрываясь, колотила по стене кулаком, царапала, стонала вновь и наконец падала мне в объятия, судорожно трясясь.

– Держи крепче, – шептала Марина, шумно и часто дыша. – Не отпускай, не отпускай, вот, сейчас…

Мы кончали вместе. Удивительно, как же она умела контролировать оргазм.

У меня кружилась голова.

Потом Марина вскакивала с кровати, закутывалась в халатик и бежала по длинному темному коридору в ванную. Я лежал в одиночестве – и каждый раз в бесконечной череде последних двух недель – размышлял о том, как повезу Марину в свой офис.

В ту самую первую ночь, когда мы занимались сексом в грязном тупике подворотни, укрывшись от окон и фонарей хламом из гниющих досок, старых диванов, разбитых телевизоров и изъеденных молью советских ковров, – тогда я понял, что Город хочет Марину не меньше моего. Я услышал его голодный Зов и согласился – да, эта девушка что надо.

Перед глазами мелькало зеленое фосфорное солнышко. Остальное сжирала темнота.

– Угадал! – шептал я тогда ей на ухо. – Ты из тех неформалок, которые все еще верят в высокое искусство и не растеряли искренности, да?

Она ничего не отвечала, потому что была занята делом – трахалась.

А я ведь действительно угадал.

Марина жила в коммуналке на Измайловском проспекте, с окнами на грязный и пыльный Обводный канал. Наверное, в этом была какая-то особенная романтика.

В четырех других комнатах обитали ее подруги – студентки, музыкантши, поэтессы, все те, кто оседает на задворках Города, бесконечно стремясь к самосовершенствованию. Искренние души, прилетевшие на тусклый свет романтического Города. Мотыльки, еще не подозревающие, что свет бывает смертельно опасным.

Сама Марина шила вещи на заказ для интернатов и домов для престарелых. Платили ей копейки, но Марина работала не ради денег, не ради карьеры и не для того, чтобы взобраться на вершину. Марина хотела нести в массы добро.

– Я верю, что изначально все люди добрые, – говорила она. – Их портит социум, навязанные стандарты, стремление разбогатеть, властвовать. Неумеренность во всем обнажает пороки. Но если смотреть в корень, каждый человек уникален и добр. Просто иногда нужно притормозить и осмотреться.

Она не подозревала, что говорит шаблонами, которые давно были переварены Городом и превратились в бессмысленную чепуху.

Конечно, я умалчивал об этом, не желая портить Марине настроение. Я не хотел, чтобы она перестала улыбаться и выгнала меня. Мне приходилось согласно кивать, радовать ее и вставлять какие-нибудь несущественные комментарии.

– Конечно, солнышко, – говорил я, натягивая дежурную улыбку. – У меня полно примеров таких людей. Их еще можно исправить, если заглянуть в корень. Добра в них навалом…

– Ты ведь и сам богат, да? – спрашивала она. – Ты не тяготишься богатством?

– О, я скромняга по сравнению с некоторыми. Шеф, например, держит парк дорогих автомобилей и недавно купил третью квартиру для своей любовницы.

– Твой Шеф просто пожиратель доброты. Никакой пользы для людей. Живет для себя, потакает своим прихотям. Он ярко светится, показывая богатство, и привлекает разных паразитов. Кормит их. Делает жирными и ленивыми. А это плохо.

Я улыбался и кивал, не уточняя – для кого конкретно плохо?

Квартирка, в которой жила Марина, была убогая, да и все ее подруги тоже были убогие в своем блаженстве. Они пили зеленый чай, подолгу заваривая его в фарфоровом чайничке, ужинали фасолью и грибами, разговаривали о Маяковском, трагедии Петрограда, смерти Мандельштама. На общей кухне всегда горели ароматические свечи, пахло так, что слезились глаза. В ванной комнате местами отвалилась плитка со стен, а ванна была в ржавых въевшихся подтеках. Унитаз заклинивало, и он не смывал, в трубах громко урчало. Зато по ночам, далеко за полночь, одна из подруг начинала играть на скрипке, и эти божественные звуки разносились по коммунальной квартире, затекали из-под двери мне в уши, заставляя ворочаться и вспоминать прошлое, заставляя копошиться внутри и искать лоскутки оставшейся души.

Под мелодии скрипки мне снилось, будто я светлячок, набитый золотыми монетками. А вокруг меня – бесформенные паразиты, копошащиеся в темноте. Я долго и бесполезно искал дорогу, ту самую, которая должна привести меня к настоящему бескомпромиссному счастью. Но вместо дороги находил Марину, она говорила мне – ты слишком безудержен в своих желаниях. Ты монстр.

Мне даже не хотелось спорить.

Я был лишним в этой квартире. Казалось, я сорвался с вершины и стремительно падаю в вонючую клоаку. Обычно я падал по пятницам: привет, Город, дай выпить, позволь вываляться в грязи твоих подворотен, потерять память из-за алкоголя, проснуться с проституткой и выбраться обратно, наверх, в бизнес-центр, с крыши которого виден весь мир.

Но в квартире Марины я чувствовал, что падаю бесконечно.

Я начал приходить в коммуналку каждый вечер после работы. Приносил с собой дорогое вино, стручковую фасоль, филе индейки. Усаживался на скрипучий диван у круглого стола. Пил терпкий зеленый чай. Слушал разговоры. Я ждал зова Города. Ждал, когда он позволит действовать.

И потом зов прозвучал.

Через две недели после знакомства я взял Марину под локоть и повел на улицу.

– Люблю гулять по ночам! – оживилась она. – Со мной давно никто не гулял.

Мы шли вдоль Обводного канала, по узкой замерзшей тропинке, куда-то в пыльную темноту. Мне надоело, я вызвал такси и повез Марину в центр.

– Зачем ты позвала меня той ночью?

Она повела плечом, разглядывая мелькающие за окном пятнышки фонарей в отражении реки.

– Ты был несчастный и одинокий. Как раз в моем вкусе.

– Жалеешь ущербных?

– Не говори глупостей. Ты не ущербный, а потерявшийся. Ты сошел с дороги и не знаешь, как вернуться обратно.

– Где-то во мне тоже есть доброта?

– Ты и так добрый.

Мы остановились у дорогого ресторана на Невском. Я провел Марину за столик, заказал водки. Сказал, расстегивая верхнюю пуговицу на воротнике и оттягивая галстук:

– Я не добрый, Марина. Я циничный и наглый, коварный и ублюдский. Я такой, каким ты меня встретила тогда, в подворотне. Я не был несчастен, а просто перепил. Это разные вещи, да?

Она смотрела на меня с улыбкой.

– Я за то, чтобы все цели были достигнуты, а все задачи – решены, – улыбнулась Марина. – Высшая точка наслаждения человека – добиться всего, чего он желал. Если ты хочешь добиться всего таким способом, что ж, не буду останавливать.

– А у тебя какая цель и какие способы?

Я мимолетно разозлился. На эту Маринину улыбку, на ее невинный взгляд, на татуировку солнца на лбу, которую не видно было при свете, но зато она светилась в темноте. Еще на плоском животе Марины, вокруг пупка, была другая татуировка – голубой треугольник. Бессмысленный, светящийся треугольник.

Она вздохнула, закручивая розовые волосы указательным пальцем. Потом сказала:

– Я хочу вытащить из тебя невозможность компромисса и жажду саморазрушения, а потом запихнуть туда любовь к жизни, доброту, умеренность.

Мы несколько минут молчали. Мне нечего было сказать, я вдруг растерялся от ее слов. Стащил галстук через голову, расцепил запонки, убрал в карман.

– Ты очень странная, – буркнул я, когда принесли водку и две тарелки теплого салата. – Мы с тобой из разных миров.

– Знаю. Ты не почувствовал этого, когда блевал в подворотне? Я сразу поняла. Мы пересекли границы в темноте и слились воедино.

– Странная, – повторил я, налил водки и выпил.

Впервые за много лет моя искусственная улыбка сползла не во сне, будто намокший грим, и обнажила истинное лицо. Я разглядывал Марину, не скрываясь, сделавшись настоящим. Тем самым парнем, которого сожрал Город.

Марина тоже налила себе полную рюмку, но не пила, а смотрела на меня.

– Нравлюсь? – спросил я. – Такого ты хочешь полюбить?

– Стараюсь смотреть в корень, – ответила она, выдохнула и опустошила рюмку.

4

Мы подъехали к бизнес-центру за полночь.

– Это здание принадлежит моей компании. А я здесь – босс.

Мне не хотелось хвастаться, но слова вылетали сами собой – заученные фразочки для женщин, у которых сносит крышу от дорогих автомобилей, брендовых шмоток и толстых кошельков.

Холодный ветер завывал на пустынной улице, греб снег и швырял его в лицо.

