Неугасимые зарницы

«Всегда среди живых!»

Тимофей Акимович Зведенюк, уже в летах, но еще крепкий, энергичный мужчина, инженер-металлург, возвращался домой с областного совещания в плохом настроении. Сидел в самолете и насупившись смотрел в иллюминатор.

За время его отсутствия дома произошли большие перемены. В аэропорту его не встретит сегодня неугомонный сын Илья, без которого дом всегда казался пустым и тихим, как печь без огня.

Выйдя из самолета, Тимофей Акимович, сутулясь от прохладного ветра и дождя, вбежал в здание аэровокзала и сразу же направился к телефону-автомату.

— А, это ты, а я думала... — услышал он в трубке тихий голос жены.

— Я, я! Ну, как там?

— Да нормально... Илью проводила только до троллейбуса. На вокзал он не разрешил ехать: побоялся, что я там буду плакать... Очень жалел, что ты не застанешь его. Все звонил с вокзала. Я думала, что и сейчас это он звонит...

Тимофей Акимович, не дослушав, повесил трубку, выбежал на площадь. Таксист быстро довез его до вокзала.

Поезд, которым отъезжали комсомольцы Донбасса на строительство БАМа, еще стоял у перрона. Но над ступеньками вагонов уже были опущены металлические площадки, значит, он вот-вот тронется в далекий путь.

Тимофей Акимович понимал, что ему не удастся найти сына. Где уж в этой толчее! Если бы не дождь и перрон не был бы запружен провожающими, возможно, Илья увидел бы его сам. И все же он пробивался к вагонам, присматривался к каждому окну.

— Нет ли с вами случайно Зведенюка?

— А мы здесь все «зведенюки»! — весело отвечали ему.

— Это так, — усмехался Тимофей Акимович. — Но я ищу Зведенюка Илью...

Нет, не отыскать ему сына среди этой суматохи сотен молодых, веселых ребят. Разве сможет Илья услышать его голос, когда вокруг стоит такой галдеж. К тому же по ту сторону эшелона, предостерегающе сигналя, снует маневровый паровоз, громко и неразборчиво что-то выкрикивают станционные репродукторы, грохочут, скатываясь с сортировочной горки, вагоны, вразнобой играют несколько баянов.

И вдруг Тимофей Акимович подумал: что-то подобное с ним уже было. Вот так когда-то он уже пробивался между людьми, выкрикивал свою фамилию и с надеждой ждал, что кто-то откликнется. Только тогда он искал не сына, а отца...

Зведенюк добрался почти до конца состава и уже окончательно потерял надежду увидеть Илью, как вдруг услышал:

— Папа!

Сын, высунувшись почти по пояс из окна последнего вагона, улыбался ему.

Они успели пожать друг другу руки, сказать несколько малозначительных для постороннего человека слов, обменяться взаимно подбадривающими взглядами — и поезд тронулся.

Эта короткая встреча и по-солдатски скупое прощание с сыном напомнили Зведенюку незабываемую сентябрьскую ночь третьего года войны...

24 сентября в полдень их передовое соединение, не сделав ни одного выстрела, проскочило какое-то полусожженное безлюдное село, преодолело коварные трясины с затхлыми озерцами и непролазными зарослями кустарников — и вот он, широкий многоводный Днепр. Только теперь им стало понятно, почему враг не оказывал сегодня сопротивления: здесь, в пойме, не было не то что переправы, а даже подходов к реке — вокруг трясина. Отступающие пехотные и танковые дивизии врага звеньями разорванной цепи еще с ночи расползлись — одни до Кременчуга, другие в направлении Днепропетровска, торопясь по еще не разрушенным мостам перебраться на правый берег.

В первый момент встречи с великой рекой всех охватило волнение. Наконец-то они дошли до многострадального Днепра! Пусть на правом берегу еще враг. Но этот, левый, берег уже свободен. И не сегодня завтра они освободят и правый берег и пойдут с боями дальше, чтобы освободить от захватчика всю страну.

Холодно и грозно текла река. Вот посередине русла в скорбной торжественности проплыл небольшой плот с перекошенной виселицей, на которой слегка покачивался труп мужчины. Потом протащило раздутую тушу белого коня с двумя воронами на расклеванной спине. Еще немного погодя проплыла полузатопленная лодка с вязанкой лугового сена и женским трупом на корме. А вокруг звенела необычная для войны кладбищенская тишина.

И вдруг тишину взорвал рев самолетов — низко над ивняком и камышами промчались наши легкие бомбардировщики.

Вскоре со стороны Кременчуга донеслись далекие громовые раскаты бомбовых взрывов.

Длинношеий, совсем юный, в большой для него пилотке ротный телефонист улыбаясь сообщил:

— Кременчугской переправе капут! Пусть теперь фашисты поищут брода!

— Да-да, пусть теперь поищут, — отозвался седоголовый капитан. — Только и нам придется закатывать штаны повыше...

Все посмотрели на далекий и будто безлюдный противоположный берег. Могучая река бурлила пенистыми водоворотами. Придется с ходу брать правый берег, пока враг не опомнился, пока там еще не везде вырыты траншеи, не везде поставлено проволочное заграждение, не утыкан каждый бугорок огневыми гнездами. Это понимал каждый — от седоголового капитана-сапера до совсем юного телефониста.

Тимофей Зведенюк хорошо запомнил, как готовили подручные средства переправы, — так называемые табельные средства с наплавными мостами и всем необходимым еще не подоспели. Целыми командами и в одиночку выискивали рыбацкие челны, пустые бочки, пригодные для плотов бревна, ворота, стаскивали в одно место, маскировали в зарослях ивняка и камыша. В этой немудреной работе приняли участие и жители разрушенных сел. Деды-рыбаки отдали бойцам свои затопленные в озерцах лодки, мальчишки без сожаления рассекретили свою трофейную «базу» — вполне пригожую плоскодонную баржу, спрятанную в пойменных зарослях.

Под вечер из-под только что освобожденной Полтавы на машинах подбросили четыре больших лодки, на Днепре было выловлено еще несколько немецких понтонов.

...С наступлением ночи вся «флотилия» двинулась к правому берегу.

Дивизионная артиллерия в полной готовности ждала сигнала, чтобы поддержать отважных десантников своим огнем.

Кроваво поблескивал Днепр в отсветах далекого зарева. Никто не оглядывался на оставленный берег. Все смотрели вперед и думали лишь об одном: скорее бы, пока враг не заметил и не открыл огонь, причалить и почувствовать под ногами землю...

Наконец стали видны обрывистые кручи. Теперь нужно изо всех сил налегать на весла, чтобы не снесло течением. Где-то здесь, немного ниже, должна открыться пойма небольшой речки-притоки.

Внезапно над кручей, которая уже отчетливо просматривалась впереди, взлетела осветительная ракета — и сразу же ударили станковые пулеметы. Началось...

Тимофей Зведенюк греб изо всех сил. Он сидел спиной к правому берегу и чувствовал себя совсем беспомощным и беззащитным.

Вдруг лодку тряхнуло, она вздыбилась, стала на корму и перевернулась. Тимофея чем-то ударило по голове, он погрузился так глубоко, что еле выбрался на поверхность. Когда немного пришел в себя, понял, что течение относит его от берега. Валы волн, поднятые взрывами, один за другим перекатывались через голову, не давали отдышаться, намокшая одежда сковывала движения.

В лицо ударила новая волна, потянула его вниз, в бурлящую пучину. Тимофей с трудом выбрался на поверхность и понял, что до берега он не доплывет. Все. У него уже нет сил. Это конец...

Вдруг кто-то схватил его за гимнастерку:

— Давай сюда, солдат... Держись, браток!..

Его вытащили на плот.

Неподалеку разорвался снаряд, и плот затрясло так, будто он стоял на крупах одичавших лошадей.

Опасаясь, что снова окажется в воде, Тимофей отполз от края.

— Так ты ж совсем исправный: и руки и ноги на месте, — сказал солдат, только что спасший его.

Голос показался очень знакомым. Но то, о чем подумал он, было таким невероятным — похожим на болезненный бред.

Вдруг гребец, который орудовал длинным, вставленным в высокую уключину веслом, вскрикнул и упал на плот.

— Зведенюк, к веслу! — прозвучала чья-то команда.

Тимофей и его спаситель одновременно кинулись к веслу, заняли место убитого. Теперь при неугасающих вспышках Тимофей отчетливо увидел лицо отца. Вот таким, как сейчас, он не раз видел его в доменном цехе. Это было в далеком, как детство, приморском Жданове. Только тогда отец держал в руках не весло, а длинный, как пика, лом, которым пробивал летку, и из нее, словно из автоматного ствола, брызгали искры...

С левого берега ударила наша дивизионная артиллерия, на правом берегу тяжело заухали разрывы.

В темно-синем, аж черном небе гудели вражеские самолеты, сбрасывали на десантников бомбы. А с крутого берега строчили и строчили немецкие пулеметы, прошивая ночь огненными швами.

Тимофею вдруг стало страшно за отца, ведь только что был убит на этом месте гребец. И он стал перед ним, защищая его собой.

— Тимка?! — в радостном удивлении крикнул отец и, не выпуская из рук весла, не переставая грести, прижался своей небритой щекой к такой же колючей щеке сына. Так и гребли они в паре, согревая друг друга горячим дыханием...

Они не виделись около двух лет и ничего не знали, не слышали друг о друге. Теперь вот встретились. И при каких обстоятельствах! Такое случается только в сказках.

— Как там мама, отец?

— Где-то за Волгой...

— А вы давно воюете?

— Уже второй год.

Тимофей не сказал, хотя и подумал, что отец мог бы и не воевать: не тот возраст.

Над Днепром повисла ракета, осветила все вокруг.

От этого внезапного яркого света каждому хотелось спрятаться. Только Зведенюки будто даже обрадовались кратковременной вспышке — можно разглядеть друг друга. Рассвет наступит еще не скоро, да и доживут ли они до него. Вокруг беснуется смерть.

Плот с хода ткнулся в песчаную отмель. Бойцы спрыгнули в воду.

Ракета погасла.

На какой-то миг они потеряли во тьме друг друга, а когда глаза привыкли к темноте — было уже не до разговоров.

Враг беспрерывно бросал в контратаки пехоту и танки. Бил огнем из всех видов оружия.

Выстояли!

Не отступили!

Все, кто переправились, остались на правом берегу. Все — и живые, и мертвые.

Под утро подошли наши свежие силы. Враг не выдержал — попятился. «Ночная смена», как назвали себя десантники, получила короткий отдых.

Поодиночке и группами бойцы сидели на поваленных деревьях, на снарядных ящиках или просто на еще теплой от разрывов земле и молча с жадностью курили. Оглушенные трескотней автоматов, пушечным гулом, надсадным воем бомб, они постепенно приходили в себя.

Тимофею было не до отдыха, хотя усталость валила с ног, а на голове, под тугим широким бинтом, щемящей болью обжигала рваная рана. Съежившись от утренней прохлады, в прогоревшей на спине гимнастерке, он брел от одной группы солдат к другой и без конца повторял:

— Зведенюка!.. Акима Степановича Зведенюка здесь нет?

Отец не откликался.

В безутешной печали подошел к Днепру.

Там, на берегу, он и увидел отца.

— Папа! — крикнул радостно Тимофей.

— Тимка!

Только теперь они наконец-то обнялись.

— А я уже боялся, что не найду тебя и среди мертвых, — сказал отец.

С восходом солнца их дороги снова разошлись: отец остался на переправе, а он пошел дальше.

— Доведется ли встретиться еще?.. — вздохнул горестно отец.

— Встретимся! Обязательно встретимся! Только будем искать друг друга среди живых. Всегда среди живых!..

...Поезд набирал скорость.

— До встречи, папа! — крикнул Илья.

— До встречи, сын!

И хотя не было никакой причины для тревоги, Тимофей Акимович Зведенюк вдруг почувствовал себя так, как тогда, во время расставанья с отцом на берегу Днепра. Только теперь уже он оставался на перроне-переправе, а его сын шел дальше.

«Оглядываться запрещено!»

Дважды в неделю Виталий Михайлович Глухов заставлял себя идти на рынок. Это была настоящая пытка. Если бы не больная жена с грудным ребенком, ничто не принудило бы его к этому. Дважды в неделю он брал свою «мазню» (так Виталий Михайлович называл картины «на продажу») и гнал себя из дому.

К рынку брел всегда одной и той же улицей: не хотел, чтобы его видели с постыдным товаром и на других улицах. Продав «мазню», садился где-нибудь в укромном месте, раскрывал этюдник с листами ватмана и рисовал все, что видел: руины города, колонну военнопленных, остатки моста, партизан, повешенных на перилах балконов...

К нему подходили полицаи, гнали прочь, отбирали рисунки, угрожали тюрьмой. Он молча вставал, шел в какое-нибудь другое укромное место и снова рисовал то, что не мог да и не собирался продавать.

Немногие знали об этом. Горожанам казалось, что художник разменял свой талант — рисует только русалок.

— Глухов кормится от своих голых девиц, — горько шутили соседи.

Виталия Михайловича это не тревожило. Тревожило другое. Ему порой казалось, что война никогда не кончится. Что она будет идти вечно.

Сегодня Виталий Михайлович снова отправился на рынок. Из окна четвертого этажа его проводили всевидящие глаза бабки Тодоры — бывшего председателя женотдела. Бабка Тодора все видит, все запоминает: «Пусть только вернутся наши...»

Глухов не оглядываясь шагал к рынку. Из переулка выехал на велосипеде немец. Остановился рядом:

— Что несешь?

Виталий Михайлович сбросил с картины покрывало. Немец похотливо ощерился и, приговаривая: «Гут! Зер гут!» — стал разглядывать русалку.

Неужели отберет? Виталий Михайлович не мог скрыть своего презрения к гитлеровцу. Отвернулся, чтобы оккупант не видел его гневного взгляда.

На подоконнике разрушенного дома сидел одинокий воробей и весело чирикал. «Беззаботная птаха. Нет ей никакого дела до людских страданий...» — подумал Виталий Михайлович.

Около них начали собираться любопытные. Кто-то бросил непристойное слово о картине, кто-то засмеялся. Глухов не выдержал. Будто собственную наготу, прикрыл покрывалом белотелую русалку и зашагал к рынку.

Вдруг над головой просвистел камень и упал около воробья. Воробей умолк. Стало тихо. Виталий Михайлович догадался: это развлекается фашист. Он остановился, оглянулся.

— Оглядываться запрещено! — крикнул гитлеровец и замахнулся камнем на Глухова. Но почему-то не бросил.

«Оглядываться запрещено!» Почему люди не любят, когда на них оглядываются?.. Наверное, боятся, чтобы их вдруг не увидели такими, какие они есть на самом деле...»

Виталий Михайлович вспомнил, что за эту привычку — оглядываться — ему доставалось еще в детстве.

— Не оглядывайся, — поучали его.

— Но я же не успел рассмотреть, — оправдывался он.

— От этого не умирают... А оглядываться неприлично.

— Почему?

Никто не мог ответить.

И вот снова: «Оглядываться запрещено!» Иначе — камень в голову или пуля?

Виталий Михайлович поравнялся с домом, в котором раньше была аптека. Стерильная чистота, тишина, запах лекарств... Теперь ничего этого нет. Теперь здесь офицерский клуб-кафе. Из открытых окон выплескиваются звуки музыки.

Глухов ускорил шаги. Скорее бы миновать это заведение.

— Виталий Михайлович?! — выпорхнул вместе с музыкой из раскрытого окна женский голос.

Ну конечно же это Зена. Зена Мудрык. К чертям! Оглядываться запрещено! И он не будет оглядываться. Не будет хотя бы потому, что это Зена Мудрык.

Однако не успел Виталий Михайлович приблизиться к дверям бывшей аптеки, как навстречу ему, цокая каблуками, поблескивая золотой цепочкой на открытой шее, выбежала Зена. Это была та самая Зена, с которой три года назад он писал свою «Мавку».

...Тогда Зена Мудрык училась в театральном училище, грезила большой сценой.

Виталий Михайлович уже не помнит, как она узнала, что ему нужна натурщица для Мавки-русалки[1]. Она сама пришла к нему в студию, без всякого стеснения разделась, спросила, где ей нужно стать и какую выбрать позу. Она быстро вошла в свою роль, словно век прожила в лесных чащах. Перед Виталием стояла целомудренная, только что разбуженная весною и свирелью Лукаша Мавка. Держалась естественно, природно, как ивняк над озером, как лилия на тихом плесе. Она не позировала, а жила в той лесной сказке.

Зена аккуратно приходила на все сеансы. Коллеги Глухова видели в этом нечто большее, нежели любовь к искусству. Но когда картина была закончена, он только один раз случайно встретил натурщицу в городской картинной галерее, где была выставлена «Мавка». Зена поздоровалась и здесь, на людях, впервые застеснялась. Застеснялась не его, а тех любопытных взглядов, что при нем разглядывали ее тело, защищенное едва приметной прозрачной кисеей, застеснялась тех восторженных слов, которые услышала вроде и не о себе и все же о себе.

Вскоре грянула война. Виталий Михайлович не смог эвакуироваться — у жены начались роды. Чтобы спасти от голода больную жену и ребенка, он продал на рынке все, что можно было продать. Не продал только свою любимую картину «Мавка».

Однажды всезнающая бабка Тодора подстерегла его на лестнице и шепнула:

— А ваша русалка всплыла... Немецких офицеров ублажает...

— Вранье! — возмутился Глухов.

— В каждом вранье есть доля правды, — обиженно сказала бабка Тодора.

Убедившись, что Зена и в самом деле работает в офицерском клубе не то певицей, не то переводчицей, а может быть, как говорила бабка Тодора, обыкновенной шлюхой, Виталий Михайлович понес на рынок и «Мавку». Понес с каким-то отвращением к этому красивому телу, которое стало товаром. А товар — это уже не искусство, он продается и покупается.

И все же с полдороги вернулся.

Он стал копировать ненавистную «Мавку», которую теперь называл болотной русалкой, и относил на рынок копии. Рисовал на мешковине, на обратной стороне клеенок... Но сколько ни сбывал обесцененную наготу, в сердце оставались неотмщенная боль и щемящий стыд. Он ловил себя на том, что и копируя не может оставаться равнодушным к этой красоте.

Мавка-Зена начала повсюду мерещиться ему. Что бы он ни писал, во всем проглядывала она. Ее выражение лица, ее осанка, взгляд. А когда жена с ребенком поехали в пригородное село к отцу и Виталий Михайлович остался один, она неотступно следовала за ним везде.

Он перестал копировать «Мавку», спрятал ее в кладовой. Но это не помогло. Ночами Мавка-Зена выходила из кладовой и бродила по дому. Приближалась к постели, соблазнительно покачивала бедрами, говорила с упреком: «Вы, Виталий Михайлович, не лучше меня. Между нами только и разницы, что я продаю себя, а вы торгуете мною. Даже не продаете — торгуете, так как я позировала для вас бесплатно...»

Оставалось последнее — продать и оригинал. И вот он снова несет свою «Мавку» на рынок. Только, наверное, сегодня нужно было идти другой дорогой...

— Вы не узнали меня, Виталий Михайлович?

— Нет, не узнал вас, Зина.

— Вы уже не хотите даже называть меня Зеной?!

— Я не хочу звать вас Зеной. Я не хотел бы называть вас и Зиной, но ведь нужно же как-то... Все должно как-то называться.

Она не обиделась, засмеялась беспечно, естественно.

— Называйте меня ведьмой, продажной потаскухой, только не называйте шлюхою — я не люблю этого слова...

— Вы пьяны...

— Нет, дорогой маэстро, я просто нагая... Более нагая, нежели тогда, когда вы меня рисовали... Кстати, вы еще не продали «Мавку»?

— Еще не продал. — Глухову вдруг захотелось чем-то досадить ей. И он сказал: — Вот несу...

Видно, досадил. Зена сбросила с картины покрывало, хмурясь стала всматриваться в себя прежнюю.

— Хотите, я найду покупателей? Идемте со мной. Вам дадут настоящую цену. Вы увидите, как я умею торговать собой...

— Вы сума сошли, Зина!

В это время на пороге появился пьяный офицер в сопровождении овчарки. Офицер уставился на Зену, пес — на Глухова.

— Милая фрейлейн, господа хотят песню. О-о, фрейлейн знается с партизанами?..

Зена взяла офицера под руку.

— Это не партизан.

— А почему с бородой?

— Он — художник...

— Ах, то есть художник... Вы хороший художник? Вы есть настоящий художник?..

Виталий Михайлович молчал. Выручила, а может, ввергла в новую беду Зена.

— Господин Глухов талантливый художник, — сказала она.

— Фрейлейн уверен в этом?

— Конечно... У него с собой картина. Вы можете убедиться.

Офицер указал Виталию Михайловичу на открытую дверь:

— Прошу... Будем смотреть ваш картин.

Глухов не узнал бывшей аптеки. После перестройки здесь появился просторный зал для десятка столиков. В глубине зала, у глухой стены, находились буфет и небольшие подмостки.

— Господа! — крикнул офицер. — Наша милая фрейлейн Зена желает рекомендовать нам свой талантливый соотечественник. Она уверяет, что мы будем смотреть один небольшой шедевр, достойный Дрезденской галереи. Если это так, я готов приобрести этот шедевр...

Зена взяла из рук Глухова картину, подняла над головой:

— Я думаю, что каждый хотел бы иметь у себя настоящее произведение искусства. Я уверена, что это шедевр. Давайте устроим аукцион.

Зена сорвала с картины покрывало. Виталию Михайловичу показалось, что она сорвала одежду с себя и выставила напоказ свою обольстительную наготу.

— Гут! Браво! — закричали пьяные гитлеровцы.

Зена поставила картину на пианино.

— Так вот, господа... — Зена назвала для начала не особенно высокую цену, ударила по клавише: — Раз!.. Кто больше?

Виталию Михайловичу казалось, что он сидит в театре и смотрит спектакль.

Зена вышла из кафе вместе с Глуховым.

— Вы не жалеете, что сбыли «Мавку»?

Виталий Михайлович в ответ промолчал.

— Значит, жалеете. Но вы же несли ее продавать... Вы не любите ее, правда? Не любите из-за меня?..

— Неужели вас это еще тревожит?

Зена нахмурилась. Поправила прическу и тихо сказала:

— Я приду к вам в пять часов. Хорошо?

Она не стала ждать его ответа, резко повернулась и скрылась за дверью кафе.

Виталий Михайлович перешел на противоположную сторону улицы и затерялся среди людей...

Глухов был уверен, что Зена не придет к нему. Ну, конечно, не придет. Она просто пошутила. Что ей нужно от него? О чем они могут говорить? Нет, Зене незачем приходить. К тому же она не знает, где он живет. Он никогда не давал натурщицам свой домашний адрес. А если все-таки придет?

Он представил, как Зена будет ходить по подъездам, стучать во все двери, спрашивать, где живет художник Глухов. Да, это ужасно. Уж лучше бы прийти вместе с ней.

Было половина пятого. Глухов начал готовиться к встрече. В квартире еще сохранился порядок, наведенный женой, но его беспокоило другое: не лежит ли на видном месте что-то такое, что не каждому можно видеть.

Он боялся Зены. От нее можно ожидать всего. А может, лучше, пока не поздно, уйти куда-нибудь из дома?..

Ухватившись за эту мысль, Виталий Михайлович подошел к балкону, чтобы закрыть дверь, и вдруг увидел во дворе Зену. Она шла, не оглядываясь по сторонам, шла уверенно, словно к себе домой.

Глухов не успел отойти от двери. Зена подняла голову, посмотрела именно на его балкон и улыбнулась — наверное, обрадовалась, что ее ждут. Виталий Михайлович вышел на балкон, обреченно склонился на перила.

Он будто знал, что через несколько лет ему придется все это вспомнить, и старался подметить каждую мелочь.

Да, через несколько лет он будет рассказывать:

«В тот день Зиновию Мудрык я видел в последний раз. Она, как и обещала, пришла ровно в пять. Я увидел ее с балкона. Меня удивило, что Зиновия для встречи оделась почти так же, как три года назад, когда я писал с нее «Мавку». Черные, с каким-то зеленоватым отливом волосы спадали на плечи; красное шерстяное платье плотно облегало тело; на загорелой шее — красное монисто; туфли и сумочка тоже были красные. Мы, кажется, обменялись улыбками. Хотя я ненавидел ее в ту минуту страшной ненавистью. Ненавидел за все: и за умышленное желание напомнить прошлое, и за ее осведомленность, где я живу, и за подозрительную пунктуальность, и особенно за то, что увидел в ее руках. Она несла мою картину. Я был уверен в этом. И оказалось, что был прав. Гитлеровец, купивший картину, подарил ее Зене. И теперь она возвращала мне уже не мою «Мавку». Все это было похоже на сказку про волшебного коня: его продают, а он возвращается к хозяину. Возвращается, если продавать без уздечки... Значит, и я оставил у себя какой-то недоуздок. А может быть, здесь что-то иное? Может, какое-то коварство?..»

...Зена проходила под балконом. Виталий Михайлович смотрел на нее сверху. Удивила ее походка: шаги широкие, размашистые, не женские. Фигуры не видно. Голова, плечи — и сразу ноги.

«Нужно когда-нибудь нарисовать вот так идущего человека», — подумал он.

Чтобы Зена не позвонила в чужую квартиру, открыл входную дверь и стал ждать. Внизу звонко зацокали каблуки.

На четвертом этаже распахнулась дверь. Это бабка Тодора. Упаси боже, как бы чего не прозевать! Не прозевала и на этот раз.

— Добрый день, — поздоровалась Зена.

— Добрый, добрый, — пробурчала бабка.

«Сейчас начнется», — затаил дыхание Виталий Михайлович.

Нет. Все обошлось. Зена ничего не спросила, и старуха тоже не обмолвилась ни единым словом. Видно бабке Тодоре на этот раз и спрашивать было нечего, она и так все поняла.

Виталий Михайлович вернулся в комнату. Был уверен, что гостья не заблудится. Он не хотел встречать ее. Не хотел видеть. Боялся, что вот сейчас ему придется выслушивать рассказ о том, как ей удалось отвоевать «Мавку». А зачем ему знать? Не видеть бы их обеих: и картину и натуру.

Глухов подошел к окну. Смотрел на низкие густые облака. Ждал.

Зена без стука вошла в комнату.

До чего же все это знакомо. Он хорошо помнит, как три года назад Зена вот так же приходила к нему в студию. Приходила в точно назначенное время (кажется, тоже в пять), закрывала за собой дверь и сразу раздевалась. Он отступал к окну, смотрел на улицу, ждал, пока натурщица скажет: «Добрый день, маэстро! Я готова». Тогда он подходил к мольберту и начинал священнодействовать. Им овладевала творческая лихорадка. Для него не существовало дурманящей наготы. Была просто работа.

И вот сейчас, когда Зена переступила порог его квартиры и сказала давнее «Добрый день, маэстро!», он, не поворачиваясь к ней, снова представил ее наготу. Закрыв глаза, мысленно смотрел на Зену...

Нет, все было иным, и он сам был иным. Сейчас он не смог бы писать с нее картину.

Виталий Михайлович порывисто повернулся, хотел сказать, что ей не следовало бы приходить. Но Зена опередила его.

— Я специально так оделась, чтобы напомнить себе прошлое.

— Тогда у вас были белые туфли и белая сумочка.

— Почему ж не скажете: и чистая совесть?

— Все мы были иными, — уклончиво ответил Виталий Михайлович.

Разговор не вязался.

Начался дождь. Тихий, без грома, как иногда бывает в конце лета.

— Люблю дождь, — вздохнула Зена. — Говорят, в дождь хорошо отправляться в дорогу... А почему вы не эвакуировались?

Виталий Михайлович стал рассказывать о тяжелых родах супруги. Слушая, Зена закрыла глаза, о чем-то раздумывала.

— Дорогой маэстро, — сказала она вдруг, — я пришла попрощаться с вами. Завтра я должна уезжать отсюда...

Зена помолчала, будто давая возможность Глухову что-нибудь спросить. Но он ни о чем не спросил. Пусть едет. Какое ему дело: куда и почему она уезжает? Он ничего не желает знать. И кто она: певичка кафе, тайный информатор, переводчица, просто потаскушка или все сразу — ему тоже безразлично. Пусть поскорее оставит его в покое.

— И вам, Виталий Михайлович, лучше уехать из города, — нарушила наконец молчание Зена. — На днях должна быть облава. Ваша фамилия есть в списках.

Глухова ошеломило это известие. Но он опять ни о чем не спросил. Подумал, что Зена просто пугает его. Она тоже больше не вспомнила об этом. Заговорила совсем о другом:

— У меня, дорогой маэстро, просьба... Обещайте, что не откажете.

— Если это в моих силах, — отозвался наконец Виталий Михайлович.

— Нарисуйте мой портрет. Не нужно красками, хотя бы обыкновенным карандашом. И сохраните, не продавайте... А когда вернутся наши, когда возвратятся мои родители, отдайте этот портрет им...

— А будет ли для них это утешением?

— Наверное, нет.

— Так, может, не надо?

— Надо.

— А если они спросят о вас, что я должен говорить?

— Расскажите все, что знаете, что думаете обо мне.

— Хорошо, — Виталий Михайлович провел Зену в свой рабочий кабинет. Он всматривался в ее немного утомленное, совсем не дерзкое, как днем, лицо — привыкал к натуре и думал: «Кто она, эта Зена Мудрык?.. Что ей до того, буду ли я схвачен во время облавы или нет? Кого она хочет спасти: меня или себя?..»

Он перестал рисовать, подошел к окну. Перед ним мок под дождем молчаливый город — какой-то затаенный, как солдат в засаде.

«А я рисую эту предательницу. Ничего. Рисуй! Пусть будет для памяти. Может быть, когда-нибудь напишу картину об этих днях и назову ее «Предательство». Оно будет иметь лицо Зены, глаза Зены, усмешку Зены...»

Он вернулся к мольберту. Зена сидела в кресле, не изменив позы. Только закрыла глаза, словно впала в тяжелое забытье. Что-то неразгаданное, трагическое, жертвенное отпечаталось на ее лице. Такое выражение он как-то видел на лице повешенного. Но потом, сколько ни старался воссоздать его на бумаге, ни разу не удавалось.

Не тревожа Зену, Глухов стал торопливо набрасывать на холсте контуры ее отчужденного лица, нитку мониста, похожую на провод в красной изоляции...

Почему-то подумал о Зене как уже о мертвой. И сразу для него не стало той Зены, которую можно было ненавидеть. Мысленно он избавился от той Зены и творил совсем иную, незнакомую. Могла же она быть иною?!

Виталию Михайловичу вспомнились дни, когда в город ворвались фашисты. Люди не выходили на улицы, сидели дома. Но не всем подрезала крылья неволя. И Зена, его придуманная Зена, наверное, тоже не покорилась. Она не могла усидеть дома: бегала по городу, стучала в глухие двери своих друзей, будила испуганную совесть, стремилась что-то делать, бороться. Но...

— Зена! — вскрикнул Глухов, переполненный бредовыми мыслями.

Девушка испуганно открыла глаза и, придя в себя, сказала:

— Спасибо, дорогой маэстро!

— За что?

— Вы меня снова назвали по-прежнему.

Виталий Михайлович еще долго не отходил от мольберта.

В тот день он видел Зену в последний раз. Больше им не пришлось встретиться. И лишь через несколько лет Виталий Михайлович узнает, что Зиновия Мудрык была подпольщицей.

Он подарит историческому музею города свои картины — свою память о печальном лихолетье: портреты Зены и целомудренной Мавки.

Но это произойдет потом — через годы...

А тогда Виталий Михайлович даже не проводил Зену до двери. Если бы он знал...

Если бы люди могли все знать, все предвидеть наперед — на земле было бы меньше горя...

Председатель

Было воскресенье. Последнее воскресенье апреля.

Два дня назад колхоз отчитался в районе о завершении всех полевых работ, а вчера вечером председатель Богдан Яковлевич Шкрамада обратился по «домашней» радиосети к своим односельчанам с «мирным, — как он сказал, — разговором».

— Вот мы и отсеялись. Потрудились честно. Пожелаем же нашим посевам обильных дождей и щедрых всходов. А вам, дорогие колхозники, я желаю хорошего отдыха. Правда, ненадолго...

Говорил Шкрамада неторопливо, вдумчиво, словно шел по вспаханной ниве и сеял вручную. И колхозники, слушая его речь, прощали ему, хваткому в работе, все, чего натерпелись за время посевной.

Действительно, до вчерашнего дня Богдан Яковлевич «воевал», не щадил ни людей, ни машин, ни себя. И колхозники терпели. Все понимали: так нужно, весна выдалась сухая, с ветрами. Сеяли не только днем, ночью тоже от захода и до восхода солнца громыхали на полях машины.

Сегодня у колхозников передышка и от работы, и от председателя: выходной день. И хлеборобская утеха — дождь!

Богдан Яковлевич тоже домовничал. Однако не стал отлеживаться, подхватился до света. Его выманил из хаты шум дождя.

Шкрамада стоял посреди двора, подставлял под благодатные струи простоволосую голову и колдовал, как малыш: «Дождик, дождик, припусти, припусти да на наши капусты, капусты...»

Оно вроде и совестно выпрашивать милости у природы, только в хлеборобском деле, наверное, еще долго не избавятся от страха перед ее буйством.

Шкрамада не мог спокойно сидеть дома. Ему все время казалось, что где-то что-то осталось незамеченным, недоделанным. Подходил к телефону и звонил на ферму, бригадирам полевых бригад, парторгу.

— Дай людям покой! — сердилась жена. — Дай им отдохнуть, неугомонный!..

Шкрамада виновато поглядывал на жену и молчал. А что здесь скажешь: людям с ним и в самом деле не легко. Кто-кто, а Ганна знает. И не только посторонним, а и близким, родным. Неспокойный он, крутоватый. Может, поэтому и родные дети оставили дом?.. Трое их, и все разлетелись. Не с кем даже в выходной день за столом посидеть...

Долгожданный дождь умиротворял Шкрамаду, делал его добрее, рассудительнее. Но даже теперь он не видел своей вины в том, что дети ушли из дому. В чем его вина? Ну, не потакал им, учил ходить в борозде — так это же его отцовская обязанность. И сыновей, кажется, не тяготили эти требования. Из дому они ушли не поэтому: просто жизнь их повела иными путями, нежели родителей. А вот дочь Ольга — эта явно сбежала. И такое выдала на прощанье: «У вас, папа, от работы хоть тресни, а благодарности все равно не заработаешь. Вы все боитесь, чтоб люди не осудили. Вы только для чужих добрые, для чужих щедрые».

Безмозглая она, вот и все.

Богдан Яковлевич сидел около окна и прислушивался к шуму дождя. Он шел ровный, густой. Не ливень, от которого на нивах остаются глубокие колдобины, а мягкий, живительный дождик.

Весело плескалась вода, скатываясь с шиферной крыши. Перед окном радостно трепетала белыми лепестками цветов еще безлистая абрикоса.

Шкрамада рвался в поле. Ему хотелось убедиться, воочию увидеть, что всюду, во всех бригадах идет дождь. Напрасно он отпустил вчера своего шофера вместе с безотказным газиком в город проведать сына-студента. Но ведь в конце концов можно поехать в степь и на своей «Волге». Это выдумки, что размокшие дороги не для нее. Вывезет. Не раз проверено...

Не успел Богдан Яковлевич вывинтить скрипучий, давно не мазанный винт гаражного запора, как на крыльце появилась жена:

— Захотелось снова среди поля застрять? Но сегодня тебя никто не вытащит. Имей в виду.

Бывало, что и застревал. Все бывало. А может, он никуда и не поедет. Просто походит около машины, осмотрит ее. Вон сколько времени даже гаража не открывал...

Но Ганна знает, что муж не усидит дома. И ничто его не удержит.

— Ты ж хотя далеко не заезжай. Вдруг сегодня Ольга и Николай приедут?..

Ганна с самой весны ждет дочь. А той все некогда. Она — ничего не скажешь — работящая. От горячей работы не прячется. Но Богдан Яковлевич знает настоящую причину отговорок дочери: не хочет являться с пустыми руками, зарабатывает в новом колхозе почет. И заработает. Она упрямая. Да и потом: было ж с кого брать пример...

Богдан Яковлевич выкатил машину на площадку перед гаражом. По крыше забарабанили струйки дождя. Он представил: будто сидит в полевом вагончике и пережидает непогоду, а вокруг зеленые бескрайние нивы...

Смежил глаза. И увидел давно умершего отца: высокого, худощавого, с добрыми грустными глазами. Лишь в такую вот хлеборобскую благодать его глаза веселели. И он тоже не мог усидеть дома. На голову надевал мешок и брел в поле, на свою бедняцкую узкую нивку — наблюдал, как прорастают под весенним дождем его осенние надежды... Богдану Яковлевичу не надо накрываться мешком. И грязь месить ногами не надо. Да и нивы доверены ему огромные — не окинешь взглядом.

Вышел из машины, открыл настежь ворота, виновато посмотрел на залитое дождем окно, у которого стояла, осуждающе покачивая головой, жена, сел за руль.

Застоявшаяся «Волга» резво выскочила на просторную улицу, помчала за село.

Возвратился Богдан Яковлевич лишь к обеду. Утомленный, испачканный грязью, как и его машина, но довольный поездкой.

Во дворе, под белой шапкой абрикосы, стоял красный «Москвич» зятя. Шкрамада поставил свою «Волгу» рядом: пусть дождь отмывает. Заглянул в «Москвич». На заднем сиденье увидел шерстяной жакет дочери. «Явилась все же».

Как бы там ни было, но Шкрамада любил «своевольницу». И зятя любил: общительный, добрый и, главное, тоже трудяга — знатный комбайнер.

Сквозь открытое окно долетел смех дочери: беззаботный, какой-то самодовольный.

«Ну, ну, сейчас ты у меня похохочешь, — рассердился Богдан Яковлевич. — Ишь, совсем забыла порог дома своих родителей».

Ганна накрывала на стол. Зять Николай, высокий, стройный, угождал ей: резал хлеб. А Ольга сидела на диване. Она была подозрительно располневшей. Просторное в больших ромашках платье делало ее какой-то солнечной, лучистой. Шкрамада мысленно улыбнулся. Ясно: жизнь новую вынашивает. Ну, разве можно ей теперь говорить что-то обидное.

Богдан Яковлевич провел шершавой ладонью по небритому лицу, подошел к дочери, поцеловал в щеку:

— Заявилась все же. — Ему показалось, что в глазах Ольги промелькнула какая-то дерзкая уверенность, и он уколол: — Что-то от тебя табаком пахнет...

