Анна

Ирина Критская

© Ирина Критская, 2021

ISBN 978-5-0053-6450-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1 Нюра

Этой ночью Пелагея почти не спала. Живот не то, что резало – боли она особенной не ощущала, просто было такое чувство, что кто-то очень недобрый налил в него свинца – не горячего, остывшего, но густого и тяжелого. Живот тянул вниз с такой силой, что даже до сеней – хватнуть воды из остывшего к вечеру ведра, она доползти не могла. Кое-как сев на полатях (последнее время она старалась уйти из комнаты, где они спали с Иваном, там, на узковатой кровати, за натопленной печкой ей было душно и нечем дышать) она попыталась приподняться, держась на спинку стула, но стул начал крениться и она опять с силой плюхнулась назад. И вот тут боль взрывной волной накатила откуда-то изнутри, захлестнула горло и переломила тело так, что Пелагей выгнулась дугой.

– Ооой… Ой мамушка… Лышенько, беда-беда…

Эти слова мелькали в голове, словно тень от штакетин палисадника, когда Поля в детстве летела вдоль по улицы, вздымая пыль босыми пятками. Просто мелькали, но не откладывались в сознании, ничего не означали и ничего не меняли. Потому, что боль была адская. И не в силах терпеть, Пелагея, обычно скромная очень стеснительная, сползла на половицы, стала на карачки и, уткнувшись лбом в грубые цветные переплетения, завыла утробно, как раненная медведица.

– Поля, Полюшка, родимая. Сейчас, сейчас же…

Сквозь мутную завесу боли, с трудом оторвав голову от половицы, Пелагея увидела Ивана, который в белых исподних штанах и широкой рубахе метался по комнате, что-то хватал, ронял, потом споткнулся, упал, ударившись плечом об угол печки, снова вскочил, и прямо, как был выскочил в сени. Пелагея не прекращала выть, но боль чуть изменилась, обмякла, стала пустой, как дырявое ведро и она успела подумать: «Ведь холодно… как он, Ванечка, в споднем-то. Околеет на ветру, заболеет, не дай же Бог». Но сознание снова оставило ее, вернее поблекло, стерлось, закрылось ватной духотой тупой боли, накатывающей волнами.

Когда Иван, задыхаясь от непривычного бега, с трудом открыл тяжелую, подбитую ватином на зиму дверь и втащил тоненькую девочку-фельдшера, то увидел, что жена лежит на боку, белая, как мел, подплывшая кровью и, похоже, не дышит. Взревев диким зверем он кинулся на колени, но фельдшерица с неожиданной для такого тельца силой, оттолкнула его, быстро, по деловому подняла роженице голову, приложила ухо к груди, одновременно сжав пальчики на запястье.

– Жива, дядь Иван. Давай, бегом. К тетке Елене – быстро. Я одна не потяну.

И, зло глянув крошечными круглыми глазками из под лысеньких бровок, вдруг заорала – звонко, аж зазвенело в ушах

– Не стой, сказала. Помрёт. Идол старый.

Иван и Пелагея и вправду, были уже староваты для ребёнка. Жизнь почти прожита, дети подросли, жить бы да поживать, в любви и согласии, а уж любви-то у них на пятерых хватило бы, никто в деревне так не жил, душа в душу. И вот тебе, нате. Перед Пасхой, в чистый четверг, когда Пелагея подняла на пузо огромную кадку с бродящим, сладко пахнущим тестом, у нее в животе что-то ёкнуло странно, как раньше и заломило. Она села на лавку, потерла поясницу и вдруг, совершенно ясно поняла, что произошло. А ведь и не думала… Все чистые подолы свои списывала на возраст, да и застудилась в марте, белье полоскала, в жижу ледяную у берега и провалилась. Ан нет… Ведь и надо же… К сорока пяти уж – стыдобища, родным да соседкам, как в глаза-то смотреть. Старые дураки, все тешатся, скажут же.

Но, делать нечего, Ивана призвала вечерком, как помолились, да на ушко ему и шепнула. Уж обрадовался, старый, уж зацеловал, как парнем, даже лицо загорелось. И ведь доносила же. До срока…

Тетка Елена павой вплыла в комнату. Отстранила полной пятерней фельдшерицу, сдернула толстую шаль, с которой не расставалась, сверкнула черными глазищами и повелительно указала в сторону бани

– Иди. Топи. Живая и жива будет. А ты, птица, иголки свои попрячь, без надобности. Сама все поделаю, помогать будешь. Иван, простыни неси, да Польку в баню потащишь, как согреется там.

Елена – местная ведьма, знахарка и травница была известна по всей округе. Толстая, как корова, злая, как голодная собака, наглая и беспринципная – она творила всё, что хотела, но ей прощали всё. Отпускала она больного на тот свет только в крайнем случае. В ход шло всё – и заговоры-наговоры и травы и колдовство и нечистая сила. Правда, поговаривали, что Елена окончила медицинскую школу, но точно этого никто не знал, да и не спрашивал. Какая разница. Главное – она спасала. Брала за свою работу столько, что не каждая семья могла ее позвать, но спасала. Чёртова кукла.

Пелагея пришла в себя от того, что Иван, взвалив ее, тяжеленную, на руки куда-то нес. А потом снова впала в беспамятство, и только сквозь обморочный морок чувствовала, как острые иглы и ножи вонзаются в ее тело и ворочают там, внутри, вызывая огненные сполохи, обжигающие внутренности. Но, ей было все равно… Что-то горячее текло по ногам, в голове стучало молотком, сжимало горло и очень хотелось умереть. Именно умереть – прямо сейчас, быстрее, сразу.

…Почему-то щекотало лицо и, одновременно тянуло за грудь – приятно и щемяще. Пелагея осторожно приоткрыла один глаз, сжавшись от ожидания очередной иглы. Но иглы не было – только теплое, совсем не октябрьское солнышко грело щеку, водя по ней ласковым пальчиком. Был ясный день, в их местах в октябре часто бывают такие денечки, вроде возвращается лето, она лежала на лавке около окна. Видно Иван, зная как она не любит спать за печкой сострогал ей такую красоту – широкую, удобную, с мягким матрасом. Тихонько повернув голову, скосив глаза к груди, Пелагея захлебнулась от волны сумасшедшего счастья и умиления – там, присосавшись к ее груди крошечным розовым ротиком, спеленутая, как твердая куколка лежала девочка.

Пелагея сразу поняла – девочка. Маленькая головенка, вся в редких, темных волосенках подпрыгивала от усердия, так активно малышка сосала. И, вдруг, оторвавшись от соска, она подняла личико и черными, круглыми глазками-шариками уставилась на мать.

– Нюра. Полечка, давай назовем ее – Нюра. Как мою мамку. А?

Пелагея даже не заметила, что около кровати стоит Иван. Большой, чуть сгорбленный от постоянной работы, в рубахе-косоворотке и широких шароварах, он вдруг показался Поле молодым-молодым. Улыбался ласково, гладил по плечу заскорузлой ладонью, в другой руке держал глечик с молоком.

– Попей, Поля. Тебе надо, только подоил, теплое.

– Давай, Вань. Назовём, как хочешь. Нюра. Аня. Анна – красиво…

Глава 2. Клавдея

Иван с утра не показывался на глаза, да, в общем это было и ясно – Пелагея застала его утром на погребице, когда он плакал. Закрылся ото всех, отвернулся лицом к бревенчатой, сизой от времени стене, сел на чурбак, положив седеющую большую голову на руки и ревел, как маленький. Сильные, мощные плечи тряслись, он всхлипывал, пытался сдерживаться, но слезы прорвались наружу с жалобным хрипом, и у Пелагеи чуть не разорвалось сердце. Она уронила разом все пять яиц, которые несла из курятника в фартуке, всплеснула руками, бросилась к мужу – обнять, приголубить, успокоить, но тот, вдруг неожиданно грубо вырвался из ее рук, выскочил, как ошпаренный из сарая и понесся по двору к дальней калитке, что вела в огороды.

– Божечки, ж милостивый, да заступись и оборони. Не казни ж, нас грешных.

Набожная Пелагея размашисто перекрестилась в угол сарая, соскребла яйца с чисто выскобленного пола (Иван не любил, когда на погребице грязь, он тут мастерскую себе сделал), сложила в миску вместе со скорлупками (хоть цыплятам сварю, а коль почищу, так и нам на яишню, больно к весне голодно), села на ступеньку и задумалась горько. Вчера пала корова. Она хоть и старая была, а молоко давала исправно, хорошее молоко, жирное. Только и жили молоком тем, и сметанка и маслице, всё перепадало, и вот – пожалуйста. До травки не дожила, ледащая, Иван себя винит, сена -то мало было, она на сносях, сыны в район в училище подались, Танька в город замуж уехала, а они, старые, да Анька ж ещё. Помочь некому, кой-как выжили, а корова – бац, и повалилась. Телю так еще зимой ироды в колхоз забрали, надеяться больше не на что. Хорошо, коза осталась, хоть со стакан, а молоко. Вот он, Ваня – на погребицу зашел, молоком пахнет – расстроился. Эх, жизнь!

Пелагея с трудом поднялась с низкой ступеньки и, держась за поясницу, поплелась в дом. «Придет к завтраку, куда денется. Очнётся от беды своей, вернется. Вот еще». В сенях было темно и холодно, пахло подгнившей квашеной капустой и землей. Так, землёй пахнет картошка, когда начинает прорастать, зеленеть и морщиться. Пелагея не любила этот запах, она всегда раньше по весне, все вычищала, надраивала крыльцо и лавки в сенях красным кирпичом и открывала настежь двери в дом, чтобы печной дух проник и в сени, прогрел, просушил их, сделал уютными. А в этом году недосуг – дите малое, колхозом тем еще замучили, да и Ванечка чот загрустил. Все думу какую-то думает, глаза печальные, далекие.

А ведь какой был! Он ведь к ней не сразу пришел, женатым жил. На соседней улице., в богатом дому – приймаком. Чего он на той, первой то женился, и сам не знал, а вот случилось. Она, Клавдея, богатой была – папка с мамкой магазин до революции держали, галантерею. Одета, как кукла, шали шелковые, юбки бархатные, сапожки всегда красненькие на каблучках.

Поля, как девчонкой была, прямо млела – красивая какая, куда ей, девчонке голодраной. А та – высокая, худая, как оса, но грудь колесом, кожа белая, аж светится. Глаза по ложке – синие-синие, ресницы опахалом. Но злая, вредная, злее ее, наверное, во всем селе девки не было. Чуть не по её – блажит дурниной, аж до базара слышно. Парни ее стороной обходили, несмотря на красоту, а Ванечка влип.

Свадьба у них – Пелагея больше таких свадеб ни до, ни после в селе не видала – как у царей. Всю улицу цветами выстлали, подводы шли все в коврах, гости ехали разнаряженные, конфетами дорогими сорили, деньги горстями бросали – они с девчонками так и бежали следом, подбирали. Полные фартуки конфет набрали, карманы от мелочи звенели. А невеста – прямо ангел небесный, фата кружевная, платье, как облако, глаз не оторвать. И Ванечка такой красивый сидел – высокий, стройный, при костюме черном, в карманчике цветок. Поля уж тогда влюблена в него было до слёз, все девчонки дразнили. А он ее поймает за локоток, к себе повернет, смотрит так ласково, смеется – «Ах ты Поля-Полюшка, пойдем со мною в полюшко». И яблоко ей даст или пряник. Шутник… А Поля потом плачет ночь в подушку, хорош Ваня, да чужой.

Отгремела тогда свадебка, зажил Ваня с молодой женой в родительских хоромах. Да не ладилось у него что-то, все смурной ходил, невеселый. А у Клавдии живот уж до небес, ходит, как утка, переваливается. Только еще злее стала – на мужа орёт, на мамку свою, так вообще волчицей бросается, в магазин, как зайдет, так народ оттуда бегом, не дай Бог вязаться. В храме и то батюшка ей грехи сразу, на расстоянии отпускал, ну ее. Прямо не баба- щука!

А потом она ребеночка мертвенького родила. Или он только рожденный помер, Поля не знала. Месяц Клавдея с дому не выходила, Ваня и на базар, да в огород, да на поле работал, все один. А потом она сарай подожгла. Пока все спали, соломой обложила, да вместе с гусями и свиньей с поросятами и сожгла. А когда народ тушить сбежался, она с чердака в окошко выглянула – хохочет ведьмою, волосья по ветру, лицо страшное, белое, рот в крови. И сиганула вниз со всей дури.

А ведь не разбилась, выжила, прямо черт ее берег, похоже. А с ума сошла, совсем. Это рот у нее тогда в крови был – она утенка загрызла, живого. Кошкой себя представила, или собакой, может…

Короче, доктора позвали, в город возили – все без толку. Голова у нее совсем поехала, да еще папка с мамкой тогда на пожаре обгорели, в больнице померли. Ванечка один с ней остался, с ведьмой. Так и жил.

А Поля выросла, в девушку вытянулась. Красивая-не красивая, а парни льнули, как на мёд. Волосы в косе до попы курчавятся, полненькая, с карими глазами и румяными щечками – про таких говорят «кровь с молоком». И характер, люди говорили, ласковый, улыбчивая, светлая, работящая. Так и носилась из избы в огород, да на поле, матери с отцом в радость, братьям в помощь, людям загляденье. Сватов засылать начали. А она не в какую. Нет! И всё! А по ночам всё слезы в подушку, всё о Ванечке о своем, любви несбыточной…

Эх. Пелагея вздохнула, прервав воспоминания, толкнула дверь, из дома пахнуло теплом и хлебом, с утра тесто поставила. В углу первой комнаты Ваня сделал выгородку и в ней цыплятки – целых двадцать, повезло ныне, две квочки сели. Она покрошила остатки горбушки со вчерашнего ужина, больше и не было ничего и пошла в спальню. Там, в крошечной кроватке, обняв куклу, которую Поля ей сшила из старых чулок, спала Аннушка. Толстенькая, розовощекая, кудрявая, она сыто чмокала розовым ротиком, сжимала и разжимала пухлую ладошку и улыбалась во сне. А сверху, со стен, с огромной иконы на нее смотрел Иисус – и тоже улыбался. Пелагея перекрестилась, поправила дочкино одеяло и пошла подбросить дров. Пора было ставить хлеб.

Глава 3 Гита

До мая дожили, слава Богу, не померли. Соседки молочка понемногу давали, редко, но делились, да и коза не подводила, как чувствовала – плохо хозяевам. Правда, горчило козье молоко, дитю не дашь, а сами ничего – чуть пили. Травка пошла в этом году рано, да такая сочная, справная, аж хрустела под серпом, как яблочко. Пелагея варила щи из крапивы, вбивало яичко, хоть и без мяса, да вкусно, сытно. Старого сальца почистит от шкурки, настрогает, на сковородку кинет, да лучку зеленого. Это лук- скорода за огородом, где луг пустой нарос – витамин, лучше не придумаешь. Так с картошечкой любо ж дорого – хорошо картошки настарались в том году – девать некуда

А вот молоко у Пелагеи стало кончаться, это беда! Нюрочка сиську мусолила-мусолила, потом плюнет и давай голосить – крикунья уродилась, прямо святых выноси. Пелагея и так ее и эдак, а орет, хоть ее режь, нету спасу. А Ване в утро в храм – подвизался в хоре церковном петь, хоть церковь и закрыли, а у батюшки на дому собирались, все справляли, молились. А как же, без Бога, страшно же. Да и помощь получалось – на похоронах попоет на кладбище, на празднике каком, на родительской, сельчане ему в мешок и накидают – кто пряников, кто булочку, а кто и колбаски кусочек домашней. Принесет, на стол выбросит – радость, не передать. Лоб перекрестят, чайку вскипятят, нарежут тоненько колбаску – как лепесток, на свет видать, и на хлебушек. А потом пряника. Да и Нюрке в кулачок дадут кусочек, та сосет, жмурится.

Они и дома, сами молились усердно. Станут рядком на колени и просят Божью матерь – защити, родная, утоли печали. Но, ничего, все хорошо шло в тот год, хуже бывало. Только вот молочко…

В то утро, когда Иван, шатаясь от недосыпания, бледный, хуже стены беленой, глотнул кипятку с вареньем и горбушкой хлеба вчерашнего и вышел за ворота, в окно постучали. Пелагея выглянула – в раннем, синеватом утреннем свете стояла соседка, цыганка – Лала. Лет ей было поболе, чем Пелагее, а выглядела молодкой – высокая, стройная, чернявая, красивая. Платок назад, серьги – рублики, фартук яркий – картинка. Стоит, подбоченившись, рукой манит – выйди, мол. Пелагея вздохнула – как Лала появится – точно просить чего. Не было так, чтобы не клянчила – просто оторва, не баба. То яиц ей, то муки, то сахару. А сейчас у самой ничего нет – и дать нечего. Но стоит, не уходит. Пелагея окно распахнула – в дом полетели лепестки отцветающей вишни в палисаднике, пахнуло сиренью.

– Что тебе, соседка? Ничего не дам, у самой ничего нет, вон, муки и той немного, просить как-бы не пришлось.

– Да ты не кипятись, Поля, золотая. Ты выйди, сказать что хочу.

Пелагея сплюнула в сердцах, но пошла со двора, уж больно она не любила цыган в дом пускать – наглые. Подошла к Лале, оперлась уставшей спиной о березу – в три обхвата у них росла на улице, подняла глаза – та смотрит, смеется.

– Ну, говори!

– Что, Нюрка твоя все орет? Молока нет, небось?

– А тебе что? Ты мне молока что ли надоишь, как корова?

– Вооон… Я к ней с добром, а она крысится, как та Жучка глупая. Помочь хочу.

– Чем же ты мне поможешь, соседушка? Наговорами да разговорами?

– У нас табор стал, слыхала? За рекой. Там Гитка моя, дочка, у нее дите померло. Сережки свои дашь, она тебе Нюрку выкормит. Отплатить тебе хочу, ты мне вон сколько помогала. Да и дочку твою жалко – орет, худая стала, глазюки одни.

Пелагея растерялась. Гиту она видела давно, года два уж, как она с таборными ушла. Хороша была – девчонка еще, а налитая, как яблочко, тронь – палец отскочит. Здоровьем пышет, чистая, добрая, редко цыганки такие бывают – прям не в мать. Та все шушарила, как шушара, а эта нет – смотрела прямо, ласково, честно. Вот и увели. И вот ведь горе – дите.

– Что молчишь, думаешь. Помрет девка, или заболеет – будешь локти кусать. И Гитке легче – молоком исходит и Нюрке на пользу. Давай, решай.

– Только Ване не говори. Тихо. Не надо знать ему, он цыган-то не любит. У него ваши брата украли, так он до сих пор помнит.

– Не скажу, что мне. Сейчас приведу, пока его нет, и ввечеру. А потом завтра, как уйдет. Давай, жди.

Пелагея в раздрае чувств ушла в дом, села перед Аннушкиной кроваткой и задумалась. Правда, худая девчонка стала, желтая аж. Как не старалась – а материнского молока ничем не заменишь, да и нечем. А тут… А Ваня не узнает, тихонько все сделаем.

Она открыла комод, достала шкатулку – оттуда, из самого дальнего угла тяжелого резного ящика, за тяжелыми покрывалами да подзорами ее прятала. Те серьги подарил ей отец, она их и не носила никогда, уж больно вычурные. Длинный камушек, как капля, зеленый, похожий на бутылочное стекло, весь в кружевах почерневшего серебра. Она потерла металл о суконку – он сразу заиграл, заблестел – очень красивые серьги. Зажав из в кулаке, пошла открывать – услышала голоса. Гита – располневшая, с волосам чернее ночи под ярко-бирюзовой косынкой, с грудью – большой, полной, колыхающейся, как у стельной коровы, вплыла в сени лодочкой, улыбнулась, протянула круглую влажную ладонь. Пелагея вложила в ее руку сережки, последний раз глянула на них, утерла слезы и втащила из кроватки Анечку.

Дочка сразу закричала, захлебываясь, засосала ротиком воздух, вроде искала чего (у Пелагеи с утра грудь совсем пустая была), а потом вдруг замолчала, смотрела так по-взрослому, грустно. Гита вывалила сиську на стол, подхватила девочку, а та враз, как поняла – ухватила ручками грудь, приникла и зачмокала.

Глава 4 Разоблачение

Пелагее было очень стыдно. Обманывать Ваню, это все равно, что ребенка малого – он был доверчивым, как дитя. Но сказать, что его кровинушку, свет в окошке, Нюрочку, цыганка кормит Пелагея не рискнула. Так и прятались они с Гитой, только муж за порог, как они тут же – раз, и сообразили. А Аннушка выправляться начала – щечки порозовели, налились, ладошки стали белые, мягкие, а то прямо, как у старушки маленькой были, желтые да морщинистые. Ваня нарадоваться на дочку не мог, придет, руки на дворе намоет, сам по пояс холодной водой колодезной окатится и в дом, на ребенка глянуть. Так не возьмёт – руки сначала согреет, а потом на колено девочку посадит и катает, как на лошадке и нацеловывает. Очень любил, не каждый отец так своё дитя любит.

А у Пелагеи странное что-то в душе творится стало. И, вроде, родимочка, дочушка, прямо всю кровь бы за нее отдала, и вроде что-то такое поднималось – как к чужой. Как Гита дочку накормит, отдаст, так даже запах от ребенка другим Пелагее казался – так от цыганчат пахнет – пылью, солнцем, ветром, степью. Даже молока не чувствовалось, как полынью кормила, или травой какой. И кожа даже как будто смуглеть у Анны стала, то ведь белокожая была, в маму, а то прямо темная. Приглядываться начала Пелагея, может ведьмачат они что-то, да нет – придет, накормит, слова лишнего не скажет и нет ее. Да и Лала особо не заглядывала последние дни – что-то там нехорошее в их семье творилось, все кричали, ругались на дворе, да зло, громко. Четыре месяца уж прошло, как Гита к ним ходить стала, лето скатилось за дальнюю горку, и уж сентябрь к концу, урожай почти весь сняли, яблок полные сени – и моченых наделали и сушеных и пастилы накатали – на весь дом яблочный дух. Пелагея Гите мешок нагрузила, та взяла, не отказывалась – они во дворе даже яблонь не имели, бездельники. Да и капусты ей отвалила, и картохи, моркови со свеклой полмешка, ничего не пожалела – как тут пожалеть, такое добро им девка сотворила – век не расквитаться.

