Коллектив авторов

Короткие смешные рассказы о жизни 3

Александр Пономарев. Зуб даю

Толик Клыков не очень любил лечить зубы. Прежде чем отправиться на прием к стоматологу, он обычно подолгу терпел дискомфорт в полости рта – сначала небольшой, потом невыносимый, но тем не менее мужественно тянул, тянул и тянул резину, тестируя ее на прочность. Зубы, естественно, отвечали Толику взаимностью – в том смысле, что время от времени рассыпались в пух и корни, отчего поход к дантисту становился для него в какой-то момент делом первостепенной важности. Сейчас это был резец, расположившийся снизу и справа. С месяц назад он стал вдруг отзываться резкой болью на холодное и горячее, потом это окаянство распространилось на сладкое и соленое. А намедни челюсть страдальца свело адской болью от первой же сотки «Трех озер», принятых, к слову, без всякой закуски.

Надо ли говорить, что после такого испытания терпение Толика лопнуло, и он сам стал просить жену записать его в стоматологию «на пораньше».

В общем, не прошло и недели, как он уже шагал, едва переступая ватными ногами, по длинному, освещенному лампами дневного света коридору районной медицинской части.

Рядом с зубоврачебным кабинетом, несмотря на урочный час, никого еще не было, если не считать одного молодого человека с бледным, изможденным лицом, который сидел, безвольно сложив руки на своей груди, в дальнем углу коридора и, задумчиво смотря в потолок, разговаривал сам с собой.

– …Сопля, размазня, слабак, – донеслось до Толикова слуха из угла. – Курица! – Заслышав шаги, парень бросил короткий, безучастный взгляд на подошедшего мужчину и вернул свою голову в исходное положение. – …Тряпка!

Впечатлительный Толян сглотнул горький комок и занял краешек лавки, тщетно пытаясь унять дрожь в коленях, на которые в качестве груза положил большой черный зонт.

– Сам тоже, значит, туда? – обратился он после недолгой паузы к своему соседу, неопределенно махнув рукой в сторону кабинета.

Парень в ответ лишь понуро кивнул.

– И долго уже так сидишь? – Толику сейчас было крайне необходимо пообщаться, выболтаться. С кем угодно и о чем угодно, но желательнее всего было бы обсудить предстоящую экзекуцию, и обязательно с таким же коллегой по несчастью. Другими словами, его мандраж требовал немедленного выплеска.

– Угу, – апатично произнес сосед, не отрывая взгляда от потолка, – вот уже десять минут настраиваюсь, а ноги все никак не идут.

– Крепко, небось, боишься? – допрашивал его Толик, изо всех сил стараясь принять невозмутимый вид.

– А как же иначе, когда стоматология – это сплошные кровь, страдания и слезы? Люди говорят, что там им очень страшно. Говорят, что некоторые даже в обморок падают.

– Говорят?.. Хочешь сказать, это твой первый опыт, что ли? – жизнерадостно уточнил Толян, неожиданно для себя испытав нечто вроде глубокого удовлетворения. Зонт на коленях мужчины еще подпрыгивал, но сейчас данный факт уже не слишком бросался в глаза.

– Вот именно, – вздохнул тот, – всю ночь глаз не сомкнул сегодня. А то ведь, знаете ли, говорят…

– Слушай всех вокруг больше, тебе еще и не того наговорят, – принялся ободрять не то парня, не то себя Толик. – Для начала тебе надо усвоить, что не ты первый и не ты последний по такому поводу здесь оказался. Слыхал я, где-то в Италии челюсть археологи откопали, потом глядь – а она уже с пломбой. А жвалу тому, между прочим, семь тысяч лет.

– Это точно, не я первый, – подтвердил парень с нотками интереса в голосе.

– К тому ж прикинь, как далеко медицина с тех пор шагнула. Нынче твой зуб при любом раскладе спасут. И поковыряются в нем так нежно – не поймешь даже, что это было. Я, собственно, о том речь веду, чтобы ты заморозки больше просил, чтобы, как его… кокаина на тебя не жалели.

Теперь он уже смотрел на парня, снисходительно прищурив глаз. Черты лица Толика при этом выглядели строгими и мужественными, а подбородок выступил вперед.

– Новокаина, наверное, – поправил его парень, впервые улыбнувшись.

– Ну да, можно и его, но только чтобы побольше. А самое главное, вот что понять тебе надо, – расправил во всю ширь свои крылья Толян, – боль и страдания сидят в голове у нас, страхи перед ними тоже в голове гнездятся. Все внешние проблемы происходят от нашего внутреннего состояния. Вот я, знаешь, с утра сегодня настроился как следует, и сам черт мне теперь не брат. Веришь ли, я сейчас не то что без кокаина, голыми руками зуб отдам вынуть!

Теперь уже Толик и сам уверовал в свои морально-волевые кондиции, равно как и в то, что ничего страшного в стоматологическом вмешательстве нет. Герою было даже неловко вспоминать, как его колотило каких-нибудь пять минут назад.

Парень, судя по его виду, тоже приободрился, порозовел. По мере того, как он внимал пылкой речи Толика, ему передавались бесстрашие и уверенность оратора.

– Вы так думаете?

– Не думаю, а знаю. Припомнить бы, какой раз по счету я тут сижу. Огонь и воду уже прошел: и драли мне, и резали, и сверлили. Так что, паря, даже не бери в голову. Все будет у тебя путем. Зуб даю.

Заметив восхищенный взгляд собеседника, Толян даже расстроился, что сейчас не его очередь. А то бы он показал салаге, как ведут себя настоящие мужики в присутствии бормашины.

– Спасибо, вы меня, похоже, убедили. Нет, все-таки как же замечательно, что я вас встретил!

– А то! Должен же был тебе хоть один стоящий человек на пути попасться, не паникер, не истеричка. Иди уже давай, не трясись, и помни: я тут рядом, – самодовольно подмигнул Толян и толкнул молодого человека в сторону двери с табличкой «Стоматология».

– Ну раз так все хорошо складывается, тогда… тогда готовьтесь. – Парень решительно поднялся с банкетки. – Я жду вас через минуту в кабинете…

– То есть? – навострил уши Толик. – В смысле поддержать тебя морально, что ли? Ну, даже не знаю, право, – замялся он, чувствуя, как его покидает былая разухабистость. – Неизвестно еще, как врач на это посмотрит…

– И морально тоже! – Голос молодого человека был тверд, а взгляд решителен, точно у Цезаря. – Что же касается врача, то он возражать как пить дать не будет. Ибо я и есть врач. Дантист я ваш новый, – уточнил он, увидев, как выпученные глаза Толика налились кровью, – только мне, извините, до сих пор самостоятельно оперировать еще не приходилось. А тут нате, такая удача в вашем лице выпала. Козырный просто пациент для дебюта – знающий, хладнокровный, опытный! Вы в меня сейчас такую уверенность вселили, что я готов без тени сомнения резать, рвать и сверлить все, что под руку попадется. И все благодаря вам, уважаемый. Ну а я, в свою очередь, тоже постараюсь вас не разочаровать, если удача улыбнется, конечно. Зуб даю…

Не прошло и минуты, как из кабинета послышался бодрый голос доктора.

– Больной, проходите!

Еще через минуту дверь приоткрылась и показалась его голова.

– Больной, прохо… Больной?!

В коридоре никого не было. На опустевшей банкетке сиротливо чернел большой мужской зонт.

– Зуб, видите ли, он дает, – растеряно бормотал тем временем Толик, несясь во весь опор к автобусной остановке, не ощущая, как за воротник ему льет влагу прохладный осенний дождь. – Ничего, посижу на кефире еще с недельку. А там студент руку, глядишь, и набьет. Зуб он дает, видите ли!

Юлия Тимур. Псу под хвост

Обычная аптека, рабочий полдень, очередь из жаждущих получить свое лекарство и девушка-провизор за стойкой.

– Дайте мне Аспирин Упса, – громко и настойчиво произносит дама уже не бальзаковского возраста с яркой помадой на дряблых губах, с невзрачными глазами, густо подведенными косметическим карандашом. Требовательные глаза-бусинки, не моргая, изучают девушку по ту сторону аптечного прилавка.

Девушка-провизор выдает даме три упаковки аспирина на выбор: «Аспирин Байер», Германия; «Ацетилсалициловая кислота» отечественного производства фабрики «Акрихин», «Аспирин с витамином С» – шипучие таблетки, тоже «Байер». Дозировка – одинаковая, разница только в цене и производителе, о чем девушка спокойно сообщает даме, сопровождая все подробными объяснениями.

– Вы меня не поняли, – поджимает губы в тонкую ленточку мадам с нарисованными глазами. – Мне нужен Аспирин Упса!

Девушка-провизор с красноватыми пятнами на скулах, выдающими некоторое волнение, продолжает объяснять, что ацетилсалициловая кислота – это и есть аспирин. Поэтому лекарство, которое хочет приобрести женщина, и тот препарат, что она предлагает – абсолютно одинаковые вещи, так как название «Упса» – это торговая марка.

– За кого вы меня принимаете? Если у вас нет нужного мне средства, зачем вы уговариваете меня купить то, что мне не нужно? – Нарисованный глаз-рентген из недоверчивого превращается в злобный и с ненавистью смотрит на девушку.

Редкие красные пятна на лице девушки-провизора сливаются в одно большое алое пятно, она судорожно вздыхает, а потом, глубоко выдохнув, пытается еще раз доходчиво объяснить придирчивому покупателю тонкости фармацевтической науки.

По очереди у аптечного окошка уже не в первый раз пробегает недовольный ропот: ожидание, в связи с развернувшейся дискуссией, затягивается.

Кто-то пытается урезонить мадам с яркой помадой на губах, утверждая, что девушка за прилавком знает лучше – в конце концов, она специалист. Кто-то интересуется, чем же так хорош этот «Упса». Кто-то громко говорит, что продавщиц интересуют только деньги: они что угодно готовы продать, чтобы заработать – везде мафия! А кто-то с задором подхватывает: да-да, и мы где-то слышали, что «Упса» – самый лучший!

– Развели здесь специалистов! Но мы – люди грамотные! – уже не смотрит на провизора мадам, а победоносно обводит глазами-пуговками очередь. – Я ухожу в другую аптеку, если здесь нет Аспирина Упса! А это, милочка, ваши проблемы – вы теряете клиентов. В современном мире необходимо следить за последними тенденциями: только Аспирин Упса снимает головную боль без последствий для здоровья! – многозначительно завершает она свою речь словами из рекламного ролика, который постоянно крутят в заставках между сериалами.

Как можно выше подняв голову и с презрением глядя на окончательно сконфуженную девушку-провизора, достигшую спелости вишни, дама, словно военный крейсер, выходит из территориальных вод покоренной вражеской гавани и на прощание дает победный залп:

– Мошенники кругом! А вы им не верьте – это заговор с целью нас всех обмануть и заработать на нашем невежестве!

Небольшая часть очереди вместе с девушкой-провизором вздыхает с облегчением; другая, гораздо бо́льшая, с недоверием смотрит на девушку за стойкой аптеки и натягивает губы в скептическую струну; несколько человек направляется вслед за женщиной-крейсером, видимо в другую аптеку; пара человек, засуетившись, интересуются: «а как называется препарат от всех болезней, который называла та знающая дама?». На что им заботливо отвечают рядом стоящие: «Аспирин Упса!». Кто-то записывает название лекарства в своей записной книжке. Тут же в очереди находится специалист, который заверяет, мол, об Упсе по всем программам говорят, и сосед пил именно его, да, помог, конечно. А что у него болело? Не знаю, да это и неважно – главное, что помогло!

И вот уже почти все записывают название препарата, а у кого нет ручки – как мантру, повторяют: Упса, Упса, Упса!

Девушка-провизор, сменив бордовый колер лица на пятнисто-розовый, нервно спрашивает у следующего в очереди:

– Что вы хотите?

Пожилой мужчина в очках, протирая линзы и не глядя в лицо девушки, произносит:

– Ну, хороших препаратов у вас нет. Это мы уже поняли. Дайте хоть валериановых капель! Надеюсь, они-то у вас есть!

Девушка тут же протягивает ему упаковку.

Взяв покупку, мужчина ворчит:

– Нервы, нервы, все от нервов. Болезни все от нервов. Везде одна нервотрепка, даже в аптеке!

Следующий покупатель, мужчина средних лет и средней наружности, быстро отходит от окошка аптеки, держа в руках добытое лекарство.

Затем в окошко доверительно заглядывает пожилая женщина с платочком на голове и ласково обращается к девушке:

– Милая, я тут за своими свечками пришла, вот, на бумажке написано, как они называются. А еще посоветуйте, что от головы попить.

– А что вас беспокоит конкретно? Если головные боли, то где болит, в затылочной части или в височной? А может, у вас головокружение бывает или с памятью плохо? – уточняет девушка.

– Да я и сама не знаю. От головы что-нибудь, – улыбается пожилая женщина.

– Да что вы у нее спрашиваете? – возмущается энергичная дама рядом. – Вот женщина всем рекомендовала Упса. Его и берите.

– Да, но у них нет Упса! – слышится насмешливый голос чуть поодаль, но тоже из очереди.

– А что у них есть? Им бы только травить нас некачественными препаратами! А что? Нас много, будут они о нас думать!

Девушка за стойкой вежливо предлагает бабушке ацетилсалициловую кислоту.

– Она и для сосудов хороша, и для сердца, – объясняет она пользу препарата для здоровья пожилой женщины.

Та уже готова его взять, но энергичная дама за спиной опережает ее и задает вопрос провизору:

– А кто производитель?

– Завод «Акрихин», – отвечает девушка.

– Вот видите, они старикам пытаются отечественный препарат продать, тот, который похуже! А Упсы у них нет!

– Послушайте, есть «Аспирин Байер», Германия, так он стоит дороже, что я и объяснила покупательнице. Она выбрала препарат подешевле. – Девушка-провизор снова превращается в вишню.

– Для своих у них препарат подороже и получше, а старикам – что похуже и никто не берет! – возмущается энергичная дама.