– В прямом подчинении – две тысячи человек, – говорил я, ведя Марину к стеклянным дверям. За нашими спинами тяжело вздыхал зимний город. – И еще примерно столько же по найму, на удаленке или приходящий персонал. У меня кабинет на самом верхнем этаже. Как пентхаус. Я властелин Города, понимаешь?

Марина кивнула, разглядывая кабинку лифта изнутри. Поднимались в молчании, затем прошли по широкому коридору сорок второго этажа. Я открыл дверь кабинета и пропустил Марину вперед.

Самые дорогие шлюхи теряют волю, заходя в мой кабинет. Самые крупные клиенты на мгновение замирают, осматривая его. Шеф из Москвы, как правило, ухмыляется и заявляет, что я денди, как Онегин, – и меня непременно пристрелят когда-нибудь. Он плохо знает классику.

Марина обыденно произнесла:

– Красивый вид на залив! Сделаешь кофе?

Мне захотелось крикнуть: «Что с тобой не так? Почему ты не такая, как все? Почему ты не удивляешься мини-гольфу, настоящему камину с дровами, плазменному телевизору во всю стену, аэрохоккею и дивану, который по размерам едва ли не больше твоей комнатки в коммунальной квартире? Почему ты просто хочешь кофе, когда видишь барную стойку и десяток бутылок с дорогим алкоголем?»

Но я не закричал, а пошел и сделал Марине эспрессо без сахара, как она любила.

Она же стояла у окна и долго разглядывала ночной Город.

– Мы пожили в твоем мире, а это мир мой, – сказал я, стоя сзади и не решаясь дотронуться до обнаженного Марининого плеча. – Мир альпиниста, забравшегося на Эверест. Если мы поднимемся на крышу, то окажемся в самой высокой точке Города. Он будет у наших ног.

Дух захватывало каждый раз, когда я об этом думал.

Город звал меня из черноты ночи. А я всегда подчинялся его зову.

– Тебе это нравится? – спросила Марина. – Банальщина и предсказуемость. Огромный кабинет, дорогая мебель, понты из девяностых. Ты как ребенок, стащивший папин кошелек и оказавшийся в детском магазине. Скупил все, что попалось под руку.

– Разница в том, что я уже не ребенок.

– И все же. – Она повернулась. – Тебе действительно это нравится?

В темноте у нее на лбу снова загорелось зеленое фосфорное солнышко. Я вспомнил, какая у Марины прекрасная бархатная кожа, какие нежные губы и упругая грудь. Но я не мог заняться с ней сексом в кабинете, здесь было слишком много смерти.

– Я жрал заварную лапшу, откладывал деньги на метро и снимал комнату в дешевой панельке, – сказал я. – Больше не хочу. Ни во имя светлой души, ни во имя чистоты помыслов. Городу не нужны люди, которые шьют одежду или играют на скрипке. Ему нужны те, кто хочет стать артериями, проводниками, альпинистами. Только вперед и вверх.

Я натянул профессиональную улыбку и снова стал боссом, повелителем жизни.

– Наверное, мы не подходим друг другу. Мы слишком разные.

– И что ты предлагаешь?

Я пожал плечами, делано кривляясь, будто хотел придумать глупую шутку, да не успел. Взял Марину за плечи, потом за шею и принялся душить.

Обычно я убиваю женщин, подходя к ним сзади. Так удобнее подавлять сопротивление.

Но Марина была особенной. Я хотел смотреть ей в глаза, хотел увидеть, как они погаснут.

Город прильнул к стеклу с обратной стороны, размазав лицо влажной снежной росписью. Город хотел эту жертву, он давно ждал ее.

Марина улыбнулась. Я чувствовал, как ломаются хрящи под моими большими пальцами, чувствовал, как бешено пульсирует сердце. Но Марина продолжала улыбаться.

Из ее приоткрытых губ вырвался хрип.

Она крепко сжала мои запястья, впилась ногтями в кожу. На висках проступили крупные вены. Секунда – и все лицо Марины покрылось дрожащими голубыми венами.

– Глупец, – шепнула она.

Я готов был поклясться, что именно шепнула, хотя ни единого звука не вырвалось из ее рта.

А потом за спиной Марины раскрылись два больших красных крыла.

– Что?..

С невероятной легкостью Марина сломала мне запястья и развела руки в стороны.

Желудок подпрыгнул к горлу и выплеснул на пол остатки теплого салата. Я отступил на шаг, разглядывая сломанные кисти с дергающимися пальцами. Я еще не чувствовал боли, но чувствовал, как она зарождается мелкими искорками в затылке.

– Что?..

Зима за окном будто взбесилась. Стекло дрожало от ударов ветра и снега, чернота мельтешила тысячами огней. Город рвался внутрь, Город хотел жертву.

И вот тут боль распустилась как цветок, скрутила мое тело в тугой ком, заставила упасть на колени. Марина подхватила меня, перекинула через плечо, как маленького ребенка, и понесла прочь из кабинета.

Она быстро поднялась по лестнице на крышу, толкнула плечом дверь, оказалась во власти стихии. Темнота набросилась на Марину. Я видел, как трепетали перья в ее огромных красных крыльях. Еще я видел дорожку из крови, которую оставляли мои изломанные кисти. Почему-то я думал про охрану, про то, как они найдут меня здесь завтра утром – мертвого. Город мне не поможет. Он помог однажды, забрав душу в обмен на настоящую улыбку, но вряд ли придет на помощь сейчас. Я для него – пешка, а не король. Найдет другого.

– Я умру? – Слова вырвались сами собой.

– Конечно нет, дурачок, – ответила Марина.

Она переступила через парапет и сорвалась с крыши вниз. Ветер захлестнул меня и содрал кожу холодным шершавым языком. Я закричал от боли и ужаса, а потом потерял сознание.

Мне приснились твари с огромными крыльями. Они летели под плотной пеленой серых зимних облаков. Одна такая тварь цепко держала меня, впиваясь когтями в разгоряченную кожу.

Подо мной растекался Город, забравший душу, надругавшийся, давший в обмен жизнь, которую я заслужил.

У тварей были женские лица. Марина и ее подруги, кто же еще?

Ветер набрасывался на крылатых тварей, будто цепной пес. Снег забился за шиворот, налип на лицо. Вокруг мелькали испуганные огоньки-лица. Город пытался отбить меня, но у него ничего не получилось. Твари были сильнее. Они каким-то образом победили.

Я закрыл глаза и попытался проснуться.

Я слышал шум крыльев и визг ветра.

А еще слышал зов, о, этот сладкий зов, который изменил мою жизнь.

5

Впервые Город позвал меня два года назад.

Прошла неделя, как я стал боссом филиала, занял кабинет на последнем этаже высотки и забрался на крышу, чтобы выпить в одиночестве.

Я собирался медленно опустошить бокал, оставить его на бетонном выступе, разуться и спрыгнуть.

Почему-то казалось, что надо обязательно разуться. Это было важно.

Моя вечная искусственная улыбка никак не желала сниматься. Я потерял над ней контроль. Я перестал быть собой, тем самым парнем, который приехал из Пскова, чтобы покорить город. Теперь я стал циничным, наглым, насквозь фальшивым мужчиной, добившимся всего, о чем можно было мечтать.

Вам когда-нибудь доводилось улыбаться так, что сводит скулы? А если эта улыбка не желает сползать? Если вы не можете содрать ее с лица даже во сне? А вы другой – вы из прошлого – смотрите на себя в зеркало и ненавидите, потому что понимаете, насколько изменились за то время, пока взбирались на вершину мира.

Я ненавидел улыбку, ненавидел людей вокруг и отчаянно хотел вернуться на самое дно, где можно было жрать лапшу быстрого приготовления и считать мелочь в метро. Но другой я – богатый и циничный – все еще взбирался наверх и побеждал. Он был сильнее. Он стал боссом. Он светился ярче всех в этом городе.

Мне нужно было допить алкоголь, разуться и прыгнуть вниз. Только так удалось бы стереть улыбку со своего же самодовольного лица.

В тот момент, когда я взялся за тугой шнурок, Город неожиданно заговорил со мной.

Темнота замелькала тысячами огней – магистральных, оконных, фонарных. В ней мельтешили пятна автомобильных фар, костров, лазерных указок и рекламных щитов. А из пятен вылеплялись лица, как мазки фосфорической краски.

Я услышал зов Города. Он прильнул ко мне и рассказал о людях, которые добрались до вершины. Их было немного, потому что не каждому – далеко не каждому! – дано выдержать долгий и рискованный подъем. Но я добился своего, оказался среди лучших жителей города и теперь уж точно не могу одним махом перечеркнуть все достижения.