Пелагея уж хотела от сиськи Гитиной ребенка отваживать, девятый месяц шел, да вот только молока своего в дому не было, корову так и не завели, не осилили. А Иван, как слепой – видел же, что у жены молока нет, а девочка здоровенькая, как ангелочек – отчего, ему и мысли нет. Да и ладно. Они мужики все такие…

Пелагея уж раз обманывала мужа. Давно это было, тогда, когда они с ним сошлись вдруг. В тот год такая любовь у них грянула, хоть святых выноси. Клавдея совсем лежала тогда уж, кроме головы с ней еще какая-то беда приключилась, сил лишилась враз и больше не встала. Только осталось в ней – злоба злобная, как кто зайдет в дом, так она прямо беленеет, чем есть швыряется, визжит, зубы скалит – просто щука живая. Ничего в дому не делала, только лежала, да злобилась, Ваня совсем высох. Ходил, как тень по селу, головы не поднимал, жизнь не мила ему была.

А тут, вишни собирали. Всем селом, сад у них вишневый огромный был, от края до края за час не пройдешь, вот они вишню и сдавали в скупку. Полюшка тогда в самой дальней стороне сада ягоды собирала, а он корзины принес. Руки ей протянул, она на толстой ветке ногами стояла, на землю снял, к себе прижал, ну и понеслось. Как та любовь их дотла не сожгла, Пелагея до сих пор не знала – не спали, не ели, сходили с ума. Ну и решила Поля Ванечку своего от семьи, ведьмы его страшной, увести.

Тогда конец августа был. Вечер теплый, ласковый, чуть ветерок с реки запах тины и свежести доносил, ветки черемухи до земли от черных ягод клонились – прямо рай. Они сидели на старой лавочке в зарослях, все оторваться друг от друга не могли, и тут Поля ляпнула:

– Вань. Вот ты со мной, как с женой живешь. Нехорошо это. Женится должен, а то стыдоба.

Иван отпрянул от нее, покраснел, аж заполыхал, губы скривил, вроде горькое что-то в рот попало.

– Полюшка. Милушка моя. Ты же знаешь, я говорил тебе. Пока Клава жива, я ее не брошу. Одна она, не на кого ей положиться. Помрет ведь, разве я душегуб?

– А люди на что? Они помогут, справятся. А я…

Поля помолчала, подумала и вдруг решилась, выпалила, как будто выплюнула

– А я дите жду. От тебя!

У Ивана лицо такое стало, будто она его кулаком вдарила. Он даже побелел, как полотно, враз, из красного. Вскочил, лицо руками трет, прямо страшно. Поля испугалась – ведь что наделала, зачем обманула!

– Коль дите ждешь – родишь. Я обеспечивать буду. Но Клавдею не брошу. Пока жива – со мной будет. Я перед Богом клялся, прости Поля.

Он тогда долго забыть ей тот обман не мог. Уж Клавдея померла, похоронили, а он все никак, не отойдет, хмурится. И только к весне, когда река таять начала, поймал ее у проруби, когда она белье полоскала, прижал к себе, в ухо зашептал.

– Переходи ко мне, Полюшка. Да не туда, к этим, в мой дом пойдем. Он сейчас закрытый стоит, так мы все наладим, лучше всех у нас будет. Заживем. И в церкви обвенчаемся, я батюшку спросил, сказал можно, только через год если. Пойдешь?

Сладкие воспоминания совсем Пелагее голову задурили. Она и не заметила, как Иван из сеней в дом зашел, серьезный, хмурый, смотрит сердито. Фуражку на колышек швырнул, пуговицу на вороте отстегнул, сел на табурет, руки на коленки упер, глянул в упор:

– Это правда?

– Что, Ванюша, родный?

– Что Гитка их нашу Нюрочку кормит…

Пелагея вспыхнула враз, как хворостина, глаза спрятала, что сказать не знает. Потом тихонечко, как мышка, пискнула:

– Да, Ванечка. А что делать-то? Коровы нет, у меня молоко сгорело, померла б девка…

– Там у них беда, слыхала? Муж Лалу всмерть избил, не знаю, выживет, нет. А Гитка в табор опять сбежала, у них дому-то нет, шлындрают. Так ты сходи, там она одна лежит, мужик тоже в табор пошел. А бабка ихняя— дура.

Иван встал, вышел на двор, с силой хлопнув дверями.

Пелагея не любила ходить к цыганам, хоть они и жили двор в двор, а окна из крайней комнатки их пятистенка выходили точно на старую цыганскую колымагу, брошенную, как попало под кленом. Там они и костры свои жгли и песни пели, Поля молодой любила подсматривать из окошка, да слушать, как поют. А ходила редко – да и муж не пускал. А тут… Как не пойдешь.

В цыганском дворе было пусто и пыльно. По иссохшей, натоптанной, как мостовая земле ветер гонял фантики дешевых конфет, топталась худая коняка и больше никого не было – как будто всех корова языком слизала.

Она почти бегом влетела в их сени, промчалась по длинному коридору в дальнюю спаленку, она знала, именно там жила Лала. Там она ее и нашла – всю в крови, на пропитанном кровью матрасе, она лежала откинув голову и оскалив зубы. Глаза у нее были прикрыты, но грудь дышала. Пелагея бросилась на колени, попыталась приподнять цыганку, но та пришла в себя, захрипела натужно.

– Польк, ты меня не тереби. Помираю. Да и Слава Богу – отмучилась, всю душу он мне вынул, гад. Завтра сюда Шанита, сестрица моя, своих приведет, они тут жить будут. А ты фельшера пойди, позови. Хотя, что мне фельшер…

Пелагея галопом понеслась по улице и, хоть больничка была уже закрыта, фельдшер сидел на месте, складывал какую-то марлю в квадратики. Выслушав сбивчивые крики, оседлал лошадь, кивнул Пелагее, чтобы домой шла и поскакал к цыганскому дому, поднимая клубы густой пыли к вечереющему небу.

Пелагея медленно шла по улице, и смотрела, как бледная тень месяца то прячется за высоченные березы, то снова из-за них выглядывает. Она как-то сразу и резко поняла – Лала умерла.

Глава 5. Подарок

Иван смотрел сурово, но Пелагея чувствовала – он сердится не очень сильно. Они сидели за столом, горела свеча, света до их села до сих пор не провели, не до жиру – еле выживали. Кое-как они организовали товарищество, сдавали пшеницу и подсолнечник, но все это почти не давало дохода, так как их артель была слабой и нежизнеспособной по сравнению с купцами, испокон веков перекупавшими хлеб и вывозившими его гужевым транспортом на Козловск и Моршанск. Зато свечи у них в доме были знатные – Иван катал их сам, пчелиного воска не жалел, брат его держал пасеку, отказа не было. Конечно, так-то они жгли лампы керосиновые, но сегодня Пелагее захотелось зажечь именно свечу – запашистую, толстую, уютную.

Тогда после того, как муж узнал о Гите, он молчал с месяц. Ходил, все делал, помогал, но хмурился, не улыбался, не разговаривал. Думал. Вот только решить ничего не мог. А как тут порешаешь, коль дочушка голодная, а ты сделать ничего не можешь. Душа изболелась, рад бы накормить, да не в силах. Да и жена извелась, ходила вся жёлтая от переживаний, похудела, даже седые прядки засеребрились на висках. Вот и надумал он – пусть. Помириться со Полюшкой надо, разве виновата она в жизни этой проклятой – а Нюрочка… Что ж – молоко цыганское – не чужая кровь, растворится без остатка, забудется. Вот он и призвал жену – стол накрыть, пирог испечь, наливочки принес вишневой да самогону. Посидят, поговорят, наладится все. Так и получилось.

– Ой, Ванюша… А я как вспомню как мы с тобой первый раз-то… Да в сиреневом кусту. Помнишь, у Матрены перед домом, кустище рос – сам как дом. Внутри пустота, прям спаленка. А она возьми и выйди пополночь Что ее понесло? А мы-то… Ой… Вот стыдоба была, смерть…

Пелагея раскраснелась, хихикала, рот ладошкой прикрыла, чтоб не громко, дочку не разбудить. И так у нее на душе хорошо стало, сладко, тихо – просто ангелы крылышками обмахнули. Как она Ваню своего любила – никто даже подумать не мог – вот сказали бы: «Твою руку отрежем или мужнин ноготок» – честное слово, свою бы протянула, ни на миг не задумалась.

– Ага, Полюшка. А помнишь, тетка Мария у нас на свадьбе калоши утопила в Карае. И чего ее понесло, пьянчугу? Чуть не потопла, а зад из воды выставила, калоши рыщет. А соседские цыганчата хохочут: «Тетк, а тетк, в твоих галошах раки комаринскую пляшут». А она в них глиной – ну кидать-то. А потом одну галошу достала и как зашвырнет, промазала, и в Тимофея, прямо в голову. А тот матюгами».

Сидели, хохотали, как молодые, даже Аннушку разбудили. Та в кроватке своей встала, за прутья держится и тоже хохочет, а два зубка у нее из-под розовых губок, как сахарные. Иван ей горбушку отломил от пирога, в мед макнул – схватила двумя ручонками, ест. Как взрослая… Смотрит на мамку с батей, как будто всё понимает. И весь лед с них прямо стаял, как с берегов в жаркий весенний день, запарил и исчез.

…Похороны Лалы устроили пышные. И вроде некому было особо, и недолюбливали ее в цыганской семье, а откуда не возьмись народ набежал – брички, телеги и двора, на свадьбу такого не бывало. Полный двор людей, все яркие, нарядные – точно не хоронить, веселиться приехали. Пелагея подсматривала в окно, как маленькая, ей было и страшно и интересно. Мертвую перенесли в шалаш сразу, его построили, как только уехал фельдшер – из ивовых прутьев плотно сплетенных, украшенных лентами и цветами -им вроде, как мертвым в доме нельзя находиться – грязь и грех. Пелагея еще вчера видела, как на пустом огороде сожгли матрас и одеяло – наверное те, на которых лежала Лала, истекая кровью. Все было так странно, что Пелагея не выдержала, вышла со двора, несмотря на то, что Иван свел брови и покачал головой, и пошла к цыганским воротам.

Был потрясающей красоты день, яркий, празднично разноцветный, и то, что происходило у цыган не вызывало печали, казалось каким-то спектаклем, чем угодно, только не похоронами. У калитки Пелагею встретила красавица – точь в точь Лала, только моложе, полнее – осанистая, высокая, грудастая цыганка куталась в яркую шаль, усыпанную маками, гордо и высоко держала голову в причудливо завязанной парчовой косынке с кистями. Она поманила Пелагею смуглой рукой, унизанной браслетами

– Давай, соседка, не стесняйся, заходи. Плясать, петь будем, сестра в лучший мир собралась, провожаем.

Пелагея протиснулась между Шанитой (это она и была – родная сестра Лалы) и деревянной стойкой калитки и прошла во двор.

Накрытые столы ломились, такой еды Пелагея уже не видела много лет. Пышный хлеб, телятина, помидоры и арбузы, рыба и пироги, чего только не было на поминальном столе, и она почувствовала, как у нее засосало под ложечкой. На нее никто не обращал внимания и она, вдруг, сама не от себя не ожидая, стянула из ближайшего блюда пирожок и спрятала в карман. Стыд накатил волной, она покраснела и хотела было уже положить обратно, но ворота распахнулись под громкое цыганское пение. Народ прянул в стороны и попрятался кто куда смог, а лохматый, кучерявый цыган влетел во двор на рыжем коне, а сзади на бричке подпрыгивал на ухабах белый гроб.

Гроб стащили вниз, подтянули в шалашу, в котором лежала Лала. Больше Пелагея видеть не смогла этот шабаш и тихонько, стараясь не привлекать внимания, вышла на улицу.

– Соседка! А соседка! Стой. Разговор есть.

Пелагея обернулась. Ее догонял такой огромный цыган, что если бы она его встретила где-нибудь в лесу или в темном переулке, то померла бы со страху. Метра под два ростом, метра полтора в плечах, он был похож на шифоньер из бабкиного дома – огромный, дубовый, старинный. Черная кучерявая борода, атласные штаны, заправленные в блестящие сапоги, парчовая рубаха, отцы Лалы, барона их, она видела лишь раз в жизни, когда их табор останавливался недалеко от села, приводил лошадей на ярмарку. Цыган догнал Пелагею почти у самых ее ворот, взял за плечо.

– Ты вот что. Сейчас парень тебе наш подарок приведет, так ты не отказывайся. И мужу накажи. Откажетесь – смертная обида будет – подарок вам от нашего рода за дочку. Ты пришла, ты фельшара вызвала, тебе спасибо.

Он вдруг отошел чуть подальше и поклонился в пояс. Потом повернулся и быстро пошел к своим.… Когда, через час они с Иваном проверяли все ли ладно во дворе и закрывали ворота, кто-то постучал – сильно, чем-то тяжелым, да так, что доски заходили ходуном. Иван рванул калитку и обомлел – у ворот стоял теленок. Небольшой, но уже не сосунок, крепенькая коровка смотрела на мужика удивленными круглыми глазами. А в конце улицы пылила цыганская лошадь…

Глава 6 Казак

Иван тогда промолчал, посторонился, дал Пелагее загнать тёлку в сарай. Счастья её не было предела, Цыганка (так назвали коровку) была обцелована, обихожена, поселена в теплый, надраенный кирпичом добела, коровник, вытерта от крошечных рожек до хвоста нагретой мягкой тряпочкой, накормлена свежей травкой и напоена колодезной водичкой.

Прошло уж три года, а Пелагея все помнила тот день. И стыд, и счастье, надежда и страх, намешано было все. Это сейчас, когда Пелагея, начисто отмыв темные о работы руки, нагладив тяжеленным чугунным утюгом белую тряпочку, захватив масло, чтобы вымя смазать, сядет перед Цыганкиным брюхом на табуреточку, вздохнет перед работой и чувствует себя спокойно и защищено – молочко есть, значит и все есть. И творог, и сметана, и маслице – она делала всё. А тогда… Каждый день вставала с мыслью, чем же любимых накормить. Еще летом сладко. А вот весна… Хоть березу глодай – ту, большую, что перед домом. Все было. Слава Богу, кончилось.

Она тяжело встала, все больше спину тянуло – с каждым годом, с каждым денечком, потянула ведро с молоком и, дернув, пополневшим животом поставила его на Иванов верстак, он разрешал ей расставить там глечики – сметану собирать. Разлив молоко, оставила в ведре для ужина, собрала сметану со вчерашнего удоя в глиняную миску и пошла в дом.

Нюра сидела на полу, на круглом тканом половичке и играла в чурочки. Гладкие, похожие на головастых куколок, а Ванечка их наделал для дочки разных – и больших и маленьких, чурки были выстроены ровным рядком, по ранжиру – от большой к маленькой. Последние лучи солнца проникали через слегка запыленное стекло горницы, и путались в кудрях девочки, поджигая их радужным огнем. Пелагея очередной раз подивилась – как же хороша дочка. Темные, почти черные кудри, смугловатая кожа, тонкий румянец и огромные ресницы, которые делали ее и так большие глаза, просто огромными. Настоящая кукла. Только вот откуда у нее такая чернявость, когда в роду никого такого не было – загадка. Они уж и говорили с Ваней об этом, да что толку – никто не знал. Вроде, как будто Гита с молоком передала ей цыганскую кровь, вместе с глазами этими колдовскими. Они старались об этом не думать, но как не думать, когда девочка, яркая, как картинка, обращала на себя внимание всех соседей. А особенно тех – кто в соседнем дворе. Шанита так и цокала языком, как Нюра пробегала, останавливалась, смотрела, улыбалась.

Дочка подняла глазки, увидела мать и, вскочив на полные ножки, бегом бросилась к Пелагее. Она росла бойкой, смышлёной и активной, уже отлично говорила, не путая ни слова, ни ударения, произнося все четко и правильно.

– Мамуся. Молочка дай. Будь добренька.

Пелагея налила ей большую кружку парного молока, отломила горбушку свежего хлеба, погладила по кучеряшкам. Нюра залпом выпила молоко, длинные молочные усы расплылись по упругим щечкам, Пелагея утерла дочку подолом и устало села на табурет. Уже нет сил, а надо масло пахтать, отложить нельзя. Да еще Иван в город уехал – вернется только к завтрему.

Когда закончила все, уже стемнело. Нюра спала, свернувшись калачиком на материнской кровати, шуршала где-то у печки мышь, и Пелагее, непривычной ночевать одной, было не по себе. Когда постучали в окошко, тихонько, крадучись, сердце у Пелагею подскочило и рухнуло, обдав горячим все внутренности.

– Кто там? Кого несет в такую поздноту?

Она подняла керосиновую лампу, стараясь осветить палисадник, заросший флоксами, и в редком свете фитилька разглядела мужика. Он еле стоял, держался за бок, и на светлой ткани бешмета темнело огромное пятно.

Что бахнуло в ее шальную голову, она не знала, но, накинув шаль, она выскользнула во двор, тихонько открыла калитку и выглянула на улицу. Улица пустовала, в свете безумной луны все деревья казались вышитыми черным бархатом на темно синей ткани. Серебрились крыши, отливала пурпуром трава – мир казался нереальным. И еще нереальнее выглядел человек – белый, как смерть, скрючившийся на лавочке под окном. Пелагея опасливо приблизилась, тронула его за плечо, он поднял голову, и она охнула. Алексей… Это он ведь к ней сватался тогда – сто лет назад, а она в отказ, ждала Ванечку. А как вся это революция закрутилась, так он к белым подался.

– Алеша? Ты? Как ты сюда? Зачем?

– Поленька, спрячь меня до завтрева. Я утром уйду. Спрячь, голуба, поймают, убьют.

Пелагея сидела вчера в подполье с Нюрой, когда красные гнали казаков из села – аж дым шел. И стреляли, и взрывали, хорошо быстро кончилось. Теперь в селе красные – а он, Алеша – враг ведь… Но она помогла ему встать, подняла фуражку и, еле сдерживая, чтобы он не упал, поволокла его в дом. Хоть раны промыть, забинтовать, молоком отпоить, что ли… А там в сараюшку, дальнюю, где в тот год гусей держали. Ничего. Спрячется. Живая душа ведь, как же…

Глава 7. Старуха

Алексей был плох. Пелагея даже не решилась прятать его в сараюшке, уж больно он был бледен, тяжело дышал и на виске его сквозь тоненькую синеватую кожу просвечивала бешено бьющаяся темная жилка. Кое-как перевязав огромную рану на боку и затянув пульсирующую дырку на голени, Пелагея положила его в крошечной комнатке, которая служила им кладовкой, там под маленьким окном был сколочен узкий топчан. Прикрыв мужика простыней, она, подумав, скрутила окровавленную одежду в ком и отнесла ее в дальний сарай, он сто лет пустовал, когда -то в нем держали свиней. Запихнула под черную гнилую колоду, прикрыла охапкой прошлогоднего сена и, с колотящимся сердцем, пошла в дом, спотыкаясь на кочках в темном дворе. В доме стояла звенящая тишина, даже мыши не скреблись, как будто чуяли беду. Полкан тоже молчал, как зарезанный, такой тишина Поля не помнила сто лет. Она и сама, как зачарованная, на цыпочках, прокралась в горницу, поднесла лампу к дочкиному лицу – спит. Потом запалила лампаду, сняла маленькую иконку Божьей Матери и понесла в кладовку.

Алеша не спал. Он лежал прямо, как покойник, выставив острые большие пальцы некрасивых, костлявых ступней и смотрел в потолок. Повязка на боку намокла, пропиталась черным и казалась большим пауком, обхватившим мужика поперек. Она повесила икону на гвоздик, приладила лампаду и присела на край топчана.

– Полечка, милушка, ты ли?

Алеша повернул прозрачное, почти фарфоровое лицо и смотрел ей в глаза прямо, большими, проваленными внутрь глазами, смотрел так, как будто хотел проникнуть в душу.

– Я, Лешенька, я. Что тебе, может принести что? Водички? Молочка, может?

– Помираю я, любанька. Совсем помираю. Холод в нутрях – морозит. Ты меня укрой покрепче, может тулуп старый есть у тебя?

Пелагея притащила из сеней драный Иванов тулуп, он в нем в лес по дрова ездил – еще его деда шуба – тёплая, тяжелая. Навалила на Алешу, а тот уж совсем посинел, губами шевелит без звука. Голову отвернул к стене, замолчал и только худыми пальцами руки уголок подушки теребит.

Пелагея бросилась во двор, выскочила на улицу и бросилась со всех ног к цыганскому двору. Хорошо, у них калитка всегда открыта – не запирают, лихих людей не боятся, все у них так. Пролетев птицей по двору, замолотила в дверь дома, сначала кулаком, потом подняла чурку здоровенную у крыльца и забила чуркой. Минут пять молотила, как сонная, растрепанная Шанита выскочила на крыльцо и отняла чурку

– Сбесилась, дурная? Что ты, Тэ курэл тут джюкло*, шумишь тут? Зайди.

Выслушав Пелагею, молча развернулась и ушла в дом. Через пару минут показалась старуха. Пелагея бабку цыганскую боялась с юности – один черт знал сколько ей стукнуло. Тощая, патлатая, седая до синевы, она почти не выходила со двора и все сидела под старым ясенем у дома, курила трубку. Она почти ничего не видела, шарила когтистой птичьей лапой по карманам в поисках табакерки, а потом, закурив, долго кашляла, надсадно и громко. Это все Пелагея наблюдала в свое окошко много лет и через двойную раму окна было слышно, как она страшно ругается по-цыгански на любого, кто пробегает мимо. Раньше она гадала, усевшись прямо у ворот на мураву, расстелив замызганную шаль и бросив карты, похожие на набрякшие тряпки на свои расправленные, древние юбки, на которых уже почти не было видно цветов. В последние лет пять гадать к ней ходили бабы в дом. Слепая, она узнавала карты на ощупь и тихо бормотала про судьбу, почти никогда не ошибаясь.