Бабулька – божий одуванчик берет упаковку ацетилсалициловой кислоты и отходит от прилавка, семеня к выходу. Выглядит она вполне довольной.

Тут ее останавливает энергичная дама, та, которая подавала реплики из очереди.

– И что? Вы это так просто оставите?

– А что не так? – удивляется бабулька.

– Что не так? Да все не так! Препаратов у них нужных нет, пожилым пытаются старые препараты продать, а на хорошие лекарства цены накручивают!

– Да? – удивляется старушка. – Действительно, безобразие! А что от меня-то надо?

– Вот сейчас возьмите и жалобу напишите!

– А на что жаловаться? – светлыми глазами смотрит на нее бабушка.

– Как на что? – немного робеет энергичная дама. – На то, что у них Упса нет, например.

– А зачем мне у пса? – с интересом говорит бабушка.

– Лекарство такое, – начинает сомневаться энергичная дама.

– А отчего оно у пса?

– От всего! – поднимает палец вверх энергичная женщина.

– Ах, да-да! Шерсть у пса, куда не приложишь, все лечит: и когда спина болит, и когда коленка, в общем все. Это правда. Надо состричь шерсть у пса! Зачем я в аптеку-то ходила?!

Довольная бабушка – божий одуванчик спешит домой, а за ней и энергичная дама, твердя себе под нос «у пса, у пса». Действительно, упс, а-а-а.

Елена Полещенкова. Релакс

О том, что бывают аквапарки, я узнала в начале 2000-х. Бывают не у нас, а за границей. Ближайший ко мне аквапарк был в Литве, которая в то время только-только перешла в статус «заграницы». Еще в Литве был гипермаркет. И среди моих знакомых уже появились те, кто лично побывал в гипермаркете, обеспечив себе тем самым внимание в любой компании на ближайшие пару лет.

По их описанию, гипермаркет был чем-то вроде сельмага. Вместе с хлебом и консервами там продавались сапоги и кастрюли.

В аквапарк меня пригласил мужчина, с которым у меня только-только начался роман. Мужчина был из тех, кто бывал в гипермаркете много раз.

«На выходные едем в аквапарк! – сообщил мужчина и добавил: – Восемь бань и двенадцать горок!» С таким же успехом он мог сказать «шесть шкафов и восемь стульев».

Про аквапарк я не знала ничего. Но в стране уже был интернет. Правда, для чего он нужен, понимали не многие. Информацию по старинке искали в Большой советской энциклопедии. У меня хватило ума не открывать первый том энциклопедии в поисках значения слова «аквапарк». Ладно, не хватило. Просто такого слова там не нашлось.

Пришлось обратиться к Рамблеру и к абсолютному ужасу узнать, что аквапарк – это комплекс водных аттракционов. Дело в том, что аттракционы – это, мягко говоря, не мое. Я цепенею от страха даже на детском паровозике. Том самом, который медленным шагом ездит по парку от точки А до точки Б.

Первой мыслью было отказаться от поездки. Но это означало потерю всего – и мужчины, и шанса приобретения нового статуса «побывавшей в аквапарке».

И тогда я вспомнила про бани! Мужчина обещал бани и горки. Горки отбрасываем, остаются бани. А это уже почти не страшно. В последний раз в общественной бане я была в детстве с мамой. Не скажу, что чувствовала там себя в полной безопасности. Сложно расслабиться, когда ты тихая и тощая, а вокруг – огромные красные женщины грозно барабанят тазиками. Но от этого хотя бы не тошнит и сердце не перемещается к пяткам, застревая по пути в самых неожиданных местах.

Итак, я решила, что в аквапарке я пойду в баню. Это не только безопасней, чем горки, но наверняка и дешевле. Дело в том, что мне жалко денег. Чужих. Я страдаю, если мужчина дарит мне цветы. Сразу же представляю, как он будет грустно смотреть в магазине на булочку, не имея возможности ее купить. Если меня приглашают в ресторан, я выбираю что-нибудь самое дешевое. К возгласам «Никогда не видел, чтобы кто-то так любил хлеб!» я привыкла.

Мой план стал рушиться в кассе аквапарка. Мало того, что билет был дорогим, и я уже начинала подсчитывать, как долго потом моему мужчине придется во всем себе отказывать, – он еще был и единым. Что называется, «все включено». И бани, и горки. Горки однозначно занимали большую стоимость билета. И отказаться от них я не имела никакого морального права. Это как не принять подарок на день рождения.

Мою первую и единственную в жизни горку мужчина выбрал сам. «Это романти́к!» – сказал он, схватил длинный резиновый круг с двумя прорезями, и мы потопали вверх по лестнице. Желающих испытать «романти́к» было много. Я искренне надеялась, что до нас не дойдет очередь. Ну, вода там закончится, или наступит обеденный перерыв.

Но вода текла, и кушать никто не хотел. Мы сели в круг, веселый литовец нас безжалостно толкнул вниз, и мы полетели. «Смотри, какие сосны!» – кричал мой спутник, но это не могло отвлечь меня от основного занятия – держаться за резиновые ручки круга как можно крепче. Честно говоря, вид сосен не вызывает у меня сильного восторга, даже когда я расслаблена.

Наш водный маршрут подходил к концу, и я даже открыла глаза, и увидела свет, и… В этот момент что-то вытолкнуло меня из круга, и я погрузилась под воду. То, что это конец, я поняла сразу. Была, конечно, надежда, что меня спасут, все-таки вокруг столько людей. Но как быстро меня обнаружат? И что с моим спутником? Он наверняка тоже утонул… Сколько времени я пробыла под водой – не знаю. В вечности нет отсчета времени.

И вдруг кто-то постучал по моей голове. Я вынырнула и встала. Прямо передо мной был бортик, воды в бассейне было по щиколотку. Сверху на меня во все глаза смотрел рыжий карапуз. Встретившись со мной взглядом, он гордо произнес: «И я так умею!» Мой мужчина тоже был здесь. Он смотрел на меня с восхищенным одобрением.

– Релакс, – полувопросительно, полуутвердительно произнес мой спутник.

И я с чистой совестью пошла в баню. Программа выполнена. Я была в аквапарке. Вернусь домой – посмотрю в энциклопедии, что такое релакс.

Алла Французова. Мой деда – Дед Мороз

В детстве я очень любила выступать. Прям хлебом не корми, дай на сцене покрасоваться. Ума не приложу, как меня терпели зрители: маленькая, голос гнусавый, временами переходящий в писк.

И как-то так повелось, что на всех школьных елках много лет подряд играла Снегурку именно я. Благодаря этим ежегодным мероприятиям новогодние стихотворения сыпались из меня, как пулеметная очередь, в любое время года.

Спустя несколько лет я уже могла рассказать стишки за всех: и за Деда Мороза, и за зайца, и за детей.

Особенно любил эти представления мой дед. Он часто возил свою любимую внученцию на елку вместе с платьем, которое еле помещалось в его маленький кашляющий драндулет, и терпеливо ждал меня, сидя на последнем ряду.

Однажды вечером к нам в квартиру прибежала Татьяна Степановна, культработница с пансионата, где дедушка подрабатывал электриком, хоть и был уже на пенсии. И объявила, что у них катастрофа – их Снегурочка с Дедом Морозом заболели, елка срывается.

Мы с дедом в недоумении смотрели на нее и слушали. После пяти минут горького причитания Татьяна Степановна сказала:

– Светочка ваша, Сан Саныч, уже столько лет Снегурочка в школе, опыт есть. Может, выручите? Там ничего сложного. Я буду Бабой Ягой. Стишки почитаем, десять кругов вокруг елки дадим, чтоб детей скорей ушатать, раздадим подарки, и все. Главное – час выдержать.

Мои глаза загорелись:

– Да, я хорошо импровизирую. И с детьми смогу поиграть. И платье у меня есть!

– Ой, Светочка, спасибо тебе!

Тут наша гостья умоляюще посмотрела на деда и сказала:

– Сан Саныч, выручайте, Деда Мороза нет.

– Нет, нет, нет! – замахал руками дед. – Я что, мальчик – в этих свистоплясках участвовать? Не люблю выступать. Публики боюсь.

– Да какая там публика! – рассмеялась организаторша. – Если десять человек приковыляют, и то хорошо. Обычно никто почти не приходит, потом подарки родителям раздаем на работе. А формальность соблюсти нужно – елку провести обязаны.

Полчаса хитрая Баба Яга уговаривала деда быть Дедом Морозом. В итоге она взяла козырь:

– Директор санатория самолично предложил вашу, Сан Саныч, кандидатуру. Сказал еще, что вы, мол, и надежный человек, и представительный вид имеете. Не стыдно с таким Дедом Морозом и на Кремлевской елке.

– Так и сказал? – с недоверием переспросил дед.

– Так и сказал, – довольная собой, подтвердила хитрая культработница.

Дед почесал затылок. А Татьяна Степановна, недолго думая, сунула ему в руку несколько листков с распечатанными стихами, сообщила, что елка завтра в восемь утра, поэтому в клубе нужно быть в семь. И быстро убежала, пока дед не передумал.

Я давно уже не волновалась перед выступлениями. И в этот раз – просто пришила к платью две отвалившиеся снежинки и попросила маму накрутить мне бигуди на ночь. Так делают перед мероприятием все женщины: накручивают бигуди, чтобы было неудобно спать и всю ночь вертеться и мучиться, чтобы встать разбитой, но кудрявой. Это, видимо, обязательная составляющая любого праздника – поняла я еще с детства.

Так вот, ночью, встав попить воды, я прочапала на кухню и обнаружила там деда. Он сидел и что-то бубнил себе под нос, заглядывая в бумажку.

– Стихи учишь? – участливо спросила я.

Дед тяжело вздохнул и продолжил бормотать.

В общем, не знаю, во сколько он лег спать, но за завтраком мы клевали носом оба.

В клубе нас поджидала Баба Яга в полной боевой готовности. Она была одета в лохмотья, с метлой в руках, даже прицепила себе страшный нос, похожий на краковскую колбаску. Я увидела этот нос, и мне резко захотелось есть и спать.

Баба Яга с ходу потянула нас в подсобку, выдала деду красные штаны и шубу. Но он никак не мог в это все вместиться.

– Шили-то костюм на баянистку Тамару Павловну, она у нас столько лет Деда Мороза играла, – оправдывалась культработница, помогая деду затягивать пояс.

Кое-как, поднатужившись, дедушка вместился в этот красный наряд, но дышать у него не было никакой возможности. При попытке вдоха пояс грозил треснуть, поэтому дед мог только выдыхать.

Баба Яга, улыбаясь из-под краковской колбаски, одобрительно посмотрела на него и сказала:

– Ну, давайте быстренько прогоним сценарий, а то вот-вот дети придут.

По ее задумке сперва на сцену выходит Снегурочка, то есть я. После приветственных стихотворений я должна поводить с детьми хороводы вокруг елки, чтоб потянуть время. Потом зовем Деда Мороза, он тоже все по стандарту: стихи и хороводы. А потом из-за кулис послышится голос Бабы Яги, она будет всех пугать и дразнить, но на сцену выйдет не сразу. Это так специально, чтобы было интересней.

Мы быстро прогнали весь этот сценарий за десять минут и поняли, что придется как-то растянуть хороводы, конкурс костюмов и раздачу подарков на оставшиеся пятьдесят минут.

– Ничего, – успокаивала нас Баба Яга, – хороводы можно водить хоть целую вечность, только не очень быстро, и направление регулярно меняйте, чтоб детей не укачало и не начало тошнить. Фонтаны из манной каши праздник не украсят.

Звукорежиссер выдал нам с дедом по микрофону и установил еще один за кулисами, для Бабы Яги.

Мы с дедом спрятались в подсобку, что за кулисами, и стали ждать. Дед все время вытирал платком пот со лба и чесал голову под шапкой.

Я, видя, как он переживает, для успокоения души сунула в карман его красной шубы листок с приветственными словами. Дед сопротивлялся, говорил, что все стишки отлично помнит, но я настояла, и слова остались лежать в его кармане.

Тем временем люди начали сходиться. Я временами подсматривала сквозь дырочку в кулисе, но деду говорила, что людей мало, чтобы он не переживал. А он все бормотал и бормотал стихи себе под нос и продолжал чесать голову под шапкой.

Звукорежиссер включил торжественную музыку, и я выпорхнула на сцену. Был полный зал людей. Впереди стояли разряженные в зайцев и снежинок дети сотрудников санатория, а позади – умиляющиеся родители, бесконечно щелкающие фотоаппаратами.

Я прочитала новогодние стихи и поводила хоровод с детьми вокруг елки.

Пока все шло идеально.

Я предложила детям позвать Дедушку Мороза.

– Дедушка Мороз!!! – кричали зайцы во все горло, перекрикивая снежинок.

На сцену вышел Дед. Он посмотрел в зал, увидел рой зрителей, уставившихся на него в ожидании, и замер.

Дед прижал микрофон к груди, да так и стоял с выпученными глазами, не шевелясь, то краснея, то белея, то синея, ей-богу как российский флаг.

Я, чтобы хоть как-то спасти ситуацию, сказала:

– Давайте, дети, похлопаем Дедушке Морозу, он шел из лесу, устал. А сейчас он скажет вам приветственное слово.

А сама тихо сказала деду: «Деда, давай, говори свой первый стих».

А он, продолжая держать микрофон на груди, прям в него и выпалил:

– Светочка, я все забыл.

Зал, именно задние ряды родителей, прыснули со смеху.

А Баба Яга, забыв, что у нее под колбасным носом тоже стойка с микрофоном и что ее будет слышно на весь зал, как закричит погромче:

– Саныч! Читай по бумажке, все равно без зарплаты работаем!

Родители, узнав голос Степановны, развеселились еще больше.

Зайцы и снежинки стояли у сцены, раскрыв рты, и ждали, что же им скажет Дедушка Мороз. Но дед мой стоял, как заколдованный.

