Мария Рыбакова

Черновик человека

Она встала, и тогда, наконец, он испугался.

«Что это?» – воскликнул он, сжавшись в комок.

«Я зажгу свет, – сказала она, – тогда ты сам увидишь».

По-моему, это был единственный момент в его жизни, когда Питер почувствовал страх. «Не зажигай свет», – закричал он.

«Питер Пэн»[1]

Во вторник: купить пистолет.

Автобус медленно-медленно плетется. Останавливается все время. Особенно если инвалид в коляске хочет в него поместиться или старуха с ходунками. А еще слепые входят, в очках и с палкой или – с собакой на коротком поводке. Автобус проезжает «Макдоналдс», аптеку, кофейню, ресторан, супермаркет, стоянку автомашин, книжную лавку, школу, парк с тощими пальмами, салон массажа, церковь, еще церковь, еще церковь, буддийский храм, спортивный зал, поле для игры в бейсбол, магазин «Все товары – за доллар», грузовик, с которого продают бутерброды, рынок старья в бывшем кинотеатре, салон красоты, где обещают новую молодость, пивной бар, еще один пивной бар, студию йоги, салон, где набивают татуировки, бюро поручительств под залог.

…сначала были просто личинки, мельтешили в воде, питались, ни глаз, ни рук, ни мозга; потом они удлинились и рыбками стали, с чуткой кожей, ели, плавали, размножались, плавники появлялись, жабры, глаза и губы, кости всякие; потом рыбы на сушу стали выползать, плавники в лапы превратились, к жабрам легкие прибавились, стали ящерицами, огромными как дома, ползали по земле, и никто им не мешал. Некоторые, помельче, оперились, передними лапами махали-махали, приобрели крылья и полетели. А другие по песку струились и стали змеями. Третьи же мехом обросли, и отрастили длинные лапы, и стали кормить детенышей молоком.

Пассажир на переднем сиденье громко беседует сам с собой. Черт знает кто в автобус набивается, говорит он. Не уважают общественный транспорт. В какие инстанции обращаться в случае конца света. Водитель, остановитесь на следующей.

…меховые бегали-бегали, по веткам прыгали-прыгали, передней лапой срывали фрукты, били деревья палками, вставали на задние лапы, и оттого эти лапы у них постепенно в ноги превращались, а передние лапы – в руки. И мех стал редеть.

Купить пистолет. Потом еще не забыть забрать платье из химчистки.

Света выходит напротив библиотеки, идет по узкой улице, усаженной цветущими акациями. Она глубоко вдыхает: акация пахнет конфетой. Но вскоре и деревья, и запах кончаются. Земля залита асфальтом, улицы просматриваются на сотни метров вперед. На окнах домов – решетки, за заборами груды металлолома. Здесь можно вести войну.

…обезьяны боролись за существование, и победили самые умные, то есть те, которые потом людьми стали. Самые умные и оружие себе получше придумали, и о наступлении врагов друг друга предупреждали, потому что говорить научились. Ну, может, не говорить, а рычать или свистеть, но так, чтобы понятно было, кого надо бояться и откуда враг идет.

Чтобы попасть в магазин, надо перейти широченную улицу и пройти мимо бутербродной. Запах лука и колбасы проникает за дверь магазина. На стене рекламный плакат: «Спросите о скидках на «Глоки»!» «Глок» – короткое слово, похожее на щелчок курка. «Глок» – фирма, производящая оружее. Рядом стоит картонная фигура солдата с винтовкой в одной руке и пистолетом в другой. Форма на нем защитного цвета, лицо измазано зеленым: маскировка. На полках – ботинки, рюкзаки, ремни и маски, наручники, фонари, сумки для амуниции, кобура из черной кожи, намордники.

…у людей все как у зверей. Люди чувствуют боль, как животные. У них память есть и сновидения, как у собак, которые во сне перебирают лапами, вспоминая погоню. Люди бывают злого нрава, как тигры-людоеды, а бывают добряками, как щенята. И плачут люди, как волки скулят, и радуются, как мурлыкающие коты. За манатки свои борются, как собака – за кость. За женщину бьются, как олени – за самку. Помогают друг другу, как обезьяны, которые друг у друга в шерсти блох выискивают.

Совсем маленькие пистолеты на витрине слева. Но продавец говорит, что они только для полицейских. Продавец старый, кожа на его руках потемнела и задубилась от возраста, сосуд в глазу лопнул. Он спрашивает, что Света ищет. Она говорит: пистолетик. Для чего? Ну, чтобы в тумбочке держать, если кто заберется в дом. Понятно, говорит он, для охраны дома. Да, соглашается Света, для охраны.

«Зиг Зауэр» или «Глок», что лучше? Продавец показывает, как опускать казенную часть ствола, как вставлять магазин. Да, пули для них, конечно, тоже продаются. Сначала надо убедиться, что пистолет не заряжен. Вот, возьми в руку. Хорошо лежит? Теперь целься, только не туда, где люди стоят, а в угол. Даже если знаешь, что пистолет не заряжен. Теперь нажми на спусковой крючок. Что-то слабовата ты.

…и поэтому их потомки иногда все же рождаются с шерстью по всему телу и даже с мехом на лице. То же и с хвостом: у наших предков он пропал, но и сейчас иногда бывает, что появляется человек с хвостом.

Могу показать револьверы, говорит продавец. Они тебе больше нравятся? Почему? Потому что дуло и рукоять округленные? Ну да, наверно, форма красивая. Никогда об этом не думал. Вот, нажми на кнопку, что происходит? Барабан откидывается, видишь эти аккуратные норки? Для патронов. Взводишь курок. Ставишь палец на спусковой крючок. Нажимаешь.

«Ругер» триста пятьдесят седьмого калибра, «Магнум». Очень хорош. Но слишком тяжел. «Таурус» с длинным дулом. Что, трудно? Надо больше качаться. Возьми в руку «Смит и Вессон» тридцать восьмого калибра. Помнишь, что надо делать? Откидываешь барабан, удостоверяешься, что незаряжен. Поднимаешь, целишься в угол. Взводишь курок. Что, легко? Теперь нажимаешь на спусковой крючок.

Нашла, говорит Света. Мое оружие.

Из револьверов можно стрелять сразу после осечки. Их не заклинивает. Тридцать восьмой – правильный калибр. Мой сын, полицейский, всегда оставляет «триста пятьдесят седьмой» в машине, а «тридцать восьмой» берет с собой, когда идет на задание.

Эти револьверы, они двойного действия, продолжает объяснять продавец. Можно взвести курок и выстрелить один раз, а можно сразу выпустить все шесть пуль, не взводя каждый раз, – но точность от этого может пострадать. Лучше стоять близко к цели.

Когда берешь револьвер, направляй его дуло не на себя и не на друга, а куда-нибудь в угол. Если живешь на втором этаже многоэтажного дома, помни, что дуло нельзя направлять ни в пол, ни в потолок, а только в ту сторону, где нет соседей. Не держи палец на спусковом крючке, пока не пришло время стрелять. Знай свою цель.

…только вот с хилыми и слабыми у человека вышла загвоздка. В природе слабые вымирают, а сильные выживают и размножаются, что ведет к улучшению вида. А у людей слабым облегчают существование. И поэтому они могут и жить, и размножаться.

Не клади оружие на видное место. Не клади оружие под подушку, на тумбочку возле кровати, под матрац или в шкаф для одежды. Не прячь его в шкатулку, где лежат драгоценности. Чтобы купить оружие в Калифорнии, надо предоставить документ, что живешь в Калифорнии: например, принести счет за газ и чтобы в счете был указан твой адрес. Любой совершеннолетний сотрудник любого предприятия имеет право держать заряженное оружие на месте работы.

…но все же если взглянуть, например, на людей, погруженных в депрессию, то становится понятно, что их привлекательность для противоположного пола намного меньше, чем привлекательность веселых людей. Какая девушка посмотрит на печального парня? Значит, потомства у него будет меньше. Безумных сажают в сумасшедшие дома, где вряд ли у них завяжутся любовные отношения. К тому же (за исключением отдельных случаев) душевная болезнь приводит к ослаблению или угасанию полового инстинкта. А то, что общество заключает преступников в тюрьмы или в некоторых странах казнит их, без сомнения, препятствует их дальнейшему размножению.

Только смотри, в револьвере меньше патронов, чем в «Ругере», скажем.

Это не проблема, отвечает Света, шести мне будет достаточно.

…что же касается совсем не приспособленных к жизни людей, то они кончают с собой или умирают от тоски.

* * *

Когда ей было тринадцать лет, Света сидела у телефона и ждала звонка. Она уже начинала подозрительно относиться и к мыслям своим, и к талантам, и в первое мгновение попыталась прогнать внезапно возникшее подозрение: вдруг она никогда уже больше не будет счастлива? Это чувство было навеяно, возможно, разочарованием и слишком долгим ожиданием у телефона, который все не звонил и не звонил. Она сидела в старом кресле (на обивке были фиолетовые цветы) у деревянного столика с черным телефоном. В окне маячил тополь, начисто лишенный листьев и совершенно неподвижный в белом дневном воздухе. Вдали раздавался мужской голос, он, кажется, звал кого-то: эй, там! Но никто не отвечал.

…Задом наперед, совсем наоборот, крутился в голове стишок. Из какой-то книжки. Или мультфильма? Издевательство какое-то – если вдруг окажется, что все совсем наоборот. И зачем? Все же было прекрасно до сих пор, и море, и мать, и Ба, и страна, и даже Вселенная. Прекрасно было дотрагиваться до сухой черепашьей кожи, когда соседская черепаха высовывала голову из-под панциря. Прекрасно было, когда по волосам тебя гладила рука старшего товарища, которому понравились твои стихи. Прекрасно было, разморившись на горячем песке, переползти в тень под навесом. Но что если все это было только на время. Что если когтистая лапа загребла все и все отняла у Светы, и больше не отдаст, и больше не будет ничего прекрасного. Будет молчащий телефон, белый дневной свет, неподвижное дерево, голос вдалеке, который зовет не ее.

Задом наперед, совсем наоборот. Ты, что смеялась, будешь теперь плакать. Ты много разговаривала, а теперь замолчишь. Тебя хвалили, теперь тебя будут не замечать. Пусть уж лучше ругают, смеются, чем вот так, молчаливо, одна у окна, перед телефоном. А может, так и будешь, молчаливо, одна, у окна, перед телефоном. Всю. Оставшуюся. Жизнь.

Что, плачешь?

Света действительно плакала и надеялась, что никто не зайдет в комнату. Они бросились бы ее утешать, а она шестым чувством знала, что, как бы ей ни хотелось перестать плакать, любое утешение будет обманом и что, несмотря на слова родных, ничего уже никогда не будет хорошо. Вернее, ничего уже никогда не будет хорошо у нее. У них-то все еще может сложиться, и у соседей, и у страны все будет только лучше и лучше, а у нее уже ничего лучше не будет, ничего уже не поправишь, все уже проиграно, хотя ей только тринадцать лет.

В тот белесый и молчаливый день, когда ей было тринадцать, ей пришло в голову, что, возможно, бывают люди, которым рок судил все пережить в детстве – обожание, свершения, триумф – и доживать оставшиеся годы, питаясь лишь памятью и разглядыванием фотографий. Задом наперед, и все наоборот.

* * *

Медсестра услышала, как открывается дверь, и, выйдя в коридор, сказала: я уже сделала уколы, собиралась уходить, Валентина Витальевна отдыхает. Она схватила сумку и стала засовывать руки в рукава пальто, но Георгий Иванович остановил ее: подождите, не уходите так быстро. Сколько лет этому Георгию Ивановичу, она не знала, но он все еще был красив, и если бы она любила таких, высоких, седоволосых, в шейных платках, может быть, она задержалась бы, но дома ее ждал брюнет, которому не исполнилось еще тридцати, с цветной татуировкой по всему предплечью. От Георгия Ивановича пахнуло перегаром, и медсестре еще больше захотелось убежать, как убегала из дома девочкой, когда в дверь вваливался пахнущий перегаром отец.

Подождите, Любочка, посидите со мной немножко, расскажите, как Валентина себя чувствует, а то я всегда один, говорил он, увлекая ее с собой на кухню, пододвигая ей нетвердой рукой стул, наливая вино в стакан. Под его взглядом она пригубила: вино было сладкое, теплое и невкусное. Как здесь неприбрано, простите, Любочка, когда Валя себя хорошо чувствовала, она всегда соблюдала совершеннейшую чистоту. Я вносил беспорядок с улицы, а она его тут же уничтожала. Незамедлительно. Пол мыла каждый день. Ковры запрещала класть, говорила, они только пыль собирают.

Что вы, Георгий Иванович, я никакого беспорядка не заметила, какой у вас красивый дом, я всегда восхищаюсь, когда у вас бываю, пробормотала медсестра и смерила взглядом уровень вина в стакане. Ей придется допить эту приторную жидкость до конца, прежде чем он ее отсюда выпустит, иначе будет невежливо, ей не хотелось его сердить, она всегда боялась пьяных, пусть даже таких знаменитых и интеллигентных, как Георгий Иванович. Но от вина потом голова разболится и сон будет хуже, как бы ей от этого стакана избавиться, ну да, может быть, ничего не попишешь, часть служебных обязанностей – распитие спиртных напитков для поддержания духа у родственника больной.

Да, знаете, Любочка, это совершенно удивительный дом, во всем поселке таких больше нет. Видели, какие здесь маленькие оконца у дач? А какие заросли перед окнами? В них темно, как в заднице советской литературы. А у нас везде светло. Попробуйте найти темный уголок – не получится. Это архитектор был такой, Моков Николай, он рано умер, а подавал большие надежды. Очень любил солнце. Видите, какие окна сделал во всю стену? Даже на потолке окна, а потолки скошенные. Он мне сказал: вы, Георгий, пират. Вам нужен не дом, а нос пиратского корабля. Чтоб вы на нем стояли и командовали. И брали мир на абордаж.

Он широко улыбнулся, показал крепкие желтые зубы, махнул рукой. Действительно похож на пирата.

А знаете, почему так мало мебели? Это все Валентина. Ей нравилось, что дом такой светлый. Она говорила: мы перед этим домом в долгу, не надо его захламлять.

Медсестра затаила дыхание и опрокинула в рот содержимое стакана. Георгий Иванович потянулся было подлить еще, но она закрыла стакан ладонью и сказала: нет, большое спасибо, но больше я не могу, мне пора идти.

А может, ночевать останетесь? У нас две лишних комнаты. Это, знаете, что такое было? Это детские. Да, детские, для двух деток, которых у нас так никогда и не было. А хотите, Любочка, мы вас удочерим? Тогда вам все это достанется. Не дача, нет, дача государственная. Но вот, например, картины на стенах. Смотрите, это мне подарил французский художник. А какой – догадайтесь сами. Или испанский маленький натюрморт, смотрите, какие чудовища ползают по песку, а над ними солнце встает, да.

Спасибо, Георгий Иванович, мне, правда, идти надо.

И рояль вам достанется, продолжал он, не слушая ее. Видите, черный в углу стоит? Вы не умеете? Всегда можно научиться. Валечка моя, когда из детского дома вышла – это был дом для детей врагов народа, между прочим, – когда вышла, сразу пошла к подруге матери и говорит: научите меня на фортепьяно играть. Та тут же согласилась, и за бесплатно. У тех, кто выжили, всегда есть чувство вины. Вы не умеете, нет? Я тоже не могу ни петь, ни играть на инструментах.

Георгий Иванович, у вас столько других талантов.

Талантов, да. Я пират с талантами. Награбил себе гениальности от господа бога. Через месяц опять в Америку с выступлениями зовут. Тамошний читатель жаждет слушать мои стихи. Поедемте со мной, а, Любочка?

Я тронута, Георгий Иванович, но уже надо бежать, говорит она и прошмыгивает в коридор. Срывает со створки шкафа оставленное пальто и, набросив его на плечи, открывает дверь со словами: я приду завтра в то же время, спасибо за вино, было очень прият…

Георгий Иванович слышит, как ее сапожки чавкают по грязи до калитки, как скрипит щеколда, он успевает вскрикнуть: что ж, до свидания!

В прихожей мерцает зеркало, Георгий Иванович подходит и смотрится в него, он смотрится в зеркало часами, забывая о том, что свет от лампочки слаб и это полутьма разглаживает морщины, скрадывает возраст. Георгий Иванович молод в зеркале, Георгий Иванович взмахивает рукой и декламирует: я пират, мне пятнадцать, я завоеватель подъездов, конкистадор футбольных полей, капитан хулиганов.

Из тишины поднимается фантомный гул аплодисментов. Браво, кричат призраки, браво, бис, еще, еще, еще. Тени встают, целый стадион колышется, свистит от восторга. Ты – наш капитан, веди же за собой.

Ему страшно входить в спальню. Ему страшно двадцать четыре часа в сутки – с тех пор, как жена стала забывать слова. По интеллигентской привычке он прочитал все книги, пересмотрел все фильмы о старческом слабоумии, но мужья в этих книгах и фильмах оказывались сильными и смелыми, а в своей душе он не находил ничего, кроме ужаса, ужас переполнял его, выплескивался из горла (его рвало каждый день), заполнял пространство любимой дачи, реял над садом. Для кого я теперь буду пацаном, для кого буду мальчишкой? Кто будет гладить меня по вихрам, кто будет меня журить? Те, с кем он изменял ей, были ее двойниками: женщины старше и тяжелее его, с грозными голосами и повадками королев. Ни с одной он не остался больше чем на ночь. Валентина ждала его, всегда ждала его на этой даче, куда он гордо привез ее сорок лет назад, куда приносил ей спелые персики и груши и смотрел, как она лакомится, куда приводил гостей и наблюдал, какую панику, какой восторг и какую ненависть вызывало молчание красивой женщины за столом, где все пытались друг друга перекричать.

Он слышит крик и бросается в спальню. Жена поднимает с подушек лицо, обрамленное черной копной волос с проседью, и спрашивает: где ты был, Яков? В ее голосе нет ни тени сомнения или робости, он все так же властен: где ты был, Яков? Мне надоело тебя ждать. Я не Яков. Вы с Яковом развелись. Я твой муж, Георгий. Она смеется, она постукивает пальцами о постель: садись, мол. Красный лак на ее ногтях сверкает, ей сделали маникюр два дня назад (она расстраивалась, если краска облуплялась). Этими краснокоготными пальцами она сорок лет варила, стирала, гладила, перепечатывала его стихи (каждый раз – в трех экземплярах) на старой черной машинке, взамен которой отказывалась купить электрическую.

Посиди со мной, Яков, говорит она. Я соскучилась.

Да какой я Яков, вздыхает он. Яков был, да сплыл.

Они познакомились в Приморском, куда Валентина приехала со своим первым, донельзя советским мужем, с обязательными лысиной и пузцом, Яковом Алексанровичем, который появлялся на каждую трапезу в сером костюме с галстуком и который уехал с полсрока по скучным, важным служебным делам, не успев даже приревновать жену к Георгию Ивановичу. Георгий Иванович казался ему мальчишкой, затершимся в круг обожателей его жены, – но ведь он и взял ее, дочь врагов народа, за восхищение юношей и зависть других женщин, за продолговатые глаза, за волосы, густые и блестящие, как шкурка дикого зверя, за тяжелые груди и бедра, полные тайной неги. Она была его сад, его мать сыра земля; ему не приходило в голову, что она может изменить точно так же, как изменила бы любая вертлявая женушка.

Ты кто ж тогда? Кто ты? Львиная маска лица вдруг искажается испугом.

Я твой муж, Георгий. Разве ты не помнишь? Приморское? Уже второй час, помнишь, у Маяковского, уже второй, должно быть, ты легла…

А может быть, и у тебя такое, говорит жена. Она помнит стихи, но не может вспомнить его лица.

Когда-то они сидели ночью на пляже, было тепло и светло от луны, лунный двойник покачивался на волнах, звезды пели, вращаясь. Полное, загорелое плечо Валентины касалось его худого плеча. Он читал ей позднего Маяковского, отчаявшегося и корявого. Он видел ее аристократический профиль, он хотел доказать ей, что Маяковский был величайшим поэтом, он хотел познакомить ее с Лилей Брик, с друзьями-поэтами, прочитать прилюдно стихи, посвященные ей, Валентине, своей новой музе. Валентина назвала Лилю Брик коротким неприличным словом и отказалась. Он продолжал читать: я не спешу и молниями телеграмм, он смотрел на ее саркастическую улыбку и хотел согнать ее, эту усмешку, чтобы она не мешала трагическим словам поэта. Он не знал, как это сделать, чтобы не обидеть Валентину, и не нашел ничего лучше, чем наклониться к ней и удариться в нее губами. Ее мягкий рот раскрылся под натиском, и спустя минуту она сказала: кончай декламировать, ты же просто хочешь заняться этим («это» – возбуждающее, порочное слово тех лет).

Это произошло прямо там, на песке, неожиданно и ошеломительно. Ему казалось, что он только хотел объяснить ей, как красивы стихи, и что похоть не существовала тогда в нем или не осознавалась как похоть. Он думал, что в ту ночь Валентина, падая навзничь и делая его рабом на всю жизнь, просто поддалась мгновенной прихоти, усталости от партийного мужа или желанию снова почувствовать себя юной. Но Георгий, в свои двадцать два года уже авангардист, уже любимец публики, уже головная боль для писательского руководства, Георгий погружался в это тело безвозвратно и навсегда – как самоубийца в море, как безумец в зыбучие пески.

* * *

Повернуть рычажок, налить кофе, повернуть другой, налить молока. Дать картонную чашку, взять деньги, отсчитать сдачу, поблагодарить, если оставят на чай. Посмотреть по сторонам, подходит ли другой покупатель. Если нет, взять книжку, открыть на заложенной странице, начать читать.

…живых существ рождается слишком много, и если бы их не уничтожали, они скоро заполонили бы весь мир. Поэтому они между собою борются за право на эту самую жизнь, и в этой борьбе выживают сильнейшие. Да и что такое жизнь, если не бесконечное уничтожение друг друга. Птичка поет, но при этом съела червяка, убила мошку, и уже крадется хорек, чтобы эту самую птичку или яйца ее съесть. Две березки рядом растут, на одну больше солнышко падает, на другую меньше, и первая обязательно так корнями распространится, что вторая засохнет. Ничто не живет не борясь. Каждый твой вздох есть смерть кого-то другого. Еды на всех не хватит.

Света чувствует, что на нее смотрят. Она поднимает глаза. Загорелый, улыбается, в серо-зеленой форме зоопарка. Лицо знакомое. Что ему нужно?

Простите, можно с вами поговорить? Мне сказали, что тут русская девушка работает. Может быть, это вы? Я тоже русский. Я пришел познакомиться. Меня зовут Эрик.

Да, это я, меня Света зовут. А вы откуда?

Я из Одессы. А вы?

Я из Крыма. Выросла там. Но потом в Москве жила. А знаете, Эрик, кажется, я вас уже видела.

Вы были на лекции «За кулисами зоопарка»?

Была, точно, когда здесь работать начала.

Вот! Я там зверей на поводке выводил. Света, а можно у вас капучино попросить? Спасибо. Вот…

Нет, Эрик, угощайтесь, это за мой счет. Мне очень понравилось на ваших зверей смотреть. Только я не понимаю, как вы их не боитесь. Как этого странного зверя звали, которого вы на поводке привели?

Бинтуронг, кот-медведь, его еще называют банановый медведь, хотя он, конечно, никакой не медведь и не кот, и не банан, сами понимаете. Он из семейства виверровых, это вообще совсем другие животные. Видели, как он хвостом загребает? А чем он пахнет, помните?

Попкорном.

Точно!

А фламинго я испугалась! У них страшные клювы. Птиц я вообще боюсь. Крыса – другое дело. Мягкая такая. Как звали ту сумчатую крысу?

Звали ее Минна, а животное называется кускус, как восточная еда. Они родственники коал. Я с коалами не работаю, но приятельница…

Скажите, а как вы здесь оказались?

Я с родителями приехал, еще подростком. А вы?

Сначала я сюда лечиться приехала, а потом осталась. В Крыму непонятно что делать, и в Москве тоже ничего не выходило. А здесь все-таки какая-никакая, а работа. У меня мама на руках, приходится крутиться. Вечером я в ресторане подрабатываю, барменшей. Хотите еще кофе?

Спасибо, Света. А можно я вас угощу сушеными финиками? Я очень финики люблю. Только нужно, чтобы они были холодные. Видите, на пакетике моя фамилия – это чтобы кто-нибудь их из холодильника не украл. Наши сотрудники любят полакомиться. А холодильник один на всех. Так что мы помечаем пакетики с продуктами. Эрик Смирнов, к вашим услугам.

Приятно познакомиться! А я – Лукина.

Света Лукина! Это красиво. Как у моей любимой поэтессы.

Вашей любимой?

Да, была такая девочка – вы про нее не знали? Света Лукина, писала стихи. У нее книжка вышла, когда я в первом классе учился.

Света смотрит на Эрика.

Расскажите про нее.

Совсем маленькая девочка и писала гениальные стихи. Родители мне их вслух читали. Про природу, про детство, про фонари на улицах. Я до сих пор некоторые помню.

Может ли быть, что он узнал ее. Когда была студенткой в Москве, люди иногда подходили на остановках троллейбуса, говорили: вы так похожи на Свету Лукину, была такая девочка, писала стихи. Иногда она отвечала: это я и есть. Но они не верили, зачем бы она ездила на троллейбусе, смотрели с подозрением. А чаще ее никто не узнавал, хотя ее лицо почти не изменилось. Все забыли, как она выглядела, забыли, кем она была.

А может, это я и есть.

Вы?

Не верите? Не может бывшее дарование кофе торговать?

Нет, серьезно? Это не шутка?

Не верит.

Звук приходит от небес – в темный лес. Проникает в норы лис, в гнезда птиц…

Потрясающе. Невероятно. Сама Света Лукина. Здесь. Не ожидал. Можно, я к вам прикоснусь?

Она смеется, кивает. Он протягивает руку и дотрагивается до ее кисти.

Удивительно, что мы с вами встретились. Кофе и поэзия – они, конечно, всегда бок о бок идут. Что вы читаете, Света? А я думал, стихи… Но Дарвин – это тоже очень хорошо. Прекрасная книжка. А вы еще пишете?

Нет, я еще подростком бросила писать. Вы меня, наверное, по телевизору видели? Я выступала когда-то в программе «Взгляд», лет, наверное, десять тому назад. Сказала, что стихов больше не пишу. Живу просто так, куда жизнь выведет.

Он улыбается широко-широко, смотрит прямо на нее. Отчего он так счастлив? Оттого ли, что они вспомнили семейство виверровых, оттого, что он выводил на поводке сумчатую крысу с шелковой шерстью, оттого ли, что он может гладить носорога, причесывать зебру, оттого, что он познакомился с бывшим юным дарованием, которое в тридцать лет торгует кофе в зоопарке? А вдруг они подружатся, а вдруг он ее полюбит, вот такую, разочаровавшую всех, бывшую. Его губы раскрываются, он вот-вот что-то скажет, что же он скажет ей, что.

А вам какого зверя хотелось бы потрогать, Света?

Гиппопотама.

Никак нельзя! Они очень опасные. Но красивые, правда? Выплывают из тумана, лапами перебирают очень грациозно. Света, вот вы – замечательный поэт, мне стыдно вас спрашивать, но – можно я прочту вам стихи? Дурацкие стихи, конечно, не стихи даже, а стишки, просто чтобы посмеяться?

Ну, давайте, говорит Света.

Бегемот, бегемот, бежевая туша. Открывай пошире рот, чтобы травки скушать. (Вы ведь знаете, Света, что гиппопотамы – они пасутся как коровы? Но при этом очень опасные существа.) Бегемот, бегемот, ты похож на свинку… Ах, простите, я вижу, люди за кофе подошли. Сейчас не время.

Спасибо, Эрик, за знакомство и за стихи.

У прилавка стоят папа с сыном, переминаются с ноги на ногу и улыбаются через силу, ждут, пока продавщица перестанет говорить на непонятном языке с человеком в серо-зеленой форме.

Простите, что надоел вам, Света, я к вам завтра еще подойду, если можно.

Эрик подошел к ней и на следующий день.

Она отложила книжку. Борьба за выживание может подождать (под бежевой обложкой коты уничтожали крыс, люди уничтожали котов, крысы распространялись в геометрической прогрессии и приносили чуму, чума уничтожала крыс, людей, собак).

Эрик напоминал ей мальчика с открытки, херувимчика, пионера, такое все в нем было открытое, ладное, такими широко открытыми глазами он смотрел на нее, стоял у палатки и забывал пить кофе из картонного стакана, кофе остывал, он глотал холодный напиток и не морщился. Он читал стихи про кенгуру и слонов, рассказывал, что снимает комнату, что в квартире еще два постояльца – Вики, которая работает с коалами, и ее парень. Что он, Эрик, хочет оттуда куда-нибудь переехать (куда-нибудь, где недорого). Что он, Эрик, видел Свету по телевизору, когда она совсем еще девочкой читала стихи и держала маму за руку, а когда переставала читать, в смущении прижималась лицом к маминому плечу. Что тогда у Светы была точно такая же челка, как сейчас. Что он видел ее фотографии в журнале, когда она выросла, и что он вырезал ее портрет и повесил у себя на стене в их квартире в Одессе, и что фотография провисела там до самого их отъезда, и что там были снимки других детей, которые стихи писали или играли на фортепьяно. Эрику с трудом верилось, что все они такие молодые и уже такие талантливые, и он ими дико восхищался, когда читал о них в газетах, и бабушка его тоже восхищалась, у них с бабушкой мнения всегда совпадали. Что он хотел взять Светину фотографию с собой в Америку, но он все откладывал момент, когда снимет ее со стены, потому что ему ничего не хотелось менять в комнате, ему вообще ничего не хотелось менять, ему совсем не хотелось уезжать, родители взяли его с собой против его воли. Что он счастлив, что они здесь познакомились, он расскажет родителям, они удивятся! А не хочет ли она пойти посмотреть, как он будет мыть клетку выдры? А еще он готов познакомить ее с Вики, если ей хочется потрогать коал. А можно он прочтет ей еще стишки?

Про лемуров?

Про вомбатов?

Про снежного барса, который играет в снежки со снежной бабой на заснеженном плоскогорье?

* * *

Мама, у нас лишняя спальня, давай возьмем жильца.

Как так лишняя, Света, в одной я сплю, в другой ты, какая же лишняя?

Мама, мы с тобой можем в одной спальне поместиться, тогда другая освободится, и туда сможем поселить жильца. Во-первых, от него будет доход, пусть маленький, но все же каждый месяц. Во-вторых, когда я по ночам работаю, тебе будет с кем поговорить.

Скажешь тоже, поговорить! Ты лучше, знаешь, бросай-ка эту работу дурацкую. Что это за ресторан такой, где почти всю ночь оставаться надо. И приходишь ты оттуда – страшнее в гроб кладут, круги под глазами, худющая вся. А утром опять в кофейную палатку. Зачем ты в эту лотерею играла? Что, тебе тут стало лучше от гринкарты?

Мам, без гринкарты я бы здесь работать не смогла. И ни с кем не познакомилась бы. Мам, ты бы меня хоть раз поблагодарила за переезд.

Да я сюда, Света, только ради тебя переехала. Чтобы тебе здесь одиноко не было. Лучше бы в Приморском остались, ты бы там тоже в ресторан пошла работать, если тебя так на кулинарию тянет. И не официанткой никакой, а в руководстве. Но тебе же главное, чтобы на тебя смотрели. Ты всегда хочешь быть в центре внимания. А если бы в Москве чего-нибудь поискала! Ну ладно, живи как хочешь. Но я ведь творческий человек, Света, я пишу картины, мне нужно спокойствие и вдохновение. Лишний человек в доме может мне помешать. И потом, если у нас будет жилец, как я, по-твоему, буду с ним разговаривать?

Я найду такого, чтобы по-русски говорил. Парня знакомого. Чтобы в доме был мужчина, а то вдруг кто заберется.

Да кто сюда заберется, кому мы нужны.

Что ты, не видишь, сколько бродяг вокруг. В парке на траве валяются.

Ты про интеллигентных людей в парке? От них действительно плохо пахнет, но вчера они восхищались моим этюдом на пленэре. Нам трудно было друг друга понять. Это ты у нас как кузнечик: ля-ля-ля, дзынь-дзынь-дзынь, трынь-трынь. А я могла только показывать и руками махать. Но им очень понравилось. Они трясли головами и говорили: гуд, гуд, мэм, вери гуд. Ты мне, кстати, кисти купила, которые обещала? Света, где твоя голова, магазин же только через дорогу? Нет, я сама не могу, мне же трудно на их языке объясняться, а тебе легко. Пойди и купи, а то моя тонкая кисточка совсем уже облысела.

Мам, так что ты думаешь, давай жильца возьмем. У меня один русский парень есть на примете, он в зоопарке техником работает. Его сюда родители привезли, он и по-русски, и по-английски хорошо говорит. Он тебе понравится, умный такой, стихи пишет шутливые про зверей.

И он мне их читать будет? Ой, не знаю, Света. Все-таки посторонний человек в доме. А какая гарантия, что он не сумасшедший? Вдруг на него найдет что-нибудь, а ты на работе. Я тут одна, старая, меня прибить легко.

Какая же ты старая, тебе даже нет шестидесяти, и он никого прибивать не будет. Он добрый. Такие всех любят. Вот, смотри, что он про бегемота написал: «Бегемот, бегемот, бежевая туша…» Забыла середину. Что-то вроде: «А вчера, наоборот, никого не скушал».

Ты это называешь поэзией? Вижу, Светочка, что ты снизила планку. Ну да где же тут увидишь истинных поэтов. Художников. Мыслителей. Люди в парке, конечно, интересуются искусством, но разве это настоящие интеллигенты? Настоящие были у нас, в Приморском. Жаль, что там жизнь стала такая невыносимая. Иначе бы никогда оттуда не уехала. Никогда, Света! Не спорь со мной.

Мам, тут будет гораздо лучше, если у тебя будет компания, которая и по-русски говорит, и стихи любит. Ну, пусть у него сейчас стишки плохонькие. Но ты ведь можешь его развивать. Ты можешь ему объяснить, что такое поэзия. Вон у нас стоят Пастернак, Ахматова. Ты можешь ему почитать. Он будет очень рад и благодарен. Такую женщину, как ты, здесь не встретишь. Надо, чтобы с тобой как можно больше людей познакомилось.

Ой, не знаю, Света, что ты затеваешь. Ну, пусть он к нам на День благодарения придет. Я на него посмотрю. Мы же этот день еще ни разу не отмечали, а я думаю, все же таки надо попробовать что-нибудь такое приготовить. Прикоснуться, так сказать, к их национальному духу. Ты мне, пожалуйста, индейку купи. Только свежую, смотри. Когда пальцем давишь, ямка почти сразу должна исчезать. Это значит, мясо упругое, молодое. Не забудь, пожалуйста. А то у тебя же ветер в голове. Сегодня один план, завтра другой. Сегодня жилец, завтра, небось, переехать куда-нибудь захочешь. Беда одна с тобой, Света.

Я все куплю, и кисточку, и индейку, не волнуйся, мама, все будет хорошо.

Нет, ничего хорошо не будет. Ничего уже никогда не будет хорошо! Ты шарф надела?

Мама, на улице двадцать градусов, какой шарф.

На улице зима, Света, опять простудишься, опять будет горло болеть, не жалуйся тогда. Надень шарф. Не этот серый, красный надень. Красный больше к черному пиджаку подходит. Надень красный шарф, который я тебе на день рождения купила. Что, не хочешь? Ну не хочешь, не надо. Я же как лучше хочу. Хочешь по-своему поступать, поступай по-своему. Только потом это все боком выходит, когда ты меня не слушаешь. Ключи взяла? А то опять забудешь.

* * *

«Дорогая Светлана, пишет тебе Павел, тридцать один год, по профессии токарь. На политзанятии нам читали твои стихи в «Комсомольской правде». Они мне очень понравились, и я решил тебе написать. Я не знаю твоего адреса, поэтому пишу в редакцию газеты с просьбой передать мое письмо Светлане Лукиной. Прости, не знаю твоего отчества. Тебе всего девять лет, а я уже взрослый; ты живешь в Крыму, а я в Сибири; и все же, думаю, нам было бы о чем поговорить, если бы мы встретились. Я, как и ты, люблю деревья, колосья и птиц. Когда бываю в деревне, выхожу иногда на просеку и думаю: зачем природе понадобилось, чтобы это все вот так было? По законам материализма, мир развивается, преодолевая внутренние противоречия. А куда он развивается? Он развивается от низшего к высшему, а высшее есть человек и общественные формации. Ты еще ребенок, а уже тебе в голову приходят вопросы, относящиеся к развитию мира и роли человека в обществе. Ты сочиняешь стихи о природе, о дружбе и о семье. У меня возникло впечатление – я встал и сказал об этом на политзанятии, когда мы статью в «Комсомольской правде», обсуждали, – что ты в своей формации одинока, что мало кто тебя понимает, ведь ты задаешь такие вопросы, на которые не каждый взрослый сможет ответить. Если захочешь поделиться со мной своими соображениями по поводу природы и человеческого предназначения – или любыми другими соображениями, – пиши мне по адресу, который я прилагаю к этому письму. Буду рад получить от тебя открытку или письмо. Прилагаю свою фотокарточку, чтобы ты знала, кому пишешь. Искренне, Павел С.»

* * *

Эрик, ты говорил, что комнату ищешь. Переезжай к нам? У нас две спальни, в одной мы с мамой, другая пустая стоит, мы ее давно сдать хотели.

Света, спасибо тебе большое, но я даже не знаю. Я действительно комнату хотел снять, но, думал, с друзьями.

Да ты подружишься с моей матерью! Она готовить любит, наверняка будет кормить тебя бесплатно. Или ты боишься, что она тебя заговорит? Это верно, она здесь никого не знает, но она очень интересная женщина, художница, правда, своих выставок у нее не было, очень любит поэзию, ты ей стихи почитаешь, она тебе тоже – свои любимые часами читать может.

Она любит стихи про зверей? У меня же только про зверей. Вчера написал про вомбата. Хочу охватить всех сумчатых, чтобы Левченко показать, когда приедет. Помнишь, я тебе читал стих про коалу? «Коала, коала, куда ты пропала? Я очень устала коалу искать!» Это как бы Вики говорит, помнишь, я тебе про Вики рассказывал? Она с коалами работает. Надо пойти познакомиться, кстати. А вот коала отвечает: «Я не убегала, я не пропадала, я просто на ветке устроилась спать».

Маме очень понравится. И в комнате у тебя будет письменный стол, чтобы сочинять за ним.

Стихи ко мне обычно приходят на работе. Я их много раз повторяю и запоминаю навсегда. Ты не забыла, что мы с тобой в конце месяца на концерт идем? Света! Правда, забавно: ты ребенком писала серьезные стихи, а я во взрослом состоянии детские стишата сочиняю. Они у меня дурацкие, конечно. Я нас не сравниваю.

Совсем не дурацкие, Эрик. Мне сразу очень понравилось, когда ты их мне стал читать. Не ожидала ничего такого на работе услышать. Ты сколько сейчас за комнату платишь? Вот и нам можешь столько же платить. Мы тебя не разорим. Потом, как я уже сказала, кормежки будет много бесплатной и много благодарных слушателей для стихов про зверей. Мама и я. Хорошо, может, не очень много слушателей, но зато каких! Благодарных и разбирающихся в поэзии. Ну что, я тебя уговорила?

Даже не знаю, Света. Спасибо тебе огромное, но я даже не знаю. Мне, конечно, очень приятно. Все же боюсь, я вас с мамой буду стеснять. Вы всегда вдвоем жили, а тут вдруг такой, как я, въедет. Шумный. Неловкий. Зверьем будет пахнуть.

Вот что, Эрик, если не можешь решить, приходи к нам в гости на День благодарения? Мама тебя приглашает. Она индейку запечет. Ты и с мамой познакомишься, и на квартиру посмотришь. Если понравится, переедешь, если не понравится, то без обид. Придешь? В четыре? Договорились, смотри, не забудь.

* * *

…если вид хочет выжить, он должен измениться так, чтобы лучше приспособиться к условиям окружающей среды. Какие виды не изменятся – их уничтожают. Неумолимо природа умножает приспособившихся, выкорчевывает слабаков. Чем родственнее два вида, тем больше один теснит другого. Если ноги длинные или крылья широкие – выживешь. А если ни того, ни другого, на свалку тебя. Очищай место для тех, у кого широкие крылья и длинные ноги. Они тебя счастливее, они тебя здоровее. Так что приспосабливайся. Приспосабливайся, говорю, а не улучшайся. Если ты инфузория, то на кой тебе голова. Тебе лучше ресничек побольше, чтобы плавать быстрее, чем другие инфузории. А если у тебя, паче чаяния, голова разовьется, то вымрешь быстрее безголовых. Родился оленем, прыгай повыше и бейся почаще, чтобы тебя самка выбрала, а не стой, задумчиво глядя на закат, – вымрешь, мечтатель. Если ты насекомое, то, бывает, лучше обескрылиться, чтобы тебя сильный ветер в море не сдул. А если крот, закрой глаза и слепни, слепни, слепни. Слепой быстрее роет.

* * *

Ева, можно твою помаду взять? Я забыла свою.

Бери, конечно! Как это ты все успеваешь, и здесь, и в зоопарке. Ты там в кофейне работаешь, да?

Да, там в кофейне, здесь в баре, и все равно денег не хватает. Не знаю почему. Кручусь как белка в колесе, экономим вроде на всем, кроме маминых кисточек, а денег как не было, так и нет.

Света, читала книжку «Тайна»? Это то, что тебе сейчас нужно.

Нет, не слышала про такую. Детектив?

Нет, про то, как надо жить. Весь мир состоит из энергии. То, что нам кажется материей, на самом деле тоже – вибрирующая энергия. Понимаешь?

Да, этому, кажется, физика учит.

Ну так вот. Через весь мир проходят вибрации. В том числе очень тонкие. Тонкие вибрации – это от наших мыслей. Слышишь?

Да, слышу тебя.

Ну так вот. Знаешь, что надо делать, чтобы получить то, что хочешь?

Что, Ева?

Надо просто попросить то, что ты хочешь, у Вселенной. Надо настроиться на ту же волну, что и Вселенная, и попросить у нее, и она тебе все подарит, что ты хочешь. Вот ты, чего ты хочешь?

Не знаю.

Вот, например, скажем, ты машину какую-нибудь хочешь. Ну, например, «Феррари». Надо себе представить, что «Феррари» у тебя уже есть. Надо завести ему место для парковки, как будто бы он там уже припаркован был. И надо чувствовать благодарность за то, что тебе послан «Феррари». Как будто бы он уже есть.

Но его нет?

