Ночь Ева

И хочется и колется

И хочется и колется

Ночь Ева

1. Столкновение

Сегодня мне улыбнулась удача.

Два магических слова: «Вы приняты» – и я готова отплясывать джигу. Правда, она бы больше напоминала канкан – так высоко я готова задирать ноги от счастья, но сути дела это не меняет.

Да! Да! Да! Наконец-то! У меня есть работа!

Упоительно. Великолепно. Умопомрачительно. От всей души – зашибись!

Кадровичка – милая мымра со вздёрнутым носиком – разглядывала меня поверх очков. Глаза у неё – уныло-серые, а тонкие губки, намазанные бледно-розовой помадой, сурово сжаты.

– Вы должны понимать всю ответственность перед вверенным вам участком. Это не рабочие помещения и не офисный коридор. Вас приняли в административный корпус с испытательным сроком.

Я смиренно слушаю её сухую отповедь, потупив глазки в пол. Моё гордое звание отныне – техработник, а попросту – уборщица. Но в наш век равноправия профессии разные нужны и все профессии важны. А за такую зарплату, что выплачивают в «СеверИнХоум» я им плинтуса зубной щёткой выдраю.

Ну, погорячилась, конечно, но в эйфории я ещё и не такие подвиги способна.

– Этими коридорами ходит наш генеральный директор, – продолжает она с придыханием, будто не человек у них здесь передвигается, а сам господь бог. И звучит это так: Генеральный Директор! – возвышенно.

Надо, наверное, перед его туфлями пол бархоткой натирать до блеска. Как и его лысину, вероятно. Не, ну пусть прикажут, я могу. Я всё могу! Я теперь рабочая лошадка! Мне не тяжело, я могу и опахало завести, чтобы воздух перед Сиятельным Прынцем освежать, и метёлку приобрету, буду с костюма пылинки сдувать.

Короче, кадровичка бредила, я послушно кивала и фантазировала на всю катушку, пытаясь не рассмеяться. Очень честно пыталась губы на месте удержать. И у меня всё получалось!

– Униформу вам выдадут. Ваш непосредственный начальник – Евангелина Гербертовна, по всем вопросам будете обращаться к ней.

Она сейчас серьёзно?.. Я попыталась мысленно произнести это имя и поняла, что запуталась в рычащих звуках, а потом намертво забыла отчество. Герардовна? Гепардовна? Германовна?.. Как же её там, ёлки-палки-лес густой?..

Гепардовна носила гордое звание главный офис-менеджер и оказалась не пышной тёткой за полтинник, как я себе навоображала, а вполне себе девушкой слегка за тридцать приятных форм и наружности.

Красавица. Они здесь все как на подбор, видимо, под стать дядьке Черномору, что их возглавлял.

– Зови меня Ева Бертовна, – прозорливо разрешила она мою проблему, пока я, пыхтя и закатывая глаза, пыталась определиться, как правильно произнести её зубодробильное имя и не опозориться.

– Да, Ева Бертовна, – облегчённо выдохнула я и чуть не прослезилась: какая милая и добрая девушка, однако!

Она выдала униформу – бирюзовенькую, новенькую, очень элегантную. Никаких унылых халатов, а милое платьице. Я тут же решила, что добавлю белый кружевной воротничок и кружево на короткие рукава – будет красиво и оригинально.

– Платье подгонишь сама или обратись в ателье, дам координаты. И подожди меня здесь, – повела она красивой рукой в сторону зоны отдыха. Два кресла, диванчик и два унылых фикуса в кадках, как верные постовые.

Чисто, но не более. Уюта никакого. Тут бы нормальные цветы подобрать, кофемашину переставить, да и мебель немного по-другому расположить. В общем, я, как всегда, в уме уже начала грандиозную перестройку, а сама послушно уселась, куда указали.

– Через десять минут я тебя заберу, проведу экскурсию, покажу столовую, познакомлю с коллективом и местом твоей непосредственной работы. Расскажу права и обязанности.

Милая, какая же она милая! Улыбчивая, глаза как сапфиры, ресницы загнутые, светлые волосы аккуратно уложены в узел на затылке. Не девушка, а мечта! Если она не замужем, дай бог ей королевича в сияющих латах!

Не успела Бертовна испариться, как я уже вовсю названивала своей несравненной Юленции, подруге на все времена.

– Ну?! – она ждала моего звонка, поэтому ответила сразу. И то, что подруга, обычно спокойная и уравновешенная, как шланг, подстегнула меня, говорило о высшей степени её волнения и переживания за место под солнцем в виде отличной работы.

– Уи-и-и! – позволила я себе очень тихонько взвизгнуть и страшным шёпотом прошипела: – Меня приняли! Спасибо, спасибо, спасибо!

– Вот, моя дорогая Белая Лилия, – перешла Юлька на свой спокойный, немного с оттяжечкой, тон, – а я тебе говорила: попробуй. Видишь, никто тебя не покусал, всё сложилось замечательно. Главное не тормозить и вовремя принимать правильные решения.

Она немного зануда, но я так её люблю! Это была её идея – отправиться в «СеверИнХоум» по объявлению о вакансии, которую они разместили на собственном сайте.

До этого я тщетно искала работу по специальности, а позже – и без, но как-то мне не везло. Я то опаздывала, то не подходила, не вписывалась в рамки и общепринятые стандарты. Можно подумать, меня в прима-балерины принимали.

Я оббегала ближние и дальние фирмы, исчеркала несколько газет с вакансиями, но, наверное, это был период заколдованной непрухи.

С предыдущего места работы меня уволили. Выгнали «с позором», как заявил мой работодатель, который неудачно пощупал меня за задницу, получил в глаз и в промежность, а заодно – и скандал от очень ревнивой жены. И с того дня начались мои «страдания по Матфею»[1]. Я даже всерьёз начала подумывать, что Антон Валерьевич меня проклял.

– Не там ищешь, – заявила подруга Юлька.

Она стойко пыталась не вмешиваться – такова была моя горячая просьба, но тонкая душа подруги не вынесла, и Юлька всё же вмешалась в мою «судьбу».

– Кто сейчас бегает по объявлениям в газетах? Есть Интернет и корпоративные сайты. Мы тебе в два счёта найдём нормальную, хорошо оплачиваемую работу.

В два счёта не получилось, но то, что вышло в результате, вполне вписывалось в идиотский возглас «Вау!».

Мы перебрали несколько компаний, почти везде нам отказали, а «СеверИнХоум» перезвонил и назначил аудиенцию. В общем, здесь и на гордое звание поломойки проводили собеседование, резюме моё изучали весьма тщательно и, боюсь, завели досье. Но плевать и растереть. Главное – я подошла.

– Будь милой и улыбчивой, старательной и расторопной, успевай везде и – я прошу тебя – не показывай свой характерец. Ты гордая и смелая, безусловно, но спрячь подальше гонор в жёлтый чемоданчик.

Это она по моему раритету прошлась: в жёлтый чемоданчик умещались почти все мои пожитки, с которыми я курсировала от одной съёмной квартиры до другой. В хорошие времена он пылился глубоко на антресолях.

– Хорошо, я буду ангелом во плоти.

– Не дерзи, не ропщи, выслуживайся. Старайся нужным людям на глаза попадаться чаще и ответственно подойди к своим прямым обязанностям. И – умоляю на коленях – не проявляй никаких инициатив.

– Да-да, я помню: инициатива наказуема. Дома поговорим, – свернула я разговор, потому что Бертовна как раз выплыла из-за угла.

– Пойдём, Лилия, – светит она мудростью во взгляде и ведёт меня по этажу с такой нескрываемой гордостью, будто всё это принадлежит лично ей.

Сразу видно: человек любит свою работу и ответственно к ней относится. Есть с кого брать пример. И за задницу она меня точно не будет щупать, что не может не радовать.

– Вот этот участок – твой, – очерчивает она рукой территорию. – К работе приступишь завтра с утра. Инвентарь выделю. Хранить будешь в подсобке, вот здесь – показывает она каморку папы Карло. Там только нарисованного очага не хватает. Зато у меня нос растёт, как у Буратино, так хочется всё осмотреть и привыкнуть.

Отдельный закуток! Умереть не встать!

– Здесь же можешь хранить свои личные вещи, переодеваться. Это очень удобно.

Да это намного больше, чем я рассчитывала! Джига в моём воображении рискует перерасти в огненный танец берсерка.

Бертовна ещё подробно рассказывает, как я должна делать и что. Боюсь, я половину из её речи не запомнила. Надо было диктофон включить, но я понадеялась на удачу и на то, что в любой момент могу обратиться за компетентной помощью.

Тут не всё так просто. Это такой салфеткой тереть, а это – другой. Для этого моющее использовать, а вон для того – специальный спрей. Целая наука! А я зелёный новобранец.

Мы передвигались черепашьим шагом. И то, что случилось дальше – не наша вина.

Он вылетел из-за угла, как целеустремлённая машина для убийств. Размашистый шаг. Идеальный костюм. Красивая причёска. Хорошо выверенная трёхдневная небритость на упрямом крутом подбородке.

Он врезался в меня, как ледокол в айсберг. Потому что не смог притормозить, а я не сумела отскочить в сторону – загляделась, поражённая во все энергетические каналы сразу.

Он схватил меня за плечи, не давая упасть, и впился пронзительно синими глазищами в моё лицо.

– Лилия?! – взлетели вверх его широкие брови.

«Крокодил!» – чуть не крикнула от неожиданности я, но вовремя прикусила язык.

– Гена…дий, – произнесла упавшим голосом и попыталась осторожно выкрутиться из его стальных клешней.

– Геннадий Романович Северин, наш генеральный директор, – проскрипел как-то противно, будто пенопластом по стеклу, голос Евы Гепардовны.

«СеверИнХоум» – я как-то не так произносила название этой компании – отдельно все три составляющие. А всё намного проще: Северин хоум – его вотчина, его цитадель, нерушимый оплот, замок на тринадцати холмах…

И о чём бы я ещё думала в тот момент, когда моя перспективная карьера техработника стремилась упасть ниже плинтуса и раствориться в небытие, так и не начавшись?..

__________________________________________________

[1] Отсылка к произведению И.С.Баха «Страсти по Матфею» – достаточно большое музыкальное произведение, состоящее из 78 частей. В данном контексте употребляется как долгие мытарства

2. Жизнь продолжается

Я с катушек слетаю от его близости, запаха туалетной воды – лёд с ментолом: резкий, свежий, одуряюще подходящий ему запах. Под стать его целеустремлённости.

Мы таращимся друг на друга слишком долго. Есть отчего, конечно. И будто не было пяти лет «разлуки». За это время Северин почти не изменился. Всё такой же. Может, плечи стали шире, а подбородок жёстче.

Красивый сукин сын. Загляденье. Недаром кадровичка с задорным курносым носиком говорила о нём с придыханием.

И тут меня накрывает волной. Некстати. Но у меня всё происходит именно так. Я вдруг вспоминаю, как собиралась ему лысину полировать бархоткой. У Гены-Крокодила настолько густые волосы, что в них пальцы с трудом просунуть можно. Мех. Шуба, а не волосы. Я это помню, чёрт побери!

Подавляю накативший хохот, но смешок всё же вырывается – клокочущий, громкий, дурацкий.

– Какая же ты неловкая, Лилия! – Гепардовна, кажется, разгепардена не на шутку: хватает меня за руку и силой пытается оттянуть в сторону. Северин добычу отпускать не желает – впивается пальцами в плечи так, что у меня в глазах темнеет.

Они что, меня разорвать на части решили? Больно же!

– Ай! – вырывается из глубины души вопль, и эти двое, испугавшись, резко бросают меня на произвол судьбы. Судьба, как всегда, не подкачала: по её величайшему соизволению я падаю – теперь не вперёд, а назад, и если бы не Крокодил, последние б мозги на здешнем импортном кафеле растеряла.

Он ловит меня, как бейсбольный мяч – в красивом полёте. Прижимает к себе на миг, как ценный приз, а затем, зачем-то поправив кудряшки, что упали мне на глаза, осторожно убирает руки, с опаской поглядывая, как я покачиваюсь на не очень устойчивых каблуках. Да, я их надела – туфли на каблуке! Хотела казаться красивой и подчеркнуть стройность и элегантность своей фигуры. Я же шла сюда всех покорять, чтобы меня на работу взяли!

– Ты что здесь делаешь? – спрашивает он не очень вежливо.

За тобой гоняюсь, блин. «За тобою бегала, Дед Мороз, пролила немало я горьких слёз!».

– Работаю я здесь, – бурчу отчаянно под нос.

– Это наша новенькая, – заискивающе стелется Ева Брауновна Гитлер. – Неопытная ещё, вы уж простите, Геннадий Романович!

Фу. Фу-у-у и всё! Я ей королевича желала? Так вот: беру свои слова обратно. Фигу ей с маком, а не рыцаря на белом «Мерседесе»! Разочаровала буквально за секунду.

Северин смотрит на меня долгим взглядом, а затем уходит. Уже не так стремительно и не так уверенно, как летел до этого. Мне всё чудится: он обернуться хочет, чтобы убедиться, что это точно я, не мираж и не привидение.

Нет, красавчик, зрение тебя не подвело: это я собственной персоной. И если ты будешь так любезен, то я всё же здесь пока поработаю, потому что мне очень нужны деньги, а ты хоть и гад, но платишь своим сотрудникам неплохо. Даже техработникам.

– Что на тебя нашло? – ворчит недовольно Гепардовна, а я потираю запястье, где эта милая девушка, которую я весьма опрометчиво чуть ли не полюбила всем сердцем, оставила следы своих цепких пальчиков. – Это весьма плохо, если ты будешь неосторожно налетать на всех, кто надумает пройтись коридорами офиса. К нам, знаешь ли, важные персоны нередко захаживают.

– Я буду предельно осторожна, – склоняю голову, изображая смирение, хотя внутри вулкан клокочет и пытается изрыгнуть магму.

– Откуда ты его знаешь? – Гепардовна могла бы и не столь внимательной быть, но везение – это не про меня.

– Кого? – строю из себя дурочку, лихорадочно думая, как выкрутиться.

– Геннадия Романовича, естественно, – проявляет чудеса терпения Мегера Бертовна. – Ты назвала его по имени. Хм, впрочем, и он тебя тоже.

Взгляд у неё инквизиторско-задумчивый. Я для неё кукла Вуду, а она – огромная игла, что сейчас пронзит насквозь.

– Виделись пару раз, – я почти не солгала. – Так, шапочное знакомство. Я понятия не имела, что он Очень Большой Начальник.

– Теперь имеешь, – Гепардовна, растеряв всё своё благодушие и радушие, разговаривала со мной сухо и официально. – У нас не принято обращаться по имени, особенно к Очень Большому Начальству.

Подчёркнуто, напоказ. Ну, да. Это только к таким, как я, можно по имени и на «ты». Но мы птицы не гордые, перетопчемся.

С этого момента Ева Бертовна утратила всяческий интерес к нашей экскурсии, выполняла свои обязанности – не более. С прохладцей представила меня коллегам – таким же техработникам, как и я. По классовой принадлежности, так сказать. Показала, где в этой обители находится столовая, и мягко закруглилась.

Она выдала орудия труда и моющие средства, дала адрес ателье, где мне помогут униформу подогнать и, брезгливо указав пальчиком на мои кудряшки, что задорно торчали во все стороны, заявила:

– И вот это. У нас не принято, – демонстративно пощупала она узел на затылке. – Спрятать, причесаться, выглядеть прилично. Советую посетить парикмахерскую, сделать стрижку и выпрямить безобразие.

Ага, разбежалась. Может, мне налысо постричься? Думаю, последний вариант её бы устроил на все сто.

Короче, настроение у меня упало, эйфория облиняла до уныло-серого цвета, но работу у меня никто не отнял – и то хорошо.

Я вернулась в квартиру, которую мы снимали вместе с Юлькой.

– Мау-у-у, – встретил меня на пороге Мистер Рыж.

– Вот тебе и мяу, – передразнила я эту наглую рыжую морду и показала коту язык.

Он здесь нелегал. Тайный узник замка Иф. Мы его прячем, когда приходит хозяйка квартиры. Но, к счастью, это откормленное и лоснящееся от хорошей жизни и ухода животное невероятно изворотливо и хитро. А ещё я нередко подозреваю, что он умнее некоторых людей.

В квартире тишина. И пока никого нет, я сажусь подгонять униформу. Ни в какую мастерскую по пошиву одежды я, конечно же, не пошла. Не то время, чтобы тратить деньги, которых почти нет.

Тут работы – на час от силы: длину до колена подогнать, в талии немного убрать. Ну, и белые кружева, как надумала.

С годами я научилась ловко управляться и с иглой, и со многими другими домашними делами. Мама бы мной гордилась.

Я делаю намётку, руки движутся машинально, а перед глазами – Гена Крокодил. Господин генеральный директор Северин.

Я малодушно поглядываю на старенький, видавший виды ноутбук. Может, ну эту работу? Поискать другую?..

Но, скорее всего, мы столкнулись и разбежались. И всё будет как прежде. Он сам по себе, а я сама как-нибудь дальше. Ведь жила же я пять лет почти спокойно? Проживу и дальше.

Я успокаивала себя внутренними благостными монологами, игла сновала туда-сюда споро, а память выворачивала наизнанку события пятилетней давности.

Пять лет прошло. Целая вечность. А кажется, что всё случилось только вчера.

3. По волнам памяти

Меня растила мама – сильная, властная, прямолинейная. Она поднимала меня в одиночку: я до сих пор не знаю, кто мой отец. Да и это уже неинтересно.

Мама поднялась со дна, смогла оседлать судьбу, стала вполне успешной бизнес-леди в нашем городе – владела сетью магазинчиков по продаже цветов.

У неё была лёгкая рука: палку в землю втыкала, и она давала корни, пускала листья, а затем цвела и радовала глаз. Любовь к растениям она передала и мне.

Жили мы хорошо, весело, с огоньком. Правда, чем шире становился бизнес, тем меньше оставалось у нас времени на общение, но мы как-то ухитрялись жить в добре и согласии. Мама работала, я училась. По вечерам мы собирались за столом и разговаривали.

А потом появился он – любовь всей её жизни – Святослав Алдошин, альфонс обыкновенный. Молодой, весёлый, зажигательный. Мне на тот момент исполнилось пятнадцать, и его феерическое появление я восприняла тяжело.

Он украл у меня мать – так сказать было бы несправедливо, хотя мой подростковый мозг и классифицировал его внедрение в нашу семью болезненно.

Ему двадцать семь, маме – тридцать четыре. Истосковавшаяся по любви молодая женщина. Славик во всём был хорош, кроме одного: не умел и не хотел работать. Зато прекрасно знал толк, как тратить деньги.

Я всё же хотела ей счастья, но умом понимала, а сердцем противилась. Поэтому, видя её сияющие глаза, ушла в глухую оборону и тупо терпела Славика. Не такая уж и большая жертва с моей стороны.

Я училась в выпускном классе, когда мамы не стало. Тридцать шесть – сердечный приступ, и вот я сирота. Слишком слабая и неопытная. Оглушённая горем, как рыба, что всплыла брюхом кверху, потому что кто-то жестокий и сильный взорвал в моих водах самопальную динамитную шашку.

– Твоя мама завещала всё мне, – заявил Славик почти сразу же после похорон.

Мне как-то было не до этого. Слишком велико горе. Только Славик в то время мог думать о меркантильном, но меня это совершенно не удивляло.

Я бы призадумалась над его словами, если бы могла. Но на тот момент могла лишь плакать да страдать.

А Славик по-хозяйски прибрал к рукам бизнес, квартиру, машину и прочее имущество. Правда, ненадолго.

После школы я поступила в институт, выбрала профессию биолога – то, к чему всегда душа лежала. Ну, и в память о маме. Я всё это время жила, как в заморозке. Все силы в учёбу вложила, а на остальное – сквозь пальцы. Не помнила, что ела, когда спала, чем занималась. Всё на автопилоте, через призму каких-то очень скупых эмоций.

Весёлая и живая я превратилась в безликую тень. Мне даже улыбаться не хотелось, хотя, наверное, в нужных местах я губы растягивала послушно.

Славик жил со мной в одной квартире, но меня не доставал. У него была своя жизнь. Он куда-то уезжал, приезжал, разводил какую-то бурную деятельность – я не вникала. Лишь послушно подписывала какие-то бумаги, которые он мне услужливо подсовывал. Я не вчитывалась – не хотела и не могла.

Славик не выносил мозг мне, я – ему. Как-то нам не о чём было говорить. Даже о маме. Я не уверена, что он любил её. Скорее, её деньги. Но, вполне вероятно, во мне всё ещё говорил обиженный подросток.

Деньги он мне давал исправно. Сам ничего не покупал, кроме продуктов, однако на всякие мелочи не скупился. Были у меня и платьица и до платьиц. И личный водитель тоже имелся. Как говорят: ни в чём не знала нужды, кроме душевного общения, которое закончилось, как только не стало мамы.

А потом случилось это. Я помню тот день до мельчайших подробностей. Наверное, он и стал моей личной точкой отсчёта, с которой началась другая жизнь. Через боль, отчаяние, шок я очнулась, но, как говорят, поздно пить боржоми, когда почки отказали.

Над городом плыл невероятно богатый на золото октябрь – тихий, тёплый, задумчивый. Жёлтые кроны окутали дворы и улицы, раскинули кружевную сеть и ловили солнечные лучи, что, рассеиваясь, дарили маленькую радугу.

Прошёл год, как не стало мамы. Изредка выпадали тихие дни, когда мы могли гулять, дышать воздухом, любоваться природой. Мама знала всё-всё-всё о цветах и других растениях. Сейчас бы я с удовольствием послушала её. Мне так не хватало её участия и доброты.

В этот день я долго бродила улицами и поздно пришла домой.

– Где тебя черти носят? – спросил бледный Славик, как только я переступила порог.

Я опешила. Он со мной так не разговаривал. Ни при матери, ни после. Как-то мы умудрялись балансировать. Без лишних истерик и всплесков.

Был он какой-то странный, дёрганный. Глаза красные, волосы паклями висят, на глаза падают беспорядочно. Кадык дёргается, щетина неряшливая.

– Я уже взрослая, – напомнила осторожно. – Мне и восемнадцать есть.

– Да-да-да! И это прекрасно! – воскликнул Славик с надрывом.

Я попятилась. Выглядел он сумасшедшим. Не пьяным, нет. Хотя я, было, подумала. Взвинченный, нервный, хмурый.

Я его, наверное, с неделю не видела. Он и раньше пропадал на время, но всегда появлялся. Где был, что делал, я не допытывалась. Берегла нервные клетки. Да мне, собственно, было всё равно.

– У тебя паспорт с собой? – спросил он, поднимая глаза. Веки воспалены. Взгляд безумный.

– Что-то случилось? – я никак не могла ни разуться, ни раздеться: Славик стоял в коридоре, как столб, загораживая мне путь в квартиру.

– Да. Нет. Мне нужна твоя помощь, Лиль.

Раньше он никогда ни о чём не просил. А тут… я пожалела его, видимо. Молча паспорт из сумочки достала. Руку с документом протянула. Теперь Славик от меня попятился.

– Не-не-не. Отлично. Молодец. Ты всегда молодец, Лиль. Поехали, а?..

Мне бы спросить, куда, но я не решилась. Ещё подумала: это ж Святой Слава. Что может случиться? Он никогда не приставал ко мне, пальцем не тронул. Несмотря на все его минусы, весельчак и затейник. Мама его очень любила. И уж если совсем откровенно, то он делал её счастливой. Ни разу не огорчил. Они никогда не ссорились, даже мимолётно. Слава умел самые напряжённые моменты в шутку обратить – этого у него не отнять.

И я поехала с ним. Вышла из квартиры. Села в машину. Не побоялась. К счастью, он не гнал и, кажется, немного успокоился.

То, что произошло дальше, я до сих пор вспоминаю, как дурной сон.

Мы заехали в какой-то двор, где дома стояли квадратом. Стасик дверцу передо мной открыл и руку подал, когда я вылезала из машины. А затем повёл в крайний подъезд, на третий этаж. Не звонил, а стучал кулаком в дверь. Долго. Пока нам не открыли.

Субъект перед нами выглядел очень похоже на Стасика: такой же помятый, с красными глазами. Но, кажется, мы его с постели подняли.

– Вот, Север, принимай! – дёрнулся Стасик и быстренько меня внутрь впихнул. – Я человек чести.

«Север» смотрел на меня с интересом, но лениво.

– Ей хоть восемнадцать есть? – поинтересовался. Голос красивый, низкий, с лёгкой хрипотцой со сна.

– Обижаешь! – оскорбился Славик. – Я ж сказал: есть. Лиля, покажи паспорт!

Я вообще ничего не понимала, поэтому полезла в сумочку и достала паспорт. Протянула его, как совсем недавно, этому взъерошенному типу. Он паспорт взял. Внимательно изучил.

– Белая Лилия, – протянул, смакуя. Даже глаза прижмурил и языком цокнул. – Годится!

И тут я поняла, что дело плохо. Попятилась.

– Ну, вот и славно, – скороговоркой протарахтел Святославик и пулей выскочил за дверь.

– Благодарить меня будешь, да! – проорал он, судя по грохоту, спускаясь вприпрыжку по лестнице.

Я тоже попыталась дверь на себя потянуть. На меня такая паника напала, что я готова была на четвереньки встать. О паспорте я и не вспомнила. Но большая ладонь мои попытки пресекла.

– Пойдём, – вздохнул этот тип, закрывая дверь на замок. – Знакомиться будем.

4. Проигранная в карты

В квартире у него – кавардак. Везде вещи разбросаны, пыль на мебели. Не церемонясь, он скинул стопку белья небрежно на стол и усадил меня на диванчик.

Я не знала, чего ждать, поэтому сидела смирно, как солдатик, положив руки на колени. Я не понимала, что происходит, и, наверное, тормозила. Я устала, время позднее. Мужчина не предложил мне раздеться, поэтому сидела, как есть: в куртке и даже в туфлях. В квартире у него тепло. Начало жутко клонить ко сну. Так бы закрыла глаза и уплыла куда-нибудь подальше.

Он походил, как маятник, туда-сюда, а затем, взяв стул, плюхнулся напротив меня.

– Как же сложно объясняться, чёрт… – провёл он ладонью по лицу, словно умываясь.

– Он меня продал, да? – подала я голос. Спокойно так, отстранённо. Дикая мысль, но другого объяснения я не находила.

Этот запнулся, посмотрел на меня долго, а затем то ли кивнул, то ли отрицательно покачал. Вышло у него именно так: кивок, а затем встряска головы. Смешно получилось, как у большой собаки.

– В карты проиграл, – глаз немного весёлый. Ему смешно.

– И что теперь? Ты будешь меня насиловать? – не знаю, почему, но тогда я могла говорить только так: вяло, равнодушно, с апатией. Может, я дошла до точки, и стало всё равно – не знаю.

– Бог с тобой, дурочка, – поперхнулся воздухом тип напротив меня. – Я на тебе женюсь.

Я таращила глаза, как сова. А мозгов в голове – как у таракана. Точнее, в спячку упали или в ступор.

– Начнём по порядку.

– Попами в грядку, – брякнула я, а он рассмеялся. Взгляд у него стал более осмысленным, он пристально в меня вглядывался.

– Можно и так, Лилия Белая. Угораздило ж тебя с именем и фамилией.

– Мама так назвала.

– Гена, – протянул он мне руку, как мужику.

– Крокодил, – пожала я его ладонь. Тёплая, приятная, подушечки пальцев – шершавые. Почему-то не хотелось с этой ладонью расставаться. Она как надёжный островок в море, что пыталось накрыть меня волной и утопить.

– Северин, – снова улыбнулся он мне.

– Север, – вспомнила я слова Святославика.

Крокодил кивнул, подтверждая мои мысли.

– Ты не переживай. Ничего личного. Мне просто нужна жена. Очень.

Он тоже не спешил отнять ладонь. Пришлось мне самой, помедлив, с сожалением расстаться с её теплом и надёжностью.

Я откинулась на изголовье диванчика и критически осмотрела Крокодила с головы до ног. Он издевается? Красавчик же, ну.

– А больше у тебя под рукой никого не оказалось? – плюнула я сарказмом, как змея – ядом. – Нужно было обязательно Святославика облапошить?

Север немного потускнел.

– Его другие облапошили. Я как бы наоборот. Дал шанс отыграться.

– Судя по всему, неудачно, – встряхнула я кудряшками.

– Ну, почему? – лениво протянул Крокодил, снова показывая белоснежные зубы в улыбке. – Очень даже удачно. Но после того, как он проиграл тебя, а потом одолжил деньги, чтобы попытаться снова. Ему повезло. Не так круто, как он спустил, но кое-что отбил.

– А меня, значит, не захотел?

– А ты не обсуждалась. Ты была тем, что не возвращается назад.

Я расстегнула куртку. Жарко. Спать мне перехотелось, апатия уходила. В груди росли злость и ярость.

– А теперь давай по-деловому. Во-первых, это незаконно. И вообще запрещено законом – людей без их ведома в рабство проигрывать. Во-вторых, верни паспорт, и мы забудем об этом дурацком недоразумении, – повелительно протянула я руку.

– А в-третьих? – не шевельнулся этот зубастый потомок аллигаторов.

– В-третьих, я ни за что не поверю, что ты не мог найти девушку, согласную за тебя замуж выйти!

Это был выпад. Укол рапирой. Крокодил лишь вздохнул обречённо.

– Желающие есть. Но меня вполне устраиваешь ты. Ничего нас не связывает, никаких обязательств. Свадьба. Штамп в паспорте. Тебе что, жалко? Немного поживём для вида и разбежимся. К обоюдному удовольствию. Это своего рода сделка, понимаешь?

Я не понимала и не хотела понимать. Зачем я должна выходить замуж за какого-то чужого Крокодила, пусть и красавца?

– Я не согласна! – кажется, я готова была его ударить. Или кинуться.

Давно подобных эмоций не испытывала – они сжигали меня изнутри, я задыхалась. Боль растекалась по телу нешуточная. Тогда я ещё не поняла, что ожила после смерти мамы. Вот в такой дурацкий момент, с этим божественно прекрасным Крокодилом, у которого ко мне – нелепые претензии.

– А тебя никто и не спрашивает! – вспыхнул жарким пламенем холодный Север. – Я тебя выиграл, ясно? Вообще мог ни о чём не спрашивать! Не хочешь по-хорошему, будет тебе по-плохому! Ты – моя!

Звучало слишком кровожадно.

– Я в ЗАГСе закричу и никогда «да» не скажу!

Он лишь фыркнул и закатил глаза. Всё ясно. Кто меня будет спрашивать. Вещь. Напрокат. Велосипед. Покатается, педали покрутит, а когда во мне нужда отпадёт – выбросит как использованную салфетку.

Мозг лихорадочно работал, пытаясь найти выход из дурацкой ситуации. Мне всё равно не верилось, что происходящий фарс – нечто серьёзное. Скорее, розыгрыш. Пари, наверное.

– Лиль, давай без войны, – он плавал в настроении от энергичного мачо до усталого старца. Сейчас – утомлённый солнцем, бесконечно терпеливый. – Я устал. Спать хочу. Давай выспимся, а завтра на свежую голову поговорим ещё раз.

Может, он и прав. Я кивнула. Пусть уснёт, а я удеру. Всё просто. А потом я подумала, что он забрал только паспорт, всё остальное – при мне, хо-хо! И телефон – тоже. Пусть дрыхнет, а я разберусь как-нибудь.

Гена отвёл меня в спальню. Там чище. Кровать на вид удобная.

– Ты здесь, а я там, – кивнул он в сторону большой комнаты, где мы бодались.

Щедрый. Я с трудом представляла, как он уляжется на том маленьком диванчике. В три раза сложиться ему придётся. Но я недооценила его изобретательность.

Когда, час спустя, я на цыпочках решила прокрасться к дверям, то невольно заглянула в комнату. Север спал на надувном матрасе. С комфортом раскинулся, раскидав в стороны руки.

Замок провернулся очень легко. Только дверь не открылась. Я потрясла её за ручку в немом отчаянии.

– Ты меня за дурака или за идиота держишь, Белая Лилия? – неожиданно, над самым ухом, раздался голос Крокодила. Низкий, с хрипотцой.

Я взвизгнула. Подпрыгнула. Попала в его объятия. Уверенные такие, тёплые. Он прижал меня к голому торсу и дунул в затылок.

– Тише, не брыкайся. Попалась. Здесь второй замок. Ключ у меня. И я очень чутко сплю, между прочим.

Ну, судя по тому, как долго тарахтел Славик в дверь, то есть некоторые сомнения в его чутком сне. Но то, что он меня застукал, подкрался неслышно, как тень, заставляло поверить ему на слово.

– Вижу, тебе не спится. Значит, будем спать вместе, – сказал Крокодил и поволок меня… нет, не в спальню на хорошую, большую, удобную кровать, а к себе на плавучий остров, на зыбкий матрас посреди большой захламленной комнаты.

5. Крах империи

Он отнял у меня сумочку. Хмыкнув, отключил мой телефон.

Какая же я дура! Надо было позвонить сразу! Но я боялась, что он услышит разговор и придёт. Думала: убегу, а там уж и поговорю. Разбежалась. Идиотка.

– Раздевайся! – сухая команда, и я подпрыгиваю на месте от возмущения. Да кто ты такой, козёл, чтобы мной командовать! Кто дал тебе право распоряжаться, в каком виде мне спать ложиться и где!

– Можно я в спальне? – начинаю отступление к выходу.

– Нельзя. Когда я играю в благородного рыцаря, ты наглеешь, мой драгоценный цветок.

– Козёл ты аллигаторский, – не осталась я в долгу. Он заржал.

– Отличный гибрид, моя юная селекционерка. Три часа ночи, между прочим. Не хочешь раздеваться, ложись так, но потом не жаловаться, что тебе жарко. Когда меня будят несколько раз подряд, я становлюсь злым. И лучше тебе не знать, что это такое.

Врун. Наглый беспринципный врун. Нет, конечно, никаких три ночи. Около часа – я смотрела перед тем, как отправиться на поиски приключений.

Раздеваться, естественно, я не стала. Мстительно опустилась рядом в платье и колготах. Куртку и туфли пришлось снять. Аллигаторская сволочь хмыкнула и прижала меня к себе. Сграбастала в объятья.

Я пыталась злиться, накручивать себя, пузыриться, чтобы не остыть, но на удивление быстро мой запал сошёл на «нет». Я и не поняла, как уснула.

А проснулась действительно оттого, что задыхалась от жары. Нестерпимо хотелось и пить, и в туалет, а этот Крокодил на меня ещё и ногу закинул.

Через пять минут мучений я расплакалась от бессилия, стыда, идиотской ситуации.

– Эй, Лиль, ты чего? – потёрся Крокодил сонным носом о мои волосы. – Жарко, да?

Жара не самое главное, что меня заботило.

– Разденься и не плачь, – отпустил он меня.

С матраса «зыбучие пески» я вылезала на четвереньках, страшась думать, какой вид открывается этому типу сзади.

– Ты куда? – удивился он моей прыти, когда я метнулась к выходу из комнаты.

– Водички попить! – рявкнула, как обиженный клаксон, и рванула в туалет. После этого мне захотелось в душ, но я завернула на кухню. Воды и впрямь хотелось.

Он уже ждал меня там. С полным стаканом минералки. Холодненькая, колючая – как я люблю. Почему-то именно вот этот стакан с шипучим напитком примирил меня с действительностью. Вкусно. Холодно. Колется на языке.

– Лиль, – зачем-то потрогало это чудовище мои завитки. Они упруго подпрыгнули, когда он их отпустил. Ну, да. При желании этим можно забавляться. Взрослый мужик. А туда же. Не наигрался. – Не бойся меня, ладно?

Легче сказать, чем сделать. Но, прислушавшись к внутренним ощущениям, я вдруг поняла, что вообще его не боюсь. Ну, почти. При всех его рявк-гавк и властных замашках недобитого императора как-то не тянул он на роль великого злодея. Особенно после того, как принёс мне полотенце и воду собственноручно отрегулировал – краны здесь были жесть.

Он дал мне футболку и халат. Я в нём тонула и могла, как печальный Пьеро, махать длинными рукавами. А Крокодил мне волосы вытирал, а затем, усадив на тот самый диванчик, расчёсывал, как маленькую девочку.

Я не сопротивлялась. Наоборот. Притихла. Кажется, впервые за целый год обо мне кто-то по-настоящему заботился. Не денег сунул – на, купи себе чего-нибудь, порадуй себя, а проявил, пусть и крохотную, но заботу.

– Есть хочу, – заявила, почувствовав, что могу слона целиком проглотить. И снова он не бухтел и не возмущался, что навязалась я на его голову. Яичницу приготовил – вкусную, с поджаристыми кусочками хлеба, ветчиной и сыром. Помидоры дольками нарезал.

Сам он не ел, сидел рядом, смотрел на меня, подперев щёку рукой. Разглядывал, как жар-птицу, что случайно прилетела в его жилище.

Я съела всё. Чуть не лопнула, но храбро расправилась с гигантской порцией. Кажется, ничего лучшего не пробовала очень давно.

– Чай? – спросил Крокодил, и я неуверенно кивнула. А пока он возился, грел воду, заваривал, я уснула прямо за столом.

Он нёс меня на руках – помню. И что прижималась к его груди во сне – тоже помню, даже сейчас, спустя годы. И позволила ему халат снять. А когда он обнял меня, стало ещё спокойнее, будто я дома, а я рядом – мамино тепло.

Нет, я ничего не путала. Понимала: мамы нет, она умерла. Но вот эти забота, терпение на короткий миг примирили меня с чужим мужчиной.

Он казался мне слишком взрослым. Ему около тридцатника, как Славе. А мне нравился Валера из параллельной группы – мой ровесник. Немного прыщавый, с длинной шеей, нескладными руками. Эдакий щенок-переросток. Молодой и резвый. Между Валерой и Крокодилом – пропасть. Юноша и взрослый мужик. В моём восемнадцатилетнем мозгу – старый, что называется. Папик. Хоть он и недотягивал до этого почётного звания никак.

Поутру мы пили чай, и я снова подумывала, как бы мне отсюда свинтить. Но ночной запал немного поутих. Душа лишь не хотела смириться со статусом рабыни.

Гена протянул мне телефон. Мой.

– Я хочу, чтобы у тебя не осталось ложных иллюзий, – сказал он мне без хождений вокруг да около. – Твой… кто он тебе, кстати?

– Святославик? – уточнила на всякий случай.

– Да, – Крокодил поморщился так, словно я ему напильником по зубам заехала.

– Как бы отчим, – процедила сквозь стиснутые челюсти. Я ненавидела подобные вопросы. Некоторые бабки у подъезда считали, что мы со Славиком живём вместе, как муж и жена, но во грехе. Всем сплетницам рот не заткнёшь. А их домыслы – вообще абсурд. Благодарение небесам, Славик даже намёков никаких никогда не делал. Честь ему и хвала за это. Но считать его отчимом я так и не научилась.

– Не лгал, значит, – хмыкнул Север. – Он вчера всё продул, Лиль. Тебе деваться некуда, понимаешь? Больше нет квартиры, бизнеса, другой недвижимости. Даже машины, на которой он тебя сюда привёз, больше нет. Всё, что ему удалось отвоевать, – два магазинчика. Сумеет ли он их удержать – очень большой вопрос.

– Как так? – растерялась я. – Как так-то?

– Звони, – подтолкнул он ко мне телефон. – Пусть он тебе об этом сам расскажет.

И я позвонила. Выслушала. Вопросы задавала. И ответы получила. Но поверить во всю эту чехарду не могла. Бред. Чушь. Издевательство. Да эти двое могли просто обо всём договориться за моей спиной и развести меня как лохушку!

И пока я приходила в себя, лихорадочно думала, какие шаги предпринять, Север выдал своё коронное:

– Предлагаю сделку. Очень перспективное и взаимовыгодное сотрудничество.

6. Начало торгов

– Готова выслушать ваше деловое предложение, – сложила руки на груди и холодно смерила Крокодила медленным взглядом.

Он поперхнулся. Хватанул воздух ртом. Снова тряхнул головой, как большая ушастая собака.

– Можно на «ты», как и прежде.

– Пока – нет. Всё будет зависеть от вашего умения предлагать. Это должно быть нечто, от чего я не в силах буду отказаться. Попробуйте меня удивить, Крокодил Геннадий Север.

Он заржал. Хохотал до слёз. Необидно – здоровый открытый смех. Я его забавляла, как зверушка в зоопарке. Обезьянка в клетке.

– Ладно, – сказал он, отдышавшись, – пусть будет по-твоему. Надеюсь, мы придём к консенсусу.

– Начни с правды, и тогда всё станет намного проще.

Север кивнул, прикусил нижнюю губу. Сидит передо мной свеженький, гладковыбритый, волосы у него влажные. Картинка. Образец мужественности. Эталон, на который неплохо бы равняться хотя бы внешне. Впрочем, это мелочи. Важнее, что у объекта внутри.

– Я открываю свой бизнес. Мне нужны деньги, – изрекает он.

Логично, но ничего не объясняет. Настолько нужны, что выиграть их в карты – нормальное явление? А заодно девчонку прихватить ненароком?

– Деньги будут. Нужно жениться, – гнёт он свою линию.

– А я тут причём?

Он немного смущается. У него розовеют щёки. Это так ми-и-ило, аж потискать его хочется или пожалеть.

– Ты очень подходишь. Ну, вот очень.

– Чем? – я не собиралась упрощать ему жизнь. Ещё чего.

– Скажем так: человек, который собирается поделиться собственными капиталовложениями, поставил некие условия. Я должен обязательно жениться. Есть критерии идеальной жены, и спорить бесполезно.

– И какие же подходящие добродетели скрыты во мне?

Крокодил пожимает плечами.

– Юная, чистая, неискушённая.

– Это ты у меня в паспорте вычитал? Или по лицу определил?

Он начинает меня заводить. Я пытаюсь сохранить остатки благоразумия, но больше всего на свете мне хочется разораться, топнуть ногой, разбить что-нибудь. Можно и об его голову. Твердолобый жбан!

– А может, Святославик не просто так проигрался? – вдруг «осеняет» меня. – Ты разузнал всё, вынюхал, а потом в нужное время и в нужный момент подсунулся, подковырнул его, поманил, как морковкой? Он ведь не такая уж и редкостная скотина, хоть и тварь, конечно.

Крокодил смотрит на меня как-то странно. С жалостью немного. И это бесит меня ещё больше. Вот жалеть меня не нужно. Я уж сама как-нибудь разберусь со своей жизнью.

– Всё не так, Лиля. Всё получилось случайно. До этого разговор был мимолётный. Что мне жена нужна. Очень правильная. Я вообще об этом не ему рассказывал. Больше иронизировал на эту тему, потому что вкус у меня подпорченный. И женщины мне нравятся совершенно иного формата.

Шлюхи небось. Но меня это никак не касается. Крокодил сейчас словно оправдывался, хотя голос у него спокойный, и факты он излагал без лишней суеты и заискивания. Прямо в лоб. Откровенно. Это и подкупало, и страшно раздражало.

В какой-то момент я даже мысленно дала себе пинка под зад, потому что не понятно: то ли злюсь, то ли обижаюсь, что я для него не так хороша, чем кто-то, и подхожу лишь потому, что какому-то денежному мешку нравятся такие девушки, как я. Неискушённые. Слово-то какое!

– А позже, когда он проигрался в пух и прах, то начал приставать ко мне, фотографии показывать. Убеждать, что ты именно то, что мне нужно.

– И ты повёлся, – я уже полыхаю, как факел в подземелье.

Крокодил снова плечами пожимает.

– Он мог и не привозить тебя. И я бы не стал ни долг требовать, ни искать тебя. Но всё сложилось иначе. Судьба. К тому же, мне действительно срочно нужно жениться.

– Бедный ты несчастный!

Он моргает. Ресницы у него густые, тёмные, как и волосы – эдакий соболь меховой. А глаза – синие, что делает его невыносимо контрастно-красивым. И вот эти реснички хлоп-хлоп добавляют некоей застенчивости лёгкой, сквозь которую проступает холодная циничная улыбка.

– Ну, почему? Не совсем бедный. И вовсе не несчастный. А буду богатым и независимым. Цена вопроса – штамп в паспорте. Теперь ты всё знаешь, поэтому приступим к деловому соглашению. От тебя – только согласие. А позже, когда всё закончится, я отблагодарю. Получишь возможность доучиться. Квартиру куплю – не нужно будет перед этим твоим унижаться и выпрашивать милость. Он всё равно всё просрёт рано или поздно. Может, и выплывет, ибо дерьмо не тонет, как известно. Но в его планы заботиться о тебе не входит. Не мне так кому другому подсунет. И совершенно на других условиях.

От того, как он это сказал, у меня волосы дыбом встали. Он прав. Я могла достаться вовсе не красавчику Гене.

– А пансион? Пансион платить будешь? Как бедной родственнице? – хлопаю я ресницами – тоже умею, между прочим. И лучше сейчас под дурочку косить. Мозг лихорадочно пытается вырваться из капкана.

– Буду, – словно лапой по столешнице приложил. Прямолинейный мой Крокодилище.

– Без куска хлеба не останусь, по миру не пойду, – бормочу, снизив тон.

В груди разбухает, как сухарь, кинутый в воду, отчаяние. Если всё правда, что он рассказал, то Крокодил – мой благодетель, а я недалека от пропасти.

Я ведь ничего не умею. Ни работать, ни выживать. Мне хватало сильной мамы, что заботилась обо мне. А тот год, что я прожила без неё, не в счёт. У меня всё было и даже больше, чем нужно. Святославик не скупился, хоть и сволочь.

– Зря иронизируешь, – снова подаёт он голос, а мне уши заткнуть хочется: невыносимо его слышать. И тон этот, и уверенность.

– Я могу подумать? – поднимаю глаза.

– День, – жёстко и категорично.

– Тогда не будем тратить время. Мне нужно в одно место попасть. Ты поможешь, а я после этого дам ответ.

Он соглашается не сразу. Думает. Смотрит на меня. Что-то прикидывает.

Да, он мог меня припугнуть и принудить. Но ничего подобного делать не стал. Может, именно это добавило ему очко в карму.

Я не хотела выходить замуж. Не о таком мечтала, между прочим. В грёзах, как и большинство девочек, я видела себя в воздушном белом платье, фате, в туфельках на каблучках – вся такая неземная и красивая.

По большой любви собиралась семью заводить. И вот этот вариант меня никак не устраивал, ни в одни ворота не лез. И уж коль Крокодил добр, то я воспользуюсь этим. Как он там сказал? Не стал бы долг требовать? Вот и замечательно. Если всё у меня получится, придётся ему в других местах искать возвышенных и чистых, добродетельных и неискушённых.

7. Окончательный крах империи

Востриков Семён Иванович – мамин управляющий. Мужичонка ушлый, дело своё знающий. Мама ему доверяла, но проверяла.

– Сеню-Ваню надо держать вот здесь, – трясла она плотно сжатым кулачком. – И желательно за такое место, о котором девушкам до поры до времени знать не обязательно.

Меня это смешило. Маленький Востриков, с аккуратным пузиком и без того выглядел временами как за то самое место ухваченный. Маму он побаивался, ещё больше – уважал и гадить не смел.

При всей своей непрезентабельности, Сеня-Ваня обладал цепким изворотливым умом и дела вёл весьма успешно.

К нему-то я и отправилась, как только Крокодил согласился дать отсрочку нашим неземным чувствам.

Вострикова я подловила возле офиса. Господин управляющий за тот год, что я его не видела, раздобрел ещё больше и щёчки отрастил лоснящиеся, глазки закрывающие.

Меня он увидеть никак не ожидал. Взгляд затравленной крысы сказал о многом.

– Поговорим? – схватила я его за рукав клетчатого пиджачка, что трещал в плечах и некрасиво оттопыривался на пузе и пятой раскормленной точке.

– Госпожа Белая, – осклабился Сеня-Ваня в улыбке, похоронившей под щеками оставшиеся прорези от глаз. – Какая приятная неожиданность!

По тому, как кинул он острый взгляд в сторону Крокодила, я поняла, что хватку он свою не растерял и соображалка у него работает прекрасно, несмотря на некоторые излишества жировых отложений.

При Северине я беседы вести не хотела, но наедине с Востриковым он меня оставлять не стал. То ли боялся, что я дам дёру, то ли решил контролировать любые процессы.

Разговор получился весьма продуктивным и коротким.

– Ну, подобные вопросы задавать вам нужно было до того, а не после, – всплеснул он ручками и прокрутил на пальце-сардельке обручальное кольцо – тонкий золотой ободок, который, наверное, оторвут с пальцем, если вдруг надумают его ограбить. – К сожалению, всё так и есть, Лилия. Мама ваша была слишком молода, чтобы оставлять завещания. Кто в таком возрасте думает о вечном? Правильно, никто. И по закону вам бы тоже что-нибудь перепало, но, на момент вступления в наследство, вы отказались от всего. А точнее, подписали бумаги в пользу э-э-э… господина Алдошина. А посему, – снова развёл он руками, – остались ни с чем. Мда-с. Вот так оно и бывает. И речь не идёт о мошенничестве, заметьте. Вам на тот момент исполнилось восемнадцать. Вас никто не принуждал. А бумаги, как известно, нужно читать, прежде чем подписывать.

– То есть я осталась ни с чем? – всё же уточняю, чтобы понять, в глубину какой прямой кишки я провалилась.

– Получается, так, – сверкает, как хорёк, глазами Востриков и проворно облизывает тонкие губы.

Не то, чтобы я на что-то надеялась… Да нет же, я всё же надеялась, что у меня хоть что-то осталось. А в итоге – ни кола ни двора, как и говорил Гена Крокодил.

У меня осталось несколько карточек. Одна из них – на экстренный случай. Её мне подарила мама ещё когда жива была. Но сейчас я даже вспомнить не могла, сколько там денег и не просрочена ли она. Как-то меня все эти мелочи совершенно не заботили. Жила одним днём.

Хуже всего, я совершенно не знала жизни, не умела о себе заботиться. Не представляла, как это – жить без денег. Об экономии речи не шло. Вряд ли я смогла бы, например, снять квартиру, устроиться на работу, питаться скромно. Я понятия не имела, как правильно продукты в магазине выбирать. Жизнь меня к такому не готовила. И, может, я бы адаптировалась, но на это нужно было время. Его я тоже не имела.

К счастью, Крокодил молчал. Тактично. Не торжествовал, не ухмылялся, не произносил вслух: «А я предупреждал, я говорил…». И это меня как-то примирило с тем, что… придётся всё же согласиться на его условия.

Я сидела в его машине раздавленная и размазанная, как мошка по стеклу. Ну, раз я всё потеряла, то осталось выгодно продать то, что у меня осталось. И речь не идёт о чести, а только о штампе в паспорте.

– Когда свадьба? – спросила я ровно, усиленно разглядывая что-то за лобовым стеклом. «Что-то» разглядываться не желало, но я старалась. Поэтому вздрогнула, когда тёплые пальцы Крокодила коснулись моего запястья.

– Я бы не стал, правда. Но очень надо.

Он не оправдывался. И хорошо, что не сочувствовал явно.

Я кивнула, собираясь с духом.

– Надо значит надо, – вытолкнула из себя воздух резко. Так делают алкаши, когда собираются водку выпить.

Ху! – прочь сомнения. Прощай белое платье и фата, глупые мечты и розовые пузыри с сердечками. Настало время вылечиться от ненужных иллюзий и выздороветь. Стать циничнее и злее. Растерять девичьи грёзы.

Вот так человечество теряет последних романтиков. Пусть тебе икнётся, Святославик!

Мы с Крокодилом вернулись в захламленную квартиру. Почти не разговаривали. Я думала. Гена мне не мешал.

– Мне нужно уехать, – сказал он ближе к обеду. Я только рассеянно головой кивнула. Он, потоптавшись, исчез. Естественно, предварительно меня заперев. Позже я на всякий случай дверь проверила. Не то, чтобы я удрать хотела – нет. Удирать было некуда, я это прекрасно понимала.

– Ну, что? – спросила я у своего отражения в пыльном зеркале. – Приехали? И как ты докатилась до жизни такой, Белая Лилия?

Отражение умничать не спешило, лишь копировало мои рваные движения, взмахи руками, демонстрировало вздыбленные кудряшки.

– Молчишь? Ну, ладно, – пригладила я волосы и деловито оглядела поле битвы, то есть квартиру.

Мне нужно было срочно чем-то заняться, а поэтому я приступила к уборке. Убирать я умела. Вещи по местам раскладывать, пыль вытирать, полы мыть. Мама научила.

Нет, к нам приходила женщина, делала генеральную уборку. Но в своей комнате, считала мама, я должна была уметь наводить порядок сама.

Крокодила не было долго. Но я в нём и не нуждалась.

Я вылизала кухню – самое чистое место в квартире. Разложила разбросанные вещи, не очень заботясь, как к этому отнесётся хозяин. Для меня важнее было чем-то себя занять. Я расправилась с пылью в спальне и большой комнате. Полы блестели влажно и чисто – я собой гордилась бы, если б могла.

А позже я приняла душ, надела футболку с чужого крокодильего плеча и уснула, голодная, на свежих простынях в светлой спальне. Я начинала жизнь с чистого – в буквальном смысле – листа.

8. Новая жизнь со странностями

Крокодил явился под ночь.

– Лиль, ты спишь, что ли? – нарисовался он на пороге спальни и выдернул меня из сладкого полузабытья.

Стыдно признаться, но снились мне белое платье и фата. И я такая счастливая-счастливая во сне. Свечусь, как рождественский фонарь. Действительность оказалась куда скучнее: Крокодил моих стараний не оценил, запёрся в квартиру, не снимая обуви. Привык, скотина, не заморачиваться.

Хотелось отчитать его сварливо, но я сдержала свой гнев. Потому что в реале светился он, как солнце в ясный день. Улыбался счастливо и жмурился, как котяра. Я залюбовалась его густыми ресницами и крутым подбородком. Он у него такой… мужественный.

– Смотри, что я принёс! – в голосе его столько торжества, что я вздохнула невольно и приподняла голову с подушки, пытаясь в полутьме разглядеть, чем он так неимоверно гордится.

А Крокодил свет включил и занёс в комнату два огромных чемодана.

– Это ещё не всё! В машине осталось, не осилил за один раз!

Я восторга его не разделяла. Не могла понять, в чём дело.

– Ты посмотри, – настойчиво приглашал Крокодил к чемоданам. И я, чтобы его не огорчать, потянулась к «молнии».

Это было покруче немой сцены в «Ревизоре». В чемоданах – мои вещи. Вначале я даже не поняла, а потом просто залипла и не могла шевельнуться. Глаза боялась поднять, потому что тупо хотелось броситься ему на шею и расцеловать. Особенно после того, как я открыла второй чемоданище, а там сверху – игрушка. Старая и затасканная. Мне её мама подарила. Я с ней не расставалась. До сих пор засыпала, прижимая к себе.

Я всхлипнула. Крокодил меня подхватил.

– Ну что ты, не надо, – сопел он мне в макушку и топтался неловко, как медведь. – Я решил, что тебе со своими вещами будет комфортнее. Святославик твой не возражал. Даже помогал собирать чемоданы и сумки.

– Спасибо, – прогундосила я ему в полувер.

– Да не за что, перестань. Ты голодная, да?

Я хотела возразить, но желудок мой посчитал иначе. Заскулил жалобно.

– Сейчас. Я много вкусностей принёс.

Странно. Я не могла понять: он мне понравиться пытается или всегда такой хороший Гена Крокодил? В любом случае, это располагало. Особенно, когда он зашёл в кухню и наконец-то понял, что в квартире чисто.

Смесь ужаса и благоговения исказили его прекрасные черты.

– Вот чёрт. А я тут это… – лихорадочно сбрасывал он туфли. – Прости. Я всё исправлю.

Как будто другой человек. Хотелось то ли подковырнуть Крокодила, то ли съязвить, чтобы он прежним стал. А потом подумала: я его знаю сутки всего. А это значит – совсем не знаю.

На мой взгляд, он пытался мне угодить. Дать привыкнуть. Адаптироваться, что ли. Север запросто мог игнорировать и командовать. Заниматься своими важными делами и не париться, забирая из квартиры мои вещи. А он всё же счёл нужным. И еды принёс.

Я набивала живот среди ночи ужасно вкусными блюдами из ресторана небось по конской цене, но думать о деньгах сейчас не хотелось.

– Когда торжество? – всё же спросила, потому что мысли крутились вокруг да около предстоящей свадьбы. Да мне и поговорить с ним не о чём было, кроме этого.

– Через несколько дней. Подготовиться нужно.

Я фыркнула. Зачем готовиться? Шлёпнули печати в паспорта – и дело с концом. Но у Севера были своё видение предстоящего цирка.

– Я в институте учусь, – зачем-то поведала очевидное. – Сегодня день прогуляла. Ты бы мне разрешил посещать занятия. А то пропуски, потом проблемы.

Крокодил думает, ест, отвечает не сразу.

– Я там и книги, и конспекты взял. Дай слово, что глупостей творить не будешь.

– Каких, например? – щурюсь уже весело: я поела, а на сытый желудок многое кажется ерундой. А ещё я добрая – Крокодил всё правильно просчитал.

– Удрать, например, к какому-нибудь своему прыщавому поклоннику.

С прыщавым он попал в точку, и я снова вернулась к тому, с чего начинала: к подозрениям. Он знает? Следил? Подкараулил Святославика и объегорил?

– Думаешь, я настолько порочна, что могу обмануть, кинуть тебя? А как же чистота и неискушённость?

Эх, как он меня зацепил-то!

– Девушки в твоём возрасте быстро взрослеют и набираются опыта, как кошки – блох. Поэтому не удивлюсь, если ты вдруг захочешь всё переиначить, сделать по-своему. У нас пока как бы устная договорённость. Но я свою часть сделки собираюсь исполнить честно. А что у тебя на уме – знать не могу.

– Точно так же я могу думать и о тебе, – иду в атаку с шашкой наголо. – Получишь желаемое – и под зад коленом. У меня тут один такой водился. Добрый. Платья мне покупал, водителя оплачивал. А сам документы подсовывал, обкрадывал, оказывается.

– Ты нас не сравнивай, – подбирается Крокодил и зло щурит глаза.

– Ты лучше, да? Только дружбу со Святым Славиком водил, в карты с ним играл. И ничто тебе, такому доброму и правильному, не помешало меня выиграть, а потом шантажировать.

Он молчит. Я слышу лишь, как он сердито дышит. Наверное, пытается справиться с собой.

– Лиля, мы вчера всё обсудили. Если ты передумала, ничто не мешает тебе встать и уйти. К Славику, к долбодятлику – без разницы. Можешь даже к тому борову сбежать, который вчера тебе доходчиво рассказывал, что не нужно ушами хлопать.

Он прав. Но мне так хотелось наехать. Найти в нём червоточину. Говнюком он от этого не стал, зато снова вселился назад, в привычного Крокодила, а не в того довольного котяру, что припёр мои вещи чуть ли не в зубах. И туфли снимал, огорчаясь, что полы, вымытые мной, затоптал. Вот с таким Крокодилом, как сейчас, проще. Он понятнее, наверное, и не плодит иллюзий.

– Ладно, мир, – буркнула, понимая, что палку перегибать не стоит, и стала собирать со стола грязную посуду.

Фу, блин. Придётся мыть. Я терпеть не могла мыть посуду. И чаще этим приходящая домработница Марго Тимофеевна занималась. Но я помню: у меня теперь другая жизнь. С чистого листа. И я храбро открыла кран с горячей водой.

Крокодил наблюдал за мной со странным выражением лица. То ли рассмеяться хотел, то ли улыбкой приободрить. Я решила думать позитивно. Он мне даже помог – полотенце на талии повязал вместо фартука.

Как ни странно, но вот этот простой жест примирил меня и с суровой действительностью, и с Геной Крокодилом.

Мы больше не спорили.

Утром он сварил кофе и отвёз меня в институт. После института забрал.

– Кто это? – спрашивали подружки одногруппницы.

– Жених мой, – небрежно отвечала я. – Замуж выхожу.

И все мне завидовали. Ещё бы: красивый, взрослый, на иномарке. В то время он не носил дорогие костюмы, но выглядел элегантно и с шиком.

Мы жили по разным комнатам. Собирались утром и вечером на кухне. Питались и немножко беседовали. Как соседи в общежитии. Он даже подарил мне цветок – прикольный кактус в горшке.

– Вот. Понравился. Подумал: тебе понравится.

И смотрел исподлобья. Ждал, что обсмею? Ну уж нет. Мне впервые в жизни цветок подарили. Я обрадовалась. На шею вешаться не стала и целовать в щёку – тоже. Но искренне носилась с горшком, уволокла его в своё логово, на подоконник поставила.

Он как-то умел попадать в точку. Какими-то мелочами. Как с этим кактусом. Срезанным розам я бы порадовалась меньше. У мамы были цветочные магазины, так что сразить наповал меня можно было только чем-то эдаким. И ему удалось.

А потом случилось то, чего я никак не ожидала. И Крокодил вырос в моих глазах до размеров космического монстра из далёких галактик.

9. Сюрприз

После нашего уговора прошло, наверное, недели две. А может, чуть больше. Не считала я тогда время – жила и почти радовалась. Во мне билась пульсом очнувшаяся жажда жизни.

В тот день Крокодил, как обычно, встретил меня после института. У нас это ритуалом стало. Он не пропускал ни дня. Не знаю уж, какие дела ему приходилось задвинуть ради этого, но я очень быстро привыкла: выхожу из института – его вороной «конь» стоит, меня дожидается. И Гена рядом, сложив руки на груди, следит орлиным взором, как я из центрального входа выплываю.

Вид у Крокодила загадочный. Его распирает, но от чего – не понять. Кидаться с расспросами я не спешу. Захочет – скажет. Не захочет – значит сам дурак, пусть дуется, как индюк, и хвост по-павлиньи распускает. А я сделаю вид, что мне всё равно. Хотя любопытно до жути.

До самого дома он трепал мне нервы, но так ничего толком и не рассказал.

– У меня для тебя сюрприз, – тормозит Крокодил меня в коридоре. Глаза у него светятся. Нет – лучатся каким-то торжественным светом.

Не знаю, почему, но я начинаю волноваться. Сюрпризы я люблю, но неожиданности от Крокодила – это нечто из разряда фантастики: я не знаю, что от него ждать.

– Закрой глаза, – командует он.

– Если я закрою глаза, то не смогу идти, – сопротивляюсь я изо всех сил. – А если и смогу, то упаду.

– Я помогу тебе, – делает он шаг навстречу, а затем удобно устраивается за моей спиной. Закрывает глаза ладонями. Я спиной ему в грудь упираюсь. От его близости кидает в жар, но я старательно пытаюсь делать вид, что всё так и надо.

– Готова? – его дыхание шевелит кудряшку возле уха. Ужасно щекотно.

Это так смешно – идти, когда тебя, считай, толкают, как лодку на буксире, но хихикать кажется мне глупым, зато губы разъезжаются в улыбке до ушей. Сердце ёкает в предвкушении, но я никогда не думала, что увижу именно это.

– Вот, – убирает он руки, но не спешит от меня уходить. Мы так и стоим посреди моей комнаты. То ли Крокодил меня обнимает почти бережно, то ли я спиной к нему привалилась и наслаждаюсь.

Я не сразу поняла, что это там у окна – воздушное и прекрасное. Подумала: он сменил тюль? Решил уют в комнату внести?

Но это был не тюль. На манекене романтично опадало складками свадебное платье. Но рассмотреть его толком я не могла. То ли слёзы мешали, то ли фата, что ниспадала водопадом с манекенной головы почти до пола.

Я моргнула раз. Потом второй. Выдохнула судорожно. А затем уставилась на платье, не в силах осознать, что на самом деле случилось.

– Лиля? – снова его дыхание шевелит волосы и щекочет шею.

Я расцепляю его руки, уютно устроившиеся в районе моего солнечного сплетения и поворачиваюсь к Крокодилу лицом.

Не имею понятия, как я выгляжу. Потрясённо, скорее всего. Всё ещё не веря, что он… угадал? Мысли прочитал? В голову ко мне залез? Сны подсмотрел?..

Нет, он не Крокодил, а инопланетный монстр со сверхспособностями!

Я покачнулась вперёд. Он охотно меня подхватил. Я потянулась губами к нему, желая отблагодарить, выразить своё восхищение и все те чувства, что бурлили во мне и хотели вырваться наружу.

Крокодил застыл. Окаменел.

– Спасибо, – прошептала я сквозь слёзы и позволила себе коснуться губами его щеки. Но Север так дёрнулся, что я промазала. Попала куда-то в уголок его губ. А потом случилось нечто невообразимое.

Он поцеловал меня сам. Неистово. Жадно. По-настоящему. И я провалилась в этот поцелуй. В груди полыхнуло. В голове взорвались сотни петард.

Это было какое-то буйное помешательство – одно на двоих. Мы не могли остановиться. Целовались так, словно ещё немного – и исчезнет мир, а мы так и останемся нецелованными. Ну, я так точно. Вернее, я целовалась, но разве так?! Это даже сравнению не подлежало.

Север остановился первым. Губы у меня горели, сердце вылетало из груди. Я сама чуть ли не влипла в крокодилово тело. Генкины руки сжимали мою… мои… нижние округлости, а я впервые ощущала мужское возбуждение.

– Давай остановимся? – попросил он хрипло. Я кивнула, но отлипнуть от него не смогла: он мне не давал. У Крокодилов лапы сильные, оказывается.

Страшно сказать, но мне это нравилось. И его нежелание отпускать, и то, что я читала в его взгляде. Ну, да. Похоть. Да, мужской интерес. Но именно это заставляло глупое сердце томительно толкаться в груди.