Раньше в своем колхозе Ольга работала свекольщицей. Но когда встретилась осенью на областном совещании передовиков с будущим мужем и махнула к нему в соседний район, сменила там сладкий корень на горькую отраву. Богдан Яковлевич не выращивал в колхозе табак, жалел для него землю, хотя сам и курил несколько лет.

— От каждого человека его работой пахнет, — улыбнулась задиристо Ольга. — От мамы пахнет цыплятами, за которыми она ухаживает на птицеферме: такими маленькими пушистыми, как одуванчики, пискунами. От Николая — мазутом. А от вас, папа, пахнет... застарелым злом...

— А от тебя, умница, табаком, — повторил Шкрамада.

— Ну, что ты заладил одно и то же! — крикнула незлобиво от стола Ганна. — Ты лучше порадуйся за дочь. Ее портрет на доске Почета висит.

Вот почему она храбрится. Приехала, значит, сказать, что чужие люди оценили ее лучше, чем отец.

— За что же такой почет? За табак?

— За табак, папа. За табак. Наш колхоз от него имеет не меньше прибыли, чем вы от своих бураков.

Гордо сказанное слово «наш» и то, что дочка сравнила табак с бураками, задело самолюбие Шкрамады.

— Нашла чем хвастаться. Посчитай лучше, сколько зла от твоей погани...

Николаю стало жаль присмиревшей жены. Чтобы отвлечь внимание тестя на себя, он сказал:

— А может быть, отец, еще не разгадали это растение? Может, табак тоже имеет какие-то лекарственные свойства, как, скажем, змеиный или пчелиный яд?

— Знаешь что, милый зять, — прищурил Шкрамада глаза, будто в них попал табачный дым, я этой гадости столько пропустил через себя, что уже сердцем почувствовал ее лекарственные свойства.

— Зачем же вы тогда курите? — примирительно, даже сочувственно спросила Ольга.

Шкрамада иронически взглянул на нее:

— Не курю уже. Так что плакали ваши прибыли. Бросил дымить.

— Давно?

— С тех пор как ты табаком стала заниматься. Не хочу, чтобы родная дочь травила меня...

Ганна силком выпроводила ершистого мужа на кухню:

— Иди-ка умойся после дороги, да садитесь к столу.

На кухне Богдан Яковлевич немного успокоился. Ну, к чему эти пустые разговоры? Не Ольга же виновата, что колхоз выращивает табак, не ей и ответ держать за него... К столу подошел уже тихий, смирный.

Но теперь «завелась» почему-то дочь.

— Вы бы, папа, еще и о Кирилловой работе высказались. Он же у нас табака не выращивает и даже не курит.

Кирилл — самый младший в семье. Красавец! Спортсмен! За штангу у него и отечественные и международные призы. Работает тренером. Он — тоже в почете. Однако Богдан Яковлевич не любит хвалиться им перед людьми. Он привык почитать всякий труд, всякую работу, но только не такую, как у сына. Понимал, что спорт — тоже нужное дело, и все же не этого он ждал от младшего.

— Э-э, у Кирилла, считай, не работа, — уклончиво сказал Шкрамада. Ему не хотелось выглядеть перед зятем упрямым привередником, которому никто не может угодить.

— Работа, папа, — не отступала Ольга. — И какая еще работа. Кирилл зарабатывает не меньше Петра.

— Может, и зарабатывает. Я ваших денег не считаю. Только ты не равняй ребят. — В голосе Богдана Яковлевича снова появился холодок. — Не равняй, Петр работает, а Кирилл, как ты говоришь, зарабатывает. — Он повернулся к зятю: — Вот видишь, Николай, каких мы с Ганной вырастили детей. Даже отцу перечат. Один только Петр у нас почтительный.

— Петр? — воскликнула Ольга. — Хотите, я вам про вашего хваленого Петра такое скажу, что вы ахнете? Хотите?..

Ну, что плохого она может сказать о брате? Петр у них самый старший и самый удавшийся. Они всегда ставили его в пример младшим. Работает он сейчас экскаваторщиком на рудниках в Кривбассе, добывает железную руду. И, судя по всему, его там ценят: давно уже доверили бригаду, приняли в партию.

— На Петра нет причины напускать тумана, — предостерегающе сказал Богдан Яковлевич. — Петр у нас парень путевый, как и твой Николай.

— Я, отец, не столько путевый, сколько пьющий, — улыбнулся зять и поставил на стол бутылку.

— Ну, ну, — недовольно посмотрел на него Шкрамада. — С каких это пор гости стали угощать хозяев?

— С тех пор, как хозяева перестали угощать гостей.

— Так ты же не пьешь, когда на машине, — начал оправдываться Шкрамада.

— А сегодня выпьем понемногу. Для порядка. Есть причина.

Ганна, видимо, уже знала об этой причине — глаза ее радостно заблестели.

— Не мучьте его, дети — обратилась она к зятю и дочери.

Николай молча поднялся, подошел к стулу, на котором висел его пиджак, вынул из кармана свернутую газету и молча вернулся на свое место.

Шкрамада догадался: там, в газете, наверное, пишут о Петре. Не зря Ольга порывалась что-то сказать о нем. И хотя предчувствовал, что вести будут хорошие, все же заволновался. Да и как не волноваться. Ведь он отец. Приятно слышать доброе слово о сыне. Он сам давно дружит с трудовой славой. Давно носит на груди звезду Героя. И хорошо знает цену труду. Интересно, что же говорят о сыне?..

В газете было написано о комплексной бригаде экскаваторщиков, которую возглавляет Петр Шкрамада. Поздравляли его и друзей с выдающимися трудовыми успехами — досрочным выполнением пятилетки.

Богдан Яковлевич попросил у зятя газету, внимательно прочитал статью сам. Обратил внимание на фамилии: Масалаб, Браницкий, Сурков, Гомозов... Настоящий интернационал. Задержался на цифрах: сколько в бригаде сына экскаваторов, сколько кубометров грунта они вынули и за какое время выполнили свою пятилетку.

— Это действительно причина, — сказал наконец. — Наливай, зять.

Богдан Яковлевич повеселел. Молодец Петр. Порадовал. Да, старший сын — это тебе не табачница или штангист...

— Теперь я непременно поеду к Петру! Должен же я увидеть работу своих детей.

— Ой, не езжайте, — начала отговаривать отца Ольга.

— Это почему же не ехать?

— Не портите радости хотя бы Петру. Вы же у нас такой, что найдете и там к чему придраться.

— Ну, нет. За Петра я спокоен. Петр не подведет, — уверенно сказал Шкрамада.

Ровно через неделю, в следующее воскресенье, Богдан Яковлевич приехал на своей «Волге» в криворожские степи нежданным, но желанным гостем.

В первый момент встречи Петр показался ему каким-то утомленным, исхудавшим. Видно, тяжеловато парню: и работа, и семья, и наука — он же студент-заочник. Но ничего, Петр крепкой породы. Выдержит.

Они проговорили почти всю ночь. И ни одно слово не легло между ними вперекос. Зря пророчила Ольга — не к чему было Богдану Яковлевичу придраться.

На другой день, едва начало рассветать, Шкрамада поднялся вместе с сыном.

Петр надел свою повседневную робу, а он нарядился по-праздничному — ему же не на работу. В костюме, в шляпе, при галстуке, с колодочками военных наград и звездой Героя Социалистического Труда на груди, Богдан Яковлевич выглядел солидно. Так он одевался, когда ехал на столичные или областные совещания. И на праздники. Но сегодня у него тоже праздник — отцовский!

Они подошли к автобусу, который должен был довезти их до карьеров, когда все члены бригады Петра были уже в сборе. Парни столпились около автобуса и о чем-то пререкались с водителем. Увидев бригадира, притихли.

Петр поздоровался, сказал:

— Знакомьтесь. Мой отец.

Каждый стал пожимать Богдану Яковлевичу руку, зазвучали уже знакомые из газеты фамилии.

— Ну, поехали?! — крикнул водитель.

Его заспанное, небритое лицо едва виднелось сквозь запыленное стекло кабины. Да и весь автобус, словно изморозью, был густо покрыт пылью. Сиденья были тоже в рыжей пыли...

Никто не спешил заходить в автобус. Молодой экскаваторщик Рустам Масалаб подскочил к открытой двери, накинулся на нерадивого водителя:

— Совести у тебя нет! Тебе не людей — мусор на свалку возить!

Тучный шофер высунулся из двери, навис над худеньким Масалабом и сердито, но вполголоса сказал:

— Ты меня не учи. Не ты мой начальник.

— Твое счастье! — грозно свел на переносье черные широкие брови Рустам. — Жаль, что не я твой начальник! Я б тебе не то что автобус — ишака паршивого не доверил бы! Так я говорю? — обратился он к Богдану Яковлевичу.

Шкрамада в ответ усмехнулся. Ему нравился молодой экскаваторщик, нравилась его хозяйственная нетерпимость к беспорядкам.

Обиженный водитель завел мотор.

— Так вы едете, или, может, пойдете сегодня пешком? — сказал с угрозой.

Все выжидающе посмотрели на бригадира. Богдан Яковлевич тоже настороженно ждал, что скажет сын, как себя поведет. Он понимал, что своим присутствием сковывает Петра. Отвернулся, чтобы не смущать его.

— Мы немного пройдемся, — послышался сдержанный голос Петра. — А ты, Гриша, кати в гараж, приведи машину в порядок и догоняй нас. Поговорим обо всем потом...

Шофер, не дослушав его, включил скорость, и автобус рванулся с места.

Богдан Яковлевич облегченно вздохнул: сын повел себя разумно, как и полагается бригадиру.

Они шли безлюдной улицей рудничного поселка. Парни, будто никакой неприятности только что и не произошло, слушали говорливого Рустама Масалаба. Он весело рассказывал об автомобиле-гиганте грузоподъемностью в сто пятьдесят тонн, выпущенном какой-то канадской фирмой.

«Выдумывает, — решил Богдан Яковлевич, идя рядом с сыном. — Хочет, наверное, своей выдумкой пригасить неприятное впечатление от размолвки с водителем. А впрочем, что здесь неимоверного? Теперь людям все под силу. Теперь уже никого ничем не удивишь».

— Машина с кузовом на сто пятьдесят тонн — это, конечно, солидно, — сказал Богдан Яковлевич. — Правда, я не знаю, что бы я делал с нею в колхозе. Где такой махине ездить? По каким дорогам?

Его слова никому не показались неуместными. Действительно, такая машина в колхозе, пожалуй, ни к чему. Но в их горном деле она была бы как раз к месту.

— К тому же — картина! — воскликнул невысокий, как Масалаб, но плотный водитель «КрАЗа». — Посидеть бы за рулем такого черта! Представляю, как он несется по трассе!

— Ко всем чертям такого черта! — засмеялся Рустам и перевел разговор на другое: начал хвастаться перед гостем горной техникой.

— Вот вы увидите мой экскаватор-драглайн. Красавец!..

Богдан Яковлевич не все понимал, о чем говорили парни. Да в этом и нет ничего удивительного: у него совсем другая работа.

Они вышли в степь. Над головой зазвенели жаворонки, и мысли Шкрамады сразу же вернулись к своему колхозу, к своим делам.

Солнце уже взошло, но высокая насыпная гора-отвал заслоняла его. Солнечные лучи струились из-за нее во все стороны, а на дороге все еще лежала густая тень.

Автобус догнал их далеко за поселком. Он был чисто вымыт, но никто не похвалил водителя и не напомнил ему прежней нерадивости.

Солнце поднималось все выше и выше. Вот-вот должно было выглянуть из-за горы-отвала, насыпанной за многие годы. Жаворонки, висевшие над степью, уже полоскали свои трепетные крылья в солнечной купели. Но автобус ехал пока в тени.

Но вот он выскочил на пригорок — и по чистым окнам хлестнули слепящие лучи солнца.

Богдан Яковлевич с Петром сидели с левой стороны, и им не видно было карьера, раскинувшегося справа.

— Папа, давайте пересядем, — сказал Петр.

Они пересели на правую сторону.

Богдан Яковлевич посмотрел в окно — и не поверил своим глазам. Внизу был огромный уступчатый котлован. На уступах, будто спаренные струны, блестели железнодорожные колеи, по ним двигались словно игрушечные электропоезда с открытыми вагонами. Длиннострелые экскаваторы, вибрируя туго натянутыми тросами, заглядывали еще не погашенными прожекторами в сумерки глубоких траншей, вгрызались зубастыми ковшами в красноватую землю. Над вагонами электропоездов и над кузовами самосвалов, когда в них, грохоча, ссыпалась из ковшей экскаваторов руда, поднимались клубами бурые дымки: казалось, то тут, то там рвались снаряды. Весь гигантский котлован был похож на панораму какого-то фантастического сражения, в котором участвовали одни лишь машины.

Извечному хлеборобу Шкрамаде, привыкшему видеть землю в зеленом убранстве, было нестерпимо больно смотреть на эту огромную мертвую воронку.

Два противоречивых чувства столкнулись в душе Богдана Яковлевича: чувство восхищения человеческой силой, ее безграничной возможностью и чувство боли за землю.

— Как же вы с ней не по-человечески... Как не по-хозяйски... — покачал он горестно головой.

Петр начал оправдываться: стал пояснять преимущество карьерного способа добычи руды над шахтным, но Богдан Яковлевич не прислушивался к его словам. Он видел сейчас только безжизненную воронку, и все в нем протестовало против этого.

— Вы у нас, папа, такой, что всегда найдете к чему придраться! — сказал вдруг Петр.

Богдан Яковлевич вздохнул.

Да, верно, он придирчивый, невыносимый упрямец. Но ведь ему самой жизнью завещано быть в ответе за землю. Он обязан беречь ее, лелеять. И он всегда будет придирчив к расточителям земли. Иначе не может и не желает…

Запорожский марш

Наступал последний апрельский вечер.

Завтра — Первое мая!

В этот год весна выдалась ранняя. Цвела уже сирень, черемуха, праздничными фонариками светились каштаны, а город пламенел полотнищами первомайских флагов.

Солнце садилось между далеких терриконов. На их вершинах тоже маячили флаги.

Николай Александрович Барвенюк стоял на балконе и с радостью смотрел на праздничный город, на каскад озер, на парк, на трубы химического завода, где работал. Трубы — это его сигнальщики. По ним он безошибочно угадывал, все ли в порядке в цехах. Сегодня дым был белесый, без примеси желтизны — значит, можно не тревожиться.

Из комнаты доносится музыка. Это по телевизору передают концерт артистов оперетты. Николай Александрович недолюбливает оперетту. Его раздражают бравурные песенки и фривольные движения танцовщиц. Николай Александрович не был святошей: любил веселые компании, ценил остроумное слово, сам умел пошутить и, хотя имел седую голову, никогда не бурчал на молодых ни за мини-платья, ни за макси-мысли. А вот оперетта раздражала его. Перестал он ее любить еще в годы войны, в тот день, когда к ним, в лагерь военнопленных, в сопровождении овчарок и гестаповцев пришли предатели-вербовщики. На лагерном помосте-эшафоте плясали искусительницы. Смотрите, дескать: кроме смердящих бараков, колючей проволоки, плетей в жизни есть и что-то другое. И все это достижимо, только надо отречься от Родины и перейти на службу к гитлеровцам. Пленных по одному заводили в «дежурку», в которой тихо звучала опереточная мелодия, пахло дорогим табаком, овчарками и смертью. Ни один из них не перешел на сторону врага.

С тех пор Барвенюк невзлюбил оперетту. Она всегда рождает в его сердце щемящую настороженность, и трудно сказать, избавится ли он когда-либо от этого.

Темнело. Николай Александрович закурил новую папиросу.

— Ты много куришь, — донесся из комнаты голос жены.

Да, он действительно много курит. Особенно в последние дни. И жена знает причину. Вот уже месяц, как от сына нет вестей. Такого никогда еще не случалось. Ясное дело, сейчас у студентов горячая пора — зачеты, подготовка к Первомайским праздникам... Но выкроить время и позвонить домой все-таки можно.

«Неужели что-то случилось?» — тревожится Барвенюк.

Веселая музыка, льющаяся из телевизора, еще больше раздражает его.

А вот Клавдию Павловну оперетта убаюкивает. Она отдыхает, слушая праздничный концерт. Безмятежные опереточные напевы напоминают ей, пожилой женщине, далекое детство, то время, когда все казалось красочным, ярким, как переводные картинки. Тогда Клава жила с родителями в Лубнах. Каждый день бегала с подругами за город, в поле, собирала васильки, слушала небесного свирельщика-жаворонка, с кручи любовалась извилистыми разливами Сулы. А по вечерам родители водили ее в театр на концерты местных артистов или на спектакли приезжих опереточных гастролеров. Набегавшись днем, Клава сразу же засыпала у матери на коленях и не видела, как отец, ссылаясь на обязанности директора театра, оставлял их и не возвращался из-за кулис до конца спектакля, а мать тихонько плакала. Клава ничего этого не знала, убаюканная оркестровой музыкой. И когда отец оставил их навсегда, она все равно с теплой грустью вспоминала те спектакли...

Раздался телефонный звонок.

Клавдия Павловна схватила трубку:

— Алло! Я слушаю! Леня?! Что ж ты, сынок? Мы так волнуемся... Все хорошо?..

Николай Александрович вошел в комнату, выключил телевизор. Стало тихо. Сын в чем-то убеждал мать. И она охотно соглашалась с ним. О, Леня мудрый парень, умеет «заговорить зубы». Выругать бы его, а не поддакивать растроганно.

Николай Александрович взял у жены трубку. Услышав голос сына, он и сам неожиданно расчувствовался:

— Приветствую тебя!

— До встречи, папа! — сказал Леня, и разговор прервался.

— Он завтра будет дома, — сказала Клавдия Павловна.

— А почему так долго молчал?

— Говорит, много было работы.

Николай Александрович закурил новую папиросу, вышел на балкон.

Поезд прибывал в десять часов, но они поехали на станцию заранее, пока праздничные колонны не остановили движение троллейбусов. Навстречу, к центру города, уже подтягивались демонстранты. Они двигались на главную магистраль со всех улиц и переулков. Флаги, транспаранты, цветы, самоходные макеты шахтерской техники...

Вокзал был почти пуст. Отъезжающих — единицы. Праздник!

Поезд прибыл точно по расписанию. Клавдия Павловна и Николай Александрович обеспокоенно посмотрели вокруг, ища сына.

И вдруг они увидели его. Он помогал какой-то женщине выйти из вагона.

— Встречай сваху, — пошутил Николай Александрович.

У Клавдии Павловны екнуло сердце. Разве ж не поженились Ленины товарищи? Три года назад вместе кончали школу, а уже сами отцы. Какая куцая молодость! Своя вроде бы была длиннее, а у детей до боли короткая. По ним, по детям, с болью чувствуешь, как стареешь сам...

Леня увидел их, пошел навстречу. Один, без «свахи». В руке портфель. Отрастил длинные волосы, бакенбарды. Настоящий мужчина.

Клавдия Павловна еще издалека заметила, что сын одет в новый джемпер, которого она ему не покупала. Значит, приобрел сам на сэкономленные деньги. И еще удивили ее цветы, которые сын непривычно держал в правой руке и нес перед собой, как когда-то несли домой страстную свечу. Три тюльпана, обернутые в блестящий целлофан. Два белых и один красный. Это тоже новость: раньше Леня никогда не приезжал с цветами.

Клавдия Павловна обняла сына:

— Молодец, что приехал хоть на день!..

— Я всегда молодец, мама, — пробасил Леонид. — И ты молодец, папа, — улыбнулся он, бросив взгляд на Ленинскую медаль на груди отца. — Награда за труд! Я искренне рад. А это тебе награда! — он вручил матери тюльпаны. Два цветка белых и один красный.

«И нас трое, — подумала Клавдия Павловна. — Белые цветы — это я и муж, красный цветок — Леня...»

Николай Александрович бросил в урну недокуренную папиросу.

— Давай, сынок, я понесу твой портфель.

— Не нужно, папа. Я уже привык все свое носить сам, — улыбнулся Леонид и по-мужски обнял отца за плечи.

Клавдия Павловна шла позади и смотрела на цветы. Два белых тюльпана — рядом, красный — как-то отдельно. «Красный — это я, — грустно улыбнулась она. — Была бы дочь — льнула бы ко мне...»

На центральной улице настоящее половодье красок. Симфония цветов и звуков. Они втиснулись в колонну демонстрантов: пройдут мимо трибун, а потом уже отправятся домой.

— Папа, я привез новую ленту! — сказал Леонид и похлопал рукой по портфелю, в котором лежал портативный магнитофон.

— Снова модерн?

— Не совсем так, хотя, конечно, модерн! «Запорожский марш»! Тебе понравится...

Клавдия Павловна не слышит, о чем они разговаривают, лишь видит, как отец и сын по-родному склоняют друг к другу головы. Два белых тюльпана рядом, красный — отдельно. Красный тюльпан — это она.

— Бессовестные заговорщики! — она втискивается между сыном и мужем. — О чем вы шепчетесь?

— Не шепчемся, мама, а кричим.

— О чем? Я должна все знать!

— Всего, мама, никто не знает.

— Я хочу знать хотя бы то, что знаете вы.

— Все? И прямо сейчас? — Во взгляде сына Клавдия Павловна видит решительность.

— Конечно, все. И прямо сейчас.

— Хорошо, мама. Так даже лучше. Только пусть это не испортит вам праздник... Я хочу жениться.

Клавдия Павловна и Николай Александрович поняли, что сын не шутит. Теперь им стало понятно, почему он молчал целый месяц, — было не до них. Клавдия Павловна тяжело вздохнула.

Красный тюльпан уронил лепесток. Она глянула под ноги. И ей показалось, что вся земля устлана цветами.

Они выбрались из колонны демонстрантов, вошли в скверик.

Клавдия Павловна села на лавочку, опустила голову.

— Мама, нельзя же быть такой, — ласково сказал Леонид. — Знал бы, что ты так воспримешь, не говорил бы... Все ведь нормально, все хорошо... Правда, папа?.. Ну, не молчите же!..

Клавдия Павловна заплакала. Это уже хороший признак. Леонид знает. Поплачет, а потом посмотрит вокруг просветленными глазами, соберется с мыслями и начнет (как она любит говорить своим ученикам) «мыслить логически». Труднее предвидеть, как поведет себя отец, Он человек настроения.

Леонид открыл портфель, вытащил белый портативный магнитофон, поставил на лавочку, включил.

— Запись не совсем удачная, — предупредил, будто для родителей это имело какое-то значение. — Я далеко сидел от сцены...

Зазвучала тихая музыка. Это был концерт народных инструментов. Клавдия Павловна почувствовала вдруг себя так, будто ее наряжают к венцу. Поют-тужат дружки, бьют копытами кони, звенят колокольчики... Нет, это не ее свадьба — это свадьба сына.

— Кто же она? Как ее зовут? — выдохнула Клавдия Павловна.

— Варвара... Кто такая Варвара? Обыкновенная женщина. Хорошая умная женщина. Учится в аспирантуре. Тоже химик. Кстати, вы сейчас услышите ее голос.

Леонид усилил звук.

«Не жалеешь, что я привела тебя сюда?»

«Нет, не жалею».

Клавдии Павловне голос Варвары понравился. Спокойный, приятный. А вот имя насторожило: какое-то оно суровое, суховатое. Да еще стало неприятно оттого, что сын назвал свою избранницу «женщиной». «Обыкновенная женщина. Хорошая, умная женщина...»

— Она старее тебя?

— Нет, мама, Варвара не старее. Она лишь старше на четыре года. Всегда и во всем кто-то старше, а кто-то младше...

— В каждой нормальной семье жена должна быть моложе мужа, — вздохнула Клавдия Павловна.

— Оставьте, — махнул рукой Николай Александрович. — Давайте дослушаем концерт. А об этом... потом.

Когда потом? Этого «потом» не будет. Сын завтра уедет, и все будет решать сам, или за него будет решать та «хорошая, умная женщина». Клавдию Павловну злит и удивляет спокойствие мужа. Она знает, если бы сейчас он увидел над трубами своего завода рыжий дым, все бросил бы и помчался к телефонной будке выяснять причину, давать советы. Не откладывал бы на потом.

— Может, лучше концерт потом? — не выдержала Клавдия Павловна.

— Я не сторонник поспешных разговоров, — нахмурился Николай Александрович. — Когда мало времени, никогда не нужно спешить.

Он понимал тревогу жены и сам был неспокоен, но...

— Где же «Запорожский марш»? — повернул он голову к сыну.

— Сейчас будет.

И раздался победный клич казацких горнов. Зазвучали бандуры, кобзы, скрипки...

Есть марши походные, бодрящие, которые снимают усталость; есть такие, которые будоражат кровь, есть огненные и жалобные. «Запорожский марш», словно радуга, лучился всеми красками, кроме черной...

«Когда я слышу эту целебную музыку, мне кажется, что и я, и ты, и все мы вечны...» — послышался голос Варвары.

Леонид ничего ей не ответил. Он молчал. И там, на ленте, и сейчас. Выключил магнитофон, сунул его в портфель, и они пошли домой.

О Варваре не говорили. Ни дорогой, ни дома. Однако она, далекая, неведомая родителям, незримо шла рядом с сыном. Клавдия Павловна чувствовала ее присутствие. «Хорошая, умная женщина». Может, и в самом деле умная. Может, и хорошая. И может быть, доброжелательная к Лене: ухаживает за ним. Вот приехал во всем чистом, как из дому, в новом джемпере, даже цветы, это она, наверное, надоумила купить... И все же тяжело было примириться, что сын уже принадлежит не только ей, матери, а и еще кому-то постороннему, чужому — навсегда...

Леонид принимал ванну. Клавдия Павловна накрывала на стол. Николай Александрович курил на балконе. Вдали над заводскими трубами струился белесый дым. Значит, там все в порядке. Да и дома тоже все в порядке: все в сборе, все здоровы...

Николай Александрович не услышал, когда к нему подошла жена. В глазах у нее светилась грусть.

— Ну что же ты, Клава?.. Все так, как и должно быть в жизни.

— Ты неисправимый оптимист. И все же поговори с Леней. Я прошу тебя. Завтра будет поздно...

— Хорошо, попробую.

Но разговора, какого хотела Клавдия Павловна, не получилось.

— Не надо об этом, — улыбнулся Леонид, беря у отца папиросу. — Ты хорошо сказал: когда мало времени, никогда не нужно спешить. Положись на меня...

Он стоял чистый, свежий после ванны. Мокрые волосы поблескивали на солнце. И верилось, что ничто грязное, нехорошее не коснется его. Николай Александрович обнял сына за плечи:

— Давай еще послушаем «Запорожский марш».

И снова зазвучал победный клич казацких горнов... А потом тихий голос Варвары:

«Когда я слышу эту целебную музыку, мне кажется, что и я, и ты, и все мы вечны...»

Отец и сын стояли на балконе и молча курили...

Обретенные крылья

Солнце только что скрылось за горизонтом, и вокруг было еще светло. Но все же чувствовалось, что это последнее усилие дня, что через какой-нибудь час лохматые сумерки поползут по земле.

С полевой дороги начали выкатываться на асфальт подводы. Одна, вторая, третья... Некованые лошади быстро побежали по гладкому, как лед, асфальту, задребезжали ржавые ведра, привязанные к задкам подвод.

Рядом с лошадьми сбоку бежали утомленные псы, безразличные ко всему и привыкшие ко всему. Они не нюхали дорогу, не искали следов, будто знали, что хозяева никогда не оставляют их.

На передней подводе, опершись спиной о брезентовую будку, стоял старый цыган и неуверенно оглядывался вокруг — видно, не узнавал местность.

Но вот он что-то громко крикнул, хлестнул кнутом лошадь. Она побежала веселее, псы подняли головы, на задних подводах раздались возбужденные голоса. Вожак табора наконец-то нашел место для ночлега. Передняя подвода круто повернула вправо, колеса снова бесшумно покатились по проселочной дороге. Следом за ней повернули и остальные подводы.

Целую неделю цыганский табор, этот неизвестно как уцелевший рудимент разгульной вольницы, не имел продолжительной остановки. Каждый день в дороге. Все — и люди, и лошади, и псы — были утомлены до предела. И вот наконец-то отдых.

Едва миновали пшеничное поле, с последней подводы кто-то спрыгнул.

— ЭЙ, Марта, тебе бы все шалить! — послышался строгий мужской голос.

Из облака пыли вынырнула молодая цыганка и, обгоняя подводы, побежала вперед.

В руках у нее было крыло какой-то птицы.

Добежав до степного озера, где должен был остановиться табор, Марта взобралась на большой камень-валун, замахала крылом. Вместе с ней к озеру примчались псы и стали жадно пить воду.

Вскоре к озеру подъехали все подводы. Выпряженных лошадей отогнали на болотистый луг. Их не привязывали к кольям, не стреножили. Не было такого случая, чтобы у цыган кто-нибудь украл лошадь…

Около самой воды на высоком берегу задымил первый костер. Отец Марты хлопотал около своей подводы один. Ему никто не помогал. Мать Марты умерла два года назад, а брата Василия судили, и никто не знает, где теперь находится молодой конокрад-гитарист.

— Папа, — крикнула Марта, сбегая с камня-валуна, — здесь?

— Да. Вот здесь стоял и тогда наш шатер...

Молодая цыганка огляделась вокруг.

Тихое озеро, серый камень-валун, засыпающая степь, убогие шатры, низко над озером молодой месяц — все это она уже будто видела когда-то.

Цыгане, подобно перелетным птицам, обладают удивительной способностью запоминать местность.

Марта, хотя прошло уже много лет с тех пор, когда их табор последний раз был здесь, сразу же вспомнила и озеро, и камень, на котором стирала тогда платье, и то, как однажды около отцовского шатра упал кем-то подбитый степной беркут...

Это было давно, сразу после войны. Марта тогда была маленькая и гибкая, как отцовское кнутовище, обожженное на костре.

Птица упала прямо у ее ног. Марта не испугалась — только ойкнула от неожиданности и схватила загорелыми руками мертвого хищника.

Из шатров с криком высыпали цыганята, за ними — взрослые цыгане.

— Это хорошая примета! — пророчили старые гадалки.

А отец серьезно сказал:

— Ну вот, дочка, заимела крылья. Летай!

Как завидовали ей!

Каждый хотел иметь крылья, которые приносят счастье. А брат Василий особенно.

— Марта! Когда ты вырастешь, я для твоего приданого ничего не пожалею... Отдай мне крылья...

Она засмеялась. Не отдала крылья брату.

Сколько лет прошло с тех пор? Да и пристало ли цыганам считать их? Что с того: разжигаешь ты десятый костер или сотый? Лишь бы было тепло, лишь бы был огонь.

Много исхожено дорог за это время, много увидено. И нигде Марта не разлучалась со своим талисманом. Берегла. Правда, теперь уже не два крыла было у нее — одно. Другое она все же подарила своему брату Василию. Да что там крылья — жизнь свою готова была она отдать за Василия.

Года четыре назад его арестовали под Одессой, когда он украл — нет, не коня! — мотоцикл. Потянуло молодого цыгана к новому.

Весь табор был на суде. Была и Марта. Брат сидел под охраной присмиревший, стриженый, жалкий, как птица-подранок.

И вот именно здесь, на суде, она сумела передать брату одно крыло — на счастье...

Все это вспомнилось сейчас молодой цыганке. Она хотела взяться за работу — разводить костер, как вдруг прямо перед нею, над шевелящимися колосьями пшеницы, вспыхнули электрические огни. В ее детской памяти не сохранились эти огни.

— Что там, папа? — спросила она, удивленная.

— Город, наверно.

— Ты был в нем?

— Я был в той долине, когда там еще не было ничего.

— Значит, его построили за то время, пока мы ездили по другим местам?

— Да, выходит, так.

Марта, сама не зная почему, вдруг заволновалась. Ей казалось, что они совсем недавно были здесь. И город, который сияет огнями, не построен за долгие годы, а вырос в одно мгновение, как в сказке.

Задумалась.

— Эй, дочка! Не время сны смотреть! — прикрикнул на нее отец, снимая с подводы охапку хвороста.

Марта подбежала к нему, стала помогать.

Вскоре запылал и их костер, отражаясь в сонных водах озера.

Пока варилась еда, отец курил трубку около костра вожака в компании мужчин, а Марта тревожно всматривалась в огни незнакомого города. Когда табор, утомленный долгим переходом, уснул, Марта не ушла от угасшего костра. Она все смотрела на огни шахтерского городка, над которым висело белое зарево.

Сколько сел и городов видела она за свои восемнадцать лет! И не один из них не волновал ее так, как этот.

Раньше ей казалось, что, с тех пор как живут люди на земле, все остается неизменным; ничто новое не появляется, ничто не исчезает. А люди в городах и селах навечно прикованы к своим глиняным или каменным домам.

До сегодняшнего дня она с унаследованной от пращуров гордостью, даже с каким-то пренебрежением входила в города и села. Гадала людям на картах и на зеркале. Любила ли она тех, кому пророчила счастье? Нет. Ненавидела ли тех, кому предсказывала горе? Тоже нет. Она равнодушно подходила к людям и без сожаления отходила от них. Ни волнения, ни радости не ощущала Марта, входя в новое для нее село или город, лишь присущая от рождения настороженность проглядывала в ее глазах и чувствовалась в походке.

А вот этот город, который родился, пока они кочевали по свету, почему-то взволновал ее, будто здесь с нею должно было что-то произойти...

Марта сомкнула веки, слегка откинула голову. Тяжелые серебряные серьги — память покойной матери — слегка покачивались, поблескивали в лунном свете. За озером заговорщически кричали перепела, в низко стелющемся тумане пофыркивали лошади; от далекого леска доносилось пение соловья...

Вдруг из степи набежал ветер. Осыпал холодным пеплом Марту. Но она даже не шевельнулась, не открыла глаз. Она лежала на траве и думала: «Вот еще недавно пылал огонь, и было около него тепло и светло. Но костер погас, остыл. Подул ветер — развеял пепел. Скоро остынет и земля под ним... А потом пройдет дождь, смоет остатки золы, и снова на выжженном месте прорастет трава. И не останется ни единого следа, ни единой приметы, что они здесь были... А вон там, в долине, где она когда-то собирала цветы, пила родниковую воду, люди построили город... Построили навсегда... Навеки!..»

Марта проснулась.

Уже светало. Но табор еще спал.

Над озером стоял сизый туман. А справа все еще горели огни неизвестного города.

Сбивая босыми ногами росу с травы, Марта побежала к озеру. Разделась, бесшумно вошла в воду. Умылась, пригладила мокрыми руками давно не чесанные волосы, заплела конец косы и так же бесшумно вышла на берег. Натянула на мокрое тело одежду, широким подолом платья вытерла лицо и побежала по кем-то протоптанной тропинке, чтобы согреться.

На пригорке заметила красный цветок дикого мака. Остановилась, сорвала, воткнула над правым ухом в густые волосы, оглянулась на табор. С заплатанными, запыленными шатрами, с беспечно оставленными около подвод пожитками, табор показался ей сейчас таким родным! Другого она ничего не желает. Все это: и табор, и поле, и вон тот жаворонок, который вызванивает под дымчатыми облаками, и легкое дуновение ветра, и запах полыни — все такое привычное, такое близкое и понятное Марте.

Как бы жила она без всего этого? Смогла бы она заснуть, если бы над головою вместо высокого звездного неба нависал бы низкий потолок душной избы?

Теперь Марта уже без волнения, даже с пренебрежением глянула на город в долине. «Нет! Нет! Беркуту в курятнике не жить!» Она побежала к табору.

После позднего завтрака, когда стало известно, что дальше они не пойдут ни сегодня, ни завтра, когда из табора к городу потянулись «на работу» даже маленькие цыганята, Марта тоже направилась в город.

Та самая тропинка, по которой она уже сегодня бегала к озеру, довела ее до улиц предместья.

Марта пыталась вспомнить, как все было здесь когда-то. Это же где-то здесь бегала она маленькой с другими цыганятами, отыскивала в высоких травах птичьи гнезда, лакомилась яйцами. Где-то здесь, в неглубокой балочке, журчал ручеек, в котором они купались прямо в одежде.

«Нет, ничего нет! Все покрыто камнем, как на тюремном дворе, куда упрятали Василия», — с горечью думала она, шагая по асфальтированной улице.

Вдруг остановилась на узеньком мостике. Радостно глянула вниз. Это был тот самый ручеек, в котором она купалась давным-давно, когда была еще ребенком.

Не удержалась, сбежала с мостика, подошла, словно к давнему другу, к ручейку, села на траву, опустила ноги в теплую воду. Посидела немного, встала, отряхнула платье, снова взбежала на мостик.

Вскоре улица вывела ее на площадь, где стояли трамваи. Без какого-либо намерения вскочила в вагон. Никого не спрашивала, куда едет трамвай. Куда бы он ни ехал — ей все равно. Все для нее здесь ново, незнакомо.

В вагоне уже были две цыганки из их табора. Одна — таких же лет, как и Марта, другая — постарше, замужняя, с ребенком на руках.

Перебивая друг друга, цыганки стали рассказывать Марте, как когда-то на этих самых местах они играли, удивлялись тому, как быстро вырос такой большой город.

Пассажиры с любопытством и удивлением слушали непонятную речь, откровенно разглядывали их.

В центре города они вышли из вагона. Марта, оставив подруг, подбежала к киоску, купила мороженое. Шла и ела сладкое холодное мороженое. Ко всему другому она была безразлична.

Там, в степи, она заметила бы каждый цветок, склонилась бы к нему, заговорила бы, как с человеком; услышала бы самый тихий голос пташки; от малейшего подозрительного шелеста проснулась бы среди ночи — всему отозвалось бы ее сердце.

А здесь все было чужим...

Ни у кого не спрашивая дороги, Марта пришла на местный рынок. Только ступила на рыночную площадь, как к ней, трепыхая длинной замызганной юбкой, подбежала цыганочка из их табора.

— Я знала, что ты придешь сюда, Марта, — таинственно зашептала она, поблескивая глазами. — Я тебя уже давно жду! Подари что-нибудь, и я тебе сразу все скажу.

Марта дала ей 20 копеек.

— Иди за мной! — решительно приказала цыганочка и скользнула между людьми.

Остановилась в противоположном конце рынка, где прямо на земле был разложен убогий товар.

— Вот! — многозначительно выкрикнула цыганочка.