Пелагея отпрянула, старуха глянула на нее, как коршун – зло и в прищур, затянула драный платок на косматой голове и так быстро понеслась к их дому, что они с Шанитой еле успевали. Шанита, правда, пыхтя тащила здоровенную корзину и уже у калитки, задохнувшись крикнула Пелагее – «Возьми корзину, корова. Видишь, помру сейчас».

– Лампу неси. Что стала. Все неси. И свечи.

Старуха скрипела, как несмазанная телега, Пелагея уж давно забыла, какой у нее голос, когда она не ругается. Выхватив у нее лампу, она посветила на Алексея, крякнула.

– Упокойник, небось. Чего звала, дура?

Но, увидев, что Алеша пошевелился, махнула рукой, что бы поставили свечи, толкнула ногой корзину к кровати и резко захлопнула дверь прямо перед носом у баб. Потом снова приоткрыла.

– Воды принесите, овцы. Быстро. Горячей.

Хорошо, у Пелагеи в печи чугунок с водой стоял – всегда держала, мало ли чего надо – дите ведь малое. А тут с вечера кашу томить поставила – печка горячая. Отнесла чугунок, краем глаза увидела, что Алексей лежит голый на топчане, рана зияет ямой, а старуха склонилась над ним гриф над добычей – спина острая, горбатая, страх…

Всю ночь в кладовке сидела старуха. Они с Шанитой прикорнули в горнице – Пелагея на диване, цыганка прямо на полу, на половичке, бросив подушку с их с Иваном кровати. Уже светало, Пелагее надо было гнать корову в стадо через часок, поэтому она встала, накинула шаль и вышла на двор. В голове гудело колоколом, глаза не смотрели, а делать нечего. И хлеб надо было ставить, и коровка ждать не может. Постояла под вишней, подышала, вернулась в дом. И тут, как раз дверь кладовки распахнулась, старуха выползла гадюкой, бросила в угол окровавленные тряпки.

– Живой. К вечеру не помрет, очунеется. Яиц мне принесешь с десяток и курицу. Да забей и ощипи. А мужу скажешь, чтоб за реку его в ночь отвез, там табор наш стоит. Возьмут, я весточку брошу, а то его тут… Ваши, оглоеды красные.

Старуха поплелась к выходу, тяжело, еле – еле, вроде и не неслась ночью, как молодая. Опухшая Шанита кивнула Пелагее головой, подхватила корзину и пошла следом. Вдруг цыганка обернулась и ткнула Полю крючковатым пальцем.

– Молока ему дашь. С погребу. Холодного. Не вздумай теплого налить, нельзя. Больше седни ничего. В таборе сами все сделают. Да, молчи, дура. Не ляпни соседям чего. Пхагэл тут дэвэл*

Они ушли и в доме снова воцарилась мертвая тишина, только сопела дочка в своей кроватке.

Когда Пелагея, сделав необходимое, со страхом вошла в кладовку, Алексей спал. Он уже не выглядел мертвецом, щеки чуть порозовели, губы тоже стали живыми, не вваленными. Пелагея не стала его будить, поставила стакан холодного молока и тихонько вышла.

* чтоб тебя собака вы…. (неприличное ругательство)

* Сломай тебя Бог

Глава 8. Гроза

– Так вы ж, мамусю, старые были, какая вам любовь. Любовь, она для молоденьких, им же жить, деток родить. А вы грешили, стыд это.

Пелагея даже опустила взбивалку в пахталку, распрямилась, охнув, и глянула на дочку. Та усердно чесала козий пух, дергала дралки нещадно, так, как будто хотела выдрать их сама у себя из рук. Заметив материн взгляд, низко опустила голову, старательно разглядывая вычесанное и делала вид, что щурится, высматривает козину, не дай Бог пропустит. Но, даже по гладкой, блестящей макушке с ровным пробором в густых черных волосах, было видно, что она упрямо напряглась.

– Ой… Лышенько… Это ты ли, сопливица безмозглая, матери такие слова говоришь? И язык – то у тебя? Не отсох ли? А ну ка! Ты про какую любовь выдумала? Какая любовь? Мать с отцом денно-нощно пашут, как коняки доходящие, а она – любовь. Никшни!

Дочка замолчала, ссутулила узенькие плечики, но Пелагея знала – она закусила нижнюю розовую губку и осталась при своих. Минут через десять гробового молчания, только и звука было – мушиный зуд под потолком и постукивание крестовины о дно пахталки, Нюра снова подняла голову и уставилась на мать сердитыми черными глазюками – пушистые ресницы трепетали, ноздри раздувались – прямо не дочка, а совесть проснулась.

– Вот врёшь, вруля. А Боженька смотрит. А мне Зорка говорила, что тебя папка из дому выгнал. И ты в таборе три дня жила. И про любовь говорила, что ты сбежать хотела. А потом назад пришла.

Пелагея почувствовала, что кожа у нее на щеках стала, как лед. И противно засосало где-то в животе, обметало холодом, выстудило, закружилась голова. Она откинулась, прислонилась к сундуку, прижалась затылком, вцепилась руками в лавку, чтобы не упасть, прикрыла глаза. Видно, она изменилась в лице так сильно, что дочка испугалась, вскочила, хватнула кружку с водой, что стояла на столе и плеснула Пелагее в лицо – разом, с размаху. И сразу стало легче, дурнота отпустила, отхлынула.

– Ах ты, ж касть! Я тебе сейчас зад твой поганый до красных волдырей надеру. А ну, иди к матери, поганка.

– Мамочка, прости. Прости, мамуська. Не буду. Правда, не буду. Это Зорка, гадина, наговорила всякого. А мне обидно…

Пелагея вскочила, схватила дочку за косу, вытащила в центр горницы, содрала с крюка Иванов старый ремень, но в сенях послышался стук – пришел муж. Глянув на красные лица жены и дочки усмехнулся, обнял Пелагею, вытянул у нее ремень из рук и, покопавшись в кармане, достал огромное красное яблоко – протянул дочери.

– А ну! Кончай воевать. Батя арбуз принес, еле дотянул в мешке – то. Давай, Полюшка, на кухню, нож неси. Резать будем.

На кухне, почти в темноте (августовские сумерки ложились уже плотно, густо, пахли свежестью и грибами), Пелагея на ощупь нашла здоровенный нож-резак, острый, как бритва, сунула его в медный таз, в котором варила варенье, потом села на табурет и потерла под грудью, стараясь успокоить прыгающее сердце. Восемь лет Нюре минуло, а ум, как у взрослой. Не спрятаться, не обмануть – все видит. И в кого такая девка – одному Богу известно, таких в роду и не было. Танька, старшая, тоже не дура, но помягче, подобрее, похитрее, может. А эта лепит правду-матку в глаза, ничего не боится. И вроде с ума вся слепленная, а дура. И все казалось Пелагее – чужая дочка. Как не её… А Ванюша Нюру обожал. Души не чаял. Волоску, наверное, с ее головенки красивой, упасть не дал бы.

Тогда и вправду, бес попутал Пелагею. Что случилось, какой дьявольский огонь поджег ее кровь дурную, а влепилась она в Алексея всей душой, как приворожили. В тот день, когда он в их дом попал, как старуха его из могилы вытянула, Иван не вернулся. Только сосед приехал, сообщил Пелагее, что муж задержится на неделю-другую, уж больно выгодную ему работу предложили, начальничка одного кабинет мебелью обставить какой-никакой. А столяр Ваня был отменный – такие стулья, табуреты и столы делал – глаз не оторвать. Если что и комод мог соорудить, им к свадьбе сделал, до сих пор бабы от зависти губы кусают. Он и остался. Деньга то всегда нужна, хозяйство, хозяйством, а соль с сахаром, мучицу и конфеты дочушке покупать надо. Да и пообносились они. Пальто надо, шубейку, да и Поле тулупчик лишним не будет, зимы на Карае, хоть и короткие, а лютые. … Хорошо работу нашел, потерпят они без отца-то…

А Леша-то, раз – и остался…

В ту ночь гроза была, не приведи Господь. Небо черное легло на деревья, как свинцовая плита, аж ветви согнуло, все стихло, воздух погустел, даже тянулся кисельно. Пелагея задала скотине, все позакрывала, накормила дочушку, помолилась. Села на диванчик перед окном, а на дворе страх такой, что волосы дыбом. Первая молния, толщиной с руку ударила прямо почти в палисадник, хорошо не разбила старую вишню. Потом еще одна, и еще. Поднялся ураган, рвало деревья, как льняные кустики, било в крышу, казалось, еще чуть – и дом унесет, словно легкую коробочку. Пелагея вытащила Нюрку из кровати, положила ее рядом, накрыла одеялом с головой, потом легла сама, зажала уши ладонями, зажмурилась, затаилась. Очередной удар оглушил так, что зазвенело в ушах, Пелагея вскочила, бросилась к иконам, упала на колени.

– Господи, свят, свят, Матерь божья оборони, Господи спаси.

Она с перепугу забыла все молитвы, только мелко-мелко крестилась и повторяла одни и те же слова

– Господи, свято имя твое, Оборони.

И снова молния, как горящий серебром ствол сказочного дерева засияла среди пустой дороги. Пелагея решила бежать с дочкой в сени – та тихо, нет окон и не так страшно. Но, когда она обернулась, в проеме дверей, освещенный бешеной игрой молний, стоял Алеша…

…Батюшка ее не стыдил. Молча выслушал, положил сухонькую руку ей на голову, пошептал что-то еле слышно, покропил водичкой. Потом заставил подняться, посмотрел прямо в глаза.

– Ты Пелагея вот что. Грех твой большой, но Бог, он милостив. Ты дальше беды не натвори. Иван мужик добрый, но не простит он тебя. Сломать легко, но такую жизнь, как у вас сломать, большой дурой надо быть, прости Господи. Ты его, Алешку, завтра в табор отправь, как старая Лачи тебе сказала. И забудь. И похорони. Дочь пожалей и мужа. Иди. С Богом.

Ночью Алеша взгромоздился, опираясь на руку Шаниты в бричку. Хотел что-то сказать, но Пелагея резко отвернулась и ушла в свой двор. И там, утирая слезы, градом катившиеся по щекам, долго слушала затихающий цокот копыт.

пахталка – приспособление для взбивания масла из снятых сливок

дралки – специальные пластины для раздирания спутанного козьего пуха. После этого пух отправляется в прялку.

козина – темные грубые волоски, попадающиеся в пухе. Их надо выбрать, чтобы качество пряжи не пострадало

Глава 9. Праздник урожая

Анна (с некоторых пор Нюрочка недовольно хмурилась, когда мать с отцом её так называли, и Пелагея сама не заметила, что стала называть дочку Аней) стояла на цыпочках и старалась разглядеть свое лицо в подвешенном довольно высоко, стареньком, мутноватом зеркале. Её тоненькая, стройная спина напряглась, вытянулась и, казалось, что девочку можно перервать в талии, как осу. Пышные рукава блузы слегка скрадывали худобу девичьих плечиков, юбка тоже была объёмной, расклешенной, и этот казачий наряд взрослил фигуру дочери, делал её серьёзной и степенной. Пелагея уже начала опасаться за Анну, парни на улицах на нее посматривали, хочешь, не хочешь, четырнадцать минуло. Раньше уж и замуж таких рядили. Тем более, что дочка уж за пазухой и яблочко бы удержала. Налилась.

Анна покачалась с пятки на носок, глянула вниз, чуть потопала сапожком о крашенные доски пола. Видно, что довольна. Эти сапожки ей вчера Иван с Балашова, с ярмарки привёз, скоро у дочушки день Ангела, так ей в подарок. Ладные сапожки, на каблуке, коричневой кожи, загляденье. И так они ножку обтянули складно, и так сели, как у барыни. А ведь поспешил отец, не иначе. Соплива ещё больно. Но как отымешь…

– Анна, ты девка уж большая, а коса расхристана, срам. Заплети-ка потуже. Кудри пригладь, лохматущая. Да и перед зеркалом неча крутится лишку, иди – ка курам задай. Извертелася.

– Мааам. Ну я ж одета. Что ж ты ране молчала. Сейчас сапоги в дерьме изгваздаю, потом мой. А, мааам. Сама, сходи, задай. Ты вон, в старом. Мамусечка.

Анна развернулась лицом к матери, резко мотнув косой. Она чуть разрумянилась, кудряшки, которые обрамляли ее лицо, как нежная рамка, и вились на шее, под косой, как будто раздуло ветром, и Пелагея снова залюбовалась дочкой. Откуда такая уродилась, не поймёшь. Острые, резкие, точные черты белокожего лица были как будто выточены умелым мастером. Пелагея видела как-то у господ, которым носила сметану, такую картинку на стене – чёрная железка, а женщина на ней, как живая, красоты неописуемой. Тогда ещё барин усмехнулся, вот, говорит, настоящее искусство, даже такую расшевелит. Так вот, Анна, похожа стала на ту женщину. Как её… Гравюра, вроде.

– Ладно, лиса. Иди уж, сбирайся. Задам.

Сегодня праздник в колхозе был не маленький. Пелагея все слово это не могла запомнить – коллективизации какой-то. Ваня ей объяснил, что это когда все общее. Пелагее было не понятно, как это все общее, да она особо и не думала. Главное, курей оставили, да и коровка своя в сарае топчется. Коня забрали, так и ладно – Иван уж верхи не ездил, а телега развалилась. Обходились как-то, соседи помогали, да и не прокормить им было коня. А на работу в колхоз Пелагея пару раз сходила, свеклу полола, а потом со спиной слегла, да так, что фельдшер неделю лечил. Так и отстали от нее, не молодка уж. Ваня ходил, правда, столярничал, сено косил, да на посевной работал и на уборке. Не мешал им колхоз этот. Ни холодно, ни горячо от него было. А вот Аня…

Анна влилась в новую жизнь быстро и сразу. Открылась школа, да не та, в которой они учились, одно Слово Божье, да розгами грозили, нет. Школа была новая, ее отстроили на горке, недалеко от церкви, учителей пригласили из города. Они там и поселились при школе – молодые, веселые. Николай Петрович да Елена Ивановна – знали они все, учили ребят по-новому, и арифметике и грамматике и даже биологии – про цветы всякие. Анне очень нравилось ходить на уроки и даже физкультура, когда Елена Ивановна, надев штаны, от чего все бабы охали и плевались, скакала козой в скакалку, заставляя девочек делать тоже самое, она прыгала первая. Пыхтя, подобрав неуклюжую юбку, она подпрыгивала, путалась и хохотала колокольчиком, вызывая ответную улыбку учительницы. И задерживалась в классе допоздна, возясь с малышами, у которых не получались прописи.

Матери она все это особенно не рассказывала, да та и не поняла бы – отсталая, все молится, да Богу кланяется. Да еще хворостиной отходит. И так, когда она юбку подрезала, чтоб та не мешала, мать отходила ее полотенцем, как маленькую. Правда, юбку не отняла, поворчала, глянула искоса на стайку девчонок в коротких юбках, которые ждали Анну у палисадника, хмыкнула «Стыдобина» и отдала. И на праздник, который сегодня организовали у строящегося клуба, тоже отпустила. Новая жизнь, куда денешься.

А у клуба толпилась почти вся деревня. Погода, несмотря на октябрь, стояла летняя, даже флоксы зацвели по второму разу и, если бы не желтые листья почти опавших кленов и холодный ветер, можно было подумать, что на дворе август. Плакаты, транспаранты, все увитое последними цветами, украшали площадь перед пустым остовом будущего клуба, гремела музыка из кругляха радио, подвешенного на деревянном столбе. Митрофан Михайлович, председатель, прилаживал какой-то флажок на сколоченной трибуне и весело махал кепкой односельчанам. На телеге, которую еле приволокли с полей, громоздились тыквы, капуста, подсолнухи, похожие на огромные черные сковороды и оранжевые столбы моркови размером с молодой кабачок.

Наконец, председатель поднял руки вверх и попросил тишины. Все притихли.

– У нас сегодня, дорогие колхозники, праздник Урожая и Труда. Назовем его так. Вон! Посмотрите!

Он показал на телегу и гордо развел руки в стороны, как рыбак, показывающий размер рыбины.

– А хлеба сколько мы сдали! Лучшие в районе. Так что, праздник, он наш. Истинный.

Председатель еще что-то говорил, но Анна уже не слушала. Она отошла к подружкам, что стояли под старой березой, и они, взявшись под руки, стали расхаживать по площади, туда-сюда, потому что там, чуть поодаль, встала цыганская бричка. И распрягали коней, чтобы отвести их к реке, братья, Цагор и Баро. И краше их не было парней на селе.

Глава 10. Драка

Праздник кончился так быстро, как будто пролетел на крыльях – яркой, шумной, радужной птицей, помахал крыльями и вон – уже разноцветный пышный хвост за дальним лесом. Девчонки не пропустили ничего несмотря на то, что их глаза, и так косоватые от туго стянутых матерями косиц, косили еще сильнее, следя за передвижениями цыган. Но зоркость они не потеряли. И грамоты лучшим колхозникам, и награждения, и подарки отличившимся – они ловили каждый момент праздника, лучше которого не было в деревне. Даже Пасха и та сникала от этой круговерти цветов, транспарантов, флагов и музыки, которая надрывалась из нового радио.

Но больше всего девчонок обрадовала весть – клуб заработает к началу зимы – может даже к середине ноября. И подгадает к открытию тракторного училища, которое решили организовать в пристройке к церкви. Тем более что храм закрыли, батюшку отправили куда-то, а попадья сложила вещи, собрала глуповатого круглоголового сына и исчезла навсегда, закрыв дом. Вот в том доме и будут жить будущие трактористы, они приедут со всех окружных сел, а может даже и из города.

– Городские парни, не наши олухи. Это, девки, вообще. Такииие…

Лупоглазая Танька, толстая, как набитый картошкой мешок, в который по ошибке явно засунули две небольшие тыквы, и они выперли вперед, толкала Анну холодными руками в бок и хихикала. Танька эта Анне вообще не нравилась. Она часто норовила сесть за ее парту, двигая соседку плотным задом к краю. От нее воняло селедкой и луком, а на блузе, под мышками вечно темнели мокрые пятна. И она, как-то особенно была заинтересована местными ребятами – ну, может потому, что была старшей в классе – два раза оставалась на второй год. А у них уже был выпуск из школы в этом году. Все, хватит, поучились. Работать надо в колхозе. Ну и в город отправят кого, кто поумнее. В училище.

– Да отодвинься ты. Что липнешь? Пристала. Ты бы лучше читать научилась как следует – здоровая дылда, а все слоги складываешь. Пошла отсюда. Корова.

Это Марья, подруга Анны вмешалась. Анна ее обожала, они дружили с детства, их дом была напротив, через дорогу. Если бы кто не знал, что они не сестры – не поверил бы. Фигура, осанка, рост, походка – все один в один, издалека и не разберешь.

Вот только Анна – чернавка, Марья беленькая. Причем, настолько светлая, как будто ее вымочили в известке – белая кожа, очень светлые волосы, даже ресницы, как будто высветленные – темно рыжие и пушистые-пушистые. Да еще голубые глаза и розовые губы, как с открытки, что попенок им показывал в том году перед рождеством.

Марья была очень красива и знала это. Только совсем девчонка еще – худовата и локти, как у кузнечика, чуть назад. «Выправятся, дай срок. Потом только держи», – улыбалась Матрена, мать Марьи – дородная, пышная, добрая, очень хозяйственная баба. К ним как не зайдешь – чистота, аж до скрипа, все накрахмаленное, белоснежное – и скатерти и полотенца, все сияет. Всегда пахнет пирогами и медом. Анна очень любила у них бывать.

– Ань, пошли. Чего скажу. Иди, иди не топчись тут.

Марья махнула на Таньку свернутым в трубку плакатом, как на муху и оттащила Анну в сторонку.

– Слушай, тут танцы будут. Мать ругается, правда, но отпустила. Она сама придет – обожает плясать. Хоть посмотрим. А? Ты пойдешь?

– Нет, Маш. Меня мать не отпустит. Она все Богу молится, а танцы это грех. А они еще церковь вон закрыли. Теперь главные враги. Не пустит она меня.

– А ты скажи, что председатель всем школьникам велел подойти. Помочь чего, лавки отнести, вон, плакаты сложить, флажки. Да убраться. Что ты, в самом деле. Наври чего.

Анна пожала плечами, чмокнула Марью в щеку и пошла домой. Темнеющая улица не пугала, все было знакомо до последнего куста. На фоне темнеющего неба кроны берез казались ажурными, листья почти все облетели и ветки причудливо сплетались, образуя кружевные купола. Зато нижние свисали почти до земли и трепетали под свежим ветерком, как будто струились. Анна, как в детстве, шла быстро и касалась ладошкой стройных стволов, как будто их считала. И иногда пару метров пропрыгивала на одной ножке – одна, никто не видит, не скажет, что она, как маленькая.

Анна уже почти дошла до своих ворот, как заметила у цыганского палисадника кучку людей. Люди вроде танцевали, подпрыгивали, лягали ногами, но без музыки и в полной тишине, эта картинка была нереальной, страшной. Анна метнулась к кусту сирени у своего двора и спряталась за ним, хорошо он был густой, как стена, да и листья еще не все облетели. Присмотревшись, Анна поняла – это не танец. Это местные ребята – три самых мерзких, противных парня, которых боялись все девчонки, уворачиваясь от их бесстыдных щипков, кого-то повалили на землю и бьют ногами. От страха у нее все захолодело внутри – бежать в дом, звать на помощь, кричать? Она так растерялась, что вжалась в куст еще плотнее и затаила дыхание.

Этот страшный танец, наверное, продолжался бы и дальше, но из цыганского двора метнулась тень и с гиканьем, похожим на резкий, оглушающий визг, бросилась в самую гущу драки. Мелькнул хлыст, кто-то дико заорал, парни рассыпались, как брошенный горох. Опять мелькнул хлыст, потом еще и еще. Анна не успела оглянуться, как на пустой улице остались лишь они – она, тень с хлыстом и еще тот, кто лежал на земле.