«Зачем тебе прыгать? – спрашивал город. – Если дело только в улыбке, я сотру ее, без вопросов. Если дело в совести, то помогу от нее избавиться. Если болит душа – только попроси, и я решу этот вопрос».

– Почему ты говоришь со мной? – Мне казалось, что я сошел с ума.

«Разве непонятно? Потому что ты тот, кто освещает мой путь. Один из самых достойных. Ты выше всей той массы, что расплескалась у подножий зданий. Ты наравне с другими, забравшимися на вершину! Видишь их?»

О да. Я их увидел. Они тоже стояли на крышах, безликие и темные. Отважные и непоколебимые.

«Хочешь быть с нами навсегда?»

Я посмотрел с крыши вниз, на пустую улицу, представил себя, лежащего внизу, в луже крови. Я ошибался – смерть не избавит от улыбки. Тогда к чему все это?

– Что нужно сделать?

Город шепнул:

«Сущую малость. Просто впусти меня».

Он забрал мою душу, растрепал ее на лоскуты и больше никогда не отдал. Он научил меня жить с фальшивой улыбкой и искренне ненавидеть людей. Он показал, как можно быть циничным до мозга костей, но при этом приносить пользу Городу. В тот момент он сделал меня счастливым.

Взамен же попросил жертву.

Город не любил романтиков. А еще – художников, актеров, писателей, музыкантов, поэтов, всех тех, кто паразитировал на его теле, впиваясь в его улицы, дворы, переулки, дороги, площади, мосты и скверы беспочвенной искренностью и бесполезной деятельностью.

Они были безусловно вкусны, потому что имели чистые души, наполненные добротой и любовью, но больше ни на что не годились. Их нужно было вылавливать как блох и щелкать ногтями, чтобы наверняка. Эти люди не приносили пользы, от них нужно было избавляться.

Я стал одним из тех, кто по зову Города рыскал в барах, заглядывал в лофты, творческие пространства и на квартирники – в перерывах блюя в подворотнях, – находил такую вот творческую блоху и избавлялся от нее раз и навсегда.

Городу нравилось мое рвение, а я работал без устали.

Находил художников, музыкантов, писателей – да и просто людей, которые стекались со всей страны, чтобы почувствовать атмосферу, зарядиться энергией, паразитировать.

Мы прекрасно проводили время – особенно с девушками – банально и пошло. Я вел жертву в свое здание, поднимал в лифте на верхний этаж и много часов спустя возвращался уже один.

Жертв было много. Уже в конце первого года я сбился со счета.

Иногда я их просто душил. Иногда придумывал что-нибудь изощренное. Все зависело от степени моего опьянения. В те моменты, когда очередная жертва переставала елозить ногами по полу, я улыбался искренне, без напряга. Это были замечательные ощущения, пусть и слишком короткие. Настоящая улыбка дорогого стоит!

Город доделывал за меня всю грязную работу. Он заползал в офис черными щупальцами подворотен, слизывал кровь огоньками фонарей, заглатывал мертвецов бездонными ртами дворов-колодцев.

В этот момент я испытывал гармонию, какое-то вселенское наслаждение от происходящего. Я сидел на ковре, допивал что-то крепкое. В голове шумело, мир казался ненастоящим, рваным, гадким. Но я все равно был счастлив. Мне казалось, что все цели достижимы, а все проблемы – решаемы. В конце концов, я же один из боссов этого Города. К черту истерзанную душу и фальшивую улыбку – я уже давно приспособился жить вот так, без компромиссов. Главное в слиянии с Городом, в искренней с ним любви!

…Он доедал мертвеца, урча от удовольствия, и ускользал из моей головы, из офиса, бормоча что-то про зов, про новую жертву, про мотыльков и блох. А я ловил мгновения счастья, собирал их по капле, пока не исчезли. Потом искренняя улыбка превращалась в фальшивую, от которой болели скулы. До следующей якобы случайной встречи с творческой девушкой, увлеченной, скажем, шитьем.

До следующего зова.

6

Марина сидела на краю кровати в своей тесной комнатке. За ее спиной сгрудились остальные девушки из коммуналки – лица их были оживленные, взволнованные. Костлявые фигурки трепетали.

Я увидел крылья за спинами и светящиеся солнца на лбах. Я решил, что уже умер. Я хотел встать, но оказался привязан к кровати веревками.

А потом вернулась боль.

– Ты его слышишь? – спросила Марина, заметив, что я очнулся.

Я закричал, до боли в горле. Девушки с крыльями морщились и закрывали уши ладонями.

– Помолчи. Тс-с. Ты его все еще слышишь?

Она подняла и показала мне мои же кисти со скрюченными посиневшими пальцами, с обрывками кожи и торчащими кусочками костей в переплетении вен и мышц.

– Голос Города. Как он тебе? Успокаивает? – продолжала Марина. – Кивни, что ли. Я прекрасно знаю, что ничего ты больше не слышишь. Он покинул тебя. Всегда так делает, когда приходит опасность. Ему легче пожертвовать еще одним рабом и найти нового, чем спасать.

За спиной Марины зашелестели голоса:

«еще один»

«как же радостно»

«его улыбка, смотрите, его улыбка»

Я корчился от боли. В руках у Марины я увидел ножницы для ткани с длинными тонкими лезвиями.

– Кто вы такие?

Мне пришлось выдавливать из себя вопрос. Я не мог отвести взгляда от лезвий.

– Твой Город считает, что мы блохи, – улыбнулась Марина. – Ты называешь нас мотыльками, которые прилетают на свет и – пшик! – сгорают в одночасье. Жертвы. Те самые, которых ты заводил в офис и скармливал голодному монстру. Сколько их было? Пара сотен? Тысяча? Жадный, жадный раб.

– Кто вы на самом деле?

Марина наморщила носик.

– Тебе не понравится, – сказала она. – Пусть будут мотыльки, хорошо? У нас крылышки, мы милые, не светимся, откладываем яйца и все такое. Твой Город нас пожирает, а мы выкручиваемся, как можем. Он хищник, а мы паразиты. Что еще рассказать?

– Но Город…

За ее спиной снова затрепетали девушки, замахали крыльями, заволновались.

– Сомнительное право быть боссом при Городе, который забрал твою душу. И ладно бы ты просто жил себе, наслаждался, но нет… – Марина задумчиво опустила ножницы лезвиями вниз и погрузила их в мой пупок. Я почувствовал, как сталь протыкает кожу и начинает резать, резать снизу вверх, до груди. Боль подхлестнула, и я снова хрипло закричал, деря голосовые связки.

– Вас легко найти. Вы светитесь ярче любого рекламного билборда, – морщась, продолжала Марина. – Ты вот, например, знал, что животные никогда не убивают больше, чем могут съесть? Им не нужно. Они не жадничают. Потому что все дело в умеренности. Из умеренности рождается гармония. А вы жадничаете, у вас нет стоп-слова, вы убиваете постоянно, как подвернется случай. Каждого мотылька, что встретите на своем пути. В тебе нет гармонии, понимаешь?

Я видел, как расходится моя кожа. Слышал, как ломаются и раздвигаются ребра, выпуская наружу смрад внутренностей. Девушки закрывали носики. Я молился, чтобы потерять сознание и больше никогда не очнуться.

– Помнишь, я говорила, что вытащу из тебя невозможность компромисса и жажду саморазрушения? Держи. Ты нужен мне живым, – проворковала Марина, запуская руки в меня по локоть. Она вытащила скользкие клубки кишок и выбросила их на пол. – Взамен я положу внутрь любовь и умеренность. Гармонию и терпимость. Все то, что нужно истинному родителю.

Желудок и печень упали на пол с глухим шлепком.

Мир вокруг подернулся тонкой липкой пеленой. Я устал кричать и только слабо дрожал. Мне стало очень холодно. На периферии зрения возникло яркое белое сияние. Над головой Марины вдруг появилась корона. Это не я был боссом, а она – королевой! Долбаной королевой подворотен и вонючей клоаки, заливающей мостовые.

Город, где же ты?

За спинами, за крыльями, за взволнованными лицами в темных окнах мелькали огни, шелестела тьма, билась метель. Но никто не пришел на помощь.

Две руки протянули Марине старинные золотые кубки. Она зачерпывала кровь из меня ладонями и переливала туда. Красные кляксы расползались по простыням.

– Самую малость, мой хороший, – сказала Марина. – Потерпи, и ты станешь счастлив.

Я не умел терпеть. Но она взяла цыганскую иглу и доказала обратное.

7

Хочу признаться: я жил отвратительной, эгоистичной, наглой, порочной жизнью. Я не знал компромиссов, не был умерен, стремился к богатству и шел по головам.

Потому что был одинок и связался не с той компанией.

Хорошая новость: я исправился.

Мой день начинается с комплиментов.