Его нет, а ты Вселенную благодаришь, как будто бы он уже есть. И тогда Вселенная – вот увидишь! – пошлет тебе «Феррари». И так во всем.

Во всем, Ева?

Да, во всем совершенно. Если хочешь любви, надо представить себе, что любовь у тебя уже есть. То же самое с успехом, со здоровьем, ну и с деньгами, понятное дело! Если у кого нет успеха, это потому, что они думали неуспешные мысли.

Какие мысли?

Неуспешные. Ну, «у меня не получится». И действительно не получается. Или там: «ой, боюсь, я заболею». И точно заболеваешь.

Значит, все в наших мыслях?

Да, Света, все в наших мыслях. Стоит только захотеть, и все у тебя будет.

* * *

«Дорогая Светлана, пишет тебе Сердкова Нина Владимировна. Купила вчера твою книгу в киоске, привезла домой, решила почитать перед сном и так зачиталась, что всю ночь не могла оторваться! Утром еле встала, чтобы на работу идти. Светочка – можно так к тебе обратиться? (я тебе в мамы гожусь) – Светочка, твои стихи меня настолько потрясли, что я решила тебе написать. Адреса я твоего не знаю, поэтому пишу на адрес издательства и надеюсь, что они тебе мое письмо передадут. С чего начать? Даже не знаю. Во-первых, разреши тебя поздравить, что так рано в жизни ты уже нашла свое призвание. Это мало кому удается! В голову приходят только Моцарт и Пушкин. Во-вторых, разреши выразить признание твоим родным и близким, которые вырастили такую замечательную дочку. А в-третьих, хотелось бы сказать несколько слов о том, что меня особенно тронуло. Особенно меня тронуло, Светочка, что ты так глубоко проникаешь в жизнь тех, кто тебя окружает. Ты же еще ребенок, а уже столько знаешь. Ты чувствуешь одиночество тех, кто стоит на пригородной платформе и ждет поезд в тщетной надежде, что наконец приедет возлюбленный. Ты чувствуешь горечь непонимания, немоты, обиды. Боль, когда тебе лгут. Отчаяние, когда тебя оставляют. Ты пишешь о том, как убегает время, чтобы никогда больше не вернуться. О том, что надежда может обмануть, а встреча – никогда не состояться. Откуда это в тебе, Светлана? Откуда восьмилетний ребенок может все это знать? Я не могу это назвать иначе как «чудо». Да, ты – чудо, которое произошло с нами, в нашей стране, в нашей жизни. Как бы мне хотелось защитить тебя от всего страшного, грубого и жестокого, что может произойти с ребенком! Но мы живем далеко друг от друга, и это вряд ли возможно. Разреши же мне благословить тебя на дальнейшие творческие успехи, на новые стихи, на любовь и на все прекрасное, что с тобой в жизни обязательно случится! Спасибо за то, что ты есть, Светлана».

* * *

Эрик, спросила мама, вы хотите курить? Не стесняйтесь, у нас все курят. Я курила, когда Света маленькая была, тайком, а она подглядывала. Потом, когда она подростком стала, я смотрю, у меня кто-то сигареты из сумки таскает. Ну, я быстро догадалась, кто это мог быть. Ты с чего, Света, курить начала? Мало тебе, что мать и Ба себя травили, и ты туда же захотела? А вы знаете, Эрик, наша Света лет до тринадцати пустышку сосала. Вот сосала и сосала. Надо было выкинуть эту соску, а мы зачем-то сберегли, так она сосать не переставала. Говорила, это ее успокаивает.

Это меня действительно успокаивало, сказала Света, мне от пустышки хорошо было – ну и что? Ты взревновала, что ли, к пустышке? Теперь у меня вместо нее сигареты, приятно так, когда дым глубоко вдохнешь, как будто обнимает кто изнутри.

Обнимает кто изнутри, вы только послушайте ее, Эрик! Можно подумать, ее мало обнимали. Да с ней в детстве так цацкались, как больше ни с кем. Она у меня была зеница ока, и у Ба она была зеница ока, единственный ребенок, солнышко наше. Я ей с младенчества стихи читала, песни пела, на пляж ее каждый день водила, Ба ее учила на пианино играть, дедушка ее, отец мой, пока жив был, ходил с ней на лодке рыбу удить, только она не помнит ничего, наверное.

Дедушку очень даже помню, он добрый был, не понимаю, почему вы с Ба его со свету сжили.

Тоже придумала, со свету сжили, постыдись гостя, что он о твоей семье подумает. Умер наш дедушка рано, у него было слабое здоровье, его на фронте ранило. А пока жив был, все время со Светочкой возился. Мы ее развивали так, как здесь детей не развивают. Ездили с ней по стране, в Москве были на Красной площади, в Мавзолее, в Музее Пушкина. Ей еще пяти не было, а она где только не побывала! Она вам рассказывала, Эрик, что в детстве стихи писала?

Мам, Эрик сам стихи пишет. Про зверей. Эрик в зоопарке техником работает и там же про зверей стихи пишет в свободное от работы время.

Надо же, как интересно, про зверей, наша Света тоже про зверей писала, но больше про любовь, и про одиночество, и про осенние листья, и на тему мира без войны, и еще много у нее стихов было…

Эрик, тебе положить еще кусочек индейки? Мы с мамой сегодня весь день возились. Это наша первая индейка в Америке. Столько лет уже здесь живем, а индейку никогда не готовили. Дома у нас всегда вареная курица была.

Правильная начинка, вот что самое важное для индейки! Знаете, Эрик, мы, значит, масло в кастрюле растопили, потом туда яблоки, зелень, клюкву (сухую, разумеется), шалфей с розмарином кидаем, и варим, варим, ну, соль, перец, сами понимаете, потом, знаете, охлаждаем. А саму индейку надо фольгой покрыть перед тем, как в духовку ставить, только потом можно эту фольгу снять, и какой сок с индейки натечет, этим соком ее надо время от времени поливать, открыв духовку. Вы знаете, Эрик, что День благодарения знаменует? Это идет от первых англичан, которые сюда переселились и почти все сразу умерли. Но летом индейцы научили их сельскому хозяйству, и потому, когда они собрали первый урожай, то отметили его Днем благодарения. Вот с тех пор в этот день надо благодарность выражать за все хорошее, что в жизни случилось. Вот вы, Эрик, за что в этом году благодарность выражаете? Я, например, выражаю благодарность за то, что моя дочка со мной живет. Мы с ней совершенно неразлучные. Я бы сказала, что мы лучшие подруги. Такое очень редко у матерей с детьми бывает.

Ну, когда я была ребенком, мама, мы вовсе не были подругами. Тебе гораздо интереснее было со взрослыми общаться. Особенно со взрослыми мужского пола.

Что ты такое выдумываешь? Ты всегда с нами была. А люди вокруг и впрямь были интереснее. Мы, Эрик, в Приморском жили. Вы про Приморское слышали когда-нибудь? Там очень известное побережье. Летом туда люди творческих профессий приезжают. Поэты, актеры, музыканты. Многие за мной ухаживали. Я была не из простушек. Давайте я вам фотографию покажу. Вот, видите, это я стою за мольбертом. Я тогда длинные волосы носила и рубаху из индийского шелка, такая была мода. Мольберт мой, у меня была своя мастерская, я в выставках участвовала. Писала маслом, предпочитала на пленэре. Ну, как я вам? Ничего, симпатичная? Вы бы за такой стали ухаживать? Не смущайтесь, не смущайтесь, Эрик, что теперь говорить, была когда-то красота, да вся вышла. А вот Светочка наша, на гипсовой балюстраде стоит, и что у тебя, Света, вид всегда такой набыченный был? Ни улыбки, ни жеста какого дружественного. Тебя бил разве кто?

Мне просто обидно было, что Ба меня опять к себе на работу ведет, с твоих глаз долой.

Ну что ты выдумываешь, можно подумать, это наказание было, с Ба на работу пойти. Вы знаете, Эрик, кем наша Ба работала? Света вам не рассказывала? Она экскурсии водила по музею. Жил такой удивительный человек, поэт и художник. Он сам себе дом построил в конце XIX века и стал к себе знаменитых поэтов и художников звать. Они к нему приезжали и оставляли ему картины, рукописи, предметы личного обихода, в общем, в результате после его смерти целый музей образовался, и мама моя, Светина Ба, там экскурсоводом работала. Она иногда Свету с собой брала, когда ее оставить было не с кем, она ведь, знаете, без отца выросла, мы с матерью работали, а дед болел все время, да и выпивал сильно, что греха таить. И что ж тебе, Света, плохо было, что ты за экскурсантами ходила и разнообразные факты из жизни поэтов слушала, когда тебе еще пять лет было? Я, наоборот, считаю, что эти походы в музей сыграли очень важную роль в твоем умственном развитии.

Да, на самом деле я очень этот музей любила и муза своего там встретила.

Что, Света, не пойму, музы там действительно обитали, окружение у Светы всегда было музическое: я художник, Ба – культурный работник, дед наш, правда, из-за войны остался без высшего образования, но человек был очень умный, очень глубокий, вы уж поверьте, Эрик.

Когда Ба водила экскурсии, я за ней шла и представляла себе, что в этом доме я жила в какое-то предыдущее рождение и что я была тем самым поэтом, и это ко мне в гости приезжали все эти люди, и что на доме висит теперь табличка с моим именем. Ты, Эрик, веришь, что мы много раз рождаемся и много жизней проживаем? Я вот как-то раз об этом в музее замечталась и отстала от посетителей – я была совсем одна в комнате, там букет с сухой полынью стоял, запах этот как сейчас помню, и еще там сумеречно как-то было, и тут, знаешь, появляется вдруг как бы вот из ниоткуда фигура в темной такой одежде. Он подходит ко мне и спрашивает: «Что ты тут одна делаешь?» Мне стыдно было, что я стою одна, где не положено, и что мечтаю, что это мой дом – хотя он этого знать, конечно, не мог. И тогда он быстро нагнулся ко мне и поцеловал, а потом растворился в сумерках, как будто его и не было. А когда он меня целовал, у меня как будто ноги от пола оттолкнулись, и я к потолку воспарила мимо букета с полынью.

Ну, нашла чем перед Эриком хвастаться, это тебе просто извращенец попался! И почему матери-то не рассказала? Вот она всегда так, Эрик, родным ничего не скажет, а чужим все готова выложить.

Может, и извращенец, мама. Откуда мне знать? Только тогда так не казалось. Мне было, как будто дух дома из стены вышел и ко мне прикоснулся. Потому что я не совсем уверена, что это на самом деле было. Может быть, мне мой муз просто привиделся. Ночью, вместо того, чтобы спать, как все нормальные дети, выхожу я к маме с Ба в ночной рубашке – а они на кухне сидели – и говорю: стих сочинила, вот, можете записать? «Тех поцелуев больше нет, а есть домов пустые комнаты…» Помнишь, мам?

Ой помню, Светочка, мы с Ба переглянулись, думаем, с ума сошел ребенок, наслушался где-нибудь взрослых стихов. Но, знаете, Эрик, записали все-таки, чтобы потом у друзей спросить – откуда такое? И что вы думаете? Никто не мог вспомнить, чтобы это какой-нибудь известный поэт написал, хотя всем казалось, что где-то они это уже слышали.

Никто тогда не верил, что это я сочиняю. Мама с Ба долго-долго всех пытались убедить. А потом наконец, когда люди поверили, тогда и журналисты приехали.

Вам, Эрик, Света рассказывала, как к нам журналисты приезжали, чтобы о ней писать? Она тогда совсем маленькая была, восемь лет всего! Журналист приехал и фотограф, оба из «Правды».

Нет, мам, не из «Правды», а из «Комсомольской правды». Эрик, ты, наверное, не помнишь, что такая газета была. Самая главная для советской молодежи. Она и сейчас есть.

Ну нет, Светочка, ты все неправильно запомнила, это «Правда» была, а вовсе не «Комсомольская правда». У тебя уже все перемешалось в голове. Это оттого, что ты официанткой работаешь. Мозги постепенно атрофируются. А в детстве у нее, Эрик, прекрасная память была. Я ей одно стихотворение прочту на ночь, так она его сразу запоминает. Утром могла мне наизусть продекламировать.

Да нет, мам, это ты ошибаешься, а не я. Газета была «Комсомольская правда». Зачем «Правде» было бы обо мне писать? «Правда» взрослыми делами занималась, а «Комсомолка» – молодежью.

Почему же тогда не «Пионерская правда»? Все ты, Света, путаешь, во все ты, Света, неразбериху вносишь. Еще берите кусочек индейки, Эрик! И вот этого соуса из смородины. Ну что, что ты, Света, на меня так смотришь? Если не веришь мне, пойди найди заметку. Она у меня в синей папке на шкафу лежит. Да, что? Я все заметки о тебе собирала и с собой привезла. Ты же моя дочь. У меня больше дочерей нет. Ну. Пойди, пойди, найди ее! Прочти нам вслух, Эрику интересно будет послушать. Что, лень тебе? Тогда я сейчас ее найду. Да, вот такая наша Светочка была известная, такая она у нас была талантливая. Ее вся страна знала. Сладкое будете?

Да, Эрик, вот тыквенный пирог, возьми кусочек! Знаешь, как я испугалась, когда учительница газету с этой статьей в класс принесла? Читает, значит, учительница про меня статью, а я сижу, сжалась вся, хочу под парту спрятаться. Очень боюсь, что учительница меня заругает: притворялка ты, Света, надо же такое выдумать.

Светочка у нас всегда была очень скромная, Эрик. Маленькая такая, болела все время. Поэтому и поверить никто не мог, что она у нас вундеркинд. На нас с ее Ба все смотрели искоса. Две женщины, интеллигентные, одинокие, увлекаются искусством. Понимаете, для обывателей это – как красная тряпка для быка. И девочка наша стихи сочиняет. Мамы ее одноклассниц на меня злились. Мол, почему их дети ничего придумать не могут, а мою весь Крым знает. А что я могла сделать? Разве я гениального ребенка заказывала? Я считаю это, наоборот, был мой крест. Так я и говорила этим дамам: Светин талант – это мой крест.

Там написали еще, будто я ночью к маме подходила и говорила: «Меня стихи душат». Ну, не душили они меня. А так только… К горлу подступали.

Говорила-говорила, Светочка. Я как сейчас помню. Подходит ко мне эта девочка, Эрик, в одной пижаме, шлепает босыми пятками по полу. Я на нее чуть не закричала, знаете, чтоб она пошла тапочки надела, а то опять простудится. А она поднимает на меня свои глаза-плошки и шепчет: мам, мам, меня стих душит. Пойди со мной, запиши, а то удушит совсем. Такая была трогательная, я прямо чуть не прослезилась.

Ну, я не помню, чтобы такое было. И не понимаю, зачем Ба журналисту сказала: она у нас все детство в квартире просидела, друзей у нее не было.

Но это же правда, Света, ты у нас все время болела и дома сидела. А дома-то у нас только взрослые. И знаете, Эрик, она уже в три года так по-взрослому разговаривала! Я ей все могла рассказать, все мои проблемы, знаете, у меня тогда очень много проблем было, и по работе, и с мужчинами, и у Ба нашей тоже неприятностей хватало. Миром правит зависть, вы согласны, Эрик? От нее никуда не спрячешься, а нашу семью она всегда преследовала. Мы Светочке все рассказывали, а она, милая, все понимала. Она нам скорее как сестра была. Три поколения в одной квартире, и при этом полное равноправие, такое у нас было уникальное семейство. Про нас в той статье так и написали: такие семьи попадаются не часто.

А я думала, что Клавдия Васильевна, учительница, прочтет статью и меня заругает. А она, знаешь, хвалить меня стала. Смотрите, говорит, какая наша Света молодец, какой талантливый ребенок, стихи пишет. А стихи-то, говорит, какие – совсем взрослые. И смотрите, как наша Света хорошо сказала, что каждый ребенок – он в душе поэт. А про детство, слушайте: детство – это великая пора! Тут она стих мой один прочла, и мне даже не показалось, что это мой стих, а потом говорит: Светочка, ты выйди к доске и сама почитай нам, а природоведением потом займемся. И я встала из-за парты и пошла к доске. А у доски я обернулась и на класс посмотрела, и все мне показалось картинкой, все понарошку.

Не выдумывай, Света, это сейчас тебе все понарошку кажется, потому что столько времени прошло. Тогда тебе было восемь лет. Ты очень любила в школу ходить. Класс у них был красивый, Эрик! Над ним весь родительский комитет трудился. Окна чистые-чистые. На стене дипломы висят. Их награждали за сбор макулатуры, и на слете октябрятской песни они первое место заняли. Светочка солировала. Еще помнишь мелодию, Света? Ты увидишь, ты услышишь, как веселый барабанщик…

Нет, мама, я помню, что все мне картинкой показалось. Я рукой взмахнула и пошла читать: «звук приходит от небес – в темный лес». Я громко читала, нараспев, и глаза закрыла, и было мне, как будто я, как маленькая птица типа воробья, вылетела в окно и порх-порх над кипарисами, порх-порх над детской площадкой, над горсоветом, над молом, над пляжем, над зеленовато-синим морем с белыми барашками, порх-порх в поднебесье, где уже и воздуха-то нет, а позади маленькая девочка осталась, в школе, которая стихи, закрыв глаза, читает, и так мне ее жалко стало, что я в небе заплакала.

По-моему, ты фантазируешь, Света. У тебя что, был временный выход в астрал? Хотя, может, и так, ты была загадочным ребенком. Знаете, Эрик, что к нам приезжали экстрасенсы ее изучать? Была теория, что она посланница из космоса. Считалось, что ее душа из другой вселенной к нам спустилась и это тело приобрела, чтобы людей научить любви путем ее стихов.

Да, Эрик! Экстрасенс приезжал, и не один. Проводил со мной сеансы. Он уходил в другую комнату, загадывал мысль, а я отгадывала. Мне почти всегда удавалось. Они говорили, это потому, что я – посланница внеземных цивилизаций. В меня вселилась душа инопланетянина, чтобы посетить Землю.

Но у тебя же действительно получалось! Вот в чем удивительный секрет. Нет ответа на этот вопрос. Ты угадывала их мысли. Разве другой ребенок мог их мысли угадать? Значит, что-то в тебе было сверхъестественное. Хочет этого наука или нет, а сверхъестественное, оно все же среди нас. Знаете, Эрик, когда она родилась – когда я первый раз в ее глаза взглянула, на меня сразу чем-то инопланетным повеяло. Как будто мне какая-то потусторонняя сила нашептывать стала: этот ребенок не такой, как другие. В нем тайна сокрыта. Он многое миру поведает!

Не знаю, как я их мысли отгадывала. Может, потому, что мне всегда легко было понять, чего от меня хотят. Почему легко? Потому что мне очень-очень хотелось, чтобы меня любили. Однажды особенно помню. Клавдия ее звали. Она приезжала в то лето, когда все транзисторы на набережной играли «Миллион алых роз». Что это такое? Это такой шлягер был советский.

Вы что, не знаете ее, Эрик? Ваша семья в каком году уехала? Уже, кажется, должны были знать. Может, вы просто забыли. Это очень печальная песня про то, как художник все продал, что у него было, чтобы купить много-много цветов для актрисы. Он в нее влюблен был, а она цветы любила. Актриса вышла утром на балкон и увидела, что вся площадь для нее розами заполнена. А потом все, кончилась их любовь, актриса уехала. Тогда на набережной танцплощадка была. И каждый раз, когда эту песню играли, меня кто-нибудь на танец приглашал. Ни разу не было, Эрик, чтобы я эту песню без движения слышала. Даже если я танцевать не собиралась, просто мимо по набережной шла, кто-нибудь обязательно подходил и спрашивал: простите, девушка, вы со мной не потанцуете?

Мам, песню много лет подряд играли, она очень популярная была. Еще, помню, по вечерам очень жарко было, так что мы даже в темноте без свитеров ходили. Мы сначала на набережной встретились – моя Ба меня за руку вела, а навстречу – Клавдия со своим окружением. Я не помню, что за окружение было, но, казалось, за ней как бы свита следует.

Эрик, что же вы пирог не едите? Клавдия была самым знаменитым советским экстрасенсом. Лечила наложением рук. У нее все партийное руководство лечилось. Она будущее предсказывать могла. Но только тем, кому хотела. Если не хотела, ее ни за какие деньги нельзя было уговорить. И вот эта Клавдия, понимаете, сама с нашей Светой захотела встретиться. Специально для этого в Приморское приехала.

Ой, мам, она страшная была. Красивая, но страшная. Лицо широкое, скулы кожей обтянуты, а глаза огромные такие и черные абсолютно. Я до сих пор помню эти черные зрачки, они меня тогда испугали. Вообще лицом на змею была похожа, на ядовитую змею из мультфильмов про индийских факиров. Одежда на ней тоже была змеящаяся, балахон шелковый с восточным узором, и пахло от нее пряностями какими-то. Это у нее духи такие были, но я не понимала. Думала, у нее свой такой запах.

Наша Ба, Эрик, мама моя, с Клавдией уже была знакома, она когда-то в музее выступала, на ее выступление все так рвались, яблоку негде было упасть.

Ба очень любила все мистическое!

Это потому, что у нашей Ба была поэтическая душа. В кого, думаешь, ты, Света, поэтом уродилась? В Ба, с ее поэтической душой. Она поэтому и стала в музее работать. Мама моя мечтала, чтобы я поэтом стала, но у меня дара не было. Я рисовала всегда, это мой талант. А Светочка у нас родилась поэтом. Вам нравится пирог, Эрик?

Мам, отстань от него, не заставляй пирог есть. Он, может, наелся уже. Знаешь, Эрик, когда мы с Ба к Клавдии в номер поднялись, я у нее на туалетном столике кучу таблеток увидела. И микстур каких-то. Она моей Ба сказала: «Я просто заснуть не могу. Не могу и все. Сколько ни принимай». Ведь она была наркоманкой, правда, мам?

Ну, это уж я не знаю. Не мне судить. Она, конечно, была ведьма. Наша Ба рассказывала, что Клавдия когда-то официанткой была. И пьяный посетитель в нее тарелкой запустил, а она руку подняла, и тарелка в полете как будто на невидимый барьер натолкнулась и сразу упала. А еще мама моя говорила, что приятельница ее попросила как-то Клавдию: Клавдия, покажи мне чудо! И Клавдия будто бы стала вдруг расти, как великанша, переросла комнату, головой куда-то в небо уперлась – а потом уменьшилась до нормального состояния и продолжала с улыбкой вниз смотреть.

Эрик, может, тебе не интересно совсем? Мы тебя заболтали. Мам, Эрик вообще не верит в экстрасенсов. И в парапсихологию не верит. Он верит только в естественный отбор и в законы природы. Правда, Эрик?

Как так, Эрик, вы не верите, что есть что-то, что наши пять чувств не могут уловить? Вы что, никогда не читали о привидениях? Вот что такое привидения, по-вашему? Разве это не тонкая энергия, которая остается на земле от умерших людей? Если, скажем, им что-то не позволило в астрал выйти?

Мам, он думает, что привидения – это выдумки.

Как же это могут быть выдумки, когда столько людей их видело? Это просто современная техника не может пока их уловить. А звуки загадочные, которые дом по ночам издает? А предчувствия – ведь они почти всегда правдой оборачиваются? Я вам, Эрик, расскажу одну историю. Когда еще Светин дедушка был жив, поехали мы как-то в Астрахань, у нас там были родственники. И вот, значит, пошли мы как-то раз все вчетвером на берег Волги гулять. А время было уже вечернее, стемнело. Вдруг Ба говорит: видишь на воде огонек. Я смотрю: действительно, на реке как будто что-то подпрыгивает и светится. Тогда я говорю…

Мам, Эрик устал уже. Может, вы в другое время об этом поговорите?

Что, поздно уже? А вам на работу завтра? Да что вы? Вам не дают выходной? Пирог тыквенный, разве вы не хотите кусочек? Да что вы, что вы, нам готовка в удовольствие. Очень приятно было с вами познакомиться. Я провела чудесный вечер. Как хорошо, что вы к нам зашли. Света говорила, вы комнату ищете. У нас есть свободная комната. Вы такой замечательный молодой человек, мы будем рады, если вы у нас поселитесь. И мы сможем прололжить дискуссию о невидимых силах. Обязательно переселяйтесь к нам, комната ваша!

* * *

Память об этом – как взгляд через мутное стекло.

В гостиничном номере темно. Окна закрыты, занавески задернуты. Только лампочка горит у кровати. Клавдия сидит прямая, как струна. Просит ребенка почитать стихи.

Ребенок боится.

Глаза Клавдии – как два гвоздя, их взгляд намертво прибивает к полу.

Ребенок начинает читать, качается в такт своим стихам, почти поет. Клавдия не сводит с нее глаз.

Подойди ко мне, говорит она ребенку.

Она кладет руку на детский лоб. Глаза ребенка закрываются. Ребенок чувствует тепло, которое идет от руки, проникает в мозг, в сердце, в легкие. Душа Клавдии перетекает в тело ребенка, он не в силах сопротивляться. Ее теплота убаюкивает. Будь всегда во мне, шепчет ребенок, не уходи.

В ребенка вселилось существо с другой планеты, говорит Клавдия.

Пришелец? – шепчет Ба.

Посланник из другого мира, говорит Клавдия. Пришел рассказать нам правду. Воспользовался телом Светы. Он говорит стихами. Уйдет, когда выговорится.

А когда это будет? – шепчет Ба.

Когда ей исполнится тринадцать. Существо уйдет, и Света станет самой собой.

Ребенок открывает глаза: у Клавдии зрачки вертикальные, как у змеи. Змея зачаровывает жертву. Желтый свет лампы. Тишина.

А что будет потом?

Клавдия не отвечает. Она смотрит на ребенка узкими вертикальными зрачками. Она убрала руку с детского лба. Ей не хочется говорить.

Что-то страшное ждет меня, понимает ребенок. Мой пришелец от меня уйдет. Останусь я, Света Лукина, оболочка, скинутая одежда. Кому я буду нужна. Зачем я буду жить.

А можно, чтобы этого не было?

Клавдия молчит. Комната молчит, коридор молчит, небо и море молчат. Все заглохло во вселенной, все спят, или, может быть, никого нет.

* * *

В обеденный перерыв Света уходит с бутербродом и бутылкой воды в заросли эвкалипта и бамбука возле искусственного ручья. Здесь, в тени, почти никто не бывает, здесь можно слушать плеск воды и крики птиц. Можно забыть о том, что в серпентарии у змей – мертвые мыши, что черепаха с длинной шеей и оранжевым брюхом прижимается к стеклянной стенке аквариума в надежде, что выплывет на волю. Что большие кошки ходят взад-вперед перед прутьями клетки, готовые растерзать тех, кто стоит по ту сторону, если только представится случай. Птица кукабара замерла на ветке, чтобы спикировать на жука. Варан ждет кусок кровавого мяса. Гиена хохочет и плачет вдалеке, но здесь, здесь спокойно. Света доедает бутерброд и отпивает немного воды из бутылки. Рядом со скамейкой покачивается папоротник. Он огромный, выше человеческого роста. Он древний. Людей еще не было, а папоротник был. Столько зверей исчезло, а папоротник стоит. Тур и птица додо исчезли, чубатый попугай и земляной гусь исчезли тоже. Стеллерова корова и сумчатый волк. И даже полузебра, полулошадь со странным именем квагга, которая предупреждала людей о хищниках, наивная тварь.

Тени тех, кто когда-то существовал, проходят медленной чередой перед Светой. Мамонты с маленькими ушами, чтоб их не отморозить, мамонты с трехметровыми изгибающимися бивнями. Мамонты, с которых клоками свисает шерсть. Мохнатый носорог, торжественно несущий два рога на морде. Два рога – он ими дерется, он ими трется о снег. Трехпалые верблюды идут и размахивают хоботками. Саблезубые тигры проходят с ревом, пещерные медведи бредут равнодушно. Стадо ящеров, похожих на птиц, и стая птиц, похожих на ящеров, – кожаные крылья, мех из перьев. Птицы и ящеры бегут на задних лапах, поводят мощными клювами. Ящеры и птицы, и их детеныши, которые только что вылупились из яиц и просят еды. Пробегают лошади с собачьими мордами. Утки высотой с человека неуклюже переваливаются. Проползают киты, покрытые шерстью, киты на четырех лапах. Ящеры с длинными шеями, с хохолками на голове, ящеры, покрытые панцирем, с рогами, с длинным хвостом в качестве руля и баланса, ящеры проходят громадными тенями, они щелкают клювами, цокают коготками, загребают воздух передними лапами. Они уже никому не страшны, они вымерли, Света смотрит на их призрачную кавалькаду и знает, что рано или поздно присоединится к ним и поведет за собой таких же, как она, тех, кто потерялся, отчаялся, заболел, сошел с ума, не выполнил обещанного, оступился, опозорил себя, некрасивых, неумных, не знающих, как жить, тех, кого не заметили, кого презирали, кого разлюбили, кого забыли, тех, кто оказался не нужен, ни при чем, не у дел, тех, которые кончились, еще не успев повзрослеть.

Она допивает воду, бросает пластмассовую бутылку и бумагу от бутерброда в мусорную корзину, стряхивает с себя хлебные крошки, вынимает из сумочки расческу и приводит волосы в порядок. Потом она смотрит на часы: пора возвращаться в кофейную палатку. Она проходит сквозь тени и выходит на главную дорогу зоопарка, в толпу туристов.

* * *

Георгий Иванович вышел пройтись, но ему не гулялось. Два раза он споткнулся, потом на него упала с неба капля, грозя дождем, вдали завыла сирена и оглушила его, чтобы потом так же неожиданно смолкнуть, сменившись воем возбужденных собак. Мимо шла женщина с пакетами, и, хотя они не были знакомы, Георгий Иванович улыбнулся ей, на что женщина поморщилась и быстро отвела взгляд. Что он ей такого сделал, подумал Георгий Иванович, улыбнулся только, и ладно бы, если б был молодой, хулиганистый, а то старик ведь, понятно же, что приставать не стану. Что же в голове у всех этих людей? Давнее сомнение снова посетило его: как быть, если все, что он слышал от народа в поездках по стране, на Байкале, на целине и на стройках, в такси и в электричках возле Москвы, в беседах с эмигрантами в Париже и Нью-Йорке, – что, если все, что говорили ему люди, всегда было обратным тому, что они думали. Что, если мужик жаловался, будто ему плохо, то было ему хорошо; а если ему и впрямь было плохо, то бахвалился, как все отлично. Что, если похвалить на бабе платье, то она его засунет в самый дальний ящик и никогда уже больше не наденет, все по той же загадочной вере, когда любое произнесенное слово воплощается в свою противоположность.

Вспоминалось, как завел однажды роман с роскошной барменшей, московской, между прочим, даже, кажется, с высшим образованием, о чем сообщала полюбовникам в начале утех, только чтобы спросить, уже натешившись вдоволь: ну что, будешь спать или будешь телевизор смотреть? Он, откинувшись на подушки, подложив руку под ее мощное плечо, предложил: а давай просто поговорим с тобой. О чем, удивлялась она. Так, о жизни – расскажи мне о себе. Она говорила что-то о соседках, о том, как хотела поменять квартиру, маялась, скучала и засыпала, не доведя рассказ до конца и ни о чем его не спросив. Вот тебе слияние душ. Кому оно нужно-то, слияние душ. Спи, любимая, спи.

Георгий Иванович повернул домой. Он оставил Валентину с медсестрой, и сейчас уже процедуры должны были подходить к концу. Он опять волновался перед встречей с женой, хотя они расстались всего минут сорок назад. Он каждый раз теперь волновался – ведь каждый раз он встречался не с той женой, с которой прожил много лет, и даже не с той, с которой только что расстался. Что-то беспрестанно изменялось в ней, что-то чужое и неожиданное каждый раз по-новому ошарашивало и пугало его.

В прихожей его встретила медсестра Любочка, быстро поздоровалась и сообщила: Валентина Витальевна назвала меня Глашей.

Любочка не отводит от него широко раскрытых глаз, как будто обвиняет в чем-то. Она могла бы быть комсомолкой шестидесятых, с этими распахнутыми глазами, с этой челкой.

Я ей объяснила, что я не Глаша, а она продолжает меня Глашей звать. И так упорно, знаете. Я подумала, может, что-то важное.

Хорошо, я разберусь, говорит Георгий Иванович.

На этот раз он не приглашает Любочку выпить, не рассказывает об Америке. Он подает ей пальто и открывает дверь. Он устал.

До свидания, Георгий Иванович, говорит она, я завтра опять приду в то же время.

Георгий Иванович кивает на прощание, у него нет сил говорить. Он идет на кухню, где руки сами тянутся за стопкой. Раньше он был равнодушен к алкоголю. Он пьянел от беседы, от женской красоты, от того, что в степи цвели маки, от быстрой езды, от прожекторов, от аплодисментов, от звука собственного голоса. А сейчас он так безысходно трезв. Так отчаянно трезв, что нужно выпить, чтобы расслабиться.

Глаша. Он всегда чувствовал свою вину перед ней. Он стал бы ей отцом, позволь она ему, но ведь не позволила же. Он увел бы ее мать из семьи, если бы не полюбил ее навсегда, да и что за дурацкое выражение: увести из семьи. Валентина сама ушла, она стала с ним счастлива. Отчего же дочь не могла простить ей это счастье ни на секунду, именно на счастье была обида, как будто только детям полагалось радоваться, и у Глаши был, с тех пор как он впервые увидел ее, обиженный взгляд: обокрали, обокрали.

Георгий Иванович вынимает мобильный телефон из кармана и набирает номер. На другом конце включается автоответчик. Глаша никогда не берет телефон, она фильтрует звонки, выбирает, кому ответить. Ему не ответит. Она никогда не брала трубку, если знала, что это он звонит.

Для бизнеса у нее другой номер, на те звонки она, вероятно, отвечает незамедлительно. Только вот Георгий Иванович не знает номера. Сколько у нее уже магазинов – три, четыре, и все в центре Москвы. Она ведет бизнес с остервенением, с жадностью, фантастически грубит подчиненным и стрижет фантастические барыши.

Он оставляет сообщение: Глаша, это Георгий. Перезвони нам, пожалуйста. Мать хочет тебя видеть.

Он откладывает мобильник и наливает еще стопку. Подходит к зеркалу, смотрит на свое отражение как будто бы объективом кинокамеры, взмахивает руками, как будто перед ним сидят тысячи людей на стадионе и ждут стихов. Камера фокусируется на его лице, он начинает давать интервью, рассказывать о встречах с Кеннеди и Хрущевым, объяснять, почему недостаточно хорош Бродский, в чем была ошибка Евтушенко, вспоминать, как он влюбился в Беллу, когда увидел ее в Политехническом, как бегал за кулисы МХАТа на свидание с актрисой – той, знаменитой, на десять лет его старше, он был тогда еще совсем зелен.

Что-то шаркнуло в коридоре, уж не мыши ли завелись, нет, почудилось. Лет двадцать назад по этому коридору брела Глаша, хмурая, сутулая, в одном носке. Глаша, хочешь кваса, спрашивал Георгий Иванович, и Глаша бросала ему односложное «нет». Ты устала, Глаша – нет, пойдем погуляем – нет, хочешь побыть одна – отстаньте. Всегда растрепанная, с опущенными плечами, одетая в обноски, хотя они с матерью привозили ей дорогие вещи из-за границы. И постоянное чувство вины оттого, что он не любит ребенка. Других детей он обожал, гонял с ними футбольный мяч на поле, съезжал с горки, организовал их в «ковбоев» и «индейцев» и сам стал индейским вождем. Только этого толстого и враждебного ребенка он не мог полюбить, именно этого ребенка, который был его падчерицей.

Надо пойти к Вале, но он не может собраться с силами. Узнает она его на этот раз? Или опять назовет чужим именем? Чем он провинился перед жизнью, чтобы заслужить такое. Наверное, был слишком счастлив.

Телефон пискнул. Одно сообщение. От Глаши.

«Зачем?»

Георгий застонал и чуть не бросил телефон об пол.

«Ты же знаешь, она больна. Приняла за тебя медсестру».

Телефон пискнул снова.

«Мать всегда была маразматичкой».

Георгий опрокинул стопку в рот и, медленно передвигая ноги, пошел в спальню. Жена не спала. Она приподнялась на подушках и глядела на него воспаленными глазами.

Глаша, спросила она.

Глаши нет, сказал Георгий.

А когда вернется.

Валентина попыталась встать с постели, но Георгий Иванович обнял ее за плечи и уложил снова. Он присел на кровать и взял ее руку в свою.

При разводе Глаша заявила, что хочет жить с отцом. В четвертом классе перестала читать книги. Выпускницей отказалась видеться с матерью. Когда Георгий Иванович пытался их помирить, бросила: вы над моим папашкой смеялись! Лысый партийный папаша был для нее героем, а Валентина оказалась врагом. Они все боялись того момента, когда у Глаши начнется переходный возраст. Думали, выкрасит волосы в зеленый цвет, пристрастится к наркотикам, будет резать вены. Вместо этого Глаша (все так же хмуро, молчаливо, пряча глаза) окончила школу, технический вуз и стальными когтями вцепилась в куплю-продажу меховых изделий.

Можно, я с тобой полежу, спрашивает он у жены и сворачивается клубком на краю постели. Я маленький мальчик, пожалей меня, шепчет он. Жена гладит его по волосам.

Как же уедет, как же он ее оставит. Попытаться договориться с медсестрой. Попросить пожить тут – его не будет всего несколько дней. Или, может, она знает сиделку какую-нибудь, которая осталась бы на ночь. Но страшно оставлять Валентину с незнакомкой. Даже Люба, и та все-таки чужой человек. Мало ли что ей в голову придет. А Валя беззащитна.

Может, отказаться от поездки? В шестидесятые его в Америке обожали. Любят и сейчас, больше даже, чем в России. На родине теперь носятся с теми, кто эту самую родину покинул, с покойными поэтами из северных столиц. Никого эта поэзия не трогает, никому она не понятна, но что поделаешь – мода. А его зовут выступить в американском университете. Где-то близко от Мексики. Может, сбежать на денек в Сан-Франциско. У него есть поэма об этом городе, написал в первую свою туда поездку: «Миражи Сан-Франциско». Миражи Сан-Франциско. Улицы, вставшие на дыбы, крики тюленей, запах марихуаны, бродяги с Библией. Грядет конец света. Посетите тюрьму Алькатрас. Патлатые босяки. Make peace not war. Любовь, а не война. Любите, а не воюйте. Идите в любовь, не на войну.

Американские поэты смеялись, что по-русски нельзя «делать любовь».

Он читал им свою поэму о Ленине. Теперь модно ее презирать, а в Сан-Франциско она тогда прошла на ура. Все тогда были влюблены в Ленина, он, Гинзберг, Рексрот, Ферлингетти, может, он что-то путает, но, кажется, все они, все были влюблены в Ленина – и в Георгия Ивановича. Джорджи, они его звали Джорджи. Взбирались по вздымавшимся улицам, сбегали под горку, кричали прозрачному городу: Ленин вас любит, Ленин с вами! Прохожие улыбались, одна женщина шла с охапкой цветов и вдруг бросила цветы им под ноги. Это тебе, Джорджи, кричали друзья, да здравствует любовь! Да здравствует Сан-Франциско, кричал он, да здравствует океан! Гинзберг читал ему стихи. Мои соратники, Джорджи, едут в подземке, наглотавшись таблеток, совокупляются со случайными встречными в гостиницах, где клопы подслушивают за влюбленными, мои соратники выбрасываются из окон, сжигают себя живьем из протеста против бомб и голода, они топятся в океане и в пивной кружке, они рыдают, Джорджи, понимаешь, они рыдают. Да, говорил Георгий, но пусть утрут слезы, теперь я с вами, пошли на площадь, я буду читать стихи, пошли на стадион, я буду читать стихи. Ты будешь читать стихи на стадионе, Джорджи? Да, буду, Аллен, и все придут меня слушать, придут твои приятели с мескалиновым кактусом, придут бездомные, придут индейцы, потому что они поймут, что во мне, поэте, воплотился дух предков. Придут чернокожие и безработные. Придут потомки русских эмигрантов, приплывшие из Китая, они придут, чувствуя вибрацию родной речи. Придут профессора и продавщицы, проститутки и гангстеры, представители профсоюзов и быки со скотобойни. Придут все, Аллен, как только я начну, дай мне забраться на перевернутую машину, дай, начинаем революцию, Аллен! Революцию? Да, революцию в Сан-Франциско. Даешь мировую революцию, Джорджи. Ом мани падме хум.

Сан-Франциско, свет от океана, боль и счастье. Ленин с теми, кто бьется головой об стену и целует кровавый след на штукатурке. С теми, кто ждет по вечерам звонка по телефону, который никогда не зазвонит. Ленин с теми, кто качается по утрам в автобусе, набившись как селедки, кто стоит у станка в полусне и теряет руку, замечтавшись. С теми, кто двумя пальцами залезает к себе в глотку, протискивает руку в глубь себя и вынимает сердце, чтобы разрезать его на строчки поэзии. Будда с теми, кто закапывает мертвых собак на человеческих кладбищах и оглашает ночь пронзительным воем, чтобы помянуть друга. Будда с теми, кого увозят в психушку за то, что он не отличает себя от зверя, которого бьют. Будда с теми, кому не дают читать стихи, кого бьют по голове дубинкой, а он вспоминает промежность отдающейся женщины и не чувствует силы ударов. Ленин, и Будда, и Маркс, и Франциск из Ассизи любят тебя, Джорджи, и я люблю тебя.

Поэты набиваются в комнату пестрой толпой, самый бородатый сворачивает косяк, это что, папироса мира, шутит Джоржди, и ему предлагают затянуться, он протягивает руку за косяком, но рука хватает пустоту. Он поднимает глаза: деревянный потолок отвесно спускается, превращается в пол. Так тихо за окном, может, он и не в городе вовсе. В деревне, что ли. В России. На даче. У себя дома.

У себя. Он прилег рядом с женой на кровати, вот что. И задремал. Он стар уже. И жена старая. Жена Валентина. Он поворачивается.

Жены нет.

Валя, зовет он. Молчание.

Он засовывает ноги в ботинки и нестойкими спросонья шагами отправляется в ванную. Там никого нет.

Другая комната. Никого.

Третья. Никого.

Он бежит на кухню, в прихожую, Валя, кричит он, Валя!

Скрип.

Скрипит входная дверь, покачиваясь от ветра. Черт, он забыл запереть.

Георгий Иванович хватает с вешалки Валино пальто и выбегает на улицу. Нога скользит в слякоти, он чуть не падает. Направо – лес. Налево – дорога. Куда она пошла?

Он бежит в лес. Может, она там платок обронила, может, ветки поломала, след оставила. Валентина, кричит он. Инна, отзывается лес.