Я, чтобы как-то выйти из ситуации, сообщила детям, что наверняка Дедушка Мороз принес детям телеграмму из лесу, и вынула спасительный листок из его кармана. Но безжалостные софиты слепили глаза, да и дедуля мой был без очков, поэтому он, увидев листок, снова сказал в микрофон:

– А я ничего не вижу!

– Йоперный театр! – снова послышался голос Бабы Яги.

Зрители уже смеялись в голос, и я почувствовала волнение.

«Думай, Светка, – говорила себе я. – Что же делать?»

И я не придумала ничего лучше, как дать команду становиться всем вокруг елки и водить хоровод. Зайцы и снежинки с готовностью окружили елку, мы спустились с Дедом со сцены, взялись за детские ладошки, протянутые нам навстречу, и пустились в пляс.

Напевая «В лесу родилась елочка», мы с дедом успевали переговариваться.

– Зимой и летом стройная, – пел он. – Я, кажется, завалил все мероприятие.

– Зеленая была, – отвечала я. – Ты, главное, не переживай. Сейчас хоровод поводим, Баба Яга выйдет, а там подарки – и конец.

– Трусишка зайка серенький, – завывал дед, – поскорей бы.

И действительно, дальше пошло все как по маслу, за исключением того, что из нашего Деда мы так и не смогли вытянуть за весь утренник ни слова. Но он очень торжественно вручал детям подарки и охотно со всеми фотографировался.

Когда после мероприятия мы ехали домой, дед сказал:

– Свет, только ты дома не рассказывай, как я сегодня выступил.

– Нет, деда, такое обещать не могу. Меня прям разрывает, как хочется дома всех повеселить.

– Да-а, – ухмыльнулся дед. – Я, значит, говорю: «Светочка, я ничего не вижу», а Степановна орет: «По бумажке читай, все равно без зарплаты работаем». Очень смешно получилось.

Дома я все же сдержалась и выдавать деда не стала. А он взял и сам все рассказал. Хохотали все до упаду, деда тоже смеялся до слез. Я вспомнила, как он тогда на сцене краснел, бледнел и переживал. Сейчас же мой дед выглядел счастливым. Теперь у него была своя веселая история, которую у него никто не отнимет.

На следующий год я уехала учиться в другой город. Перед Новым годом дед позвонил мне и сказал, что снова играет Деда Мороза.

– Как же ты согласился? – удивилась я.

– Очень просто. Во-первых, хотелось реабилитироваться. А во-вторых, в этот раз было много репетиций, и я уже не так переживал. И кафтан мне новый пошили, бархатный.

– Я тобой горжусь, деда! – сказала я и почувствовала, что он широко улыбнулся.

Я продолжала учиться в институте, а дед из года в год продолжал играть Деда Мороза. Он отрастил настоящую белую бороду и стал местной знаменитостью. Дети узнавали его и, встречая, кричали громко: «Здравствуй, Дедушка Мороз!». Особенно забавно это было наблюдать летом.

А дед широко улыбался в ответ, раздавал малышам всегда припасенные заранее сладости и был счастлив оттого, что может дарить детям веру в сказку, в которой теперь жил сам!

Марат Валеев. Особенности произношения

Друг детства ко мне вчера приходил. Выпили с ним, закусили, вышли на балкон покурить. Внизу во дворе детишки играли.

– Петя, домой! – громко позвала кого-то женщина, перегнувшись с балкона дома напротив. На подъездной лавочке тусовалась компания из четырех-пяти подростков. На зов женщины никто из них не отозвался.

– Петька, я кому говорю – домой! – добавила мамаша визгливых тонов в свой голос. – Ужин стынет!

– Щас, – недовольно пробурчал пацанчик в зеленых шортах и желтой бейсболке. Он лениво сполз с лавки, по-взрослому ударил каждого из приятелей ладошкой по ладошке и вперевалку вошел в подъезд.

Мама его с довольным видом скрылась в квартире.

– А я младых, можно сказать, ногтей приучился вовремя, минута в минуту, приходить вечерами домой, – улыбнувшись, неожиданно сказал Владик. – Бабушка приучила.

– Что, в угол ставила? – полюбопытствовал я.

– Если бы! – вздохнул Владик. – Ты же помнишь мою покойную бабушку?

Мы жили в одном райцентре, по соседству, но я еще был совсем пацаном, когда мои родители переехали жить и работать в город. А Владик так и остался в поселке, но, когда стал взрослым и наезжал в областной центр по делам, никогда не забывал навестить меня, как вот сегодня.

– Она у тебя вроде казашка была? – вспомнил я Владикову бабушку, всегда ходившую с покрытой белым платком головой, в длинном, до пят, зеленом платье и по-русски говорившую хотя и бойко, но с непередаваемым акцентом. Например, она говорила не «шофёр», а «шо́пер» (звук «ф» выговаривала как «п», про ударение уж промолчу). Не давался Магрипе-апа почему-то и звук «в», он из ее уст звучала как «б». Моего соседа она, например, называла Болёдя (то есть Володя).

– Ага, – подтвердил Владик. – Казашка. А дед хохол.

Подумал и зачем-то добавил:

– А другая бабка, с папкиной стороны, была немкой. Дед ее, то есть муж, – русский… А дальше уже все пошли писаться русскими.

Владислав внешне пошел в свою бабку-казашку: темноволосый, скуластый, с прищуренными глазами. Но более русского по характеру, повадкам – короче, ментальностью своей – чем он, я не знал. Впрочем, я никогда не задумывался о его национальности, как и он, полагаю, о моей. У нас был общий двор, общая компания, общие игры, а больше нам ничего и не нужно было. И когда наша семья переехала в город, мне очень не хватало той нашей развеселой компании, и в первую очередь Владислава, с которым мы крепко дружили до пятого класса.

– Однажды мои родители на несколько дней уехали в соседнюю область – там был свадебный той у родственников с казахской стороны, – прикурив новую сигарету, продолжил между тем свой рассказ мой взрослый уже друг детства. – Дело было в сентябре, учебный год уже начался, так что дома остались я и бабушка Магрипа, которой поручили присматривать за мной.

И вот я в первый же день заигрался у нас во дворе с пацанами – ты уже в городе жил – и забыл, что надо идти на ужин.

А бабушка – раз вышла на балкон, раз молча махнула мне рукой, чтобы я шел, два махнула. Я ноль внимания. И тогда бабуля как гаркнет на весь двор:

«Блядик, иди кушить домой! Кушить стынет! Бля-я-ядик, домо-о-ой!»

Боже ты мой, ты бы слышал, как ржали пацаны, когда поняли, кого это зовут домой, – я ведь помчался в подъезд как ошпаренный, лишь бы бабушка замолчала! И как мне пришлось биться потом с некоторыми из этих пацанов, чтобы они перестали называть меня Блядиком! Все три дня, пока не было родителей, я на ужин был как штык. Да и после старался не опаздывать, потому как родаки, раскусив ситуацию, посылали на балкон звать меня со двора именно бабулю…

Отсмеявшись, я приобнял Владислава за плечи:

– Ну что, дорогой мой…

– Только попробуй передразнить мою незабвенную бабушку, убью! – тут же перебил меня друг детства.

– …Дорогой мой Владислав, пошли за стол! – продолжил я. – У меня родился тост: за наших милых бабушек.

– Это можно, – облегченно вздохнул Владик. – Пошли!

– Слушай, а она не пробовала тебя называть не укороченным, а полным именем? – невинно спросил я, когда мы выпили еще по граммулечке.

– Это как? Блядислябом, что ли? – обиженно переспросил Владик. Первым под стол пополз я…

Елена Соловьева. В гробу

Дед Василий и бабка Маланья прожили вместе долгую жизнь, в которой много чего было. Но и состарившись они продолжали опираться друг на друга, согревая и согреваясь нежной взаимной заботой.

В деревне, в которой они жили, как и во многих других, вся молодежь уехала в город, жилых дворов осталось раз-два и обчелся. Жили такие же старики. Доживали.

Атеистов в деревне не было. Каждый на свой лад – да веровал. А вот ближайшая церковь была только в районном центре, до которого было ехать не ближний свет, и долгая дорога было старикам не по силам. Поэтому по воскресеньям к ним в деревню приезжал из центра священник. Он исповедовал всех желающих, служил литургию и причащал в избе у стариков Замятиных, потому что она была самая просторная. С собой он привозил свечи, ладан и какие просили книжки, иконы и молитвы.

Недавно в деревне помер дядя Петя. Плотник и умелец на все руки. Предчувствуя скорую кончину, он сделал себе гроб и поставил в сенях. Остальные жители деревни, видя такое дело и рассудив, что скоро все там будут, а дяди Пети уже может и не быть к тому времени, попросили плотника изготовить и им домовины. И пришлось дяде Пете со смертью немного повременить, пока последний гроб не встал в сенях своего хозяина.

В сенях избы деда Василия и бабы Маланьи стояли два гроба.

Дело было зимой. Огороды укрыты снежными покрывалами, из скотины во всей деревне только и было, что у стариков Демидовых три курицы да у Замятиных коза, поэтому короткие, но такие длинные зимние дни старики коротали за рукоделием.

После обеда старики шли в избу к Замятиным, смотреть и обсуждать последние новости и строгать деревяшки, добывая из сухой запашистой древесины ложки, чашки, миски и незамысловатые игрушки для внуков.

Бабы с рукоделием шли к Маланье. Пестрые половики из старой одежды, вязаные салфетки и скатерти, вышитые петухи и розы выходили из-под их рук под протяжное пение и треск горящих поленьев, отсветы которых плясали на полу перед беленой печью.

В тот день дед Василий и баба Маланья, Васюша и Малаша, как они друг друга звали, сидели за столом, ели щи из кислой капусты и смотрели на серое небо, которое начиналось сразу над их огородом.

– Васюша, – позвала Малаша, – а ведь Петя домовины сделал – даже размеры не спросил. А вдруг маленькие?

Дед поддел остатки из тарелки, съел и положил ложку на стол.

– Ну что ж теперь, – произнес он, – теперь-то уж и не исправишь.

– Так давай хотя бы примерим, – не захотела успокоиться Малаша.

– Как примерим? – Дед с недоумением воззрился на бабку.

– Ну так. Ты принеси один, а я лягу в него. Посмотрим, хорошо ли.

Дед недоверчиво посмотрел на супругу, но возражать не стал: когда со стола было убрано, занес из сеней и положил на пол один гроб.

От гроба несло холодом.

«Как из могилы», – подумал дед, но ничего не сказал.

От тепла иней на древесине быстро растаял, и скоро изба наполнилась древесным духом.

Малаша постояла у края гроба. Подумала, что ложиться прямо на доски будет жестко, и принесла постелить на дно одеяло и подушечку.

Дед молча наблюдал за приготовлениями.

Малаша шагнула в гроб, села и аккуратно легла.

– Ну как? – Дед заглянул в гроб.

– Хорошо, – неожиданно для себя ответила Малаша.

Ей и на самом деле стало удивительно спокойно и хорошо в этом ящике с высокими бортами, которые ограничили видимый мир до окрашенного в нежно-голубой цвет потолка и белого электропровода, вьющегося вдоль балки до лампочки.

– Васюша, – позвала из гроба Малаша, – давай, когда помрем, то тебе пусть пасхальную свечу в руки дадут, а мне – крещенскую.

– Давай, – согласился дед, который сидел задумавшись.

– Васюша, – снова позвала Малаша, – а ведь у нас только одна подорожная молитва, второй нет, – сказала она и вздохнула.

Дед промолчал, и Маланья продолжила:

– Ты вот что, когда к Замятиным пойдешь, возьми у них еще одну. Когда Петю хоронили, священник несколько подорожных у них оставил.

Дед согласился и засобирался.

Часы с гирьками и большим маятником за стеклянной дверцей пробили три, вечер снаружи уже закрывал окна темными ставнями. Дед Василий уходил, а Маланья оставалась лежать в гробу.

– Давай помогу вылезти-то. – Дед протянул Маланье руку.

– Да ниче, полежу еще немного, уж больно спине хорошо, – отнекалась та.

– Как встанешь-то потом? – еще раз предложил помощь дед, но Малаша не согласилась, мол, выберется как-нибудь, а нет – так бабы сейчас придут и помогут. И дед ушел.

Дверь за дедом закрылась, Маланья утонула в тишине.

Она сложила руки на животе, и они крепко сцепились искривленными артритными пальцами в замок.

Маланья лежала и вспоминала прожитую жизнь. Как она встретила своего Васюшу после войны, как родили и подняли детей, как хорошо ей было с мужем и в трудах, и в вечерах, когда можно было просто сидеть рядом с ним и ничего не говорить, а все равно было хорошо и тепло.

Тепло, льющееся от печи, тишина, размеренная тиканьем часов, неспешные думы и жесткое ровное днище гроба, которое дало отдых ее уставшей за жизнь спине, сделали свое дело, и Маланья уснула.

* * *

Первой пришла старуха Замятина.

Увидев гроб на полу посреди избы, она тихо ойкнула и, ступая на цыпочках, подошла заглянуть внутрь.

Маланья лежала со сложенными на животе руками.

Замятиха в растерянности осела на лавку у стола, подперла голову рукой и задумалась о быстротечности жизни.

Следом шумно ввалилась в дверь Демидова.

Замятиха цыкнула на нее. Та, увидев гроб, зажала рот рукой, чтобы не вскрикнуть, и села на лавку рядом с Замятихой.

Мысли в их головах носились вихрем. Как? Когда? Что делать? Но ни одна из них не была высказана. Слова не шли, и каждая из женщин переживала уход подруги по-своему. Только Демидова шмыгала носом и вытирала глаза уголком платка.

Пришли еще старушки. Увидев Маланью в гробу, они перекрестились и тоже сели на лавочку.

Потихоньку завязался разговор.

– Ну вот и Малаша преставилась, – сказала Даниловна и тихонько всхлипнула.

– Хорошая она была, добрая, и на помощь всегда безотказная. – Замятиха вспомнила, сколько Маланья, сидя дома со своими детьми, водилась и с ее детишками, и глаза ее тоже увлажнились.