Марта глянула и застыла от удивления. Среди разного хлама лежало крыло беркута. То самое, которое она подарила брату! Вот и метка на нем, сделанная огнем.

«Значит, Василий погиб?!» — ужаснулась она. Глаза ее налились кровью.

— Что хочешь за это? — спросила старичка, указав на крыло.

— Я не торгую чем попало. Это не простое крыло...

Марта, не дослушав, бросила старику несколько монет, схватила крыло и тут же исчезла в толпе.

Выскочив за ворота рынка, она побежала какими-то безлюдными переулками. Марте почему-то казалось, что за нею гонится милиция. Вскоре переулок уперся в высокий дощатый забор. К счастью, одна доска была выломлена. Марта протиснулась в тесный лаз и очутилась во дворе, загроможденном разным строительным материалом. Остановилась, прислушалась. Погони не было, ничто не угрожало. Пробралась между пахнущих лесным ароматом досок, миновала ряды красного кирпича, глянула вверх — и пошатнулась.

Прямо перед ней поднимался в самое небо дом-великан. А рядом с ним легко и бесшумно двигался по рельсам гигантский подъемный кран.

Вдруг Марта увидела у себя над головой стену с окнами и дверями. Стена покачивалась, плыла куда-то в небо. Казалось, она вот-вот сорвется и обрушится на нее.

Марта вскрикнула и метнулась прочь.

...На другой день Марта снова пришла сюда. Теперь уже не случайно — из любопытства. Она знала, как ставят шатры, и сама не раз ставила их, а как вырастают городские дома, да еще такие высокие, вблизи видела впервые.

Вот на огромной высоте на самом краю стены появился крошечный человек. Он что-то сигналит руками, ждет, пока кран своим хоботом подаст груз... Марта видит, как по небу плывет белое клубящееся облако, плывет прямо на человека, который каким-то чудом держится на карнизе. Еще мгновение — и облако столкнет его.

Марта замирает. Но облако проплывает мимо, человек как стоял, так и стоит на месте. И вдруг сквозь грохот бетономешалки, завывание крановых моторов к ней откуда-то с неба упали знакомые слова:

Мы, цыгане, — люди бедны,

Разменяйте деньги медны...

Это пел человек в поднебесье, весело, игриво, как жаворонок. Марте показалось, что она даже слышит, как голосу вторят струны гитары.

— Василий! — закричала Марта.

Человек на стене наклонился, посмотрел вниз.

— Марта-а! Подожди меня! Я скоро спущусь вниз!

Подождать? О нет! Марта нырнула в темный дверной проем, помчалась по ступеням, на которых еще не было перил. Первый этаж, второй... Этаж за этажом. Сколько их...

И вдруг перед нею открылось небо, чистое, синее-синее... А земля внизу непривычно далекая, какая-то отчужденная. Ей показалось, что сооружение, на которое она взобралась, шатается, еще шаг — и оно обрушится, ускользнет из-под ног.

Василий сам подбежал к ней:

— Марточка, ты уже здесь?! Как ты отыскала меня?

Она выхватила из-за пояса крылья беркута:

— Видишь? Оба! Я разыскала второе крыло, а оно привело меня к тебе!.. Видишь?! Твое и мое крыло! Они же от одной птицы! Они должны быть вместе! Наш табор за городом... Я добралась сюда и никого не встретила... Ты можешь убежать...

— Марточка, мне не нужно убегать. Меня никто не держит, но я и сам никуда не пойду. Я уже не конокрад, я — каменщик!..

— Ты предаешь своих? — с угрозой выкрикнула Марта. Неужели твое сердце усохло и отреклось от воли? Неужели ты из беркута превратился в стрижа? Неужели стал послушным псом...

— Нет, Марта, я не пес! Я — птица! Видишь, как высоко взлетел? Ты думаешь, это легко досталось? О-о!.. Я научился многому. Посмотри: вон там библиотека, а вот школа, стадион! Там и мой труд, там и моя сила, Марточка... И когда мне в эту зиму сказали, что я свободен, что могу идти куда хочу, я никуда не пошел...

— Коварные хитрецы! Разве зимой выпускают птицу на волю?..

— Нет, Марта, не зима меня удержала. Я не смог уйти отсюда, не смог... Я подумал: что сделал бы ты, Василий, за это время, если бы был в таборе? Кинул бы в ночную тьму свою цыганскую песню? Выжег бы костром буйную траву среди степи? Помял бы ворованным конем хлеб, не мною посеянный? И все? Что оставляют цыгане после себя? Даже кладбища не имеют. Кто же мы? Чужие на этой земле? Воры? Нищие? Ты не спрашивала себя об этом? А наша воля?! Вот она! — Василий выхватил из рук Марты крылья беркута. — Вот она, наша воля! Крылья без птицы!..

Марта еще никогда ни от кого не слышала таких слов. Не желала бы слышать и от брата.

Испуганно и в то же время удивленно она смотрела на Василия. Она боялась признаться себе, что в этот момент он нравится ей больше, чем там, в степи.

Она рванулась из объятий брата — и упала на дощатый настил. Ее испугала высота.

— Не бойся, я же рядом. Ничего не бойся, — ласково сказал Василий, касаясь рукой цветка дикого мака на ее голове.

Марта все еще с боязнью, но уже и с любопытством рассматривала город — город брата. Потом повернула голову, посмотрела на степь. Отыскала озеро, свой табор, убогий, едва заметный, чем-то похожий на опустевшее гнездо степных птиц...

И заплакала. Тихо, без крика и причитаний.

Солнечная акварель

В конце октября вернулась теплая, солнечная погода. На Донбассе это не в диковину. Здесь иногда и в январе дышит весною. Но урывками: днем пригреет, а ночью — мороз. Сейчас же тепло вернулось вроде бы надолго.

На бульварах и в скверах не найти ни одной свободной лавочки — все с утра до вечера забронированы пенсионерами.

«Поуселись, что твои божьи коровки на солнцепеке, — сердилась Федора Яковлевна на пенсионеров — своих ровесников. — Негде и отдохнуть прохожему».

Федоре Яковлевне нестерпимо душно, ведь прилетела она из тех краев, где уже настоящая зима — из Норильска. На ней теплое на меху пальто, голова покрыта тяжелым, как шерстяное одеяло, платком, на ногах — обшитые кожей валенки. Все это обременяет старую женщину, обессиливает. Но она издавна привыкла к физическому изнурению. Ничего, выдержит. Больше ее беспокоит другое — новенький дорогой чемодан. Не подходит он ей, и все тут. Словно краденый. Шла бы с корзиной или с мешком за плечами, как к тому привыкла, была бы сама собою. А так...

Федора Яковлевна остановилась передохнуть, но чемодана на землю не поставила — новехонькая же вещь, три дня назад купленная. Аж там, в Заполярье. Старший сын Семен купил. И не хотела же брать — уговорил. А теперь и оберегай такой дорогой чемодан. Ну, ничего, вот доберется до Сергея, своего младшего сына, подарит внуку Тарасу, а себе велит купить простую лозяную корзину. Сергей сговорчивый, не такой упрямый, как старший сын. Это, наверно, оттого, что живет беднее Семена...

..Ходит Федора Яковлевна между домами и никак не найдет дом, который ей нужен. Все одинаковые, как стожки на колхозном поле.

Каждый год гостит она у Сергея, а никак не привыкнет — всякий раз плутает. С троллейбуса сойдет, где нужно, и улицу найдет, а потом, как наваждение какое-то, будто кто-то умышленно ведет ее не туда, куда следует. Вот и сегодня это уже в третий дом в каждый подъезд заглядывает.

— Ну, наконец-то, — облегченно вздыхает она, увидев на почтовом ящике фамилию сына. — Добралась-таки, добралась... Да, когда-то дети навещали родителей, а теперь наоборот: родители едут к детям, ведь их не дозовешься, им все некогда, все им времени не хватает...

Взглянула на крутые лестничные ступени. Скорее бы взобраться на четвертый этаж, там квартира сына. Недели две погостит у него, а потом уж поедет к себе в село, домой, к самой младшей дочери.

Подошла к лифту. Робко подергала дверь — не открывается. Заглянула в щель. Темно, как в глубоком колодце. Догадалась: кабины внизу нет. Нужно вызвать — вот канитель. Хотя бы кто-нибудь подвернулся.

— Когда я уже ума наберусь? — начала корить себя. — Маленькие дети гоняют этот лифт, как смирного вола, а я боюсь...

Осторожно ткнула дрожащим пальцем в кнопку, и она сразу вспыхнула, зарозовела, как уголек на ветру. Где-то вверху что-то щелкнуло, зашумело, поползло. Вверх или вниз?

Долго со страхом ждала.

Наконец кабина опустилась. Можно заходить. Но самой страшно. Еще застрянешь где-нибудь между этажами, как это случилось уже с нею когда-то в Харькове, и будешь висеть, пока не выручат. А, прах с ним! Лучше своим ходом. Надежнее. Да и сколько здесь той горы?..

Федора Яковлевна — дитя двух веков. Душа ее лежит к тихоходному, с деда-прадеда привычному способу передвижения, а умом она охотно принимает удобства сегодняшней техники. И пользуется ею. Но в компании. Сама боится. Нет доверия. Не технике — себе.

«Хотя бы застать их дома», — беспокоится, поднимаясь по ступеням.

Застала. Всех застала: и сына, и невестку, и внука. Так и подгадывала — в воскресенье прилететь. Воскресенье на то и дается, чтобы можно было застать людей дома.

— Пустите, детки, погреться, — как всегда шутливо сказала она, вытирая платком вспотевшее лицо.

— Вы, мама?!

— Я, детки, я...

Она и сама удивлена: еще вчера была у Семена, а ныне вот уже у Сергея. Словно через горы перешла. А она же полсвета пролетела, в голове еще до сих пор гудит от тех моторов. Или, может, все это снится?.. Расцеловала всех. Нет, не снится!

С удовлетворением отметила, что за год ни сын, ни невестка не постарели, не изменились. А вот внук Тарас, не сглазить бы, возмужал — настоящий тебе косарь.

— Вы же, мама, собирались зимовать у Семена, — удивляется Сергей.

Вопрос сына не оскорбляет Федору Яковлевну: она знает, что здесь ей рады.

— Собиралась у Семена зимовать, собиралась. А вот, как видите, не смогла зазимовать... Вот я такая у вас.

Сергей с женой помогли ей раздеться, ввели в комнату, усадили в мягкое кресло. Теперь она была похожа на высохший цветок бессмертника: худенькая, маленькая, лицо сморщенное.

Пока Федора Яковлевна приходила в себя, внук Тарас приготовил магнитофон, поставил на «запись».

— Как у вас хорошо! — записывалось на магнитофонную ленту. — Боже, как у вас, детки, хорошо! Солнца ж того — полнешенький дом!.. А там, у Семена, солнышка, считай, и нету. Выглянет и спрячется. А день с каждым разом укорачивается, меркнет. И на меня такой страх напал, будто я слепнуть стала.

Федора Яковлевна на миг умолкла, увидев вращение магнитофонных катушек, спросила:

— А почему оно, Тарас, вертится, а не играет?

— Будет играть, бабушка, рассказывайте.

— Что там, Тарасик, рассказывать долго. Не для меня тот край, вот и все.

— А Семен, видите, прижился, не жалуется, — сказал Сергей, разглядывая мать и удивляясь, какой маленькой, щупленькой она стала.

— Да, говорит, что привык. Может, и правда. Он у нас такой, что за работою все забывает. Здесь он не замечал бы солнца, а там не замечает, что его нет... А мне нет жизни без солнца. Как оно угасать стало, то мне так скорбно сделалось, будто кто-то родной умирает. Ни работать, ни спать не могу. Душат слезы, и все. А потом нашло на меня такое, будто я никогда уже того солнца не увижу... Семен, говорю, выпроваживай скорей меня отсюда. Живой выпроваживай, а то с мертвой мороки больше будет. А он смеется. Говорит, сидите, мама, до весны. Дом теплый, всего вам хватает. А я тужу: детки мои родные, все у вас хорошо, и вы мне милы, только без солнца помру я здесь. Отправьте меня, прошу, туда, откуда или поезда ходят, или самолеты летают, или хоть для ног дорога есть. Подамся домой. И вы, говорю Семену и Наталке, не сидите здесь. Или вам дома работы не нашлось бы? Или солнца вам не хочется? Весь мир валит к нам, хаты скупают, строятся, приживаются, а вас занесло вот сюда, на край света, под черное небо... А они смеются надо мной, твердят свое, что им и здесь хорошо...

Голос у Федоры Яковлевны молодой, певучий, хотя ей уже давно за семьдесят.

— Вот видишь, Тарасик, какая у тебя глупая бабка, не может жить без солнца.

Невестка подала чаю, заваренного мятой. Федора Яковлевна, жмурясь от солнца, жадно пила маленькими глотками и приговаривала:

— Как здесь у вас хорошо! Пока не побывала там, и не думала, как у вас хорошо! Теплынь же какая! Все солнцем пахнет!..

— Сокоро, мама, и у нас похолодает, — сказал Сергей.

— Разве можно сравнить, сынок... Разве можно сравнить. Там, у Семена, как завеет, как закрутит — света божьего не видно по целым неделям. А оно и без того ночь нескончаемая. Снега того — горы. А ветрище такой бешеный, что стекла в окнах выдавливает, двери срывает. Люди бедные, идя на работу, за натянутые канаты держутся, а то как подхватит— так только тебя и видели...

— Выдумываете, мама, — улыбнулся Сергей. — Вы все выдумываете. Вы ж там не зимовали.

Федора Яковлевна обиделась:

— Я не зимовала, так люди зимовали. Люди не станут говорить что попало...

Вскоре они сели за стол.

— Что, мама, будем пить — водку или вино? — спросил Сергей.

— Давай лучше по крошке водки, сынок. Не люблю я от кислого кривиться, лучше уж от горького.

Тарас включил магнитофон, и на всю квартиру зазвучал певучий голос Федоры Яковлевны:

«Как у вас, детки, хорошо! Солнца ж того — полнешенький дом!..»

Федора Яковлевна удивилась: она еще никогда не слышала собственного голоса в записи и не узнала его. Слова ее, а голос вроде бы чужой.

— Не я ли это случайно говорю?! — спросила растерянно.

— Вы, вы, бабушка, — засмеялся Тарас.

— Господи, чего я только не намолола! Не дай бог, кто услышит, скажет, не в себе бабка, — вздохнула Федора Яковлевна.

Ей стало стыдно за свои слова. Ведь, если хорошенько подумать, город, в котором живет Семен, ничем не хуже этого, где живет Сергей. И туда, в Норильск, тоже отовсюду тянутся люди, приживаются там навсегда. И солнце светит то же самое. Разве что меньше его там... Возил ее Семен по городу, показывал и свой завод, где работает, была с ним и в пригородном совхозе — надивилась, как это люди в таком суровом краю всякую зелень выгревают. Там, наверное, все такие, как их Семен: когда светит солнце, за работой не видят его, и когда его нет — тоже не замечают за работой. А может, им всегда солнечно?.. Наверное, так. И нечего роптать.

«Так я же ни на что и не ропщу, — начала мысленно оправдываться Федора Яковлевна сама перед собой. — Я просто больше всего люблю солнце...»

Названый отец

Облицованные белым кафелем стены пятиэтажных домов обступили со всех сторон двор, уютный, весь в зелени, с большой спортивной площадкой. По ту сторону домов, на улицах, гул машин, а здесь тихо, безлюдно.

На спортивной площадке две тринадцатилетние подружки играют в бадминтон. Стелла похожа на мальчика: смуглолицая, худенькая, с короткой, выгоревшей на солнце прической, в белой, испещренной вишневым соком майке и серых с накладными карманами шортах, длинноногая, босая. Неподалеку на асфальте валяются ее сандалии со стоптанными задниками. Валя — дородная, пышноволосая, в голубеньком платье. Вся она какая-то чистенькая, аккуратная, изнеженная.

Порхает волан с белым сетчатым оперением, легко, весело прыгают, взмахивая ракетками, девочки.

— Доченька!.. Через десять минут у тебя музыка! — высунувшись в окно, кричит Валина мама.

Но игра прервалась раньше. Стелла вдруг вскрикнула и побежала по двору.

— Это же траурница!.. Это же траурница!.. — повторяла она, преследуя бархатно-черную с желтоватой оторочкой по краям крыльев бабочку.

Стелла махала ракеткой, но поймать крылатую красавицу никак не могла. Бабочка выманила ее на улицу и исчезла в широкой кроне липы.

Во двор Стелла вернулась раскрасневшаяся, сердитая. Ей было уже не до игры.

— Подумаешь, горе!.. Из-за какой-то там бабочки! — обиделась Валя, потеряв возможность отыграться.

Стелла молча сунула ноги в сандалии и пошла домой. Поднявшись на свой третий этаж, остановилась в раздумье: ей не хотелось идти в свою квартиру и сидеть одной, пока мать возвратится с работы. Она охотно зашла бы сейчас к соседке, к учительнице-пенсионерке, Кларе Александровне, но мать запретила ей без надобности беспокоить пожилого человека. А из квартиры Клары Александровны так искушающе пахло жареной рыбой.

Вдруг она услышала чей-то незнакомый сердитый голос. Он доносился из квартиры, в которой живет Павел Арсеньевич Верес. Павел Арсеньевич поселился здесь недавно, и о нем еще никто ничего толком не знает. Одно известно всем: он — актер.

Стелла прислонила разгоряченный лоб к его двери, прислушалась.

— Что вы набиваетесь со своей никчемной добротою?! К черту вашу доброту! Мне не хватает денег! Слышите — денег, денег, денег!..

Позади скрипнула дверь. Стелла оглянулась. Добрые, все понимающие глаза старой учительницы с незлобивым осуждением смотрели на нее.

— Это Павел Арсеньевич разучивает новую роль, — сказала Клара Александровна.

— А он хороший актер? Вы видели его на сцене?

Клара Александровна слышала раньше о Вересе. Его имя иногда появлялось в газетах и радиопередачах. Видела она его несколько раз и на сцене, и всегда в роли какого-нибудь прохвоста. Играл он убедительно, так достоверно, что у Клары Александровны возникло даже подозрение — не сидят ли эти пороки, пережитки в нем самом? Ведь ничто из ничего не появляется... Поэтому она не была в восторге от новосела. Его соседство не обещало ничего хорошего. Она побаивалась, что с его появлением в их подъезде кончится спокойная жизнь. Еще бы: молодой, неженатый, артист. Начнет устраивать ночные оргии, как тогда, когда справляли его новоселье. А кому нужны эти ночные концерты? Тем более рядом девочка-школьница, которая и так растет без надлежащего присмотра...

— Видела я Павла Арсеньевича на сцене, — сказала Клара Александровна. — Играет он хорошо. Можно сказать, что не играет, а живет на сцене. Только роли у него все такие отвратительные, такие мерзкие... После каждого спектакля дня два на него самого смотреть неприятно... Но оставим это. Пошли-ка есть рыбу.

Стелла начала отказываться.

— Ну-ну, без церемоний...

Стелла вымыла руки, но думала не о еде. Почему Клара Александровна и другие жильцы подъезда с предубеждением относятся к Вересу? Разве можно не любить человека только за то, что он играет на сцене мерзавцев? Кому-то же нужно их играть...

За дверью послышались знакомые торопливые шаги. Стелла сразу догадалась, почему мать преждевременно вернулась домой. Конечно же опять ей надо куда-нибудь срочно ехать.

— Хорошо, что ты, Стеллочка, дома! — обрадовалась Нелля Викторовна. — А я снова вынуждена оставить тебя. Дома не буду с неделю... Ты же здесь не шали. Слушайся Клару Александровну...

Нелля Викторовна еще молодая, красивая женщина. Ее личная жизнь сложилась неудачно, и наука стала для нее всем. Она работает в научно-исследовательском институте, кандидат технических наук, ей часто приходится ездить в командировки.

Клара Александровна не была ни родственницей ее, ни задушевной приятельницей. Она просто надежная соседка, которой Нелля Викторовна привыкла «подкидывать свою беспризорницу», когда приходилось надолго уезжать. Это «подбрасывание» стало привычным, особенно после того, как старая учительница вышла на пенсию.

Нелля Викторовна поспешно собиралась к отъезду, давала необходимые наставления дочери и чувствовала себя виноватой перед ней:

— Как только я возвращусь, сразу же возьму отпуск, и мы поедем с тобой, доченька, к морю.

Стелла смотрела на суетящуюся мать, слушала ее наставления, обещания и молчала. Она знала, что ни на какое море они не поедут, что матери в этом году будет не до моря — снова подвернется какая-нибудь срочная работа. Она выложила на стол коллекцию мотыльков и жуков и стала рассматривать их, сожалела, что не удалось сегодня поймать красавицу траурницу.

— Стелла, принеси мне, пожалуйста, вафельное полотенце! — кричала мать из ванной. — Стелла, там, наверно, уже оттаял холодильник, и его пора протирать...

Девочка послушно выполняла все и с нетерпением ждала отъезда матери, с ее отъездом кончится эта кутерьма.

Пришла Клара Александровна. Принесла в дорогу жареной рыбы.

— Удивляюсь вам, Нелля Викторовна: все вы спешите, все вам некогда...

— Я, наверное, только так и могу жить, — упаковывая чемодан, улыбнулась Нелля Викторовна. — Меня нисколько не отягощает такая жизнь. Наоборот, это же прекрасно — чувствовать себя в постоянном движении, быть хозяйкой своего времени, знать, что тебя все время где-то ждут неотложные дела!

— Да, это, конечно, прекрасно, — вздохнула учительница. — Да, прекрасно... И в то же время тревожно. Тревожно не за таких одержимых, как вы, Нелля Викторовна, а вот за них, — она кивнула в сторону Стеллы. — Вы находите утешение и забвение в науке, в искусстве, в обычной ежедневной работе, а вот такие Стеллы, Оли, Пети растут без материнской ласки, любви, без материнской заботы, и, поверьте мне, мир от этого не становится лучше. И не пытайтесь возражать. Я знаю, что говорю, — за тридцать пять лет работы насмотрелась...

Нелля Викторовна не возражала. Взглянув на Клару Александровну, она улыбнулась, словно извиняясь, поцеловала дочь и сказала:

— Провожать не надо.

Цокот ее туфель прозвучал на ступенях и стих. Клара Александровна обняла Стеллу за плечи:

— Убирай своих бабочек и идем есть рыбу. А потом немного почитаем...

Когда они проходили около двери актера Вереса, до их слуха донесся устрашающий крик:

— Я живучий! Я живучий! Я пережил всех своих врагов! Остался последний враг — моя смерть!..

От этого гневного, надрывного голоса у Стеллы мороз пробежал по коже.

Ночью Стелла почти не спала: болел живот. «Это я переела рыбы», — упрекала она себя. Только под утро ей стало немного легче.

Когда совсем рассвело, она встала, подошла к зеркалу и ужаснулась своему виду. Чтобы не встречаться с Кларой Александровной и не выслушивать ее озабоченного оханья, Стелла взяла сачок из синей марли, коробку из-под конфет, банку-морилку, от которой пахло эфиром, и крадучись, тихонько проскользнула мимо двери соседки. Побежала в городской парк. Сегодня она обязательно поймает неуловимую до сих пор траурницу.

Парк встретил ее безлюдными аллеями, птичьим разноголосьем.

Над коврами розовых клумб Стелла еще издали увидела порхающих бабочек. С охотничьим азартом бросилась к ним и вдруг почувствовала резкую боль в правом боку. Присела на лавочку. Словно дразня ее, перед самыми глазами пролетели две бабочки. Это были голубянки. Стеллу они не интересовали — она уже имела их в своей коллекции.

Боль постепенно утихла, но у Стеллы пропало почему-то желание гоняться за бабочками. Она сидела и оглядывалась вокруг. Безлюдные еще, затененные аллеи просматривались от края до края. И нигде никого... Но вот вдали показался мужчина в спортивном костюме. Он бежал трусцой. Стелла узнала Вереса. До сих пор она еще ни разу ни обмолвилась ни одним словом со своим новым соседом. Только и того, что слышала сквозь дверь его грозный, сердитый голос.

Павел Арсеньевич подбежал к Стелле, остановился:

— Доброе утро, Стелла! И ты бегаешь?

«Откуда он знает мое имя?» — удивилась Стелла.

— Нет, я не бегаю. Я вышла поймать траурницу.

— Траурницу?!

— Да. Траурницу. Это красивый мотылек, немного похожий на дневной павлиний глаз, на переливницу и на адмирала, но имеет другую окраску...

Стелла со знанием дела описала траурницу и еще с десяток бабочек, которые имеют что-то общее с траурницей, и по тому, как она говорила о них, Верес понял, что для девочки охота за мотыльками — не просто забава.

— А я бабочек совсем не знаю, — улыбнулся он. — Для меня все они одинаковые. А вот птицами я немного интересовался, пробовал когда-то собирать коллекцию яиц. Но после одной смешной и страшной истории бросил это занятие.

Верес снова улыбнулся и стал рассказывать, как он однажды загорелся желанием пополнить свою коллекцию яйцами аиста. Только подобрался к гнезду, выложенному из хвороста, только протянул руку, чтобы взять с еще теплого настила яйцо, как услышал над собой грозный клекот, и тут же две птицы упали на него, стали бить крыльями, раздирать клювами рубашку, кожу на спине...

В спортивной форме, разгоряченный от бега, Верес казался Стелле совсем молодым. «Разве может быть такой человек плохим?» — подумала она и сама не заметила, как спросила:

— А почему вы на сцене всегда играете плохих людей?

Павел Арсеньевич сразу стал серьезным.

— К сожалению, Стелла, и на сцене, и в жизни не всегда приходится играть ту роль, какую хотелось бы. Но любую, какая суждена, нужно играть хорошо... Ну, желаю тебе поймать красавицу траурницу, — улыбнулся он и опять побежал.

Стелла пошла домой, ей го не до бабочек. Она боялась, что снова начнется та жгучая боль, которая донимала ее всю ночь.

Необъяснимая тревога, предчувствие чего-то страшного, сознание своего одиночества пугали, однако Стелла не решилась беспокоить Клару Александровну — надеялась, что все пройдет само по себе. Но, открывая дверь своей квартиры, она вдруг почувствовала такую резкую, колючую боль в животе, дурманящая истома разлилась по всему телу.

— Ой, мама! — вскрикнула Стелла.

А дальше все было как во сне...

Чьи-то руки подняли ее с пола, положили на диван. Кто-то встревоженно охал. Потом пришел Верес, куда-то звонил по телефону. Клара Александровна одела ее во все чистое. Вскоре появились люди в белых халатах. «Врачи», — догадалась Стелла.

Верес сидел в «скорой помощи» около Стеллы, слушал, как она стонет, и не знал, чем ее утешить. Будто во время представления вдруг забыл необходимые слова, а роль выпала ему такая необычная, что первые попавшиеся слова для нее не годились...

Стеллу сразу же увезли в операционную.

— Ваша фамилия? — обратилась к Вересу молодая дежурная, склонившись над регистрационной тетрадью.

Верес назвал себя. Сестра с любопытством посмотрела на него и почтительно спросила:

— Имя дочери?

Верес хотел было сказать, чго Стелла не его дочь, но передумал: долго придется объяснять. Да и какое это имеет сейчас значение?..

Сестра, закончив писать, вышла. В приемную, будто случайно, стали забегать другие молодые девчата в белых халатах, рассматривали его. Но вот возвратилась дежурная сестра:

— Вас, товарищ Верес, просит к себе заведующий хирургическим отделением. Вот вам халат. Наденьте, пожалуйста.

На пожилого заведующего хирургическим отделением артист не произвел такого впечатления, как на молодых сестер. Заведующий по-деловому, суховато поздоровался, предложил сесть и сказал:

— Вашу дочь, товарищ Верес, готовят к операции. У нее, по всем признакам, острый аппендицит. Случай в хирургической практике ординарный, но вы же понимаете: операция есть операция, и нам нужно ваше согласие. — Он положил перед Вересом лист бумаги и авторучку: — Прошу...

Верес опять хотел было отказаться от приписанного ему отцовства, но, так же как и в приемной, снова подумал, что это не имеет никакого значения, что это всего лишь формальность и что всякие пояснения лишь могут послужить причиной к задержке операции. Не заметил, как рука вывела:

«На операцию даю согласие. П. Верес».

Заведующий спрятал лист в серую папку и решительно встал из-за стола:

— Операцию будем делать прямо сейчас.

Неосмотрительно взятая на себя ответственность только теперь ошеломила названого отца в полную силу. В глубоком замешательстве Верес вышел из кабинета, спустился на первый этаж, наугад направился к открытой двери и очутился в больничном саду.

Здесь было тихо и зелено. Сквозь густые кроны деревьев пробивались зеленые лучи. Несколько человек в зеленых халатах сидели на круглом зеленом парапете безводного фонтана. Даже тени, которые падали на садовые дорожки, тоже казались зелеными. Верес закрыл глаза: что за чертовщина — кругом сплошная зелень.

У него было такое состояние, какое бывает во время пробной репетиции, когда на сцене стоят еще чужие, из другого спектакля, декорации, и никто как следует не знает своей роли, и сама пьеса кажется жалкой бессмыслицей. Но остановить игру, отказаться от отягощающей роли уже нельзя. Поздно...

И вдруг он словно воочию увидел мать Стеллы: красивую, волевую.

«Ты не имел права давать согласие на операцию моей дочери! — послышался ее гневный голос. — Ты не имелправа распоряжаться чужой жизнью! Ты взялся играть не свою роль!»

Вереса так и подмывало пойти к заведующему хирургическим отделением, чтобы сказать, что он не отец Стеллы, что он не имеет права давать согласие на операцию. Пусть где хотят разыскивают Неллю Викторовну и все согласовывают с нею. Она мать — она имеет право... Но уже поздно, поздно. Теперь остается только ждать, чем все закончится.

Верес утратил ощущение времени. Ходил и ходил по подметенным дорожкам. В памяти всплывала то встреча со Стеллой в парке: «Я вышла поймать траурницу», то растерянное, испуганное лицо Клары Александровны, то пожилой заведующий хирургического отделения: «Операцию будем делать прямо сейчас».

Неожиданно внимание Вереса привлекли два больших черных мотылька, порхающих над голубыми чашечками медуницы.

«Это они!.. Это траурницы!.. — с суеверным страхом подумал он. — Это их Стелла хотела поймать сегодня... Что это: предчувствие или просто стечение обстоятельств?..»

— Товарищ Верес! — Он повернулся. Перед ним стояла дежурная сестра. — Все в порядке, — сказала она. — Ваша Стеллочка уже в палате. Завтра можно будет ее проведать. Сегодня нельзя, а завтра — пожалуйста. Разрешите, я заберу халат...

Павел Арсеньевич снял халат, поцеловал руку сестре и, попрощавшись, заспешил домой — там же терзается старая учительница.

«Ну, что ж, — улыбнулся он, — я, возможно, сегодня играл не свою роль, но, кажется, играл хорошо! Ей-богу, хорошо!..»

«Не отставай, папа!»

Красное в черных крапинках «солнышко» застряло в белой Петриковой шевелюре и никак не могло выбраться. Но сейчас мальчику было не до «солнышка». Он сидел на пляжном лежаке и неприязненно смотрел на отца, который лежал рядом. Его злила отцова привычка отмалчиваться, медлить с ответом. Раздражал и толстяк, который вот уже третий день соседствует с ними и имеет скверную привычку вмешиваться в их разговоры.

— Ну, почему ты не разрешаешь? Почему? — уже в который раз допытывался Петрик у отца.

Борис Сергеевич Ющак перевернулся и лег на грудь. Теперь он будет терпеливо слушать и молчать, грея на солнце тугие, будто наваренные швы, четвертьвековые шрамы на ногах.

Вместо отца откликнулся сосед. Он знал, о чем идет речь. Намазывая какой-то белой жидкостью порозовевший живот, сказал:

— И охота трудить ноги... Горы красивые, если на них смотреть снизу, а люди почему-то стремятся на вершины...

— Оттуда, дяденька, больше видно, — возразил Петрик.

Сосед покровительственно рассмеялся:

— Больше того, что есть, все равно не увидишь, хоть на небо взлетай. Это тебе и отец скажет. — После паузы, наливая на ладонь белую жидкость, добавил: — Да и рано тебе, молодой человек, самому по горам лазить.

Петрик вспыхнул:

— Тот, кому поздно, всегда думает, что другим рано. Он вскочил с лежака, побежал к воде, не желая выслушивать укоров отца за непочтительность к старшим.

«Вот так можно все лето пролежать, — думал Петрик. — Ну и пусть лежит. А я все равно подымусь на Ай-Петри. Выберусь в полночь и до рассвета... Нет, я все же должен добиться у отца разрешения...»

Петрик с разбега бросился в море, нырнул в голубую прозрачность и долго плыл под водой. Если бы мог, назло отцу не выныривал бы с полчаса. Но он и так попугает его: отплывет до самых буев и притаится, улегшись на спину.

Море сегодня тихое, покорное. Мальчик быстро удалялся от берега. Заплыл за красные буи и там, раскинув широко руки, блаженствовал. Над ним головокружительная голубизна неба. Совсем рядом, едва не касаясь воды, носились острокрылые чайки. Где-то тарахтел мотор скоростного глиссера, и вода вызванивала в ушах. Возвышаясь над берегами на фоне небесной синевы, белела скалистая вершина Ай-Петри; далекая, недосягаемая, желанная...

Взобраться бы туда! Встать бы на самом верху, чтоб от Гурзуфа до Симеиза все открылось твоим глазам... Отец был там, все видел, а ему, Петрику, не разрешает. Но он все равно доберется туда...

Петрик поднял над водою голову. Отец все еще лежал на груди и даже не смотрел в его сторону.

Пришлось плыть к берегу.

— Так не разрешаешь? — тихо, чтоб не слышал сосед, продолжал допытываться Петрик.

Борис Сергеевич и на этот раз промолчал. Он, казалось, и не слышал вопроса сына.

— Значит, не разрешаешь, — с обидой сказал Петрик, поняв молчание отца как окончательный отказ.

Назойливость сына выводила Ющака из себя. Досадно было, что на Ай-Петри сын хотел идти один, без него.

Ющак и раньше замечал какое-то болезненное желание сына вырваться из-под его опеки. Обычное, старое, как мир, желание. Оно уже не раз было причиной размолвок. Но сегодня... Сегодня Петрик, видно, не собирается идти на примирение.

— Ты в моем возрасте был уже круглым сиротой, — неосмотрительно напомнил Петрик отцу его беспризорное детство. — Тебя никто не водил за ручку...

Ющак поднялся на лежаке, посмотрел на сына и с нескрываемой болью сказал:

— Ты вроде жалеешь, что тоже не круглый сирота... Тебя, я вижу, тяготит мое общество...

— Нет, не то, папа. Меня тяготит твоя опека. Ты всегда не разрешаешь мне того, чего не можешь или не хочешь сам.

В этих словах была доля правды. Он действительно чрезмерно опекает сына. И ничего не может сделать с собой.

— Хорошо, — неожиданно сдался Борис Сергеевич, — пойдешь завтра на свою гору... Только со мной...

Петрик бросил взгляд на ноги отца, покрытые рубцами, и ему стало стыдно за свою назойливость.

— Прости, папа... Я уже никуда не хочу...

Этот вынужденный отказ обижал еще больше. Даже сосед-толстяк не смолчал:

— Видно, парень, ты хорошо допек и свою мать, так допек, что и к морю с тобой она не захотела ехать.

Ющак молча оделся, оставил Петрику денег на обед и так же молча ушел с пляжа.

Они не виделись весь день.

Когда же поздно вечером Ющак возвратился в дом, где они снимали комнату, словоохотливая хозяйка встретила его у калитки и укоризненно сказала:

— Куда это вы подевались? Ваш мальчик сам не свой. С самого утра вернулся с моря и весь день из дома не выходил. Так и заснул, бедняга, не дождался вас. Мать так бы не поступила...

Ющак поднялся по крутым деревянным ступеням в свое «Ласточкино гнездо».

Петрик действительно спал. Или делал вид, что спит. Лунный свет падал на его лицо, и оно казалось каким-то страдальческим, исхудалым.

Борис Сергеевич передвинул штору. Теперь лунный свет упал на стол. На зеленой клеенке, рядом с графином, лежали деньги. Те самые деньги, которые Борис Сергеевич дал Петрику на обед.

«Упрямый дурень!» — рассердился он.

Но зла в сердце не было. Была горькая, щемящая боль. Отцовская, суровая.

Не зажигая света, он разделся, лег на свою кровать. Лежал с открытыми глазами, смотрел на звездное небо, на призрачные контуры гор. Когда-то давно он все это уже видел из этого самого окна. Только тогда их было трое: с ними была мама Петрика, добрая, нежная Катя... Теперь ее нет. Осиротели они с Петриком. Теперь их осталось двое...

Борис Сергеевич поднялся, подошел к окну.

Между черных сутан кипарисов далеко внизу поблескивало море. Неутомимо моргал портовый маяк. Тишина...

Ющак глянул на сына. Петрик не спал.

Едва в зарослях вьющейся глицинии запела первая пташка, Борис Сергеевич был уже на ногах. Он не забыл вчерашнего намерения. В углу стоял рюкзак, приготовленный для похода. Сына не будил. Застелил свою кровать, взял полотенце, спустился по крутым ступеням в тесный дворик к горному источнику, который прямо со скалы по деревянному желобу падал в большой цементный бассейн. Умываясь, вдруг услышал, как подошел Петрик.

— Доброе утро, папа!

— Доброе утро, сынок.

И ничего о вчерашнем, ни одного слова. Молча умылись, вошли в комнату, молча позавтракали и молча отправились в путь.

Ялта еще спала. Лишь на безлюдных улицах сонные дворники размашисто шуршали метлами. Слева шумело море, темнели остывшие безлюдные пляжи. Справа, в ущельях гор, дремали белые облака, а над ними виднелись вершины Ай-Петри и Чатырдага.

Но вот утренний сумрак прошили солнечные лучи. Здесь, около моря, еще было темно, а над лесными массивами уже засияли, зарозовели стремительные башни Ай-Петри.

Из-за Аюдага красным буем выплывало большое солнце.

От необъяснимой радости, от какой-то приятной легкости у Петрика зашлось сердце. Поделиться бы с кем-нибудь. Но он не осмелился заговорить с отцом.