Я искренне улыбаюсь людям, потому что люблю их.

Я помогаю разносить одежду в интернаты и дома престарелых.

Жертвую в благотворительные организации.

Выступаю за экологию, против абортов, не поддерживаю гомеопатию и цирки.

Мне нельзя больше ругаться, презирать, ненавидеть. Я не строю карьеру, а стараюсь приносить как можно больше пользы. Чтобы не было стыдно за прожитые годы. Чтобы люди любили меня.

И чтобы личинки мотыльков, сидящие во мне, не начинали жрать мое сознание.

Теперь я счастливый отец нескольких сотен мелких личинок. Два года я забирал жизни, а теперь наполнен ими до отказа.

В ту ночь Марина положила в меня много скользких, влажных сыновей. Это были наши дети, зачатые за две недели бурного сатанинского секса.

Потом она зашила меня под радостный шепот подруг-паразитов. Зашила, будто тряпичную куклу. Поставила на ноги, встряхнула, впилась губами мне в губы, наполняя новой жизнью и скрепляя наш новый обет.

Я чувствую швы. Их никто не видит, но они есть. Нити натирают кожу, впиваются в плоть, вызывают неудобство при каждом неосторожном движении. Я расчесываю их постоянно. Своими новыми руками, на пальцах которых никогда не растут ногти и нет отпечатков.

Теперь я заполнен личинками от шеи до пяток. Я – отец. Личинки скоро вылупятся, прогрызут нити и выберутся наружу. Они вырастут в таких же мотыльков, которые будут гулять по ночным улицам Города, сочинять стихи, играть на гитарах, сидеть в лофтах и творческих пространствах. Паразиты. Бывшие мои жертвы. Как все быстро меняется, не правда ли?..

Личинкам нельзя нервничать, иначе они начинают грызть мое сознание. А это очень, очень больно.

Им нужны тишина и покой. Умеренность в желаниях. Гармония. Улыбка.

Поэтому я изменился.

Иногда ко мне приходит Марина. Она спрашивает – как дела. Я отвечаю – лучше не бывает. Она говорит – зато ты теперь не одинок. Я отвечаю – может быть, но я все равно иногда скучаю по прошлой жизни.

Тогда она разрешает мне поехать в пятницу в центр и напиться в одиночестве в каком-нибудь старом баре. Я напиваюсь как свинья и блюю где-нибудь в подворотне, надеясь выблевать личинок вместе с собственной жизнью.

Но чудес не бывает.

Завтра, сказала Марина, она хочет увидеться с моим Шефом. Он такой же ненасытный мудак, раб другого Города, и идеальный отец, как и я.

У нас достаточно денег и власти, чтобы вынашивать потомство. А еще у нас не бывает душ. Это главный критерий в их системе размножения.

Завтра я поведу Марину на верхний этаж бизнес-центра. Марина спрячет крылья под платье, а в рюкзаке у нее будут лежать две чаши, ножницы, нитки и иголки.

Она снова скажет что-то про умеренность и компромиссы. Я буду наблюдать, как она разрежет Шефа и вытащит из него внутренности. Я буду улыбаться.

Личинки внутри меня зашевелятся от радости.

Мне даже немного жалко будет с ними расставаться.

Дело не в том, что я боюсь смерти. Теперь уже нет.

Я боюсь одиночества, из-за которого все это и началось. Ведь только одинокие люди слышат зов Города. Только одиночество делает людей самыми скверными существами на земле. Оно же лишает людей души и приводит в подворотни, где в темноте мелькают фосфорические солнца, сводящие с ума.

Я расчесываю невидимые швы в области паха, смотрю в окно, за которым грустно улыбается Город, и чувствую удивительную гармонию.

Я теперь не одинок. Нас много, паразитов, личинок, крылатых тварей, как хотите называйте, – мы едины.

Зова больше нет. А есть – счастье.

Я нюхаю твое лицо

Денег катастрофически не хватало.

Лиза успела раз десять пожалеть о том, что отказалась от той мелкой подработки в супермаркете. Постояла бы в костюме сосиски две недели, что такого? Зато платили бы наличкой и каждый день.

Так нет же, взыграло тщеславие. «Я на актерском учусь! Мне б в театр, а не в магазине прохожим флаеры пихать».

– Сиди теперь без денег, – бурчала Лиза себе под нос. – Доигралась, блин, дурочка.

Она и сидела – на углу кровати, закутавшись в плед. Угрюмо разглядывала через окно желтые стены дома-колодца напротив.

Жизнь складывалась так себе. Во-первых, надо было платить за учебу, во-вторых, за съемную комнату, в-третьих (и это самое поганое), взять на все это денег было решительно негде. Всего полгода назад, в апреле, Лиза разругалась с родителями и дала себе «честное пионерское слово», что больше не возьмет у них ни копейки. Папа, видите ли, вздумал читать нравоучения! Не нравится ему, что единственная дочь поехала учиться в Питер! Мало ли, говорил, с кем она там свяжется. Город наркоманов и проституток. Можно подумать, во Владимире лучше.

Лиза тогда оставила последнее слово за собой: хлопнула дверью и отправилась покорять Северную столицу. Накопленных средств хватало, чтобы снять комнату на несколько месяцев и как-нибудь крутиться до лета. На лето же Лиза все распланировала, была у нее крохотная подработка статистом на «Ленфильме» (по знакомству), а после поступления можно было претендовать на общагу, как иногородней. А там уже, осенью, осмотревшись и закрепившись на первом курсе, можно найти нормальную работу и жить в свое удовольствие. Под лежачий камень вода не течет, и все такое.

До июля все действительно шло хорошо, но потом жизнь как-то неуловимо и стремительно сломалась. Постоянная подработка прекратилась, потому что знакомая уволилась из «Ленфильма», а новых знакомств Лиза не завела. Мест в общаге не было, пришлось снять комнату. Расходы медленно, но верно сжирали оставшиеся средства, а на Лизу навалилась тяжелая питерская тоска вперемешку с прокрастинацией. Ничего не хотелось делать, никаких идей не возникало, от мысли о поиске работы воротило, да и как-то сложно было принять тот факт, что до статуса известной актрисы нужно еще продраться сквозь пыльные улочки города, скучные пары, дорожающий транспорт и сомнительные предложения вроде костюма сосиски в супермаркете.

В итоге Лиза почти смирилась, что через неделю купит билет до Владимира и будет униженно просить прощения у родителей. О культурной столице можно забыть, с «актерского» выпрут, да и вообще вся жизнь покатится под откос. Папа будет вспоминать о неудаче дочери на каждом застолье, триумфально раздувая унизительную историю до невероятных размеров. Мама устроит Лизу каким-нибудь делоуправленцем в свою фирму: перебирать бумажки – отличнейшая карьера, о чем еще мечтать? Хорошо хоть не секретаршей…

Не снимая пледа, Лиза прошла на кухню. За круглым столом под светом зеленого абажура сидели Павел Эдуардович и Екатерина Марковна – хозяева квартиры. Они чуть ли не со времен Хрущева жили здесь и сдавали две свободные комнаты таким вот приезжим.

Хозяева были людьми хорошими, жить не мешали, в личные дела не лезли и даже время от времени помогали по мелочам. Лизе они напоминали типичных представителей питерской интеллигенции, будто сошедших с экранов старых кинолент. Павел Эдуардович, какой-то профессор на пенсии, постоянно писал научные заметки в разные журналы, а Екатерина Марковна преподавала английский на дому. Лиза иногда даже думала, что наличие таких вот хозяев придает квартире еще больший шарм, нежели Фонтанка или Казанский собор неподалеку.

– Вы почему же такая грустная? – спросил Павел Эдуардович, едва Лиза зашла. – Ходите как призрак, ей-богу.

– Тихая какая-то, – подхватила Екатерина Марковна. – Обычно болтаете, рот не закрывается, а сегодня что?

– Рассказывайте, не томите.

Они пили какао и читали газеты – классический вечер пожилой пары. Лизе внезапно тоже захотелось нырнуть под зеленый свет абажура, в уютную атмосферу покоя и уюта. Она заварила зеленый чай, села на диван и рассказала как на духу о проблемах с семьей, о нехватке денег и вообще о тяжелом студенческом бремени. Наверное, в жизни каждого были такие моменты, когда хочется вывалить переживания и горе на первых подвернувшихся людей. Сразу как-то жить легче становится.

Хозяева слушали внимательно. Когда же Лиза заговорила о том, что никак не может найти нормальную подработку, Павел Эдуардович неожиданно взял ее ладонь в свои. Руки у него были холодными и чуть влажными, с морщинистой желтоватой кожей, покрытой множеством тонких голубых вен и темных пятнышек.