Пришедшие позже старушки тоже нашли что сказать доброго о «покойнице», и все пришли в предплакательное настроение. Слезы стояли у всех в глазах, но нарушить тишину и начать плакать в голос никто не решался.

– А где Василий-то? – спросила одна из них.

– Так, наверно, к нам пошел, – ответила Замятиха, – за помощью. Там же сейчас все мужики наши собрались.

– И то правда, – закивали все и снова погрузились в воспоминания о Маланье.

– Как живая лежит, – вздохнула Демидова, и все с ней согласились, что да, де на мертвую и не похожа, а как будто спит.

Тут дверь открылась, и, напустив в избу пару, вошел Василий. Женщины притихли. А дед прошел ко гробу, наклонился и сказал:

– Вот, Малаша, я тебе подорожную принес. – И аккуратно положил молитву ей на руки.

Бабы, видя такую нежную посмертную заботу новоявленного «вдовца» о «новопреставленной», начали потихонечку подвывать.

Василий, как бы очнувшись, посмотрел на баб и спросил:

– Бабы, вы чего?

Те завыли посмелее и стали жалеть Василия:

– Бедный, да как же ты теперь, один-то, без Маланьюшки! А она вот лежит, как уснувшая, и не встанет уже больше, не подымется! – плакали они.

– Вы че, бабы? – Дед Василий опешил и уставился на плакальщиц.

Бабы решили, что Василий от горя не в себе, и решили помочь ему выплакать, избыть горе слезами.

– А ты поплачь, поплачь, Васильюшка, тебе и легче станет, горемычный ты! – нараспев уговаривали они его, и дед, растроганный их слезами и причитаниями, тоже заплакал.

Плакал он, умиляясь на свою Малашу, которая лежала в гробу такая красивая и спокойная, как ангел. Плакал он, жалея ее, что такая тяжелая была у нее жизнь, и винясь за то, что мало ей помогал в той, как оказалось, такой короткой жизни. И плакал он, радуясь, что Господь дал им еще время пожалеть и полюбить друг друга.

Василий встал у гроба на колени, наклонился и поцеловал мягкую, теплую щеку жены, омочив ее слезой.

– Малашенька, – позвал он, – душа моя! Прости, что я так мало говорил тебе, что люблю тебя!

Бабы за его спиной рыдали в голос.

От этого рева Маланья проснулась, увидела заплаканное лицо мужа и, не разбираясь, в чем дело, тоже заревела. Она расцепила уже затекшие пальцы, с трудом подняла руки и обняла Василия за шею.

– Васюша, родненький ты мой! И я люблю тебя!

За спиной у Василия раздался вскрик, затем звуки падающих тел, и наступила тишина.

Только ходики мерно отсчитывали отпущенные всем минуты.

Весь оставшийся вечер Маланья трогала подруг своими теплыми руками и пила горячий чай с медом, убеждая их, что она живая.

Алла Французова. Старость в радость

– Сколько тебе лет, бабушка? – спрашивал я.

– Семнадцать! – не задумываясь, отвечала она. – Я просто прикидываюсь старенькой, чтобы не работать.

А потрудилась бабуля и вправду за свою жизнь как следует. На этот счет она шутила так:

«О! Как я ждала пенсии и старости! В школе заставляют учиться, потом уговаривают нарожать детей, но оказывается, что их еще нужно воспитывать и при этом работать. Пенсия – это рай! Особенно если почти ничего не есть и совсем ничего не хотеть. Если только отдыхать, и все – на большее денег не хватит!»

Я понимал, что бабушка шутит. Но она умела во всем отыскать плюсы и всегда находила, чему порадоваться и улыбнуться. Даже в нелегких ситуациях. Наверное, именно поэтому она притягивала к себе людей, как магнит. Ее везде ждали, всюду приглашали.

И этим летом бабулю пригласила ее давняя подруга детства – провести лето на ее даче в стареньком домике на берегу моря.

Бабушка уговаривать себя не заставила, спешно собрала вещички в скромненький чемодан, прихватила с собой нескромненького меня, без труда отпросив у родителей, и мы поехали.

Домик Нины Павловны был старенький, покосившийся, с облупившимися стенами. Он, словно нечаянно, примостился между двумя пышными соседскими особняками. В этот маленький домик хозяйка всегда приезжала в компании своего вечно спящего ленивого лабрадора Кнопика.

Как только мы приехали, Нина Павловна (далее буду называть ее Нинок) встретила нас чаем и новостью, что в соседний дом въезжает какой-то Бабочкин.

Только моя бабуля услышала это, прямо-таки и села.

– Как? Бабочка будет жить по соседству?

– Да, он прознал, что мы с тобой лето проведем тут, и снял соседский домик на пару месяцев.

Бабуля, прищурясь, посмотрела на Нину Павловну:

– Уж прямо-таки прознал. Наверное, ты сама и разболтала.

– Да, разболтала. Я объявила ему реванш от твоего имени.

– Ниночка! Мы хотели отдыхать этим летом, расслабиться. Но если Бабочка будет жить по соседству, я буду все время на стреме, как часовой.

Я решительно не понимал, что происходит – какие-то Бабочка, Глеб, война – но надеялся, что нужно просто подождать, и все станет ясно. Но ясно ничего не стало, а стало еще запутаннее, когда на следующий день к нам во двор, слегка прихрамывая, заявился плотного телосложения милый старичок в белоснежном костюме и модной шляпе с тростью.

Он галантно расцеловал ручки бабуле и Ниночке, подарил им по герберу, пожал мне руку, потрепал Кнопика по макушке и, прежде чем сесть на указанный ему стул, с недоверием осмотрел его, проверил прочность и только тогда приземлился. За обедом я заметил, что он так же осторожно пробовал каждое предложенное ему угощение, словно чего-то опасаясь. Странный человек.

За ужином бабушка спросила:

– Глеб Борисович, означает ли цвет вашего прекрасного костюма, что вы приехали к нам с белым флагом?

– Нет, Галина Ивановна, не дождетесь! – Он весело подмигнул, извинился и засобирался домой.

Вечером я замучил бабулю расспросами. Она рассмеялась моему любопытству, но все же рассказала, в чем дело.

Бабочкин Глеб Борисович – их друг со студенчества. Никто уже не помнит, с чего все началось, но так уж исторически сложилось, что они много лет разыгрывают друг друга. И даже ведут этим розыгрышам счет. Нинок в команде с моей бабуленькой против Глеба Борисовича.

– А! Так это, наверное, и есть этот дядя, что прислал тебе в посылке стог сена на день рождения?

– Да, Митенька, именно этот.

И я понял, что лето будет веселым.

Утро следующего дня началось с того, что во двор к Нине Павловне явился строгий участковый и сообщил, что на нее поступила анонимная жалоба, будто она организовала в своем дворе подпольное казино. Бабушка с Нинком прямо рты пораскрывали от удивления. Долго что-то объясняли участковому, пока он не сжалился и не ушел, предупредив, что будет держать нас на контроле.

Как только он удалился, Нинок сжала пухленькие кулачки, погрозила в сторону соседского дома и сказала:

– Ну, Бабочкин, держись. Сразу козырями ходишь!

Все утро на пляже бабушки обсуждали ответный удар. По возвращении Нинок вынесла из дома большущий ржавый ключ и направилась в сторону сарая. Я, еле успевая, семенил за ней. Бабуля с Кнопиком не спеша плелись позади.

Деревянная дверь сарая со зловещим скрипом открылась, а там… чего только не было. Гора всякого хлама.

– Да уж! – послышался голос бабули из-за спины. – Если хорошо поискать, тут можно найти все. Тут даже, наверное, где-то припрятана моя молодость.

Меня привлек массивный сундук. Под его крышкой мы нашли большой самовар, ласты и старую дудку. Кнопик долго обнюхивал ее, отчего потом сильно чихал.

В углу сарая стояло черное пианино, покрытое слоем пыли, с облупившейся краской и царапинами на боках.

– Вот оно-то нам и нужно! – воскликнула Нинок. – Бабочка со своим идеальным музыкальным слухом с ума сойдет! Устроим ему пытку мазурками!

Последующие несколько часов мы вчетвером – бабуля, Нинок, Кнопик и я – вытягивали пианино из сарая. Кнопик, конечно, не особо помогал: то болтался у нас под ногами, то лаял, то кусал несчастное пианино за педали.

А мы кряхтели вовсю. Сперва упрямое пианино не хотело даже сдвигаться с места, оно словно вросло в пол. Но бабуля с Ниной оказались упрямее и настойчивее. В общем, две милые старушенции – прямо божии одуванчики – одолели-таки инструмент, и вечером побежденное фортепиано стояло под навесом и блестело, словно яблочко, натертое воском.

Нинок торжественно села за инструмент и заиграла. Фортепиано было напрочь расстроено, и музыка эта вызывала желание в срочном порядке уехать из страны куда-нибудь, где потише.

Но именно этого и добивались хитренькие бабули.

Окно второго этажа соседского дома настежь распахнулось, и на нас, открыв рот от возмущения, уставился Глеб Борисович.

– Это что за безобразие? Инструмент напрочь расстроен. На нем категорически нельзя играть!

– Это, Глеб Борисович, нельзя казино подпольное у себя во дворе открывать, а на пианинах расстроенных сколько угодно играть можно. Инспектор нам так сегодня и заявил! – торжествующе сказала бабуленька.

Бабочкин хмыкнул и закрыл за собой окно. Нинок заиграла слезливый романс и запела низким грудным голосом «утро-о тума-а-ан-н-ное». Кнопик сел рядом, задрал голову и начал подвывать.

Через минуту в соседнем доме у Бабочкина позакрывались все окна. Если честно, то и в доме напротив тоже. Нинок с Кнопиком, видимо, перестарались.

– Один – один! – потирала руки бабуленька. – Предлагаю, Ниночка, каждый день такие концерты устраивать. Тем более Глеб Борисович от них в большом восторге.

В этот вечер Бабочкин явился к нам на чай. Он принес груши и коробку пирожных. Мы поставили на стол большущий самовар, который нашли с утра в сарае, и уселись вокруг, значит, чаевничать.

Взрослые очень любезно и мило болтали, много смеялись, вспоминали прошлое, пока я сосредоточенно поедал эклеры. Потом они играли в карты. По правилам, проигравший должен был кукарекать. Каждый раз наш пес жалобно подвывал кукарекающему, и это было очень смешно. По домам разошлись в самом наилучшем настроении.

Бабушка всегда вставала очень рано. Они с Ниной делали в саду зарядку, готовили завтрак и поднимали меня на пляж. В этот день на море все было как обычно: я плескался у берега и все время кричал из воды, чтобы то Нинок, то бабуля смотрели, как я хорошо ныряю. А они тем временем сидели под зонтиком рядом со спящим Кнопиком и вязали крючком плед. Они вязали его вместе, с двух сторон одновременно. Кстати, этот плед стремительно рос на глазах, и мне приходилось каждый раз таскать его на пляж и с пляжа домой в огромном пакете.

В общем, все было спокойно, без происшествий, я уже вылез из воды и, весь фиолетовый от холода, стучал зубами, греясь под полотенцем и прижавшись к пушистому Кнопику.

И тут к нам подошел молодой мужчина в широкополой шляпе. Он вежливо поклонился бабушкам, представился художником Аркадием Лютиковым и предложил их нарисовать.

– Ой, ну что вы! – засмущалась Нинок. – Вы лучше кого помоложе найдите. Нас-то чего рисовать? Да и денег у нас нет, и тем более мы уже уходим.

– Да нет же! – не отступал незнакомец. – Я готовлюсь к выставке. Мне как раз и нужны шикарные женщины с выдержкой. Я нарисую вас бесплатно. Работу подарю вам, а себе сниму копию и потом воспроизведу ее.

По бабулиным глазам я понял, что предложение ей показалось заманчивым, но она сомневалась. А Нинок и не сомневалась вовсе, она поправила волосы под шляпой и сказала:

– Ну что ж, рисуйте!

– Ой, как хорошо, что вы согласились! – радостно воскликнул художник. – Но я боюсь, что долго придется работать, и вы сгорите на солнце. Я приглашаю вас прийти в мою мастерскую.

– Нет, давайте лучше вы к нам! – заключила бабуля и назвал адрес.

После обеда у нас в саду образовалась целая инсталляция. За празднично накрытым столом восседали две разнаряженные в бусы и помады бабули. Они изображали то ли цариц, то ли барынь – в общем, точно каких-то титулованных важных особ.

Художник сидел напротив и делал аккуратные мазки на мольберте, то и дело посматривая на застывших в позе и вспотевших от напряжения бабуль.

Я тем временем пользовался моментом беспризорничества и ковырялся без спросу в бабушкином телефоне.

Нинок все время спрашивала:

– У меня выгодный ракурс?

– Да, все хорошо, – отвечал художник, – но можно подбородочек чуть-чуть повыше.

И она старалась, вытягивала шею, как гусь.

– Попить можно? – спрашивала бабуля.

– Лучше не нужно, потеряете ракурс, и получится уже не то. Пожалуйста, потерпите немножечко ради искусства.

И бабуленька терпела ради искусства. Очень терпела. Так они просидели с Ниной часа три, обливаясь потом.

– Может, все же можно хоть немного передохнуть? Я уже не чувствую ни ног, ни рук.

– Это даже хорошо, значит, они не будут болеть. Уже немножечко осталось. Очень красиво! Да так похоже получается! Это будет одна из лучших моих работ. Возможно, даже самая выразительная картина на выставке.

На лицах бабуль промелькнула тень улыбки, и у них появились силы, чтобы просидеть, не двигаясь, еще часа два. Женщины есть женщины!

– Все! Больше не могу! – сказала бабушка и решительно встала. Она налила себе стакан воды, выпила его залпом, вытерла платочком лоб, подошла к мольберту и широко раскрыла глаза.

– Это что еще такое? – спросила она в возмущении, указывая на холст.

Нинок почуяла неладное и тоже ринулась к картине.

– Это вы! – не моргнув глазом, абсолютно спокойно ответил молодой человек, кивая на свою работу.

– А это? – спросила Нинок, тоже тыча пальцем в холст.