Я ему не безразлична совсем уж. А то слишком уж деловито и меркантильно мы существовали на общей жилплощади. Во имя какого-то там бабла для Крокодила. А так хоть не совсем печально. Будет что вспомнить.

Я пытаюсь прийти в себя. Лихорадочно ищу среди кудряшек остатки здравого смысла. Сосредоточься, Лиля! – приказываю сама себе.

– Можно я платье посмотрю? – цепляюсь за очень важное для меня событие, как за спасательный круг.

– Подожди, – издаёт совершенно неприлично-эротические звуки Крокодил и снова целует меня.

Это какие-то неистовые поцелуи в стиле фламенко: жаркие, беспорядочно-упоительные. Крокодил целует меня, куда попадёт: в нос, веки, подбородок, а затем нехотя отпускает.

Я подхожу к платью. Оно прекрасно. Именно такое, каким я себе его воображала. Не знаю, какой радар в голове у крокопришельца из космоса, но он в очередной раз попадает точно в цель. Как с кактусом. Как с целой кучей мелочей, когда, например, покупает для меня пирожное или заказывает кофе мокко, хотя сам пьёт чёрный без сахара.

Оно воздушное. Юбка пышная, как у платьев для бальных танцев. И не длинная, а до колен. Белоснежное, что аж хочется зажмуриться. Атласный верх с вышивкой и стразами – в общем, идеальное. Для меня.

Я боюсь лишь одного: вдруг оно мне не подойдёт. По фасону или размеру. А так – мечта!

– Выйди. Я примерю, – оборачиваюсь к Крокодилу, что застыл возле двери – стоит, сложив руки на груди, и снисходительно наблюдает за мной. – Вообще, плохая примета – видеть свадебное платье до свадьбы.

Не знаю, зачем я это сказала. Может, всё это мне в голову ударило. А пить я не умею. Надо трезвой оставаться, чтобы не получать неожиданно в нос.

– Я не верю в приметы, – хмыкает Крокодил. – Тем более, свадьба не настоящая.

Если он хотел ударить больно, то у него получилось. Я чуть не согнулась от его слов. Но голову в плечи, наверное, втянула.

Нет, я помнила. Понимала. Но на какую-то минуту позволила себе слететь с катушек. Девочкам хочется верить в чудеса.

– Тогда зачем это всё? – приподнимаю я рукой край пышной фаты. – Мы могли бы просто поставить штампы в паспорте и без всяких платьев-костюмов.

– Не могли бы, – изрекает он загадочно, но объяснять ничего не собирается. – Примерь, я выйду. Но, думаю, тебе будет впору.

Крокодил вышел и дверь за собой аккуратно закрыл. А у меня воздух кончился. Сдулась. Повисла унылой тряпочкой на полшестого. Но ненадолго.

В конце концов, он честен. А это о многом говорит. Я хотела платье и фату – я их получила. Это для него ничего не значит. А для меня – очень даже «чего». Хотя бы голову подругам в институте поморочу. Куплю какое-нибудь колечко простенькое.

Эти мысли не дали мне раскиснуть. И платье я надела, и фату.

Здесь зеркало в мой рост. Он угадал. Удивительно. Наверное, я бы сама лучше не выбрала. Не хватало туфель. Белые надо. Несмотря ни на что, я буду сногсшибательной невестой! А на остальное – плевать. Переживу как-нибудь и этот брак, и Крокодила с его деньгами.

Я обернулась на вздох. Он стоял в дверном проёме и разглядывал меня.

– Ты такая красивая, Лиль, – сказал Крокодил, и я мысленно потянулась за чем-нибудь увесистым. Кажется, у него тут где-то энциклопедия какая-то валялась.

Ну вот зачем, зачем он делает это? То в ледяную прорубь башкой макает, то нестерпимым жаром обдаёт?!

10. Свадьба

– Туфли, – щёлкнул он пальцами, глядя на мои босые ступни.

Пол неожиданно холодный, поэтому я переминаюсь, пальцы поджимаю, а он смотрит на ноги так, что щёки вспыхивают. Словно я не в платье по колено стою, а голая, без трусов даже.

– Но уже завтра, ладно? И кольца заодно.

Крокодил делает ко мне шаг, будто хочет смять всю эту нежно-воздушную красоту. Но я уже знаю вкус его поцелуя: вначале божественно, а потом горчит. Да и платье – только моё, нечего всяким земноводным инопланетянам его лапать своими загребущими руками.

Я отскочила в сторону и руки вытянула. Можно подумать, его бы это остановило, если бы он по-настоящему захотел со мной пообжиматься.

– Нет! – взвизгнула я.

– Ну-ну, не бойся, – примирительно улыбнулся Кроко. И глаза его синие бесстыжие добрые-добрые, как у кота, что нажрался и греется на солнце.

Что-то у него сегодня перебор с нежностями ко мне. Как плотину прорвало. Распирает его неимоверно. Во всех местах, видимо.

– Вон! – повелительно указала я пальцем (да-да, некультурно, знаю!) на выход. И Крокодил попятился. Вышел задом, продолжая пялиться на меня восхищённо. Не зубастый аллигатор, а мишка плюшевый.

– Поехали в ресторан, что ли, – сказал он мне, когда я переоделась и отправилась на кухню. Время уже ого-го, а я только утром кофе выпила да пирожок в институте с чаем слопала.

– Ты наследство авансом получил? – съязвила я и попыталась в холодильник залезть.

– Соглашайся. Тебе понравится, – и пальцами кудряшку мою – дзынь! У него это ритуал. Он без конца меня так дразнит, как мальчик в детском саду, честное слово.

– Не хочу, – дёрнула я решительно дверцу холодильника на себя, а сама в уме наряды перебирала. У меня много красивых платьев. И туфельки есть, почти новые. Он же сюда весь гардероб мой перетянул – есть из чего выбрать.

– Тогда это похищение, – вздохнул он и, забрав из моих рук мороженые стейки, захлопнул холодильник. – Я хочу. И этого вполне достаточно. Включи рацио, Лиль. Через полчаса мы, красивые, будем сидеть за столиком, и возле нас будет виться официант. А тут тебе придётся час возиться – минимум.

Он тактично промолчал, что еда моя – так себе. То ещё испытание. Ну, не то чтобы совсем отрава, но я и кухня пока что вещи не совсем совместимые. У Крокодила гораздо вкуснее получалось и на вид презентабельнее. Я же умудрялась даже яичницу испортить.

К слову, Крокодил был весьма тактичен: никогда не бурчал и не жаловался, молча съедал всё, что криво выходило из моих рук, а изредка готовил сам или привозил что-нибудь вкусненькое из тех же ресторанов.

– Это насилие, – всё же попыталась брыкнуться я.

– Именно так. Попробую хоть раз побыть насильником. Очень новая для меня роль. А перспектив сколько – у-у-у…

Он оттеснил меня от двухметрового белого друга и очень культурно пожаловался:

– Переодевайся, Лиль. Жрать очень хочется.

И я сдалась.

Ресторанчик был небольшим и уютным. Как оказалось, нас ждали.

– Север, – полез обниматься пухленький коротыш с розовыми щёчками.

Весь такой мягонький, он походил на пупса. С Крокодилом они смотрелись эпично, а объятия их крепкие и вовсе слезу вышибали: Гене пришлось согнуться. Он бы легко мог Пупсика от земли оторвать, но делать, конечно же, этого не стал.

– Хром, – хлопал он товарища по плечам и рассматривал со всех сторон. – А ты похорошел, похорошел.

– Семейная спокойная жизнь, – развёл Пупс руками и проникновенно посмотрел на меня.

У него тоже глаза ясные, голубые. А губки пухлые, как у гипсовых купидончиков. У мамы были такие – она почему-то берегла их. Они всегда стояли на тумбочке в её комнате. Два пухлых губастеньких купидончика…

– Познакомишь с девушкой? – улыбается он мне. На подбородке у него ямочка. И вообще – милаха. Я вдруг понимаю: он мне нравится. Очень располагающие лицо, улыбка, глаза.

– Это Белая Лилия, – Крокодил не издевается, а как-то торжественно произносит мои имя и фамилию. – Моя будущая жена. Я женюсь, Меч.

– Да неужели? Свершилось?

– Пока ещё нет, но скоро. Познакомься, Лиля. Это мой друг, Хромов Мечислав. Он же Хром, он же Меч, он же Мастер Шеф. Ресторанчик – его собственность.

Хром делает страшные глаза и трясёт головой:

– Боже тебя упаси! Это собственность жены! Елены Прекрасной! А я тут так, на побегушках. Но что же вы стоите в дверях, гости дорогие? Проходите, присаживайтесь, почти всё готово для вашего торжественного ужина.

Это было… словно по-настоящему. Романтический ужин при свечах. Отдельная кабинка, где только я и Гена, и если бы не его слова о том, что наша сделка – всего лишь деловое соглашение, я бы подумала, что он меня охмуряет.

Нет, ничего такого. Просто ели, пили вино, разговаривали. Помнится, я много смеялась, а он тихо радовался и моему смеху, и музыке, что лилась ненавязчиво. Наслаждался – вот правильное слово.

Блюда сменялись одно за другим, я пьянела. Не столько от нескольких глотков вина, сколько от сытости и… какого-то маленького счастья, что плескалось крошечным солнцем у меня внутри.

Впервые после смерти мамы я была по-настоящему счастлива. И я была благодарна Северу и за свадебное платье, и за этот вечер.

Позже, в машине, он снова трогал мои кудряшки и хохотал над моим возмущением. А дома мы разошлись по своим комнатам. Я – на огромную кровать, а он – на надувной матрас.

– Спокойной ночи, – сказал он мне и склонил голову в старомодном поклоне, будто приглашал на танец.

– До завтра, – пролепетала я и юркнула за большую надёжную дверь.

Он меня будоражил. Выводил из себя. Я ничего не понимала. Да и куда мне было понять, глупой восемнадцатилетней девственнице, которая никогда толком и не целовалась до сегодняшнего дня.

Крокодил купил мне белые туфли – сам выбирал, а я только примеряла. Но у него глаз – алмаз. Мы взяли те самые, первые, что упали ему в око. А в ювелирном мы даже немного поспорили.

Я не хотела его… разорять. Как-то неправильно всё это выглядело. Поэтому мне хотелось скромный ободок, а Крокодил настаивал на широком кольце, почти закрывающем фалангу. Эдакое массивное счастье – мещанская мечта купчихи.

– Это чтобы всем было видно, что ты меня окольцевал?

– Может, и так, – соглашался он, задумчиво выбирая между очень широким кольцом и чуть поменьше, но выпуклее.

– Чтобы никто не сказал, что ты жмот, – не унималась я.

– Верно, дорогая, – сверкал он весёлым глазом. – Тренируешься меня пилить? Подожди, не спеши, дай я тебя хоть в ЗАГС свожу.

Он любовался моей рукой, эстет. Крутил её и так, и эдак. Остановился на выпуклом – оно ему показалось наиболее эффектным.

А потом была свадьба – самая странная из всех, что я знала. Положа руку на сердце, я не великий знаток всех этих ритуалов, но у нас был фиктивный брак, как ни крути.

В свидетельницы я позвала Леру Оконцеву – милую приятную хохотушку энд великую сплетницу. Пиар – наше всё. Я не побоялась. Мне было плевать. Уж коль у меня прекрасное платье, фата, туфли новые и кольцо на полпальца, я могла себе позволить войти в анналы институтских сплетен.

У Крокодила в свидетелях – какой-то прекрасный качок, от вида которого Лерка поплыла в жаркие страны и забыла вернуться. Он оттянул внимание на себя, поэтому я трижды могла быть спокойна за сплетни: они обещали быть офигительными.

Заявление мы подали сразу же после нашей сделки. Каким бы фиктивным ни был наш брак, свадьба была настоящей. Все эти слова, торжественность, марш Мендельсона. Обменяйтесь кольцами, жених, поцелуйте невесту. И Крокодилово твёрдое «да» звучало как музыка. И мой нежный ответ светился радужно.

На свадьбу Крокодил неожиданно пригласил Святославика. Тот выглядел помято, но улыбался на все тридцать два или сколько там у него осталось.

– Счастлив, счастлив за тебя! – целовал он мне руку и любовался моим нарядом восхищённо. Зачем понадобился Святой Слава, я спросить не рискнула. У Севера всегда были свои соображения практически по всем важным вопросам.

– Решил часть наследства вернуть, упырь? – вежливо поинтересовалась я, наблюдая, как скисает лучезарная улыбочка на Славином лице. – На свадьбу ж без подарков не ходят?

– Ну… я это… да, в общем, – блеял этот козёл, покрываясь воистину трупными пятнами.

– Подарить не забудь, – вбила я ещё один гвоздь в крышку его гроба и не спеша отправилась к выходу, где ждал меня новоиспечённый супруг.

– Готова? – спросил Крокодил, а я не успела спросить, к чему я должна быть готова. Он подхватил меня на руки. Нёс, как святой Грааль, к машине, а вокруг суетились фотографы. Целых три.  Снимали каждый наш шаг и жест.

– А где же твой инвестор? – поинтересовалась я в машине. – Думала, хоть кому-то я придусь по душе.

– Ты мне по душе, Лиль, – дёрнул за кудряшку Север и потёрся носом о шею, откинув в сторону фату. – У нас по плану – поездка по городу, а потом ресторан.

Всё, конечно, было прекрасно, но он так и не ответил мне на вопрос. Кто он, таинственный вымогатель, потребовавший жениться? Я бы хотела на него посмотреть.

Впрочем, это был мой день. Сказочный. Настоящий. Великолепный. Без единого изъяна. Даже Святославик приятно удивил.

– Вот. Это тебе, – вручил он мне ключи со вздохом. – Твоя квартира. Там всё на месте. И не держи на меня зла, ладно? Просто я вот такой. Ненадёжный, что ли. И маму твою я любил. Искренне. Она любила жизнь и умела её ценить. А я…раздолбай.

Он махнул рукой и отвернулся. А потом и вовсе исчез, растворился. А я подумала, что могу уйти от Севера уже сегодня. У меня теперь есть где жить. И я не уверена, что это Слава такой щедрый. Наверное, Крокодил лапу приложил, заставил его как-то пойти на этот шаг.

А потом был вечер. И мы остались вдвоём. Пьяненькую и счастливую Лерку повёз на своей машине непьющий качок Серёга. Рассосались куда-то фотографы. Больше не нужно было играть на публику и устраивать показуху. Но, видимо, Крокодил считал по-другому. А может, хотел, чтобы этот волшебный для меня день остался таким до конца.

Он открыл дверь ключом, а затем подхватил меня на руки. Перенёс через порог. Смотрел с обожанием. И я сама, сама обвила руками его шею. Потянулась к губам, чтобы получить долгий и нежный поцелуй.

11. Неизбежность

Он занёс меня в спальню, как и полагается новобрачным. А потом осторожно поставил на ноги. Потянулся к фате, но не спешил. Словно спрашивал глазами: «Можно?», и я не смогла отшатнуться, выставить его за дверь.

А потом… Когда он снимал фату, вытаскивал шпильки из причёски, зарывался пальцами в кудри, я подумала: почему бы и нет? Он сегодня полностью мой Крокодил. Ручной и опытный. Кому как не ему получить то, что у меня ещё осталось?

И раз уж он здесь, то, может, его тоже ко мне тянет? Может, из этого фиктивного брака что-нибудь да получится? Мало ли? Дом строят по кирпичику. Вот и мы… Вначале – штамп, затем – неизбежное. А там – глядишь – и стены вырастут, чувства окрепнут.

Это позже я узнала, что все романтические девочки мечтают о большой и светлой, чистой и неземной любви. Нам, девочкам, кажется: это у кого-то не получается, а вот у нас всё будет по-другому!

К сожалению, по-другому получается у единиц. А у большинства – разбитые мечты и горькие разочарования. Но в тот момент я свято верила: всё будет хорошо!

Север никуда не спешил. Наслаждался процессом. Расстёгивал пуговки на рукавах, медленно тянул за язычок «молнию» на спине. Оголял мои плечи, дарил поцелуи. А я доверчиво шла на костёр, чтобы сгореть. Мечтала об этом. Хотела.

Он ни о чём не спрашивал вслух. Но иногда останавливался, чтобы вопросительно посмотреть. И я, не колеблясь, тянулась к нему, мысленно умоляя продолжать.

Он избавил меня от одежды и бережно уложил на белоснежные простыни. Разделся сам и лёг рядом.

– Посмотри на меня, – потребовал Крокодил, потому что, пока он раздевался, я успела засмущаться. Я подняла глаза. – Боишься меня?

– Нет, – прошептала и попыталась отрицательно покачать головой.

– Не бойся, всё будет хорошо, – поцеловал он меня легонько в нос.

И оттого, что он произнёс ту самую фразу, что крутилась у меня в голове, вся скованность куда-то исчезла.

Он накрыл меня горячим телом. Губы наши соприкоснулись, и я закрыла глаза. Жила лишь ощущениями, его дыханием, прикосновением его рук. А потом осмелела настолько, что сама прошлась ладонями по гладкой коже, по мускулам, что бугрились на предплечьях и спине.

Он мой – восхитительно пьянящий коктейль обладания человеком, который лежит с тобой в одной постели. И всё, что случилось дальше, произошло так правильно и так естественно.

Немножко боли, что лопнувшей струной пронзила меня и ушла после того, как он замер. Мне осталось лишь приспособиться, поймать его настроение, дыхание, ритм. Выгнуться навстречу, принимая мужчину, с которым меня связал штамп в паспорте. Качнуться в такт и обвить его ногами. Прислушаться, как он уверенно ведёт нашу лодку по волнам бурлящего потока, что разливался у меня внутри.

Я задыхалась от нежности, когда всё кончилось. Вплетала пальцы в его густые, как мех, волосы. Я хотела ещё, потому что так и не поняла, что осталось незавершённым, но Север лишь прижал меня к себе покрепче.

– Всё будет, Лиль, не спеши, ладно? Давай мы немного остынем, а ты отдохнёшь. Я не хочу делать тебе больно.

И я доверилась ему. Он взрослый и опытный. А я пока неумёха, но хочу всему научиться. Я умная. У меня всегда всё получается, если я хочу. Нужно подождать? Я подожду.

В тот миг я была уверена: он никуда от меня не денется, мой Крокодил. Слишком уж всё по-настоящему. Когда формально и фиктивно, так не бывает, потому что он невероятно нежный и добрый, умеющий угадывать меня, мои мысли и желания с полувздоха. А это тоже о чём-то говорит.

Север на руках нёс меня в ванную. Мыл, как ребёнка, а я смущалась, украдкой разглядывая его красивое сильное тело.

А потом мы спали, прижавшись друг к другу. Переплелись во сне руками и ногами. И это тоже было правильно – неосознанная тяга, желание сократить расстояние, быть как можно ближе. Хотя ближе – это разве что раствориться в нём.

Утром я проснулась первой и долго разглядывала Крокодила. Любовалась им. Он красивый. Провела осторожно пальцем по линии носа и губ. Губы у Крокодила дрогнули.

– Иди сюда, – приказал он хриплым со сна голосом. И я пошла. Идти к нему было и недолго, и приятно. Тем утром он подарил мне самое первое в жизни чувственное наслаждение, научил стонать, кричать, умолять не останавливаться.

Север не разочаровывал. Он всё делал на «отлично», чёртов перфекционист. За что бы он ни брался, у него получалось хорошо. Я не находила в нём изъянов, а чем дальше, тем больше находила в нём всякие разные достоинства.

Он работал как сумасшедший, но никогда не забывал о своих обязанностях, которые сам же на себя и свалил: исправно забирал меня из института, вовремя появлялся дома по вечерам, а если задерживался, то некритично и всегда предупреждал. Не забывал меня баловать, дарить подарки, в кино водить или кафе. А по ночам такое вытворял, что вспомнить – сладко, а рассказать – стыдно. Да и я от него не отставала, если уж совсем честно.

Мы… как-то жили. По-настоящему. Смеялись, разговаривали, шутили, немножко ссорились, но так, не глобально, чаще по мелочам. И ни разу не заговаривали о фиктивности нашего брака.

Я… боялась. Даже думать об этом не хотела. Отгоняла непрошеные мысли, как надоедливых мух, – кыш-кыш, у нас всё хорошо! Да и Гена не заговаривал больше о том, что всё это так, между прочим, а на самом деле – на всё плевать. Но нет-нет, а думалось мне: и эта нежность, и поцелуи, и забота не могут быть ненастоящими.

Он часто снимал нас – запечатлевал мгновения нашей жизни. Сотни снимков, где мы абсолютно счастливы. И я, и он. Так мне казалось.

Но сколько ни бегай от проблем, они от этого не исчезают, не рассасываются и не решаются сами по себе.

Уже пришёл декабрь – шагал широко, приближаясь к Новому году. Я уже планировала ёлку, думала, что нужно бы съездить в свою квартиру, забрать игрушки – у нас с мамой их много было. Мы любили Новый год. Для нас этот праздник был семейным. Это будет наш с Крокодилом первый Новый год, который мы отметим вместе.

– Не влюбляйся в меня, ладно? – сказал он той ночью. После того, как нам двоим было особенно хорошо. – Ты же знаешь, что рано или поздно всё это закончится?

Мы лежали обессиленные и расслабленные. Крокодил пробормотал и уснул, а я лежала, потеряв покой и сон. Смотрела на него огромными ошарашенными глазами – так я это ощущала: растрёпанная я и глаза из орбит вылезают.

То есть, как это не влюбляйся?.. А если я уже?.. А как же?.. И что всё это значит, чёрт побери?!

В ту ночь во мне что-то умерло, и я поняла: так дальше нельзя. Это нечестно. Видимо, мы по-разному видим жизнь. А я… приняла желаемое за действительное.

К утру у меня созрел план. Плохой, но лучшего я тогда придумать не могла.

Крокодил отвёз меня на занятия. Я внимательно наблюдала. Всё, как и всегда: кофе сварил, улыбается. Будто и не было тех идиотских слов, что он мне сказал. Я даже на миг позволила себе малодушно подумать, что мне это приснилось. Но идиотизмом я ещё не страдала. И пока у меня мозги не размягчились окончательно, нужно что-то делать.

На занятия я не пошла. Забрала документы из института. Тупо стояла на своём. Сказала, что мы с мужем уезжаем в другой город. И мне срочно, ну очень срочно нужно всё решить.

Я спешила. Я должна была успеть.

Потом я поехала домой – в свою собственную квартиру, где была счастлива с мамой. Святославик не обманул: всё осталось на своих местах. Он ничего не продал, не пропил, не проиграл в карты.

Я достала жёлтый чемоданчик – когда-то с ним я и мама ездили на море в жаркие страны. Эдакое импортное чудо из кожи – лёгкий и вместительный. Из квартиры я забрала лишь купидончиков с маминой тумбочки.

К тому времени я восстановила банковские карты – у меня были деньги. Не миллионы, но на первое время должно было хватить.

В квартире Крокодила я собрала самые необходимые вещи и прихватила кактус. Это мой цветок. Самый лучший подарок. Воспоминание о Крокодиле, который меня не захотел любить. Ну и сам себе он гнусное зелёное животное.

В то время, когда Северин приезжал забирать меня из института, я стояла на вокзале и покупала билет на поезд. Я уезжала в столицу – в огромный город, где так легко потеряться.

Отрезала все концы. Сменила телефон. Чуть позже «потеряла» паспорт с ненавистным штампом о браке.

Правда, я не учла одного очень важного обстоятельства… Но тогда я и сама ещё не знала, что Крокодил оставил мне гораздо больше, чем прикольный кактус, с которым я не расставалась все эти годы…

– А вот и мы! – рассыпалась на осколки тишина. Легла мне под ноги голосом подружки Юльки и смехом-колокольчиком, что сразу же заполнял собою всё пространство. – Ты что тут сидишь в полутьме, подруга? Шьёшь и глаза портишь?

Она клацает выключателем. Свет бьёт по глазам. Я моргаю, чтобы привыкнуть, а рядом уже сопит мой маленький медвежонок. Моё самое яркое солнце. Моё рыжее чудо номер один.

– Мам, а мы в садике выйезали, йепили и йисовали, – докладывает он, и я целую моё сокровище в рыжую макушку. Рядом, под ногами, крутится Мистер Рыж. – Ой, пйивет!

Ему пока никак не даются ни «р», ни «л». А на хорошего логопеда я не заработала ещё.

– Привет, Костик, – треплю я его за мягкую конопатую щёчку. – Моем руки и ужинать?

– Да! – кричит моё сокровище и несётся в ванную. Я ловлю нетерпеливый взгляд Юльки и со вздохом откладываю шитьё. Ничего, тут немножко осталось.

Надо сосредоточиться. Меня ждёт допрос с пристрастием, но, кажется, после встречи с Крокодилом и воспоминаний, мне сейчас ничего не страшно.

Собственно, а что произошло? Ну, встретились, столкнулись. И чао, арриведерчи. Главное – всё моё при мне. И Котя, и кактус, и даже жёлтый чемоданчик. А Северин может катиться ко всем чертям в своём важном генерально-директорском кресле!

12. Трудная жизнь господина генерального директора

Геннадий

Я прошёл мимо. Не знаю, что на меня нашло. Наверное, это от неожиданности. А может, потому что она предательница.

Лиля бросила меня пять лет назад. Впрочем, я никогда не делал секрета, что брак наш – явление временное. А то, что случилось между нами, – так мы люди взрослые. Я вообще мысли не допускал, чтобы ходить налево, пусть и от фиктивной жены. Выглядело бы это не очень.

Хотел, чтобы мы расстались красиво и цивилизованно. Рисовал в уме, как благородно отнесусь к ней. Буду выглядеть почти рыцарем в сияющих латах. Особенно после Святославика.

Ладно. Зачем хоть самому себе врать. Всё это было задолго до того, как Лилька вросла в мою жизнь и пустила корни.

Я вообще не собирался жениться. У меня были далеко идущие планы, амбиции, цели, которые я мечтал достичь. Брак и всё, что с ним связано, в мой личный чек-лист не входили.

Но старая вымогательница считала иначе.

Я рос, не зная своего отца. В этом наши судьбы с Лилей были очень похожи. От родителя мне досталась внешность и фамилия. Сам он благополучно свалил и сгинул – погиб молодым. Это всё, что я о нём знал. И понятия не имел, что имеются и другие родственники по отцовской линии. До поры до времени.

Она появилась, как чёрт из табакерки, – моя несравненная бабка Северина, что покинула родину хрен знает сколько лет тому назад и осела где-то там в Америке.

Нет, она не приехала, а заявила на меня права прямо оттуда – из Калифорнии. Я её до сих пор живьём в глаза не видел. Мы вели бурную переписку, разговаривали по телефону и по скайпу несколько раз – и на этом всё.

Она посулила, поманила несметными богатствами, пообещала рай на земле, а взамен потребовала сущую безделицу – жениться на приличной девушке из хорошей семьи.

Судя по тому, что она обо мне знала, бабка с помощью невидимых друзей или нанятых детективов знатно перетрясла всё моё нижнее бельё. Ей не нравился мой образ жизни, она выказывала недовольство, что к двадцати восьми годам я не желаю остепениться.

Семья – было её единственное условие, открывающее мне доступ к деньгам, которые она с радостью согласилась влить в любые мои начинания, если они достаточно зрелые и взвешенные.

В последнем она могла не сомневаться: у меня был план, но не хватало под него главного – денежных вливаний.

Вначале я отмахнулся. Не настолько я уж и меркантильный и по трупам к своим целям идти не собирался. Думал, что выкручусь. Но с кредитом в банке не получилось, в карты нужную сумму я выиграть не смог, хоть и попытался. Да оно и к лучшему, что подобное решение вопроса отпало само по себе.

Отпало, потому что появился Святославик и подсунул мне Лилю. До того момента я не хотел идти на поводу у бабки-террористки.

Я залип на Лилю сразу. Как только фотки её в телефоне увидел. Подумалось: вот он, бабкин идеал. Но, наверное, я бы и пальцем не пошевелил, если бы этот идиот не был «человеком чести».

И после этого вся жизнь моя поломалась. Только я тогда не понял, насколько. Я не собирался жить с ней семьёй. Не хотел пускать в своё личное пространство. Но оно как-то само собой получилось.

Мне достаточно было штампа в паспорте, бабка настаивала на нормальной свадьбе и фотоотчёте, «чтобы она могла полюбоваться своими дорогими голубками» – цитата её коварного Величества.

Так появилось свадебное платье для Лили и всё, что к нему прилагается. Никакой романтики этот шаг в себе не нёс. Ну, разве что чуть-чуть. Самую капельку. Потому что я до сих пор сам себе не могу объяснить, зачем пошёл и выбирал. Мог дать денег, и Лиля сама бы прекрасно справилась. И всяких романтических бредней в голове было бы на порядок меньше.

Я наслаждался. Что уж. Мне нравилось делать ей приятное. Она так искренне всему радовалась. Ей так легко было угодить. Совершенно непритязательная, хоть и выросла при родительнице, которая, судя по всему, не скупилась для неё совершенно. И вот поди ж ты – выросло такое прекрасное дитя.

Меня постоянно подмывало к ней прикоснуться. Потрогать. Я сдерживался, как мог. К тому же, нашёл отличное решение своей проблемы. Кудряшки. Источник прикосновений и чистого удовольствия, когда Лилька злилась.

Чем дольше мы жили, тем больше я запутывался. Ещё до свадьбы я точно знал: она будет моей. Нелогично, неправильно, вопреки всем планам, что были связаны с этой чёртовой фиктивной женитьбой.

Если бы она оттолкнула, я бы не стал настаивать. Но я сделал всё, чтобы у неё такого желания не появилось.

Да к чёрту всё. Мой брак не был фиктивным ни дня. Начиная со свадьбы, заканчивая всем остальным. Просто на тот момент я ещё не свыкся с мыслью, что мы не просто живём вместе, а женаты, дьявол побери, слова какой-то там клятвы давали.

Да, я знаю, как часто нарушаются всякие разные слова, но то, что моя молодая и очень счастливая (я так надеюсь) женушка сбежит без объяснений – такой подлянки я не ожидал.

Даже не понял сразу, что случилось. Думал, с подружками куда-нибудь отправилась, а меня предупредить забыла. Но телефон её молчал, никто её в институте не видел, и тогда я пережил страшные в своей жизни часы.

В полиции меня на смех подняли. Посоветовали температуру померить и подождать. Мне почему-то казалось, что её кто-то обидел, сотворил что-то страшное.

Я исколесил полгорода. Ввалился к Святославику с совершенно безумными глазами – тот от меня даже отшатнулся.

– Что тебе ещё нужно? – взбесился он. – Нет у меня больше ничего, нету, ясно? Квартиру я отдал, а остальное – прости – просрал.

– Лиля пропала, – произнёс я вслух два тяжёлых слова и привалился к стене в коридоре.

Святославик неожиданно подскочил и взял меня за грудки.

– Обидел её, тварь?!

Он даже попытался мне в зубы дать, а я настолько оторопел, что не отшатнулся, не увернулся, а стоял, ошарашенный Славиковой прытью.

Удар у Святославика так себе – губу лишь разбил немного. Но эта боль и кровь, этот жалкий наезд вдруг отчётливо дали понять: обидел. Я вдруг вспомнил свои слова перед тем, как провалиться в сон.

Слишком уж у нас… чересчур уж… хорошо всё было. Просто идеально. Бабка там, наверное, омывала мониторы слезами умиления – так хорошо мы получались на фотках.

Да, она требовала подтверждение того, что я свято выполняю её предписания. Женился и живу в браке. Лилю мой спонсор тоже одобрила. Так сказать, Лиля прошла через бабкин ОТК.

Если совсем кратко: я струсил. Испугался. Хотел, наверное, оставить себе хоть немного пространства, чтобы Лиля не оплела меня с головой своими корнями.

Она тогда промолчала. А утром вела себя, как всегда. А потом исчезла. Бросила меня. Ударила под дых. Выбила почву из-под ног. Не оставила шанса исправиться.

И вместо того, чтобы радоваться, испытывать облегчение: ну и замечательно, всё рассосалось само по себе, – я погрузился в пустоту.

Лиля – девочка взрослая, – убеждал я себя, – разберётся, как ей жить. Это её жизнь, а я ничего постоянного и не предлагал, только временное.

Вроде правильные слова подбирал, но успокоиться не мог. Меня всё бесило. Особенно, когда я вернулся в квартиру и обнаружил, что пропали кое-какие её вещи.

Она ничего не взяла из того, что покупал ей я. И кольцо обручальное аккуратно на тумбочку положила в спальне. Ровно посередине. Видимо, чтобы не пропустил и понял. И меня всё это бесило. Выводило из себя. Хотелось кого-нибудь побить, что-нибудь расколотить.

И – да. Я всё прекрасно понял, но всё равно искал её. Съездил к Лилиному дому. Долго долбил звонок, пока соседка не вышла и не объявила, что сейчас здесь никто не живёт.

Чуть позже я узнал, что она документы из института забрала.

– Сказала, что уезжает с мужем в другой город, – охотно пояснила секретарь, бойко стреляя в меня глазками.

И тогда я понял: её здесь нет. Нет в этом городе. Уехала без объявления войны. Вскорости я тоже покинул город детства – отправился в столицу. Решил неожиданно: брошу всё здесь, начну с нуля там. А заодно и из этой постылой квартиры свалю, где мне всё напоминало о Лиле. О моей жене.

И вот, спустя пять лет – бабах. Нос к носу. Похорошела. Округлилась, где нужно. Правда, худая, как кружево – светится вся. Не ест она, что ли. Лицо заострившееся, глаза – на пол-лица.

Когда я вернулся на место нашего столкновения, её, конечно, и след простыл. Ну, да. Не будет же она стоять и ждать, пока я принцем на белом коне прискачу. Зато Евангелина тут как тут.

– Вы что-то хотели, Геннадий Романович? – сама услужливость и нужный прогиб в спине.

– Напомните, кем у нас работает новая сотрудница?

– Лилия, что ли? – холодеют её глаза, и сама она становится как замороженная рыба.

– Именно! – щёлкаю я пальцами. Я здесь царь, имею право знать!

– Уборщицей. С завтрашнего дня, – сверкают злорадством её глаза.

Моя жена – уборщица?.. Однако.

Она всё ещё моя жена. И завтра я её снова увижу. И это почему-то поднимает мне настроение. Надеюсь, она не сбежит. Или сбежит?..

И я понимаю: мне нужно пройти квест «Дожить до завтра». Потому что у меня имеются вопросы к моей собственной всё ещё жене.

13. Весёлые будни поломойки

Лилия

– Да ты что! – округляет глаза Юлька. Произносит каждое слово отдельно и дышит жарко, словно жидкого огня глотнула.

В квартире тихо. Мистер Рыж, нажравшись, лижет «хозяйство» – не спеша намывается и одним ухом прислушивается к нашему громкому шёпоту. Котя спит, раскидав руки в разные стороны, кого-то очень остро мне напоминая. Я до этого как-то и не задумывалась, а сегодня увидела – и будто кто под дых меня саданул с ноги.

Котя вообще ни на кого не похож. Ни на меня, ни на Крокодила. Абсолютно самодостаточное рыжее чудо, единица собственной величины. Меня это радовало. Сложновато было бы, расти он маленькой копией Севера. Но судьба была ко мне милостива до сегодняшнего дня. Все мытарства, что пришлось пережить за эти пять лет, – тьфу и растереть.

Я ничего толком из своего прошлого Юльке не рассказывала. В общих чертах. Как-то моё неудавшееся замужество – не то, чем бы я хотела делиться. И дело тут не в доверии.

Всё, что было, я запечатала в отдельный конверт памяти и старалась туда не лезть, печати не вскрывать. Может, и неправильно, но мне так легче жилось. Я не собиралась раз за разом доставать свои страдания и ковыряться в болячках. Ещё чего. Не для того я удрала, чтобы о чём-то жалеть или вздыхать.

Сегодняшнее столкновение в офисе дало понять: как ни прячься, а чуть подтолкни шкатулочку – и посыпалось из неё всё, что я так тщательно за семью печатями держала.

Юлька требовала от меня подробностей. Для нас эта фу-должность в глазах людей с достатком повыше была возможностью питаться, учиться, оплачивать Котин садик, покупать новые вещи – в общем, жить.

Юлька – студентка-переросток. Приехала в столицу, чтобы осуществить мечту – стать актрисой. Бросила хорошую работу, мужа, от неё отказалась семья. Сказали: ну, раз уж невтерпёж – сама, всё сама.

Актрисой Юлька так и не стала – открыла в себе другие таланты, и теперь учится на режиссёрских курсах. К тому же, она великолепно шьёт и отлично разбирается в цветах. На этой почве мы и сошлись: учились вместе на курсах фитодизайна, а позже – украшали залы для проведения свадеб, юбилеев и прочих торжеств.

Юлька – находка для шпиона. Мне с ней очень повезло: домовитая, умная, на все руки – мастер, фея-крёстная, волшебница незаменимая. Мы вместе жили, поднимали Котю, прятали кота и жили душа в душу.

И вот сейчас мы сидим в ночи, и я рассказываю, как столкнулась в коридоре со своим бывшим. Юлька думает – сожителем, а я умалчиваю, что мужем. Хотя, наверное, он уже десять раз развёлся, пока я покоряла столичные просторы.

– Вот что я тебе скажу, подруга, – Юлька прозорливо ловит мои колебания. – Если ты сейчас отступишься, так и будешь всю жизнь бегать, бояться каждой тени и вздыхать по ночам. Ситуацию нужно переломить!

Она звонко щёлкает пальцами. Мистер Рыж замирает с поднятой лапой. Морда у него сейчас глупая, и мне хочется ржать, как полковой лошади, но я сдерживаю низменные порывы. Котя спит, да и соседи у нас – атас. Могут и по батареям стучать, и хозяйке накапать полную ложку корвалола с ябедами.

– Ты ж от мужиков шарахаешься, как чёрт от ладана. А всё из-за этого фанфарона. Покажи ему, где раки зимуют и что не лыком шита!

Ну, да, собственно. Со шваброй наперевес против генерального директора. Нет, не так: Генерального Директора – с придыханием и закатыванием глаз, будто кто в задницу огурец вставил и вынуть забыл. Но я их не осуждаю: Крокодил – красавчик. Вполне нормальная реакция женского народонаселения на элитного самца.

– Ничего я ему показывать не буду, – разглаживаю я ладонью подол униформы.

Она лежит красивая и готовенькая, подогнанная во всех местах. Где я не справилась, Юлька помогла. В прошлом – она портной. Модельер-дизайнер, как я её называю, потому что это больше подходит и её творческой натуре, и тому, что она вытворяет с тканью или простой одеждой. Из-под её золотых рук, можно сказать, брендовые вещи выходят.

– И то правильно, – соглашается Юленция, – не надо показывать. Пусть сдохнет, воображая, какая ты классная на самом деле.

– Работать буду, – говорю твёрдо. – Подумаешь, встретился по пути. Там здание – потеряться можно. Так что вряд ли будем пересекаться.

– Ну, не знаю, – задумчиво постукивает пальцами по краю столешницы Юлька. – Всякое может быть. С расспросами полезет.

– Как полезет, так и отлезет. Будем решать проблемы по мере их появления. А теперь давай спать? Время позднее, завтра нам вставать рано. Костика в садик нужно вести.

Естественно, сна ни в одном глазу, но мне не хочется ни говорить о Крокодиле долго, ни делиться эмоциями. Ещё немного – и я начну делиться прошлым и ныть. Я и так… на последнем издыхании держусь.

На работу я мчалась как рысь: немного не рассчитала со временем. Пришла вовремя, но почти впритык. Ева Брауновна Штрилиц уже караулила меня на входе, демонстративно поглядывая на часы. Видать секунды отсчитывала.

– Опаздываешь, Белая.

Сухо и официально. Вчера она явно была подобрее. Возражать я ей не рискнула, но Главный Режиссёр по поломойкам и без того объяснила, в чём я была не права.

– Тебе нужно не просто вовремя явиться, а прийти на работу с запасом. Твоя задача – переодеться, привести в порядок причёску, подготовить инвентарь к работе и выйти на объект, чтобы осуществить качественную уборку. Всё понятно? На первый раз прощаю. Все последующие промахи скрупулёзно учтутся. У тебя испытательный срок, дорогая. Нарушение дисциплины – и на выход. Желающие на такую должность в такой известной компании найдутся.

Да, я и не сомневаюсь. Она бы меня живьём сожрала после вчерашнего, но пытается играть в благородство. Играет, как кошка мышью. Моя задача сейчас – не дать ей повода придраться.

Поэтому я молча переодеваюсь, беру, согласно инструктажу, орудия труда. Мимоходом смотрю на часы – ну, да. Пару минут я оторвала от сердца нашей многоуважаемой Гепарды. Но раз сегодня щедрая скидка, даже думать об этом не буду.

Я работала вдохновенно. Ушли те времена, когда у меня вместо рук – две ноги и те левые. За пять лет я растеряла рукожопость, беспомощность, умение теряться в трёх соснах любых бытовых проблем.

Как оказалось, я умела и любила работать. А Юлька научила меня получать удовольствие от любого процесса.

– Нет ничего сложного! Нужно лишь представлять, что ты – генерал, и никто, кроме тебя, не поведёт войско вперёд, не выиграет войну. Азарт, вдохновение, желание сделать как можно лучше – вот что должно преобладать. Нет скуки, уныния, и всяких там «фу»! Есть жажда деятельности и душевный подъём.

Я училась быть позитивной, как она, в любых ситуациях. И у меня получалось. Работа горела в руках. И новая должность исключением не стала. Я азартно отвоёвывала вверенные мне территории – покрывала их славой отлично вымытых кусков панелей и полов. Мыла и тёрла, меняла воду и снова бросалась в бой. На душе было так хорошо, что хотелось петь.

До тех пор, пока у меня перед носом не появились замечательные мужские туфли. От неожиданности дрогнула рука. Не совсем чистая вода из ведра хлюпнула на воистину туфельное совершенство, забрызгав заодно и светло-серые брюки. Ко всем моим прегрешениям я ещё и святотатство совершила: машинально салфеткой, из кармана выхваченной, по туфлям провела, стирая мутные капли.

Бархотка, туфли, натирать до блеска – мелькнули в голове ключевые слова из вчерашних моих фантазий в кабинете кадровички. Вот она, материализация мысленных потоков!

Вздрогнув, я всхлипнула. Крокодил, схватив меня за плечи, вздёрнул вверх.

– Лиль, ты чего? – спросил он, тревожно заглядывая мне в глаза. Своими синющими озёрами всматривался в моё пунцовое лицо. И тут я не выдержала – расхохоталась. Ржала до икоты и слёз – остановиться не могла.

Туфли, бархотка, лысина, Крокодил – ну, смешно же, право слово! Как тут можно удержаться?

К сожалению, Северин не разделил со мной веселья. Не выкурил, так сказать, трубку мира.

– Следуй за мной, – произнёс он холодно, отпуская мои плечи.

14. Неудавшийся разговор

Геннадий

Она хохотала. Смешно ей.

На какую-то страшную секунду я подумал, что она боится меня. Запугана до икоты. Туфли мои пытается вытереть, как забитая жена плохого падишаха.

Она пыталась, а я оцепенел. Подумал: кто довёл её до жизни такой? Что она полы моет и обувь первому попавшемуся мужику трёт? Моя Лиля жрать толком приготовить не умела. Была беспомощно-прекрасной. Её хотелось лелеять и оберегать от всех невзгод.

Я готов был сражаться со всем миром за неё, а она… ржёт до слёз. И как-то больно мне стало, неуютно. Рыкнул на неё от души и даже не обернулся посмотреть: идёт она за мной или не идёт?

Можно и не оборачиваясь слышать: идёт, посмеиваясь. Не так громко, пытаясь сдерживаться, но смех её душит. Что смешного во мне, я так и не пойму. Украдкой смотрю на туфли. Нет, вроде всё нормально. Ширинку забыл застегнуть? Так она вроде глаза не поднимала даже. Но на всякий случай проверяю.

Это как раз та самая идиотская ситуация, когда все смеются, а ты лихорадочно ищешь причину. А её может и не быть. И твоя персона совершенно ни при чём.

В своём кабинете я Босс. За закрытыми дверями – Большой и Злой Босс.

– Что на тебя нашло? – спрашиваю, нависая над Лилькой всеми своими честными метр восемьдесят девять.

– Простите, Геннадий Романович, – смиренно опускает она глазки в пол и хлопает ресницами. Издевается. Понятно.

На миг я замираю. Она невыносимо тоненькая. Платье только подчёркивает её изгибы и талию, что я могу двумя ладонями обхватить. Ещё эти белые кружева на воротничке и рукавах. Как школьница. И перчатки по локоть. Она их так и не сняла.

Меня бросает в жар. Я медленно сажусь в кресло, чтобы скрыть свой позор. Моя Лилька. Жена, между прочим.

– Лиль, давай поговорим? – и голос у меня почти нормальный.

Она поднимает глаза.

– Вы простите. Мне работать надо. А то Гепардовна сейчас прискачет, орать будет. А у меня, между прочим, испытательный срок.

– Какой срок, Лиль? – бросаю с досадой, а сам глаз от неё отвести не могу. Руки так и тянутся растрепать волосы, добраться до кудряшек, которые она насильно в хвост стянула, а затем в косу заплела. Но нет же – вот завитушка вырвалась, вьётся колечком у шеи, будто приветствуя, дразня меня…

– Меня на работу приняли с условием. А мне очень нужна работа. Я пойду, ладно?

Она разворачивается и идёт к двери. А я онемел. Смотрю ей вслед. Наблюдаю, как она выходит и дверь за собой аккуратно прикрывает. Что за хрень?.. Бросила меня, а теперь даже поговорить не желает? Объясниться у неё нет настроения?

Я начинаю закипать. Хочется кинуться за нею, схватить, тряхнуть, как следует. А лучше зажать. Поцеловать, что ли – не пойму, что внутри бурлит.

Я полночи вспоминал прошлое. А сегодня следил за ней. Момент ловил, так сказать, чтобы наедине её захватить врасплох. Ничего толком не получилось. Ерунда вышла, если уж совсем начистоту.

Я её не узнавал. Лёгкая, всем улыбается. Дарит улыбки налево, направо. И все на ней взгляд останавливают – я видел!

Что-то я делал не то. По идее, это я должен обижаться. А по всем приметам – она королева-недотрога. Не я пять лет назад сбежал – она. Ни слова ни полслова – хвост трубой задрала и свалила. А теперь делает вид, что я пустое место, не достоин её внимания.

Я завёлся так, что большого труда стоило себя остановить. Во мне говорила обида. Причём детская какая-то, нерациональная, недостойная взрослого мужчины. У меня есть всё. Я самодостаточен и женского внимания мне хватает с головой. Так стоит ли метать копья ради той, что знать меня не желает?

Это была попытка посмотреть на ситуацию с другой стороны. Мяч пролетел мимо ворот. Я не желал успокаиваться.

– Светлана Васильевна, зайдите ко мне, – пригласил я начальницу отдела кадров. – И документы захватите. Меня интересует новенькая. Лилия Белая.

Плевать, что она подумает. Я Босс и объяснять свои поступки никому не намерен.

Светлана Васильевна передо мной слишком благоговела. Очки, курносый носик. Очень милая. Но ходила всегда на полусогнутых, изначально рассыпаясь в подобострастии. Ловила каждый мой жест, любое слово. Боялась что-то сделать не так.

Среди коллег она вела себя несколько иначе. И командовала, и покрикивала. А тут превращалась в какую-то медузу. Нет, я не испытывал к ней отвращения, но старался держаться подальше. На расстоянии, чтобы не соприкасаться. А то мало ли.

Впрочем, я подобным образом относился почти ко всему женскому составу моей компании. Никаких служебных романов. Да и романов вообще – тоже.

Штамп в паспорте оказался не такой уж плохой штукой. «Я женат», – заявлял всем, кто пытался претендовать на роль чего-то большего, чем любовница. Ну, и перед бабкой я тоже был глубоко и прочно женат. До сих пор шлю фотоотчёты – чудо фотошопа. Благо, фотографий у меня осталось тьма-тьмущая. Можно годами кормить старого человека фантазиями на вольную тему. И ей спокойно, и мне хорошо. Хотя совесть немного и мучает. Но я пять лет успокаивал себя тем, что не я всё разрушил, Лиля сама предпочла убежать и скрыться. Неплохая отмазка. Ею я пытался заглушить чувство вины.

– Геннадий Романович, она что-то натворила? – пытливо смотрит на меня поверх очков Светлана Васильевна. – Вы только скажите. Она на испытательном сроке. Показалась такой милой…

Она что-то ещё там пыталась рассказывать, но я её не слушал. Смотрел на ксерокопию документов и медленно наливался яростью. Вот так, значит. Вычеркнула и забыла. Избавилась даже от напоминания о нашем, пусть и фиктивном, браке. Сменила паспорт. Стёрла неприятный инцидент из своей биографии.

Но хрен она угадала. Мы до сих пор женаты. Официально. Пять лет браку, между прочим. И никто ей развода не давал, так что сюрприз, сюрприз! И в следующий раз, когда она попадёт в мой кабинет, просто так отсюда не исчезнет. Не повернётся ко мне спиной и дверь за собой аккуратно не закроет. Я уж об этом побеспокоюсь.

– Светлана Васильевна, – прервал я зловеще словопонос своей кадровички и полюбовался, как она бледнеет и нервно сглатывает, – бросьте вы ерунду пороть. Какой испытательный срок, позвольте? Она что, специалист жизненно необходимой нам профессии? Я весьма доволен её работой. Очень расторопная, исполнительная, вежливая. Пусть работает, старается. И Евангелине Гербертовне передайте мои слова, пожалуйста. А то доходят до меня слухи, что работников слишком притесняют.

– Она вам жаловалась? Эта Белая?

Я бы глаза закатил, если бы мог. Впрочем, могу, но непрофессионально как-то. Поэтому терпеливо объяснил ещё раз:

– Нет, не жаловалась. Наоборот, хвалила. Но я бы хотел, чтобы и к новым сотрудникам относились соответственно – с уважением. На этой, гкхм, должности, вы скольких сменили за последнее время?

Васильевна идёт пятнами и зевает ртом, как выброшенная на берег рыбина.

– Придраться можно к любому человеку. Было бы желание. А вы попробуйте наоборот: создать условия, помочь адаптироваться, влиться в коллектив. Мне кажется, девушка способна на большее.

Начальница по кадрам вообще в астрал вышла. Как я понимаю, она сейчас напряжённо думает, на что я намекаю. То ли должность Лильке другую поискать, то ли обласкать и оставить в покое.

– Идите, – царственно махнул я рукой.

Васильевна выскочила из кабинета пулей. Даже документы Лилькины забрать забыла. Ну, это и к лучшему. Я ещё на них помедитирую на досуге. Может быть. Но то, что она так просто не выкрутится – это железно. Надо лишь скилл[1] правильно прокачать.

______________________

[1] Скилл – сленговое заимствование английского слова «skill», которое обычно переводится как «навык, умение что-либо делать». В русском языке оно употребляется среди геймеров

15. И снова на те же грабли

Лилия

Я легко отделалась. Крокодил больше ко мне не приставал. Не пытался встретиться, не заводил душевные разговоры. Мне бы радоваться, а внутри ворочалось недовольство. Как могла, я его душила.

Всё же Юлька права: нужно закрывать долги прошлого, ставить уверенные точки, чтобы идти по жизни дальше. Иначе сосёт под ложечкой и постоянно хочется обернуться, пошарить взглядом по коридору. Не то, чтобы я чего-то ждала, нет, но что-то ещё не до конца умерло во мне от всей этой истории с Геной Романовичем Крокодилом.

Ева Гепардовна косилась на меня задумчиво, но ни о чём не спрашивала. Как-то в одночасье она оставила меня в покое, но взгляды кидать и молча наблюдать, как я работаю, никто ей не запрещал.

Ровно через неделю меня вызвала кадровичка и, старательно показывая в натянутой улыбке зубы, радостно заявила:

– Поздравляю! Мы решили сократить ваш испытательный срок, теперь вы работаете на постоянной основе! Евангелина Гербертовна очень вас хвалила, а мы умеем ценить старательных и дисциплинированных сотрудников!

Сомневаюсь, что Гепардовна пела мне дифирамбы. Чуяло моё сердце: здесь порылся некий Крокодил, и меня так и подмывало пойти и сказать ему в лицо всё, что я о нём думаю. Что не нуждаюсь в подачках. Что я действительно молодец и хорошо работаю. Но вместо этого я скромно улыбнулась и изобразила бесконечную радость. Ещё бы: мои труды оценили. Статус повысили, так сказать.

– Ну, и почему ты бесишься? – философски заметила Юлька. – Всё ведь прекрасно? Работа есть – раз, деньги платят – два. Можно какое-то время не думать о завтра.

Мудрая моя Юлька. Права на триста процентов. Мне даже аванс выплатили, что совершенно не было лишним.

Я наконец-то восстановилась в институте, правда, на заочное отделение, но зато на третий курс. До этого я умудрилась окончить колледж по специальности цветовода – всё, что я могла себе позволить в моём тогдашнем беременном положении.

Очень помогли мне в то время кое-какие сбережения на карточках, что остались от прежней хорошей жизни, и то, что я удачно пристроила собственную квартиру в хорошие руки: сдавала жильё. Для этого мне пришлось вернуться в любимый город, но к тому времени воды утекло много, и я не боялась столкнуться с Крокодилом.

Я могла бы больше не бегать. Осесть на своих законных квадратных метрах, вернуться назад в институт, найти работу и жить. Но больше меня в городе детства ничего не держало, а мой растущий живот мог стать очередным фонтаном массовых сплетен.

К тому времени я уже ничего не боялась, но трепать нервы на всех, кто захотел бы меня пнуть, я не собиралась. Да и воспоминания о неудавшемся замужестве не способствовали желанию начать всё сначала в том месте, где я родилась и выросла.

Мне было страшно. Одиноко. Уверенности в завтрашнем дне – ноль. Но выживание оказалось тем самым квестом, что позволил мне держаться наплаву и постоянно находиться в тонусе.

Я училась, подрабатывала, рожала. Нянчила сына, снова училась, опять подрабатывала. К тому времени у меня появилась Юлька, и вдвоём мы с Котей справлялись куда лучше, чем я одна.

Это была её идея – не вписывать Костика в паспорт.

– Так можно быстрее найти работу, – учила меня многоопытная подруга. – С детьми, знаешь ли, не сильно нас привечают. Сама подумай: ребёнок маленький, болеет. Как думает работодатель? Это она не работать будет, а без конца на больничных сидеть. Они ж не в курсе, какой у тебя замечательный Котя – здоровенький пацан, тьфу-тьфу-тьфу, с отличным иммунитетом.

И эта «формула» действительно работала на «ура».

На новой работе в «СеверИнХоум» я пообвыклась, завела знакомых. Простые люди меня любили. Улыбка, добрые слова, позитив порой творят чудеса – этот урок я тоже выучила на «пять» с плюсом. Впрочем, мне нетрудно было: я и без всяких принуждений, насилий над собой и успокоительных мантр по характеру – весьма позитивная девушка.

О Крокодиле я даже забывать стала, но он неожиданно напал из-за угла. Хищник – что с него взять?

Геннадий

Она действовала на меня как удав – завораживала.

Да, я следил за ней. Исподтишка. Всё думал: что в ней такого, что все эти люди тянут свои лапы, мечтают её пощупать, похлопать по плечу, улыбнуться в ответ.

Лилька на мелочи не разменивалась: сияла щедро, как летнее солнце. Её тепла хватало на всех. Кроме меня, естественно.

На глаза я ей старался не попадаться. Выжидал и вынашивал планы… сам не знаю чего. Всё время тянуло на «а поговорить». Но все мои мысленные диалоги сводились к спорам и выяснениям отношений. Явно не то, что сейчас нужно.

Сил поговорить спокойно я в себе не чувствовал. Адов трэш. Я вообще не подозревал, что вид работающего человека может так… возбуждать. Будоражить. Приводить меня в неистовство.

Я думал о ней постоянно. И днём, и во время деловых переговоров, и ночью, когда пялился в потолок. А когда засыпал, она приходила в мои сны. Вскоре мне стало казаться, что я и на работу хожу исключительно за тем, чтобы хоть одним глазом её увидеть.

Нереальная чушь. А ещё она вызывала непонятные доселе чувства. Я смотрел на Лильку и хотел о ней заботиться. Оградить её от всех. Накормить, в конце концов. То ли жалость, то ли жмотское собственническое чувство меня терзало – я так и не разобрался. Ни усиленные тренировки в спортзале, ни холодный душ не могли мне помочь. Я словно заболел.

Я строил стратегии и менял тактику. Мысленно, конечно же. Ломал голову и ничего толком придумать не мог. Отупел, наверное.

И тут вмешался Тот Самый Случай. Зацепка, что наконец-то помогла прочистить мозги и успокоиться.

Недели через две после того, как Лилька прочно обосновалась уборщицей в моём офисе, позвонила бабка.

– Я умираю, – заявила она мне без всяких предисловий. Бабах – и просто раздавила мозг слишком тяжёлым известием.

Не то, чтобы я её любил – я её и знал-то лишь по фотографиям да недолгим разговорам. Но она всё же родной человек. Я даже привык к ней за пять лет общения. У меня кроме неё и мамы нет больше никого.

– Джина, – произнёс её имя и завис. Что говорят в таких случаях? Какие правильные слова найти?

Бабку на самом деле звали Евгения, но она большую часть жизни прожила в Америке, поэтому требовала обращаться к ней именно так. Воспитанный немного в других традициях, я доблестно избегал подобного панибратства, не называя её вообще никак. Но сейчас особый случай. На сердце как-то тяжело стало.

– Я возвращаюсь на родину, – ударила она под дых. – Хочу умереть дома. А заодно погреться в тёплых лучах твоей семьи. Надеюсь, вы с Лилей не откажетесь подарить немного любви старому умирающему человеку.

Сердце ухнуло куда-то в желудок, а потом в пятки. Семья. Лиля. Капец, одним словом. Я лихорадочно искал выход, как крыса, что попала в капкан и у которой лишь два пути: либо лапу себе отгрызть и спастись, либо сдаться и сдохнуть. Я не хотел ни того, ни другого.

И тут меня осенило. Ну, конечно же. Лиля! Вот он – мой шанс немного покрутить колесом фортуны!

– Ты когда приезжаешь? – спросил я, потому что точно должен был знать, как быстро мне придётся действовать.

– Через три дня, – сухо закашлялась бабка. – Я не одна, как ты понимаешь. У меня есть всё необходимое: сиделка, квалифицированный личный помощник. Эскорт, кха-кха. Ну, и наследство. Хочу всё оставить в твоих надёжных руках, Геннадий.

Надёжные руки. Если она узнает, что мой брак – фикция, а я пять лет морочил ей голову – это её убьёт. А я стану её убийцей. Поэтому… есть всего лишь один выход.

– Приезжай, Джина, мы будем рады тебя видеть.

Внутри я был не настолько бодр, как мой голос, но это ничего не меняло. Я выбрался из мягкого кресла и решительно отправился на поиски своей жены. Она нашлась в своём персональном закутке – среди инвентаря. Пила чай с какой-то коллегой-подружкой.

– Лилия, – вежливо попросил я её, – не будете ли вы так любезны зайти ко мне после того, как закончите э-э-э… обедать?

Если она обедает, то я Гай Юлий Цезарь. Там птичке мало будет. Помнится, у Лильки всегда нормальный аппетит был. А это какой-то пир анорексички: ешь вода, пей вода… ну, и дальше по тексту.

Я полюбовался на Лилькино застывшее лицо и вышел. Медленно, с достоинством. И дверь прикрыл деликатно. Пусть знает наших!

Лилия

Его появление похоже на бросок кобры. Он выждал момент и молниеносно атаковал. Я сижу и лихорадочно пытаюсь прокрутить сегодняшний день. Я где-то прокололась. И сейчас он на мне отыграется. Вот говорила я Юльке: не может быть всё очень просто! Это затишье перед бурей! А она лишь плечами пожимала да посмеивалась, обзывая меня параноиком.

– Вот это да-а-а! – радостно воскликнула Диана – моя напарница. Мы с ней делили территорию. К слову, одному здесь на такой площади запросто руки стереть можно – Беленькая, ты что натворила? Генеральный наш к тебе по имени!

Велико достижение, блин. Но для большинства – событие.

– Скоро узнаю, – вздохнула, собираясь с мыслями. – Ты только пока никому ничего не болтай, ладно?

– Я могила! – «застёгивает» Диана рот за воображаемую «молнию». Сомневаюсь, что так оно и будет. Диана – болтушка.

Из вредности тяну кота за хвост с полчаса. Пусть подождёт. Но тянуть и дальше у меня не хватает сил. Уж лучше всё сразу. А потом буду думать, что делать.

– Геннадий Романович просил зайти, – отчитываюсь я его секретарю – идеальной цапле с ногами от ушей. Та важно кивает, мол, в курсе. Уши у неё как у осла – из-под причёски выглядывают. Небось подслушивать будет.

Я осторожно стучу согнутым пальцем в дверь и захожу.

– Можно?

Крокодил поднимается с кресла, прислоняется задницей к столу и наблюдает за каждым моим шагом. Мне жутко не нравится его взгляд.

– Проходи, Лиля, проходи, – замораживает он меня вежливым голосом и складывает руки на груди. Я останавливаюсь посреди кабинета. Ближе как-то подходить к нему не хочется.

– Может, перейдём сразу к делу? – спрашиваю и нервно сжимаю пальцы в кулаках.

– Можно и к делу, – соглашается он. А затем выдаёт: – Предлагаю сделку. Очень перспективное и взаимовыгодное сотрудничество.

И время словно повернулось вспять. Стойкое ощущение дежавю.

16. Новая сделка

Геннадий

– Что вы сказали, простите? – у Лильки глаза как из орбит не вылезут. Огромные, выразительные, офигевшие. Так бы и любовался целый день, так бы и любовался…

– То, что слышала. И, может, хватит мне «выкать»? Как бы смешно звучит после всего, что между нами было.

Вот так. На место её. Где ей и положено быть.

Лиля расслабляется. Окидывает меня насмешливым взглядом. Губы у неё в полуулыбку ехидную невольно складываются.

– Ещё раз на мне жениться надумал, что ли?

Уже лучше. Хотя бы «выкать» перестала. Прогресс.

– Вообще-то, – вещаю проникновенно, – по всем законам страны, где мы проживаем, ты до сих пор моя жена.

Бац! Хук с правой. Но нокаута не получилось. Нокдаунчик. Лёгкий.

– Что ты говоришь? Неужели? – ах, как она прекрасна! Богиня, а не девушка!

– Без сомнений. И я, между прочим, от штампа в паспорте не избавлялся. Там и стоит, где шлёпнули, родимый. Чего нельзя сказать о тебе.

– О, да! – закатила она глаза. – Я преступница, посади меня за это в тюрьму!

И посажу. На цепь. Толстую. У себя дома. Но всему своё время.

– Мы отклонились от сути важного вопроса.

– Ах, да. Взаимовыгодная сделка. Но я ещё думаю: выслушать тебя или послать куда подальше.

– Лучше выслушай. Ничего не потеряешь. А приобрести – вполне можешь.

Лиля колеблется, а затем, махнув рукой, падает на офисный стул.

– Давай, валяй!

– Спасибо, что разрешила, – кусаю её в ответ и на миг замираю. Всё же вопрос очень деликатный и совершенно серьёзный. Здесь ха-ха не уместны.

Лиля смотрит на меня настороженно. Неприветливо даже. Враждебно – будет точнее.

– У меня умирает… дорогой мне человек.

Слово «бабушка» я не рискнул произнести. Подумал: прозвучит как-то дико, как самый пошлый развод в соцсетях.

– Сочувствую, – я смотрю на Лилькины губы. Вежливое слово – не более. Она и не собирается размякать. Но, собственно, я особо и не жду.

– Это тот самый инвестор, помнишь?

И тут её проняло. Вот оно. Ожила. Вздрогнула. Сломались идеальные черты.

– Ещё бы. Мне ли не помнить? Он был единственным, кому я нравилась. Неиспорченная и неискушённая. Правда, теперь обо мне вряд ли так можно сказать.

Это на что она намекает?! Так, спокойно. Со всем этим мы потом разберёмся. Сейчас главное – сделка.

– Не он, а она. Северина Евгения Степановна, Джина Северин, моя родная бабка по отцу.

О, да. Впечатлило. Теперь по-настоящему.

– Мне очень жаль, – искренне и тихо.

Я судорожно вздыхаю. Невероятное напряжение.

– Джина возвращается на родину. Хочет умереть дома. В кругу семьи. А вся её семья – это я и ты. Мама моя не в счёт. Джина её не очень-то жаловала.

– У тебя даже мама имеется, Крокодил?

Я вздрогнул. Только она умела произносить обидное по сути прозвище интимно, словно волосы на затылке ладонью приглаживала.

– Как и у всех крокодилов. Правда, моя больше кукушка, – неожиданно сам для себя приоткрываю дверцу, за которую я никого не пускаю.

– Я думала, ты сирота. На свадьбу никого не позвал. Оказывается, у тебя родственников полон вагон.

Я тактично умалчиваю, что свадьба как бы не совсем того. Да и бабушка недвусмысленно дала понять, что не хотела бы видеть на чудесных фото свою бывшую невестку.

– Давай не отклоняться от главного, – прошу я её.

– Ах, да. Бабушка едет. Спонсор, – начинает она медленно прокручивать всё, что я сказал. По её лицу я вижу, что до неё начинает доходить не только то, что у меня родные есть.

– Постой, постой-ка… Ты ей что, все пять лет морочил голову и рассказывал, как счастлив со мной в браке?