Анна, стараясь не шуметь, вышла из своего убежища и тут ее заметил Цагор. Анна уже поняла, что это они – Цагор и Баро. Таборные. Приехали к своим на пару дней, они всегда так делали. Шанита прямо расцветала, когда они приезжали, праздник устраивали, костры жгли на дворе, жарили ежей, пели, плясали неделю, не меньше. А тут такое.

– Эй. Золотая. Пойди, не боись. Платок дай с головы, я тебе два куплю.

Анна несмело подошла на зов цыгана и с ужасом увидела, что Баро лежит вниз лицом, а по шее черной и блестящей лентой растекается кровь. Забыв о страхе, она стащила платок, бросалась на колени и, крикнув Цагору, чтобы тот приподнял брата, плотно затянула платок вокруг кучерявой головы.

– Зови своих, что встал, как столб. Давай быстрее, кровью же изойдет.

Цагор, как будто ему, как в детской игре крикнули «отомри», кинулся к своей калитке. Анна приподняла голову Баро, хотела вытереть кровь на щеке и вдруг увидела, что он смотрит на нее своими огненными глазищами и чуть улыбается.

– Ты прям цыганка. Красивая. Только серьги тебе надо, большие, золотые. Будешь картинка.

– Молчи, дурак. Вон кровь хлыщет.

– Так у меня крови много. На двоих хватит. Не бойся, красивая.

От цыганского двора бежали люди. Анна встала, осторожно сняла со своих колен голову Баро и тихонько пошла домой.

Глава 11. Платок

– Дочуня, будь добренька, на ярманку со мной ныне пойдем. Медовый спас завтрева, меду купим, мамка каравай затеяла, масла свежего насбивала, праздник святой встретим. Да меду напасем поболе, Василь на своей телеге нас берет. Давай, родненька, сбирайся.

Отец стоял в дверях комнаты Анны, большой, широкоплечий, похожий на крепкий, старый дуб. Если бы не седина и небольшая сутулость так любому парню бы фору дал. На селе он, наверное, самый крепкий мужик был, шутить не любил, да и никто не вязался. На спор поллитрахи самогону забористого мог залпом выпить, быка одним ударом кулака в ухо насмерть валил, но с женой и дочерью нежнее его мужика не было. И набожен был, да так, что ни одно дело, не перекрестив лоб, не начнет, на все службы ходил пока церковь не закрыли, да и сейчас у старой Настены на дому они молились втихаря, целый храм организовали. Председатель знал и молчал, коммунистическая ячейка тоже их не трогала, что с них взять, со старых. А вот комсомольцы над детьми верующих издевались и Анна стеснялась родителей.

– Да ну, батя. Какой еще Спас, стыдоба. Не поеду я, и праздник ваш отмечать не буду. Нету такого праздника.

Анна стояла перед зеркалом и расчесывала волосы. Тонкая, смуглая, черноволосая, она и вправду была похожа на цыганку, только вот черты лица были нежнее – небольшой, изящный нос, чуть изогнутые вниз уголки красивых губ, от чего ее лицо все время имело немного грустное выражение, слегка пухловатые щеки и ясные, как озерца в летний день глаза с длинными ресницами. В ее чертах не было той грубости, рубленности с налетом наглости, что присуща цыганским женщинам, даже молодым. Анна упрямо вздернула маленький подбородок с ямочкой и прямо посмотрела на отца.

– Как нет праздника? Да что ж ты, дочушка, говоришь такое? Спаса нет святого? И не стыдно тебе?

Иван расстроился, даже покраснел, беспомощно поискал глазами жену, но Пелагеи не было, она ушла к соседке за дрожжами. Анне вдруг стало жутко стыдно и жалко отца, она мысленно хлопнула себя ладошкой по болтливому рту и торопливо проговорила:

– Ладно, ладно, батяня. Прости. Я поеду, сейчас только косу заплету и юбку переодену. Подожди.

Иван обрадовался, погладил дочку по голове, как маленькую и заулыбался.

– Ну вот. А я тебе леденца куплю и конфет других. Помнишь, ты подушечки с вареньем одна целое кило зьила. Вот таких купим. И зеркало на ручке- ты хотела. Давай, золотенькая, шибче

Когда Анна выскочила на улицу, дядька Василий уже стоял у двора со своей телегой, в которую была впряжена старая коняга с редкой, седой гривой. Он радостно закивал Анне.

– Давай, деваха, прыгай. Там ковер тебе положил, как царица поедешь. Ишь, красота, справная стала. Гляди, прям с телеги украдут, мы с Ванькой и не догоним, индюки старые.

Анна села, разложила на лавке и, вправду покрытой ковром, свою пышную, укороченную в битве с матерью юбку, поправила косу, половчее пристроив ее на груди и, втихаря достав маленькие зеркало, глянула. И впрямь, ничего. Потом устыдилась, а еще будущая комсомолка, спрятала зеркало и стала глазеть по сторонам.

Народ пер на ярмарку толпой. Все разнаряженные, яркие, бабы накрасили губы и насурьмили брови, мужики в светлых косоворотках и новых, блестящих картузах – парад, да и только. Ярмарка была сегодня огромная – бидоны меда, янтарные, сочащиеся соты, желтые глыбы воска, развалы свечек, комья прополиса – площадь просто пропиталась медовым ароматом, смешанным с запахом яблок, пряников, духов, помады и еще чего-то такого, запретного, от чего у Анны кружилась голова.

– Аньк, а Аньк. Чего ты, как попадья, на телегу вперлась. Давай, к нам иди.

Ребята из школы маленькой стайкой толпились у карусели, раскручивали ее, подсаживая наверх девчонок, и катая их по кругу. Анна глянула на отца, но тот, целиком и полностью поглощенный выбором меда, совсем забыл про дочку, потеряв ее из вида. Анна спрыгнула с телеги, отвернувшись, быстро потерла рукой губы, чтобы они стали покраснее, пощипала щеки для румянца и побежала к своим. Она уже довольно отметила про себя – Сашок, небольшого росточка, чем-то похожий на широкую табуретку, парень, жутко покраснел и смутился, увидев ее, судорожно стал поправлять воротничок рубашки и засуетился. Здоровый он, Сашок, сильный, как из свинца вылитый, хоть и ростом невелик, добрый, но Анне он не нравился – не по ней.

Она проскочила мимо, нарочно задев его локтем и залезла на карусель – ловко, одним прыжком. Карусель завертелась, предпраздничное настроение обуяло Анну. и на душе стало так радостно и сладко, как будто туда налили меду.

Время пролетело незаметно, мужики уже нагрузили на телегу бидоны с медом, пряники, сливы с лукошках, баранки и связки синего лука, который привозили с юга смуглые торговцы. Анна устала, у нее слипались глаза от впечатлений, парного августовского воздуха и предгрозового томления. Она стояла у телеги со стороны тенистой ивы, почти закрывшей ее ветвями от редеющей толпы, и почти дремала стоя. Но, вздрогнув, открыла глаза, потому что кто-то дотронулся до руки.

– Не бойся, алмаз души. Держи. Тебе это

Баро стоял напротив, почти вплотную и с усмешкой смотрел Анне прямо в глаза. Как же он был хорош! Все девчонки деревни умирали от братьев цыган – высоких и стройных, как тополечки, кучерявых, смуглых, мускулистых и широкоплечих. А Баро еще был и синеглаз. Откуда у потомственного, чистокровного таборного цыгана взялись такие глаза – загадка, но своим взглядом цыган убивал наповал. Особенно, когда, как распрямившаяся пружина вскакивал на коня и оттуда, сверху коротко взглядывал, откинув назад кудри – сердце девушек падало в пятки и сладко там таяло.

Баро сунул Анне в руку что-то шелковое и мягкое, сжал ее пальцы шепнул:

– Не гляди. Дома глянешь, радость. И отцу не кажи – отымут.

Анна растерялась, сжала кулак покрепче – то, что она дал упруго спружинило, поместившись в руку полностью. Баро растаял в начинающих сгущаться сумерках.

Не выдержав, Анна уже в телеге, потихоньку расправила подарок. Тончайший, почти невесомый шелковый платок, весь в алых маках на белом, снежном фоне, казалось, был выткан из паутины.

Глава 12. Прощание

– Где ж ты взяла его, бесстыжая? Это же от них такие подарки, разве я не знаю? Где-нибудь у барыни стащил, или не дай Бог, отнятое вашими у господ, разорили. Тогда же в тюрьму упекут тебя, телушка глупая.

Мать держала подаренный платок, который Анна ненароком оставила у себя на столе. На часок всего отлучилась уток с реки гнать и вот тебе. И ведь редко к ней входит, а тут. Прям, как бес толкнул! Тьфу, какой еще бес, скажешь так в школе, засмеют.

У Анны мысли бегали, как вспугнутые мышки – быстро, вертко и трусливо. Она не знала, как вывернуться – а так хотелось оставить подарок, аж до слез. Она стояла, теребя в руках кончик косы, чувствуя, как горячим изнутри ошпарило щеки и такое же огненное шпарит по глазам, превращая наворачивающиеся слезы в обжигающие уголёчки. Пелагея совсем разошлась, стучала ладонью по столу и уже кричала, что на нее, спокойную, холодную, как далекая мартовская заря, совсем было не похоже.

– Я вот сейчас эту дрянь в печку, что б даже духу этого цыганского в нашем дому не было. И шлындрать хватит. Школу закончишь, в центр, в училище отправлю, на швею будешь учится. Или на агронома. Нечего тут по цыганским дворам ошиваться, они тебя за шлюху считать будут. Я тебе!

Пелагея схватила хворостину, которой загоняла телка и, который невесть как оказался у печки, размахнулась и со всей силы втянула Анну вдоль спины, да так, что у той сквозь тонкую ткань кофты проступила красная полоска. Анна взвизгнула и отпрянула к печке, хотела бежать, но дверь перегородил отец.

– Хватит, мать. Повоевала и будет. Дай сюда.

Он отнял у матери хворостину, ласково потянул из ее сжатых пальцев платок и та послушно отдала, всхлипнув и утерев глаза кончиком белого праздничного шарфа с вышивкой, который еще не сняла.

– Вишь, отец, что твоя дочка делает! С цыганами вяжется. А они ее в табор уведут, опозорят, что делать-то будем, а?

– Не кричи, мать. Они спокон веков с моими предками рядом живут, еще никого не обидели. А что на девку засматриваются, так кто не засмотрится. Ты глянь сама!

Пелагея посмотрела на дочь – розовая от страха и огорчения, с блестящими от слез глазами и встрепанной черной косой она была необыкновенно хороша. Наверное, самая красивая девка в селе вырисовывалась, как тут не бояться. Замуж бы, что ли быстрее отдать, так теперь – вон, порядки другие. Комсомольцы. Без страха и совести, бесстыжие. Вот беда.

– На, держи, Анюта. Не плачь, слеза золотая не вытечет. И ступай, умойся, оправься. Гости у нас ныне. Матери поможешь.

Чуть погодя Анна с матерью, нацепив коромысла пошли к колодцу. Уже смеркалось, но на улице народу было, как днем в Пасху – полно. Гремело радио над строящимся клубом, девчонки, хихикая, прохаживались туда – сюда, нарядные, в тонких праздничных полушубках, разноцветных платках, пышных юбках, из -под которых, по новой моде, выглядывали стройные ножки в коротких сапогах. Анна тоже была в новом платке – он шел ей необыкновенно. Ее кожа светилась на фоне алых маков, а белый шелк оттенял розоватую смуглоту нежных щек. У самого колодца их нагнала Шанита.

– Ей, Поля. Погоди. Скажу что.

Мать недовольно оглянулась, замедлила шаг.

– Чего тебе?

– Ты это зря, с платком. Такие слова говорила, нехорошие, грязные. Зачем, золотая?

– А ты что, подслушала? Я у себя в дому, то хочу говорю. А ты своим парням скажи – пусть своим цыганкам подарки свои краденые дарят. А Анна еще ребенок. Ей не надо. Да и рано ей женихаться.

– Рано? Да ты глянь получше, у ней за пазухой уж для дитя все готово. Самый сок. Иль ты ее ученым сухарем засушить решила? И не подслушала я, ты окно не закрыла, на весь наш двор голосила.

– Сок, да не ваш. А ей весь зад на лоскуты спущу, коль она на ваш двор зайдет. Еще чего.

– Ай, брильянтовая. Некрасиво говоришь. Мы с родичами мужика твоего веками рядом жили – мирно. Друг друга не обижали. А Баро платок тот купил, честно, на свои. Жеребенка продал от кобылы, что ему от матери досталась. Вот монетку и выделил. А ты… Тьху

Шанита сплюнула прямо Пелагее под ноги, толкнула ее крутым бедром в черном, цветастом бархате, и пошла вперед, качаясь туда-сюда, как лодка под волной. Анна только сейчас почувствовала, что у нее открыт рот от любопытства – так внимательно она слушала. Мать щелкнула ей по подбородку и, улыбаясь, отвернулась.

Застолье было уж совсем поздним. Но и спешить было особенно незачем – гостем оказался их новый постоялец – директор того самого тракторного училища, который открывали в селе. С аппетитом забрасывая в щелястый рот картошины, смачно вываленные в густой сметане и посоленные крупной солью, он вдогонку хряпал соленым огурцом и крякал. Мощный, с плечами, размером с материн комод, с круглой, лысоватой головой и толстым, мясистым носом мужик был простоват и добр, весело реготал в ответ на отцовские шутки и чувствовал себя, как дома.

– А то! Такое училище забабахаем, трактористы к нам со всего району понаедут. Ого-го. Женихов этим (он щелкнул было Анну по носу, но не попал) красотулям понавезём. Вон и мой сынок к весне приедет, поселишь, Пелагея? У тебя дом, как дворец.

– Поселим, чего не поселить? Всем местечко подберем.

Подпивший Иван подсовывал дочке что повкуснее и все пытался приобнять раскрасневшуюся Пелагею, но та уклонялась, улыбаясь.

– Во. Он у меня молодец. Твоей дочке пара. Гляди.

Он сунул Анне мутную карточку, с которой на нее смотрел красивый парень с узкими губами, прищуренными глазами и красиво завитым чубом, торчащим из под аккуратного козырька фуражки.

Устав от духоты и шума, Анна вышла на улицу. Близкая зима уже чувствовалась, вечера были звеняще-холодными и она, вдруг резко продрогнув, закуталась поплотнее в шаль и села на лавку в палисаднике.

– Яв кэ мэ. Подойди. Не бойся.

Анна вздрогнула – в черной, ночной тени, у палисадника стоял Баро. Он подошла, стараясь на попадать на светлые пятна от лампы, мутно светящей из окна.

– В табор завтра уходим. Ты маленькая, а то б выкрал. Ждать будешь?

– Не знаю. Мамка ругает.

Анна и вправду вдруг почувствовала себя маленькой и глупой.

– Так, мамки всегда ругают. А ты жди. Прощай, чаюри.

Он исчез в темноте, а Анна долго сидела на скамейке и трогала пальцем щеку, к которой от прикоснулся горячими губами.

Яв кэ мэ – иди ко мне

Чаюри- девочка, девушка

Глава 13. Алексей

Синие глыбы льда казались живыми. Они дышали, шевелились, терлись друг об друга шероховатыми, ноздреватыми краями. В этом месте, где каждую весну Анна обожала сидеть часами, было так всегда – тихая по всем берегам река, вдруг бунтовала, ворчала, дыбила лёд, ветер рвал тонкие ветки прибрежных вётл и мёл ими, разбрасывая легкий снег по плотному льду.

У Анны было здесь тайное местечко. Старая ива низко склонившись над высоким обрывом берега, почти отвесно нависала над водой, а потом делала дугу, устремляясь к небу. Забравшись по стволу к самому изгибу, почти балансируя над рекой, Анна любила стоять, уцепившись двумя руками за крепкие ветви и смотреть вниз. Ворчащие льдины и черная вода между ними, периодически плюющаяся серой пеной внушали ей и страх и восторг, она вдруг чувствовала себя какой-то другой – не той Аней, Нюрой, к которой все привыкли – послушной, покладистой, домашней, не любящей перечить богомольной матери, а той, которой она была на самом деле. Почти такой, чьё молоко ее вскормило – свободной, как птица. Она распускала косу, подставляла летящие волосы ветру и больше не смотрела на воду – она поднимала лицо к летящим стремглав облакам и, раскинув руки, как крылья, чуть прижавшись узким бедром к упругому стволу, вдыхала аромат реки, снега и близкой весны.

«Улететь бы туда – в небо. Прямо вот так – сняться с обрыва, взмахнуть крыльями и над рекой, через степь. До табора прямо, Баро ведь ждет, он обещал. А мне и не надо больше ничего, ушла бы с ними», – мысли Анны были горячечными и тревожными, от одного имени цыгана у нее вспыхивали щеки. Этой длинной зимой она, наверное, не спала толком не одной ночи. Все ворочалась, мечтала, переворачивала то и дело подушку, огненную от пылающей кожи и мокрую от слез. Извелась вся, стала еще тоньше, изящнее, как фарфоровая старинная статуэтка с материного комода.

– Вы, девушка, смелая. Я уж полчаса тут стою, слежу за вами – вдруг упадете. Тогда придётся спасать, вон льдины, как утюги.

Анна вздрогнула, чуть не упала, но удержалась, сильнее вцепившись в ветки. Осторожно развернулась, балансируя добежала до берега и только потом глянула в сторону прибрежных кустов, откуда доносился голос. А голос был красивый -низкий, бархатный, правда с мальчишеским нотками – нет-нет, да сорвется.

Парень, который стоял чуть поодаль, у зарослей пушистых верб, уже выпустивших серенькие барашки, был не то что красив – приметен, как сказал бы отец. Крепкий, как дубок, не очень высокий, но рослый, широкоплечий и статный. Аккуратные усики над узкими губами скрадывали немного надменный их рисунок, серые глаза с девчачьими ресницами смеялись, лихой волнистый чуб был старательно зачесан назад, но не слушался, и пара русых прядей выбивались и падали на высокий, смуглый лоб. Анна невольно улыбнулась и остановилась, ожидая.

– Я сначала думал – русалка. Даже испугался, мурашки побежали, еще на дно утянете. А потом гляжу – нет, ножки босые. А калошки под кустом.

Анна покраснела, рассердилась, сунула ноги, стесняясь толстых материных чулок, в галоши и хотела пройти мимо, но парень поймал ее за рукав.

– Не сердитесь, девушка, милая. Я заплутал, дом вот Пелагеи и Ивана ищу. Нестеровых. Знаете таких.

И тут Анна вспомнила, почему ей показалось таким знакомым лицо парня. Конечно, это же Алексей. Алешка, как называет его директор, Василь Петрович, сынка своего. Он еще лучше, чем на фотографии той – прям красавец. Городской.

– Покажу, конечно. Пойдемте.

– Слушайте! Девушка! Вы же Нюра. Мне отец писал – дочка хозяйская, картинка. А он говорил, что вы школьница. А вы вон какая. Девица.

– Я школу в этом году заканчиваю. И меня Анна зовут, Анна Нестерова. И я вам не девица. Я комсомолка.

– Извините, Анна. Я пошутил. А у вас все комсомолки такие красивые? Или только вы?

Анна даже не заметила, как они подошли к калитке. Алексей запыхался, устал, несмотря на мышцы, переливающиеся под не толстой тканью пиджака, пока тащил огромный чемодан, размером с сундук, и явно промерз на ледяном весеннем ветру. С облегчением поставив чемодан, он растер красные большие ладони, поправил чуб и вежливо поклонился Пелагее, выглянувшей из сеней.

– Ох. Гостечок дорогой. Заходь, заходь, давно ожидаючи. Прям к пирогам подоспел, с грибами они у меня сёдня. Папка твой в район уехал, так я тебе отдельную комнату дам, пустует у нас. Уж и постелила.

Пелагея побежала вперед, показывая дорогу, Алексей потащил свой чемодан, но мать вдруг остановилась, обернулась и крикнула Анне

– Ты, дочушка, к Матрене сгоняй, она самогону обещала, а то у нас чот кончился, не нагнала. Я ей верну, скажи. Да бегом.

Анна, накрутив теплую шаль поплотнее, к обеду захолодало, не хуже чем зимой, и, сунув застывшие ноги в валенки, побежала к соседке, что жила за цыганским двором вверх по улице. У угла цыганского дома, закутанная в старое пальто женщина долбила ломом лед у калитки. Сутулая, как у старухи спина, вжавшаяся в плечи голова в темном платке, и только по яркой парчовой юбке можно было понять – Шанита. Она распрямилась, устало оперлась о бревно ворот и приткнула лом к стене дома.

– Загордилась, гляжу. Не здоровкаешься? Обиделась на что?

Анна резко притормозила, ей очень захотелось подойти к цыганке, сказать что-нибудь ласковое, спросить. Она несмело подошла и остановилась, опустив глаза.

– Ты, девка, с тем парнем, что к вам приехал, глаз да глаз. Ушлый, как я вижу. Да и на лбу у него знак беды, смотри…. Зайди, что ль… карты брошу.

– Зайду, тетя Шанита. Только не сёдня, мамка к соседке послала.

– Давай, давай. Не тяни.

Она снова взяла лом, потом, как будто решившись, сказала, как выплюнула

– Про Баро забудь. Не твое. Отчаянный он, да и другая ему нужна, таборная. Он в неволе жить не будет, сокол, а ты курица, на свободе не смогёшь. Не дури, по себе ищи. А лучше в город езжай. Чует моя душа недоброе.

Когда Анна прибежала домой, отдала матери холщовую сумку с мутноватой четвертью и скинув шаль, вбежала в комнату, стол уж был накрыт. Отец, причмокнув при виде бутыли, потянулся было за стаканами, но Алексей останавливающе покачал головой.

– Неее, дядь Иван, я не выпиваю.

– Дык чутка, что там, под пирожок.

– Не… Совсем, не могу. Организм не берет, уж не обижайтесь.