– Это, стало быть, вы. Видите ваш румянец?

– Я тебе сейчас покажу румянец! – угрожающе сказала Нинок. – Сейчас такой румянец покажу… – приговаривала она, целясь в бедного художника веником.

Я наблюдал за происходящим, ничего не понимая. Вернее, я понимал, что дело в картине, но подойти к ней не было никакой возможности, потому что вокруг разворачивались боевые действия. Нинок запульнула в художника веником, он ловко поймал его и кинулся к забору. Бабуля ринулась на перехват.

Бабушкин телефон запиликал. Это звонили мои родители. Они спросили, как у нас дела и чем мы занимаемся. Я абсолютно честно ответил, что у нас все хорошо, что сейчас бабушка пытается догнать дядю, в которого Нина Павловна кинула веником. Родители очень удивились и попросили, чтобы бабушка перезвонила, как только освободится.

В этот момент окно второго этажа соседского дома открылось, и оттуда послышался громкий смех. А потом появился сам Глеб Борисович. Он высунул голову в окно и закричал художнику, словно тот был его хорошим знакомым:

– Аркаша, перескакивай через забор, а то эти две натурщицы еще прибьют тебя!

– Ах вот оно что! – кричала на бегу бабушка. – Так это сообщник Бабочкина! А мы-то уши развесили, позируем, стараемся!

Тем временем я подошел к мольберту и увидел рисунок. Эти был обычный натюрморт уровня второклассника. Я бы точно нарисовал лучше. На белоснежном блюде красовались две кривоватые груши. Одна из них – поменьше – видимо, обозначала мою бабушку, а вторую – с розовым бочком и покрупнее – вероятно, рисовали с Нины Павловны.

Бабочкин, свесившись по пояс из окна, продолжал заливаться смехом, наблюдая, как бабули носятся по двору за бедным художником.

– Ха-ха-ха! Аркаша, подари мне этот натюрморт. Я повешу его у себя на кухне для поднятия настроения!

Натурщицы и художник изрядно вымотались от погони. Обессиленные, они уселись у порога и, тяжело дыша, обмахивались платками.

Бабочкин продолжал висеть на окне.

– В честь своей победы предлагаю устроить чаепитие. С меня малиновый пирог. Попьем чаю? – примирительно спросил он.

– Тащи! – махнула рукой Нинок.

Через пару минут все вместе – Бабочкин, художник, бабули и мы с Кнопиком – дружно пили чай у нас в саду. Все громко смеялись, вспоминая подробности сегодняшней истории. На прощание бабушка сказала Глебу Борисовичу, что они этот его розыгрыш просто так не оставят, и ответочка таки будет.

– Хорошо-хорошо! За мной тоже не заржавеет! – подмигнул Глеб Борисович.

Вечером бабули ломали голову над тем, как же разыграть Бабочкина в ответ.

– Нужно что-то придумать, – говорила Нинок, – а то Бабочкин нам удар за ударом, а мы ему только на рояле сыграли, и все. Кстати, нужно завтра утром повторить концерт.

– Глебушка подготовился, он даже не дает нам времени на ответный удар. Не умеет проигрывать. Ладно, завтра мы его с утра пораньше музыкой поднимем. Он любит поспать подольше, а мы этим и воспользуемся.

Только наутро бабуля придумала чего похлеще рояля. Сперва они с Ниной Павловной пробрались к Бабочкину во двор и зашили ему проемы в штанинах брюк, висевших на бельевых веревках. Но этим не ограничились. Взяли из сарая старую дудку, которая очень громко и противно дудела, подставили к открытому окошку соседского дома высокую лестницу, и бабушка тихонечко карабкалась по ступенькам, держа в зубах эту дуду.

– Видели бы сейчас меня мои дети! – шепотом прошипела бабушка.

– Ничего, внук им все расскажет! – ответила Нинок. – Давай-давай, смотри под ноги. Кровать должна стоять прям у окна. Как только залезешь наверх, сразу дуди что есть мочи, чтоб Бабочка со страху подскочил.

Бабушка залезла на самый верх лестницы, взяла в руки дуду, сосредоточилась и только собралась в нее как следует дунуть, как из окна резко появилась чья-то лохматая голова и сказала:

– Бу!

– А! – закричала бабушка и начала съезжать по стене вместе с лестницей.

– Ах! – ахала Нинок, пытаясь удержать бабулю.

Кнопик лаял, я испуганно таращил глаза.

А лохматая голова (это был невыспавшийся Бабочкин) сказала:

– Не стыдно ли вам, Галина Ивановна, в соседские окна лазить? Да еще и с сообщниками. Что люди подумают?

Глеб Борисович покачал головой и как-то очень церемонно закрыл окно.

Бабушка с Нинком потащили лестницу в сарай.

За завтраком Нина Павловна сказала моей бабушке:

– Галенька, у меня есть такой козырь, который я готовила напоследок, но, видимо, его придется применить сейчас. – И она с торжественным видом вытянула из кармана ключ.

Встретив вопросительный взгляд бабушки, она пояснила:

– Это ключ от дома, где проживает Глеб Борисович. Соседка – хозяйка дома – на всякий случай оставила мне его.

– Нет, Ниночка, это уже никуда не годится. На нас с тобой уже организация подпольного казино висит, а тут еще будет кража со взломом.

– А мы воровать ничего и не будем. И пальцем даже ничего не тронем. Просто посмотрим, разведаем, что да как. Кто владеет информацией, Галенька, владеет ситуацией.

– Не нравится мне эта идея, Ниночка, – сказала моя законопослушная бабушка. – А вдруг нас засекут?

– А Митенька твой на карауле постоит. Я уже все придумала. – Понизив голос, Нинок сказала: – Ну Галь, давай залезем в этот дом. Один раз живем. Будет что вспомнить!

И вместо послеобеденного сна я не отходил от трещины в заборе и следил, когда же Глеб Борисович отправится на пляж. Он неспешно вышел со своего двора с полотенцем на плече и проследовал в сторону моря. Я подал бабулям сигнал. Они отложили свое рукоделие в сторону и тихонечко прокрались в соседский двор. Кнопик увязался следом.

Мне было велено наблюдать за дорогой и в случае возвращения Глеба Борисовича дунуть в дудку. Но Бабочкин в этот день, видимо, решил побыть на пляже подольше. Поэтому операция со взломом прошла как по маслу.

Через некоторое время вернулись бабули. Взволнованные, румяные и хохочущие над своим смелым поступком.

Подруги принялись готовить ужин. Разложив продукты на кухонном столе, они весело переговаривались, а я сидел рядом и рисовал.

Бабушка, вздохнув, сказала:

– Эх, Нина Павловна, уговорила ты меня на преступление. Кто узнает – прославимся на весь поселок. Так и напишут в газетах: «Бабки – взломщицы».

– Не переживай, Галенька, никто ничего никогда и не узнает. Зато такой адреналинчик получили! Теперь мы выяснили, на какое число у Бабочкина обратный билет, и подготовимся к его отъезду.

– Эх, до его отъезда бы еще продержаться, – взбивая тесто на оладьи, отвечала бабуля. – Вот видишь, мы с тобой так увлеклись боевыми действиями, что пропустили послеобеденный сон.

– Ой, а я и Кнопика-то покормить забыла, – начала оглядываться по сторонам Нинок в поисках пса. – Странно, а он и не напомнил о себе. Спит где-то… Кнопик! Кнопик!

– Ниночка! – испуганно сказала побледневшая бабушка. – Боюсь, что наш Кнопик спит в доме у Бабочкина. Мы его там забыли. В дом заходили с ним, а обратно – одни.

Нинок лихорадочно нащупала в кармане фартука ключ от соседского дома. Она ринулась к воротам, но было уже поздно: Глеб Борисович подходил к своему дому.

– Нам конец! – произнесла бабуля, вытирая платком лоб.

– Сейчас он зайдет в дом, и мы будем раскрыты.

– Давай скажем, что Кнопик сам проник в его дом, а мы вообще ничего не знаем.

– Ты же знаешь Бабочку! Его не проведешь. Нужно как-то срочно вызволить Кнопика, пока Глеб Борисович не открыл дом.

Я был достаточно взрослым, чтоб понять, что оладушки на ужин мне сегодня не светят.

Вместо этого мне было велено снова следить за соседским двором сквозь дырку в заборе. План был таков. Нинок бежит к Бабочкину, пока он не успел зайти в дом, где заперт Кнопик, по пути что-то придумывает, чтобы увести Глеба Борисовича в сторону. Моя бабуля забежит тихонько в его двор, откроет дверь и выведет пса. А я должен дунуть в дудку, когда бабушка с Кнопиком вернутся домой, дабы Нина поняла, что операция сворачивается.

– Надеюсь, мой пес там ничего не успел съесть, – сказала на ходу Нинок, передала бабушке ключ и побежала к Бабочкину.

Пока я стоял на посту, Нина наговорила Бабочкину, что в его сарае лежит ее топор, который хозяйка дома забыла ей вернуть.

– Очень срочно нужен! – тараторила Нина Павловна. – Вопрос жизни и смерти, Глеб Борисович.

– Дрова, что ли, рубить собрались? – с недоверием спросил Бабочкин. – Так лето же!

– А мы шашлыки хотим сделать, – выкрутилась Нинок.

– Ох, как хорошо. Спасибо за приглашение. Сегодня обязательно к вам зайдем с художником Аркадием. Принесем что-нибудь вкусное на десерт! – сказал Бабочкин и направился к сараю. Нина бежала за ним.

Они открыли сарай и долго копались в нем.

– Вот же топор, Нина Павловна! – слышался голос Глеба Борисовича.

– Это не мой топор, а мне нужен мой!

Тем временем моя бабушка, как партизан, короткими перебежками добралась до заветной двери. Она долго и нервно ковырялась ключом в замке, потом дверь поддалась, и бабушка скрылась в доме.

Снова послышался голос Бабочкина:

– Нина Павловна, ну нет в этом сарае еще одного топора. Возьмите пока этот.

– Нет, это не мой топор. А мне нужен мой.

– Тогда я не знаю, чем вам и помочь, – вздохнул Глеб Борисович. И добавил: – Пожалуй, я пойду домой, посмотрю в кладовке.

И далее послышался такой невероятный грохот, что я подумал – сарай рушится.

Тишина.

– Нина Павловна, вы целы? – послышался голос Бабочкина.

– Да, почти.

– А зачем вы опрокинули эту полку?

– Нет, вам показалось. Я увидела, что полка падает, и решила ее придержать, но не успела.

– Ха-ха, Нина Павловна, а зеленый вам к лицу!

Тем временем я увидел, как бабушка, держа за ошейник виляющего хвостом Кнопика, покидает соседский двор.

Я что было сил победно дунул в дудку.

Нина Павловна вернулась домой вся с головы до ног в зеленой краске. Оказывается, ей пришлось опрокинуть полку, чтобы задержать Бабочкина в сарае.

Бабушка поджидала сообщницу в кресле и пила отвар пустырника. Я все еще надеялся на оладушки.

– Ну и денек! – сказала бабушка, окинув взглядом зеленую Нину Павловну.

– Да уж! – подтвердила Нинок и села на ступеньку порога.

– Ты случайно не смотрела мультфильм про Шрека? Это такой зеленый человечек, который живет на болотце со своим осликом.

– А почему ты спрашиваешь? – уставшим голосом спросила Нина Павловна.

– А так, просто вспомнила! – ответила бабушка своей зеленой подруге.

– Нужно готовить ужин, – еле шевеля уставшими губами, произнесла Нинок.

– У меня нет сил, – сказала бабушка.

– А нам еще нужно замариновать шашлыки.

– Какие еще шашлыки?

– Обычные. Само собой как-то получилось, что у нас сегодня шашлыки, и Глеб Борисович с художником придут.

– Нина! Я сегодня с утра летела с лестницы, как торпеда, мы не отдыхали днем, у нас было два проникновения со взломом, оладушки не пожарены, внук и пес голодные, ты зеленая, у меня нет сил. Какие могут быть шашлыки?

В общем, скажу вам, я не знаю, откуда русские женщины любых возрастов берут силы, но в этот вечер мне все-таки довелось покушать пышные оладушки. Бабули накрыли стол, и Нина предстала перед гостями лишь с легким зеленым румянцем на лице.

Вечером было вкусно, шумно и смешно.

Гости ни на минуту не замолкали. Я слушал, молчал, смеялся, где нужно, и ел.

На следующее утро после зарядки Нинок вспомнила, что давно не играла на пианино. Она, по-деловому вытирая фартуком руки, подошла к инструменту, села, открыла крышку и уверенно взяла первые ноты. Но вместо расстроенного корявого квакания в воздухе раздался красивый, стройный, звучный аккорд. Она не поверила своим ушам. Взяла другой аккорд – и тут было все порядке. Нина заиграла гамму – фортепиано было идеально настроено.

– Галенька! – смеялась она, не отрывая рук от клавиш. – Ты посмотри, какое чудо! Послушай, какая прелесть.

Бабушка застыла от удивления, а Нина Павловна заиграла Венский вальс.

Было солнечное утро, и соседи один за одним открывали окна, выглядывали и одобрительно кивали в такт музыке, которая летела над домами до самого моря.

Окно Бабочкина тоже открылось, он молча выглянул, приветственно кивнул и скрылся.

– Это когда же Глебушка нам умудрился починить пианино? – удивлялась за завтраком бабушка.

– Наверное, в один из дней, пока мы были на море.

– Это, конечно, очень хорошо. Но теперь нам нечем щекотать нервы Бабочкину. Нужно что-то новое придумывать, – посмеялась бабуля.

– Бабушка, может, вы уже окончите эту войну с Глебом Борисовичем? Неужели вам его не жалко? – спросил я.

– Да он, Митенька, только благодаря нам и держится. Пока он продумывает для нас очередной розыгрыш – забывает о своем ревматизме. Помнишь, только приехал, зашел во двор и хромал на левую ногу? А теперь хромает на правую.

– Так он на правую хромает, потому что упал, запутавшись в штанах, которые вы ему зашили.