Моя Лиля никогда дурой не была. Умная. Сообразительная. Клад, а не жена. Иди сюда, моя девочка. Мы будем делать счастливой одну умирающую женщину.

Ответ она читает по моим глазам.

– О, нет, Север!

Север из её уст звучит ещё круче, чем Крокодил. Меня в дрожь кидает от её голоса и особых интонаций.

– О, да, Лилия, всё ещё Северина.

Она тоже вздрагивает. На миг в её глазах мелькает паника, тоска и что-то ещё – я не успеваю уловить.

– И что ты предлагаешь? – разглаживаются её черты. Серые озёра прячутся под ресницами. Красивая. Аж дух захватывает.

– Это очевидно: жить семьёй, – произношу я самые важные слова и в очередной раз любуюсь, как она застывает, задумывается, зависает. Я бы поискал, где у неё «резет» находится. Кажется, я знаю, не забыл ещё.

– Временно? – уточняет она.

– Как пойдёт, – осторожно отвечаю я. – Но условия этой сделки будут намного круче.

– Поделишь бабкино наследство со мной пополам? – наклоняет Лиля голову и рассматривает меня как букашку.

– Почему бы и нет? – приподнимаю брови. Пятьдесят на пятьдесят. Всё честно. По сути, вся компания – обвожу я рукой кабинет, – благодаря тебе.

– Ой, только без пафоса, Север, – повышает голос Лиля. – Всё вот это – благодаря бабушкиным деньгам.

– Но я бы не получил ничего без тебя, – ощущаю наслаждение, возражая ей. Пусть побесится. Ей полезно. Как раз аппетит нагуляет.

– Не уговаривай, а то расплачусь, поверю, потребую компенсации.

– Ну, кто тебе мешал её получить? Ты ж сбежала в одних трусах, будто кто за тобой гнался – большой и страшный. Спешила, кольцо забыла, вещи. Не замёрзла, пока тут скакала в одиночку?

– Я знаю отличные способы согреться, – не унимается моя жена, и я решаю поставить вопрос ребром. Радикально.

– Да или нет, Северина?

Господи, какой я идиот? А если она скажет «нет»?!..

– Мне нужно подумать. И заключить настоящий договор, где будут все буквы прописаны. Если я соглашусь, конечно.

Мне стоило большого труда не выдохнуть шумно воздух. Фу, блин. Пронесло. А то бы на ходу надо было придумывать план «Бэ», а у меня даже мыслей на него не осталось.

– Предлагаю пообедать и спокойно всё обсудить, – протягиваю руку. Лилька смотрит на мою ладонь заворожено. Можно подумать, я ей слиток золота под нос сунул.

– Я э-э-э… обедала.

– Я видел. Пошли уже, Лиль.

– Ладно, – легко поднимается она со стула, но помощь так и не принимает. – Только быстро. Мне ещё работать.

Да-да, конечно. Работать. И пока она идёт к дверям, выходит, я звоню Евангелине и сообщаю, что Белую Лилию нужно заменить на сегодня. Мы сейчас проводим важное собеседование. Какое? По поводу её новой должности. Какой? Дизайнера интерьера. Шутка? Ничуть.

– Евангелина Гербертовна, займитесь делом, – замораживаю офис-менеджера до состояния хрустального звона и отключаю телефон.

У меня, между прочим, есть дела поважнее, чем докладывать нижестоящему по положению работнику, чем я занимаюсь и с кем почти в обеденный перерыв!

17. Перед решающим шагом

Лилия

Он меня бесил. Ненавижу. Ненавижу его уверенность и этот властно-приказной тон. Он думал, я размякла? Поведусь, дурочка, на его авантюры?

Только холодный расчёт и документы. А то снова останусь без пансиона, одинокая, обиженная и без плюшек. В этот раз я урву сполна. А заодно эту невыносимую крокодилью морду на место поставлю. Пусть себе не воображает, что пальцами щёлкнул – и я, вывесив язык, побежала за ним вслед. Особенно, если он ещё и на секс рассчитывает – ни за что!

На последнем я зависла, обдумывая: ни за что или назло показать ему класс, чтобы потом не было мучительно больно за бесцельно просранный шанс пожить на полную катушку.

– Лиля, – дышит мне в шею Крокодил, и я невольно покрываюсь мурашками. У тела немного другие воспоминания и потребности. Я его понимаю, но не даю ему расслабиться – у нас ещё много важных дел впереди, сейчас время работать мозгу, а не предательствами по отношению самой к себе заниматься.

– Тебя не смущает, что я в униформе поломойки? – хлопаю невинно ресницами, оборачиваясь.

– Нет, – говорит он так уверенно, что мне даже хотелось бы посмотреть на того безумца, который бы осмелился Крокодилу поперёк дороги встать.

Он ведёт меня недалеко – в ресторан на первом этаже. Его тут знают. На нас косятся, но желающих возразить Северу не находится.

От запахов кружится голова. Еда! Нет, мы нормально питались, но вечером. Полноценный ужин для всех. На завтраках и обедах нам с Юлькой приходилось экономить. Арифметика проста: если ты хочешь то и это, легче всего «обокрасть» желудок.

Мы не обделяли лишь ребёнка. Котя – растущий организм. Он с радостью съедал завтрак дома и с удовольствием подметал всё, что давали в детском саду.

– Ешь! – приказывает этот зелёный пупырчатый аллигатор, и я деликатно ковыряю вилкой салат, чтобы не накинуться и не проглотить его в два присеста.

На сливочном супе я сломалась. А потом, когда подали рыбу, и вовсе продалась с потрохами. Герой из меня так себе. С другой стороны, не пропадать же добру? Лишь бы Крокодильчик не оевропеился и не заставил меня платить за обед.

Когда подали десерт, я вдруг поняла, что не нужно было ушивать униформу впритык. А ещё я подобрела. Процентов на пятьдесят. Сама себе свинью подсунула. Сейчас мне торговаться предстоит, а мозг тихо мурлыкал, убаюканный вкусной едой. Ему хотелось свернуться клубочком, закрыть глаза и впасть в спячку до следующей весны. Какая же я, право, идиотка! А Кроко молодец, умеет на слабости давить.

– Ну, а теперь поговорим, – прикладывает к губам салфетку Север, и я замираю. Пытаюсь отвести взгляд от его лица.

– Может, завтра? – делаю я слабую попытку выбраться из капкана.

– Сегодня, – ставит меня на место этот властный крокодилий диктатор. – У нас почти нет времени. Бабушка приезжает через два дня. А мне ещё документы на подпись тебе подготовить нужно.

Я тяжело вздыхаю. У меня запал пропал его обворовывать. Если уж совсем хорошо покопаться, он мне ни тогда ничего не должен был, ни сейчас. Просто шёл человек к своей цели, как мог. Я ведь сама на брак согласилась. И в свою постель тоже сама впустила. А то, что он любить меня не собирался, так сразу же об этом и сказал. В любви не клялся. И Котя у нас… случайно получился.

Но как раз ради Костика нужно Крокодила поднапрячь. А то контракты имеют свойство заканчиваться, и уж коль я ему услугу окажу, то пусть раскошелится. Да и вообще. Я его ненавижу. Хотя в данную минуту не так сильно, как с полчаса назад.

Он мне что-то втирает деловым тоном. Я особо не вслушиваюсь.

– Что от меня нужно? – перебиваю я его.

– Переехать ко мне, – не мигая, гипнотизирует меня Крокодил. Прямо милый пастушок, что заманивает невинных овечек в логово аллигатора. И тут в меня вселяется бес вдохновения.

– И ты примешь меня как есть, со всем моим движимым и недвижимым имуществом? – я не знаю, какая улыбка блуждает на губах, но только Север залипает, выпадает из образа делового мачо, превращаясь в просто Крокодила, которому жутко хочется меня поцеловать. Уж я-то помню этот его взгляд!

– Приму, – облизывает он слегка губы, вряд ли понимая, на что только что подписался.

– Готовь бумаги, Север, – машу я ему небрежно рукой, – а я работать пошла. Мне, знаешь ли, работать надо.

– Не надо, – вздрагивая, он наконец-то отводит от меня взгляд. – Евангелина Гербертовна в курсе. Иди домой, отдохни. Вещи, например, упакуй. Завтра и перевезу всё твоё движимо-недвижимое имущество.

– Не надо, – продолжаю улыбаться как голливудская кинозвезда. – Я всё сама. Адрес лишь скажешь. И ещё. Включи в свою писульку обязательство оплатить до конца года съёмную квартиру, где я проживаю с подругой. Знаешь ли, она не рассчитывала на твои грандиозные сделки века ради высокой цели. Зачем ей страдать из-за тебя?

– Да, конечно, – покладисто соглашается Крокодил. – Ещё какие-то условия будут?

– Ну, и полцарства, конечно. За морально-нервный ущерб. Ну, и если ты ещё что-то сочтёшь нужным присовокупить (о, йесс! Я выговорила это слово!), я не откажусь. Возьму всё, не глядя, оптом.

– А ты изменилась, Лиль, – Крокодил хмурит брови. Наверное, жалеет, что вообще со мной связался. Но это его половые трудности.

– Пять лет прошло, Северин. Много воды утекло. Я больше не убитая горем девочка, которую можно было легко продать и предать, приласкать и получить в ответ желаемое. Меня нетрудно было приручить, правда? Но я не ручная обезьянка, Север. Я человек. А с людьми, знаешь ли, так и есть: розовые очки разбились, новых больше не выдают.

– Тебе нравится твоя работа? – перебивает он меня. Такое впечатление, что и не слушал. Мимо ушей крокодильих пропустил весь мой гневный спич.

Он что, сейчас намекает, что работы меня лишит? Ну, браво! Отличный рычаг давления!

– Меня всё устраивает, – говорю холодно. – И надеюсь, когда наша сделка подойдёт к концу, ты не станешь выкручивать мне руки.

– Когда всё закончится, ты станешь очень богатой молодой леди, – кивает он мне не менее холодно. – И у тебя не будет нужды мыть полы ни здесь, ни где-то ещё.

Он прав. Я вообще подумываю о новом поиске работы. Но раскрывать все свои карты совершенно не намерена.

– Иди, пакуй вещи, Северина, – кивает он на выход. – Я тебе такси вызвал.

Наглый самоуверенный болван!

– Отпусти такси, – улыбаюсь лучезарно. – Мне ещё переодеться надо, раз уж ты от Гепардовны меня отмазал. А дальше я уж как-нибудь сама.

– Ладно, – слишком быстро соглашается Север и ловким движением отнимает у меня телефон.

– Эй! – возмущаюсь я, но он и ухом не ведёт.

– Это мой номер, – вбивает он цифры в мой гаджет. – В смс я пришлю адрес, куда тебе следует прибыть завтра.

– Вечером, после работы, – уточняю я.

– Как тебе будет угодно, – пожимает плечами Крокодил. – Тогда около восьми. Я тебя встречу.

Я приподнимаю брови.

– У нас охрана и злобный консьерж – бульдог, а не мужик, – поясняет он. Я закатываю глаза. Как же всё сложно с этими олигархами!

Мы расходимся в разные стороны. Гепардовна кружит пантерой возле моей каморки, будто ей делать больше нечего.

– Ну, как прошло собеседование? – спрашивает она, меряя меня медленным взглядом с головы до ног и обратно. Видимо, ищет следы моей бесконечной благодарности Генеральному Директору. Интересно, что он ей наплёл?

– Меня повысили, – брякаю наугад и, кажется, попадаю в точку.

– Дизайнер интерьера? – уточняет она светским голосом и снова сканирует меня, пытаясь разглядеть, наверное, внутренности.

– Фитодизайнер! – щёлкаю я пальцами и отправляюсь переодеваться. Пусть до утра не спит. А мне ещё вещи собирать. Не до её потрясений как-то.

18. Переезд

Лилия

– Ты с ума сошла! – бегает вокруг меня испуганной курицей Юлька.

Я позвонила подруге и рассказала всё, как есть. В красках и подробностях.

– Что ни делается – то к лучшему, – изрекла я любимую фразу мамы и достала жёлтый чемодан с антресолей. Настала очередная пора сдувать с него пыль. – Ты не переживай. Квартиру он оплатит до конца года. А там я вернусь – будет всё, как прежде. Я надеюсь.

– Я больше за тебя переживаю, Лиль. Как бы к Коте ещё кто-нибудь не добавился.

Я ржу. Это чисто нервный смех.

– Значит, у нас будет очень большая шумная семья. Может, к тому времени я умудрюсь тебя выдать удачно замуж, и у нас появится твой малыш.

– Тьфу-тьфу-тьфу, – пугается Юлька. – Лучше я пока без замужа и детей, если ты позволишь, конечно.

– Не смею давить. Всё только добровольно, – обнимаю я её. – Мистера Рыжа я заберу с собой. И тебе не нужно будет его прятать, и пусть кое-кто офигеет от моей наглости. Но слово не воробей, вылетело – пускай теперь попробует отмазаться.

Вечер выдался сложным. Один Костик не унывал.

– Уйааа! – носился он скачками по комнате. – Мы пеейежаем!

Кот шарахался от него и, прижав уши, прятался под столом.

– А тот дядя будет мне как папа?

Сложный вопрос.

– Посмотрим, – уклончиво ответила я, укладывая Котю спать.

Не знаю, как я отработала день. В тумане. Идиотская шутка про фитодизайнера почему-то была взята на вооружение. Никто не рискнул перепроверять? Сомневаюсь. Но с утра Гепардовна заявила:

– Возможно, тебя это расстроит, но все технические работники – в моём подчинении. И гордое звание фитодизайнера ничего не меняет. Раз уж начальство решило, что ему нужна подобная штатная единица, – дерзай! С чего начнёшь?

Я начала с того самого холла, где дожидалась Её высочайшее величество Еву Брауновну Гитлер. У меня случилось помрачнение рассудка, потому что… в общем, не важно. Лучше не произносить это вслух.

К концу рабочего дня я поняла, что должна срочно искать пути отступления, а попросту говоря – новую работу. И неплохо бы пару пунктиков в договор добавить, чтобы не пришлось платить неустойку компании «СеверИнХоум» за самоуправство на липовой должности фитодизайнера. Но было уже поздно: все бумаги я подмахнула в обед. Гена Романович время зря тратить не любил.

В этот раз я прочла всё внимательно. Два раза. На третьем разе сломалась. Часть заковыристых слов в мою опухшую от всех изменений голову лезть не хотели категорически. Но в общем целом – всё вроде пристойно, никаких коварных извращений в виде примечаний слишком мелкими буквами.

И я в очередной раз задумалась, зачем всё это Крокодилищу нужно. Неужели и впрямь ради умирающей женщины, которую он, по всей видимости, плохо знал?

– Поедим? – спрашивает Север, как только с бумагами покончено.

– У тебя цель меня откормить? – интересуюсь.

Слишком уж он подозрительный. Что-то в нём не то. Хотя всё в нём неправильно, и мне не хочется в этом разбираться. Легче Крокодила держать на расстоянии, чем попытаться узнать получше. Хватит. Желания во мне – ноль процентов.

– Да, – на его лице ни тени улыбки. – Будешь толстая и красивая.

Сомнительный комплимент.

– Будешь грустным и печальным. А попросту – не дождёшься.

– Хороший спортзал? – окидывает он задумчивым взглядом мою фигуру.

– Замечательные гены гончей, – огрызаюсь я, но мы всё равно идём в ресторанчик.

– Чемоданы упаковала? – интересуется Крокодил нейтральным тоном. Светским. Ему бы ещё чашечку чая в руки и мизинчик отставить. Но у нас опять – первое, второе, салат и компот. Как в детстве.

«Чемоданы» – громко сказано. Лето скоро. Поэтому я упаковала летние вещи. Всё остальное барахло останется в нашей съёмной квартире, Юлька его постережёт, пока мы с Котей домой не вернёмся. Думаю, надолго не хватит либо бабушку, либо Северина.

Я сладко сожмурила глаза. Чёрт! Надо было вписать пункт с «неустойкой», если Крокодил откажется иметь с нами дело. И почему умные мысли приходят после того как?

Север смотрел на меня с подозрением, словно ждал подвоха. Жди, жди, правильно. Я предвкушала тот миг, когда увижу его рожу, когда мы заявимся в его элитное жильё. Я и рыжая парочка.

– Учти: пути назад нет, – на всякий случай предупреждает он.

Не больно-то и хотелось – назад. Мы только вперёд, как и положено.

– Лишь бы тебе не захотелось время повернуть вспять, – ласково потрепала его по запястью, и пока он тормозил, легко поднялась и отправилась отрабатывать хлеб самопровозглашённого фитодизайнера.

– Не забудь! В восемь я жду!

Забудешь тут. Нервы на пределе. А когда я нервная, то начинаю творить безумства. Гепардовна под конец дня смотрела на меня с опаской. Да и вообще… Я видела: из кабинетов, как тараканы, вылезают и поглядывают люди, что я там такое творю. А вот нечего! Я никого не просила меня из уборщиц разжаловать! Теперь всем стоять и бояться!

Юлька провожала нас, как на войну. Не хватало лишь, чтобы она завыла дурным голосом и причитала: «На кого ж вы меня, родимые, покидаете!». Но лицо у неё было соответствующее – говорящее. И слеза блеснула во взгляде настоящая.

– Я пакет с едой забыла! – исказились её черты ужасом. – Я быстро!

– Да ты с ума сошла, – поймала я её за рукав. – Перестань, какая еда?

– Такая! – отрезала, вырываясь, Юлька. – Ребёнку питаться надо, а этот земноводный не в курсе небось. Приедешь, а там пиво-водка-потанцуем и обнажённый до трусов холодильник!

В общем, я её не остановила. Юлька вернулась с двумя пакетами. Кошачий корм мы тоже забыли. Недовольный Рыж сидел в переноске. Переноску прижимал к себе Котя.

– Ну, с богом! – с надрывом сказала Юлька и махнула, как Гагарин, рукой. Поехали, мол.

И мы тронулись. Таксист косился на нас всю дорогу, пытался сдерживать смех от Костиковых перлов, но разговоры разговаривать не стал, за что ему большое человеческое спасибо. Как-то я не готова была к синдрому пассажира – вываливать свою жизнь на чужого дядьку. Мне хватало мыслей и трясучки перед встречей с, блин, всё ещё мужем.

По мере того как мы приближались, я успокаивалась. Котя тёплый под боком – мой золотой ребёнок. К тому же, я представляла выражение лица Крокодила. О, да! Внезапно на голову – ледяной душ. Вырвать из зоны комфорта – это по-нашему!

Ещё больше я злорадствовала, представив, как он будет извиваться ужом на сковородке, объясняя умирающей бабуле, почему за пять лет не удосужился рассказать, что у него растёт сын.

Эти мысли грели меня до самого пункта назначения. Пока мы ехали (а мы, естественно, опаздывали), Крокодил звонил три раза. Звонки я сбрасывала. Пусть терпит.

На четвёртый раз я всё же ему ответила.

– Мы подъезжаем! – ляпнула, не подумав. Вот болтунья! Сама на себя разозлилась.

– Мы? – среагировал мистер Кроко, но отвечать я ему не стала. Пусть помучается несколько минут, ему полезно. Но я досадовала, что невольно выдала секрет. Однако, зря я беспокоилась.

Когда мы выплыли из машины – я, кактус, Котя и кот в переноске, что шипел и показывал клыки, Крокодил превратился в статую. Онемел. Нет, офанарел. Его реакция превзошла все мои ожидания.

– Что стоим? – спросила я невозмутимо. – Кого ждём? Бери чемодан, пакеты – и вперёд, веди нас к светлому будущему. Костик, познакомься. Это дядя Гена.

– Гена? – спросил мой замечательный малыш, протягивая большому Крокодилу руку. – Как кактус?

О, нет!

– Какой кактус? – разлепил Север губы, но руку Коте пожал. Голос у него присыпан песком и пеплом. Сгорел, бедняга, спёкся.

– Да вон, тот самый! – ткнул пальцем мой жизнерадостный сын на горшок с кактусом в моих руках. – Мама его называет Кгокодил Гена!

Сейчас главное лицо не потерять. И не позволить Северу скандалить на людях.

– Мы будем шоу для соседей устраивать или всё же ты нас заберёшь отсюда? – кивнула я на таксиста, что потерял челюсть и явно наслаждался нашей горячей встречей.

– А. Да. Я понял. Движимое и недвижимое имущество, – пробормотал деревянно Крокодил и, сунув охреневшему от счастья водителю крупную купюру, подхватил наши вещи и повёл нас в дом.

19. Мучительные сомнения

Геннадий

Она назвала моим именем кактус! Кактус назвала моим именем! Тот самый, что я ей подарил – уверен. Он такой, приметный. Горшок другой, а кактус – тот же.

Меня переклинило. Намертво.

А ещё кот и ребёнок. Она издевается. Специально всё это придумала, чтобы меня позлить. Считает, что я передумаю, увидев мохнатую жопу и младенца? Дудки!

Сколько ему? Чей он? Взяла напрокат?

– Мам! – позвал пацан. – А тут туалет есть? Мне очень надо!

Значит, не напрокат.

– Покажешь? – сияет Лилька глазищами, а в них усмешка плещется. Ну, меня так просто не сломать. Пусть не надеется.

– Без проблем, – выдаю, как мне кажется, спокойным голосом, но скрежещу так, что об меня можно ножи точить.

Мама. Сын значит. Чей? Это, получается, недолго она скорбела – сразу же нашла почитателя своих талантов. Только где он, этот рыжий, что заделал ей ребёнка?

Он точно не может быть моим. Во-первых, я всегда был осторожен. Всегда предохранялся. Поэтому исключено. Во-вторых, ну не мой он. Рыжий, глаза карие. Всё другое: нос, подбородок, скулы. На Лильку, правда, тоже не похож. Может, она его усыновила?

Сам понимаю, что бред и что я цепляюсь за какие-то нелепые мысли.

Перед тем как зайти в туалет, пацан выпустил рыжую тварь из клетки. Кот встряхнулся и начал обнюхивать углы. Ходил как барин, словно всю жизнь здесь жил, и лишь некая настороженность и то, как он подёргивал шкурой, говорило о его готовности пакостить. Абсолютно рыжая морда. У кота даже нос рыжий. Я ещё таких не видел. Точнее, можно подумать, не было у меня в жизни других забот – к котам присматриваться.

– Коту нужно поставить лоток, – это Лилька уже рядом, шелестит пакетом.

Я думал, она вещей ворох наберёт, а у неё – детское и целое приданое для кота. И как-то мне нехорошо становится. Колет где-то в солнечном сплетении. Ушла она от меня или не ушла, а я чувствовал себя виноватым. Вряд ли ей сладко пришлось. И сколько бы я из себя жертву ни строил, а я всё же мужик. А Лиля – хрупкая домашняя девочка, по которой жизнь потопталась, как хотела, а потом ещё и я добавил.

– Кот. Лоток, – выводит она меня из задумчивости. Думает, наверное, что я в шоке. Но где-то так приблизительно и есть, если уже хорошо разобраться.

– Поставь, где посчитаешь нужным, – решаю я проблему одним махом. Что я, маленький, что ли? У меня вон жена имеется. Пусть часть забот на себя берёт. Мне, собственно, без разницы, где этот рыжий будет нужду справлять.

– У нас на лоджии стояло, – вздыхает она. – Мы Мистера Рыжа от хозяйки прятали.

– У меня тоже есть лоджия! – радуюсь я и веду Лилю за собой. За нами вприпрыжку несётся мальчишка и крадётся эта рыжая толстая колбаса.

В общем, вечер удался. Вместо того, чтобы спокойно поужинать со своей женой и обсудить важные линии поведения, я получил геморрой на голову, беготню, суматоху, мельтешение перед глазами. К тому же, я понял: по дому нужно передвигаться как по минному полю: рыжий кот без конца крутился под ногами. И я не представляю, что будет, если я на него наступлю.

Жизнь меня к этому не готовила. Нет, я знал, что дети и животные – это сложно, но чтобы настолько… нет, не представлял!

Во-первых, они потребовали комнату. Конечно же, я понимал, что Лиля будет настаивать на раздельном проживании на вверенных мне квадратных метрах, и комнату ей подготовил. Но кто ж знал, что её движимое имущество тоже требует дополнительных энергозатрат?

– Можно мы займём ту комнату, где лоджия? – это даже не просьба, а уверенность, что я не откажу. Но Лиля мурлычет, как кошка – коварная, готовая цапнуть за ногу из-за угла.

– Конечно, дорогая. Всё, что угодно.

Я злорадствую в душе: там нет кровати, а есть неудобная софа. Спать на ней – пытка. И хоть это всего на одну ночь, я на миг чувствую себя бодрее. Но Лилька и глазом не ведёт. Она раскладывает вещи, требует постельное бельё. И пока она возится и дурачится с сыном, я пытаюсь пристроить последний пакет из её небольшой поклажи.

Я заглядываю внутрь и обмираю. Там еда. Чёрт побери, контейнеры с едой! Она что, думала, я её голодом морить буду?!

Я всё вытерпел. И кактус имени меня, и рыжего мальчонку, непонятно от кого рождённого, и даже кота. Но лотки с едой меня убили.

– Я похож на жмота? – трясу я пакетом, как только они выходят из комнаты. Лицо у меня, наверное, страшное, потому что пацан пятится и прячется за Лильку. Но её напугать не так просто.

– Это Юлька, подруга моя. Посчитала, что у тебя в доме нет нормальной еды для ребёнка. Ну, как бы я отказать не смогла – раз, и не уверена, что у тебя для Коти что-нибудь есть. Ты ведь не ожидал. И нет, на жмота ты не похож. Ты похож на Крокодила, которому прищемили хвост. Хочешь разорвать договор? Я не против. Соберём вещи и уедем назад.

Это называется кулаком под дых. И мне не нравится, что она обзывает меня при ребёнке.

– Нет.

Это даже не возражение, а приказ. Но мне сейчас плевать. Я неадекват.

– Тогда мы идём в ванную. Котю нужно купать и укладывать спать. Мы и так уже из графика выбились. А его завтра в детский сад…

Я вижу, как она задумывается на миг, трясёт головой. Через полгорода везти – это я понимаю и без слов.

– Я отвезу завтра, не беспокойся.

А потом буду искать решение появившегося вопроса. Лилька не будет вставать ни свет ни заря, не будет истязать ни себя, ни мальчишку ранними подъёмами, чтобы в сад успеть, а потом на работу.

Ребёнок один, а сколько сложностей… И это не считая кота! Тому тоже надо. Еда, когтеточка, всякие прибамбасы. Надо будет Лилю расспросить.

Я жду её на кухне. Злой и накрученный до предела. Из меня разве что искры не сыплются. Движимое и недвижимое имущество. Она что, не могла сразу сказать? Я бы хоть подготовился. Морально.

Я жду её слишком долго. Она что, решила меня игнорировать?!

Поднимаюсь и решительно иду в комнату, где они обосновались. Упрёки и подозрения так и рвутся наружу. Сейчас я ей всё выскажу!

В комнате полумрак. Горит лишь бра на стене. Лилька спит в обнимку с сыном. Хрупкая, похожая на девчонку. Да она и есть не слишком взрослая. Ей двадцать три всего. Устала. Вымоталась. Как в ней ещё дух держится.

Не сдержавшись, осторожно убираю кудряшки с её щеки. Но даже это лёгкое движение будит её. Она сонно хлопает ресницами. Глаза у неё как у совы: большие и круглые. Испугалась.

– Я сейчас, – шепчет она, осторожно расцепляя ручонки сына.

Где-то в горле у меня застревает ком. Намертво. Ни туда и ни сюда. Чёрт. И как это пережить? Как адаптироваться, утрясти, привыкнуть к этой новой чужой для меня девочке Лиле, которая исчезла на пять лет и вернулась с незнакомым багажом?..

Но она всё ещё моя жена. Так что я должен хотя бы попытаться притереться. Бабка Северина мне в помощь.

20. Старая семья почти с нуля

Лиля

Крокодил принял удар достойно. Ожидаемо про Котю ничего не понял. Да и куда ему. Ну, раз он тупой и до него не доходит, то и я спешить раскрывать ему глаза не собираюсь.

Но я Крокодила явно недооценила.

Обычно Котя засыпает сам. Изредка просит, чтобы я рядом побыла, сказку рассказала. Он у меня на редкость самостоятельный ребёнок. Но сегодня случай особенный. Чужой дом, чужая софа. Я и без просьб легла рядом и вырубилась, хотя думала, что глаз не сомкну.

Разбудил меня Крокодил. Кажется, к щеке прикоснулся. Или просто стоял и смотрел – не знаю. Ну, конечно. Я ему разговор должна. А должницей я не люблю бывать.

Больше всего на свете хотелось закрыть глаза и спать дальше, но я мужественно поднялась с постели, изображая из себя Мюнхгаузена, который сам себя за косицу из болота тянул.

– Почему у тебя ребёнок в паспорт не записан? – первое, о чём спросил Крокодил. Молодец, хороводы водить не научен, а если и научен, то не со мной.

– На работу легче устраиваться, – пожала я плечами и прикрыла ладонью рот, пытаясь подавить зевок.

– Лиль, ты ничего не хочешь мне сказать? – делает он попытку надавить и очень пристально смотрит мне в глаза.

– «Извини», да? – хлопаю ресницами, потому что неизвестно, что он на самом деле хочет выпытать. – За то, что не рассказала тебе о Костике, коте и кактусе.

– Раз мы семья…

– Временно, – перебиваю я его.

– Раз мы семья, – гнёт своё Крокодил, – не называй меня при ребёнке Крокодилом. У меня имя есть, между прочим. И не могла бы ты его попросить звать меня папой?

Честно – не ожидала. Глаза на лоб полезли. Я даже на секунду подумала: он понял, что Костя – его сын.

– Через день бабка приезжает. И раз уж у нас пополнение, пусть оно будет как полагается.

А, ясно. Все жертвы – ради бабки. Ну, что ж.

– Во-первых, если ты хочешь поиграть в отца, неплохо бы ребёнка называть по имени, а не никак или «пацан», «мальчик», «ребёнок». Моего сына зовут Костя. Иногда можно Котя – в семейном кругу. Во-вторых, попроси его сам. Уговори. Возможно, он пойдёт тебе навстречу. И имей в виду: я не стыжусь того, что мать. Не стыжусь своего сына. И прятать его, как кота на лоджии от хозяйки, не собираюсь. Он есть. Он факт. Он личность. И я бы не прогнулась даже ради своей матери, не говоря уж о какой-то незнакомой бабке. Ты это всё заварил, ты и будешь перед бабкой плясать, объясняя, почему до сих пор не рассказал, что у тебя сын родился.

– А он у меня родился? – смотрит Крокодил из-под ресниц взглядом-рентгеном.

– Ну, раз ты играешь в семью со мной, то да, – развожу руками.

С ним всё понятно. Он хочет выпытать, но напрямую спросить – кишка тонка. Но я не уверена, что готова его обрадовать. Потому что не вижу в нём радости. К тому же он ясно дал понять: поизображаем семью, пока бабуля в ящик не сыграет, и разбежимся.

В груди опять рождается бешенство. Ненавижу. И не уверена, что смогу выдержать весь этот фарс. Но отступать не в моих правилах, к тому же, мы бумаги подписали. Зачем я сделала это? Лучше бы устно договорились.

– Ладно. Разберёмся, – кивает Крокодил. – Работу, я так понимаю, ты не бросишь?

Я закидываю ногу за ногу и улыбаюсь саркастически.

– Что, генеральному директору стыдно иметь жену поломойку?

– Ну, насколько я знаю, уже у тебя другая должность.

Чувствую, как между лопатками пробегает холодок. Ну, а что я хотела? Что он посмотрит сквозь пальцы на то, что у него в офисе творится?

– Кажется, не я её выбирала, – пытаюсь огрызнуться, но у меня слабо получается. Голос выдаёт.

– Меня всё устраивает, Лиль, – успокаивает он. – Ужинать, я так понимаю, мы сегодня не будем?

Где-то на осколках моей яростной ненависти просыпается совесть. Он же с работы. Спешил, чтобы нас встретить.

– Ты голодный, да? – зачем спрашиваю? Я ведь и так знаю.

– Разберусь, Лиль, – вздыхает Крокодил, – иди спать. Завтра вставать рано. Повезём Костю в детский сад. И ты бы это. День за свой счёт или как там тебе твоя гордость позволяет. Нужно здесь ему что-нибудь подыскать. Рядом. Заодно и адаптируешься. Район изучишь. Магазины.

Я, наверное, от испуга дёрнулась.

– Все домашние расходы – на мне.

Он чувствует и предугадывает все мои слабые места. И всё же пытается хоть как-то приспособиться. А я только палки в колёса. На миг становится стыдно. Ведь я как раз и не стараюсь. Можно сказать, наоборот. Ввожу его в шок, противостою. А он, по сути, даже не огрызнулся.

Прикрываю глаза. Делаю несколько глубоких вдохов-выдохов, чтобы успокоиться. А затем лезу в холодильник.

– Что ты делаешь? – интересуется Север.

– Готовлю тебе ужин, – говорю правду.

– Я сам. Не надо.

И не движется с места. Он тоже устал. К тому же – до сих пор не переоделся почему-то. У него было время, пока мы купались, переодевались, укладывались спать, уснули.

Я вдруг понимаю: у него настоящий стресс. И мне хотелось, чтобы было так. А сейчас – жалко. Он такой поникший сидит. Не играет, не пытается манипулировать, притворяясь бедным и несчастным,

– Ты переоденься, Ген, – говорю я ему и вижу, как он вздрагивает, поднимает голову. И что-то такое в его глазах, что заставляет меня поспешно отвернуться.

Я не хочу больше ни верить, ни поддаваться его очарованию. Влюбляться не желаю – хватит. Это очень больно заканчивается, я помню.

– Не бойся, – выдавливаю из себя улыбку. – С годами я стала готовить намного лучше.

– Да я и тогда не боялся, если ты помнишь, – говорит он, направляясь куда-то там.

Когда он возвращается, у меня почти всё готово. Он позаботился. У него много чего вкусного и съедобного в холодильнике. И нормальная у него еда, зря Юлька на Крокодила прыгала заочно.

В футболке и домашних штанах он смотрится слишком родным. Костюм всё же дистанцирует. Поэтому я накрываю стол, давлю в себе дурацкое желание погладить его по голове и ухожу.

– Спокойной ночи, Гена, – выговариваю старательно и вежливо.

Он бросает на меня такой взгляд, что сразу же кидает в жар, поэтому я выскакиваю зайцем и позорно бегу, понимая, что уже можно ставить статус «всё сложно».

21. Ночные приключения

Геннадий

День. У меня всего один день, чтобы ко всему привыкнуть. Как-то научиться балансировать на краю и не сорваться.

Дело даже не в Джине Северин. Я не особо её боюсь. Ну, лишит наследства. Обидно, но не смертельно. Я перерос тот период, когда остро нуждался в материальной поддержке. Мне бы и сейчас не помешали инвестирования в развитие бизнеса, но могу обойтись и без них. Я теперь не парень с улицы.

Лиля умела удивлять. Сумасшедшая девушка, с ней не соскучишься. То она милая и беспомощная, то взяла и удрала. Исчезла на пять лет. Теперь она с ребёнком, самостоятельная и очень дерзкая. Но я всё равно вижу в ней Лилю – ранимую, нежную. Она как кактус: колючки снаружи, а внутри – привлекательная мякоть.

Мой или не мой? Вот в чём вопрос. Посмотреть бы свидетельство о рождении. Узнать дату рождения. А потом думать дальше. Если вдруг он мой… я её уничтожу. С лица земли сотру. Выпорю, не поленюсь.

Она ушла. Даже посидеть со мной за поздним ужином не захотела. С другой стороны, Лилька выглядела бесконечно уставшей. А ещё эти круги под глазами, запавшие щёки вызывали во мне острые приступы жалости. Лильку хотелось опекать и кормить. Она всё же мне не чужая. Жена, чёрт побери!

Уснуть я не мог. А когда попытался, то из полудрёмы меня вырвали какие-то потусторонние звуки. В привидений я не верил, но волосы на затылке дыбом встали. Да и какие привидения, я в этой квартире три года живу – до сегодняшнего дня ничего бесовского не наблюдалось.

Шкряб. Шкряб. Кто-то пытался прорваться в мою комнату. Тяжёлое гуп! – и дверь открывается. Нет, без скрипа. Петли новые, работают бесшумно.

Я взрослый мужик. До сегодняшнего дня думал, что напугать меня – весьма проблематично. Испугался или не испугался – сказать сложно. Но напрягся до ломоты в мышцах. Особенно когда на пороге две светящиеся фары показались.

И тут до меня дошло.

– А ну брысь, скотина! – прошипел я с чувством.

Это Лилькин кот, видимо, под сенью ночи решил обследовать владения. Или жрать захотел. Кормила ли она его? Может, они там все с голоду помирают? Ребёнок, между прочим, голодный лёг. Никогда не думал, что Лилька станет помешанной на диетах. Вон, даже кот на промысел вышел.

Скотина меня проигнорировала. Тяжело шлёпнулась жопой на моё одеяло. Посмотрела немигающе и начала вылизываться.

– Ты охренел, да? – спросил я, пытаясь вспомнить, как котика зовут. Какое-то дурацкое имя. Господин… Падишах… Сеньор… – Рыжик! – позвал я котяру. Тот недовольно мяукнул. – Ладно, не злись, пошли, я тебе жрать что-нибудь дам.

Почувствуй себя идиотом, называется. Дожился: разговариваю с котом в ночи. Кто бы на камеру заснял, был бы компромат: Север сам с собой беседует.

Кот на скрип кровати отреагировал благосклонно. Вскочил и впереди меня понёсся к двери. Я на миг остановился и подёргал ручку. Это ж он прыгнул, надавил тушей своей, по всей вероятности, чтобы дверь открыть. Умная какая животина.

Кот снова подал голос. И я пошёл. Вслед за его пушистым хвостом. Кот был точно не дурак – вёл на кухню.

Я щедрый – отрезал кусок мяса.

– На, жри, – протянул еду и замешкался: на пол как-то неэстетично кидать, а с человеческих тарелок коту вроде тоже не очень хорошо получается.

Пока я раздумывал, кот подскочил и цапнул меня за палец. Я вскрикнул. Непечатно выругался. Выронил кусок мяса и, отшатнувшись, стукнулся ногой о стул. Тот упал. Грохот стоял такой, будто холодильник рухнул плашмя. Кухня у меня большая, просторная, здесь эхо гуляет, между прочим.

Кот вцепился в мясо и завыл, зарычал. Противно так, на одной ноте.

– Ах ты ж тварь! – обозвал я кота в сердцах.

На шум выскочила из комнаты Лилька. Растрёпанная, сонная, красивая. Пижамка у неё – маечка и шортики. Естественно, я завис. Жена как-никак. Ноги. Кудряшки. В общем, аплодисменты стоя.

– Что тут происходит? – закономерный вопрос. – Где у тебя тут свет включается, Север?

Я потянулся к выключателю. Для этого мне пришлось в коридор выйти, о Лильку потереться. Не скажу, что у меня не было выбора. Не скажу, что мне было неприятно. Наоборот. Меня к ней как магнитом тянет.

Свет озарил тёмную душу рыжего кота. Тот стоял с куском мяса в зубах и прижимал уши к голове. Чудовище жирное. Беру свои слова обратно. Этот точно не голодал и на диетах не сидел.

– Ген…

Я встрепенулся. Она имя моё произносит так, что хочется встать перед ней на колени. Падать я, конечно, не стал, но пялился знатно. Поглупел в момент. Интеллект упал на несколько пунктов вниз, как акции самого паршивого предприятия.

– У тебя кровь, – лицо у Лили взволнованное.

Да. Кровь. В ушах стучит. По венам мчится экспрессом. Ту-ту! – и башня съезжает набекрень.

– Крокодил! – сердится моя жена. – Очнись! Ты спишь, что ли? У тебя кровь течёт! Есть в доме аптечка?

Сложно сказать. Я болеть не любил. Но, кажется, что-то есть.

– В ванной. В шкафчике, – поясняю и бреду за Лилей, как парнокопытное на верёвочке.

– Надо хозяйственное мыло, рану промыть, – бормочет моя очень умная и взрослая девочка. Но откуда у меня хозяйственное мыло? Видимо, она это тоже понимает, потому что включает воду и, схватив меня за руку, промывает палец. Осторожно. Почти нежно. Я даже глаза прикрыл – так это приятно.

Лиля чем-то обрабатывает укус, мажет – я не вникаю. Я бы сейчас этому противному коту руку подсунул – пусть бы кусал на здоровье, не жаль.

– Завтра надо в больницу сходить, – выводит она меня из полутранса.

– Да пустяки. Заживёт и так, – забираю я с сожалением руку. – Подумаешь, кот укусил.

– Вот это не шуточки, между прочим, Северин, – прищуривает Лилька глаза и руки в боки ставит. – И вообще, ты зачем эту наглую морду кормишь? Он же попрошайка. У него всё есть: и еда, и вода. А всё остальное – лишнее.

– Кормишь животное всякой химией, – я сейчас непрочь поспорить. Ночь на дворе – самое время для семейного скандальчика. Лишь бы пацан не проснулся. – А он хищник. Ему витамины нужны. Протеины. Что там в мясе?

– Витамины он тоже получает, – не сдаётся Лилька. – А так он попрошайничать любит, не потакай ему. Мистер Рыж! Как тебе не стыдно! – корит она кота. Тот делает виноватые глаза, совсем как собака. Надо же. Но пока мы бегали, мясо он сожрал. Молодец какой. Теперь можно и бесполезные колыхания воздуха послушать.

Мистер Рыж. Надо запомнить. Мне столько всего запомнить придётся… А пока Лилька корила кота, я для себя решил: к чёрту. Я тоже завтра на работу не выйду. Имею право. Я в отпуске ни разу не был. А у меня семья. Бабка умирает. Ребёнка надо в детский сад пристроить. За Лилькой присмотреть.

– А ну пошёл вон, на место! – командует моя жена, и я чуть не поддался – не помчался «на место», в свою комнату. Вот чёрт. Надо как-то привыкнуть, что я у неё теперь не один. Окружила себя мужиками, понимаешь. Поди пойми, кого она гоняет.

Кот тем временем сорвался с места и потрусил в сторону Лилькиной комнаты. На своё место, я так понимаю.

– Ещё раз спокойной ночи, – кидает она мне небрежно. – Ты палец помажь мазью и не бинтуй, а утром не поленись, сходи в больницу.

– Да, конечно, – я покладистый. Очень. – Я тут подумал. Вместе как раз и сходим. Заодно и окрестности я тебе покажу. Я решил завтрашний день посвятить семье.

У неё вид – хочется поднять большой палец вверх. Я молодец. Она в ступоре. Ну, не только ж мне стоять дурак дураком. Пусть и Лилька в моей шкуре побывает!

22. Неудачное начало семейной прогулки

Лилия

Семье он решил посвятить день, – ворочалась я с боку на бок и уснуть не могла. И ночное приключение с котом, и слова Крокодила выбили меня из колеи.

Во-первых, мы не договаривались. Но если смотреть беспристрастно, но он прав: умирающая бабуля должна видеть гармонию, а откуда ей взяться? У нас с Крокодилом за пять лет много воды утекло, причём в разные канализационные трубы.

Во-вторых, у меня были свои планы, елки-палки. Я ж в его офисе грандиозный бадабум начала. У Гепардовны инфаркт с миокардом случится. Два дня на работе – и уже прогул. И так косо смотрят, а после такого и подавно будут изъяны искать во всех местах.

Ну, а в-третьих, нужно успокоиться и уснуть. Утро вечера мудренее, и нужно на всё смотреть со здоровой долей пофигизма, как говорит моя подруга Юлька. Никаких трагедий не случилось. И нервничать буду, когда действительно накатит волна.

Но сколько я себя ни уговаривала, успокоиться не удавалось. Уснула поздно, будильник зазвонил рано. Я села на край кровати и попыталась открыть глаза. Ещё минутку. Ну, одну. А потом я проснусь, правда-правда.

– Лиль, – крокодилий голос действует как холодный душ. Он на пороге, а я растрёпанная, в одеяле сижу. Хочется застонать от бессилия. – Ты чего вскочила? Выходной. Поспи ещё немного.

– Котю в садик надо, – привожу важный аргумент.

– Не надо. Мы сегодня все вместе, ты забыла?

Как-то я не думала, что и сын в «наши» планы входит. Видимо, у Крокодила на это свои виды имелись.

– М-м-м, э-э-э… Мэ-э-э… – попыталась я ввернуть какие-нибудь весомые аргументы. Получилось неубедительно, по-козлиному противно. – А ты почему встал?

Ответить он не успел, всего лишь выразительно посмотрел на меня. В этот момент толстый рыжий предатель спрыгнул откуда-то сверху – подозреваю, он какую-то полку или нишу облюбовал – и прошествовал торжественно к двери. Тряс хвостом, как рыжей колбасой. А потом взял и потёрся о крокодилову ногу. Вот просто взял – и ласково его башкой боднул и телом проелозил, тварь продажная! За кусок мяса родину продаст!

Крокодилу сие понравилось. У него даже взгляд поплыл от счастья.

– Не вздумай его кормить. Он же хам и наглая морда, – предупредила я Генку. Тот мне не поверил. Ну, ладно, Северин, моё дело предупредить, а тебе нравится ходить покусанным – вперёд, на амбразуры. Безумству храбрых поём мы песню!

– Поспи, Лиль. На работу я позвоню. И Костика не буди.

Кости, если что, спит без задних ног богатырским сном. У него проблем со сном не бывает. Он и в тихий час – самый примерный ребёнок, и вечером как штык в кровать без слёз. Мне вообще повезло: не плакса, умный, понимающий, терпеливый, а главное – золотой во всех смыслах этого слова.

Спать так спать. И я рухнула назад, на мягкую замечательную подушку. Софа, правда, не совсем удобная, но это мелочи по сравнению со всем остальным.

Упала – провалилась – блаженство. Да здравствует Северин, господин Генеральный Директор!

– Ма-а-ам, – трясёт меня за плечо Котя, – пгоспали!

Вот блин. А я только глаза закрыла. Оказалось, что не совсем «только». Уже пара часов как «пгоспали». Кстати, это новое у Коти. По-взрослому так получается. А то раньше сказал бы по-детски: «пьяспали» А сейчас считай рычит без главного противного звука.

– Всё в порядке, сынок, – открываю я глаза. – У нас сегодня неожиданно выходной. Гена нас решил с окрестностями познакомить. Погуляем. Посмотрим. Он тебя на машине покатает. Ты же любишь.

Котя не спешит радоваться. Смотрит на меня как старичок.

– Мам, а он тебе нгавится?

Хороший вопросик.

– Кто? Гена? Конечно, нравится. Разве я бы тебя с ним знакомила, если б это был совсем чужой дядька?

Котя о чём-то напряжённо думает, затем кивает.

– Встаём, умуваемся? Я есть хочу.

И мы встаём, умуваемся, а на кухне нас Крокодил с завтраком дожидается. Сказка – не иначе. Нормальный завтрак. Принципиально не из Юлькиных судочков, но очень даже ничего, полноценно. Старался. Впрочем, у Генки всегда с приготовлением на «пять», иногда с плюсом, выходило.

– Ешь! – приказывает он мне и смотрит строго – ух-х-х! Я было за чашку с кофе схватилась, но отставила. Почему бы и нет? Я часто на еде для себя экономила. Сейчас нужды нет. Можно себя побаловать за счёт господина директора.

Мистер Рыж намывает «хозяйство», сидя на широком кухонном подоконнике. Подоконник такой новый и красивый, что аж глазам больно. Пристроился, гад. Осваивает новые территории. Ну, ничего, как вернёмся назад, снова придётся прятаться гастарбайтеру от бдительных хозяйских очей. Хотя кот, конечно, больше политзаключённый на чужой территории.

– Как твой палец? – вежливо интересуюсь, поглядывая на белую полоску пластыря. Он меня не послушал, заклеил ранку. С другой стороны, Гена готовил. Может, и правильно сделал.

– Замечательно, – кидает вскользь. – Доедайте и поехали.

Но далеко мы забраться не успели: в машине у меня накаляется от шквала звонков телефон. Я отвечаю, командую, даю указания, виновато поглядывая на Крокодила и Котю. Но не ответить я не могу: заварила кашу, нужно и расхлёбывать.

– Слушайте, мне нужно на работу, – говорю после очередного звонка. – Иначе случится катастрофа. Давайте отложим нашу поездку?

У Коти скучнеет лицо: он предвкушал. У Крокодила холодеют глаза. Ему нужно наверстать, завтра его бабушка приезжает. А я холодею от мысли, что будет, если я не приеду и не разрулю ситуацию. Говорят же: без руководителя иногда никак. Твёрдая Рука и Верный Глаз – вот как называли бы меня индейцы.

– Ну, тогда вперёд, Северина, – убивает меня наповал Крокодил, – дерзай. А мы отправимся туда, куда и наметили.

– А ты сумеешь? – сомневаюсь я, но Котя строит мне умоляющие глазки. У него даже веснушки ярче проступают на щеках. Ещё бы. Тут дядя Гена Крокодил с машиной и всякими неожиданными прелестями, а я кайф обламываю.

Крокодил приподнимает иронично бровь.

– Мне, между прочим, скоро тридцать три.

Это намёк или мне почудилось?

– Но у тебя нет детей, – решила я его с небес на землю.

– Как раз наберусь очень важного и нужного опыта.

– Мам, ну газгеши! – начинает канючить Костик под хрустальный перезвон моего мобильника.

– Ладно, – сдаюсь я. – Но от Гены ни на шаг, на мои звонки отвечать!

Крокодил вздыхает, вырывает у меня из рук телефон, сбрасывает очередной звонок.

– Звони, мы всегда на связи.

У Костика тоже есть телефон, старенький. Он им тоже трясёт, показывая, что всё понял.

– Тебя подвезти? – Крокодил сегодня – сама вежливость и бездна терпения.

– Не надо. У метро высади. Мне вначале не на работу, а в другое место заскочить нужно.

По глазам Крокодила вижу, что его так и подмывает спросить, что это за место и в чём, собственно, дело, но он сдерживается. Лицо у него – оскорблённый в лучших чувствах лорд достойно переносит издевательства над своей высокой персоной. Судя по всему, обиделся.

– Гена, Костя, – целую я сына в щёку, когда Крокодил мягко притормаживает возле метро – ведите себя прилично!

– Не пегеживай, мам!

Можно подумать, я могу это контролировать. Режим «мама» работает круглосуточно без перерывов и выходных. И последнее, что я слышу, пока не закрылась дверца машины, это как Костик начинает допрос с пристрастием:

– У моей мамы фамилия Белая, как и у меня, понял? Ты зачем её по-дгугому обозвал?

Я не слышу, что отвечает ему Крокодил, но хочется себя ладонью по лбу трахнуть: я ведь даже не возмутилась, не поправила этого самодовольного козла!

23. Плодотворное сотрудничество

Геннадий

Умчалась. Хвост трубой. Я вообще не уверен, что она на работу полетела. Когда отключал её телефон, листнул список входящих звонков. Сплошные мужики! Что происходит, чёрт подери?

Но мне нужно время для манёвра, её испарение очень даже кстати. А с её мужиками я потом разберусь. Пусть только попробует шляться не пойми где. Я проконтролирую. Узнаю, была ли она на работе. И если нет… берегись трамвая!

До меня не сразу доходит, что говорит ребёнок. Вот, чёрт. Я её своей фамилией назвал? Замечательно. И если он завтра при бабке начнёт возмущаться, как только что, плакал план, летели голубями все мои далеко идущие мечты.

– Костик, у меня к тебе очень серьёзный разговор, – изрекаю я и зависаю. Как объяснить пацану, что на самом деле мне нужно? И поймёт ли он вообще? И имею ли я право просить его? Моральные аспекты начинают наезжать на встревоженный мозг и больно бить между глаз. Я ещё не совсем тварь и сволочь.

– Ну? – дёргает меня пацан за рукав. – Можно я впегёд? – спрашивает и сам лезет, как обезьянка, а я помогаю. Может, так и лучше. И ему хорошо. – А тепей гасказывай, – командует чадо, и я невольно присматриваюсь. Кого-то он мне напоминает… Не Лильку, нет. Жутко деловой пацан.

– Тебе сколько лет, Костик? – задаю самый главный вопрос.

– Четыге, – бычится он и кидает на меня насупленный взгляд. Мальчик пёстрый, как птичье яйцо. Так и хочется его потрогать. Прикоснуться к солнцу.

Я так и думал, что мне будет нелегко. Сказал бы он: три – и мне всё было бы понятно. А так… мой или не мой – вот в чём вопрос? Я просто Гамлет с извечной болью в груди и монологом. Но четыре четырём – рознь. Моему четыре с хвостиком должно быть, но выпытывать я не решаюсь. Возможно, ради душевного спокойствия и психического здоровья.

– Ты тайны хранить умеешь? – спрашиваю, ни на что особо не надеясь.

– А то! – светлеет лицом пацан. – Мама меня научила!

Я даже думать боюсь, чему могла его научить Лилька, но всё же рисую на лице крайнюю заинтересованность.

– У нас есть очень важное слово – секгет. Если мама его говоит, значит нельзя никому-никому ни слова!

Замечательно. Есть хоть от чего оттолкнуться.

– Ты не мог бы звать меня папой, Костик? – ну, да. В лоб. Не особо я приучен к выкрутасам. В конце концов, мы мужики. Что вокруг да около ходить?

Пацан хмурится, сопит сердито.

– А ты на мамке женишься?

Судьба не готовила меня к таким ударам. Я как бы уже того. Пять лет как на его мамке женат, но объяснять это ребёнку считаю неправильным. Ещё не понятно, мой он или не мой. Скажу сейчас, что женат, он будет думать, что я ему отец. А я пока не готов чужого ребёнка своим считать.

– А зачем? – строю из себя дурачка.

– Ну как же? Раз ты мамин муж, значит я могу называть тебя папой.

Логично. В светлой голове ребёнку не откажешь.

– Тут видишь какое дело… – снова пытаюсь я подобрать правильные слова. – Вот это и есть огромный секрет. Есть одна старенькая тётя. Для неё мы должны как бы семьёй быть. Ты, я, мама.

– Бабушка? – уточняет Костик. Умнейший ребёнок, замечательный просто. На ходу фишку сечёт.

– Прабабушка. Старенькая. Её расстраивать нельзя, – пытаюсь обтекаемо объяснить, что человек умирает.

– Ты её обманул, что ли?

– Ну, как бы да, – не вдаюсь в подробности. – Поможешь?

И в глаза ему проникновенно смотрю.

И тут он меняется. Подбирается, руки в кулаки сжимает.

– А что ты мне за это дашь? – выдаёт ребёнок. И взгляд у него – деловой по самую макушку.

Однако. Судьба меня к такому не готовила. Он что, торговаться со мной собрался?

– А что ты хочешь? – нет, я как бы не собирался ему потакать, но интересно было послушать, что у четырёхлетнего ребёнка в голове творится.

– Смагтфон, логопеда и кгасивое платье для мамы.

Пауза. Я офигел – это слабо сказано. Не передаёт всех эмоций и впечатлений от наглости рыжего засранца.

– Что, прости? – решил я уточнить на всякий случай. Вдруг мне послышалось?

– Смагтфон, логопед, кгасивое платье, – послушно повторяет пацан, любовно загибая пальцы. Я ему тут семью предлагаю, а он условия выставляет? Хотя, если подумать, то как бы справедливо. Но набор у него… странный.

– Смартфон и платье – понятно. А логопед зачем?

– Какой ты дугак, дядя Гена, – вздыхает Котя. – Я «Г» не выговаиваю. А у мамы денежек на логопеда не хватает. Она пееживает очень. А я хочу, чтобы она гадовалась.

И впрямь дурак. Мне даже нехорошо становится. Чёрт. Пацан понимает, что делать надо, а я за тридцать смело шагнул, и простых вещей не понимаю.

– Будет тебе логопед, смартфон и платье, – обещаю твёрдо. По рукам?

Но Костик не спешит. Руки за спину прячет.

– Ты скажи, что делать надо. Вдгуг ещё чего. А я не знаю.

– Называй меня папой, а бабушку Джину – бабушкой. Мы семья. Ненастоящая, но выглядеть должны по-настоящему, – поспешно добавляю, спохватившись.

– Да понял я. Понагошку. Секгет. Никому нельзя говоить.

Мне даже легче становится.

– По рукам?

– Да, папа! – хлопает он азартно своей ладошкой по моей, а я вздрагиваю. Папа. Блин. Папа. Я. Вот вроде просто, но почему-то сложно. И это, между прочим, доверие. Он доверился мне. Аванс выдал. Папой назвал. А я ему ещё ничего и не предоставил из списка.

Платье. Логопед. Горло сжимается так, что дышать трудно. Как она жила все эти годы? Моя маленькая нежная Лилия? Она ведь комнатное растение. Ничего не умела толком. Вся из себя девочка-девочка была. И платьиц у неё – шифоньер по швам трещал. Я ведь сам забирал тогда её одежду, помню. Все эти горы трусиков, одежды – без счёта. Сумочки там всякие, ремешки, платочки, шарфы…

И вот сейчас её сын обменял «отца» на одно-единственное платье и логопеда, на которого у неё денег не хватает.

– Поехали? – улыбаюсь я ребёнку, и Котя, улыбаясь в ответ, пристёгивает ремень безопасности. Замечательный пацан. Думаю, мы поладим. Надеюсь.

– Вначале смагтфон, – командует деловой Рыжик.

Кто бы сомневался. Ну, да. Смартфон – важнее всего. Это и я понимаю, хоть давно вырос. Как там говорят? Первые сорок лет детства для мальчиков – самые трудные…

24. Подстава

Лилия

– Беленькая, мы так не договаривались, – дышит недовольством в ухо голос Бандита. Вообще-то его зовут Серёга, но через всё лицо у него вьётся шрам – привет из детства, как он говорит, поэтому мало кто помнит Серёгино имя. – Ты куда устроилась, подруга? Там же трусы сканируют в три дэ проекции, смотрят так, будто мы не камни и цемент для оазиса припёрли, а секс, наркотики и рок-н-ролл с целью террористической операции!

– Лечу на всех парусах! – бодро докладываю я. – Не уезжайте, скоро буду и всё улажу! Серёженька, подожди!

– Я даже вздрогнул, Беленькая, и оглянулся, не стоит ли за плечом моя маменька. Только она зовёт меня Серёженькой, как в розовом детстве, где живут радуги и пони.

Бандит в своём репертуаре. Язык без костей.

– Подожди, а? – прошу по-человечески. – Дай мне пару звонков сделать.

Но позвонить я не успеваю – метро поглощает и меня, и сигнал мобильного. Надо было звонок сделать сразу, но Бандита успокоить показалось важнее: сейчас плюнет, потом не уговорю вернуться. Хотя деньги он любит, поэтому есть шанс, что не всё потеряно.

Из метро вылетаю пулей и тут же набираю Гепардовну. Та шипит на меня змеёй. У неё голос от бешенства пропал.

– Ты в своём уме, Белая? – и тут я понимаю, что сегодняшний день может стать моей лебединой песней. И то, что я делаю в следующий миг назвать иначе, как сиюминутной придурью, нельзя, но терпеть её прыжки и угрозы я не в состоянии.

– В полном и здравом, – медленно и холодно. Пусть прочувствует всю глубину арктических айсбергов. – Все действия согласованы с господином Севериным. Если не верите, советую проверить.

Да, мы ни о чём таком не договаривались и в пунктах договора подобные вещи не прописаны. Но не я заварила эту кашу. Он сам меня спровоцировал. И пусть только попробует пойти против волны! Утоплю!

– Я проверю, – прорезается у Гепардовны голос. Тьме айсбергов до её бездонной пропасти не дотянуться. Слишком мелкие у меня айсберги получились. – И это будет твой первый и последний обман, Белая.

Напугала. Дрожу от страха. Колени «Прощание славянки» выстукивают.

– А если я говорю правду, вы попросите у меня прощения, – сказала раньше, чем мозги включились. Да, мой креатив будут долго помнить в «СеверИнХоум». Слагать легенды, так сказать. Но уже без меня. Кажется, я только что заимела кровного врага. Гепардовна не упустит возможности меня уничтожить.

Я должна её опередить. Мысль отчаянная и дерзкая. Может, поэтому я набираю Крокодилов номер. Но перед этим с минуту, наверное, пялюсь на экран. Муж. Муж! – вот как он себя подписал! Если бы я не была на взводе, то завелась бы немедля. Ну, ладно, муж, держись! Твоя жена не знает слова «нет»!

Я тычу пальцем в телефон так злобно, что будь он понежнее, на части рассыпался бы. Крокодил берёт трубку на втором гудке. И это странным образом меня немного успокаивает.

– Лиля? – проваливаюсь в его встревоженный голос и прикрываю глаза. Бальзам. Надо поскорее все бока подставить, чтобы раны залечить.

– Гена, – пищу я голосом маленькой обиженной девочки, – если тебя будут спрашивать, договаривались ли мы о чём-то, скажи «да».

Непонятно, но зато по сути.

– А мы договаривались? – кажется, он издевается, но мягко.

– Тебе трудно сказать «да»? – иду я в атаку, продолжая строить из себя капризную дурочку. – Пожалуйста! – добавляю волшебное слово.

– А по-человечески объяснить можно? – Гена – само терпение.

– Нельзя. Это э-э-э… сюрприз!

Он на миг зависает.

– Не люблю рабочих сюрпризов.

– Это хороший сюрприз! – настаиваю я, понимая, что ему может и не понравиться.

– Ладно, Лиль, – вдруг соглашается он. – Будешь должна. А что должна – тоже сюрприз. Баш на баш. Всё честно.

На тот момент мне было всё равно, что пришло в его гениальную голову. Я облегчённо вздохнула.

– Спасибо, Ген.

– Пожалуйста, Лиль. И позвони, когда закончишь, мы тебя заберём. Желательно, чтобы это не поздний вечер был. У Костика дневной сон, между прочим. Тихий час. Он мне тут рассказал. А я не уверен, что справлюсь.

Крокодил, конечно, врёт как дышит, но он совершенно прав в одном: я оставила ребёнка на совершенно чужого человека. А поэтому должна сделать всё очень быстро.

– Ты что им сказала, Беленькая? – ржёт в трубку Серёга минут десять спустя. Я ещё и до офиса добраться не успела. – Двери распахнули, столы накрыли, скатерти белоснежные простелили. Заходите, говорят, гости дорогие, мы вам рады! Вот это и я понимаю – волшебное слово Белой Лилии. А звучит как, а?..

Мне даже страшно, честно. Но я стараюсь об этом не думать. Что Гепардовна к Северину дозвонилась, я не сомневаюсь. Они что, на короткой ноге? Где офис-менеджер, а где генеральный директор? И как-то это меня царапает невероятно сильно. Подбешивает просто.

Я ревную его, что ли? Аж останавливаюсь от мысли, что пронзила меня насквозь, как стрела Купидона. Да ну, я давно уже переросла, переболела гриппом имени Гены Северина. Пусть хоть со всем своим зверинцем офисным переспит – без разницы. Я ему ничего не должна. Он мне ничего не должен.

Хотя да. Несколько минут назад я ему задолжала. Но с этим мы как-нибудь разберёмся.

Я выдыхаю и захожу внутрь здания. Поднимаюсь на лифте вверх и успокаиваюсь окончательно: Бандит и его ребятки уже приступили к работе. Сам Серёга отдаёт чёткие команды.

В облюбованном мною холле – девственная пустота. Ещё вчера отсюда выволокли диванчик и прочие непотребности. Я вчера лично сделала нужные замеры и нарисовала эскиз.

– Чётко по рисунку делайте, – командую, вглядываясь, как споро развёрнуты боевые действия.

– Не боись, Беленькая! – скалит зубы в обаятельной улыбке Бандит. – Сделаем всё по высшему разряду!

Он трясёт моим эскизом, и я вздыхаю с облегчением. Всё же он профи, несмотря на совершенно неподобающую внешность.

Гепардовна выплывает из-за угла как бригантина под парусами. Судя по всему, в корму ей дует попутный ветер. На лице – приколоченная гвоздями улыбка. Кривая и фальшивая. Видать гвозди ей завезли не по размеру – вон как табло перекосило.

Ну как? – хочется спросить, но я сдерживаюсь, потому что злорадствовать прилюдно некрасиво, а я стараюсь быть вежливой девушкой.

– Здравствуйте, Белая Лилия! – приветствует она меня. Мне не нравится ни её язвительный тон, ни то, что она перешла на «вы». – Или, может, Северина?

И тут я поняла, что у меня гвозди тоже бракованные. Шляпки слабые. Молотком – шварк! – и отвалились. Мне и в зеркало смотреть не нужно: ресницами хлопаю, выражение лица идиотское, ответить ничего не могу. У меня в горле осиновый кол торчит. Или топор. Это лучше у Гепардовны поинтересоваться, чем она мечет исподтишка.

– Сразу бы сказали, что вы жена Геннадия Романовича, а то устроили здесь показательное шоу.

У меня в глазах потемнело. Её слова слышали все. Вон, торчат – работу бросили, уши навострили. Сейчас по офису покатится волна сенсационных новостей. Какая богатая пища для сплетен!

– Ну, что вы, Евангелина Гербертовна, – я стараюсь, чтобы меня язык не подвёл и голос петуха не дал, – настоящий профессионал здесь вы. Мастер по спецэффектам. Впечатлили всех.

Я обвожу взглядом коридор.

– Так это правда? – смотрит она пристально. Грудь у неё волнительно поднимается. Дышит слишком глубоко. Распирает её, видимо, изнутри.

А что мне оставалось? Судя по всему, кто-то решил сыграть по-крупному. Ещё бы знать, зачем, но это тоже позже.