Отец разочаровано хмыкнул, Пелагея разулыбалась и подвалила разрумянившемуся Алексею на тарелку ещё пару пирожков, прямо из печки, с пылу с жару.

Анна присела сбоку на лавку, куснула пирожок и подвинула миску с простоквашей. В глазах Алексея, который не отводил от нее глаз было что-то такое, от чего у нее сладко заболело где-то внизу живота.

Глава 14. Болезнь матери

– Дочушка, бежи домой, ластонька. Мамке что-то плохо, прямо беда. А я к фельшару. Скорише, девонька.

Иван, бледный до желтизны, как бывает, когда кровь отхлынет от смуглой, загорелой кожи, хлопал себя по бокам, как-то растерянно, по бабьи и охал. Анна ничего не поняла, но, вскочив из-за парты, где они занимались с Еленой Ивановной, готовясь к вступительным экзаменам в училище, выскочила навстречу отцу, еле успев сунуть ноги в резиновые сапоги и намотать шаль на драненькое, хилое пальтишко. Шаль спасала в этот, совершенно не типичный для этих мест сентябрь – холодный, промозглый и дождливый, старенькое пальто не грело, а новое, которое «справили», продав бычка, лежало в сундуке, пересыпанное нафталином. Специально для той новой, городской жизни, которая начнётся у Анны после поступления в училище.

Пролетев несколько улиц, пару раз поскользнувшись на расквашенных от бесконечного дождя тропинках и, даже свалившись уже у самых ворот в мокрую, ещё не увядшую мураву, Анна ворвалась в комнату, и онемела, глядя на мать. Вся синяя от боли, она сидела на кровати, скрючившись, и тихо выла. Алексей топтался рядом, неловко зажав в большой руке стакан с водой и, похоже, облегчённо вздохнул, когда увидел Анну.

– Живот у неё что-то… Отравилась чем-то. В больницу бы

– Ой, ой, ой….

Пелагея только качалась из стороны в сторону и ойкала. Глянув мельком на Анну, она сразу как-то быстро отвела глаза, как будто была виновата

– Мам. Что болит у тебя? Где?

Пелагея не отвечала, только прижала тонкую, как будто сразу высохшую руку к животу, прямо под грудь, высоко.

– Желудок у неё. Я ей давно говорила, подорожник сбирай, пей. И острое её жри, погоди пока. А они с Иваном яишню на сале с перцем кажный день трескают. Вот и дело.

Анна повернулась на голос – сзади стояла Шанита. В руках у неё был глиняный глечик, накрытый тряпицей, видно горячий, потому что она держала его рукавицами, потом прошла с столу и поставила.

– Дай, пусть пьёт. Бабка сварила, сразу полегчает. Только подуй, отсуди. А это будешь давать по одной штуке каждый день. В погреб сховай.

Она сыпанула на стол белые комочки, собрала их прямо рукой в кучку и смахнула в миску, которая стояла у печи.

Там трава – бабка её сама сбирает, в степу. Никому не говорит, какая. Так и помрёт, с собой унесёт, старая…

Шанита неожиданно грязно выругалась, развернулась и вышла в сени. Алексей осторожно взял комочек, нюхнул.

– Молоком пахнет вроде. Не отравит?

Анна помотала головой, плеснула из глечика настой в стакан, протянула матери. Та неожиданно быстро и цепко схватила, сама подула и выпила залпом. Чуть посидела, потерла рукой под грудью, показала Анне пальцем на шарик и на глечик. Глотнула лекарство, ещё запила, и, прямо на глазах, страшная синеватая бледность стала уходить, щеки порозовели, на лбу выступил пот. Она облегчённо вздохнула и даже улыбнулась.

– Врет цыганка, бабка уж и не может в степь ходить. Таборные ей травы рвут, есть там у них, знают. И, стали рядом, похоже, раз молоко есть. Принесли.

– Какое молоко. Мам, ты заговариваешься, что ли?

– Такое молоко. Простое. Это белое – пенка молочная. С молока снимают, а молоко ворованное. А в пенку она свою траву закатала, секретную. Делала она мне уже такое. Подлечила тогда, пять лет горя не знала. А теперича, вишь, опять.

– Пелагея Нестеровна, может вам все-таки, в больницу? Там по науке, полечат.

Алексей до сих пор стоял в углу, почему-то вытянувшись по струнке, про него и забыли все.

– Нет, Алёша, милый. Я уж дома. Вон, Анна со мной, Иван. Справимся.

Когда отец привёл фельдшера, Пелагея почти оправилась, но была слабой и лежала. Худое лицо, несмотря на вдруг ставшие впалыми шеки, было уже живым, не таким смертным, как час назад, но, на белой подушке выглядело болезненно.

– Ну что, мать? Ведьма уж подлечила, в больничку пойдёшь?

– Не, миленький. Я уж тута.

– Ну давай. Поплохеешь, не дай Бог, заберём.

Он вышел в сени, поманил в дверях Ивана и Анну. Потом, усевшись на низкую лавку и смачно откусив от здоровенной жёлтой Антоновки, глядя мимо, куда-то на кучей висевшие полушубки, сообшил

– Ты, Иван, дочку пока в город не шли. До весны погоди. Лучшеть Пелагея будет – отправишь. А пока пусть приглядит за мамкой. Мало ли чего.

Когда Анна перед тем, как запереть калитку, вышла на улицу, то в смутном, сером дождливом воздухе вдруг пахнуло теплом. Опять, похоже, лето вернётся. Сколько раз так было – холод, зима на носу и вдруг… Хлынет солнце одним ярким утром, запарят выстывшие лужи, высохнет земля. И снова, как летом, выстрелит цветами, распустятся поздние астры, стряхнув воду, выпрямятся георгины и даже флоксы в палисалниках, раз – и зацветут.

Анна вдохнула тёплый ветер и вздрогнула – кто-то накинул ей на плечи пиджак, крепко, по-хозяйски обнял и притянул к себе.

– Лёшка. Не замай. Папка увидит.

– А мы в палисадничек. Пошли? Там темно.

– Нет, Алёша. Я в дом, мамка ждёт.

Анна вывернулась из настойчивых рук и быстро пошла во двор. Алексей уже не первый раз так подлавливал её. То в сарае, когда она несла на погребицу молоко, то за огородом, там, где старые кусты сирени плотно смыкаются, образуя непроглядный шатер, то в сенях. И каждый раз Анна испытывала странное чувство – сладкого желания, чтобы он не останавливался, не слушал её протестов. И неприятной гадливости, до мурашек, как будто по её коже вдруг пробежал таракан, щекоча лапками.

– Нюрушка, дочка, ты с учёбой уж погоди. Вишь, что фельшар сказал.

– Да, ладно, папка. На другой год поеду, подготовлюсь ещё. В колхозе поработаю, они лучше возьмут потом.

Иван подошёл к окну, аккуратно, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить Пелагею, открыл створки и, высунувшись, чуть не по пояс, подышал, посопел успокоенно, закрыл окно и повернулся к дочери.

– Табор встал за селом, говорят свадьбу играть станут. Этот их, как его – Баро невесту подыскал, вроде. А могет и врут люди. Языки-то без костей.

Глава 15. Белая кобыла

Анна не плакала. Она просто сидела всю ночь у маленького окошка своей комнаты, того самого, что выходило на цыганский двор. Вглядываясь в густую темень, настолько плотную, что, казалось, её можно резать ножом, она пыталась разглядеть дверь в сени и человека, который сидел на корточках у крыльца. Человек сидел почти неподвижно, он был похож даже не на тень, а на сгусток октябрьской ночи, который по чьей-то фантазии приобрёл форму человеческой фигуры. Крошечный огонёк, единственное, что говорило о том, что сидящий все – таки живой, да ещё и курит, плавно двигался, описывая дугу, вниз-вверх, вниз-вверх. Анна, как завороженная, не могла отвести глаз от этого огонька и чувствовала, что от каждой горячей линии, у неё так же горячо становилось в груди. То, что это был Баро, она даже не сомневалась. Она ощущала его. Сердцем, кожей, чем-то ещё, чему нет объяснения. Они так сидели долго, она смотрела, он курил, и вдруг он тоже что-то почувствовал. Приоткрыл дверь в сени, тусклый свет керосиновой лампы проник оттуда и осветил тонкий острый профиль цыгана и чёткий рисунок его кудрей. Он взял лампу и, освещая себе дорогу, пошёл прямо к стене дома Анны, точно к её окну. Анна спряталась за редкую занавеску, слилась со стеной, прильнув к ней всем телом, вытянулась и замерла.

Скосив глаза, она видела, что Баро поднял лампу, поводил ею, стараясь попасть на стекло, постоял, а потом развернулся, бросил под ноги папиросу, от чего огонёк покатился и сразу погас и ушёл в дом, резко хлопнув дверью.

Утром Анна почти ничего не соображала. Бессонная ночь сделала свое дело, она, как сомнамбула, помогла Пелагее поставить тесто и, схватив ведра и коромысло, пошла к колодцу. Улица ей показалась длинной, как никогда, качаясь под тяжестью деревянной дуги тростинкой на ветру, она прошла полпути и увидела, что у колодца кто-то есть.

– Эй. Анюта. Не торопись, дай догоню, скажу чего.

Анна остановилась, узнав голос. Тяжело повернувшись, как будто в её пустые ведра кто-то бросил по булыжнику, дождалась пока её догонит Роска, старшая дочь Шаниты, дородная и некрасивая цыганка с бородавкой на носу и узким, щучьим ртом.

– Тебе мать просила сказать, как увижу, чтоб ты на Баро глазки не пялила. Ты девка молодая, красивая, не дай Бог чего. А он невесту завтра с табора привезёт, свадьбу здесь сыграют. Не дело тебе с цыганом путаться. Вон, у вас постоялец справный, с ним и крути.

Анна молча смотрела, как смыкаются и размыкается щель Роскиного рта с гнилыми зубами и молчала.

– И вот еще. Отцу скажи, пусть зайдёт бычка забить. Не забудь, алмазная.

Роска обошла Анну и, раскачивая полным задом, пошла вперед. Анна совершенно лишилась последних сил, и наверное, не смогла бы снова поднять коромысло на плечи, если бы не Алексей. Это именно он стоял у колодца, а теперь шёл навстречу, легко забросив на крепкое плечо фляжку на длинном ремне.

– Привет, соседка. Что грустная такая? Не заболела? Ну-ка держи. Он сунул ей а руки горячий от его тела ремень, подхватил коромысло и бросил, ухмыльнувшись наглым ртом.

– Стой здесь. Сейчас.

Быстро, упругими шагами, накинув на одно плечо коромысло, как тонкий прутик, он сбегал к колодцу и тут же вернулся, так же легко и пружинисто неся полные ведра.

– Пошли, Анюта. Донесу.

Когда Анна с Алексеем вошли в дом, уже вовсю пахло свежим хлебом. Пелагея ещё не ставила его в печь, но тот аромат, непередаваемый, сытный, с лёгкой кислинкой, от которого у Анны с детства улучшалось настроение, и даже проходили все болезни, уже наполнил натопленную кухню.

Алеша, детка моя золотая. Хлебушко не поспеет, а картохи я сварила. Давай, садись. Раздягайся. Нюра, молочка ему плесни, тёплого. Да снятого с погребу неси, к картохе. Что стала, как телушка? Мужику в училище бежать, а ты раскрылилась.

Когда они с Пелагеей накрыли стол, положив в тарелку Алексею и Ивану дымящейся картошки и по пол-глечика загустевших на холоду сливок, Анна поймала себя на мысли, что ей приятно смотреть, как шевелятся чуть хрящеватые уши Алексея, когда он жуёт. И это ощущение было таким тёплым, что Анна даже улыбнулась про себя.

– Дочуш, отец пойдёт к цыганам бычка бить, ты уж помоги ему справу отнести. Да и яиц Шаните снесешь, она по деревне сбирает.

Анна собрала посуду, сунула в таз, плеснула горячей воды и вдруг увидела, что Алёша забыл тетрадь, куда он рисовал свои схемы тонкими, аккуратными линиями и писал лекции бисерным, чётким почерком. Она кинулась за ним в сени, там он и поймал её, прижав в толстому, душному отцовскому тулупу, бессовестно пошарил за пазухой и сдавил губы твёрдым, соленым поцелуем. Анна, не ожидая от себя, ответила и обмякла, тая под сладким напором.

Калитка хлопнула с такой силой, что Анна даже испугалась, не прибила ли она отца, руки которого были заняты здоровенным ведром, клубом кожаных ремней, ножами и топором. Их встретила Раска, забрав у Ивана половину справы, поэтому Анна развернулась, не входя в цыганский двор и побежала домой за лукошком с яйцами. И, остановившись у палисадника, снова спрятавшись в свое убежище, за куст сирени, она, смахнув, невесть откуда взявшуюся слезу, смотрела, как по пыльной не по осеннему улице, неторопливо скачет всадник с развевающейся гривой кудрявых волос, державшийся в седле упруго и прямо. Он чуть откинулся назад и негромко, гортанно прицокивал, ведя под узцы белую кобылу.

– Невесте украл. Вот ироды, не верю, чтоб купили. Готовятся. Послезавтра, вроде играть будут. Нас звали, по-соседски. Надо бы сходить.

Пелагея стояла рядом, держа руку козырьком, под низко повязанным на брови платком, и тоже смотрела на всадника.

Глава 16. Травинка под сапогом

Весь день Анна заставляла себя не думать. Вообще – не помнить, не смотреть, не слышать. Приготовления к свадьбе на цыганском дворе шли грандиозные, строили шатры, привезли откуда-то телегу еловых лап и поздних октябринок. Благо погода стояла летняя, и они снова расцвели пышным цветом, как будто зима и не веяла холодом ранних закатов и резких ветров, мнущих сухой ковыль в степи.

Мать взахлеб рассказывала отцу о том, сколько теста поставили цыганки, сколько яиц наварили, каких кур нажарили. Анна закрывала ладонями уши и пробегала мимо, находя себе новое и новое дело – то в курятнике поскрести, то тыкву из погреба принести – запечь с медом. Пелагея иногда всматривалась в дочь внимательно, чуть прищурясь выцветшими глазами из-под белоснежного платка, цокала, но молчала. И только один раз Анна не выдержала – подкралась к своему заветному окошку, глянула мельком и, как будто пламенем жигануло ее по глазам – Баро в парчовой рубахе, в шелковых, отливающих ртутно штанах, с зачесанными назад кудрями, влажными от невесть откуда взявшегося дождика, прилаживал к шатру жениха и невесты огромные, алые искусственные розы. Он стоял на лавке, крепко уцепившись за балку, увитую еловыми гирляндами, весь вытянулся, как струна и сильные плечи ходили ходуном, играли мышцами под тонкой тканью. У Анны заболело под ложечкой, она дернула занавеску, села на кровать и сжала зубы с такой силой, что они заскрипели. Потом смахнула слезы и выскочила на кухню.

– Мам! Я там белье настирала, пойду выполощу на реку. Я мигом.

– С ума слетела, девка. Какая речка, глянь – дождик начинается. Да и смеркаться скоро начнет. Погодь, дай тучка пройдет, иль до утра.

– Не, мам. Пойду. Вон, уже светлеет.

Она подхватила таз на бедро, чуть покачиваясь пошла было в сени, но обернулась.

– Я у Марьи заночую седни. Мы сочинение пишем, никак не выходит. Учителка сказала – тренироваться. Ты меня не жди.

– У Марьиии? А на свадьбу завтрева как? Пойдешь? Шанита сказала всем прийти, и тебе. Не уважим – обида будет, кровная

– Некогда нам. У нас учеба. Сами сходите.

– Ну, гляди. Ты, Аньк, за Марьей последи, что-то уж больно она Алешке нашему глазки строит. Юбки вон новые нашила, задом – верть, верть. А он парень хороший, муж тебе бы был добрый. Погляди. А то я ее, вертихвостку, метлой вон, да по круглому заду.

Анна дернула плечом, посмотрела укоризненно на мать, подхватила таз поудобнее и пошла через огород на реку.

Несмотря на теплынь, осень уже чувствовалась, конечно. Карай, еще недавно теплый, ласковый, хмурился, свинцовел, налетал волной на старые, качающиеся мостки. Анна долго била бельем о тяжелую воду, руки так захолодели, что она их не чуяла. Быстро поднявшись по скользкой от мелкого дождика лесенке, она остановилась под черемухой и сунула пальцы за пазуху, отогревая.

– Замерзла, раклори?

Анна в уже темнеющем воздухе там, в самом конце тропы, ведущей к мосткам разглядела силуэт. Она никогда бы не спутала этого цыгана ни с кем, даже в глубокой темноте самой черной ночи – гордая посадка головы, острый профиль, волнистая копна волос – Баро. Она было метнулась в сторону – пробежать вверх по узкой улочке вдоль ивовых зарослей и скрыться в переулке, добежав до своей хаты по кругу, ничего не стоило, но такая бешеная злость вскипела в ее груди, что кровь отхлынула от лица и страх пропал. Анна вскинула на бедро таз с бельем и покачиваясь пошла по тропе – прямо навстречу. Баро стоял молча, поигрывал веткой-хлыстиком и ждал.

– Что тебе?

Она тоже остановилась, поставила свою ношу на землю, и, откинув голову, как будто тяжелая коса тянула назад, посмотрела цыгану прямо в глаза.

– Ты гордая. Злишься на меня?

– Ты меня обманул. Ты оказался просто цыган, самый простой- врешь, как вы все и не стыдишься. Пусти.

Она снова взяла таз и пошла прямо на Баро, уверено, не сворачивая, зная, что он не выдержит. Баро посторонился, но, когда она уже прошла мимо, схватил ее за локоть и так резко рванул к себе, что Анна не удержалась на ногах, и белье влажно, жабой плюхнулось в плотную и жухлую осеннюю траву.

– Ты мне чужая! Дандвари! Мне тебя любить нельзя. Я романы чай искал – цыгану с тобой горе. Ты в таборе не сможешь, а я в дому не смогу.

Он кричал, путая русские и цыганские слова, а Анна смотрела, как странно белеют его глаза – то ли от злобы, то ли от боли и понимала – ей стыдно. Как ей стыдно за эти свои сопли и слезы – ей, комсомолке, без пяти минут студентке – о чем она рыдала? О цыгане? Что она хотела – скитаться с цыганами по степи и тащить за собой выводок цыганчат? Нет! Боже упаси. Она в училище поедет. А потом в институт. Ученой станет. Вот так!

Баро вдруг прочитал ее мысли, споткнулся, как будто налетел на препятствие и тихо, почти шепотом сказал, ласково погладив руку Анны.

– Ты еще маленькая, девочка. Чириклы. Как я возьму тебя? Нельзя это, грех. Вон, гляди туда – жена моя скачет на коне – романо рат, дикая. Красавица. Ягори зовут ее. Хачен, нэ на татькирэла.

Анна собрала белье, устало распрямилась, глянула туда, куда показывал Баро. В самом конце улицы намётом летела белая лошадь. Не успела Анна даже сообразить, уйти в тень или нырнуть в открытую калитку заднего двора своей хаты, как всадница – странно светлокожая для цыганки, рыжая, в ярко-синем платке, расшитом бисером, подлетела к ним, дернула поводья и прыжком спешилась. Баро раздраженно дернул плечом и что-то резко сказал ей по-цыгански. Ягори вскинула тоненькую бровь, скривила рот, сплюнула. Потом снова прыгнула в седло и умчалась, как будто ее и не было. Анна с сердцем захлопнула калитку перед носом цыгана и, почти бегом, несмотря на тяжесть ноши, побежала к дому.

…

– Ты, Ань, с Лешкой-то? Того? Крутишь? Или так, балуешься? Я не для себя, Сашок интересовался, уж больно он запал на тебя.

Анна и Марья уже так ошалели от сочинения, которое никак не получалось, что плюнули и лежали на широкой кровати Марьи вверх задницами и грызли семечки. Волосы Марьи, похожие на золотую шелковую пряжу вились почти до вытертых половиц, и она их не подбирала, ленилась. Красота ее стала известной по всем селам округи, и к их родне тихой сапой уже подбирались женихи со всего района.

– А тебе-то что? Ты сама на него глаз положила, мать сказала.

– Вот еще. Ко мне Андрюха свататься хочет, слыхала такого? С Бобылевки.

Анна знала этого Андрея – зажиточнее семьи не было во всем районе. Отец – лучший колхозник, партийный, дом просто набит добром. А вроде коммунист, да и сын в правлении. И не такое бывает, видно.

– И что? Замуж пойдешь? А училище?

– Да в гробу я видала твое училище. Свеклу сеять учить будут? Нет уж, я в своем дому лучше хозяйкой буду. Так что, с Алешкой-то?

Анна посмотрела в хитрые глаза подруги, которые при имени парня вдруг маслянисто засветились, и кивнула, сама не понимая, что творит.

– Кручу. А что не крутить? Так что не лезь.

Весь следующий день Анна пролежала на кровати в своей комнате. Погода как-то враз начала портиться, поднялся ветер, тяжелые тучи закрыли и так низкое осеннее небо, но цыганская свадьба куролесила вовсю. Через плотно закрытое окно до Анны доносилась музыка и песни, подвыпившие крики гостей и возбужденный женский визг. На удивление ей совсем не хотелось, как раньше, прокрасться к окну и посмотреть туда, на чужое и горькое веселье.

Она лежала и лежала, закрыв глаза, но не спала – так, не сон, не явь. Ветер хлопал неплотно прижатыми ставнями, пробирался сквозь рамы, выстужал последнее тело, и Анна лениво думала, что неплохо бы растопить печь, мать с отцом вернутся, а в доме тепло. Она кое-как заставила себя встать, пошла через кухню к печи и тут, прямо у своей комнаты, ее поймал Алексей. Втянул к себе, стиснул сильными руками и начал целовать – нагло, сильно, по-хозяйски. Он был пьян, нетерпелив, грубоват, но Анна его не останавливала. Просто гнулась в его руках, ломалась, как травинка под сапогом.