– Помните, я говорил вам, что один мой знакомый из театральных кругов ищет актеров для своего… как это по-современному… проекта? – спросил он.

Лиза ничего такого не помнила, но из вежливости кивнула. Несколько раз она беседовала с хозяевами о своей будущей профессии. Кажется, им нравилось, что комнату снимает не какая-нибудь очередная девочка-менеджер или юрист, а будущая актриса.

– Я могу спросить, нуждается ли он еще в молодых дарованиях, – улыбнулся Павел Эдуардович. – Миллионы, конечно, не заплатит, но на жизнь, я уверен, хватит. Продержитесь какое-то время, а там видно будет. Как вам?

– Замечательно, – пробормотала Лиза. Она пока еще не поняла, хорошо это или плохо – когда тебе помогают незнакомые, в сущности, люди.

– Морока с этой молодежью, – вставила Екатерина Марковна. – Вы не подумайте чего, но кругом деградация! Если съедете, нам же новых жильцов придется искать. А где их найти, хороших? Одни курят в комнатах, другие водят не пойми кого. Где культура общения? Где интеллект? Вот у вас, Лизочка, интеллект есть. По лицу вижу. Сразу сказала Паше, что с вами хорошо заживем.

– А давайте я прямо сейчас и позвоню? Чем черт не шутит! – Павел Эдуардович игриво подмигнул, взял в руки старенький, еще кнопочный, телефон. – Ну-ка, где тут у нас… проклятая записная книжка… как же его… Толик… Анатолий… ага… Вот! Секунду, моя дорогая, сейчас все уладим. Как в лучших сюжетных перипетиях Шекспира.

Кажется, это была какая-то старая поговорка, которую Лиза не знала. Она вежливо улыбнулась. Выходило так, что сама пришла и сама же напросилась на помощь. Сделалось неловко, но возразить она не решилась.

Павел Эдуардович тем временем прислонил трубку к уху и долго вслушивался. Потом лицо его расплылось в улыбке, он заговорил:

– Толик? Толик, дорогой, это Павел! Да, мой хороший, узнал! Жизнь? Жизнь кипит, знаешь ли. Куда нам, старикам, деваться, кроме как не жить, а? Вот скажи, твоя-то жизнь как? Рад за тебя! Бизнес развиваешь? Дела идут? Проект как? Ага. Я как раз про проект и хотел спросить. Актеров же ищешь? Есть нужда такая, да? Которые с эмоциями? Так вот у меня одна дама на примете. Хорошая, говорят, девочка. Актриса начинающая. Хочешь пообщаться?.. Ну, это тебе решать, подойдет или нет. Я человек маленький, мое дело предложить. Ага. Записываю. Отличное предложение. Дорогой ты мой человек, в долгу не останусь!

Павел Эдуардович рассмеялся, потом еще минут пять обменивался с неизвестным Толиком любезностями, а сам что-то записывал карандашом в углу газеты.

– Все улажено, Лизочка, – сообщил он, положив трубку. – У вас послезавтра собеседование. Не подведите меня, хорошо? Ему нужны девушки, студентки. У них, знаете ли, задора больше, рвения. Огонь в глазах у вас есть, это даже я вижу. А дальше уж сами. Милейший человек этот Анатолий.

– Он видный режиссер. Ставил в Мариинке в девяностых, – добавила Екатерина Марковна, и ее губы тронула легкая улыбка. – Не подумайте чего дурного.

Лиза действительно сначала подумала «дурное». Питер, как известно, был отечественной столицей порноиндустрии, и молоденькие девушки, оставшиеся без денег, вполне логично задумывались о начале актерской карьеры не на подмостках театров, а в постели в какой-нибудь комнатке с видом на Исаакиевский собор и в окружении пары операторов.

Бывшая соседка по квартире, девятнадцатилетняя Катенька, как раз была из таких. В Питере она отучилась год то ли на технолога, то ли на дизайнера, потом связалась с кем-то, бросила учебу, а по вечерам просиживала в комнате Лизы, рассказывая о перспективах быстрого и легкого заработка. Да еще и удовольствие получать! Месяц назад Катенька пропала из квартиры вместе с вещами. Хозяева сокрушались по поводу ее пропажи, искали новых жиличек, но пока никого не нашли.

Лиза, конечно, и не думала решать свои финансовые проблемы подобным образом, но, когда шла на встречу с Анатолием, проворачивала в голове различные варианты. В современном искусстве на первый план вышла запредельная эпатажность. Тут не до классических пьес, драм и высоких отношений. Кто-то обливает себя краской на сцене и становится суперзвездой, а кто-то годами учит тексты пьес, вкладывает душу в роль, но видит полупустой зал и седых стариков, дремлющих на передних сиденьях. Мало ли что там у Анатолия за проект…

Его театр прятался в паутине улиц старого Петербурга, среди дворов-колодцев, желтых овальных арок, гор мусора и неистребимых луж под ногами. В Питере было полно подобных театров, ютящихся в подвалах или в старых заброшенных домах, будто близость к чему-то низкому, разрушающемуся роднило их обитателей с настоящим искусством, наполняло стены театров неповторимой атмосферой, какую не найти в Мариинке или в Большом драматическом. Проза жизни заключалась в том, что у бедных театралов попросту не хватало денег на аренду дорогих помещений, и им приходилось выкручиваться, создавая легенду об истинном искусстве с запахом плесени, водосточных труб, промокших ног и невыспавшихся студентов. Лиза и сама наведывалась в подобные театры, где можно было сидеть со стаканчиком кофе, закутавшись в плед, и чувствовать себя единым целым с остальными зрителями под низким сводом щербатого потолка. Вот только, поступая на актерский, она мечтала совсем о других подмостках…

Сначала она увидела фанерку над крыльцом. На фанерке от руки синей краской было написано: «Проект». Металлическая лестница вела вниз, к крохотной дверце в подвале старого дома.

Лиза спустилась, звоном каблуков по ступенькам разгоняя утреннюю тишину узкого пустынного дворика. Дверца была не заперта, Лиза осторожно заглянула внутрь и обнаружила холл, освещенный тусклым желтым светом. Помещение было от пола до потолка обклеено глянцевыми листовками и плакатами. Со всех сторон на Лизу смотрели очаровательные принцессы, добрые рыцари, бизнесмены с широкой душой, аферисты, одинокие женщины, желающие познакомиться, – в общем, типажи стандартных пьес. На всех фото лица людей были закрыты классическими театральными масками, двуцветными, изображающими радость и веселье. Видимо, какой-то творческий ход.

– Дверь закрывайте, сквозит. – За небольшим столиком в углу сидела девушка лет двадцати и вырезала ножницами фигурные листовки. Стол был усеян ворохом бумажных огрызков.

Лиза поспешно закрыла дверь, отрезая лучи солнечного света.

– Вы за билетом? – спросила девушка, не поднимая взгляда. Ножницы в ее руке часто и отрывисто щелкали. – На «Злобную горгону» или «Смех утопленницы»? На завтра уже нет, разве что на четверг и субботу.

– Я по поводу работы. К Анатолию.

Девушка сложила обрезанную листовку поверх аккуратной стопки, кивнула на дверь справа от стола:

– Проходите, по коридору налево, до конца. Не ошибетесь.

Лиза нырнула за дверь в тусклый коридор. Из комнатки вновь раздалось частое щелканье ножниц. Вдоль шершавых, плохо оштукатуренных стен тянулись провода, тонкие и толстые трубы, разбегающиеся вверх и вниз, исчезающие в потолке или под полом. Изнутри труб гудело, булькало и шипело. Под ногами оказалась рассыпана какая-то мелкая желтая крошка. Лампы висели редко, света едва хватало.

Коридор заканчивался кирпичной стеной, справа обнаружилась еще одна дверь. За ней Лиза увидела сплошную густую черноту, будто бы вязкую и вполне осязаемую. Чернота походила на желе, казалось, что, если ткнуть в нее пальцем, воздух задрожит и пойдет волнами.

– Не разгоняйте, уважаемая! – неожиданно попросили изнутри уставшим мужским голосом. – Проходите, прикрывайте дверь. Умоляю, скорее!

Лиза, вздрогнув, поспешила, шагнула в эту маслянистую (так ей показалось) субстанцию, одновременно закрывая дверь. Мир вокруг погрузился в непроглядную темноту. Стало прохладно.

– Проходите, присаживайтесь, – сказали из темноты. Голос был с хрипотцой, старческий.

– Я же ничего не вижу.

– А вы два шага вперед сделайте, нащупаете стул. На него и садитесь… Вы же Лиза, верно? Меня предупредили…

Лиза сделала два неловких шага, выставив перед собой руки. Пальцами наткнулась на мягкую спинку стула, вцепилась в него, обогнула и села. Стул был с боковыми ручками и скрипящим сиденьем.