– Да, – говорю я, глядя Гепардовне в глаза. – Господин генеральный директор Геннадий Романович Северин лгать не привык. Или у вас есть повод сомневаться в его словах?

Гепардовна сглотнула. Кадыка у неё нет, но шея дёрнулась так, будто она, как удав, жирную мышь протолкнула в пасть.

Отлично. Я её сделала. Но вкуса победы не чувствую. Слишком горькая пилюля мне досталась. С острым привкусом опасности и неизвестности.

Я его убью. Точно. Ну, Крокодил, погоди!

25. Смеёмся и плачем

Геннадий

Мы купили смартфон и три платья для Лили. А ещё сумочку, туфельки, детское кресло в машину, радиоуправляемого трансформера и кучу новой одежды для Костика.

Омываемый искренним восторгом в глазах мальчишки, я подавил в себе желание смести всё подряд, а заодно и ювелирный магазин обчистить.

Надо остановиться. Не всё сразу. А то последствия могут быть непредсказуемыми. Как бы всё, что я уже накупил, боком не вылезло.

С детским садом и логопедом я вопрос решил одним махом. В частном заведении нас встретили с распростёртыми объятьями. Уверили, что у них самое лучший в мире оазис детства с самым квалифицированным и замечательным логопедом. Два зайца одним ударом. Я наслаждался.

Мы обо всём договорились с милой заведующей, дело оставалось за малым: забрать и принести документы. Но без Лили я не рискнул. Моё шестое чувство подсказывало: не стоит зарываться и перегибать палку. Но до приезда бабули я должен решить большую часть вопросов.

Лилькин звонок натолкнул меня на гениальную идею. Естественно, я осознавал, на что шёл. Но кто ей говорил, что будет легко?

И когда мне позвонила Анна, мой секретарь, я уже точно знал, что сказать. Евангелина будет в шоке. А до завтра весь офис облетит благая весть. И пусть думают, что хотят. Лилька и впрямь мне жена, так что я ни словом не солгал.

Я поглядываю на часы. Время к обеду, мы с пацаном голодные, а мама его всё ещё на работе. Надо бы поторопить её, что ли. Чем таким важным она занята и что успела натворить, если ей пришлось ко мне обращаться, а Евангелине – проверять её?

И когда я полон решимости выдернуть её из офиса, как морковку, Лилька наконец-то звонит.

– Я иду к метро, если удобно, забери меня, пожалуйста.

Вообще-то я собирался её из офиса забрать, но она, как всегда, всё делает по-своему. Ну, ладно. Будет о чём поговорить.

– Жди, – коротко командую и поглядываю на Костика. Он смирно сидит в детском кресле на заднем сидении.

Вообще-то я думал, что дети его возраста противнее, что ли. Капризные, с истериками да неумением слушаться. Лилькин ребёнок мне нравится. И в магазине ничего не клянчил, и головой о пол не бился – наблюдал я сегодня картину, – и характер показывать не спешил.

Покладистый и неконфликтный – так бы я сказал. С ним… легко.

– Мы договаривались. Я бы тебя из офиса забрал, – открываю перед Лилькой дверцу, но она лезет на заднее, где её сокровище спрятано.

– Ух ты! – восхищается она. – Да ты крутышка, Константин!

Похлопывает по креслу, целует сына, ерошит ему густые волосы.

– Смотги, мам! – показывает Костик новый смартфон. – Это мне папа подагил!

Лилька бросает на меня испуганный взгляд, но я и ухом не веду. Она ж не знает, что мы договорились. И вообще. Я даже не вздрогнул, когда он меня так назвал сейчас. Привыкаю, наверное. И хорошо бы, да. А то дёргаться при Джине от слова «папа» – это будет полный провал.

– Не стоило дарить такие дорогие подарки, – отчитывает она меня, как нашкодившего мальчишку. Я так и представил себя с вихрами, уши красные и Лилька губы строго сжимает. – Но спасибо, – добавляет она, увидев огорчённые глаза Костика. Тот быстро прячет телефон в карман. Подальше от бдительных материнских глаз и рук.

– Я бы тебя из офиса забрал, – возвращаюсь к теме, которую она проигнорировала. – Не обязательно было бежать к метро.

– Я решила, что так будет лучше. Там и без того… жарко после твоих откровений. Все на ушах. Гепардовна подозревает глубокую подставу с моим появлением в сердце вашего замечательного заведения.

– Ну, коль ты с нами работаешь, то нашего, – аккуратно выезжаю на автостраду. Я теперь папаша семейства. Непонятные пока ощущения, но ответственность я чувствую. И меня бесит, что Лилька уселась на заднем сиденье. Но там малыш. Так правильно.

– Гепагдовна! – ликует Котя и заливисто смеётся. Кстати, да. Смешно. Гербертовна б ненавистью захлебнулась и оскорбилась.

– Пообедаем? – съезжаю на нейтральную почву.

– Да, да, да! – кричит ребёнок, и Лилька не смеет возражать.

Я везу их в ресторанчик, нам накрывают столик. Я чувствую себя снова отцом семейства и, кажется, получаю от этого удовольствие. Ребёнок за обе щёки уписывает, Лилька тоже не страдает отсутствием аппетита. Всё, как мне нравится. Я добытчик. Я забил мамонта, а теперь моя семья радостно танцует вокруг поверженной туши.

– Интересно, – мечтательно произносит Лилька уже за десертом, – как там Меч поживает?

Я даже не сразу соображаю, о чём она.

– Хром, что ли? – уточняю, когда до меня доходит. Лиля согласно кивает.

– Да всё у него отлично. Трое детей, три ресторана. Жена, правда, одна. Процветает. Если хочешь, можем съездить на выходных.

На лице Лильки мелькает то ли ужас, то ли испуг. Очень интересно.

– Ты хоть раз дома была за все эти годы? – спрашиваю, внимательно вглядываясь в её лицо.

– Раз была, – нехотя отвечает. – Квартиру сдавала.

Сытый Костик прямо за столом начинает клевать носом. У ребёнка режим. Спать пора. Лилька пытается взять его на руки. Мне даже нехорошо становится. Она хрупкая такая. Талию двумя руками обхватить можно, а Костик бутуз, крупный пацан.

– Я сам, – отдвигаю её плечом и легко поднимаю ребёнка. Несу его в машину, а он доверчиво ко мне мордашкой жмётся, руки за шею закинул. Лиля где-то сзади семенит, не поспевает за моим широким шагом. А я думаю о том, что она вот так его из года в год, на руках. Сама девочка ещё и ребёнок…

По всей видимости, папаша Костика участвовал лишь в процессе зачатия и вряд ли существовал в их жизни.

О том, что я могу быть тем самым папашей, стараюсь не думать. Бред. Нет. Он совсем, абсолютно на меня не похож. Я уже его и так, и эдак во всех ракурсах рассматривал. Девяносто девять процентов, что не мой. Но один процент всё же оставался. И это меня, как ни странно, мучило.

– Давай договоримся, – сказала мне Лиля, когда мы доехали до дома и уложили Костика в постель, – ты больше не будешь ничего ему покупать, не посоветовавшись прежде со мной.

Ну, да. Она косится на пакеты. Там много всякого. Костик перед ней ещё роботом-трансформером не хвастался и новым костюмом с бабочкой. Я видел, как он залип, и не смог удержаться.

– Договорились, – легко соглашаюсь я. – Что касается всего остального… это был наш, мной и Костика, пацанский договор.

Лилька подозрительно щурит глаза.

– А поподробнее?

– Я сделал всё по твоей инструкции. Попросил называть себя папой. В ответ ребёнок потребовал смартфон, логопеда и красивое платье для тебя.

У неё завораживающе распахиваются глаза. Серые с синими крапинками.

– Логопеда и платье? – у Лильки срывается голос. О, нет. Она сейчас заплачет. А я не смогу. Не выдержу.

– В общем, с садиком я договорился. Тут недалеко чудесный. Там и логопед, и к логопеду всё остальное прилагается. Группа – четырнадцать человек. Все обласканы, сыты, оборудование по последнему слову науки и техники. Занятия по развивающей программе. Осталось документы забрать и всё. Ну, и платье. Ты ж понимаешь, что мы с Костиком выбирали?

Это запрещённый приём. Но теперь она точно не откажет.

– Я на глаз, но, думаю, тебе подойдёт. Если нет, мы сможем обменять на нужный размер.

Она сидит, замерев. Руки на коленях сложены. Судя по всему, пакеты придётся разбирать мне. А я предвкушал, как она засунет в них любопытный носик, а я буду ловить её восхищение, пусть и невольное.

– Лиль? – спрашиваю, чтобы вытряхнуть её из прострации.

– Логопед и платье, – дрожат её губы, а потом слезинки срываются и катятся по щекам.

– Лиль, ну что ты? – топчусь рядом, как слон. – Всё хорошо, Лиль, – осторожно обнимаю её за хрупкие плечи и прижимаю к себе.

Она сидит. Я стою. От мысли, что она могла бы обхватить меня ногами, становится жарко.

– И платья красивые, – провожу ладонью по кудряшкам и наслаждаюсь. О, да! Кайф! Блаженство!

– Платья? – поднимает она лицо, зло щурит глаза и сжимает губы.

Ну, всё. Приплыли. А как хорошо всё начиналось…

Есть лишь один плюс: Лиля плакать перестала.

26. Семья – это сложно

Лилия

Платья?! Он что, считает меня нищей? Настоящий Кроко – взял и лишил меня сентиментального момента, когда я наслаждалась мыслью, что умудрилась родить самого замечательного, самого прекрасного, чуткого сына, которого я не достойна.

– Ты меня облагодетельствовать захотел, да, Северин? Считаешь, что я без твоих платьев недостаточно хороша?!

Я ткнула кулаком в солнечное сплетение. От неожиданности, Крокодил удар пропустил. Согнулся и закашлялся.

– Ну, что ты, Лиль, – отступил он на шаг, – ты без платьев чудо как хороша.

Это он на что сейчас намекает?! Грязный извращенец!

Пылая праведным гневом, я вскочила со стула. Зацепилась ногой. Больно. Вскрикнула и попыталась упасть. Генка меня подхватил. Стоим красные, дышим как два паровоза. У меня стул в ногах запутался, упал, гад, я на Крокодиле вишу. Лежу, можно сказать.

– Ударилась? – голос у него низкий, с хрипотцой. И глаза синие обжигают. Я всхлипнула. Не специально. Так получилось. А Генка так близко – дыхание его на моих губах. Глаза темнеют. Ладонью он убирает кудряшки с моей щеки.

Если он меня сейчас поцелует, я его убью. Но Крокодил он такой. У него шкура толстая и зелёная. Попробуй ещё достань. Склоняется надо мной. Я глаза закрыла. От страха, конечно же. Шутка ли: я пять лет ни с кем не целовалась… Вдруг забыла?

Но я всё помнила. Вкус его губ. Жадность дыхания. Нежность рук. И то, как хорошо проваливаться в его поцелуи. Разве о таком забудешь?

Дыхание перехватывает. Эмоции зашкаливают. Внутри – кисель и сладкая вата.

– Лилька… Моя Лилька, – шепчет это земноводное чудовище, и я выползаю из чувственного марева на волю. Пытаюсь оторваться от него. Он уже по-хозяйски держит меня за «там», прижимая покрепче к своему восставшему из ада солдату.

Собрав остатки самоуважения – по осколкам, по клочкам – я упираюсь ладонями в его грудь. Крокодил, кажется, не понимает. Взгляд у него шальной и развратный.

Сейчас. Разбежалась. В договор подобное непотребство не входило.

– Руки убери, – командую резко.

Мне его даже жаль. Хлопает ресницами совсем как Котя, когда не понимает, чего от него хотят. Приходится действовать самостоятельно. Отрываю его ладони от своих нижних полушарий, встаю на ноги самостоятельно. Нога болит. Я морщусь.

– Давай я посмотрю, – пытается обрести нормальное лицо Север. Стул поднимает, меня усаживает, сам рядом на корточки приземляется. Пальцы его осторожно проходятся по щиколотке. – Ушиб. Лёд надо приложить.

– Не надо, – пытаюсь возражать, но он меня игнорирует. В холодильник лезет, лёд достаёт, в салфетку белую заматывает и прикладывает к ноге.

– Завтра Джина приезжает, подумает ещё, что я тебя бью, – бормочет он, а мне становится смешно.

– По-моему, ты на ней зациклен, Север. Нет, боишься даже. Целую комедию ради одной женщины готов ломать. Семья, жена, сын, платья. Что ещё, чего я не знаю?

– Туфли и сумочка, – вздыхает Кроко, – и по мелочи кое-что. Не ругайся, а? Мы тебе приятное хотели сделать. Я и Костя. Выбирали, старались. А ты дерёшься.

Он жалуется, давит на совесть. Манипулятор. Костик тоже так делает, когда я его ругаю.

– У меня всё есть, Север. Много красивых платьев. Подруга моя – очень креативная и смелая девушка. Такие платья шьёт, от брендовых не отличить.

– Ну причём тут то, что у тебя есть? – садится он на пол у моих ног.

Мою ступню удобно устраивает в своих руках. От холода и правда легче, но нога мёрзнет. Я мужественно терплю. У нас завтра бабушка. Работа ещё. Надеюсь, он понимает: жена я ему или не жена, нужно довести начатое до конца.

– Это подарок, Лиль. От всей души. Красное Костя выбирал. Понравилось ему очень. Сказал: мама будет в нём красавица.

Узнаю сына: любит всё яркое и броское. Чувствую, наплачусь я, когда он начнёт за девочками увиваться. Небось, Север таким же был в юности. Впрочем, почему был? Он и сейчас… тот ещё козёл Крокодилий.

– Ладно, – сдаюсь я. – Показывай свои душевные подарки. Но в следующий раз, будь добр, сдерживай свои порывы и спрашивай, готова ли я к подобным тратам – раз, и нужно ли мне всё это – два.

– Это подарок, Северина, – покрываются коркой льда его глаза. – Не нужно настолько дистанцироваться. Мы всё же не чужие люди, в конце концов.

То ли лёд на меня так действует, – на ноге и в его взгляде – то ли поцелуй Генкин весь дух из меня вытряхнул, но спорить не хочется. Возражать сил нет.

В голове у меня крутятся пять лет, что мы прожили порознь. Пять лет и пять месяцев, если быть точнее. Костику в сентябре исполнится пять лет. Сплошные пятёрки. Правда, прожили мы эти годы отнюдь не на «отлично». Не знаю, как ему, а мне тяжеловато пришлось.

Но глупо Крокодила винить в том, что он был честным. Не смог меня полюбить. А я влюбилась в него тогда по уши. И сейчас главное – не станцевать рок-н-ролл на старых граблях.

– Мы чужие, Ген, – говорю, глядя ему прямо в пронзительно голубые с синью глаза, – что тогда сошлись случайно и по-дурацки, что сейчас – по договору и необходимости. Правила игры. Каждый из нас их принял. И не нужно придумывать ничего лишнего.

Он не возражает. Лишь подбородок у него становится ещё твёрже. Челюсть, видимо, разрабатывает, чтобы откусывать удобнее было. Клац – и перекусил.

– Платья примеришь? – спрашивает он мягко. Голос его совершенно не вяжется с каменным выражением лица.

– Ну не выбрасывать же их? – шевелю бровями, пытаясь иронизировать.

У Крокодила, как и раньше, глаз – алмаз. Будто на меня шито. И сумочка красному платью в тон. Туфли идеально подошли. Помнит? Один-единственный раз выбирали когда-то…

– Мам, ты у меня такая кгасавица! – восхищённо говорит сонный Костик. Проснулся. Совсем мало поспал ребёнок. Весь режим ему поломали с этими играми в примерное семейство. – Это я выбигал! Здогово, пгавда?

– Ты молодец, – целую его в густую копну волос, – спасибо тебе большое, мой юный ценитель прекрасного. Может, ещё поспишь? А то вечером кто-то будет потом вялый и капризный.

– Поспишь с вами, – надувает губы Костя, и я впервые вижу, что и от Крокодила он кое-что унаследовал: черты лица разные, а мимика очень похожа. – Там мистег Жиг огёт на балконе! Мы его закгыли, а выпустить забыли! Ты же знаешь, как он не любит сидеть в ссылке!

О, да. Как-то было не до кота.

– Мистер Жир? – ржёт за спиной Крокодил. – Срочно меняем имя коту, очень подходит!

И пока я подбираю слова, чтобы прочитать нравоучение, что нельзя ребёнку потакать, он и без него находит поводы перековеркать всё, Генка уходит в нашу комнату и через несколько мгновений оттуда пулей вылетает рыжий шар. Шерсть дыбом, хвост трубой. И на кухню толстой задницей потрусил. О, да!

– Пойдём, Котя, – воркую я, обнимая сына. – Поспим ещё немножко.

У Костика круглые глаза. И рот тоже буквой «о» приоткрыт, но я не даю ему слова сказать. Сына запихиваю в комнату. Крокодила из комнаты выталкиваю. Сейчас ему мистер Жир покажет, где раки зимуют.

Ещё через минуту до нас доносятся сдавленные чертыхания главы семейства.

– Ну зачем ты так, мам? – огорчается Костя. – Гене ж больно!

И мне становится стыдно, правда. Но совсем чуть-чуть. Капельку. Потому что чувствую я себя отомщённой. Мистер Рыж – это вам не нежный пушистый зайка. Это пять килограмм убойной силы с бездной энергии и гениальными способностями ведения партизанской борьбы за лучшие куски жратвы.

Ну, а что Крокодил хотел? Кормил мясом? Пусть теперь расплачивается!

27. Час Икс

Геннадий

Этот рыжий гад укусил меня за ногу. Вот взял – и вонзил клыки в лодыжку. Затаился где-то под столом, а потом прыгнул – и покусал. Нога в крови, я – в ярости. А эта сволочь сидит, уши прижал и рычит.

– Раз кусаешься – на голодный паёк. Всё, лавочка прикрыта. Я тебя из ссылки выручил, мясом кормил, а ты меня – и за палец, и за ногу. Обнаглел, животное!

Кот слушал меня так, словно понимал. У него даже глаза виноватые стали. Присел я и призадумался. Крепко призадумался. Завтра бабка прилетает. А мы дитя в сад не пристроили толком да и вообще. Есть шанс спалиться с этими фамилиями разными. К тому же Лилька от меня держится на расстоянии, как от прокажённого. Целоваться даже не захотела. И слова её обидные за живое зацепили.

Нет, так-то она права, конечно. В некотором роде. Но не совсем же чужие всё же. И вообще. Короче, грустно мне почему-то.

– Ты что сидишь? – шипит на меня Лилька. Я и не заметил, как она подкралась ко мне. – У тебя нога в крови!

– А что делать? – меланхолично спросил, не трогаясь с места.

– Про-мы-вать! – по слогам объяснила мне как дурачку. А, точно. Хозяйственным мылом, которого у меня нет. Зато у Лильки оказалось. Она его из сумочки вытащила и потрясла бруском прямо у меня перед носом. – Я так и знала, что ты беспомощен, хуже Коти. Вот, купила! Быстро марш в ванную и промыть рану.

– Не будь твоего кота, я бы горя не знал, – огрызнулся для проформы.

– Движимое и недвижимое – ты согласился, – глаза прищурила, руки в боки. Фу-фу-фу, какая!

В общем, рану я промыл. Костик выспался. Мы съездили и забрали документы в садик. И я частично выдохнул. Что-то приблизительно начало налаживаться и вырисовываться.

– Завтра приезжает Джина, – напомнил я вечером Лиле и Коте.

– Помню: папа и бабушка, – сказал гениальный ребёнок. Умнейший пацан, жаль, что не мой.

– Мне на работу надо, – обозначила территорию Лиля.

Знал бы, что она трудоголик, не женился бы. Что она там делает, кстати? Неплохо бы проконтролировать. А то дал ей зелёный свет, а она, смотрю, старается. Гепардовну мне до инфаркта доведёт, где я потом такую хозяйственную сотрудницу найду?

– Ну, в общем, мы все с утра – кто куда. Мы на работу поедем, Костик – в новый садик. А Джина прилетает где-то в обед. Я её встречу, а вечерком всем семейством – под ясные бабулины очи.

На том и порешили. Всех такой расклад устроил. Только ночью мне не спалось. Всё вспоминал, ворочался, страдал. Невыносимо дёргала ранка на ноге. Чтоб этому коту было пусто.

Посреди ночи толстозадый террорист снова припёрся ко мне в комнату, открыл дверь и развалился в ногах. Лизать себе то самое. Я был на Рыжа зол, но выгнать его духу не хватило. Неожиданно под его чавкающе-лижущие звуки я уснул.

А с утра всё завертелось, закрутилось. Мы, как самое приличное семейство, опаздывали. Слишком долго завтракали (ребёнок, оказывается, по утрам ест, и никого не колышет, что в садике, вообще-то, кормят), потом, ругаясь и сталкиваясь задницами, искали кота. Тот, будь не дурак, ловко ныкался под софой, но мы всё же победили и виновник наших мучений гордо удалился на лоджию, где у него и горшок, и еда, и вода, и прочие радости жизни. Точнее, какое счастье может быть в тюрьме? Я его немного понимал, но найти котовьи «подарки» как-то не хотелось. Так что разум восторжествовал.

Потом мы мчались в сад. Котя явно очковал. Шутка ли: новый коллектив. Но встретили его там как родного, и ребёнок немного оттаял.

– Я тебя заберу пораньше, – пообещал я.

– Ладно, что я, маленький, что ли, – нахмурил Котя брови и подбородок вперёд выдвинул. И снова почудилось, что он мне кого-то напоминает. Вот очень знакомо. Надо приглядеться, может, Лилька так делает, когда строит из себя деловую колбасу.

А в офисе меня ждал сюрприз. Никакие Мистер-рыжевские козни рядом не стояли.

– Что это, Северина? – спросил я у законной супруги, разглядывая разгромленный холл, где уже с утра орудовал какой-то индеец Одноглазый Джо.

– Ну, может, ты лучше посмотришь, когда всё готово будет? – старательно отводит глаза в сторону Лилька.

– Будешь должна. Дважды, – подчеркнул сурово. – И диван на место вернёшь. Он выставочный. Брендовая вещь, между прочим. Лицо торговой марки. Наша гордость.

– Да в целости и сохранности твой выставочный гроб! – вспылила Лилька, и мне как-то обидно стало за орденоносца.

Да, он из старой коллекции, сейчас есть кое-что и получше, но он дорог мне как память. Мы тогда впервые заявили себя на международном рынке и успех имели, между прочим. И она, как моя жена, гордиться должна бы. Я ж терплю её закидоны, камни в своём офисе, грязь и этого Фредди Крюгера с изуродованным лицом. Хотя вряд ли она знает. Надо её просветить. Столько работы, столько работы… не знаю, за что хвататься.

– Беленькая! – гаркнул этот бравый мачо со шрамом и тронул мою жену за плечо. – Срочно нужна твоя помощь!

– Руки убери, – рявкнул я тихо. Прозвучало это жутко, но потомку пирата Моргана – начхать. Посмотрел на меня с интересом и потянул Лильку за собой. Пришлось объяснить доходчивее: – Руки от моей жены убери, – ударил я его по нахальному щупальцу Осьминог скривился, но лапу убрал.

– Лиль, скажи своему Отелло, пусть не дерётся. У меня руки нежные, творческие, испортит – напортачу ещё здесь у вас, потом будет истерики катать.

Лилька тяжело вздохнула и встала между нами.

– Мальчики, разойдитесь. Территорию будете делить потом, в свободное от работы время. Геннадий Романович, вас там секретарь заждалась – мнётся вон в конце коридора, подпрыгивает от нетерпения. Видимо, что-то срочное.

Она права. За нами весь офис втихаря приглядывает. Сенсация. Свежая кровь. Новые сплетни. Мы сейчас перед ними как диковинные твари в зоопарке. Инопланетные чудища.

– Приеду, заберу тебя, – сказал я Лильке, но она, кажется, уже меня не слышала. Они с этим нежным творческим созданием начали о чём-то спорить. Я ничего не понял да и не вслушивался. Своих дел невпроворот.

Позже, когда ехал в аэропорт, всё время думал, что зря я настолько лоялен. Какой нормальный муж в здравом уме разрешит своей жене заниматься не пойми чем, когда рядом столько мужиков? Они ж все на неё как алкоголики на водку смотрят – вожделенно, а я ушастый осёл, если позволяю подобное. Завтра буду разбираться.

Что-то с появлением жены слишком много дел образовалось. Чересчур. Разбухли и не желают помещаться в сутки. Или в нормальных семьях всё так и есть?

Додумать бесконечную мысль я не успел. Я приехал. Самолёт приземлился. Я стоял, ждал бабушку и неожиданно понял: волнуюсь. Я ведь никогда её не видел. Разве что младенцем. Шутка ли: живая бабушка из Америки прилетела. Хорошо хоть у меня ума хватило цветы купить…

28. Встреча и ожидание встречи

Живая бабушка – это я, наверное, погорячился, потому что выглядела Джина плохо. Вместо лица у неё – посмертная маска Александра Сергеевича Пушкина в золоте: желтоватая морщинистая кожа, тёмные круги под глазами, скорбные складки возле рта.

Я видел её лишь по скайпу. Вечно улыбающаяся, необычайно энергичная, Джина немного подавляла. И тем страшнее видеть её сейчас такой – сухонькой мумией в инвалидном кресле, которую легко катил внушительных размеров качок. Неожиданно. Это та самая сиделка?.. Впрочем, в её эскорте и тётка имелась – дородная, румяная, как с рекламных проспектов хлебобулочных изделий.

– Генночка мой, – поприветствовала она меня слабым голосом и протянула худые руки. Я наклонился и попал в её цепкие объятия. А что мне оставалось делать?

Букету Джина обрадовалась, словно я ей слиток золота подарил.

– А где же моя ненаглядная Лили? – задала она закономерный вопрос.

– На работе, – брякнул я, а потом только понял, что. Потому что выщипанно-нарисованные брови Джины полезли на лоб. – Она у меня дизайнер интерьеров! – бодро доложил, в глубине души аплодируя сам себе: какой я молодец, что разрешил Лильке офис свой громить. Чёрт с ним, с дизайнерским барахлом. Хуже было бы, скажи я, что она полы моет.

Карие глаза у Джины увлажнились. Кажется, пулю пронесло мимо.

– Ты никогда мне не рассказывал, – попеняла старушка.

– Да я много о чём не рассказывал. Ты не спрашивала, а я… в общем, жил себе и жил. Вечером мы приедем тебя навестить. Всей семьёй, так сказать. Поехали?

Я такой уверенный и борзый, потому что знаю: у Джины здесь, оказывается, жильё имеется. К счастью, она не у меня останавливается. А то бы… полный провал на три этажа вниз, в подвал, к крысам.

– Это Джон, мой личный помощник, – слабо кивает она на качка, что напялил солнцезащитные очки и стоит, широко расставив свои накачанные ноги. – А это Лолита, персональная сиделка, – взмах рукой в сторону лучезарно лыблящейся тётки. – Рада, что ты не поленился встретить меня. И за розы спасибо. Давненько мне красивые молодые люди цветов не дарили.

Она сухо смеётся. Дребезжаще по-старчески. А я думаю, что даже не знаю, сколько ей лет. Дубина я невнимательная и равнодушная. Чучело с опилками вместо мозгов.

В общем, я прифигел немного. Бабку забирал лимузин. Блестел чёрными идеальными боками, а у меня невольно доллары в глазах защёлкали, как у Скруджа Макдака.

Мы так и отъехали от аэропорта: Джина со своей свитой в лимузине, а я, как верный паж Её Превосходительства, – сзади пристроился. У меня машина тоже ничего, но по сравнению с лимузином, конечно, в размерах проигрывала. Почувствуй себя бедным родственником, называется.

Пока ехал, успокоился. Лильке позвонил, услышал её голос из прекрасного далёка – и мне вообще хорошо стало. Где-то на заднем фоне ругалась Евангелина. Судя по всему, с потомком пирата Моргана. Лилька тоже была не совсем со мной, но всё же спросила:

– Встретил? Как она?

– Плохо, – не стал скрывать правды. – Краше в гроб кладут. Но тяжёлый перелёт, то, сё. Вот, еду вслед за лимузином, – пожаловался.

– Радоваться нужно, что она самостоятельная и самодостаточная, – прочитала лекцию мне жена. И я действительно порадовался.

Бабкины апартаменты – под стать её лимузину: помпезные, но весьма нежилые. Пространства много, а жизни – никакой.

– Вечером жду, – махнула царственной дланью Джина, – а пока поезжай, у тебя дел, наверное, куча. Я отдохну с дороги, приготовлюсь. Ты обо мне не беспокойся. За мной есть кому поухаживать.

И я свалил. С облегчением. Она, конечно, мне родная кровь, но единения с ней я не чувствовал: чужая старуха, незнакомая. Я ничего о ней не знаю. Покопавшись в себе, понял: жалость – единственное, что зацепилось в сердце. Но точно так я мог бы пожалеть незнакомого человека или собаку на улице.

В офис решил не возвращаться. К чёрту. У меня стресс. Надо выдохнуть. Впереди ещё один сложнейший раунд – вечерний приём у королевы. А я даже словом не намекнул о сюрпризе. Как бы бабка копыта не отбросила. Надо было её подготовить.

Меня немного беспокоил сам сюрприз. Мы его в незнакомую среду кинули. И решил я Костика из детского сада забрать. Хватит ему на первый раз. Адаптация должна быть постепенной.

Котька мне обрадовался.

– Гена!

– Папа, – поправил я его и почувствовал себя павлином, когда ребёнок вложил свою ладошку в мою руку. Хотелось распускать хвост и поглядывать по сторонам: все ли видят, как мы прекрасно ладим?

– Как тебе? – спросил, поглядывая на взволнованную воспитательницу.

– Да ногмально, – вздохнул ребёнок и пожаловался: – Дгазнятся.

Воспитательница сбледнула.

– Но меня везде дгазнят, – «утешил» Котя. – Гыжим. Я пгивык.

– Я работаю над этим, – уверила поспешно меня воспитательница.

– Лучше работайте, – сухо кивнул я и забрал пацана. – Или мы поищем другой детский сад, где к ребёнку будут относиться лучше.

– Да бесполезняк, пап, – заявил Костя уже в машине. – Газве что пегекгаситься.

– Ты не рыжий, а золотой, – попытался я как-то скрасить эту обречённость. И незачем перекрашиваться. Они все обыкновенные, а ты особенный.

– Ты как мама, – улыбнулся мне пацан, устраиваясь поудобнее в кресле. – Она меня тоже золотым зовёт. Зато я сегодня был у логопеда!

И под детские рассказки о новых впечатлениях я вообще приободрился. Оказывается, в детском саду интересно. Вон, Костик несколько часов там побыл, а сколько информации – огромный поток, и не остановишь.

Он действительно как солнце. Или батарейка. От него заряжаешься. Улыбкой. Настроением. Спокойствием. И эта его доверчивость. Такими бывают только в детстве, да и то не все. Искренний какой-то солнечный мальчишка. Лилькин пацан. Она его таким воспитала. А я был чёрт знает где.

Мы пообедали в кафе, заехали домой.

– Можно я новый костюм к бабушке надену? – не терпится Костику обнову проветрить.

– Нужно, – говорю твёрдо. – Бабушке понравится.

На самом деле, я не уверен. Не знаю, как она примет ребёнка, о котором ничего не знала. И примет ли вообще. Есть учесть, что с матерью моей она до сих пор не общается, то характерец у Джины тот ещё. Но если она посмеет обидеть моего Костика, развернусь и уйду я.

– А мамка кгасное платье не наденет, – ябедничает ребёнок. – Сказала, что слишком ягкое, лучше она вон то, пегсиковое выгуляет.

Как пса. Вполне в репертуаре Лильки.

– Пусть надевает персиковое, – хм, название цвета дурацкое какое-то. Бежевое и всё. Любят девочки всякие названия обычным цветам придумывать: персиковое, фисташковое – как мороженое.

– А как же кгасное? – огорчается Котя. – Ты ей и туфельки, и сумочку, а она как всегда!

– А мы его в другое место обязательно выгуляем. На выходных. В парк развлечений поедем.

– Пгавда? – по тому, как сложил ребёнок руки на груди и как заблестели его глаза, я понял, что это его мечта. Одновременно в груди сжалось всё, будто меня под дых ударили. Ну, что за чёрт. Ему всего четыре. Он много где ещё не был. И не потому, что возможностей не было. Ему ещё много чего придётся открывать, пока взрослеет.

– Правда, – сказал твёрдо. – Поехали забирать маму, чтобы она успела персиковое платье надеть. А то так и поедет к бабушке в чём есть. А на приём к королеве нужно обязательно переодеваться.

– А наша бабушка – коголева?

«Наша» – замечательно звучит. Мне нравится!

– Да практически императрица, – бормочу, поправляя Костику «бабочку».

29. Здравствуйте, я ваша… бабушка!

Лилия

Если Генка хотел подразнить гусей, у него получилось. Они явились в офис с Котей. Ослепительные красавцы. Кроко в тёмном костюме, при галстуке, Котя – просто отпад, маленький герцог – не меньше.

Они смотрелись гармонично. Как два стручка гороха. Один – темноволосый, второй – как яркое апельсиновое солнце.

– Мам! – закричал мой голосистый сын. – Мы за тобой с папой пгиехали!

Шу-шу-шурх! – пронеслось по офису. Будто гигантская змеюка решила шкуру поменять. Бомбы, наверное, рвутся менее эффектно.

А Крокодил стоит, улыбка до ушей, хоть завязочки пришей.

– Беленькая, ты когда родить успела? – заполнил паузу жизнерадостный Бандит.

– Когда надо! – отрезал мой ребёнок и схватил меня за руку.

Гепардовна, что сегодня ругалась со мной и рабочими истово и со вкусом, на заднем фоне превратилась в недопеченный блин. Вид у неё – ошарашенно идиотский. Глазами она пожирала то Костика, то меня, то на моего генерального изучающе пялилась. Видимо, искала знакомые черты, но их там отродясь не было, так что вряд ли ей улыбнулась удача.

– Лиль, поехали, время, – нетерпеливо постукал по дорогим часам Крокодил, старательно не глядя по сторонам. В эпицентре его внимания – я. Ладно, о субординации поговорим позже.

– Работайте по намеченному плану, – торопливо наставляю Бандита и ухожу, окружённая с двух сторон своими важными пингвинами. Я на их фоне гляжусь линялой тряпкой с вороньим гнездом на голове.

– Я переоденусь, – пискнула через три метра, но Генкина властная рука подхватила меня под локоть и повела к выходу.

– Дома. И душ, и персиковое платье. Джина нас ждёт.

О наряде, видимо, Костя проболтался. Не думала, что он такой болтун. И то, что они с Крокодилом заодно, тоже не очень вдохновляло. Вроде как сын должен быть всецело на моей стороне, но, гляжу, как-то оно не совсем так выходит.

Лекцию о доверии и предательстве сочиняю, пока мы добираемся домой. А потом понимаю, что Котька не резиновая игрушка, чтобы её тянуть на себя. Ничего плохого сын не сделал, а я, вместо того, чтобы внимательно послушать, что он о новом садике и логопеде рассказывает, занималась полной чепухнёй и пропустила почти весь его рассказ.

– Лиль, – просит Генка, когда я наношу последние штрихи косметики на лицо, – ты не могла бы быть ко мне поласковее?

Это он минутку улучшил, пока Котя дорогой игрушкой, Крокодилом подаренной, увлёкся где-то там, на просторах его необъятной квартиры.

– В смысле? – самый идиотский вопрос, но он так и лезет, когда либо не знаешь, что ответить, либо требуешь дополнительной информации.

– Без смысла, – рубит он тускло. – Притворись, что любишь меня. Нежность и всё такое.

– А, ну да, – его слова меня задевают так сильно, что я даже помаду в губы вжала так, что чуть не поломала. – Не забудь сделать то же самое. Можешь потренироваться прямо сейчас, чтобы перед бабулей в лужу не сесть.

Он вздыхает, делает шаг и, обняв меня за плечи, зарывается лицом в мои волосы. Это неожиданно. И вообще. Мурашки по всему телу гуляют взбесившимися стаями, словно им всем шампанского налили.

Ладно. Будет тебе любовь. Лишь бы ты потом не пожалел! И по-настоящему женское коварство поднимает голову, как кобра.

– Мам, пап, ну скоро вы? – Костик так естественно произносит эти слова, что я вздрагиваю. Пытаюсь вывернуться из Крокодиловых объятий, но он держит меня, не даёт вырваться. Цепляется, будто я последний оплот его родины. Я даже пугаюсь. Может, у него что-то случилось, а я не поняла, пропустила?

– Ген, – глажу его по руке. Он шумно выдыхает и нехотя отпускает меня.

– Да, сынок, мы сейчас.

Ему тоже важные слова даются без труда и фальши. Как они так умеют? Что Костик, что Гена?

– Мам, пгичеши меня, – просит ребёнок, и я провожу щёткой по его густым волосам.

Геннадий

Джина встретила нас в кровати. Гигантских размеров сексодром, застеленный белоснежным атласом, что переливался и вышибал слезу. Огромная подушка, на которой возлежала бабуля, выглядела величественно. И тем контрастнее на ней смотрелась сама Джина: седые кудельки тщательно уложены, заострённое личико кулачком. Жалкая морщинистая шейка, как у ощипанного цыплёнка и сухонькие руки поверх атласного же небесно-голубого одеяла.

Я невольно заслонил спиной ребёнка. Как бы Костик не испугался.

– Приехали? – спросила Джина слабым голосом. Что-то она прям на глазах рассыпалась. В аэропорту и то выглядела получше, хотя я тогда думал иначе. А сейчас совсем помирает.

Качок стоял у изголовья в позе «я зачитаю ваши права. Вы имеете право на адвоката». По другую сторону кровати на стуле скромно сидела толстая Лолита в белоснежном фартуке поверх скромного синего платья. Ей только чепца не хватало – и вылитая монахиня Ордена спиц и крючков.

Глаза у Джины прикрыты морщинистыми веками, и пока не понять, как она воспринимает действительность. Я сильно сомневался в её адекватности.

– Познакомься, Джина, это Лиля, моя жена, которую ты видела только на фотографиях.

Старуха приоткрывает один глаз. Выглядит это и жутко, и смешно одновременно, но мне пока не до смеха. У меня за спиной четырёхлетний пацан. И привезти его сюда я уже считаю идиотской затеей.

– Иди ко мне, моя дорогая, – протягивает худые руки к Лиле бабуля.

Лилька молодец. Не дрогнула. Шагнула навстречу.

– Здравствуйте, Евгения Степановна, – поприветствовала и поцеловала старуху в бледную щёку.

– Имя моё помнишь! – умилилась Джина и всхлипнула. – Но зови меня, как все: просто Джина и на «ты», моя девочка.

Она вцепилась в Лильку и обняла, притянула к себе и расцеловала в обе щёки.

– Садись, моя дорогая, – похлопала она по одеялу, и Лилька не посмела ослушаться, примостилась в ногах. Впрочем, там бы рота солдат с успехом расположилась при желании. – А кто там за тобой прячется, Гена? – спросила Джина дребезжащим голосом.

Я поколебался.

– А это Костя. Сын. Сюрприз, – выдавил я из себя. Будь у меня возможность, я бы себе по лбу ладонью настучал. Тупее ситуации не придумаешь. И то, что я сейчас сказал – тоже из разряда «почувствуй себя косноязычной задницей».

– Чей сын? – распахнула глаза бабуля. Вию в фильме веки не так страшно поднимали, как это сделала она без чьей-либо помощи.

– Наш, – скрипнул я зубами. – Мой и Лили.

Джина вытянула шею.

– Ну же, поздоровайся со мной, молодой человек, – приказала она. И голос у неё окреп. На меня пахнуло такой властной волной, что чуть ветром не снесло.

У Костика, видимо, нервы покрепче. Вышел из-за моей спины и к бабуле – прямиком.

– Здгаствуй, бабушка, – улыбнулся застенчиво и бабкину руку поцеловал, гад. Вот взял, голову склонил, руку её обеими ладонями ухватил и губами – чмок!

– Ах, ты мой золотой, – обрадованно прослезилась Джина и ласково потрепала Котю по рыжим волосам. – Иди ко мне, моё солнышко ясное!

Бабку пёрло, будто она веселящего газа хлебнула. Она его и целовала, и по щекам гладила, словно наглядеться не могла. А я дух перевёл. Может, она не совсем в адеквате, но рыжий Костик её абсолютно не смутил.

– Геннадий! – рявкнул божий одуванчик так, что я невольно выпрямился. – Ты ничего объяснить не хочешь?

Ну, да. Закономерный вопрос. И три пары глаз на меня смотрят. Лилька с затаённым злорадством – вон, на губах почти улыбка гуляет. Костик – всё ещё улыбаясь – видимо, бабуля ему по душе пришлась, а Джина – холодно, аж захотелось шубу на плечи накинуть, как бояре в давние времена делали.

– Конечно же, я всё объясню, – покорно склоняю голову и тоже прячу усмешку. Да, дорогая моя жена, не только же тебе сидеть и ждать, как я выкручусь. А я выкручусь, будь спокойна. У меня всё продумано!

30. Аудиенция с баталией

Лилия

Честно: я дух перевела. Котя ничего не унаследовал и от бабки Севериной. Ну, не то, чтобы я хотела Крокодила за нос водить. Но как бы помучить желание появлялось. Он как бы особо не интересовался, а его ли это сын, и я не понятно чего выжидала. Но заявить сейчас об очевидном язык у меня не повернулся. Пусть уже откатает свой договор, и разбежимся кто куда.

Судя по всему, бабка доживала последние дни. Слишком худая и немощная. Похожая на высохшую мумию. И не рыжая. Глаза у неё карие, как у Костика. Но, кроме цвета, сказать что-то определённо – проблематично. Но это и к лучшему.

Бабка приняла нас с распростёртыми. И Котю тоже, что натолкнуло меня на мысль: она знала о его существовании. Хотя изумлялась она искренне. Может, и не знала. Но не спросишь же.

В какой-то момент умирающая бабка-лебедь показала вдруг воистину звериные клыки и призвала Крокодильчика к ответу.

– Конечно же, я всё объясню, – о его невозмутимость можно ноги вытирать – сделает вид, что не заметил. И очень интересно становится послушать, что же он сейчас будет лить в бабкины уши. – Костик, сходи с дядей Джоном, он тебе соку нальёт, квартиру покажет, – гладит любовно Генка сына по голове.

Дядя Джон – эдакий мускулистый бройлер с чеканными чертами лица по-русски понимает. Бросает вопросительный взгляд на бабульку. Та повелительно машет рукой. И этот мистер Джоник, улыбаясь, протягивает Костику руку.

Костик – весьма общительная и контактная личность. А ещё любопытный, ему лишь бы нос совать, куда не просят.

– Пап, мам, не ссогьтесь, – выдаёт этот юный артист и скрывается за дверью. Я слышу, как он заваливает бройлерного Джоника вопросами. Иностранцу придётся туго. Но «иностранец» неожиданно чисто отвечает ему на русском языке. Красивенный бархатный голос.

Пока я прислушивалась, пропустила момент, когда Кроко подошёл ко мне и обнял за плечи. Я чуть было не дёрнулась, но вовремя вспомнила о его просьбе. Ну, да. Мы ж влюблённые в друг друга до беспамятства. Было бы странно, если б я от него шарахалась.

– Ну, во-первых, ты никогда не спрашивала о детях, – мягко отчитывает Джину этот дикий гроза крокодильих угодий. – Я думал, тебе неинтересно.

Бабка таращится на Крокодила так, что выражение «глаза из орбит» – это, наверное, как раз тот самый случай. Она видать от его наглости онемела. Но оправдание так себе. На двоечку с плюсом, где плюс – награда за смелость, но отнюдь не за правильный ответ.

– А во-вторых, Лиля у нас очень суеверная. Ребёнок дался ей непросто. Поначалу мы от всех скрывали, а позже она решила, что так будет лучше. Лиля принципиально не фотографирует Костика. У нас нет ни одной его фотографии.

Я?! Это я суеверная?!

Кроколильи наглые пальцы слегка нажимают мне на плечи, а я опускаю глаза, чтобы они у меня из орбит, как у Джины, не полезли. Выкрутился, чёрт. Ни одной фотографии! Вот же он сволочь. Перестраховал себя по всем фронтам, а я сижу тут, дурочка из переулочка – суеверная мать-кенгуриха с сумкой на пузе, куда я Костика от всех прячу.

– Помнишь, я долго тебе фото не высылал, а ты спрашивала? Вот это как раз был период, когда мы были беременны.

Мы! Я одна билась, а теперь вдруг «мы»? Ну, Крокодил, погоди! Мы ещё домой доберёмся. Я тебе всё вспомню!

– Ну… как-то это чересчур, – закашлялась бабка. – Почему, Лилиан?

Я вздрогнула. Будь неладен этот контракт и изворотливый наглый Крокодилище, что спихнул всю вину на меня. А я ещё предвкушала, как он выкрутится. Теперь выкручиваться придётся мне. Не подводить же своего мужа? Да и бабке зачем нервничать лишний раз?

– Простите, что так получилось, – сокрушённо вздохнула я и подумала, что у нас вся семья артистов. Костику было в кого пойти. – Не ругайте Гену, он делал лишь то, о чём я его попросила.

– И если бы я не приехала, то никогда не узнала бы, что стала прабабкой?

Джина переводит взгляд с меня на Генку, и мне становится её жаль. Она потрясена. До слёз. Нет, ничего она о Костике не знала.

– Ну, я себе что-то вроде зарока дала, – сочиняла я на ходу. – Пока Косте не исполнится семь лет. А потом уж…

– Мама, кстати, тоже о внуке не знает, – ввернул Крокодил.

– Да какое мне дело до твоей мамы? – отмахнулась раздражённо рукой Джина. Как-то она растеряла всю умирательность. Голос окреп. Движения стали чёткими. Вот что стресс животворящий с бабками-доходягами делает! – У твоей мамы ещё полжизни впереди, а я могла и могу не дожить, пока моему солнышку семь лет исполнится! Какая я молодец, что собралась умирать на родине! А то бы так и преставилась, не зная, что после меня остался след на земле!

Меня так и подмывало сказать, что это МОЙ след, и она к нему отношение имеет второстепенное. Свой след Джина оставила, когда сына родила. А всё, что появилось после, как бы уже хвост от её следа.

– А что ж вы его сегодня привели? – не унималась бабка. – Бояться перестали?

– Ну, как бы подумали то же, что и ты, – Генкины руки уже поглаживают меня по плечам. Я на такое не подписывалась!

– Что я сдохну, так и не узнав, что у меня правнук родился пять лет назад?

Джина сверкает глазами, как киборг. Ещё немного – и посыплются искры, дым повалит от короткого замыкания. Она делает несколько резких вдохов-выдохов, а затем успокаивается, расслабляется.

– В общем, пока я жива, пока сердце моё бьётся, – переходит она на «умирающий» голос, – желаю видеться с внуком ежедневно.

– Немного проблематично, – пытается отвоевать «территорию» Север, – мы работаем, а Костик ходит в детский сад. Ребёнку нужно развиваться, а там – лучшие педагоги дошкольного воспитания.

– Вот и пусть развивается до обеда. А потом – ко мне.

Она, видимо, не понимает, что это и есть «проблематично», но я нежно поглаживаю Генку по ладони, что так и лежит у меня на плече. Не время спорить. Я сейчас жутко хочу выбраться из этого логова-капкана и выдохнуть.

– Не обещаем, но подумаем, что можно сделать, – улыбаюсь я Джине и ловлю её замораживающий взгляд. Очень быстро она перестала меня любить. Как жаль. А я-то думала, что нравлюсь великому спонсору безоговорочно. Оказывается, уже не так сильно. Но я её понимаю: Котенька мой кому хочешь в сердце влезет и назад не вылезет. А то, что он для неё важнее – к бабке-гадалке не ходи.

– Ладно, – откидывается она на подушку, – идите, – машет повелительно рукой на выход, – утомили.

Она снова умирает, и не понять качелей в её настроении, но я наконец-то поднимаюсь, не сопротивляюсь, когда Крокодил меня под руку берёт.

– До встречи, Джина, – прощается он перед тем, как выйти.

– До свидания, – бормочу я спохватившись.

В коридоре ловлю восторженного Костика. Интересно, что он тут увидел, что так сияет? Бройлер стоит сзади.

– Пойдём домой, – целую я его в щёку.

– Сейчас, мам, – вырывается сын, – бабушка со мной попгощаться хочет!

И они с Бройлером спешат туда, откуда мы только что вышли.

– Надеюсь, она там не помрёт у ребёнка на глазах, – задумчиво произносит Генка. – А то её «попрощаться» может означать что угодно.

Как ни странно, я с ним сейчас согласна. От такой спонсорши можно ждать чего угодно! И что-то подсказывает мне: плакали наши денежки. Она лучше их на благотворительность отдаст, чем оставит нам после того, как мы от неё Котю «утаили».

31. Кайся и молись

Геннадий

В машине мы молчали, будто поругались навек. Нас накрыло агрессивная тишина, когда каждый хочет что-то сказать, но пока нельзя: рядом – ребёнок, и при нём ругаться или просто выплёскивать раздражение – последнее дело.

Зато Костик трещал за всех. Ему дядя Ваня во-о-т такой апельсин дал и показал, как свет по хлопку включается, а ещё бабушка сказала, что завтра его ждёт сюрприз.

Меня жутко бесил «дядя Ваня». Радость от фруктов выводила из себя. Можно подумать, Котя никогда не видел этих дурацких апельсинов. Хотя, возможно, и не так часто, как хотелось. У Лильки лицо расстроенное, и поэтому хочется заехать в первый попавшийся супермаркет и смести оттуда всё, что не приколочено.

Я представляю, какие выводы сделал «дядя Ваня». Что я конченный жмот, лишающий ребёнка простых радостей. Но это я как-нибудь переживу, а на Лильку смотреть – сердце кровью обливается.

– Мам, ты чего? – наконец-то заметил её напряжение и сын. – Ты бабушки испугалась? Она же хорошая!

Господи, какой наивный чистый ребёнок. Бабка хорошая. Да она нас размазать по стенке готова была. Я такие стержни чувствую пятым шейным позвонком. Милая старушка, что улыбалась мне с экрана, дула в уши по телефону, на самом деле – властная манипуляторша, которая всегда добивается своего. А если что-то идёт не по её плану, шагает по трупам. И то, что она умирает, никакой роли не играет. Такие и из могил умеют доставать.

– Конечно, хорошая, – треплет сына по волосам Лилька, пряча грустные глаза. – Я просто устала, Коть. День тяжёлый сегодня.

– А ужинать будем? – интересуется растущий организм. – А то я есть хочу жутко.

– Будем, – это я подаю голос. – У нас дома – первое, второе, третье, десерт и куча всего вкусного.

– А апельсины есть?

Дались ему эти апельсины!

– Будут, – скриплю я зубами и сворачиваю к магазину. Сейчас всё будет. Я даже не прошу их идти за мной, но Лиля решает всё по-своему.

– Ген, не надо, – кладёт она руку мне на плечо, удерживая от того, чтобы я не скупил полмагазина. – Давай я сама, ладно? А то пропадёт же.

Хочется рявкнуть. Огрызнуться. Сказать что-то едкое или обидное. Но я сдерживаюсь. Она ни при чём, и глупо срываться. Если на то пошло, то это я виноват – втянул её с ребёнком в эпопею с бабушкой.

Пока я успокаиваюсь и занимаюсь самоедством, Лиля быстро выбирает фрукты и толкает тележку к кассе.

Из магазина мы выходим молча. Рядом с Лилей виноватым сусликом бежит Костик. Мы слишком быстро и широко шагаем для него.

– Мам, ну их, эти фгукты, я пошутил.

Он готов разреветься, губы у него дрожат, и я, плюнув на всё, подхватываю пацана на руки.

– Эй, слышишь? Тебе просто захотелось. Мы зашли в магазин и купили.

– Мама пгосила не попгошайничать, когда денежек нету, – бесхитростно всхлипывает Костя.

– У нас теперь есть денежки. И у меня, и у мамы. Мы ж семья?

– Ты сам говоил: понагошку.

– Я передумал, – прижимаю Костю к себе.

– Гена! – у Лили предупреждающе-угрожающий голос.

– Лиль, ты постой, а? Я Костю в машину отнесу и вернусь за продуктами. Пожалуйста.

Лилия

Это был очень длинный и странный день. Мы словно спрятались каждый в своём танке и выглядывали, выжидая: а вдруг кто-то сдастся без боя? Но без того, чтобы не открыть огонь на поражение, не обошлось.

Мы терпели, пока добирались домой. Мы изображали примерное семейство, пока ужинали. Костя так и не притронулся к апельсинам. Он чувствовал вину там, где не стоило бы. Поэтому я, выждав момент, когда Крокодил отправился в душ, посадила сына напротив себя.

– Ты ни в чём не виноват. Мы с тобой как договаривались? Ты просишь, и если я говорю, что денег нет, клянчить перестаёшь.

– А у тебя тепей действительно есть деньги? – для Костика важно видеть «берег» – ориентир, за который заступать нельзя.

– На фрукты пока есть, – подмигиваю и улыбаюсь. – Но вначале нужно эти слопать. А то пропадут.

– Завтга, – мотает упрямо головой сынок, и я понимаю: у него своеобразный зарок. Силу воли вырабатывает. Но это и неплохо.

– Завтра так завтра, – не спорю и не уговариваю.

– Ты меня любишь? – от подобных вопросов – горячо и тяжело в груди.

– Больше всего на свете, – прижимаю к себе и целую.

Позже, когда Котя засыпает, мы с Крокодилом сходимся, как два дуэлянта. У нас даже секундант есть – мистер Рыж, что, развалившись на ковре, поглядывает на нас лениво. Он щурит бесстыжие очи, и мне чудится затаённое ехидство на дне его зелёных глаз.

– Я виноват, – говорит Кроко с места в карьер. Вид у него какой-то потрёпанный. Волосы после душа торчат, лицо красное. – Идиотская была затея с бабушкой. Но когда я предлагал тебе сделку, то не знал, что к нам ребёнок прилагается. И если бы ты сказала об этом раньше, может, я бы всё переиграл.

Его признание немного сбивает с меня желание бить его ногами.

– Ты не знал, зато я знала, – тяжело вздыхаю и присаживаюсь рядом. – Где вообще были мои мозги. Зачем мне её деньги? Заработаю. Как-то ж я обходилась без всего этого пять лет. Не нужно было и пытаться. Но это не отменяет твоей наглости! Ты зачем всё на меня спихнул, гад? Я тебе что, сектантка, чокнутая идиотка, что прячет сына? Я его, между прочим, никогда не прятала и не собиралась. Костя не игрушка, Крокодил. И то, что мы его втянули в эту авантюру, непростительно.

– Что ты предлагаешь? Сдаться бабке? Сказать, что я ей пять лет морочил голову, а на самом деле мы разбежались, едва поженившись? Точнее, ты удрала.

Я слышу в голосе его обиду. С чего бы?!

– Можно подумать, останься я, мы бы до сих пор жили вместе. Не смеши меня.

Генка молчит. Я жду, что он скажет, а Крокодил не отвечает. Тогда я бросаю сердитый взгляд на него и понимаю: что-то не так. Он практически пылает. Дышит тяжело. Лоб испариной покрыт.

Я кладу ладонь ему на лоб.

– Да у тебя температура! – вскрикиваю. – Ты что, простыл?

– Не знаю, – облизывает он сухие губы. – Ногу дёргает сильно.

Наверное, это неправильно, но мы всё же жили вместе, поэтому я позволяю себе наклониться и поднять штанину вверх. Нога у него опухшая и красная.

– А ну повернись! – командую, и он слушается.

Так и есть. Там, где кот прокусил ему ногу, – две вспухшие отметины.

– Ты идиот! – шиплю разъярённо. – Надо было с утра в больницу! Дотянулся? Поздравляю!

– Ты такая красивая, Лиль, – улыбается он мне блаженно. – Даже когда злишься. Или ещё красивее, когда сердишься.

– У тебя бред начинается, Северин. Я вызываю «скорую».

– Не надо, – вздыхает он. – У меня доктор есть. Свой. Сейчас позвоню. Я тебя слушаюсь, видишь? Всё надеюсь, что ты подобреешь. Кажется, когда ты улыбаешься, то ещё красивее.

– Я тебе напомню, когда ты очухаешься, – строю сердитую мину, а сама чувствую, как сердце в груди млеет. Главное – не раскиснуть. А то он умеет голову морочить – я в курсе.

Я помогаю ему добраться до спальни, укладываю в постель. Естественно, градусник искать в этом доме бесполезно, но он всё же звонит куда-то. И, несмотря на ночь, его доктор соглашается приехать.

– Откроешь, Лиль? – просит меня Генка и отключается. Совсем ему худо, и я начинаю бегать по стенкам. А-а-а-а! Я на такое не подписывалась тоже! Чёрт меня дёрнул снова с Севериным связаться! Мало показалось первого опыта!

Мистер Рыж тяжело шлёпается на Генкину постель.

– У-у-у, бездельник! – грожу я ему кулаком. – Запру навеки вечные!

А потом вспоминаю, как хихикала, когда кот Генку покусал. И мне становится стыдно. Стыдно и страшно: слишком уж он горячий лежит.

И в тот момент, когда раздаётся звонок в дверь, я уже готова рыдать от облегчения. Доктор кажется мне родным и близким. Я готова его любить заочно и желать здравия на долгие годы ему и его детям…

– Ну, и что у нас тут приключилось? – спрашивает ослепительная блондинка, что стоит на пороге.

Я вначале теряю челюсть. Потом долго соображаю, кто это, и не ошиблась ли дамочка дверью. Но когда она, потеснив меня, уверенно входит в коридор, я понимаю: это она. Доктор. Она, а не он. Эта белая смерть – его персональная докторша. Ну, Генка, ну, гад! Ненавижу!

32. Операция: спасти Крокодила

Лилия

– Что-то у вас запущенно здесь. Убирать нужно лучше, проветривать, пылесосить тщательнее, – кидает она мне на ходу, цокая каблуками сантиметров в десять. – Поэтому хозяин и болеет.

Она что, белены объелась? Какой хозяин?!

– Совсем распустилась прислуга, никакого уважения и расторопности.

Я – прислуга?!.. У меня от возмущения даже дыхание закончилось.

– Ну, что тут у нас? – проворковала она совершенно другим голосом, приближаясь к кровати Крокодила.

– Илона? – голос у Генки слабый и заторможенный. – Кажется, я твоего отца вызывал.

– У папы – давление. Уже не мальчик он по ночам бегать по первому щелчку пациента. Я запретила ему мчаться в ночь, сказала, что сама справлюсь. Ну-с, что случилось, Гена Романович?

Голос у неё интимный, а сама она разве что из шкуры своей бесстыжей не выскочит.

– Ты свободна, – холодно кидает мне и подбородок вверх дерёт. Как ещё «девка» не прилепила. Но мы, холопы, по-барски не понимайт, поэтому с места меня и подъёмный кран не сдвинет.

– Лиль, не уходи, – просит Крокодил. Мог и не просить: я не собираюсь слушать эту бледную погань. Ещё чего!

– Так боишься меня, что прислугу просишь присматривать? – у Илоны хищно вздрагивают ноздри.

– Ты совсем ку-ку? – пытается встать Север с кровати. – Лиля – моя жена.

Если докторша и удивилась, то где-то глубоко внутри. Кинула на меня быстрый взгляд и, притянув стул, села возле кровати.

– На что жалуемся? – включила она режим деловой спаржи.

– Кот укусил, – подала я голос, потому что Генка, кажется, занимался дыхательной гимнастикой.

– И поэтому ты разрешаешь коту валяться на твоей постели. А ну брысь! – рявкнула она на Мистера Рыжа. Тот обиженно мяукнул и, зашипев, показал клыки.

– Молись, чтобы кот не был бешеным. Вам тут всем семейством лечиться нужно. Кто помоечных котов в дом тащит?

Вот это уже обидно. Мистер Рыж на улице-то разве что в переноске бывал. И вообще он у нас чистый и благородный котик.

– Илона. Медицинская помощь – и домой. Лекции читать не нужно. А я со своим семейством как-нибудь сам разберусь.

Кот, оскорблённый в лучших чувствах, скрылся за дверью, гордо неся пушистый хвост. Крокодил перевернулся на живот и показал ногу. Белая стервь ощупала кожу и надавила на укусы, отчего Генка зубами скрипнул.

– Обезболивающее и жаропонижающее я вколю, пропьёшь курс антибиотиков. Консультация у хирурга. По большому счёту, нужно лечь в больницу под наблюдение врачей. Понадобятся некоторые процедуры. Дома их делать проблематично.

Она говорила сухо и по-деловому, и меня немного отпустило.

– Снимай трусы, Северин.

Зря, ох и зря я расслабилась!

Генка сверкнул глазами. Илонка осклабилась в улыбке.

– Ой, ну что ты как маленький? Что я там у тебя не видела?

Действительно. Нечего ей по трусам женатых мужчин шастать. Высматривать там абсолютно нечего!

– А давайте я сама? – вклинилась в дуэль взглядов. Блондинка вздрогнула. Почти растерялась. – В ягодицу я вполне способна укол сделать.

– Да, Лиль. Лучше ты. Илон, напиши, что нужно. Какие лекарства. А дальше мы сами.

Мадам врачиха пожала плечами. Оставила ампулы и пространные наставления, и я с почётом выпроводила её вон.

– Жена, – сладко облизнулась она на выходе и осмотрела меня с ног до головы, будто решала: прямо сейчас меня в лепрозорий заточить или после того, как распространит заразу своих сплетен среди знакомых. – Надо же. А я думала, он врёт. Где ж ты была, жена, всё это время?

– Где надо, – не сочла я нужным вести вежливые беседы и, практически выпихнув её, с остервенением закрыла дверь на все замки.

– К чёрту. Меняю доктора, – брюзжал Крокодил. – Если он не в состоянии сам приехать, зачем он мне нужен?

– «Скорая помощь» была бы больше в тему, – поддакнула я. – Трусы снимать будешь? – поинтересовалась, протирая руки спиртом и готовя шприц с лекарством.

– Вот ты-то точно всё там видела, – буркнул он и открыл моему взору свой великолепный зад. Ну, логично. За пять лет ничего не изменилось. Всё так же прекрасен. Даже с тыла.

Протерев кожу спиртиком, с особым наслаждением я загнала иглу в заданный квадрат. Крокодил даже не вздрогнул.

– Рука у тебя какая лёгкая, Лиль. А уколы ты где научилась делать?

– Когда Котьке два было, заболел он очень. Вообще он мальчик крепенький, тьфу-тьфу-тьфу, но тогда нам туговато пришлось. Так что я теперь ас. С закрытыми глазами могу, – пошутила невесело. – Можешь не беспокоиться: ягодица твоя в надёжных руках.

– Не сомневаюсь, – пробормотал Генка, натягивая на себя одеяло. Его трясло.

– Потерпи. Скоро температура упадёт. Буду тебя спасать. Ты поваляйся, а я за лекарствами сбегаю. Тут недалеко аптека круглосуточная. Я её приметила.

– С ума сошла, – взвился мой Крокодил и схватил телефон. – Сейчас организуем. Никуда ты не пойдёшь. Не пущу!

В общем, через время у нас всё было. Расторопный, но сонный молодой человек принёс лекарства и все необходимые для лечения вещи.

– Не уходи, Лиль, – он такой трогательный, когда болеет. Жалко его. Но перед глазами – блондинистая докторша. Так и хочется съязвить, зацепить больно. Но что с больного возьмёшь? Анализы – и те паршивые.

– У нас ничего не было, Лиль, – он ещё и мысли читать умеет.

Даже если и было, – думаю я с грустью, – ничего не изменишь.

– Мне всё равно, – произношу вслух. Вру, конечно. Он всё же мой Крокодил. И всяким Илоночкам здесь не место!

– Ты б легла со мной, а? – зубы у Генки канкан танцуют. – Согреться не могу. Приставать не в состоянии, так что не бойся.

Все мои предохранители вопят об опасности, но я так устала. А ему так плохо. Ложусь рядом. Горячие руки обхватывают меня и притягивают к себе. Он ещё пылает, но кожа уже влажная, не сухая.

Через какое-то время Генка затихает. Наконец-то. Температура у него падает. Я ещё умудряюсь его переодеть в сухую футболку, а потом засыпаю под мерное Крокодилово сопенье.

Завтра погоню его в больницу. Как ни крути, а клыки Мистера Рыжа – это опасное оружие.

33. Ещё одно утро отца семейства

Геннадий

Снилось мне, что мы с Лилькой любовью занимаемся. Самозабвенно и круто. Жарко только очень. Видимо, лето и зной. А мы, обнажённые, на скомканных простынях. Кудряшки её лезут мне в лицо, щекочут нос, и вместо того, чтобы получать удовольствие, я чихнуть хочу. Нестерпимо.

И вроде бы Лильке хорошо, ещё чуть-чуть и… я всё испортил. Чихнул. И проснулся. На груди рыжая падла сидит и тянется мордой к моему лицу, усами щекочет, носом мокрым тычется. И тарахтит, как старый холодильник.

– Брысь, зараза! – раздосадованно спихиваю жирную задницу с кровати. Мистер Рыж сегодня в хорошем настроении. Он на меня не обижается. Щурит глаза свои наглые и носом дёргает, как кролик. Нюхает воздух. Жрать хочет, что ли? Но кормить его у меня желания нет.

Лилька от меня удрала. Я огорчён. Но, может, и к лучшему. Представляю, как я выгляжу. Надо сделать усилие и подняться. Туалет и душ. Потом буду думать обо всём остальном. Но удрать я не успел. Лилька просочилась в комнату, как привидение.

– Как ты? – и руку холодную мне на лоб кладёт.