Чащоба, глотатель жизней, ужас детства, людоед, как же я отыщу Валю здесь, как вырву из когтей людоеда. Валентина, кричит он, бежит. Нога цепляется за ветку – Георгий Иванович падает.

Он встает, отряхивается, поднимает с земли уроненное пальто. Вокруг – молчание, холод, голые ветви, смерть.

Может, она все же направо пошла. Боже, сделай, чтобы направо.

Он бежит по дороге. Мимо проносится автомобиль. Она могла попасть под колеса. Могла упасть в канаву. Боже, только не машина. Только не канава. Верни ее. Отдай. Не твое, не твое, не твое.

Добрый день, Георгий Иванович, бежите куда-то? Пробежка – это правильно, это полезн…

Валю ищу, Валя пропала. Вы не видели?

Кажется, проходил кто-то, пока я дверь запирала. Она, случайно, не в розовом?

В розовом! Куда она пошла?

Не знаю. Просто мимо проходила. Кажется, прямо пошла.

Григорий бежит. Из-под забора заходится ревом собака. Дорога уходит вниз, вправо. Еще немного, и по левую руку будет пруд.

Страшный пруд. Черная вода. Холодная вода. Боже, не в пруд, не в пруд. Он бросает пальто.

Двести метров до пруда. Сто пятьдесят до пруда. Сто метров до пруда. Пятьдесят до пруда. Кто-то в розовом стоит на берегу. Пусть это будет Валя. Пусть это будет Валя. Валя. Валя. Валя. Валя. Валя. Валя. Валя. Валя!

Женщина в розовом поворачивает голову. Лицо старухи:

Что тебе надо?

Валя, Валечка, любимая, как хорошо. Это я, твой муж, пошли домой, милая.

Отстань.

Снова смотрит на воду.

Валечка, ну что такое. Тут холодно, тебе одеться нужно, пойдем домой. Георгий Иванович почти плачет.

Он берет ее за руку и тянет за собой. Она вырывает руку.

Да что это такое, идем же, Валентина.

Он полуобнимает ее и пытается увлечь за собой. Жена пронзительно кричит.

Эй, ты чего делаешь? Мужчина и женщина в спортивных костюмах бегут к ним. Эй, мужик, оставь женщину в покое!

В метре от него они встают, руки в боки, ноги широко расставлены, брови сведены.

Да это моя жена, она ничего не понимает, говорит Георгий Иванович. По щеке бежит слеза.

При виде незнакомцев Валентина перестает его отталкивать. Она приникает к нему, прижимается. Он гладит ее по спине: видите, жена моя? Пойдем, Валечка.

Она позволяет взять себя за руку, робкими шажками следует за ним. Мужчина и женщина продолжают смотреть насупившись, недоверчиво.

Ой, а вы случайно не Георгий Иванович, поэт, вдруг говорит женщина. Ой, ну надо же, я ваши стихи очень любила.

Он только машет рукой, отстаньте, мол.

Георгий Иванович и Валя идут дальше, останавливаются каждые десять метров. Пальто все еще лежит на дороге. Он поднимает его, отряхивает, набрасывает Вале на плечи.

Только бы никого не встретить, только бы без расспросов. Дойти бы одним до дома. До дома. Одним. Без расспросов.

Они доходят. Георгий запирает за собой дверь и кладет ключ в карман. Садись, дорогая, я чайник поставлю. Валентина опускается в плетеное кресло. Она молчит, опустив глаза.

Сейчас сделаю чай. Где у нас чайник? Где спички? Вот чайник, вот спички. Наполняем водой, ставим на плиту, огонь зажигаем, скоро будет готов. А где наш заварочный чайник. Вот он. Красивый какой, с красными горошинами. Откуда у нас такой красивый чайник? Это Валя выиграла в лото. Помнишь, Валя, как мы на ярмарку ходили, где ты чайник выиграла?

Валентина молчит, опустив глаза.

А может, она просто притворяется. Вот сейчас поднимет голову, улыбнется, как раньше улыбалась, подмигнет одним глазом, конечно, помню, может, чай попозже – а пошли-ка лучше в спальню. Когда она ходит по квартире за ним по пятам, не произнося ни слова, когда начинает поскуливать, если он исчезает в туалете, он все думает: может, это просто игра, вот взяла себе такую детскую привычку, чтобы его позлить; пусть окажется, что это игра.

Георгий Иванович разливает чай, подвигает чашку к Валентине. Чашка ярко-красная – чтобы жена лучше могла ее разглядеть на деревянном столе. Пей, дорогая. Вот печенье. Печенье теперь приходится покупать в магазине, жена больше ничего не готовит.

Она поднимает неподвижное лицо. Таких неподвижных лиц не бывает у людей – Валентина ли это вообще, или неживой, злобный двойник ее? Она смотрит на чай. Пей же, пей, Валя. Осторожно она берет чашку, подносит к губам. Горячая жидкость проливается ей на грудь.

Когда-то был шум аплодисментов, когда-то были стадионы, вечера в библиотеках, в концертных залах. Восторженная студентка ждала его за кулисами, чтобы взять автограф. Прикасалась к нему, как к божеству, диктовала свой телефон. Сколько ей было бы лет сейчас. Наверное, не больше пятидесяти. Молодая еще женщина. Заботливая. Любящая. Если бы он тогда позвонил по телефону, назначил свидание, ушел от жены. Сейчас над ним склонялась бы нежная возлюбленная. Ведь он мог прожить еще одну жизнь, мог, еще одну молодость, если бы только осмелился тогда. Имел бы сейчас детей. В доме было бы шумно.

Он вытирает пятно от чая на груди жены. Хочешь переодеться? Она не отвечает, громко хлюпает, втягивая в себя жидкость. Вот, я тебе повяжу полотенце, чтобы ты опять не облилась. Валентина срывает полотенце, отодвигает чашку. Сидит неподвижно, смотрит в окно. В глазах слезы.

А ведь он сначала даже не волновался, когда она стала путать слова. Думал, это у нее новая манера. В этом было что-то поэтическое. «Гроза» называлась «оса», «туфли» – «плавать». Почему плавать? Потому что «лодочки». «Тяжелое на рубашку» был утюг, «корты» – «шорты». От нее уходили слова, что-то рвалось в мозгу, а он слышал только поэзию, записывал ее выражения в книжечку, пытался составлять новые строчки по вечерам, даже хвалил ее, умница ты моя.

С тех пор он не написал ничего.

Давай я еще воды вскипячу. Он идет на кухню. Сердце так и не успокоилось после бега, все еще стучит. Надо вздохнуть поглубже, вот, и еще раз, вот. Посмотреть в окно, там сад, деревья, небо, чирикает кто-то, вот и хорошо, вот и спокойно, тише, тише, не надо стучать, сердце, не надо стучать.

Нет, это не сердце в груди, это кто-то у двери.

Георгий Иванович отпирает.

На пороге стоит Глаша.

Привет, говорит она и смотрит ему в глаза.

Только когда добилась успеха в бизнесе, стала смотреть в глаза. Раньше всегда прятала взгляд. А теперь смотрит с вызовом: вы думали, что я никто, так вот просчитались.

Она без пальто, в юбке и леопардовой блузке. Она беременна.

Встряхнула головой, в ушах горят бриллианты. Теперь она носит все самое дорогое, только от известных фирм, итальянских или французских. Но всего слишком много: выбеленные волосы, серьги, блестки на веках и на скулах, коралловый рот, цепочка на шее, браслет, кольца, пестрый узор жилетки, блестящая кожа сапог.

Она входит, с вызовом несет свое пузо.

Где мать? А, здравствуй, мать. Глаша обнажает слишком белые зубы в улыбке.

Валентина поднимает голову. Одно мгновение она пытается встать, но не может преодолеть силу тяжести. Остается на стуле, смотрит на дочь и говорит ей:

Мы это чай… Мы вместе, и ты… Сахар тоже, и ты тогда вчера тоже… Мы гулять… С тобой гулять, а потом можно чай, сахар, вчера тоже мы… И по телевизору это опять вчера мы тоже чай стали потом гулять, а дома… Ты тоже, а сахар тоже и по телевизору, а тогда мы гулять…

Спасибо, Глаша, что приехала, говорит Георгий Иванович.

Глаша садится за стол, смотрит на мать.

Давно это с ней, Георгий? Ой, плохи дела. Совсем плохи.

Что ты, Глаша. Просто у Валентины проблемы с памятью. Она иногда очень хорошо слова подбирает, а иногда с трудом. Мы делаем уколы витаминов, надеемся, скоро станет получше.

Не надейтесь. Это же старческое слабоумие.

Ты что, Глаша, как ты можешь такое при матери говорить.

Да ведь она не понимает ничего.

Она все прекрасно понимает.

Мы гулять, а чай сахар потом дома по телевизору, говорит Валентина. Холодно в пальто очень холодно, а дома… вчера мы сахар чай… подушку по телевизору, а потом… в пальто холодно.

Глаша глядит на мать как на зверя в зоопарке. Георгий Иванович не знает, что сказать. Наконец Глаша поворачивается к нему:

Знаешь чего, я это, если что, я ее рядом с отцом похороню.

Ну, Глаша, типун тебе на язык. Ты для этого приехала, ужасы всякие предсказывать? А о будущем мы уже позаботились, мы с Валей оба ляжем здесь, на деревенском кладбище.

Я тебе что, клоун, с Ваганьковского сюда мотаться, чтобы за двумя могилами ухаживать. Нет, в одной будут. А ты уж, Георгий, где захочешь. Ты мне не родня.

Он никогда не знал, как с ней разговаривать. Он объехал полмира, дружил с геологами в Сибири, с доярками в черноземной полосе, с революционерами на Кубе, с поэтами в Лондоне, с балеринами и с космонавтами. Подростком еще уезжал на первом автобусе в Москву, где беседовал с пустыми еще улицами города. На последнем возвращался обратно в поселок. Сам, выглядывая по ночам из окон, научился разговаривать на пронзительном языке звезд.

А как говорить вот с такой Глашей, враждебной не только ему самому, но даже языку, на котором он пытается вести беседу? Он не знает ее словечек, он знает жаргон шестидесятых, который будет так же смешон ей, как смешны молодым любителям древностей их брюки и галстуки, пылящиеся на чердаках и в кладовках. Если бы в ней была хоть капля нежности, хоть чуть-чуть любви к стихам, все было бы по-другому.

Ну так что, Георгий, ты справляешься один или нет? Хочешь, чтоб я ее к себе увезла?

Нет, испуганно отвечает Георгий Иванович, нет, не хочу.

А зачем тогда звонил?

Мне казалось, ей надо с тобой повидаться.

Да, вишь, она глядит на меня, а чего хочет, не пойму. Ты все время на даче?

Я… Да. Иногда только на пару часов в Москву съезжу, а потом меня сразу сюда привозят. Ночевать в городе я не остаюсь. Так что мать всегда под присмотром. Правда, скоро в Америку полечу, но это всего на несколько дней.

В Америку?

Да, они там хотят, чтобы я выступил в паре университетов, в паре концертных залов, ну, сама знаешь (приврал, не утерпел).

А кто с ней останется?

Я еще не договорился, но, думаю, через медсестру можно будет устроить.

Хочешь, чтобы я с ней посидела?

Ты, здесь? Несколько дней на даче поживешь? С матерью? Ты это серьезно?

Да, Георгий, чего ты удивляешься. Она ж мне мать все-таки, не чужой человек.

Глаша, это было бы чудно. Просто чудно.

В голове возникает идиллия: Валентина и Глаша на крыльце, перешептываются, хихикают, ждут его. Он возвращается, и начинается веселье, разговоры на кухне до утра, сплетни о друзьях, восторженные вопли при виде подарков.

Спасибо, Глаша! А тебя не затруднит, ты ведь ребенка ждешь? Кто у тебя будет, мальчик или девочка?

Не затруднит. Ну, я тогда пошла.

Тебя проводить?

Докуда проводить? Я машину возле ваших ворот оставила.

Спасибо, Глаша. Спасибо, что согласилась посидеть. И спасибо, что зашла.

Он доводит ее до двери, смотрит, как она, тяжело ступая по слякоти блестящими сапогами, доходит до калитки. Калитка распахивается и закрывается. Глаша так и не обернулась. Хлопок двери, шум мотора, хлюпание колес по дороге.

Георгий Иванович запирает дверь и возвращается за стол. Ну вот и посидели, вот и хорошо, говорит он. Валентина продолжает смотреть в окно. Ее глаза сухи, лицо снова неподвижно. Холодно, произносит она неотчетливо, хоадно. Давай, я отопление включу, Валя? Давай? Нет? Не хочешь разговаривать? Ладненько, тогда молча посидим.

Валь, а Валь, спать пойдем? Давай сначала зубы почистим. Иди сюда. Берем щетку, выдавливаем пасту. Вот, держи. Ну, Валентина, зубы. Я тебе помогу. Можно я подержу твою руку? Так. Водим аккуратненько. Еще водим. Теперь выплевываем. Хорошо. Вот полотенце. Пошли в постель.

Он выключает свет и лежит, заложив руки за голову. Слушает дыхание жены. Надеется, что она спит. На секунду ему становится хорошо. Итог дня: он не дал Валентине потеряться, Глаша приехала и уехала, теперь они дома, в уютной постели. Может быть – конечно, глупо надеяться на такое чудо – но вдруг в эту ночь разум вернется к Вале. Клетки мозга каким-нибудь образом восстановятся. Она откроет утром глаза, посмотрит на него и скажет: что это со мной было? Несколько месяцев как в тумане. Я что, болела?

Жена поворачивается и обнимает его, прерывая грезу. Он думает, что это она во сне, и осторожно перекладывает ее руку на простыню. Но она обнимает его снова, прижимается к нему, не испуганно, а со страстью. Ее губы ищут его губы и находят. Валя, говорит он в перерыве между поцелуями, Валя, почему ты не спишь? Она гладит его по груди, по животу, ее рука спускается, и Георгий Иванович чувствует прилив желания и стыда. Как будто жена застала его в постели с любовницей, но любовница и жена – это одна и та же Валентина. Молодая и сильная Валентина прижимается к нему и возбуждает. Слабоумная, хрупкая Валентина стоит в углу и смотрит на постель, не произнося ни слова: в темноте он не может понять, хмурится ли она. И чем жарче его ласкает сильная Валентина, чем больше растет вожделение – тем тоньше становится тень слабенькой Валентины в углу. Да она и не может быть подлинной. Его Валя – бой-баба с загорелыми плечами, зависть писательских жен и похоть собратьев по цеху. Я хочу тебя, говорит он, вот так, сейчас, да, сейчас, милая, да, опять, ах, люблю тебя.

Потом она откатывается и забывает про него.

Валя, слышишь меня?

Легкий храп вырывается у нее из глотки.

Заснула. Может, она уже ничего и не помнит.

Он подумал: может, их совокупление было прелюдием чуда, о котором он только что подумал? Он проснется подле прежней Валентины, той, которая была до болезни. Проснется с настоящей женой и настоящей любовницей – а не той, робкой, которая в углу таяла.

Ему снилось, что он в Америке. Что у него есть аппарат, похожий на телевизор, который он может включать, когда захочет, и смотреть на Валентину и Глашу, оставшихся в доме без него. Они сидят за столом на кухне, перед ними блюдо с печеньем, они сидят и улыбаются друг другу. Потом Глаша встает, делает несколько шагов к Валентине, с трудом волоча живот, и со всей силы бьет мать по щеке.

Он просыпается. Что это, мокрое, на лбу и на щеках. Пот, что ли. Фу, гадость. Как же теперь снова заснуть. Георгий Иванович зажигает лампочку возле кровати, берет детектив, пытается скоротать ночь. Убийства происходят на острове, под моросящим дождем, среди камней, поросших мхом, возле холодного моря. Их расследуют люди в свитерах грубой вязки, люди, у которых есть лодки, и тайны, и старые собаки, и рыболовные снасти. Перед рассветом приходит сон, тяжелый и краткий.

Утром первым делом он звонит Глаше и оставляет сообщение.

Глаша, спасибо тебе огромное, что согласилась посидеть с Валентиной, но, знаешь, я думаю, лучше будет, если все-таки медсестра посидит или мы наймем профессиональную сиделку. Тебе же надо на работу ходить, а они тут целыми сутками могут с Валей сидеть. Так что ты не волнуйся, я все беру на себя, мы справимся.

Георгий Иванович смотрит на телефон и ждет ответа. Ничто так не тревожит его, как молчание – редакторов, читателей, женщин. Он ненавидит ждать. Ждать – удел неудачников или юнцов. Он встает и начинает ходить из спальни в коридор, тихо ступая, чтобы не разбудить жену, и все же не в силах остановиться.

Телефон молчит.

* * *

Света с дядей Жорой стояли под кипарисом, и он, указывая куда-то – то ли на крону, то ли в небо, – проговорил: слышишь, как она кукует? Узнаешь? Кричала досадная, постоянная горлица, которую Света любила передразнивать: ку-КУ-ку, ку-КУ-ку. Ну, это местная птица, я знаю, у вас таких нет. Я не про то, Света, я про ее звук. Слышишь амфибрахий? Она не знала, что это такое, и он принялся объяснять ей стихотворные размеры. Оказывается, то, как она складывала свои стихи, имело название, много разных названий, в зависимости от того, куда падало ударение – но ведь я об этом не думаю, когда сочиняю! – это потому что ритм у нас всех в крови, мы потомки древних танцоров и песенников – и все стихи, которые мы с младенчества слышали, основаны на этом: ударный, безударный, ударный, безударный, или ударный, два безударных, ударный, два безударных. Это как на качелях качаться? Да. Пошли на аттракционы.

Они идут по набережной, длинноногий мужчина и семилетняя девочка. Света, слушай прибой и опять услышишь ритм, слышишь: бьет и отползает, бьет и отползает, посчитай, на сколько долей бьет и на сколько долей отползает, вся природа, Света, в ритме: восход – закат, луна рождается, луна умирает, волна набегает и откатывается, а кто идет против ритма, идет против жизни, Света. Она кивает. А знаешь, почему море «черным» называется? Потому что в нем якоря чернеют от сероводорода. Навстречу попадаются девушки в ярких косынках, просят автограф у Левченко, это ваша дочь? Нет, это поэтесса Света Лукина, не слышали о такой, нет, ну, скоро услышите, скоро ее узнает вся страна. Света шагает гордо.

Она учится у него: стих надо начинать с маленького, с комнаты, даже с кроватки, с игрушек, с рогалика луны за окном. Затем слова должны протаптывать тропку от дома ко всему поселку, к пляжу, к морю и к другим городам, а от них – к островам и континентам, ко всему земному шару, вращающемуся в бесконечной вселенной, и по всей этой вселенной ее стихотворение должно разлетаться, как позывные человечества. А когда перед публикой читаешь, кричи. Стих есть крик души, Света. Надо, чтобы в твоем голосе слышался этот крик. Но иногда надо шептать, замолкать, делать передышку. Потому что стих – это не только крик души, но и признание в любви, и тогда надо читать тише, тише, как бы склоняясь над ухом любимого. Послушай шепот этих волн, покорный скрежет сердоликов.

Они покупают билеты и заходят на качели-лодочки, такие медлительные поначалу, надо приседать и упираться ногами, чтобы раскачаться, но мало-помалу размах становится все сильнее, тяжелая лодочка взмывает, сердце екает, Света то заваливается, то нависает над долиной, видит горы с трех сторон и море с четвертой, видишь, Света, опять ритм, вжух-и-вжух, вжух-и-вжух. А давайте, дядя Жора, споем песенку про качели, знаете, «взлетая… выше…» – «летят, летят», подхватил Левченко. Дядя Жора (вжух-и-вжух), а какой день вашей жизни был самый счастливый? Мой самый счастливый день еще впереди, Света!

Здесь, просыпаясь, она слышит иногда плач другой горлицы, чем-то похожей на тогдашнюю. Но кричит она не так настойчиво и громко, как горлица ее детства, а плачущим ямбом (ку-КУ), и вслед за ним выпускает задумчивый трохей, который теряется в шелесте листьев: куу, куу. И странно бывает думать, что она пропутешествовала от горлицы к горлице, и ни одна из этих птиц не курлыкала весело, не щебетала, как положено радостным пернатым, но либо талдычила что-то одно и то же, трехсложное, в любое время дня, либо тосковала и плакала по чему-то.

А ведь в Средней Азии живет малая горлица, которая, если послушать, смеется. Дядя Жора рассказывал: иду и слышу, надо мной смеется кто-то, оглядываюсь – нет никого, думаю, почудилось, сворачиваю в другую сторону, а кто-то все смеется и смеется, наконец, вижу – птахи малые, у них, болезных, голоса такие, как будто они хохочут.

* * *

Света идет в книжный магазин по темным улицам южного города, раскинувшегося на берегу холодного океана. Гирлянды фонариков увивают пальмы, в ресторанах горит желтый свет, официант несет на подносе пиво для шумных, счастливых людей в кепках, повернутых козырьками назад. Она проходит вьетнамскую лавочку, магазин виниловых дисков, банк, кофейню, барахолку. Дойдя до магазина, она рассматривает витрину: книга о вселенной, альбом с фотографиями песочных замков, биография Мухаммеда Али, сборник «Самые красивые теннисистки».

Она заходит в длинный, больше похожий на склад, магазин, где стены и потолок выкрашены некогда белой, но давно уже посеревшей краской, серый палас укрывает пол (дырки стыдливо замаскированы разноцветными ковриками, о которые спотыкаются задумчивые покупатели), на потолке – два ряда квадратных, пронзительных неоновых ламп, от которых помещение становится синеватым. Старые книги расставлены по фанерным полкам с написанными от руки табличками: «местная история», «пьесы», «фотография». На стеллажах – пыльные давнишние бестселлеры о йоге, о политиках и об инопланетянах (маленьких, лысых, огромными зеницами взирающих на застекленную репродукцию вангоговских подсолнухов на стене).

Привет, Света, как хорошо, что зашла, а то скучно как-то сегодня, говорит продавец, худой и высокий, всегда в гавайской рубашке, всегда улыбается, показывая желтые от табака зубы.

В прошлый раз он звал ее на свидание – на вечер общества атеистов. Света думала, кого выбрать, его или Эрика, обоим под сорок, оба одиноки, оба подружатся с мамой, когда ее рядом больше не будет. Но остановилась на Эрике: он говорит по-русски, маме с ним будет легче. Она не слушает продавца и начинает бродить среди полок. «Как спастись от землетрясений, кораблекрушений и других катастроф». «Как вырастить огород». «Как разговаривать с теми, кто умнее тебя». «Как научиться говорить нет и перестать быть слишком добрым». «Как произвести положительное впечатление в любой ситуации». «Как выжить в тюрьме», авторы Росс и Ричардс. Как выжить в тюрьме.

Она идет к старому черному дивану и утопает в нем с книжкой. Диван пахнет множеством людей (была бы собакой, получила бы больше удовольствия). Росс и Ричардс советуют держать рот на замке после ареста. Не стреляй сигареты, не проси об услугах, иначе задолжаешь навек. Не бейся об заклад, не трогай чужие вещи без разрешения, отойди, если на пол прольется кровь. Если захочешь покончить с собой, постарайся, чтобы у тебя получилось, иначе окажешься в психушке.

Хочешь сесть в тюрьму? Над ней наклоняется продавец. Он улыбается. От него пахнет сигаретами.

Я бы там сошла с ума очень быстро. Хотя, может быть, сойду с ума и так, сидя дома.

Света смеется.

А в Калифорнии есть смертная казнь?

Есть.

За что?

За предумышленное убийство. А вот это ты видела?

Он протягивает ей книжку с инопланетянином на обложке.

Это про культ «Небесные врата». Знаешь, тут была целая секта людей, которые в инопланетян, как в богов, верили?

Когда это было?

Лет двадцать назад. Бедные придурки. Сидели взаперти в одном доме. Ели, пили, спали по команде, бедолаги. Только по ночам выходили и на небо смотрели, космические корабли высматривали. По их учению, земля – это просто огород для выращивания душ. А когда души у них подросли, то должны были прилететь инопланетяне и забрать их на небо. Поэтому они свою группу называли «Небесные врата». Можно же так совсем скатиться с катушек, да еще целым коллективом. Хотя, наверное, когда ты в стаде, даже проще тронуться. Как грипп.

Они хотели стать инопланетянами?

Да, они считали, что это самые красивые существа. Лучше ангелов. Они на ангелов хотели походить. Главное было в половые сношения не вступать. Вот ведь клоуны, ей-богу. Женщины и мужчины стриглись ежиком. И ходили все в одинаковой одежде. Моя двоюродная сестра официанткой работала, говорила, эти люди один раз в ресторан пришли. Она думала, больные раком решили себя напоследок тортом побаловать. Такие они все были бледные и тихие такие, как будто при смерти. На самом деле все так и было.

Что так и было?

Ну, они скоро – того. Мужчины, кстати, себя кастрировали. Чтобы на ангелов походить. То есть на инопланетян.

Да ты что!

Ну да, а их это особо не колебало. Для них тело было только контейнером для души. Летающая тарелка должна была души из контейнеров забрать. Если захочешь купить книжку – стоит всего пять долларов. Вообще подходи к прилавку, поболтаем.

Спасибо, подумаю.

Подумай, Света! Что, уходишь? Ну, пока. До скорого.

Света выходит с мыслью об инопланетянах, и черное небо распластывается над ней. Город, бесформенный, сползающий в море, расползающийся по окрестным долинам, окружает ее. Все, кто бы ни жил здесь, были чужаками на этой земле. Когда-то сюда приезжали монахи, неужели им не вспоминалась родная Испания, неужели они считали эту пустыню, этот океан с огромными волнами, почти не пахнущий солью, эти горы и серую траву своей новой родиной. И если это не родина, то как называется то место, где ты умираешь, а не рождаешься? То место, куда судьба привела тебя, то место, куда ты дал судьбе тебя привести, земля, в которую ты костьми лег, последняя верность, союз навсегда?

Как он сказал, эта секта называлась? «Небесные врата»? Надо будет дома посмотреть.

Если выйти к океану и посмотреть налево, вдалеке на холме горят огни мексиканской Тихуаны. Если смотреть вперед, то через много-много-много океанских миль там должна быть Азия. Если же уходить от моря в глубь материка, там не будет ничего, духота, пустыня, пространство, принимающее всех и всем чужое.

Почему им казалось, что инопланетяне прилетят именно сюда? Может, потому, что здесь все такое чужое – и океан этот, и пальмы, и наспех построенные дома у огромных, как посадочные полосы, хайвеев – будто бы иная планета уже началась, она уже здесь, мы на ней существуем.

Мама, мама, ты спишь? Знаешь, тут была такая секта, «Небесные врата»? Оказывается, они все покончили с собой. Все тридцать девять человек. Здесь, в Сан-Диего. Увидели комету, решили: это инопланетяне за их душами прилетели. Значит, надо поскорее от тел освободиться. Тело – это же только транспортное средство: в космосе они им не будут нужны, в космосе им дадут совсем другие, эфирные тела.

Мама, у них учитель был совершенно чокнутый. Знаешь, что он говорил? Скоро Земля будет переработана во вторсырье! Я – единственный путь ко спасению. Мой Отец послал меня сюда из внеземной цивилизации. Прислал меня к вам, чтобы я забрал ваши души. Я – не то, что вы видите (не бритый налысо мужчина с безумными глазами, не учитель, которого выгнали с работы за приставания, не бесталанный музыкант).

Я пришел рассказать вам правду: ангелы – это пришельцы из космоса, пришельцы – это ангелы.

Мама, мама, знаешь, как они его любили? Они все были как близнецы: стриженые, тихие. В бесформенных балахонах. Не разберешь, мужчина или женщина. Бледные такие, как будто больные.

Мама, ты не спишь? Знаешь, сектанты эти, они только ночью из дома выходили. На небо смотрели, ждали комету. Какие у них голоса были, мама, нежные. Один сказал: «Я был в этой группе с четырнадцатого февраля. Примкнул в День влюбленных, вы понимаете». Вот ведь недолюбленные. Бывают же такие.

Ты посмотри это видео. Завтра посмотри, когда я на работу уйду. Они смеются, шутят, плачут от радости, что умрут. Мама, ты спишь?

Пятнадцать сектантов глотают барбитураты и запивают их водкой. Нежные, бритые, бесполые, они лежат на кровати, они ждут конца. Сила медленно уходит из ног, из рук, труднее становится дышать, приходит сон. Братья и сестры небесновратцы надевают им на головы целлофановые пакеты, накрывают их пурпурными одеялами.

Потом еще пятнадцать человек уходят в другие миры. Потом еще пять.

Двое остаются. Они всем помогли, а им никто не поможет, никто не натянет им на голову пакет из целлофана, никто не укроет их пурпурным одеялом. У них есть только водка и барбитураты. Но этого хватит, чтобы оставить земную оболочку и вознестись в космос.

Они хотели, чтобы их не судили.

Они говорили, что были счастливы.

Они хотели уйти, они хотели забыть о себе.

А вот я никогда не смогу забыть о прошлом. Так и будет стоять перед глазами: стадион, толпа рукоплещет, камера снимает, на меня нацелен прожектор, яркий луч режет глаза, а я – я читаю и читаю. Читаю и читаю, мама! Толпа внимает моим словам. Как тут уснешь! Неужели ты спишь, мама? Ты меня больше не слушаешь?

Я хотя бы себе почитаю стихи. Почитаю себе и послушаю себя, будто бы у меня тысяча ушей. Звук приходит. Звук приходит от небес в темный лес. И оставляет, оставляет. Нет, не помню. Помню аплодисменты, помню их любовь. Любовь, мама. Как же они меня любили тогда.

Под утро Света засыпает.

Она не слышит ни храпа матери, ни шума от мусоровозки. А когда просыпается, плачет.

Ей приснилось, будто бы она спускается то ли в землянку, то ли в пещеру, а на самом деле оказывается, что это – церковь. Темная такая, тусклые свечи горят под образами. А посередине женщина играет на виолончели. Света озирается: есть ли тут кто, кроме нее и женщины этой? Видит, старик в углу притаился. Она подходит и спрашивает у него: «Скажите, дедушка, как называется эта церковь?» А старик хмурится в ответ: «Ох, сердцевина всех печалей». И будто бы после этого уходит Света прочь и молится сердцевине всех печалей, думая, что это религия такая. Но перед самым пробуждением понимает, что старик просто так бурчал, от вредности, что нет такой веры и что не надо было всю жизнь искать сердцевину печалей. А она, дура, идиотка, всю жизнь искала сердцевину. И находила, главное. Находила сердцевину печалей.

Есть фото, говорит Света, где мне двенадцать, я иду по парапету набережной, по белому гипсовому парапету, и замираю, улыбаясь для снимка. Я там такая уверенная, нагловатая даже: в джинсиках, в рубашечке. Я позу принимать учусь. Моя Ба, когда эту карточку гостям показывала, всегда говорила: наша Света парит над бездной, как богиня победы. Я действительно будто бы на огромной высоте стою, и море за мной – провал в земле. Когда я на эту фотографию смотрю, то начинает казаться, как будто вот-вот подкрадется кто-то к этой девочке и с парапета ее в эту бездну столкнет.

Один раз приснилось, что это мама и Ба вместе меня с парапета сталкивают, говорит Света. И смеются, знаешь, Эрик. Смеются.

* * *

Что есть высочайший закон страны? Конституция. Что сделала Декларация независимости? Объявила независимость Соединенных Штатов. Кто ее написал? Томас Джефферсон. Кто создает федеральные законы? Конгресс. Сколько в Америке сенаторов? Сто человек. На сколько лет их выбирают? На шесть. А президента? На четыре. Что может делать федеральное правительство? Печатать деньги, объявлять войну, создавать армию. Какие две главные партии в США? Демократы и республиканцы. Когда нужно отправлять декларации о налогах? До пятнадцатого апреля включительно. Какая проблема повлекла за собой гражданскую войну? Рабство. С чем боролись во время холодной войны? С коммунизмом. Самые длинные реки в США? Миссури и Миссисипи. Какой океан омывает западный берег? Тихий. Какой океан омывает восточный берег? Атлантический. Почему на флаге пятьдесят звезд? По количеству штатов. Какие права называются в Декларации независимости? Право на жизнь, на свободу и на поиски счастья. Какие права есть у всех, кто здесь живет? Право свободно выражать свои мысли. Право носить оружие.

Пожалуйста, прочтите: чьим представителем является сенатор?

Пожалуйста, напишите: сенатор является представителем всех жителей штата.

На столе у женщины, которая экзаменует Свету, стоит фотография дочери. Волосы подростка аккуратно зачесаны за уши, на зубах – пластинка. Дочь зовут Корасон, что в переводе с испанского означает «сердце». Кабинет маленький, набитый бумагами, дверь открыта, по коридору кто-то ходит. Женщина встает (она очень маленького роста) и пожимает Свете руку: «Поздравляю. Вы прошли экзамен на американское гражданство. Скоро вам придет письмо о том, когда назначат день церемонии».

* * *

Это будет легко, выпустить пять патронов. Как говорилось в книге: постучаться в дверь несчастья? Нет, как постучаться в дверь счастья, пожалуй. Будущей американской гражданке – постучаться в дверь счастья.

Что за ресторан такой, где ты там полночи пропадаешь. Днем кофейня, ночью ресторан этот дурацкий. А когда домой приходишь, на тебе лица нет. Вон, вся тощая стала, один нос торчит. Другой, что ли, для тебя здесь работы не нашлось.

Ма, но деньги хорошие.

Хорошие, нехорошие, в Москве бы ты больше заработала, если бы за дело правильно взялась. Но мне за тобой из Приморского разве доглядеть было. У тебя все компашки, все Пети да Коли, одеваться совсем не умеешь. В детстве мы с Ба тебе костюмы придумывали, смотри, тебя вся страна любила. А как только вырвалась из-под нашего контроля, стала вульгарнее некуда. Зачем тогда химию сделала?

Ма, это было почти двадцать лет назад.

Ты была юная девушка, надо было челку носить. А ты ходишь, как проститутка. Кому ты такая нужна? Света, ну что ты на себя напялила! Ну что это такое? Может, это здесь такая мода, я уж не знаю. По-моему, уродство. Синяя помада на губах, ты что, утопленница. И все время в черном, в черном, в черном, как на похоронах. А эту пуговицу в носу вообще видеть не могу. Дикарка, другого слова у меня нет, просто дикарка. Тебя рано или поздно с работы выгонят, вот увидишь. За то, что у тебя в носу металл. Так приличные люди не ходят. Ты кофе купила? Уже заканчивается. И пиво кончилось.

Я позавчера только шесть бутылок пива принесла. Как оно могло так быстро закончиться?

Ты же бросаешь мать по ночам. Что, ты думаешь, мне тут делать остается? Одна сижу, как сыч, телевизор смотрю, по квартире хожу, в темноте кукую. Заняться нечем. Даже позвонить некому. А что если со мной сердечный приступ случится? Рядом ведь нет никого, чтобы помогли.

Не случится с тобой ничего. Особенно если пиво в таких количествах лакать не будешь.

Ты как с матерью разговариваешь? Ты вообще понимаешь, в каких выражениях ты к матери обращаешься? Совсем потеряла человеческое достоинство. И неудивительно, Света, что все про тебя забыли. Они могут новое дарование найти. Поприличнее кого-нибудь. Интеллигентную девушку, которая не пьет, не ругается, которую не надо в психушку везти. А твое место и есть в ресторане. Официанка ты, и больше ты никто.

Все, не могу я с тобой больше, сиди одна.

Ты куда это собралась, рано еще тебе на работу идти.

Тебе какое дело? Ты уже тридцать лет почти за мой счет живешь. Так я тебе еще докладываться должна, куда я и зачем я? Пойду, куда захочу. Я гулять пойду.

А, ну гуляй, гуляй, так всю жизнь и прогуляешь. Прогуляла свое счастье уже, пойди еще погуляй, чего тебе еще остается. За меня не волнуйся, я уже привыкла в одиночестве сидеть. Иди-иди, я уже тут как-нибудь сама по себе перекантуюсь. Что? Перекантуюсь, говорю. Слышала такое слово, нет? Пе-ре-кан-ту-юсь. Без-те-бя. Иди, иди. Гуляй. Слушала бы мать вовремя, тебя бы до сих пор по телевизору показывали.

* * *

«Уважаемая Света! Пишет тебе коллектив 2-го класса «А» школы номер 257. Перед каникулами мы всем классом читали твои стихи и решили написать тебе коллективное письмо. Нам очень понравилось, как ты описываешь детей в современном мире. Мы все того же мнения, что и ты. Мы тоже любим играть на природе, дружить, любим наших мам и бабушек. Мы тоже иногда боимся темноты и иногда ленимся делать домашнюю работу. Но самое главное: мы, как и ты, очень хотим мира. Мы хотим мира для нас, для наших родителей и для всех детей и их родителей во всем мире. Мы хотим, чтобы прекратилась гонка вооружений, чтобы солнце вечно светило, а дети радостно играли в саду. Как хорошо, что ты пишешь об этом в стихах! Учительница рассказывала, что ты ездила выступать в другие страны. Мы считаем, очень важно, чтобы люди в других странах узнали о том, как советские дети хотят мира. Спасибо тебе, Света, что ты стала нашим посланником! Мы решили всем классом нарисовать рисунки на темы твоих стихов. Вместе с этим письмом тебе придет папка с нашими рисунками. Очень надеемся, что они тебе понравятся. Каждый автор подписал свой рисунок в правом нижнем углу. Если тебе захочется, можешь нам написать. Пиши: город Васильевск, улица Дзержинского, дом 53, школа номер 257, 2-му классу «А» в собственные руки (в нашем классе целых шестьдесят восемь рук!). Будем очень рады! С октябрятским приветом, второй «А».

* * *

Пахнет солью, но моря еще не видно. До пляжа метров триста по заплеванной улице, мимо лавочек с ластами и плавками, мимо бродяг, покрытых татуировками.

Старик поставил перед собой кусок картона с надписью «подайте голодному». Печальный парень ласкает ободранную собаку. Девушка со спутанными волосами – рядом на корточках, закуривает сигарету. Они как ящерицы: сидят часами, молча греются.

Волны шуршат шуу, шуу, шуу, шуу, хриплые чайки злобно покрикивают, солнце слепит, и морит, и велит заснуть. Все напоминает о Крыме, но только там волны совсем по-другому о скалы бились, думает Света, бух, бу-бух, и отходили, как кошки шипя, гальку за собой цепкими морскими когтями тащили. Здесь песочек светленький, меленький, не то что наши камешки, халцедончики, божки куриные. И чайки тут по-глупому визжат, а у нас они с таким отчаянием плакали, как будто у них друзей отняли.

По каким секретным признакам она догадывается, что вот тот кажущийся точкой человек у моря не просто человек, а Эрик? Лица не видно, ничего почти не видно, кроме рук, ног и головы, но она-то знает, что все это Эрику принадлежит. Может, оттого, что, когда идет, он чуть-чуть подпрыгивает и чуть-чуть сутулится, а так на пляже больше никто не подпрыгивает и не сутулится. А когда ближе подходит, волосы у него по-эриковски развеваются, так они больше не у кого дыбом не встают, когда ветер дует.

Эрик, как хорошо, что ты пришел! Тебе нравится на пляж ходить? Я люблю босиком. Можно я тебя под руку возьму. Мне иногда кажется, что я царица и хожу по земле с невидимой короной. Пытаюсь быть как все, но ведь забыть невозможно, что я – царица, а они – нет. Это правда. Это так. Царица я, без царства.

Эрик, мне часто снится, что я летаю. И такие внизу пейзажи красивые, поля холмистые, леса, города старинные. Но чем выше, чем ближе к небу, тем лучше на душе становится. Пойдем на причал, Эрик?

Закутанные люди удят рыбу. Над морем летают птицы пеликаны. Рядом старушка в инвалидном кресле греется, и молодые парни курят.

Посмотри, Эрик, какой отсюда красивый вид. Город весь как нереальный. Весь золотистый.

Эрик, ты о чем в детстве мечтал? Я об отце мечтала. Я же не знала, кто мой отец. Мать не говорила. Сначала я и вправду верила, что, может быть, я совсем без отца родилась. Что меня аист принес или фея подкинула. Потом, когда разобралась, откуда дети берутся, поняла, что должен был быть отец. Может быть, он был очень важное лицо? Или знаменитое? Видела по телевизору хронику, думала, может, космонавт Гагарин. Потом узнала, что Гагарин погиб за несколько лет до того, как я родилась. Тогда я на актеров переключилась. К нам тогда в Приморское актеры иногда в дом отдыха приезжали, даже летний фестиваль несколько раз устраивали. Думала, может, тот, который д’Артаньяна играл в «Трех мушкетерах». Или сыщик из «Место встречи изменить нельзя». И часто представляла себе, как приезжает он обратно в Приморское, стучится к нам в дверь и объявляет маме: все, развелся с женой, к тебе переезжаю, я тебя люблю! А мама ему: смотри, какая Света большая! И он тогда мной восхищается и говорит: а я и не знал, что она такая красавица. Потом мы все идем на набережную гулять, и он мне бусы из ракушек покупает и свистульку – у нас свистульки были из пластмассы с водой внутри, чтобы, когда в нее дуешь, вода булькала и трели, как у соловья, получались – а еще брелок со знаком Зодиака. А народ на набережной на отца моего оглядывается, потому что он известный актер, и автографы у него просит. Ночью мы все втроем идем купаться и уплываем по лунной дорожке, которая в моих мечтах никогда от нас не отдалялась, – а в действительности получалось плыть, только пытаясь приблизиться к лунной дорожке, она всегда чуть впереди оказывалась.

А иногда, Эрик, я по-другому представляла. Как будто нам приходит телеграмма: «Смертельно болен. Приезжай». И мы с мамой едем в Москву – мне почему-то всегда казалось, что он москвич был, – и видим его на больничной койке. Он бледен, он с трудом может открыть глаза, но берет мою руку в свою и тихо произносит: «Я тебя всегда любил». А потом умирает.

Твой отец с вами жил, Эрик? Вы все вместе в Америку уехали? Когда мы в Приморском жили и я еще совсем маленькая была, мы с Ба пошли на прибой смотреть, и я у Ба спросила: Ба, а что по ту сторону? Она сказала: Турция. Ну, я в море зашла и в Турцию поплыла. А Ба мне: ты куда, куда. За ногу меня поймала и обратно к берегу подтащила. Ну, я думать стала: почему ей так не хочется, чтобы я до Турции доплыла. Может, отец мой турок был. И на турецком судне когда-то в Приморское заходил. И случилась между ним и мамой сумасшедшая любовь, но только ему быстро уезжать надо было, и он ничего про мое существование не знает. И там, в Турции, он, наверное, на другой женщине женился, и, возможно, у меня турецкие братья и сестры есть.