– Проклятая сцена, – сухо произнесли из темноты. Лиза не могла сообразить, насколько далеко находится обладатель голоса. Эха в помещении не было, звуки растворялись в черноте, едва успев раздаться. Не желе, а вата…

– Можно включить свет?

– Разве он обязателен? Я вас прекрасно вижу.

– Но я-то вас нет…

Лиза поежилась. Ей почему-то показалось, что таинственный Анатолий стоит где-то рядом. Может быть, около стула. Может, даже склонился над ней.

– К чему вам меня видеть? – спросили из темноты. – Нам с вами на брудершафт не пить. В ближайшее время. Пройдете собеседование – тогда сколько угодно. А нет – к чему эти лишние знакомства?

Выходило как-то совсем странно.

– Я не понимаю…

– Вы на каком курсе учитесь? – равнодушно перебили из темноты.

– На первом.

– Плохо. Эмоции показывать умеете? Проходили уже? Изобразите удивление. Нормальное такое, как будто увидели… скажем… поющего кита.

– Удивление? – не сразу сообразила Лиза.

– Да-да, к чему тратить время? Переходим к делу. Я жду.

Темнота словно застыла в ожидании. Лизе показалось, что она расслышала частое глухое сопение. В целом же было очень тихо.

– Удивление, значит…

В конце концов, ее пока не заставляют раздеваться и все такое.

Лиза представила поющего кита. Бредовая такая картинка. Будто из мультфильмов Уолта Диснея. Кит стоял вертикально, опираясь о хвост, и улыбался мощной зубастой пастью. Лиза, создав его в своем воображении, старательно удивилась: склонила голову набок, чуть приоткрыла рот, подняла брови. Педагог говорил, что на лице можно вылепить любую эмоцию, если знать, что с чем хорошо работает. Каждый индивидуален, и задача актера – выжать максимум из своей индивидуальности.

Из темноты раздался протяженный сопящий звук, словно кто-то втягивал носом воздух. Лиза почувствовала на лице чье-то дыхание… или это был просто сквозняк? Темнота как будто шевельнулась, и надтреснутый голос произнес:

– Достаточно. Вот так хорошо.

– Что-нибудь еще? – спросила Лиза.

– Радость. Вы умеете радоваться? Изобразите, пожалуйста.

Это было легко. Лиза растянула губы в улыбке, оживилась.

– Искренне, – предупредили из темноты. – Скажем, вам только что сделали предложение.

Нашелся бы еще парень, который захотел сделать предложение…

Она прижала руки к груди, выдохнула, приоткрыла рот, все еще растянутый в улыбке. Кожа на нижней губе неожиданно болезненно лопнула, и Лиза ощутила, как по подбородку потекла кровь.

– Отлично, – сказали из темноты. Снова раздался этот странный сопящий звук. – Теперь задумчивость.

Лиза вдруг поняла, что не может перестать улыбаться. То есть ее лицо застыло будто маска. Рот приоткрыт, кровь течет по подбородку, а губы начало пощипывать.

– Я… я не могу, – выдавила она, чувствуя, как дрожат от напряжения мышцы.

– Задуматься не можете? Это же легко.

– У меня улыбка… и глаза… что-то с моим лицом!

Лиза подняла руки, пальцами ощупала растянутые губы, трещинку с кровью, дотронулась до вздернутых бровей. Она ощущала прикосновения, но казалось, что поверх ее нормальной кожи появилась еще одна, ненастоящая, резиновая, что ли?

Лиза хотела встать, но что-то плотное, тяжелое легло ей на плечи и с силой вдавило в сиденье стула. Словно сама темнота вдруг обрела вес.

В этой темноте шумно вздохнули. Старческий голос сказал:

– Подумайте о чем-то глубоком, философском.

– Вы не слышали? – пробормотала Лиза с испугом. – Я не могу… Я не могу убрать улыбку… Что происходит?

– Всё вы можете, – устало ответили в темноте. – Постарайтесь, ну же. Я давно не видел задумчивости на прекрасных юных лицах.

– Я не буду… Что это такое? Как вы это сделали?

В темноте перед ее глазами вспыхнули искорки. Лиза почувствовала чей-то невероятно тяжелый взгляд, чье-то присутствие. Пространство вокруг заполнилось движением, теплый воздух лизнул ее по лицу, холодное и липкое коснулось подбородка, раздался свистящий звук, сопение, и тихий скрипучий голос шепнул в ухо:

– Я нюхаю твое лицо. О, этот чудесный аромат удивления и сладкий запах радости. Лучшее блюдо сегодняшнего дня. Дай мне задумчивость, Лиза, дай мне унюхать твою эмоцию.

Лиза хотела закричать, но что-то забилось ей в горло. Темнота, похожая на безвкусное желе.

– Изобрази! – рявкнули в ухо. – Немедленно!

Темнота заколыхалась, подобно покрывалу на ветру. Из глаз Лизы потекли слезы. Она представила, как изображает задумчивость: хмурится, смотрит в никуда, поджимает губы, морщит лоб. Мышцы на лице дрогнули, искажаясь против воли. Уголки губ поползли вниз. Брови изогнулись. Показалось, что чьи-то холодные и влажные руки дотрагиваются до кожи и лепят новую маску, словно лицо Лизы было из пластилина.

– Превосходно, – раздалось из темноты. – А говорила, что не умеешь. Для первого курса весьма неплохо.

– Зачем вы это делаете? – выдавила Лиза.

– А для чего ты хочешь стать актрисой? Ты получаешь удовольствие оттого, что отдаешь чужим людям эмоции. Тебя ведь этому учат, да? Люди приходят в театр, чтобы полакомиться ощущениями. Одним по вкусу твоя радость, другим – грусть. Третьи любят погорячее, а четвертые – чтобы можно было растянуть удовольствие. Ты никогда не задумывалась о том, что актерская игра – это хорошо приготовленный десерт? Лакомство. Людская жизнь сера и невыносима, как ежедневные бизнес-ланчи на работе или бич-пакеты на ужин. Людям хочется лакомства. То, что ты называешь искусством, всего лишь чизкейк из эмоций. Вкусный он будет или нет – зависит от мастерства. – В темноте откашлялись. – Изобрази, пожалуйста, испуг. Как будто ты увидела таракана.

Пальцы Лизы вцепились в стул так сильно, что она почувствовала, как болезненно отходит ноготь на одном из пальцев. В голове кружился ворох мыслей, но не было ни одной спасительной – той самой, которая по всем законам жанра должна была прийти в подходящий момент.

Вместо этого Лиза вдруг представила таракана, выползающего из сливного отверстия раковины. И раковину увидела – старую, с пожелтевшими краями и пучком кошачьей шерсти, намотанным на металлической решетке отверстия… вновь что-то холодное и влажное дотронулось до ее кожи на лице, растянуло веки, приоткрыло рот, поелозив по потрескавшимся губам, смяло щеки и лоб. Заболела голова – что-то внутри головы! Лиза почувствовала, будто под черепом, в области левого виска, что-то шевелится, беспокойно ерзает, пытается выбраться наружу, скребется лапками… о, этот звук! Внезапная боль заставила Лиза вскрикнуть. Кажется, порвалась кожа на виске и что-то маленькое и липкое побежало по лицу.

Теперь уже Лиза закричала что было сил. Завопила. Заверещала. Замотала головой, пытаясь стряхнуть что-то, что выбралось из-под ее кожи. А нечто невидимое и маленькое пробежало по подбородку, коснулось губ усиками и… пропало.

Из темноты рассмеялись.

– Извини. Я просто немного усилил эффект. Вишенка на торте, все дела. Очень вкусно, спасибо! Ты справляешься!

Лиза почувствовала чужое дыхание. Кто-то сопел и втягивал носом воздух. Кто-то нюхал ее лицо. Кожа как будто отслаивалась, какие-то частички, мягкие и твердые комочки под хрупким слоем эпидермиса… мышцы?.. может быть – эмоции? Нечто из темноты забирало ее эмоции. Пожирало их, как десерт.

По щекам потекли слезы.

– Не надо так, – сказали из темноты как будто с сочувствием. – Смотри на жизнь проще. Актеришки из театров похожи на многоразовые жевательные резинки, тебе же повезло стать блюдом дня! Ты умеешь изображать боль?

Что он от нее хочет?

– Боль… – мягко повторили из темноты. – Настоящими актерами становятся только через боль. Настоящий актер – это пластилин, из которого можно вылепить что угодно. Если пройдешь тест, я обещаю, возьму тебя на работу. Тебе же нужна эта работа?

Как бы она хотела сейчас сказать нет, выбежать из комнаты и никогда больше не возвращаться! Прочь из города, в родной Владимир, к родителям, помириться!