– Всё нормально.

Я мужик. Мне не пристало жаловаться. Я ж не Котя, мне не четыре года. Лилька качает головой.

– Поворачивайся, буду колоть. И таблетки выпей.

– Пьём или колемся? – интересуюсь с улыбкой. – Что-то одно.

– Колемся, а потом выпьешь таблетки. Давай, шевелись. Мне ещё Котьку в садик и на работу.

Меня бесит её самостоятельность. Как никогда хочется, чтобы она зависела от меня. Чтобы шагу ступить не могла. Хотя, наверное, это утомляет. Но и моя тотальная ненужность в её жизни – хуже кости в горле.

– Я вас отвезу, – чувствую, как её пальцы касаются ягодицы. Лилька место нащупывает, мокрой ваткой трёт, а затем игла тонким жалом сверлит в моей коже ещё одну дырку.

– Северин, ты бы не вставал, а? – в сердцах бросает Лиля. – Если ты сегодня изменишь постели, я заточу тебя в больнице.

Звучит это так страшно, что я смеюсь. Лилька делает страшные глаза и запихивает в меня таблетки.

– Мам! – кричит где-то Костик. – Ну ты ского?

– Сейчас, мой хороший!

Она готова бежать, но Костя сам её находит – переступает через порог моей комнаты. Смешной, волосы торчат, пижама на нём не по росту: штанишки короткие и рукава. Вырос он из неё.

– Ма-а-ам, – глаза у Коти круглые становятся, как у совёнка. – Ты что, Гене укольчики делаешь?

– Ну, да, – разводит Лилька руками.

– И ты не плачешь? – он такой непосредственный, что впору зарыдать, честно.

– Терплю как могу. Я ж большой. Мне как-то стыдно плакать.

– Когда никто не видит, можно, – делится секретом пацан и уточняет: – Ты не загазный?

– Нет, меня лишь Мистер Жир покусал, – успокаиваю Котю и приглашающе хлопаю ладонью по постели.

Лилька глазом моргнуть не успела, как сын уже прыгнул ко мне в кровать.

– Как у тебя здесь здогово! – прыгает Котя на удобном матрасе. – А у нас не очень, – сдаёт с потрохами противную софу. Я в курсе. Не самое удобное место, но Лилька сама выбрала ту комнату из-за рыжего исчадья ада.

– Ты поваляйся, а я пока в душ, – сползаю с кровати. Вполне сносно. Жить можно. А Котя тем временем принимает позу звезды – раскидывает руки и ноги. На лице у мальчишки – блаженство.

Чёрт. Нужно срочно решать очень много всяких разных проблем. Софу эту долой, пижама у сына мала – ну что за хрень-то.

– Тебе, наверное, нельзя, – сомневается Лиля, – но я останавливаю её властным движением руки.

– Зя, низя, я в душ. Смирись, женщина!

И пока она возмущённо хлопает ресницами, я успеваю улизнуть. Когда я, смыв с себя сто потов, выхожу из ванной, Лиля уже вытянула Котю из моей кровати. Умытый и причёсанный, он бодро ест овсянку, с вожделением поглядывая на апельсин.

– На закуску? – подмигиваю ему.

– С чаем, – объясняет он мне.

– Я вызову машину с водителем, – хватаюсь за чашку кофе, что протягивает мне Лиля.

Идеально. Божественно. То, что мне сейчас нужно. Нет, жена – это хорошо. Кофе по утрам. Укол в ягодицу. А так бы сдох. О том, что без Лилькиного кота меня бы никто и не покусал, я стараюсь не думать.

– Костю – в садик, тебя – на работу, меня – к хирургу, на консультацию, – вру я, не моргнув и глазом, но у жены где-то там спрятан рентген. Она меня насквозь видит.

– Работа подождёт. Ты отмажешь меня у Гепардовны, я по телефону поруковожу, а в больницу съездим вместе. Мне тебя лечить, хочу слышать мнение специалиста, а не…

Да-да, я понял. А не грудасто-блондинистой Илоны. Кстати, о птичках. Нужно с её отцом поговорить. Настала пора расстаться с этим семейством. Старый хитрец уже пару раз пытался дочь подсунуть. Но вчерашнее ночное шоу – предел всему.

– Договорились, – соглашаюсь, и Лилька продолжает смотреть на меня с подозрением. Ей вечно какой-то подвох чудится. А вот он – весь открытый и готовый к сотрудничеству. Что ж она никак не оттает. И вообще. Сбежала от меня. А мне всякие сны снятся без неё.

Мысленно я начинаю прикидывать, как бы так исхитриться, чтобы осуществить консуммацию брака. Нет, ну а что? Я взрослый, женатый отец семейства. С серьёзными намерениями. Половину наследства, так сказать, в её цепкие лапки отдам. Там, я так думаю, ещё и внукам останется. А будет сопротивляться, намекну, что по блондинкам пойду. Вон – они из юбок на меня прыгают, в прыжке штаны с меня готовы содрать. А я ради семьи сопротивляюсь. Но должна же быть какая-то мне морально-физическая компенсация.

– Крокодил, ты о чём думаешь? – Лилькин голос выдернул меня из сладких грёз о постельных утехах. Чёрт. Размечтался.

Сын подозрительно хихикнул. Ах, да.

– Это ты с кактусом разговариваешь? – делаю лицо нейтрально-холодным.

Котя, уже не скрываясь, хохотнул весело и вцепился в очищенный заботливыми Лилькиными руками апельсин.

– Кактус?.. – на миг Лилькино лицо озаряет задумчивость. – Ах, Кактус! Вот уж не знала, что у тебя ещё одно имя имеется.

Ах ты ж язва комнатная! Ну, подожди, придёт и мой час, и я отыграюсь на тебе, как на рояле!

И пока я придумываю, что бы ей сказать, чтобы зацепить, звонит телефон.

– Да! – рявкаю я в запале. Это охранник, оказывается. – Какая бабушка?

Лилька пугается. Костя сияет. А до меня доходит. Это моя бабушка почему-то притарахтела с утра пораньше.

– Да. Моя бабушка. Пропустите, – голос у меня в ноль уходит. Почему бы ему и не уйти. Можно и поглубже. Ниже ватерлинии опуститься.

Хромая, я открываю дверь. Бабулю со свитой долго ждать не приходится. Выглядит она ещё хуже, чем вчера. Качок Джон толкает инвалидную коляску. Пышнотелая Лолита стоит скромно сзади. В руках у неё по баулу. Такой вес, наверное, не каждый штангист возьмёт, а ей хоть бы что.

Предчувствие глобального апокалипсиса захлестнуло меня с головой. Я стоял как последний защитник Помпеи, понимая: ещё немного – и Везувий заплюёт магмой, засыплет пеплом весь город. Позади меня – притихшие Лиля и Костя.

– Канализация ни к чёрту, – заявила умирающая сварливым голосом. – Ночью прорвало трубу. Жить там сейчас невозможно. Ты же не выгонишь на улицу свою старую больную бабушку, Геннадий?

34. Великое переселение и маленькая трагедия

Лилия

Я бы ей аплодировала с криками «Браво!». Если бы не одно маленькое «но»: она врывалась, как быстроходный эсминец, на нашу территорию и вела захват по всем правилам боевого искусства.

Чем нам грозит её появление, я поняла не сразу, поэтому какое счастье, что вопли восторга всё же умерли где-то на дне моей души.

Бройлер Джон толкал коляску, будто она ничего не весила. Я вообще подозреваю, что там всё механизировано и напичкано современной электроникой, но из-за бабкиной причуды снабжено индивидуальным лакеем, который за хороший бабос исполнял прихоть умирающей миллиардерши.

– Что тут у вас? – совала она нос во все комнаты, коих у Крокодила было немало. – А тут? Вы что, не спите вместе?

– Спим, почему это не спим? – бормочет дезориентированный мой несчастный Кактус. Да-да, я решила слегка разнообразить свои пристрастия в прозвищах, которые я даю моему драгоценному Северу.

– А тут моё солнышко живёт? – заглядывает она в комнату с лоджией, неудобной софой. Хорошо хоть я успела вещи сложить. – Геннадий! Я не думала, что детская может выглядеть так отвратительно! Омерзительно, я бы сказала! Ты что, не любишь своего сына?!

– Люблю, почему это не люблю? – продолжает покорно оправдываться Крокодилий обломок Кактуса.

– Бабушка, ну что ты в самом деле? – звенит колокольчиком Костин голос. – Меня все любят!

О, да. Котьку любят все. Это факт. И тут на арену выходит ещё один персонаж нашей драмы. Мистер Рыж выплывает из-под кровати и прямиком чешет к Джине.

– А это у нас кто? – сверлит орлиным взором бабуля кота.

– А это Мистег Жиг, – знакомит бабушку с нашим домашним животным Котя. – Ты остогожнее, а то он папку укусил, а мама тепей ему укольчики в попу колет!

Сдал всех с потрохами.

– Мистер Рыж, – уточняю я. – У Гены, между прочим, температура, и мы собрались в больницу. А Косте в садик пора.

Надо ж как-то ситуацию под контроль брать?

– Мистер Жир – тоже ничего, – сухо кивает бабуля и неожиданно показывает коту костлявый кулак: – Нюхай, кот! Кусаться в моём доме нельзя, понял?

Рыжик от её напора попятился. Уши прижал. И никаких тебе клыков. Смотрит виновато. Вот это доминирование – и я понимаю! Да эта умирающая старуха всех в бараний рог согнёт, если ей захочется. А то, как она говорит «в моём доме» вообще с ног сбивает.

– Значит так, – командует она. – Здесь поселюсь я с Лолитой. Мне свежий воздух нужен. Мебель я заменю, если ты позволишь. В одном из твоих салонов. Прямо сейчас и отправимся. Надеюсь, для бабушки скидка будет? – смеётся она дробненько и закашливается. – Вот в этой комнате поселится моё солнышко, – указывает на очень милую комнатку, кажется, её Генка нам хотел отдать, когда мы только сюда приехали. – А вон там, в маленькой, Ваня обоснуется. За мной! – командует она своей свите. Лолита оставляет огромные сумки в нашей с Котей комнате и делегация направляется назад, к выходу.

Мы, как зачарованные, идём за ними вслед.

– Гена, внучек, дай бабушке от квартиры ключик, – снова падает Джина до слабого голоса. И Генка ключи ей вручает. Молча. Выудил откуда-то.

– Быстро! – командует он, как только за смертоносным торнадо закрывается дверь.

– Что быстро-то? – бормочу я, кидаясь за ним вслед. Он заметно хромает. Ему, наверное, больно. И, кажется, опять температура поднимается. Ему лежать нужно, покой, но вместо этого он роется в шкафу и выгребает наши вещи.

– Переноси в мою комнату! Костины вещи – в ту, куда Джина указала. Освобождаем пространство, а заодно заметаем следы преступления!

– Здогово! – прыгает сын. – А в садик я не пойду, да?

– Пойдёшь, но мы опоздаем, – строго говорю я ему.

Котя сникает.

– Завтгак пгопущу, – тоскливо выдаёт он.

– Кость, я тебя накормлю, – обещает Крокодилокактус и, ухватив побольше моих вещей, тянет к себе в комнату.

Ну, капец. Я вообще на такое не рассчитывала!

– Ген, давай поговорим, – несусь за ним трусцой. – Как бы я э-э-э… даже не знаю.

– Наследство хочешь? – обрывает он мою глубочайшую речь. – Не спорь, и не обсуждается! Мы семья. Ты спишь со мной.

– Ты думаешь, она дура? Идиотка? Да она сразу обо всём догадалась! – в сердцах я плюхаюсь на его кровать. Удобная, кстати, зараза. Я выспалась, как никогда в жизни.

– Догадалась, не догадалась – какая разница? Она вслух что-нибудь подобное сказала? Нет. Значит, либо не поняла, что не удивительно в её умирающем состоянии, либо её пока всё устраивает, и претензии высказывать Джина не спешит.

– Я передумала! – выпаливаю, зажмурившись.

Меня до ужаса пугает «спать вместе» с Крокодилом. Какое там спать… Да ещё с ним. Я, между прочим, пять лет мужчин не видела в том самом смысле. И вполне способна на неадекватные поступки, последствия которых могут быть весьма трагическими.

– Что, прости? – голос у Крокодила зловещий.

– Мам, а ты тепей с папой будешь жить? – на пороге хмурит рыжие бровки мой сын.

– Да, Кость, – не даёт мне рта раскрыть КрокоКактус.

– Тогда женись! – вдруг выдаёт Костя, и я чуть с кровати не падаю. – Понагошку в одной кговати не спят!

– Тут видишь какое дело… – чешет Крокодил в затылке, и я вдруг понимаю, что он сейчас брякнет.

– А мы не по-настоящему, Кость. Понарошку. Как бы вместе, но не совсем.

М-да, дипломат из меня так себе. Объясняльщик тоже не очень, особенно, если надо что-то на ходу придумать.

– Я думал, только дети вгут, – горько вздыхает мой сын, – а взгослые, оказывается, такие обманщики!

Он уходит, а я подскакиваю с места, как ужаленная.

– Не смей ему говорить, что мы женаты! – шиплю, как масло на раскалённой сковородке – шиплю и стреляю. – Это для тебя всё понарошку, поиграешься, получишь свои тридцать сребреников, а нам как-то дальше жить надо. И я ладно, а Костя может привыкнуть.

– Лиль… – у Генки какая-то муть в глазах. Я не хочу сейчас слышать его оправдания или доводы. Страшно и не хочется, чтобы было горько.

Я случайно задеваю его руку. Он снова горячий. Наклоняюсь и задираю штанину. Нога малиновая. Пылает.

– Ген… – я напугана до ужаса. Видимо, лицо у меня говорящее. Крокодил сжимает губы упрямо и выпрямляется.

– Давай просто перенесём эти чёртовы вещи, а потом уже будем думать, что делать дальше.

– Я лучше «скорую» вызову, – пытаюсь я переломить его. Но Генка упрямый. Всегда таким был. Может улыбаться, ресницами добродушно хлопать, но кто думает, что его легко сделать, глубоко ошибается: у Северина такой стержень внутри, что даже пилка по металлу не поможет.

– Баш на баш Северина: мы переносим вещи, а потом едем в больницу. Но учти: я согласен на домашний постельный режим и на тебя в качестве сиделки. Нет – помру молодым и напишу, кого винить в моей смерти.

– Какой же ты дурак, Кактус! – бью его в плечо. Он неожиданно ловит мою руку и целует в раскрытую ладонь. Я вздрагиваю. Зависаю.

– Кстати, о Кактусе, да, – произносит он и трёт воспалённые веки. Затем встаёт и отправляется в комнату с лоджией. – Это мой кактус. Джине я его не оставлю.

– Ну вот ещё! – хватаюсь я за горшок. – Он мой! Ты мне его подарил! Не отдам!

Одно неловкое движение – и кактус летит на пол. Бздынь! Горшок треснул, земля рассыпалась. А он, такой трогательно-несчастный, лежит. А мы стоим. Друг на друга смотрим.

Ненавижу! Он даже памяти о себе не оставил! Что я буду делать, когда это фарс закончится? На кого я буду смотреть долгими зимними вечерами, вспоминая, что было?..

35. Безумный день без женитьбы Фигаро

Геннадий

Лилька чуть не плачет.

– Я тебе новый куплю, – кажется, я ещё никогда так не переживал из-за какого-то там дурацкого цветка. – Два. Хочешь – три.

– Друзей не предают и на три других не меняют, – шипит она разъярённо, как её непримиримый местами кот.

Она на колени падает, пытается его поднять.

– Лиль, он же колючий, поранишься.

В общем, если мне где и удалось вырвать зубами какое-то очко в свою пользу, то только что я потерял всё, ещё и штрафные баллы получил с отрицательным знаком.

– Мы по дороге и горшок новый купим, и землю, и всё, что нужно.

Кажется, только это спасло меня от катастрофы. Мы кое-как собрали останки приказавшего долго жить горшка, перенесли остаток вещей и наконец-то выдвинулись из дома прочь.

После нас остался хаос и геенна огненная, но мне плевать. Под конец Лилька уже не о своём кактусе печалилась, а обо мне. Но жалость мне её ни к чему.

– Ген, то есть папа, – говорит в машине Костик. – Ты бы маму слушался.

– Что, так всё плохо? – спрашиваю, пытаясь не прикрыть глаза.

– Может быть и хуже, но лучше не надо, – изрекает мудрое дитя, и мы, после того, как заводим его в детский сад, отправляемся в больницу.

Идея с водителем была хорошей. Нужно почаще практиковать. Я всецело в Лилькиных руках, она руку ко лбу прикладывает. Тревожно смотрит в лицо. Красота. Ради этого можно и поболеть.

– Постельный режим! – отрезал хирург. – На больничной койке в идеале. В любом случае, вы нуждаетесь в процедурах, которые помогут избавиться от рожистого поражения.

Это так моя красная нога сейчас называется: поражённая рожей. Неплохо звучит, смешно.

– Доктор, скажите что-нибудь хорошее, – прошу я хирурга. Тот не теряется и посылать меня не спешит. Но в частной клинике посыл был бы равен потере работы, поэтому я ловлю его внимательный взгляд.

– Нагноения нет, – говорит он задушевно. – И это для вас очень хорошее известие, поверьте.

И я верю. Мы с Лилькой отправляемся домой. Болеть. Она на работу рвалась, но кто ж её отпустил? Я болею, а она меня бросит? Ни за что. Будем страдать вместе. Я болеть ею. А она болеть со мной. Пока не заразится. Это сейчас самый важный пункт.

На обратном пути из клиники меня поймал звонок из лучшего моего салона мебели.

– Геннадий Романович, – осторожно проблеял заведующий. – Тут какая-то сумасшедшая старуха утверждает, что она – ваша бабушка, и требует скидки в тридцать процентов.

– Это моя бабушка, – покрыл я льдом бедного заведующего. – И я бы не советовал вам кидаться опрометчивыми эпитетами в её адрес. Ни в глаза, ни за глаза. Сделайте ей скидку, какую попросит. Пусть берёт, что хочет. Потакайте. Лишь бы осталась довольна.

Джина осталась в восторге. Особенно ей понравилось руководить грузчиками, которых она заставила старьё вынести, а новьё поставить так, как она хотела. Впрочем, никто не роптал. Всех удовлетворил творческий процесс, хорошо приправленный шелестом купюр.

– Домработницу свою уволь, – заявила она. – Везде пыль, еды нормальной в доме нет.

Этим она тоже занялась. Пылью и едой. Не сама, конечно, а очень спорыми, как оказалось, руками Лолиты, которая и убирала тщательно, и готовила вкусно.

– А ты болеть надумал, Гена? – поинтересовалась милая бабуля, без стука въехав ко мне в комнату. Точнее, уже к нам.

– Да вот, – махнул неопределённо рукой, пытаясь разлепить глаза: неумолимо клонило в сон после всех этих падений температуры и пилюль.

– Все болезни лечатся хорошим сексом, – зыркнула она на Лильку и заявила: – Вы думаете, почему я умираю? Потому что одинока. А будь у меня кто, я б ещё пару десятков лет протянула всенепременно. И вообще. Женское одиночество вредно. А женатые мужчины живут дольше.

– По-моему, она всё знает, – вздохнула Лилька и рухнула рядом со мной на кровать. Вытянулась задумчиво. Я ткнулся лбом в её плечо. Хорошо-то как.

– Мы не можем знать наверняка. А у старушек в голове чего только нет. Вся эта мудрость, накопленная веками, вылезает из них когда надо и не надо.

– Ты бредишь, Северин.

Да, тобою, – хотел сказать я, но не стал. Я дышать на неё боюсь. И вообще. Сейчас что-нибудь брякну, и консуммация брака опять будет под угрозой срыва. Нет уж. Я лучше помолчу. Молчание – золото.

У меня на подоконнике теперь кактус. В новом горшке, со специальным грунтом для суккулентов. Я выучил. Лиля умная, всякие суккуленты знает. Слово какое-то… ругательное, но вслух я этого тоже не скажу, потому что кактусы, как это ни печально, она любит куда больше, чем меня.

Лилия

Генка наконец-то уснул. Беспокойный пациент. В клинике я договорилась о процедурах на дом с завтрашнего дня. Какие там все вежливые и милые. И я бы Генку туда на недельку сбагрила. И ему бы спокойствие, и окружающим – благодать.

Юлька позвонила, когда и я уснуть попыталась. Меня страшило совместное проживание со старухой, которая чем дальше, тем активнее включалась в нашу жизнь. Ещё суток не прошло, а она уже вовсю изменила окружающий ландшафт до неузнаваемости.

Я выползала из-под тяжёлой руки Крокодила, а он всё норовил меня к себе прижать. Юлька, не сдаваясь, трезвонила с упорством носорога. Хорошо хоть у меня хватило ума телефон на беззвучный режим включить.

– Ты что не звонишь, подруга! – кричит она в ухо, как только я отвечаю. – Как в воду канула! Я ж тут переживаю, наверное? Или как?

Я чувствую себя последней скотиной. С тех пор, как мы переселились к Крокодилу, мы разговаривали всего раз и то на ходу.

– Да всё нормально, – бормочу тихо. – У нас тут осадное положение. Всё сложно – если можно так сказать.

– А тебя тут хмырь искал! – из уст Юльки это звучит слишком жизнерадостно, словно ей безумно весело. Но и такое исключать нельзя. Ей часто безумно нравятся всякие дурацкие ситуации, которые щедро преподносит жизнь.

– Какой хмырь, Юль? – спрашиваю осторожно.

– Красивый! – смеётся она, рассыпая звуки бисером. – Сказал, что отчим, а на вид в любовники годится!

– Какие любовники, что ты несёшь? – бормочу я, и тут до меня доходит.

Святославик явился? Ой, не к добру это…

36. Хорошие семена – в почву

Геннадий

Снилась мне бабка Джина. Стояла она надо мной с увесистой тростью и грозила золотым набалдашником:

– Покайся, лгун! – вырывались из её рта змеи, что шипели, показывая безобразные пасти с клыками. Змей во сне я боялся почему-то больше, чем Джину. Стоял перед бабкой, боясь пошевелиться.

Кажется, я пытался оправдаться, но открывал рот и не мог издать ни звука: грудь сдавливало тяжестью, а голос куда-то запропастился. Я вроде как пытался втолковать, что «не виноватая я», она сама от меня сбежала, а я и не собирался с ней разводиться вообще-то. И не развёлся, хоть и мог тысячу раз! Что, в конце концов, я достаточно взрослый, чтобы самостоятельно делать выбор, а не подчиняться приказам старшего поколения… Но все мои оправдания остались за кадром.

Проснулся я в холодном поту. На груди вывалился рыжий гад – распластался, как хотел.

– Брысь, сволочь, – подтолкнул я кота под мягкий жирный зад. Мистер Рыж нехотя шлёпнулся на пол. Почесал за ухом. Посмотрел на меня осуждающе и гордо выскользнул в приоткрытую дверь.

И тут я понял: Лильки нет рядом. Ну что за беспокойная мне жена попалась! Я встал на слабые ноги и пошёл искать.

– Какие любовники, что ты несёшь? – услышал до боли знакомый голос, и тут на меня свалилась красная тряпка.

– Что-о-о? – взревел я раненым быком. Мне тут, понимаешь, в консуммации брака отказывают, а сами любовников где-то скрывают?

Лилька испуганно ойкнула, нажала на «отбой» и безропотно дала уволочь себя в нашу совместную теперь обитель семейной жизни и порока.

Ругаться громко мы побоялись: где-то в недрах квартиры угнездилась паучихой иностранная бабуля в инвалидном кресле.

– Какие любовники? – прорычал я шёпотом. Вышло так себе, но мне не до красоты сейчас. – Ты меня в могилу загнать хочешь?

– Это не то, что ты подумал! – жалко пропищала Лилька тоже почти шёпотом. – Святославик явился.

– Какой, на хрен, Святославик! – продолжало бить красным в мой обезумевший мозг. Это что, ревность?! Да Отелло по сравнению со мной – жалкий щенок! А я… убью, зарэжу, уничтожу!

– Такой! – ударила Лилька меня кулачком в грудь. Не больно, но обидно. – У тебя что, крышу снесло, Северин?

И снесло! С ума сойти можно от всех этих трагикофарсов!

– Святославик, отчим мой, – рисует она пальцами кавычки.

А, этот…

– И что ему нужно? – пытаюсь придать лицу тонкую интеллектуальность родовитого идальго, но, видимо, у меня это получается не очень хорошо, хоть я и перестаю кипеть. Почти. Нам сейчас в наших военно-полевых условиях только этого козла-альфонса не хватало.

– Откуда я знаю? – шипит Лилька. – Ты мне разведать обстановку не дал!

– Я ему руки-ноги местами поменяю и заставлю скакать по брусчатке, обдирая ладони! А заодно профиль подправлю, римский нос организую!

Что я ему ещё сделаю, мне досказать не дали: дверь снова без стука распахнулась. Джина в коляске на пороге.

– Вы внука забирать собираетесь? – поинтересовалась она светским тоном королевы. – Пора ребёнку дома быть!

Мы с Лилькой как по команде глянули на часы. Пора.

– Да-да-да, – зачастила моя жена. – Я сейчас, быстро!

И забегала по комнате, пытаясь найти свои вещи. Ага, задачка не из лёгких.

– Я с тобой, – стянул я через голову футболку. Бабуля оценивающе окинула взглядом мой торс и живот. Ну, как бы мне есть что показать. А ей есть на что поглазеть.

Бабуля цокнула языком, покачала головой, кинула осуждающий взгляд на Лильку и закрыла дверь с обратной стороны. Меня в пот кинуло. Знает, ведьма. Но Лильку лучше не расстраивать ещё больше.

– Ген, постельный режим, – попыталась она строить меня. Угу. Сейчас. Кто в доме главный? Я, конечно. Не кактус же её колючий.

– Я еду с тобой, – голос я не повышал, но заморозил всё пространство, давая понять, что со мной такие номера не проходят. Я контролирую ситуацию и валяться в постели не намерен.

– Тебя легче убить, чем переубедить, – бросает в сердцах Лиля, а потом застывает. Взгляд её плывёт, останавливаясь на моей груди. О, да. Это куда приятнее, чем орлиный взор бабули Джины!

У Лильки руки судорожно сжаты. В них она комкает какую-то кофточку. Я и сам не понял, как рядом оказался.

– Лиля, – то ли жар из меня выходит, то ли стон. А может, всё вместе.

Я забираю из её ослабевших пальцев ненужную тряпку, швыряю её куда-то. Лилька шумно вздыхает – и всё, кислород заканчивается в обоих баллонах. Чьи губы оказались проворнее – не понять. Поцелуй обжигает. Он рвёт провода и заставляет сгорать предохранители. Это какое-то совместное помешательство. Мы искрим так, что можем обеспечить током наш район и соседний прихватить для верности.

Я прижимаю её к себе. Крепко. Под её ладонями колотится моё обезумевшее сердце. Мои пальцы путаются в её кудряшках. Так правильно. То, что доктор прописал. Именно это вылечит меня раз и навсегда.

Я прикрываю глаза, когда её пальчики проходятся по моим вискам и щекам, касаются подбородка.

– Я скучал по тебе, – признаюсь невольно. Она вздыхает. На миг прижимается щекой к груди.

– Котя, – напоминает она тихонько. Чёрт. Три раза чёрт.

Не сговариваясь, мы толкаемся и судорожно натягиваем на себя вещи. Я честно стараюсь не смотреть, но то плечико её перед глазами мелькнёт, то округлая… о, нет. Лучше отвернуться, иначе я в штаны не влезу.

До садика мы добираемся молча. Но я почему-то сжимаю её руку в своей, а она не сопротивляется. Душа моя поёт гимн, оду «К Радости»: та-тата-татата-тата-та-тата-та-тарам! Бетховен, наверное, в гробу бы перевернулся от моего пения, но это его трудности.

– Мам, пап! – выскакивает навстречу нам ребёнок. – Ой, как здогово, что вы вместе!

Его «г» уже чем-то похоже на «р». С большой натяжкой, но прогресс, как мне кажется, есть! Вот что значит хороший логопед – Котик прав! Какой он у нас молодец, оказывается!

– Пойдём, – подхватываю я его на руки, – там бабушка Джина уже заждалась. Ей не терпится тебе твою комнату показать и новую кровать. Думаю, сюрпризы на этом не закончатся.

– Поставь меня! – возмущается ребёнок. – Я тебе что, маленький, что ли?

– Большой, большой, – успокаиваю и неожиданно целую в рыжую макушку. Не то, чтобы совсем. Но прикасаюсь губами к густым волосам. И сам себе удивляюсь. Прислушиваюсь. Нет, никакого отторжения. Абсолютно.

Мы вваливаемся в квартиру все вместе: шумные, весёлые, говорливые. Костик всю дорогу развлекал нас рассказами о том, что делал, чем на занятиях занимался.

Джина встречает нас в коридоре. В кресле. А позади – качок Джон или Ваня – хрен их поймёшь. И пока они щебечут, воркуют с рыжим Котей, пока разливается по квартире заливистый детский смех, я вдруг понимаю: что-то мне не даёт покоя. Царапает, сидит занозой. А потом вспоминаю: Святославик. Падла редкой породы. Нужно найти и обезвредить. А лучше римский профиль ему нарисовать, сломав нос.

Пока Джина с Костей колесят по квартире, Лилька пытается меня в постель уложить. Хрен угадала.

– Кто там тебя радостной новостью об отчиме осчастливил? – спрашиваю, сверля её взором.

– Юлька. Подруга моя, – нехотя признаётся мадам Северина.

– Звони, – киваю я на телефон. – Будем искоренять рассадник зла.

37. Привет из прошлого

Лилия

Мы мчимся через весь город, бросив ребёнка на старую бабку, её телохранителя и домработницу с персональным дипломом сиделки.

У Кактуса лицо напряжённое и злое.

– И почему я не удивлён, Лиль? – вопрошает он уже раз в третий. – Ты и подругу себе под стать нашла. Но тебе – ладно, тогда деваться было некуда и лет тебе было мало. Но подруга-то твоя совершеннолетняя?

– Да, и я не пойму, почему ты бесишься? – он меня уже достал, если честно.

Ну, то есть он прав, конечно, но, как мне кажется, нестись под ночь в другую часть города, нецелесообразно. Юля давно взрослая девочка и прекрасно понимает, что делает. А Святославик не такое уж и исчадие ада.

– Тут понимаешь какое дело, – ответила мне подруга, когда я под нажимом Крокодила сделала звонок. – Ему идти некуда было. А комната твоя пустая. Вот я и решила пустить. Пусть поживёт. Адрес я твой давать не стала. Решила вначале разведку сделать.

И всё. У Крокодила словно штора на глаза упала.

– Что значит ему идти некуда было?! – рычал он, стараясь разговаривать потише: ведь теперь везде уши в квартире. – Он что, маленький ребёнок? Припёрся в большой город без денег? Или совсем слабоумный, гостиницу снять не может?

И вот мы едем. Я есть хочу, между прочим. Время ужина подходит, а вместо вкусной еды – Юлька со Святославиком. Но с другой стороны, Генка прав: нужно разобраться, что моему «отчиму» вдруг понадобилось.

– Как он тебя нашёл? – продолжает допрашивать меня Крокодил по всем правилам гестапо. – Ты с ним связь поддерживаешь? Вы общаетесь?

– Да откуда ж я знаю? – огрызаюсь, начиная заводиться. – Я его сто лет не видела и ещё столько бы глаза мои на Святославика не смотрели. С какой стати мне с ним общаться?

Крокодил делает несколько вдохов и выдохов. Видимо, дыхательной гимнастикой занимается.

– Он мне морду бил, – после паузы признаётся Генка. – Когда ты исчезла.

А вот это новость!

– Ну, как бил? Ударил разок, – уточняет мой Кактус. – Ты могла бы выглядеть не столь восторженной? Между прочим, твоему законному супругу в лицо заехали, губу разбили.

– Даже так? – не скрываю я своей радости. – Ух ты, надо же!

– Я так и знал, что у тебя нет сердца! – пафосно и без намёка на шутку.

– Север, какое счастье, что завтра придут из санстанции на кота посмотреть. Я уверена, что у него нет бешенства, но как бы он от тебя через укус не заразился.

– Ничего, жена, – выдаёт этот суккулент недобитый, – ночь впереди. Я и тебя покусаю, чтобы уж если болеть бешенством, то всем семейством. Джину похоже кто-то до нас надкусил. Слишком уж она деятельная.

К Юльке мы врываемся без стука – у меня ключи имеются. Правда, на какой-то миг я сомневаюсь: а нужно ли так делать? Мало ли что? Она теперь девушка свободная, одинокая. Без забот и хлопот.

Они ужинают на кухне. Мирная идиллия. Юлька улыбается. Святославик ей вторит. Я уже и забыла, какой он красивый. Годы ничуть его не ухудшили. Я всё думала: спился, например. Плешь появилась или лысина. Но нет, сидит, как картинка. Одет прилично. И мы с перекошенными лицами.

У Юльки в глазах удивление. У Святославика – градус теплоты падает на минус, когда он рядом со мной Севера видит.

– Здравствуй, Лиля, – обращается он ко мне, игнорируя Генку.

Я кидаю на Алдошина взгляд и начинаю смеяться. Точнее, пытаюсь сдержаться, но смех душит меня. Я падаю на свободный стул и, махнув рукой, хохочу в голос.

– Ну что ты ржёшь, Лиль? – ворчит Север, продолжая обтирать дверной косяк. Стульев на кухне больше нет, сесть ему некуда, да он и не собирается.

Воздуха мне не хватает. Слёзы катятся по щекам. Я пока не могу объяснить, но он, наверное, и так видит. Я как-то раньше и не замечала: у Славика горбинка на носу. Хорошая такая, породистая.

– Слава, а ну повернись в профиль, – прошу я, когда удаётся немного успокоиться. Тот, ничего не понимая, поворачивается.

– Значит, ещё большую загогулину ему пририсую, – понимает меня без слов Генка.

Юлька переводит глаза с нас на Славика. Брови у неё торчком от удивления и весёлости.

– Может, поделитесь? – спрашивает она. – А то ворвались, испортили ужин, а теперь смех коромыслом.

– Ты зачем припёрся? – наступает Север.

– А ты какого рожна рядом с ней делаешь? – поднимается с места Славик.

Он ничего так. И не хлюпик, и рост у него хороший. Генка, конечно, в плечах пошире и поспортивнее выглядит, но Слава тоже мускулистый, подкачался, видимо, и вообще. Красавчик. Не зря его мама любила.

– Может, хватит? – вклинивается между ними Юлька. – Ребята, давайте жить дружно. Жизнь коротка, и помнить старые обиды – грех.

Её увещевания плохо действовали. Пока что смысл сказанного вряд ли до них доходил.

– Ты ж её выгнал, гад! Из-за тебя девочке пришлось скитаться!

Девочке?.. Это что-то новое. Я даже моргнула от неожиданности. Никогда не думала, что Славик воспринимает меня ребёнком, что ли…

– А ты её в карты в своё время проиграл, – услужливо напоминает мой добрый Крокодил. – И вообще ей никто, ясно?

Юлька даже воздухом захлебнулась. Столько пикантных подробностей обо мне она за много лет не слыхивала. А тут щедро сыплются тайны, как из рога изобилия.

– Я был женат на её матери! – оскорбляется Святославик. – Она мне как дочь!

– Ну а я до сих пор её законный муж и в обиду свою жену никому не дам. Ты зачем сюда приехал? Снова просрался? Хочешь подоить сиротку? Только у неё нет ничего. Есть я, кот, сын. Это тоже богатство, но не для тебя, правда, дедушка?

Славка от неожиданности попятился. «Дедушка» звучало пугающе, ага. Ему ж чуть больше, чем Генке. На пару лет, наверное. И вдруг – «дедушка».

– Всё, наигрался в отчима и семью? Лимит доброты исчерпан? Предлагаю встать на лыжи и махать отсюда палками долго-долго, пока оно не превратится в далеко-далеко.

– Я никуда отсюда не поеду, пока не поговорю с Лилей, – твёрдо выдаёт Слава и даже бледнеет от собственной серьёзности.

– Ген, – хватаю я Крокодила за руку, – ну, перестань. Пусть расскажет, зачем приехал. Ты как меня разыскал, Слав?

– Квартиранты твои сказали.

Вот зараза, не думала, что они такие болтуны. Но Славик, наверное, что-то сочинил, раз они взяли и адрес ему вручили. Ни звонка, ни смс – ничего. Запоздало думаю, что я телефон сто лет не проверяла. Не смотрела ни пропущенные, ни смс давно не открывала. Как-то за последними событиями мне недосуг было этим заниматься.

– Ты Севера не слушай, Лиль, – где-то над головой витает голос Святославика. Серьёзный такой, я не привыкла. Славик обычно весёлый, зажигательный, лёгкий. Человек-праздник. А тут – совершенно другое. – Я долг приехал отдать. Наследство.

Я даже в ступор впала. Смотрю на Святославика, у него губы шевелятся, слова какие-то произносят, а я смысла не понимаю.

– Я знаю, что тогда плохо поступил, за что сейчас прощения прошу. Перед мамой твоей я уже каялся. Пообещал ей вернуть всё. Вот, приехал сейчас.

Каялся перед мамой?.. Он с ума сошёл?

Не знаю, как он, а я точно сошла. Ничего не понимаю. Поэтому лучше присесть назад. На удобный стульчик.

– Юль, я есть хочу. Очень-очень, – прошу я подругу, и та, как и раньше, суетится, хлопочет.

– Сейчас, я суп подогрею, рагу у меня тут есть, винегрет. Чай заварю покрепче, как ты любишь.

И эти её хлопоты успокаивают. Не дают соскользнуть в пропасть. Да, я лучше поужинаю, не буду думать о словах Святославика. Прав Генка: он, видимо, что-то задумал, а я пока понять не могу – что именно.

38. За такие шутки в зубах бывают промежутки…

Лилия

– Садись! – командует Юлька моим мужем. – Ужинать будем.

– Спасибо, но я уже дома, – вежливо отказывается он. Не потому что ему претит здесь есть. А потому что ему придётся сесть рядом со Славой. Тогда я просто пересаживаюсь. Уступаю Генке место. Меня он слушается, а я думаю, что мы попали в театр абсурда.

Уже за тарелкой супа понимаю: кусок в горло не лезет. Да и не может лезть, когда рядом сидит притихший бледный Святославик. Слишком серьёзный, чтобы не брать его в расчёт.

Крокодил тоже. Не идёт процесс. Он даже ложку отложил в сторону. Сидит, пялится в пространство. И такой он далёкий, что даже хочется постучаться, узнать, о чём думает.

– Вот что, – не выдерживает Юля, – пойдём, я тебе квартиру нашу покажу, – обращается она к Генке. – Пусть поговорят. Ну не съест он её, не съест. Да и мы рядом.

Крокодил с места не двигается. Смотрит на меня.

– Да, Ген, пожалуйста, – прошу я его, и он нехотя поднимается. Кидает на Славика предупреждающий взгляд.

Я не знаю, готова ли к откровениям бывшего маминого мужа. Как-то всё… странно. К тому же, у меня нет причин доверять ему.

– Выслушай меня, прошу, – бормочет он скороговоркой, как только Юлька с Крокодилом скрываются за дверью.

– Ладно, – сдаюсь, – только постарайся не лгать.

– Да какая ложь? – вспыхивает он как порох. – Все мои слова можно проверить. И даже пощупать. Если кратко: я вернул всё. Все магазинчики, что когда-то Рите принадлежали. Теперь это всё хочу отдать тебе.

– С чего бы? – разглядываю его внимательно. Нет, не похоже, что врёт. Но Святой Славик умеет очаровывать. У него всегда получалось быть убедительным.

– Не знаю, – склоняет он голову, а я смотрю на его породистый нос с горбинкой. Вот дался мне он… – Сломалось всё, понимаешь? Когда её не стало – сломалось. Всё не то стало.

– Ты ж её не любил? – спрашиваю тихо. – Тебе ж одно нужно было: деньги, спокойствие, достаток. Ни о чём не париться.

– Любил, – поднимает он глаза. – Только не понимал. Вначале – да. Красивая женщина. Щедрая. Умная. Всё, как мне нравилось. Сексуальная очень. Тебе не понять… Она всё делала, как в последний раз. Может, чувствовала, что жизнь коротка… Когда я её потерял, ещё не понял, что к чему. Решил: иду до конца. Получу всё, раз уж так получилось. Но я тебя, Лиль, обижать не хотел… В том смысле, ты ж ни в чём отказа не знала. Если б просила – получила б больше. А умнее бы была – не подписывала бы бумаги. И я б не сопротивлялся, клянусь. А так… катилось всё, как снежный ком. Вроде куда надо. Только радости никакой.

Я не верю ему. Не могу верить. Так не бывает. Но вот он сидит, лицо у него несчастное. Взрослый мужик с неземной тоской в глазах. Хорошо играет?.. Не знаю.

– А как же карты? – я должна понять.

– Да по дури. Сам не знаю, зачем в это полез. А когда понял, было поздно: большую часть наследства уже просадил.

– И меня заодно.

– Ты не понимаешь, – Славик отворачивается, показывая мне во всей красе свой римский профиль, – Я тебе в глаза смотреть не мог.

– И нашёл способ, как избавиться.

– Что-то вроде того. Думал, тебе с ним хорошо будет. А он… гад. Больно тебе сделал. Я по глазам видел: он на тебя запал. Сразу же. Глаз оторвать от фото не мог, телефон в руках держал так долго, что я уже думал: заберёт вместе со всем остальным.

– А каялся перед мамой – это как? – спрашиваю то, что не даёт мне покоя.

Славик вздыхает шумно. На щеках у него рваные пятна румянца, будто нерадивый ребёнок насажал красных клякс.

– Ты будешь смеяться, но я слышу её голос. Она… разговаривает со мной. Вначале я думал, что с ума сошёл. А потом привык. Я пообещал ей всё вернуть. Ни разу не снилась, а голос… приходит иногда.

Я смотрю на Славика во все глаза. Хочется приказать: «А ну, дыхни!». Совсем как строгая жена нерадивому мужу. Он видит мой взгляд и обижается не на шутку.

– Я не сумасшедший! И не пью совсем! И вообще – твоё личное дело верить мне или не верить. Но всё, что Риточка просила, я сделал. Ты теперь богатая невеста. И этот мудак тебе не нужен больше! Будешь как королева, возвращайся! Я… всё восстановил. Было нелегко. А так бы раньше… Они работают, понимаешь? Где лучше, где хуже, но они работают! Я научился в этом разбираться.  Мне управляющий помог.

– Сеня-Ваня? – удивилась я. Мне казалось, он без маминой руки только гадить умел. Ему всегда узда нужна была.

– Да, Семён Иванович. Я… нашёл рычаги давления. Мы с ним прекрасно поладили в результате.

– Славик… как же ты?.. – я старалась подыскивать обтекаемые слова, чтобы не обидеть. – Ты ведь ничего, тяжелее бумажника, в руки не брал. Вёл праздно-шатающуюся жизнь.

– У меня два образования! – оскорбился в лучших чувствах Святославик. – Одно из них – экономическое! И не такой уж я говнюк, как ты думаешь!

Такой… не такой… Но вся эта история с голосами с того света казалась мне нереальной мистикой. Дурацким розыгрышем. Но вот он сидит… заманивает… Может, в этом всё дело? Ему позарез что-то нужно от меня? А Святославик как змей-искуситель продолжает нашёптывать:

– Забери, Лиль, а?.. Ну вот твоё всё. Пусть Риточка спит спокойно. Будешь богатой счастливой бизнесвумен. Сын твой ни в чём нуждаться не будет. Всё самое лучшее. Я помогу. Бросай всё. Поехали, а? Пусть она упокоится наконец-то.

– Я тебя сам упокою, – обещает неожиданно возникший рядом Крокодил. – Так упокою, что забудешь, как зовёшься и где твоя родина. Лиля никуда не поедет, ясно? Особенно с тобой. У неё и сына есть и будет всё, что нужно, и не надо тут рассказывать, какой ты щедрый и добрый. Мы помним.

– Ну не хочешь отпускать – хрен с тобой! – Славик рвёт тугой ворот так, что отлетает пуговица. – Бери её под руку – и вперёд, в объятья родного города. Только учти: тебе ничего не обломится! Я для Лили старался!

– Она моя жена, если ты забыл, – о Крокодилов голос можно брёвна пополам ломать: вежливо, с угрозой напоминает он Славику о моём статусе.

– А ей незачем быть твоей женой, понял? Как женил, так и разведу! – повышает тон Святославик, и я вдруг понимаю: он не шутит. Вообще не пахнет никакими разводами, розыгрышами и прочими скрытыми камерами. – Ты ей никто, Север, и брак ваш – фарс. Нужно будет – я на каждом столбу поклянусь. И вообще: это решать только Лиле, и уж не тебе – точно!

На несколько мгновений падает тишина. Такая, что слышно лишь наше дыхание. И в этой тишине как-то дико звучит спокойный Юлькин голос:

– С вами никаких сериалов не нужно. Или наоборот…

Я ловлю её задумчивый взгляд и зажмуриваюсь: с неё станется. Она же режиссёр у меня… почти. Найдёт сценариста, да как изложит на весь мир нашу историю… вот потеха-то будет…

39. Буду краток: наконец-то!

Я вдруг понял: он может забрать у меня Лильку. Заманить непонятно чем и уволочь. Я испугался. Сильно. Настолько, что готов был спрятать её за спиной и рычать: «Моё! Не трожь!»

– Поехали домой, Лиль, – это не приказ, а тихая просьба. Я даже прикинулся, что мне плохо. – Котя там один. Без нас. Джина сама знаешь – старуха. А Котя – активный ребёнок. Поехали?

Поймал её испуганный взгляд. Она меня под руку подхватила.

– Да-да-да, тебе укол колоть пора. И ты не ел почти весь день.

О, как приятно. Бальзам на все мои боевые шрамы, считая и укус её жирного котяры.

– Я позвоню, – обещает она подруге.

– Я буду ждать, Лиль! – кричит ей вслед этот гад паршивый.

– Я подумаю, Слав, – рассеянно, далёким голосом. Лилька сейчас совсем в других заботах. Получи, выкуси, горнолыжник со сломанными лыжами. Жаль, не было повода нос ему подправить до фуфлыги.

Всю дорогу она молчит. Брови сведены. Чёрточка между ними. Думает. А мне хреново, хоть вой. Зачем он припёрся, ведь всё хорошо было. Нет, нарисовался со своими соблазнами. Ещё выяснить нужно, что у него там за золотые горы. Не верю ему ни на грош.

А потом мысли в другом направлении потекли. Ведь если бы Лилька ко мне в офис уборщицей не устроилась, я бы знать не знал, что с ней и как. Тоже хорош. Не искал почти. А она одна, с ребёнком, беспомощная.

Я судорожно сглотнул.

– Тебе плохо, Ген? – встревоженно щупает она мой лоб.

– Очень, – не вру ни одной буквой, но не уточняю, почему мне хреново. Пусть лучше думает, что меня от укуса колбасит.

– Надо было тебе лежать, постельный режим. Вообще в больницу, на койку, а то сплошные потрясения, а ты плохой пациент, – причитает она надо мной, как над покойником, но мне так хорошо становится от её заботы, что я готов за Лилькой хоть на край света бежать. Лишь бы она рядом. И никаких Святославиков поблизости.

– Вы где пропадаете? – сверлит нас Джина подозрительным взглядом.

– Да так, дела, – машу я рукой.

Мне бы свалиться. И глаза прикрыть. Но Лилька тянет меня переодеваться, руки мыть, на кухню. Да, поесть нужно.

За столом мы всем семейством. И… как-то оно здорово. Джина. Ваня её и Лолита. Костик старательно ложкой стучит. Лиля рядом. И меня накрывает такой сентиментальностью, что впору слезу пустить. Это всё болезнь. Температура. Но вот сейчас я бы хотел сидеть долго-долго. Смотреть на них, болтать о чём-нибудь, радоваться. Лиля бы меня расспрашивала, как прошёл день, а я бы рассказывал.

– Пойдём, чудо моё, – вздыхает она, – пора тебе укольчик сделать. А то совсем никакой.

Да. Да! Я твоё чудо. Я готов быть Крокодилом. Кактусом. Зелёной хренью, но твоей. Для тебя. Только не уходи. Никуда не девайся…

– Ма-а-ам, – тянет возмущённо Костик, – ты же говоила, что я твоё чудо, а теперь папка, да?

– Ты у меня самое лучшее золотое чудо, – подтверждает она от всего сердца. – А папа… болезный сейчас, не в себе немножко. Он другое чудо.

– Тогда надо говоить: гое луковое, – важно припечатывает меня Костя.

Спасибо, сынок. Ты очень добрый мальчик. Никакое я не горе, а счастье, между прочим. Но спорить не буду.

– Полечи его там хорошенько, – стучит ладонью по столу Джина, – по моему фирменному рецепту!

У Лильки и щека вспыхивает, и ухо. О, да. Я тоже помню Джинин рецепт.

– Мам, ты мне сказку почитаешь? – не отстаёт Костя.

– Я тебе почитаю, моё солнышко, – воркует Джина. – Я очень много хороших сказок знаю. А маме нужно папу лечить. А то свалится, некому будет денежки зарабатывать. А не будет он денежки зарабатывать, не купит тебе… что ты хочешь, мой золотой зайчик?

– Ничего не хочу, – важно дует губы Костян. – Мне папа и так всё купил: смагтфон, тьи платья для мамы, логопеда, тгансфогмег и костюм!

Я закатываю глаза. Сейчас он сдаст всю малину, потому что Джину очень заинтересовал странный список «всего», что захотелось ребёнку.

– Кость, помнишь наш уговор? – оборачиваюсь я и подмигиваю пацану.

– Всё я помню, пап, я же не дугачок тебе!

Ну, вот и славно. Кто предупреждён – тот вооружён.

Я безропотно пью лекарства, обнажаю филейную часть. Я очень хороший и покорный, Лиль, ты только это оцени, пожалуйста. А завтра я куплю тебе три кактуса. Выберу самые прикольные. И ещё что-нибудь. Золото там, бриллианты.

Дальше покупок фантазия моя не идёт. Я позорно проваливаюсь в сон, как только Лилька пристраивается рядом. Я действительно измотан, расстроен, болен, в конце концов. И поговорить нам нужно серьёзно, но… вот так. Внезапно. Словно отказали тормоза.

Я просыпаюсь резко, будто меня кто по затылку ударил. Лили нет рядом. И становится страшно. Вдруг она исчезла? Проклиная всё на свете, смотрю на часы. Я спал каких-то полчаса.

Крадусь по большой квартире, словно не хозяин я, а вор. Прислушиваюсь. Тихо. У Джины горит свет – видна полоска. И из новой Котиной комнаты мягко разливается свет ночника и доносится Лилин голос.

– А потом мальчик вырос. Он лучше всех лазал по деревьям и доставал ладонью до солнца. Оказывается, оно, хоть и далеко, но умеет дотягиваться лучами и до людей, и до животных, и до земли. Дарит тепло.

– И тогда гастут гастения? – голос у Коти сонный. Он лежит в новой кровати. Рядом с ним Лиля. В ногах – рыжее чудовище свернулось клубком. Им хорошо. Только мне нет места.

Я уже хочу уйти, но Костик замечает меня.

– Ой, Гена. Тебе тоже не спится без маминых сказок?

– Что-то вроде того, – соглашаюсь и пячусь назад.

– Тогда иди к нам. Мама много всяких сказок знает.

Он протягивает ко мне руки, и я не могу отказаться.

– У меня тепей большая кговать, хватит места всем. Даже бабушке Джине, если она захочет.

Я осторожно перелезаю через кота. Ныряю за Лилькину спину и прижимаюсь к ней. Обнимаю их с Костиком. У меня, оказывается, большие руки. Хватает, чтобы их захватить.

Лиля что-то ещё гудит, рассказывает. Я слышу, как засыпает ребёнок – в какой-то момент начинает сопеть ёжиком. А мы лежим, прислушиваясь к этим звукам.

– Пойдём? – шепчу я Лильке в ухо, прикасаясь губами к кудряшкам.

И мы тихонько сползаем, поглядывая на Костика. Но он спит крепко, как и Мистер Рыж. Крадёмся к своей комнате, держась за руки, а потом смеёмся, уже закрыв понадёжнее дверь.

– Надо, наверное, всё же домой съездить. Посмотреть, – говорит Лиля, когда мы в кровать отправляемся. Она ложится подальше от меня, устраивается на самом краешке. Да, моя дорогая, я именно об этом и мечтал, чтобы ты висела на краю. Но я подобные глупости быстро исправлю.

– Я не могу тебе помешать, – Ложусь поближе, обнимаю её и чувствую, как она напряжённо замирает. – Но одну я тебя никуда не отпущу, и не мечтай. Мало ли что у этого прощелыги на уме!

– Я не знаю, – вздыхает она. – Славик никогда особо противным и не был. Ну, да. Я его недолюбливала. Мне было пятнадцать, когда он появился. Какой подросток с любовью примет в своей семье чужого мужчину? Но он делал маму счастливой – это правда. И меня никогда не обижал – тоже факт. За исключением того случая с картами.

– Что ни делается, то к лучшему, – изрекаю я и прикасаюсь губами к её шее.

– Не надо, Ген, – просит она. – Это всегда только портит всё. И ухудшает.

Новости. Хороший секс никогда ничего испортить не может. Глупости. И что только в её хорошенькой головке клубится? Даже Джина правильные рецепты раздаёт.

– Повернись ко мне, Лиль, – прошу и помогаю ей лечь на другой бок – лицом ко мне. – Ты меня боишься?

– Нет, – мотает она головой, зажмурившись. – Боюсь всего того, что случится потом.

– А ты не бойся, ладно? – шепчу, целуя её в висок, а потом ниже. – Не бросай меня, Лиль. Пожалуйста.

Я много чего хочу сказать ей. Что мне без неё плохо. Что я не хочу, чтобы она исчезала из моей жизни. И что бабка вообще ни при чём – так, надуманный предлог. И если она захочет, я договор это к хренам порву. Но Лилька вздыхает громко, а потом тянется ко мне решительно. Серьёзно так. Взгляд у неё сосредоточенный, будто она в бой идёт.

И я пропадаю. В её глазах. В мягкости губ, податливости тела. У меня съезжает крыша, заканчиваются слова и предложения. Остаются лишь чувства и эмоции.

Её вздох и мой. Её тихий стон и мой. Её губы на моей коже и мои не отстают. Мы словно растеряли остатки разума. Вцепились друг в друга, как голодный – в кусок хлеба. И это было прекрасно. До головокружения, до ослепительных вспышек, до ломоты во всём теле от невозможности ускориться. Нет уж. Я должен сделать так, чтобы Лилька впечатлилась. Чтобы её экстаз зашкалил, вырвался на волю, сметая по пути все запреты и дурацкие мысли про «потом».

Потом будет прекрасно – я знаю. Потому что не отпущу. Прикую к себе. Сделаю своей навсегда. Я её муж. Она моя жена. А всё остальное – в очередь! В очень длинную и долгую очередь!

40. Санврача вызывали?

Геннадий

Я спал как убитый. Как солдат, что взял высоту, и теперь отдыхает с чувством выполненного долга.

– Вижу, девочка тебя отлично полечила, – бормочет бабка прямо мне в лицо, и я удерживаю в себе крик, что рвётся на волю. Выглядит она измождённо и страшно. В комнате никого нет.

– Лиля?.. – зову, понимая: её рядом нет. Сбежала. Непоседливая у меня жена. А я забитый одинокий муж, которого использовали три раза за ночь и удрали.

– Уехала твоя Лиля. Костика в садик, сама – на работу. Лолита! – делает бабка знак головой, и пышнотелая то ли сиделка, то ли домработница вплывает в комнату и деловито готовит укол. – Давай, поворачивайся! Твоя жена мне дырку в голове проела, слово взяла, чтобы мы о тебе позаботились.

У Лолиты рука верная и профессионально нейтральная. У Лильки уколы куда душевнее выходят. Она пальчиками нежно кожи моей касается, нащупывая нужную точку. А эта – ширь – будто кинжал в цель швырнула.

– Лежать! – командует жёстко Джина, будто собаке команды подаёт. Это она пресекает мою попытку подняться с кровати. – Лежать и не вставать! Разбаловала она тебя. Воли много дала. Мужчин нужно держать вот здесь! – потрясает она костлявым кулаком, а я думаю с тоской: куда я попал и где мои вещи?

За что мне это всё? И где моя Лиля, с которой намного проще. Уж с ней у нас всё гармонично: я знаю, кто в доме хозяин. А сейчас явно не тот вариант. Надо бы разведать, как там ремонтные работы идут в её апартаментах. Не загостилась ли бабуля и не обнаглела ли она?

– Вообще-то по утрам я хожу в туалет, принимаю душ и завтракаю, – мило излагаю я свои потребности. И глаза у меня, я так думаю, честные-честные. – Нет, если ты настаиваешь, я могу и под себя сходить, но зачем утруждать милых людей? Лолиту, например? Чем она заслужила такое неуважение к себе?

Джина хмыкает. По губам её скользит улыбка.

– Один-один, внук. Подъём!

– Спасибо, что разрешила, – не удержавшись, язвлю я.

– Всегда пожалуйста, – охотно прощает меня бабка, и я получаю свободу передвижений.

За завтраком я планирую побег. Но прежде всего, звоню Лильке. Она отвечает не сразу, это невероятно бесит, а мозг рисует всякие ненужные картины: Славик, сбежала, уехала принимать наследство без меня. Потом я бью себя мысленно по морде лица. У неё тут Котя. Она его ни за что не бросит.

– Да, Геннадий Романович, – отзывается она после пятого моего захода. На заднем плане слышен шум. Кажется, ругаются. Голос у Лильки тоже – будто бежала. – Я тут немного занята. Перезвоню чуть позже, ладно?

– Перезвони, будь добра, – прошу достаточно холодно и уже без аппетита доедаю завтрак. Вроде всё вкусно, но уже не то.

Не успеваю я допить кофе, когда звонят с пункта охраны.

– К вам тут из санэпидемстанции, – отчитывается охранник.

Что?! Ах, да. Точно. Я и забыл.

– Пропусти, пожалуйста, – Игнорирую я Джинины выщипанные брови, что пытаются взлететь выше лба.

– Будешь травить нас, как клопов? – задумчиво произносит она, и мне становится смешно.

– Нет, как крыс. Дератизация.

Она катит за мной в коляске споро. В дверь звонят – я иду открывать. Интересно: ей любопытно, или она решила, что я не шучу?

– Кот не сдох? – деловито интересуется с порога молодая девица с щёчками-пышечками. Она свежая, как ароматная булочка. Мне даже чудится, что от неё пахнет ванилью.

– Нет, конечно, – удивляюсь её вопросу.

– Если животное больно бешенством, то после укуса обычно сдыхает, – поясняет она, не снижая градуса деловой леди.

Да-да, что-то врач вчера втирал. И это он сказал, что о подобных случаях сообщают в санэпидемстанцию и что нас навестят с целью посмотреть на животное. Но я не вслушивался. Это Лиля там кивала каждому слову эскулапа. И вот она бросила меня на Булочку, а я должен отдуваться за её рыжего гада.

– Мр-р-р, – трётся об укушенную ногу Мистер Рыж. Он, видимо, в курсе, что речь идёт о нём.

– Животному нужно делать прививки, – поучает меня Булочка, поглядывая на кота. – Вижу, с ним всё в порядке. Надеюсь, с вами – тоже. Думаю, вы сделали выводы и выучили урок.

Великий боже, за что мне сие? Меня ещё всякие Булочки не поучали в собственном доме! Я ворочаю бизнесом, прилично зарабатываю. У меня сеть мебельных салонов и собственная мебельная фабрика, что выпускает индпошив, а не ширпотреб. Каждый год мы ездим на международные выставки и получаем призы, а в коридоре у меня – Булочка с россказнями, какие я должен сделать выводы и какие уроки выучить!

– Всенепременно, – вежливо склоняю голову и слышу, как сзади давится сухим смехом Джина. – Понял, раскаялся, принял к сведению.

– Вот и замечательно, – улыбается Булочка, показывая очаровательные ямочки на пухлых щёчках. – Иди ко мне, киса, – неожиданно приседает она на корточки, и эта рыжая сволочь, тряся хвостом, трётся мордой о девичью ладонь. Само совершенство. – Какой ты красивый! Но прививки нужно делать, понял?

Я так и не понял, кому было сказано это «понял», но на всякий случай пообещал:

– Мы обязательно сделаем все необходимые процедуры.

– Будьте здоровы и не болейте! – озарила Булочка мою прихожую ещё одной улыбкой, сверкнула ямочками и помахала Мистеру Рыжу рукой: – Пока, киса, не балуйся!

– Какая хорошая девочка… – задумчиво протянула Джина, и я очнулся. Кажется, я созерцал закрывшуюся за девицей дверь. Непростительно долго созерцал.

– Я уже женат! – испугался, узрев на Джинином лице слишком характерные мыслительные процессы. – И не собираюсь менять жену ни на какие Булки!

– Пф! – фыркнула Джина пренебрежительно. – Можно подумать, ты центр Вселенной, Геннадий. Есть много непристроенных и неженатых – подчеркну – мужчин. А я не та, кто разбивает семьи в угоду каким-то моим симпатиям. Меня вполне устраивает Лиля в качестве твоей супруги. Нужно лишь её научить правильно обращаться с деревянными инструментами.

– С балалайками, что ли? – тупонул я.

Джина окинула меня насмешливым острым взглядом и растянула тонкие губы в ехидной усмешке.

– С мужчинами, дорогой мой внук, с мужчинами!

41. Важное признание

Лилия

Я ни о чём не жалела. Ни о бурной ночи, ни о тех же граблях. Утром даже подумалось: уж если падать в грех, то с ним. Он свой, хоть и Кактус. Об него уколоться не больно, а головокружительно прекрасно. И да: он великолепен, хоть сравнивать мне не с кем.

С ним я чувствовала себя Женщиной. Желанной, самой лучшей. Королевой. Именно сейчас, в этот отрезок времени.

Всё, что было у нас до этого, вспоминалось бледной тенью, незавершённым рисунком, набросанным наспех. Смазанная акварель. Краски и тона подобраны верно, а цельности нет.

Сейчас всё по-другому. Как точный выстрел. Как вспышка, без которой сложно жить. Можно, наверное, но почему-то из закоулка выползает вопрос: а зачем?..

А может, Генка просто мой. Тот самый. Единственный. Но об этом я старалась не думать вообще.

Котю – в садик, сама – на работу. А там нескучно. Там вечный бой.

Несмотря на раннее утро, Гепардовна уже на месте. Истово выносит мозг Бандиту, который тоже предпочитает приступать к работе пораньше.

– Сколько будет продолжаться это безобразие? – вопрошает Ева Браун с холодным блеском в глазах и жёстким металлом в голосе.

На мой взгляд, уже как бы нет никакого безобразия: чётко прорисовывается оазис, выложенный декоративными камнями. Да, до совершенства далеко, но понять что это здорово, уже можно.

– Мадам, – щурит весёлый глаз Бандит, – я весьма польщён вашей высокой оценкой моего гениальнейшего труда!

На Серёге можно выспаться, если он поймал тот самый «дзен». Он само спокойствие и удавий пофигизм. Ему побоку прыжки Гепардовны и попытки укусить. Но есть и ещё кое-что. Я вдруг это вижу весьма явно после ночи любви: она ему нравится.

Я словно другими глазами смотрю на Евангелину и на Серёгу. Она – вся такая из себя модель. Он – потомок хиппи и рокеров. Сложно найти более неподходящих друг другу образов. Но… почему-то в голове тюкается мысль: а вдруг?.. Столкнуть их, как два поезда. И вместо крушения может получиться отличная сцепка вагонов.

Впрочем, зная Бандита, он сам устроит любое землетрясение и вполне способен добиться своего, если желание в нём достаточно яркое.

– Терпение, Ева Бертовна, – вклиниваюсь я в их перепалку. – Скоро, я надеюсь, вы оцените наш профессионализм и умение удивлять.

Она застывает, как гладильная доска: слишком прямая и слишком деревянная. Кажется, я слышу, как крошатся её белоснежные зубы. Гепардовна разворачивается на сто восемьдесят градусов и гордо уходит. Бандит восхищённо оглаживает взглядом её выдающийся зад.

– Ух-х-х… – выдыхает он сквозь стиснутые губы.

– Справишься? – спрашиваю нейтрально, но Серёга всегда понимает меня правильно.

– Думаю, за недельку успею.

Если что, это он и о работе, и о предмете своего вожделения. Я б с удовольствием понаблюдала, будь у меня времени побольше. Но у меня дома – свой личный дурдом и кинотеатр, поэтому, видимо, в истории «Бандит – Гепардовна» придётся только эпилог пролистнуть.

Крокодил позвонил в самый ответственный момент: я стояла попой кверху и сажала растения в уже законченном «завитке». Перчатками я так и не научилась пользоваться, поэтому долго вытирала руки, доставала телефон, нажимала на кнопку. Кактус успел позвонить за это время трижды. Звучало это так, будто в доме пожар и наводнение одновременно. Да, терпение – не конёк моего драгоценного мужа.

– Лиль, у тебя всё в порядке? – он волнуется. По телу разливается непростительный жар. Я даже глаза прикрыла от счастья.

– Всё хорошо, Ген, я работаю. Прости, не сразу смогла ответить.

– Жена генерального директора должна уметь делегировать свои обязанности другим людям, – пытается он меня учить очень умным и деловым голосом. Я уже подбираю слова, чтобы ответить ему едко и метко, когда он вдруг ломается. Резко. – Я скучаю по тебе, Лиль. Невыносимо. Возвращайся домой, а? Спаси от Джины. Иначе они меня сожрут с потрохами. Вместе не так страшно. И Котю забери. Пусть укрощает дракона, пока у меня нервы на место встанут.