Тебе кажется, смешно? Мне теперь тоже смешно вспоминать. Потом, знаешь, все забылось, и турок, и д’Артаньян. Осталась только собственная жизнь. Давай посидим, Эрик?

Они садятся на парапет, смотрят на воду, на небо.

Смотри, Света, пеликаны полетели. Правда, странные птицы? Доисторические, на птеродактилей похожи. Им тридцать миллионов лет.

А знаешь, Эрик, средневековые люди считали, что пеликан – он как Христос. Молитва есть: чистый пеликан, Исусе Господи, грязного меня очисти кровию. Кровию Твоей, чья капля каждая – весь-весь наш мир очистить может от греха. Такие вот стишки. Почти как у тебя. Скажи, Эрик, а тебе никогда не кажется, – когда ты вот так на прибой смотришь, – что это все очень злое?

Что злое?

Вся эта огромная вода, весь океан. И небо над ним, и песок на пляже. Зло без души, без жизни. Страшная материя. С ровным гулом на нас набегает и с ровным гулом откатывает.

Ну, неодушевленная природа, она, конечно, не добрая. Но и не злая же. Просто природа: вода, песок. Нашу этику нельзя к природе приложить. Все в природе ест друг друга и только так выживает. Но если бы не ели – то не было бы и жизни. Ничего не было бы, ни птиц, ни зверей, ни насекомых, ни трав. Разве это было бы хорошо? Ты со мной несогласна? Какая у тебя мама хорошая, Света. Спасибо, что вы меня пригласили. Я обычно никакие праздники не отмечаю, так как-то, даже не помню о них. А тут целый торжественный стол. Очень вкусный. Если твое предложение еще в силе, я бы к вам с удовольствием переехал, можно? Знаешь, это очень вовремя. А то в квартире, где я сейчас живу, мне что-то невмоготу, Вики и ее приятель, ну, ты сама понимаешь, а мне на все это смотреть… Но я им, конечно, счастья желаю. И все же там находиться не хочется. Когда можно переехать? Можно завтра? Я буду очень хорошим жильцом, очень тихим. Ты ведь знаешь, я какой: утром на работу ухожу, вечером поздно возвращаюсь. А когда не на работе, только сижу и стишата кропаю. За прошлую неделю хороший урожай, Света! Целых четыре штуки. Я тебе почитаю, если не возражаешь. У меня с собой черновик. Знаешь, Света, я вообще-то очень рад советам. Если у тебя есть предложения, как стишки улучшить, ты мне говори. Я на критику не обижаюсь, наоборот, приветствую.

Света смотрит на его профиль. Какой ровный у него загар. Шрам около рта, с детства, наверное. От ресниц на щеки падает тень. Эрик поворачивается к ней и улыбается. Какого цвета у него глаза. Рядом с океаном они кажутся зелеными. А в зоопарке она подумала – карие. Хочет он ее поцеловать или нет? Его губы открываются. Он что-то говорит опять.

…Что? В туалет? Да, вон, смотри, кабинка. Я тебя здесь подожду.

Он идет через пляж, увязая ногами в песке и сутулясь. Света вынимает зеркальце из сумки и глядит на свое отражение: они с Эриком погодки, но она выглядит старше. Какие у тебя мешки под глазами, любит говорить мама, какой взгляд потухший, занялась бы ты, что ли, физкультурой. Света вспоминает фразу из книжки: «слишком рано в ее жизни было уже слишком поздно».

Когда Эрик вернется, он будет читать ей стихи.

Про птицу кукабару, которая шляется по барам.

Про тукана-истукана, поедающего фрукт.

Про горе-гориллу и выскочку-выдру. Они вместе танцуют орангутанго. По пятницам.

* * *

«Лилька, шалава, думаешь, не знает никто, что это ты за девку твою стихи пишешь? Думаешь, дураки все, никогда про тебя ничего не знают? Мать твоя курва, мужа в гроб свела, мы-то видели, как она с начальником амуры крутила. Ты в мать свою пошла, уродина, под всех приезжих ложилась, от одного дочь нагуляла, думаешь, забыли все? Как ты чужого мужа увести пыталась? Соседи на вас жалуются, у вас не квартира, а проходной двор. А теперь тебе славы захотелось? У самой-то не получилось ничего, кому нужна твоя мазня, разве что на пляже пидарасам показывать! Руки в боки, понимаешь, мы такие гениальные, у меня чудо, а не ребенок! На телевидение пролезла, на радио, журналисты к ней ездили. Шалавой ты, Лилька, была, шалавой останешься, и не пыжься и не пытайся, никому ты здесь не нужна. Ни ты, ни мамаша твоя, ни выблядок. Ни один мужик тут, в Приморском, на тебя не взглянет, и дочке скажи, чтоб не выставлялась, а будет продолжать – мы ее по-своему научим, как поскромнее быть. Убирайся из нашего города, пока тебе все волосы не повыдрали, ведьма, и девку свою забери».

* * *

Света стоит в длинной очереди, рассматривает людей. Некоторые из них в национальной одежде, но большинство – в брюках и пиджаках. Женщины в костюмах и туфлях на высоких каблуках. Света пришла в пальто и босоножках, очень уж рано пришлось просыпаться, не было сил выбирать одежду. Ей холодно. Охранник смотрит на ее документы, просит пройти через металлоискатель, ей дают флажок, и она садится рядом с другими.

Человек со шрамом приветствует собравшихся. На экране показывают лица людей со всего мира. Показывают идущий корабль, статую Свободы, оживленные улицы, фабрики. Звучит гимн. Человек со шрамом говорит, что сейчас будет выступать президент. На экране появляется президент. Он улыбается. Он счастлив, что они становятся гражданами. Он говорит, что в эту страну каждый год, как новая кровь, вливаются десятки тысяч иммигрантов. Что ее построили храбрые, свободолюбивые люди из всех стран мира. Люди, которые бежали от тирании или от бедноты, в надежде на лучшую жизнь и на новые свершения. Люди, которым не нужны ни титулы, ни особые привилегии, которые согласны делить страну с другими, такими же, как они, прибывшими сюда в поисках счастья. Поиск счастья – вот что их объединяет. Поиск счастья, и храбрость, и упорный труд. Президент говорит, что все они должны принимать участие в демократии. Они должны голосовать, сидеть в суде присяжных, писать в газеты. Демократия, говорит президент, это дело каждого из нас. И да поможет нам Бог.

Все в зале встают и, положив руку на грудь, клянутся в верности флагу. Они клянутся флагу и республике, единому и неделимому народу под Богом, и тому, без чего народ жить не может: свободе и справедливости. Человек со шрамом поздравляет новых граждан и объясняет, как внести свои фамилии в списки избирателей. Новые граждане машут флажками. Некоторые утирают слезы, а мужчина в соседнем со Светой кресле улыбается. Теперь меня отсюда не выгонят, думает Света. Могут посадить в тюрьму, но не вышлют, могут посадить на электрический стул, но тогда меня здесь похоронят.

Ей дают сертификат, подтверждающий, что она стала гражданкой. Она расписывается и благодарит, а затем выходит на улицу. Мимо нее идут те, кто приехал сюда в поисках счастья.

* * *

Эрик, проходи, как я рада, что ты решил к нам переехать. Мама тоже рада, ее нет сейчас. У тебя что, один чемодан вещей только? Это все, что ты за жизнь нажил?

У меня в зоопарке в подсобке еще вещи есть. Но они мне только на работе нужны. Слушай, Света, от меня зверями не пахнет?

Если честно, пахнет немного, Эрик.

Надо же, я мылся, мылся, терся, терся, а запах все не выходит. Можно, я тут сейчас душ приму?

Конечно, Эрик, это же теперь и твоя ванная комната.

Света выходит на балкон. Крыши, пальмы, сосны, вдали верхушка горы. Небо ярко-синее, режет глаза. Эрик приближается, от него пахнет шампунем. Искусственно-лавандовый шампунь перекрывает запах зверей, который въелся ему в кожу. Эрик стоит слишком близко. От него идет тепло, как от печки. Света не знает, отойти в сторону или продолжать стоять рядом с ним. Он показывал ей мозоли на ладонях. У него руки рабочего.

А как ты начала писать стихи, Света, спрашивает он. Его руки опускаются на перила балкона рядом с ее руками.

Это я для мамы.

В подарок?

Да, в подарок. Она на пляже картины свои писала. У нее там ухажеров много было. Из Москвы приезжали, из Питера. Художники были, поэты, актеры. У нас же земля райская в Крыму. А мне тоже хотелось с ней погулять. Меня обычно бабушка уводила, на рынок там или в кино. Иногда мать меня с собой брала, и я слушала, о чем они разговаривали.

А я в детстве не любил взрослых разговоров. Всегда о каких-то скучных вещах. Куда поехать, что купить.

Нет, мамины кавалеры все пытались что-нибудь необычное придумать. Что говорили? Ну, например: «море бездонно и огромно, как душа человека… А небо по вечерам смотрит глазами звезд на море, потому что оно в море влюбилось. И на волнах в шторм прыгает стадо барашков, а кто их пастух? Тюлень, наверно!» Видишь, я так еще долго могу. Тебе кажется, ерунда, а маме нравилось. Ей хотелось, чтоб ей стихи читали, песни под гитару пели, истории рассказывали.

Эрик стоит так близко, что их руки касаются друг друга. Свете очень хочется закурить, но она боится убрать руку, боится пошевелиться. Если б она была посмелее, то положила бы свою руку на руку Эрика. Но и этого она боится. Ждет, что, может быть, он сам до нее дотронется. Но ведь и ему, наверно, страшно. Что же, они так и будут стоять рядом, он с запахом шампуня, она с мечтой о сигарете.

Мне всегда было так легко с теми, на кого мне было наплевать, думает Света. И так тяжело с теми, кто мне нравится. Почему? Наверно, я всегда боюсь, что они от меня отшатнутся. Эрик такой хороший, такой добрый, со своими зверями, такой простодушный, со своими стишками, и все же я боюсь. А как я могу не бояться? Ведь мир меня предал, когда мне было всего тринадцать. Дядя Жора предал, дядя Петя предал, концертные залы и телевидение, стадионы и газеты, все меня предали, когда я была еще ребенком. И Эрик, наверное, предаст меня, ведь всегда находится кто-нибудь лучше меня, кто-нибудь попроще и поулыбчивее, какая-нибудь круглолицая девушка совсем без прошлого, какая-нибудь чадолюбивая женщина с вагоном нежности наготове.

Эрик вдруг дотрагивается до ее плеча и говорит: Света, я забыл совсем, я вино принес, чтобы отпраздновать новоселье, хочешь выпить? Да, говорит она, штопор в ящике рядом с краном, а бокалы в шкафу.

Сейчас принесу, отвечает Эрик, уходит на кухню, возится с бутылкой, а где Лилия Степановна, кричит он оттуда. Она в парк ушла рисовать, говорит Света, у нее там на самом деле дружки, бомжи местные, они в кустах тайком виски пьют, я давно поняла, от нее разит, когда она домой приходит. Как жалко, что Лилии Степановны нет, говорит Эрик, ей бы понравилось вино, но мы с тобой всю бутылку не выпьем, ей еще останется. Да, говорит Света, это когда она вернется и бутылку увидит, тогда уже точно ничего не останется. А почему это, Эрик, по-английски «дух» и «алкоголь» одинаковым словом «спирит» называются?

Наверное, потому, что алкоголь веселит дух, отвечает Эрик и выходит на балкон с двумя бокалами.

Это точно, веселит. С новосельем! Чин-чин. За наше общее здоровье. Эрик, у тебя бывает так, чтобы твоя душа на время как бы тело покидала?

Нет, Света, не бывает. Разве что пока сплю? Не знаю. А у тебя бывало?

Эрик встает так близко к Свете, что они касаются друг друга плечами. Он улыбается так широко, что Света вдруг думает: да что это я, в самом деле. Он ко мне переселился, он со мной разговаривает, мы вино пьем, как я могу сомневаться? Я ему нравлюсь, это понятно. И мама моя ему нравится. Если со мной что случится, он маму не оставит. Если со мной что случится. То есть если я что-то сделаю.

Так у тебя бывало, чтобы душа покидала тело, Света? Ау! Она что, сейчас его покинула?

У меня бывало, да, говорит спохватившись Света (она вспоминает, что же хотела сделать, зачем хотела, чтобы Эрик к ним переселился, и холодеет). Эрик, можно твой бокал? Я пойду еще налью вина, если хочешь.

Он идет за ней на кухню, глядит, как она льет вино из бутылки. У нее дрожат руки.

Света, слушай, говорит Эрик, сегодня ко мне подошла одна женщина, лет тридцати на вид. Женщина говорит: моя дочь хочет выйти замуж в зоопарке. Она вас здесь раньше видела и хочет, чтобы вы их поженили. Вы не помните, как мы познакомились? Мы кофе пили, а вы к нам подошли с попугаем. Я опешил, думал отшутиться: когда Ариэль будет замуж выходить, говорю, я уже на пенсии буду. Нет, отвечает женщина, она через две недели хочет замуж выходить, потому что она скоро умрет от лейкемии. У нее последнее желание: замуж выйти. А за кого же, говорю, она замуж пойдет? За друга своего восьмилетнего, с которым в больнице познакомилась, отвечает дама. Я повторяю, как дурак: у нее, значит, последнее желание – замуж выйти? Да, говорит дама, дочка моя больше всего жалеет, что никогда у нее свадьбы не будет. Пока в больнице лежала, нянечка там журналы «Невеста» и «Современная свадьба» читала, а девочке давала листать. Она у нас читать любит. Дома-то она все больше детские книги читала, «Винни Пуха» и «Паутину Шарлотты». А в больнице глянцевые журналы смотрела. Мама, говорит, неужели я умру, и у меня никогда такой красивой свадьбы не будет? Мы с мужем в слезы. Доченька, говорю, мы тебе свадьбу устроим, когда из больницы выйдешь, хочешь, за друга твоего Ала выйти? Она обрадовалась, мы с родителями друга ее поговорили, он согласен. Можете нам помочь? Мы были бы очень благодарны. Я отвечаю, что, конечно, переговорю с руководством, наверное, получится, вообще-то зоопарк проводит свадьбы после часов, открытых для посещения. Я спрошу, сколько это стоит. Спросите, спросите, говорит дама, мы надеемся, что зоопарк пойдет навстречу желаниям умирающего ребенка. Да, я уверен, отвечаю, и тут мы прощаемся. Что скажешь, Света? Ты могла бы себе представить, что, умирая, ребенок хочет – замуж выйти?

* * *

Если бы только Света умерла лет в десять или в одиннадцать, на вершине славы! Самое странное, что тогда уже понимала: что если не умереть ребенком, то потом все только хуже будет. Слишком уж было хорошо. Так, что лучше и быть не может. Иногда на гастролях ей вдруг приходило в голову, когда оставалась одна: а что если взять и выброситься из окна гостиницы? Не потому, что устала жить, а просто так. Представляла, как будут писать о ней: Света Лукина, поэтический Моцарт, навсегда останется гениальным ребенком. Кто знает, до каких высот дошло бы ее дарование, если бы она дожила до тридцати. А вдруг не дойдет ни до каких высот (тогда, у окна, подумалось).

Десятилетняя, с завитой челкой, размышляла: если сейчас выбросится из окна, станет легендой. Если не выбросится, не станет.

Если бы она умерла тогда, лет в десять или в одиннадцать, ее похоронили бы в подвенечном наряде. Кажется, так девочек хоронят по народному обычаю. А может, в ее советском детстве такого обычая не было. Похоронили бы в пионерской форме.

* * *

Невеста стоит в синеве предзакатных волн, на горизонте – розоватый силуэт гор. На голове у невесты венок из полевых цветов, тонкая рука небрежно роняет букет в океан. Морская пена лижет подол белого платья.

Невеста сидит в старинном кресле, кресло стоит посреди леса, за невестой – березы и сосны, под ногами у невесты листья и трава, спинку кресла увивает жимолость. Она сидит здесь уже давно, она – фея леса. Ей столько же лет, сколько этим березам, или, может быть, даже больше, двести, триста лет. Но она вечно молода, вечно прекрасна. Она – дух природы и потому не может умереть.

К невесте приходят подруги, такие же феи, все в белом, с длинными волосами. В лесу темнеет, подруги включают люстру, свисающую с небес, зажигают свечи на деревянном столе под деревом. У всех у них на лбах диадемы – символы их тайной власти над временами года. Одна из них надела фиолетовый пояс. Она фея ночи. На столе торт с розочками из крема, лиловое печенье, темно-коричневый шоколад. Но феи пока не прикасаются к еде; они ждут заблудившихся в этом лесу, чтобы пригласить их на праздник.

Невеста у себя дома. Белая комната завалена лепестками хризантем.

Невеста у себя дома. Галерея с высокими окнами поросла плющом изнутри. Дворец превращается в сад, как в сказке о Спящей красавице. Но невеста не спит. На ее пальце – аметист, на шее – ожерелье из прозрачных камней. Ее губы полураскрыты.

Невеста у себя дома. Стены кабинета покрыты панелями из темного дерева. Портрет прабабки в тяжелой раме. Желтый свет лампы отражается в зеркале. Кресла так глубоки, что хочется в них забиться. Ковер так мягок, что хочется лечь на него. Невеста стоит под хрустальной люстрой, атласное платье обволакивает ее, серьги покачиваются в ушах, браслет оттягивает руку. Невеста смотрит прямо перед собой: как говорится, она готова шагнуть в будущее.

Невеста в гостиной. Она скоро оставит этот дом, с фотографиями городов, где она когда-то побывала, на стене, оставит коляску с игрушками, в которые давно уже не играет, диван, на котором любила шептаться с подружками. Ее взгляд устремлен внутрь себя: можно предположить, что она прощается с прошлым.

Невеста перед зеркалом. Мы видим ее загорелую спину, волосы, собранные в пучок, жемчужную заколку. Мы видим отражение ее лица, ее декольте, обрамленное кружевами платья. Она держит букет с белыми и розовыми гвоздиками. На пальце мерцает бриллиант. Невеста смотрит на себя саму, и в ее глазах нет узнавания. Кто она, эта тонкая девушка, затянутая в свадебное платье, куда пропадет это отражение через несколько часов? Куда исчезнет эта девушка? Она уже никогда не будет такой красивой, она уже никогда больше не будет невестой.

Девушка спускается в сад. Шлейф белого платья падает со ступеньки на ступеньку. Она идет мимо прямоугольных клумб, мимо ровно подстриженных кустов, мимо фонтана. В беседке ее ждет жених. На нем строгий костюм, белая бабочка. Он очень молод. Жених берет ее за руку, наклоняется и что-то шепчет ей. Никто не догадается по выражению лица невесты, что же он прошептал. Может быть, он сказал: как ты прекрасна сегодня. Может быть, он поклялся любить ее вечно. Возможно, он восхитился ее платьем. Или он прошептал: все это не на самом деле, мы только статисты, нас одели и причесали и поставили сюда, чтобы мы казались влюбленными. Мы не знаем друг друга, мы только манекены, улыбнись для камеры, я сожму твою руку, потому что мне так велели.

В пиршественном зале горят свечи. Стены обиты желтым атласом. На круглых столах – белые скатерти. У столов – белые стулья. На фарфоровых тарелках – монограммы жениха и невесты. Свет преломляется в бокалах, отполированное серебро сверкает, столы уставлены пурпурными и желтыми розами, гостей еще нет, зал в ожидании.

Мама начинает плакать.

Ариэль поднимает глаза. Мама плачет у ее постели, потому что Ариэль листает журнал. Наверное, она думает: «Бедная Ариэль! У нее никогда не будет этого праздника». Маму жалко. Мама пеняет себе: «Это я недоглядела, как же я буду без дочери».

Ради мамы Ариэль делала вид, будто не знала, что умрет. А теперь вот мама расстраивается, потому что Ариэль смотрит на картинки. Ребенок смотрит в окно, на синее небо, на белое облако. Иногда перед окном выпархивают колибри, повисают в воздухе и быстро исчезают. Надо сделать так, чтобы мама не плакала. Что бы такое придумать…

Мам, мам, такие красивые невесты. Мне бы тоже хотелось. Как ты думаешь, мам, можно я за Ала из соседней палаты выйду? Мы с ним всегда вместе рисуем. Он мне сказал, что скоро выписывается. Я по нему буду скучать, и он по мне тоже. Мы поговорили: как было бы здорово, если бы мы поженились. Вот сейчас прямо поженились бы. Через неделю или через две. Как ты думаешь, мам, дети могут жениться? Им это разрешается? Или надо ждать, пока вырастешь?

* * *

Здравствуй, Света, спасибо, что согласилась участвовать в нашей передаче! Хотя Свете Лукиной только одиннадцать лет, ее поэзию уже читает вся страна. Даже за рубежом многие люди знают и любят Светины стихи. Вместе со Светой у нас в студии ее мама, Лилия Степановна. Спасибо, Света, спасибо, Лилия Степановна, что согласились прийти. Света, что тебе прежде всего хотелось бы сказать нашим радиослушателям?

Мне хотелось бы поприветствовать всех, кто сейчас нас слушает. Я хочу поблагодарить их за то, что они любят поэзию. А сказать мне хотелось бы вот что. Самое главное, я считаю, это чтобы все люди были добры друг к другу, чтобы люди перестали убивать друг друга. Иначе наша планета – а она ведь очень маленькая, правда? – просто взорвется от нашей злобы и глупости.

Как ты хорошо сказала, Света. Ты думаешь, это даже важнее, чем поэзия?

Да, важнее. Но я очень благодарна моим читателям, что они поверили в меня, поверили в мои стихи, поверили, что я могу стать человеком. Потому что мы все к этому должны стремиться: стать настоящими людьми. Как Пушкин был настоящим человеком, как Маяковский им стал.

Света, ты говоришь совсем как большая! А скажи, ты в куклы любишь играть?

Конечно, люблю. Я серьезно работаю, я пишу стихи, но я знаю, что я все еще ребенок. Играю в куклы, хожу гулять, мама мне читает сказки.

Скажи, Света, а какая сказка у тебя самая любимая?

Самая любимая… Не знаю…

Ну, какую сказку ты любишь, чтобы тебе мама перечитывала?

Мама… Ой, ну я не знаю… Мама?

Светочка, помнишь, тебе «Снежная королева» очень нравилась? И мультфильм о ней ты тоже много раз смотрела? Светочка у нас любит сказки Андерсена. Но я ей и русские сказки тоже читать даю. На прошлой неделе Света «Левшу» начала.

Да, «Левша» мне очень нравится! Этот Левша был настоящий умелец, таких других во всем мире не сыскать было. Он блоху подковал.

Скажи, Света, а друзей у тебя много в школе?

Знаете, друзья – они и есть друзья. Я их не делю на школьных друзей, друзей по двору и взрослых друзей. Есть прекрасные люди всех возрастов, и я их очень люблю и уважаю. Мои учителя, мои одноклассники, мама с бабушкой. Дядя Жора и дядя Коля – писатели. Они меня первыми заметили. Они дали мне, можно сказать, путевку в творчество. Без них я бы никогда не стала настоящим поэтом.

Света, а каких поэтов ты любишь?

Я люблю всех поэтов, которых мне мама читала. Пушкина, Заболоцкого, Маяковского, Пастернака, дядю Жору Левченко, Ахмадулину. Даже не могу одного назвать. Они все вместе составляют наше богатство.

А какой у тебя, Света, любимый цветок?

Цветок?.. Не знаю…

А какой у тебя цвет любимый?

Черный.

Черный? Да что ты? А почему?

Не знаю.

Какие мысли у тебя вызывает черный цвет?

Я вам не скажу. Про это нельзя спрашивать. Это личное.

Но ты знаешь, Света, чтобы узнать человека, как раз такие вопросы и задают. Я тебя потому и спрашиваю, что мне хочется узнать: кто же ты, Света?

Кто она. Ей не сказали.

* * *

Сиделку вроде нашли, но теперь Валентина отказывается мыться. Георгий Иванович пробует уговорить ее, потом произносит в сердцах: от тебя пахнет. Она не отвечает. Сидит на кухне, смотрит в окно. За окном дождь. Георгий Иванович включает настольную лампу. Видишь, как сразу уютно стало, говорит он. Она кивает. Георгий Иванович ждет немного, потом берет ее за руку и говорит: пошли со мной.

Она идет с ним в ванную комнату. Он спрашивает: можно, я расстегну на тебе халат? Она улыбается уголками губ. Он аккуратно снимает с нее халат, складывает на тумбочке и говорит: Валя, давай в ванну залезем? А? Смотри. Перекидываем одну ногу через край. Осторожнее. Ступаем на резиновый коврик. Теперь другую. Прекрасно. Садимся на скамеечку. Вот какая у нас скамеечка в ванне, чтобы удобнее было. И поручни. За поручни можно держаться. Включаем воду. Вот так. Не горячо, Валентина, нет? Приятно? Можно, я тебе волосы тоже намочу? А теперь немножко шампуня. Закрой глаза, пожалуйста. Сейчас мы его смоем. Намылиться тоже хотим, правда?

Мочалкой он трет ей шею. Она запрокидывает голову, кокетливо, как в молодости. Раньше он часто видел, как она, стоя перед зеркалом, похлопывала себя тыльной стороной ладони по шее, втирала крем и недовольно вздыхала, когда замечала возрастные изменения. Даже теперь кожа на ее шее все еще не совсем обвисла. Он трет плечи, полные, как в молодости, но с коричневыми пятнами, которые начали появляться когда-то, к Валиному ужасу и отчаянию, у нее на руках и постепенно расползлись по всему телу, несмотря на отбеливатели, которыми она пыталась их свести.

Ее грудь он давно перестал узнавать. Он любил ее грудь, ее пышность и упругость – но однажды грудь превратилась в две увядшие, печальные груши, которых Валентина стыдилась и прятала в дорогой бюстгальтер. Чуть ниже груди была точечка, на которую Валя показала когда-то и спросила его: знаешь, что это такое? Родинка, сказал он. Нет, не родинка. Я бы тебе сказала, но боюсь, тебе станет противно. Нет, не станет, скажи. Это третий сосок. Третий сосок? Ну да, когда мы зародыши, еще в животе у матери, у нас много сосков, как у сучек. А потом они исчезают. Но у меня вот один остался. Я монстр. Из него может идти молоко? Нет, не может, глупый, это же просто точечка. Он тогда наклонился и поцеловал этот третий сосок. Валя была с рождения отмечена особым знаком, она действительно монстр: красавица и чудовище в одном лице.

Толстый живот, дряблая кожа. Как они с Валей любили когда-то вместе принимать душ, ходить в баню, плавать в реке, загорать голыми в саду, целовать друг другу подошвы ног, мочки ушей, покусывать губы. И ведь только недавно занимались любовью – но в темноте, без света, не отдавая себе отчета в том, как изменились их тела! А при свете он не смог бы. Ну никак не смог бы, хоть распни его. Он вытирает ее плечи махровым полотенцем. Наклонившись, состригает ногти с пальцев ее ног. Давай за поручни возьмемся, давай встанем. Одной ногой перешагиваем через край. Вот, хорошо. Теперь другой ногой. Здесь твои тапочки, Валя. И халат. Хорошо? Пойдем в спальню, да?

Валентина хочет лечь. Он закутывает ее одеялом. Выпростав руку, она делает ему знак, как королева: мол, ты свободен.

Он не сможет каждый раз быть рядом, когда ей надо принять ванну. Все-таки надо, чтобы она сама мылась. Или чтобы сиделка ей помогала. Ему это не под силу, он поэт, а не служанка. Не просто поэт – всемирно известный поэт, лауреат множества премий. На старости лет он заслужил, чтобы кто-то другой помогал инвалидам мыться.

Георгий Иванович выходит на крыльцо, пробует закурить. Щелкает зажигалкой раз, два, три. Осечки. Пустая, верно. Бросает зажигалку об забор и чертыхается. Если бы силы остались – проломил бы дыру в заборе. Хлопнул бы дверью так, что она сорвалась бы с петель.

Уже начинает темнеть. Рано темнеть стало, и слякоть вокруг, плохое время года, плохое время жизни. Раньше надел бы сапоги, пошел бы в лес гулять с фонариком, слушал бы ночную жизнь. А сейчас что? На кухню пойти, чай поставить. Вот и вся жизнь: кухня, чай, одеяло.

На кухне он не задернул штору, он любил, чтобы его видели, хотя здесь, в поселке, прохожие редко появлялись на дорожках (если кто-то проходил бы в тот вечер мимо его дома, то, может быть, узнал бы профиль знаменитого поэта, освещенный электрической лампочкой. Но если прохожий был бы молодым, то увидел бы только старика у плиты, с красной чашкой в руках – и, пожав плечами, пошел бы дальше).

Георгий Иванович поставил чашку на стол, подошел к видеомагнитофону и порылся в видеокассетах. На всех лентах был запечатлен Георгий Иванович, в разных возрастах и разных ипостасях. Сейчас ему захотелось посмотреть итальянский фильм о Христе, единственный фильм в коллекции без Георгия Ивановича, хотя Георгий Иванович должен был там появиться. Не просто появиться – режиссер хотел снять его в роли Христа. Русский поэт, молодой, отважный, бунтарь – он стал бы лучшим Христом во всей истории мирового кино. Гады из министерства не выпустили его в Италию сниматься. Сказали, буржуазный режиссер. А какой он, к чертям, буржуазный, когда он был член коммунистической партии?

А роль была его, действительно его, Георгия Ивановича роль. Чем старше он становится, тем больше понимает: Христос – это он, Георгий Иванович Левченко.

Это я этот младенец, мне дары приносят. Ну и лица, ну и цари, беззубые, в тюрбанах, все несут мне дары. А Иосиф ко мне руки протягивает, а я к нему бегу. Вот я уже взрослый.

На экране чужое лицо, лицо испанского студента, который вместо него снялся. Красивый парень, но статичный какой-то, мимики не хватает. Жара недостает. На лицо студента наплывает лицо Георгия Ивановича – каким был сорок лет назад. Вот это настоящий Иисус.

Сердце мое кровоточит с рождения.

Изыди, Сатана. Я с чистым ликом твердо говорю ему: изыди. Он меня старше, он искушен в делах мира сего, но пасует перед моей твердостью. Я иду упругим шагом мимо пастухов и рыбаков и говорю им: покайтесь. Они следуют за мной, они мои ученики теперь. Родные и близкие подходят ко мне, я не остаюсь с ними. Я иду дальше.

Как я радуюсь, когда могу накормить народ! Как улыбаюсь, когда ко мне подходят дети с цветами! Как гневно переворачиваю столы торговцев.

Черно-белый, строгий я. У меня глаза лани и тигра. И брови Вседержителя.

Мое одиночество. Один я иду по воде, один стою у стены крепости, молния освещает мое лицо, по щеке бежит слеза, ветер треплет мою одежду, меня уводят. Я бросаю прощальный взгляд на город и говорю: все здесь будет разрушено. Женщина умащивает мне волосы маслом, и на мгновение я спокоен и счастлив.

Римляне приходят, чтобы арестовать меня. Я предан. Петр отрекается от меня. Иуда надевает петлю на шею, виснет и раскачивается – жалкий труп. Солдатня бьет меня. Плебеи смеются надо мной. Мать падает в обморок.

Меня распинают. Глядите на мою страсть. Я умер за ваши грехи.

Георгий Иванович утирает слезы.

Я был пронзен любовью стадионов, распят женщинами, которые бросались мне под ноги. Критики закидывали грязью, читатели кричали браво. Я был самый высокий, самый широкоплечий. Стоило мне войти в комнату, никого больше не существовало там: я заполнял собой все.

Георгий – первый поэт, лидер нового поколения, звезда оттепели, говорили друзья.

Вульгарная бездарность, полон собой, необразован и неотесан, говорили враги. Сам не знает, почему так популярен, но от своей известности сходит с ума.

Какой удалой этот Джорджи, как он кидает рюмки через плечо, как заводит песню, настоящий русский парень, не то что мы, тихая мелюзга, говорили иностранцы. Их жены прибавляли: русский мужик, страстный, как нам хотелось бы такого в постель, Джорджи, это сухое лицо, этот прямой нос, рот, прорубленный топором, прямые волосы без затей, широкие плечи, громовой голос, раскатистый хохот, а побежали ловить попутку, а давай дернем отсюда к чертовой матери.

Воображает себя трибуном, мессией, а сам продался Западу, проститутка болтливая (говорили патриоты). Совковый поэт, дутый талант, давно продался власти, он же не просто так за границу ездит, он специальные задания выполняет, а вы что думали (говорили эмигранты). Георгий, мы за тебя горой, обещали друзья в России. Хорхе, мы с тобой всегда, и но пасаран, амиго, уверяли друзья на Кубе. Джорджо, ты будешь Христом, говорил режиссер. Говно твои стихи, говно, говно, говно, иной писака нашептывал по пьяни (ему же тоже хотелось прославиться, но не получалось), и приходилось бить ему морду, без особого гнева, без гордости, но бить приходилось, и нос ломать, а что еще делать прикажете с такими вот говнюками.

Георгий Иванович выключает видеомагнитофон, встает в полный рост, смотрится в зеркало. В полутьме лицо его кажется помолодевшим. Он и сейчас соберет стадион, если захочет читать. Аплодисменты, цветы, воздушные поцелуи, крики поклонниц, просьбы подписать книжку. Потому и за океан зовут с выступлениями. А кого еще зовут, из наших-то кто ж еще сможет собрать там целый зал народа?

В спальне поскрипывают половицы. Топ-топ. И опять: топ-топ. Скрипит дверца. Неужели Валентина еще не спит. Что она там делает. Шкаф, что ли, открывает. Надо пойти посмотреть, все ли в порядке.

Валя, Валя, что ты делаешь, с ума сошла?

Валентина вытащила из-под кровати чемодан и раскрыла его на полу. В чемодане уже лежит горка ее одежды. Шкаф разинул обе створки. Валентина сметает с полок блузки, свитера, срывает платья с вешалок и кидает в чемодан. Туда же она бросила тапочки и одну гантелю Георгия Ивановича.

Валя, что ты делаешь?

Она не отвечает, продолжает бросать вещи в чемодан.

Валя, остановись.

Он обнимает ее за плечи. Она вырывается. Смотрит исподлобья:

Я еду домой.

Куда, Валя? Твой дом здесь.

Домой еду.

И снова кидает вещи.

Он садится на кровать. В кармане – ключ от входной двери. Она никуда не уйдет. Пособирается, пособирается и устанет. А как ее остановить? Ее не остановишь. Можно только сидеть и смотреть. Вот она пытается застегнуть чемодан, а он не застегивается. Сейчас замок сломается. Ну и пусть ломается, может, она угомонится тогда.

Помоги же мне, ну, Жора.

Валя, мы никуда не едем. Наш дом тут.

Нет-нет, я домой еду. Домой, домой, домой, домой, домой.

Валентина, перестань, пожалуйста. Ночь на дворе. Давай завтра этим займемся, давай будем собираться завтра, хорошо?

Домой, домой, домой, Жора, домой, нам пора домой, домой.

* * *

Эрик, садитесь, кофе готов. Как я рада вас обоих здесь видеть. А то просыпаешься: вы уже на работу ушли, а Света все спит да спит. Она так поздно домой приходит, что ей, конечно, выспаться надо. Света, доброе утро! Проходи за стол, я только что кофе сварила, видишь, Эрик здесь, у него сегодня выходной. Света мне рассказала, вы с ней на вечер Левченко идете? Он что, сюда приезжает? Здесь выступать будет? В университете? Вы знаете, Эрик, он Светочке очень помогал одно время. Он к нам в Приморское отдыхать приехал – творить, вернее (у нас обычно творили, место такое, знаете, что сразу на творчество вдохновляет). Приехал творить и пошел Свету послушать, когда она стихи в музее читала.

Да, Эрик, наша Ба его сразу узнала. Говорит, ты на него поглядывай, когда читать будешь. А он сидит, длинный такой, пополам сложился, чтобы сесть. До сих пор помню, как он подбородок на кулак положил и вперед наклонился, слушает, глаза у него закрыты, а я думаю, может, ему не нравится. А потом, когда я закончила, он вскочил и стал кричать: браво! Бис! Ребенок, вы спасете мир!

Мы со Светочкой ездили к нему в Москву записываться на телевидение. У него дома, знаете, подлинники Пикассо висели. И других известных художников.

У него вообще дома было все иностранное. Очень красивое. Торшеры такие, ковер персидский, по-моему. Из окна, помню, был вид на заснеженные ели. Знаешь, что он мне сказал? Что ходит по «хрустящим, как снег, женским сердцам».

Это он мне сказал, Света, ты просто рядом стояла. Светочка у нас тогда была очень серьезная девочка. Садилась за письменный стол и проводила часы в одиночестве. Работала, сочиняла. Мне даже в школу иногда приходилось утром звонить и извиняться, что Света не может прийти, она всю ночь работала, теперь спит. Дядя Жора Левченко о ней говорил, что она поэт, а не поэтесса. Потому что Ахматова тоже так о себе отзывалась. Вы знаете, Эрик, что Ахматова подошла к Левченко, когда ему двадцать лет было? Поцеловала его и говорит: вы будете великим поэтом. О вас заговорит весь мир.

Мам, это нам дядя Жора сам рассказывал, откуда ты знаешь, правда ли это? Он нам говорил, что дружил с Сальвадором Альенде и что за ним охотятся спецслужбы США. И что Кеннеди из-за него застрелили. Если бы это было правдой, как бы его сюда пустили? Он просто очень любит хвастаться.

Знаешь, Светочка, он любил, чтобы его любили. Вот послушайте, Эрик, мы с ним сидели на кухне, и вдруг он, знаете, заплакал. Хочу, говорит, чтобы меня любили, очень хочу. Я стала его утешать: всем нам хочется, чтобы нас любили. И других любить хотим (ведь все люди – добрые люди, хорошие, за что же их не любить). А совесть, говорил дядя Жора, совесть-то, она же против того, что делают эти самые добрые люди. Вот они танки ввели в Чехословакию, я им сказал: нельзя так. Меня тогда сразу печатать перестали. Но я стихи для людей же пишу. Если русский народ мои стихи не будет знать, зачем мне жить-то? И мне хочется закричать этому правительству: что же вы делаете-то, глупые люди? Зачем же вы сами себе все портите? Но не могу перенести, чтобы люди ко мне вдруг холодны стали, чтобы отвернулись. Ведь люблю я их так сильно, людей этих, и рабочих, и коммунистов, и страну, и историю, и все ошибки страны, ведь я же плоть от ее плоти, маленькое семечко, затерянное в снегах, и без страны этой, без людей ее я ничто, я не могу сам по себе быть. И тут он, знаете, Эрик, как бы одумался и плакать перестал, словно в нем смелости прибавилось.

Он мне говорил, что мои стихи помогут людям сберечь мир. А потом забыл про меня.

Да, знаете, Эрик, он вдруг раз – и забыл про Светочку! Вы ему об этом напомните, когда на вечер пойдете. Подойдите к нему после выступления и спросите: помнит ли он Свету Лукину? Я вам скажу по секрету, Эрик, это очень подло было. Светочка возвращается из турне по Соединенным Штатам, а в аэропорту ее ни один журналист не встречает. Она потом у телефона месяц ждала, чтобы позвонил кто-нибудь, чтобы интервью взяли. Шутка ли: турне по Соединенным Штатам! А никто так и не позвонил. И дядя Жора как в воду канул.

Я вообще тогда, Эрик, не могла себе представить, что можно вот так перестать звонить. Как будто он меня никогда не знал. И все тогда кончилось: выступления, стихи, все. Я с тех пор только плакала.

Знаете, Эрик, ведь в Приморское взрослые мужчины тогда приезжали, только чтобы с ней, с девятилетней, познакомиться! Они ее стихи наизусть знали. Хотели походить по тем дорожкам, по которым она в школу ходит.

Да, мне один сказал: все люди обычные, а ты ангел! Но я все же их боялась. Они какие-то нервные были, у них лица дергались. Один вдруг встал на колени и поцеловал асфальт. Я от него убежала.

Она всегда у нас необычная была. Когда я ее в коляске катала, одна женщина склонилась над ней и говорит: эта девочка будет петь со сцены. Я тогда только рассмеялась.

Конечно, ты смеялась, ты же долго не верила, что я вообще что-то могу. Знаешь, Эрик, мама моя тогда все больше о хахалях думала. Ей было немножечко не до ребенка.

Что ты такое говоришь? И что это вообще за выражения? Откуда ты таких слов понабралась? Это правда, Эрик, когда она родилась, мне только двадцать было. Я сама была еще девочка. Вот я вам карточку покажу, смотрите. Я совсем юная, а уже с ней на руках. Правда, она похожа на какого-то трагического младенца?

Это потому, что ты от меня убегала все время. Ба на руки дочку оставляла, а сама на пляж бегала. От тебя потом морем пахло и алкоголем. Я утром лежала как мертвая, боялась тебя разбудить. У тебя же после попоек всегда голова болела. Знаешь, Эрик, она меня один раз погулять взяла на набережную, когда я маленькая была. И когда я там описалась, она как заорет на весь поселок: ты мне жизнь загубила!

Да как ты можешь такое говорить, да еще при Эрике? Да кто вставал среди ночи, чтобы твои стихи записывать? Кто собрал их в тетрадку, кто показал их нужным людям? Кто тебя на выступления за руку водил? Это я ей все объясняла, Эрик, как держаться, как читать. Она все сутулилась, все руками как-то странно крутила, мне ей руки приходилось к бокам прижимать. А на кого потом все шишки сыпались? Столько гадостей про меня говорили, Эрик, вы не поверите. Что это я вместо нее стихи пишу, что всех обманываю, что ребенка своего эксплуатирую, и чего еще только не говорили! А ведь как я старалась, шила ей платья, завивала челку, звонила на радио, на телевидение. Замуж так и не вышла, всю жизнь на тебя положила.

Лучше бы вышла. Лучше бы ты своей жизнью занималась, а мою в покое оставила. Я ее как-нибудь сама прожила бы.

Да? А по-моему, тебе тогда очень нравилось быть знаменитостью. Ты нами командовала, как будто мы прислуга какая-то. Да, Эрик, она с нами очень плохо обращалась. Ба наша так и слегла из-за нее с инфарктом. А я все молча переносила, я все терпела. Ты ничего не понимаешь, Света. Ты не знаешь, что такое быть матерью-одиночкой, да еще в то время и в той стране. От отца твоего никогда никакой помощи не было.

Это потому, что ты ему вообще про меня не рассказала.

Он все знал, он все знал.

Ничего он не знал! И даже потом ты не хотела, чтобы мы встретились.