Конечно же, чуда не произошло. Что-то из темноты взяло ее за щеки и с силой дернуло. Кожа отслоилась – Лиза чувствовала, как она отходит от черепа, словно луковая кожура, с треском лопается на затылке. А в это время что-то подхватило ее руки и вывернуло локти. Кости сломались, будто сухие ветки. Огненная боль растеклась по телу, и Лиза закричала, не в силах сдерживаться. Ее тело ломали, мяли, изгибали. Кто-то вышиб стул. Лиза упала, кожа с лица сорвалась. В рот, в ноздри хлынула кровь. Крик перешел в кашель. Хрустнула коленная чашечка на левой ноге.

– Великолепно! – сказали из темноты. – Талант!

Кажется, Лизу отпустили. Она лежала в пыли, глотая собственную кровь, в полнейшей темноте, и не понимала, почему все еще жива. Где-то в глубине растерзанного тела трепетало сердце.

– Вы приняты, – голос говорившего дрожал то ли от удовольствия, то ли от усталости. – Нет, правда. Вкус ваших эмоций выше всяких похвал. Мне нравится. Из вас еще лепить и лепить.

Где-то раздался скрип двери. Полоска света разрезала черноту и ослепила. Лиза не могла моргнуть. Перед глазами замелькали черные и красные точки.

На полу, покрытом пеплом или влажным песком, отчетливо виднелись следы ног – продолговатые, с вытянутыми пальцами и когтями. Нечеловеческие следы.

– Извините, – раздался женский голос той самой секретарши, что сидела в коридоре в холле. – Тут ваш знакомый пришел. Попросить подождать или как?

– Ксюшенька, зови немедленно! – сказали из темноты. – Это даже хорошо! Вовремя!

Любое движение вызывало непереносимую боль. Лиза застонала снова. На земле вокруг лица собралась лужа крови. Кровь забивалась в нос при каждом вздохе. Сквозняк больно резал обнаженную плоть на месте губ и щек.

Дверь отворилась шире, свет залил помещение, осветив ряды кресел с овальными металлическими номерками на спинках, уходящие в темноту.

– Здравствуй, уважаемый, – произнесли с порога, и Лиза сразу узнала этот голос.

– Павел Эдуардович, рад видеть! Какими судьбами?

– Заглянул, знаешь ли, проверить, как проходит собеседование. Как тут наша девочка, справляется?

– Как видишь, – ответили из темноты. – Чистые эмоции. Сложно переоценить. Жемчужинку мне нашли, ничего не скажешь.

– Считай, расплачиваемся за прошлый раз. А то с Катей неудобно вышло.

– Катю надо было сожрать, и дело с концом. Она больше ни на что не годилась. Не эмоции, а шлак. Проститутка. Никакого таланта.

– Сложно найти актрис, – посетовал Павел Эдуардович. – Город портится. Одни экономисты, модельеры, певицы, бизнесмены. Теперь сюда едут не за культурой, а за деньгами. Представь, мы с утра подали объявление о сдаче комнаты, позвонило шесть человек – и ни один не подходит. Безликие люди. Менеджеры среднего звена. Тараканы. Что за жизнь?

Лиза различила нарастающую в пятне света тень. Павел Эдуардович подошел и присел перед ней на корточки. Сквозь слезы Лиза различила его добродушное полноватое лицо, вспомнила, какой вкусный кофе он иногда варил по выходным.

– Когда позовешь на ужин? – спросил Павел Эдуардович, дотрагиваясь до Лизиного лба кончиком пальца.

– Блюдо должно настояться, – кашлянули из темноты. – Настоящий талант – как вино. Чем дольше срок, тем больше выдержка.

– Будем с нетерпением ждать. Видите, Лиза, я же говорил, что вас примут. В вас есть искорка. Вы такая живая, интересная, не изгаженная городской жизнью. Рад, очень рад, честное слово.

Павел Эдуардович улыбнулся, выпрямился и исчез из ее поля зрения. Вскоре скрипнула закрывающаяся дверь, и мир вокруг снова погрузился в темноту.

– Зрители в моем театре питаются только настоящими эмоциями, – сказали у самого уха. – Каждая роль – главная. Пора приниматься за работу.

Что-то подхватило Лизу под мышки и подняло. Боль захлестнула, в тело будто впились сотни раскаленных игл. Лизу куда-то несли. А еще казалось, что по обнаженным мышцам лица скользит влажный язык, слизывает что-то…

– Мы из тебя вылепим настоящую актрису, – говорили в ухо. – Станешь звездой вечера. Лучший проект этого года. Это не в порно сниматься, уж поверь. И не листовки раздавать в бизнес-центре. Тут настоящее искусство!

Темнота замелькала светлыми пятнышками, будто огоньками ламп под потолком. Потом вдруг стало совершенно светло, и Лиза поняла, что ее принесли к месту назначения.

Вдоль стен были развешены бурые свертки, похожие на коконы, из которых в беспорядке торчали кисти рук с растопыренными пальцами, локти, голени, коленки, пятки… Только это были не коконы, а изуродованные человеческие тела без кожи. Вместо лица у каждого – театральные маски, изображающие грусть или веселье. Кое-где на стенах болтались пустые металлические крючья на цепях. Увидев их, Лиза сообразила, что ее сейчас ждет.

Кто-то, кто нес ее сюда, развернул Лизу к себе лицом.

– Вот и пришли. Это место, где ты станешь великой актрисой, – сказало нечто хрипловатым и чуть осипшим голосом.

Лиза закричала.

Она увидела огромный морщинистый нос, выпуклый, покрытый волдырями и бородавками, занимающий большую часть уродливого, неровного, желтого лица. Этим носом его обладатель дотронулся до Лизы, втянул воздух, а потом улыбнулся.

Лиза кричала, когда ее навешивали на тяжелый крюк.

Она кричала, когда металл пронзал кожу и ломал позвонки.

Она кричала, когда нечто, сопя и облизываясь, натягивало на ее обезображенное лицо маску.

Кажется, она кричала даже тогда, когда умелые руки сдирали с ее тела остатки кожи.

Кто-то нюхал ее лицо, кто-то вытягивал остатки эмоций.

Затем свет в комнате погас, и пришла та самая плотная, вязкая чернота, в которой было слышно только возбужденное сопение.

Поствосхищение

…Так откуда же берутся идеи? Не стану что-то выдумывать, а просто кратко расскажу о том, как появились рассказы из этого сборника.

«Вы скачали неправильную книгу»

Идея написать рассказ о человеке, который «спиратил» не ту книгу из Интернета, родилась еще в начале двухтысячных, когда я случайно скачал на компьютер своего начальника вирусного червя. Вирус уничтожил всю информацию, включая несколько важных для бизнеса файлов. По голове мне тогда прилетело знатно. Почти десять лет спустя я вернулся к этой идее, использовав образ начальника, места работы и атмосферу того веселого времени.

«Сиянье ее глаз»

А здесь идея вытекла из естественного страха. Когда игла касается открытого глаза – все внутри сжимается. К сожалению, мне «повезло» испытать это ощущение на себе, и не один раз. Я долго носил в голове мысль об этом ужасе, пока в какой-то момент идея не наложилась на короткую заметку о страховой фирме, которую я прочитал в газете в метро. Сюжет родился мгновенно, и так появился мой очередной маньяк.

«Навсегда»

А тут классический случай, когда автор не может объяснить, что произошло на самом деле. Рассказ написал себя. Я просто сидел на диване с открытым ноутбуком и прислушивался к собственным мыслям, надеясь откопать что-нибудь интересное. В какой-то момент перед глазами вдруг появилась дверь, обитая старым дерматином с ржавыми шляпками декоративных гвоздей. Я увидел дверь, кассу, заброшенный видеосалон и начал писать. В голове не было ни сюжета, ни ключевой идеи – только образ. Рассказ появился через три часа в том виде, в котором далее и был опубликован. Я его даже ни разу не вычитывал после написания. В общем, чудеса случаются.

«Коридоры»

Рассказ – ирония. Те, кто хоть раз бывал в классических музеях типа Эрмитажа или Русского музея, наверняка запомнили сонных старушек, сидящих в каждом зале, и долгие коридоры, из которых иногда невозможно выбраться. Собственно, после посещения одного такого музея мне и пришла в голову идея как-то это все обыграть.

«Восхищение»

Я давно хотел написать рассказ про маньяка, который снимает собственное кино. Идея, что в любом виде искусства главенствующей деталью служит именно «восхищение», появилась у меня после просмотра первой «Матрицы». Я был восхищен и покорен, но после третьего или пятого просмотра понял, что в самом фильме мне запомнились только две или три сцены, а все остальное – мишура, которая работает на главный эффект от просмотра. Таким образом я препарировал еще пару десятков фильмов и книг и понял, что эффект «восхищения» вполне себе работает. Возможно, ему даже есть какое-то профессиональное объяснение. Идея болталась у меня в блокноте лет десять, ну а потом я взял ее и нарастил сюжетом, который в принципе логично вытекал из главной мысли.