В голосе его – тоска. Не знаю, наигранная или настоящая, но я снова прикрываю глаза. Колени у меня слабеют. Тело – кисель киселём. Я тряпка. Безвольная курица. Амёба. Он пальцем поманил – и я готова мчаться, как собачка.

Никакие самоуничижительные слова не помогали. Ничто не будило во мне гордость. Я хотела быть его девочкой. Просто Лилей, влюблённой по уши. Я проигрывала. Ему. Себе. И хотела катиться по этой горке и дальше. Вниз, в тартарары. Прощай, здравый смысл!

– Ладно, – сдаюсь, для вида немного поторговавшись, – сейчас мы тут немного закончим – полчасика максимум, и я вернусь.

– Я пришлю водителя с машиной, – командует мой властный Кактус суровым голосом.

– Договорились, – не стала ломаться я и услышала, как он облегчённо вздохнул. Боялся. Правильно. Меня и надо бояться. Я такая. Непредсказуемая в некоторых местах. А в некоторых… лучше об этом не думать.

Ровно через полчаса водитель ждал меня у офиса. Естественно, провожали меня с неизменным интересом. О чём шушукались, не знаю, но радовало одно: Гепардовне было не до меня. Они с Серёгой опять сцепились, в этот раз покруче.

Всю дорогу до садика я гадала: вырвет она Бандиту клок волос или всё же смирит кровожадный порыв. Но в глазах Гепардовны пылали инквизиторские огни, так что я ставила на временную алопецию и представляла Бандита с креативной лысиной.

– Мам, – пыхтел недовольно сын, – а давай договоимся, что ты меня будешь забигать вовгемя? Я самое интегесное пгопускаю!

И я вдруг с грустью подумала: Котька вырос. Всё меньше нуждается во мне. Требует самостоятельности, хочет быть в каком-то садике, а не со мной.

– Честно-пречестно, – поклялась я, – с завтрашнего дня – ни-ни, строго по часам. А сегодня Гене плохо, просил домой нас пораньше вернуться. Там Джина его немного достаёт.

Котя насупился, попыхтел, старательно оттопыривая губы. Прошёлся пятернёй по волосам. И сердце моё зашлось: слишком характерный жест. Так Крокодил нередко делает. Как, оказывается, много в ребёнке от отца, на которого он вообще не похож…

– Честно-пгечестно? – переспросил Котя. Я кивнула. – Тогда давай очень пгечестно. Гена – мой папа, да?

У меня даже голова закружилась. Как-то я не ожидала подобных вопросов. А Котька не унимался.

– Я ведь всё понял, мам. Баба Джина сказала, что вы женаты. А вы вгуны, мам. И я Геннадиевич вообще-то. Он мне папка, да? Настоящий?

Я посмотрела Котьке в глаза и соврать не смогла.

– Настоящий, сынок, – погладила я своё драгоценное чадо по взлохмаченным волосам. – Только не говори ему пока, ладно?

42. Почти фиаско

Геннадий

Она меня придавила. Джина. Своим неуместным сарказмом, властными замашками, командирским тоном. Я уже почти набрался духу вежливо выпроводить её из собственного дома, но внезапно во мне проснулся неизвестный науке зверь – совесть.

Джина умирает. Одинокая. А я мог бы немножко её потерпеть. Всё же родная кровь. Бабушка как-никак.

Эти мысли бередили душу, и душа не выдержала – сдалась.

Возможно, у меня опять поднялась температура, а может, внутри что-то сломалось окончательно. Я остро захотел, чтобы Лиля была рядом. Я женат или где? У меня законная жена, пусть бегает вокруг меня, а я буду лежать в кровати и «умирать». Имею право.

И, вдохновлённый этой мыслью, я Лильку выдернул с работы. Кто вообще сказал, что моя жена должна работать? Полная чушь. И надо бы как-то это осторожно донести до мадам Севериной.

Меня скручивало в спирали и раскручивало в какие-то непонятные галактические туманности. Я мечтал. Грезил. Улыбался, как дурак. И вообще был как пьяный.

И от этого я отпихивался руками и ногами много лет назад? Идиот! Лилька ж как бальзам на старые раны. Как глоток воды в знойной пустыне. И ребёнок вообще не помеха… отличный пацан, я бы ещё от парочки не отказался. Своих. Сделаю Лильку беременной – вопрос с работой сам по себе отпадёт.

– Мы дома! – от её голоса в груди ёкнуло, сердце зашлось и температура, кажется, подскочила ещё больше. Я мигом разделся до трусов, нырнул в кровать, изобразил скорбь на лице и прикрыл глаза. Пусть почувствует, что мне плохо.

– Ну, наконец-то! – слышу я Джинин голос. – Моё солнышко явилось. Расскажешь бабушке, как у тебя день прошёл?

Я слышу, как Котя смеётся и вредничает:

– Вообще-то обедать пога! Я голодный между пгочим!

– Тогда нужно мыть руки – и на кухню, – воркует старая ведьма. – Лили, ты посмотри, как там Геннадий, а то давно его не видно. И нам бы поговорить.

Я делаю стойку на её слова. Ну да. Будет учить, как играть на балалайке. Надо бы как-то этот воспитательный момент заставить её пропустить.

Лильку я узнаю по запаху. От неё всегда вкусно пахнет. Духами, немного мылом и ещё чем-то. Не спутать ни с кем.

– Ген, ты спишь, что ли? – спрашивает почти шёпотом. Прохладная ладонь касается пылающего лба.

– Нет, – бурчу я, – помираю.

– Рано тебе ещё помирать-то, – трогает пальцем она мои брови. Вначале одну, а потом другую, – но бровки домиком я оценила. Жалость вызывают. И – ай-ай-ай – у тебя опять температура. Ты лекарства принимаешь, горе моё?

Моё. Она сказала моё!

– Иди сюда, – открываю я глаза, беру в ладони её лицо и тяну к себе. Целую жадно, оглаживая большими пальцами виски.

– Крокодил, ты с ума сошёл. Белый день на дворе. Сюда может забежать Котя, а у тебя одеяло приподнимается.

Она права. Надо успокоиться. Но вместо этого я снова её целую, глажу по плечам и ниже, как сумасшедший, будто у меня секса лет сто не было. А, собственно, так и есть. Лилька мне задолжала за столько лет. А то, что было вчера, не считается. Я даже и не помню ничего.

– Укол, успокоиться, обедать, – выкрутилась моя собственная жена из объятий, и я с тоской подумал: до ночи далеко, но придётся терпеть.

– Тебя бабушка чему учила? Она мудрая. У неё самый лучший рецепт от всех болезней, – попытался я всё же настоять на своём. – И у нас дверь закрывается, между прочим, – добавил с надеждой.

Лиля посмотрела на меня так, что я со вздохом упал на живот и спустил трусы.

– Делай уже свой укол, добрая моя жена. Буду тебя слушать. Иначе оставишь без сладкого. Правильно?

– Хороший мальчик, – погладила она меня по голове.

Толпы мурашек кинулись врассыпную по всему телу, и мне стоило большого труда не застонать. Я – сплошная эрогенная зона. У меня медовый месяц, можно сказать. И вечно какие-то ограничения, родственники, катаклизмы. Правда, ребёнок – это святое. И Котька действительно мог в нашу спальню заскочить. Придётся терпеть. Но Лиля рядом – уже хорошо.

За обеденным столом сошлись все. Я даже начал привыкать к совместным посиделкам. Всё бы ничего, но Джина…

– Нас сегодня из санстанции посетили, – проскрипела она, откушав супа. Лилька захлопала глазами. – Спрашивали, не сдох ли наш кот.

«Наш» – обнадёживало. Всё остальное – не очень.

– Какой жестокий и невежливый врач, – обиделась за мистера Жира Лилька. – И вопросы у него ужасные.

– Не у него, а у неё. Потому что достаточно милая девушка приходила. Геннадий на её ямочки на щеках пялился.

Вот ведьма, а!

– Пялился? – огорчилась Лилька.

– Чисто из любви к искусству, – попытался разрядить обстановку я. Получилось так себе.

– Очень милая девушка. Кровь с молоком. У таких отличные дети рождаются, – задумчиво промокнула салфеткой рот Джина и немигающе уставилась на Джона-Ваню. Вот что она имела в виду, когда говорила о других неженатых мужчинах.

Я почувствовал некое злорадство. И даже радость. По крайней мере, понадеялся, что её внимание переключится на устройство личной жизни личного то ли помощника, то ли телохранителя, и она хотя бы на время оставит нас с Лилей в покое. Я был бы рад и Лолите подыскать жениха. Лишь бы бабуле было чем заняться на закате своих дней. Или месяцев. Сколько ей там отпущено?..

– Так значит пялился? – оказывается, Лиля не забыла эту дурацкую фразу. Вот чего бабуля добивалась? Поссорить нас?

– Она меня ошарашила, – пошёл я в атаку. А то глядишь, совсем бревном сделают и начнут пилить изо дня в день. – Но будь ты дома, могла бы пресечь всяческие безобразия. Встретила бы милую девушку сама, поговорила бы, а я бы в постельке повалялся, без стрессов и лишних волнений. К тому же, не забывай, чей кот меня покусал.

– Что значит чей?! – громыхнула Джина, и я готов был от злости себе по щекам надавать. А ещё уши прижать не хуже мистера Рыжа. Вот кто, кто меня вообще за язык тянул? Так и знал, что на какой-нибудь ерунде мы проколемся!

43. Парк развлечений

Лилия

Крокодил от страха даже поглупел. Смотрел на Джину стеклянным взглядом и ничего дельного выдавить из себя не мог. Полное зависание системы. Нужна была срочная перезагрузка.

– Это я кота в дом принесла, – разрядила я обстановку. – Поэтому кот – мой. И все котовьи пакости – повод меня обвинить во всех грехах.

Джина переводит подозрительный взгляд с Генки на меня. Я чувствую себя соучастницей преступления, но мне смешно, поэтому я позволяю себе рассмеяться. Мне подхихикивает Костя.

– Бабушка, папа так всегда говоит, – поддакивает мой гениальный ребёнок, и мы снова стучим ложками, потому что обед.

– Костя, сынок, помнишь, я парк развлечений обещал? – в полнейшей тишине спрашивает Крокодил. Котя замирает от счастья. – Доедай – и поедем. Ты, я и мама.

Собственно, он прав: лучше вырваться из дома и побыть подальше от Джины. Слишком уж она въедливая. Сбежать хочется неимоверно.

– Уга-а-а! – кричит наш сын, забывая о десерте. – Мам, пегеодеваться?

– Да, сынок, – соглашаюсь я, и мы тоже поднимаемся вслед за умчавшимся в свою комнату Костей.

– Не скучай без нас, – целует Джину в морщинистую щёку весьма довольный Крокодил.

– Свежий воздух – это полезно! – кивает бабуля, и мы тоже удаляемся в свою спальню.

– Красное платье, – командует Генка. – Я обещал Косте, что ты его наденешь. И туфли, и сумочку.

– Ладно, ладно, – ворчу я и без стеснения стягиваю с себя одежду. Крокодил замирает. Сглатывает. Оглаживает меня взглядом. Да-да, ему полезно, но пока что – диета. Пусть аппетит нагуляет. Я ещё не перестала быть вредной, хоть и люблю его без памяти. – Может, ты дома останешься? Температура всё же.

– Не дождёшься, – сопит он обиженно и тоже начинает переодеваться. – Я не для того ребёнку развлечения обещал, чтобы вас одних туда отправлять. Хоть спокойно вместе побудем. А заодно заглянем, как там дела в Джининых апартаментах движутся. Кажется, кому-то пора в собственные пенаты. Никакой личной жизни. Везде её длинный нос.

У Джины вполне себе нормальный носик, но возражать сейчас не стоит. Джины и впрямь чересчур много.

– И у тебя поднимется рука просто так от неё избавиться? – спрашиваю почему-то шёпотом.

– Не знаю, – честно признаётся Генка. – Но каждый день как по минному полю. Я сегодня чуть инфаркт с твоим котом не заработал.

– С нашим, – ласково треплю Крокодила по подбородку. – Пока договор в силе, кот – наш!

– Да я и не отказываюсь, – ловит он губами мои пальцы, и я позволяю ему это. Не сразу отнимаю руку. Мне хорошо. И от блеска в его глазах, и от нежностей украдкой. И от того, как он пытается без конца ко мне прикоснуться. В груди – пожар, в голове – туман. И бороться с этим бесполезно.

Он не спорит про договор, и мне становится немножко печально. Я понимаю: когда-то всему будет конец, но стараюсь не думать об этом, не омрачать то прекрасное, что у меня осталось.

Я подвожу глаза и крашу губы платью в тон.

– Лиль, какая ты у меня красивая, – тяжело дышит в затылок мой бедный Кактус. Я чувствую, как его губы прикасаются к кудряшкам. Хочется растечься киселём и остаться дома. В его объятиях.

– Мам, пап! – врывается Костик. – Вот так сойдёт? – демонстрирует он нам джинсовый комбинезон и ярко-оранжевую футболку. У него не было таких вещей. Опять происки Крокодила. Но возражать я не смею, глядя, как сияют у Костика глаза.

– Очень красиво, но ветровку наденем. И кепку.

– Само собой! – заявляет мой деловой парень. – Я кгосовки ещё надену!

Парк развлечений встретил нас буйством красок, шумом и каким-то неумолимым запахом счастья. Тут, наверное, специально вырабатывали и рассеивали в воздухе эндорфины. От этого пьянеешь не хуже вина.

Ребёнок был счастлив по уши. Батуты, качели, карусели. А ещё Крокодил для него какого-то страшного медведя в тире подстрелил. Но Костика таким не напугать.

– Научишь, пап? – после нашего откровенного разговора он перестал его звать Геной. Я заметила. Крокодил – нет. Он воспринимал «пап», как так и надо. Не вздрагивал. Так быстро привык?

– Научу, но не сегодня, – покосился он на меня. – А то мама скучает. Мы как-нибудь выберемся на чисто мужскую вылазку, идёт?

– Без пгоблем! – ударил его по раскрытой ладони сын и отправился в путешествие по какому-то надутому лабиринту с препятствиями.

– Мороженое хочешь? – спросил Крокодил, и мне вдруг безумно захотелось. И мороженого, и сладкую вату. И почему-то стыдно просить, хватило сил лишь кивнуть.

– Я быстро, – убрал кудряшку с моего лица мой Генеральный Директор и отправился за лакомствами.

А пока его не было, я смотрела, как увлечённо преодолевает препятствия мой сын, ловила лицом солнечные лучи и хотела плакать. От какой-то щемящей тоски в груди, от того самого счастья, что щедро входило в лёгкие и не хотело уходить.

Я немножко побуду слабой. Иногда можно. Представлю, что мы и правда семья. Я, Костик и Крокодил. Я позволю себе мечтать о прекрасном. Забуду о Джине и договоре. Это не самообман, нет. Всего лишь уступка. Маленькая вольность, фантазия. Я ведь прекрасно чувствую края и знаю черту, за которую заходить нельзя.

– Я не мог определиться, – говорит внезапно вернувшийся Крокодил, – поэтому купил всё.

В руках у него пакет и палочки со сладкой ватой. А выглядит он как очень добрый Дед Мороз.

– Ты с ума сошёл, – ахаю я, засовывая нос в пакет. – Это ж обожраться и ангина. А тебе вообще сейчас вряд ли холодное можно.

У Кактуса на лице блаженство. Кажется, кто-то млеет от моего ворчания. Вот как на него сердиться, скажите пожалуйста?

И я бы ещё побурчала для проформы, но от сладостей меня отвлекают весьма примечательные две фигуры. Я аж выпала из реальности, пытаясь челюсть с асфальта отскрести.

Пока я в себя приходила, у Генки скулы обострились, желваки заиграли.

– Скажи, что мне это не снится, – тронула я Генку за руку. Голос противно дрожал.

– Если снится, то это совместное помешательство, – зло цедит Крокодил. – Он что, нас достать решил?

Но вряд ли «он» нас преследовал. Потому что Святославик Алдошин вился вокруг моей подруги, моей дорогой Юльки. А та счастливо смеялась, трясла локонами, поводила плечами, постукивала каблучками. На ней – лучшее платье. И вообще она – при параде. И по лицу вижу – поплыла. Не мудрено. Святославик тот ещё альфонс и сердцеед.

– Он совратил мою подругу, – мрачно ответила я Генке. – Месть и преисподняя! Ибо это гораздо хуже, чем если бы он доставал нас!

– Тётя Юля! – вынырнул из дебрей надутого лабиринта Костик. – А ты тут как? Тоже пгишла погулять?

О, да. Ради такого потрясённого и растерянного лица стоило сегодня вырваться «на природу». Точнее, ради двух лиц. Святославик тоже как-то вмиг облинял, уставившись на моего сына. Как там Генка говорил? Дедушка? Исторический момент, когда встретились два поколения, настал!

44. Вправление мозгов

Геннадий

Разъярённая Лилька – это зрелище не для слабых духом. Но я ею откровенно и любовался, и восхищался. Вот такая она – грудью кинется защищать хоть сына, хоть подругу… Любого, кто ей по-настоящему дорог.

Ко всем моим эмоциям примешивалась грусть: вряд ли я вхожу в список тех, ради кого она кинется в атаку. Не заслужил. Да это и понятно.

Она не наехала на Святославика, нет. Кинулась на подругу, вцепилась в неё и оттянула в сторону, чтобы мозги вправить. Но пока Лилька шипела, а подруга жалко оттявкивалась, дедушка Слава, вытаращив глаза, пялился на Костика.

– А ты кто? – спросил ребёнок.

– А это дедушка Слава, сынок, – не без злорадства пояснил я, не давая Алдошину рот открыть. Да ему и не до того было – онемел.

Костик посмотрел на меня с укором.

– Скажешь тоже. Дедушки такие не бывают.

– Не бывают, – согласился я. – А у тебя есть.

– Костик, – ожил наконец-то Славик и руки к ребёнку протянул. Я даже возразить не успел, как он уже прижимал к себе пацана. Да так, словно он, Славик, ему отец, отчего у меня начисто башню снесло одним ударом.

– Руки от моего сына убери! – рыкнул в ярости. Алдошин дрогнул, а я Котю от греха подальше за себя спрятал.

– Пап, ты ж сказал дедушка? – Костик явно ничего не понимал в этом бразильском сериале, полном и страстей, и диких обезьян.

– Перестань пугать и путать ребёнка, – как-то устало сказал Славик и с тоской посмотрел в ту сторону, где моя жена, тряся кудряшками, воспитывала подругу. – Не такой уж я гад.

Он проковылял пару метров и тяжело приземлился на лавочку. Рухнул, можно сказать. Опёрся локтями о колени и зарылся в волосы. Просто жест отчаяния, и будь я помягче, уже б пожалел его.

На всякий случай, я сделал несколько шагов, чтобы находиться поближе. Врага лучше держать на «мушке». Костя от меня не отставал. Я сжимал его ладошку в руке.

– В чём я виноват, скажи? – поднял Славик на меня глаза. – В том, что любил её мать? – кивнул в сторону Лильки. – Да, не совсем бескорыстно – каялся уже, сколько можно? У каждого свой срок, когда мозги на место становятся. У кого раньше, у кого позже.

– А Юлька тебе зачем? – перебил я его стенания. – Закрепиться на новых территориях? Так у неё ничего нет. Квартира и та съёмная.

– Влюбился, – улыбнулся этот блаженный такой счастливо-светлой улыбкой, что у меня кол в горле застрял на миг.

– Вот так сразу? – всё же спросил с запинкой.

– А что, надо годами вокруг да около ходить? – возразил Славик. – Ты себя вспомни. Ты ж только Лилю на фото увидел и сразу залип.

– Это совершенно другое! – вскипел я.

– Да? – Славик уже пришёл в себя и рассеивал уверенный холод. – И что другое? Ты ж по уши в неё влюбился. Только ума у тебя тогда понять не хватило. Как и у меня в своё время. Не созрел к пониманию. Ты ж никуда её отпускать не собирался. И брак никакой не фиктивный был. Мне-то хоть не лги, если себе до сих пор лжёшь.

Я себе не лгал. Зачем? Давно всё для себя понял. Но Славина мудрость просто в душу вошла иглой да застряла. Я Лильку любил?.. Тогда?..

И как-то всё уложилось. Кирпич к кирпичу – прочная стена внутри, без единого изъяна. Я притихшего Костю покрепче к себе прижал.

– Вот что, горе-философ, – принял я решение. – Ты давай, собирай свои манатки и домой вали. Пусть немного остынет. А мы с Лилей приедем на историческую родину на днях.

– Обещаешь? – встрепенулся Славик.

– Слово Севера, – отвечаю твёрдо, потому что захотелось вдруг дать этому горе-альфонсу шанс. И не только исправиться, но и на счастливое будущее, которое у него обязательно появится, если он всё не испортит, как я когда-то.

– А если у меня ничего не остынет? – всё же торгуется этот Святой Славик.

– Не остынет – женишься и будешь счастлив, – хлопаю его по плечу и слышу, как шумно выдыхает воздух Костик.

– Ты правда мой дед? – спрашивает он. Такой настойчивый, упёртый даже. И в кого он, интересно?

– Правда, – от неожиданности я чуть не закашлялся, а Славик снова протянул руки и взял ребёнка на руки. – Но можешь звать меня просто Слава, я не обижусь.

Вот как, оказывается. Есть вещи посильнее страха старения. Я вдруг прикинул, смог бы, как Алдошин, признать в себе деда в тридцать с хвостиком лет. Чёрт, я-то даже отца в себе признать до конца не могу. Это, получается, Славик действительно мудрее меня? Зрелый стал, поумнел? А я не дорос, выходит?..

Лилия

У меня состояние, как говорит Юлька, – кудри штопором. Моя подруга и отчим? Разрыв шаблона, мысли вдребезги.

– Ты с ума сошла? – зашипела я Юльке в лицо, как только уволокла её в сторону от Славика. Там Крокодил, он справится, а кое-кому не мешает мозги вправить.

– А что такого? – забубнила, жалко оправдываясь, Юлька. Обычно она не терялась и шла в атаку. Из нас двоих нападала чаще Юлька, а я оборонялась. Подруга старше и мудрее, а я зелёная и неопытная. И вот – приехали.

– Это ж Святославик! – махнула я рукой перед самым носом Юльки, понимая, что для неё мои слова – пустой звук. – Он же без мыла во все отверстия влезет, очарует, околдует, а потом будешь собирать горькие слёзы, как хрусталь из рассыпанного ожерелья.

– Дура ты, Лиль, – вздохнула с тоской Юлька. – Ну что ты понимаешь в мужиках? Твой-то, небось, у тебя первый и последний. Опыта у тебя – ноль. А я замужем была, между прочим, да и так… не монашка. Ты ж жизни не знала, пороха не нюхала. Втюрилась сразу и бесповоротно в своего Северина и на пять лет из жизни выпала, награждённая ребёнком. Тебе не до мужчин было.

– Но кто такой Святой Славик – я в курсе. Если ты забыла, он мой отчим и несколько лет был женат на моей матери. Мы с ним под одной крышей жили. Я его как облупленного знаю. Поматросит и бросит. Взять же с тебя нечего.

Горечь прорвалась невольно: я мать вспомнила. О, да. Тогда у Славика интерес был с подпиткой, с приправой из денежного дождя.

– И что, мать твоя несчастлива была с ним?

Вопрос на миллион. И я совру, если скажу «да».

– Он хороший, Лиль, – обречённо вздохнула подруга. И то, что она не стала с пеной у рта его защищать, а вот так, тихо журчала, заставило меня к ней прислушаться. – От него свет идёт, понимаешь? Он умеет делать женщину счастливой. Настроение чутко ловит. Где надо – пошутит, где необходимо – помолчит и по голове погладит. В нём столько тепла… как электростанция, понимаешь? Вырабатывает и вырабатывает энергию. Батарейка. Подпитка. Приложишься – и излечиваешься.

– Ты сейчас мне голову заморочишь, и я точно в его святость поверю, – буркнула я. – Вот в этом их и сила альфонская: умеют женщин очаровывать.

– Просто перестань к нему относиться предвзято, – вздохнула Юлька. – Перестань смотреть на него глазами девочки-подростка. Ты выросла. Он повзрослел. Вон, бизнес сумел вернуть. А это непросто, между прочим. Зарой уже топор войны. Выпиши ему индульгенцию. Прости, дурака. Ему это нужно, Лиль.

И я вдруг подумала: может, она права?.. Обернулась – а Святой Славик Костю на коленях держит. Лбом к ребёнку прижался. И что-то горячее лопнуло у меня в груди. Растеклось лавой, слезу вышибло. Может, я дура, но вдруг отчаянно захотелось ему поверить. А ещё захотелось, чтобы всё, что он рассказал, оказалось правдой. Ну, а вдруг?..

45. Беда не приходит одна

Геннадий

– Мам, а Слава – мой дед, – поделился сокровенным Костик, как только девушки решили свои проблемы и подошли к нам.

Зуб даю: у Лильки даже глаз дёрнулся от удивления. Она на Славика смотрела, открыв рот. И это меня бесило. Меня вообще выводит из себя, когда она на других мужиков пялится. А Славик ещё и хорош собой. К тому же, до конца мотивы его появления здесь не ясны. Мало ли какой камень за пазухой держит этот мил человек.

– Дедушка Слава принял решение срочно вернуться домой, – произношу с нажимом и многозначительно смотрю на Алдошина. Тот кидает полный тоски взгляд на Юльку и обречённо кивает головой.

– Да, есть некие обстоятельства… Юль, ты прости. Сегодня уезжаю.

– И даже не поужинаешь? – у Лилькиной подруги – нервы-канаты. Стойкая девушка.

– Возможно, нет, – вздыхает Славик, – но вещи собрать нужно.

– Ну, тогда у нас есть пара-тройка часов, – она забирает у него Костю, коварно щекочет мальчишку по рёбрам. Котя визжит, смеётся и извивается. И я вдруг со страхом думаю: уронит, дура. Кидаюсь, подхватывая ребёнка. Ловлю полный удивления Юлькин взгляд.

– Ты чего? – прижимает она к себе Костю. – Он же у меня на руках вырос.

– Мало ли, – бурчу я, забирая ребёнка из её рук, – тут не кровать, между прочим, а жёсткий асфальт. А Костик уже не младенец, так что давай без возмущений. Вон, забирай своё взрослое чадо и пакуй ему чемоданы. Славику это нужнее. Пожалеть там, слезу утереть, напутственное слово сказать, платком вслед помахать.

– Злой ты какой-то, Северин, – качает головой Юлька. – Не зря от тебя Лиля сбежала. Пойдём, Славик, – манит она рукой Алдошина, и тот с готовностью с лавочки поднимается. Уходит, не оглянувшись. Мы смотрим им вслед.

– На выходных едем домой, – цежу я сквозь зубы. – Посмотрим, что там этот деятель наворотил.

– Мам, а ты правда от папки сбежала? – спрашивает слишком внимательный наш ребёнок. Ни одно слово мимо него не пролетает. Вот же цепкий ум!

– Ну, что-то вроде того, – поднимает Лилька виноватые глаза.

Ребёнок внимательно смотрит то на меня, то на неё. Ничего не говорит, только вздыхает.

Сейчас бы и придавить её. Спросить: а в чём, собственно, дело? Почему она со мной так тогда? Но я не могу. Костя сопит в ухо. Что-то мне при сыне разборки всякие мелочные устраивать не хочется. Мы вообще-то развлекаться пришли, а не ругаться. К тому же, я, кажется, знаю, почему она тогда умчалась, как пугливый заяц. Но услышать вслух подтверждение своих мыслей я бы не отказался.

– У нас мороженое тает, – перевёл разговор на другое, – может, поедим спокойно?

– Ген, – вздыхает Лиля, – там уже квашня, наверное. Мы его дома, в холодильнике подморозим, а потом съедим. А то через пять минут будет не поедание мороженого, а бесплатный фильм «Три поросёнка».

Котя хрюкнул от восторга. Рассмеялся. Господи, как замечательно смеётся наш сын! Настоящее солнце, правда!

– Тогда ещё развлечений или домой?

– Домой, – потребовал ребёнок. – Я уже нагазвлекался, а могоженое хочу.

– Я тебе новое куплю, – пообещал, но воспитанный Лилькой сын покосился на пакет и покачал головой.

– Не нужно. Зачем добгу пгопадать? Мы и это съедим после холодильника.

И снова сжалась душа или сердце, или что там оно болит-то?.. Я все эти годы мог бы лелеять свою Лильку, пылинки с неё сдувать, а вместо этого она сражалась в одиночку, сына растила…

– Ладно, дома так дома. Джину угостим, Джона и Лолиту. Там на всех хватит. А не хватит – закажем. Вы меня подождите немного, ладно?

Я усадил их на лавочку, пакет рядом пристроил. А сам помчался на соседнюю аллею. Там цветы продавали.

– Вот! – протянул я Лиле букет тюльпанов. Розовые рюмочки – одна в одну. И листья сочно-зелёные. И то, как она захлопала ресницами и носик в бутоны опустила, заставило сердце моё биться от восторга.

– Спасибо, – подняла Лиля глаза, и столько в них эмоций, благодарности, что я поклялся мысленно: буду ей часто цветы дарить. И вообще. Пора к активным действиям. Моя жена. Я муж. А у неё три платья всего. И Костя у нас как нищий принц. Скоро Джина копнёт носом глубже – и разрушит весь мой план по завоеванию собственной жены.

– Поехали домой? – спрашиваю севшим от волнения голосом. А сам глаз от неё оторвать не могу. Красивая. Моя. В красном удивительном платье, что очень идёт ей. У Кости талант выбирать. Молодец.

– Поехали, поехали! – прыгает ребёнок. – А то ужин ского. Я пгоголодался! А ещё могоженое!

– Мы же недавно обедали! – включает строгую мамочку Лиля.

– Так это когда было? – невинно моргает Костя. – Я гастущий огганизм, мне нужно хорошо питаться!

Я рассмеялся. Получил локтём в бок. Ойкнул. Украдкой прижал к себе Лильку и поцеловал её в затылок. Почувствовал, как она замерла. Я получал неимоверное удовольствие от того, что находился рядом с ней и Костей. Кажется, это самое лучшее, что случилось со мной за последние пять лет. Никакие победы на выставках с этим сравниться не могут. И рядом не стояли. Да простит меня бог Мебели и прочих домашних аксессуаров!

Всю дорогу до дома я их веселил. Такой себе милый клоун Гена. Что-то рассказывал, упивался Костиным смехом, мягким светом Лилькиных глаз. У меня вообще настроение все планки пробило и устремилось ввысь.

Я генерировал план. На ходу передвигал «фишки» в собственной голове. Чувствовал себя всемогущим. Всё по плечу, нет такой проблемы, с которой бы я не справился.

Домой мы ввалились хохочущие и счастливые. Джина выехала на своей коляске в коридор и молча мерила нас подозрительным взглядом. Впрочем, она неизменно выглядела плохо и, кажется, я готов был тоже ей пару рецептов отсыпать. Что-то типа того, что смех продляет жизнь, а улыбка украшает даже статуи, но поостерёгся. Я ещё не забыл о деревянных инструментах и угрозе поговорить с моей женой. Меньше всего мне сейчас хотелось, чтобы она вмешивалась в наши и без того запутанные отношения.

Слишком поздно я вспомнил, что хотел навестить её доблестные пенаты и поинтересоваться, как долго будет идти ремонт и не надо ли чем помочь. У меня есть очень весомый аргумент, когда все сантехнические работы проводятся очень быстро и достаточно качественно.

Но так и быть, я сегодня добрый, вполне могу подождать и до завтра.

К сожалению, мои грандиозные планы и стратегии не то чтобы рухнули, но основательно пошатнулись. Для этого не нужно землетрясений и техногенных катастроф. Достаточно одного телефонного звонка.

Мы ужинали, когда телефон ожил. Настырно. Тревожно. Нет, это не предчувствие. Просто на мамин звонок у меня стояла особая мелодия.

Созванивались мы несколько раз в год. Я звонил ей, поздравляя с днём рождения, а она слала смс на все праздники и читала стихи собственного сочинения, когда я отсчитывал очередной прожитый год.

Сегодня никакого праздника не было, а поэтому я напрягся.

– Гена, сынок, выручай, – сказала мама слабым голосом. – Я попала в больницу, а Диме всего пятнадцать.

Мать всхлипнула. Я оторопел, лихорадочно вспоминая, кто у нас Дима.

– Ты же не откажешь мне, правда? Вы всё же братья.

Она говорила что-то ещё, но я плохо её понимал. Дима. Точно. Брат по матери. Я никогда его не видел, но знал, что он существует.

– Будь с ним помягче, ладно? – всхлипнула ещё раз мать и отключилась, а я ещё долго сидел за столом, постукивая телефоном по столешнице.

На меня все смотрели с интересом, но я пока и слова из себя выдавить не мог. Мне только братьев сейчас не хватало для полного счастья, но, кажется, мать не оставила мне выбора.

46. Новый член семейства

Лилия

– Что-то случилось?

У Джины хищное выражение лица. Она как гончая, что взяла след и крадётся за дичью. Крокодил постукивает телефоном по столу. Выпал из пространства. Ему не до нас. Его очередной диван медаль не взял? Печально, но я его утешу.

От собственных мыслей кидает в жар, по телу бегут мурашки, а мозг незамысловато рисует несколько способов утешения. Надеюсь, я всё же ценнее выставочной рухляди и смогу перетянуть внимание на себя.

Пока я представляла ракурсы и позы, Крокодил ожил.

– Мама в больницу попала. Попросила за братом присмотреть.

– Мама?! За братом?! – скривилась с отвращением Джина. Будто ей гадюку под нос подсунули и заставили отведать. – В этом доме? Ты с ума сошёл, Геннадий! Скажи, пусть не смеет!

Генка бабулю долгим взглядом окинул. Внимательным и пристальным.

– Это ещё почему, Джина? Во-первых, нравится тебе или не нравится, она всё же моя мать, какая бы ни была. И уж если на то пошло, нормальная у меня мать. Где тебя носило, когда она меня в одиночку поднимала? И заметь, я не какой-то хулиган из подворотни. Школу закончил, в кружки ходил, спортом занимался, в институт поступил. Ну, а то, что она замуж решила ещё раз сходить и ребёнка родить, это тоже нормально. Во-вторых, Дима – мой брат по матери. Мой. И квартира тоже моя, поэтому я могу принимать гостей и даже выпроваживать. Поэтому, если что-то не устраивает – на выход. В родные пенаты. Думаю, там трубы уже давно починили.

Они напоминали дуэлянтов. Два цепких взгляда, напряжённые, как у гусей, шеи. Того гляди, щипаться кинутся. У Джины ещё и пальцы добела сцеплены.

– Трубы ещё не починили. Не дождёшься, – выплюнула она рвано. – И впрямь. Мальчишка? Мальчишками меня не напугать!

Она выпрямила спину, кивнула царственно Джону-Ивану. Это означало – ужин окончен. Сейчас мадам миллионерша со своей свитой гордо удалится.

Мы провожали их взглядом. Я, Костя и Кактус. Воистину, колючее создание: сидит, иголки в разные стороны, злится. Я осторожно положила ладонь ему на руку и погладила. Генка вздохнул. Взгляд у него потеплел.

– И что тепей будет? – подал голос сын.

– У тебя дядя появился, – у Генки одновременно и кадык, и щека дёрнулись.

– Дя-а-адя? – пропел Котя. – Ну ничего себе!

У сына глаза круглые. Столько событий – и всё на нашу голову.

– Папа, баба, деда, дядя, – загибает Костик пальцы. Хорошо хоть пока хватает, что загибать…

– Ещё пара-тройка родственников, и придётся разуваться, – бормочу я под нос, но у сына хороший слух.

– Скажешь тоже, мамочка. У меня дгугая гука есть! – трясёт он раскрытой пятернёй, и мы с Крокодилом начинаем ржать.

Смех наш прерывает звонок с пункта охраны.

– А вот и родственничек, – вздыхает Генка, распоряжается впустить брата и идёт открывать дверь.

Мы с Костей идём по пятам. Любопытно же.

– Я его никогда не видел, – оборачивается Крокодил. – Поэтому мне сейчас можно любую чупакабру подсунуть.

– Ну ты даёшь, – качаю головой. – Как-то это неправильно.

– Потом объясню, – сжимает он губы и щёлкает замками.

Дмитрий не-Северин выглядит… как подросток. Худющий, нескладный, с палтами до плеч. У него очки как у Гарри Поттера и прыщи. Из вещей – спортивная сумка и, я так думаю, ноутбук в пакете. Он совершенно не похож на Генку. Разве что волосы у обоих – тёмные.

– П-привет, – смотрит он на нас. Не сказать, что нагло или спокойно. Оценивающе, наверное. И кадык у него торчит, ходуном ходит. Волнуется. – Я Димон.

Они здороваются с Генкой за руку. Жмут друг другу ладони и трясут их слишком долго. Дима на нас смотрит.

– Во дела. Мать там внуков ждёт, а ты уже. Надо ж было сказать, что ты женился?

– Скажу, – и глазом не моргает Крокодил. – Это Лиля, а это Костик.

– Будешь со мной жить? – выдаёт мой сын. – У меня комната большая, кговать ещё одну поставим.

– А буду! – улыбается Дима и поправляет на носу очки.

– Тогда пойдём, я тебе комнату покажу и с бабушкой познакомлю, – тянет Димку за руку моё солнце.

– О, нет! – стонет Крокодил, а я его одёргиваю.

– Не вмешивайся. Часто там где танки не пройдут, шустрая овечка проскочит. Пусть знакомятся, обживаются. Пацаны всегда найдут общий язык, а тебе привыкнуть нужно. Да и Джине тоже, я думаю. Пойдём-ка.

Я тяну его в нашу комнату. Крокодил устало подпирает спиной закрытую изнутри дверь.

– Ты меня ненавидишь, Лиль? – спрашивает он. У губ его – горькая складка. Глаза прикрыты. Руки в карманах. Вся его поза – усталость и какая-то обречённость.

«Я люблю тебя», – рвётся с языка, но я не смею. Не за чем.

– С чего ты взял? – поправляю ему волосы, чтобы просто занять руки. Заодно и лоб щупаю, не горит ли.

– Втравил во всё это. Я не думал, что будет так сложно. Ты с ребёнком и котом. Джина с фортелями. Ещё и брат свалился.

– Да всё нормально, Ген. Ты просто правильно фигуры на шахматной доске расставь. У тебя – Джина и брат. У меня – ребёнок, кот и Святославик. Так что равноценно всё. Почти. Надо лишь партию до конца сыграть. Что ты скис-то?

– Да. Партию, – трёт он ладонями лицо. – Ладно, ты отдохни, а я пойду, Диму устрою, о матери расспрошу. В больнице всё же. Съездить надо. И вообще. Мало ли. Мужа у неё давно нет. Не повезло. Меня сама, Димку сама. Я ей помогаю. Деньгами.

Говорит он отрывисто, сквозь зубы. Выталкивает из себя слова. А мне кажется: ему больно. Он винит себя, жалеет, что не был частью их жизни, не смог в своё время… забыть? Простить? Отпустить обиды? Может быть, он расскажет об этом когда-нибудь. По сути, я ведь ничего о нём не знаю, хоть мы и женаты сто лет в обед.

Я ловлю его за руку, когда он собирается выходить из комнаты.

– Если поедешь к матери, я с тобой.

Я не спрашиваю, хочет ли он. Я ставлю его перед фактом. Но по тому, как расслабляется его лицо, как Крокодил поспешно кивает, он не желает быть сильным и всё делать в одиночку.

В конце концов, я ему жена. И если это всё – фарс для Джины, то жена я – настоящая пока что. Поэтому с чистой совестью могу появиться перед светлым ликом его матери.

47. Споры и примирение

Геннадий

В больницу к матери мы отправились втроём: я, Дима и Лиля. Костю благоразумно решили на первый раз не брать.

– Поражён в самое сердце. Думал, ты опять телефонными разговорами отмажешься! – приложив руку к груди, очень искренне и чисто произнёс братец-кролик. Ни по лицу, ни по позе не понять, что он издевается. Да и голос… ангельский. И тогда я понял, что мы ещё наплачемся. Этот волк в овечьей шкуре не только танки усыпит, но и без трусов войдёт в город и голыми руками заложит мины под основные здания, чтобы потом держать в страхе всю столицу.

– Дим, ты мороженое любишь? – спросила моя жена ни с того ни с сего.

– Люблю, – уставился на неё щенячьим взглядом Димон. – И мороженое, и пирожное, и взбитые сливки, и шоколад с мармеладом.

И снова не понять: правду говорит или врёт. На лице – сама честность. Ещё эти очочки ума придают. Такой собственный Гарри Поттер патлатый. Кстати, волосы ухоженные, и не придерёшься.

– А ещё люблю котлеты, рулеты, борщи, рыбу, пюре и побольше, побольше!

– Ты голодный, да? – огорчилась Лилька.

– Всегда голодный!

И тут я понял: он всем морочит головы. Призвание у него такое. Лицо честное, глаза – кристально честные. Абсолютно обычная внешность: губы узковаты, нос великоват (шнобель, я бы сказал), прыщи эти подростковые, мускулатура не развита от слова «совсем», но харизмы в этом почти юноше столько, что отправь его в лес – очарует деревья, те упадут к его ногам, и никакой бригады лесорубов не нужно.

– Ген, купим по дороге пирожков? Как-то мы не подумали, не покормили мальчика.

– В кафе заедем на обратном пути, а пока потерпит, – показываю я зубы в ослепительной улыбке, больше похожей на оскал. Не хватало ещё, чтобы этот юный деятель перетягивал внимание на себя. Смотрю, он это дело любит. А Лиля – девочка неопытная, ранимая. Всерьёз воспринимает все Димкины закидоны.

Брат горестно вздохнул, не забыл брови к переносице стянуть и глаза страдальческие сделать. Артист высшего пилотажа. Голодающий сиротка. Лилька метнула в меня рассерженный взгляд.

Внутри нехорошо царапнуло. Я себя вспомнил. Тоже рос без отца с одной матерью и ничего лишнего не видел. Правда, цирковым номерам не обучился, но впоследствии неплохо пользовался всяческими «бонусами» от женской половины человечества. Собственно, мне ли брата винить? И вообще. Но манипулировать я собой не позволю. Я не Лиля.

Мать лежала под капельницами, и нас к ней не пустили.

– Слабое сердце, – развёл руками врач. – Она давно на учёте, периодически нужно пролечиваться, но чаще к нам попадают из-за халатного отношения к своему здоровью.

Я не знал. И снова кто-то нехороший внутри зубами клацнул. Я побарабанил пальцами по столу, принимая решение.

– Вот что. До утра она побудет здесь, а вы подготовите документы. Мы переведём её в клинику.

Это не обсуждалось. Пусть её полностью обследуют, и мне будет спокойнее, когда я буду знать, что мать получает нормальный уход, лучшее лечение и всё самое необходимое.

В душе ворочалось страшное волосатое чудовище. Совесть называется. Что-то зачастила эта неведома зверушка ко мне. Просто на ПМЖ переехала и всё.

– А кафе? – встрепенулся в машине юный вредитель.

В больнице он на ощипанного цыплёнка походил. Бледного, жалкого, с длинной шеей в цыпках. Надеюсь, переживал искренне. И вот сейчас, в машине, он снова ожил. Решил выжать по максимуму. Я ловлю Лилькин взгляд. Да, я обещал. Ну, что ж.

Прошу водителя остановиться у первого приличного кафе и веду брата с женой внутрь. Скатерти чистые, официанты приятные. Всё остальное – как повезёт.

– Я могу заказать всё, что хочу? – уточняет Димон.

– Всё, что захочешь ждать, и всё, что способен съесть, – окидываю брата насмешливым взглядом. – А так – не стесняйся.

Что такое стеснение Димон не знал. Тощий, с хорошим аппетитом, он вызывал умиление. У Лильки, конечно же. Я видел, как она на него смотрит. Чисто по-женски, с жалостью и тем самым стремлением опекать, коего я не испытал на себе ни разу.

Вдруг понял: я ревную её к этому милому Гарри Поттеру. Он оттягивал внимание на себя, а я недополучал. Поэтому меня раздражало в брате буквально всё, но я мужественно держался изо всех сил. Хватило меня ненадолго.

Мы ругались с Лилькой шёпотом в нашей комнате за закрытыми дверьми. Из-за брата, конечно же. Как будто нам нечем больше было заняться глухой ночью.

– Он, по сути, ещё ребёнок! – шипела кошкой Лилька. – Мать в больнице, Дима ещё и хорошо держится. Тебе доверили – нужно оправдывать доверие!

– Он – манипулятор! – сипел я в ответ. – И скажи мне, что я сделал не так? В больницу к матери свозил, в кафе накормил, обращаюсь как к лорду голубых кровей, а тебе всё не так!

– Ты себя в зеркале видел? У тебя ж на лице скепсис и не пойми что написано. У тебя вообще сердце есть? Он же твой брат! Ради старой бабушки с деньгами ты готов раскорячиться, а ребёнок тебя бесит и раздражает!

Вот она какого мнения обо мне! Считает, что я ради денег?! Хотя как она ещё может думать?

– Да ты… да я…! – не хватает у меня слов.

– Бездушная, бессердечная сволочь! Крокодил пупырчастый, кровожадный! Кактус злобный небритый!

А вот это уже обидно! Я побрился на ночь, между прочим! Надеялся, что после всех страданий получу нежность и ласку, но, похоже, ничего мне не обломится сегодня. И из-за чего? Точнее, из-за кого? Из-за брата, которого я впервые в глаза увидел. Но Лиле об этом лучше не напоминать, а то это будет лишним поводом меня оттолкнуть. Она и так… в боевой ипостаси. Вон, снова на краю кровати устраивается, подпрыгивая на матрасе.

– Лиль… – подползаю тихонько.

– Не приближайся!

Это как на дурацком плакате: «Не влезай! А то убьёт!»

Но я полезу. Пусть лучше ударит меня током – я готов.

– Лиль… – прикасаюсь губами к белому плечику.

Она не отмахивается, а замирает.

– Северин… – а в голосе ни угрозы, ни раздражения. Жалко как-то звучит, растерянно.

– Да, моя Северина, да. Я согласен: гад, сволочь. Но, может, ты меня всё же простишь, а? Ну, пожалуйста, Лиль. Я исправлюсь, честно. Хочешь, я этому чебуратору в очках что-нибудь куплю? Я не очень хорошо знаю, чем дышат подростки. Но я готов погрузиться, так сказать. Кровать ему самую лучшую из салона. С ортопедическим матрасом.

Лилька вздыхает и поворачивается ко мне. Хочет что-то сказать, но я ей не даю. Сразу же лапы накладываю и губами к губам прижимаюсь. Целую по-сумасшедшему горячо. Ловлю её судорожный вздох, оглаживаю грудь, лезу нахальными руками под коротенькую рубашечку, трогаю трусики пальцами, раздумывая: снять или порвать?

Меня штормит от неё. Я болен ею. Прав Славик: уже много лет как заражён и не вылечен. Вот поэтому температурю. Это не кот меня покусал, а она, моя Лилия Белая-Северина.

Смешно сказать: я боюсь её. Боюсь признаться. Вдруг она меня отвергнет? Соберёт своё движимое и недвижимое имущество и уйдёт? Уж лучше постараюсь привязать к себе всеми способами. И этим – тоже.

Одно дыхание на двоих. Пальцами переплелись. Прижимаемся друг к другу так, что становится горячо.

А потом я забываю обо всём. Есть лишь я и она. Одно наслаждение на двоих. Стон её губами ловлю и чувствую, как она взрывается от удовольствия, цепляясь судорожно пальцами за мои плечи и стараясь не кричать.

А я бы хотел услышать крик её экстаза, но мне достаточно пока того, как она выгибается подо мной и замирает, расслабляясь.

Я в ней. Глубоко-глубоко. И это не физическая близость, а ловушка, когда проваливаешься и хочешь быть добровольным пленником.

– Как же мне хорошо-о-о… – выдыхает Лилька, поудобнее устраиваясь головой на моём плече.

Мне тоже, Лиль. Хорошо с тобой. Есть с чем сравнивать – так получилось. А вот так замечательно ни с кем и не было. Потому что это не просто тело получило удовольствие, а душа поёт и радуется, огорчается и торжествует. У души – сотни оттенков чувств. И все они оживают, расцветают, начинают бурлить, когда моя Лиля рядом.

Когда-нибудь я осмелюсь и скажу об этом вслух. А пока… подожду ещё немного. Приколочу к себе намертво. Приклею. Пришью. Сделаю всё, чтобы не убежала снова.

48. И вновь продолжается бой…

Лилия

Рано утром Крокодил будит меня поцелуями. Это… крышесносно. К этому – молниеносное привыкание. Но я стараюсь не думать о потом. Лучше получить то, что дают здесь и сейчас. Да и самой можно ответить той же монетой. Страсть – игра для двоих. И я тоже не совсем робкая девочка, а очень талантливая и прилежная ученица.

– Сегодня на работу едем вместе, – выдаёт он, когда мы, обессиленные, лежим, пытаясь отдышаться. – И пора одеться. В доме – дети.

Так он это сказал, что у меня щёки вспыхнули. Мой Крокодил и… дети. Причём не с досадой, а обеспокоенно. Будто он давно – папаша семейства, а я тут… забылась. Поэтому он меня одёргивает, напоминает. Это… непривычно.

Чёрт. Ему бы пока не нужно видеть то, что творится в офисе. Но рано или поздно он всё равно туда попадёт. Мне бы, правда, хотелось, чтобы он увидел уже конечный результат, а не «стройку в процессе», когда ещё ничего не понять, что будет, а пока выглядит ужасно. Но уже ход «истории» не переломить.

Котя и Дима спят вповалку, как бойцы. Костик просыпается, Димон – ни в какую. Одеяло на себя тянет, мычит, голову под подушку прячет.

– А он полночи монсгов мочил, – закладывает нового «друга» с потрохами мой сын.

– А ты? – подозрительно щурюсь.

– А я спал, – глаза у сына честные-честные. У кое-кого я такие уже вчера видела. – Ну, совсем чуть-чуть, мам, – дует он губы и хлопает ресницами под моим очень пристальным взглядом.

Всё с ними понятно. Костик ещё врать не научился, но, смотрю, талант везде найдёт способ себя применить. Особенно, когда есть отличные учителя. И уже вчерашние слова Крокодила о Димке не кажутся мне бредом.

– А ну, подъём! – гаркаю я, сдирая с Димки одеяло.

– Лиль, ты чего? – да-да, вчера я разрешила ему на «ты». «Брат» всё же, как-никак.

– В школу? – пронзаю я его рентгеновским взглядом.

– Математичка заболела, географичка ушла в декрет, – честно врёт мне этот юный геймер. – И вообще у меня стресс, а в школу очень далеко, я всё равно опоздаю, так какая разница? – пытается он меня уговорить, понимая, что я не повелась на его мнимую честность.

– Вставай, математичка с географичкой. Мы тебя на машине отвезём, господин граф. А заодно узнаем про массовый падёж учительского состава.

– Мою маму надо слушать, – вздыхает мудрый Котя. – Лучше вставай, Димыч, она не отстанет. А так позавтгатать успеем.

Слово «завтрак» творит чудеса. В ванной, правда, эти два деятеля устроили свинарник, но зато проснулись, умылись, настроение – из ушей лезет. Завтракали с таким аппетитом, словно за ними кто гнался. Джина смотрела на Диму с высокомерной брезгливостью. Я вдруг поняла, что при всей моей толерантности и уважении к её умирающему телу, хочется сказать что-то резкое. И, наверное, я всё же это сделаю. Позже. Когда детей дома не будет.

Димка старательно делал вид, что бабуля наша – пустое место. Ему это удавалось преотлично. Но у меня после нашей вчерашней стычки с Генкой третий глаз открылся. Я стала замечать то, на что вчера не обратила внимания.

– В машину! – командует мой Кактус.

– Ты хоть знаешь, куда меня везти? – скучным голосом интересуется Димон.

– Знаю. Мы с матерью вчера успели об этом поговорить. В двух словах. Поэтому, будь добр: без выкрутасов и прогулов. Ты же не хочешь огорчать мать с больным сердцем? Тем более, мы сегодня её в клинику переводим.

Это запрещённый приём. Димка сразу сникает. Но ненадолго. Его душевное равновесие трудно покачнуть, особенно, если он не хочет, чтобы видели его слабость. Несколько минут – и он снова улыбается, смотрит на мир честными невинными глазами. И просто нереально не попасть в зону поражения его обаяния.

– Видела? – спрашивает меня Крокодил, как только мы забрасываем его в школу, а я всё же интересуюсь расписанием. Математичка с географичкой на месте. Правда, не первым и не вторым уроком. Я фотографирую расписание на неделю, успеваю перекинуться двумя словами с классным руководителем.

– Степанов, ты что опять наплёл? – кричит она ему вслед. – Аделине Робертовне через неделю – шестьдесят два, какой декрет?!

Естественно, всё это слышит и Генка, который в школу вместе со мной отправился. Он ни во что не вмешивался, лишь молчаливым столбом следовал за мной, но, естественно, не пропустил ни единого слова.

Признаться, что я была не права, трудно. Точнее, невозможно. Пф, ещё чего… Это всё равно что в плен сдаться. В этот момент я вспоминаю, что ненавижу Крокодила, и вообще собиралась ему весёлую жизнь устроить. Мысль бледная и слабая. Уползает под плинтус – я даже зацепиться за неё толком не успеваю, чтобы немножко прокачать боевой дух.

– Он – ребёнок, – сжимаю упрямо губы. – А ты не интересовался им никогда, хоть Дима твой брат, а мама твоя тянула его, как могла.

– Я ей помогал! – рычит сквозь зубы Кроко.

– Ну, да. Деньги. Это очень важная помощь. А дети растут без отцов.

Не знаю, оно само вырвалось. Генка задохнулся. Рот открыл, но ничего не сказал, лишь сердито сверкнул синими глазищами. Собственно, я его не упрекала, нет. И вообще он Костю за сына по-настоящему не считает. Так, на время, понятное дело. Но слова мои Генка воспринял с обидой. И молчал до самого офиса. Точнее, не разговаривал со мной. По телефону ещё как беседы вёл. Не умолкая. Ещё бы. Господин генеральный директор.

– Я поговорил со Светланой Васильевной, – заявляет мне Кроко, открывая дверь машины и подавая руку, – с сегодняшнего дня ты работаешь до обеда. По сокращённому графику.

– Это ещё почему? – шиплю я, пытаясь идти ровно и не подпрыгивать от ярости. Будь неладен этот офис! Если бы не пристальное внимание со стороны сослуживцев, я бы уже стояла, как базарная баба, уперев руки в боки, и скандалила бы с яростью бегемота. – Это дискриминация, Северин!

– Никакой дискриминации. Зарплата у тебя осталась той же, но работать ты будешь меньше. У тебя других дел хватает выше крыши – раз, во-вторых, я не желаю, чтобы моя жена приползала домой тряпка-тряпкой и не находила сил ни на сына, ни на борьбу с юным и древним поколениями. Не забывай: у нас ещё мама моя в больнице. Я понимаю, что ты не обязана. Но я тебя просто прошу. По-человечески. Из-за болезни я отсутствовал. А есть дела, которые требуют моего пристального внимания.

В общем, он просил. А когда Северин просит, а не приказывает, отказать ему трудно. Для меня – невозможно. Всё же он мой, хоть и деспот временами.

– Ладно, – соглашаюсь, – но учти: если мне будет нужно, я всё же буду задерживаться. Хоть иногда. У меня, знаешь ли, тоже есть дела, которые требуют моего непосредственного и вмешательства, и присутствия.

– Знаю я твои дела, – бурчит мой Крокодилище, – вон, уже рукой машет, потомок Моргана и капитана Флинта.

Я фыркнула. Это смешно. Генка ревнует меня, что ли?..

– Беленькая, поспеши! – гаркнул Серёга, и я почти рванула ему навстречу, когда властная рука моего Кактуса поймала меня в полёте, остановила, и пока я думала, что Северин забыл на этот раз, он склонился и, никуда не спеша, со вкусом поцеловал меня в губы.

– Хорошего рабочего дня, Лилия Северина, – дёрнул меня за кудряшку этот му… муж мой драгоценный.

– И вам не хворать, Геннадий Романович! – пожелала от всего сердца и побежала-таки трусцой к Бандиту. Под градом, артобстрелом нескольких десятков глаз.

49. Офисные баталии

Геннадий

Обожаю её дразнить. Это десерт, от которого – приятное послевкусие. Смотреть, как она сердится, как сверкают её глаза, как дрожат от возмущения спиральки волос, как Лилька губы сжимает и кулачки. М-м-м… Наслаждение.

К сожалению, десерт – блюдо элитное, подлежит строгой дозировке, а то если увлекусь, могу и без сладкого остаться. А я на это не согласен категорически. Я, можно сказать, только сейчас по-настоящему вкус семейной жизни понимаю и ощущаю.

Я разделывался с делами, как лев: р-раз лапой – и многомесячная тягомотина с договором на поставку мебели решилась. Два лапой – и документы по поставкам фурнитуры легли на стол. Заодно заместителей своих в чувство привёл, персонал построил, сеть магазинов встряхнул. Ничего, это только начало. Я ещё устрою визиты вежливости, проверю работу на местах. Сюрприз!

Я вдруг понял вкус жизни. Внутри пел саксофон – хриплый и немного развратный. Как-то я в последнее время скучно жил, без огонька. Нет, дело своё любил, но нет-нет, но посещала меня мысль: а для чего всё это? Я вроде как многого добился и застрял в тупике: развиваться есть куда, но зачем? Бизнес стабильный, прибыли приличные, вес имею, за границей засветился, начали изготавливать мебель на экспорт.

Всё есть, а душа скучала. И вот наконец я встряхнулся, ожил. Увидел новые горизонты и перспективы. Мне открылись простые истины. А всего-то мелочи не хватало, чтобы глаза протереть и увидеть жизнь не через мутное запотевшее стекло, а по-настоящему, во всех красках, со всеми мельчайшими деталями.

Нет, укус рыжего кота – это, знаете ли, вещь. А Лилия Северина – это драгоценность без ценника. У меня, можно сказать, новая жизнь начинается.

Попутно я договорился, чтобы нам кровать для Димы привезли. Захочет – я его в отдельную комнату поселю. Пока мать в больнице, пусть чувствует себя комфортно. А с Джиной я поговорю. Мой брат не виноват, что наша мать когда-то чем-то Джине не угодила.

Отправку матери в клинику я доверить никому не мог. Пусть я плохой сын, но всё же у меня не кусок ледышки в груди, а сердце.

Собирался с утра, подгадал под обед, чтобы и Лилю с собой забрать. А то знаю я: пока у меня дела, она тут и ночевать останется.

На разгромленный холл я старался не смотреть. Нет, с нервами у меня всё в порядке, но всё же это мой офис. Я к нему привык. А то, что они творили с этим шрамированным типом, логике не поддавалось.

– Придётся техперсоналу доплачивать, – заметила вскользь Евангелина Гербертовна. – Выполняют тройную работу – из-за вечной грязи полы моют три раза на день.

Она пренебрежительно кивает в сторону холла, где кипит работа. И… как-то слаженно у них. Организованно. Без спешки и суеты. Кто-то камни выкладывает, кто-то грунт загружает, а Лилька моя стоит попой кверху в штанишках ярко-оранжевого цвета (где она только такие откопала!) и… сажает?!

Я моргнул. Потом заметил, как презрительно кривит губы Гепардовна. Правильно её Лилька припечатала.

– Вы бы жену свою приструнили немного, Геннадий Романович, а то произвол какой-то, ей-богу.

И всё. Меня накрыло взрывной волной.

– Вот что, Евангелина Гербертовна, я смотрю, вам заняться нечем, раз вы торчите здесь беспрестанно и наблюдаете, оценочные мнения выдаёте. Судя по всему, у вас очень много свободного времени, а поэтому поступайте-ка под руководство моей жены. Поможете цветы сажать или что они тут делают. Раствор мешать. Камни подавать. Рабочие руки всегда нужны.

Гербертовна набрала полную грудь воздуха. Хотела возмутиться. Даже щёки надула и медленно выдохнула.

– Вы шутите, Геннадий Романович? – тихо-тихо, как ангелица небесная.

– Отнюдь. Я серьёзен как никогда. Приступайте. Смените одежду на рабочую – и вперёд. Оклад тот же. Обязанности те же. Но коль у вас столько свободного времени – дерзайте. Покажите, как нужно правильно, а главное – аккуратно работать. Чтобы пыли было меньше, грязи, а нашему уважаемому техперсоналу не приходилось надрываться. А девочкам я премию выпишу. И вам могу. Если заслужите.

– Я… уволюсь, – дрогнул у Гепарды голос.

– Ваше полное право, – у меня ни один мускул не дрогнул. – Я скажу Светлане Васильевне, чтобы приготовила приказ?

Она не знала, что делать. Металась между молотом и наковальней, образно говоря. И работу ей терять не хотелось (ещё бы), и унизиться (по её мнению) – тоже.

– Не нужно! – выкрикнула она. Здравый смысл победил: Евангелина отправилась переодеваться.

– Лиля! – позвал я жену, как только Гепардовна скрылась с глаз моих. – Заканчивай, нам пора в больницу.

Она распрямилась. Руки в земле. А у меня взгляд упал туда, где она только что трудилась. Упал и прилип. Она что-то такое творила. В смысле – проявляла творчество. Это походило на картину. Шедевр. Что-то такое… необыкновенное.

– Эх, – с досадой хлопнул себя по колену обломок пиратского рода.

– Предлагаю посильную помощь, – решил я зарыть топор войны (правда, со мной никто не воевал, но меня это не останавливало: мой топор, хочу и машу им. Зато я готов к любым неожиданностям). – Лиле необходимо уйти, а вот Евангелина Гербертовна пусть и не равноценная замена, зато очень грамотный, а главное – квалифицированный работник. Знает всё о правильной организации труда, а главное – готова помочь от всей души.

– Вы это серьёзно? – у Лилькиного напарника даже щека дёрнулась.

– Вполне. Евангелина Гербертовна переодевается и буквально через пару минут готова будет работать в поте лица. Не стесняйтесь. Эксплуатируйте на полную катушку.

То, как посмотрел вглубь коридора господин пират, сказало мне о многом. Он её ждал, как нетерпеливый любовник ждёт прекрасную, но не совсем достижимую мечту. Кажется, я невольно подыграл.

– Благодарю от всей души! – сверкнул белоснежными зубами этот мачо и картинно приложил руку к сердцу.

Лиля и Евангелина появились почти одновременно. Было на что посмотреть. Моя красавица трясла кудряшками и светилась. Гепардовна в бирюзовой униформе походила на мрачную тучу. Но то, как сиял Лилькин напарник, затмило их обеих.

– Ты что наделал, Крокодил? – толкнула меня в бок моя драгоценная жена. – Они ж друг другу глаза выцарапают.

– Думаю, он справится. Тем более, кажется, он даже предвкушает. Кстати, как там его?..

– Бандита? Сергей зовут.

Бандит. Очень подходит.

– Думаю, его бригада тоже заслужила премию. И Гепардовне выпишу, если постарается.

Лиля вздыхает, а у меня настроение поднимается ещё выше. Хотя куда уж выше. Я и так почти летаю – землю под ногами не чую.

Но у нас впереди – ответственная миссия. Я придирчиво оглядываю Лилю.

– Что-то не так? – пугается она и украдкой проводит ладонью по носу.

– Всё так. Но будь поласковей: тебе сейчас предстоит познакомиться с моей мамой.

– Я должна ей понравиться? – фыркает моя несерьёзная жена.

– Желательно, – киваю я, а сам думаю: в принципе, если весь мир ополчится против Лильки, я найду силы надавать этому миру по морде, чтобы не смел даже смотреть косо, а не то, чтобы ещё и войной идти!

50. Здравствуй, мама

Лилия

Ни Генка, ни Димка на мать не похожи. Мать у них другая совсем. Не красавица, но взгляд на себе останавливала. Чистая тонкая кожа – нежная, склонная к румянцу и раздражению от любых погодных условий. Глаза зелёные, а ресницы такие густые, что не нужно косметикой пользоваться. Глазами, наверное, она и притягивала. А так… средняя. Роста невысокого, формы обычные, без выдающихся особенностей.

Генка, как любой мужик, особым тактом не страдал и не считал нужным мать подготавливать.

Мы только в палату вошли, как он с порога:

– Привет, мам. Это Лиля, моя жена.

У Генкиной мамы брови выщипаны в тонкую ниточку. Немодно, но ей очень идёт. Брови её взмывают вверх, к чистому высокому лбу. К зачёсанным наверх волосам.

– Я почти шесть лет женат, мам. На Лиле.

Мать руку к сердцу не прикладывает, и я перевожу дух. Как-то он резко чересчур, на мой взгляд. Я думаю о том, что не знаю, как её зовут. Ситуация – лучше не придумаешь.

– Здравствуй, Лиля. Меня зовут Полина Андреевна.

Мама его всё поняла. Мне почему-то стало стыдно. За Генку. За себя. Ворвались, трах-бабах. А она болеет. Сердце.

– Добрый день, Полина Андреевна.

Взгляд у неё добрый и мудрый. Теплом веет. Мне вдруг заплакать захотелось. Маму вспомнила. А ещё подумалось: ладно, перед Джиной мы ломаем комедию. А с матерью-то зачем ему нужно было меня знакомить? Только потому, что Димка расскажет, что мы живём вместе? Мало ли с кем живёт Кроко? Тем более, что с матерью, как я поняла, он почти не общается.