раклори – русская девочка

Дандвари – русская

Романы чай – цыганская девушка

Чириклы – птичка

Романо рат – цыганская кровь

Ягори – огонь, женское имя

Хачен, нэ на татькирэла – горит, но не греет

Глава 17. Настой

– Ты с ума сошла! Вода холоднючая, аж руки стынут, куда лезешь. Охолонь

Анна с Марьей сидели на небольшой лавочке, которую сосед мастерски приладил на свои мостки – большие, прямо королевские, похожие на плот, качающийся на вздыбившихся волнах забеспокоившегося осеннего Карая. Сосед ничего не имел против, что девчонки здесь купаются и полощут белье, и они обожали тут сидеть, болтать, мечтать, глядя на темную воду. Анна куталась в теплую шаль поверх тонкого пальтишка, а Марья скинула одежду и смело шагнула на ступеньку вниз – собралась нырять.

– От студеной воды кожа будет светиться. Я только макнусь. Мамке не говори.

Анна смотрела на ее тело – и вправду, светится. Фигура у Марьи была такая, что только картины писать. Грудь точеная и пышная, талия осиная и крутые бедра, переходящие в высокие, как у кобылицы ноги, но самое главное – кожа. Кожа у нее была фарфоровая, нежная, гладкая, шелковая на ощупь и сияла. Если бы Анна сама не видела фигуру подруги, то расскажи кто – не поверила бы. «Писаная», – говорила про нее Пелагея, – «А ты кузнечик худой, кожа да кости». Анна понимала, что мать шутит, в зеркале отражалась фигурка даже очень, но до Марьи ей было, конечно, далеко. Да еще эти волосы золотые ниже попы – русалка, не иначе.

Марья бросилась в воду, подняв бурунчики пены, широкими взмахами сделала небольшой круг и, фыркая, как кошка, взлетела по ступенькам на мостки, стащила с Анны шаль и закуталась, стуча зубами.

– Дура. Вот дура. Заболеешь. Будешь знать тогда, кому нужна станешь, чахоточная. Бери пальто, надевай.

Анна помогла подруге натянуть байковое платье, кофту и пальто, стянула в хвост мокрые волосы и быстро замотала их в тяжелый пучок. Марья, заматывая пуховую белоснежную косынку, связанную «в ажур», как могла связать только ее мать, и сразу став похожей на Снегурку, сверкнула хитрыми глазками в сторону Анны

– Ты, Нюр, не обижайся, а я скажу. Ты с Алешкой, как собака на сене – и сама не ешь и другим не даешь. А он тут меня на танцах прижал и говорит – «Ты Марья, ведьма. Я от тебя с ума сойду – дьявол в юбке». И так глянул, у меня даже живот подвело. Я с ним гуляла ночь. Он наглый, вообще.

Анна молча смотрела на подругу. Ей было странно – всё равно. Та ночь вроде, как и не с ней была. Пролетела, как искорка от светлячка, да угасла. Ни согрела, не обожгла, пусто стало только. Совсем.

– Я не обижаюсь, Марья. Только, гляди, он бессовестный.

– Да и ладно. Может, я замуж за него пойду, красивенький. Да и папка – директор. Дом вон строит. Лошадь купил, телега новая, прям карета.

Анна встала, медленно, как будто у нее не сгибались ноги, поплелась вверх по лестнице, и на душе у нее было темно и глухо.

…Снег выпал разом, как будто, невесть откуда взявшаяся синяя туча, огромная, как дом, открыла подпол и выбросила белое покрывало – тяжелое, ватное. Вмиг замело улицы, двор приходилось чистить каждый день, а огород стал похож на серебряное поле, сияющее под неожиданно выглядывавшим то и дело солнцем. Анна помогала Ивану чистить дорожки, но лопата почему-то казалась ей свинцовой, болели руки, ломили ноги и ныл низ живота от тяжести снега. Да еще и тошнило – так, не сильно, но подкатит иногда с утра, выкрутит что-то внутри, как тряпку и отпустит. О том, что происходит с ней, Анна боялась даже думать и все смотрела на изнанку белья, все смотрела с надеждой, но бесполезно. Бледность тонкого лица уже стало трудно прятать и она, украдкой купив в сельпо тюбик помады, уговорив Таньку, которая уже месяц там работала, не болтать, слегка подрумянивала щеки, чуточку, втирая кончиками пальцев краску в щеку, так что бы румянец лишь угадывался. Пелагея ничего не замечала, а вот Шанита при встрече вглядывалась в ее лицо пытливо и с насмешкой.

Алексей в середине ноября собрал вещи и переехал в новый дом отца, который достроить им помогли всем миром. Он не смотрел Анне в глаза, все пробегал мимо, стараясь не задержаться, а она его и не задерживала. Тем более, что Марья шепнула ей, довольно кривя пухлые розовые губы

– Нюр. На свадебку приходи. В феврале играть будем, подружкой тебя беру. Лешка, правда, против был, говорит, ты уж больно комсомолка ярая, но я тебя хочу. Так что платье шей. Ты, кстати, не заболела чем? Все смурная ходишь.

– Я подружкой не буду, в церкву не пойду. А на свадьбу приду. Так, просто.

– Ну вооот. А еще подруга. Ладно, я Таньку возьму. Противная ты, Аньк, стала. Завидуешь, наверно. Фу.

Анна не стала спорить, да ей было и не важно уже, что там думает о ней Марья, Алешка, кто-то еще. Никого не надо ей. Пусть живут. А она в город уедет. Навсегда.

– Ты, Анна, зайди ко мне вечор. Давно зову, а ты все чураешься. Погадаю, может, скажу что. Не чужая ведь.

Шанита стояла сзади в очереди за хлебом в сельпо. От нее пахло рыбой и чем-то еще таким, что Анну вдруг замутило, она побледнела и еле сдержала позыв. Шанита глянула внимательно, покачала головой.

– Вот-вот. Зайди. Седня зайди, не тяни.

В темных сенях цыганского дома не было видно не зги. Анна налетела на что-то, потом сшибла со стены корыто, и от грохота у нее заложило уши и закружилась голова. Она наугад толкнула дверь – слабый огонек керосиновой лампы хоть немного развеял темень, и она увидела Шаниту, выходящую из комнаты.

– Пришла. Давай, проходи. Хорошо, не тянешь, а то поздно будет. Иди туда, там Рада старая, знает она все. Иди.

Анна, как заколдованная, пошла за Шанитой. В маленькой каморке, в самом конце длинного коридора, ярко горели свечи, но огонь не справлялся с вонью, которая наполняла комнату, забивала ноздри и стояла, как плотный ком. Воняло тухлой рыбой, нестиранным бельем и гнилыми коврами, которыми каморка была увешана и застелена с пола до потолка.

– И не дает убрать, старая ведьма. Так и сгниет тут. Ты погромче ори, глухая, как пень. Хотя, когда надо – слышит.

Старуха подняла глаза, слезящиеся и подслеповатые, показала Анне крючковатым пальцем место напротив, на выцветшей, серой, как земля подушке. Анна, справляясь кое-как с дурнотой, села.

– Дура- девка. Спуталась с этим, гнилой он, как жаба, продаст за грош. Тебе дите от него, как от шакала – ни к чему. На.

Рада бросила Анне на колени небольшой узелок. Узелок пах резко и пряно, но не противно, наоборот, вроде как поздней осенью, в погожий день в степи – сухой полынью, синей травой и землей.

– Заваришь кипятком. Выпьешь три раза – на рассвете, в три часа пополудни и в три часа ночью. И все. Забудешь беду свою. И этого забудешь. Иди.

Когда Анна уже подходила в калитке ее догнала Шанита.

– Постой. На еще.

Она сунула ей в ладонь что-то твердое в жесткой бумаге, и с силой сжала пальцы.

– Я ведь думала Баро тебя обрюхатил. А потом – нет, не мог он, честный парень, настоящий. А этот… Та дура Марья еще хлебнет с ним, по самую шею потопнет. Ты не горюй о нем, пустое.

– Я не горюю. Пусти. Что- там ты дала?

– Сахар с мятой степной. Выпьешь настой, грызи. Плохо тебе будет, это поможет. И Пелагею береги, ей твоей дури только не хватает. Давай. Иди, делай, прям завтра. Не откладывай. Черная кровь у него, подлая. Не твоя.

Анна к ночи заварила траву. Настой получился темный и густой, как деготь. Она накрыла горшок открыткой, а утром, на рассвете, сама не зная, почему она вдруг вспомнила про Бога, перекрестила рот и выпила треть жидкости, которая обожгла ей язык и губы, как огнем.

Глава 18. Ненастоящая женщина

Тошнота и дурнота не отпускали Анну целый день. Она ходила, как пьяная, все валилось у нее из рук и ей уже не хотелось скрывать бледность и слабость, ей было так плохо и страшно, что если бы не здоровье матери, то она бы повалилась ей в ноги и рассказала все. Но Пелагея еще и сама не до конца оправилась, и Анна терпела. Помогал только сахар, который ей дала Шанита, она доставала его из бумажки, чуть лизала, как лошадь, которую хотят побаловать и заворачивала снова, прятала в карман.

Кое-как дотянув до трёх часов дня, она ушла к себе, легла на кровать, вытянулась, положив руки вдоль тела и закрыла глаза. Если бы кто сказал ей сейчас, что вот, прямо в эту минуту она умрет и перестанет чувствовать эту сосущую тяжесть под ложечкой, то она, наверное бы не испугалась, согласилась. Но, смерть не приходила, и Анна встала, спустила совершенно ледяные ноги с кровати, плеснула из горшка в стакан отвар, который уже стал густым и тягучим, как кисель и, зажмурившись, выпила. Жидкость обожгла внутренности, горячей лавиной хлынула было обратно, но Анна зажала руками рот и заставила себя удержать настой, судорожно сглатывая и всхлипывая от бессилия. У нее получилось, она снова легла, повернулась на бок и с ужасом почувствовала, как ходуном заходил живот, одна-две протяжные судороги скрутили ее тело в узел. Несколько раз глубоко вздохнув, она вытянулась и почувствовала, что отпустило. Кое-как поднявшись, Анна сползла на пол, отдышалась и почти ползком добралась до окна – там, в углу, висела старая темная иконка Богородицы. Она висела высоко, ее было почти не видно в темном углу – Анна пару раз ругалась с матерью, чтоб та сняла, но Пелагея упиралась, Анна плюнула – все равно образок было не видно.

Она стала на колени, и, глотая слезы и еле ворочая языком начала шептать, чувствуя, как рот наполняется едкой слюной. «Богородице, Дево, радуйся. Благодатная Марие, Господь с тобой…»

Она с удивлением понимала, что давно забытые слова сами возникают у нее в голове, и от каждого слова ей становится легче – и на душе и внутри.

Ночью Анна совсем не спала. Что-то происходило с ее телом – неприятное, пугающее, больное. Как будто кто-то подменил его, сделал тяжелым, свинцовым, чужим. Кое-как дождавшись нужного времени, она допила настой и села у открытого окна, чувствуя, что умирает. В окно врывался ледяной, уже по-зимнему острый ветер, но ей было не холодно, наоборот, всю кожу жгло пламенем. Живот тянуло – не больно, но тошнотно, ноги сводило судорогами, ладони стали мокрыми и ледяными. Колотилось сердце, кружилась голова, темнело в глазах, и Анне вдруг показалось, что если она сейчас останется в комнате, то просто умрет. И, как когда-то, еще совсем девчонкой, она взобралась на подоконник и почти сползла вниз, в палисадник. Ловя ледяной воздух открытым ртом, она, шатаясь вышла на улицу, и побрела по дороге, сама не зная куда. Дойдя до старой березы, чувствуя, как липкая влага стекает по внутренней части бедер, она прижалась было к стволу, но стала сползать вниз, глядя, как на низком черном небе вспыхивают красные, мутные шары…

Серый свет вползал через веки Анны тяжело и прохладно, но она уже не чувствовала дурноты. Наоборот, странная легкость наполняла ее до краев, она разом открыла глаза и села. На секунду ошалев от незнакомых стен, она помотала головой, чтобы прогнать наваждение и, как будто отдернули штору, сразу все поняла. В крошечной комнате, увешанной яркими коврами и застеленной атласными покрывалами, она была не одна, в уголке прикорнула рыжая цыганка. Она так скрутилась в комочек, что можно было разглядеть только странно белокожую руку и пламя пышных волос, волнистых, спутанных, шелковых даже на вид. Ягори почувствовала взгляд Анны, вскинулась, глянула остро странными глазами – одним зеленым, как трава, другим черным, как деготь, полыхнула злой улыбкой алого рта, как крови хлебнула.

– Ты, красивая, больно рано хвостом крутишь. И на Баро моего глаза косила и вон чего наделала. Хорошо я мимо ехала, а так бы и кончилась там под деревом. Дырлыно.

Анна легко встала, повела плечом, как будто отбрасывала что-то надоедливое и мешающее, но Ягори тоже вскочила и перегородила ей дорогу.

– Вот это, что было, сбрось с себя. Забудь. Мужчину найди себе, люби его, корми, ласкай. А то, вижу, в крови твоей беспокойство, пустоту, одиночество. Плохо это, нельзя так. Ищи любимого, искать надо. А то так и завянешь, засохнешь – вон в тебе сухоты, как перекати поле. Цветешь, а впустую. Думай, что я сказала тебе.

В дверь заглянула Шанита, глянула, как встревоженная птица, схватила Анну за рукав, вытянула наружу.

– Иди домой, золотая. Иди, мать не пугай. А ты…

Она толкнула в бок Ягори, и закричала визливо, как будто ее ударили.

– Иди, мужа ищи, да в табор быстрее. Да снимайтесь, чтоб духу вашего не было, околя села. Спишь тут, бидёскиро, за мужем не следишь, он хлыстом Алешку этого избил, хорошо не изувечил, да конем не стоптал. Споймают, плохо будет. Э щиб никэр пала л данд.

Анна выскочила на еще темную, только начинающую сереть улицу, голова кружилась, но уже легко, не болезненно и, решив не идти через калитку, чтобы не столкнуться с матерью, влезла в окно – то, что она оставила открытым ночью. В комнате было тихо, холодно, тикали ходики, и на душе Анны было так же – холодно, спокойно и равнодушно.

Клуб, который открыли еще в начале декабря, не мог вместить всех желающих. Арка из еловых лап у входа прогибалась от тяжести самодельных тряпичных шаров, сшитых из старых овчинных лоскутов заек и вязаных кукол – краснощеких, лупастых, с большими, нарисованными помадой ртами. Огромная ель, которую установили в центре зала казалась входом в иной мир – темное ее нутро хранило тайну, мерцало и манило. Анна в новом, привезенном отцом из Саратова платье, стояла у стены и скучала. С этой осени она как-то враз перестала быть ребенком, но минуя состояние юной девушки, сразу превратилась в женщину – маленькую, ненастоящую, тоскующую. Чуть раньше бы, и это платье, дорогое, нежно-палевого цвета, переливающееся изнутри золотистой ниточкой, полностью обтягивающее худенькое тело и только наверху, вдруг взрывающееся пеной кружевных воланов, заставило бы Анну прыгать от счастья, крутиться перед зеркалом. А сейчас она, сдержанно поблагодарив отца, аккуратно уложила платье в свой маленький комодик и почти забыла. И только собираясь в клуб на Новый Год, который вдруг разрешили отмечать особым указом, она вытащила его, прогладила тяжелым пыхтящим углями утюгом, надела и, равнодушно глянув в зеркало, вышла к матери. Пелагея пустила слезу, достала из своей шкатулки крошечные сережки-гвоздики и вдела Анне в уши.

– Косу узлом заплети, девки сейчас так делают, красиво. Да щеки подрумянь, бледненькая ты у меня. Ооой. Уведут ведь, лихие…

Анна чуть улыбнулась матери, подхватила косу шпильками, натерла щеки и пошла. Ей было все равно.

Новогодний праздник летел, как паровоз – шумный, яркий, грохочущий. Анна танцевала с Сашком – тот был похож на неуверенного медведя, пыхтел, потел, сопел. Каждого, кто пытался утянуть Анну, теснил большим сутулым плечом, насупившись зыркал, и желающие ретировались. Марья – яркая как бабочка, летала в танцах с бывшими одноклассниками, сверкала белоснежной улыбкой, хохотала, кокетничала, сияла золотистой прической вдруг остриженных коротко волос. Она иногда бросала на Анну усмешливый взгляд, но не подходила, скользила мимо. У Алешки через все лицо и шею тянулся грубый шрам – след от хлыста, он его явно стеснялся, горбатил плечи, прятал подбородок в ворот пиджака. На Марью он почти не смотрел, отворачивался, как будто тяготился, но не отходил, хмурился, когда невесту снова приглашали танцевать, смотрел зло и напряженно.

– Ань. Что ты все молчишь, да молчишь? Пойдем, погуляем?

Сашок неловко толкался рядом и бубнил Анне на ухо. Анна глянула в окно – на улице метался снег, легкий, блестящий, игривый, пышные сугробы легли почти до самых ставен изб, и ей вдруг так захотелось на воздух, что она кивнула Сашку, натянула шубейку, сунула ноги в валенки и вышла на двор.

Когда они дошли почти до берега Карая, до той самой черемухи, под которой она когда-то стояла с Баро, Сашок облапал ее здоровенными ручищами и потянулся целовать. Анна сбросила его руки, но он удержал ее и забасил смущенно.

– Нюрк, а Нюрк. Я весной сватов зашлю, а?

– Какие сваты еще, дурень. Я комсомолка, ты свихнулся что ли?

– А как же, Нюр. У меня батяня по-другому не разрешит. Зашлю, а?

– Дурак, ты Сашка. Я весной в город еду, учиться. На год, а потом в институт. А ты…. Сватооов. Иди, уж, жених.

дёскиро – бессердечная

Э щиб никэр пала л данд – держи язык за зубами

Дырлыно -дура

Глава 19. Свадьба

Не было ничего прекраснее для Анны просыпающегося Карая. Она могла часами стоять на обрывистом берегу, в ветвях старой ивы и смотреть, как вспухают и дышат синие глыбы, из последних сил сдерживая бунтующую воду. В трещинах льда пульсировала кровь не желающей больше спать реки, и Анна, затаив дыхание, вглядывалась вдаль, в туман ивняка на том берегу, и ей казалось, что если Край проснется, то сметет ее, как крошечное семечко, закрутит в бешеной воде и унесет по течению туда, где не будет боли и разочарования, слез и тоски. И она не боялась стихии, она ждала ее. Открывалась навстречу ветру, подставляла лицо первым теплым лучам, вдыхала аромат еще далекой, но такой близкой весны. Так постояв, заледенев до последней косточки, она поплотнее закутывалась в шаль и брела домой – медленно, сгорбившись, как старушка. Этой весной она осталась совсем одна. Табор Баро ушел, говорили в сторону Саратова, встал под Аткарском в степи. Марья с Алешкой отыграли свадебку, да такую, что все село на дыбы встало, пили, пели да плясали неделю, отец Алексея ничего не пожалел, да и Марьины постарались – добро в новый дом молодых везли телегами, все было новенькое, да с иголочки, занавески на чисто вымытых, блестящих окнах и те были богатыми, парчовыми, расшитые алыми маками и незабудками.

Марья сияла. За месяц со свадьбы она поправилась, подороднела, обзавелась румяными округлыми щеками, плотными, крутыми бедрами и пополневшей талией. Каждый день в обновке – то шаль шелковую с розами повяжет, то юбку модную с оборкой по короткому низу, а то и шубку беленькую, пушистую обновит, летала по селу, хохотала с бабами у палисадников, звенела колокольчиком в сельпо, трещала сорокой у колодца. От нее веяло довольством и счастьем.

Как-то, на воскресной ярмарке они подошла к Анне и тронула ее за локоть.

– Что-то ты, подружка, смурная. Синяя какая-то, худющая. Не болеешь?

– Нет. Не болею. Твоими молитвами. А худая – так я всегда такая была. А ты, смотрю, раздобрела. Светишься…

– Так вот. Пора мне…

Марья, щурясь, как сытая кошка, поладила себя по животу, чуть выпятила его и стала боком

– Видать? Должно. Пятый месяц пойдет. Юбки уж все расставила, не лезут.

Анна глянула на плотную подружкину фигуру, отвела глаза, ей стало даже не горько, противно. Это он, Алешка, когда, про любовь ей врал, Марье те же слова пел. От одной не остынет, к другой идет греться. Пакостник. Анна аж сплюнула на грязный снег, повернулась к подруге, глянула ей прямо в глаза – пустые и прозрачные, как ледяная крошка в замерзшей луже

– Марья. Ты же знала, что он…. И как ты? Как ты могла?

– Что я знала? Ничего я не знала. Мало ли с кем парень путается… Женится, остепенится. А ты сама виновата – то Алешка, то Баро. Вот и получила. Отстань.

Она оттолкнула Анну, подхватила свою корзину, набитую битком, с баранками, булками, рафинадом и подушечками в синих бумажных кулечках, с чем -то еще, и пошла прочь, быстро, раскачивая оборчатой юбкой из стороны в сторону и некрасиво отставив локоть, словно толстая птица крыло. Анна смотрела ей вслед – вот она дошла до ворот, вот Алешка отошел от мужиков, пьяный в дым, шатаясь, догнал жену, и, грубовато подвинув ее с дороги, пошел впереди, даже не пытаясь взять у нее из рук тяжелую корзину. А она семенила следом, стараясь не отстать, и не успевала, никак…

Пелагея стояла на коленях перед иконой, комната была полностью погружена в темноту и только слабенький огонёк лампады мерцал в углу, освещая суровый лик Спасителя на старинной иконе. Эта икона досталась ей от бабушки, и она молилась только не нее, разговаривая с Христом почти без молитв, своими словами. Анна, совершенно не веря в Бога, все равно всегда замирала, слушая спокойный голос матери, и ей иногда казалось, что Иисус мать внимательно слушает и даже его взгляд становится живым и не таким отстраненным. Вот и сейчас так случилось, Анна тихонько присела на кровать, но Пелагея обернулась и встала.

– Нюрушка. Как ты, дочушка. Что-то печалишься, молчишь все. Может тебе отдохнуть от учебы твоей, а то заучишься, до беды.