В горном селении Гаспра они сошли с трассы и тесными изогнутыми переулками добрались до подлесья. Некоторое время их вела размытая дождями каменистая дорога, окруженная зарослями терна и ежевики. Но вскоре она превратилась в едва заметную тропинку. Все чаще и чаще встречались серые гранитные валуны, покрытые сухим мхом. С каждым шагом все больше чувствовалась первозданная суровость, окаменевшее безмолвие вокруг.

Петрик подумал, что одному ему здесь, наверное, было бы жутко. А может, и нет?.. И он решил обогнать отца. Ему захотелось побыть наедине с собой.

Перед ним, будто невиданные стены поднебесной крепости, озаренные солнцем, высились громады гор.

Ющак не останавливал сына, не выпуская его из вида, шел за ним: пусть будет проводником.

Вскоре начался настоящий дремучий лес. Исчезли и море, и скалы, и небо. Вокруг — только корабельные сосны с янтарными потеками смолы на гладких, как колонны, стволах да под ногами зыбкий настил из сухой травы, хвои и шуршащей, как пересохшая бумага, сосновой коры.

Сначала было приятно от этой пружинистой мягкости. Но скоро она стала надоедать, утомлять. Удушливо пахло канифолью и пересохшим мхом. От этой пряной ароматности пересыхало в горле. Начала мучить жажда.

Пить!

Так хотелось пить, что даже в голове туманилось. Коварная память рождала искушающие картины: берег моря, прохладная прозрачность волн, ларьки с газированной водой, мороженое...

Петрик, будто убегая от этого искушения, прибавил шаг.

— Не спеши... Мне же не шестнадцать, — нарушил молчание отец.

И в самом деле, куда спешить? С тех пор как они отправились в дорогу, прошло часа три, и вершина Ай-Петри уже совсем рядом, вот — над головой. Правда, и час назад она тоже казалась такой же близкой.

Пить!

Петрик вспомнил, что в рюкзаке у отца есть сочные груши. Перед выходом из дома он остужал их в ледяной родниковой воде. Они, наверное, и сейчас еще холодные... Петрик знает, что у отца есть и фляга с водой. Но он не станет ее просить. А когда отец предложит — откажется: ведь это по его желанию затеян поход и ему самому нужно было обо всем позаботиться.

Подъем становился все круче. Сюда бы альпинистскую обувь с острыми шипами или хотя бы спортивные кеды, такие, как у отца, а не модельные сандалии на отшлифованных кожаных подошвах. Они, как лыжи, скользят по сосновым иглам, и, чтоб не съехать далеко вниз, приходится постоянно нагибаться, хвататься за что-нибудь.

Ющак внимательно следил за сыном. Он видел, какие усилия прилагает Петрик. Его трогало мальчишеское упорство.

«Ничего, пусть знает, что к вершинам нет легких дорог», — успокаивал он себя.

Он даже не посоветовал сыну вооружиться палкой, хотя сам давно пользовался подобранной на дороге.

Петрик увидел в руках отца сучковатого помощника еще перед подъемом в горы. «Лишняя тяжесть», — подумал он тогда. А вот теперь пришлось и себе взять в руки палку.

Борис Сергеевич довольно усмехнулся: упрямому незачем советовать, упрямый должен до всего дойти сам. Ну и пусть доходит... Но отцовской выдержки хватило ненадолго.

— Может, отдохнем?

И снова мальчишеское упрямство взяло верх.

— Еще рано отдыхать, — бросил Петрик через плечо, не оборачиваясь.

— Как знаешь, — не стал возражать отец.

Наконец лес поредел, и перед ними встала высокая каменная стена, кое-где поросшая карликовыми деревцами. Чтобы взобраться на нее, не могло быть и речи. Нужно искать обход. Петрик повернул голову к отцу, будто ждал совета. Но Ющак, как и раньше, молчал.

Петрик лихорадочно думал: куда пойти? Вправо или влево? Другого выбора не было. Назад он не вернется. После минутного колебания повернул вправо, пошел под самой стеной.

Ющак с удивлением вспомнил, что когда-то, взбираясь впервые на Ай-Петри, он тоже шел этой же тропинкой. Но позже узнал, что удобнее и легче обходить стену слева. Что же заставило сына повторить ошибку? Может, когда-нибудь и его внук, поднимаясь на эту гору, тоже изберет более тяжелый путь? Неужели кажущаяся близость вершины всегда будет обманывать? Наверное, так, иначе потеряется прелесть тайны открытий...

Они тяжело поднимались по скользким камням.

Вскоре Петрик заметил с тревогой, что справа появился обрыв. Он уходил все глубже и подбирался к скале. Через несколько шагов под ногами остался лишь узкий карниз. Теперь нужно было прижиматься спиной к стене. Ноги дрожали от чрезмерного утомления, подкашивались, но Петрик упрямо пробирался вперед. Лишь бы не пошатнуться, не потерять равновесия, не упасть...

«Как там отец?» — забеспокоился он.

Ухватившись за куст, Петрик остановился.

— Я иду, сынок, иду, — угадав мысли сына, благодарно отозвался Ющак. — А ты не спеши: дорогу преодолевают не одними ногами, но и головой.

Петрик снова двинулся вперед. Упрямо, со злостью. Его еще хватило даже на дерзость:

— Не отставай, папа!..

До сих пор Ющак был спокоен, а сейчас испугался. В голосе сына слышалась неуверенность.

— Остановись! Слышишь, остановись! — крикнул он и сам прижался к стене.

Петрик послушался.

— Разуйся. Будет удобнее.

Петрик послушно снял сандалии. Действительно, босой ногой уверенней стоять: чувствуешь землю. Вскоре вернулись и силы, и спокойствие. Сейчас, наверное, мог бы признаться себе, что запоздай отец на какую-нибудь минуту, не прикажи остановиться — и обезволивающая усталость швырнула бы его в бездну.

— А теперь иди, сынок, — сказал тихо Борис Сергеевич.

Тропинка круто поднималась вверх. Пропасть, лес постепенно отступали, оставались внизу. Еще усилие, еще два-три крутых уступа — и они выбрались на небольшое плато. Здесь можно было передохнуть.

Сели на горячие камни. Далеко внизу, за верхушками деревьев, поблескивало под солнцем Черное море. Но сейчас оно уже не привлекало Петрика. Он поднял глаза к небу и посмотрел на вершину Ай-Петри. Она все еще далеко и в то же время близко. Они дойдут до нее. Дойдут! Вместе с отцом!

— Ты знаешь, папа, о чем я сейчас думаю? — по-взрослому спросил Петрик.

— Наверное, знаю.

— О чем?..

Петрик, волнуясь, ждал ответа. Ему очень хотелось, чтобы отец не ошибся. От этого многое зависит. Ведь они остались вдвоем на свете, а дорога жизненная одна, и им вместе преодолевать ее. И надо, чтобы между ними не было раздора. Как сейчас.

— Ты правильно думаешь, сынок, — ответил отец, — на вершине горы расстояние между людьми всегда кажется меньше, чем у подножья.

У Петрика радостно заблестели глаза.

— Значит, нужно чаще вместе подниматься в горы!..

— Да, нужно.

Они пообедали, отдохнули.

Пришло время идти дальше. Петрик встал первым.

— Ну, не отставай, папа!

На этот раз в голосе сына ничто не встревожило отца.

«Расскажи мне сказку...»

Над шахтерским городом висело бесцветное, мутное небо. Хотя была еще середина лета, клены стояли уже слегка оголенные, а на пристанционных клумбах по-осеннему печалились пожухлые цветы.

По серому, исшарканному тысячами ног перрону ветер гонял опавшие листья, клочки газет, липкие обертки от мороженого, песок. Временами все это вскидывалось, неистовствовало в умопомрачительном круговороте. Слетало с перрона, отчаянно неслось между путей, натыкалось на столбы, на штабеля пропитанных в креозоте шпал и разметывалось.

Петр Колодий, молодой инженер-машиностроитель, от нечего делать следил за этим шальным неистовством. Он скучал в ожидании поезда. Ему уже надоело без конца думать о своей командировке. Не хотел бы думать, но седеющие вокруг терриконы напоминали о родном городе. И ему не терпелось поскорее отправиться в дорогу. Уж скорей бы пришел поезд, скорей бы войти в купе, улечься на верхней полке и помечтать о доме. Очень долгой и хлопотной оказалась эта командировка.

Колодия послал сюда завод шахтного оборудования: доказать заказчикам несостоятельность их рекламации. Отправляясь в дорогу, он думал, что если обнаружится какая-то техническая неполадка, то ее легко можно будет устранить на месте. Но все оказалось значительно серьезнее: претензии пришлось признать справедливыми.

Кажется, никогда еще он не чувствовал такой неудовлетворенности от поездки и такой неотложной потребности в домашнем уюте, среди самых дорогих ему людей — жены и сына. Он скучал по ним. Особенно — по сыну, пятилетнему мудрецу и немного плаксе.

Жену эта сыновняя чувствительность раздражает, а Колодия обезоруживает, делает излишне уступчивым. Это, наверно, потому, что сам он совсем маленьким осиротел в войну, не знал отцовской ласки и каждая детская слеза еще до сих пор отзывается в нем щемящей болью.

На перроне вскинулся, закружил очередной вихрь. Колодий проводил его взглядом, проследил, как он мешковато соскользнул с перрона на пути, как застучал мелкими камешками о рельсы, помчал, ничем не остановленный, на красный семафор.

— Будьте осторожны! Будьте осторожны! — вдруг предостерегающе закричали станционные громкоговорители. — На первый путь подается состав. Будьте осторожны!

Пассажиров как будто тоже завихрило: все пришло в движение. Колодий едва удержался, чтобы не побежать вместе со всеми.

С непокрытой головой, в светлом, спортивного покроя костюме, с удобным вместительным портфелем, он походил на постороннего наблюдателя, хотя его так и порывало протиснуться вперед, скорее занять свое место в купе. Но он все же заставил себя дождаться, пока у вагона никого не осталось. Колодий уже стал на ступеньку вагона, когда вдруг услышал встревоженный детский голос:

— Мама, быстрее! Быстрее, мамочка!

Колодий оглянулся: от вокзальных дверей, останавливаясь через каждые два-три шага, к вагону спешила молодая высокая женщина с огромным и, судя по всему, тяжелым чемоданом и большой сеткой, набитой множеством свертков. Маленькая девочка то убегала вперед, то возвращалась к матери и все торопила:

— Ну, быстрее ж, мамочка! Поезд сейчас тутукнет!..

Ветер рвал на девочке коротенькое цветастое платьице, лохматил белые кудряшки. Малютка казалась такой растерянной, такой крохотной и невесомой, что даже страшно было: вдруг ее сдует с почти опустевшего перрона.

Колодий соскочил со ступенек и поспешил навстречу женщине:

— Разрешите, я помогу, а вы возьмите ребенка.

Запоздавшая пассажирка молча уступила тяжелую ношу незнакомому мужчине, привычным движением отбросила с лица растрепанные ветром волосы. В ее выразительных, со вкусом подведенных глазах отразилась благодарность, а с привлекательного молодого лица сразу же исчезла озабоченность.

Торопясь, Колодий невольно подумал, что такой красавице шествовать бы налегке рядом с бравым морским офицером или с бодрым лысеющим дельцом, который все способен предвидеть, уберечь от всего неприятного, обременительного и себя, и нужных ему людей.

Уравновешенный, рассудительный инженер Колодий всегда недолюбливал надменных красавиц, да и вообще не имел склонности к случайным знакомствам, поэтому сейчас, если бы не этот обеспокоенный ребенок, он ни за что не подрядился бы в добровольные носильщики.

Держа дочурку за руку, молодая мать шла впереди Колодия. Высокая, стройная, с падающим на плечи шелковым водопадом таких же золотистых, как у дочери, волос, в элегантных, чрезмерно расклешенных брюках, она казалась несколько жеманной, но, бесспорно, привлекательной.

Низкорослая и преждевременно располневшая проводница с женской завистью рассматривала запоздавшую пассажирку и подгоняла:

— Заходите, заходите. Билеты я возьму потом. Заходите, поезд отправляется.

Колодий с ходу почти закинул тяжеленный чемодан в тамбур, наклонился к девочке, чтобы подсадить ее. Малышка сразу же доверчиво обхватила ручонками его шею, прижалась к нему головкой, а ножки согнула в коленях, чтобы своими сандаликами не запачкать его светлый костюм. От золотистых кудряшек девочки пахло отваром ромашки, веяло материнской заботой.

Это как-то сразу умиротворило Колодия. Детская бесхитростная доверчивость, нежность всегда властвовали над ним. Поэтому, войдя в тамбур, он не опустил малышку на пол, не отдал матери, а пошел с ней в вагон. Предвечернее солнце ярко светило в зашторенные кремовыми занавесками окна, рассеивая по проходу приятный золотистый туман.

— Какое ваше место? — спросил Колодий, оглянувшись на свою неожиданную спутницу.

Вблизи ее лицо не казалось особенно красивым и дерзким. Приятная молодая женщина, но ничего особенного, ничего кричащего. Вот разве что выделялись четко очерченные губы. И еще глаза, глубокие, сосредоточенные и, наверно, поэтому будто подернутые какой-то затаенной грустью. Грусть эта не исчезала даже тогда, когда женщина улыбалась.

Она назвала свое место, Колодий сразу не сообразил, что им суждено ехать в одном купе. Понял только потом, когда подошел к двери, но это не вызвало ни радости, ни раздражения. Разве не все равно, с кем ехать? А вот обществу малышки, если она не окажется нетерпимо привередливой, он был рад.

Третьим попутчиком был пожилой толстяк с седой лохматой шевелюрой. Он уже надежно расположился в купе: разделся, поднял в окне фрамугу, разложил свои вещи. Без рубашки, в тесной для него розовой майке, белотелый, лишь с четким загорелым клинышком на груди, мужчина производил впечатление добродушного и до наивности простоватого человека. Таким он, наверное, и был на самом деле. Мужчина ехал до конечной станции маршрута, и это, по его мнению, давало ему больше прав распоряжаться.

— Вы не обращайте внимания, что я так по-домашнему, — начал оправдываться он. — Старому — что малому: все к лицу. А вы, молодые люди, располагайтесь как дома. Вот я выйду, а вы обживайтесь. Занимайте обе нижние полки. Не церемоньтесь. Я полезу наверх. Вы люди семейные, вместе вам удобнее будет. Да и меньше будете слышать, как я храплю. А мне все равно, где спать. Ночью я, слава богу, не встаю: не буду вас беспокоить. Так что не церемоньтесь, обе нижние полки ваши.

Мужчина вышел, «семейные люди» остались наедине.

— Ну что ж, нам, кажется, пора познакомиться, — сказал Колодий, обращаясь к девочке, которая уже примостилась около окна. — Меня зовут дядя Петя. А тебя?

— Меня? — лукаво прищурилась девочка. — Меня зовут Оксанкой. Мне уже скоро четыре года. Я уже немного большая.

Колодий перевел взгляд на мать Оксаны. И она не замедлив, полушутя, подражая дочери, отрекомендовалась:

— На работе меня зовут Ольгой Мироновной. Мне уже двадцать восемь лет. Так что я уже немного старая...

Она не рисовалась, не кичилась своей молодостью, не напрашивалась на комплимент. Ее, видно, устраивала такая полушутливая, ни к чему не обязывающая форма знакомства, которая при необходимости позволяла избегать нежелательной откровенности.

— И куда же Оксанка едет? — спросил Колодий девочку, почему-то думая, что ответиг мамаша. Но ошибся: Ольга Мироновна промолчала.

— Оксанка едет к своей бабушке, — как о ком-то постороннем ответила девочка.

— А почему Оксанка едет без папы? — сам не понимая для чего, поинтересовался Колодий.

Малышка уже собиралась что-то ответить, но вдруг запнулась, взглянув на мать.

Было ясно, что папа почему-то «засекречен» и о нем лучше не говорить. Колодий тактично, будто и не было никакой заминки, продолжал:

— А бабушка знает, что к ней едет Оксанка?

— Да! — ожила девочка. — Мы говорили с ней по телефону. Бабушка Галя все знает... Она меня любит. И я ее тоже люблю. Бабушка Галя хорошая, она умеет печь вкусные пирожные и знает много-много сказок. А ты знаешь много сказок?

— Ну, может быть, не столько, сколько твоя бабушка, но знаю много.

— А ты кому их рассказываешь?

— У меня есть сынок. Чуть старше тебя. Ему и рассказываю. Он у меня вежливый мальчик.

— И я тоже вежливая. Мне расскажешь?

— Конечно, расскажу.

Поезд тихо, почти неслышно тронулся и стал набирать скорость.

Ольга Мироновна открыла чемодан, вынула из него дорожный халат и комнатные босоножки. Видно, собиралась переодеваться.

Колодий повернулся, чтобы выйти.

— И я с тобой! — сказала Оксанка. — Ты же обещал рассказать сказку. А что обещаешь, надо выполнять, правда же?..

В коридоре никого не было. Не было и их соседа. Он, видно, забрел к кому-то в купе: такие говоруны легко находят себе компанию.

Колодий устроился на откидном сиденье. Оксанка рядом с ним взобралась на выступ, ухватилась маленькими пальчиками за никелированный тонкий прутик на окне и прижалась лицом к стеклу.

— Ну, рассказывай. Про хроменькую уточку. Только не спеши. Как бабушка Галя, рассказывай...

Колодий серьезно выслушал наставление девочки и начал рассказывать. Не спешил, четко выговаривал слова, интонационно выделял речь каждого из героев, как это делал дома, когда укладывал спать сына.

Оксанка, беззвучно плача, дослушала сказку. Еще минутку помолчала. Потом повернула заплаканное личико к Колодию и с ошеломляющей непосредственностью призналась:

— Я люблю тебя!.. Ты рассказываешь, как моя бабушка...

Где-то в дальнем купе заядлые картежники играли в подкидного. Оттуда доносился хрипловатый добродушный голос их попутчика в розовой майке.

— А я вашу дамочку тузиком, — приговаривал он. — И эту тоже тузиком. А вашего тузика козырной дамочкой... И бувайте здоровеньки. Теперь ужинайте себе на здоровье, а я пойду к себе.

Он вышел из купе довольный своей игрой, новым знакомством и вообще всем, что его окружает.

— А ваша женушка-хозяечка, наверно, переодевается? — спросил у Колодия, показывая на закрытую дверь купе.

— Это не моя жена, — сказал Колодий, не желая оставлять человека в заблуждении.

— Как это не ваша?! — изумился толстяк. — Вы же вместе вошли... Ну, зачем вы так? И вот девочка... — И Оксанка не моя.

— Ну, комедия, скажу я вам! Чистейшая комедия!.. Это как в «Перце» рисуют: не поймешь, где дивчина, где хлопец... Вот вы, говорите, чужие, а я вас принял за супружескую пару, а вот в том купе, — он понизил голос, — в том купе супруги как собаки грызутся... Комедия, я вам скажу, как в театре...

В коридоре появилась проводница со стопкой постельного белья. Открывая дверь каждого купе, спрашивала:

— Постель берете? — И, не дожидаясь ответа, клала на полку две простыни, наволочку и полотенце.

Вот она дернула дверь того купе, где была мать Оксаны. Ольга Мироновна как причесывалась перед дверным зеркалом, так и осталась стоять с поднятыми руками. В длинном, до пят халате, отделанном, как на рыцарской кольчуге, колечками, с заплетенными по-девичьи в одну косу волосами, она казалась еще выше, стройнее и красивее.

Толстяк даже вздохнул.

— А муженек-то, видать, у нее немаловажная птаха, — тихо произнес он и неожиданно, легко присев, обратился к девочке: — Кто твой папа, маленькая?

— Я не маленькая. Я уже немножко большая. Мне уже четыре годика, — обиделась Оксанка, а про отца ни слова.

Толстяк добродушно засмеялся, махнул рукой, мол, что возьмешь с ребенка, зашел в купе, взял полотенце и направился в туалет.

Колодий следил, как Ольга Мироновна застелила нижнюю полку, потом другую — для него. Оксанка тоже следила за матерью.

— А я не буду сегодня спать около мамы, — сказала неожиданно.

— А где?

— Сегодня я буду спать около тебя... А ты разве не знал, что я буду спать около тебя?.. Не знал?.. А я буду спать около тебя. Ты будешь рассказывать мне сказки, какие рассказываешь своему мальчику. Ладно?

— Ладно, Оксанка, — пообещал Колодий.

Вскоре поезд прибыл на большую станцию. Проводница объявила, что стоянка будет продолжаться минут двадцать.

— Дядя Петя, пойдем погуляем? — неуверенная в осуществлении своего желания, попросила девочка.

Колодий охотно согласился.

На перроне, хотя еще по-настоящему не стемнело, уже включили освещение. Ветра здесь не было. От только что политой клумбы перед вокзалом пахло петуньей. Тихо, уютно, чисто. И никакой суеты. Одни пассажиры стояли, о чем-то говорили, смеялись. Другие прохаживались парами, будто никто никуда не ехал — словно все пришли сюда на гулянье.

— Мороженого мне не надо покупать, а то я могу простудить горлышко, — сказала Оксанка. — И сладенькой водички из автомата тоже не надо. Мы просто погуляем.

Они бесцельно бродили по перрону, и обоим было хорошо, потому что девочка еще не знала «взрослых» хлопот и дум, а Колодий в присутствии ребенка забывал о них.

Ольга Мироновна стояла у окна вагона, следила за дочкой и ее провожатым, она, наверное, тоже хотела выбежать к ним, но что-то, видно, ее удерживало.

Когда Колодий и Оксанка возвратились в вагон, добродушный толстяк в розовой майке уже лежал на верхней полке, под застиранной, пожелтевшей простыней. Он поинтересовался у Колодия, какая у него профессия, но ответа до конца не дослушал — уснул.

Неожиданно и Оксанка по-взрослому серьезно сказала, что уже поздно и ей пора ложиться спать с дядей Петей.

Мать попробовала прикрикнуть, но девочка захныкала:

— Мы так договорились. Правда? Ты же обещал. Расскажи мне сказку...

— Я действительно обещал, — обращаясь к Ольге Мироновне, заступился Колодий за Оксанку. — Разрешите ей спать на моей постели...

Ольга Мироновна сокрушенно вздохнула.

И вот в купе стало как в ночном лесу при луне — горела только синяя лампочка. На верхней полке, будто прирученный медведь, похрапывал сосед. Сказка о потерянной дедом рукавичке была как раз к месту.

Вскоре, не дослушав сказку до конца, Оксанка заснула. Но, погружаясь в сон, взяла руку Колодия и, как птичка за ветку, крепко держалась за нее.

Петр Колодий, оберегая сон чужого ребенка, временами засыпал. И ему виделось собственное сиротское детство: какие-то ночные переезды неизвестно куда, плач и крики перепуганных воем сирен и взрывами бомб детей, таких же, как он, сирот.

Ольга Мироновна лежала с закрытыми глазами, но не спала. Ей было не по себе оттого, что Оксанка находится около чужого, совсем незнакомого человека. На крутых поворотах, когда вагон слегка наклонялся, ей становилось жутко: казалось, что она падает куда-то в бесконечную темноту...

На рассвете, услышав сквозь сон, как колеса вагона загромыхали по железнодорожному мосту, Колодий сразу же открыл глаза. Скоро начнется длинный дугообразный объезд: поезд будет забирать вправо и вправо, пока не минует широкую заболоченную долину. Он уже почти дома. Дома!..

Сердце заколотилось от сознания близкой встречи с женой и сыном. Сквозь скороговорку колес ему даже послышались родные голоса. В радостном забытьи Колодий потянулся к окну и потревожил спящую Оксанку.

Еще сонная, ничего не соображающая, она начала искать его маленькими ручонками.

— Спи, деточка, спи, — тихо сказал Колодий, гладя Оксанку по плечу.

— Вы, наверное, скоро выходите? — спросила Ольга Мироновна. Она не спала и была свидетельницей нежной заботы о дочери случайного попутчика.

— Да... Скоро должна быть моя станция. Я, считайте, уже дома! — с нескрываемой радостью произнес Колодий. — Пора собираться, — уже без прежнего подъема, а вроде даже с сожалением добавил он. — Когда Оксанка проснется, поприветствуйте ее от меня. Я искренне жалею, что не могу попрощаться с ней. Мы, кажется, подружились...

Ольга Мироновна молча смотрела в окно. Но, когда Колодий умолк, сразу же откликнулась:

— Оксанка тоже будет жалеть... Кстати, это совсем на нее не похоже. Последнее время она так трудно сходится со взрослыми, а к вам потянулась сразу. Вы, наверное, очень хороший человек...

Колодий в ответ промолчал. Он посмотрел на Оксанку, и ему вдруг показалось, что маленькая хитрунья не спит, а лишь искусно притворяется. Ее веки дрожали, а на таких же, как у матери, четко очерченных, немного полноватых губах притаилась улыбка, и все ее крохотное тельце было в каком-то необъяснимом напряжении. А может, ей просто что-то снится?

— Счастливой вам дороги, — сказал Колодий. — Всего хорошего.

Он бесшумно открыл дверь в коридор и вдруг замер, пораженный отчаянным криком:

— Не уходи!.. Я не хочу, чтобы ты уходил! Не хочу!..

Колодий в растерянности оглянулся.

На его постели, пошатываясь от движения поезда, стояла в ночной сорочке Оксанка и тянулась к нему ручонками.

— И папа нас бросил, и ты нас бросаешь! — заплакала она. — Не уходи от нас! Я не хочу, чтоб ты уходил!..

Смущенная, как-то сразу поблекшая Ольга Мироновна склонилась над дочерью, стала успокаивать, но Оксанка не слушала ее уговоров.

Разбуженный детским плачем, толстяк сосед, удивленно свесив с верхней полки седую лохматую голову, безуспешно старался понять, что случилось. Спросонья он только догадывался, что этот с виду пристойный мужчина хочет бросить свою семью. Поэтому он вчера и отрекался от них.

Колодий вернулся в купе, закрыл дверь. Огорченно и сочувственно смотрел на неутешное детское горе. Это горе оказалось таким большим и тяжким, что даже не верилось, что оно было выношено в таком крохотном и хрупком тельце.

— Оксанка, ты хорошая и умная девочка. И уже немножко большая. Ты должна понять, что мне нужно идти. Я должен идти. Понимаешь? — Колодий разговаривал с девочкой как со взрослой, не скрывая своего волнения.

Малышка сразу присмирела, прижалась к матери и грустно прошептала:

— Я понимаю... Тебя ждет твой мальчик... Иди. Я больше не буду плакать. Иди...

Колодий вышел из купе.

За окном мелькали знакомые постройки пристанционных служб.

На стрелке вагон качнуло. Еще миг —и будто из-под колес вынырнул высокий перрон с хлопотливо мечущимися пассажирами. Громкоговорители хрипло предостерегали:

— Осторожно! На первый путь прибывает поезд! Будьте осторожны!..

Колодий вышел из вагона. На него дохнуло какой-то осенней прохладой, а может, это показалось. На душе было неуютно, как на станционном перроне, и радость от скорой встречи с женой и сыном будто стала меньшей из-за неутешного детского горя, причиной которого случайно оказался он сам.

Свет погасшей звезды

Настольные недельного завода часы пробили три раза. Пробили тихо. Иван Александрович Павлий понял, что пружина ослабла — пора заводить снова. Это всегда делала жена. В воскресенье... Сегодня, кажется, суббота. А может, уже воскресенье? Может, за хлопотами он утратил ощущение времени? И, может, сейчас не день, а ночь? Ведь часы дважды в сутки бьют три раза. И днем и ночью одинаково.

Павлий протянул руку, коснулся ладонью подоконника. Он был теплый, даже горячий. Значит, светит солнце. Значит, день.

Почему же не звонят?.. Неужели сосед-холостяк, с которым у них спаренные телефоны, снова затеял с кем-то на целый день любезничанье?

Иван Александрович поднял трубку. Нет, линия свободна. Просто надо набраться терпения и ждать.

Подошел к трюмо. Представил собственное отражение в нем. И «увидел» себя таким, каким не видел никогда: лицо в шрамах, вместо глаз пустые впадины...

Три года назад стояла вот такая же теплая, сухая весна. На другой день после свадьбы они с Оксаной поехали в село к ее родителям.

— Нравится у нас? — спрашивала Оксана.

— Я не видел ничего лучшего.

— Так любуйся! Будет что вспомнить.

И он любовался, с жадностью впитывал в себя все окружающее, будто предчувствовал, что это его последний зримый день. И звездный вечер.

Ночью разразилась гроза.

Иван проснулся от грохота грома. Оксана спала рядом. На ее лице пламенели отблески молнии. Иван подошел к окну. Неподалеку, за огородами, горела хата.

Он быстро оделся, выскочил на улицу. Еще издали услышал отчаянный крик:

— Пустите! Пустите меня!.. Там же мой ребенок! Ребенок!..

Крыша хаты вся была охвачена пламенем, но до стен огонь еще не добрался. Сквозь стекла окон было видно, как внутри хаты клубится рыжий дым.

Возле колодца люди держали за руки женщину, она зырывалась, надрывно кричала:

— Ну что вы делаете?! Вы же люди! Там же мой ребенок! Спасайте его!..

Иван разбил кулаком оконное стекло, вскочил в хату. Услышал в соседней комнате детский плач. Бросился туда. Из горящих уже пеленок выхватил ребенка, прижал левой рукой к груди, правой — закрыл его крохотное личико. Свое лицо защитить было нечем — не хватило рук.

Из хаты выбрался обгорелый и уже слепой.

— Я стану твоими глазами, — сказала в тот день Оксана.

Он боялся, что со временем привыкнет, сживется с непроницаемой тьмою, с вечной ночью и забудет, как с восходом солнца розовеет небо, как искрятся росы, забудет ночные огни города, растеряет в памяти лица друзей, знакомых, забудет детскую усмешку Оксаны, ее глаза — все, все забудет...

— Не забудешь, любимый. Никогда не забудешь, — уверяла жена. — Я буду твоими глазами!

И правда, с Оксаной он все «видел». Она не уставала смотреть за двоих, никогда не оставляла его одного с самим собой, была ему и поводырем, и учительницей. Ночами, когда прекращалось движение машин, учила его самостоятельно ходить по городу, а сама шла следом, остерегала, напоминала забытое.

Так было до вчерашнего дня.

А сегодня Иван Александрович в квартире один. В гардеробе висит одежда Оксаны, на кухне — еда; сваренная Оксаной, настольные часы, неделю назад заведенные ею, продолжают отсчитывать время, а ее нет.

«Почему же до сих пор никто не звонит?» — нервничал Павлий.

Чтобы не чувствовать себя совсем одиноким, включил радио. Шла передача о Вселенной. Ученый-астроном говорил спокойно, уверенно, словно все те галактики создал сам. Он назвал несколько звезд-солнц, назвал их величину, силу светимости, пояснил, как путем сложных расчетов удается установить их отдаленность от Земли.

— Некоторые звезды от нас так далеко, что когда какая-нибудь из них погаснет, ее свет еще долго виден на Земле…

«Как это можно видеть погасшее светило? — задумался Павлий. — Абстракция какая-то. Но ведь так оно и есть на самом деле». Он попробовал восстановить в памяти картину звездного неба. Сначала не удавалось. Перед внутренним взором стояла необъятная чернота, глубокая, отпугивающая. И вдруг будто кто-то включил рубильник — в небе, в созданном его воображением небе, вспыхнули тысячи звезд. Он увидел их совсем близко. Увидел, что у каждой звезды разный цвет, что каждая имеет не одинаковую силу светимости и что все они не застывшие, а в движении, плавном торжественном движении: они вращаются, плывут...

Павлий почувствовал головокружение, опустился на стульчик около рояля. Он только что видел свет погасших звезд...

Осторожно коснулся пальцами клавишей. Когда-то он немного играл. Но сейчас звуки рождались неуверенно, были какими-то расплывчатыми.

Нет, он не может больше ждать телефонного звонка, терпение его кончилось.

Павлий решительно встал, подошел к гардеробу, надел пиджак и шляпу, взял тонкую металлическую палочку — своего «проводника». И в этот момент зазвонил телефон. Натыкаясь на мебель, Иван Александрович подбежал к нему, схватил трубку:

— Я слушаю.

Нет, это не тот звонок, которого он ждал и боялся. Это звонил парторг института, напоминал о собрании, которое должно состояться вечером.

Иван Александрович, вздохнув, положил трубку, вышел из квартиры.

Одиннадцать ступенек — площадка, одиннадцать ступенек — площадка... Всего с пятого этажа до первого восемь площадок, восемьдесят восемь ступенек. Он, правда, уже давно не считает их. Сначала, пока непривычная тьма была особенно черной, считал. Теперь каким-то неизвестным раньше, а ныне разбуженным чувством угадывал, где он находится, когда нужно повернуть, когда остановиться.

В правой руке — тонкая металлическая палочка. Привычно постукивает ею по цементным ступеням, и она звучит как камертон. Левая рука скользит по отшлифованным перилам. Когда идешь против окон, поверхность перил теплая — нагрета солнцем, а повернешь к дверям квартир — холодная.

Ступив на площадку третьего этажа, услышал, как отворилась слева дверь.

— Добрый день, Иван Александрович! Хотите, я пойду с вами?

Это Сережа, ученик четвертого класса. Его отец работает машинистом на паровозе, часто ходит в далекие рейсы, и мальчик скучает без отцовской ласки, без мужского участия. А с ним, с Павлием, ему интересно, он чувствует себя рядом с ним совсем взрослым. И каждый раз, услышав на ступенях вызванивание металлической палочки, Сережа выскакивает на площадку и предлагает совместную прогулку.

— Иван Александрович, а правда, что можно видеть свет погасшей звезды?

Значит, Сережа тоже только что слушал радио.

— Ученые говорят, что можно.

— Как же это?

— Когда вернусь, попробуем разобраться.

— Так я с вами пойду...

— Нет-нет, Сережа, спасибо. Сегодня я хочу сам.

Одиннадцать ступенек — площадка, одиннадцать ступенек — площадка...

На дворе по-летнему тепло, солнечно.

Павлий подставляет лицо под горячие лучи, и ему снова кажется, что он видит небо. Только сейчас оно какое-то необычное: светлое, ослепительное, а солнце почему-то маленькое, как донышко бутылки, и черное.

На детской площадке — веселый шум. Поскрипывают качели. Где-то неподалеку шуршит развешанное на веревке белье. Воздух пахнет расцветшей акацией, сиренью.

Иван Александрович идет асфальтовой дорожкой, постукивает перед собой палочкой. Малыши на велосипедах съезжают с тротуара и долго смотрят ему вслед, пытаются ехать вслепую. Кто-то падает — смех, шум.

А Павлий идет, как зрячий.

Подойдя к мостовой, останавливается. Мимо него громыхают грузовые машины, тихо проносятся легковые, с треском проскакивают мотоциклы. Все это ему кажется грозной сплошной лавиной, которую ни остановить, ни переждать.

Но вот до слуха донесся свисток милиционера-регулировщика. Скрипнули тормоза. Лавина остановилась. Стало тихо, как ночью, когда они с Оксаной выходили на первые «уроки». Чья-то рука коснулась локтя, кто-то помог ему перейти мостовую. Едва он ступил на тротуар, как улица снова ожила, загрохотала. А вокруг снуют люди. Одни спешат навстречу ему, другие обгоняют его. Кто они? Какие из себя? Почему им так некогда? О, если б ему, Павлию, вернули зрение, он часами стоял бы на одном месте и смотрел бы на дома, деревья, небо... А люди бегут куда-то и, наверное, ничего и никого не замечают вокруг.

Около овощного магазина ему преградила дорогу шумная толпа.

Павлий остановился. Прислушался. Ясно — очередь за ранними черешнями, завезенными из Молдавии. Черешни кончаются, и люди требуют, чтоб в одни руки отпускали не больше килограмма.

«Пожалуй, стоит и мне взять», — подумал он и спросил:

— Кто крайний?

Очередь притихла. Кто-то взял его за руку, куда-то повел. Не успел опомниться, как ему уже подали кулек с черешнями. Он расплатился, поблагодарил, поспешил отойти. Защемило сердце — будто принял милостыню.

Надо еще купить цветов. Собственно, только их и надо было купить. Черешни — это случайность.

Цветочный рынок находился на площади, около театра. Незаконное сборище нескольких десятков пригородных женщин-цветоводов, которые пользовались нерасторопностью цветочных магазинов и киосков.

Иван Александрович часто ходил туда вместе с Оксаной. Жене нравилось, когда у него на столе стояли живые цветы.

Купив пышный букет роз, он направился к стоянке такси.

...В ветровое стекло светило солнце, грело лицо, грудь. В детстве, когда приходилось ехать в машине, он любил высматривать впереди какую-нибудь примету и, закрыв глаза, угадывать, когда поравняется с нею. Этобыла интересная игра. Теперь об этом можно только вспоминать...

— Где мы едем, дружище? — спросил шофера.

— Под нами мост через реку.

Павлий повернул голову вправо, будто засмотрелся в окно.

— Там пляж.

— Да, пляж.

Машина проскочила мост, начался крутой подъем. Павлий знал, где они едут, отчетливо представлял знакомые с детства места. Вот здесь справа и слева стоят старые домики.

— На месте этих лачуг пора бы возвести высокие дома, — повернулся он к шоферу.

— Нет уже лачуг, пятиэтажные стоят. Месяц тому назад заселили. И мне здесь дали...

Ивану Александровичу стало неудобно. Память подвела. Ну, что ж, так и должно быть. Память нужно обновлять даже зрячим.

А шофер жалел, что поторопился со своим уточнением. Может, не следовало бы нарушать старых представлений слепого?

Машина, скрипнув тормозами, остановилась.

— Приехали, — сказал шофер.

— Вы можете меня подождать?

— Конечно. Давайте помогу дойти.

Но Иван Александрович от помощи отказался. Он позавчера уже был в родильном доме и теперь может обойтись без провожатого. Правда, он был здесь среди ночи, но ведь для него нет разницы между днем и ночью.

Павлий прошел по мягкому ковру к столику, за которым сидела молоденькая медсестра.

— Добрый день. Я...

— Поздравляю вас с сыном, — не дала ему договорить медсестра.

— Да? Спасибо. Большое вам спасибо... Значит, сын... И как они там?

— Мать и ребенок чувствуют себя чудесно. Давайте ваши цветы. Я передам.

Другим отцам медсестра обычно. советовала подойти с улицы к окну, может, удастся увидеть жену, обменяться с ней взглядами. Но Павлию этого она не могла посоветовать.

— Что сказать вашим?

— Скажите, что я жду их. Скажите, что у меня все хорошо...