– В общем, мы тебя в клинику забираем. Обследование пройдёшь, лечение назначат. А за Димку не беспокойся. Всё у него есть. Чего нет – будет. И в школу он будет ходить как миленький. Мы проследим.

Деловой Север излучал уверенность. Слова произносил веско и резко, коротко, по-деловому. Мать смотрела на него с любовью и тоской. У неё дрожали губы и подбородок, но глаза оставались сухими.

Не знаю, что на меня нашло, но я просто поддалась порыву – взяла и сжала маленькую ладонь Генкиной матери в своей. Может, хотела так поддержать, а может, сказать: всё будет хорошо. А он, ваш сын, не такой уж и сухарь на самом деле. Просто… ему тяжело выражать свои чувства. Не умеет. Не научился ещё.

И, словно услышав мой внутренний монолог, Генка осёкся. Я увидела, как он смотрит на наши соединённые руки. Смотрит и не может оторвать глаз.

– Ты прости меня, мам, – вырывается у него. Совсем по-другому. Так, что мурашки бегут по коже. Несколько слов, но так, что хочется плакать. Он ничего не объясняет, не пытается оправдаться, и от этого его слова кажутся самыми главными, самыми важными сейчас, очень весомыми, настоящими, искренними.

– А знаешь, – в полной тишине говорит его мама, – я даже рада, что заболела. Иначе, наверное, никогда бы не увидела тебя рядом. Не узнала бы, что ты женился, что у меня растёт внук.

Генка дёргается, будто его током прошили. Ну, да. Костя для него не сын, конечно. Но Крокодилу хватает сил промолчать.

– Мне Дима звонил сегодня. Боялся, чтобы я тут от счастья не померла. Подготовил, как мог. Но я почему-то думала, что тебе не хватит духу, что ли, всё рассказать.

Генка поднимает глаза.

– Хватило. Не такой уж я и трус, мам. Да, у меня есть Лиля и Костя. А ещё есть Джина, которая умирает, но до сих пор тебя терпеть не может. Дима о ней рассказал?

– Приехала наследство оставить? – Генкина мама закатывает глаза, а губ её касается усмешка.

– Что-то вроде того, – бормочет мой Кактус.

Мы везём её как королеву. И в клинике мать Северина встречают вежливо и бережно. Я вижу, как Генка вздыхает с облегчением. Ему так спокойнее. Ему кажется, что всё под контролем. А я со страхом думаю, как быстротечна, а порой скоропалительна человеческая жизнь. Как хлипка и ненадёжна. Секунда – и человека может не стать. Как случилось с моей мамой. Как могло случиться с мамой моего Крокодила, а он бы не успел. Со всеми своими деньгами и лучшими врачами мог опоздать.

– Ген, – прошу я мужа, когда мы выходим из клиники, – дай мне слово.

Он смотрит на меня чуть напряжённо и внимательно. А ещё прячет… испуг, что ли. Наверное, потому что я жёсткая и непривычная. Стальная.

– Дай слово, Ген, что помиришься с мамой. Что будешь встречаться с ней, разговаривать. Приглашать на праздники и дарить подарки. Торт будешь с ней резать и пить чай.

– Лиль, ты чего… – он растерян и не может с собой совладать. Волосы пятернёй ерошит, подбородок трёт.

– У меня нет мамы, ты знаешь. И я бы много чего отдала, чтобы просто разговаривать, общаться с ней. А у тебя… есть. А ты не ценишь, Крокодил. Шкура у тебя толстая, наверное.

– Лиль, – делает он шаг ко мне и обнимает. Прижимает к себе покрепче, целует в волосы, – ну какая шкура, что ты. Я всё понял, Лиль, правда. Ещё вчера подумал. Мы и не ссорились с ней. Так, вышло как-то само собой. Я учиться, а она замуж. У неё Димка появился – не до меня было. Ну, и её этот, муж… видеться запрещал. Дурной какой-то был на всю голову. Она с ним пять лет прожила и удрала. Еле развелась тогда. А мне тогда не до того. Студент, баб куча, своя жизнь… Как-то так и получилось.

– Но ведь теперь всё будет по-другому? – я всё же настаиваю, голову поднимаю, в глаза его синие заглядываю. Мне нужно чёткий ответ знать и слышать.

– Конечно, Лиль. Будем к ней в клинику ездить, навещать. А потом всё, как ты и сказала: встречаться, праздники, торт. Думаю, они с Костиком общий язык найдут. Видишь, у мамы – мальчики. Она умеет с мальчиками. Ей нравится.

Я бы не приплетала сюда Костю. И так… Что я потом делать буду, когда всё закончится-то? Но пока не спорю, не могу. Мне нужно подумать. Я запуталась окончательно. Всё глаза закрываю, отмахиваюсь, стараюсь не думать о «потом». А где-то внутри гнездится страх. Живёт паук, который только и ждёт своей жертвы.

Я снова храбро запираю створки в собственном сердце. Не сейчас. Не надо. Рано ещё паниковать. Крокодил меня ещё домой не свозил. А я… одна не справлюсь без него. Не смогу. Я туда возвращаться боюсь до дрожи в коленках. Ну, и вообще…

Генка обнимает меня за плечи. Бережно. Мы в машине, на заднем сиденье. Так хорошо в его объятьях. Надёжно. И мысли в голову лезут отчаянные, крамольные. Я живу в ожидании вспышки: а вдруг это всё не просто договор? Вдруг у Крокодила ко мне чувства проснулись?

Я понимаю, что «вдруг» – слишком большая роскошь и чересчур нереальный сценарий событий, но никто не помешает мне жить иллюзиями и самообманываться хотя бы какое-то время.

Генка смотрит на меня слишком серьёзно. Тянется ко мне, убирает кудряшки с щеки и, кажется, хочет что-то сказать. У меня гулко бьётся сердце. Шестое чувство вопит: вот сейчас что-то произойдёт! И тут у него трезвонит телефон. Момент упущен. Кроко морщится, доставая свой гаджет из кармана.

– Чёрт, – ругается он сквозь стиснутые зубы. – Да, Дим.

– Ну, я, конечно, самостоятельный, могу и сам добраться. Но, может, всё же лучше машиной? Мне понравилось, – говорит этот юный наглец, но в чём-то он прав: добираться до элитного района, где живёт мой Кактус, долго. И, скорее всего, не одним видом транспорта.

– Географичка с математичкой уже воспроизвели потомство? – ледяным тоном интересуется Генка. – Или ты решил сократить курс школьной программы?

– Ген, ну что ты начинаешь? На часы посмотри? Уже уроки закончились, между прочим. Я даже на факультатив остался. Надеюсь, что меня всё же заберут, а не придётся самому трястись. У меня, между прочим, и денег на карманные расходы нет.

Генка сжимает свободный от телефона кулак. Закрывает глаза. Челюсти каменные. Кажется, он медленно считает до десяти.

– И какой предмет мы изучаем на факультативе?

– Русский, – бурчит Димон.

– Вот и учи, брат мой, русский. А мы скоро будем, жди.

51. Враньё и его последствия

Геннадий

Я ей чуть во всём не признался. Что-то сдвинулось у меня, когда мы от матери вышли. Внутри перевернулось. А Лиля… такая беспомощная, растерянная, как тогда, почти шесть лет назад, когда Святославик её ко мне привёл. Напуганная маленькая девочка, что осталась в большом жестоком мире совсем одна.

Хотелось хоть как-то её успокоить. Прижать к себе, сказать правильные слова. Но Димкин звонок всё испортил. А может, наоборот: удержал меня от поспешного шага.

– Ген, а ты почему сердишься? – задаёт Лиля очень хороший вопрос.

– Скоро узнаешь, – пытаюсь немного обуздать раздражение и возмущение, что рвутся из меня наружу, но я считаю неправильным вываливать на жену то, что предназначено кое-кому другому.

– Только без фанатизма, ладно?

Лиля добрая – я знаю. Сейчас она защищает бедного несчастного мальчика, что попал в чужую среду, оторвавшись от материнской груди.

– Ему, знаешь ли, тоже нелегко, – не удивлён её словам. Они закономерны. И, кажется, ей удаётся приоткрыть крышку моего «котла» и спустить лишний пар без особых жертв и последствий. Я начинаю улыбаться. Загадочно.

– Лиль, – склоняюсь к жене интимно, дышу в шею и дёргаю за кудряшку. Обожал, обожаю и буду вечным фанатом этого увлекательного действия! Я вижу, как у Лилька пытается затаить дыхание, но бурно поднимающаяся и опускающаяся грудь говорит лучше всяких слов. – Ты только не возмущайся, ладно? И не спеши спорить, хорошо? Просто вспомни мои вчерашние слова о юном манипуляторе, который при желании всех нас в бараний рог скрутит, станцует чечётку и будет весьма доволен собой.

Она пытается покачать головой, а потом застывает, хмуря брови.

– Ладно, – кивает она, – но ты всё равно помягче с ним, хорошо? Помни, что ему всего пятнадцать.

Забудешь тут, как же. И опять этот изогнутый коготь по сердцу – чирк. Обо мне она так не беспокоится. Мама, брат – всегда пожалуйста. А она их, можно сказать, впервые в глаза видит. А мы женаты много лет, однако доброго слова не дождёшься!

Я готов злиться и дуться, как Костик. Но через минуту понимаю: это всё иррациональное чувство ревности. Лилька и за мной ухаживала. Уколы делала. Лоб щупала, таблетками поила. Так что, кажется, я не справедлив к ней. Но хочется много внимания. Чтобы в рот заглядывала. Влюблёнными глазами на меня смотрела.

Впрочем, пока я представлял эту картину, перед внутренним взором невольно всплыла Светлана Васильевна, мой специалист по кадрам. Гкхм. Не. Даром такое счастье мне не нужно. Лилька у меня хороша такая, как есть. Любви бы ей во взгляде побольше, а остальное и без того прекрасно. Кому как, а мне нравится.

К школе мы подъехали заблаговременно. Не могу сказать, что наша машина – единственная на стоянке, но мы всё же выделялись. И как бы я пока не понял: хорошо это или плохо.

Великий изучатель русского языка появился на крыльце не один, а с кучей одноклассников и других школьников, что спешили покинуть стены родной школы. С радостью спешили. Политзаключённых выпустили на волю. Или у дурдома рухнули стены и высокий забор.

Я не справедлив – признаю. В Димкином возрасте я тоже не очень горел желанием учиться. Но сейчас не до сравнений и душевных метаний.

Димка улыбается счастливо. Машет нам рукой. И все как по команде смотрят на нас. Интересно: это искренний жест или знак, привлекающий внимание? Он действительно рад нас видеть или позволяет одноклассникам рассматривать нас с жадным интересом?

Кажется, я немного ненавижу себя за подозрительность, но Димка видится мне непростым секретером со множеством тайников, хотя с виду и не скажешь: обычный деревянный стол на изогнутых ножках. В очках, правда.

– Привет! – подбегает Димон к нам и спешит в машину. Я ему не мешаю, хотя он садится на заднее, рядом с Лилей. Там вообще-то я сидел. Не моргнув глазом, сажусь вперёд, к водителю. – Домой или в кафе?

О как. Понравилось.

– Ты куда деньги дел, бестолочь? – спрашиваю в лоб, поймав Димкин взгляд в зеркале. Чтобы его воспитывать, не обязательно поворачиваться.

На мгновение брат замирает сусликом, а затем невинно хлопает ресницами. Как девчонка, ей-богу.

– Проел! – столько радости в его голосе, что хочется умилиться.

– Все? – дёргаю уголком рта. Мой сарказм брат предпочитает не замечать.

– А что там, собственно, проедать? Все, конечно. Три раза припадал к необъятной груди буфетчицы тёти Тани.

Лилька хихикнула. Ну, да. Смешно. Тех денег, что я ему дал, хватило бы не только на грудь буфетчицы. Поэтому я не повёлся на Димкину жизнерадостность.

– А теперь правду!

Брат снова хлопнул ресницами, а потом вздохнул:

– Мне нужно кое-что. Заказал в Интернете.

Лилька испугалась. Димка дёрнулся, уловив, как она шумно воздух втянула в себя.

– Нет, Лиль, это не наркотики, не всякая дрянь, не взносы в клуб самоубийц. Это кое-какие детали к компьютеру. Ген, тебе жалко, что ли?

Наезд. Нападение. Но как он хорош, чёрт побери. Просто вызывает восхищение. Бросок кобры. Надавить на нужную педаль.

– Нет. Мне не жаль. Но я предпочитаю слышать правду. Или просьбу: а можно ли?

– Ну-у-у… – скучнеет Димон. – Ты бы просил? К тому же я ещё утром не знал, что… в общем, меня в школе осенило.

– Ладно. Мы об этом поговорим позже, – я не собираюсь просто так прощать враньё. – Наедине.

Димка на миг опускает плечи. Потом выпрямляется и смотрит мне в глаза. Нет ни следа наивной дурашливости в его взгляде. Есть только твёрдая честная отчаянность с вкраплениями ледяной крошки.

– Да отдам я тебе эти деньги, Ген. Заработаю и отдам. Матери только ничего не говори.

Ну, ябедой меня давно никто не называл.

– Дело не в деньгах, а в поступках, младший брат. Я так понимаю, в столовую ты не ходил?

Димка сжимает губы. Значит, нет. Всё потратил на что-то там «очень нужное». Естественно, он хочет и в кафе, и домой. Голодный, как волк. Чувствую, придётся мне заняться его воспитанием, пока мать вылечится.

Неожиданно в голову приходит очень яркая и замечательная мысль. Что называется, осенило. На тот момент мне показалось: я нашёл отличное решение нашей временной головной боли по имени Дмитрий Степанов.

52. Воспитание младых и мудрых

Лилия

Джина, видимо, любила играть в мазохистов, потому что появлялась в столовой за общим столом с пугающей чёткостью игрового автомата. Светила брезгливостью, разглядывая Димку, выражала молчаливый негодующий протест, но ни разу не пропустила «семейные» посиделки. И ни разу вслух не отпустила неподобающую реплику. Страдала молча, как говорится.

Димка делал вид, что не замечает противную бабку. Отсутствием аппетита он не страдал, поэтому делал то, за чем приходил: с наслаждением ел. Воспитание не позволяло ему чавкать, но, подозреваю, чтобы позлить Джину, он бы рискнул. Если б не бдительное око Крокодила.

Я самым бессовестным образом подслушала, о чём они говорили. Ну, я не виновата, что он плотно дверь в кабинет не закрыл. Даже если б меня поймали с поличным, я бы честно призналась: моё ухо так и тянулось к дверной щели. Какая нормальная женщина откажется подслушать, если созданы все условия?

– Я не прошу ничего сверхъестественного, – леденил кровь голос слишком сурового Кроко. – Жить в мире и согласии. Не лгать. Придерживаться простых человеческих правил. Я понимаю: здесь не твой дом, всё чужое, но пока мать в больнице, она попросила присмотреть за тобой. Раз она просит, значит беспокоится и, прости, не считает, что ты способен жить сам.

– Не. Я и не способен. С голоду помру.

Не чувствуется, что Димка раскаивается в собственном поведении, но я уже имела честь видеть: внешне он может казаться каким угодно, и никто не знает, что у него внутри.

– Я тебе дал деньги, чтобы ты нормально – подчёркиваю: нормально! – питался в школе. Что сделал ты? Обманул, прежде всего. Не сказал сразу правду. Вот это хуже всего, Дим.

– Да отдам я деньги, сказал же! – Димка ещё веселится, не понимая, что в шаге от пропасти, потому что с Генкой шутить не всегда получается.

– Дело не в деньгах, Дмитрий. Я думал, ты умный, и уже должен был это понять. Но вижу, доходит плохо. Поэтому я решил, что тебе не помешает немножко сбросить дурь. Воспитание трудом.

– Нет! – кажется, Кроко неожиданно наступил на больную мозоль.

– Да, брат мой. У меня там в офисе полный бардак, рабочих рук не хватает. Главный офис-менеджер жаловалась. И учти: это не наказание, а воспитательный момент. А заодно способ подумать, стоит ли в следующий раз лгать, делать пакости исподтишка, портить настроение окружающим.

– Ты меня не заставишь! Это… насилие!

– Попробуй увильнуть. У матери больное сердце. Думаю, она не будет рада услышать о твоих похождениях и плохом поведении.

Я слышала, как пыхтел Димон. Качала головой: кажется, кто-то тоже манипулятор, причём грязный. Жаль, Димка плохо знает брата. Потому что, знай он лучше, ни за что не повёлся бы на столь наглую ложь. Генка никогда бы не пошёл доносить матери. Тем более, в больнице. Но младший брат об этом не знал.

– Моё дело предупредить: потом не жалуйся! Из меня работник физического труда, как из дерьма – пуля.

– Ничего, мой офис – достаточно крепкое здание, думаю, твоё насилие перенесёт стойко. Особенно после того погрома, что устроила там Лиля.

Вот гад! Я хотела потянуть дверь на себя и возмутиться, но вовремя сдержалась. Спокойно. Вдохнуть и уйти. Иначе я себя выдам. Ты ещё не знаешь, что такое погром, заносчивый КрокоКактус!

Геннадий

Лилька подслушивала. Я уверен, что под дверью стояла она. Благо, брат сидел к двери спиной. В общем, это была шалость с моей стороны. Дурацкая, наверное. Но меня так и тянуло на подвиги.

Вечером я понял, что у нас в доме война. Нет, не Лилька развязала боевые действия, а юный отрок Димитрий и старая перечница Джина.

Это было… забавно. На уровне детского сада. Паук на тарелке у Джины за ужином. Слишком долгая и сладкая сказка на ночь от Джины для Костика. Думаю, за то время, что Джина укладывала спать и нарочно оттягивала момент, чтобы Котя уснул, Димка десять раз укусил себя за локоть. Он мог выйти и послоняться по дому. Но он не стал. Терпел скрипучий Джинин голос и хриплый смех. До тех пор, пока усталый Костя не уснул на полуфразе.

– Ты что-нибудь понимаешь? – спросила Лиля, когда я вернулся с поля боя к ней, в нашу комнату.

– Ну, им как бы скучно, и они как бы забавляются, – решил я обтекаемо обозначить то, что началось твориться в моей собственной квартире.

– Мне кажется, с Джиной тоже нужно поговорить.

– Я поговорил с ней, Лиль, – вздохнул тяжело, – когда ты за Костиком ездила. И это был разговор посерьёзнее, чем с Димкой.

– И что она?

– Молчала, как Сфинкс. Головой кивала, – я снова вздохнул. – Я не могу её выгнать. И до конца понять, за что она так мать не любит, тоже. Не рассказывает же. Я уже и так, и эдак. Ну, ладно. Мама ей не угодила. Но мальчишка в чём виноват? Что он не её внук? Так радовалась бы, что ли. То, что он тут на время поселился? Но это не её квартира. Не её проблемы – мои. Тем более, что от неё ничего не требуют. Ни денег, ни заботы, ни внимания.

Это действительно была загадка. Джина не кололась. Уезжать отказалась – я предлагал. Даже гостиницу снять предложил, на что она фыркнула и заявила:

– У меня предостаточно средств, чтобы протирать простыни в самой элитной гостинице. Если бы я хотела. А я хочу, пока дышу, общаться с внуком. И ты не имеешь права лишать меня последней радости!

Пафосно. С давлением на жалость. И ей удавалось меня зацепить – и сожаление, и чувство вины умудрялась из меня вытянуть, как сок из лимона выжать. Я хорошо помнил о своём обмане. О том, что морочил ей голову с женитьбой. Возможно, она даже знала об этом. Но если и не знала, мне достаточно было того, что я сам об этом помнил.

– Ген, – Лилька кладёт мне голову на плечо, и я закрываю глаза, чтобы не расплескать счастье, – я боюсь их бросать вместе. А нам через день уезжать.

Ах, да. Святославик. Объятья когда-то родного города… И суббота через день. Всё верно.

– Предлагаешь взять с собой и Костика, и Димку?

Как бы я хотел побыть с Лилькой вместе. Романтика. Только я и она. Но… этим нужно было заниматься, когда я только женился. А сейчас у нас Костя и Дима. Джина взросленькая, без нас не пропадёт. А ещё мать в больнице. Но там уход и лечение. Тоже пару дней без нашего присутствия ничего не рухнет.

– Вообще-то мне не хотелось тянуть Костю туда. Я с Юлькой договорилась, – голос у Лильки душевный. Сердце у меня не камень. – Но, боюсь, вешать ей на шею ещё и Диму – не совсем правильно. Тем более, Костю она как облупленного знает, а вот Дима – тёмная лошадка.

– Жеребец, – поправляю я её. Лилька смеётся. – Давай спать, Лиль. Завтра у нас целый день для того, чтобы решить все животрепещущие проблемы. И вставать нам рано. Садик, школа, офис…

Лилька уютно пристраивается под боком. Мурлычет что-то. А я вдруг думаю: мне с ней и без секса хорошо. Радостно от того, что она лежит рядом, дышит. Моя. Родная. А всё остальное – ерунда. Справимся с любыми трудностями. Лишь бы она никуда не девалась.

Как в фильме ужасов раздаётся щелчок и бесшумно открывается дверь. Нет, я уже не дёргаюсь, но сердце в груди всё же предательски ёкнуло. Рыжий жиртрест просунулся в щель и затарахтел, переминаясь с лапы на лапу.

– Залезай уже, – проговорил я в полголоса.

Дважды кота упрашивать не пришлось. Он одним прыжком сиганул на кровать и, помесив лапами одеяло, скрутился большой рыжей колбасой в ногах.

Я вздохнул. Лилька, Котя, Дима… Джина и её свита. Мама. Этот наглый рыжий котяра. Наверное, это и есть семья. И, кажется, мне всё это… нет, ещё не совсем в радость, но уже и не в тягость.

53. Гений, сборы, властная бабушка

Лилия

Гепардовна держала лицо. Можно подумать, она каждый день выполняла работу «девочки на побегушках». Бандит развлекался вовсю.

Нет, он ею не помыкал. Отнюдь. Это вообще не его стиль – заставлять работать. У него все пахали с удовольствием. В случае с Гепардой он поступил точно так же.

Она работала самостоятельно. Независимо и без понуканий.

– Что ты сделал? – спросила я, улучшив момент.

– Ничего, – пожал плечами Бандит. – Предложил делать то, что ей по душе. Как видишь, отлично справляется.

О, да. Ева Бертовна… командовала. Без окриков и ругани, без обидных слов. Разговаривала ровно и почти без эмоций. Но вокруг и впрямь стало гораздо чище.

– Оптимизация процесса, – сиял улыбкой Серёга. – Кажется, ей льстит. Я пацанам сказал: слушайтесь и делайте, что хозяйка велит. Подыграйте. И вот, видишь: волки сыты, овцы целы, работа чище. И вообще дело к концу идёт. Ещё немного – и ваш огромный холл превратится в оазис. Они тут ещё зависать будут, потому что твоя задумка – бомба. Мне нравится.

Ещё бы. Несмотря на бандитскую внешность и деланное разгильдяйство, Серёга большой эстет. Он уже в той фазе, когда может позволить себе работать над интересными проектами. Для интерьеров попроще у него команда существует. Там, где несложно, и без него прекрасно справляются.

– Сегодня тебе ещё одного бойца подбросят, – вздыхаю, представляя, как будет здесь смотреться умник Дима в очках. – Муж решил брата перевоспитать. Юноше пятнадцать лет и, кажется, физическая активность немного не его специализация.

– Пусть приводит, – и бровью не ведёт Бандит, – думаю, и он найдёт работу по душе. Фишка в чём? Дать человеку свободу выбора в узких рамках. И тогда становится намного проще.

– А если ему ничего не приглянется? – приблизительно так я и думаю в душе. – Придёт, встанет в позу и скажет: не буду работать!

– Ну, пусть постоит, значит. Иногда постоять – уже прогресс. Кровь из головы в ноги уходит.

Возможно, он был прав. Точно так же, как и Генка, который решил, что брата нужно воспитывать трудом. Но к тому времени, когда он его привёз, я позорно сбежала, потому что не хотела ни сама впечатляться, ни Димку смущать. Мне казалось, он в глубине души уязвлён.

– Я до сих пор не уверена, что ты поступил правильно, – говорю мужу в машине. – К тому же, мальчик учится, ему уроки ещё готовить.

Крокодил закатывает глаза.

– Два часа. Всего два часа. А уроки он видела как делает? Учебники перекладывает с тетрадями и полчаса что-то ужасным почерком пишет – катает или списывает. А потом утыкается в компьютер – и хоть бомбы будут взрываться, ему всё равно. Он вчера только так и вынес психическую атаку Джины.

Мы навещаем Генкину мать, затем он снова возвращается на работу, а я возвращаюсь домой (как быстро, оказывается, чужая квартира становится домом) и готовлюсь к отъезду.

Мне неспокойно. За Костика я с Юлей договорилась. Костик не пропадёт. Но всё равно мне боязно его оставлять. Мы никогда не расставались. А тут ещё Дима…

Меня отвлекает телефонный звонок.

– Сидишь? – спрашивает он зловеще. По голосу слышу: на взводе. Мне бы испугаться, а становится весело, но я мужественно сдерживаюсь.

– Вещи собираю. Завтра в дорогу.

– Я тебе видео сбросил, полюбуйся. И потом не говори, что я деспот, демон, был не прав, к бедному сиротке придираюсь. Да он нас всех обманет и скажет, что так и было.

Я так понимаю, его Димка допёк.

– Посмотрю, конечно. Ген, ты только не нервничай, ладно? Вспомни себя в его возрасте.

Я воркую, и, кажется, он начинает оттаивать.

– Я Костю из садика заберу, – вздыхает Генка. – И мы с Димой к маме заедем. А то вчера не попали. А она просила. Да и он… просто не просит. В общем, не волнуйся, ладно?

Он… предупредителен. Беспокоится. Это совсем другой Генка. Взрослый, что ли. Я такого не знаю. Да, собственно, я толком и узнать его не успела. Вот только сейчас присматриваться начинаю. И думаю: может, зря я тогда сбежала? Может, мы поговорили бы, и всё было б по-другому?..

Но в голове, как красный сигнал светофора, всплывают его слова. Он не любил меня. А мне просто Генки было мало. Как и сейчас. Мне мало сухих пунктов по договору. Я хочу гораздо большего и знаю, что вряд ли получу. Но пока у меня есть время, пока Джина цепляется за жизнь, можно не думать, что будет потом. Наверное, поэтому я готова терпеть её закидоны.

Я открываю пересланный Крокодилом файл. Он бы расстроился, но я ржала, как лошадь. Почти «иго-го» получалось.

Мизансцена: все пашут, а Димка сидит в кресле с подлокотниками и самозабвенно щёлкает мышью. На коленях у него ноутбук. Кажется, даже Бандит на это повлиять не мог. Всё бы ничего. Но слишком комфортно кресло покоя мне не даёт. И тогда я звоню Серёге.

– Беленькая, у тебя что-то срочное? – спрашивает он. – А то тут у нас самая жара пошла. Хотим за выходные закончить.

– Два слова, мой генерал, – сюсюкаю я заискивающе. Слишком деловой Бандит – это нормально, но мне жизненно необходимо узнать правду. – Как там наш подопечный?

– Димасик, что ли? Да просто крыша на вынос, Лиль! – у Бандита голос меняется. Становится… одухотворённым. И я вдруг понимаю: Димон смог с ним поладить. Каким-то образом.

– Да? – напоминаю я о себе, потому что Бандит уже отвлёкся и самозабвенно кем-то командует.

– Да-да-да! Ты почему не сказала, что он чёртов гений?

Я тактично промолчала. Гений? Нам бы тоже не помешало бы об этом знать.

– Он же компьютерный бог, мать! Он же нам за пару часов такие проекты отрисовал – пальчики оближешь! Таким, как он, физически можно не вкалывать, потому что у них – другая карма и предназначение!

Всё ясно. Акела, то есть мой муж Кактус, промахнулся. Надеюсь, пока они будут ездить, Генка Димку не съест.

– А ты за Костей не собираешься? – Джина умела появляться бесшумно. Она вторгалась на чужую территорию, как к себе домой.

– Костю сегодня заберёт Гена.

– А ты чем занята?

Кажется, Джина решила нас всех контролировать. Но у меня на неё ни раздражения, ни злости не было.

– Собираю вещи. Мы завтра с Геной едем в город нашего детства. Нужно кое-какие дела уладить.

– А Костя? – сверлит она меня взглядом.

– А Костю заберёт моя подруга Юля.

– Исключено! – бросает отрывисто Джина. – При живой бабушке отдавать ребёнка в чужие руки!

Собственно, для меня её руки чужие. Да к тому же – немощные. Правда, в доме ещё двое взрослых имеется, но я всё равно больше доверяла Юльке, чем Джине и её свите.

Как тактичнее объяснить свои соображения, я придумать не успела. Джина и здесь всё решила за меня.

– Если на то пошло, то твоя подруга Юля может запросто здесь остаться. Никто не мешает. Места хватит. Уж если она согласилась присматривать за ребёнком, то запросто может пожертвовать парочкой дней и пожить в другом месте. А не ребёнка туда-сюда таскать! Я сама с ней поговорю!

С этими словами Джина покатила прочь, а я без сил опустилась на кровать. Да, семья – это непросто. А очень даже сложно. Куда проще было жить просто с Костей и Юлей. Но спроси меня сейчас, поменяла бы я эту жизнь на ту, я вряд ли бы согласилась. Как ни крути, там нет Крокодила. А это, оказывается, многое решает.

54. Хлопоты перед поездкой

Геннадий

Юный гений отказался наотрез уезжать вместе с нами. Я, скрепя сердце и скрипя зубами, предложил этот вариант от греха подальше. Как бы они тут с Джиной не поубивали друг друга, пока мы отсутствуем.

– Да ну нафиг, – выдал Димон, не поднимая головы от ноутбука, – не таскался бы я с вами не пойми куда. У меня два законных выходных. Я могу заняться тем, чем хочу? Я Сергею Михайловичу обещал кое-что сделать, а в дороге сие невозможно.

– Кому обещал? – не понял я.

– Сергею Михайловичу, – тяжело вздохнул Димка. – У тебя люди работают, а ты даже их имён не знаешь.

С трудом соображаю, о ком он говорит. Кажется, это Лилькин пират с бандитской мордой лица. Логика у братца железная: оказывается, я обязан всех, кто у меня в офисе работает, по имени-отчеству знать. Но возмущаться или спорить не желаю.

– Хочешь, поклянусь, что из дома не выйду? – кажется, начались торги. И тут главное не продешевить. – Я буду тих и смирен, как ангел. Фотоотчёты тебе буду слать, хочешь?

Он посмотрел на меня с такой надеждой, что я плюнул.

– Ладно, оставайся. Но дай слово, что не будешь конфликтовать с Джиной. Просто избегай столкновений, хорошо?

Димка вздохнул. Мотнул головой.

– Я постараюсь. Сложно дать слово – могу нарушить, а потом спать не смогу. Поэтому говорю: я постараюсь.

Я кивнул.

– Лучше так, чем никак. К тому же Костя тоже остаётся. Приглядывай. Правда, за ним Лилина подружка будет следить, но один глаз хорошо, а два – лучше.

– Три глаза, – буркнул Димон, – ты про старую ведьму забыл.

Я аж воздухом поперхнулся.

– Дима! – прорычал, пытаясь показать, что я очень строгий и непримиримый.

– Что, Гена? Иногда вещи нужно называть своими именами. И взъелась же непонятно из-за чего!

– Не обращай внимания. У неё давний конфликт с нашей матерью. Полагаю, тебе досталось бумерангом.

Димон промолчал, лишь крепче сжал губы. На лице мелькнуло жуткое упрямство. Но брат как хамелеон: меняет цвет, подстраивается под окружающую среду, мимикрирует. И за милым фасадом скрываются рога, копыта и хвост, которые разглядеть дано не каждому. К сожалению, на тот момент я не понял всей глубины гениальной изворотливости брата. А жаль.

С Джиной я тоже провёл профилактическую беседу.

– Оставь мальчишку в покое, – это уже не просьба, а почти приказ. – Мне неинтересно, что вы в прошлом не поделили с матерью. Да, Дима её сын. Но он также мой брат. И я не пойму, почему ты на него взъелась. Сосуществуйте. Не сталкивайтесь. Делайте вид, что друг друга не знаете.

Джина вела себя хуже Димки. Ничего не обещала. Лишь слушала меня с каменным выражением лица. Я понял, что эту скорлупу мне не проломить. Но честно: я хотел бы понять, почему она с больной головы на здоровую валит все грехи. И как-то это не по-человечески – третировать мальчишку. Поэтому в ход пошла тяжёлая артиллерия.

– Я бы настоятельно посоветовал тебе помнить, что твой внук – очень чуткий, впечатлительный, а главное – внимательный ребёнок. Ваш конфликт с Димой виден всем. Не думаю, что ты хочешь огорчать единственного внука. Мальчики, к слову, между собой прекрасно поладили и, думаю, Костю огорчит твоя неоправданная неприязнь к другу.

Я видел, как сжала Джина подлокотники кресла. Побелевшие костяшки её выдали. Но внешне она осталась всё той же непробиваемой болванкой. Ну, пусть как знает. Приеду – разберусь. В моём доме склок не будет. А кому что-то не так – великолепные апартаменты ждут венценосную хозяйку.

– Чёрт знает что такое, – пожаловался я Лиле ночью. – Никак не пойму, что они не поделили. Мне уже кажется, мать здесь ни при чём. Сработал какой-то другой спусковой механизм. Но Дима – сама невинность, Джина – само упрямство. Два осла, и ни одного из них не сдвинешь – упёрлись.

– Давай немного подождём, – Лиля успокаивающе поглаживает меня по предплечью. – Правда всегда всплывает. Я Юлю попросила понаблюдать. Возможно, человек из вне сможет увидеть то, чего мы не смогли разглядеть. И давай спать, Ген. Нам рано вставать, тебе машину вести.

– Беспокоишься? – прижимаю её всем телом к кровати.

– Конечно, – смотрит она мне в глаза. И от одного простого слова у меня плавится всё внутри. Губы сами находят её губы, а руки начинают прокладывать маршрут по потайным местам её тела. Это всегда увлекательно и не надоедает. Ну, может, проживи мы лет сто рядом, и что-то изменится, но пока я чувствую себя новобрачным, которому и недодали, и украли несколько лет семейной жизни.

«Ты же не хотел», – шепчет язвительная совесть.

Да, не хотел. Дурак был потому что. И вообще. Не удери Лилька тогда, может, мне и понравилось бы жить с ней. Как нравится сейчас.

Но когда она стонет в моих руках, а я получаю разряд чувственной молнии, у меня в башке словно проясняется: мне и тогда с ней было хорошо. Просто я боялся. Трусил, как щенок. Поэтому отпихивал её всеми лапами, потому что не хотел привязываться. А на самом деле влип в неё по уши. Иначе не обрадовался бы, увидев её спустя много лет, не придумывал бы идиотский план с договором, чтобы заставить жить со мной рядом.

Лилька уснула, доверчиво прижавшись ко мне. А я долго не мог сомкнуть глаз. Лежал, думал, вспоминал. Тревожился, чёрт побери.

Что на самом деле приготовил Святославик? К чему готовиться? И не окажется ли его предложение заманчивей моего? Не обменяет ли моя жена вполне реальную шоколадку от меня на призрачный зефир от так называемого отчима?

55. Время вспять

Лилия

Мой драгоценный Крокодильчик был не в духе всю дорогу, пока мы ехали в направлении города, в котором родились. Точнее, я. А вот родился ли там Генка – не знаю. Столько ещё белых пятен на карте по имени Геннадий Романович Северин… И смогу ли я их открыть, пощупать, узнать? Не понятно.

– Ты почему такой мрачный, Крокодил? Кто посмел наступить на твой зелёный пупырчатый хвост?

Наверное, надо попридержать язык, но настроение у меня почему-то отличное – так и тянет поговорить.

– Не люблю твоего Святославика, ты же знаешь.

– Так и не нужно, – достаю шоколадный батончик и откусываю треть. – Никто не заставляет тебя его любить. Более того – я сама от него не в восторге. Хочешь? – протягиваю «Сникерс» Крокодилу.

Он почему-то светлеет лицом, ухмыляется, наклоняется и кусает шоколадку почти под корень. Касается губами моих пальцев. Это… интимно. Меня кидает в жар.

– А зефира у тебя нет случайно?

– Есть котлеты, яйца, салат, хлеб и что-то там ещё – толком не знаю, Лолита складывала сумку с едой. Там на полк хватит. Возможно, там и зефир имеется.

– Если найдёшь – выкинь! – командует Кроко. Лицо у него становится кровожадно-зверским.

– Я вообще-то люблю зефир, – пытаюсь спорить.

– А я – нет. Однако готов тебе купить десять кило этой дряни, но после поездки.

Странная логика. Непонятная вообще. Оставалось лишь плечами пожать в недоумении. Допытываться бесполезно. Генка иногда – загадочнее звёзд.

Ехать нам недолго – несколько часов всего. Я сделала ещё пару заходов растормошить мужа, а потом поняла: зря. Он не в духе, и лучше его не трогать. А потом… чем ближе мы подъезжали, тем больше накрывало меня волнение.

Это как встреча со старым другом: давно не видел, многое забыл, а вот встретились – и снова всплывают и знакомые черты, и мелкие детали. А ещё оживают воспоминания. Как мама водила меня гулять. Мы шли за руку, и счастливее нас не было никого.

Она покупала мне воздушные шары – часто. А я отпускала их потом в небо. Или приносила домой, и они долго висели под потолком, покачиваясь, радуя глаз.

– Лиль, ты чего? – Крокодил тормозит почти резко, меня ведёт, но твёрдая рука удерживает, не даёт упасть вперёд.

Пальцы его прикасаются к моим глазам. Я плачу, оказывается. Даже не заметила. Мне всё равно сейчас, как я выгляжу. Я смотрю на Генку, чувствую внутреннюю дрожь, но ещё пытаюсь удержать губы на месте. Слёзы уже ручьём текут по щекам.

– Купишь мне воздушные шарики? – не знаю, зачем я прошу. Сжимаюсь, ожидая, что Крокодил сейчас рассмеётся, пожурит меня за дурь, но он всё такой же встревоженный и хмурый.

– Куплю, конечно. Ты только не плачь, Лиль.

Машина срывается с места, мы едем, но я больше не смотрю по сторонам.

– Сейчас. Потерпи немного, ладно? – приговаривает Кроко, будто я рожаю, а он везёт меня в роддом. И что-то такое я себе представляю, аж страшно становится. Боюсь, этого никогда не случится. Поэтому лучше не сочинять, не фантазировать о невозможном.

Я не знаю, как он ориентируется и на что, но через несколько минут мы тормозим.

– Подожди, я сейчас, ладно? – бормочет мой Крокодил и стремительно вырывается наружу. Я, немного посидев, стряхиваю с себя оцепенение и выхожу из машины. Глотаю жадно воздух, смотрю на синее небо, где плывут небольшие белые облачка.

Я не чувствую себя дома. Нет ощущения: ура, я вернулась! Соскучилась! Здесь всё моё, родное! Ничего этого нет. Есть я и постаревший город. Словно вылинявшая старая открытка. Покрытая трещинами фреска. А я – сторонний наблюдатель, посетитель музея, где, наверное, хранятся шедевры, но я пока не в состоянии понять их истинную ценность.

– Вот, – я обернулась на Генкин голос. Он топтался рядом – мой, большой, красивый. С глазами цвета весеннего пронзительного неба.

Он снова угадал. Как угадывал с платьем и обувью, сумочками и прочей ерундой. Словно жило в нём седьмое чувство, которое позволяло попадать в «яблочко» моих желаний.

Он не купил просто шарики в киоске или магазине. Он купил целую связку шаров, накачанных гелием. Лёгкие, трепетные, они готовы были взмыть ввысь.

Я вдруг почувствовала себя на первом свидании – маленькой и глупой. А он… такой отчаянно мой. Тёмные волосы Генке растрепал ветер. И ему так идёт этот свитер крупной вязки. Вместо цветов – шары. Но они гораздо ценнее, чем самые изысканные розы. А если уж совсем откровенно, то кактусы мне нравятся больше.

Я набираю полную грудь воздуха, протягиваю руку, забираю шары.

– Они мои, правда? И я могу с ними делать всё, что захочу?

Генка делает шаг мне навстречу, смотрит внимательно в моё лицо, словно пытается разгадать какой-то непонятный ему код.

– Да хоть на мусорку выбрось. Только не плачь больше, Лиль.

Я начинаю неловко распутывать нити.

– Я помогу.

Генка уже позади меня. Я чувствую спиной его твёрдую грудь. Это… как опора. Как то самое плечо, которое рядом в трудную минуту. А пальцы его крепкие уверенно рвут нить за нитью. Он вручает мне шарики по очереди, а я отпускаю их в небо и провожаю взглядом. С каждым отпущенным шаром становится легче. Я словно отпускаю прошлое. Там было и хорошее, и плохое. Я отпускаю боль и обиды, грусть и отчаяние.

Я хочу, чтобы в сердце остались только тёплые, радостные воспоминания, всё, что позволит двигаться дальше, а не застрять в тяжёлых мыслях и неуверенности.

– Лиль, – руки Крокодила по-хозяйски меня обнимают. Лицом он уткнулся в мои волосы. – Хочешь, я тебе ещё одну связку шаров подарю?

– А зефир? – улыбаюсь лукаво. Хорошо, что он не может видеть моего лица.

– Шоколад. А зефир – позже, когда домой вернёмся.

Ой, что-то нечисто в мыслях моего КрокоКактуса, но понять, в чём дело, я не могу.

– Ладно, обойдёмся без сладкого.

Генка вздрагивает.

– Нет, ну совсем без сладкого нельзя, – коварно целует он меня в шею. И вот что, что в его голове творится?! Хотя и так понятно: немного озабоченный, вечно голодный мой муж, которому всегда мало внимания.

– Лиль, – Генка всё же нехотя выпускает меня из объятий. – Мы в гостиницу или в нашу квартиру?

И то, как уверенно он говорит «наша», бьёт прямо в сердце. Эдаким сладко-тягучим ударом, что, скользя, падает в живот и ниже, застревает щекоткой в горле, вызывает новый поток слёз, которые я сдерживаю изо всех сил.

– А у тебя надувной матрас остался?

Генка ерошит волосы на затылке.

– Да чёрт его знает. Должен быть по идее. А если нет – куплю!

– Тогда домой, – произношу решительно.

Нет, ну а что? Это ведь тоже наш дом. Гнездо, где мы… откуда я… А так там тоже очень много хороших воспоминаний осталось! И да, я смелая и отчаянная: хочу проверить, так ли это страшно – вернуться на почти шесть лет назад. Так ли это здорово – сделать откат и посмотреть: а может, я что-то упустила? Не смогла разглядеть? А заодно оживить дух романтики. Тем более, кажется, Крокодил тоже совершенно не против.

56. Встреча, бизнес и матрас

Геннадий

Я совершенно не собирался тащить Лилю в эту заброшенную, заросшую пылью халупу. Но оно как-то само собой вышло. Вырвалось. А Лиля не отказалась. И я вдруг подумал: а может, так и нужно? Откуда начали… туда и вернуться?

Это была плохая идея. Квартира выглядела ужасно. Ещё бы. Столько лет стоит без хозяйской руки. Надо было продать её сто лет назад, но я тогда не решился. А потом забыл.

Лилька смешно морщит нос, разглядывая комнаты. Наверное, хочет чихнуть. Но на лице у неё нет брезгливости, а только любопытство. И тогда я понимаю, что должен сделать.

– Вот что. Поехали к Святославику. Вещи оставим и поедем. А тут пока приберутся. Я сейчас найду клининговую компанию. А тут за всем присмотрит Полина Федотовна. Я видел, она в щель нас разглядывала.

Федотовна за те годы, что мы отсутствовали, совсем не изменилась. Тот же цепкий взгляд, поджарая фигура, коротко стриженная шапка белоснежных волос. На мой взгляд, у неё даже морщин не добавилось.

– А я думаю, кто это возле двери в замке ковыряется? А это вы, Геночка, оказывается. Смотрю, нашли супругу-то?

Как все старушки, Федотовна собирала сплетни и была в курсе, что Лилька от меня сбежала.

– Да. У нас всё отлично, подтверждаю её догадку и стараюсь отвечать на её многочисленные вопросы односложно: «да» или «нет». И то не уверен, что попадаю в такт её размышлениям с подвохом. Но на самом деле мне плевать: мы сегодня здесь, завтра вернёмся домой, и какая разница, чем будут развлекаться кумушки у подъезда?

– Вы идите, идите, – кивает она на лестницу, – я пригляжу, не беспокойтесь.

Ни секунды не сомневался, что Федотовна – наш человек. Торжественно вручаю ей ключи от квартиры, где осталось наше прошлое, а настоящее ещё не заселилось.

– Слава ждёт нас, – сказала Лиля после разговора по телефону.

Она отчаянно трусит – я вижу.

– Не бойся, – накрываю её ладонь своей, – я с тобой!

И она успокаивается. А мне хорошо от этого. Доверяет? Я бы хотел ей в голову залезть, узнать, что там, о чём думает.

– Спасибо, Ген, – шевелит она пальцами. – Я ему не доверяю. И не знаю, как бы сама… без тебя…

Мне впору хвост павлиний распустить – так её слова греют, самооценку поднимают. Нет, шоколад явно занимает лидерские позиции! Зефир и рядом не стоял – пусть вон скромно усыхает на самой дальней полке.

Славик нас ждёт не где-нибудь, а в офисе. Небольшой такой, но уютный. У него секретарь – женщина неопределённого возраста. Я почему-то думал, что он топ-модель с ногами от ушей посадит рядом с собой.

На поверку, Славик волнуется ничуть не меньше, чем Лилька до этого. Она всю дорогу сюсюкала по телефону с Костиком и подругой. Улыбалась и вообще находилась на другой планете, а не рядом со мной. Меня вначале ревность накрыла, а потом я вдруг понял, что радуюсь: Лилька улыбается, светится, успокоилась. Это самое главное. А я уж как-нибудь перетопчусь со своими собственническими замашками.

Бывший Лилькин отчим сидит в кресле, а цвет лица его отдаёт зелёным. То ли правда струхнул, то ли не спал, плохо себя чувствует или ещё что. Как-то мне Алдошина не жаль совершенно. Мне бы побыстрее выяснить, что к чему, и забыть обо всём, как вчерашний муторный сон.

– Я подготовил все бумаги, чтобы передать дела, – голос у него тихий и усталый. – Мне ничего не нужно, правда. Я просто хочу исправить ошибки прошлого. Раздать долги. Освободиться от груза, что висел все эти годы на моих плечах.

Мне вдруг становится душно. Так, что хочется рвануть ворот рубашки, услышать, как отлетит верхняя пуговица, и хоть немного вдохнуть. Он не лгал. Вот он – зефир. Большой и воздушный. Сладкий, наверное.  Понятно, что это не тот бизнес, который позволяет ворочать миллионами, но для Лили – очень хорошая альтернатива. Она может остаться здесь и стать королевой цветов. Как её мама. И что тогда делать мне?

– И что мне теперь делать? – спрашивает она в унисон с моими мыслями. Я даже вздрагиваю от неожиданности – так она кстати эту фразу произносит.

Славик пожимает плечами и улыбается, как печальный Пьеро. Ему только белого грима на лице не хватает.

– Жить, Лиль. Радоваться. Развивать бизнес. Всё твоё. Университет можно закончить и здесь. А захочешь – бизнес расширишь. Даже на мировой рынок выйдешь при желании. Всё в твоих руках. Ты ведь умная, как мама.

Ну, да. Главное – зефирчик пожирнее подсунуть, показать товар лицом, там, где завитушки легли идеально. А мятые бока спрятать. Недостатки скрыть.

– Не подписывай, Лиль, бумаги. Вначале нужно выяснить, не должен ли чего этот деятель кому-нибудь. А то станешь владелицей не понятно какого бизнеса и попадёшь в чьи-нибудь руки.

Я говорю и наблюдаю за лицом Алдошина, но то ли он готов к подобному, то ли не врёт.

– Ваше полное право, – разводит он руками, – можете проверять.

– И проверим. Я закажу аудит. Причем полный. И никуда спешить Лиля не будет. Мало ли что ты тут подсовываешь.

– Можешь хоть в космос слетать, Северин, – скалит зубы Святославик, – от этого ничего не изменится. Лиль, ты теперь владелица очень хорошего бизнеса. А я подожду, конечно, пока в этом убедится этот… недоверчивый человек с замашками императора.

Он другое хотел сказать, но сдержался. И правильно сделал. Потому что желание подправить ему горбинку на носу росло в геометрической прогрессии.

– Слав, ты не обижайся, – голос у Лили твёрдый, как и её взгляд, – но я всё же с доводами Гены согласна и прислушаюсь к его мнению.

С этим мы и ушли. Лиля молчала, а я начал поднимать старые связи. Ничего, я таких экспертов из столицы выпишу, они здесь всё по камешку разберут, перетрясут каждую бумажку.

На пятом звонке Лиля отобрала у меня телефон.

– На дорогу смотри и спокойно веди машину. Я ещё жить хочу. А всем этим можно заняться и позже. Не горит.

И я успокоился. Зефир снова отошёл на задний план. Где только взялся этот Святославик, внёс смуту и потревожил моё собственное царство, где я понимал, как руководить и управлять процессом. А сейчас… все висит на каком-то непонятном волоске.

– Вот! – Федотовна с гордостью вручила нам ключи от нашей квартиры, будто награждала за хорошее поведение. – Чисто, уютно, идеальный порядок!

– Спасибо большое! – приложил я руку к сердцу и попытался сунуть старушенции купюру. Федотовна оскорбилась.

– Я от души, а не выгоды ради, – поджала она губы. – Мы ведь соседи. Соседям нужно помогать! Не обижайте меня, Геннадий!

И я не стал. Извинился. И подумал, как всё же можно её отблагодарить, чтобы по-человечески и необидно.

Лилька бродила по комнатам, как потерянная. У неё сейчас совершенно другое лицо. Будто вместе с пылью и грязью отсюда вымели то, что имело для неё смысл и значение.

– Лиль, я есть хочу, – решил я немного привести её в чувство.

Лилька очнулась.

– А, да-да, конечно.

Стараться особо ей не пришлось – Лолита снарядила нас в поход с большим запасом еды. Я смотрел, как Лиля достаёт продукты из переносного холодильника, полностью погруженная в свои мысли. При таком раскладе она способна испортить даже нормальную еду.

Со вздохом усадил её на стул. Занялся продуктами сам.

– Самое страшное, я не знаю, что со всем этим делать, – наконец-то озвучивает она то, что её угнетает. – Я не хочу возвращаться сюда. Не хочу заниматься бизнесом. Или не знаю.

– Разберёмся, – бросаю ей сухо. – Любой бизнес можно продать, если нет желания им заниматься. К тому же, вначале нужно проверить, если ли этот бизнес, или Святославик что-то выкручивает, пытаясь спихнуть на тебя ответственность. С него станется.

Лиля кивает, но всё равно не возвращается ко мне. Сидит, словно нет её здесь. И тогда я бросаю еду. К чёрту. Подождёт. Резко бросаю, чтобы она услышала. О, да. На звук упавшего ножа Лилька всё же поднимает глаза.

Я выхожу из кухни. Иду в большую комнату. По дороге из кладовки достаю надувной матрас. Краем глаза слежу за дверью. Да, она пошла за мной. Стоит в проёме, пялится, как распрямляются округлые бока надувного чудовища.

Когда дело сделано, я сажусь на этот остров в «океане» и наконец-то смотрю на Лильку.

– Ну, что, Северина, не желаешь ли позаниматься акробатикой? Смотри, как здорово, – хлопаю рукой по мягкой поверхности. – Иди ко мне, будем расслабляться.

57. На правду не обижаются

Лилия

Он вытянул меня оттуда. Из бездонного пылесоса, что затягивал и заставлял чувствовать себя в холодном беспросветном мраке. Я испугалась и растерялась. Вдруг представила, что нужно будет всё бросить и вернуться. Душа бастовала.

Как же? У меня учёба, Юлька, работа. Крокодил с договором. Я кидала это на одну чашу весов. И вдруг – мамин бизнес. Сколько там было магазинчиков? Пять? Или шесть? Я уже не помнила.

В мамины дела не вникала особо. Она меня берегла, как самый свой ценный цветок. Не лишала детства, не тянула в суровую действительность. Я больше любила возиться с растениями, чем продавать.

И тут вдруг… Морально я была не готова.

– Ну, же, Северина! – подначивал меня Крокодил. – Трусишь?

И я прыгнула. Прямо на него. Завалила и легла сверху. Смотрела в Генкино лицо внимательно, пристально. В глазах его плескалась ирония и нежность. Океан ласковый выливался на меня из до боли знакомой синевы.

– Будешь меня насиловать? – спросил чуть насмешливо и хрипло.

И мне сразу вспомнился вечер нашего знакомства. Кажется, я спрашивала то же самое.

– Нет, я за тебя замуж выйду, – брякнула прежде, чем успела подумать.

– Неплохая идея, – поправил он мне кудри, упавшие на глаза, и поцеловал в нос. – Тогда отпусти меня на минуточку.

И я откатилась в сторону, гадая, куда это он от меня удрал. Но бегал Генка недолго.

– Дай руку! – потребовал, сев рядом.

И я дала, жалко, что ли? Раскрытой ладонью вверх протянула. Кроко мотнул головой и трогать меня не стал.

– Вот, – разжал он кулак, а я заморгала, пытаясь сдержать слёзы.

Моё обручальное кольцо. То самое, что я сняла, перед тем как уйти отсюда. И я потянулась к нему, как к живому существу, брошенному и обиженному ненароком.

Генка сжал кулак. Я подняла глаза. Посмотрела на него вопросительно.

– Ты же знаешь, что назад пути не будет, Северина? Замуж так замуж.

И я вроде понимаю, что он шутит, но лицо у него чересчур серьёзное. Ну, мы вроде как женаты. И то, что штампа в паспорте у меня нет, ничего не меняет. Официально Генка – мой муж, а я – его законная жена. А вот это сейчас – игра, которая тянет на «Оскара» по своей пронзительной правдивости в диалогах.

– Я, наверное, рискну, – произношу каким-то чужим низким голосом, облизывая пересохшие губы. И тогда он берёт мою руку и как-то очень быстро надевает кольцо. Молниеносно. Раз – и я окольцована. Надо же. Столько лет прошло, а оно мне впору.

У меня кружится голова. Я падаю на матрас, раскинув руки. Генка плюхается рядом. Руку мою находит. Пальцами переплетается. И мы лежим, молчим. Не знаю, как он, а я почти не дышу – так прекрасен этот миг. Просто он и просто я.

– Теперь можешь приступать ко второй части обязательной программы, – говорит он вечность спустя. Я с трудом соображаю, о чём он. Приподнимаюсь на локте и смотрю на него, приподняв бровь.

– Это к чему я должна приступить? – притворяюсь тупой ветошью.

– Ты что-то хотела сделать перед тем как замуж выйти.

Лицо у него каменно-серьёзное, но уголок губ дёргается, выдавая Генку с головой.

– Ничего я не хотела, – бормочу, строя из себя саму невинность.

– Ну тогда просто соврати меня, Северина, – идёт напрямик мой нетерпеливый Кактус.

И я постаралась, поддалась на провокацию, показала ему небо в звёздах и даже в алмазах. Это было… как в последний раз. Так, словно завтра не будет – есть только сегодня. И от этого – острее, желаннее, на разрыв, когда чувства искреннее, а удовольствие ярче.

А может, потому что с ним – единственным мужчиной в моей жизни. С тем, кто поселился в сердце – не растоптать, не вырвать, не уничтожить.

Позже мы просто валялись. Лежали на спине, пялились в потолок. Рука в руке, пальцы сплетены. И от этого… ещё лучше. Намного интимнее.

– Я никогда не мечтала управлять бизнесом, – я наконец-то выталкиваю из себя ещё одно откровение. То, что сидит во мне и требует выхода. – А мама и не требовала ничего. У неё получалось со всем справляться самостоятельно. Она у нас была резкая, решительная, волевая. По-мужски целеустремлённая, жестковатая даже. А я… нежный цветок.  Знаешь, что мне нравилось? – спрашиваю у Генки и кошусь: слушает ли? Интересно ли ему? Не зевает ли украдкой?

– Что? – сжимает он мои пальцы, и мне хочется выдохнуть, а потом набрать полную грудь воздуха. Нет, он слушает. Внимательно слушает то, что я рассказываю.

– У нас за городом была дача. И теплицы. Дача – для души, теплицы – для цветов. В какой-то момент мама поняла, что свой товар – это выгодно. Там было кому трудиться, но иногда мы присоединялись. Это как терапия, понимаешь? У мамы рука лёгкая. Что ни посадит – всё растёт. Вот и мне. Нравилось сажать, поливать, заниматься обрезкой. Я до сих пор получаю удовольствие, когда в земле ковыряюсь. Это способ отвлечься, успокоиться, умиротвориться. Я позже поняла: мне от мамы дар передался. Сажаю – и всё принимается, растёт и цветёт.

– Значит наш кактус обязательно примется, – в голосе Генки столько уверенности, что я вздыхаю. Я не столь оптимистична, но всё же надеюсь. Это то немногое, что я берегу. Его Кактус. Наш сын.

А потом мы всё же делаем набег на кухню. Голодные, как два бездомных пса. Но у нас много непозволительной роскоши: и крыша над головой, и матрас надувной. Кровать тоже имеется, но на полу гораздо романтичнее и проще, наверное.

Это как назад в прошлое. А может, и в будущее – сейчас не понять, но мне так хорошо, что на несколько часов я забываю обо всём. И о Святославике с бизнесом, и о вредной Джине. Даже о Юльке с Котей (стыдно признаться!) я тоже почти забываю. Им хорошо. Я точно знаю: все сыты, здоровы, ждут нас.

Могу же я хоть немножечко побыть счастливой? Не думать и не тревожиться? Я вот только что замуж вышла, у меня как бы медовая ночь намечается. О месяце я и не думаю вовсе.

А Генка… ласковый, ходит за мной по пятам. Глаза свои синие бесстыжие жмурит. И чудится мне: плещется в них не только радость, и удовольствие, но и нежность, восхищение, любовь… Я почти поверила в это. Наверное, потому что очень хотелось увидеть.

Глубокой ночью, когда навалилась усталость и начала толкать меня в сон, Крокодил взял мою руку и, полюбовавшись кольцом, выдал:

– Отлично смотрится. Наконец-то Джина перестанет меня доставать, где твоё обручальное кольцо и почему у моей жены нет драгоценностей. Есть повод всё исправить.

И всё. Уши у меня упали на полшестого. Я будто в прорубь с ледяной водой провалилась. Оказывается, всё ради Джины. А я-то думала… Размечталась, дурочка наивная.

– Лучше бы ты молчал, Крокодил! – воскликнула я в сердцах. И даже ударила его кулаком в плечо.

Он таращил на меня сонные глаза, явно не понимая, что только что брякнул лишнее.

Нет. В этот раз я никуда не собиралась убегать. Мне бы надо привыкнуть: КрокоКактус – это такой зверь, у которого что в голову пришло, то и выдал, не стесняясь. Но зато правду. А на правду, как известно, не обижаются.

Я обижалась. Но, как говорится, это только мои трудности.

58. Отличный день и феерический финал

Геннадий

Я собирался ей всё сказать. О липовом договоре. О том, что придумал этот дурацкий ход, лишь бы привязать её к себе. Заставить жить рядом. Доказать, что много лет назад она совершила ошибку, когда сбежала от меня.

Я люблю её, чёрт побери! Не сразу понял, но острый ум в бизнесе не мешал мне оставаться тугодумом в простой жизни. Я её уже тогда не просто так выбрал. И не просто так брак наш перестал быть фиктивным.

И дело не в похоти совершенно, не в том, что она меня привлекала. Это тоже, но было что-то ещё, о чём я то ли старался не думать, то ли делал вид, что не понимаю, откуда во мне столько нежности к Лиле, столько желания оберегать, пылинки сдувать.

Я хотел сказать, что струсил. Что те мои слова про «не влюбляйся» – защитная реакция. Мне самому было страшно от силы тех чувств, что бурлили внутри. И что ранила она меня своим побегом – еле очухался. Злился. Зализывал раны, гордый идиот. Может, поэтому искать не стал. Думал, переболею, как дети свинкой или корью. А вышло всё не так. Стоило лишь её увидеть – и понеслось заново.

Все эти слова крутились на языке, просились наружу. Здесь отличное место, и никто нам не мешает. Ведь она была со мной откровенна. Рассказывала о детстве, о даче и теплице. И я её услышал и понял. Хотел того же в ответ. Чтобы она меня выслушала.

– Нам нужно серьёзно поговорить, Лиль. О нас. О… будущем, – попробовал я сделать заход утром, когда мы завтракать сели.

Мы ещё вчера решили: вернёмся домой под вечер. Побудем немного здесь. Сходим в ресторан к Хрому, побродим по городу. Со Святославиком всё понятно, и пока не пройдёт аудит, разговаривать не о чем.

– Нет, – Лилька пугается так, что бледнеет. Я вижу, как отчаянно бьётся её сердце – у неё в такт вырез футболки дёргается. – Давай ты ничего не будешь говорить, Крокодил. Потому что как только ты открываешь рот, то всё портишь.

Я так и не понял, почему она на меня взъелась ночью. Только больше не было счастливой и беззаботной Лильки. Осталась какая-то потухшая её копия. Вроде бы всё та же, но другая. Нерадостная, поникшая, неразговорчивая.

– Нет, давай всё же попробуем разобраться, – пытаюсь настоять на своём. И тогда Лилька смотрит на меня своими глазищами. Так смотрит, будто сердце вырывает из груди.

– Пожалуйста, Ген, – просит она, – если ты хоть немного меня уважаешь, давай не будем ни о чём говорить. Особенно о серьёзном, о будущем. Потом. Ведь у нас есть время, правда?

У нас целая вечность впереди, но я как бы не хотел тянуть кота за хвост. Сколько можно? А то потом что-то случится, и она опять умчится в неведомые дали. А я не хочу. Я не для того голову ломал, как Лильку сподручнее привязать к себе, чтобы потом опять остаться ни с чем.

– Я хочу, чтобы эти полдня, что у нас остались до отъезда, мы побыли… мужем и женой, если это возможно. Без всяких серьёзных разговоров, выяснения отношений. У нас ведь выходной?

И всё равно я не понял, почему она всеми лапами отпихивает меня и мои откровения. Ну, ладно. Я плюнул: хочется ей – пусть. Тем более, когда Лиля просит, отказать сложно. И пока она у меня под боком, я могу и подождать. Моё со мной. Никому не отдам. А остальное… раз она так считает, значит успеем.

И дальше всё наладилось. Мы купили Полине Федотовне торт, а её старому мопсу – шикарный поводок, корм, искусственную косточку и что-то там ещё. Лиля настояла и была права: Федотовна поплыла. Плакать не плакала, но дары для любимца приняла, а торт мы ели вместе на её кухне и пили вкусный чай с травами.

– Эх, молодёжь, – сетовала Федотовна, – не сидится вам на месте. Чем здесь плохо? Город приличный, учебные заведения есть, парки, зелень, свежий воздух, спокойнее намного, чем в ваших столицах. Нет, тянет вас в эти клоаки мегаполисные.

Глаза у Федотовны становятся грустными. У неё двое детей, сын и дочь, и оба уехали, а она осталась одна со старым мопсиком.

– Ведь уедете? – переводит взгляд с меня на Лилю. Мы прячем глаза, будто провинились перед старушкой. – Эх… не сидится вам, – тоскует соседка, думая о своём.

– Так бы и забрала её с собой, – вздыхает Лиля. – Очень жалко бабушку.

Вот она во всей красе: обогреть, простить, приголубить, посочувствовать. И только я у неё какой-то неприкаянный. Вроде бы и получаю своё, но мне мало. Слишком мало её тепла, внимания, участия. Не хватает любви.

– Федотовну есть кому забрать, она не желает отсюда уезжать – в этом проблема. А тебе мало нашего дурдома? – ревность и досада рвутся из меня, как я ни стараюсь удержать в себе раздражение.

– Дурак ты, Крокодил. Это же порыв, состояние души, чувства, которые пробуждает в нас тот или иной человек.

Женщины, конечно, нежнее, я не спорю. Но, честно говоря, экземпляров, подобных Лиле, я не так уж много и встречал. Народ нынче расчётливый пошёл, меркантильный. Вначале всё просчитает, а потом шаг сделает. А моя жена как была наивной чистой девочкой, так и осталась. И за это я люблю её ещё больше.

Хром встретил нас с радушно. За то время, что мы не виделись, он раздобрел, но не утратил жизнерадостности и чувство юмора.

Это был немного грустный обед, пара часов воспоминаний с неизменным: «А помнишь?..».

Я боялся, что Лиля будет скучать, но ей было интересно. Она идеально вписывалась в наш разговор. А я снова подумал: она везде к месту. А может, именно потому, что мне всё нравится, нет чувства скованности, когда она рядом. С ней я могу быть собой, не прятаться и не шифроваться, не придумывать отговорки. Она как дыхание, моё продолжение. И чем дольше Лиля находится рядом со мной, тем больше я открываю в ней разные грани. И мне это никогда не надоест.

– Ген, ты точно не пил? – спросила Лилька строго, когда я, не в силах сдержаться, зажал её в пустынном коридоре, чтобы поцеловать.

– Я от тебя пьяный, Лиль. Выше крыши, правда, – прошептал, поправляя кудряшки. Ну и заодно дёрнул спиральку, не сдержавшись.

Лилька хихикнула. Девчонка. Моя самая лучшая девочка в мире. Созданная для меня. Законная жена, между прочим. И никуда она от меня не денется. Я ей просто этого не позволю.