– Это уже другое дело.

В суете дня бабули так ничего и не придумали нового, зато они довязали на пляже огромный плед, и я еле дотащил его домой.

Остаток лета прошел так же весело. Между походами на пляж, стряпней и рукоделием бабушки потихоньку продолжали вести боевые действия с Глебом Борисовичем.

Перед самым своим отъездом он зашел к нам попрощаться. Нина Павловна пригласила его в дом, чтобы показать несколько старых студенческих фотоальбомов. Бабочкин согласился. Он снял шляпу, прошел в гостиную. И в следующую минуту моя любимая бабуля тихонечко утянула его чемодан, который остался всего на несколько минут без присмотра в прихожей, и так же незаметно вернула его на место.

Распрощались, раскланялись, и Бабочкин уехал.

А вечером за ужином бабушки хохотали.

– Ты хоть билеты его в чемодане оставила? – спросила Нинок.

– Я вытащила только одежду. Но мы ее завтра посылкой Бабочкину отправим. А пока пусть кутается в плед, который положила ему вместо одежды.

– Да уж, напоследок довольно сокрушительный удар получился.

По возвращении домой на имя бабушки пришла посылка. В ней была картина, обернутая тканью. Бабушка развернула подарок и ахнула. Это был прекрасный портрет маслом. На нем красовалась моя любимая бабуля в компании с Нинком за летним столиком в саду. Это была именно та картина, которую ожидали от художника Аркаши вместо детского натюрморта с грушами, в правом нижнем углу даже значилась его подпись: «Аркадий Лютиков».

На обратной стороне подпись: «На лучшую память от вечного друга! Г.Б. Бабочкин».

А ниже карандашом подпись: «Спасибо за теплый плед. А свою одежду я так и не получил – потеряли на почте».

Лицо бабули расплылось в широкой улыбке. Счастливой, задорной, ребяческой.

Человек вообще никогда не стареет, если душа его молода. И он баснословно богат, если нажил за свою жизнь хороших друзей.

Марат Валеев. Череп

Случилась эта история без меня, а мне ее рассказали, когда я вернулся из армии. Мой любознательный младший братишка как-то притащил домой… человеческий череп. Самый настоящий – с жуткими пустыми глазницами и черной дыркой на месте носа, с оскаленными зубами, добела вылизанный дождями и ветрами.

Нашел братишка его на Иртыше, из крутого песчаного берега которого до сих пор вымываются всякие древние кости, и решил отдать в школу. Для анатомии, как он потом пояснял. А так как шли еще каникулы, он припрятал свой трофей. И не придумал ничего лучшего, как засунуть его в сломанную стиральную машину, за ненадобностью выставленную в предбанник.

Так бы череп и пролежал там до первого сентября – даты, намеченной моим братом для свершения благотворительной акции по пополнению школьных учебных пособий. Но тут мама наконец договорилась с местным умельцем насчет ремонта стиралки, и повела его, предвкушающего гонорар в виде бутылки водки, в предбанник. И скоро оттуда раздался дружный сдвоенный вопль – тот самый мастер, а за ним и мама вылетели из предбанника с выпученными от ужаса глазами.

Пока они приходили в себя, оказавшийся рядом и все разом понявший братишка прокрался в предбанник и быстренько перепрятал череп – по соседству, в дровяник.

Там у нас был ларь с остатками испортившихся зерноотходов, которые, кстати, давно уже было поручено выкинуть братишке, да ему все было как-то недосуг. Вот в них-то он и закопал череп.

А спустя некоторое время отец разжился несколькими мешками фуража. Так как братишка опять где-то носился по своим архиважным делам, отец попросил маму срочно почистить ларь от старого корма, чтобы вывалить туда свежий и освободить мешки для возврата совхозу.

Когда мама снова наткнулась на череп, то от страха кричала уже не так громко – похоже, начала привыкать. Конечно, родители догадались, чьих рук это дело. Братишке был устроен допрос с пристрастием, и он рассказал, где нашел «бедного йорика» и зачем притащил его домой. В итоге череп, как ни вопил братишка, что он вовсе не страшный, а даже симпатичный, и что его крайне необходимо сдать в школу «для опытов», прибрал отец, сказав, что завтра предаст его земле.

Рано утром в квартире раздался чей-то пронзительный, почти заячий, вопль. Это братишка, надувшийся на ночь чаю с печеньем и ежевичным вареньем и потому проснувшийся не по своей воле, обнаружил рядом с собой на подушке дружелюбно скалившийся череп.

Отцу перед уходом на работу пришло в голову все же оставить братишке его археологическую находку. Ну а поскольку череп, по вчерашнему горячему заверению братишки, был вовсе не страшным, батяня шутки ради взял да и положил эту пустоглазую костяху ему на подушку.

В общем, говорят, что братишка мой в то утро не только малую, но и большую нужду справил в постели, хотя по сей день свирепо отрицает этот факт. И он уже не возражал против захоронения этого злополучного черепа.

Юлия Чаглуш. Карантинные хроники

До конца карантина оставалось тридцать дней…

Как же меняется отношение людей к ситуации в зависимости от обстоятельств! Вот сказали бы нам: «Идите-ка вы все в отпуск на полтора месяца, побудьте с семьей, пообщайтесь, езжайте путешествовать, расслабьтесь там! А мы зарплату вам платить будем, и отпускных еще сверху отсыпем, и детей ваших поддержим, а уж о стариках ваших и говорить нечего – в три раза пенсию поднимем, так что не переживайте, все хорошо с ними будет! Аривидерчи, оревуар, пока! Ждем вас с загаром и магнитиками!» И я вас уверяю, эти недели пролетели бы как одно мгновение! Но это все – сказка, дальше жизнь начинается…

День первый.

Кот по кличке Жуть до сих пор не может прийти в себя от ошеломляющего известия о том, что карантин продлили на месяц. Отказывается даже от нежнейшего ягненка в подливе. Мы весь день ведем себя тихо, стараемся не тревожить кошачью пошатнувшуюся психику.

День второй.

Весь отведенный лимит времени на онлайн-конференцию гуглили со студентами симптомы коронавируса. Узнали, что болеем бессимптомно.

День третий.

Мужу позвонили с работы и предложили продолжить трудовую деятельность. Таким счастливым я его давно не видела. С утра побрился, погладил рубашку, начистил ботинки и рванул к двери, но был остановлен моим диким воплем: «Куда пошел? Стоять! Тебе только завтра на работу, иди обедать!»

День четвертый.

Муж оставил меня все-таки – одну с двумя детьми. И котом. Весь остаток дня ходила как потерянная из угла в угол, не зная, как рассказать об этом родным. Только набралась решимости, как вернулся блудный отец. Довольный, отдохнувший, порозовевший. Принес детям гостинцы и мне букет тюльпанов. «Не печалься, родная, – говорит, – и тебя когда-нибудь выпустят!» И достает из широких штанин бумажку. «Смотри, – размахивает ею передо мной, как тореадор перед быком красной тряпкой, – мне дали то, что сделает меня свободным! Аусвайс называется!» Пропуск в счастливую жизнь рассматривали всей семьей. Особенно понравилась красная нарядная ленточка поперек с жизнеутверждающим названием. Креативненько смотрится.

День пятый.

Вы смотрели фильм «День сурка» в день сурка? Мы – смотрели. Не рекомендую.

День шестой.

Кот лично по утрам закрашивает черным маркером числа на календаре. На вопрос, зачем портить интерьер, ответил, что это – вычеркнутые из его кошачьей жизни дни. Пришлось напомнить, что у кошачьих в базовых настройках заложено девять жизней. Надулся, ушел в кладовку, пропустил обед.

День седьмой.

Я уже почти смирилась с тем фактом, что мужа снова нет дома. Научилась вкручивать лампочки и переподключать роутер. Прогрессирую. Еще немного – и смогу заменить протекающий кран.

День восьмой.

Супруг вернулся с работы погрустневший и сказал, что теперь будет работать посменно: два через два. Кран починил сам. Видимо, стать сантехником мне не суждено. Ну и слава богу.

День девятый.

Дети окончательно разнесли квартиру. На семейном совете пришли к выводу, что делать ремонт уже бесполезно, нужно сносить все до основания, а затем мы наш, мы новый мир построим… А, это не отсюда.

День десятый.

Воспитательница в родительском чате спрашивает, все ли у нас хорошо. Дружно отвечаем, что давно мечтали о такой прекрасной возможности побыть с детьми, шлем счастливые смайлики, сердечки и рожицы чад, перемазанных краской, фломастерами и мукой. Один только папа Святогора прислал рыдающий смайлик и кружку пива. Все сделали вид, что он ошибся чатом.

День одиннадцатый.

В новостях настоятельно рекомендуют держать дистанцию в полтора метра. Сварила гороховый суп, дистанция образовалась сама собой. Сижу, пишу рационализаторское предложение в Минздрав.

День двенадцатый.

Сегодня сообщили коту шокирующую новость о том, что это – не его квартира. Уже третий час трындит по скайпу с психоаналитиком, жалуется на жизнь. Психоаналитик плачет. В доме стойкий запах валерьянки. Это мы пьем. Переживаем. Думаем внести кота в завещание, чтобы сгладить его душевную травму.

День тринадцатый.

Пришли к выводу, что пора заниматься спортом, иначе рискуем не пройти в дверь, когда разрешат выйти. Начали с самого простого – утренней зарядки. Встали, ноги на ширине плеч, руки в стороны, устали, закончили упражнение, пошли завтракать.

День четырнадцатый.

Все идет по плану. Наше психическое состояние стабильно, и его можно выразить следующим образом:

Тр-р-р чача

Тр-р-р хаха

Тр-р-р вумбам

Тр-р-р хаха

Дулунга нами нади

Хафанана

Анана кукарена

Шалалала!

День пятнадцатый.

Жуть повадился гулять на балкон. Решила узнать, в чем дело, устроила слежку. На подступах перехватила его с плакатом, на котором когтями было выцарапано: «памагити!» Истеричка психованный. Отобрала, сделала строгий выговор с занесением в личное дело. Оставила без ужина. Нечего позорить семью.

День шестнадцатый.

Освоили римское приветствие. Теперь, вынося мусор, здороваемся с соседями как знатные патриции.

День семнадцатый, восемнадцатый, девятнадцатый.

«В жизни обязательно должны быть паузы. Такие паузы, когда с вами ничего не происходит, когда вы просто сидите и смотрите на Мир, а Мир смотрит на вас…» Читаю просветленного учителя недвойственности Карла Ренца. Много думаю. Домашние шепчутся за моей спиной. Выпросили у кота телефон его психоаналитика.

День двадцатый.

В доме закончилась валерьянка. Кот научился заваривать чифир. По утрам на кухне занимает место повыше, прихлебывает бодрящий напиток и поет «Владимирский централ», уныло смотря в окно. Мы тихонько подпеваем.

День двадцать первый.

Сегодня забыли взять чек на кассе. Домой пробирались по одному, короткими перебежками. Долго петляли по проходным дворам, запутывали следы. Гречка и колбаса не пострадали. Чувствуем себя партизанами, успешно вернувшимися с боевого задания. Вечером выпили за Победу.

День двадцать второй.

Сегодня провели очищающий ритуал. Выкинули телевизор. Хотели с размахом, из окна, но в последний момент передумали. Когда несли его на мусорку, соседи аплодировали нам с балконов. Полегчало. В доме повеяло свежестью и весной.

День двадцать третий.

По очереди ходим в ванную. Просто поорать. Там акустика лучше.

День двадцать четвертый.

В доме закончился антисептик. Муж ушел на промысел. Вернулся с коньяком. На логичный вопрос «что за хрень?» ответил, что коньяк дешевле и тоже при желании может сойти за дезинфицирующее средство. И даже внутрь можно употреблять.

День двадцать пятый.

Раньше играли с мужем в карты на раздевание, теперь на то, кто пойдет выносить мусор и в магазин. Я постоянно проигрываю. Муж оказался жуликом. Разочарована.

День двадцать шестой.

Воспитательница в чате намекнула, что, возможно, скоро снимут карантин и пора уже учить стихи о лете и мастерить поделки из подручных материалов. Обрадовались, что не выбросили ракушки с позапрошлой поездки на море. Лягушка получается не царевна, конечно, но для работы трехлетки сойдет. А что ей помогала криворукая мама, мы, конечно, никому не расскажем.

День двадцать седьмой.

Покупка туалетной бумаги уже не вызывает такого восторга и трепета, как раньше.

День двадцать восьмой.

Дети пытались научить кота лаять. Подопытный впал в истерику, заорал, что его еще никто так не оскорблял, и закрылся в ванной. Из-за двери слышны сдавленные всхлипы и завывания. «Опять звонит психоаналитику», – поняли мы. Втайне надеемся, что кот не расскажет ему про ошейник из бельевой веревки. Психоаналитик успокаивал кота подозрительно долго и сожрал весь трафик. Скотина. Сами решайте кто.

День двадцать девятый.

Сегодня провели с подругой видеоконференцию по Zoom. Встреча прошла в теплой и дружественной обстановке. Напились в хлам.

День тридцатый.

Позвонили родители и ошарашили новостью, что завтра снимают карантин, и можно будет выйти на улицу! Мечемся по квартире, собираем вещи, как будто у нас в четыре утра самолет. Пытались вспомнить, каково это – гулять, но не смогли. Решили отложить сборы на завтра. Так и не смогли заснуть ночью.

Первый день новой жизни.

Встали с петухами, искупались, надели все чистое. Столпились у входной двери, боимся открывать – а вдруг дезинформация? Услышали на лестничной площадке гомон людских голосов и поняли, что все, карантин закончен, можно выходить! Гурьбой вывалились из квартиры, даже забыли запереть дверь. Кот перекрестился, сказал: «Есть все-таки Бог на свете!» и заплакал от счастья.