Сестра вскоре вернулась.

— Идемте со мною, — тихо сказала она. — Ваша жена просила показать... вам сына. Это не разрешается, но она так просила...

Девушка взяла Павлия за руку, повела за собой.

И они встретились. Отец и сын.

Павлий дотронулся пальцами до тугого свертка, погладил его. Под теплыми пеленками пружинисто затрепетала маленькая жизнь.

«Как и тогда», — вдруг подумал он.

И сразу же в его воображении вновь взвилось пламя. То самое пламя, которое три года назад погасило его зрение и само навеки погасло для него. А сейчас оно снова бушевало, обдавало жаром.

Павлий сорвал очки, прикрыл рукою пустые впадины глаз...

— Через неделю они будут дома, — сказала медсестра, провожая его к двери.

И снова машина мчалась по знакомым с детства местам, поворачивала вправо, влево, кому-то сигналила. Ивану Александровичу казалось, что вот сейчас, стоит лишь захотеть — и он откроет глаза...

Но нет, этого никогда не случится! Зачем обманывать себя несбыточными надеждами? Зачем ему свет погасшей звезды?

«Через неделю они будут дома! — шептал он. — Через неделю дома! Дома! Оксана и сын! Мои глаза, мои негаснущие солнца!..»

Наследник

Дед Филипп всегда являлся на рассвете.

Звонок не умолкал до тех пор, пока не открывалась дверь. Дед снимал с хрупкой белой кнопки тяжелую, узловатую, как дубовый корень, руку и, виновато глядя в заспанные сердитые глаза домашней работницы, тихо говорил:

— Ну, вот я и приехал. Здоровеньки булы. Наверно, разбудил всех? Он же так красиво звенит, как жаворонок... — дед улыбался и, запрокинув голову, смотрел на дверной звонок.

Так было и на этот раз.

В коридоре появилась хозяйка — дедова невестка. На ней теплый, будто пошитый из сухого мха, халат.

— Пустите переночевать? — спросил дед и ногою подвинул поближе к порогу фанерный чемодан.

— Снова пешком? — не скрывая радости, упрекнула невестка. — Взяли бы такси — водитель подвез бы до самого порога.

— А подвез бы. Такая у него работа. Но сколько той дороги? От станции до вас — два раза палкой кинуть, а рубль нужно давать. Не жирно ли — трудодень за пять минут тратить? Кто ж меня умным назовет?

Маленький Василек не выдержал, выбрался из-под теплого одеяла, прибежал в коридор, чтобы поздороваться с дедом. Но тот грозно прикрикнул на него:

— Сейчас же ступай, голопузик, назад! Простудиться захотелось?

Василек неохотно отступил в комнату и стал следить за каждым движением деда. Вот он внес тяжелый чемодан с деревенскими гостинцами, снял пальто:

— Ну как вы тут?

— Живем, — улыбнулась мать.

— Лишь бы все хорошо, лишь бы все хорошо, — покачал головой дед. — А наследник мой растет?

— Будто бы растэ...

Васильку интересно слышать, как мать говорит по-украински. Так она будет говорить всю неделю, пока не уедет дедушка.

— А ну, казак, показывайся! — велит дед, входя в комнату.

Он, словно со взрослым, здоровается с Васильком за руку, потом прислоняет его к дверному косяку, присматривается к прошлогодней метке. Василек подтягивается, становится на цыпочки. Ему очень хочется угодить дедушке. Да где там...

— Ну вот! Не растет мой наследник! Заберу я его в село! Разве здесь на камне вырастешь? Поедем?

Василек в селе еще ни разу не был. Оно казалось ему таким же далеким и загадочным, как луна. До луны добираться три дня, и до дедушкиного села столько же. Правда, к ночному светилу проще — только ракетой, а в село — и поездом, и автобусом, еще и пешком немного.

— Забирайте меня, дедушка! — решительно говорит Василек, одевая штанишки. — Насовсем забирайте.

Давно овдовевшему, одинокому деду Филиппу от слов внука перехватывает дыхание. Сын с невесткой вот уже который год даже погостить в село никак не соберутся, а этот — «насовсем».

— Вот это по-моему! — радуется старик, обнимая внука. — Отдохну немного, позавтракаю, если дадите, и можно отправляться. Правда, хотелось бы с тобой, Василек, побродить еще по городу, чтоб было чем хвастаться на селе... Но раз тебе не терпится, значит, поедем сразу...

Бродить с дедом по городу — большой соблазн для Василька. Он никуда не спешит, ничего не оставляет без внимания. Встретится что-нибудь интересное — Васильку не нужно дергать его за руку, просить остановиться. Он сам останавливается. Нет, от прогулки по городу нельзя отказываться. Пусть на это уйдет день, два, пусть вся неделя, зато он покажет дедушке город и сам увидит много нового.

— Ну, так что будем делать? — лукаво спрашивает дед.

— Позавтракаем и пойдем гулять по городу.

Дед Филипп торжественно выкладывает на стол привезенные из села медовые соты, пахучую домашнюю колбасу, белые квашенные в капусте яблоки из того самого сада, который давно обещан Васильку в наследство.

— Ну как? Вкусно?

Василек кивает.

— То-то. Все своими руками выращено, не куплено...

— Переезжали бы вы, папа, к нам, — как-то неуверенно произносит сын. — До каких пор вам сидеть там одному?..

— Хочешь, чтоб от нашего рода и пенька на селе не осталось? Да и что мне здесь делать? Начальником каким-нибудь поставишь? Или, может быть, купишь собачку, а я ее буду по улицам прогуливать? Нет, сынок, не по мне городская жизнь...

С улицы донесся сигнал сирены. Это за сыном приехала служебная машина. Он сразу же изменился в лице, стал важным. Дед Филипп даже головой покачал.

Вскоре отправилась на работу и невестка. Пешком. Школа, в которой она работает директором, находится совсем близко.

Дед пробовал заговорить с домработницей, но она оказалась неразговорчивой, а может быть, просто хорошо вышколенной. Делала вид, что очень занята одеванием Василька, и на все вопросы отвечала коротко: «Да», «Нет», «Не знаю».

«Вот окаянная, покусали б тебя пчелы! Ну и молчи — не к тебе приехал».

Наконец дед Филипп с внуком вышли на улицу. Дед — высокий, седоусый, в длинном пальто и в косматой шапке. Василек — маленький, в легкой курточке. Они подолгу стояли на площадях около не виданных ранее дедом снегопогрузчиков, катались на трамваях и троллейбусах. Заходили в магазины, и дед обязательно что-нибудь покупал. У него был длинный список заказов родственников и соседей «на городские гостинцы», и он заглядывал в него в каждом магазине.

— Лезвия для бритья — трактористу Ивану. Купил... Резиновые игрушки — Одаркиным близнецам. Купил... Лампы для приемника — счетоводу Порфирию. Купил... Широкие резинки для чулок — крестнице Секлете. Еще не нашел... Селедок или копченой хамсы — тоже крестнице. Куплю в последний день...

— Неужели в селе этого нет? — удивлялся внук.

— Есть или нету, а без городского гостинца возвращаться негоже, — отвечал дед Филипп.

Ему нравились удобства городской жизни. Приятна была искренняя привязанность внука. И все же в каждый свой приезд на третий или четвертый день он начинал скучать, не знал, куда себя девать, к чему приложить руки. Все чаще и чаще вспоминал село, односельчан, свою хату.

Больше недели дед Филипп не выдерживал, как он говорил, «панства».

— Ничего я у вас здесь не высижу, — неожиданно заявлял он и начинал собираться в дорогу.

Начинал собираться и Василек, но родители не отпускали его и, как это бывало каждую зиму, обещали, что весною отвезут к деду на все лето, а может быть, и сами поедут туда погостить.

— Не отвезете! Я знаю, — плакал мальчик и просил: — Приезжайте, дедушка, весной за мною, заберите, а то я так и не вырасту...

В далеком селе дед Филипп, возвратившись от сына, долго рассказывал соседям городские новости и кичился перед ними своим внуком.

— Не сглазить бы, башковитый хлопец. В его годы я разве что кнут из пеньки умел плести да в скотину палку швырнуть, а там полный дом всякой техники, и он всем тем командует: знает, где что нажать, где что крутнуть.

— Да, город — это не село, — кивали соседи. — Для головы там больше пищи.

— И не только для головы. Да еще когда человек на хорошей службе, как твой, Филипп, Николай... Посчастливило ему, высоко поднялся. А сидел бы в селе — не было бы ему ходу...

Дед не хотел вести разговор о сыне и снова поворачивал беседу на внука, но никто его не поддерживал. Подумаешь, диво! У каждого кто-то живет в городе, у каждого там есть или внуки или племянники, которые умеют командовать умными машинами.

— Не приедут твои гостевальники, — подзуживали соседи деда Филиппа. — Море их к себе потянет.

— Приедут. Хоть на день, а приедут.

Весной и в самом деле приехал внук с матерью. Сын не смог. Сопровождал за границу какую-то делегацию. Такая уж у него работа.

Помолодевший, в праздничной рубашке, дед Филипп гулял с Васильком по селу. Зашел с ним и в сельсовет.

— Вот это, Семен Мефодьевич, мой наследник, — сказал председателю. — Ему, значит, хозяйствовать на моем дворе...

Побывал в селе и сын деда Филиппа. Правда, не в тот год, а на следующий.

Стояло засушливое лето, солнце пекло так, что и колодцы повысыхали.

Дед Филипп находился с колхозной пасекой в степи. Цветы и гречиха увяли. Ручей пересох. Пчелам негде было даже напиться. Дед мастерил деревянные корытца, поил истощенных пчел привозной водою, подкармливал сиропом из прошлогоднего меда.

Однажды перегревшись под палящим солнцем, он зашел в шалаш и больше из него не вышел. Телеграмма с грустным известием о смерти деда Филиппа разыскала сына, оторвала его от неотложных дел. Все бросил, приехал.

Все село провожало деда в последний путь.

— Солнце-то как печет! Сухо будет лежать нашему Филиппу Григорьевичу.

— Смотрите, как кружат над ним пчелы.

— Хороший был пасечник, душевный.

— И усадьбу оставил после себя хорошую. Сын продаст — кто-то будет жить.

— Не продаст. В сельсовете лежит завещание на внука…

Процессия вышла за село. Над гробом пасечника, словно над цветком, кружили пчелы. Они словно тоже провожали его в последний путь.

Неугасимые зарницы

Трое друзей-четвероклассников, выйдя из кинотеатра — они смотрели новый фильм о разведчиках, — забрались под зеленые ветви плакучей вербы и начали хвастаться друг перед другом подвигами своих дедов на войне. Петрик сначала молчал. Хвастались только его друзья. У них у обоих деды были офицерами, имели много боевых орденов и войну прошли от первого до последнего дня. Петрик не мог похвастаться своими дедушками: один умер еще до войны, а другой погиб, правда, в войну, но, как он погиб, и где, Петрик толком не знал. Слушая друзей, он завидовал им и в конце концов не удержался от искушения, сказал:

— А мой дедушка Федор тоже... Его убили фашисты.. Он был совсем молодым, даже папа его не помнит...

И начал врать о подвигах своего дедушки. Этот выдуманный дедушка-герой так ему понравился, что Петрик и сам поверил в его существование.

Но вскоре он убедился, что у ложной славы ненадежные крылья. Это произошло в конце учебного года, незадолго перед летними каникулами. Лиля Ниловна, их учительница, однажды дала им не совсем обычное домашнее задание.

— Приближается годовщина Победы над фашистскими захватчиками, — сказала она. — У каждого из вас есть дедушки и бабушки. Так знайте: все они у вас герои! Да, да, герои, так как в свое время, когда им было столько же лет, сколько сейчас вашим отцам и мамам, они пережили самую страшную за всю историю человечества войну. И не только пережили, а и боролись, не щадя жизни. Кто оружием, а кто трудом содействовали победе, совершали беспримерные подвиги. Попросите их вспомнить свою боевую молодость. А в следующую субботу каждый расскажет нам о своих дедушках и бабушках.

В субботу в классе было по-праздничному шумно. Едва Лиля Ниловна переступила порог, как ей навстречу потянулись руки: каждый первым хотел рассказать о подвигах своих дедушек и бабушек.

Только Петрик Негода, который никогда ни в чем не любил быть последним, прятал свои руки под партой, а его глаза невесело поглядывали из-под нахмуренных бровей.

Лиля Ниловна заметила эту несвойственную мальчику отчужденность, подошла к нему:

— А что нам расскажет Негода?

Петрик поднялся, глухо сказал:

— Ничего...

Все ученики с удивлением уставились на него. Петрик хмурился, смущенно переступал с ноги на ногу, отводил глаза от товарищей, перед которыми совсем недавно хвастался своим дедом Федором, и этим еще больше разжигал их любопытство.

— Ну говори же!

— Ты же хвалился! — раздались голоса.

Петрик покраснел. Ему вдруг стало стыдно за свое недавнее вранье под плакучей вербой. Тогда слова о подвигах дедушки как-то легко, сами по себе слетали с губ. Но сейчас, в классе, перед учительницей... Нет, нет! Он не станет врать...

Да, Петрик знал, что его дедушку убили фашисты. Об этом он слышал, когда был еще совсем маленьким. Но за что? Как это случилось? Если бы родители были дома, может, что-нибудь и узнал бы от них. Но папа и мама — геологи и уже который год дома бывают только наездом, а старая, далекая родственница бабушка Ганна, с которой он сейчас живет, ничего толком не знает. Когда Петрик спросил ее об этом, она лишь подтвердила уже известное ему:

— Убили твоего деда... Убили, изверги, бедного Федора...

— Значит, он воевал!

— Да нет, детка, не воевал твой дед. Для войны он был негожий...

— Как же это? Не воевал, а убили? Может, вы его с кем-нибудь спутали?

— Вот так! — обиделась бабка Ганна. — Спутала, значит. Разве я не знаю, не помню Федора Негоду? Он же с моим покойным мужем, Грицьком, дружил, да еще и родня какая-то. Чуть ли не каждый день ходили один к другому — соседи ж мы были. И сейчас как живого вижу: молодой, с лица хоть и не красавец, а пригожий, как и ты, белочубый, со столярным карандашом за правым ухом. Когда ни пойдешь к нему, все, бывало, что-то мастерит... Одним словом, хороший, работящий был человек. А вот для войны негожий. Сколько помню — все перевальцем ходил, на обе ноги прихрамывал, даже больно было смотреть... Его еще ребенком в гражданскую заваруху махновская тачанка переехала на улице. Нутро, руки и голова остались исправные, а ноги покалечило...

— Так за что же тогда его убили? За что?

— Ой, деточка, разве ж те звери доискивались причины?.. Ненавидели они нас, за людей не считали, а больше от страха лютовали...

Бабка Ганна, вспомнив прошлое, заплакала, и Петрик ни о чем больше не стал ее расспрашивать. Да и что толку от тех расспросов? Сказано же, что дедушка «негожий» для войны, что его убили просто из ненависти. Так что нет у его дедушки Федора никаких подвигов, и нечем ему, Петрику, сейчас похвастаться перед всем классом.

— Ну, говори же! — зашумели ученики. — Воевал же твой дед, ты же рассказывал недавно...

— Нет! — крикнул Петрик.

Четвероклассники тут же притихли. Чтобы кто-то мог не воевать в ту самую страшную войну, как сказала Лиля Ниловна. Да разве такое могло быть?

— Негода неправду говорит! Он просто не любит выхваляться, — стали на защиту Петрика его верные друзья. — Дедушка его воевал, он у него герой…

— Нет! Нет!.. — сквозь слезы крикнул Петрик и выскочил из класса.

Ему было так стыдно за своего «негожего для войны» деда и за свое хвастовство перед друзьями, что он готов был провалиться сквозь землю. Конечно, теперь все станут над ним насмехаться. Нет, в школе появляться больше нельзя. Надо сегодня же сложить свои вещи в рюкзак, сказать бабушке Ганне, что их класс везут куда-то далеко на экскурсию, а самому уехать к родителям. Адрес у него есть. Станет жить с родителями в палатке, поступит там в какую-нибудь школу, где его никто не знает, и все будет хорошо.

Домой он вернулся под вечер. Переступил порог и увидел на столике в коридоре свой портфель. Но ведь он же оставил его в классе. Кто же принес?..

— Хорош, нечего сказать! — стала журить Петрика бабушка. — И от кого это ты такого норова набрался? Я в каждом письме хвалю тебя родителям, пишу, что ты почтительный, а ты вон каков! Где это видано — всю школу переполошил! Учительница твоя уже два раза прибегала. Чуть не плачет, бедная. Портфель вон твой принесла. Постыдился бы...

Петрик стоял посреди коридора, виновато смотрел себе под ноги и молчал. Он был уверен, что Лиля Ниловна не жаловалась на него, а доверчивая бабушка Ганна конечно же рассказала ей все домашние истории, в том числе и о негожем для войны дедушке Федоре.

— Иди на кухню обедать, — вздохнула бабушка Ганна.

Петрик был голодный и не стал отказываться. Ел молча, торопливо.

Вдруг раздался телефонный звонок.

— Беги, это снова твои звонари, — буркнула недовольно бабушка.

Но Петрик не двинулся с места. Тогда бабушка сама вышла в коридор, и Петрик услышал, как она кричала кому-то, будто глухому, в трубку, что все в порядке, что «скиталец уже дома». Возвратившись на кухню, она сказала:

— Я как следует и не разобрала, с кем говорила... Наверно, это была твоя учительница...

Петрик молчал. А бабка Ганна уже совсем миролюбиво стала говорить о понравившейся ей Лиле Ниловне:

— Намучилась она, бедная, сегодня с тобой... И на меня страху нагнала. Влетела неожиданно, будто пташка ударилась в окно. Вижу — портфель твой у нее в руках, у меня все и оборвалось. Нельзя, детка, пугать так людей, которые тебе добра желают. Да хотя б была для этого причина, пусть бы уж, а то, вишь, деда своего устыдился, не угодил, вишь, покойный — не герой... Не всем в героях ходить. Главное — хорошим человеком быть. А за своего деда ты можешь не стыдиться, ведь оно если вдуматься, то, может быть, и не каждому герою было бы под силу то, как повел себя покойный Федор Негода...

Эти слова сразу взбодрили Петрика. Он вдруг услышал, как за окном между ветвей старых тополей весело перекликаются скворцы. Увидел, как над крышами высотных домов снуют упругие, словно вырезанные из жести, ласточки, а в синей глубине неба клубится след от реактивного самолета, похожий на какой-то сказочный мост, позолоченный вечерним солнцем.

Петрик расправил плечи, поднял голову: он горел нетерпением скорее услышать то, чего до сего времени не знал о своем дедушке Федоре.

Бабка Ганна, вспоминая самый черный день в своей жизни, замерла у края стола.

...В тот день у них в семье случилось большое горе — умерла свекровь. Всю ночь боролась со смертью, хотела дождаться сына, чтобы в последний раз взглянуть на него.

Приходя в сознание, спрашивала: «Гриця все еще нет?» — и горестно смотрела на дверь.

Гриць где-то задерживался, Ганна нервничала: вон за Сулой второй уже день слышны выстрелы, а по селу то и дело снуют мотоциклы с немецкими автоматчиками, черными тенями носятся вооруженные полицаи на лошадях. Долго ли до беды.

Недавно из глиняных карьеров сбежало несколько пленных красноармейцев. Где они теперь? Ушли в партизаны, как те трое, которые позапрошлой ночью встретились у реки с Грицьком?..

Он не ввел их в хату, не сказал о них ни больной матери, ни ей, жене. Молча собрал кое-какие харчи и вышел. Ганна тихо пошла следом за ним. Когда спустилась к реке, увидела отплывающую от берега лодку и четыре фигуры в ней.

Ганна привыкла к ночным отлучкам Грицька. Догадывалась, что он связан с партизанами, но не заводила с ним разговора об этом. Раз муж сам ничего не говорит, значит, нечего ей приставать к нему с расспросами...

Мать так и не дождалась сына — умерла.

Тускло светила красноватым пламенем плошка. Испуганно дрожали на стенах черные тени. Печально серели занавешенные ряднинами окна.

Кто-то осторожно постучал в окно. Ганна кинулась в сени, открыла дверь — Гриць! Припала к нему, мокрому, холодному, пропахшему осенними плавнями.

Сняв кепку, он долго стоял с опущенной головой около мертвой матери, затем повернулся к Ганне и дрогнувшим голосом сказал:

— Схожу к Федору... Да и соседям надо показаться...

Да, без Федора Негоды им не обойтись: кроме него, некому в селе сделать гроб. И к соседям нужно заглянуть — пусть видят, что он дома...

На следующий день, после обеда, похоронная процессия вышла на улицу.

За гробом рядом с родственниками покойной шел и Федор Негода. Он тоже был далеким родственником, к тому же с детства дружил с Грицьком. Между ними никогда не было ни ссор, ни тайн. Вот разве что теперь Грицько почему-то скрывает от него свои ночные походы в плавни и в засульские леса...

На околице села, под глинистой кручей, неподалеку от кладбища, похоронную процессию догнали фашистские мотоциклисты в черных мундирах и конные полицаи. Приказали остановиться. Кто-то из сельчан вынес из хаты два табурета, на них поставили гроб.

Фельдфебель дулом автомата приподнял неприбитую крышку. Убедившись, что в гробу действительно лежит покойница, он скривился и приказал построиться отдельно женщинам и мужчинам.

Стал накрапывать дождь. Ежась от холода, фельдфебель и два полицая несколько раз прошли перед шеренгой мужчин. Искали «чужих» — беглецов из лагеря. Но все мужчины были «свои», сельчане. Тогда фельдфебель через переводчика угрожающе произнес: ему хорошо известно, что несколько лагерников нашли убежище в селе. Где они? Кто их приютил? Если через пять минут он не получит ответ, будут расстреляны десять человек.

Он посмотрел на часы, достал из кармана пачку сигарет, закурил.

Прошло пять минут. Пять долгих, мучительных минут. Никто не проронил ни слова. Фельдфебель и два полицая снова пошли вдоль шеренги мужчин.

— Ты!.. Ты!... — указывал гитлеровец пальцем на тех, кто помоложе и покрепче.

Их выхватывали из строя и отводили под глинистую кручу. Среди десятерых обреченных оказался и Грицько.

— Остальные могут идти дальше! — махнул рукой фельдфебель.

Но никто не трогался с места.

— Что случилось?! — закричал фашист. — Почему стоите?! Прочь!

Вдруг из толпы вышел Федор Негода.

— Отпустите этого человека, — кивнул он на Грицька. — Это же его мать хоронят. Понимаете, мать...

Фельдфебель, прищурившись, долго смотрел на Негоду, затем ухмыльнулся:

— Хорошо... Сына умершей я отпущу. Только мне нужно десять. Кто хочет заменить его?..

Мужчины опустили головы, молчали. И тогда Федор Негода, не сказав больше ни слова, шагнул к столпившимся односельчанам, обреченным на смерть. Грицько замахал руками: «Нет! Нет!..» Но двое гитлеровцев схватили его за плечи, вытолкнули из-под кручи на дорогу.

— Прочь! Прочь! Шне-е-ель! — закричал фельдфебель.

Когда похоронная процессия подошла к кладбищу, позади затрещали автоматные очереди...

Бабка Ганна умолкла. Вытерла передником слезы.

— Так что за деда Федора, детка, тебе не надо стыдиться, — вздохнула она. — Не его вина, что не в бою, как моему Грицьку, пришлось полечь. Не опозорил себя Федор Негода ни отступничеством, ни трусостью. Принять на себя чужую смерть не каждый отважится. Это, если хочешь знать, тоже геройство.

Солнце уже зашло, но его неугасимые лучи еще освещали небо. Они вспыхивали зарницами под облаками, золотили клубящийся след от реактивного самолета.

Петрик засмотрелся на этот сказочный поднебесный мост. Представил себя на нем. Вот он бежит все выше и выше. Горизонт ширится, расступается, и он видит далеко-далеко, видит папу, маму. Его тоже видят и папа, и мама, и Лиля Ниловна, и друзья-одноклассники. Они удивляются его смелости, переживают за него. А ему совсем не страшно...

Отзвук в горах

Сергей Шепиль остановился посреди крутой извилистой дороги, оглянулся на готические башни санатория. Стройные конические шпили, будто горные ели, хорошо вписывались в лесной ландшафт, прибавляли ему красоты. За придорожными кустами еле слышно лепетал ручеек, по стволу старого расколотого молниями бука прыгала непоседливая белка.

Сергей помнил, что вон там внизу, за густыми кронами деревьев, бурлит по камням мутная Латорица, а рядом с рекой находится автострада. Но сюда не долетал ни шум Латорицы, ни рокот моторов. Лишь изредка тишину нарушал сигнал голосистой сирены, и потом долго раскатывалось в горах эхо — будто перекликались между собой трубачи-олени.

Какое сказочное место сотворила щедрая природа для человека! Лесные поляны украсила яркими цветами, горные источники наполнила целительной силой, воздух — живительным ароматом. Да стоит лишь взглянуть на эту красоту — и ты уже почувствуешь себя бодрым, здоровым. А если пожить здесь хотя бы недельку, месяц — считай, стал бессмертным.

Сергею не повезло. Обидно, но об этом лучше не думать. И если б мог, не думал бы.

С трудом удерживаясь на крутизне, Сергей начал спускаться к автостраде.

Деревья наконец расступились, внизу заголубела вода Латорицы, а вон и до блеска накатанный асфальт. Такая дорога всегда умиротворяла Шепиля. Но сейчас...

Вдали из-за поворота показался автобус. Он то нырял в густую тень развесистых буков, то сверкал красными боками, вырываясь на солнечные участки трассы.

«Километров сто выжимает», — определил Сергей.

Он хорошо знал, как тяжело, а иной раз и опасно останавливать машину на такой большой скорости да еще на крутизне. И все же заспешил, выскочил на дорогу.

Водитель заметил человека с чемоданом, дал предостерегающий сигнал. Не может же он подбирать каждого, кому вздумается поднять руку. Его автобус дальнего следования, у него есть твердый график. До остановки не больше километра, курортник может добраться и пешком.

Он старался не смотреть на путника. Однако высокая худощавая фигура маячила впереди, словно дорожный знак. Требовала к себе внимания.

Каким-то необъяснимым чувством водитель угадал в Шепиле своего собрата-шофера и то, что с ним стряслась беда. Не зря говорят, что даже по тому, как стоит птица на земле, видно, что она рождена летать.

Скрипнули тормоза. Из-под тяжелых губастых шин брызнул мелкий гравий. Автобус сбавил скорость, но не остановился. Открылась передняя дверь.

Шепиль на ходу вскочил на подножку.

— Спасибо, товарищ.

В кабине наклеены цветные портреты космонавтов. Над ветровым стеклом табличка: «Водитель — Мирослав Иванович Василик».

«Культурно живет», — подумал Сергей о шофере.

В зеленоватой с накладными планками-погончиками сорочке, при галстуке, Мирослав и сам был похож на космонавта.

— Тебе в Ужгород? — спросил Василик.

— Да, в Ужгород.

— Шофер?

— Да.

— Откуда сам?

— Из Донбасса.

— Курортничал, значит... А какая у тебя машина?

— «МАЗ-200».

— Солидно. Садись, чего стоишь. — Василик взял форменную фуражку с сиденья, предназначенного для сменного водителя.

Шепиль сел.

— Что-то ты, дружище, на курортника не похож, — глянув на небритое, опечаленное лицо Шепиля, бросил Василик.

Сергей и в самом деле выглядел так, будто три дня без передышки сидел за рулем.

— Чего там не похож, — вымученно усмехнулся он. — Хватил здоровья полный кузов...

Они подъехали к автобусной станции. Водитель надел форменную фуражку и степенно, словно пилот после приземления, направился в диспетчерскую.

Пассажиры-мужчины вышли, задымили около автобуса сигаретами, женщины побежали к промтоварному киоску, и только Шепиль продолжал сидеть на своем месте.

— Так что там у тебя стряслось? — спросил Василик, возвратившись из диспетчерской.

Своему брату шоферу с грузовой Сергей рассказал бы сразу, а тут замялся: что ни говори, а Василик водитель высшего класса — интеллигенция...

— Нужны тебе чужие хлопоты...

— Чтобы очень — так нет. Просто привык к тому, что когда берешь пассажира, то берешь и его багаж, — скорее снисходительно, чем с обидой, сказал Василик.

Шепиль молча достал из кармана документы, нашел санаторную путевку, подал Мирославу.

Тот внимательно просмотрел ее.

— Ну и что? Путевка как путевка.

— И я так думал, когда позавчера выезжал из дома.

— Из дома? — удивился Василик. — Но ведь из дому тебе нужно было выехать почти месяц назад.

— Когда получил, тогда и выехал...

Шепиль провел рукой по небритому подбородку, смолк. Ему не хотелось обвинять того, кто допустил ошибку и написал в путевке не тот месяц. Он безжалостно корил только себя: почему не выяснил это дома?

Василик ничего больше не спрашивал. Ему и так все было понятно.

...У Сергея Шепиля больной желудок. Ему давно уже нужно было, как он шутил, «стать на капитальный ремонт», но все откладывал, думал: обойдется. Выезжая в рейс, брал с собой соду и ею спасался от изжоги. Однако вскоре и сода перестала помогать. Пришлось обратиться к врачам. Ему назначили санаторное лечение.

Долго ждал путевки. И вот три дня назад его сняли с рейса, вручили путевку, поспешно оформили отпуск. Он был так рад, что прочел в путевке только свою фамилию, кажется, глянул еще, есть ли печать. А чего там досматриваться: не на базаре же приобрел. К тому же выезжать — вечером. Надо успеть передать сменному водителю свой «МАЗ», попрощаться с друзьями, побыть какой-то час с семьей.

Странно, но едва путевка попала в руки Шепилю, как изжога тут же перестала мучить его. Пока добирался из Горловки до Закарпатья, ни разу не пил соды... Но теперь, на обратном пути, наверняка не обойтись без нее.

— Что ж тебе сказали в санатории? — спросил наконец Мирослав, возвращая путевку.

— Посоветовали ехать в Ужгород, в курортное управление. Только боюсь, что это ничего не даст...

Василик глянул на часы. И хотя до отправления автобуса оставалось еще десять минут, нажал с нетерпением на кнопку сирены, завел мотор...

Автобус мчал с такой скоростью, что даже привычный к быстрой езде Шепиль не успевал разглядеть цифры на километровых столбах. Он понимал: Василик так спешит ради него. Поможет это или нет, еще неизвестно, но Шепилю было приятно —тв любом случае он повезет теперь домой не только одну горечь...

В Ужгороде, не доезжая до автобусной станции, Мирослав притормозил перед двухэтажным зданием.

— Ну, дружище, приехали. Вот твое курортное управление. Иди воюй. Не помогут здесь — иди в обком профсоюза. Там забуксует — газуй в редакцию газеты. Нажимай на все педали. Шоферу не годится порожняком возвращаться из такого далекого рейса.

Они крепко пожали друг другу руки, словно давние друзья. Шепиль вышел из автобуса. Мирослав высунулся из окна, крикнул:

— Через три часа я еду во Львов! Может, успеешь...

На улице стояла июльская жара. Сквозь подошвы туфель чувствовалось тепло размякшего под палящим солнцем асфальта.

Позади, за поворотом, раздалась сирена автобуса. Сергей Шепиль отличил бы ее среди десятков других. Это на прощанье сигналил Мирослав, будто подталкивал его, побуждал к действию.

«Да уж пойду, друже, пойду. Всюду пойду», — улыбнулся Сергей.

И он ходил. Из одного учреждения в другое. Подолгу ожидал в приемных, обдумывал, как бы убедительнее объяснить происшедшее, а когда переступал порог кабинета, волновался, спешил высказать все сразу, будто ссыпал песок из кузова самосвала.

На беду Сергея, в городе в этот день проходило какое-то совещание и те, кто могли бы сказать свое веское слово, отсутствовали. Приходилось рассказывать заместителям или просто рядовым служащим, а они только сочувствовали и советовали прийти завтра.

Зашел он, как напутствовал его Мирослав, и в редакцию областной газеты. И был очень удивлен, когда журналисты сказали, что им уже известно о его беде, час назад звонил водитель автобуса с рейса «Львов — Ужгород» и поведал эту невеселую историю, просил помочь своему случайному пассажиру.

Сергея начали расспрашивать о жизни, о Донбассе. Он отвечал неохотно, сидел насупившись. Ему казалось, что дотошные журналисты от нечего делать просто смакуют чужую беду.

— Куда же мне, ребята, еще податься? — теряя терпение, произнес наконец Шепиль.

— Прежде всего сходите в парикмахерскую, — улыбнулся редактор. — Потом пообедайте, осмотрите наш город, а через час-полтора снова загляните сюда — возможно, что-то и прояснится.

В парикмахерскую он сходил, но от обеда пришлось отказаться. Начала мучить изжога. По привычке достал из кармана порошок соды, высыпал ее на пересохший язык, запил газированной водой.

Мимо проходила большая группа туристов. Пожилой гид в черной гуцульской шапке неторопливо рассказывал историю города.

— Ужгород, словно маяк, стоит на самом переднем краю Советской земли. Сейчас мы поднимемся вон на ту гору и увидим Чехословакию...

Сергей Шепиль пошел вслед за туристами.

Поросшая травой мостовая привела к старому кладбищу с полуразрушенными часовнями, с вросшими в землю склепами, с мраморными надгробиями. Но туристы здесь не остановились, пошли дальше. Вскоре дома и деревья расступились — впереди сверкнула суровой белизной арка траура.

— Перед вами, товарищи, памятник героям Великой Отечественной войны, — сказал гид, снимая шапку.

Около арки стояли обелиски погибшим офицерам, а перед ними на склоне горы, словно солдаты в строю, — шеренги гранитных монументов.

Сколько их?!

Вечная слава героям...

— ...Они первыми, тесня врага, дошли сюда, до переднего края Советской земли и стали здесь навеки, на виду у всего мира, — словно откуда-то издалека донесся до Шепиля голос гида.

...Ночью разразилась гроза. В горах грохотало и ревело так, что Сергей, проснувшись, долго не мог понять, где он и что происходит. Ему казалось, что он не в уютной палате, а в кабине своего «МАЗа», что вокруг ревут сотни мощных моторов, и даже слышно, как из кузова самосвала с грохотом падают каменные глыбы.

Новая вспышка молнии выхватила из тьмы спинку соседней кровати, лысую голову, большие загорелые руки поверх простыни и зеленую бутылку с минеральной водой на тумбочке.

— Наверно, война приснилась, как и мне? — раздался басовитый голос. — Воевал?

— Нет. Маленький был.

— А меня она, проклятая, за свадебным столом застала. Гости кричат: «Горько!» — а тут вбегает свояк со страшной вестью…

Сосед, переждав грохот грома, стал не спеша рассказывать, как ему под огнем орудий пришлось когда-то переправляться через Днепр.

Те места на Днепре были знакомы Шепилю. Несколько лет назад он, тогда еще совсем молодой, работал там на строительстве ГЭС. Память, наверное, на всю жизнь сохранит тот день и ночь, когда перекрывали проран.

Целые сутки шоферы не вылезали из кабин. Казалось, что руки срослись с баранкой, а ноги с педалями и что не в кузов, а на собственные плечи они брали многотонный груз, несли до прорана, сбрасывали в бурлящую воду и спешили за новым грузом...

Сергей не заметил, когда сосед уснул, а может, просто умолк, вспоминая что-то далекое.

За окном яростно бушевала гроза, тоскливо шумели ели, грохотал камнями горный поток.

«Не завидую тем, кто сейчас в дороге, — подумал Сергей и вспомнил товарищей по автопарку. — Завтра же с утра напишу им письмо».

Пожалел, что не может написать и Мирославу Василику. Забыл взять у него адрес. Но разве ему тогда до адреса было? Пришел он в себя только на солдатском кладбище. Забрался на самую вершину горы, глянул вокруг, и собственные неурядицы показались такими мелкими, ничтожными, что даже стыдно стало. Пришла уверенность, что все, как говорил редактор, прояснится.

И прояснилось. Все неприятности теперь позади. Впереди — блаженство, отдых.

Засыпая, снова вспомнил Мирослава: «Как он сказал?.. «Когда берешь пассажира, то берешь и его багаж...» А я вышел из автобуса, а свой багаж — свои хлопоты — оставил Мирославу. Завтра нужно забрать... Обязательно...»

Сергею казалось, что он только что сомкнул глаза, а уже пора вставать.

— Подъем! Подъем! — басил сосед по палате. Еще стройный, мускулистый, он стоял перед открытым окном и делал зарядку.

На небе ни одной тучки. Словно гроза и ливень приснились Сергею. Он не спешил вставать. Смотрел в окно любуясь голубым небом, далекими горными перевалами, прислушивался к разноголосому птичьему щебету.

В палату вошла дежурная сестра:

— Вы, больной, вчера вечером прибыли?

Начался осмотр, хождение по врачам...

Сергей все беспокойнее посматривал на часы. Наконец перед обедом выдалось свободное время. Наспех одевшись, он заторопился к воротам санатория.

— Куда это вы? — окликнула его во дворе сестра.

— Я должен встретить автобус из Львова. Вчера я ехал этим автобусом и забыл свой багаж... Нужно забрать.

Шепиль чуть ли не бегом спустился по крутому склону. Еще издали услышал шум Латорицы. Сегодня после дождя вода, пенистая и мутная, бушевала во всю свою силу, кипела, выблескивала под солнцем, словно тысячи быстрых, как молния, форелей.

Вдруг тишину пронзила знакомая сирена.

Сергей напрямик бросился к трассе. Из-за поворота вынырнул красный автобус. Ветровое стекло блестело в лучах солнца, и трудно было разглядеть, кто сидит за рулем. Но Шепилю казалось, что он отчетливо видит и форменную фуражку, и улыбку на обветренном лице Мирослава.

На этот раз Сергей не поднял руку. Он хорошо знал как тяжело останавливать машину на такой большой скорости, да еще на крутизне. К тому же Василик сегодня, наверное, опаздывает: не может быть, чтобы ночной ливень не натворил бед на трассе. Так что не следует задерживать человека. Пусть только увидит, убедится, что с его пассажиром все в порядке.

Однако автобус сбавил ход. Остановился. Из кабины высунулся Мирослав:

— Ну, друже, порядок?!

— Порядок.

Вот и весь разговор о вчерашних хлопотах. Да и что говорить о том, что миновало, как выбоина на дороге.

— Не размыло трассу? — спросил Шепиль.