Мне просто обидно было, что он тринадцать лет ждал, чтобы о тебе вспомнить. А ты вся тут же загорелась к нему ехать. Тут же. Родные мать с бабкой тебе не милы стали. Отец, которого ты ни разу не видела, вдруг понадобился. Он в Питере жил, Эрик, так что, понимаете, сравнение не в нашу пользу: мы-то из поселка городского типа, в провинции, а отец в Питере. Хотя наша семья очень интеллигентная, отец мой войну прошел, журналистом был, мать в музее работала, я художница, но Свете нашей этого стало вдруг мало. Ей Питер подавай, а мать с бабкой пусть у себя в провинции подыхают.

Неправда, мама! Неправда все это. Знаешь, Эрик, что я маме один раз на открытке написала? Мы на уроке труда делали мамам открытки к Восьмому марта. Ну, Восьмое марта, Международный женский день? Мы из картона вырезали квадратики, раскрашивали их фломастерами и писали поздравления. «Мамочка, я клянусь тебе, я никого, кроме тебя, никогда не полюблю», – вот что я написала. Маме так понравилось, она эту самодельную открытку на этажерку поставила. Я иногда думаю: а что если это правда? Если это на всю жизнь, мама? Если я никогда никого, кроме тебя, не полюблю? Тебе же этого хочется, мама, правда, хочется, чтобы я больше никого не полюбила и так и прожила всю жизнь подле тебя, да? Вечная дочка такая. На которой можно свое разочарование вымещать.

* * *

«Света Лукина, ты, наверно, решила, я тебе от восторга пишу – а вот и не угадала! Ты думаешь, все тобой восхищаются. Должен тебя огорчить: не все. Я, например, ничего такого в твоих стихах не заметил. По-моему, ты только выпендриваешься. Как будто ты такая необычная персона: сидит она, мол, у разбитого окна и думает о жизни и смерти. Ты, конечно, всем добра желаешь, весь мир хочешь обнять, всех детей защитить… А вот я тебе не верю! По-моему, это все вранье. Ты, Света, – такая же, как все. Хочешь, чтобы о тебе по телевизору говорили и в школе хорошие оценки ставили. Вот и все, Света Лукина. Никакой ты не гений. Я не хуже тебя умею стихи писать, только у меня нет таких знакомых, как Георгий Левченко, чтобы меня продвигали. Твою книжку, Света Лукина, напечатали только потому, что он попросил и предисловие написал. Ты ему понравилась, вот и все. Не думай, будто ты какая-то особенная. Что твоими стихами про цветочки и разлуку кто-то будет зачитываться. Пройдет два года, и все про тебя забудут. И стихи ты больше писать не будешь. Потому что ты никогда не была поэтом, а только умела подстраиваться под взрослых и делать то, чего они захотят. У тебя своей головы нет, Света Лукина, ты только умеешь другим подражать и привирать, чтобы всем понравиться. Бросай писать стихи, выучись лучше чему-нибудь полезному. Искренне тебе советую, поверь. Так для всех лучше будет, и для тебя в первую очередь».

* * *

Они у Эрика в комнате, Эрик растянулся на полу, Света сидит, поджав под себя ноги.

Когда родители решили уезжать, они мне долго не говорили.

Рассказывай, Эрик, рассказывай. Я все хочу про тебя знать.

Знаешь, Свет, как они мне сказали?

Не знаю, Эрик. Поведай мне.

Сидим мы один раз на кухне, ужинаем. Папа начинает: когда школу окончишь, тебя могут в армию забрать, ты об этом задумывался? Я пожимаю плечами, мол, до этого еще далеко.

Когда-то было далеко, когда-то он был маленьким, в школьной форме, такой же, как у мальчишек в ее классе. После уроков он бегал по улицам родной Одессы, города, в котором она никогда не побывает, никто за ним не смотрел, он был обычный мальчик, не вундеркинд, не поэт и не скрипач, просто мальчик, просто бегал, играл в вышибалы за гаражами, второпях делал уроки, часто приносил домой двойки.

А мама ему вторит: мы очень обеспокоены твоим будущим, мы хотим, чтобы у тебя все было хорошо, мы решили уехать. Я спрашиваю: куда? Думал, в другой город. Они говорят: в Америку. У меня кусок застрял в горле.

Я знаю, так бывает: горло вдруг сжимает спазм и глотать невозможно. У меня так было, когда я поняла, что бог от меня отвернулся. Мне тогда тринадцать было. Мы с Ба прилетаем из Америки, а нас никто не встречает. Ни один журналист. Ты сам подумай, ну кто тогда в Америку ездил? Это же было большое событие. Ребенок ездил в Америку, читал стихи, все его слушали. А на родине вдруг – никого.

Мне так не хотелось уезжать, Света!

Эрик поворачивается набок, подпирает кулаком щеку, смотрит на нее лучистым взглядом.

Неужели ты никогда не врал, Эрик, неужели не воровал, не втирался в доверие, не льстил, не говорил того, что положено было говорить? Откуда такая лучистость, откуда эта улыбка в пол-лица?

У меня в Одессе было все родное. Улица – моя, лестница – моя, кровать – моя, окно – мое, лавочка во дворе – не моя, конечно, а все же родная, я там свое имя нацарапал.

Когда не бегал с друзьями наперегонки, ходил в шахматный клуб, мог проводить там часы, иногда играл со взрослыми, серьезными дядями в очках и в беретах, дяди ставили на шахматный стол пепельницы, затягивались сигаретой в размышлении о следующем ходе.

Я так и не знаю, Эрик, какая фигура как ходит. Знаю только, что пешка может пробраться в королевы. А королеву в пешки разжаловать могут? Или только сразу съесть, без остатка?

…Друзья – мои, набережная – моя, слова – мои, город – мой, я без него – не я. Куда же я поеду? А родители говорят: ты еще маленький, у тебя все впереди.

А меня тогда постригли под мальчишку, подростком была, в джинсах и кедах. Я в джинсах и кедах мировую славу оплакивала. Меня, плачущую, мать на поезд посадила и к отцу послала. Знаешь, Эрик, мать сказала, привезти отцу сухой полыни. Сразу же, когда придет меня встречать, вынуть из сумки щепоть сухой полыни, завязанной в носовом платке и дать понюхать, чтобы он вспомнил. А отец-то какой оказался, просто пугало.

…Сюда прилетели – я по улице хожу и ничего не понимаю, Света. В школу иду – ничего не понимаю.

Бедный, потерянный, маленький Эрик на американской улице, в пригороде с пронумерованными улицами, расчерченными по линейке. Эрик идет в школу, где у одноклассников слишком громкие голоса, слишком громкий смех, кепки повернуты задом наперед, шуточки, на которые он не может ответить.

Мама меня утром из постели силком выволакивала и в школу пинками выталкивала. Я там всех боялся. Они все были огромные. Спортсмены. Я не привык к спортсменам. Я раньше из спортсменов только с шахматистами был знаком.

…Вот, значит, подходит ко мне отец этот, худющий, очки с трещиной, одет в какие-то обноски. Заводит со мной разговор, я слышу: заика. Наказание, а не родственничек. Но я вижу, он старается. Чемодан у меня взял, на такси ехать предложил. Я говорю: лучше погуляем. И он радостно, знаешь, соглашается. Идем по проспекту, он истории рассказывает, хочет мне понравиться, понимаешь? А мне грустно так, я знаю, что его любить не буду. Ну что ты будешь делать, не буду любить его ни в какую. Не смогу себя заставить.

…Родители все друг друга заверяли, что им тут очень нравится. Как хорошо, говорили, что все тут новое, все работает. И что машина есть, которая сама посуду моет.

А Эрику было наплевать на новое и на «работающее». Он любил старые дома, запах рыбы из чужих окон, звук телевизора из соседской квартиры, любил мостовую и памятник, любил дом культуры с белыми колоннами из гипса – а здесь не было дома культуры с белыми колоннами из гипса. Но еще он любил зверей (я всегда любил читать истории про зверей, Света) – а звери тут были, целый зоопарк зверей, это его и спасло, стал ходить в кружок юных натуралистов (я бы иначе за наркотики принялся, чтобы хоть как-то забыть, где я нахожусь) – остался хорошим мальчиком, улыбчивым, без отчаяния в глазах, загорелым.

Знаешь, Эрик, отец мне говорит: хочешь мороженое? А я ему: ты что, думаешь, мне пять лет? Идем дальше. Выходим на площадь. Он говорит: здесь было восстание декабристов. Я его спрашиваю: ты был одним из них? Пошутила. А он не понял. Он на меня таращится и головой мотает: мол, нет, не был. Приколист. Невинный такой, где таких делают? Говорит: я тебя в Кунсткамеру свожу, на уродцев посмотреть. А мне-то все равно, сам понимаешь. Уроды, народы, породы – без разницы мне. Я же все уже потеряла к тому времени. Мне было ничего не интересно.

…Потом вдруг страшно стало, когда родители ссориться начали. Мама сидела, обхватив голову: зачем мы это сделали, зачем уехали, мы же тут никого не знаем. Папа сердился, уходил, я за ним бегал, чтобы его привести обратно. Я уже думать стал, что они здесь разведутся.

Ты до сих пор привязан к родителям, правда, Эрик? И все же ты живешь один, звонишь им раз в неделю, приходишь иногда с визитом, ты – сам по себе, они – сами по себе. Когда-нибудь ты женишься, купишь дом, у тебя будут дети, дети выучатся и вырастут, им будет любопытно прошлое их семьи, они поедут обратно в Одессу, ты будешь ворчать, но будешь рад за них, правда ведь, все так и будет, Эрик, это что, счастье, как ты считаешь? Эрик, разве это счастье?

…Мне их так жалко было, Света, я и забыл, что уезжать не хотел. Пытался их развеселить.

Веки Эрика закрываются, ресницы бросают длинные тени на щеки. Не засыпай еще, Эрик, говори со мной, разве ты не видишь, как мне хочется, чтобы ты со мной поговорил, чтобы ты не засыпал, а на меня смотрел, чтобы ты слушал.

Отец меня заводит во двор, глухой такой, мы по лестнице подымаемся… Ты слушаешь, Эрик? На двери, помню, куча звонков была. Я говорю: почему звонков столько. А он: потому что квартира коммунальная. Коридор темный-темный, до сих пор помню, как там пылью пахло и как у соседа все время радио орало. Вот она, бедность. Знаешь, Эрик, бедность за мной просто по пятам ходит. Там бедность, здесь бедность. Там бутылка кефира вместо обеда и вместо ужина. Здесь две работы, а денег едва хватает. Отец добрый был. Он, когда на работу уходил, всегда мне мелочь оставлял. Я в кафе ходила пить молочный коктейль.

И я тут полюбил молочный коктейль, Света. Мне Вики такое место показала… Там очень хорошо делают как раз молочный коктейль. Мы туда сходим с тобой…

Эрик засыпает на полу. Он лежит на ковре, раскинув руки, чуть приоткрыв рот, ресницы иногда вздрагивают, и становится видно узкую полоску глазного белка. Но он ничего не видит, кроме своих снов.

Света говорит: я тебе рассказывала историю моей первой любви, Эрик? Она случилась как раз в то лето, когда я к отцу ездила. Андрей был барменом в кафе-мороженом.

Я его полюбила, а он меня нет, говорит Света. А меня отец мой любил, а я его – нет. У нас было лето неразделенности. Я его так называю. Дурацкое название, конечно. Дурацкое было лето.

* * *

Лето.

Духота, влажный воздух, каменный город, бывшая имперская столица. Столько всего исторического, а зачем эта история Свете. Зачем ей эта красота, извивы чугунных решеток, рябь на реке, прямота каналов, картины в музеях, зачем ей это все нужно, когда ее жизнь кончилась в тринадцать лет, осталось только доживать и плакать, доживать и плакать, и вспоминать.

Когда отец уходит на работу, Света убегает в кафе. Пьет молочный коктейль и болтает ногами. Андрею девятнадцать, он так и не окончил школу, работает официантом. Я выступала на стадионе, говорит ему Света, мне все аплодировали, даже известные поэты. Меня возили в турне. Мои фотографии были в газете.

Света приходит на следующий день, и Андрей подливает ей коктейль бесплатно.

Вечером она остается, чтобы помочь Андрею убрать помещение. Он снимает очки, выключает свет и целует ее. Ей странно. Он берет ее за руку и ведет ее в подсобку, где на полу постелен матрас. Нет, в такие игры я не играю, говорит Света. Она вырывает руку и убегает.

Ночью она стоит у окна и прислушивается. Кто-то включил магнитофон, погонял один и тот же мотивчик много раз, потом выключил. Два пьяных голоса завели песню, но недопели. Загудел и пронесся поезд. Залаяла собака. Пусть мне степь наша крымская приснится, пусть мне море приснится со звездами, пусть ко мне новый стих придет, голос прозвенит волшебный.

Нет, не получается.

Раздался и смолк тонкий, надрывный крик. Это бездомный ребенок кричал, подумала Света, под мостами живут бродяги, у них никого нет. А может, цыгане. Ей захотелось взять Андрея за руку. Наверно, я его люблю. Вот как оно бывает, любишь – и не знаешь об этом. Как же это я вовремя не сообразила: надо было с ним тогда в подсобке остаться.

Днем она просит отца рассказать, как ее зачали. Как вы с мамой меня зачали, спрашивает подросток и заглядывает ему в глаза. Отец смущается, не знает, можно ли об этом говорить, ведь у него «никогда раньше не было детей». Наверное, так сейчас принято: откровенность прежде всего. Мы с Лилией ходили на спиритический сеанс, говорит он. Твоя Ба по ночам в музее устраивала сеансы, только для своих, когда луна была полная. Вы что, двигали блюдечко, спрашивает подросток. Отец улыбается, ему стыдно, да, блюдечко, нагретое на свече.

А чей вы дух вызывали. Дух Цветаевой, говорит отец. В ту ночь, когда мы тебя зачали, на спиритическом сеансе мы вызывали дух Цветаевой. Она когда-то гостила в доме художника. Твоя Ба про это больше знает. А что Цветаева вам сказала? Светочка, я не помню уже. Кажется, Лилия спросила: мой возлюбленный будет любить меня вечно? Мне хотелось, чтобы это было обо мне. Потом мы пошли гулять по пляжу, было тепло, и луна, помню, светила совершенно огромная. И я пригласил Лилию ко мне в гости. В палатку.

Отец готовит яичницу. Он спрашивает: хочешь с ветчиной или с помидорами? И добавляет: я плохо готовлю, но яичница – мое коронное блюдо. После завтрака он приносит ей альбом с фотографиями бабушки и дедушки, прадедов и прабабок. Он рассказывает историю семьи. Почти все они умерли в блокаду. Света не знает, что сказать на это. Она не узнает себя в этих лицах и ничего не чувствует. Если бы она любила отца, все было бы по-другому; но она любит не его.

На самом деле отец и Андрей были похожи. Оба худые, сутулые, в очках. Почему же она полюбила одного и не полюбила другого?

Она идет в кафе, садится на высокий стул, болтает ногами. Она заказывает молочный коктейль. Андрей дает ей коктейль и соломинку из пластмассы, но не говорит со Светой. Она пробует снова рассказывать о себе, но он почти не слушает. Она остается вечером, она помогает ему убираться, она надеется, что он снова поведет ее в подсобку.

Но когда они заканчивают уборку, он молча уходит домой. Она идет вместе с ним, до самого дома, она все время говорит с ним.

Он отвечает односложно, как будто ему все равно. Он самый жестокий человек в мире.

Света приходит в кафе каждый день. На ней короткая юбка и колготки в сеточку. Кофта съезжает с плеча. Света мажется губной помадой, завивает рыжие волосы, ну разве она не соблазнительна. Еще недавно ее любили тысячи людей, разве не может полюбить один? Ее замечают другие парни и спрашивают, сколько ей лет. Но она видит только Андрея. А Андрей смеется с другими девчонками. Не такими красивыми, как она, без помады, без колготок в сеточку, худыми и неизвестными девками, которые неизвестно зачем притащились в кафе-мороженое и отвлекают ее Андрея.

Почему ты не обращаешь на меня внимания?

Может быть, это только на несколько дней. Он просто хочет ее проучить за то, что тогда не осталась в подсобке. Это маленькое наказание, как шутка между возлюбленными. Скоро он перестанет дуться, скоро он снова пригласит ее остаться вечером, пригласит в подсобку.

Она сидит в кафе так долго, что Андрею приходится сказать ей: все, извините, мы закрываемся, прошу вас освободить помещение.

Света добывает номер его телефона (приходит в тот день, когда он не работает, и спрашивает у другого бармена: можно мне телефон Андрея? У меня для него кое-что есть. И подмигивает. И оттого, что она подмигивает, оттого, что появляется налет чего-то секретного, может быть, даже незаконного, другой бармен сразу соглашается дать номер телефона). По ночам, когда коммуналка спит, она пробирается в коридор и звонит Андрею. А когда тот сонным голосом произносит: «алле, кто это», она бросает трубку, как будто обжегшись.

Его адрес, номер его телефона кажутся ей магическим набором цифр и знаков.

Иногда она прячется у его подъезда, только чтобы увидеть, как он открывает дверь, или, застав момент, когда он выходит, пойти за ним по длинным и прямым улицам, куда бы он ни шел, ибо от его шагов преображается город, и вселенная преображается оттого, что существует Андрей.

* * *

Декабристы хотели устроить в России переворот, объясняет отец, многие из них жили за границей, видели революционную Францию. Другие служили в армии, прошли через другие страны и увидели, что там нет крепостного права. Они хотели, чтобы у России была Конституция. При перевороте нужно было убить императора. В знак того, что старое умирает, а новое рождается. Им не хотелось никого убивать, но они знали, без одной смерти никак не обойтись. Царь должен был умереть.

Умереть, вот что надо сделать. Она уже попробовала все: надевать блузку без рукавов, петь в кафе, курить сигарету. Не помогает. Умереть – это идея. Да, она уже потеряла все. Но она не могла потерять к тому же еще и Андрея: это уж слишком! Чаша переполнилась.

В этот день Света не пошла в кафе. Она ходила по квартире, слушала соседский телевизор, смотрела, как капает вода из крана на кухне. Пошла гулять. У стендов с расклеенными газетами толпились люди, пожирали глазами ровные строчки. Они говорили: перестройка, гласность, запрещенная литература, начали печатать, а вы читали то, а вы слышали это, Ясин, Рыбаков, Старовойтова, а что вы думаете по поводу Бродского, он заслуживает премии, а Чернобыль, а угон самолета… Света стояла рядом, пыталась слушать, пробовала читать. Буквы сливались в один сплошной ряд типографской краски.

Она вернулась в квартиру и заперлась в ванной с ножом. Смотрела, как теплой водой наполняется ванна. Завернув кран, наконец-то решилась, полоснула бритвой по запястьям и села в воду. Кровь текла очень медленно, но все же текла. Перед тем, как потерять сознание, она услышала, как сосед говорил отцу: ваша дочь там уже больше часа сидит, что за безобразие, эгоистка, другим тоже нужна ванная комната! Скоро выйдет, отвечал отец, оставьте девочку в покое, неужели не можете подождать?

Как это смешно, думал подросток, они спорят из-за ванной, когда я умираю.

В больнице ее спросили, отчего она резала вены. Ей было стыдно рассказать про Андрея. Отец плакал и говорил, что это ранняя слава ее довела, что переходный возраст, что у нее жестокая мать. Это правда? – спросил врач у подростка.

Нет, ответила Света, чтобы отделаться от расспросов, я слышала голоса, голоса меня заставили.

В отделении психосоматических расстройств она подружилась с Катей и Машей. Втроем прятались в туалете и курили из окна. Катя и Маша советовали ей забить иголки под кожу или еще как-нибудь изувечиться, если вдруг ее захотят перевезти в психушку («тогда тебя здесь оставят и от ран будут лечить»). Они завивали волосы на бигуди и красились. Катя была слегка умственно отсталая, и это даже радовало Свету. Ей хотелось заявить отцу, матери, дяде Жене: да вот, я, гениальная Света Лукина, дружу с дебилкой. Ближе мне людей у меня не оказалось.

А ведь и правда, до Кати и Маши у нее никогда не было подруг. Да и потом, тоже много лет подруг не было. Сложно подруг заводить, когда ты была всем известная и когда жизнь у тебя совсем другая была, чем у обывателей. Обыватели это чувствуют. Катя и Маша этого не понимали, они были шпана, отребье, ничего не знали ни про стихи, ни про знаменитостей. И было с ними легко, как никогда раньше ни с кем не было.

У тебя есть парень? – спрашивали Катя и Маша на прогулке. Они поднимали бычки с земли и раскуривали даже самые маленькие окурки, придерживая их у губ двумя спичками. Есть, отвечала Света, его зовут Андрей, он скоро придет меня навестить.

В холле висел платный телефон. Света сжимает монету в потной ладони, потом наконец решается, опускает ее в телефон, набирает номер. Гудок, гудок, гудок, гудок. Уже можно вешать трубку и доставать монету, никто не отвечает. Оп-ля, ответили, монета проваливается, сердце, не стучи так сильно. Алле, Андрей, это ты? Знаешь, где я сейчас? А вот в больнице. А вот после попытки самоубийства. Да, вот так. В какой больнице? Сейчас назову адрес. Придешь меня навестить?

Он вздыхает и говорит: хорошо, приду, Света.

Андрей приходит в джинсах и майке, с букетом цветов (наверное, купил у станции метро). Катя и Маша прибегают на него посмотреть: какой у тебя красивый парень, шепчут они. Но Света видит, как ему скучно. Он старается не смотреть по сторонам, он подавляет зевок. Я рад, что все хорошо закончилось, незачем такие глупости делать. Он улыбается через силу, кивает и похлопывает ее по плечу. Ему тоскливо, как будто пришел навестить старую бабку. Ему хочется уйти. Хорошо, Андрей, уходи. Я думаю, мы никогда больше не встретимся.

Зато за ним приходит журналист. Настоящий журналист. Из газеты. Такой вот проныра-журналист. Похож на тех, которые приходили к ней раньше. Только не очень к ней расположенный. Он хочет писать статью про бывшее юное дарование, которое не вынесло жестокости мира. И выяснить, насколько само дарование виновато в своем фиаско. С журналистом приходит фотограф. Света показывает ему шрамы на венах, но снимок не опубликуют.

Света, а ты не боишься, что твои дети тоже будут стихи писать? У меня не будет детей, говорит Света. Журналист кивает и что-то бормочет еле слышно, только для фотографа. Но Света по губам читает, что он сказал: эволюция в действии. Точно, эволюция, кричит она. Журналист и фотограф вздрагивают, им стыдно. Мамонты, неандертальцы, птица додо и Света Лукина, кричит Света Лукина. Теория Дарвина – именно это мне и нужно! Пусть в этом мире выживают сильнейшие. А нам, истеричкам, шизофреникам, дебилкам, – нам нужен мир иной, кричит Света и стучит кулаками в стену, слышите, нам нужен мир иной, и он существует, существует.

Ее выписывают, и она больше не ходит мимо кафе. Она просит отца купить ей билет обратно в Приморское. У нас с тобой ничего не получилось, говорит отец. Нет, отвечает Света, но надо было попробовать. Да, мы попробовали, говорит отец, но ничего не получилось. У меня никогда раньше не было детей, в смысле, я никогда с ними не общался, я не знал, как с ними надо. Это не твоя вина, отвечает подросток, просто у меня ничего нет, у меня все отняли. Даже то, что внутри, спрашивает отец. И внутри ничего нет, говорит подросток, все отняли, ничего больше не осталось.

Много лет спустя ей приснилось, что они с Андреем (во сне его звали по-другому) пришли к ней домой, что дома крутится пластинка, и они танцуют медленный танец, соприкасаясь лбами. И так им хорошо, спокойно, так приятно им танцевать друг с другом, как никогда не бывает.

* * *

Света, эй, Света, о чем замечталась? Иди, с тобой хочет босс поговорить.

Босс, он младше нее, но кажется старше, с лысиной и бородой, с татуировками и кольцами в носу, высокий, ставит бутылки в холодильник деловито, не смотрит на нее, значит, что-то плохое.

Вот что, Света, с вами было очень приятно работать, но, боюсь, со следующего месяца мы больше не будем нуждаться в ваших услугах.

Рубанул сплеча, но в глаза так и не смотрит, а какой ровный у него тон, какое безмятежное лицо, это просто бизнес, что поделаешь, такова жизнь.

Дело в том, что три бармена для такого маленького ресторана – это слишком много. Мы решили обойтись двумя. Мы не знали, кого отпустить. Мы и так думали, и этак. Но у двух других барменов все же больше опыта, и они дольше с нами работают.

Да, конечно, железная логика, другие-то дольше работают, другие работают с ветерком, у них работа спорится, в руках горит, пиво цедится, пена снимается, кружка полощется, любо-дорого смотреть. У нас нет к вам никаких претензий, кроме того, что вы уж очень мечтательная девушка.

Всем на потеху.

Вас все тут очень полюбили, и нам будет с вами жаль расставаться.

Как с клоуном.

Но, увы, мы теперь не можем себе позволить больше двух барменов.

Отпускает ее кивком головы, пожатием плеч, боится, наверно: только бы не устроила сцену, тут бар, а не цирк.

Ева глядит на нее полными слез глазами: ой, Света, уволили, да? Вот сволочи, это они сэкономить решили, чтобы только двоим платить, которые за троих работать будут. Я бы из солидарности с тобой уволилась, только у меня больше ничего нет в перспективе. Слушай, ну у тебя же еще одна работа есть, в кафе, так что, наверное, это не катастрофа, правда? А работать здесь все равно скучно и противно, ты уж точно лучшего заслуживаешь. Мне тебя здесь будет очень не хватать. Если тебе деньги нужны, я тебе с удовольствием в долг дам, на сколько хочешь.

Спасибо, Ева, спасибо, я уж как-нибудь, ничего, не трагедия.

Вот, у меня для тебя подарок есть, «Тайна», помнишь, я тебе про книжку рассказывала? Надо загадать, чего ты в жизни хочешь, и жить с верой в то, что это уже как будто случилось. Тогда твоя мечта совершенно точно станет реальностью. Просто верь, что у тебя уже есть другая работа, намного лучше этой, ты же такая умница.

Спасибо за книжку, Ева, я обязательно почитаю, да я и не грущу, ничего, как-нибудь проживем. Я так и думала, что меня уволят рано или поздно, я же вижу, что медленнее тебя работаю. Я старалась проворней, и старалась не мечтать, но все же у меня так хорошо не получается, как у вас. Меня всегда отовсюду выгоняют, я даже тебе рассказать не могу, откуда меня только не выгоняли, нигде я не подхожу, нигде я не хороша, и что во мне не так, я не знаю.

Света идет домой пешком, в темноте, мимо парка, широкие штаны задевают о куст, башмаки гремят, клоун ты, Света, клоун, с красным носом и белой мордой. В кустах спят бездомные, может, и я так буду спать когда-нибудь, на голову нахлобучу клоунский колпак, попонкой закроюсь. Бродяга проснулся и бьет сам себя по голове, мы, клоуны, всегда сами себя наказываем, бьем себя и падаем на потеху публике. Смотрите, как нам больно, ха-ха-ха, ой-ой-ой, какие мы глупые, какие несчастные, ха-ха-ха.

Парк мерцает в темноте, тощие пальмы чернеют, жакаранда и бугенвиллея покачиваются, призрачные павильоны глядят на нее гипсовой лепниной глаз. Рестораны пусты, оранжерея пуста, пруд с лотосами недвижен, фонтан не работает, кактусы и концентрические круги розовых кустов молчат. Иногда здесь устраиваются рождественские гуляния, помнишь, клоуненок, со сладостями, сувенирами, верблюдами… И у входа в парк выстраиваются люди в черном с черными же плакатами, на которых желтыми буквами написано: покайся, господь не одобряет этих празднеств, выгони торговцев из храма. Выгони шутов, выгони скоморохов! А толпа идет мимо, не обращая внимания, толпа жует сахарную вату, глазеет на толстого старика, наряженного Санта-Клаусом, нюхает круглый год цветущие розы.

Помнишь, клоуненок, как здесь показывали фильм с Рудольфом Валентино? Он брат твой, любимый всеми. Эрик рассказал. Когда умер Валентино, вертолеты разбрасывали на похоронах лепестки роз, и тысячи женщин, рыдая, шли за гробом под ливнем этих лепестков. Каждый год в день смерти на могиле собирались поклонницы: сначала сотни, потом десятки, потом единицы. А однажды, несколько десятков лет спустя, ни одна больше не пришла на могилу.

Ей было всего тринадцать лет. Буффонада продолжалась. Был веселый клоун, стал грустный клоун. Веселого выводили на сцену, грустный сидел дома. Веселого снимали для журналов, грустный не мог читать. Веселого любили, грустного забыли. Веселый жил, грустный медленно умирал.

Ба говорила: Света, а не написать ли тебе стихотворение, ну, скажем, на тему мира? Мира? – переспрашивала Света. Ну да, мира. Против гонки вооружений. Света думала, соглашалась, кивала, садилась с листом бумаги, набрасывала слова: детство, бомбы, осколки, журавлики, борьба. А за окном пахло кипарисом, море гудело, шелестя галькой, кто-то одинокий шел по пляжу с металлоискателем. В конце концов стихотворение получалось и нравилось ей (а кто-то невидимый смеялся над клоуненком), но так, как нравятся чужие стихи, не свои (а оно и было чужое, все твое было чужое, бедный скоморох). Ба, тебе нравится? Про мальчика, которого ранило бомбой, но он верит, что будет играть с друзьями? Да, Светочка, очень хорошо получилось, только лучше бы две последние строчки тоже были бы в рифму. Мам, а тебе нравится? Да, Света, неплохо, по-моему, можно целый цикл сделать. А ты не могла бы мне его прочесть, как со сцены читать будешь? Света, стой прямо, не горбись, не маши так сильно руками. Вот, молодец, да, это хорошо, громко, уверенно, да, Света, именно так, очень хорошо. Повтори еще раз: я выйду, выйду из дома, я буду играть с друзьями… Ну, давай еще раз. И еще раз. Громче. На тебя же все смотреть будут. А теперь представь себе, что перед кинокамерой читаешь. Подбородок повыше подними. Спину выпрями. И мимикой себе помогай, Света, что ты застыла, как статуя. Выражение должно быть, выражение. Помнишь, как на пластинке дядя Жора свои стихи читает? Вот и ты так должна. Громче, Света, отчетливее, радостнее, Света, с выражением, так, чтобы тебя везде слышали, читай, как Маяковский, Света, говори от лица масс, от лица детских масс, от лица детей со всего света, громче, Света, отчетливее, радостнее.

* * *

Мама, меня уволили из бара. Ты все жаловалась, что я по ночам на работу ухожу. Вот теперь ты довольна, да? Больше теперь мне уходить некуда.

Ах, боже мой, вот несчастье. Вечно с тобой, Света, горе какое-нибудь. Если уволили, значит, плохо работала. Мечтала, небось, целые вечера напролет. Я же тебя знаю, ты, чуть что, уносишься в эмпиреи. Хотя у тебя дома старая мать и живем в чужой стране. Где нам, Светочка, никто никогда не поможет. А в кафе-то тебя оставили?

Тебя только это интересует, буду ли я деньги приносить. Буду-буду, не волнуйся. Выживем. За мой счет, понятно, выживем. Где наша не пропадала, да. Ты с каких лет на моем горбу живешь? С тех пор, когда мне девять лет исполнилось?

Ты о чем это вдруг, Света? Это тебе обида в голову ударила. Не моя вина, что тебя уволили. Ты меня прошлым, знаешь, это, не попрекай. Я для тебя все, что могла, сделала. Другие матери и сотой доли того не сделают, что я для тебя сделала. Ты известная была только благодаря мне. А теперь ты выросла, сама себе госпожа. Я тобой больше руководить не могу. Вот все несчастья на тебя и посыпались.

Мать и дочь сидят на кухне, вперив друг в друга взгляд, пальцы скрючены на столе, шеи вытянуты, точь-в-точь два коршуна, вот-вот бросятся друг на друга и полетят перья. Дверь скрипит, входит жилец, будет свидетель сражения, для этого он у них и живет, ведь надо же взывать к кому-нибудь, кто-то же должен их рассудить.

Здравствуйте, Эрик! Как приятно вас видеть! А со мной тут дочь скандалит. Вот вы, наверное, со своими родителями так не поступаете. Это только моя свою мать во всех смертных грехах обвиняет. Я вам рассказывала, какая моя дочь в детстве известная была? Поэтесса? Да это только потому было, что я ею руководила. А когда она от рук отбилась, все закончилось!

Да уж, мамочка, это точно, что я из-за тебя стихи писала! Знаешь, Эрик, как все началось? Как-то раз шли мы по пляжу, мама, я и приезжий какой-то, который перед ней соловьем разливался. Поэт, понимаешь. Все эти мужчины, которые в отпуск приезжали, особенно если жен рядом не было, все они за ней бегали. А ей это очень нравилось.

Что ты болтаешь, Света, кто это за мной бегал? Что ты придумываешь? Не слушайте ее, Эрик, у нее в голове все мешается! Ты чего-то нанюхалась, что ли, в своем ресторане? А знаете, Эрик, что ее с работы выгнали? И поделом, я вам скажу, поделом. Даже на такую работу, поганенькую, скажу вам честно, даже на такую поганенькую работу найдутся девушки поинтеллигентнее.

Мне, Эрик, пять лет было. Плелась я за ними, поэта слушала. И так мне надоело, что они меня совсем не замечают. Поэт этот патлатый все завывал и завывал. Я к морю побежала. Думаю: пойду в воду глубже и глубже, пусть меня волны утащат, а маме потом жалко станет! Но забоялась и вернулась. А они и не заметили, что я к воде бегала, потому что целовались. И я вдруг поняла, Эрик, что секрет, он как раз в этом: что надо вот так суметь, соловьем. Соловьем перед ней разлиться и затмить словами все, что вокруг происходит. Желательно в рифму, Эрик, и тогда она только со мной захочет гулять. И если этот мужчина приезжий слова придумать может, то я их и подавно придумаю, и лучше даже, намного лучше и намного больше. Потому что, слышишь, я намного больше хотела, чтобы мать меня любила и только меня слушала. Все, все я сочиняла, только чтобы ты меня полюбила. Чтобы ты меня за руку держала.

Да я тебя и так любила, дура ты этакая. Эрик, вы ее только послушайте. Да я, что ли, у ее постели не сидела, когда она болела? Знаете, она вечно простужалась, то насморк, то кашель, то горло болит, то температурила. А я бесплатной сиделкой работала, дни и ночи у кровати дежурила, иногда целый месяц ее, лежачую, обслуживать приходилось.

Приходилось. Вот именно, мама, приходилось. Знаешь, Эрик, когда она из комнаты выходила, я каждый раз пугалась, что она больше не вернется. Каждый раз пугалась, Эрик! И плакать начинала. Думала, все, не увижу ее больше.

Она такая плакса была, Эрик, ни минуты мне покоя не давала. За что меня Бог такой дочерью наградил, не знаю.

Как же, как же. Знаешь, что она мне в детстве плела? Когда я спрашивала, откуда я взялась? Тебя, мол, ангел ко мне на колени положил. И в небе зажглась такая специальная звезда в честь твоего рождения. Она, правда, верила, что я типа Иисус Христос, а она как будто Богоматерь. Славься, звезда моря! Небесных врат царица! Тебя архангел славит! Дай слепому света, огради от зла нас! Ангел, значит, к ней явился и небесного ребенка ей принес. Потому что красавице такой – не смотри, какая она сейчас стала, раньше была красавица – никто не пара. Ни один земной мужчина. Знаешь, как я ее жалела всегда? Я ее даже за эту красоту жалела. И что на выставку ее почти никто не пришел. И что ее не пускали с Ба и со мной за границу поехать. Знаешь, мы были в Швеции, там девочки в церкви пели, так я расплакалась, оттого что мама этого не увидит. А в Копенгагене когда была, мама сказала мне на русалочку посмотреть, а у этой статуи тогда руку украли. Так я тоже плакала, Эрик, ну, из-за мамы опять. Ее же любимая русалочка пострадала.

Эрик, очень вас прошу, уведите ее отсюда в вашу комнату. Она не пойми что городит. Ей в голову ударило, что ее уволили. Это не моя вина, Света, что из тебя ничего не вышло. Я все сделала, чтобы тебе помочь. Книжки вслух читала, стихи твои записывала, в турне по Союзу тебя возила. Ты всем наобещала, будто ты чудо настоящее, а чуда не было. Все ушло в какой-то пшик. И нечего меня винить. Ты сама виновата.

Кто же все это задумал? Бог, что ли? Для чего, отец небесный, ты такое со мной совершил, ведь я же была совсем маленькая тогда? Да и потом была подростком, разве же можно было?

Уведите ее, пожалуйста, Эрик, видите, она в истерике. Если бы мы на родине были, я бы тебя в психушку отправила, Света. У нее в тридцать три еще переходный возраст не кончился. Уведите ее, Эрик, она с вами там успокоится.

* * *

«Мама, мама! Меня для «Плейбоя» снимать будут! К нам в общежитие пришел журналист. Где, говорит, Света Лукина, которая стихи когда-то писала? Мы знаем, что она в Москве на актерском учится, мы ее фотографии видели. Меня это «стихи когда-то писала» покоробило, но выхожу и отвечаю: я Света Лукина, а что вам, собственно, от меня нужно? А он улыбается и говорит: я из журнала «Плейбой» – вы, наверное, слышали о нашем журнале. Так вот, мы хотели бы сделать с вами фотосессию, потому что вы были таким известным ребенком. Всем интересно, какая вы стали, когда выросли.

А я и не знала, что кому-то интересно, какая я стала, когда выросла. Я думала, все меня забыли. Я обрадовалась. Хорошо, говорю, а это что, обнаженка? Не то чтобы обнаженка, он отвечает, а просто в нижнем белье, чтобы фигуру было видно. Снимки должны быть соблазнительные, а не пошлые. Назовем разворот «Поэзия моего тела». Как вам такое название? Название подходит, говорю. Он снова улыбается и говорит, что они в четверг приедут. А детские фотографии у вас есть, спрашивает. Мы бы хотели их по контрасту со взрослыми вставить.

Мама, это все было удивительно. Они меня три часа перед зеркалом красили и причесывали. Говорят: мы вам два имиджа придумали. Один имидж – это поэтесса. Давайте сначала поэтессу снимем. Надели мне на нос очки, дали в руки карандаш. А нижнее белье мне там выдали из черного кружева. Поверх я розовую рубашку набросила. И снимают меня за письменным столом, как я дужку от очков посасываю и карандашом в пальцах играю. Будто бы в процессе творчества (если бы творила в черном кружевном лифчике). Ну, представь себе, встала утром с постели и сразу за стол, писать стихи про любовь.

А потом без очков снимали на зеленом диване, все в том же лифчике и розовой рубашке. На ноги мне надели черные чулки и черные лаковые туфли на шпильках. Губы мне накрасили темно-красным. Сказали, что в этой позе я вылитая доминатрикс, только хлыста не хватает. Доминатрикс – это женщина, которая причиняет боль мужчинам. Когда они просят, чтобы их, например, высекли. Читала Захер-Мазоха? У него про это говорится.

Потом вторую серию снимков сделали. Там была тема: Света – маленькая девочка. Потому что я прославилась, когда была маленькая. Акцент, фотограф сказал, должен быть на белом. Цвет невинности. Белые чулки чуть повыше колен и белые туфельки. В волосах они мне пышные банты завязали, совсем как ты мне в детстве завязывала. И юбочка на мне была короткая, а еще дали надувной шарик, чтобы я с ним в разные позы становилась. Я, мам, и не знала, что у меня такие красивые ноги. Они все моими ногами восхищались. Вообще моей фигурой. И правда – поэзия моего тела! Жизнь, она если что-то одно отнимает, то что-то другое нам дает взамен, я так думаю. Знаешь, я даже и не против, если сейчас благодаря внешности прославлюсь, а не из-за таланта. Быть красивой женщиной – это тоже талант, по-моему. Фотограф сказал, что у меня очень хороший контакт получается с камерой. Я и сама в себе чувствую способность приковывать взгляд.

Журналист спросил: не против ли я, когда на меня смотрят как на сексуальный объект? Я ответила, что в детстве во мне видели только ум, а теперь, наверное, настала очередь моего тела, чтобы его тоже заметили. А сама я хочу всего, говорю я, хочу быть и красивой, и умной, хочу, чтобы меня замечали и чтобы в меня влюблялись. Я люблю людей, люблю танцевать, петь под гитару и разговаривать о смысле жизни до утра. Вам нравится, когда вас снимают? Очень нравится, говорю я, тела не надо стыдиться, тело – это стих Бога. Света, представьте себе коктейль под названием «Светлана Лукина», что бы туда входило? Ой, коктейль, говорю, я – в виде коктейля, дайте подумать. Ну, что-нибудь типа «Кровавой Мэри». Обязательно, чтобы водка была, это мой любимый алкогольный напиток. Томатный сок, алый, как пролитая кровь. Лимонный сок и перец, чтобы щипало в глазах.

Слезы, кровь и водка – вот я.

В виде коктейля.

Посылаю тебе журнал, мама. Надеюсь, тебе понравятся снимки. Все говорят, что я очень хорошо получилась. Может, стану топ-моделью? Надеюсь, обо мне теперь вспомнят наконец и позовут на телевидение. А то уже десять лет никуда не звали, будто меня в живых нет».

* * *

«Очень рада, Светочка, что тебя взяли в топ-модели. Все женщины в нашей семье были очень красивы. Меня еще в худучилище тоже все хотели рисовать. Помнишь, у нас целая серия рисунков в шкафу лежит? И бабушку твою после войны в журнале мод фотографировали. Фотограф считал, что она вылитая Марлен Дитрих. Ба советует тебе с ними контракт заключить: чтобы тебя для этого журнала продолжали снимать. Это очень известный журнал. Кстати, сколько они тебе заплатили? Не могла бы нам деньги прислать, тут нужно унитаз поменять, и Ба на лекарства».

* * *

Девочка Ариэль, которая скоро должна была умереть, ходила с мамой в зоопарк еще до того, как заболела. На самом деле она подозревала, что в то время, наверное, уже была больна. Голова все время болела, все время раскалывалась, но Ариэль боялась пожаловаться, потому что поначалу родители поднимали ее на смех: как у такой маленькой может голова болеть? Подожди, вырастешь, тогда узнаешь, что такое головная боль. А мама давно хотела сводить ее в зоопарк, тебе понравится, Ариэль, вот увидишь, Ариэль, там такие звери смешные, как у тебя в книжке на картинках, помнишь вомбата, помнишь капибару, помнишь лемура, они все настоящие в зоопарке живут.