Выйдя из подъезда, упали на колени и стали целовать родную землю. С трудом справившись с нахлынувшими эмоциями, рванули по старой, проторенной дороге в магазин. Купили торт и побежали к бабушке с дедушкой в гости. При встрече долго не могли разомкнуть объятия. Потом сидели до темноты, пили чай с тортом, разговаривали, глядя друг другу в глаза и чувствовали себя абсолютно счастливыми…

* * *

Вполне возможно, Жизнь нам специально подкинула это испытание, чтобы мы наконец смогли осознать, как важно иногда быть рядом, ближе, чем на расстоянии вытянутой руки. И какое же это удовольствие – смотреть любимым людям в глаза. И счастье – искренне обнимать родителей.

Александр Богданович. Гость из Чикаго

Начальник Сергеевского РОВД, подполковник внутренней службы Николай Иванович Петров задумчиво смотрел на сводку преступлений и происшествий за сутки. Собственно, ни того, ни другого в Сергеевске уже давно не было, но порядок есть порядок – каждое утро дежурный по отделу исправно приносил документ в кабинет начальника и виновато улыбался: «Извините, товарищ подполковник, опять ничего интересного». Сергеевские милиционеры были на хорошем счету – РОВД уже три года подряд занимал в области первые места по всем показателям. Ни разбоев тебе, ни заказных убийств, ни рэкета. Иногда вот только подростки пошалят, да кое-кто из местных алкоголиков дома учинит дебош. И оттого жизнь казалась Петрову унылой и однообразной. Впрочем, в это утро Николая Ивановича беспокоило совсем не отсутствие какой бы то ни было криминальной обстановки. Всему виной был вчерашний звонок начальника областного управления генерала Смирнова.

– Великая честь тебе оказана, Николай Иванович, – пробасил в трубку Смирнов. – В министерстве принято решение обменяться опытом работы с сотрудниками американских правоохранительных органов. Ну в Штаты, сам понимаешь, москвичи поедут, а вот американцев решили распределить по областным управлениям и районным отделам. В нашей губернии выбрали Сергеевск. Знаю – не подкачаешь! Гость пробудет у тебя три недели. Покажешь ему наркопритоны, пусть поприсутствует на допросах и очных ставках, продемонстрируй методы скрытого наблюдения – словом, все, что могут твои орлы. Шерифа жди завтра. Да, вот еще что, смотри мне – не спаивай американца. Они на этот счет не очень крепкие. Потом отчитаешься…

Было над чем призадуматься подполковнику Петрову: притонов в Сергеевске отродясь не было, слежку ни за кем не организовывали, допросы нашаливших подростков больше напоминали педсоветы. Было над чем поломать голову. Николай Иванович нажал кнопку циркулярной связи и вызвал к себе заместителей…

Тридцатитысячный Сергеевск раскинул свои улицы вдоль берегов давно обмелевшей и поросшей камышом реки Илистой. Кинотеатр, Дом культуры, ликеро-водочный и моторный заводы, три водонапорные башни, рынок и вышка местного телецентра – вот и все местные достопримечательности. Летом город утопал в зелени, зимой – в снегу. С декабря по март лишь закопченные перископы печных труб, торчащие из сугробов, напоминали о существовании здесь населенного пункта. Воздух в Сергеевске источал спокойствие и умиротворенность. В то тихое морозное утро, спеша на работу, люди еще не знали, что всего через пару дней их покой будет нарушен. Не знали, что город буквально содрогнется от серии «чудовищных преступлений», и захлестнет его волна неведомо откуда взявшейся преступности…

– Что делать будем, пинкертоны, – насупив густые брови, пробурчал Петров, – есть предложения?

– Не будет преступлений – не будет и обмена опытом, – многозначительно изрек начальник штаба Ерофеев. – Предлагаю разработать комплекс мероприятий, благоприятствующий развитию преступности. Снизить до минимума плотность патрулей на улицах, не сдавать под охрану учреждения торговли и культуры, разрешить продажу табака и алкоголя несовершеннолетним, легализовать проституцию…

– Где ты проституток у нас видел? – насупился замполит Красносельский.

– Назначим, – отрубил Ерофеев. – Думаю, честь города для сергеевцев – не пустой звук. Кроме того, предлагаю инсценировать заказное убийство, поджог и разбойное нападение.

– Необходимо подключить общественность, – дополнил замполит, – художественную самодеятельность, «Совет ветеранов» и прессу. Организуем в газетах и на телевидении широкое освещение деятельности милиции. Согласен вести «криминальную хронику» в местных теленовостях.

– Вчера рабочих моторного завода отправили в вынужденный отпуск – план сильно перевыполнили. Отпуск предприятие оплатило, так что на «акцию протеста» ребята выйдут с удовольствием. Заодно и разгон демонстрантов устроим, – внес предложение начальник милиции общественной безопасности Кортиков.

Все идеи были занесены в документ под загадочным названием «Приказ о мерах». Никогда еще секретарша начальника Ольга Тимофеевна не печатала ничего более странного. Однако пятьдесят лет работы в органах научили ветерана МВД ничему не удивляться. На пахнущий ее духами «Лаванда» листок бумаги был поставлен гриф «Совершенно секретно», и около полуночи приказ отправился на нижнюю полку сейфа Петрова. Сергеевск еще спал мирным сном…

Около десяти часов утра следующего дня к зданию РОВД подкатила черная «Волга» из областного управления. На крыльце, поеживаясь от декабрьского морозца, стояли глава местного самоуправления Терехов, начальник РОВД с заместителями, рослый омоновец с караваем хлеба и девушки в русских сарафанах и кокошниках из городского Дома культуры. Оркестр пожарной части грянул «Прощание славянки», и на белый сергеевский свет выпал веселый коротышка в форменной куртке американских «копов» и российской армейской шапке-ушанке с опущенными клапанами. Это и был гроза чикагского преступного мира лейтенант Боб Полански. По старинной славянской традиции омоновец с караваем поклонился дорогому гостю, который, ничуть не смущаясь маленького роста, лихо откусил от каравая и направился к встречающим его официальным лицам.

– Чудесное утро, господа! Рад встрече с вами на гостеприимной сергеевской земле, – на чистом русском воскликнул янки. – У нас в Чикаго вчера шел дождь. Жуткая погода, доложу я вам. А здесь так прекрасно! Не удивляйтесь моему русскому – мой прадед был родом из этих мест. Кстати, именно ему до революции принадлежал ваш знаменитый ликеро-водочный завод. Так что в моей семье о России знают гораздо больше, чем «водка, балалайка и перестройка».

Петров и его коллеги несколько приуныли. Шутка ли, гость-то русскоязычный, а тут такие аферы предстоят! И все же многолетний опыт оперативной работы и сотни американских боевиков, просмотренных долгими зимними вечерами, подсказали Николаю Ивановичу, что не все потеряно.

«Что может знать этот Боб о нашей жизни? – с грустью подумал Петров. – Не стирал он полиэтиленовых пакетов, не сдавал стеклотару, не ездил в поезде втроем по одному билету, и, наконец, не задерживали ему выплату пайковых на девять месяцев. Прорвемся!»

По скрипучему снегу кортеж, состоящий из милицейских уазиков и областной «Волги», двинулся вдоль узких улочек к городской гостинице. Американца разместили по высшему классу – в номере люкс с телевизором, холодильником, двуспальной кроватью и графином. По случаю приезда знатного гостя коммунальщики повысили давление в системе отопления, так что в номере было за тридцать. После скромного делового обеда в ресторане «Русь» начальник РОВД и Боб Полански уединились в кабинете для обсуждения плана совместной борьбы с местной преступностью.

– Наши газеты пишут, что в России идет разгул преступности: наркотики, разбой, терроризм… У нас в Штатах этого тоже хватает, но говорят, что у вас полный беспредел, – начал разговор Боб.

– Все есть, – подтвердил Петров. – Все, как в любом высокоразвитом обществе. Насилие, бандитизм, коррупция. Боремся, используя все свое профессиональное мастерство. Кстати, процент раскрываемости в Сергеевске – самый высокий в регионе. Предлагаю вам завтра же принять участие в оперативной работе. Утром дежурный предоставит сводку за сутки, и мы выберем самые интересные с точки зрения криминалистики дела. Заодно посмотрите, как наши парни работают.

Утренняя сводка была шокирующей. Уняв нервную дрожь в руках, начальник РОВД поднес к глазам листок бумаги: ограблений – три; изнасилований в лифтах – пять; ДТП с человеческими жертвами – одно; изъято единиц огнестрельного оружия – семь. «Молодцы черти, – подумал Петров. – Вот только с лифтами переборщили – где они в Сергеевске многоэтажные дома видели?»

– Ну вот, Боб, если есть желание, можете заняться ограблениями. Два квартирных, а вот одно крупное – обчистили местное отделение Сбербанка. Похищено около полумиллиона рублей. Видимо, работали гастролеры. У нас в Сергеевске таких наглецов нет.

Место преступления осматривали инспектор уголовного розыска Макарцев и самый молодой в РОВД криминалист Петя Киселев. Среди разбросанных финансовых документов и перевернутой мебели, причитая, бродила заведующая отделением Зоя Федоровна.

– Все пропало. Все, что нажито бессонными ночами. Финансовые отчеты, дебиты, кредиты, переписка. Все пропало…

«Это они погорячились. Надо было аккуратней, – подумал Николай Иванович о двух практикантах из школы милиции, которым было поручено ограбление. – Я им в характеристике так и напишу: склонны к излишней инициативе».

Боб Полански достал из кармана куртки огромную лупу и принялся исследовать помещение.

– Все ясно, – закончив осмотр, изрек американский коп, – работали профессионалы. По всей видимости, маскировались под сотрудников МВД. Вот тут следы от форменных ботинок и ворсинки от бушлатов. Окурки от сигарет «Донской табак». Отпечатков пальцев не оставили. Кстати, как у вас с чистотой рядов?

К вечеру преступников взяли на окраине города. Разомлев от выпитого пива и тропической жары в комнате, бедные стажеры даже не почувствовали, как защелкнулись наручники на их запястьях. Впрочем, об одном парни могли не беспокоиться – зачет за практику они уже получили. Лейтенанта Полански в этот же вечер «развязали». Окрыленный успехом первого дня командировки, он даже не заметил, как за ужином выпил свой первый стакан водки. И начались суровые российские будни…

Надо отметить, что население Сергеевска обладало наивысшей формой сознательности. Со дня приезда американца каждый горожанин знал, что в доме у него находится притон и хранится незарегистрированное оружие. Любая добропорядочная домохозяйка была готова заявить, что она путана, но обязательно скоро «завяжет». Через неделю склад в РОВД был завален «конфискованными» самогонными аппаратами и охотничьими ружьями. В камерах предварительного заключения под видом преступников томились студенты, приехавшие на каникулы домой, пенсионеры, изображающие воров в законе, и небритые отпускники из РОВД. Последних под покровом ночи отпускали на побывку домой – помыться, проверить уроки у детей и выполнить супружеский долг. Всего за две недели Сергеевск из благополучного и тихого российского городка превратился в столицу преступного мира. Ежечасно здесь грабили, убивали и поджигали. ОМОН «разгонял» несанкционированные митинги, опера из уголовного розыска «освобождали» заложников, а сотрудники патрульно-постовой службы каждого третьего прохожего задерживали за мелкое хулиганство или хранение наркотиков.

Спустя две недели, исследуя место очередного «кровавого преступления» с помощью своей волшебной лупы, Боб Полански пожаловался, что на российской преступности он заработал конъюнктивит. На что кто-то из уголовного розыска ответил, что надо больше пить. Сию рекомендацию иноземный сыщик выполнил незамедлительно. Впрочем, жаловался он зря. Его послужной список пополнился тремя десятками раскрытых дел: пять ограблений, восемь разбоев, карманные и квартирные кражи и даже одно заказное убийство. Редактора местных теленовостей спустя три дня после его отъезда в отпуск «застрелили» в подъезде собственного дома. После известия о своей трагической кончине «жертва» преступления долго и странно улыбался в баре московского ресторана «Пекин», жадно хлебая холодное пиво. Апофеозом сыскной деятельности американца стал захват бандитской группировки в полуразрушенном здании сергеевской бани. Боба снабдили бронежилетом, сферой и давно желаемым им автоматом Калашникова калибра 7,62. Разрядив три магазина в крепкие дореволюционные стены бани, лейтенант добился «сдачи» банды в руки правоохранительных органов. Двенадцать воспитанников местной школы самбо, из которых двое были чемпионами Европы, а четверо – призерами первенства России, сдались группе захвата без боя. На допросе третьей степени преступники признались, что зверский вид маленького милиционера их просто парализовал. Они честно рассказали обо всех своих «злодеяниях» и раскаялись…

Прощальный и уже предновогодний ужин прошел в теплой атмосфере. Дружелюбно улыбался со стола жареный поросенок, зернилась чернотой осетровая икра, обжигала сознание и согревала душу местная настойка «Поланский».

– Друшья мои, – подвыпив, шепелявил американец, – я выполнил швой план по рашкрытию прештуплений и по приезде домой, наверное, уйду на пенсию. Вы молодцы. Жить в таком преступном мире – само по себе является подвигом. А еще я признаюсь, что меня обманула моя жена: когда я ехал в Россию, она сказала, что это очень бедная и голодная страна. Она положила в мою сумку три банки с арахисовым маслом, чтобы я не умер от голода. За три недели я поправился на пять килограммов. Эти банки я хочу подарить моему наставнику, подполковнику Петрову. А теперь давайте выпьем на посошок!

…Прошло полгода. Теплым июньским вечером Николай Иванович Петров сидел в кабинете и с грустью смотрел на министерский диплом на стене. «За мужество при выполнении служебного долга».

«Хм… Формулировку-то какую сочинили забавную», – подумал начальник РОВД. Впрочем, от чувства долга, все же выполненного, на душе было спокойно. Многие горожане получили грамоты и ценные подарки, местному театральному коллективу присвоили звание «Народный», молодежь опять же оперативную практику получила. Замполита в Москву перевели. Все замечательно. От раздумий Петрова отвлек телефонный звонок.

– Не спишь, Иваныч? Это начальник пожарной части. Помнишь, я тебя зимой с оркестром выручил? Понимаешь, какое дело – завтра пожарный из Канады по обмену опытом приезжает. Поможешь?..