— Там, за перевалом, дождя не было, а долину здорово прихватило. Ну, будь здоров, дружище. Молодчина, что вышел...

Автобус тронулся и вскоре исчез за поворотом.

Сергей не спешил возвращаться в санаторий. Еще чего-то ждал. И дождался.

Где-то далеко внизу зазвучала знакомая сирена.

Сергей слушал ее, словно чарующую музыку органа.

Живая трембита

От Ужгорода автобус мчался зеленым межгорьем к Яремче — вез туристов-«дикарей».

Семья Петриков села в автобус в Хусте, где у них была двухдневная остановка. Теперь собирались задержаться в Рахове и Ясинях. Так спланировали свой путь еще дома. Однако, миновав Виноградово, утомленный дорогой пятнадцатилетний сын Лесь неожиданно заупрямился, захотел ехать прямо до Яремчи. Уставшая и всегда стремившаяся к миру в семье Ксения Ивановна поддержала его. Отец был недоволен: он не любил, когда «семь пятниц на неделе». Но, чтобы не ссориться с женой и сыном, дал в конце концов свое согласие.

Все трое ехали молча. Каждый чувствовал себя обиженным. Дорога казалась скучной, утомительной.

Где-то на перегоне между Хустом и Буштиной на обочине дороги увидели пожилого гуцула. Он был в черной шляпе с пером, в шерстяной безрукавке, с увесистой палкой в правой руке и пустым мешком за плечами. Водитель сбавил скорость, открыл дверь.

— Гей, вуечку![2] — крикнул шофер, узнав Чеслава Трепету из Рахова. — Пожалейте ноги. Садитесь.

Гуцул не стал отказываться, но и не поблагодарил водителя. А за что он должен его благодарить? За то, что проедется с туристами? Какая невидаль... Наездился со всякими. На этой трассе Трепету знают почти все шоферы, и он мог с любым из них добраться до дома.

— Здоровеньки будьте, людоньки! — учтиво поздоровался старик, войдя в автобус и снимая с белой головы шляпу.

Туристы с удивлением посмотрели на него.

— Садитесь, вуечку, сюда, — сказал водитель и подал Трепете раскладное креслице.

— Ты мог бы меня и не сажать, — недовольно проворчал старик. — Пусть бы я шел пешком. Может, мне поговорить с собою нужно было...

Лесь прислушивался к каждому слову гуцула. От нового пассажира веяло мудрым спокойствием и достоинством.

Какое-то время водитель молча вел автобус по ухабистому участку дороги. Выехав на асфальт, спросил:

— Снова, вуечку, к сыновьям ходили?

— Так, Юстыме, до хлопцив... Отремонтировал немного их усадьбы...

Чеслав Трепета — высокий, сухощавый, словно выстоявшая под ветрами горная ель. И лицо у него какое-то немного разбойничье: скуластое, горбоносое, с цепкими глазами. Не зря его в молодости звали «опришком». Теперь уже не зовут: стар стал. Ни в любви, ни в разбое уже не заподозришь деда. Разве что взглядом или словом доймет кого. Вот и сейчас... Повернулся к пассажирам, стрельнул по ним орлиными глазами и громко сказал водителю:

— А ты, Юстыме, все лайдакив возишь?

— Да нет, вуечку, это не бездельники. Туристы.

— Лайдаки, — упрямо повторил гуцул. — Настоящие туристы каждый день пешком ходят по диким тропам. А эти мягкие креслица протирают да смотрят, что мельтешит за окнами. Лайдаки...

Туристы не придали значения словам гуцула. Один только Лесь отозвался:

— Пешком, дедушка, далеко не уйдешь.

— А тебе много нужно, горе мое? Ты знаешь, сколько тебе нужно? Может, думаешь весь свет обойти? Все дороги потоптать?..

— А почему бы и нет?

— Зачем, горе мое? Все это пустое... У нас в горах говорят: зрячему и узкой тропинки достаточно, а слепой и на большой столбовой дороге заблудится.

Лесь хотел возразить деду, но отец сердито глянул на него, и он умолк.

Водитель включил приемник. Автобус заполнила веселая музыка.

— О, то есть келушари! — обрадовался Трепета и расправил под шерстяной безрукавкой плечи. — Слышишь, Юстыме, это же келушари! — Старик повернулся к Лесю и пояснил: — Келушари — это как наша тропотянка... Ты знаешь нашу тропотянку?

— Нет.

— Эх, горе мое! Так ты, наверно, и живого голоса флояры и трембиты не слышал? Зачем же тогда зря по свету ездишь? Или, может, тебя отец таскает за собой?

Гуцул осуждающе отвернулся, умолк.

От Тячева автобус ехал вдоль самой границы, по правому берегу быстрой Тисы. По ту сторону реки была Румыния. Пассажиры прильнули к окнам.

В Солотвино туристы покинули автобус, столпились у плетня, стали рассматривать контрольно-следовую полосу. Один лишь Трепета продолжал сидеть на своем месте, но в Великом Бычкове и он вышел из автобуса.

За узкой прибрежной полосой зарослей текла нейтральная Тиса. Обмелела без дождей горная река, но все так же весело шумела, бурлила на камнях.

К Трепете подошел Лесь:

— А вам, дедушка, приходилось бывать там?

— Там? — гуцул посмотрел за Тису. — Да, я был в том краю.

В синей вышине неба, обрамленной горами, показались два аиста. Птицы беспрепятственно пересекли границу и неторопливо приземлились по ту сторону Тисы.

— Эх, были бы крылья! — Лесь тряхнул шаткий плетень.

— Не дурачься! — строго одернул Василий Артемович сына.

Но Лесь, будто не слыша его слов, нагнулся, взял камень и швырнул его на другой берег Тисы.

— Келушари! — радостно выкрикнул он понравившееся ему слово.

— Сильную имеешь руку, — похвалил его Трепета.

Чувствовалось, что этот хлопец, несовершеннолетний «лайдак», понравился старому гуцулу.

Остаток дороги до самого Рахова Трепета молчал. Наверное, вспомнил своих сыновей-двойняшек, когда они были вот такими же, как Лесь, безусыми юнцами, или видел себя молодым и дерзким, не знавшим удержу ни в чем. Когда-то и ему хотелось обойти весь свет, потоптать все дороги. За время своей бурной молодости он побывал не только в Румынии и не только келушари танцевали его ноги. А спроси его, изведал ли он счастье, постиг ли то, чего хотел? Скажет неопределенно: «Зрячему и узкой тропинки достаточно, а слепой и на большой столбовой дороге заблудится». И непонятно: кем же он считает себя сам — зрячим или слепым.

В Рахове Чеслав Трепета почтительно попрощался со всеми, пожелал хорошей дороги и вышел из автобуса. Подойдя к окну, около которого сидел Лесь, сказал:

— Будь здоровым и счастливым, горе мое.

Не оглядываясь, он степенно зашагал от автобусной остановки. Лесь даже не успел поблагодарить его за добрые слова.

Перейдя мост, Трепета повернул налево, остановился перед памятником Олексы Борканюка, снял шляпу и на какое-то мгновение замер в безмолвной почтительности. Затем, не надевая шляпы, подошел к каменной церквушке, подал нищему милостыню, перекрестился и исчез в темном дверном проеме церкви, словно в пещере.

Лесь, наблюдавший за стариком из автобуса, заерзал в кресле.

— Давайте остановимся и в Рахове, и в Ясинях, — сказал он робко. — Кто знает, когда мы еще сюда приедем...

Мать с отцом переглянулись, пожали недоуменно плечами.

— Ладно, будь по-твоему, — вздохнул Василий Артемович. — И в самом деле, придется ли еще когда-нибудь полюбоваться такой красотой.

...Лесь чувствовал себя настоящим туристом. За плечами рюкзак, в правой руке, как и у Трепеты, палка, на голове — гуцульская шляпа, приобретенная в Хусте.

— Папа, а кто такой Олекса Борканюк? — спросил он, когда поравнялись с памятником.

— Герой, такой же, как, скажем, Ковпак.

— Его фашисты убили?

— Венгерские фашисты-хортовцы.

— Вся земля в памятниках, вся земля в могилах, — горестно вздохнула Ксения Ивановна.

Над раховской котловиной нависло темное облако. Упали первые капли дождя. Нужно было думать об убежище.

В гостинице Петрикам не повезло: отдельные номера были заняты. Им предложили поселиться в разных комнатах. Ксения Ивановна сразу же сникла. Во Львове, Ужгороде, Мукачеве и даже в Хусте у них всегда был отдельный номер со всеми удобствами. А тут — на́ тебе...

— Я могу дать вам адрес одного хорошего хозяина, — сказала девушка-администратор. — Это совсем близко. Там вам будет удобно. Не пожалеете.

Дождь лишь немного поморосил и кончился. Стояла теплая предвечерняя пора.

Петрики быстро добрались до нужного им дома, вошли во двор. Усадьба прижималась к горной крутизне. Дом, хлев — все было добротное, хотя и деревянное. Пахло живицей, сеном, овечьей шерстью. За высоким дощатым забором шумела Тиса.

Петриков никто не встретил. Василий Артемович толкнул дверь, и она с тихим скрипом открылась.

— Есть ли кто дома? — крикнул он.

Никто не отозвался.

Петрики присели на топчан, который стоял на длинной, во всю стену, веранде. За все время путешествия по Закарпатью они впервые почувствовали себя так, будто после долгих странствий наконец-то очутились дома. Все казалось им родным, только немного забытым.

Вскоре появился хозяин. Это был Чеслав Трепета.

— Что за люди? Не ограбить ли намерились? — пошутил он и развел руками. — Йой, боженьку, кабы ж то я ведал, что вам нужен ночлег, разве ж я не привел бы вас к себе сразу... Прошу в хату. С дороги вам нужен отдых. А я еще похлопочу. Слышите, как тоскливо трубит Тиса? Это перед большой водой. Река всегда предвещает, когда в горах собирается дождь. Так что я должен перетащить сено с горы под навес.

Трепета завел Петриков в просторную светлицу. У Леся загорелись глаза. Это же настоящий музей!

У глухой стены на длинной, через всю комнату, жерди висели шерстяные коврики, разукрашенные сардаки, старинные пояса... Все это сохранилось от дедов-прадедов и давно пережило своих хозяев. На громоздком, похожем на небольшой контейнер шкафу, на треугольном столике под божницей, на подоконниках — всюду стояли резные деревянные изделия, расписанные глиняные горшки, топорики, дудки-флояры. В темном углу божницы столпились святые, нарисованные на тесаных досках без оправы. На иконах — ни цветов, ни рушников. Но окна были обрамлены яркими вышитыми рушниками — почтение и уважение солнцу, свету. Около божницы стояла высокая, почти под потолок, белокорая трембита. Только электрическая лампочка над столом и радиоприемник на старенькой скамеечке говорили о сегодняшнем дне, делали светлицу современной.

Лесь засмотрелся на трембиту.

— Вот управлюсь с сеном — погудим, — сказал хозяин. — Я когда-то был файным трубачом... И сыновей научил...

Лесю не терпелось поскорее услышать эту живую, как сказал старый гуцул, трембиту. Он закрыл глаза и увидел Трепету и его сыновей. Стоят посреди двора с поднятыми к небу большими трембитами и трубят, трубят. Солнечными лучами далеко-далеко до самых гор летит жалобный женский стон...

— Давайте я помогу вам перенести сено, — обратился Лесь к старику.

— Зачем тебе утомляться, горе мое? Пока сползешь с крутизны под тяжестью, так и хребтина треснет.

— Ну что вы. Мы и в самом деле вам поможем, — сказал Василий Артемович.

— Йой, людоньки! Разве я нанимал вас для работы! Срам от соседей будет.

— Ничего, ничего. Нам даже полезно размяться. Целыми днями баклуши бьем, — улыбнулся Василий Артемович.

— Ну, тогда снимайте свои тендиты и одевайте мои полотняные кошулечкы. — Трепета достал из шкафа две белых, как березовая кора, сорочки. — Не брезгуйте. Это чистые кошулечкы, ненадеванные.

Вскоре старый гуцул повел своих помощников на кручу. Все трое были в белых сорочках, простоволосые, с ряднами на плечах.

Из-за леса с верховья Тисы на Раховскую котловину наползали черные тучи.

Чеслав Трепета охапками складывал сено на раскинутое рядно, стягивал в узел, взваливал душистую тяжесть на плечи и шлепал босыми ногами по горячим камням к дому.

Лесь не отставал от хозяина, старался во всем подражать ему. Даже разулся. А вот дородный Василий Артемович после третьего захода уже еле держался на ногах. Но передохнуть стеснялся. Нет, не смог бы он вот так работать день за днем, год за годом. Что-нибудь изобрел бы, чтобы не тащить на себе этот груз.

— Сколько же вам, Чеслав Олексович, лет? — поинтересовался он, сбросив очередную охапку сена под навес.

— Наступающим летом должно бы исполниться восемь десятков.

Василий Артемович заметил, что Трепета почему-то не сказал «исполнится», а сказал «должно бы исполниться».

— А вы еще хоть куда.

— Да колупаюсь кое-как.

— А где ваша семья?

— Йой, человече... Сейчас такие времена пошли... Запанствовала моя семья, запанствовала... Хозяйка в горах роскошничает, курорт себе там нашла, а сыновья мои на новые усадьбы подались... Так что должен я теперь один хребет гнуть.

...С сеном успели управиться до дождя. И хотя усталость валила с ног, Трепета не забыл своего обещания. Вынес из дома трембиту, подозвал Леся:

— Айда наверх. Там звончее будет.

Они взобрались на крутой уступ. Внизу, вытянувшись вдоль Тисы, раскинулся Рахов. Тучи уже закрыли вершины гор.

Трепета поднял к потемневшему небу белый ствол трембиты.

— Слушай, хозяйка моя! Слушайте, сыны мои! До вас трембитаю!..

И затрубил, застонал, отдавая всего себя белокорой трембите. Вдруг покачнулся, начал приседать на теплые камни.

— Не бойся, это еще не смерть моя, — сказал испугавшемуся Лесю. — Вот упадет дождь — и я подымусь...

И упал дождь. И поднялся старый гуцул и стал осторожно спускаться с горы, словно с неба.

Когда разразился настоящий ливень, хозяин и Петрики уже сидели за столом, ели домашнюю солонину, картошку в мундире и запивали холодным кислым молоком.

— Сам пан бог послал мне вас, — сказал Трепета, посыпая горячую картошку солью. — Один бы я не управился с сеном. Погнило бы, и мекала бы на меня моя скотинка...

Три дня не утихал дождь. Тиса неистовствовала: грохотала камнями, волокла тяжелые колоды, ветвистые ели и разрывала ими глинистые берега, сотрясала мосты.

Чеслав Трепета как мог занимал гостей. То рассказывал о своей молодости, о своих путешествиях по белому свету, то играл на флояре. И все сокрушенно поглядывал в окно на небо, будто не Петрикам, а ему самому непогода оборвала приятное путешествие.

...На третий день после обеда Петрики, несмотря на дождь, решили ехать дальше.

Трепета добыл у соседей для них три зонтика. Сам до автобусной остановки шел сбоку, не прячась от дождя.

Когда усадил Петриков в автобус, вынул из-за пазухи флояру, протянул Лесю:

— Возьми на память, горе мое... Это не магазинная — сам вырезал.

Из диспетчерской выбежал водитель. Это был тот самый Юстим, с которым Петрики ехали до Рахова.

— Ты ж, Юстыме, береги моих, — сказал ему Трепета.

— Да уж поберегу, вуечку, поберегу.

...Всю дорогу Юстим был внимателен к Петрикам, следил, не заливает ли их из окон дождем, при каждом удобном случае заговаривал, развлекал, а Леся усадил около себя, на раскладном креслице.

— У хорошего хозяина были. Теперь мало таких осталось. Сколько он доброго сделал за свой век! Все ему удавалось. Видели его усадьбу? Видели его сокровища?.. Жаль, что некому это наследство передать. Давно осиротел вуйко. Горе ему, одинокому...

Лесь удивленно посмотрел на водителя:

— Но ведь у него есть жена, сыновья?

— Это он так говорил?

— Да.

— Э-э, он всем говорит о них как о живых. А они погибли еще в войну. Хозяйку застрелили в горах, когда она к Борканюковым хлопцам ходила с вестями, а сыновей-партизан хортовцы посекли под Хустом саблями. Да так посекли, что нельзя было узнать. Там и похоронили их в братской могиле... Вот вуйко летом и зимой каждый месяц и ездит теперь туда, ремонтирует, как он говорит, усадьбы своим хлопцам...

Над горами ударил гром, по долине покатилось эхо. А Лесю казалось, что это стонет живая трембита старого гуцула.

Буки-братья (Карпатские этюды)

I

Хозяева и гости сидели за накрытым столом под терпко пахнущим грецким орехом. Верхушка развесистого дерева еще освещалась лучами заходящего солнца, а под широколистными ветвями уже сгущались сумерки.

Молодая симпатичная Люся Иордан, прилетевшая час назад вместе с мужем из Киева в это предгорное местечко, чтобы завтра отправиться в поход по Карпатам, артистично жестикулируя красивыми выхоленными руками, убедительно, будто делилась собственным опытом, пересказывала женщинам вычитанные из польского журнала правила, как надо ухаживать за детьми и воспитывать их. На журнал она конечно же не ссылалась.

Люсю благосклонно слушали, хотя все хорошо знали, что собственного материнского опыта у нее нет никакого. Матерью она, правда, стала еще в студенческие годы, но сын Юрасик, как только у него прорезались первые зубки, перешел в бабушкины руки и воспитывается у нее без всяких журнальных предписаний. Однако милой говорунье никто об этом не напоминал, никто ее не укорял.

Мужчины вели разговор о завтрашнем походе в Карпаты. Он протекал более оживленно, чем у женщин. Они спорили, каждый отстаивал свое мнение.

Роман Иордан, молодой врач и заядлый турист, предлагал пойти по нехоженым дорогам — без гидов и путеводителей.

Хозяин дома, пятидесятишестилетний Прокоп Шуляк, бывший партизан-ковпаковец, считал, что если уж зятю Олексе и его приятелю Иордану захотелось десяток дней походить с женами по горам, то нечего слоняться окольными путями. Единственный, по его мнению, заслуживающий внимания маршрут — это партизанские пути-дороги. Ими и он бы еще раз прошелся, вспомнил бы свою боевую молодость.

— Так ли я говорю, сват? — повернул он голову к Касьяну Марковичу Тернюку, своему ровеснику, в прошлом тоже фронтовику, а теперь учителю.

— Каждому, Прокоп Давыдович, не безразличны дороги, которые прошагал, — уклончиво ответил Тернюк. — Нам с вами свои, а им — свои.

Его сын, Олекса, одобрительно усмехнулся в отпущенную на лето бороду.

Прокоп Шуляк перехватил усмешку зятя, решил поддеть его.

— Какие там у них дороги?.. Им еще не грех походить нашими. А вам, сват, не стоило бы подпрягаться к ним. Или, может быть, и вам захотелось нехоженых дорог?

И тут Касьян Маркович неожиданно для всех сказал:

— Не скрою: если бы они приняли меня в свою компанию, то я с радостью тоже пошел бы в поход. Я же еще никогда по-настоящему не был в горах...

Прокоп Давыдович воспринял его слова как шутку. Олекса Тернюк искренне обрадовался желанию отца. Роман Иордан отнесся к намерению учителя предвзято: ему, опытному путешественнику, казалось, что для пожилого Касьяна Марковича дорога по горам может оказаться непосильной. Он не сказал об этом вслух, но учитель интуитивно угадал его опасение. Импульсивная и компанейская Люся в бурном восторге заявила: «Это же здорово!» — но, заметив на лице мужа кисловатую усмешку, примолкла. Валя, жена Олексы, почувствовала вдруг себя виноватой: как же это ни ей, ни Олексе не пришло до сих пор в голову пригласить отца в поход? Ведь он уже не раз в разговорах высказывал сожаление, что никогда не был в горах. Жене Касьяна Марковича Марине не очень-то хотелось отпускать мужа, но, защищая его престиж, она, когда присутствующие пожелали услышать ее мнение, сказала:

— Если человеку хочется, пусть идет...

Это и решило дело.

— Ну, сват, давайте выпьем за ваш поход, — сказал Шуляк и сердито стукнул своей рюмкой о рюмку Тернюка. — Хотя, откровенно говоря, я толком не пойму: для чего вам те горы?! Ну, когда уж вам так крайне хочется — идите, идите... Выпьем же!

Все выпили. Только Роман Иордан чокнулся со всеми рюмкой, подержал ее в руке и полную поставил на стол.

— Я перед походом никогда не пью, — сказал он. — И вам, Касьян Маркович, не следовало бы, если вы не передумали идти с нами.

Щуплый, небольшого роста, похожий на мальчишку Иордан раздражал захмелевшего хозяина нескрываемым стремлением уже здесь, за столом, взять руководство над завтрашними спутниками. Ну, над зятем — ладно: Олекса только что закончил медицинский институт, и Роман обещал устроить его к себе в клинику. А по какому праву он командует сватом? То, что Иордан хорошо оперирует своих пациентов, не причина для того, чтобы заноситься. Сват — заслуженный учитель, а он, Прокоп Шуляк, — старший электротехник всего санаторного комплекса, у него, можно сказать, в руках выключатель от здоровья сотен больных. Но ни он, ни сват не бравируют этим, не поучают, как себя держать за столом. Однако брать под защиту свата не стал. Только сердился, что тот, приехав погостить, надумал вдруг идти в горы. Хотя стоит ли осуждать его. Человек всю жизнь прожил в степи, по морю плавал, за облаками летал, а горной крутизны еще ни разу не изведал. А ведь к ним обоим уже приближается та невеселая пора, когда можно будет идти только вниз, а вверх — разве что глазами.

Сваты закурили, выбрались из-за стола, пошли в сад.

Вечерело. В курортном парке играла музыка. Неподалеку за деревьями прогромыхала электричка. Около пруда кто-то выстрелил из ракетницы, красный мигающий огонек долго змеился вверх, а потом так же долго падал в потускневшем небе.

— Оно, может, и не следовало бы мне идти в горы, — вздохнул Тернюк.

— Да чего там, сват. Следует. Если, говоришь, никогда не был в горах — следует.

— А и в самом деле не был. В войну мы, правда, перевалили через Судетские или Рудные горы, но ехали на машинах, к тому же ночью...

Они присели на лавочку, начали рассказывать друг другу боевые эпизоды, кто где воевал...

Вернулись в дом, когда уже совсем стемнело.

В просторной, ярко освещенной прихожей Иордан и Олекса упаковывали рюкзаки. Касьян Маркович пересчитал — пять. Значит, есть и для него!.. Значит, он все же идет в горы! Но, чтобы окончательно убедиться в этом, спросил:

— А где ж мой?

— Вон тот, — показал Олекса на рюкзак, стоявший в углу. — Подыми, не тяжеловат ли?

— Пусть будет как у всех. У меня еще хватит силенок.

— Будет, папа, как у всех. Иди отдыхай.

Марина при свете настольной лампы штопала шерстяные носки. Лицо было затемнено. «Это она специально выключила верхний свет, чтобы лицо не выдало, как ей не хочется отпускать меня в горы», — подумал Касьян Маркович.

Ему стало жаль жену. Он понимал ее настроение.

— Береги ноги и поясницу от сквозняков, — буркнула жена.

— Какие там сквозняки?

— Ну, от ветра... И ночами, смотри, не перемерзай...

Марине хотелось предостеречь мужа от всех опасностей. Она была недовольна его затеей. В его ли годах карабкаться в горы? К тому же всю зиму нездоровилось: то почки беспокоили, то травмированная еще в войну нога, то проклятый радикулит. Что поделаешь — годы... Марина их тоже на себе чувствует: пока взберется на четвертый этаж, сердце гудит как колокол. Муж, правда, на сердце не жалуется, но и оно отслужило у него уже полвека, об этом тоже не следует забывать...

Когда Касьян Маркович улегся в постель, в комнату вошел Олекса. Принес походную одежку и обувь.

Статный, плечистый, бородатый, он казался ему сказочным богатырем. И Касьян Маркович невольно почувствовал себя рядом с сыном совсем беспомощным. Вот о нем все заботятся, снаряжают, предостерегают, дают советы — как маленькому. Как маленькому?.. А может, как старому, на которого уже нельзя положиться?..

— Не переживай, сынок. Я не подведу...

— Знаю, папа. Через пять часов выходим. Не проспать бы.

— Не беспокойся. Я не просплю.

— Только не буди среди ночи, как бывало, — улыбнулся Олекса.

Это он вспомнил давнее. Во время летних каникул, в выходные дни они часто ездили с отцом на велосипедах к Днепру на рыбалку. Отец никогда не просыпал раннего клева. Поднимался почти среди ночи и тормошил его, спящего: «Подъем! Вставай, лежебока!» Боже, как не хотелось тогда вставать!..

— Спокойной ночи, папа...

— Спокойной ночи, сынок...

Касьян Маркович лежал с закрытыми глазами и думал о горах. Надо же, прожил, считай, жизнь, а на вершины гор смотрел только снизу... Хотя нет, один раз ему все же пришлось перевалить через горы. Это было в самом конце войны, в ночь с восьмого на девятое мая...

Танковая бригада 1-го Украинского фронта, в которой он служил, после беспрерывных тяжелых боев остановилась севернее Дрездена, на западном берегу Эльбы.

Мутная река несла раздувшиеся трупы в немецких мундирах, земля содрогалась от взрывов, но на обгорелом скелете рейхстага уже целую неделю развевался красный победный флаг.

Они ждали объявления о конце войны...

Но в ночь с восьмого на девятое мая снова прозвучала команда:

— По машинам!

Их бригаду бросили на помощь восставшей Праге. В ту ночь Касьян Тернюк и перевалил через горы. Были это Судетские или Рудные горы (они соседствуют), он точно не знает и до сих пор. Сразу не поинтересовался, а потом после победы этот эпизод просто затерялся в вихре послевоенной жизни.

Он только помнил, что тогда стояла теплая лунная ночь. Горы, поросшие буковыми лесами, гремели неутихающим эхом железного потока, который катился не сверху, а вверх. Дорога поднималась все выше и выше. Когда выскочили на перевал, перед глазами в серебристом мареве замаячили горные вершины, далеко внизу в долине, неясно, как сквозь прозрачные, но глубокие воды, просматривались притихшие, без единого огонька села и городки. Горные ручьи отражали лунный свет, и казалось, что это не вода падает с крутизны, а тянутся вниз извилистые тропы, выложенные белым блестящим кафелем... Все это мелькнуло перед глазами мимолетным видением и тут же исчезло: все снова заслонили леса...

«Интересно, какие же это все-таки были горы: Судетские или Рудные?» — уже засыпая, подумал Касьян Маркович.

II

Их поход должен был начаться от Торуня. Не от того древнего польского города Торуня на Висле, где родился великий Коперник, а от небольшого горного селения в Карпатах около мелководной речки Рика, вдоль которой стелется автомагистраль на Межгорье.

До Торуня они планировали добраться рейсовым автобусом — львовским или стрыйским. В худшем случае — попутными машинами.

...К автобусной станции их провожала жена Касьяна Марковича Марина и Прокоп Давыдович Шуляк.

Роман с Люсей, привычно согнувшись под набитыми рюкзаками, сразу же взяли походный темп. Касьян Маркович и Прокоп Давыдович шли следом за ними. Марина с сыном и невесткой немного отстали.

— Вы ж там жалейте отца, — вздохнула Марина. — Не забывайте, что ему не двадцать. Ну, вот... у меня уже и одышка... — Она остановилась, виновато усмехнулась.

— Вы не тревожьтесь за Касьяна Марковича, он у вас герой, — начала успокаивать ее невестка. — Ничего с ним не случится. Смотрите здесь за нашим сынулей, а то это такая шкода — жуть! Следите, чтобы Костик не пил воды из того крана, что в саду для поливки. Насосется еще холодной, и будет болеть горло...

— Костика я уберегу, но и вы там все берегите себя. — Марина издали следила за мужем. С рюкзаком за плечами, обряженный во все чужое, он был неузнаваем. — Может, в дороге будет удобный случай, то напишите открытку.

Слова матери звучали для Олексы как привычное с детства напутствие в дорогу. Тому, кто остается дома, почему-то всегда кажется, что он в полной безопасности, а вот отъезжающим нужно всего остерегаться. Олексу не пугала дорога. Не боялся он и за отца. Смутила усталость матери. Правда, это тоже было привычным: мать всегда утомляла быстрая ходьба и самые малые подъемы.

Распустив веер водяных струй, посреди улицы проехала поливочная машина. На мокром асфальте, как в тихой реке, отразилось зарозовевшее на востоке небо, ветви придорожных деревьев, еще сонные дома с закрытыми окнами. Чистая, безлюдная улица наполнилась свежестью, ароматом скошенной травы, нежным запахом ночной маттиолы. Казалось, в такое погожее утро ничто не способно огорчить человека.

А между тем туристов уже на станции подстерегали первые неприятности: львовский автобус прибыл, скоро должен отправиться на Межгорье, но в нем не было ни одного свободного места.

— Мы будем стоять! — крикнул Иордан водителю.

Тот пожал плечами: мол, я не против, но есть старше меня, обращайтесь к ним.

Диспетчер, молодая женщина в белой кофточке, с красной повязкой на левой руке, была доброжелательно неумолима:

— Ждите, мои золотые, ждите. Скоро придет другой автобус. Там будете иметь плацкарту.

— Не нужно нам плацкарта. Посадите в этот автобус, — сказал Касьян Маркович, рассчитывая своим внушительным видом произвести впечатление.

— Йой, это невозможно, — покачала головой диспетчер, увидев в автобусе дорожного ревизора. — Как я вас посажу, если там сполна, даже есть лишние... Я же не имею права принудить водителя.

— Водитель возьмет, — уверенно произнес Иордан.

— Да, возьмет, когда я скажу. Должен взять. Но я, золотые мои, не скажу. И не добивайтесь.

— Почему же?

— Какие вы любопытные, — засмеялась диспетчер. — Не скажу, и все.

Она только что сменила напарницу и еще была в хорошем настроении, а может, и вообще имела веселый характер.

Вскоре пришел другой автобус. И снова — ни одного свободного места.

— Вот какая ваша обещанная плацкарта? — упрекнул Касьян Маркович диспетчера.

Женщина не обиделась. Она оставалась все такой же неизменно доброжелательной и вся просто светилась под утренним солнцем.

— Это я так всем говорю, — доверчиво призналась. — Не думайте, что только вам. Я не люблю печалить людей. Какая мне от этого радость?.. И вам, думаю, легче было провести эти полчаса в покое и надежде. А скажи вам правду, вы бы, золотые мои, и сами бесновались, и из меня вытрясли бы душу. Не так ли? Ну, идите уж, садитесь, не то и этот поедет без вас. Скажите водителю, что я ничего не вижу, ничего не знаю, что я отвернулась.

Она непринужденно засмеялась и, переглянувшись с водителем, действительно отвернулась.

Первой в автобус вошла какая-то по-праздничному одетая женщина.

— Ну так как, возьмем этих людей или не возьмем? — обратился водитель к пассажирам, будто и в самом деле считался с их мнением.

Кто же откажется быть соучастником добрых дел?

— Возьмем! — раздались голоса.

Пока размещали вдоль прохода рюкзаки, автобус отошел. Касьян Маркович не успел даже попрощаться ни с женой, ни со сватом и теперь укорял себя. Марина, конечно, не обидится, но это опечалит ее, прибавит суеверной тревоги на все время его похода.

— Сразу видно, что в одиночку вы путешествуете не часто, — тихо сказала по-праздничному одетая женщина, которая первой вошла в автобус.

Тернюк удивленно посмотрел на нее. Нет, женщина не смеялась. Казалось, даже сочувствовала, видя его озабоченность.

— Это правда. Мы с женой всегда и всюду вместе, — сказал он. — А как вы догадались?

— Люди говорят: кто не любит сидеть дома с женой, тот охотно с ней прощается. И делать это никогда не забывает.

— Очень может быть, — вздохнул Касьян Маркович. — Очень может быть... Хорошо подмечено. Я как-то не задумывался над этим.

— А это не мое открытие. Так говорят люди, — то ли извиняясь, то ли оправдываясь, пожала плечами женщина.

«Интересно, кем она работает? Учителем? Нет, своих коллег я распознаю безошибочно. Вот занимать какую-то руководящую должность районного масштаба эта женщина могла бы. Только, наверное, тоже нет. Ей не хватает присущей для руководителя твердости, властности. И потом, эта не магазинная, а домашней работы вышитая кофта. И в глазах какая-то детская восторженность...»

— А вы, наверное, учитель? — прервала его мысли женщина.

— Угадали.

— И, наверное, издалека?

— Из Донбасса.

— Да, да, я сразу заметила, что вы учитель и издалека... В школьные годы я тоже мечтала стать учительницей. А потом пришлось по душе другое. Каждому что-то одно милее всего.

— И кто же вы? Думаю, что не врач.

— Конечно нет. Для такой работы я очень жалостливая. Какой бы из меня был врач? Разве что сестра милосердия. Я — агроном. А вы, значит, приехали посмотреть наши края? И, наверное, впервые здесь?.. Ну, и как вам?

— Хорошо.

— Ой, как хорошо! Не знаю, как вам, а мне здесь милей всего. Собственно, не совсем здесь, а дальше — в горах!

— Вы где-то там живете?

— Если бы, добрый человек... Я только родилась там, росла до десяти лет, а потом началась война — погнала нас на восток. Отец мой еще до воссоединения был коммунистом — нельзя было и нам с мамой оставаться здесь на верную смерть. Потом, после войны, мы все же возвратились сюда, но уже без отца. Он погиб на фронте... Мы с мамой, конечно, бедствовали, как и все в то время, но выжили. Государство помогало, родственники. Со временем меня взял дядя в Харьков. Там я училась, окончила школу, институт, там и вышла замуж. А на работу нас послали на Херсонщину... Здесь же у меня мать и сестры...

Автобус давно уже выехал за околицу курортного местечка, миновал дубовый лес и теперь мчал открытым межгорьем. Впереди в сизом утреннем тумане виднелись величавые далекие горы.

— Вот они! — воскликнула агроном и по-приятельски коснулась рукой плеча Тернюка. — Вон они, мои родные!

Олекса и Валя переглянулись, удивляясь такому неожиданному знакомству.

Роман Иордан, сняв очки и щурясь от яркого солнца, смотрел в окно. Ему хотелось курить, а еще больше хотелось поскорее добраться до Торуня. Люся сидела рядом с ним на рюкзаке с закрытыми глазами. Время от времени она доставала из кармана рюкзака печенье и с аппетитом хрустела им.

Автобус катился еще по равнине, но горы были уже недалеко. Можно было даже рассмотреть черные полосы ущелий.

— Вы, наверное, часто здесь гостите? — спросил Касьян Маркович агронома.

— Если бы, добрый человек. К сожалению, нет, — охотно отозвалась попутчица. — Далеко не часто. И то больше — зимой, когда земля отпускает агронома от себя. — Она помолчала, неизвестно чему усмехнулась. — Этим летом за многие годы впервые... И то благодаря болезни. Лечусь я здесь. А сейчас отпросилась у врачей на субботу и воскресенье. Посмотрю вот на родные горы в зеленом убранстве — может, быстрее выздоровею. Они ж мои доктора, они ж мои лекарства.

— А почему бы вам не возвратиться сюда навсегда? Работа и здесь нашлась бы.

— Это конечно, нашлась бы. Почему бы нет? Теперь этой работы повсюду столько, что не человек за ней гоняется, а она за ним. Было бы здоровье. Но нам с мужем еще нельзя ехать сюда... Он председатель колхоза, а я старший агроном. Куда ж здесь подашься, когда набрался всяких обязательств, как майская пчела перги. Стыдно посреди дороги убегать от людей, которые тебе верят. Так ведь?.. А дороге той нет конца. Хлеб растить — это то же, что и учительствовать: о себе думать некогда. За теми хлопотами обо всем забываешь... Да и приросли мы уже там, к людям тамошним привыкли, жаль расставаться. Есть и еще причина... — Женщина засмотрелась на горы и продолжала говорить, уже будто обращаясь к ним: — И все же сердцем я здесь. Верите, стоит там услышать по радио что-нибудь о наших горах — и уже надо мною словно курлычут перелетные гуси-лебеди, зовут лететь с ними, а я сижу со связанными крыльями и не способна полететь в свой теплый край... Иногда слышишь: ну что там хорошего, в тех горах? Там только сердце надрываешь, карабкаясь на крутизну. Ой, разве ж тот, кто так говорит, что-нибудь понимает? Знает ли он, от чего надрывается сердце?.. Ничто, наверно, так не привязывает к себе, как горы. Может быть, еще море...

— И степь, — сказал Тернюк.

— Ну, может быть, и степь, — тепло усмехнулась женщина. — Я понимаю: каждому свое дороже всего. Так и должно быть. Не зря и в песне поется, что родина берет начало от материнского голоса, от родного порога, от друзей детства, какой-нибудь елки или березы... И всю жизнь эти первые признаки остаются незаменимыми. Так и должно быть. Ведь если бы человек не прирастал сердцем к той земле, где он родился, опустело бы, наверно, полсвета, а на другой половине топтались бы друг по другу от тесноты...

В Болехове несколько пассажиров вышло. Тернюку и агроному нашлось место, и теперь они, не наклоняясь к окнам, могли любоваться приближающимися горами.

— Откровенно говоря, мне, как агроному, степь тоже нравится — есть где развернуться, — связывая оборванную нить разговора, раздумчиво сказала женщина. — А сердце рвется к родным горам. И к здешним людям... Вы только не подумайте обо мне дурно, не осудите меня. Вам тоже, вот увидите, придутся по душе наши горы и здешние люди. Конечно, несколько по-иному, нежели мне, здесь рожденной. Ведь как поется в песне:

Да не тот гуцул, гуцул, что погуцулился,

А только тот гуцул, гуцул, что в горах родился.

Не слышали такой спиваночки?

— Этой не слышал.

— Да их все не услышишь: у нас их — как потоков в горах.

Женщина прислонилась лбом к стеклу и надолго умолкла. Думала, наверно, о чем-то давнем и печальном. Может, вспомнила, как когда-то совсем маленькой покидала горы, прощалась с ними, а они лепетали-плакали своими потоками...

Тернюк не докучал соседке разговорами. Молча смотрел в окно на горы.

По обе стороны дороги все чаще встречались перелески, все стремительней бурлили под мостиками ручьи и речушки.