Когда они вошли в зоопарк, маме сразу захотелось кофе. Она сказала, что не сможет гулять, если сейчас же не выпьет чашку. Они озирались в поисках кофейни, мимо них ходили павлины, злобно шипя и распуская хвосты, дети, которые плакали от вида павлинов, необъятных размеров туристы в одежде фантастических цветов, более пестрые, громкие и пугающие, чем павлины. Наконец мама увидела палатку с надписью «Эспрессо». Они подошли и заказали кофе для мамы и горячий шоколад для Ариэль («ведь ты же так любишь горячий шоколад, Ариэль»). Хмурая молодая женщина налила их напитки в картонные чашки и подала, не улыбнувшись. Она похожа на привидение, мама, на зомби из фильма («как, кто тебе позволил фильм про зомби посмотреть?»). На прилавке лежала книга. Наверное, они отвлекли эту женщину от чтения. Ариэль шепнула маме оставить доллар на чай. Мама часто забывала о чаевых. Мама со вздохом опустила купюру в прозрачную банку, но женщина даже не поблагодарила. Она на нас не смотрит, мама, у нее в глазах, наверное, совсем другие картинки мелькают, как у зомби, у них тоже зрение другое, чем у людей.

Как я ненавижу стаканы из картона, сказала мама, когда они отошли от палатки. Это просто издевательство над нормальной посудой. И кофе из них невкусный. Куда пойдем, Ариэль? Что ты хочешь посмотреть?

Пойдем, куда хочешь, отвечает Ариэль, которая скоро умрет (и зачем только ее таскали по всем этим кружкам, кружок рисования, где шесть детей самовыражались, высунув языки, на квадратных кусках картона; кружок эвритмии, где нужно было двигаться в такт с порывами души, кружок китайского языка, ни слова из которого Ариэль так и не выучила, но изобрела свой загадочный язык, на котором начинала говорить, если мама просила сказать что-нибудь по-китайски).

Ну, пошли на черепах посмотрим, говорит мама, они же тут рядом.

Они проходят мимо чудовищной грифовой черепахи, похожей на динозавра, с острыми гребнями на панцире и с крючковатым клювом. Черепаха плавает в аквариуме, разевает пасть, высовывает тонкий розовый язык, похожий на червяка, обманывает рыб и разрывает их мощными челюстями. Видишь, какой у нее клюв, говорит мама, а знаешь, что они яйца кладут? Как птицы, спрашивает Ариэль. Не то чтобы как птицы, говорит мама, но просто у птиц и у черепах был один и тот же предок.

Мама и Ариэль идут дальше, к загородке и кактусам, где по песку ползают галапагосские черепахи, медленные и огромные. Они добрые, говорит мама, только травкой питаются, не то что те хищники в аквариуме. И они так долго живут, Ариэль, двести лет могут прожить. Я их очень люблю. Твой отец когда-то обещал свозить меня на Галапагосские острова, но так и не свозил, потому что ты родилась. Теперь не знаю, побываю ли я там когда-нибудь. Ты туда обязательно съездишь, говорит Ариэль. Ой, не знаю, может, уже больше никогда не получится, вздыхает мама. Мне бы хотелось на них покататься, говорит Ариэль. Покататься на черепахах? Ну да, они такие огромные. И сильные. Они могли бы меня покатать. Мама смотрит на нее и качает головой: не знаю, не знаю.

Они идут к пруду, где четыре маленьких крокодила греются под солнышком на берегу, а черепахи разных размеров медленно плавают в темной, глубокой воде. У них ласты, похожие на крылья, черепахи скользят под водой, как будто летают, иногда они прикасаются друг к другу лапами и головами, играют, потом разлетаются в разные стороны, пропадают в черноте пруда, под корягами. Давным-давно, говорит мама, когда людей не было, и кошек, и собак, и волков, и тигров не было, черепахи уже были. Черепахи и ящерицы – самые древние животные. Знаешь, у них голосов нет. Только свистеть и шипеть умеют. Ящерицы и черепахи. Пресмыкающиеся. У них кровь холодная.

А есть тут такие ящерицы, которые могут цвет менять, спрашивает Ариэль. Хамелеоны? Может, и есть. Пошли в террариум, посмотрим. Мама берет Ариэль за руку и идет с ней к террариуму. А знаешь, Ариэль, что я подумала? По-моему, ты на хамелеона похожа. Почему, мама? Потому что ты тоже цвет меняешь. Когда ты со мной, ты все хочешь делать, как я хочу. А когда с отцом, все делаешь так, чтобы ему понравиться. Я не пойму, ты-то сама, Ариэль, какая? Что ты любишь? Я вас с папой люблю, отвечает Ариэль, а все остальное мне не важно. А, ну тогда понятно, добрая девушка, говорит мама.

Вот вараны. А вот, смотри, кобра королевская. У змей тоже кровь холодная. Им нужно все время из холода в тепло переползать, потому что они изнутри не могут ни согреться, ни охладиться. Знаешь, как они маленьких животных убивают? Они их кусают и яд впрыскивают. А от этого яда животное больше не может дышать. И тут же умирает. А змея его тогда целиком заглатывает. Представляешь, Ариэль, если такая в дом заберется? Они на самом деле очень умные. Они на земле много миллионов лет живут. Столько других зверей вымерло, а змеи все тут! Когда люди вымрут, змеи будут жить. Потому что они умные.

А люди вымрут?

Да, Ариэль, люди наверняка вымрут. Люди ведь такие идиоты, Ариэль. Ты еще не понимаешь, потому что маленькая. А если бы ты была постарше, ты бы видела. Миром правит глупость. Войны, Ариэль, загрязнение окружающей среды, зависть, злоба. Люди сами себя убивают. А змеи – нет. Потому что они умные. И варанихи – умные: умеют считать. И размножаться без самцов. Можно им позавидовать. Ох, Ариэль, я устала, мне надо еще кофе выпить. Где была эта палатка? По-моему, надо в эту сторону идти. Пойдем, Ариэль, твоей старой матери необходим кофеин.

Они подходят к палатке с надписью «Эспрессо». Один кофе и один горячий шоколад, пожалуйста, говорит Ариэль, которая скоро умрет (и зачем только были эти развивающие игрушки, цветастые, игравшие музыку, если нажать на кнопку, пирамидки и юлы, головоломки, конструкторы, из которых воздвигался крохотный брутальный город будущего, железная дорогая, тянувшаяся из одного угла детской в другой). Женщина-зомби откладывает книгу и идет делать кофе, медленно и сонно. Мама нетерпеливо постукивает кошельком о прилавок, на ее лбу – капельки пота. Видно, что она устала. Ариэль хотелось бы пойти посмотреть на зверей с пушистыми лапами и толстыми попами – на вомбата, на капибару. Но она боится, что маме не захочется. Если ты хочешь смотреть на плюшевые игрушки, проще зайти в магазин, скажет мама. Лучше подождать, пока мама допьет кофе. Посмотреть, какое у нее будет настроение. В этот раз мама ничего не оставляет на чай, и Ариэль не решается ей напомнить. Ей совсем не хочется пить шоколад, она хочет в туалет, но не решается проситься и послушно пьет. Может быть, мама сама устроит туалетную паузу.

К ним подходит загорелый парень с попугаем на плече. Хочешь погладить попугая? Он ручной, живет в зоопарке. Попугая зовут Пепе. А вас как зовут? Мое имя Эрик, а твое?

Меня зовут Ариэль, а маму – Сильвия.

Ариэль, хочешь пойти посмотреть на птиц? Там есть одна странная, без перьев на голове. Лысая птица, говорит парень с попугаем на плече. А еще есть такая, у которой клюв перевешивает тело.

Клюв больше, чем сама птица, говорит мама. Прелесть какая. Пошли посмотрим?

Они заходят в лес, отделенный сеткой от окружающего зоопарка, и над ними – вокруг них – раздается пение, писк, трескотня, хлопание крыльями, сотрясение воздуха, красные и зеленые перья парят: трынь-трынь, зень-зень. Пространство заполнено птицами, ветвями, звуками. Ариэль, мы в раю, говорит мама. Мы в раю, Ариэль. Что такое рай, спрашивает дочь. Это куда люди попадают после смерти.

В больнице она говорит, что хотела бы выучить язык птиц.

Но это невозможно, отвечает мама, и зачем тебе? Она успела забыть об их разговоре.

Тогда Ариэль решает выйти замуж. А замуж можно, спрашивает она. Мне очень хочется.

* * *

В книге «Происхождение видов» Чарльз Дарвин писал:

«В конце концов – хотя, может быть, это и не совсем логично – мне представляется гораздо убедительнее рассматривать такие инстинкты, как инстинкт кукушонка выбрасывать сводных братьев из гнезда, инстинкт муравьев к порабощению других муравьев, инстинкт наездников питаться изнутри живых тел гусениц – как инстинкты не специально кем-то данные или сотворенные, а как небольшие следствия одного общего закона, который ведет к продвижению всех органических существ, а именно: размножайся, меняйся, и пусть самые сильные выживут, а самые слабые вымрут».

* * *

В детстве Света звала мать не «мама», а по имени, Лилия, Лиля. Лилия – морская царевна. Лилия – огневушка-поскакушка. Лилия сидит на песке в белом платье, длинные волосы распущены по плечам. Она читает книгу, на щеках – тени от длинных ресниц. Света еще не умеет читать. Ей хочется узнать, о чем говорится в книжке, но она боится потревожить. Света сидит у края воды с плюшевым медведем. Медведь весь в песке. «Не надо было его сюда приносить, потом всю грязь в дом потащит», – говорит Лилия, на секунду отрываясь от чтения. Света, вытянув вперед ноги, гадает, дотронется ли набегающая волна до ее пяток.

Ба, в соломенной шляпе и пестрой юбке, ищет халцедон. Она почти такая же стройная, как Лилия, и издали кажется молодой. Но если бы она подошла ближе, стали бы видны ее морщины.

Лиль, а когда Ба умрет? – спрашивает Света.

О смерти она узнала недавно. Умер их сосед по лестничной площадке. Лилия сказала, что он умер от старости и что он умер навсегда: все всегда умирают навсегда.

Лилия смотрит на нее пристально-пристально. Иногда она будит Свету по ночам, чтобы вот так же пристально смотреть на нее, долго, а потом говорить что-то быстрое и пугающее, что Света пытается не слушать («Я тебя люблю, люблю, люблю! Ты одна у меня! Одна ты! Тебя мне ангелы принесли. Звезда горела… Свеча горела… Помнишь, помнишь, мы стих читали? Ты все помнишь, ты ж у меня совсем особенная. Никого больше вокруг нет, никого, пустыня! Пустыня, я тебе говорю! Кто эти все люди вокруг? Мразь это, а не люди. Мразь, Светочка. Запомни: миром правит зависть. И злоба. А ты у меня красавица. Тебе всегда завидовать будут. Мужчин к себе не подпускай! Никогда, Света. Мне они жизнь загубили, смотри, чтобы тебе судьбу не испортили. Не подпускай, не подпускай. Лживые они все, наобещают с три короба, а потом-то, Светочка, где они? А мама всегда рядом. Мама Лилия, она здесь. Давай навсегда вместе останемся, я и ты, ты и я, чтобы нас не разлучил никто? Обещаешь, Светочка? Будешь маму любить, как она тебя любит? Королева ты у нас. Тебя надо на руках носить. Не давать по полу ступать. Я тоже была королева, Светочка, но меня по земле ходить заставили, ох как заставили… Света!!! Ты слушаешь, что тебе мать говорит? Слушаешь?! Или и ты такое же дерьмо?!»).

Ну и вопросы! Сумасшедший ребенок. Тебе что, хотелось бы, чтобы Ба умерла?

Что ты, нет!

Силуэт Ба исчезает в воображении, оставляя пустынный пляж и шумящие волны.

Ты бы хотела, чтобы кто раньше умер: я или Ба? С кем бы ты, Света, хотела дольше прожить?

Волна касается Светиной ноги и с шипеньем отбегает. Но Свете не до нее. Света не знает, как ответить.

Я бы хотела, чтобы вы обе… Всегда со мной были…

А все-таки? – Лилия захлопнула книгу. – Кто тебе дороже: я или Ба?

Голос у нее стал шипящий, тихий и грозный, как бывает, когда она волнуется или когда разговаривает по телефону («Ты же обещал позвонить в пять. Сказал, как придешь с работы, так сразу и позвонишь. Я уже три часа жду, нет, уже четыре, посмотри на циферблат, сколько времени прошло – и почему же ты до сих пор не позвонил? Нет, я спокойно разговариваю, я просто не понимаю, что случилось-то. Может, по дороге домой что-то произошло, авария там, автобусы не ходили? Град пошел, ураган начался, ты мне скажи, я пойму. У вас там на улице, наверное, совсем другая погода, чем здесь у нас, я-то весь вечер из окна смотрела, тут все тишь да гладь, ни града, ни урагана. Может, я чего-то не понимаю. Может, я ослепла. Или я тебя неправильно поняла. Думала, ты в пять должен позвонить. Нет, ты скажи, если что-то другое имел в виду. Может, ты собирался позвонить завтра в пять? Или через год в пять? Нет, это ты меня извини. Нет, не извиняйся, за что тебе извиняться? Только за то, что не позвонил, когда обещал? И я как идиотка звонка ждала? У меня ребенок не кормленый, посуда немытая, я уже три дня не отдыхала, сижу у телефона просто потому, что ты сказал, что позвонишь. А! Забыл! Ах забыл?! Да что, миленький, разве это проблема? Ты думаешь, я обиделась? Разве можно обижаться, когда про тебя забывают? Подумаешь, мелочи. Ну забыл и забыл. Кто я такая-то, чтобы про меня помнить?!! Какую роль я вообще играю в твоей жизни? Не возражай, не возражай мне. Никакого значения я в твоей жизни не имею. Что? Что?! Ах, очень важную! Очень важную – что? Очень важную роль? Ах роль! Подумайте только! Опомнись, миленький. Когда ж я что-то для тебя значила? Может, когда в горы ходили? Я туда только ради тебя поплелась, и песни эти под гитару слушала из жалости. Но ты ж не понимаешь хорошего к себе отношения. Ты думаешь, все тебе должны. Ты умеешь только брать, брать, брать. А взамен не даешь ничего. Сказал, что позвонишь в пять. Ну и где твой звонок? Может, я оглохла, конечно. Может, ты звонил, а я не слышала. Может, это возраст уже. Всю молодость мою потратила на таких, как ты! Которые даже позвонить не могут, когда обещали! А? Что? Повтори-ка, повтори, что ты сказал. Не говорить с тобой в таком тоне? В каком же это таком тоне я с тобой говорю? Ах, прости ты меня, мой миленький, какая я плохая, оказывается! Как же ты, такой хороший, со мной, базарной бабой, вообще общаешься? Спасибо тебе, сокол ясный, что ты меня, дуру, приветил. А я-то сижу, жду, что он позвонит. Да у него таких дур, как я, небось, целая очередь стоит. Да знаю я, все знаю. Мир не без добрых людей. Донесли. Все, все знаю. Где ты был, почему не позвонил. Воображение? Что ты, лапушка, какое у меня воображение может быть! У меня уже давно никакого воображения не осталось. Мне всю душу такие упыри, как ты, высосали»).

Ты мне всех дороже, Лилечка. Только не сердись на меня.

Лилия смеется, потом кричит:

Мам, иди сюда. Тут Света решает, кому из нас жить, а кому умирать.

Ба приближается, с камешками на ладони:

Смотрите, какие красивые я собрала. «Не счесть алмазов в каменных пещерах. Не счесть жемчужин в море полуденном!» Так о чем вы здесь без меня беседуете?

У Ба глаза светло-голубые, челка закрывает лоб. Лилия обращется к Ба: Света решает, кто дольше жить будет, ты или я. Ну и как ты, мам, думаешь, кого она больше любит?

На глаза Ба навертываются слезы: ты, Светенька, наверное, хочешь, чтобы бабушка первая копыта отбросила? Конечно, бабушка старенькая, кому она теперь нужна. А ведь бабушка тебя вырастила. Теперь можно избавиться, за ненадобностью…

Света бросается к Ба: нет, Ба, ты мне нужна. Я не хочу, чтобы ты умерла. Ты, ты мне нужна.

Вот ведь маленькая предательница, говорит Лилия. Она кладет книжку на песок, идет к Свете, берет двумя пальцами медведя и кидает его в море:

Пусть медведь погибает. А мы все живы останемся.

И будем жить долго и счастливо, восклицает Ба.

Все трое сжимают друг друга в объятиях. «Ничто, ничто не разлучит нас!» – скандирует Лилия. «Ничто, никто, никак!» – подхватывает Ба.

* * *

Отвори дверь: там будет Эрик. Эрик сидит за письменным столом, под бежевым торшером горит лампа. Эрик пишет (может, дневник, может, очередной стих). На столе стоят фотографии в рамочках: панда, жираф, тукан, коала в руках улыбающейся китаянки. Ароматическая палочка тлеет на подоконнике и наполняет комнату сандаловым ароматом.

Можно к нему подойти, можно к нему прикоснуться. От него идет тепло, как будто он человек-обогреватель. Он всегда легко одет, на его щеках всегда румянец. Он говорит, что люди мерзнут не от холода – от одиночества. А ему не бывает одиноко, ведь вокруг него звери и птицы, особенно тукан, и про зверей пишутся стишки, и друзья приходят послушать. Когда ему быть одиноким?

Света подходит и кладет ему руки на плечи. Эрик перестает писать. Комната плывает перед глазами. Мы на берегу реки, думает Света, мы вот-вот в нее упадем. Света наклоняется и прикасается щекой к его щеке.

Когда он в первый раз увидел ее крестик, он ничего не сказал, но позвал ее на прогулку в каньон, в желтые заросли хризотамнуса, над которыми заблудился шмель, знакомый из детства и в то же время неуловимо другой (и жужжанием, и дрожанием крыльев), чем в Старом Свете. Разве это не прекрасно, Света, разве природа не самое великое, что у нас есть. Зачем же еще каких-то надмирных божеств придумывать, которые тебя из мира уводят и отвращают от тутошней красоты. Смотри, дикий огурец растет, ракитник качается, земляная кукушка бегает как угорелая. Разве есть что-то мудрее и добрее природы, разве нам нужно что-то еще, разве мы не можем полагаться сами на себя в этом мире, ведь мы такие же его дети, как ракитник, кукушка, шмель.

А сейчас Эрик сидит за письменным столом, и у него горячая щека. Он медленно поворачивается к Свете. Она целует его в губы.

Он обнимет меня, его тепло будет вокруг меня, его запах будет вокруг меня. Света видела, как он держит птиц, нежно и крепко, так, чтобы им не было больно. Может, он и ее будет держать в руке и не догадается, что она – не птица, не зверь и не человек даже, а прозрачный набросок, недописанный черновик человека, так и не понявший, что она такое, зачем она все еще здесь, почему живет в этом городе, отчего писала когда-то стихи, отчего перестала их писать.

Эрик нерешительно встает из-за стола. Света продолжает его целовать, расстегивает на нем рубашку. Он не сопротивляется. Она покрывает поцелуями его плечи. Он берет ее лицо в ладони, смотрит на нее. Света застывает на несколько мгновений. Потом берет его за руку, поворачивается, они садятся на кровать.

Она сжимает его пальцы, подносит их к губам, целует. Она целует его волосы, лоб, глаза, щеки. Она кладет его руки себе на грудь. Руки Эрика горячи, и Свете хочется, чтобы жар его плоти перешел к ней, как если бы она была вырезанной из картона фигуркой, которая внезапно превратится от его прикосновения в настоящее, живое существо, или стеклянной колбочкой, которую наполняли разными растворами (пионерским раствором, раствором поэзии, театрально-модельно-московской смесью, раствором кофе и коньяка) и которая сейчас вдруг медяно окислится, заблещет свинцом, станет кроваво-красной и не зависимой ни от кого.

Эрик опускает руки.

Света, я не могу. Слушай, ты – прекрасный друг. Давай мы все так и оставим? Будем друзьями. Я давно понял, что мне очень не хватает друга. Особенно такого, который говорил бы на моем языке и согласился бы слушать стишата. А ты – такая замечательная, с тобой обо всем можно разговаривать. Если бы все было в моей жизни по-другому, тогда, наверное, ну, можно было, да, конечно, я бы с радостью, я ужасно польщен. Но, по-моему, у меня все еще сохранились чувства к Вики.

Что?

Вики. Он кивает в сторону стола. Фотография. Китаянка с коалой. Работает в зоопарке. Да, конечно, он ее упоминал. Они все жили на одной квартире: Вики, Эрик, еще кто-то.

Я в нее давно был влюблен, но все что-то не получалось. Мы просто дружили, очень близко. Даже квартиру решили вместе снимать. Я жил в одной комнате, она в другой. А потом она с этим парнем познакомилась, и он тоже в нашу квартиру въехал. Я все думал, может, это временно.

И он говорит, говорит, говорит о том, как часто люди влюбляются, а потом расстаются, как он желал ей счастья, но думал, что Вики и ее парень друг другу не подходят, как все же они до сих пор остались вместе, а он решил съехать с квартиры. А почему ты мне не сказал, спрашивает Света. Я думал, ты знаешь. Когда я рассказал, что хочу с квартиры съехать. Решил, ты поняла почему. Он объясняет, объясняет, какая это все была деликатная ситуация, как он не хотел обижать Вики своей ревностью, потому что ревность – настолько жалкое, отсталое, сексистское чувство («разве можно полагать, что другой человек принадлежит тебе»), как он боялся обидеть Свету, если она рассчитывает на что-то большее, чем просто дружба, но не решался с ней об этом заговорить, потому что вдруг если ничего больше, чем дружба, она и не хотела, и тогда бы он показался ей дураком с этими разговорами, но Света больше не хотела слушать, хотела перевести разговор на что-нибудь еще, Эрик, я думала, там тебе тесно, думала, ты с моей мамой подружишься. Мы с Лилией Степановной очень подружились, подхватил Эрик, которому тоже хотелось перевести разговор на что-нибудь другое, я так тебе благодарен за это знакомство, мы вчера два часа проговорили о живописи и о стишках, она – редкая женщина, здесь таких людей мало, Лилия Степановна рассказывала, как ей трудно было с такой гениальной дочерью, как ее все обвиняли в том, что это она за дочь стихи пишет, а ей просто хотелось быть матерью обычного ребенка.

Ну, теперь она может расслабиться, правда? Мои таланты все, как утренний туман, рассеялись.

А по-моему, ты, Света, как была чудо-ребенком, так им и осталась. В тебе есть что-то совсем ни на кого не похожее, и детское, и гениальное. Не сердись на меня из-за Вики, пожалуйста. Я все стараюсь ее забыть, но никак не получается.

Если во мне есть что-то детское и гениальное, если я ни на кого не похожа, почему же ты не можешь забыть эту, как ее, Вики? В чем ее секрет? Неужели в том, что с пахучим зверем на руках, в грязных резиновых сапогах, непричесанная, некрасивая, она все же смеется так, как я никогда не смеялась? Ну объясни мне, над чем же, над чем она смеется-то. Я ведь тоже хочу посмеяться.

Надо было раньше догадаться, а она не догадалась. Когда он в первый раз подошел к кофейной палатке, улыбался, сказал, что видел ее раньше, когда он узнал в ней Свету Лукину, которую много лет назад показывали по телевизору, уже тогда он, кажется, упомянул эту Вики, но только что же сказал, никак не вспомнить. Вроде, что хочет показать ей коал, что его приятельница с ними работает. Приятельница, он сказал, а не подруга, не «моя девушка». Если бы он сказал «подруга», она бы догадалась. А когда сказал, что хочет переехать – она поняла его желание в том смысле, что в его квартире тесно. Хотя, если подумать, там было три жильца, и в квартире у Светы теперь три жильца, значит, дело было не в тесноте, но тогда ей и в голову не пришло над этим задуматься. А что он говорил, когда приходил к ним на День благодарения? Лилия рассказывала о Приморском, Света вроде болтала о музе, о Ба, и еще они показали ему интервью в газете, но он-то сам о чем говорил? Никак не вспомнить. Может, так и просидел весь вечер молча. А ведь мог бы им объяснить, отчего ему так не терпится переехать.

Когда они стояли на балконе – и руки почти соприкасались, – вот, значит, почему он не погладил ей руку. И когда вино пили на кухне, он ее не поцеловал, хотя момент был подходящий, Лилии дома не было. Света подумала тогда, что это он от робости, но, оказывается, не в робости было дело. Просто не хотел ни трогать ее, ни целовать. Это только в ее фантазии он рядом с ней трепетал.

А когда по пляжу гуляли, когда она принялась невесть зачем рассказывать ему об отце, он ведь тоже только из вежливости слушал. Чтобы она потом послушала его стишата. Ведь так поступают друзья, правда ведь. Слушают, когда тебе хочется поговорить. Когда хочется поделиться чем-то, что наболело, что сочинили – делятся. Еще спросил, где кабинка туалета. Может, он и сказал что-то про Вики, а Света прослушала. Может, сама виновата. Какая ты, Света, невнимательная, когда-то говорила Ба, жизнь пройдет, пока мечтаешь.

Очень часто в ее жизни получалось именно так. По всем намекам и признакам должно было выйти одно. А подсовывалось, как гнилой товар, совсем другое. Если бы только она была повнимательнее, можно было бы вовремя догадаться, пресечь. В детстве все обещало славу, но были же наверняка маленькие такие значочки, похохатывания, по которым должна была понять… Как все в классе морщились, когда учительница просила ее читать стихи на утреннике. Она тогда думала – завидуют. А может, они оттого морщились, что стихи ее были нехороши, и это всем было ясно, кроме тех, у которых в ее славе был свой интерес (приятно быть классной руководительницей у знаменитого ребенка, мамой гения, автором передачи про дитя, которое стихи сочиняет). Но и телевизионщики просили ее попроще читать, «не надо так пафосно, Света», словно хотели принизить ее значение для советской поэзии, а она тогда только усмехалась. И потом Рустам Алиевич хотел уехать с вечера, «убийство невинного ребенка», а она не понимала, какое еще убийство, какой еще невинный ребенок. Разве не видите, товарищи поэты-песенники-прозаики-очеркисты, вместе с вами выступает Света Лукина, надежда и гордость российской словесности.

А позже бесики защелкали фотоаппаратом, поставили ее в жалкие позы на глянцевых страницах, вытолкнули на сцену, наобещали Голливуд, кинули в объятия проходимца вдвое ее старше, который обещал сделать из нее звезду (а ведь должна была догадаться, что поддельный – по стоптанным ботинкам и по выбитому зубу, – но не догадалась). Давно пора бы замолчать и залечь на дно, а она все тыкается в стены, как слепая рыба в подводной пещере. Что ты, рыба, нюни распустила, ничего у тебя не получится, вымрешь скоро. Не понимаешь разве: у тебя зенки не шуруют. А у нас выживает сильнейший.

* * *

На следующий день надо идти на свадьбу девочки Ариэль. Эрик встречает Свету у кофейной палатки. Он улыбается, и она улыбается в ответ, как будто бы ничего не произошло. Очень часто в ее жизни она улыбалась так, будто бы ничего не произошло. Но ведь он знает, она знает.

Хуже всего, что они так и будут продолжать жить в одной квартире. Каждый раз, когда она будет на него смотреть, она будет вспоминать: он не захотел. Может, как-нибудь, когда-нибудь забудется. Поскорее бы. Поскорее бы он стал просто Эриком, просто знакомым из зоопарка, просто соседом по квартире, это моя мама любит с ним разговоры разговаривать, а не я.

Они идут мимо клеток с обезьянами. Мангабеи, морды в бакенбардах. Мангабеи закрывают глаза, у них белые веки. Капуцины с хохолками на голове, с цепким хвостом, длинные пальцы держат палку. Гиббон с желтым мехом и гиббон с черным мехом сидят в гамаке, прижавшись друг к другу, вместе поворачивают головы, вместе боятся врагов.

Шум водопада. Это здесь, говорит Эрик, ресторан называется «На кронах деревьев», видишь зеленый домик с красной крышей? Балкон с пластмассовыми столиками?

Балкон нависает над каньоном. Под балконом – пальмы, эвкалипты, ивы. Деревья чуть покачиваются. Над ними бесшумно проезжают зеленые кабинки фуникулера.

Света садится за дальний столик, ей не хочется, чтобы ее заметили. Солнце у нее за спиной. Она смотрит по сторонам: гости уже собрались, почти все здесь знают друг друга, улыбаются, но не смеются, тихо переговариваются. Посередине балкона – арка, украшенная лентами и цветами. Там стоит Эрик. Любовь моя, думает Света. Ты мог изменить мою жизнь, но не изменишь. Почему, Эрик? Женщина в пышном розовом платье выносит арфу и начинает играть. Все замолкают.

На дорожке между стульями появляется девочка в белом платье. Родители держат ее за руки. Медленно, под звуки арфы, они ведут ее к арке и оставляют ее возле Эрика, а сами встают рядом, утирают слезы. За ними, так же торжественно, по тому же ковру, разделяющему стулья, проходит коротко стриженный мальчик за руку с отцом. Этот мальчик, серьезный, в костюме-тройке – жених, должно быть – встает по другую руку от Эрика.

Мы собрались здесь, провозглашает Эрик, чтобы отпраздновать свадьбу Ариэль и Ала.

Девочка Ариэль улыбается и обводит взглядом жениха, родителей, гостей. Арфа смолкает.

Ариэль и Ал еще дети, говорит Эрик, но им довелось пережить долгую, изнурительную борьбу с болезнью. По иронии судьбы именно эта болезнь свела их: они познакомились, когда лежали в соседних палатах «Больницы милосердия».

Мальчик смотрит на девочку.

Как-то раз во время завтрака, говорит Эрик, Ариэль зашла в палату Ала, чтобы спросить, не согласится ли он обменять йогурт на кекс. Оказалось, что Ал очень любит кексы, поэтому он с радостью поменялся. Ариэль очень любит йогурт, мама ей теперь каждое утро дает две порции.

Я еще и сыр люблю, неожиданно произносит Ариэль.

А еще Ариэль любит сыр!

Мне мама сегодня утром сделала бутерброд с сыром, прибавила девочка.

Я тоже утром ел сыр, сказал ее жених.

По всему видно, что они идеальная пара, провозгласил Эрик. Оба души не чают в сыре и всегда готовы поменяться едой так, чтобы каждому досталось то, что он больше любит. В больнице они вместе играли, раскрашивали книжки-раскраски и сочинили историю про акулу, которая любила йогурт, кексы и сыр, вместо того, чтобы быть хищницей. Но только в океане нет этих продуктов! Поэтому акула подружилась с девочкой, которая каждое утро выплывала в океан, чтобы доставить акуле кусочек сыра, кекс и порцию йогурта. Об этом никто не должен был знать, потому что акулы – это очень страшные звери, и родители никогда бы не разрешили девочке общаться с акулой. Ариэль и Ал нарисовали много картинок про акулу и девочку.

Женщина в первом ряду встает, открывает папку, показывает рисунки один за другим. Гости наклоняются вперед, чтобы их рассмотреть. Неужели им правда интересно, думает Света.

Когда Ариэль выписалась из больницы, продолжает Эрик, они с мамой приехали, чтобы навестить Ала. А теперь он и сам выписался, победив болезнь. Несколько недель назад его папа привез его в гости к Ариэль, где они опять сочиняли историю про девочку и акулу. Ариэль и Ал очень любят друг друга и часто говорят, что им хотелось бы дружить всю жизнь, никогда не расставаясь. Поэтому у Ариэль появилась идея: сочетаться браком. Надо признаться, что глянцевые журналы медсестры Марты, которая была невестой полгода назад, тоже сыграли свою роль! Ариэль очень любила их разглядывать.

Гости смеются. Кудрявая женщина (медсестра Марта?) закрывает лицо руками: ее смущает упоминание о ее собственной свадьбе.

Ал решил, что Ариэль пришла в голову очень хорошая мысль, поясняет Эрик. Вернувшись вечером домой, он объявил родителям: я женюсь! На Ариэль! Когда, спросили родители. Как можно быстрее, ответил Ал, надеюсь, что через месяц! Родители были удивлены таким поворотом событий, но во всем поддержали жениха и невесту. И вот сегодня мы собрались, чтобы отпраздновать свадьбу Ариэль и Ала и пожелать им любить друг друга как можно дольше, не только в этой жизни, но и в следующей.

Аплодисменты в зале.

Ал, берешь ли ты Ариэль в жены?

Да, беру.

Ариэль, берешь ли ты Ала в мужья?

Да, беру! Я тебя очень люблю, отвечает Ариэль и берет жениха за руку.

Объявляю вас мужем и женой! Вы можете поцеловаться.

Дети наклоняются и целуют друг друга в щеку.

Гости бьют в ладоши. Арфа звучит снова. Ал и Ариэль держатся за руки. Они проходят к столику, на который водружен огромный белый торт. Гости встают и кричат: браво, поздравляем!

К горлу подступает тошнота, и Света, воспользовавшись тем, что гости встали и можно незаметно уйти с балкона, торопится в туалет. В кабинке она стоит над унитазом, надеясь, что тошнота пройдет, но она не проходит. Света встает на колени, держит руками волосы, вот-вот ее вырвет от этой свадьбы, от того, что перед смертью ребенок мечтает о замужестве, от глянцевых журналов и от изображений счастья на лицах гостей. Рвота отступает, и Света сидит на полу и вспоминает Ариэль со смешанным чувством жалости и отвращения, неужели родители ее воспитывают, неужели ее ставят в угол, когда она провинится. Ребенок – это лишь заготовок, набросок, а что делать с тем, кто так и остался наброском?

Я была тоже – набросок, думает Света. Набросок сделали, а картины не вышло.

Ариэль всего десять лет, но ее любят. Она умрет любимой. Если бы она, Света, погибла в десять лет, она тоже умерла бы любимой – всей страной, всем миром. Жаль, что она упустила этот шанс. Как тебе не стыдно, Света, сказал бы Эрик, если бы услышал ее мысли, ты завидуешь девочке, которая неизлечимо больна, ты понятия не имеешь о ее страданиях и о ее страхе. Нет, не имею, извини, отвечает Света с издевкой. Но ведь и она, с твоего позволения, не имеет понятия о моих.

Она встает, не отряхиваясь.

На балконе гости разбились на группки, каждый гость держит кусок торта на бумажной тарелке и пластмассовую вилку.

Света идет посмотреть на водопад за стеклянным забором. У воды сидит огромная черная горилла с седыми волосками на спине. Запрокинув голову, горилла смотрит на кабинки фуникулера. Какой страшный зверь, думает Света, зачем он здесь, так близко от ресторана. Отходя, Света видит свое отражение на стекле: темная фигура, только силуэт, черт лица не разберешь.

* * *

«Мы поднимаемся по лестнице на третий этаж обычного блочного дома, каких много в Приморском, поселке городского типа, и звоним в дверь квартиры Лукиных. У Приморского долгая история. В конце XIX века сюда стали приезжать поэты, художники, мыслители. В настоящее время каждое лето здесь проводят слет авторской песни. Рядом с поселком расположены дом отдыха, дом творчества журналистов, турбаза. Черное море – здесь оно сине-зеленое – приветливо плещется в полукруглой бухте, а высокие скалы сурово и неприступно глядят на свое отражение в водной стихии.

Лилия, мама Светы, открывает дверь и тут же начинает рассказывать нам, приезжим, про историю родимого края. Она художница. По ее словам, взяться за кисть еще в юности ее заставила красота родного Крыма. «Ведь тут жили еще древние греки», – поясняет она. Мы проходим в комнату, где нас ждет юная поэтесса в пышном синем платье с белым воротником. «Она не любит, чтобы ее называли поэтессой, – предупреждает мама Светы. – Света – поэт».

Поэту восемь лет. Густая челка падает на зеленые, с озорной искоркой, глаза, в которых поневоле читаешь вопрос: сумеете ли вы, взрослые, понять меня – или попытаетесь измерить мой детский мир по взрослому шаблону?

Нам предлагают сесть на мягкий диван и приносят чай в граненых стаканах с подстаканниками. Как уютно в этой квартире, полной книг, цветов и картин! У каждого предмета здесь своя история. Бабушка показывает коллекцию полудрагоценных камней, которую она много лет бережно собирала на черноморском пляже. Света приносит в картонной коробке свою собственную коллекцию «камней с дырочками». «Это называется куриный бог, – объясняет она. – О них я написала стихотворение:

Когда куры клюют,

они поклоняются камню.

Вернее – дырке,

Похожей очертаниями на зерно…

– А как Света написала свой первый стих? – спрашиваем мы у мамы.

– Она вышла утром на кухню и, как в трансе, начала читать. Мы с бабушкой прямо испугались. Она домашний ребенок, все детство с нами просидела, откуда вдруг такое? Будто в нее вселился другой человек. Мы взяли тетрадку и записали все, чтобы доктору потом показать. Врачи в один голос твердили: нельзя ребенку стихов писать, это только навредить может. Но как ей запретишь?

Света подходит к столу и раскрывает толстую тетрадь: «Вот они! А хотите, я вам сама почитаю?» Мы киваем. Света выходит на середину комнаты и начинает читать стихи.

Когда молодой поэт читает, она преображается. На месте ребенка вдруг возникает взрослый человек, с уверенными, размашистыми движениями, с гордо поднятой головой и громким, твердым голосом. В ее стихах звучит не по-детски пронзительная боль: так бережно она описывает степные травы, вытоптанные ногой бездумного прохожего, потрескавшуюся от зноя землю, глаза старого моряка, устремленные в морской простор, который он бороздил когда-то. И все же это стихи ребенка, местами наивные, местами неровные, но всегда честные, искренние, полные удивления перед красотой людей и природы. Как удивителен и как хрупок мир ребенка-творца!

Мы снова обращаемся к Светиной маме, Лилии:

– Скажите, какие чувства возникают у вас, когда вы слушаете стихи дочери?

– Страшно мне за нее. Страшно оттого, что такая маленькая, она все уже так остро чувствует. Что же будет, когда она вырастет?

– Света, – спрашиваем мы у героини нашей статьи, – когда ты вырастешь, тебе хотелось бы стать взрослым поэтом?

– Я не могу знать наперед, как обернется жизнь, – после минутного размышления отвечает девочка. – Знаю, дар поэзии иногда проходит с возрастом, а порой остается. То, что в конце концов делает человека поэтом, это, наверное, не только талант. Это – упорный труд. Хочу ли я трудиться? Да, хочу. Хочу трудиться на благо моей Родины, приносить пользу людям. Больше всего мне хотелось бы стать настоящим человеком. Человеком с большой буквы. А это, я думаю, труднее всего.

Мы благодарим Свету, прощаемся с ее мамой, бабушкой, с их квартирой, гостеприимно подарившей нам домашнее тепло. Живет в крымском поселке, на третьем этаже обычного дома, такая вот совсем необычная девочка: девочка, которая пишет стихи и мечтает стать человеком».

«С 7 по 14 декабря в Стокгольме проходила всемирная неделя поэзии. Угадайте, кто был самым молодым гостем поэтического фестиваля? Им оказалась десятилетняя школьница из Крыма, Света Лукина, у которой год назад в Москве вышла книга стихов. «Советская школьница – среди маститых звезд?» – удивитесь вы. Да, именно так. Маленькому поэту из СССР аплодировали гости из всех стран мира, собравшиеся со всех континентов. Когда Светин самолет приземлился в Москве, нам посчастливилось задать молодой поэтессе несколько вопросов.

– Света, что тебе больше всего понравилось на фестивале?

– Люди! Конечно же, люди! У меня теперь друзья со всех концов земного шара. Друзья всех возрастов. Каждый человек, который любит поэзию, – мой друг.

– Света, а о чем твои стихи?

– Все, что я пишу сейчас, так или иначе адресовано одной теме: теме мира. У меня дедушка прошел Великую Отечественную. Мы не должны допустить новой войны. Знаете, у Евгения Евтушенко есть строчки: «Хотят ли русские войны?» Вот и я поднималась на сцену в Стокгольме, чтобы еще раз заявить во всеуслышание: советские люди, советские дети войны не хотят! Мы будем делать все, что в наших силах, чтобы мир не постигла ядерная катастрофа.

– А не страшно было выходить на сцену?

– Страшно. А что делать? Родина мне дала задание быть ее посланницей на фестивале. Я должна это задание выполнять. Разве моему дедушке и его однополчанам не было страшно в бою? Но за ними была Отчизна, самое святое, что есть у человека.

– Света, скажи, какой поэт оказал на тебя самое большое влияние?

– Маяковский.

– Но он ведь писал для взрослых!

– Я с вами не согласна. Он писал для человечества. Я как поэт, хотя пока и ребенок, очень многому у него учусь: и ритмике, и образам, и самой энергии стиха.

– Ты не могла бы нам прочесть твое любимое стихотворение Маяковского?

– Послушайте!

Ведь, если звезды

зажигают —

значит – это кому-нибудь нужно?

Значит – это необходимо,

чтобы каждый вечер

над крышами

загоралась хоть одна звезда?!

– Спасибо, Света. Успехов тебе!»

«Была в середине восьмидесятых такая девочка: Света Лукина. Сейчас уже мало кто о ней помнит, а тогда это имя было у всех на устах. Девочка была поэтическим вундеркиндом. Когда ей было девять лет, у нее вышла первая книга стихов, в десять лет она записала пластинку. Девочку возили выступать по всем городам Союза, довелось ей выступать и за границей. А потом слава прошла практически в одночасье. Наша съемочная группа приехала в Приморское, чтобы пообщаться со Светой, теперь уже одиннадцатиклассницей. Вместо крепколобого, пухлого ребенка, знакомого по фотографиям, передо мной стояла хрупкая, высокая красавица. Но все же во взгляде было что-то прежнее, упорное и вдохновенное. На Свете были джинсы, пестрая индийская рубашка, в ушах – серьги. Мы встретились в кафе на набережной, где она любит бывать. Здесь все ее знают.

– Раньше я предпочитала бар в гостинице «Морская». Но туда меня перестали пускать.

– Потому что вы слишком молоды еще, Света?

– Да, наверно. Хотя у меня нет такого ощущения, что я молодая. По паспорту мне семнадцать. А по опыту… Я бы дала себе все пятьдесят.

Действительно, еще девочкой Света объездила все самые знаменитые концертные залы страны. Публика вырывала друг у друга билеты на ее выступления, фотографы бегали за ней с фотокамерами, после выступлений каждый раз выстраивались очереди желающих взять у нее автограф. Такая удача редко выпадает на долю взрослых поэтов! А у Светы все это было уже в десять-двенадцать лет.

– Света, а как вы справляетесь с тем, что слава прошла?

– Никак. Философски. Времена поменялись, людей в моей стране сейчас занимают совсем другие вещи. Политика, экономика, как выжить, в общем-то. На поэзию всем стало наплевать.

– Мне кажется, наоборот, сейчас люди в России открывают многих поэтов двадцатого века заново – тех, кто был незаслуженно забыт и выкинут из истории.

– Да, наверное, вы правы… Но мне от этого не легче. У меня такое впечатление, что взрослые просто поиграли со мной, как с куклой, а потом забыли.