«Дальние родственники»

Мой любимый рассказ. Он писался легко и быстро, на следующий день после того, как из моей квартиры съехали внезапно нагрянувшие гости. Даже почти ничего не нужно было выдумывать. Особую пикантность этому тексту придает то, что это обычная история про вампиров, переложенная на бытовую ситуацию. Но с первого взгляда этого почти никто не замечает.

«Леший»

Одна моя знакомая так часто врала своему парню, что, если бы он узнал про всю ее ложь, он бы ее убил. Каким-то образом я оказался в том круге общения, где знали о вранье подруги и старательно перемывали ей косточки. Одна из сплетен касалась ситуации, когда парень повез девушку в деревню к бабушке, чтобы там сделать ей предложение в романтической обстановке. В тот момент я представил, что было бы, если бы парень узнал обо всем вранье и повез бы девушку в деревню не ради предложения, а чтобы проверить ее. Образ дерева возник почти сразу. Вот только я до сих пор не определился, действительно ли это был леший, или кто-то другой, забравшийся в мою голову против воли…

«Похороны старых вещей»

Идеи часто вытекают из наблюдений за окружающим миром. Писатели – существа наблюдательные и всё запоминающие. Их хлебом не корми, дай посмотреть по сторонам и придумать что-нибудь страшное из обыденных вещей.

Так вот здесь все случилось наоборот. Мы ехали с женой на электричке за ягодами. Через две лавочки от нас сидели маленькая девочка и ее отец. Девочка каждую остановку громко читала названия и порывалась куда-то выбежать. В какой-то момент мы с женой задремали, и вдруг я проснулся от криков девочки: «Папа, смотри, смотри! Дедушка пропал!» Девочка указывала на одну из лавочек. При этом в вагоне, кроме нас и этой пары, никого больше не было. Мы подошли к лавочке, и я увидел мужские кожаные перчатки и очки, аккуратно сложенные в уголке. Девочка чуть ли не со слезами на глазах заверяла папу, что на этом месте только что сидел какой-то дедушка, который внезапно пропал. Это было жутковато. Через одну остановку они вышли, а мы ехали еще с полчаса, пытаясь сообразить, что вообще произошло. Ответ на вопрос мы не нашли, но зато я его придумал и воплотил в этом рассказе.

«Секретики»

Еще один пример того, что можно ничего не выдумывать, мир сам подкинет нужные идеи. Рассказ родился после знакомства с одной девушкой, которая была без ума от женских форумов, журналов моды и красоты, передач в духе «Как стать красивой» и «Поверь в себя». Конечно, она была одинока и несчастна и всячески искала способы найти себе мужа. Как-то раз она пожаловалась мне, что предыдущий ее молодой человек был идеальным, но она, дура такая, не смогла его удержать. И теперь придумывает разные способы, чтобы его вернуть. Даже к двум гадалкам сходила. Тогда-то и пришла в голову идея, как можно вернуть своего идеального бывшего. Но девушке она не очень понравилась.

«Кость в горле»

Всегда хотел написать рассказ про маньяка и его жертву в замкнутом пространстве. А что может быть романтичнее, чем серпантин южной дороги, завал и оказавшийся под ним грузовичок с двумя людьми?

«Желание»

Идея родилась спонтанно из желания похулиганить на серьезном литературном конкурсе. Садясь писать, я не думал, что желание заведет меня в такие дебри. Честно говоря, сам по себе конструкт «онанизм вызывает ведьму» в моей голове смотрелся предельно хулигански. Справедливости ради, на страницы сборника рассказ попал в сильно переделанном виде. Нет, острые углы я не сглаживал, а вот сюжет доработал и сделал сам рассказ более логичным. В первоначальном виде он был всего лишь литературной игрой.

«Большая белая рыба»

Вирд – один из моих любимых жанров. Несколько раз я пытался написать что-то «вирдовое», но либо выходили просто странноватые рассказы (вроде «Обмылков» из антологии «Колдовство»), либо что-то очень непонятное и впоследствии забракованное. «Рыба» же, как мне кажется, удалась. Здесь мало что объясняется, мало что заключено в рамки банальной логики. Нужно просто поддаться течению и плыть следом за рыбой подо льдом замерзших рек и каналов Петербурга. Примерно так я ее и писал, эмоциями, погрузившись в воспоминания о первых годах жизни в любимом городе.

«Бесы Бережного»

Идея считывается просто: она родилась из поговорки. А дальше мне осталось только докрутить ситуацию до абсурдного ужаса с непредсказуемым финалом. И да, образ главного героя (как и имя с фамилией) скопирован с одного моего коллеги по работе.

«Сплетенница»

Еще одна попытка написать «вирд», на этот раз с вполне конкретной идеей. Мысль про дерево в подвале, которое питается сплетнями, родилась из настоящего дерева в подвале, которое я увидел в одном заброшенном доме на юге. Я тогда попытался придумать, чем бы могло питаться такое дерево без доступа света и чистого воздуха? А еще подумал о том, что, если бы в моем детстве было такое дерево, я бы за ним обязательно ухаживал. Ведь только дети умеют любить что-то, не требуя объяснений.

«Кусочки вечности»

Вся история произошла у меня над головой, когда я жил в доме с тонкими и очень звукопроницаемыми стенами. Я стал свидетелем любовной драмы с драками, истериками, примирениями и разводом. Никогда в жизни я не встречался с людьми, что жили этажом выше. Но их эмоциональная жизнь переродилась в рассказ про маньяка. Понятно, что я слегка приукрасил. Хотя не уверен…

«Скучающий»

Меня попросили написать рассказ для сборника интернет-хоррора, и я сразу почему-то представил человека, который переписывается с невидимым собеседником и не может оторваться. Это был 2014-й, технологии зашли еще не настолько далеко, чтобы чат-боты вели светские беседы с кем угодно. Поэтому идея о том, как некий сетевой монстр убивает людей просто из-за скуки, показалась мне актуальной и свежей.

«Химия»

Насколько глубоко можно развернуть простую присказку «И жили они долго и счастливо»? Насколько страшно жить вечно с человеком, которого не любишь и никогда не любил? Признаюсь честно, мне было очень некомфортно писать этот рассказ, но этот дискомфорт я постарался перенести на бумагу. Надеюсь, получилось.

«Умеренность»

У меня есть несколько рассказов, где главным действующим лицом выступает большой и безымянный зимний Город. Этот текст один из них. Идея появилась при подготовке сборника «Таро Бездны», где я должен был написать рассказ по карте «Умеренность». Если вы найдете ее в Интернете и внимательно рассмотрите рисунок, то все поймете.

«Я нюхаю твое лицо»

Тот случай, когда я придумал название рассказа и оно мне так понравилось, что идея и сюжет будто появились сами собой. А любительский театр и ощущения от его посещения списаны с реальных дворовых театров Петербурга. В центре их полно, так что у вас есть все шансы заглянуть в их темные сущности.

Наши информационные партнеры

* * *

Зона Ужасов | HorrorZone

Один из старейших, самый большой и самый популярный сайт ужасов Рунета. Информационно-развлекательный портал, созданный хоррор-гиками для хоррор-гиков. Новости, база знаний, рецензии, статьи, арт, видео, аудио, топы, тесты, блоги и многое другое!

https://horrorzone.ru/

* * *

Говард Лавкрафт | H.P. Lovecraft

Самое крупное в Восточной Европе сообщество ценителей Говарда Лавкрафта – видного американского писателя, критика и поэта XX века. В своем творчестве Лавкрафт не только воплотил опыт предшественников, но также очертил пути развития практически всего жанра ужасов на долгие годы вперёд.

https://vk.com/lovecraft_public

* * *

Даркер | Darker

Уникальный онлайн-журнал обо всех гранях темного жанра. Лауреат премии «Еврокон» и премии «Мастера ужасов». Эксклюзивные рецензии, статьи, интервью, обзоры, а также рассказы и повести отечественных и зарубежных авторов – каждый месяц, онлайн, бесплатно!

https://darkermagazine.ru/

Content

Александр Александрович Матюхин
Восхищение

Предвосхищение

Вы скачали неправильную книгу

Сиянье ее глаз

Навсегда

Коридоры

Восхищение

Дальние родственники

Леший

Похороны старых вещей

Секретики

Кость в горле

Желание

Большая белая рыба

Бесы Бережного

Сплетенница

Кусочки вечности

Скучающий

Химия

Умеренность

Я нюхаю твое лицо

Поствосхищение