Автобус начал взбираться на крутой подъем к Вышкивскому перевалу. Вскоре должно было показаться австрийское — еще с времен первой мировой войны — кладбище, с каменными, вросшими в землю крестами, рядом — старый покрашенный известью бункер. Это на самом перевале, вправо от дороги. Потом пойдет спуск — до Торуня. А им необходимо выйти немного раньше, не доезжая до Торуня километра два-три, около какой-то опустевшей усадьбы, перед «карантинным» шлагбаумом. Отсюда, влево от дороги, и нужно искать тропинку к Синевирскому озеру. Так их проинструктировали.

Роман Иордан, увидев кладбище, подошел к водителю:

— Нам бы выйти перед Торунем. Там, где года два назад был какой-то «карантинный» шлагбаум. Знаете, где это?

— Знаю, — утвердительно кивнул водитель. — Там действительно два года назад останавливали ящура. Я здесь езжу десятый год и каждую холеру здесь знаю.

— Так высадите нас там?

— Обязательно. Если уж подобрал, то должен и высадить.

III

Они вышли из автобуса, столпились на обочине дороги.

Вокруг неподвижными волнами громоздились горы. Пахло разомлевшими травами. Где-то неподалеку вызванивал ручеек. Трещали кузнечики.

Касьяну Марковичу никуда не хотелось идти отсюда. Разбить бы где-нибудь здесь палатку и хотя бы передневать. Ведь они уже в горах!

Но Роман Иордан считал, что им следует пройти до опустевшей одинокой усадьбы на пологом склоне и уж там сделать кратковременный привал. Может быть, кому-нибудь нужно переобуться или поудобнее приладить лямки рюкзака. Там они еще раз сориентируются по карте, куда им идти, и тогда уже «пусть легким покажется путь», как говорил Прокоп Шуляк.

Впереди шли Роман с Олексой и вели неторопливую беседу: сколько у них банок консервов, какие концентраты, как долго можно обойтись без пополнения запасов продовольствия, сожалели, что мало захватили кофе, ведь в горах его не достанешь.

Вскоре Олекса и Роман вырвались далеко вперед. Люся и Валя старались не отставать от них. Касьян Маркович не спеша шел один. Его обступила горная тишина. Он шел и блаженно улыбался. Если ему чего-то и не хватало сейчас, так это присутствия жены. Четверть века они всюду были вместе, всегда вместе. А вот теперь он испытывал не изведанное до сих пор счастье один... «Зато Марина утешается внуком. Она же давно мечтала о таком удовольствии», — начал он оправдываться мысленно перед женой.

До усадьбы, стоявшей за долиной на покатом пригорке, оказалось не так уж и близко. Прошло добрых полчаса, пока они добрались до нее.

Ограда из жердей, крыши на постройках, стекла в небольших окнах — все было целым, невредимым. Рядом весело журчал ручей. И все-таки от усадьбы веяло запустением. Двор зарос травой. Где же хозяева? Почему и куда они ушли с этого, наверно, не одним поколением обжитого места?..

— Привал! — скомандовал Иордан.

— Ну, как шагается? — спросил Олекса подошедшего отца.

— Чудесно.

— Ничто не давит?

— Ничто и никто, — усмехнулся Касьян Маркович.

Иордан присел на рюкзак, стал рассматривать туристскую карту.

— Приглашаю на совещание, — сказал он Касьяну Марковичу.

— Полностью полагаюсь на вас. Я лучше посмотрю покинутое жилище.

Тернюк обошел вокруг хаты. Никаких признаков, что здесь бывают люди. Откуда-то сверху доносился перезвон тронки. Где-то на лесной поляне паслись овцы. А здесь — тишина, запустение. Хотел было заглянуть сквозь потемневшее окно внутрь, но передумал. Ему вдруг показалось, что за ним кто-то следит. Кто же здесь может быть? Просто с детства его приучили, что заглядывать в чужие окна — нехорошо. И эта наука не забылась. А еще маленьким он верил, что в каждой хате есть домовой. Это такой никогда никем не виденный старичок, который всему дает порядок и все в доме стережет. Бабушка всегда говорила о домовом с уважением и немного со страхом. И это не забылось...

Тернюк ступил на рассохшиеся, скрипучие ступени крыльца, поднялся к двери. Толкнул ее рукой. Дверь не поддалась, хотя замка на ней не было. Не было даже ручки. Лишь из вытертого, в палец шириной, отверстия свисала поржавевшая цепочка. Тернюк потянул ее вниз. По ту сторону стукнула клямка, и дверь, протяжно скрипнув, медленно открылась. Из сеней в комнату дверь не была закрыта.

На Касьяна Марковича пахнуло пряным ароматом горного разнотравья. Пол был устлан толстым слоем сухого, но еще зеленого сена. В святом углу — длинный стол, вдоль стены — широкая скамья. Хозяева, куда-то съезжая, почему-то не взяли с собой этот прадедовский скарб, может, специально оставили для домового, чтобы он мог на чем-то посидеть. А еще оставили хозяева в затканном паутиной углу Иисуса Христа, нарисованного на не оправленной в раму доске. Краски давно потемнели, покрылись пылью, и лицо Христа было не очень выразительным.

Тернюк робко вошел в комнату, и вдруг снова ему показалось, что за ним кто-то следит. Резко повернулся — в дверном проеме стоял белоголовый подросток.

— Вернитесь назад, — сказал он вежливо, но настойчиво. — Днем нечего заходить сюда. Ночью пусть бы. Ночью никто не запрещает, ну и в непогоду...

— Я только хотел посмотреть, — смутился Касьян Маркович.

— Нечего тут смотреть. Хата как хата.

— Ваша?

— Была наша. Теперь ничья. Иногда лесорубы здесь ночуют или пастухи спасаются от непогоды. А так — ничья...

— Что ж ты меня тогда прогоняешь?

— Сейчас же не ночь. А без нужды в чужую хату заходят только для шкоды.

— А почему вы бросили свою хату?

— Не мы одни. Все, кто жил вот так укромно в горах, сошли вниз. Там, — подросток кивнул в сторону долины, где виднелось село, — мы имеем хорошую новую хату с электричеством. Ну, и к школе мне теперь ближе. Не нужно по пояс в снегу брести...

— А что ты здесь сейчас делаешь?

— Овец пасу. Ну, и хату сторожу, чтоб кто-нибудь не спалил. А то куда ж тогда нашей бабуне ходить погостить?..

Касьян Маркович еще раз окинул взглядом брошенную хату, попрощался с подростком и осторожно закрыл дверь.

IV

Они взбирались все выше и выше не по дороге и даже не по тропинке. Это были дикие места. Ступала ли когда-нибудь здесь нога человека? Над головой громоздилась зеленая крутизна и заслоняла небо. Так бывает, когда самолет, в котором ты летишь, разворачиваясь на малой высоте, неожиданно ложится на левое или правое крыло, земля будто становится на дыбы и наваливается на иллюминаторы.

Чтобы не упасть навзничь, Тернюк наклонялся вперед, упирался в землю руками и продвигался на четвереньках.

Олекса и Роман были высоко над ним. Они выглядели тоже не лучше — какие-то странные существа: два набитых колышущихся рюкзака, а под ними непомерно длинные ноги. «Ногастые рюкзаки», — сказали бы изобретательные дошкольники.

Касьян Маркович посмотрел назад, на женщин. Из-под рюкзаков, будто из-под черепашьих панцирей, выглядывали две белые кепочки и руки, которые хватались за кустики, за траву. Люся и Валя словно ползли. «Да все мы сейчас хороши», — улыбнулся Касьян Маркович.

Воздух, напоенный ароматом разомлевших трав и смолистых елей, пьянил. От белых, розовых, синих, красных цветов рябило в глазах.

Тернюк часто останавливался, очарованно поглядывал вокруг. «Это тебе, дорогая Марина, не машиной перемахнуть через горы, не с самолета сквозь запотевшие иллюминаторы посмотреть на них. Здесь, милая моя, собственными ногами преодолеваешь высоту. Шаг за шагом поднимаешься в небо, не отрываясь от земли. И все видишь, сам себе выбираешь дорогу, всем своим существом сливаешься с неповторимым величием, с небывалой красотой. Чувствуешь себя человеком и вместе с тем богом...»

Чувство радости, даже самовлюбленности переполняло Касьяна Марковича. А как же! Он преодолевает горы! И зря за него боялись, предостерегали, запугивали. Ничего страшного. Пусть он не впереди, но и не плетется последним. Для начинающего в его возрасте туриста это не так уж и плохо.

Ему даже пришло в голову честолюбивое желание сфотографироваться здесь, на этой обрывистой крутизне. Пусть бы посмотрели коллеги-учителя... Он пощупал карман рюкзака, где лежал фотоаппарат. К сожалению, сам себя не сфотографируешь.

Однако подъем с каждой минутой давался все труднее. Ноги, как у загнанной клячи, подкашивались, противно дрожали. Да и сердце просило, требовало чаще останавливаться. Из-под шляпы на лицо, на шею струился пот. Не хватало воздуха. Касьян Маркович оттягивал лямки рюкзака, расправлял плечи, глубоко дышал, но от этого только кружилась голова, а сердце билось еще быстрее.

Взглянул на часы. Прошло уже больше сорока минут, как он попрощался с белочубым гуцуликом, а пустая усадьба все еще была видна и, казалось, находилась совсем близко. И табунок белых овец, столпившихся у ручья, был виден. И их табунщик. Лежит на спине в травах и будто к чему-то присматривается в небе. Наверно, следит вон за тем беркутом, что кружит над горами. Эх, лечь бы и самому вот так. Но нужно идти. Ведь ты затем и пришел сюда, чтобы узнать, какие прекрасные и вместе с тем какие трудные горные дороги...

Вскоре с изнурительным утомлением появилось тупое безразличие к окружающей красоте, к самому себе. Ничто не радовало, не удивляло. Лечь бы и не подниматься...

Касьян Маркович гнал от себя это коварное искушение, останавливался на несколько секунд, чтобы отдышаться, вытирал с разгоряченного лица крупные капли пота и снова карабкался вверх.

Безлесному склону, казалось, не будет конца. Но вот Олексу и Романа уже не видно. Значит, где-то там впереди — равнина! И они вышли на нее, сняли, наверное, рюкзаки и уже лежат, как тот гуцульчик, лицом к небу, роскошествуют.

Тернюк смотрел себе под ноги, чтобы не споткнуться, не упасть, и прислушивался к напряженному биению сердца. Оно давно так не надрывалось. Бедное учительское сердце! Как тебе сейчас неимоверно тяжело!

Вспомнился телевизионный научно-популярный фильм о болезнях сердца. Этот фильм он видел давно, но и до сих пор не забылось, как сердце, пульсирующее, живое, мучилось в чьей-то рассеченной груди. Увеличенное во весь экран, оно страдальчески сжималось, корчилось, трепетало — будто ему было страшно вот так, на виду у всех, исполнять свою таинственную работу. Чье оно было? Человека или какого-нибудь животного? В конце концов, это не имеет значения. Сердце есть сердце. И у человека и у животного оно исполняет одну и ту же работу. И когда хотят лишить кого-нибудь жизни, то целят в него — в сердце... Ничего же не случится, если он доберется до вершины горы на полчаса позже Олексы и Романа. Вот и Люся с Валей тоже, наверное, пришли к такому заключению: останавливается он, останавливаются и они. А может, просто хитрят? Может, умышленно останавливаются? Может, жалеют его, старика?

Вдруг он споткнулся о камень и сразу почувствовал резкую боль в колене. Ну, вот, этого еще не хватало. Теперь остается дать о себе знать радикулиту — и можно складывать свои туристские крылья, падать, словно гнилое бревно, и катиться вниз...

Однако боль в ноге вскоре прошла.

То тут, то там виднелись поросшие травою рытвины, извивались похожие на старые окопы какие-то ложбины. Не Прокоп ли Шуляк держал здесь в годы войны оборону?

«То были походы, тяжелее любой работы, — вспомнились слова свата. — Всюду и ежесекундно нас подстерегала смерть...»

Крутой подъем подходил к концу. Из-за перевала веяло благодатной свежестью открытого простора.

Касьяну Марковичу еле хватило сил преодолеть последние десять шагов. Он стоял на нетвердых ногах, захлебывался живительной свежестью, улыбался, хотя понимал, что выглядит сейчас старым и жалким. Ему не хотелось, чтобы кто-нибудь видел его таким.

Роман и Олекса сидели под елью. Иордан вскочил:

— Стойте, Касьян Маркович, я сфотографирую вас!

Тернюку это фотографирование было уже ни к чему. Но к нему подбежал сын:

— Подожди, папа. Я хочу увековечиться вместе с тобой. Только станем вот тутки, как говорят гуцулы, чтобы горы были видны.

И вот они рядом. Отец и сын. А вокруг — вечные горы. Нелегко и долго шел к ним Касьян Маркович. Кажется, всю жизнь. И, пожалуй, действительно стоит увековечить этот долгожданный миг. Долгожданный и, может быть, неповторимый. Конечно, неповторимый... Вторично сюда уже придет не он с сыном, а Олекса со своим сыном, а потом — Костик со своим... Упадут отжившие свой век вон те ели, на их месте вырастут другие, будет обновляться и род людской, а горы будут стоять вечно. И он, Касьян Тернюк, с Олексой тоже будут долго стоять рядом — на фотографии...

Иордан сфотографировал их несколько раз, затем перевел объектив на Люсю и Валю, которые далеко внизу «паслись» около низкорослых кустов черники.

Олекса помог отцу снять рюкзак.

— Ну, как шлось на гору, папа?

— Если по правде, сынок, то нелегко.

— А так и должно быть, — улыбнулся Иордан. — Подниматься всегда тяжеловато...

Касьян Маркович тепло посмотрел на молодого врача. Да, в тридцать лет человек уже может говорить так. Иордан — талантливый хирург, сделал не одну сложную операцию. Это какая ни на есть, а все-таки вершина, и достичь ее, безусловно, было нелегко.

— Может, вы уже убедились и в том, что спускаться вниз тоже трудновато? — отпарировал Касьян Маркович.

— Да, я познал и это. Если хотите, приходилось и срываться...

«Роман — приятный, умный человек, — подумал Тернюк. — Хорошо, что сын дружит с ним...»

«Учитель, видно, принадлежит к жизнестойкой категории людей, — мысленно отметил Иордан. — С такими спутниками надежно в дороге...»

«Я знал, что они понравятся друг другу», — улыбнулся в бороду Олекса.

Вокруг безмолвно дыбились поросшие лесом горы. Лишь кое-где виднелись пологие плесы долин. Лесными просеками бежали, словно испуганные жирафы, стальные мачты высоковольтной сети, а рядом тянулась серебристая нить нефтепровода «Дружба».

V

У них была туристская карта Закарпатья — нарисованная схема-картина. В экскурсионном бюро на стене она создает впечатление. Но в пути — ненадежный гид.

Иордан знал об этом и не очень надеялся на нее. Однако другой, лучшей карты у них не было. Впрочем, и эта устраивала. Ведь они не собирались придерживаться проторенных маршрутов. Наоборот, всем, а особенно Иордану, хотелось нехоженых дорог, безлюдья. Были определены только три обязательных ориентировочных пункта, где им нужно было побывать: это озеро Синевир, село Усть-Чорна на реке Тересве и, наконец, село Межгорье. На этом участке гор Иордану еще не приходилось путешествовать, поэтому он избрал именно его. Остальные в Карпаты попали впервые, и им было все равно, где идти. Так что, если бы даже они и сбились с намеченного направления, это нисколько не огорчило бы их.

...После привала уже не карабкались на крутизну, а шли по гребню горы. Солнце пекло не очень, но было душно.

Роман с Олексой не вырывались слишком вперед. И хотя схема «колонны» — два — один — два оставалась такою же, как и на подъеме, все могли при необходимости переговариваться между собой.

Иордан рассказывал своему будущему коллеге о лечебных возможностях леса, о фитоклимате и о фитине, об их чудодейственной силе при лечении нервных недугов. За разговором не забывал отыскивать в опавшей хвое фиолетовые шляпки сыроежек или желтые россыпи лисичек. Будет на ужин грибной суп.

Иногда на их пути встречались небольшие полянки, украшенные цветами, или неглубокие ущелья с быстрыми ручейками.

— Посмотрите! Ну, посмотрите же сюда! — кричала восхищенно Люся и останавливалась. — Это же как музыка!

Она казалась немного наивной, немного смешной рядом со своим, на первый взгляд, практичным и будто бы суховатым мужем. На самом же деле Люся была значительно бо́льшим прагматиком, нежели Роман. Она знала толк в музыке и на все смотрела глазами художника.

Как-то Люсе посчастливилось найти огромный белый гриб.

— Боже, какой красавец! — воскликнула она. — А я могла пройти мимо! Я же могла и не заметить его! Это ужас, какие мы черствые, безразличные к красоте!..

Валя взяла из ее рук гриб. И, чтобы убедиться, что он не червивый, надломила его толстую ножку.

— Что ты делаешь? — ужаснулась Люся.

Когда же Роман, большой любитель и знаток грибов, с хирургической ловкостью черканул ножом по маслянистой голове гриба и разделил ее надвое, жена взглянула на него как на убийцу:

— Варвар!.. Погубить такую красоту!..

...Перед первой ночевкой, которая неизвестно где будет, они остановились на один продолжительный привал. Место было на удивление живописное, но очень неудобное — на крутом склоне, ходить по воду к ручейку далеко, сухого хвороста для костра поблизости — ни веточки. Но Люся настояла остановиться именно здесь.

— Какая роскошь! Я не видела ничего прекраснее этой поляны! — как всегда, восторженно воскликнула она.

Ее желание удовлетворили. Разожгли костер. Сидеть на крутом склоне было неудобно: еду, кружки с горячим чаем приходилось держать на коленях. Но все же кое-как пообедали.

Когда снова тронулись в путь, Люся стала оправдываться перед Касьяном Марковичем:

— Я, конечно, неразумно поступила — всем испортила отдых. После этого обо мне можно невесть что подумать, а моему Роману — посочувствовать. — Она виновато усмехнулась и тихо добавила:— На самом же деле я меньшая привередница, чем он. Дома я потакаю всем его желаниям. Дома я его немного боюсь...

— Перестань сплетничать! — крикнул издали Роман. — Касьян Маркович учитель и знает цену этим твоим школьным штучкам.

На таком большом расстоянии Роман конечно же не мог слышать, о чем говорила жена. Он просто безошибочно предвидел ход ее мыслей, как по едва заметным симптомам предвидит прохождение болезни у своих пациентов. Именно из-за этой его способности Люся и побаивается мужа. Ведь всегда остерегаешься того, кто о тебе знает больше, нежели хотелось бы тебе.

Вскоре дорога побежала вниз, идти стало легче.

В шестом часу они спустились в межгорье, на дне которого шумела по камням мелководная речушка. На этом берегу тянулся трубопровод, на том — асфальтированное шоссе, а за ним, под горою, раскинулось село.

Как ни вглядывался Иордан в свою туристскую карту, не смог понять, что это за река, как называется селение и куда идет дорога.

— Будем искать место для ночлега, — сказал он наконец, избегая лишних разговоров.

Все понимали, что их проводник оплошал, но никто не упрекнул его за это.

На ночлег остановились на уютной полянке, около небольшого, но чистого ручья.

Сбросив с плеч рюкзак, Роман сразу же отправился на поиски «панков боровиковских». Женщины, прихватив полотенца, пошли к ручью умываться. Олекса с отцом стали ставить палатки.

Перед палатками горел трескучий костер. Над огнем на длинной ольховой жерди висели два котелка: один — черный, закопченный — Иордана, другой — новый, белый, еще с магазинной пометкой — Олексин. Люся и Валя чистили грибы. Мужская половина отдыхала.

Вечерело.

Между стройных неподвижных сосен медленно сгущались сумерки, а высоко в небе в лучах заходящего солнца еще розовело одинокое, похожее на рассерженного индюка облако.

Олекса включил транзистор. Станция «Луч» передавала эстрадную джазовую музыку, кричащую, какую-то нервозную. В этом тихом лесном храме джаз был не к месту. Валя умоляюще посмотрела на Олексу, и он сразу же выключил транзистор. Теперь было слышно только таинственное многоголосье вечернего леса.

Вдруг откуда-то сверху, из-за молодых елей, долетел звон колокольчика.

— Быру-быру-быру! — раздался мужской голос.

Вскоре из лесного сумрака, будто из воды, вынырнула отара белых овец. Они подкатились к костру, сбились в тесный полукруг и завороженно стали смотреть на огонь; подошел пастух.

— Доброго вечера, люди добрые! Пусть щастит вам на новом осидку!

— Благодарим! И вам доброго вечера! — ответила за всех Люся. — Идите к нашему костру, вуечко. — Ей так хотелось, чтобы ее приняли за местную.

Овчар подошел поближе к огню. Он был кряжистый, весь в черном, в руке — палка, похожая на топор. Наверное, так выглядели легендарные опришки — повстанцы восемнадцатого века.

— Вижу, имеете на вечерю грибочки. Это файные грибочки.

Касьян Маркович пригласил овчара присесть.

— Красненько благодарствую, — отказался гуцул. — Я бы охотно поговорил с вами, да вот должен проводить скотинку ко двору, пока совсем не стемнело. Да и еще имею одно неотложное дело. — Овчар умолк, к чему-то прислушался. — Слышите, слышите — бубен на все село шпарит... То мой сосед дочкину свадьбу справляет. Должен и я там быть.

Однако он не торопился уходить: еще же не узнал, что это за люди, откуда прибились сюда.

— Так, так, — утвердительно качал он головой, слушая пояснение Касьяна Марковича, кто они такие и почему очутились здесь. — Пока ноги носят, нужно ходить, нужно путешествовать, нужно свет видеть. Да еще когда вы учитель. Смолоду я тоже ходил по дорогам и других водил за собою, а ныне вот хожу за ними, теперь они меня водят, — ткнул он палкой в сторону овец.

— Не наговаривайте на себя, вуечко. Вы еще не старый, — улыбнулась заискивающе Люся.

До сих пор никто не спросил его, как называется село и что это за река там, внизу. Ждали, пока Иордан сам спросит. Он же проводник, ему и беспокоиться о дороге. И Роман наконец спросил.

— Как называется наше село? — произнес гуцул таким тоном, будто разговор шел об областном центре и кто-то этого не знает. — Это есть Верхний Быстрый. Да, это Верхний Быстрый Межгорского района. А речка называется Рика.

Все удивленно посмотрели на Иордана. Он виновато усмехнулся. Выходит, полдня они шли не до Синевира, а от него.

— Если бы человек всегда знал, куда ему надлежит идти, куцые были бы у него дороги, — стал успокаивать их овчар. — Это не беда, что заблудились: больше увидели. Отдыхайте ж себе спокойно, а завтра порану я снова пройду мимо вас и укажу, как добраться к Синевиру. — Старик снова прислушался к далекому гулу бубна, затем повернул голову к Касьяну Марковичу: — А вы, дорогой учитель, не сидели б тутки. Ужин ваш еще не скоро будет: вода еще и не парует. Пусть себе молодята управляются, а вам не помешало б провести меня за речку. На нашу свадьбу глянули б, наших спиванок, музыкантов наших послушали б — имели б дома о чем своим школьникам рассказывать. Лес и горы — это есть красно, но без людей, которые здесь выросли, все это — как хата без окон.

В словах старого гуцула, в его голосе слышалась нескрываемая влюбленность в свои горы, в своих людей. Верно говорила попутчица-агроном, что каждый человек прирастает сердцем к земле, на которой он родился, и даже в разлуке остается предан ей.

Тернюка соблазняло приглашение гуцула. Его тревожило только одно — найдет ли он дорогу обратно. Он сказал об этом овчару.

— Будьте спокойны, человече, — заверил старик. — Пока вечеря упреет, я вас возвращу.

Касьян Маркович поднялся. Ломило натруженные ноги, ныло в плечах от лямок рюкзака, но отказываться от приглашения не стал.

— Доброй вам ночи, — попрощался овчар и закричал на овец:— Гатя, мои быркы! Гатя, домой, мои бедолажки.

Овцы потоптались на месте, а потом, словно сизые клубочки тумана, покатились между черных стволов старых сосен вниз — к реке.

Тернюк и овчар пошли следом за ними.

— Хорошая вам выпала погода, — нарушил первым молчание гуцул. — А на прошлой неделе была такая буря, такая буря... То я не годен поведать, какая была буря... Видели б вы нашу Рику на прошлой неделе. Йой, какая она красна была! Вода в ней перлася, как от волка одурелые овцы. А молнии и громы так измывались над горами — ну чистый тебе разбой.

Они стояли на берегу мелководной, сейчас смирной реки и смотрели, как по двум спаренным свежеотесанным бревнам одна за другой осторожно переходили над потемневшей студеной водою овцы. Здесь уже хорошо было слышно веселую музыку и, как говорит овчар, «колдовские припевки, от которых и старому ребра ломит».

— Большое стадо, — сказал Тернюк, идя следом за овчаром по шаткой кладке. — Все ваши?

— Мои? Между ними нет ни одной моей. Это есть все наши — колхозные. Это есть те бедолажки, которые мало не загинули в бурю. Мы их с речки повыхватывали. Видели б вы, какие то были заморыши, на ногах дня два не держались. Они еще и сейчас негодны по горам ходить вместе со всею отарою. Вот я их и выпасаю. Заработали они себе санаторию, а я при них за дохтурика...

Уже совсем стемнело, когда они пригнали отару к колхозной овчарне. Здесь же, во дворе, гуцул умылся около длинного деревянного желобка и бодро сказал:

— Теперь и на гульбы можно.

...Во дворе усадьбы, где справляли свадьбу, было людно, шумно и светло. Целая гирлянда ярких лампочек освещала два ряда накрытых столов.

Сельские музыканты расположились на просторном высоком крыльце. Молодежь и пожилые люди, одетые по-праздничному, взявшись за руки, кружились в танце.

Кто-то выводил припевки:

Теперь мое гулянячко, теперь моя воля,

Не стоить за плечами моя лиха доля...

Тернюк посмотрел на овчара. Прищуренные глаза гуцула блестели. Седые усы, серые пряди длинных волос, выбившиеся из-под шляпы, белели, как листья серебристого тополя. Испещренное глубокими морщинами лицо было мужественным и ясным, как осенние горы под солнцем. И одежда на нем была, оказывается, не черной, а какой-то зеленоватой.

Овчар передернул плечами, стукнул палкой о землю. Задиристый певец будто специально для него пропел:

Вы, музыки, грайте, грайте, а вы, люди, чуйте,

А вы, стары, идить до дому, молоды — ночуйте...

Овчар протиснулся вперед. Его увидел хозяин дома, подал знак рукой музыкантам, чтобы они перестали играть.

— Иой, дорогой сосед, можно ли так задерживаться! А я уже думал, что вас волки задрали, — сказал он весело, затем подошел к овчару, протянул ему чарку: — Скажите, Илько Федорович, до моих детей слово.

Овчар снял шляпу, пригладил седые волосы, поклонился молодым, взял чарку.

— Дети наши милые, усадьба Рошков и усадьба Шулупатых испокон века, с деда-прадеда стоят не размежеваны: ни жерди, ни палки между нашими усадьбами нет. И никто не помнит, чтобы у нас была когда-нибудь ссора за птицу или скотину. О нас говорят, что мы родственники, что мы одна семья. Так вот и слушайте меня, дети, как своего родственника. Желаю тебе, файный молодец, и тебе, красна девица, доброго здоровья и щастя на много лет. Любите друг друга верно и живите по правде. И пусть не испытаете на своем веку той бури, от которой люди гибнут в смертных омутах, как те овцы в водах...

Когда он выпил за молодых, хозяин пригласил его к столу. Музыканты снова начали было играть, но теперь их остановил овчар:

— У нас издавна говорят: если на свадьбу или на крестины заявится кто-то издалека — это к счастью. Имеем и мы такого красного гостя. Пусть же, люди, и он молвит слово.

Касьян Маркович и в мыслях не держал, что здесь, в горах, ему придется произносить речи.

Усталость словно водой смыло. Взял из рук хозяина чарку и тихо сказал.

— Дорогие товарищи! Я действительно приехал к вам издалека. Я живу на Донбассе. Но в наших краях такие же, как и у вас, приметы, одинаковые с вами мечты и одна мера человеческому счастью. Ничто нас не рознит, ничто не разделяет. Разрешите и мне поклониться молодой чете, новой семье, и от чистого сердца пожелать им безграничного, как наши степи, и долговечного, как ваши горы, счастья.

Слова Касьяна Марковича пришлись людям по душе. Его усадили за стол.

Заиграла музыка, снова закружили танцоры. После второй чарки Тернюк уже не чувствовал себя стесненным и стал рассматривать сидевших за столом людей. Вдруг увидел попутчицу-агронома, улыбнулся ей. Но поговорить не успел. Пришли новые гости — группа лесорубов, пришли прямо с работы.

Один из них, уже в летах, но еще по-молодому крепкий и статный, увидев агронома, на мгновение замер, потом ойкнул, качнулся вперед. Женщина встала, подбежала к нему.

Музыканты прекратили игру.

— Добрый вечер, Юстынько!..

— Вечер добрый, Иванку!..

И ни слова больше.

За столом стало так тихо, что даже слышно было, как шумит по камням под горой речка.

— Извините меня! — лесоруб снял шляпу, поклонился молодым. — Счастья вам...

Хозяин подал чарки лесорубам.

Иванко выпил, тряхнул покрытой инеем буйной шевелюрой:

— Играйте, музыканты! Пусть и мы с Юстынькой потанцуем в паре.

Первым загудел бубен. Потом запела скрипка. Вслед за ними рассыпали свое звонкое монисто цимбалы. Кто-то запел и высказал песней то, о чем все, кроме Касьяна Марковича, давным-давно знали:

Ой, Иване, Иваночку, Иване-крышталю,

Это верно кажуть люди, що я тебя люблю.

Свадебный шум снова вошел в силу.

Тернюк решил: пора возвращаться «домой». Его не задерживали: каждый человек сам знает, где ему надлежит быть.

Старый овчар пошел его провожать.

Какое-то время шли молча. Вечер был тихий, теплый.

— Видно, вы уже где-то встречались с нашей Юстинкой? — заговорил первым овчар.

— Ехали сегодня в одном автобусе.

— Она уже не живет в Верхнем Быстром. Где-то далеко теперь. Наверное, говорила?

— Говорила. Под Херсоном агрономом работает.

— Так, так, около земли ходит. Хороших урожаев, говорят, добивается, славы, говорят, нажила... А вот на личное счастье не заколосилось у Юстины.

— Почему же? Говорила, что имеет мужа.

— То так, имеет... Когда не светит солнце, то и пасмурному дню рад. А видели, как она встретилась с лесорубом Иванком? Ото ее судьба, да не судилось. Они, бедняжки, еще и до сих пор люблятся, хотя уже лет двадцать угасло, как их разлучили... Вы меня не спрашивайте, как это случилось. Я не способен пояснить. Они, может, и сами не понимают того. Оно, видите ли, все воды от родника начинаются, только одни вместе в озеро текут, а другие порознь ручейками по камням скачут. Их судьбы в разные стороны разбежались. А теперь уже поздно что-нибудь менять, хотя Иванко и поныне одиноким ходит...

Подошли к реке, где была кладка.

На том берегу маячили две фигуры.

— То ваши дети ожидают своего отца, — сказал овчар. — Идите к ним, а я вернусь на гульбы. Только стерегитесь, чтоб горилка не толкнула вас в воду.

Когда Касьян Маркович ступил на противоположный берег, овчар крикнул:

— Доброй вам ночи! Отдыхайте себе спокойно. А завтра я буду идти мимо вас и укажу, как добираться до Синевира.

VI

Они шли между высоченных старых сосен, на которых, казалось, держится тусклый купол неба. Под ногами шелестела хвоя, потрескивали ломкие, сухие ветки.

Впереди быстро шагал проголодавшийся Олекса. Он молча освещал карманным фонариком след, который оставили они с Валей, когда шли встречать отца.

До них еле слышно доносились звуки свадебной музыки. А Тернюк все еще был переполнен ею. На крутом подъеме он остановился передохнуть: усталость, забытая на какое-то время там, на свадьбе, снова давала себя знать.

— Утомились? — спросила Валя.

— Да, — признался Касьян Маркович, довольный сочувствием невестки.

— Все утомились. Это с непривычки, — Валя по-детски громко и аппетитно зевнула, рассмеялась. — Я тоже едва держусь на ногах... А Костенька наш, наверное, уже спит с бабушкой.

На тесной полянке, среди черноты леса, дымил угасающий костер. На палках-рогатулях сушились выстиранные носки. На другой сучковатой жерди висели кружки и полотенца. Накрытые крышками котелки, оба уже закопченные, стояли на земле, обложенные горячей золой. На широком пне с давно почерневшим срезом поблескивали алюминиевые миски. Рядом с пнем два бревна — скамейки. Одно — толстое, ровное; другое — корявое, крученое, похожее на огромного окаменевшего ящера. Казалось, что это действительно допотопное чудовище подняло уродливую голову на короткой шее и заглядывает в черные проемы палаток.

Люся и Роман, прижавшись друг к другу, сидели на толстом бревне. Они спали.

— Ну а грибы будем сегодня есть или, может, оставим на завтрак? — шутливо произнес Тернюк, зная, что сон у голодных чуткий.

Люся и Роман сразу же проснулись.

На мерцающие угли бросили сушняк. Вспыхнул огонь, языки пламени лизнули черные челюсти ночи — сказочный мирок расширился.

Ужинали без лишних разговоров, сосредоточенно, по-деловому. Даже любопытная ко всему Люся не расспрашивала Касьяна Марковича, как он гостил на сельской свадьбе. Лишь изредка звучали короткие слова, похожие на команду:

— Где соль?

— Подай, пожалуйста, хлеб.

— У кого нож?

«Как в операционной», — подумал Иордан и даже почувствовал знакомый запах эфирных испарений.

...Они лежали в палатках, в теплых спальных мешках, на пружинящей душистой перине из сосновых веток. Настоящий туристский отдых! А вокруг ночь, лес и горы. И ты чувствуешь себя частицей всего этого, сливаешься с окружающим миром, растворяешься в нем.

Иордан не мог уснуть. Его волновал плеск близкого ручейка. Точно так же струится из крана напористая вода в предоперационной. Вот он тщательно моет руки, переговаривается с сестрой, просит показать рентгеновские снимки больного, а вода плещет и плещет...

Сколько раз за время своей работы ему приходилось готовиться к операции, сколько раз он, будто какой-то чародей, маг, подходил к операционному столу, склонялся над больным, веря в свою непогрешимость.

Чародей, маг... Непогрешимость... Может, и так. Разве без веры в свою непогрешимость была бы твоя рука твердой и ловкой? Сомнения и колебания хирург оставляет за порогом операционной. Должен оставлять. Но это все же удается не всегда. Каждая новая операция не похожа на предыдущую, даже однотипную. Адекватных недугов не существует. Природа не знает однообразия ни в чем — ни в добром, ни в злом. И ты на каждой операции тоже другой, с каждым днем ты чувствуешь себя опытней, уверенней. И все-таки многое зависит от непредвиденного стечения обстоятельств...

Иордан слушал спокойное, ровное дыхание жены и завидовал ей. Ничто не тревожило ее. Вся она здесь. Лежит вот завернутая, будто кокон шелкопряда, в спальный мешок и видит счастливые, безмятежные сны. Все для нее — «как музыка». И Олекса с Валей тоже спят с юношеской беспечностью. Ведь у них еще нет почти той дороги, которая позади, вся она впереди. А вот учитель, может, и не спит. Ему есть на что оглянуться. В его годы носишь груз не только тот, что в вещевом мешке...

Думая о других, Роман забывал о себе, о своей работе. Но в сознание снова врывался плеск ручейка.

Роман злился. К черту всякие ассоциации! Ручеек — это только ручеек, и он не имеет ничего общего с предоперационной. Лесной шорох — только шорох, а не какие-то там шумы сердца. Темнота ночи — только темнота, а не огромная рентгеновская пленка. И ты — это только ты... Тебе нужен сейчас покой, сон. Ведь ты специально пошел в этот поход — в горы, в лес, чтобы отдохнуть от работы...

Наконец сон все же сморил Романа, но был он неспокойный, мучительный.

...В тот день все складывалось как нельзя лучше. Больные чувствовали себя хорошо, операций не предвиделось. К тому же и день выдался солнечный, теплый.

Роман тешил себя мыслью, что ему ничто не помешает провести вечер с Люсей. После работы они поедут куда-нибудь за город, в лес, побродят по опавшему золоту осени.

И вдруг телефонный звонок.

— Роман... ты только не волнуйся... сказала, всхлипывая, Люся. — Твоя сестра Катя прислала телеграмму. Маме плохо. Она хочет увидеться с тобою...

Через несколько часов самолет уже нес Романа над Днепром к Кировограду. Оттуда еще километров шестьдесят придется добираться машиной до села Верблюжки.

Мать давно уже мучили разные болезни. Трудная сложилась у нее жизнь. Муж пошел на войну и не вернулся. Осталась с двумя детьми. Самой пришлось и кормить, и одевать, и учить их. О себе не думала, не до этого было. Когда что-либо болело, отогревалась на печи, пила отвары из трав, к врачам не ходила.

«Ничего, детки, пройдет. Поболит и пройдет», — говорила, пока дети были маленькими.

А когда выросли, себя и их успокаивала уже неоспоримым, но грустным утешением: «Никуда от этого не денешься. Оно уже и должно все болеть. Здесь уже ничем не поможешь — старость же не лечат. И так, слава богу, продержалась: вот вы уже, считай, пожилые, а я еще живу...»

Сколько раз Роман пытался показать мать своим коллегам, но она отказывалась: «Я, сынок, погостить к тебе приехала, а не по врачам бегать. Дохожу уж как-нибудь. Сколько там осталось...»

И вот ей совсем плохо. А может, есть еще надежда?..

Уже стемнело, когда он добрался до Верблюжек.

Такси не отпустил.

На улицу вышли соседи, начали переговариваться между собой:

— Не задержался, все же застал мать.

— А может, он еще и отходит Яковну?

— Где уж там...

— Говорят же, что он знающий доктор.

— Нет, поздно...

Заплаканная сестра припала к груди Романа:

— Ой, братик ты мой!..

— Что с мамой?

— Разве ж я знаю... Горит у нее все внутри. С ночи горит.

— Врача вызывали?