– Кто, как вам кажется, был виноват в этой ситуации?

– Да никто, особенно. Просто так получилось. Я ни на кого зла не держу. Стихи мои как были, так и есть, они никуда не делись. Может быть, кто-нибудь когда-нибудь к ним вернется. А я это время забвения перетерплю.

– Света, с вашего разрешения, я задам вам очень личный вопрос. Ходят слухи, что вы пытались покончить с собой. Это правда?

– Да, это правда. Представьте себе, из-за неразделенной любви, как это ни банально. Резала вены, теперь приходится рубашку носить с длинными рукавами. Думала, что я того, кого любила, верну таким способом. А не получилось. Меня из-за этой попытки в больницу положили, он приходил меня навестить, но как-то… без большого желания. Так и расстались.

– Света, вы скоро станете выпускницей. А какие планы на взрослую жизнь?

– Поеду в Москву поступать в театральный институт. Мечтаю о студенческой жизни: песни под гитару, споры до утра, прогулки по ночному городу. Мне кажется, у меня есть хорошие данные, я как актриса многое смогу.

– О какой роли вы мечтаете?

– Хотелось бы сыграть чеховскую Чайку. Вот этот перелом, знаете, в Нине Заречной: сначала детское счастье, лес, декламации на берегу озера, мечта о славе. Потом любовь, крах, отчаяние: взрослая жизнь показала свое лицо. И все же она становится настоящей актрисой! Играет не для славы, а для искусства. Понимает, что для художника главное – это умение нести свой крест.

– А как бы вы описали ваш крест, Света?

– Мой крест, думаю, это моя ранняя слава. Меня очень рано сделали принцессой, носили на руках, а потом отступились. Принцессой я осталась, только кто меня теперь будет на руках носить?

– Света, я бы хотел вас попросить прочесть на прощание для наших читателей какое-нибудь из ваших стихотворений, желательно самое любимое, если вам не трудно. У вас есть любимое?

– Любимое? Да, было… Про пустые комнаты… Тех – что-то там – больше нет, а есть… пустые комнаты. Домов пустые комнаты. Тех… встреч? Нет. Ой, нет, знаете, не могу. Забыла».

«…Спектакль – дипломная работа Юрия Розина – погружает зрителя в атмосферу некой навеянной морфием грезы. Персонажи движутся как во сне, монотонно произнося реплики и не слушая друг друга, часто в унисон. Что удивительно, это работает. Каждый персонаж погружен в свой мир, где он (или, в случае Аркадиной и Маши, она) играет главную роль в театре одного актера и прислушивается лишь к эху собственного голоса. Декорации (художник – Е. Осипов) усиливают ощущение странности и некой вязкости происходящего. Художник добивается этого тем, что он то увеличивает, то уменьшает пропорции предметов по отношению к людям, заставляя их выходить из слишком маленьких дверей, подниматься на слишком высокую сцену (в сцене монолога Заречной), опираться на игрушечную трость. В результате создается впечатление несоразмерности человека и мира, невозможности нашего существования в этом мире и в то же же время нашего плена, нашей захваченности этим миром. Режиссер показывает (вполне убедительно, если учесть, что это дипломный спектакль Розина), что чеховские герои завязли в реальности, а их попытки оттуда выбраться, будь то побег в театральную жизнь или самоубийство, являются пусть бесплодным, но все же экзистенциальным бунтом против вязкости жизни. Единственным – но существенным – недостатком яркой студенческой постановки оказывается Светлана Лукина в роли Нины Заречной. Если на первых порах зритель воспринимает ее завывания и заламывания рук как адекватное выражение декадентского стиля в знаменитом монологе о «людях, львах и куропатках», то вскоре становится понятно, что крики и нелепые жесты – элементы игры самой актрисы, а вовсе не штрихи к портрету ее героини. Манерность и искусственность игры Лукиной, возможно, не так резали бы глаз, достанься ей роль Аркадиной (которую блестяще сыграла Вера Суворова) или Маши (Софья Ледина), которая носит траур по своей «погибшей жизни». Интонации молодой актрисы напоминают интонации ломающейся стареющей красавицы, а не наивной девушки, влюбленной в искусство.

Роль Заречной, без сомнения, загадочна. Кто она: талантливая актриса или бездарность, загубившая свою жизнь в погоне за сценой? Кажется, что режиссер (Юрий Розин) сделал выбор в пользу второго варианта, когда отдал Лукиной роль Заречной. Но как тогда объяснить страсть Треплева, влюбленность Тригорина? Как объяснить сравнение ее судьбы с судьбой бездумно загубленной и невинной чайки? Перед актрисой в роли Заречной стоит сложная задача: балансировать на той тонкой, как лезвие, черте, которая отделяет великое от смешного, талант от фанатизма. Лукиной это не удалось».

* * *

В самолете настроение Георгия Ивановича испортилось. Хотелось в первый класс, хотелось виски со льдом, а был второй класс и теплое пиво. Болтанка началась почти сразу. Он всегда ненавидел болтанку, всегда боялся, что самолет упадет. Вынул таблетку валиума, проглотил. В сочетании с пивом, наверное, подействует быстро. Хотя когда нервы расшалятся, ни алкоголь, ни валиум не помогают. Сидишь натянутый как струна. Сразу все самое плохое вспоминается.

Георгий Иванович пытается не думать о жене, но, когда самолет подскакивает и проваливается в воздушные ямы, поневоле спрашивает: что, если я умру раньше Валентины? Что с ней будет-то. Нет, все должно быть не так, он должен долететь до чертовой Америки и прилететь назад живым. Иначе все будет как в дурном романе. Читал какой-то, где жена с любовником собирались мужа убить, а жена возьми да и помри. Все вышло не так, как рассчитывали: один супруг вместо другого. В этом, кажется, и была вся соль.

Ему хотелось в туалет, но он не мог встать из-за тряски. Женщина в соседнем кресле начала плакать. Он погладил ее по руке: не бойтесь, гражданка, это все равно что автомобиль на ухабах, понимаете? Она кивнула, заулыбалась сквозь слезы, но снова заплакала. Ему и самому хотелось плакать, оттого что сидят они тут как крысы в клетке, полностью сдавшись на милость того, кто эту клетку несет. Принять, что ли, еще одну таблетку, чтобы совсем вырубиться?

А как принимать-то будут, вдруг на выступление не придет никто? Да вообще, пусть приходят или нет, все равно, лишь бы эта колымага через океан перелетела. Ах ты, подлец, думает про себя Георгий Иванович, опять дурные мысли в голову пустил. В Америке его многие не любят. А в России любили, да забывать стали. Люди такие предатели, что страшно. Лет двадцать пять тому назад был один вундеркинд, которого он нашел, девочка, стихи писала. Он эту девочку куда только ни вывозил, и в Венецию, и в Стокгольм на выступления. А она потом и звонить перестала, неблагодарная скотина. Ну, жизнь показала, что поэта из нее не вышло.

А из кого вышло-то? Все наше поколение куда-то рассосалось, умерло в сожалениях. Питерскому поэту дали нобелевку, его одного будут помнить, и почему, какой в этом смысл-то, какой прок? Стихи заумные, никому не близки. Это как на дружеской вечеринке, когда все галдят, а один сидит и в стол смотрит с загадочным видом – и затем все решают, что этот, загадочный, и был самым умным. Потому что он сбоку сидел и в галдеже не участвовал. Но галдеж-то, он и есть – дружба. Он и есть жизнь, галдеж, и водка – жизнь, и поцелуй крановщицы, и купание ночью в холодной реке, и полет на велосипеде наперегонки с легковушкой, и буран в степи, и шахматы в московском дворике. Питерскому поэту ничего этого не нужно было. Он сидел в своей чердачной квартире, глядел в небо и вместо облаков видел небожителей. С ними и беседовал. А на нас, шумных и драчливых, внимания не обращал. Не купался с нами, не крутил педали, не резался в дурака. Я выбрал «да», а друг мой выбрал «нет». Так начал поэму, когда питерский поэт преставился. Я выбрал «да», а друг мой – конечно, они не были друзьями, это просто для ритма – выбрал «нет». И надо же, мировое сообщество наградило его за это «нет» нобелевкой. Плюнули жизни в душу. Превознесли небытие.

Самолет тряхнуло так, что пивная банка свалилась в проход. Ох, вырвалось у Георгия Ивановича. Соседка его зарыдала совсем уж навзрыд. У него не было сил ее успокаивать: черти поганые, насовали дырок в воздухе, тут надо смотреть, как бы у самого сердце не разорвалось. Чем бы таким заняться, вот газета в кармане с кроссвордом, буду кроссворд решать. Сейчас еще таблетку глотну и возьмусь за карандаш. Если разгадаю до конца – выживу, самолет не разобьется. Если только дорешаю, все мы будем живы, все будет хорошо, если дорешаю, только бы разгадать весь кроссворд до конца.

Состояние, когда плоскость, проведенная через три небесных объекта, перпендикулярна плоскости эклиптики, десять букв, начинается с «п». Приходит в голову только «перпендикуляр». Проходили на уроках геометрии. Но это должно быть что-то небесное. Астрономию он не помнит вообще. Что же это такое! Нужна еще буква. Ах ты, господи, да не трясись же ты так, дай букву мне, букву.

Вот, если угадать номер четыре, это поможет. Мера наказания, восемь букв, последняя «л». Гильотина. Нет, это не мера, это способ. Какие же бывают меры? Судебный срок, заключение, судимость. Приговорить к смертной казни. Повешенье. Расстрел. Вот, точно. Восемь букв, и последняя «л» – расстрел. Вписываем. Значит, тот астрономический вопрос, первая «п» третья «л». Три небесных объекта, один за другим. Солнце, Земля, Луна? Знаю! Полнолунье! П-о-л-н-о-л-у-н-ь-е.

Мать, метафорическое, шесть букв, первая «р». Это легко. Родина. Огромная, с мечом, в Волгограде. У него было стихотворение про девушку, которая послужила моделью. «И нежная плоть твоя стала железобетоном…» Пронзительные были стихи. Черт, пронзительные! Да и женщина была красивая.

Полынь – плюнь да покинь. Петрушка – ах ты, душка! Сказочное. Семь букв, кончается на «а». На «а», значит, женского рода. Избушка, может, или снегурочка. Вопросы в сказках где задают. На перепутье, что ли. Кикимора. Нет, в кикиморе восемь букв, а здесь семь. Попробую лучше угадать перекрестное, всего три буквы: тело, ограниченное замкнутой поверхностью.

Трях. Ой, нет. Трях. Ой, пожалуйста, нет. Пожалуйста, успокойся, ветер. Я очень хочу жить. Хочу долететь и жить, жить. Как раньше жил, как руку под воду подставлял, как нюхал сирень. Гражданочка, не плачьте. Я с вами, а я еще должен жить, так что эта штуковина не посмеет упасть. Я вам точно говорю, не посмеет, я ее в приказном порядке буду в воздухе держать.

Луч? Нет, луч бесконечен. Обнимаем руками что-то воздушное, смыкаем руки. Круглое – сфера. Не подходит. А если с углами? Как посылка. Квадратное. Куб. Куб подходит.

Если это куб, то у полыни-петрушки вторая буква «у». А последняя «а». Пу-татата-ка. Дурочка. Нет, она никого не спрашивает. А может, русалка? Они ведь защекотать могли. Точно, в траве, на берегу, добра-молодца. Если он скажет «полынь», отпускали. А если «петрушка», то, наверное, кранты.

Его день отмечается в третью пятницу марта, три буквы, первая «с». Сик, сок, сор, сон. Должно быть, сон. Подходит. И турбуленция вроде потише стала. Ох, нет, вот опять.

Георгий Иванович оглядывается. За ним развалился и спокойно дрыхнет старик, несмотря на тряску. Вот бы так бы и ему бы. Какое должно быть самообладание. А тут глотай – не глотай таблетки, не помогает. Жить хочу. Слышите, жить хочу.

«Еще трава полна прозрачных слез», пять букв, третья «о». Легко. Это стих Блока. Гроза.

Зуб, ум, ему, змее, цум. Семь букв, четвертая «у». Зуб, ум, ему, змее, цум… Звукопись, что ли. Зум-зум. У змеи есть ум, но ему не хватает зуба. Хотя при чем тут цум. Попробуем оттолкнуться от количества букв. Четвертая «у», за ней еще три. Обрубок. Желудок. Полубог. Но нет никакого зум-зума. Уж замуж невтерпеж. Зуб. З, у, б, у, м, е, м, у, з, м, е, ц, у, м. Ум. Ец. Змей. Бум. Умец. Бумец. Безумие какое-то, а не кроссворд. Безумец – вот оно, слово. Безумец.

Дорога, четыре буквы, первая «п». Путь.

На балет. Пять букв, последняя «т». Мотивчик из кафе. Билет, понятное дело.

То, что каждый рабочий на заводе Форда мог себе позволить. Десять букв, четвертая от конца «б». Ну, чего они там себе позволяли. Ланч. Отпуск. Пенсию. Форд, это кто. Машины. Выпускали машины, и, значит, наверное, они стали дешевыми. Автомобиль? Подходит.

Зверь, четыре буквы, вторая буква «а». Ну, это может быть все что угодно. Жаба. Лама. Надо узнать последнюю букву из другого вопроса. Так. «Это небо», эстрадное, пять букв. В голове опять звучит мотив, красивый, как никогда, и – хриплый голос барда. Георгий Иванович, забывая о турбуленции, даже принимается подпевать в такт мелодии, звучащей в его голове, но слова никак не может вспомнить. Плачущее что-то под ногами. Небо. Это небо. Что такое. А, осень! Поймал, наконец-то. Осень.

Значит, зверь из четырех букв, вторая «а», последняя «с». Барс.

Настроение улучшается, хотя самолет по-прежнему подпрыгивает, хотя иногда за иллюминатором блещет молния. Но что-то вдруг вливается Георгию Ивановичу в вены, сок жизни, что ли. Ведь он жил все эти годы, чесал гриву коням, пил с поэтами в Лондоне, и никто этого не отнимет, и сейчас он жив, жив, курилка, даже в эту вот секунду жив-живехонек.

Делатель, четыре буквы, последняя «т». Должно быть, переносный смысл. Делатель чего-то нематериального. Ну, конечно, поэт. Поэт. От слова поесис. Ему кто-то объяснял. Делание. Делание стихов.

Жив-живехонек.

Влечение, сальтация, витание. Пять букв, вторая мягкий знак. Черт знает, что это такое может быть. Сальтация, что-то из цирка. Витание, что-то в воздухе. Влечение, это, наверное, о любви. Кто влечется, сальтирует, витает? Черт знает кто. Голова немного кружится, валиум вроде наконец подействовал. Вторая буква мягкий знак. От этого никакой помощи.

Попробуем угадать предпоследнюю букву, потому что с нее начинается вот это: «часть мозга, выходящая наружу». Брр, гадость. Если черепная коробка расшибется. Если самолет упадет, то у всех пассажиров разобьются черепные коробки. Нет, туда не надо думать. Какая часть мозга все время наружу высовывается. Он ощупал лоб. Глаза, ну, конечно. Глаза – это часть мозга, на длинных ниточках. Вписываем «глаза».

Получается, что влечение, сальтация, витание имеют второй буквой мягкий знак, а предпоследней – «г». Надо еще подумать. Оставим-ка на потом.

Ну что, съели, пассажиры? Съели, ветер и гроза? Жив, жив, курилка. А другие, с премиями и без, уже в могиле. Разве ж ему завидно? Это они ему должны завидовать. Он ведь самый счастливый на свете: жив-живехонек.

Самолет: трях, трях, трях. А я ему: жив, жив, жив! И палец приставляю к носу.

Куйва, адау, гундыр, Голиаф. Семь букв, предпоследняя «а». Первые три непонятно что, а Голиаф, он был огромный. Гигант, титан. Может, это все мифические персонажи, громадные, как Голиаф? Предпоследняя «а». Левиафан. Атаман. Семь букв. То-ду-дан. То-ду-дан. Или прим-дан. Пром-дан. То-ду-дан. Большой то-ду-дан. Великан. Подходит.

Веки хотят закрыться, голова клонится на грудь. Что если сон все-таки одолеет его и он проспит собственную гибель? Не спать, не спать. Жить, разгадывать. Стоит ему заснуть, и все обрушится. Все погибнут. Он часовой в этом самолете, с карандашом и газетой. Пока он жив – все в безопасности! Только не засыпать, только не сдаваться. Он часовой, он капитан, он пират, он борется с ветром.

Повествовательно-дидактический жанр средневековой литературы, начинается с «в», семь букв. Это что же такое? Эпос. Драма. Роман. Какие еще жанры бывают. Повествуется и дидактирует. Учит, значит. Трактат? Но трактат не с «в» начинается. Воспоминание. Это больше, чем семь букв. Выкрик. Нет, что за бред, нужны Средние века.

Четвертая буква в этом жанре – что? Она же – вторая в вопросе «дерево, пять букв». Но ведь это может быть все что угодно. Осина. Верба. Сосна. Пихта. Осталось дерево, остался средневековый жанр и это чертово витание, влечение, сальтация. Еще три угадать, и все спасутся. Самолет долетит. Его встретят на другом континенте. Встретят. Только дерево надо угадать. Это такое дерево, значит, дерево, которое надо сюда вставить, чтобы все получилось… С красными гроздями, рябина, может, нет, это слишком долгое слово, и потом…

* * *

Эрик, надо же! На авто! Откуда?

Свет, это Стивина машина, я занял, чтобы на вечер ехать. Залезай. Только здесь очень сигаретами пахнет, ничего? Стив куряка.

Вижу, что курит, вон, пачка валяется. Ничего, я сама много лет курила, мне до сих пор запах приятен. А ты никогда?

Я никогда. Я очень скучный. Как тебе костюм? Как думаешь, подходит для ситуации?

Костюм красивый, строгий. Я люблю такие. Но Левченко, знаешь, предпочитает одеваться в стиле «попугай».

В смысле?

Во все пестрое, разноцветное! И яркое. Чтобы его заметили. Как хиппи, только хуже.

Ах ты, какие дела, надо было джинсы надевать. Он подумает, что я пай-мальчик, а ведь это неправда.

Ничего он не подумает, Эрик. Дядя Жора не обращает внимания, как другие одеты. Ему главное, чтобы его самого заметили. Ты стихи взял?

Взял, Света, вот они, в папочке лежат! А ты действительно думаешь, что стишата хорошие?

Очень хорошие, Эрик.

Не совсем дурацкие?

Совсем не дурацкие. Прекрасные стихи. Про зверей.

Ах я, балда, напечатал их через полтора интервала. Надо было через два. Ведь стихи всегда через два интервала печатают, правда, Света?

Можно и так и так, Эрик, не волнуйся. Все будет хорошо.

А ты за меня замолвишь словечко?

Эрик, мы же договорились, будет лучше, если ты сам с ним заговоришь. У него от меня не очень хорошие воспоминания.

Но ты же хотела с ним поговорить?

Да, может быть, но потом. Отдельно. Слушай, мы не заблудились? Тут все здания на одно лицо.

Архитектурный стиль называется брутализм.

Ты это серьезно?

Ага. Красота железобетона.

Ужас какой, Эрик. Страшно здесь.

А мне нравится. Дома мощные, чистые. Как искренний человек. Вон, видишь круглое здание? Это аудитория, где концерты проходят. Сейчас припаркуемся и пойдем туда. Ты что?

Прости, Эрик, очень курить захотелось. Вижу пачку и не могу устоять.

Подожди хотя бы, пока мы из машины выйдем.

Какая разница? Весь салон дымом пропах, моя сигарета роли не сыграет. Не делай такое лицо, Эрик. От моего дыма у тебя рак не начнется. Хорошо, я окно приоткрою. Вот, видишь, я дым из окна выдуваю, успокойся. Ты меня переживешь.

Да я не боюсь, просто не люблю. А знаешь, кто нас всех переживет? Левченко. Он бессмертный.

Как Кощей!

Как бог.

Ну, не знаю. Думаю, смерть его в игле, а игла в яйце, а яйцо в утке, а утка в зайце, а заяц в ларце, а ларец на дубе, а дуб на острове. И придет на остров добрый молодец Эрик Одесситович…

С красной девицей Светланой из Приморского…

И сорвут они ларец, и зарежут зайца, и свернут шею утке, и вспорют ей брюхо, и разобьют яйцо, и сломают иглу, и Левченко упадет на землю в судорогах, а они будут смеяться. И читать стихи про зверей.

Света, тебе кто-нибудь говорил, что у тебя черный юмор?

Нет, никто не говорил. А как тебе мой наряд?

Отличный. Мне матроска очень нравится. Ты похожа на юнгу.

В детстве я тоже матроску носила. У меня были короткие волосы, брючки и матроска. Меня часто за мальчика принимали. Иногда подходили и спрашивали: мальчик, как тебя зовут? Я тогда говорила: Сева. Сева Лукин. А где твои родители, Сева? Я тогда говорила: я сирота, можно я буду у вас жить? А они…

Свет, пойдем уже. Начнется скоро. Вот билеты. Можно я их тебе в сумочку положу?

Нет, стой, не смей трогать! Не открывай мою сумку.

Да что ты? Не трогаю я. На, положи сама.

Эрик, женщины очень не любят, когда к ним в сумочку без разрешения лезут. Прости, я не хотела тебя обидеть. Я тебя вообще ни разу не хотела обидеть. Думаю, ты догадываешься.

Да, Света, я знаю. Это ты меня прости, что так получилось. Но кричать на меня не стоило. Я тебе не слуга, Света. Я такой же человек, как ты. Ладно, пойдем уже внутрь, а?

Перед входом за пластмассовым столиком сидит дама. Эрик здоровается с ней и говорит: Эрик Смирнов, два билета. Смирна? – переспрашивает дама. Как город? Нет, похоже, но к городу не имеет отношения, отвечает Эрик и улыбается по своей привычке во весь рот, просто у меня фамилия такая: Смирнов. Какая хорошая фамилия! Дама протягивает два билета и улыбается Эрику и Свете. Надеюсь, она не назовет меня миссис Смирнов, думает Света, нет, побоится, они все здесь боятся сделать ошибку и кого-нибудь обидеть. Спасибо, говорит Эрик, спасибо, говорит Света, вам спасибо, что пришли, говорит дама.

Пойдем, поближе сядем, смотри, уже сколько народа, билеты без мест, да, вот сюда, например, в четвертый ряд, как раз два места рядом, отсюда будет хорошо видно, прямо по центру, и слышно тоже будет хорошо, хотя вообще в этом зале, говорят, отличная акустика, слышно все и отовсюду. А все-таки ценят русскую культуру в Америке, зал полон, ничего не скажешь, не померкла слава русского поэта. Так, папку со стишками я взял? Взял. А ты, Света, сумочку в машине не оставила? Где она? Под ногами? Очень хорошо, а то, знаешь, опасно сумки в машине оставлять, могут окно разбить и вытащить. Он, значит, будет после выступления книги подписывать, тогда мы к нему и подойдем. Ой, слушай, а где букет? Мы его в машине забыли. Успеем обратно сбегать? Нет? Слушай, Света, я за Левченко так волнуюсь, как будто сам должен выступать.

Когда Георгий Иванович за полчаса до выступления выглядывал из-за кулис, в зале было всего человек пять. Сколько еще придут, думал он, ну десять ну, двадцать. Здесь у нас выступал Салман Рушди, сказала переводчица. На него-то, наверное, валом валили, а на меня – пяток-другой любителей поэзии. И буду я одинокий голос в большом гулком зале. Нет-нет, придут. Я знаю, что придут, меня не забыли, я всегда собирал стадионы и концертные залы и сейчас соберу, что бы ни случилось. Просто надо подождать, не выглядывать несколько минут, отвлечься на разговор. Рядом стоял заслуженный профессор литературы, автор книг о современной поэзии, умевший говорить по-русски и говоривший со вкусом, смаком (злые языки поговаривали, что никогда бы он так хорошо не заговорил, не профинансируй его обучение ЦРУ). Профессор рассказывал о своей прошлогодней поездке в Москву, о встречах с молодыми поэтами… они подают такие надежды, говорил он. …А что вы думаете о концептуализме, Георгий Иванович – можно вас называть Джорджи? – по-моему, это блестяще, то, что сейчас происходит в русском поэтическом мире, я могу найти параллели с американскими стихотворцами, вот, например…

Георгий Иванович не выдержал и выглянул опять. Зал наполнялся. Уже четыре первых ряда были заняты, и в глубине зала там и сям виднелись пары, любители сидеть далеко от сцены. Через двери тек ручеек людей, тоненький ручеек, не толпа еще, но ручеек ни на минуту не прерывался. Может, заполнят? Может, будет аншлаг? Сердце быстро-быстро забилось, как бывало в молодости перед выступлениями, а сильнее всего билось оно перед самым первым выступлением в заводском доме культуры, ему было тогда восемнадцать, и у него не было костюма, пришел в отцовском.

Вот уже половина мест заполнилась, а народ все приходит. Переводчица говорит: мы немного подождем, начнем попозже, пусть все зайдут, а то зрители пока в саду толпятся. В саду, значит, еще люди есть. Заходите, люди, я жду вас, думал Георгий Иванович. Две трети мест теперь заняты. Помнят его еще, помнят. Даже на чужой сторонушке, за океаном. Был такой поэт, Георгий Иванович Левченко, и есть, и долго еще будет. Жив еще, жив, жив, курилка.

Он повернулся к переводчице. Она подняла густые брови, раскрыла все лицо в наивном восторге, который часто случался у западных интеллектуалов и всегда немного настораживал Левченко. Что, Георгий Иванович, ну не прекрасно ли! Смотрите, как публика валом валит. Значит, будем и новое читать? Как хорошо мы с вами сегодня за завтраком потрудились, закончили поэму. Никогда так быстро не переводила. Знаете, я после вашего отъезда наш черновик переработаю в настоящий поэтический перевод. У нас теперь есть свой журнал, где только переводы публикуются. Они будут счастливы что-нибудь ваше получить. Скажите, а завтрак вам понравился? Извините, я забыла спросить. Считается, что в этой гостинице подают отличный завтрак. Да, сказал профессор, когда приезжал Салман Рушди, мы его тоже селили в этой гостинице, и он очень хвалил мне завтрак, так что мы подумали, что и вам там будет…

Георгий Иванович выглядывал из-за кулис и понимал, что зал будет заполнен до отказа, что публики набьется столько же, сколько прибегало на выступления его молодости. И счастливое сердце екало.

Зал был полон. Зал было плохо видно из-за света прожекторов, но зал был полон. Как во сне Георгий Иванович вышел на сцену, как во сне поклонился, лица затрепетали в темноте зала, зал захлопал, заверещал, и как во сне Георгий Иванович слушал голос профессора, который (зачем, зачем? меня тут все знают) рассказывал залу о Левченко.

…Мне выпала огромная честь представлять вам знаменитого русского поэта Георгия Левченко. Левченко, по словам критика (шур-шур-шур) и поэта (шур-шур-шур), величайший русский поэт двадцатого века. Думаю, не будет преувеличением сказать, что уже много лет Георгий Левченко упоминается как один из претендентов на Нобелевскую премию по литературе. Это, может быть, единственная литературная премия, которую он еще не успел получить, будучи лауреатом премий (шур-шур-шур), дважды лауреатом премий (шур-шур-шур), почетным гражданином (шур-шур-шур, шур-шур и шур-шур). Да что там говорить о наградах! Самая лучшая награда поэту – это любовь читающей публики. По опросам последних лет Левченко всегда лидирует в списке любимых поэтов россиян. Любим он, однако, не только в России, но и за ее пределами. Почти единогласно Георгий Левченко был избран в Американскую академию наук и искусств, во Франции он сделан кавалером ордена Почетного легиона, в Италии он входит в жюри самой престижной поэтической премии – мне понадобилось бы еще сорок минут, чтобы перечислить все знаки почета, которые мир с благодарностью продолжает вручать Георгию Левченко в течение последних сорока лет.

Чем же поэт заслужил такое редкое в современном искусстве обожание и широкой публики, и критиков? Одна из причин его популярности лежит, несомненно, в обманчивой простоте его поэтики. Я говорю «обманчивой простоте», потому что, выражаясь простыми, доступными любому читателю словами, короткими предложениями, не отказываясь от столько любимой русским читателем рифмы, Георгий Левченко в каждом стихотворении ставит, как говорится, ребром один из тех вечных – или, если хотите, проклятых – вопросов, над которыми мучились еще Толстой и Достоевский. Могу ли я ответить злом на зло? Как поступить, если дело, которому предан, оказывается в руках карьеристов? Что может избавить страну от наследия палачей? Как примирить Восток и Запад? Левченко не прозаик, он поэт, и поэт, конечно, лирический. Но он тот редкий лирический поэт, который вскрывает не только свое нутро, но и внутренний мир своих любимых, сотрудников, прохожих, крановщиц и официанток, шоферов и учителей. Люди любят Левченко за его умение взглянуть на мир их глазами и дать голос тем, кто обычно в литературе лишен голоса. Публика как будто дает ему мандат говорить от их лица. Она строго следит за тем, чтобы он оставался ей верен. Но и дарит поэту свою любовь в ответ на его верность и его понимание.

Ни в одной строчке Левченко не найдете вы интеллектуального снобизма, желания укрыться в башне из слоновой кости, высокомерного презрения к тем, кто не читает книг. Он всегда – в мире, в самой гуще событий: он спит на сеновале, умывается водой из колонки, едет на подножке трамвая, заигрывает с продавщицей из галантерейного магазина, сражается на Кубе, курит марихуану в Беркли, плавает по сибирским рекам, протестует против введения советских войск в Чехословакию, протестует против американской войны во Вьетнаме. Как-то раз Левченко попросили выступить перед студентами Литературного института в Москве. Он вышел на кафедру и громовым голосом произнес: «Хотите быть поэтами? Живите! Живите самой полной, самой жадной до любви и приключений жизнью, которую только можете себе представить. Больше мне нечего сказать».

Неудивительно, что с таким темпераментом и с такой активной жизненной позицией Георгий Левченко нажил много врагов. Скажем так: его атакуют и слева, и справа. Самое страшное обрушилось на Левченко еще в самом начале его творческого пути: на встрече правительства с писателями на него публично накричал советский лидер Никита Хрущев. Но молодого парня было не сломить. Несколькими годами позже он подписывал письма в защиту диссидентов, участвовал в подпольных журналах, грозился покончить с собой из-за ввода войск в Афганистан. Но если вы думаете, что инакомыслящие в России зачислили Левченко в свои ряды, вы ошибаетесь. Как он писал, когда ему было всего двадцать два: «Я неудобный. Я ни с кем. Один / Я протестую против многоточий». Ему бросали упрек в том, что он, критикуя отдельные проявления советского режима, не критикует этот режим в целом, оставаясь ленинцем. Часто в эмигрантской печати высказывались предположения, что на зарубежных гастролях Левченко выполняет задания партии, являясь, по существу, ее пропагандистом. А когда он возвращался на родину, упреки сыпались с противоположной стороны: он, мол, продался Западу, не любит родину, не патриот, некоторые выражали предположение, что к русской нации он не принадлежит, что он иноземец и иноверец, лишь притворяющийся русским поэтом.

Думаю, что после всего сказанного мало у кого остались сомнения в том, что фигура поэта, сидящего перед вами, – фигура в высшей степени противоречивая, фигура центральная в истории советской культуры, горячо любимая и столь же горячо ненавидимая. Я благодарен судьбе и Георгию Левченко за этот шанс повстречаться и услышать его замечательную поэзию сегодня вечером в нашем городе. Господа, позвольте представить вам: Георгий Левченко!

Света ощупывает в сумочке пистолет. Вынуть его, быстро взвести курок и выстрелить. Нет, вынуть его, быстро встать, взвести курок и выстрелить. Когда Левченко начнет читать. Когда весь расчитается, раскраснеется, войдет в раж – не раньше.

Георгий Иванович, в красной рубашке, в зеленом галстуке, читал нараспев, и переводчица читала, поднимая и опуская в такт стихам мохнатые брови, и по-английски его стихи звучали не совсем так, как хотелось бы, но по-русски они звучали именно так, как должны были, они плавно и быстро лились, как драгоценное зерно, из закромов родной речи, поток зерна ширился, заполнял собой всю его жизнь, все отеческое пространство, которое он когда-то обходил, объездил на велосипеде, на попутке, на своих «Жигулях», на поездах дальнего следования, облетал на самолетах, всю поверхность земного шара, где любил виски и революцию, площади, поля, пляжи, леса, пустыни, и пусть на моем могильном камне напишут только два слова: он любил.

Вырастали из прошлого слова, вонзались в сердце незабываемым звуком: сизоватый, скворешня, мглистый, ил, бревно, кузов, хомут, костяника, парусиновый, зыбкий, разбередить, мазутный, вакса, тайга. Он был бы готов умереть сейчас, на сцене, лишь бы эти слова остались: зыбкий, разбередить, тайга.

Я влюблен в круговерти / жарких слез и побед. / Почему же бессмертен / друг мой, выбравший «нет»? Давний соперник становился другом, Георгий Иванович больше не завидует ему, пусть он берет себе прямые проспекты и каменных дев, подпирающих здания, у Левченко останется трава, земляника, ландыш, крапива, ольха, корова с глазами богини, пастух с глазами поэта, небо, в чей единственный, сияющий глаз никто, кроме Левченко, не решался посмотреть, река по имени Шепот, гудение пилы, стук тарелок, когда соседка их ставит на стол и зовет обедать. Пусть я смертен, недолог, / пусть забудут меня, / но я помню поселок / и в тумане – коня. Мне останется вся лесистость, вся росистость, вся мясистость мира.

А прицеливаться-то она не научилась. Все хотела сходить в тир потренироваться, так и не собралась. Сейчас встанет, пальнет – но в кого же попадет, вдруг не в того, и кто-то другой упадет, заливаясь кровью. Ну и что с того, пусть будет зазубрина на броне мира, какая-никакая. А может, все же попадет в того, в кого метит.

Он читал знаменитую «Снежную бабу», «Мостки», «Птицу над городом». Вы думали, что бывает старость – / не бывает старых хулиганов. Олд эйдж из бат эн инвеншн. Неужели он будет стыдиться своей прежней любви? Себя молодого, в доме культуры, с кепкой в руке, с синяком на скуле от вчерашней драки? Где свистела молодость сквозь зубы, / нет прохода старости и смерти. Дес кэннот пэсс. И в конце поэмы три раза, по-русски, поцеловал пунцовую переводчицу.

А потом люди у микрофонов выстроились в очереди и пошли задавать вопросы.

Чье творчество оказало на вас влияние, с какими американскими поэтами вы дружили, вот вы столько путешествовали, скажите, где в мире самые красивые женщины (кубинки, конечно, кубинки! даже если кое-кому в зале мой ответ может не понравиться; одобрительные аплодисменты).

Как вам нравится наш город? Я его пока не видел, но каждый город, который стоит на море, – живой город, хороший город.

Вы защищали диссидентов, выступали против войны, писали замечательные стихи. Скажите, а чем вы больше всего гордитесь? Больше всего я горжусь приемной дочерью Глашей, неожиданно для себя сказал Георгий Иванович (одобрительные аплодисменты).

А вы могли бы остаться поэтом, если бы навсегда покинули Россию? Нет, этого бы я никак не смог, я певец улицы и деревни, мне бы никогда не писалось на чужбине в кабинетной тиши.

Что вы думаете о русском поэте Бродском, он заслуживал Нобелевской премии? Конечно, заслуживал, и я был первым, кто это предсказал. Когда Бродского посадили, я сразу отправился в министерство культуры и наорал на них: что ж вы, сволочи, делаете, в какую калошу мы все с вами сядем, когда он нобелевку получит?

Спасибо, мистер Левченко, еще один вопрос: а правда, что вы с ним враждовали? Нет, вы меня путаете с Евгением Евтушенко.

Если бы вы не стали поэтом, кем бы вы стали? Я с детства знал, что стану пиратом. И стал им. Граблю все, что вижу, и пускаю в стихи (аплодисменты). А когда начались полеты в космос, продолжает Георгий Иванович, мечтал – много лет мечтал – хоть бы на один денечек подняться на ракете и взглянуть оттуда на наш голубой шарик, который люблю превыше всего.

В чем, по-вашему, причина плохих отношений между США и Россией? В человеческой глупости и с той, и с другой стороны.

Что вы посоветовали бы американской молодежи? Жить, любить, никого не бояться. И держаться подальше от мертвечины: денег, чинов и расчетливых глаз.

Высший класс, говорит Эрик, ради таких вечеров стоит жить, пойдем встанем в очередь, где он книжки подписывает. Я попробую ему всучить мои стишата. Хотя, может, лучше не показывать. Куда уж мне, чтобы такой гений меня читал. Не знаю. Свет, а где же твой букет-то? Ах да, мы его в машине забыли. Вот растяпы мы с тобой. Да, Эрик, слушай, забыли. Дай мне ключи, я пойду его принесу, пока ты в очереди стоишь. Спасибо, Света, ничего, если я здесь постою? Боюсь упустить момент. Конечно, стой, я только на стоянку схожу и сразу вернусь, заодно подышу свежим воздухом, сейчас, я быстро.

Свежим воздухом, ха. Света щелкает зажигалкой и затягивается. Так и не пристрелила его. Может, еще не поздно, подойти туда, где он книги подписывает, дождаться своей очереди и прямо лицом к лицу – бах. Да что это она выдумывает, кишка у неё была тонка с самого начала, я вся такая из себя мстительница за мою загубленную жизнь, ха, просидела весь вечер, как мышка, и сейчас к нему пойдет с цветочками.

Все было как в детстве: полные залы, прожектора, трепещущие лица, хлопки и крики восторга, только ее в этот раз не было на сцене, а столько раз, еще ребенком, она на сцене была. Ее привозили на черной «Волге», при входе журналисты уже осаждали, а она шла как королева, гордо откидывая челку. Левченко встречал ее, как, наверное, премьер-министры встречают королев, вел ее под руку в закулисные пространства, где их окружали поэты и прозаики, и она воображала, что он в нее влюблен и не может признаться. И вошел туда ветхонький старичок (как потом оказалось, известный писатель), увидел ее и говорит: я уезжаю. А Левченко ему: да как же так, Рустам Алиевич, неужели это из-за девочки, да вы только послушайте, вы сразу поймете: у нее прекрасные стихи. А тот в ответ: не хочу участвовать в убийстве невинного ребенка. Повернулся и ушел. Света тогда решила, что он позавидовал ее ранней славе – ведь он такой был дряхленький, в чем только душа держалась.

Она достала букет из машины. Что это за цветочки они с Эриком купили. Большие, яркие. Какие-то переросшие ромашки. Только ромашки обычно белые бывают. Ну их тут, наверное, гуашью раскрашивают, чтобы продать.

Может быть, она успеет выкурить еще одну сигарету. Щелкает зажигалкой, затягивается, медленно идет обратно. Уже стемнело. За редкими голыми вязами чернеют силуэты брутальных зданий. Не докурив, она выбрасывает окурок в огромную, наполненную песком пепельницу и смешивается с толпой, закупорившей вход. Публика перекрикивалась – как это обычно бывает – о чем-то совсем другом, чем стихи, которые она только что слышала. Но выражения лиц были довольные. Женщины средних лет чмокали друг друга в щеку, один плотный мужчина похлопывал другого по спине, студенты, сбившись в кучку, обсуждали что-то свое, студенческое.

Света пробиралась сквозь плотные ряды людей к очереди за подписями, но кто-то тронул ее за рукав, и она остановилась. Я заробел, грустно сказал Эрик. Подпись попросил, а про стишата побоялся сказать. Давай мне папку, говорит Света, я ему передам. Она берет бежевую папку со стишками под левую руку (в правой у нее букет) и проходит в конец очереди.

Из толпы выныривает дама в строгом черном костюме – она здесь по работе, сразу видно, что не просто послушать пришла. Дама подходит к Свете и громким голосом предупреждает: мистер Левченко будет подписывать только те книги, которые вы у нас купили. В вестибюле продается двуязычный сборник. Настоятельно советую приобрести, а потом можно подойти за подписью. Света пожимает плечами: мне не нужна его книжка, я просто хочу подарить цветы. А, понятно, говорит дама и, потеряв интерес, идет к другим, ждущим, переминающимся с ноги на ногу. Он может подписать только те книги, которые вы у нас купили, говорит она столь же громким голосом, в вестибюле продается двуязычный сборник, советую приобрести, мистер Левченко вам его подпишет…

Света оборачивается, взглядом ищет Эрика, но не находит. Наверное, он вышел подышать свежим воздухом. Переволновался, бедняга, от встречи с Левченко. А она совсем ничего не чувствует, не может чувствовать, стоит как истукан. Что это она себе напридумывала, она же не супермен из комиксов. Зачем деньги потратила на это дурацкое оружие.

А что если сейчас вот, когда до нее дойдет очередь, встать перед ним и – в упор. Вынуть из сумочки револьвер, взвести курок и – в упор. Как будто она Вера Засулич или Фанни Каплан. Героическая дева-тираноубийца. Берите меня, полицаи, я сделала свое дело. Он пал к моим ногам, обливаясь кровью. Смотрите, брызги повсюду. Ведите меня в каталажку, вешайте, рубите мне голову. Размечталась, дура. На такое надо черт знает сколько храбрости. А ты можешь только в очереди стоять и букетом помахивать.

Вот, наконец, она стоит перед Левченко, он дописывает посвящение для мужа и жены, положивших перед ним экземпляр двуязычного сборника: мистеру и миссис Сайерс-Голдман, причем пишет по-русски. Зачем мистеру и миссис Сайерс-Голдман надпись, которую они не смогут прочесть? Но книга уже вручена, и мистер-миссис, благодарственно покудахтав, отходят. Левченко поднимает на Свету неузнающие глаза и протягивает руку за книгой.

Мне не нужна подпись, говорит Света по-русски. Я хотела подарить вам букет и…

Спасибо, обожаю астры, а вы, значит, русская, какими судьбами, говорит Левченко, не обращая внимания на то, что за Светой еще колышется порядочная очередь.

Света наклоняется к столу и говорит: вы не узнаете меня?