– Нет, мамусь. Я скоро на экзамены поеду, в мае.

Пелагея вздохнула, поправила платок на тяжелом узле волос, присела рядом с Анной.

– Тут Сашкин крестный отец заходил. Сватов хочет слать, ты с Сашкой гуляешь, что ли?

– Да ты что, мам. Ни к кем я не хожу, не до того. Мне на учебу надо, какие парни.

– А ты поглянь. Сашок парень хороший, хозяйственный. Он вон, сказал, что в Саратов поедет, в военное училище поступать. На танкиста. Вдвоем -то веселее, да и под присмотром. Где мужика такого взять, одна пьянь вокруг. Подумай. Пробросаешься.

– Я, мам в Ленинград хочу, а там потом в ветеринарный.

– Так и ладно. Мужней жене проще, приставать не станут. А уж за военным, так как за каменной стеной.

– Ладно, мам. Я пошла.

…

Свадебное платье шло Анне необыкновенно. Узкое, точно подогнанное по ее точеной фигурке, оно, было простым и целомудренным, гладкая атласная ткань ничем не была украшена, лишь по высокому вороту и краю подола волнисто пробегала узкая кружевная оборка. В этом платье Анна казалась совсем тростинкой – но не худой, а именно тонкой, изящной, ломкой, тронь – перервешь. Зато фата, расшитая старинными жемчужинками, которые Пелагея, плача от радости и умиления, достала из своего девичьего сундука, была шикарной – пышной, похожей на взбитую пену, нежную и полупрозрачную. Жемчужинки тонкой змейкой струились по темным волосам Анны, спускались на ее высокий лоб и переливались в ушах.

Как не плакала Пелагея и не крякал досадливо Иван, Анна с Сашком венчаться отказались, да и церковь в селе закрыли. Зато, после сельсовета, вся свадьба пошла в клуб, где молодых поздравили от имени совхоза.

Все свадебное застолье Анна не отнимала свою руку у Сашка, который был счастлив до одури, сжимал ее пальцы нежно и страстно, все пытался прижаться плечом, и подвигал молодой жене кусочки полакомее. А утром, когда Анна, тихонько, стараясь не будить мужа, встала, и стоя у окна, затягивала косу в узел, она почувствовала его взгляд. Сашок лежал, высоко опершись на подушку и блестящими глазами смотрел на жену

– Что, Саша?

– Я буду любить тебя вечно. До смерти. Даже умирая, я буду думать только о тебе.

Анна подошла, погладила мужа по чуть шершавой щеке и почувствовала странное, непривычное, ласковое тепло в сердце.

Глава 20. Институт

– Вот взял её, теперь вся улица на меня пальцами кажет. Ни девку, ни бабу, срамотину. И с цыганом путалась и с трактористом этим. Мало девок тебе на селе, дурень. А теперь вон – учиться собралась. Ей дите бы родить, да за домом ходить, а она – учиииииться. Засранка.

Анна устало поставила ведра на лавку в сенях, поставила в угол коромысло, села и начала стягивать боты, стараясь делать это помедленнее, лишь не идти в комнату. История повторялась уже не один раз, Евдокия, свекровь – молодящаяся, худая, как жердь, злая баба невзлюбила ее сразу. Причем, она со снохой почти не общалась, глянет вскользь, как лягнет, и идет дальше, а все поручения передавала через сына. Выпятит синеватую нижнюю губу, цвиркнет через нее, как пьяный мужик и процедит – «Скажи своей…». Анна молчала, не связывалась, делала все, что та скажет, но на душе у нее с каждым днем становилось все гаже, все тоскливее. Отца у Сашка не было, и Евдокия совершенно разнузданно себя вела – приводила мужиков, сама пропадала на неделю, залихватски пила самогонку, которую сама мастерски и гнала. Но в дому у нее порядок был идеальный. Кирпичом начищенные полы и лавки, белоснежные, накрахмаленные скатерти, сверкающие половники, сияющие старенькие зеркала. Анна пыталась угнаться за свекровью, с утра впрягаясь в работу и к ночи падая от усталости, но куда там. Евдокия пахала, как ломовая лошадь, она не знала усталости, никогда не отдыхала, если не считать короткого ночного сна, не верила ни в Бога, ни в черта и всех ненавидела. И особенно – сноху.

Наконец Анна стащила боты, размотала шаль и тихонько открыла дверь, надеясь прошмыгнуть на кухню, где ей надо было быстренько начистить картошки, уже старой, морщинистой, проросшей, сунуть горшок с потрохами в печь томиться и откинуть творог, который поставили вчера.

– Вот она. Явилась. Ты что, воду с Бобылевки несла? Час тебя носило. Думаешь я за тебя пахать буду. Ты вон мужняя жена, а шлындраешь, бесстыжая.

Евдокия, красная, как рак, шла прямо на Анну, уперев руки в тощие бока. Она сузила глаза-щелки и брызгала слюной, да так, что капли попали Анне на лицо и она утерлась краем фартука. Это разозлило свекровь еще сильнее, она схватила со стены ремень и замахнулась, но Сашок сзади поймал руку матери и отвел в сторону. Евдокия аж зашлась.

– А ты! Ты слюнтяй. Рогатый с жениховства, а жену учить не умеешь. Она тебе и дитя не родит, порченная. Тьфу на вас, поганцы.

Свекровь вылетела в сени, как ведьма не помеле, шарахнула дверью и уже через минуту неслась по улице, как будто за ней гналась стая собак. Яркий платок, который она не повязала, а набросила на плечи, полоскался за ней на ветру, как флаг, юбка развевалась – настоящая ведьма. Сашок проводил мать глазами, отвернулся от окна, хмыкнул.

– Аннушка, ты не переживай. Ты уж давай, поезжай поскорее, да и я ноне собрался. Приедем с учебы, на свою квартиру станем, я с председателем договорился, даст комнату, как раз дом достроят для командировочных. Там и заживем. А пока потерпи. Пошли я тебе спомогну чуть, картохи начищу. Она седня поздно явится, к Степану поперла, к лысому. Эт до утра.

…

– Оооой, люди дорогенки. Да что ж денется то, ой лышенько. Да бегите ж сюда, родимые.

Анна спросонья никак не могла понять, что происходит. Кое – как нашарив тапки, она накинула шаль, потормошила упоенно храпящего Сашка и подскочила к окну. В сером свете весеннего утра, в совершенно молочном тумане, она разглядела сутулую фигуру Степана, любовника Евдокии. Он как-то странно брел посередине улицы, скрючившись, спотыкаясь. Около своего палисадника толстой всполошенной курицей прыгала Нестериха и её кудахтанье в гремящей утренней тишине грохотало до реки. А чуть поодаль, под кустом разросшейся вербы валялся красный платок, он казался огромным кровавым пятном среди молочной лужи. Из куста торчали модные боты на каблучках, именно в таких вчера вечером неслась по улице Евдокия.

– Сашка. Сашка, Сашка.

Анна сама не узнавала свой голос, визгливый, испуганный, истеричный. Муж резко отодвинул ее от окна, глянул, потом рванул в сени. Анна тоже накинула первое попавшееся под руки пальтишко и выскочила следом.

Совершенно пьяную Евдокию вытаскивали из куста долго. Она орала, бранилась, цеплялась тощими руками за кусты, царапала когтями размокшую землю, верещала. Наконец, председатель привез Кольку – молодого милиционера, которого командировали в село на той неделе. Тот, важно щурясь составлял протокол, глядя, как фельдшер бинтует грудь Степана, которую какой-то злодей порезал почти в лоскуты. Сашок, бледный, как стена сидел на лавке, вращал ошалевшими глазами и стучал зубами. Анна подошла к мужу, успокаивающе погладила его по плотному затылку

– Она его не сильно, Сашк. Живой он. Поправится.

Сашка крепко вцепился в руку Анны, встал и поплелся к матери. Но их уже не подпустили, Евдокию погрузили на телегу и повезли в участок.

– Посодют. Допилась, фря. Мало ей Михай, мужик её, морду чистил. Ох Боже, Боже.

Старая Нестериха, круглая, как шар из-за кучи напяленной одежды, поманила Сашка, перекрестила его, прошамкала.

– Ты, дурень, женку бери, да езжайте в город. А то эта сатана и до смертоубийства дойдет, вишь безголовая. Посидит, выйдет, а ума нет. Езжайте.

…

Анна смотрела, как за окном поезда, увозящего ее из прошлого, детства, юности и от не очень счастливой судьбы, мелькают высокие тополя. Весна уже совсем вступила в свои права, все сияло под высоким степным солнышком, зеленая дымка уже сгустилась и легла тонким покрывалом на черную, напоенную вешней водой землю. В открытое окно врывался аромат просыпающейся степи, он пьянил сильнее вина, а Анна вдруг до острой боли почувствовала, что она домой, в село может и не вернуться. А вернется – уже не та Анна, Нюрушка, Анюта. Вернется кто-то другой. Именно так ей вчера сказал Сашок, когда она его провожала. Они стояли на перроне, поезд запаздывал, и муж никак не мог разомкнуть рук и все целовал, целовал жену, смахивал ее слезы, втихаря смахивал и свои.

– Аннушка, вот и ты завтра в город, а ведь вернешься другая. А вдруг разлюбишь?

– Не глупи, Сашок. Такая же я вернусь. И ты такой.

– Не разлюбишь?

Анна молчала, прижималась к Сашкиной широкой груди и не знала, что ей говорить. Перед ней открывалась новая жизнь – огромный и светлый мир, именно тот, о котором она мечтала. И ей не было грустно. Наоборот – в груди радостно и тревожно щемило, остро, яростно, как будто перед прыжком в пропасть.

…

– Вам, девушка, с вашими знаниями, положено сразу на второй курс этого училища, да и то – делать вам тут нечего. Мы с вами вот как поступим.

Седоватый, плотный, похожий на тумбочку преподаватель училища подошел к Анне вплотную, положил тяжелую квадратную ладонь на ее плечо и посадил на стул. Кряхтя сел рядом.

– Я вашему председателю запрос сделаю. А он направление выпишет на рабфак к нам, в институт. В ветеринарный пойдешь, из тебя врач получится, по глазам вижу. А сейчас – держи. В общежитие поедешь, работать к себе на кафедру возьму. У меня не каждый день такие студентки появляются. Закончишь – в село поедешь, дело делать будешь. Иди.

Анна вышла на улицу. Ленинград ее не то, что потряс – он изменил ее всю – сразу и навсегда. И та, прошлая ее жизнь, стала казаться чем -то далеким и нереальным, вроде как в клубе прокрутили старое кино – немое, наивное и глупое.

Глава 21. А в воздухе пахло войной

– Нет, а что ты хотела? Он мужик, молодой, сильный, а ты в село четыре года носа не кажешь. Так и удивляться нечего. Не пишет. Ишь, невидаль. Он, уж, наверное, в другой семье живет, попроще кого нашел. Тебе, кстати, прическа идет, просто куколка.

Нина, соседка Анна по комнате – дородная, большая, сильная девушка, и по внешности, и по характеру похожая больше на умудренную жизнью матрону, чем на студентку четвертого курса, стояла позади Анны и через ее голову тоже заглядывала в зеркало, глядя, как та прихорашивается. Анна и вправду, выглядела прекрасно, эти четыре года превратили ее из симпатичной деревенской молодки в изысканную женщину, стройную, хрупкую, нежную. И особенно ее изменила новая прическа – легкие локоны очень темных волос она откинула с высокого белоснежного лба и, заколов их невысокой волной, отпустила потоком сзади, прикрыв шею. Строгое платье в мелкий горошек с белоснежным отложным воротничком, туфли на невысоком каблучке и в тон сумочка – никто из деревни не узнал бы Анну сейчас. Да и ей казалось, что она никого не узнает, такой далекой и туманной ей казалась прошлая жизнь. Здесь, в Ленинграде, у нее все сложилось. Работа на кафедре, пробы себя в науке, целые дни, наполненные интереснейшей жизнью, до отказа летели, как скорый поезд. Она особо не вспоминала и о муже. Только там, внутри, больно царапалось – «Предала. Плохая жена. Стыдно». И поэтому она, как будто оправдываясь сама пред собой, вздыхала тоскливо, жаловалась Нине – не пишет. А та все понимала, хитро щурилась, поддакивала, охала. Так и играли, слегка кривили душой, понимая обе – Анна не вернется.

– Сегодня вечеринка у Клавдии. Мужа провожает, помнишь? Пойдешь?

– Пойду. Она меня звала, да и Сергей звал, как отказать. Не на отдых провожаем.

Сергей, закончивший летное училище, уезжал в Прибалтику, во вновь сформированные там войска. Клавдия рыдала дни и ночи напролет, уговаривала, угрожала, теряла силы от горя разлуки, но Сергей был непреклонен. На прощальную вечеринку, которую организовывали небедные Клавины родители в собственном доме за городом, было приглашено столько народу, да такого, что Анна с Ниной сначала сомневались, больно уж не по Сеньке шапка им такие сборища, но потом плюнули и решились. И купили даже по новому платьицу – по недорогому, но красивому – глаз не оторвать.

Сойдя с дачного поезда, они долго плелись вдоль путей, увязая в мокрой глине и путаясь в жесткой траве. Предусмотрительная Нина заставила Анну сунуть белые туфельки вместе с нежным кружевным платьем в свою сумку, куда уложила наряд и сама. Поэтому, в резиновых сапожках и коротких брючках они довольно ловко миновали все препятствия и уже совсем скоро оказались перед не маленьким домом, окруженным со всех сторон вековыми соснами.

– Это у них дачка, представляешь? Но они тут постоянно живут, там отопление, вода, все дела. О как. Это тебе не наше общежитие, горячая вода по часам. Тут все ого-го. Вот за кого надо замуж выходить. А мы все за трактористов.

Нина пыхтела, задыхаясь, но уже у самой калитки приостановилась, отдышалась, поправила гладко зачесанные волосы, приладила кудри Анны.

– Сейчас там домработница выйдет, она нас в дамскую комнату отведет, я с Клавкой договорилась. Переоденемся – тогда к гостям. Ты духи взяла?

– Отлила в пузырек. Не тащить же все. И так еле достали, экономить надо. Хватит нам на двоих.

У Анны в крошечной сумочке, завернутый в платочек лежал маленький флакончик с притертой пробкой, который она умыкнула на кафедре. В него аккуратненько, пипеткой она накапала драгоценного «Красного мака», чудом купленного по случаю. От этих духов у Анны разом улучшалось настроение, мир казался чудесной сказкой, и она их очень берегла. Хотя, для Нины, конечно, не жадничала.

Домработница – маленькая, кругленькая, похожая на ежа женщина, провела их по идеально выстриженной лужайке в дому, отправила в дамскую комнату, где высокие изогнутые зеркала отражали многократно шикарные, покрытые чем-то глянцевым стены, начищенные до блеска стальные раковины, пушистые полотенца. И их – съёжившихся от величия обстановки, двух девчонок – испуганных и растерянных.

– Ты, Аньк, прям создана для шикарной жизни, не то что я, корова. Просто фарфоровая. Как ты в селе-то жила, не знаю.

Анна улыбалась и поправляла, изогнувшись перед зеркалом, небольшой скромный бант на поясе своего кружевного платья. Небольшой вырез подчеркивал точеную грудь, пышные фонарики рукавов – изящные руки. Чуть мазнув смоченными в духах кончиками пальцев за ушами и прикоснувшись к прядям смоляных волос, Анна легко пошла вперед, как будто полетела над полом. Нина бросилась за ней и девушки вошли в зал вместе.

…

– Аня, Анечка, девочка. Почему вы все молчите? Я ведь не шутил, я вас замуж возьму. Я вас на руках носить буду, пылинки с вас сдувать. Вы у меня на золоте кушать станете, только из хрусталя пить. Вы себе цены не знаете.

Подпивший молодой мужичок – невысокий, некрасивый, с ушами, покрытыми какой-то нежной порослью, но одетый с иголочки, в блестящих лаковых штиблетах не отпускал Анну ни на шаг. Она уже устала от него отмахиваться, как от назойливой мухи, а он лез и лез, приговаривая, причмокивая, охая от восхищения. Наконец, Нина не выдержала, схватила Анну за руку и утащила в сад.

– Ань. Ты б не игралась. Это ого-го парень, он сынок такой шишки, что озвереет – мало не покажется. Давай ка отсюда, Мне уж Клавка сказала, что он без тебя не уйдет. А сбежишь – найдет. Пошли от беды. Как раз поезд через полчаса, успеем.

Они тихонько выскользнули за калитку, добежали до небольшой платформы и, чуть подождав, уселись в поезд.

Вечерний Ленинград встретил их влажным воздухом, блеском тихой Невы и запахом отцветающей сирени.

А в воздухе пахло войной…

Глава 22. Эвакуация

– Анна, дорогая, вы, как выпускница нашего института, аспирант и сотрудник кафедры вполне можете быть эвакуированы с нами. Вы просто обязаны поехать с нами, здесь для вас верная гибель. У вас и внешность специфическая, даже где-то немного цыганская, да и здоровье слабое. Собирайте вещи, завтра эшелон до Борисовой Гривы, опаздывать не рекомендую. Еще пара недель, и через Ладожское не прорваться, останетесь здесь – погибнете.

Анна устало смотрела на профессора. Насчет внешности цыганской он загнул, конечно, после полугода блокады, лишений и голода Анна выглядела тенью. Обожжённые пальцы еще с того времени, когда они тушили бомбы – зажигалки на крышах Бадаевских складов уже зажили, но плохо сгибались, поэтому работа в операционных у нее была только подсобная и это волновало ее больше всего. С начала войны прошло еще так мало времени, а у нее было такое чувство, что прошла жизнь. Да и не было ее той жизни, все как в тумане – почти забытое село, странное, совершенно ей не нужное замужество, глупые девичьи мечты – все стерла война. Тогда, в мае, еще в мирное время, когда она получила то письмо от матери, у нее все перевернулось внутри. Новости из дома резанули ее сердце до крови – вернувшийся Сашок, который ушел жить в Галине, молодой вдове – нахальной, некрасивой и разбитной. Ягори, бросившая Баро и сбежавшая из табора с молодым командированным инженером куда-то на юг, Лешка, бьющий смертным боем несчастную Марью – все это было так далеко, но так больно, что Анна всплакнула. Но винить, кроме себя было некого, да и жила она уже совсем в ином мире – аура большого города совсем изменила ее.

А потом, в конце июля, новое письмо от Пелагеи – просто пустой конверт, а в нем треугольник похоронки и маленькая, смутная фотография – смеющийся Сашок смотрит куда-то вдаль и огромный козырек смешной кепки сдвинут назад, открывая хитрые глаза. Три дня провоевал…. Три коротких дня, разделивших счастливый довоенный мир и этот черный ужас.

Анна тогда, до начала блокады еще успела сделать у фотографа портрет мужа – ретушью убрали кепку, сделали чуть серьезнее взгляд, теперь Сашок, почти такой, которого она так недолго любила смотрел на нее с чисто выбеленной стены комнаты общежития – ее единственного и настоящего дома.

А теперь это… Эвакуация. Куда, как далеко, надолго ли – совершенно не ясно, но Анна уже была настолько слаба, что ее качало ветром. Она уже и голода не ощущала – только равнодушие, слабость и постоянное желание спать. Мир сузился до одного узкого тоннеля – бомбежки, убежища, работа в операционной, кусочек хлеба с горячей водой, провал в сон и снова операционная. И ненависть. Жуткая, всепоглощающая ненависть к этим серым крысам, отнявшим мир у ее страны. Это, наверное, единственное живое чувство, которое еще было живо в измученной душе Анны.

– Хорошо, Николай Борисович. Я завтра буду. У меня и вещей нет никаких, только одежда.

– Много не бери. На себя намотай побольше – вон ветер какой пронизывающий, метель наверное будет. О, Боже, Боже. Только б выбраться.

Профессор не ошибся – утром мело так, что не было видно ни зги. Даром, что уже март – заледенелые мостовые замело по щиколотку и Анна, из последних сил сопротивляясь порывам ветра, плелась по пустой улице к вокзалу. Эшелон уже стоял на запасных путях, обычно забитый под завязку, он в этот раз был полупустой – институтские еще собрались не все. Марина Александровна – крошечная, сухенькая доцент-зоолог сидела на чемодане и мелко-мелко крестилась, ежеминутно поднимая бледное, морщинистое личико к небу

– Господи спаси и пронеси. Господи спаси. Только б не налетели, Господи, Мать святая Богородица.

Анна помогла старушке подняться в промерзший до скрипа вагон, усадила ее в уголке, сама села рядом и прижалась поплотнее, стараясь согреть.

– Ты, деточка, кипяточку возьми пойди. Вон, у меня котелок на ручке. Чайку выпьем, у меня чуть сахарку есть. Все полегче, а то ты вон – синяя.

Когда Анна вернулась в вагон, таща огненный котелок за обмотанную платком ручку, Марина Александровна сидела, странно задрав голову. Она не повернулась к Анне, не пошевелилась, так и смотрела остановившимися блекло-голубыми глазами в потолок.

Наконец грузовик, с кузовом, открытым всем Ладожским ветрам, кряхтя и проскальзывая на ледяной, припорошенной вчерашним снегом дороге добрался до места. Всю дорогу, кутаясь в одеяло, которое Николай Борисович предусмотрительно вытащил из чемодана умершей старушки, Анна дремала, несмотря на совершенно дикий холод. У нее горели щеки и лоб, но она не могла вынырнуть из своего обморочного сна, в котором метались тени прошлого. Алексей, Шанита, Баро, Сашок, мать, отец – все навестили ее, приходили, касались, жалостно кивали, жалели. Анна все хотела заглянут в глаза Баро, но огненная завеса заслоняла его лицо, полыхала кровавыми всполохами. Все тело Анны заледенело, особенно руки и ноги, а вот лицо полыхало, как будто его жгло огнем. На эвакуационном пункте в Жихарево их оперативно пересадили в поезд, Анна еще помнила, как профессор почти тащил ее по платформе, но потом она провалилась в черную яму, в которой тяжелая, влажная ткань легла ей на лицо и душила.