— Фельдшер наш приходил. Велел везти в больницу, а мать и слушать не хочет. Тебя ждет...

Мать удивленно взглянула на Романа: не ждала его сегодня. Где тот Киев, а где те Верблюжки.

— Спасибо, сынок, что не задержался. Я уже такая, что и помереть бы, да как же, не увидевшись с тобою...

— Не нужно об этом, мама. — Роман взял ее ослабевшую руку, нащупал пульс. — Что с вами случилось?

— Кто его знает... У меня давно низ живота побаливал, но было терпимо. А вчера такая нечеловеческая боль началась... И тошнило меня, будто я какую-то холеру съела, потом переворачивало все мои внутренности, а теперь огнем жжет. Горит все у меня... И язык как из войлока, не повернешь им...

Роман сразу понял: у матери острый приступ аппендицита. Необходимо немедленное хирургическое вмешательство.

— Ничто уже, детки, не поможет мне, — вздохнула мать. — Только намучаетесь со мной.

Таксист вел машину очень осторожно, но мать чувствовала изболевшим телом каждую выбоину и часто стонала.

— Это ж меня, наверно, резать будут?

— Не бойтесь, мама. Все будет хорошо.

— А я уже ничего не боюсь... Ведь ты же меня будешь резать?

— Нет, мама.

— Почему? Ты ж людей режешь? От тебя, детка, я все стерпела б...

Роман не мог сказать матери, что он боится оперировать ее, что у него не хватит сил для этого, той уверенности, с которой он оперирует чужих, незнакомых ему людей.

И все же оперировать мать пришлось ему. Хирурга уже не было в больнице, не разыскали его и по телефону. А медлить было нельзя.

К счастью, хирургическая сестра оказалась знающей, энергичной и, главное, решительной. Она без колебаний поверила Роману, что он хирург, и точно и без промедления выполняла все его указания.

В небольшую операционную Роман вошел не чародеем, не магом, как это было раньше, а простым человеком, на которого вдруг свалилась непомерная ответственность. Напрасно он старался думать, что на столе лежит не его мать.

— Все готово? — спросил он хирургическую сестру и не узнал своего голоса.

А мать узнала.

— Все-таки ты будешь резать, сынок?

Роман ничего не ответил.

— Наркоз! — приказал он сестре.

Мать не понимала, что это означает, но догадалась.

— Это, наверное, меня усыплять будут?.. Может быть, я и не проснусь. Дай же, сынок, я хоть насмотрюсь на тебя. Подойди поближе...

Ее запекшиеся, почерневшие губы дрожали, лицо было белое, словно обмороженное.

Но вот начал действовать наркоз. Матери показалось, что она куда-то плывет, а сын стоит на берегу и все отдаляется и отдаляется от нее. Вот он стал едва заметным. Вот уже белый туман совсем поглотил его...

Над столом включили свет.

Роман склонился над матерью и с ужасом почувствовал, что ему страшно, что у него нет сил, решительности приступить к операции...

Тогда, наяву, то колебание, то мучение продолжалось какие-то секунды, а сейчас, во сне, той муке, казалось, не будет конца.

Иордан проснулся и долго не мог прийти в себя. Где он? Почему вокруг непроницаемая темень? Что за плеск воды? Чье рядом дыхание?..

Наконец избавившись от кошмарного сна, он выполз из палатки, набрал сушняка, разжег костер, закурил и, усевшись на бревно, стал ждать рассвета...

VII

Касьян Маркович осторожно, чтоб не потревожить сына и невестку, приоткрыл полог палатки. Увидев около костра Романа, удивленно воскликнул:

— О, вы уже куховарите?

— Да нет, не куховарю. Зализываю раны.

Тернюк не понял Романа, и тот коротко рассказал ему свой сон.

— Но вы все же оперировали мать? — боясь показаться бестактным, осторожно спросил Касьян Маркович.

— Конечно, оперировал. Страшно было до вскрытия. А потом... Вы же знаете: человеческая психика на удивление мобильна и способна к автоматической переориентации. Страх ошеломляет лишь до тех пор, пока человек не разгадает его причины, а когда разгадает, появляется подсознательная потребность действовать, и страх отступает. Страх — это спутник бездеятельности. — Иордан наклонился к костру, взял надгоревшую веточку, прикурил погасшую папиросу. — Все обошлось, к счастью, благополучно. Мать выздоровела. Живет и поныне в наших Верблюжках. Ее оттуда не выманишь. Для нее Верблюжки, как для вчерашнего гуцула Верхний Быстрый, — столица мира... Я и сам, когда пойду на пенсию, наверно, уеду в наши Верблюжки...

Сумерки в лесу редели, расползались между сосен, скатывались вниз, к реке. Небо становилось все светлее, наполнялось живой теплотою.

Начинался новый день.

— Ну что ж, будем считать, что сегодня наша очередь готовить завтрак, — улыбнулся Тернюк и, взяв котелки, пошел босой по увлажненной хвое к ручью.

Вскоре макароны, заправленные свиной тушенкой, и кипяток для кофе были готовы. Касьян Маркович хотел было разбудить остальных, но Роман остановил его:

— Подождите! Будить обычным способом — это очень канительно. Мы их поднимем по-научному. Вы только не смейтесь.

Иордан взял ложку, снял с шеста кружку и, отойдя шагов на пятьдесят от палаток, начал стучать ложкой о кружку и тихо блеять.

В палатках тут же зашевелились.

— Ой, это же овчар уже гонит стадо! — всполошилась Люся.

Касьян Маркович едва сдерживался, чтобы не рассмеяться.

Люся, Валя и Олекса быстро выбрались из палаток.

— Ясно, — разочарованно вздохнула Люся. — Очередное художество моего гениального Иордана. Внимание! Внимание! Будущий профессор изображает из себя барана!..

— Это не наихудший вариант, — засмеялся довольный Роман. — Хуже, если бы было наоборот.

Они позавтракали, вымыли посуду, свернули палатки и уже упаковывали рюкзаки, когда от реки послышался звон настоящего колокольчика. Проголодавшиеся за ночь овцы спешили на знакомую им горную поляну. Старый овчар и два подростка — мальчик и девочка — подошли к только что залитому, еще парующему костру.

— Доброго утра вам! — сказал гуцул. — С воскресным днем вас!

Дети тоже поздоровались и стали рядом с овчаром. Им было лет по девять, оба одинакового роста, похожи друг на друга, как двойнята.

— Ваши внуки? — спросила овчара любопытная Люся.

— Нет, это мои правнучата, моя помощь. Летом, пока у них нет школы, пасем скот с ними. Здесь они имеют другую школу. Должны же они все видеть сами, все, где живут, знать.

— Смену себе готовите? — не унималась Люся. — Думаете, что они тоже около скота ходить будут?

— Кто знает, молодица, что им судилось, около чего им придется ходить: около машины, около леса или около скота. То они сами изберут. Меня ж одно тревожит: чтоб они сами скотами не стали, как это иногда случается... Так ли я говорю, товарищ учитель? — обратился овчар к Тернюку.

— Так, Илько Федорович, так, — кивнул Касьян Маркович.

Вскоре лесная поляна опустела.

— Сегодня вы, конечно, не дойдете до Сынего выру, — сказал овчар. — Будете там только завтра к позднему обеду, а то и под вечер. Но вам и нечего спешить: никто за вами не гонится, и вы ни за кем. Идите себе по собственной силе — больше пройдете, больше увидите. Человеческая дорога не та, что перед глазами, а та, что позади каждого из нас остается...

Через несколько минут они подошли к большой, прорезанной неглубокими рвами поляне, где паслись овцы. Внизу над рекою раскинулось двумя рядами хат село. Из труб струились белые дымки, собирались вместе и зависали белым облачком над долиной.

— То я уже дальше не пойду, — сказал овчар. — А вы должны идти вот этой тропинкой и направляться вон до той седловины. Когда ж дойдете туда и увидите братьев-буков, поворачивайте влево и идите по хребту. Все по хребту. Там уже нет никакой тропинки, но вы на это не обращайте внимания — идите себе дальше по хребту. Скоро вы встретите такую себе продолговатую, как распластанный заяц, поляну, поросшую высоким папоротником, — идите по ней. Через какое-то время...

— Дедуня, — робко прервал овчара правнук, — скажите же людям, как они должны переходить ту поляну.

Гуцул похвально качнул головой:

— Ты, Василечек, напомнил, ты и расскажи.

Мальчик охотно, но не торопясь, как надежно усвоенныи урок, повторил слова прадеда, добавив существенную деталь:

— Встретите ту продолговатую, как распластанный заяц, поляну, поросшую высоким папоротником, и идите по ней от правой задней ножки к левой передней.

— А так, так, — улыбнулся овчар. — Василечек знает, что говорит. Мы с ним ходили туда на бурелом смотреть... Но слушайте дальше. Через какое-то время должна появиться другая поляна. Эта вся сплошь рыжая от метелок конского щавеля. Она никогда не косится, так как усеяна каменными зубами. Там стерегитесь, чтоб не поранить ноги. Дальше хребет потянется вверх — идите туда, пока вам не преградит путь бурелом: это смерч в прошлом году оставил после себя дорогу. За буреломом увидите голый крутой склон — идите на него. К тому времени солнце уже хорошо выгуляется. На том крутом склоне станьте так, чтобы солнце грело вам в лицо. То, так стоя, справа увидите двугорбую гору — туда не идите. Слева должны виднеться рыжие безлесные горы — и туда не идите. Ваша дорога ляжет прямо в долину, мимо черного камня...

Овчар говорил обстоятельно, называл надежные приметы, на которые можно положиться и сегодня, и завтра, и через годы. Он хорошо помнил горные потоки и шумные реки, какие из них надо переходить вброд, а вдоль которых нужно идти по течению или против, не забыл сказать и про грибные места и заросли малины и черники.

— Ну, счастливо вам, — поклонился на прощанье овчар.

— И вам пусть будет счастье во всем, — сказал Касьян Маркович.

Люся и Валя решили угостить правнуков овчара конфетами.

— Благодарим, но оставьте их себе на дорогу, — сказал Василько. — Дедуня говорит, чтобы мы не брали от людей того, чего не заработали, чтоб не привыкали к попрошайничеству.

— То верно. Я так учил, — подтвердил овчар. — Так что не невольте их.

Когда женщины отошли от овчара, Люся восторженно воскликнула:

— Какие прекрасные дети! Сколько у того мальчика достоинства!

Тропинка круто тянулась вверх. Но сегодня все шли не торопясь, как советовал гуцул, «по собственной силе», и подъем был не очень утомителен.

На седловину они взобрались, когда вершины противоположных гор уже были позолочены солнцем.

Шли лесом. Касьян Маркович внимательно смотрел по сторонам. Овчар говорил: где-то здесь, на седловине, должны стоять буки-братья, от которых нужно поворачивать влево. Что значит — «братья»? Разве мало уже миновали они буков, которые стоят в паре? Можно ли положиться в лесу на такие приметы?..

Вдруг Касьян Маркович увидел, что Олекса и Роман, шагавшие, как всегда, впереди, почему-то остановились. Странно, до привала еще далеко. Что же случилось? Касьян Маркович ускорил шаг.

Это было неповторимое, трогательное зрелище. Действительно — буки-братья! Лучше и не назовешь это лесное побратимство.

Два толстых, замшелых бука стояли порознь, но метрах в шести от земли, будто испугавшись разлуки, прижались друг к другу, срослись, стали одним деревом с двумя пышными буйными вершинами. Лесные братья. Никаким бурям, никаким непогодам не разлучить их!

— Я не суеверна, — сказала Валя, — но мне хочется сфотографироваться с Олексой около этих буков-братьев.

Они стали рядом. Касьян Маркович навел на них объектив фотоаппарата... «Я тоже несуеверный, — подумал он, — но пусть у сына и Вали судьба будет такой же, как вот у этих лесных великанов — навеки вместе...»

Роман с Люсей тоже сфотографировались рядом с лесными побратимами.

Как и говорил овчар, около буков-братьев повернули влево и пошли по хребту. Здесь не было никакой тропинки, но они не боялись заблудиться.

— Почему же вы, Касьян Маркович, не рассказываете, как вам гулялось вчера на свадьбе? — запоздало поинтересовалась Люся.

Тернюк охотно обо всем рассказал.

— Ай-ай, — укоризненно покачала головой Люся. — Что же вы раньше не сказали нам об этом. Мы бы сегодня же все выведали у овчара, и про Юстину, и про Иванка. Правда, Валя?

Валя пожала плечами. Едва ли мудрый гуцул поведал бы им чужую тайну.

VIII

Иордан сидел у костра и водил пальцем по карте. К нему подошел Касьян Маркович.

— Вот где мы находимся, — сказал Роман. — Видите цифру?

На цветном листе карты между зеленых разводов был оттиснут беленький с ярко-красной крышей домик и какое-то синее пятнышко под ним. Немного правее и выше стояла заметная черная точка, а над нею надпись: «г. Озерная 1496». Это означало, что гора Озерная имеет высоту тысяча четыреста девяносто шесть метров над уровнем моря. Если принять средний рост человека за один метр и семьдесят сантиметров, то выходит, что они поднялись в небо на 880 человеческих ростов. Восемьсот восемьдесят человеческих ростов!.. Ого-го! Можно и возгордиться. Хотя как бы высоко ни поднялся человек — мера ему везде одна и та же, земная.

Немного правее и ниже от черной точки, которой была обозначена гора Озерная, красовался крохотный домик, похожий на железнодорожную будку с птичьего полета, а под ним — какое-то синее пятно. Около него написано: «оз. Синевир».

— А где же Верхний Быстрый? — спросил Касьян Маркович.

— Вот он, Быстрый, рядом.

На карте селение было действительно совсем близко. Между горой Озерной и Верхним Быстрым лежал небольшой отрезок зеленой поймы. В этом коротком отрезке вместились горы, долины, леса, потоки — нелегкая двухдневная дорога, все вместилось в этом коротком отрезке, как в маленькой черточке между датами рождения и смерти. Люди издавна для удобства научились большое обозначать малым...

Старый гуцул со своими подпасками и отарой тоже где-то там, в этом отрезке карты. За горами, за лесами — как в сказке. Был или не был? Может, он просто приснился?.. Нет, Илько Федорович есть. Он не из сказки. Это же он своим напутствием вел их через лесные чащи, его глазами узнавали они безошибочные признаки невидимой дороги, пока не взобрались на эту гору.

Здесь, на голом поднебесном шпиле, было неуютно и прохладно. В порывистых дуновениях ветра чувствовались морозные жала.

...Рюкзаков никто не снимал: боялись простудить вспотевшие спины. Да и стоит ли здесь задерживаться? Ничего интересного — поваленная ветром чабанская хижина-колыба, засиженные беркутами бревна, сбитые для чего-то крестовиной. Вот и все. Вершины — не для продолжительного пребывания. На них ни удобства, ни красоты. Главное — это дороги, ведущие к вершинам. Только дороги да окружающий простор, который открывается с вершины, манят человека в горы.

— А вот и наше озеро-озерцо! — воскликнул Иордан.

Далеко внизу, между темно-зеленых, почти черных лесных склонов, синело озеро Синевир. Небольшое синее пятнышко, а около него несколько белых с красными крышами игрушечных домиков. Все это выглядело почти точно так же, как на туристической карте. И казалось, как и на карте, совсем рядом.

Близость цели, ее реальность всегда прибавляет сил. Пусть та цель промежуточная, пусть она только одна из ступеней к какой-то далекой — самой главной цели, но, когда она осуществляется, когда ты видишь, что усилия твои были не напрасными, шагается намного уверенней...

Они не сходили с горы, а сползали по крутому склону. Теперь уже никто никого не опережал; никто не отставал. Сползали вместе. Время от времени приваливались рюкзаками к горе, отдыхали.

— Теоретически я знал, что спускаться с горы тяжелее, чем подниматься, но что это так тяжело, не думал, — сказал Касьян Маркович.

— К тому же унизительно и гадко, — добавил Иордан. — Чувствуешь себя так, будто тебя кто-то толкает в спину, а ты упираешься и все-таки идешь вопреки своему желанию.

Олекса молчал. Положив голову на привязанную поверх рюкзака свернутую палатку, он усмехался то ли словам Иордана, то ли каким-то своим воспоминаниям.

Валя и Люся устало смотрели на озеро, которое теперь, когда они спустились немного вниз, почему-то стало вроде бы дальше. А им так хотелось поскорее очутиться около него: там же запланирован привал. Грезились натянутые палатки, пылающий костер... Скорее бы освободиться от лямок рюкзака, расправить измученные плечи, сбросить жаркие кеды, ступить босыми ногами на сухую опавшую хвою! Даже любознательную Люсю уже ничто не интересовало — только отдых.

Но вдруг она поднялась и радостно закричала:

— Смотрите! Смотрите же! Там люди!

Около озера, около игрушечных построек туристской базы, и в самом деле двигались нечеткие, расплывчатые человеческие фигуры.

Лица у всех посветлели: что ни говори, за два дня они не встретили ни одного человека.

Выходит, можно соскучиться не только по родным, близким, но и просто по людям с их будничной суетой, заботами, даже мелкими хитростями, которые так иногда надоедают и донимают в повседневности.

— Интересно, чем объяснить, что я так истосковалась по людям? — вздохнула Люся.

— Элементарным инстинктом самосохранения — улыбнулся Роман. — Люди — мерило достоинства каждого из нас. Без них отдельно взятый индивид обесценивается в собственных глазах, а это, пожалуй, самое страшное... Кстати, чем примитивнее индивид, тем ему тяжелее без людей.

— Ну, это уже предельное свинство, — возмутилась Люся. — Выходит, что я самая примитивная, так как первая обрадовалась людям?.. Ты это хотел сказать?

Касьян Маркович не знал, что разговоры в таком плане для четы Иорданов привычные, и поэтому, боясь, что Роман с Люсей сейчас поссорятся, сказал:

— Наверно, я тоже принадлежу к самым примитивным. Я не смог бы долго выдержать без людей. Кроме того, я не мыслю себя без школы, без детей.

— У вас это закономерная профессиональная адаптация, — снова улыбнулся Роман. — У вас уже выработалась неотъемлемая потребность отдавать себя людям, потребность видеть результаты своих усилий. У Люси же совсем иное дело: ей хочется видеть себя глазами других.

— Это у моего Иордана называется операция без обезболивания, — миролюбиво сказала Люся и обняла мужа. — Без людей, без своей клиники мой бедный Иордан дичает, делается жестоким и несправедливым. Ублажить его можно разве что жареными грибами.

Напоминание о грибах сразу подняло Романа на ноги.

Они снова стали сползать по голой крутизне.

Но вот наконец начался перелесок. Спуск стал более пологим. Здесь было тихо, тепло, даже жарко. Пахло пьянящим запахом разноцветья и смолистым еловым ароматом.

Вдруг все услышали игру скрипки. Откуда ей здесь взяться? Может, это кузнечики подают свои голоса? Нет — музыка! Она слышалась все выразительнее.

Миновав густые заросли орешника, они вышли на широкую поляну и замерли: около тропинки в траве лежал человек. Рядом с чубатой головой поблескивал никелированными ручками и выдвинутой антенной транзистор, из него лилась громкая музыка — будто и в самом деле в траве плакали и стонали тысячи одуревших от жары кузнечиков. На поляне, держась тенистой стороны, паслось большое стадо быков.

Пастух спал.

Еще не так давно его односельчане, отправляясь пасти стадо, брали с собой самодельную флояру-дудку или дрымбу и, когда донимало одиночество, когда к сердцу подступала тоска, утешали себя игрой на этих немудреных инструментах. Изменились времена, изменилась музыка!

— Добрый день! — громко сказал Касьян Маркович.

Пастух тут же вскочил. Это был молодой мужчина. Он сразу же сообразил, что перед ним туристы, тепло улыбнулся.

— День добрый. Может, имеете что-нибудь курить? Может, угостили бы?

Иордан дал ему папиросу, поинтересовался:

— Что за странное стадо — одни быки. Не перед убоем ли нагуливаете?

— Нет, это рабочие волы. Всю зиму они тяжело работали, очень тяжело. В стужу, в снежные заносы таскали бревна по лесным чащам, где ни одна машина не пробьется. А к весне стали такими бессильными, такими замученными, что жаль было смотреть. Зато сейчас им роскошь: бродят себе без дела по горам, как вот, извините, вы.

— Чего там извиняться, — усмехнулся Иордан. — Каждый из нас в своем деле немного вол.

Они оставили пастуху еще несколько папирос, расспросили, как идти к озеру, и отправились дальше.

Озеро появилось неожиданно. Вынырнуло из-за поворота котловины, какое-то синее, холодное, без единой волны, словно замерзшее. Вокруг него чернели крутые лесные склоны, отражались в неподвижной воде. Отражались и живописные, словно бутафорские, домики.

— Я ни за что не останусь здесь на ночевку, — брезгливо поморщилась Люся.

Около турбазы, кутаясь в мохнатые пончо, сидели на скамье три девушки. Из-под расклешенных штанин выглядывали лакированные босоножки. Девушки явно скучали. Тихо о чем-то переговаривались, курили сигареты. Сизый дымок вился над их простоволосыми головами.

Неподалеку стояла «Волга» с поднятым капотом. Двое мужчин копались в моторе. Это, конечно, тоже были туристы, но им никогда не придется побывать на горной поляне, похожей на распластанного зайца, никогда не увидеть братьев-буков, не испытать сладкой усталости...

— Серж, мы уедем, в конце концов, сегодня отсюда? — капризно бросила одна из девушек в клетчатом пончо.

Из-за капота высунулась лысеющая голова еще молодого человека. По его озабоченному лицу скользнула виноватая усмешка.

Девушки как-то свысока, пренебрежительно посмотрели на Люсю и Валю, на мужчин даже не взглянули — и отвернулись.

Роман, имитируя недавнее восхищение жены, тихо сказал:

— Смотрите! Смотрите же! Там люди!

Люся в ответ промолчала…

IX

Место привала, хотя и выбирали его вчера в потемках, оказалось удобным и устраивало всех. У женщин была рядом вода для стирки, у Романа и Олексы — вдоволь грибов и орехов, а Касьян Маркович имел возможность хорошенько отдохнуть. Решили здесь передневать.

Палатки стояли на уютной поляне. Вокруг — непроглядная стена леса, и ничье вмешательство не угрожало, как выразился Иордан, «естественному процессу конденсации животворной энергии».

— Вы не смейтесь, — сказал Роман Касьяну Марковичу. — Нервные клетки, как и энергетические ресурсы земли, не регенерируются. И чтобы их на дольше хватило, необходимо разумно и бережно к ним относиться. К сожалению, человек при его интеллекте, при его способности предвидеть свое завтра — неимоверно жуткий расточитель.

Они недавно пообедали и теперь сидели над ручьем. Ниже по течению Люся и Валя мыли посуду. Им был слышен разговор мужчин. И Люся не упустила возможности расквитаться с мужем за его вчерашние насмешки.

— Пример самого неосмотрительного расточителя перед вами, Касьян Маркович, — сказала она. — Бывает, этот поборник бережливости нервных клеток и энергетических ресурсов делает по пять, а то и больше операций в день. После каждого такого дежурства он приходит домой как тот рабочий вол, который таскал всю зиму бревна по лесным дебрям. Это тот самый наипримитивнейший индивид, которому кажется, что человечество вымерло бы, не будь его, хирурга Иордана, на свете.

— Ты хвалишь меня или ругаешь? — мягко сказал Роман, по-мальчишески болтая босыми ногами в ручье.

— Просто даю объективную справку для истории твоей болезни, — тоже мягко сказала Люся и тут же крикнула: — Перестань мутить воду!

Роман послушно вынул из ледяной купели задубевшие ноги и улегся на теплой траве. Шум ручья и сейчас напоминал ему плеск воды в предоперационной, но теперь как-то по-другому, нежели в первую походную ночь. Было приятно сознавать, что там, за этими умиротворенными горами, за этими безмолвными лесами, находится хлопотливый мир, без которого ты не мыслишь себя и к которому ты вскоре вернешься. И он, тот беспокойный человеческий мир, охотно встретит тебя, примет, потому что вы нужны друг другу. Люди со своими ежедневными большими и малыми хлопотами, даже со своими недугами, никогда не надоедали Роману.

Глядя сейчас в синюю глубину неба, он вдруг громко, во весь голос, крикнул:

— Люди!.. Где вы?..

— Го-го-го! — откуда-то сверху отозвался мужской голос.

— Это не Олекса, — встревожилась Валя. — Олекса пошел вниз искать орехи.

Вскоре в верховье ручья показались три человека. Впереди шел уже пожилой, старше Касьяна Марковича, мужчина. За ним — две женщины. Одна выглядела старой и немощной. Другая была помоложе.

— Добрый день! — поздоровался мужчина на украинском языке.

— Добрый день! — ответила Люся за всех и не стесняясь стала рассматривать незнакомцев.

— Будьте любезны, скажите, до Синевира еще далеко? — спросила пожилая женщина.

— За час-два дойдете, — сказал Иордан.

— О, так мы шли сегодня хорошо! Очень хорошо! — воскликнула женщина.

Перебираясь по камням через ручей, она оступилась и едва не упала.

Иордан прыгнул в воду, помог ей выбраться на берег.

— Спасибо, молодой человек, спасибо. Я таки немного устала...

Их пригласили отдохнуть, угостили кофе.

Мужчина, его звали Эдуардом, выпив кофе, рассказал, что вот уже вторую неделю они с женой и ее сестрою путешествуют по Карпатам, что живут они в Таллине, работали раньше на фабрике роялей, теперь он и жена вышли на пенсию, но с туризмом не порывают.

Жена ласково взглянула на него, улыбнулась:

— Он не очень смешно говорит по-украински?

Люся поспешила уверить:

— Ваш муж говорит просто чудесно. А откуда он знает украинский язык?

— О, Эдуард у нас полиглот! — воскликнула жена. — Он знает несколько языков! У него хорошая память и тонкий музыкальный слух. К тому же есть и причина, почему украинский язык ему очень нравится. Он и дома охотно читает и говорит на нем. А я не могу. Все понимаю, а говорить не могу.

— С кем же ваш муж говорит дома по-украински? — не унималась Люся.

— О, дома у него есть с кем поговорить! У него очень приятные собеседники, очень приятные. — В глазах женщины запрыгали лукавые огоньки.

Старая эстонка оказалась разговорчивой и охотно удовлетворила Люсино любопытство. Она рассказала, что их сын служил на Украине, познакомился там с красивой гуцулочкой Галей, влюбился, и вот уже несколько лет она их невестка, а дом населяют щебетливые внучата.

— Когда кому-нибудь из вас случится быть в Таллине, милости просим заглянуть к нам. Вы будете чувствовать себя как дома: у вас будут очень милые собеседники. Конечно, наши малыши хорошо знают и эстонский и русский языки, но мы пожелали, чтобы они знали и язык матери. У нас есть пословица: любишь птицу — люби и ее песни...

— У вас, надеюсь, тоже есть внуки? — обратился Эдуард к Касьяну Марковичу.

— Да. Я уже дедушка! — с гордостью произнес Тернюк.

В это время возвратился Олекса с полным беретом лесных орехов. Поздоровался, положил перед гостями орехи.

— Прошу, угощайтесь.

— Это ваш сын? Это его дети ваши внуки? — спросила старая эстонка Касьяна Марковича и, увидев его утвердительный кивок, воскликнула: — О, вы еще молодой дед!

— Когда-то я не верил, что внуков можно любить сильнее, чем своих детей, — раздумчиво заговорил Эдуард. — Ну, пусть не сильнее, но как-то разумнее и одновременно тревожнее... Почему? Ни в одной энциклопедии я не нашел такого понятия — «дедовская любовь». Но ведь она существует. Вот вы, Касьян Маркович, учитель и тоже дед — может быть, вы объясните мне?

Тернюк заколебался: стоит ли в присутствии своих детей вести разговор об этом?

— Что же вы молчите?

— Вы справедливо заметили, что любовь к внукам какая-то более разумная и одновременно более тревожная, — решился все же пооткровенничать Касьян Маркович. — Да, разумнее и тревожнее... Это, наверно, оттого, что она, дедовская любовь, последняя... Отцовская любовь полна хлопот, но она без печали, ведь когда наши дети маленькие, мы, отцы, еще молоды, мы еще полностью живем своей работой, у нас сотни неотложных обязанностей. Мы едва успеваем следить за тем, чтоб наши дети были здоровыми, одетыми и накормленными, чтоб вовремя шли в школу и вовремя возвращались домой. Все остальное мы перекладываем на воспитателей детских садов, на учителей. Нам не хватает времени осознать, почувствовать, и как дети растут, и как мы стареем. И только взяв на руки внука, вдруг понимаешь, что круг замыкается, что в этой крохотной жизни и твое прошлое, и твое будущее. И тогда хочется наверстать потерянное, хочется передать этой крохе все, что не успел передать своему ребенку.

— Как это верно, — вздохнула старая эстонка. — Я очень рада, что мы встретились. Мы всегда будем помнить вас.

Вскоре они попрощались и исчезли за деревьями.

На поляне сразу стало как-то пусто, неуютно.

— Может, и мы пойдем дальше? — предложила Валя.

Ее слова никого не удивили, никто ей не возразил.

Какое-то время шли молча.

— А жена Эдуарда — совсем не старая, — заговорил первым Роман. — Вы заметили, какие у нее молодые глаза? Вот сестра ее намного старее.

И все вспомнили, что за время разговора не услышали от младшей эстонки ни одного слова, ни одного раза она не улыбнулась. Почему?.. Может быть, у нее какое-нибудь горе? Может, она никогда не была замужем, не имела внуков, детей и разговоры о радостях семейной жизни отзывались печалью в ее сердце? Кто знает? И уже не узнать об этом. Человек ушел и свою тайну унес с собой...

X

Наступил шестой день похода. Всего шестой. А кажется, тем дням уже нет счету. Это, наверно, от обилия впечатлений. Их набралось так много, что они начали уже наслаиваться одно на другое, и трудно вспомнить: когда, где и что приключилось. Хотя ничего необычного с ними не приключалось. Просто все было необычным.

Шестой день они вставали одновременно с солнцем и ложились, когда оно заходило. Дары природы брали из первых рук от самой природы. Их натруженные ноги уже не боялись ни утренних рос, ни студеных бродов. А их сон был свободен от привычных возбудителей. Не настораживало ожидание звонка будильника; не донимало угрызение совести, что где-то что-то недоделано; не беспокоила боязнь куда-то опоздать.

Однако они, уже немного начали скучать по всему этому. Сидя около костра, все чаще вспоминали оставленное там, дома, и все чаще слушали транзистор; он вносил в бездорожные чащобы беспокойный гомон большой жизни.

Сегодня утром они оставили позади речку Озерянку и вот уже третий час пробираются вдоль русла какого-то ручья. Идут у самой воды. Склоны ущелья, поросшие буками, то сближаются, то вдруг расступаются, и тогда впереди открываются затуманенные сизой дымкой перепады гор, похожие на гигантские застывшие волны.

Их непроторенная дорога лежала на полонину Плай. Туда можно было попасть, идя отрогами гор, — это ближе и легче, а можно взобраться на гору Переднюю и уже с нее спуститься на полонину.

Гора Передняя немного пугала Касьяна Марковича. Он еще не забыл, как тяжело было подниматься на крутые склоны Озерной, а Передняя — еще выше. Но он, храбрясь, сказал:

— Лично меня устраивают обе дороги. Если бы это было возможно, я прошел бы обе.

— Значит, идем через Переднюю! — за всех решил Иордан.

Вершина Передней маячила в сизом мареве поднебесья. Она казалась такой далекой, недосягаемой, что даже не верилось, что на нее можно взойти...

Вскоре они вышли на просторную и ровную поляну, поросшую буйными травами.

На другом конце поляны, у реки, стояла хижина-колыба. Две женщины в белых платках сгребали граблями сухое сено в валки. Неподалеку от них одинокий косарь размахивал косою. В белой сорочке и черной шляпе, он был похож на аиста.

Женщины что-то крикнули ему. Косарь прекратил работу, воткнул косье в землю и, прихрамывая, направился вслед за Романом, Олексой и Касьяном Марковичем. Но, поняв, что ему не догнать их, повернул назад, пошел навстречу Люсе и Вале. Поравнявшись с ними, коснулся рукою шляпы, пожелал доброго здоровья и спросил:

— То ваши хлопцы?

— Да, — сказала Валя.

— У них, может быть, есть удочки, чтобы ловить рыбу?

— Есть. Но до сих пор мы не имели возможности где-нибудь порыбачить, — вздохнула горестно Люся.

— Так, может быть, вы их остановили бы?

— Зачем? — удивилась Валя.

— Чтоб я не нажил от них убытков... Не понимаете?.. Там, дальше, поставлена запруда, а за нею озеро, и в него пущена форель, которую я приставлен стеречь. Поняли? Той форели есть счет, и за каждую, если ваши хлопцы какую поймают, я должен буду уплатить девять рублей возмещения. Потому что это есть не та форель, которая для всех, а та, что для развода.

Люсе понравилось, как говорит гуцул, и она решила разыграть его.

— Боюсь, что уже поздно. Мой муж такой заядлый рыбак, что, возможно, уже поймал какую-нибудь, а возможно, и выпотрошил.

— Шутите? — улыбнулся гуцул.

— Хорошие шутки. Мой муж и людей потрошит.

— Что ж это, извините, за чудище такое вы имеете?

Люся рассмеялась и объяснила:

— Мой муж — врач. Кстати, там два врача, — польстила она Вале. — Два врача и учитель. Так что не бойтесь за свою рыбу.

Гуцул успокоился — такие люди не станут заниматься браконьерством. Тем более около озера поставлены щиты, на которых написано, что ловить рыбу запрещено. Да и сынок там приглядывает за порядком.

— Говорите — врачи? Так, может, они глянули б на мою беду ? Может, чем-то помогли? — Гуцул поднял правую ногу, почти до колена завернутую в кусок овчины.

— Что с ней? — спросила Валя.

— А холера его знает... Еще по весне набрел в траве на склянку — наверно, туристы бросили. Кровушка хлестала из ноги, как из того раненого вепря. А в Купалову ночь из-за нее смалился: вспомнил, видите ли, как парубком, бывало, гульбы справлял. Прыгнул через огонь и зашипел, как сырая чурка. Что-то мне там кольнуло, где был порез. С той поры уже не утихает, что ни день, то хуже и хуже.

Гуцул шел, тяжело припадая на больную ногу.

— Нужно было бы давно сходить за гору к лекарю, да все надеялся, что само пройдет, а теперь уж и дойду ли...

Наконец показалась запруда — высокая стена из нетесаных бревен. За ней — озеро.

Гуцул с трудом поднялся по крутой тропинке к запруде. Сын Юрко сидел на толстых бревнах в компании трех мужчин и о чем-то беседовал с ними. В руках ни у кого не было ни удочек, ни другой снасти.

Гуцул поздоровался, пожелал приятного отдыха, присел на бревно.

— Можно искупаться в озере? — спросил его Роман.

— Или вам жить уже надоело? Тут же ледяная вода. Вы смо́трите на те ноги? — гуцул указал на след на дне озера. — Это не человеческие ноги. То грабитель. Хотел сетями изловить форель.

— Показывайте же свою беду, — напомнила ему Валя.

Гуцул растерялся — кому показывать? Щуплый, заросший рыжей щетиной Роман не производил на него впечатления. Олекса казался слишком молодым, хотя и был с бородой. Больше всех внушал доверие степенный Касьян Маркович. Ему и рассказал он обо всем, освобождая от овчины больную ногу. И лишь когда оторвал от распухшей пятки листья подорожника, понял свою ошибку: не к тому обратился за помощью.

Роман стал ощупывать порез. Гуцул ойкнул, лицо его побледнело.

— Все ясно, — уверенно сказал Роман. — Если не возражаете, мы вам поможем.

— Так я же сам хотел просить об этом.

Роман достал из рюкзака все необходимое для операции.

— Ну, коллега, пойдем мыть руки, — повернулся он к Олексе.

Взяв полотенце, они спустились к озеру.

Гуцул сидел на бревне, выставив перед собою смазанную йодом ногу, а его сын Юрко в расшитом кептарике и в зеленой шляпе, похожий на грибок, стоял рядом и со страхом ждал, что будет дальше. Когда же отцу велели лечь на бревно ничком, когда из капсулы брызнула на пятку струя анестезирующего тумана, когда по ней резанул острый скальпель, он отшатнулся, сорвал с головы шляпу и уткнулся в нее лицом.

— Идем, детка, со мной, — взяла мальчика за руку Валя. — Давай поищем грибов, пока твоего отца будут лечить.

Вскоре гуцул, уже повеселевший, снова сидел на бревне и слушал наставления Иордана. На ладони у него поблескивали два крошечных стеклышка. Нога его уже не беспокоила. Беспокоило другое: пришлые люди спасли его, может быть, и от смерти, а у него для них, кроме «спасибо», ничегошеньки.

— А вы, папа, разрешите им поймать форель, — посоветовал Юрко.

— Не говори так! Не моги и мыслить! Это было бы оскорбление людям: какая ж это благодарность — не своим добром?..

Касьян Маркович, прислушиваясь к словам гуцула, смотрел на кристально чистую воду озера и думал: «Горные реки мчат по крутизне, точат не то что землю, даже камень, а воды в них на удивление чистые».

Они попрощались с гуцулом и его юным помощником и пошли дальше.

Перед ними высилась гора Передняя. Величавая, недосягаемая. Неужели они взойдут на нее? Взойдут! Но только не сегодня. Сегодня где-то в предгорье придется стать на ночлег. А завтра — в путь!

Это ничего, что дорога неведома тебе, никем не проторенная. Это не должно ни останавливать, ни отпугивать. Ты должен пройти ее, чтобы она стала твоею!

Ведь человеческая дорога, как говорил старый овчар, не та, что перед глазами, а та, что позади каждого из нас остается.

Надо идти и никогда не отступать.

И верить, что дойдешь до намеченной цели.

1

Мавка — персонаж из драмы-феерии Леси Украинки.

2

Эй, дяденька! (гуцульск.)

Content

Неугасимые зарницы

«Всегда среди живых!»

«Оглядываться запрещено!»

Председатель

Запорожский марш

Обретенные крылья

Солнечная акварель

Названый отец

«Не отставай, папа!»

«Расскажи мне сказку...»

Свет погасшей звезды

Наследник

Неугасимые зарницы

Отзвук в горах

Живая трембита

Буки-братья (Карпатские этюды)