На обратном пути ожил Лилькин телефон. Судя по разговору, без нас скучают. Когда в ход пошли междометия, я понял: что-то случилось. Это продолжалось достаточно долго – видимо, рассказчик расписывал в красках и подробностях. Подозреваю – подруга. Позже подключился Костик – его голос не спутать ни с чьим.

Я терпеливо ждал, когда Лиля наговорится. Только она могла поведать масштабы катастрофы и чего нам ждать по приезду домой. Но Лиля после разговора ушла в безвоздушное пространство, где есть только она и её мысли. Надолго ушла. Не представляю, сколько женщины могут жить без кислорода, но я не выдержал.

– Лиль, – позвал я жену, призывая вернуться на грешную землю, где, между прочим, сижу и я, её законный супруг, – может, ты расскажешь последние новости?

Лилька смотрит на меня задумчиво и качает головой. Я напрягаюсь. У меня даже кубики пресса на животе проступают.

– Я даже не знаю, как тебе рассказать-то… Обещай, что ты не будешь сердиться.

Ёлки-палки. Отличное начало. Я уже сержусь. И бешусь. И представляю всякие-разные страсти-ужасы.

– Лиль, у меня полный порядок с нервной системой. И чем быстрее ты скажешь, тем скорее я переварю информацию. И есть надежда, что пока мы доедем, я перекиплю. Не заставляй меня просить. Я хочу знать, что там случилось.

– Ну, в общем, ничего страшного как бы… – пытается она, видимо, найти осторожные слова, но, как ни крути, а смысл того, что она осторожненько выдаёт, всё равно один.

– И-и-и? – подталкиваю я её.

– Джина и Дима, – вздыхает Лиля. – Ген, ты только не кипятись, ладно? Там как бы ничего такого и не случилось…

Видать, случилось.

– Лиля! – да, я иногда бываю резким, как удар шампанского в нос.

– Ну, они… немножечко… подрались, – наконец-то рожает истину моя жена, и я слышу, как начинает рычать моя машина.

Нет, это не машина, оказывается. Это я рычу.

Ну, мы скоро вернёмся. Я им обоим покажу, как себя ведут приличные люди в приличных домах!

59. Возвращение домой

Лилия

Пока мы доехали, Генку удалось немного остудить.

По словам боевой подруги Юльки, ничто не предвещало беды. Все жители нашей огромной квартиры мирно сосуществовали, даже почти не пересекались. Только за обеденным столом, хотя Юлька мудро предлагала Джине и её свите есть первыми, а ей и юному подрастающему поколению – позже.

Джина лёгких путей не искала. Заявила, что желает общаться с внуком, пока жива. И никто ей не помеха.

Суббота прошла отлично. Все вели себя скромно и в рамках мирного сосуществования. Холодно и вежливо, но всех всё устраивало.

А в воскресенье, аккурат после обеда, случилась великая битва титанов. Это, конечно, и дракой назвать нельзя. Но Юлька так и не поняла, что произошло.

Джина и Димка за столом и двух слов не сказали, но в конце обеда Джина глубокомысленно сказала в пустоту:

– Надо бы оградить Костю от плохого влияния.

То ли мысли вслух озвучила, то ли специально нажала на спусковой крючок. Слова её можно было трактовать по-разному. Юлька подумала, что бабка на неё зубы заточила, потому что по мелочам за эти два дня они не раз спорили.

Но Димка, видимо, воспринял на свой счёт. Иначе не понятно, как трактовать его поступок.

Выходя из кухни, он неумело споткнулся и толкнул плечом бабу Джину. Та покачнулась и упала бы вместе со своим креслом, если б не бдительность, хорошая реакция и твёрдая рука её личного помощника Джона-Вани.

Джина не растеряла боевого духа. В обморок падать не спешила и, перегородив выход из кухни, отходила юного возмутителя спокойствия палкой с золотым набалдашником.

Гонялась за Димкой по всей кухне, включив мотор у своего «коня»-кресла. Основательно попала только первый раз. И ещё пару раз ей удалось его достать, пока властную карающую длань не остановил тот же Джон. Не спешил – однозначно. Дал Джине возможность немножко спустить пар.

– Выгоню! К чертям собачьим! – психовал Генка, а я пыталась его успокоить.

– Остынь, ладно? Я не для того тебе рассказала, чтобы ты сгоряча что-нибудь натворил.

– Ты считаешь, это нормально, что они дерутся? На глазах у ребёнка, между прочим! Чему они моего сына учат?

И так легко он говорит «мой сын», что я задыхаюсь. Хватаю воздух ртом и не могу дышать. Он… знает? Догадался? Или что?.. Спросить я не могу. Не хватает духу.

– Джина вообще засиделась. Кажется, она злоупотребляет гостеприимством. Взрослая, мудрая женщина, а ведёт себя хуже Димки, которому пятнадцать. К тому же, он пацан.

– По-моему, ты сейчас его оправдываешь.

– Не знаю, как по-твоему, но его я выгнать не могу. Даже если ему очень этого хочется.

– А как же Джина? Умирающий одуванчик?.. Ты ради неё весь сыр-бор затеял, а теперь просто так возьмёшь и избавишься? Не боишься, что она тебя наследства лишит?

– И тебя, между прочим, тоже, – буркнул Кактус и успокоился. По крайней мере, перестал изрыгать лаву и пламя.

– Неужели тебе не любопытно, что между ними происходит? Почему они без конца цепляются друг к другу?

Из меня психоаналитик так себе. Но за всем этим явно что-то стоит. Мы просто пока не видим, что.

– Нет, мне не интересно, – рубит Генка и сжимает упрямо губы. – Я хочу, чтобы был мир и покой. И никакие склоки не омрачали бы нашу совместную жизнь. Мне на работе хватает стрессов. Дома я хочу умиротворения и тишины.

Я вздохнула. Эх, Крокодил мой, Крокодильчик…

– Ты же понимаешь, что когда в доме больше двух человек, покоя не бывает. Обязательно что-то происходит. И хорошее, и плохое. Вот тебе очень простой пример: тебя покусал кот. Ты заболел. Крохотное событие, понимаешь? И только потому, что в доме – животное. А тут целая куча живых людей. У каждого свой характер, тараканы, соображения, которые мы, боюсь, не всегда сможем узнать.

– А ты готова всех их выгородить. Даже Джину.

– Ну а как же? – голос у меня сладенький-сладенький. Генка немного остыл, можно и поязвить. – Это ж предмет моих самых больших надежд на светлое будущее. Я ж жду, чтоб бабка опрокинулась, оставила тебе наследство, а ты мне, как и положено по договору, отстегнул половину. Я не могу допустить, чтобы бабушку обижали или вышвырнули из дома прочь. Иначе зачем все эти страдания?

Генка бросает на меня хмурый взгляд.

– Ничего ты не ждёшь, Северина. Хватит уже врать.

Хватит так хватит. Я вздыхаю. Глажу машинально Крокодила по плечу и зачем-то целую его туда же. Почти незаметно, но он вздрагивает.

– Лиля… – голос у него меняется, становится глубже. Я трусь лицом о его предплечье.

– Дай слово, что не будешь орать на Джину и мальчика, – кладу руку ему на грудь и поглаживаю напряжённые мускулы.

– Лиль, ты ж верёвки из меня вьёшь! – судорожно вздыхает Крокодил.

– Ну и что? – возражаю тихонько. – Тебе же нравится?

Ещё один вздох. А я чувствую себя всемогущей волшебницей.

– Мы потихоньку. Без криков, ладно?

Генка недоверчиво хмыкает.

– Они ж вокруг пальца тебя обведут, ерунду расскажут, поверить заставят, а правды мы так и не узнаем.

– Но если ты орать будешь, правды тоже не найти. Поэтому давай и мы будем немножко хитрее. Или умнее.  К тому же, у нас там шпион имеется.

– Юлька твоя, что ли? – язвит Крокодил, но уже улыбается.

– Нет, Котя. Он ещё маленький, врать толком не умеет. Поэтому может много интересного рассказать.

– Ладно, великая интригантка, полная свобода действий. А я на подхвате. А то обидят тебя ещё эти монстры в человечьем обличье.

Я млела рядом, весьма довольная собой и своими дипломатическими способностями. Крокодил совсем одомашнился. Готов из моих рук есть. И снова я подумала: может, не всё так плохо, как я себе воображаю? Может, не только чистый расчёт и вожделение им движет?

Эти мысли грели душу. И, вопреки всем доводам рассудка, я мечтала. О том, что мы вместе навсегда. Почему-то сделать это было легко. Он смотрел на меня… по-особенному. С теплотой и мягкостью в глазах, будто омывал ласковыми волнами. Прикосновение взглядом задевало куда сильнее, чем телесный контакт. Может, именно из-за этого взгляда я и обманывалась. Или всё же нет?..

Как бы там ни было, домой мы возвращались вполне умиротворённые и радужные. Рука в руке, как впервые влюблённые подростки. И от этого ещё краше, наверное. Дух захватывает. Сердце из груди рвётся птицей.

К сожалению, вся моя дипломатия рухнула, как только мы открыли дверь ключом.

– Что за…?! – выругался некультурно мой дорогой Крокодил.

Я бы тоже выругалась, но я всё же помнила, что дома дети, и подобные выражения слышать им не надобно – и так чересчур грамотные.

Мы барахтались в сетке, что упала нам на головы, как только мы перешагнули порог. Генка безуспешно пытался её сбросить, но, наверное, слишком много совершал ненужных телодвижений – сетка запутывала нас ещё сильнее.

– Ген, остановись, а?.. – попросила я драгоценного мужа, и он затих. Мы стоим лицом к лицу. Дышим тяжело. Потные. Кактус мой злой, как чёрт.

– Поцеловать тебя, что ли, Северина? – выдаёт он в сердцах.

Я даже хочу согласиться. Честно. Потому что боюсь этого раненого бизона в дом впускать. Он же сейчас будет рыть копытом, выпускать дым из ноздрей и крушить всё на своём пути.

– Мам, пап, – стоит перед нами Костик с абсолютно круглыми глазами. А за ним вся свита – Юлька, Димка, Джина в коробчонке, как царевна-лягушонка, и два её верных телохранителя позади всех. – Вы что, запутались?

Ну, как бы да. И неплохо бы знать, кто нам эту подлянку устроил. Ставлю все свои мифические миллионы, что это Димон. Как-то у меня в голове не укладывается, что Джина способна на подобные детские шалости.

60. Дома и на работе

Геннадий

Распутывали нас всем миром. Одна Джина участия в процессе не принимала. Смотрела лишь снизу вверх и обратно. Молчала, презрительно поджав губы.

«Мир» распутаться не помог. Хмыкнув, Джон-Ваня ушёл, чтобы вернуться с ножом.

– Надеюсь, ты нас не убивать будешь, – пробормотала Лилька и закрыла глаза.

– Не бойся, я с тобой, – проникновенно сказал ей я и сделал то, что давно просилось – поцеловал в кудрявую макушку.

С ножом дело пошло гораздо быстрее.

Стряхнув остатки ловчей сети с плеч, я грозно проревел:

– Ну?! А теперь признавайтесь, чьих рук дело и что за фокусы?

При этом я сверлил грозным взглядом Димку, но тот и не дрогнул. Стоял – сама невинность и хлопал ресницами, Гарри Поттер хренов. Судя по всему, последний страх потерял. И все Лилькины увещевания пошли прахом.

Я наступал, как армия хорошо подготовленных легионеров. Я готов был всё смести на своём пути. Во мне клокотала чистая ярость.

– Пап, – дёрнул меня за штанину Костя, и Лилька кинулась вперёд.

Неимоверный прыжок, словно в падении она собиралась отбить мяч – не дать ему коснуться земли. Она думает, что я способен обидеть ребёнка?.. Я медленно выдыхаю, пытаясь прийти в себя. Кажется, они меня довели. Я давно не помню, чтобы полыхал столь яркими эмоциями.

– Не бойся, сынок, – треплю Котю по рыжей шевелюре, – я никого не съем. Хотя, кажется, мама твоя считает иначе.

Лилька смотрит на меня виновато. Где-то там хмыкает Джина. Она со своей свитой удаляется в свои комнаты. Отступает на безопасное расстояние и брат мой Дмитрий. Это немного напоминает позорное бегство, но, возможно, мне это только кажется.

– Короче, Северины, поеду-ка я домой, – прихорашивается у зеркала Лилькина подруга Юлька. – У вас тут как на минном поле – не понять, когда рванёт. Лучше я в тишине да в спокойствии побуду. Слава обещал позвонить. Так что бывайте. Пост сдал!

– Пост принял, – эхом отзывается моя жена.

Прежде чем выйти, Юлька смотрит на потолок, хмыкает. Несколько сухих щелчков – дверь открывается. Один-единственный «щёлк» – дверь закрылась.

– Пап, ну это была игга, понимаешь?

Я не понимал и не хотел понимать.

– Ловушка для пгивидений.

Ну, да, конечно. Интересно, кого на самом деле они хотели поймать. Точнее, с Костиком всё понятно – лапша с ушей до пола свисает. А вот его напарник… Я б ему не только уши открутил, а и ноги местами поменял.

– Ты ещё скажи, что это твоих рук дело, – грозно хмурю брови.

Костя отрицательно качает головой.

– На стрёме стоял? – продолжаю допытываться. По тому, как Котя стремительно краснеет, я понимаю, что попал в точку. – Ладно. Пошли.

Я беру сына за руку, и мы все вместе идём в комнату, где затаился самый главный паук-шелкопряд. Брат мой меньший.

– Зачем? – спрашиваю я его. – Только не рассказывай мне о привидениях.

Димка пожимает плечами.

– Ну, это ж весело, Ген. Смешно. Я на видео снял, как вы с Лилей барахтались.

Чёрт. Некстати вспоминаю непечатное слово, что вырвалось в порыве страсти. Смешно ему.

– Попробуй только на Ютуб выложить – в порошок сотру!

– Ну что ты меня за идиота держишь? Это семейный архив, так сказать. Память о днях, проведённых в твоём доме.

– А говоил – пгивидения! – Костя его даже кулаком ударил в колено. – Вгун! Говоил, ночью бгодят, обещал, что увидим!

– Привидения, Кость, сегодня не вышли из сумрака, – вздохнул юный охотник за нечистью. Зато папа с мамой попались. Прикольно же!

И я понимаю: он врёт. То есть не врёт, а не договаривает что-то. Знать бы ещё – что!

– А с Джиной ты что не поделил? Ты зачем толкал её, олух?

– Я случайно.

Ясно. Ничего я не добьюсь.

– Не зря она тебя палкой отходила. Молодец. Мне тебя даже не жаль, брат. Ты ж обещал вести себя прилично!

Димка поднимает на меня глаза. Что-то в них такое, что заставляет меня заткнуться.

– Я сказал: постараюсь. Извини, что не получилось.

Вот так ни с чем я и вышел. Злой. Уставший. В растрёпанных чувствах. Сил выяснять что-то с Джиной я в себе не нашёл. А может, смалодушничал.

– Поужинаете? – тихо прошелестела вынырнувшая из-за угла Лолита.

– Да! Голодные очень, – это Лиля поспешила меня обезопасить.

Ужинали мы в одиночестве и в почти идеальной тишине.

– Ты была права, – нарушил я молчание. Лиля посмотрела на меня со смесью любопытства и осторожности. Нет, она меня не боялась, но опасалась дальнейших боевых действий. – Когда в доме тихо, мне кажется, что это не к добру. Уж лучше бы шумели. А то я неосознанно жду пакости.

– Пойдём-ка спать, Ген, – прячет в ладони зевок Лиля. – Что-то мне подсказывает, до утра будет тихо. И пока мы дома, вряд ли они вылезут из окопов. А завтра понедельник. Димке в школу, Коте в садик, нам на работу. Некогда им будет собачиться.

Что бы я без неё делал? – думаю про себя. Наверное, нужно сказать эти слова вслух, но я не решаюсь. Какой-то я слишком робкий. Сплошные недомолвки. Надо бы ставить вопрос ребром. Но воображение тут же рисует, как Лилька скрывается в неизвестном направлении, и решимость моя заползает в кусты. Нужно ещё немного подождать. Ведь я ещё ей не купил драгоценности и машину. И много чего не сделал для своей дорогой и любимой жены…

Лилия

– Принимай работу, Беленькая! – сверкает белозубой улыбкой Бандит. – Любо-дорого посмотреть, а? Остались лишь штрихи, но это уже твоё творчество. Я тебе пару девочек пришлю в помощь. Покомандуй ими, не стоит самостоятельно гнуть спину.

Он прав. И я душу в себе раба. Потому что очень хочется сделать всё самой, своими руками, но надо бы закончить уже с холлом, расставить мебель, включить фонтанчик. Утереть нос и Гепарде, и Крокодилу. Потому что я знаю: к тому чуду, что очень скоро здесь появится, трудно остаться равнодушным.

Я уже давно подобрала и заказала растения. Сегодня привезут моих красавцев, и можно будет творить.

А ещё… нужно быть слепым, чтобы не заметить: Бандит и Гепардовна спелись за выходные. У него воодушевлённо горят глаза. У неё лицо румяно-счастливое и видно: она держится лишь на адреналине, а позволь ей – рухнет и отключится, уснёт, потому что, по всей видимости, ночка у этой экзотической парочки была весьма бурная и однозначно бессонная.

– Всё получилось? – украдкой показываю глазами на Еву Бертовну, что стоит и грезит наяву.

– Даже лучше, чем я думал, – цокает языком Серёга, – не женщина, а мечта. Кажется, я пропал, Лиль.

– Кажется, и она тоже, – фыркаю осторожно, чтобы никто не услышал.

– Думаешь? – сомневается бандит.

– Уверена!

Более непохожих людей трудно сыскать. Породистая Гепарда и Котяра с боевыми шрамами… Хотя, если разобраться, то много у них общего. Серёга не безродный пёс, а всего лишь свободный художник, который плевал на общественное мнение и одним движением отбросил в сторону шелуху, мешающую ему творить и дышать. Потому что между этими двумя понятиями у него стоит знак равенства.

Не знаю, зачем я это делаю, но пока идут последние мазки на Серёгином шедевре, я подхожу к Евангелине Гербертовне, которая невольно следит за Бандитом. О, я могу её понять. Там есть на что посмотреть. Он, безусловно, не Крокодил, но хорош, великолепен даже.

– Хотите совет? – спрашиваю и наблюдаю, как она вздрагивает, смотрит на меня удивлённо. – Я от всей души.

Она ждёт, настороженная, как лань, что в любую минуту готова дать стрекача. Я её понимаю: она без конца меня третировала, а поэтому не ждёт ничего хорошего. Но я мелкой мстительностью не отличаюсь. К тому же, я влюблена в собственного мужа, и поэтому готова осчастливить всех, кто попадает в поле моего зрения.

– Не мешайте ему творить, – говорю я, так и не дождавшись Гепардиного кивка. – Не перекрывайте кислород. И тогда он даст вам намного больше, чем вы ожидаете. И останется надолго, если не навсегда.

Я ухожу от Гепардовны прочь с чувством удовлетворения. По крайней мере, я попыталась этих двоих сделать счастливыми. А уж получится или нет – во многом зависит от них самих.

Я ухожу к своему шедевру. Меня ждут растения. Особая схема рассадки, которую я любовно продумала и сейчас попытаюсь воплотить мечты в реальность.

– Слушай, Беленькая, ты пацана нам на лето не подгонишь? Ну, когда у него там школьные дела закончатся? Отличный парень, слушай. Замечательный. Гений! Я давно такого в команду искал.

Он немного сейчас не в тему. Я уже настроилась на бессловесный разговор с цветами, но понимаю, о чём он.

– Я не торгую людьми, Бандит. И тебе надо, наверное, у него спросить, захочет ли он с вами работать. Что-то мне подсказывает: он птица гораздо более высокого полёта. Ну, не обижайся. Твои проекты для него – тьфу. Игрушки. Развлекалово.

Я вижу, как раздувает ноздри Серёга, готовый сказать какую-нибудь резкость в защиту того, чем он живёт.

– Мне кажется, из него хороший программист получится. Хакер, – улыбаюсь, почему-то вспомнив сеть, что нас вчера с Крокодилом накрыла. – Но это не исключает того, что он согласится и с тобой сотрудничать. Ему понравилось.

И больше я на разговоры не ведусь, не размениваюсь. У меня есть дело, от которого вырастают крылья у меня.

– Ген, не жди меня сегодня, ладно? Я хочу поработать целый день. Поэтому забери Костика из садика, пожалуйста. И последи, чтобы юные и древние не выдрали друг другу глаза.

Я не слушаю возражений, Крокодильего пыхтения. Отключаюсь, чтобы никто не мешал священнодействовать.

61. Просто жизнь и догадки

Геннадий

Лилька меня разозлила. Хотел поступить по-своему: стукнуть кулаком по столу и заявить, кто в доме хозяин, но когда, преисполненный решимости, спустился вниз, чтобы устроить погром и учинить домостроевский скандал, то замер, разглядывая свою жену.

Вроде всё то же самое. Худенькая, лопатки торчат. Кудряшки в хвост собраны, руки чуть ли не по локоть в земле. На лбу – грязная полоса. А лицо… счастливое. И то, что она делает, взгляд останавливает, но сама Лиля привлекает сильнее. Глаза у неё живые. И вся она – звенящая, одухотворённая, возвышенная какая-то.

И я вдруг понимаю красоту этого мгновения. Осознаю, что не имею права лишать свою Лилию полёта.

– Красиво, правда? – спрашивает она, застенчиво улыбаясь.

А я ощущаю вселенское одиночество. Такое, что хоть волком вой.

То, что она сделала, безусловно, останавливает дыхание, заставляет остановиться, полюбоваться. Открыть рот от удивления.

– Это суккуленты, родственники кактуса. До встречи с тобой я любила просто цветы. Как ты знаешь, мама держала несколько магазинов. Мы продавали цветы разные, но в основном цветущие. Те, что дарят на праздники или просто так, когда душа просит.

А я… влюбилась в кактус, который ты мне подарил. И с той поры открыла для себя новый мир – в страну суккулентов. Они прекрасны, разнообразны, в основном неприхотливы. И тоже цветут нередко.

Когда мне давали возможность, я творила. Но часто заказчики останавливались на стандартных вариантах, а мои фантазии оставались здесь и здесь, – показывает Лиля поочерёдно на голову и грудь, где притаилось её большое горячее сердце.

– Влюбилась в Кактус? – делаю шаг ей навстречу. Имею в виду себя, конечно же, но Лилька сейчас на другой планете.

– Ген, – любуется она со стороны зелёной зоной, созданной её фантазиями и реализованной сумасшедшим пиратом, – а у тебя ещё одного диванчика нет? Точно такого, как выставочный раритет? Для симметрии. А ещё бы несколько кресел. Шикарная зона отдыха получилась, правда?

– Найдём диванчик, – даже если и нет, прикажу – сделают столько, сколько ей нужно. – И зона отдыха замечательная, – вздыхаю, понимая, что ничего мне сейчас не обломится. Но я ошибаюсь.

Лиля порывисто обнимает меня и целует в щёку.

– Спасибо! – шепчет так горячо, что я бы прямо здесь из костюма выпрыгнул, никого не стесняясь.

– За что? – пытаюсь натянуть на лицо маску поравнодушнее, но вряд ли у меня получается: я взволнован.

– За всё! – сверкает она глазами, в которых рождаются бриллианты непролитых слёз. – И за то, что позволил реализовать мечту – особенно!

Она машет рукой в сторону зелёного оазиса, а я стою и думаю, что входит в её «всё». Это оборот речи или она что-то конкретно имела в виду?

Лилия

Как-то у нас постепенно всё наладилось. Джина и Димка затаились и активные боевые действия ушли в небытие. Или они решили устроить перемирие, передышку – им виднее. Но за совместными завтраками-ужинами вели они себя нейтрально, неприязни не выказывали.

Я боялась думать об этом, но всё вокруг напоминало сладко-розовое слово «идиллия»: кот как не треснет – лоснится и сияет ярко-рыжим, ребёнок весьма доволен детским садиком и тем, сколько ему внимания уделяют. В доме порядок, вкусная еда и вообще всё замечательно.

А уж о наших отношениях с Крокодилом и говорить не стоит. Иногда я чувствовала себя иконой, а Генка казался слишком яростно верующим, который на меня молился. Чуть ли не буквально.

Я ловила его жадный восхищённый взгляд. Он не стеснялся забирать меня с работы, целовать на глазах у всех.

Он заставил меня записаться на курсы вождения, задаривал каждый день цветами и – ужас! – купил бриллианты. Как-то в рамки заключённого договора подобное не вписывалось. Или он выпрыгивает из трусов, чтобы доказать Джине, как у нас всё замечательно?.. Слишком бредово звучит. А Генка мой не такой совсем. Не похож он на охотника «за приданым».

В последнее время меня мучило другое. У нас в доме появился тайный курильщик.

Я обнюхивала Генку и Димку. Джона и Лолиту. Даже к сидящей пнём в инвалидном кресле Джине принюхивалась. И никак не могла понять, кто это нагло курит в квартире. Или мне мерещилось? Не разобрать. Потому что запах – еле уловимый, но для человека, который никогда не курил, слишком явный.

– Лиль, ты что всё время принюхиваешься? – поймал меня с поличным Крокодил. – Ты как собака стала. Я уже не первый день наблюдаю.

Ну, да. По-хорошему, мне стоило всех собрать, погрозить пальчиком и строго спросить, кто это пакостит в доме. Но у меня духу не хватало. Из тех соображений, что не пойман – не вор.

Я на Димку грешила, но мы и так на него уже столько всего навешали, что ещё одно подозрение цеплять я как-то посчитала некрасивым. Уж лучше вычислить методом дедукции. К сожалению, метод мой давал осечку.

– Ген, а ты ничего не замечаешь? – решилась я осторожно расспросить КрокоКактуса.

Генка втянул в себя побольше воздуха.

– Лола пирожки печёт. С яблоками и корицей. Вчера было печенье с миндалем.

Бесполезняк его спрашивать. Какой у мужчин нюх? Да никакой!

И тут Кактуса «осеняет». У него глаза становятся больше и смотрит он на меня пристально-внимательно.

– Лиль? – топчется он как медведь. Я уже заметила: в особо волнительные моменты Крокодил становится неуклюжим топтуном. Будто в размерах увеличивается. – А может, ты это? Того?

– Что того? – толкаю я его пальцем в грудь и почти сразу понимаю, на что он намекает. – Сам ты «того», ясно?

– Не, я не могу, – бормочет этот слишком пупырчатый Кроко. – А ты вполне… наверное.

– Нет! – пытаюсь я вывернуться из его объятий, но в Генку словно бес вселился – сжимает меня своими ручищами. – В правила договора подобное безобразие не вписано!

Крокодил на миг замирает. Потом кивает головой. Смотрит куда-то поверх моего плеча. Затем переводит взгляд на меня.

– Да наплюй ты на этот договор, Лиль, – вздыхает он тяжело.

– Что значит наплюй? – смотрю на него подозрительно. – Ты что, свои обязательства выполнять не собираешься?

– Почему не собираюсь? Я всё собираюсь. Все обязательства. Без договора. И вообще, – несёт полную ахинею этот колючий Кактус и пытается меня поцеловать.

С этого места я хотела бы услышать поподробнее, но тут нас ловит с поличным Костик.

– Мам, пап, ужинать пога!

– Сейчас идём, сынок.

В последнее время у Генки и Коти тоже идиллия. Костя его – папа, а в ответ лёгкое – сынок. И я уже окончательно запуталась. Надо, наверное, кое-кого прижать и услышать всё, что он промычать вразумительно не может в силу косноязычия, которое нападает, как только мой благоверный муж начинает разговаривать «о нас» и наших отношениях.

Сколько голову в песок ни прячь, рано или поздно приходится высунуть её, чтобы подышать.  Кажется, я созрела к тому, чтобы поговорить серьёзно. Или не готова?.. Почему-то у меня ощущение, что Крокодил любит меня. Или это всё же игра перед Джиной?..

62. Разоблачение

Лилия

Злостного курильщика я обнаружила случайно. Не вычислила, не догадалась, а застукала.

В тот день я вернулась домой пораньше. Что-то меня лихорадило. К тому же, я получила расчёт. Крокодил заявил, что в услугах фитодизайнера его компания больше не нуждается, потому что я не дизайнер вовсе, а так, почти липа.

– И уборщицей назад не возьму, ты же понимаешь.

Я понимала. После всего, что мы наворотили, с его обнимашками и поцелуями… Вряд ли нормальные люди поймут, почему жена Генерального полы у него в офисе драит.

– Учиться тебе надо, Лиль. На дизайнера. Ландшафтного или как там. Чтобы профессия соответствовала твоим талантам.

И я согласилась. Надо. Сама бы с радостью. Но раньше у меня не было на это денег. А сейчас…

– К тому же… ты богатая невеста, – смотрит он на меня из-под ширмы ресниц, не давая заглянуть в глаза.

Не понятно: шутит он или серьёзно, и вообще… к чему это.

– Аудит ещё не окончен, но уже понятно, что с бизнесом всё в порядке, – вздыхает Генка. – Нет причин отказываться от благ, которые даёт собственное дело.

За то время, что прошло после нашей поездки, я напрочь забыла о Святославике. Были заботы и поважнее.

– Я не хочу возвращаться назад, – признаюсь честно. – Мне и здесь хорошо.

– Что-нибудь придумаем, – быстро говорит Крокодил.

Мне кажется, или он действительно вздохнул с облегчением?..

Как бы там ни было, но домой я вернулась задолго до положенного времени. Вошла тихо, чтобы никого не потревожить. И… сигаретный запах окутал меня куда сильнее, чем раньше.

Я шла на него, держа нос по ветру. Сегодня я не сомневалась, куда идти. Наконец-то поймаю курильщика с поличным. Или, на худой конец, запах не даст соврать.

Дверь я открыла бесшумно. Джина стояла на табурете и курила в форточку. Я моргнула. Потом ещё и ещё раз. Это, что называется, не верь своим глазам. Божий одуванчик бодро стояла на стуле и отбивала ногой ритм в такт мелодии, что звучала в её наушниках.

Когда она обернулась и заметила меня, то хвататься за сердце и сползать на пол не стала. Посмотрела долгим взглядом и спросила:

– Сама догадалась или этот юный паршивец доложил?

Судя по всему, это она о Димке.

– Домой не вовремя явилась, – пробормотала тихо и сделала шаг вперёд. Кажется, кому-то нужно объясниться, что, в конце концов, происходит. Насколько я вижу, умирать Генкина бабка и не собирается.

– А знаешь, я даже рада, что ты меня застукала. Надоело изображать из себя не пойми что. У меня энергии – из ушей. А тут это кресло, ограничения, грим дурацкий, кожу портит, между прочим.

Джина сладко потянулась, хрустнув всеми костями. Я даже испугалась. Но вдруг поняла: да она здорова как конь! Как дикая лошадь Пржевальского!

– И к чему весь этот маскарад?

Джина оценивающе щурит глаза, словно ощупывает меня не только снаружи, но и изнутри.

– Генка, внук мой драгоценный, врал как сивый мерин. Вот я и решила его немного в чувство привести. Только не думала, что он тебя так быстро найдёт и притворяться заставит.

– Вы знали, – я без сил опустилась на стул. Знобить начало ещё сильнее.

– Ну, не всё знала, – красит она губы яркой помадой и внимательно разглядывает себя в зеркале. – И не сразу. Он мне долго голову морочил поддельными фотографиями. А я ж, курица тупая, верила! Пока мне глаза не открыли. Но как он подсуетился, а? Успел пострел. Сына небось в глаза не видел?

Я отрицательно покачала головой и спрятала глаза.

– Он тебя выгнал или сама ушла?

– Сама, – еле слышно. Меня уже колотит от озноба, но я стараюсь сдерживаться, чтобы Джина не заметила.

– Обидел, значит? – препарирует меня властная старуха, а я не знаю, что мне делать.

Жаловаться на Генку не хочу. Это неправильно. Он ничего не обещал. Мало ли что я себе придумала и навоображала.

– Вот только не нужно ложным чувством вины страдать, – продолжает она меня воспитывать. – Из-за вашей дури ребёнок рос без отца!

Я вскипела. Взбунтовалась.  Сколько можно по мне топтаться, в конце концов!

– А вы не подумали, что Костик не сын Кр…Гены и не ваш внук?

– Что-о-о?! – взревела Джина и попёрла на меня танком. – Стоять! – попыталась она меня остановить, но не на ту напала.

Я позорно ретировалась, выскочила вон и спряталась в комнате мальчиков. Дверью перед её носом хлопнула и на задвижку закрыла.

– А ну открой! – неслабо ударила плечом умирающая бабулька.

Мне стыдно, но я промолчала и показала двери кукиш. Слишком много Джины – это опасно для моего психического здоровья.

– Ладно, я с тобой потом разберусь! – пригрозила мне Джина и, судя по всему, удалилась. Я перевела дух. Как оказалось, рано.

– Что, и тебя бабулька достала? – донёсся голос из-за спины.

Я медленно обернулась. Димка. Дома. И чтобы сие значило?

– Математичка заболела, честно. Два последних урока.

И глаза у него ясные, как на иконе.

– А географичка рожает? – поджала скептически губы.

– Нет, – вздохнул Димка, – это невозможно, ты же знаешь. Не хочешь посмотреть, чем там занята Джина?

Он явно пытался сбить меня с прицела.

– В каком смысле? – сделала вид, что поддалась.

– В прямом, – снова вздохнул юный гений и повернул ко мне ноутбук. – Я за ней слежку установил. Камер натыкал. Я её сразу же вычислил, что ни фига она не больная, а придуривается. Вот поэтому старая ведьма на меня и взъелась.

Я хотела его отчитать. И за старую ведьму, и за камеры в доме, но растеряла все слова. Разъярённая Джина носилась по комнате, как раненый вепрь. Она кому-то звонила, а этот кто-то долго не отвечал.

Я бы не удивилась, если б она телефоном об стенку шваркнула. С её-то кипучей энергией.

– Гена! – рявкнула Джина. Я аж подскочила от неожиданности. – Срочно домой! А, Костика заберёшь из садика? Забери, забери, внучок, и домой! Что случилось? Помираю!

И отключила телефон, старая зараза. Я испуганно покосилась на Димку. Надеюсь, вслух я Джину эпитетами не наградила. Но если и да, Димон ухом не повёл.

– Ну, в общем, на это тогда деньги и ушли. Те, карманные.

Видимо, сегодня Димка решил покаяться по полной программе.

– Надеюсь, ты не по всему дому свои камеры натыкал? – меня даже в жар кинуло. Я вдруг представила, что у нас в спальне… тоже.

– Нет, конечно, – буркнул юный хакер, – больно надо. Я охоту на Джину вёл.

– И сеть на неё ставил? – уж если узнавать, то всё до конца.

– Ну, а на кого же ещё? Она по ночам выходила курить. Это вы все спите без задних ног. А мне интересно стало, куда это она шляется, да ещё со своей свитой. Воздухом, оказывается, дышать. Сигаретным дымом то есть. Ну, чисто поприкалываться захотелось.

– Привидения, говоришь? И что бы ты Косте рассказывал, когда б он свою прабабку в сети увидел? Что она с того света явилась?

– Придумал бы что-нибудь, – закатывает глаза этот ловец жемчуга в мутной воде.

– Тебе надо было всё рассказать сразу, – пожурила я его.

– И лишиться прикола? Интриги? Ни за что! Вы ж скучные, а она прикольная.

И тут до меня дошло.

– И что ты у неё потребовал за молчание, приколист хренов?

Димка не смущается. Ну, разве что слегка розовеют у него щёки. Застенчивый такой наивный мальчик. Почти Гарри Поттер местного разлива.

– Оплату за обучение, – поправляет он очки, – Не сейчас, а когда школу закончу.

– Не боишься, что она помрёт и обещания своего не выполнит?

– Эта? Да она живее всех живых! Ну, а если б и того… значит, не судьба. Или судьба в другом месте, нужно лишь поискать.

Непрошибаемый. Я стянула с Костиной кровати плед и укуталась с головой. Знобило ещё больше, чем прежде.

– Разбудишь меня, когда концерт начнётся, – попросила я Димку и упала на кровать.

– Ты заболела, что ли, Лиль? – неужели он умеет тревожиться?

– Нет, – соврала зачем-то. – Просто спать хочу.

И провалилась. Что-то я устала от всего. И от театра в Генкиной квартире – тоже.

63. Признания и откровения

Геннадий

То, что Джина истерит, я понял сразу, но не отреагировал должным образом. Пусть побесится, – решил я, потому что у меня своих дел хватало выше крыши. В конце концов, я бизнесмен, и не могу по первому чиху всё бросать и мчаться разруливать домашние дрязги.

Думаю, они опять с Димкой что-то не поделили. Если честно, я ждал, когда выпишут мать. Стыдно, но я хотел сбросить брата на неё и хоть на какое-то время забыть о существовании головной боли по имени «Дима Степанов».

С другой стороны, я понимал: мать нуждается в реабилитации. Её надо в санаторий отправить. На этом настаивал лечащий врач. Покой, режим, процедуры. И никакого подростка, который мастерски мотает нервы.

Нет, я должен быть честным: Димка не так уж много хлопот доставлял. И в школу ходил, и учился, и Лолите помогал – я видел. Но война с Джиной затянулась, бесконечные интриги и тайны надоели.

Я понимал: нужно гаркнуть, стукнуть кулаком по столу, привести их в чувство. А то один что-то крутит за моей спиной. Вторая манипулирует. Умирает она. Да с таким рёвом можно в мамонты записываться, а не умирать. Какая вожжа ей под хвост попала – разберёмся. Но позже. Пусть побесится.

И я выпал из обоймы на несколько часов. А позже меня осенило: там же Лиля. Не случилось ли чего? И всё, беспокойство накрыло меня с головой.

Я посмотрел на пропущенные звонки. Звонила миллион раз Джина, звонил и Димка. Ни одного звонка от Лили. Меня дёрнуло во второй раз. А доехала ли она вообще до дома?

Я позвонил Лиле сам. Длинные гудки и никакой реакции. Вот теперь меня тряхнуло по-настоящему.

Не помню, как добрался до садика. Мы договаривались, что Костика заберу я. Но Лилька… кто знает, что ей в голову взбрело? Может, она обиделась, что я её уволил, но виду не подала? Нужно срочно возвращаться и что-то решать. Думать. Не знаю.

Костик был на месте, ждал меня.

– Пгивет, пап, – протянул он мне руку. – Ты злой?

Не хватало, чтобы ребёнок видел меня таким.

– Нет. Немного волнуюсь. Опять Джина бушует.

Костик вздохнул. Отвёл глаза. Он что-то знает?

– Что такое, сынок? – спросил участливо. Котя снова вздохнул.

– Мы с Димкой дгужим. Он хогоший. А Джина – бабушка. Сказала вчега, что я пгедатель.

Я этой Джине язык вырву, честное слово! Не хватало, чтобы она ребёнка втягивала в свои войнушки! Детский сад и всё. Разве так можно?

Я, конечно, помнил о преклонном возрасте своей бабули. И помнил поговорку: «Что стар, что млад», но не думал, что всё так далеко зашло.

– Я их обоих люблю, понимаешь? – поднял на меня страдающие глаза ребёнок.

– Послушай меня, – вытер я пальцем пятнышко краски с Костиной щеки. Видимо, они рисовали сегодня, – тебе не нужно выбирать, сынок. Это неправильно. Надо любить и бабушку, и дядю Диму. Кто тебе нравится, тех и люби. Джина просто старая уже, ей хочется, чтобы ты её любил и поддерживал, больше внимания уделял, чем другим. Она ведь долго не знала, что ты у неё есть, а теперь ведёт себя, как жадина – ни с кем делиться не хочет.

Костя хихикнул.

– Жадина-говядина?

Я кивнул.

– Только Джине об этом говорить не надо. Секрет, договорились?

– Угу.

Мы ударили по рукам, и меня немного отпустило. Пока ехали, я украдкой позвонил Лиле ещё пару раз. Длинные гудки. Да что ж такое! Так и хотелось сказать водителю, чтобы ехал побыстрее, но я себя сдержал. Мы всё же с ребёнком едем. А дом уже рядом, осталось совсем немного потерпеть.

Уже в подъезде я успокоился немного: что бы там ни стряслось, Лиля не уйдёт без Костика. Поэтому оставался лишь один мучительный вопрос: не случилось ли с ней чего-нибудь?

Старушка Джина встречала нас в коридоре – стоило мне лишь дверью тюкнуть. Она вылетела нам навстречу, а у меня глаза на лоб полезли: ничего себе умирающая!

– Ну наконец-то! – выкрикнула она резко и вспорола воздух рукой.

– А где твоя инвалидная коляска? – спросил я вкрадчиво, разглядывая Джину сверху вниз. Оригинально. – Судя по всему, умирать ты не собираешься, хоть и угрожала.

– Не дождётесь! – заявила она мрачно.

– Лиля где? – задал я единственный, тревожащий меня вопрос. Всё остальное не существенно.

– Заперлась в комнате с твоим братом!

Она сказала это так, словно застукала их за непотребством. Но, учитывая, что Димке пятнадцать, это вряд ли.

– О, мама у нас? Пап, можно я постучу?

– Можно, сынок. Скажи, что я дома, и больше не нужно прятаться.

Я посмотрел Коте вслед, а затем указал Джине на дверь её комнаты.

– А теперь поговорим при закрытых дверях. Что на этот раз стряслось? – спросил, как только мы с ней остались наедине. – Я устал. Хватит. Достаточно.

– Это лучше ты расскажи, дорогой внук, как пять лет морочил мне голову и высылал липовые фотографии, – припечатала она меня на месте.

Та-а-ак. Докопалась? Знала? Судя по тому, что разыгрывала умирающую, знала. Но своими выпадами она совершенно меня не тронула. Разве что было стыдно за враньё. Она права: я морочил ей голову. Огорчать не хотел. Но это позже. Поначалу мне нужно было её обманывать, пока на ноги не встал. Как ни крути, а без её помощи я бы не поднялся.

– Прости, что так получилось.

– И это всё, что ты мне хочешь сказать? Тогда морочил голову, сейчас разыгрываешь спектакль. Но вот я, живая, умирать не собираюсь. Что теперь, а?

Ну, да. С такой энергичностью  вряд ли в ближайший десяток лет она на небеса отправится. Да и слава богу. Я даже рад.

Джина бегала по комнате. Что называется, из угла в угол. Благо, здесь было где развернуться. Видимо, наконец-то ей представилась возможность хорошенечко размяться.

– Да ничего, Джина. Живи. Радуйся жизни. К слову, если тебе вдруг в голову придёт манипулировать мной, то сразу хочу сказать: номер не пройдёт. Я готов хоть сегодня вернуть тебе деньги, которые ты тогда дала на развитие моего бизнеса. К слову, хочу сказать спасибо. За поддержку. Правда, ради неё пришлось мне жениться, но я и об этом не жалею.

– Не жалеешь? – остановилась она на полпути и пытливо посмотрела мне в глаза.

– Нет.

– У тебя ж липовая семья, Геннадий.

– Липовая она была, когда ты выкрутила мне руки. А потом всё было по-настоящему. Да и сейчас. В общем, с женой и сыном мы сами разберёмся, как нам жить. Мне бы хотелось, чтобы ты не вмешивалась. Дала нам наконец-то свободно дышать. Ты следила? Убедилась, что мы семья? По-моему, пора успокоиться.

– Жена и сын, говоришь? А ты уверен, что это твой ребёнок?

Она ударила в самое уязвимое место. Я на миг замешкался.

– Вот видишь: не уверен. Да он и не твой сын, Геннадий. Только слепой этого не увидит.

Я пытался подобрать слова, чтобы возразить, но не находил. Как-то она зацепила меня, почву из-под ног выбила.

На секунду зависла пауза. И в это мгновение раздался голос Коти:

– Папа…

И столько в этом голосе растерянности и отчаяния, что меня аж подкинуло. Я вдруг понял: он услышал, что сказала Джина.

Я подошёл и наклонился. Посмотрел Косте в глаза.

– Ты её не слушай, сынок. Она старая. У неё мозги ку-ку – слабые. Сама не соображает, что говорит. Иди сюда. Ты мой, слышишь? Мой сын.

Я взял Костю на руки, прижал к себе и почувствовал невероятное облегчение. Поцеловал в рыжую макушку.

– Да она всё врррёт, пап! – возмутился мой Рыжик. – Мне мама сказала, что ты мой папа настоящий! А мама всегда говорит прравду.

Удивительно. Он зарычал. Как француз. Но это уже был самый настоящий звук «р»!

– А ну ещё раз скажи, сынок? – попросил я его.

– Врррёт! – повторил упрямо ребёнок, и выпятил вперёд подбородок. И я вдруг понял, на кого он похож. На меня! Такой же упрямый и деловой, когда его достают!

– Надо твоему логопеду подарить букет цветов, – пробормотал я. – Сработало. Великолепно.

А потом я понял, что слишком тихо в комнате. Джина не возмущается и не прыгает больше. Я обернулся, продолжая прижимать Костю к себе.

Она стояла и глотала слёзы. Нет, не ревела – это выше её достоинства. Но глаза у неё блестели так, что выдавали её по самую макушку.

– Наконец-то ты вырос, Геннадий. Не мальчик, но муж. Научился принимать самые важные и ответственные решения. И даже если умру, я буду спокойна.

«Хватит умирать!» – хотелось на неё прикрикнуть, но она не дала открыть мне рот. А после её слов мне и кричать перехотелось.

– Точно таким был твой дед, светлая ему память. Рыжим, как солнце. Ярким, как тёплый луч. Я ни секунды не сомневалась, что Костик наш. Но ты этого не знал. И то, что принял единственно правильное решение, греет мне душу. Всё же не зря я тогда настояла на той свадьбе.

– Вот вы где, – разрушил трогательный момент Димка. – Я бы не хотел мешать, но там Лиля. Уснула. А сама горит. Горячая, как печка. Кажется, заболела.

64. Самые важные слова

Лилия

Они мне мешали спать. Тормошили. Что-то испуганно лопотал Костик, ругался и приказывал Генка. На заднем фоне каркала Джина, и невозмутимо отвечал ей Ваня.

Я их всех слышала, а глаза открыть не могла. Свинцовые веки. Налились тяжестью. И я ничего не хочу – только спать. Неужели я не заслужила?

– Лиль, послушай меня. Ты слышишь? – голос Крокодила петардой взрывается в моей голове. – Открой глаза, любимая. Пожалуйста.

И тогда я поняла: это сон. Крокодил не может упрашивать, а любимая – вообще из области фантастики.

– Отстань, – пробормотала я. – Мне очень хороший сон снится. Ничего не знаю. Я должна его до конца досмотреть.

А потом всё кончилось. Кто-то шлёпнул мне мокрую тряпку на лоб. Пришлось экстренно проснуться, но ничего хорошего из этого не получилось. Меня трясло, колотило, зуб на зуб не попадал. Потом я горела, чувствовала себя плохо, капризничала, сбрасывала одеяла.

Генка меня на руках в нашу спальню нёс. Прижимал к себе. Целовал в лоб. А может, температуру мерил губами – не знаю. Только руки у него нежные, а сам он встревоженный, как никогда раньше.

– Потерпи немного, ладно? – уговаривал он меня. Да я и согласна терпеть, только сказать об этом тяжело: он с меня одежду пытается снять, а меня снова трясёт.

– Тёплой водой с уксусом нужно обтирать, – это наш великий эксперт Джина просунулась следом. – Лолита сейчас принесёт.

– Ба! – я впервые слышу, как Генка Джину бабушкой называет. – Нам только дремучих дедовских методов не хватает для полного счастья!

– Для полного счастья вам не хватает другого, – у Джины невероятно спокойный голос, – но об этом я скажу, когда Лиля выздоровеет.

Она настырная: водой с уксусом меня обтёрли, марлю на лоб снова шлёпнули.

Позже приезжал Генкин персональный врач. На этот раз – мужчина в расцвете лет слегка за пятьдесят. И не скажешь, что он папа той белобрысой моли, которая покушалась на трусы моего мужа.

– Как говорят в народе, – ангина, – сказал он и улыбнулся. Он вообще казался очень позитивным и довольным жизнью. В отличие от Генки.

– То есть вы хотите сказать, что это нормально, когда моя жена в сознание не приходит? – выставил вперёд все свои колючки мой Кактус.

Доктор Айболит посмотрел на него терпеливо и ласково:

– Геннадий Романович, у вашей жены температура под сорок. И она вполне в сознании, не преувеличивайте. Пять-семь дней – и будет как новенькая.

Генка почему-то так не думал. Мне вообще показалось, что ему подраться хочется, поэтому он злился и вёл себя агрессивно.

Горло начало болеть под вечер, но температуру сбили, поэтому я вполне могла быть довольна жизнью.

– Прости, – сказала я Генке, когда все вокруг наконец-то угомонились и перестали бегать возле меня кругами.

Генка тоже приутих. Выглядел усталым и каким-то потухшим.

– За что? – спросил он тихо и поправил на мне одеяло.

– За всё, – обобщила на всякий случай. – Как бы она всё знала, а я как бы не стала отпираться. В общем, Джина вполне себе живая. И это очень хорошо. Я к ней привыкла. Я в том смысле, что договор наш закончился в силу непреодолимых обстоятельств. Конец деловым отношениям. Вот. Поэтому прости, если вдруг что не так.

Крокодил молчал, лишь смотрел на меня как-то странно. Мне почему-то показалось вдруг, что он закипает. Как чайник. Медленно.

Я осторожно сглотнула. Горло болело. Потянулась к стакану на тумбочке. Водички попить. До ужаса не хотелось выстраивать логическую цепочку дальше, но нужно не быть тряпкой, перестать жить иллюзиями и довести дело до конца. А то мало ли что мне кажется. Казаться может всё, что угодно. А на самом деле, правда совершенно иная.

– Я только вычухаюсь, и мы уйдём.

– Что, прости? – опасно склонился надо мной Крокодил. Лицо у него закаменело, лишь глаза холодом обжигают. Или мне кажется?

Я облизала пересохшие губы.

– Я заберу Котю, мистера Рыжа, и мы уйдём. Назад, к Юльке.

И в этот момент «чайник» Северина закипел. Я наконец-то поняла, что с ним не так. Да он в ярости. В бешенстве.

– Значит, ты заберёшь МОЕГО сына, НАШЕГО кота и свалишь? Просто так возьмёшь – и опять свинтишь, растворишься в пространстве? Унесёшь с собой ещё одного МОЕГО ребёнка?!

– Какого ребёнка? – прохрипела внезапно севшим голосом. – Нет никакого ребёнка, Северин, успокойся.

– В прошлый раз тоже не было, однако он есть, Северина! И ты посмела от меня скрыть правду!

– Ты же не верил, что он твой, – я даже испугалась Генкиного напора. Вот, блин. Кто бы подумал…

– Я спрашивал, а ты солгала! Посмела морочить мне голову!

Он судорожно выдохнул и потёр лицо ладонями.

– Скажи: я тебе совсем-совсем не нравлюсь, Лиль?

– А я тебе? – спросила в ответ и закрыла глаза.

Холодные Генкины ладони накрыли мои. Я вздрогнула.

– Открой глаза, Лиль.

Это приказ. И я не посмела ослушаться.

– Я люблю тебя, Лиль, – сказал Крокодил так серьёзно, что я поняла: это правда. Он не шутит. – И нет никакого договора. Он… липовый. Ну, какой договор, Лиль? Чушь собачья, не имеющая должной юридической силы. Я всё время ждал, что ты мне в лицо рассмеёшься и поймёшь, что всё это туфта. Это был всего лишь повод вернуть тебя, понимаешь?.. Я и расставаться не хотел.

– Почему же сказал тогда, чтобы я в тебя не влюблялась?

Это похоже на то, как малыши отношения в детском садике выясняют. Но, наверное, мы такие и есть сейчас – незрелые в своей любви. Спрятавшиеся за сто дверей. Одна – фантазёрка и выдумщица (сама выдумала, сама поверила), второй – косолапый крокодил, не умеющий правильно свои мысли выражать.

– Испугался, наверное, – сжимает он мне руку. – Знал бы, что ты сбежишь, язык бы себе вырвал.

Он вздыхает и ложится рядом. Отпихивает, выдавливает меня на середину кровати, утыкается лицом в плечо.

– Я тебя никуда не отпущу, Лиль. И сына не отдам, и кота. Я без тебя не могу. И не хочу. Да и Джина мне все части тела открутит, если ты уйдёшь.

Я глупо хихикаю. Смеяться мне больно. Горло огнём горит, но мне всё равно.

– А, ну, если Джина… тогда конечно. Останусь. А то как ты, бедный, будешь без всех частей тела жить? Без носа, например, или ушей. Хотя у Крокодилов уши маленькие, незаметные. Зато хвост большой. Без хвоста Крокодилам трудно.

– И кактусу без колючек – тоже, – подыгрывает он мне, захватывая в свои загребущие объятья.

Кажется, мне так хорошо, как никогда в жизни. Но на всякий случай я ещё раз прошу:

– Повтори, пожалуйста, ещё разок.

И в этот раз он не тупит, не говорит чушь. Сразу понимает, что я хочу услышать. Это, наконец-то, как с его умением угадывать мой размер, попадать в настроение моих мыслей или желаний.

– Я люблю тебя, Лиль. Очень-очень люблю.

Я вздыхаю, счастливая, улыбаюсь глупо, наверное, но мне сейчас всё равно.

– Я тебя тоже люблю, Ген. Всегда любила. Потому что ты у меня единственный и неповторимый Крокодил. Других таких нет.

– Выздоровеешь, сразу пойдём менять паспорт. И Котю я усыновлю. Больше никаких Белых. Только Северины! – ворчит Крокодилище любимое, а я балдею, меня плющит от счастья!

– Учти, – тычу я пальцем Генке в грудь, – я не беременная. А то ты там придумываешь что-то, сказочник.

– Ну, нет так нет, – покладисто соглашается мой муж. – Нет, значит будет, – бормочет он некоторое время спустя.

Пусть помечтает. Мечтать не вредно, иногда даже полезно. А у меня другие планы: учиться, Котю в школу подготовить, с наследством разобраться… Да мало ли у молодой замужней женщины всяких разных дел?

Эпилог

Время бежит быстро. Особенно, когда ты счастлив.

Минуты складываются в часы, часы – в дни, дни – в месяцы. Цепочка невероятных событий, открытий, ярких моментов.

С того знаменательного дня, когда мы наконец-то объяснились с Генкой, прошёл почти год.

– Ну, где вы там, скоро? – тереблю я своего любимого по телефону. – Джину не забудь, юного гения с Костиком забери. И маму, маму прихватите! Я знаю, что ты помнишь, но волноваться мне никто не запретит. Ты запрещаешь? Я тебя должна слушаться? Хорошо, мой падишах, твоя любимая и единственная жена слушается и повинуется. Но и ты не рычи, пожалуйста. К нам едут Серёга и Ева теперь почти Бандитовна, Юля и новое лицо в отечественном кинематографе Святославик. Не рычи. Нет, ты рычишь, Крокодил!

Ну, а что вы хотели? Восьмое марта, великий праздник! Я ему ещё забыла сказать, что и Джон с докторшей из санстанции, которая ему тут глазки строила, тоже едут.

Наша неугомонная Джина на нас не остановилась. Уж очень ей девочка тогда приглянулась. И когда она наконец получила свободу действий, то вовсю развернула свою паучью сеть, куда попадались хорошие, но очень наивные девушки, которых она во что бы то ни стало мечтала пристроить в хорошие руки.

Но я-то помню: Главный Спонсор весьма придирчив, и её фейс-контроль дано пройти не каждой кандидатке. Каноны они такие каноны, как ни крути.

Непрекращающийся звонок в дверь означает лишь одно: это подруга Юлька моя приехала.

Впереди меня к дверям трясёт толстой жопой Мистер Рыж. Он любим, разбалован, нагл, но бесконечно счастлив: больше нет ссылок (ну, почти), жрать дают от пуза, причем со всех рук, но это не мешает ему периодически показывать характер и клыки.

– Тадам! – сияет улыбкой Юлька, трясёт двумя бутылками шампанского и большим беременным животом. Сзади гордо поглядывает и собственнически накладывает большую ладонь с длинными пальцами на её живот восходящая звезда отечественного кинематографа Святослав Алдошин.

В то время, когда мой предприимчивый Крокодил спустил всех собак на проверку бизнеса, этот деятель доблестно встретил аудит, а затем сбросил все дела на Сеню-Ваню и смылся в столицу, под Юлькино отчаянное крыло.

Какое-то время им удавалось скрываться, предаваясь греху любви, а когда правда открылась, мой ненаглядный бушевал, как тайфун.

– Приспособленец, альфонс, ему бы только за женскую юбку держаться!

А я посмотрела в шальные Юлькины глаза и нежно поцеловала злого Крокодилища в губы. Это верный способ сбить его с прицела, даже когда он очень злится. Есть риск получить грозное «Аррр!», но крокодилов бояться – в джунглях не жить. А у нас джунгли очень населённые, так что мы закалённые.

– Оставь их в покое, – попросила я тогда. – Он умеет делать женщин счастливыми. Может, именно в этом его предназначение? Юлька вон счастлива. Как была с ним счастлива моя мама.

– А я? – ревниво спросил Генка.

– Что ты? – не смогла прочитать его тайные мысли. Как ни крути, а у моего Крокодилища большие проблемы с ясным выражением своих мыслей.

– Я умею тебя делать счастливой? – он не шутил. Когда дело касалось нас двоих, он вообще переставал правильно соображать. – Мне другие женщины не нужны, в отличие от некоторых. Но я бы хотел знать…

Собственник. Жуткий махровый тиран.

– Ты умеешь, – успокоила его, и на этом открытая конфронтация с четой «Слава и Юля» закончилась. Со временем они даже в гости начали к нам захаживать.

– Это ж твой так называемый отчим? – поперхнулась воздухом Джина, когда узрела Славу первый раз.

Она после бури с выяснением отношений, благополучно съехала, сказав, что это было то ещё испытание – изображать умирающую. И что после этого она не собирается отправляться к праотцам ещё лет сто.

– Да, это Слава Алдошин, познакомьтесь.

Джина смерила его долгим взглядом, царственно протянула руку. Святославик, как положено, приложился к ручке поцелуем.

Я понимала: что-то не то. А когда Джина, краснея, пыжась и пытаясь сдержаться, всё же рассмеялась, только утвердилась в своих подозрениях.

– Не обращайте на меня внимания, – обмахивалась она салфеткой как веером, и я сделала себе зарубочку: допросить с пристрастием.

Случай подвернулся вскорости: Джина к нам частенько заезжала по поводу и без. Ей нравилось у нас чаи гонять, общаться с Костиком. Она даже Мистеру Рыжу позволяла сидеть на коленях.

– А что не так со Святославиком? – спросила я, когда Джина максимально расслабилась. – С отчимом моим?

Джина попыталась удержать лицо. Но оно у неё всё равно «поплыло».

– Нет, не могу, – почти прорыдала она и рассказала практически детективную историю, в которой одна очень властная и деятельная миллионерша решила проучить безалаберного, ничего не подозревающего Славика.

– Гена вскользь рассказал, как вы познакомились. Не сразу. И тогда я решила, что зло должно быть наказано. Ваня – очень талантливый мальчик, – сверкала она глазами и искусственными фарфоровыми зубами. – Это он организовал и провернул операцию «проснувшаяся совесть».

По словам неугомонной бабки, талантливые чуда в перьях, типа нашего Димона, перешерстили квартиру Алдошина и устроили ему сладкую жизнь с явлением потустороннего голоса моей матери.

Он и квартиру менял, а они снова ему подсовывали микрофоны, что давили ему на совесть и заставили отвоевать, а затем вернуть мне бизнес.

– Замечательная стратегия! – хохотала Джина, но я не разделяла её бурного восторга.

– А если бы ему было всё равно? Или он бы умом тронулся? А ещё Славик мог оказаться беспомощным, ни на что не способным. Это… слишком жестоко, даже если он этого и заслужил.

Джина перестала смеяться. Посмотрела на меня и вздохнула.

– Слишком ты добрая, Лили. Это была чистая психология. Расчёт. Никто не собирался его мучить. Но месть – а это была именно хорошо спланированная месть – получилась удачной. Поэтому слегка затянулась. На благо и пользу. Во всех иных случаях, он бы получил урок, и на этом всё закончилось.

– То-то я гляжу, рванул он, как сумасшедший, сюда. Радовался и дышал, будто на свет заново народился.

– Зато какой прорыв в сознании! Какая очистка кармы! – понесло Джину в невыносимые дебри всех учений, верований и псевдонаук сразу.

– Никому и никогда больше не рассказывай эту историю, – попросила я. – Пусть он никогда не узнает, как стал жертвой всемирного развода. Тем более, сейчас, когда он уже одной ногой на пороге славы.

Джина торжественно пообещала молчать.

За четой Алдошиных приходят Бандиты, то есть Серёга и Ева почти Весёлкины. Почти – потому что Гепардовна ещё не сказала своё окончательное «да».

– Выделывается! – разводит руками Бандит и сверкает хитрым глазом. – Как думаешь, если я ей малыша забабахаю, дело быстрее пойдёт?

– Думаю, однозначно! – шепчу я быстренько, пока его драгоценная Гербертовна занята приготовлением своего фирменного салата.

– Ли-и-иль! – требовательно зовёт меня Юлька. У неё уже седьмой месяц, поэтому она ничего не делает, а только сидит, гордо выпятив своё достояние. – Ты где застряла-то? Мы со Славой отличной новостью хотим поделиться!

Она пихает мужа локтём, и Славик стеснительно опускает ресницы.

– Меня пригласили на кастинг за границу. Пробы для остросюжетного триллера. Но Юля, как всегда спешит. Ещё может ничего не получиться!

– Всё получится! – показывает ему кулак моя подруга. – Твой сын будет гордиться знаменитым отцом!

Я понимаю, что она шутит, но всё равно хочется сказать: ребёнку будет достаточно, чтобы его любили. Мама и папа, бабушки и дедушки, дяди и тёти – в общем, вся родня, какая есть. Потому что много любви не бывает.

Но я ничего не успеваю: в дом вваливаются мои самые дорогие, родные и близкие.

А следом – Ваня и Яна – та самая докторша из санстанции. И так хорошо становится! Весело, шумно, балаганно.

– В такие моменты я чувствую, что дома. Когда они бесятся, орут, спорят, смеются – шумят, короче, – шепчет мне Генка и осторожно щупает мой живот. Незаметно, чтобы никто не увидел, как он трепетно общается с малышом, что уже живёт и растёт во мне.

Да, мой план не особо удался! Учиться я пошла, Котю в школу отправила. Генка продал Святославиков бизнес там и приобрёл мне фирму здесь. Небольшое, но очень душевное дело.

Димка и Ваня сделали сайт. Даже два: один чисто деловой, а второй – о суккулентах. И, кажется, второй сайт по популярности куда круче, чем мои скромные дизайнерские наработки. Но я не жалуюсь: всё равно скоро появится мальчик или девочка, что займёт все мои мысли и время.

Мы наконец-то уселись за общий стол. В тесноте да не в обиде. Смеялись, пили шампанское, ели, шутили. Толкались локтями, путали тарелки, искали вилки, разливали по столу компот, наступали коту на хвост. Но ни у кого от этого не портилось настроение. Чистая радость и восторг.

– А теперь все встали и пошли за мной! – командует мой самый лучший в мире Крокодил. – Идём, идём! – приказывает строго. – Никому не отлынивать.

И все, вздыхая, охая, снова наступая на кота, идут вслед за моим властным господином.

– Вот! – становится он на фоне нашего семейного кактуса. – Зацвёл, стервец!

И все ахают, потому что это и впрямь шикарно.

– Красиво! – хлопает в ладоши Костя. – Наконец-то!

– Когда в семье лад, тогда и кактусы цветут, – глубокомысленно изрекает Джина.

– Это от любви, – произношу тихо и слышу, как дружно вздыхают Ева и Юлька, как с любопытством разглядывает меня Яна. – И кактусы цветут, и дети рождаются. И мир во всём мире. И полон дом гостей.

– Да здравствует любовь! – громко говорит Джина. – Пора за это выпить, – кивает на кухню и ласково добавляет: – У нас есть компотик клубничный, сок апельсиновый, грейпфрутовый, морковный, яблочный.

– А шампанское? – попыталась пискнуть неопытная Яна.

– А шампанское, дитя моё, оставь мужчинам. Девочкам полезны фруктики и соки. – Правда, Ева? – зыркает она на почти Бандитовну и жмурит глаза, как сытая кошка, наблюдая, как у Бертовны перекашивает от испуга лицо.

Пока они гуськом возвращаются на кухню, мой персональный Кактус задерживает меня и украдкой целует.

– Люблю тебя, – шепчет он горячо. – И до сих пор не могу поверить, что всё плохое позади, когда мне хотелось, а ты кололась.

– Запомни, Крокодил, – щёлкаю я легонько Генку по носу. – Лилии, особенно белые, колючек не имеют. Весь секрет в подходе.

– А любовь – это правильный подход? – спрашивает он, улыбаясь.

– Любовь – это единственно верный путь, – подмигиваю и замираю. – Скорей! Скорей! Она зашевелилась! Толкнула меня!

– Она? – кладёт руки на мой живот Гена. – Откуда знаешь?

– Интуиция, – улыбаюсь, как кинозвезда. – Пошли уже сок пить, что ли? А то выпьют всё без нас.

И мы пошли. Туда, где веселились наши родные и друзья. Где наш сын, старательно выговаривая звук «р», читал стихи о весне, женском празднике и о том, что без женщин – никуда, как ни крути.

Конец

Content

Ночь Ева И хочется и колется

И хочется и колется Ночь Ева