– Чудом обошлось, деточка, я уж думала пневмония у тебя. Но ничего, в чем душа у тебя держится, а ты сильная. На ко молочка, испей, родненькая. Да хлебушка возьми.

Яркое солнце било в чисто вымытое окно. Анна зажмурилась, вдруг, на мгновение подумала, что она дома, на своей кровати, а мама держит в руках кружку с парным молоком и приговаривает, как в детстве. И вот сейчас, она встанет, распахнет окошко, вдохнет запах молодой травы и близкой воды Карая, выскочит на улицу прямо босиком и прижмется к теплому, нагретому весенним солнцем стволу старой березы. Но там, за окном высились незнакомые деревья, похожие на зеленые свечи, и заглядывали за тонкую белую занавеску яркие алые цветы.

– Цветы… Почему?

– Так, Кисловодск, рыбочка. Ты, детка до завтра в палате побудешь, полечим тебя. А потом дальше вы поедете, в Киргизию, вроде. Полежи, поешь, силы восстанови. Я вечерком загляну.

Анна, наконец, рассмотрела женщину – высокая, чуть полноватая, очень уже в возрасте, врач имела королевскую осанку, которая совершенно не вязалась с ее милой, деревенской речью. Еще раз кивнув гордо поставленной красивой головой, на которой накрахмаленная шапочка смотрелась, как корона, доктор вышла и аккуратно прикрыла тяжелую дверь палаты.

Глава 23. Рыжий чубчик

Третьи сутки в битком набитом людьми поезде уже не казались Анне такими до изнеможения мучительными, как начало дороги. Наоборот, ей вдруг стало легче, в вонючую духоту вагона, в котором спертый воздух лежал плотными слоями, стал проникать свежий ветер покрытых снегом предгорий. Поезд медленно тарахтел между склонов величественных хребтов, командир разрешил приоткрыть окна, оставив небольшие щели, и в вагоне повеяло не просто свежестью, повеяло чем-то таким, забытым, мирным, радостным. Анна не могла оторваться от окна, там, как будто в кино, мелькали невиданные ранее картины – снежные хребты, кони, всадники в непривычно выглядящих то ли шлемах, то ли шляпах – высоких, белых, подбитых мехом и овчиной.

Кое-где на уже оттаявших под высоким ярким солнцем склонах уже зеленела трава и паслись отары овец, все было спокойным и мирным, и Анна поймала себя на мысли, что она подсознательно расслабилась, расправила плечи и перестала бояться звуков налетающих бомбардировщиков.

Ее попутчики тоже чувствовали себя так же, во всяком случае профессор, наверное, первый раз за все время их эвакуации заснул по-настоящему. Не так, как он спал до сих пор, сжавшись, прикорнув нахохлившись, как старая больная птица, чуть прикрыв глаза, настороженно и напряженно, сейчас он откинулся, опершись о свой чемодан, откинул голову и спал самозабвенно, открыв рот. «Какой же он старенький, господи, как он все это выдержал?», – подумала Анна, потихоньку встала и, достав свою видавшую виды шаль, осторожно прикрыла профессору ноги, стараясь не разбудить.

– Аннушка, девочка, ты сама укройся, молодая, простудишься. Мне что, а тебе жить.

Профессор проснулся, смотрел на Анну совершенно голубыми и какими-то детскими глазами – ясными и беспомощными и поток жалости просто захлестнул ее, пережав горло.

– Спите, спите. Я сейчас кипятку принесу, хлеб у меня есть, чаю попьем. Сахара нет, правда, но хлеба хватит.

Анна вскочила и пряча слезы выскочила в коридор, схватив котелок.

– Анна, Аннушка! Да это вы! Вот это встреча! Не ожидал. Я знал, что вы моя судьба. А от судьбы не спрячешься.

Анна присмотрелась – у кипящего титана, закутанный по самые уши в какое-то тряпье стоял тот самый мужичок, от которого она еле сбежала тогда, на вечеринке. Сынок какой-то шишки, влюбившийся в нее с первого взгляда. Он очень изменился, поправился, как будто распух, и маленькие свинячьи глазки прятались в оплывших складках синюшной кожи.

– Меня зовут Вадим. Мы с вами тогда не познакомились как следует. Пойдемте ко мне – у меня хоть и не купе, но очень свободный уголок. Я его огородил, завесил простынями – почти люкс. И у меня есть сыр и шоколад. Чай будем пить, и коньяк. Пойдемте, не пожалеете.

Анна почувствовала, как поток гадливости просто захлестнул ее, она вырвала руку, которую Вадим уже хозяйски поглаживал и отодвинулась подальше.

– А вы не на фронте? Странно

Она, прищурясь, смотрела ему прямо в лицо, искала хотя бы тень смущения, но Вадим довольно ухмыльнулся сытым красным ртом.

– Я болен. У меня позвоночник больной и мигрень. И давление. Да и должность у меня здесь будет особая. Без экономистов в тылу нельзя, как без нас. Пойдемте, Аня. На вас лица нет, если бы не глаза и не ваша фарфоровая кожа я бы вас и не узнал. Да еще и стрижка эта…

Анна с трудом подавила желание изо всех сил стукнуть котелком по голове в пушистой шапке-ушанке и процедила сквозь зубы

– Вы, Вадим, идите с миром. И постарайтесь никогда больше со мной не разговаривать. Если не хотите, чтобы я вас презирала.

– Ах, ты фря. Ты посмотри на себя – тощая выдра с тифозной башкой – кто на тебя позарится, дура. Сдохнешь здесь от голода, так и закопают в песок, как собаку, где-нибудь у склона. Крестик поставят из веточек. Иди, иди, идиотка. Но мы еще встретимся, когда поумнеешь. Иди.

У Вадима от возмущения побагровели толстые щеки, от трясся, и Анна подумала, что его и правда сейчас хватит удар. Она молча налила кипятку и пошла в свой вагон, стараясь успеть до отхода поезда с этой маленькой, затерянной среди холмов и склонов станции.

– Анюта, смотри что у нас есть тут. Ты такое видела?

Профессор сидел в кругу коллег, перед ними на большом, поставленном на попа чемодане, были расстелены газеты и стояла огромная банка с чуть синеватым молоком. А вокруг были разложены пирожки – настоящие, румяные, с блестящими, похоже смазанными яйцом боками, пахнущие так, что у Анны свело живот и даже затошнило.

– Ты видишь, какие тут люди? Женщины заскочили на станции, три корзины с едой принесли. Садись, детка, кушай.

Анна осторожно взяла пирожок, прикусила, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не проглотить его разом. Профессор плеснул ей молока в кружку

– Это кумыс, Аннушка. Ты его по глоточку. Не спеши…

Вкус кумыса, смешанного со слезами, Анна запомнила на всю свою жизнь…

Поезд остановился, Анна дотащила чемодан до ступеней, с трудом толкнула его, и он покатился вниз. Вокруг все было бело-серым – серая земля, белые дома, серовато-белый воздух. И только вдали высились необыкновенной красоты горы – укутанные в облака, торжественные и прекрасные.

– Рыбачье, Анечка. Нам еще двести верст ехать, до Пржевальска. Так что, давай, соберись, осталось немного. Вон, смотри, детки малые и то выдержали. Не кисни.

Анна посмотрела в направлении, куда ей указывал профессор. Целая толпа детворы крутилась вокруг машин, местные женщины, собравшиеся со всей округи, совали им в руки хлеб, пирожки, сушеные фрукты.

– Детский дом эвакуировали, вроде из Балашова. Малыши совсем. Вот война.

Профессор сгорбился и потащил свой чемодан к машинам. А Анна не могла оторвать глаз от малышки, сидящей на руках у маленькой, суетливой воспитательницы. Совсем крошка, месяцев восемь-десять, она с любопытством крутила головенкой в теплом капоре. Курносый, конопатый носик странно выделялся на бледном личике, огромные зеленые глазищи набрякли слезами, а из съехавшего капора торчал кудрявый огненно-рыжий чубчик.

Глава 24. Ангелина

– Заселишься с Надеждой к нашим, русским, вон, видишь там дом около берёз? Надежде поможешь, она совсем растерялась, плачет все, не ест. Как бы не заболела.

Профессор как-то сразу ожил, воспрял духом, даже помолодел после их приезда в Пржевальск. Мирное небо сотворило чудо, он быстро перемещался на своих коротких ножках между группами эвакуированных, помогал командирам распределять людей по домам, составлял списки, укладывал пайки. Анна взяла у него узелок с провизией на первое время, подхватила Надю, которая почти не соображала и качалась от малейшего ветерка и потянула её к дому, на который указал Николай Борисович. У неё ёкнуло сердце, когда она увидела этот дом. Как будто кто-то всемогущий взял и переместил двор её детства сюда, под высокое небо, на берега Иссык-Куля. Даже старую березу не забыл – напротив белой мазанки с голубыми ставнями билось на лёгком ветру тонкими ветвями высокое дерево с белоснежным стволом. А вокруг, как девчонки вокруг умудренной жизнью матроны, толпились тоненькие деревца, жались к матери, как будто боялись потеряться. У Анны заболело сердце, вот-вот из калитки выйдет мама, покачает головой, поманит, улыбнётся. Вот только калитка узкая, облупившаяся от дождей, ворота хлипкие, не то что у них были, дубовые, еле откроешь… И палисадника нет, резного, милого, засаженного флоксами и мыльниками, с лавочкой под окнами. Анна тряхнула головой, прогоняя наваждение и пошла к калитке. Надя медленно плелась сзади, волоком таща свой узел, купая его в белой дорожной пыли.

Надя с трудом пережила эвакуацию. Ассистент на кафедре инфекционных заболеваний, крошечная, как Дюймовочка, единственная дочка у небедных родителей, она совсем не была приспособлена к тяготам военного времени. Лелеяная мамой и папой, наивная, влюбчивая, она жила совсем не в том мире, в котором жили сверстники. Но маму и папу убили, разворотив в одночасье их квартиру в старом доме на Лиговском, и Надю подобрали соседи, когда она, свернувшись клубочком, лежала у уцелевшего подъезда и застывшим взглядом смотрела перед собой. Также она лежала всю их долгую дорогу, и только теперь стала немного приходить в себя.

– Надь, Надюш. Что ты тащишься так медленно, давай узел свой, что ли. Нам устраиваться ещё, а скоро стемнеет. Давай, пошли уж.

Наконец, они подошли к дому, с трудом сбросили вещи на мураву и постучали в калитку, подвешенным на верёвочке деревянным молотком. Никто не ответил, Анна толкнула калитку, и та поддалась.

В пустом, чисто выметенном дворе не росло ни кустика, не деревца. Задубевшая земля, похожая на Ленинградский асфальт, была явно непреодолима ни для какой былинки, и только по краям забора росла трава, тонкой, испуганной, смущенной полоской. По всему протяжению огромного двора тянулась бесконечная череда сараев с разинутыми, чёрными ртами дверей. Около одного из них шлялась худая курица, что-то безуспешно копая жёлтой лапой в каменной земле. Тяжёлая дверь в сени была полуоткрыта, и Анна, прошла внутрь, затянув с собой и Надю.

– Заходите, заходите. Я поспешать не очень могу, кочет безлапый. Уж простите.

Навстречу, держась на беленые стены, опираясь на костыль и неловко постукивая протезом по грязным доскам деревянного пола, вышел мужчина. Высокий, как каланча, худой, но широкоплечий, в точно такой косоворотке, какую носил Анин отец, он остановился у угла печи, откинул светлую непослушную прядь и, смеясь серыми, узковатыми глазами, сделал приглашающий жест.

– Здравствуйте. Мы к вам на постой.

Анна растерянно остановилась, так и держа в руке холодную ладошку Нади.

– Так отлично. То не одной хозяйки не было, а то сразу две. Эх, не ждал я вас, девушки. И хлеба – то у меня нет, и молока не взял. Как ужинать будем? Стыд и срам мне. Сейчас к соседке схожу, может перехвачу чего. Меня, кстати, Лев зовут. Царь зверей. А вас?

Уже через час Анна накрывала на стол. А Лев и Надежда выпученными глазами смотрели, как худенькая аспирантка ловко и умело управляется с печью, и снимает с закопченной чугунной сковороды кружевные, ажурные блины.

– Ты, Анютк, замуж за меня иди. Я даром, что безногий, а молодец.

Они сидели за огромным, хорошо выструганным столом, ели блины с маслом, которое Лев таки «перехватил» у соседки, хрустели столетним засахаренным вареньем, найденным в подполе и, раскрасневшись от «ста грамм», несли радостную чушь. И эта страшная, беспощадная война казалась далеко-далеко, засни, проснись и нет её. Так, страшный сон…

Утро было суматошным. Распаковывали вещи кафедры, филиал института в Пржевальске должен был работать так же, как в Ленинграде. Анна трудилась, не покладая рук, и только к вечеру, совершенно вымотавшись, вышла на улицу, чуть прошла по небольшой аллейке и села на лавочку. У неё гудели ноги и руки, раскалывалась голова от непривычно жёсткого солнца, и она очень устала. Она не знала, сколько провела времени в полудреме, но проснулась от того, что кто-то тронул её за руку. Та самая воспитательница из детского дома стояла около Анны, теребила её за плечо, настойчиво и сильно.

– Вы врач? Я слышала, что к нам медиков из Ленинграда эвакуировали. У нас девочка заболела, сильно. Воспаление лёгких, похоже. Пойдёмте, скорее.

– Мы ветеринарные доктора. А я вообще, зоотехник теперь. Не врач.

Анна растерялась, беспомощно смотрела в напряженное личико воспитательницы и вдруг вспомнила.

– Профессор! У него медицинское образование, практика, это он позже животных стал лечить. Сейчас.

Профессор, низко наклонив седую голову, аккуратно прижимал стетоскоп к худенькой груди малышки. Хрупкие косточки торчали, грозя поранить белоснежную, синеватую кожу ребёнка, впалый животик с трудом втягивал воздух.

– Ледащая. Не жилица.

Воспитательница по – старушечьи качала головой, а Анна не могла оторвать глаз от бледного конопатого носика крохотной девочки и ее огненно-рыжих завитков на круглой головке. Девочка смотрела в потолок и молчала. Не плакала.

– Говорят какой-то полковник, иль генерал сдал. Иль, может инженер. Не знаю. Мутная история. Вроде цыганка с ним прижила, а потом их немцы расстреляли. Или сама сбежала. Так он её на пороге нам оставил. Разное люди врут.

– Просто, как ангелок. Ее как зовут?

– Так пока не записали.

– Ангелиной запиши. Точно подходит. Не забудь.

– Так и ладно. Не померла бы.

Николай Борисович устало распрямился, погладил потные кудряшки малышки и сел писать рецепт.

– Нет у неё пневмонии, бронхит. Я тут напишу и записку дам, завтра на кафедру придёшь, тебе все выдадут. А пока грудку ей растирай маслом согретым и тёплым чем пои. Молоком.

Анна кивнула головой, как будто это сказано было ей, сняла ботинки и пошла мыть руки.

Эпилог

– Аня. Я не шутил. Оставайся, осмотрись, попробуй. Я ведь тебя не тороплю, нам торопиться некуда. Всё у меня есть, и дом, и сад, климат хороший, я человек непьющий практически. Будешь работать в филиале, дочь воспитаем вдвоём, как люди. Куда ты поедешь?

Аня тихонько покачивала ногой кроватку, в которой сопела Алька. Та, повернувшись на бочок, уютно сосала палец и сладко спала. Анна сначала думала, что девочка плакать не умеет вообще, наверное, месяц ребёнок почти не издавал не звука, только смотрел печальными зелёными глазками и лишь иногда капельки слез выкатывались росинками на бледные щеки. И вот вчера, первый раз, когда Анна отняла у Альки деревянную матрешку, которую мастерски вырезал Лев, та сердито глянула, нахмурила белесые бровки, захлопала длинными рыжими ресницами, обиженно скривила рот и заревела. И сама испугалась, плюхнулась на худенькую попу и поползла прочь. Смешная, упрямая, умненькая…

Аня привыкала к дочке трудно. Уж больно самостоятельной была эта рыженькая крошка, отстранённой, печальной, чужой. Как Анна не старалась, но девочка все хмурилась, отодвигалась сердито, даром, что маленькая. И лишь понемногу, по капельке оттаивало детское сердечко, раз, и прижмется к Аниной груди, вдруг покрепче, а потом опять.

– Лев. Ты хороший. Но мне домой надо выбираться, у меня мать с отцом одни, немолодые. Да и войны там нет. Как нибудь, с эшелоном, доберёмся с Алькой. Ты не обижайся. Не могу я замуж. Выгорела. Да и не время сейчас женихаться.

– Я тебя до эшелона довезу, посажу вас, своими глазами посмотрю как вы устроитесь. Ты зря так, Аня. И девочку тащишь, она слабенькая. Заболеет в дороге, сама винить себя станешь. Зря.

Анна понимала, что поступает глупо, но у неё так болело в груди от тоски по дому, ей было так страшно и горько от этого безвременья в чужом городе, что казалось, что если она сейчас окажется дома, коснётся муравы у ворот, вдохнет аромат степи и Карая, то время повернётся вспять, все станет, как прежде – мирно, тепло и спокойно.

Эшелон мчал по степям Казахстана, горячий воздух вырвался в щели открытых окон и обжигал горло. Анна изо всех сил старалась пристроить Альку так, чтобы её обдувало хотя бы каким – то сквознячком, но жара была безжалостна. Алька тяжело дышала, бледные щеки покрылись капельками пота и видно было, насколько ребёнку плохо. Анна и сама почти теряла сознание от этого пекла, хорошо воды было достаточно, вёдра наполняли на станциях тёплой и неприятно пахнущей водой. Напротив Анны прямо на полу сидел старик, сложив ноги калачиком, он, не прекращая молился и все время кивал головой, то поднимая седую, редкую бороденку к потолку, то резко отпускал, как будто макал ею в густой жаркий воздух. С ним ехала молоденькая казашка, она больше молчала и смотрела в прорезь окна.

«Господи, как она не помрёт в таком платье», почему-то зло подумала Анна, у неё уже руки не держали плотный кусок картона, которым она обмахивала Альку и обморочно закрывались глаза. Задремав, она и не почувствовала, что Альку сняли с её колен, и проснулась от того, что кто-то тянул картонку у неё из рук.

– Ты ляг, поспи, я посмотрю за дочкой. Я Ажар. Тебя как зовут?

– Аня. Анна.

– Вот и отдохни, Аня. Мы сами.

Когда Анна проснулась эшелон уже стоял на станции. Алька сидела на руках у Ажар, довольно вертела головой, держа в кулачке здоровенного петушка на палочке, её тельце окутывала влажная простыня и, судя во всему, дочка чувствовала себя прекрасно.

– Саратов, Аня. Приехали.

…

Спрыгнув с телеги и поблагодарив смешливого незнакомого паренька, подбросившего её со станции и потащившего узел с вещами к калитке, Анна вытащила тяжелое тельце уснувшей дочки и, качаясь от усталости, добрела до палисаднике, села на лавочку и с облегчением вздохнула. Здесь, дома почти ничего не изменилось., только стены совсем облупились, калитка покосилась и совершенно исчезла мурава у ворот. А берёза стала ещё выше, толстый, корявый, потрескавшийся ствол, наверное, уже нельзя было охватить руками, а крона упиралась в высокое синее небо, такое же бесконечное и прекрасное, как в Анином детстве.

– Кто это там? Зачем в палисадник залезла? Чего тебе?

Женщина, с трудом тащившая коромысло с полными вёдрами, остановилась, поставила ношу и поправила сползший платок. И вдруг, всмотревшись, схватилась за сердце и медленно стала оседать прямо на пыльную землю.

– Мама. Это я. Мама. Это Аня. Нюра. Я приехала.

Пелагея, встав на колени прямо перед дочкой, обнимала её ноги и плакала. А потом, кое-как поднявшись, всматривалась лицо испуганной до смерти Альки и молчала.

…

– Дык, побили их. Всех побили. Она ж чего натворила, бесстыжая. С командированным снюхалась, с ним уехала. А Баро за ними. Так не догнал, фрицы из автомата всех положили. Весь табор.

Иван был совсем пьяненький, держал Анну за руку, как будто боялся отпустить и гладил, как маленькую. Пелагея, уложив Альку на топчан у печи, укутала её шалью, и тоже присела за стол. Она все всматривалась в лицо внучки, всматривалась, как будто что-то хотела понять и не понимала.

– Мам, я замужем там была, гражданский муж у меня был. Лев. Дочка у нас. Убили его.

Анна говорила рубленными фразами, видела, что мать почему-то не верит и злилась.

– Ладно, ладно. Дите – Божий дар, вырастим, что уж. Иван отмахивался от Пелагеи, как от мухи, он больше всех радовался внучке, такой радости на старости лет.

– А она, стервь, там дите родила и тому инженеру и оставила. А сама с цыганом каким-то улетела. Больше и не видали её. Война все потрет…

– А Мария? Как?

– Так жива-здорова. Бил её Лексей до смерти, а она живуча, как кошка. А потом он ей лицо повредил, изувечил, а она и в суд. Посадили дурака. Эт до войны ещё было. Во как.

Анна выпила рюмку самогона разом, залпом, потом налила и выпила ещё. Надо было жить. Жизнь продолжалась. И она такая большая, эта жизнь…

Content

Анна
Ирина Критская

Глава 1 Нюра

Глава 2. Клавдея

Глава 3 Гита

Глава 4 Разоблачение

Глава 5. Подарок

Глава 6 Казак

Глава 7. Старуха

Глава 8. Гроза

Глава 9. Праздник урожая

Глава 10. Драка

Глава 11. Платок

Глава 12. Прощание

Глава 13. Алексей

Глава 14. Болезнь матери

Глава 15. Белая кобыла

Глава 16. Травинка под сапогом

Глава 17. Настой

Глава 18. Ненастоящая женщина

Глава 19. Свадьба

Глава 20. Институт

Глава 21. А в воздухе пахло войной

Глава 22. Эвакуация

Глава 23. Рыжий чубчик

Глава 24. Ангелина

Эпилог