Нет, чуть нахмуривается Левченко, а что, я должен вас узнать? Мы знакомы? Это вы мне скажите, знакомы ли мы, дядя Жора. Скажите, это была ваша идея, что я гений, или не ваша. Скажите, это вы пошли со мной гулять по пляжу и просили меня читать стихи, и слушали, и не могли наслушаться. Скажите, это же вы объясняли мне стихотворные размеры, и вы качались со мной на качелях и пели песню. Вы ходили взад-вперед по дорожкам парка, размахивая руками и объясняя, как я прославлюсь на весь мир, вы ходили, вы размахивали, вы объясняли, до полумрака, до комаров, в самый счастливый день моей жизни. Скажите, дядя Жора, это же была ваша идея снять меня на телевидении. Вы говорили: страна еще не видела таких детей, как ты, страна должна тебя увидеть. Скажите, это вы или не вы настояли на том, чтобы у меня вышла книжка, когда мне было девять лет. Это же вы захотели, чтобы я записала пластинку с моими стихами – или, может, не вы? А кто со мной ездил выступать за границу, скажите, дядя Жора. Кто объяснял за границей, что наша страна производит вундеркиндов и что в моих стихах больше красоты и больше смысла, чем во всей хваленой поэзии акмеистов? И что уж точно в стихах советского ребенка Светы Лукиной намного больше смысла и красоты, чем в надуманных и скучных поэтических опусах, столь популярных на Западе. Опусах, высосанных из пальца. А кто их из пальца высасывал? Те, кто прельстился западным образом жизни и бросил родину.

…Я – Света Лукина, говорит она и смотрит на Левченко. Я была маленькая. Чудо-ребенок, стихи писала. Что, не помните? Вы, дядя Жора, мне когда-то обещали, что я никогда не стану взрослой.

Света следит за выражением его лица. Оловянные глаза и недвижные губы. Неужели он совсем забыл, кто она такая.

Левченко заморгал часто-часто, будто что-то попало ему в глаз, раздвинул губы в желтозубой улыбке, широко развел руки: Светочка! Да может ли это быть! Сколько лет, сколько зим. Дай я тебя обниму.

И он встает, долговязый, перегибается, без прежней ловкости, через стол. Обнимает ее своими длинными руками.

Так! Ты должна обязательно пойти с нами на ужин. Ноэмия!

Переводчица появляется за его плечом (оказывается, она все это время была здесь).

Ноэмия, разреши тебе представить Свету Лукину, знаменитого поэтического вундеркинда. Светочка, это Ноэмия, профессор славистики. Младший профессор, поправляет Ноэмия, сдвинув брови, но с улыбкой на лице. Очень молодой и красивый профессор, говорит Левченко, ах, Ноэмия, Света обязательно должна пойти с нами в ресторан, вы не представляете себе, какая это судьбоносная встреча. Я и Света не виделись лет двадцать – или тридцать, Света, сколько уже минуло? Надо же, где довелось наконец увидеться.

У нас стол зарезервирован на четырех человек, говорит переводчица. Вы, Георгий Иванович, плюс профессор Болтсон, плюс профессор Мега с французского департамента, и я – на секунду запнувшись, – но пятого человека тоже, думаю, за стол можно будет вместить. Это не должно быть проблемой.

Вы уж постарайтесь, Ноэмия, я отсюда без Светы не уеду, говорит Левченко и опять желтозубо улыбается.

А можно еще одного гостя, спрашивает Света.

Ой, боюсь, уже не получится, качает головой переводчица, тогда нужен другой стол, а резервацию поздно менять.

Вы ведь пойдете с нами, Света, пойдете, переходя вдруг на «вы», спрашивает Левченко.

Да, только секундочку, мне надо спросить у одного человека, говорит Света смешавшись и пятится назад, не зная, куда посмотреть. Все идет совсем не так, так она предполагала. Какой-то ужин, какая-то Ноэмия, почему Левченко лезет обниматься. Он что, не понимает, кем он ей стал. Она же его убить хотела. И что скажет Эрик. И стихи Эриковы, она забыла передать Левченко папку с Эриковыми стихами.

Далеко не уходите! Мы вместе поедем, кричит Левченко ей вслед.

Света выходит на улицу; Эрик, Эрик, где ты. Вот он я, ну что, успех? Эрик выныривает откуда-то справа, улыбаясь во весь рот, чему он радуется-то, неужели он совсем ничего не понимает. Пока не передала, Эрик, но вот что, они зовут меня с собой на ужин. Не знаю, идти или не идти. Но там я точно смогла бы твои стихи передать. И проследить, чтобы он их не потерял.

Это было бы сумасшественно хорошо, Света, иди, говорит Эрик. Тебя подвезти в ресторан?

Нет, Эрик, у них есть машина. Но скажи, тебе же, наверное, тоже хотелось бы пойти? Я не знаю, смогут ли они еще одного человека уместить, но я могу поспрашивать.

Нет, Света, я стесняюсь, я там не знаю никого, а вы с Левченко давние друзья, вам, наверное, много о чем хочется поговорить. Я тебя только стеснять буду.

Он действительно так думает или просто угадал сомнение в ее голосе? Ей стыдно, что она хочет избавиться от него. Но если она пойдет на ужин с Левченко, она пойдет одна. Эрик ей сейчас совершенно не нужен: ни его стишки, ни поцелуи, ни дружба, ни звери – ничего.

Что ты, Эрик, как ты меня можешь стеснять. Нет, Света, я серьезно, пойди лучше одна, Левченко же тебя хочет видеть, а не всех кого попало. Вот если ты ему стишата передашь, будешь самая драгоценная Света в мире. Хорошо, Эрик, это обязательно. Давай, Света, я за тобой заеду после вашего ужина. Ты что, будешь меня все это время ждать? Не страшно, я с удовольствием, позвони мне, когда захочешь. А если этот ужин долго продлится? Не важно, я не устал, я в бар пойду, звони, когда захочешь. Спасибо, Эрик. Она поцеловала его в щеку – зачем? – и пошла обратно в зал, несколько раз споткнувшись по дороге.

Левченко тут же обнял ее за плечи и потащил, причем не по прямой, к машине, а какими-то кругами. Они натыкались на радостных, суетливых, совершенно ненужных людей и пожимали руки, издавая приветствия и прощания на двух языках (грейт, найс тусию, гуд бай, а вы знакомы со Светой Лукиной, знаменитым русским поэтическим вундеркиндом?) или просто мыча. Потом погрузились в машину, причем переводчица оказалась в роли шофера, а Левченко и Света – в роли пассажиров на заднем сиденье, и Левченко, стараясь устроить ноги так, чтобы они не упирались коленями в кресло водителя, все спрашивал: ну что, Света, как ты была все эти годы, Света, какими же судьбами – но не дожидался ответа.

Автомобиль спускался к морю по скудно освещенной дороге, море серебрилось от звездного мерцания. Правда, здесь красиво, Света, но совсем не так красиво, как в Крыму, правда, Света, а что ты здесь делаешь, ты что, учишься или работаешь, или ты замужем за американцем? Что, не замужем? Ну и правильно, зачем себе вешать ярмо на шею. Хотя я всегда был очень счастлив в браке. Рано или поздно вы своего человека встретите. Ноэмия, вы обязательно должны взять Свету преподавать у вас русскую литературу! Она знаменитый поэт, уверяю вас, знаменитый, лауреат международных премий, правда же, Света. Она вам так расскажет про Пушкина и Маяковского, как вашим профессорам и не снилось.

Ооо? Дааа? говорила переводчица (от которой был виден только затылок), и в ее голосе слышалось: откуда вдруг взялась эта Света, зачем она здесь? А может (слышалось в голосе), это какая-то русская знаменитость, которую я должна знать и не знаю, лучше не показывать вида, что нахожусь в сомнении, и не выражать особого восторга, пока не разобралась.

Посмотрите, Светочка, как вода серебрится, а помните, как мы с вами придумывали рифму на слово «кипарис», и вы сказали – купорос (не помню), а помните, как мы с вами ездили в Америку и я попросил Бродского с вами побеседовать (помню). Да, Ноэмия, Света ездила в Америку читать стихи, когда ей было всего тринадцать. Устроили целую конференцию, посвященную ее творчеству (нет, всего один доклад), журналисты от нее были без ума (не были: они сказали, что я воздушный шарик). Вы только послушайте, Ноэмия. Про это можно написать книгу. Я открыл Свету, когда она училась во втором классе. Никто не хотел верить, что такой вот маленький ребенок пишет совсем взрослые стихи. И этот ребенок штурмом взял весь мир. Получила главную поэтическую премию Скандинавии, Скальден-прис, это вам не шутки!

А вы слышали о Барбаре Фоллетт, спрашивает переводчица. Нет, кто это, выдавливает из себя Света. Кен Фоллетт, спрашивает Левченко, да, конечно, слышал о таком. Нет, что? Барбара? Нет, не знаю. Была такая гениальная девочка в Америке, говорит Ноэмия, ее роман напечатали, когда ей было тринадцать. Это недавно было, спрашивает Левченко. Он хочет узнать больше про Барбару Фоллетт, меня всегда интересовали вундеркинды, говорит он, я и сам был одним из них. Нет, в двадцатые годы, а потом она в конце тридцатых… Ноэмия пытается рассказывать, паркуя при этом машину. У нее плохо получается и то, и другое, она, вероятно, из тех людей, которые не могут делать несколько дел сразу. Книжка Барбары называлась, кажется, «Дом без окон». Про девочку, которая убегает от родителей в лес, – влезу я сюда или нет, сидите, сидите, мне видно, думаю, что поместимся – и растворяется там, становится лесной нимфой, кажется, – тут всегда так трудно найти место для парковки – это просто божественная книга. Сейчас ее никто не знает. Я сама случайно услышала передачу по радио и заинтересовалась. Ну вот, встали, кажется. Знаете, сколько одно место стоит для преподавателей на университетской парковке? Сто долларов в месяц, представляете себе. Просто грабеж, честное слово, грабеж. Если бы в этом городе была нормально развита система общественного транспорта…

Они идут по улице, полной итальянских ресторанов. Далекие от поэзии люди в шортах и спортивных костюмах сидят за столиками, выставленными на тротуар, наматывают на вилку макароны. Ноэмия ведет Левченко и Свету мимо одного ресторана, мимо другого и заходит в третий. У нас резервация на четыре персоны, только вот какое дело, нас будет пятеро, скажите, вас очень затруднит это устроить? Скажите, сэр, может быть, просто можно будет добавить еще один стул? Все о’кей, мисс, стол большой, говорит официант с сильным акцентом (вряд ли итальянским) и проводит их к круглому, накрытому белой скатертью столу на толстых дубовых ножках. А из-за стола поднимается солидный господин, который представлял Левченко на вечере, протягивает руку – и Левченко, держа Свету за плечи и подталкивая вперед, говорит: дорогой профессор Болтман, это моя давняя подруга Света Лукина, знаменитый вундеркинд русской поэзии! Милости просим, басит профессор Болтман, а это профессор Мега. Встает узкоплечий кудрявый мужчина в очках, Поль Мега, французский департамент, счастлив, счастлив, дорогой мистер Левченко, ваши книги обожают студенты как в Америке, так и во Франции, говорит он по-английски, а переводчица спешит переводить, да я понимаю, понимаю, трясет головой Левченко. Те студенты, продолжает профессор французского, которые любят поэзию, разумеется, а вот в шестьдесят восьмом я был в Париже, и я тогда зачитывался, совершенно зачитывался вашими стихами. Что будем пить, спрашивает Болтман, я взял на себя смелость заказать минеральной воды и бутылку «Кьянти».

Ресторан поплыл у Светы перед глазами, когда она села и согласись взять протянутый ей бокал. А после того, как она сделала несколько глотков, все совсем завертелось – как будто ее привели на ярмарку и посадили на карусель. Замелькали терракотовые стены, черно-белые гравюры, на деревянной полке замелькали ступки и пестики и декоративные чайники (а что мы сделали с букетом?), замелькали итальянские города на стенах (что это, окна или росписи), гипсовая статуя Давида, гирлянды лампочек. Понюхайте, как тут вкусно пахнет: помидорами и тестом. Сразу понятно, что отличная кухня. Карусель набирает обороты, Света сидит на коняшке и держится изо всех сил за его шею, чтобы не упасть, а все вокруг продолжают, несмотря на головокружение, несмотря на тошноту, говорить.

Прошу, мисс, произносит официант, подавая переводчице меню, и, когда он отходит, она с досадой: до каких пор это дурацкое «мисс» еще будет в ходу, до каких пор женщин будут оценивать по их семейному статусу. Так вот, мы говорили о Барбаре Фоллетт – да-да, об американском вундеркинде, подхватывает Левченко. Родители подарили ей пишущую машинку, когда ей было семь лет. Тогда она как начала на ней печатать, так уж больше практически не останавливалась. Вопрос, конечно, заключается в том, была ли у нее такая тяга писать, потому что она обладала особым талантом, или потому, что ее родителям очень этого хотелось? Мы, мол, чудо-родители воспитали чудо-ребенка. Мне кажется, говорит Ноэмия, что у нее не было друзей. И что с родителями ей тоже приходилось нелегко. Ведь и в романе девочка убегает из дома и как бы растворяется в природе. Когда книжка вышла, о Барбаре все газеты кричали. Пророчили ей славу великого романиста. А что с ней дальше стало, она продолжала писать, спрашивает Левченко. Продолжать-то продолжала, но… Родители развелись, и она сразу намного меньше стала сочинять. Вдохновение ушло. К тому же у нее было совсем мало денег и приходилось перебиваться случайными заработками. А потом она вышла замуж. Вроде бы несчастливо. Когда ей было двадцать пять, ушла из дома и не вернулась. Что вы говорите, восклицает Левченко, какой сюжет! Очень туманная история, говорит Болтман, я слышал об этом, кажется, она поссорилась с мужем. По официальной версии, она ушла из дома в метель и пропала, объясняет Ноэмия. Но, скажите, если бы это произошло в наше время, на кого пало бы подозрение? На мужа, конечно, говорит Болтман. Я с вами согласна, на мужа, но в тридцатые годы никто так не думал. По-моему, эта Барбара была очень одиноким ребенком, говорит Болтман. Она книжки писала, потому что у нее друзей не было. Родители сумасшедшие, сажали ее в десять лет за пишущую машинку. И заметьте, сказка-то ее как раз про то, как девочка убегает в лес от своих родителей и пропадает там. Что с ней позднее как раз и случилось. Вы слышали про Барбару Фоллетт, спрашивает Болтман у Мега по-английски и начинает пересказывать ему разговор, тот кивает и говорит: молодые писатели – это так интересно, это же не только Франсуаза Саган. В прошлом году вышел восхитительный дебют в Париже, «Кайф был завтра», вы не читали, нет? Очень зря, очень советую прочесть. А эта прекрасная поэтесса из Югославии? Да, должен сознаться, молодые знают то, чего мы, люди среднего возраста, либо вообще не знаем, либо когда-то знали, но забыли так крепко, что больше уже, можно сказать, не знаем. Надо постоянно, постоянно быть в курсе, нельзя отрываться от молодого поколения.

И что же, ее так и не нашли, спрашивает Левченко. Нет, никаких следов, ведь все замело снегом. И тела тоже не нашли? Нет. Так, может быть, она просто куда-нибудь уехала и начала новую жизнь под новым именем, предполагает Левченко и вдруг переводит глаза на Свету. А наша Света напечатала первую книгу, когда ей было всего девять, говорит он. Книгу перевели на двадцать языков, между прочим. Или на тридцать. Что-что, спрашивает Мега. Ноэмия ему переводит: книгу Светы перевели на тридцать языков, когда ей было всего девять лет. Это гениально, говорит профессор Мега, вы продолжаете писать стихи, Света? Ноэмия машинально оборачивается к ней, чтобы перевести, но Света говорит ей по-английски: я поняла. Профессор Болтман, вы обязательно должны взять нашу Светочку, чтобы она преподавала русскую литературу, кричит Левченко. Я даю ей лучшую рекомендацию, какую только можно дать. Скажите, моя рекомендация чего-нибудь стоит?

Ну конечно, смеется Болтман, рекомендация кандидата на нобелевскую премию уж наверняка чего-нибудь да стоит. Света, я собираюсь преподавать курс современной русской поэзии в следующем семестре. Скажите, а вас могла бы заинтересовать на данный момент роль ассистента? Встречаться со студентами раз в неделю, обсуждать прочитанное? Может, помогать им немного с грамматикой. Они у нас смышленые. Уверяю вас, скучно не будет.

Я дружил с Натали Саррот, заявляет Мега, который, вероятно, додумал до конца мысль о молодых писателях и принялся за воспоминания о старых. Света, вы читали Натали Саррот, вы любите «новый роман»? А знает, она была на самом деле Наталья Черняк, да, русская. При этом писала по-французски бесподобно.

Никогда не мог понять вашего увлечения этим «новым романом», говорит ему Болтман. По-моему, скукотища и мертвечина. Все высосано из пальца, все надуманное, без сердца, без чувства. То ли дело Ромен Гари! Он же Эмиль Ажар. Вот это настоящая литература. Для меня настоящее – это то, что трогает. Вы читали «Вся жизнь впереди»? Я долго, долго плакал. Он тоже, кстати, был русский, говорит Болтман Свете. Его на самом деле звали Роман Кацев.

Я упоминаю о Саррот в моей книге, говорит по-русски Ноэмия. Вы пишете книгу, некстати удивляется Левченко, который успел на ломаном английском попросить вторую бутылку вина. Я привожу творчество Саррот как пример творчества специфически женского, продолжает Ноэмия теперь уже по-английски, словно обидевшись на его реплику. Мы же все читали «Инстинкт искусства», не так ли? Ну, положим, художники-мужчины совершенствуют мастерство для того, чтобы произвести впечатление на противоположный пол и таким образом получить репродуктивную привилегию по сравнению с другими мужчинами. Но, скажите мне, как в эту схему вписываются творцы-женщины? Ведь, если подумать, их искусство, сколь оно ни было бы совершенно, никаких репродуктивных привилегий им не дает. Скорее, напротив, – у них было бы больше потомков, если бы они не рисовали картин и не писали книг. В таком случае какой же эволюционный механизм движет ими? Не заключается ли секрет их творчества именно в том, что они не хотят произвести впечатление ни на кого?

А чего же они хотят, зачем же они пишут, спросил Болтман и крякнул, поставив бокал на стол. Или рисуют. Кажется, несут наши тарелки.

Значит, вы, Ноэмия, отказываетесь от литературной теории, произнес узкоплечий Мега, которого мало занимало прибытие еды на стол. Значит, по-вашему, искусство вещь биологическая, инстинктивная? Хм. А что по поводу социальных конструкций правящей элиты? Они роли не играют? Мишель Фуко мог бы с вами поспорить (при этих словах Мега улыбается).

Невозможно себе представить, говорит Ноэмия, постукивая вилкой о край тарелки, невозможно себе представить, какой была бы сегодня литературная критика без Фуко и Дерриды. И без Юлии Кристевой. И без Филиппа Соллерса. Я без них уж точно не могла бы существовать. Но согласитесь, что нейробиология и эволюционная психология могут внести очень значительный вклад в сферу наших исследований.

Ноэмия, вы говорите так, будто делаете доклад.

Потому что я об этом долго и серьезно думала. Во введении в книжку я очень подробно объясняю, почему однобокий подход не может больше быть эффективен в гендерных исследованиях. Вы, конечно, читали «Эгоистичный ген»? Мемы помните?

Конечно, мы знакомы с понятием «мема». Единица культурной информации. Болтман смотрит на Свету, как бы объясняя ей, о чем идет разговор. Передается из мозга в мозг как вирус. Религиозные представления, например (все смеются). И таким образом, мем выживает. Модифицируясь иногда в процессе.

Света изо всех сил заставляет себя смотреть на них и кивать, переводя взгляд с одного человека за столом на другого. Но вот только зачем они вращаются, почему не могут остановиться. И даже эта мертвая, покрытая белым соусом жирная куриная грудка вращается у нее на тарелке. Света отпиливает кусок, тыкает в него вилкой, поднимает, неужели придется это есть, нет, невозможно, кладет обратно. Принесли уже третью бутылку, Левченко пьет бокал за бокалом, остальные пригубливают интеллигентно, но распаляются от спора. Света не понимает, о чем они говорят.

Света смотрит на Левченко, он подмигивает, а она смотрит, смотрит, смотрит, вот он, делатель ее судьбы. Было такое слово, делатель, или она его сейчас придумала, нет, кажется, было. Делатель королей, делатель королев, делатель вундеркиндов, делатель моей судьбы Георгий Иванович Левченко.

Ну что, пойдемте? Света, вас подвезти, предлагает Болтман.

Света, встрепенувшись, к Левченко: я хотела с вами поговорить о стихах, показать кое-что.

Да, конечно, пойдем, Света, поговорим на пляже. Мы же с тобой дети полуночи. Мы – дети полуночи, а не местные обыватели! Левченко встает и, покачнувшись, взмахивает руками, как будто собирается взлететь.

Переводчица смотрит на часы, хмурится: а как Света потом доберется до дома? Света, вы можете вызвать такси. Говорите, за вами заедут? Ну, хорошо. Вы уверены, что вас не надо подвезти? Да, конечно, представляю себе, вам о многом хочется поговорить после стольких лет. Света, мне было очень приятно познакомиться. Надеюсь, вы будете у нас в университете появляться.

Да-да, пробасил Болтман, подумайте о моем предложении – ассистентом. А потом посмотрим. И стихи ваши очень бы хотелось послушать. Может, Ноэмия, мы могли бы организовать вечер?

Мне тоже было очень приятно с вами познакомиться, говорит Мега, обязательно прочту вашу книгу. Ведь она наверняка есть в нашей библиотеке. А если нет – закажу по межбиблиотечному. Большая честь, большая честь.

Они продолжают прощаться на улице, Левченко лезет всех обнимать и смачно целовать перекрестно три раза. Профессора исчезают в темноте улицы, а Левченко и Света идут к морю (только зайдем ко мне в номер, возьмем бутылек), он почему-то держит ее за руку (все только начинается, Света!). Они проходят мимо сигаретного киоска, мимо бара, мимо станции проката велосипедов и каяков, мимо магазина, в витрине которого висят гидрокостюмы, черные гладкие комбинезоны, похожие на снятую с человека кожу с отрезанной головой и отрезанными руками.

В Приморском-то море сильнее пахло, чем здесь, правда, Света? Но зато было потише. А здесь, слышишь, грохочет как. Оглушает просто. Как водопад. Океан – это вам не хухры-мухры. Вот наша гостиница, смотри, вся опоясалась балконами, видела когда-нибудь столько балконов на одном доме, нет? Добрый вечер (консьержу), она – тычок в сторону Светы – со мной. Да они тут (в лифте) не слушают, только головой кивают. То ли дело церберы моей молодости. В номер с девушкой ни-ни. Стояли на страже, выслеживали. Вот тебе разница между свободным миром и несвободным. Хотя я наш, русский мир, с вахтершами и клопами, никогда на вот этот западный не обменяю. Пошли. Вот мой номер (пытаясь открыть дверь). Да открывайся же ты, скотина. Это я про дверь. Располагайся, Света. Ничего, если я быстренько позвоню? Надо проведать, как они там, дома.

Да-да, конечно, мне выйти? Нет, что ты, сиди здесь, мне буквально пару слов. Он берет с тумбочки мобильник и, чуть покачиваясь, долго не может попасть пальцем в нужные кнопки. Чертыхнувшись, садится на кровать и снова начинает тыкать указательным пальцем в слишком маленькие кнопки, сосредоточенно, долго, слишком долго, снова чертыхается и диктует себе, заикнувшись, свой собственный номер.

Света оглядывает комнату. В голове начинает звучать мотивчик, похожий на техно ее молодости, однообразный и настойчивый, бум-бум, бум-бум, бум-бум, бум-бум, становится громче и громче. Даже мысли становятся короткими, в такт мотивчику. Пото-лок-то-здесь-ко-сой, бум-бум, бум-бум, бум-бум, бум-бум, и-две лампо-чки-го-рят, бум-бум, бум-бум, бум-бум, бум-бум, вижу-фото-насте-не, бум-бум, бум-бум, бум-бум, бум-бум, в мягком кресле я сижу, бум-бум, бум-бум, бум-бум, бум-бум, я кого-нибудь убью, бум-бум.

Доброе утро – у вас утро, да? У нас тут ночь! Это я, вы меня слышите? Как там у вас дела? Валю можно? Что, еще спит? Она хорошо себя чувствует? Что, мало поела? Вы ей бананов предлагали? Говорю, бананов предлагали? Она любит, чтобы размятые были, с творогом. Вы попробуйте. Бананы. Она очень любит. Спасибо. Нет-нет, будить не надо. Я попозже позвоню. Что, проснулась? Спасибо. Валя, родная, как ты там? Все в порядке? А что не кушаешь? Надо обязательно кушать. Я хорошо. Я уже скоро приеду. Люблю тебя, дорогая. До скорого. Целую. До скорого.

Левченко кладет телефон на тумбочку и вытирает слезу. Валя моя уже не та, говорит он. Мы с вами еще молодые, а Валя… сдает. Помните мою Валентину? Она уже стала не та. Ну да что там. Пока все живы, и слава богу. Ну что, Светочка, на пляж пойдем? Вот у меня бутылек, давайте здесь прямо откупорим, чтобы штопор с собой не носить. А бокалы нужны? Нет, не нужны, оставим их тут. Будем из горла, по-пиратски.

Здесь не разрешается пить алкоголь на пляже, говорит Света. Бум-бум, бум-бум, бум-бум, бум-бум. Задом наперед, и все наоборот.

Вижу, ты больше не пиратка, Света, не хулиганка, как в детстве была. Остепенилась. Это уже, я считаю, американское влияние. Но знаешь, Света, скажу тебе по секрету (он снова подмигивает, уже второй раз за вечер, как будто алкоголь активизировал какой-то мускул в глазу), со мной можно все. Я старый пират. Видел и не такое. Нарушал и не такие правила. Пошли. Только эту пробку вытащу.

Дайте мне, говорит Света. Он не дает, пытается сам откупорить, ничего не получается, и он протягивает бутылку Свете. Та быстро вытаскивает пробку. Я была барменшей, говорит она извиняясь. Оп-ля, говорит Левченко, может быть, все-таки немного еще хулиганка, и подмигивает.

Они проходят мимо консьержа, который опять быстро им улыбается и кивает. А куда теперь, Света, направо или налево, где море-то, я не пойму? Надо обойти гостиницу, дядя Жора. Вот, видите, дорожка. Прямо на пляж.

Огромная масса темно-синей воды набегает на темный песок и, сверкнув, отползает (тут совсем нет гальки, нет зубовного скрежета), чтобы обрушиться еще одной громадной пенной волной. Посмотри на горизонт, Света, какая бесконечность, какая огромная, беспредельная водная жуть. Пошли ноги помочим.

Он садится на песок, сбрасывает ботинки, снимает носки. Я не хочу, я вас здесь подожду, говорит Света. Нет, все-таки не хулиганка больше, вздыхает Левченко. Остепенилась ты, мать. Ну хорошо, подожди.

Он с трудом поднимается, несколько мгновений ловит нестойкое равновесие, потом уверенным шагом идет к воде, входит, не вздрогнув, в ее холод и поднимает ногой брызги. Ха-ха, смотри, какое счастье! И принимается ходить взад-вперед по пенной кромке.

Света не видит его лицо, она видит только силуэт в темноте, как он резвится на краю океана. Она не пойдет в воду. Она должна дослушать мотивчик в своей голове, бум-бум, бум-бум, бум-бум, бум-бум, и опять бум-бум, бум-бум, бум-бум, бум-бум. Этот-пляж-и-эта-ночь. Старый-лев-ченко-поэт.

Потом она встает и кричит океану:

Знаете, дядя Жора, один священник говорил, что в меня в детстве вселился дьявол.

Левченко возвращается к ней, ноги увязают в песке, он тяжело, по-пьяному, садится рядом: ох, находился, ох, водичка. Какой еще дьявол?

Он вытаскивает из бутылки слабо вставленную пробку и делает большой глоток. Дает бутылку Свете, та пригубливает и отдает ему. Он глотает несколько раз, отличное вино, говорит он. Так какой еще там дьявол?

Самый настоящий. Потому что стихи у меня были невеселые. Звук приходит в темный лес. А почему темный? Потому что у меня темная душа. Звук в нее проникает, а свет остается вовне. Поцелуев нет, а есть пустые комнаты. Значит, любви нет, есть одна пустота. Дьявол овладел ребенком, когда ребенок по ночам не спал. Очень опасно, если дети не спят – Сатана может к ним через окно проникнуть. И всякое ужасное внушить – грех уныния, понимаете. А как священник объяснял, что я стихи перестала писать? Это оттого, что я в тринадцать лет покрестилась. Выгнала дьявола.

А почему ты, Света, перестала стихи писать? Надо было совершенствовать мастерство (глоток). Работать над собой. Ты подавала такие надежды. А потом все бросила. Я долго надеялся, что ты позвонишь, покажешь мне что-то новенькое. Но ничего больше не было (еще глоток). Как в воду канула. Неужели что-то интереснее появилось? Конечно, молодежные компании, я понимаю, гитара, мальчики, а все же.

У меня нет таланта, сказала Света.

Как это нет?! Без таланта ты бы никогда не написала. Тех стихов. Которые напечатали. Я их до сих пор помню. Когда куры клюют. Они. Поклоняются камню. Никто не умел так видеть. Как ты в восемь лет (от усталости или вина его согласные стираются: никтнеумтаквидет… кактвсмлет…).

У меня был синдром Кандинского-Клерамбо.

Эт-еще ч-такое.

Я в Интернете прочитала. У Светы Лукиной был синдром Кандинского-Клерамбо. Потому что я говорила, что ко мне звук приходит. А это именно такой синдром. Когда свои мысли воспринимаются как чужие. Я стихи сочиняю, но мне кажется, что это мной сочиняют. Я говорю, а мне кажется, что это мной говорят. И даже если иду куда-то по собственной воле, у меня такое впечатление, что мной двигают как куклой.

Светочка. Ты же п-нимашь. Это бред. Хочш… Я тебе покажу п-сошн-англа? Левченко откидывается на песок и несколько раз двигает руками, оставляя на песке следы несуществующих крыл. Песошный англ, Света.

А может, и правда, мной что-то двигало. Тайная сила космоса. Может, я себя в пятилетнем возрасте целиком и полностью этой силе отдала.

Света посыпала ногу Левченко песком. Зачерпнула горсть и еще посыпала.

Только не знаю, откуда эта сила приходила. Вовсе не радость, а такое огромное космическое страдание. И я ему себя отдала, когда была еще совсем маленькая. Думаете, бред?

Бред… прошептал Левченко и закрыл глаза. На секунду что-то, похожее на храп, вырвалось у него из глотки.

Света подняла голову: звезды светили вопросительным светом. Как бы я хотела уметь различать созвездия. Но теперь уже не научусь. Может, спросить Левченко про небо, он наверняка знает. Нет, не надо. Лучше продолжать посыпать его песком. Уже вторая нога покрывается. В голове звучит все тот же мотивчик, бум-бум, бум-бум, бум-бум, бум-бум, задом наперед, и все наоборот. Океан вторит песенке, с шумом ломая волны. Какое же все-таки все это злое: море и звезды, песок и воздух. Что бы там ни говорили – ах, посмотри на эти волны, ах, понюхай цветочки, ах, какой аромат, ах, небо-то какое, ах, птички.

Ты меня так и не спросил, как я сюда приехала. Хочешь, расскажу? Губы Левченко издают какой-то другой звук, вроде: да, рскжи. И он снова погружается в бесчувствие.

Может быть, он меня все-таки слышит, думает Света.

Вы же знаете, я хотела стать актрисой, только из этого ничего не вышло. Глупая мечта, да? Как у любой самовлюбленной девчонки?

Левченко не отвечает.

Я к вашим коллегам ходила, предлагала написать что-нибудь. А они между собой пересмеивались: вот, мол, какие идиотки вырастают из раскрученных звездочек. Я у одного такого в кабинете раскрыла окно и сиганула с четвертого этажа. Слышали, наверное? Про меня тогда снова газеты стали писать. Ко мне тогда в больницу журналисты набежали. Мол, бывший вундеркинд, спилась, скурилась, пыталась покончить с собой. Надо ее, в общем, спасать общими усилиями. Я-то только попугать хотела. Умирать не собиралась. А может, и собиралась. Не знаю. Мне все равно было.

Он не отвечает.

Дядя Жора, вы меня слышите? Я вас песком покрываю. Слышите или спите? Они тогда собрали деньги и послали меня в Америку. Лечиться от алкоголизма. Сделали мне паспорт, упаковали сумку, посадили на самолет. Вот как я здесь оказалась. Вы думаете, я хотела? Мне было все равно. Я просто не сопротивлялась.

Бум-бум. Бум-бум. Надо же, какая громкая музыка в голове. Перекрывает шум океана. Надо погромче Левченко рассказывать, а то ведь он ничего не услышит. Он закрыл глаза, притворяется, что спит. Надо, чтобы он дослушал.

И когда из самолета вышла – слышите, дядя Жора? – и меня в автомобиль погрузили и повезли по горным дорогам, и я не знала, куда везут, мне было все равно. Даже если бы меня в тюрьму везли или на торговлю органами, правда, дядя Жора. Я тогда в той машине заснула. А когда проснулась, передо мной был дом. Здесь такие бывают дома, обмазанные глиной. Вы, наверное, видели. А вокруг – пальмы и розовые кусты. Правда, весело, пальмы? У нас даже в Крыму пальмы не росли. Я подумала, что, наверное, умерла – и за все страдания попала в рай.

Она старается говорить быстрее, чтобы попадать в такт музыке. Все вокруг подпевает, пританцовывает – океан и темный небосвод. На спящем теле Левченко все больше песка, и сухого, и уже влажного, холодного.

Я лежала в кровати и думала: как хорошо было бы раствориться в этом новом мире! В этих розах и пальмах, знаете. Чтобы не осталось ничего от моей прежней жизни. Вам такое знакомо, дядя Жора? Вам хотелось стать официантом? Чтобы никто не понял, что им пиво подает известный на весь мир поэт? А вы будете стоять и посмеиваться в кулак. Нет, вам такое не приходило?

Если ребенка не любят, знаете, сколько у него фантазий всегда? Рыбы из моря выходят, чтобы с ним беседовать. Лисы по ночам под его окнами пробегают. Ящерица хвост теряет и становится принцем. Если бы меня не услышал никто, когда маленькая была, так и выжила бы с ящерицами и рыбами. Правда-правда, выжила бы, а потом забыла про этих рыб.

Но зачем-то меня люди подхватили на руки и понесли. Вы первым подхватили и понесли, дядя Жора. Вы не подумайте, что я жалуюсь. Было столько любви, столько любви, дядя Жора. Но только потом зачем бросили? Как будто я была кукла, а вы все уже наигрались.

Мне, знаете, что тогда в голову пришло? В этой комнатке, куда меня привезли? Что здесь, в пустыне, эта кукла могла себе придумать новую жизнь. Правда ведь? Я тогда в первый раз заснула без того, чтобы предварительно нализаться. Сон пришел сам. Даже хочу сказать: заснула с улыбкой на устах. Вы меня слышите, дядя Жора? Нет? Да послушайте же. Уже недолго осталось. Прими ладонями моими пересыпаемый песок. Видите, я помню еще, чему вы меня учили.

Я в той клинике долго на террасе сидела и раздумывала, как бы мне здесь остаться и новую жизнь себе изобрести. Носить совсем другую одежду и делать что-нибудь, ни на театр, ни на поэзию не похожее. Больше всего мне хотелось придумать себе новое имя. Например, Миранда. Или Виктория. Но я так и не придумала.

Когда я к доктору в кабинет пошла, там их, докторов, напротив меня двое оказалось: толстый и тонкий, один справа, другой слева, один в очках, другой без. Гуд морнинг, говорю, деар сэрз. Доктора обрадовались, что я умею по-английски говорить. Конечно, умею, я в вашей Америке выступала, когда мне было тринадцать. Они изумляются: о, о, тринадцать лет, как же такое может быть? Вы занимались гимнастикой? Какой гимнастикой, говорю, я была знаменитая советская поэтесса. О, о, отвечают, очень интересно, мы очень любим литературу. Вы были как автор «Доктора Живаго», уточняет один из них. Мы смотрели фильм, прекрасный фильм. Меня это очень развеселило. Говорю, да, примерно как Пастернак. Только с той разницей, что я уже в детстве прославилась.

Они переглядываются. Как началась ваша поэтическая карьера, спрашивают. Я говорю: мама записала мои стихи. А мама что, да как, любила она меня или нет, а папа что, а папа где. Ну, думаю, расскажу, если им так интересно. Хотя вопросы, конечно, дурацкие. Потом стала про вас, дядя Жора, рассказывать.

Они все удивлялись, знаете: о, о, вас возили выступать на стадионах? Да, говорю, на стадионах, и в концертных залах, и в домах культуры, и на слетах юных пионеров, и в Кремлевском Дворце съездов. И по телевидению. Где только я не выступала! Маленькая девочка с челкой и родинкой над верхней губой. С телом таким, словно по нему вибрирует электрический ток.

А кому больше всего хотелось, чтобы вы прославились, доктора спрашивают.

Ну, маме хотелось. Доктора кивают. Дяде Жоре хотелось.

А как вы думаете, Света, почему им этого так хотелось?

Потому что стихи мои были замечательные, говорю.

Тут они вздыхают, как будто разговор куда-то не туда зашел. Я им помочь хотела, думала: они ведь стараются, говорят со мной, анализируют что-то. Только где им меня понять.

А еще я в Америку ездила выступать, напомнила я. Встречалась, между прочим, с Бродским. Он потом Нобелевскую премию получил.

В какой области, спрашивают.

В литературе. Он был поэт.

А про что вы говорили?

Про стихи.

А что про стихи?

Я сижу и ничего вспомнить не могу. Вот, вспомнила. Я ему про дружбу с вами, дядя Жора, рассказала. А он только поморщился. Подарил мне свою книгу, подписал. Я ее долго не читала. Раскрыла лишь, когда он умер. И пожалела, что раньше не прочла. Такие красивые стихи у него. Очень красивые. Не чета моим.

А почему, как ты думаешь, он поморщился – спрашивают доктора, – когда ты сказала про дядю Жоре?

Ну, дядя Жора был знаменитый советский поэт. Суперзвезда. А Бродский не любил советских поэтов. Его же из страны выгнали. Думали, на Западе его сразу все забудут. А тут он вдруг пошел в гору. И писать стал лучше и лучше. Так мне говорили, по крайней мере.

А вы?

Что – я? Да, но я тоже была известная. Меня даже на Западе в те же города возили. На мои выступления даже больше людей приходило. Во-первых, я же была чудо-ребенок. И потом, я приезжала из самого СССР. Это прогрессивному читателю было интересно. Из СССР тогда мало кто приезжал. Западные газеты про нас врали, что у нас диктатура. Я не говорю, что у нас было все хорошо. Но на Западе говорили, что очень плохо. А тут приезжает ребенок, читает гениальные стихи. Все ахают. У них таких детей нет.

Значит, вас несли как знамя?

Да, можно и так сказать.

А потом что?

Что потом. Потом Бродскому дали нобелевку. А про меня все забыли. И перестройка началась.

Вам кажется, эти вещи между собой как-то связаны?

Что? Я и перестройка?

Нет, что вас перестали нести как боевое знамя. Перестали отвлекать вами внимание.

То есть я стала не нужна?

Холодная война же кончилась. Мне кажется, вы были ее орудием, сказал один из докторов, а другой поправил очки. Совершенно невинным орудием. Вас подняли на штык как достижение советской культуры. Чтобы весь мир затаил дыхание. Но потом ваша страна холодную войну проиграла, да и премию дали диссиденту. Поэтому и ваши стихи потеряли свою значимость для пропаганды. Это только предположение. Как вам кажется: могло такое быть?

Холмик вдруг зашевелился. Тот, кто был под песком, вдруг задрожал, затрепыхался, попытался выбраться. Света села сверху на всякий случай, придавив его своим телом. Главное, чтобы поэт лицо из-под песка не сумел высунуть. Если песок ему рот и ноздри как следует забьет, то очень скоро это колыхание кончится. В прошлом году на пляже был случай – двое алкоголиков случайно похоронили живьем пьяную подругу. Все, что я делаю, уже где-то было, думает Света, я же только раскрученная звездочка без особых талантов, подражательница, пустомеля.

Знаешь, дядя Жора, я к ним в кабинет еще много дней приходила и плакала. Они мне все пытались растолковать, что я слишком полагаюсь на мнение других людей. И что если другие про меня забывают, меня как бы и нет. Надо найти вашу подлинную сущность, они говорили.

Я тогда переставала плакать и начинала смеяться.

Не смейтесь, Света, у каждого человека есть внутри подлинная сущность.

Знаете, говорю им, в Москве один вундеркинд с крыши прыгнул. А пока летел, кричал, что умирать не хочет. Наверное, открыл свою подлинную сущность в полете. Только было уже поздно.

Не смейтесь, Света, если вовремя провести терапевтическое вмешательство, можно добиться удивительных результатов. Вы не представляете себе, какой перед человеком откроется удивительный мир, если преодолеть внутренние проблемы.

Да что вы, говорю я. И опять смеюсь.

Поверьте, Света. Все может стать очень-очень хорошо. Доверьтесь нам. Как только человек начинает понимать ценность своей подлинной сущности, которая, при любых условиях не зависит от мнения других людей…

У меня нет таланта, говорю я.

Что вы имеете в виду, Света?

Я не могу писать стихи. Я не поэт. У меня нет таланта.

Человеческая природа необычайно богата, говорят доктора. Вы сами не знаете, какие способности в вас заложены. Если сегодня не получается одно, завтра можно попробовать другое. Надо найти то, что приносит вам наибольшую радость. Ребенком, например, что вы больше всего любили делать? Плавать, рисовать, играть с друзьями?

Я любила читать стихи со сцены. И чтобы мне аплодировали.

Доктор слева опять вздыхает, а доктор справа протирает очки. Значит, вы больше всего любите известность? Может быть, это оттого, что вас недолюбили в детстве? Что – если бы вы нашли настоящую любовь – вам не понадобилось бы восхищение толп и щелканье фотокамер?

Нет, мне не нужно обожание, говорю. Вы меня не так поняли. Или я не так выразилась. Не это было самым важным. Не тогда, когда я на сцене стояла. А по ночам, когда ко мне приходил звук. Вы знаете, он на самом деле всего какой-нибудь год приходил. Я не могла заснуть, а он со мной разговаривал. Не просите меня рассказать, про что. Про все, про разное. Не для ваших ушей. Звук приходил, и все, что было в этом мире злом, оборачивалось в добро. Потому что все в этом мире – зло. И этот стол, и это кресло, и это стекло в окне, и пальма в саду, и Америка ваша, и наша Россия, и звездочки на небе. А мой добрый ночной звук был один-одинешенек и совсем не из этого мира. И он меня любил и приходил ко мне тогда. А потом перестал, потому что я не поэт и у меня, как оказалось, нет таланта.

Ну Света, послушайте, в мире столько всего, говорят доктора. И вновь принимаются меня убеждать, что можно жить и без того, чтобы писать стихи.

Но только зачем, дядя Жора, зачем?

Примечания

1

Перевод с англ. – Марии Рыбаковой.

Content

Мария Рыбакова
Черновик человека

Примечания