Александр Бабин. Мужики

Витька Муравьев женился стремительно. И все было прекрасно. Все было как полагается.

Сначала молодожены зашли в ЗАГС и расписались в собственном бессилии перед мощью настоящей любви.

Затем выпили шампанского и сходили к «Арке счастья», где повесили замок, ключ от которого выбросили далеко в кусты.

Потом закатили пир, спонсором которого стал кредитный отдел ПАО «Сбербанк».

А через месяц развелись.

И вот лежит Витька один в постели, крутится, вертится… Ему душно, одиноко и очень-очень обидно. Глупо все получилось! Глупо. Расстались врагами на всю жизнь.

А замок до сих пор в парке – на этой долбаной арке висит.

Любви нет, жены нет, а замок – есть.

Эта мысль не давала Витьке покоя.

Даже долг перед банком за свадьбу расстраивал Витьку не так сильно, как этот проклятый замок.

Наконец он не вытерпел, встал и вышел в одних трусах на балкон, где его обняла влажная июльская ночь.

Закурил.

Легче не стало.

«А, к черту!» – подумал он, швырнул окурок вниз и пошел одеваться.

Вскоре он шел в городской парк, сжимая в руке монтировку. В голове было пусто. Ночь лежала на плечах тяжелым одеялом, футболка сразу промокла. Витька шел энергично – он хотел быстренько сбить замок и скорее вернуться обратно в постель, потому что с утра на работу.

«Хорошо, хоть комаров немного», – подумал Витька, свернул на нужную аллею и остановился, пораженный.

Возле арки копошились злые мужики. Свет телефонов и налобных фонариков прыгал по арке, ближайшим кустам и деревьям. Слышался металлический лязг.

Матерились.

Витька никак не ожидал такого поворота. Он осторожно подошел поближе и прислушался.

– Да где он, паскуда? – спрашивал некто, обшаривая арку лучом фонарика.

– Тише ты со своими руками, – раздраженно буркнул другой. Он ожесточенно орудовал коротким ломиком, а первый, с фонариком, стоял впритирку и явно мешал.

– Вот бы болгарочкой, а? – весело спросил третий, стоявший тут же плечом к плечу. Только в руках у него вместо ломика была маленькая, почти игрушечная фомка и плоскогубцы.

Арка была довольно узкой и невысокой, а свадебные замки нанизаны тесно-тесно.

«Как баранки», – подумал Витька и подошел к столпившимся у замков мужикам. В эту странную ночь у арки собралось человек десять.

– Парни, мне бы тоже свой найти.

– Да ищи, кто же мешает? – сказал один, уступая Витьке место у «станка». – А я покурю пока. У тебя какой?

– Замок? – спросил Витька. – Да обычный… Китайский. С узкой дужкой.

– А у меня «Палладиум», – произнес мужик, закуривая. – Угораздило же… Я ведь тогда не поскупился. Считай, один из самых прочных замков.

– «Палладиум»! – проворчал кто-то из соседей. – Попробовал бы вскрыть «Абус Гранит», я вот уже второй час над ним торчу. Тоже, знаешь, не в «Тысяче мелочей» брал.

Какой-то парень, отчаявшись перекусить дужку плоскогубцами, нырнул в кусты и принялся ползать там с зажигалкой.

– Ты чего, Валера? – хохотнул кто-то басом.

– Куда-то же сюда кинул… – ответил Валера, вспоминая свою свадьбу двухнедельной давности. – Да, точно куда-то в эту сторону.

«Интересно, это старые друзья или только что познакомились? – подумал Витька, примериваясь к своему замку. – Только о таком знакомстве хрен расскажешь. Спросят, где да как, а что ответить? Подружились ночью возле “Арки счастья”? Звучит сомнительно…»

Витька сунул монтировку в дужку замка и дернул вверх.

Замок не поддался.

«А ведь китаёза!» – хмыкнул Витька и поднажал.

Замок продолжал висеть.

«Ладно», – подумал Витька, принимаясь за дело всерьез.

И закипела работа, зазвенела на все лады.

Пот разъедал глаза, капал с кончика носа, но Витька этого уже не замечал – он был охвачен злым азартом, в огне которого сгорели и горечь, и апатия. Он чувствовал жесткие плечи товарищей, и на душе у него было легко и спокойно.

Ночь подходила к концу. Взмокшие мужики яростно работали ломами…

Павел Гушинец. Студенческие истории

В медицинском университете на одном потоке со мной учился Гриша. Такие Гриши – наборы стереотипов про сельских жителей – есть, наверное, в каждом ВУЗе страны. Мой однокурсник был медлителен, обманчиво туповат и прост, как кирпич. Прибавьте к этому 190 сантиметров роста и центнер веса – и это будет Гриша.

Поступил он по облегченному сельскому конкурсу и мечтал уехать обратно в свой глухой угол, чтобы там лечить людей. Учиться ему было мучительно трудно, но Гриша не сдавался. И от простоты его случались с Гришей всевозможные казусы.

Курс лекций по физиологии вел у нас вредный и очень принципиальный профессор. Больше всего на свете этот профессор не любил, когда на его лекции опаздывают. Поэтому, заходя в аудиторию, он запирал за собой дверь и оставлял «опаздунов» томиться в коридоре. В конце лекции он дотошно переписывал отсутствующих и опоздавших, а потом на экзамене донимал их дополнительными вопросами.

Всего этого Гриша не знал. На втором курсе со студенческой голодухи он устроился подрабатывать на стройку, и первые лекции по физиологии пропустил.

И вот – раннее осеннее утро. В огромную аудиторию на триста человек с грохотом вбегает табун студентов. Шум, гам, хихиканье девчонок. Раздается звонок, и в аудиторию, как Штирлиц, входит вредный профессор. Окидывает взглядом притихшую толпу и аккуратно запирает дверь изнутри.

– Итак, коллеги. Тема сегодняшнего занятия…

Тут дверь со скрипом прогибается внутрь. Очевидно, что кто-то опоздал на минуту и пытается запрыгнуть в последний вагон.

– О, опаздун. – На лице профессора появляется ехидная улыбка. – А что я говорил вам на первой лекции…

Дверь трещит снова.

– Упорный какой, – удивляется профессор.

Мы переглядываемся. Весь поток, кажется, на месте. Точно! Не хватает Гриши. Мы же не предупредили его о пунктике препода насчет опоздавших!

Дверь стонет.

– Можешь не стараться, не получится, – ехидничает препод.

И тут раздается глухой удар. Хлипкий замок двери не выдерживает, створка распахивается и с грохотом бьет о стену. В проеме появляется заспанный Гриша.

– Извините, – густым басом говорит он. – Дверь, наверное, рассохлась, плохо открывается.

Гриша прошел мимо оторопевшего профессора и невозмутимо сел на первый ряд.

От такой наглости препод слегка ошалел. Посмотрел на выломанную дверь, на Гришу, снова на дверь.

– Да вы продолжайте, продолжайте, – милостиво разрешил Гриша.

Профессор кашлянул и начал лекцию. И дверь после этого случая больше не запирал.

Вторая история случилась, когда мы окончили первые курсы и перешли к практике в многочисленных клиниках города.

Однажды к нам на лекцию по педиатрии пришла симпатичная молодая преподавательница, откашлялась в микрофон и представилась:

– Самохвал Светлана Викторовна. Ассистент кафедры.

Медики всегда отличались специфическим чувством юмора. Девушка была маленькая, хрупкая. Конечно же, вскоре мы переименовали ее в Самосвал.

Гриша на педиатрию забил. В конце концов, педиатром он быть не хотел. На лекции не ходил вообще, практикумы пропускал. А так как занятия вели разные преподаватели, Светлану Викторовну он ни разу в глаза не видел. И вот таким макаром дотянул Гриша до сессии с неподписанной зачеткой. Сунулся к заведующему кафедры – тот в отпуске, оставил после себя Светлану Викторовну зачеты ставить и улетел в теплые края. А сессия все ближе. Гриша рвет на себе волосы, в глазах – паника. Наша староста ему и говорит:

– Экзамен завтра, вали к Самосвалу, она тебе зачет подпишет, она добрая.

Гриша про прозвище преподавательницы ни сном ни духом. Решил, что если Самосвал – то что-то грозное, предпенсионного возраста. Заходит в ординаторскую, и тут его клемануло: напрочь забыл, как преподшу зовут. А как она выглядит, он и не знал никогда. Увидел симпатичную девушку в белом халатике – решил, медсестра, наверное.

И говорит:

– Слушай, мне преподшу найти надо. У нее еще фамилия такая странная – то ли Грузовик, то ли Камаз.

Зачет Гриша подписал только через полчаса, когда Светлана Викторовна перестала кататься по полу от смеха.

К нашему удивлению, университет Гриша закончил. И сейчас с успехом трудится травматологом в районной больнице своего родного края. Ценится как хороший специалист.

Людмила Ткаченко. Домашнее, без химикатов!

Помнится, когда-то давно чисто вымытые руки перед едой были залогом здоровья. А потом настало время, когда оказалось, что грязные руки – это не самое страшное в теме питания.

Потому что из магазинов вдруг исчезли съедобные продукты, их место заняли продукты околосъедобные. И каждый из них таил в себе опасность: в безобидных куриных яйцах завелась неведомая сальмонелла, фрукты-овощи покрылись таинственными пестицидами, а творог, сметана и молоко вообще перестали быть похожими на себя. Продукты стали считаться условно съедобными. В общем, как говорится, покурить было безопаснее, чем отведать яишенку или, еще хуже, попить молочка.

Поэтому, когда моя соседка Тамара угостила нас «домашним» творожком, сметаной и яйцами с огурцами, мы страшно обрадовались.

– Наконец-то можно поесть с удовольствием, без оглядки на пестициды! – радовались мы с подругой Наташкой.

– Кушайте, девочки, домашнее, без химикатов, – приговаривала Томочка, выставляя на стол дары.

И девочки скушали! В рекордно короткий срок! Когда через полчаса добрая соседка зашла за пустыми плошками, мы рассы́пались в благодарностях и дифирамбах, а заодно поинтересовались «откуда дровишки».

– Так мама из деревни приехала, – охотно пояснила Тамарка, – у нее там целое хозяйство – корова, куры, огород опять же!

– Молодец мама, – восторженно заахали мы, – с таким хозяйством еще выбрала время приехать!

– Так а что делать? – грустно вздохнула Тома. – Я-то к ней уже лет восемь не езжу…

За ее вздохом явно скрывалась какая-то трагедия, поэтому не спросить: «А что случилось?» – было просто невозможно.

– Боюсь! – честно ответила Тамара, – деревня-то …

И она назвала район, наиболее пострадавший во время чернобыльской аварии.

– Мама наотрез отказалась оттуда уезжать, – бесхитростно продолжала рассказ Тома, не замечая наших вытянутых физиономий, – а я жутко радиации боюсь!

– Логично! – только и смогла выдавить я, а оптимистка Наташка «утешила»:

– Зато, даже если мы теперь будем светиться в темноте, у нас точно не будет сальмонеллеза!

– Девочки, да вы что?! – искренне удивилась Тамара. – Какой сальмонеллез?! Это ж все домашнее! Без химикатов!

К слову, сейчас возраст той доброй мамы приближается к девяноста. И у нее по-прежнему целое хозяйство – курочки и огородик. А потому что питание правильное – домашнее. «Без химикатов»!

Евгения Ерофеенко. Меткий выстрел

Случай этот произошел, когда я училась в старших классах.

В девяностые годы в школьную программу входил предмет, который назывался Начальная военная подготовка – НВП. На НВП учителя пытались поведать юным умам о военной службе, обучали практическим навыкам обращения с оружием и со средствами индивидуальной зашиты.

Кто учился в школе в эти годы, наверняка вспомнит, как толпы «слоников» бегали по коридорам. Как мы надевали эти дурацкие противогазы. Мне, девочке, этот процесс был крайне неприятен: за минуту тренировки терялась некоторая часть моих длинных волос. Зато я приобрела жизненно необходимый навык быстрого напяливания противогаза. До сих пор помню запах резины, исходящий от него; помню, что надо вынуть пробку-заглушку из противогазной коробки; помню, как вздрагивала от резкой команды «Газы!», как запотевали в нем стекла после пробежки. Кто зимой ходит в маске и очках, меня поймет, особенно когда с холодной улицы заходишь в теплый магазин – видимость нулевая. Так было и в противогазике, который, кстати, сейчас считается самым ненадежным средством защиты от токсичных веществ.

А еще на этих занятиях мальчики учились разбирать и собирать оружие, а девочки в это время бинтовали «раненых».

Как-то военрук зашел к нам в класс и спросил, есть ли девушки, желающие участвовать в военных сборах. Мне так надоело сидеть на уроках, что, недолго думая, я подняла руку вверх. Скептически оглядев мою невысокую, щуплую фигуру, учитель презрительно сказал:

– Хорошо, за мной. – На выходе, зацепившись взглядом за одноклассника, бросил: – Захаров, пойдешь с нами.

Едва успевая за его быстрым шагом, я посеменила по лабиринту школы. Войдя в мужскую раздевалку возле спортзала, я с удивлением наблюдала, как мужчина открыл люк в полу. В темноту подвала вела железная лестница. Замирая от страха, я спустилась вниз, в нос ударили запахи сырости и еще какие-то, мной ранее не слышанные, технические «ароматы».

Длинное помещение с низким потолком тускло освещала единственная лампочка.

– Захаров, покажешь, как стрелять, а я пока мишень поменяю, – отдал распоряжение учитель.

– Ну, ложись, – лениво протянул парень.

– Куда?!

– На мат ложись, бери оружие. Видишь прицел? Смотри на мушку, целься в яблочко и нажимай на курок. Поняла?

Как я могла признаться, что из всего сказанного мне было понятно, что надо лечь, взять винтовку и выстрелить? Какие мушки, возле каких яблочек?

В школьном платье на холодном мате лежать, мягко говоря, не очень комфортно. Пошевелив винтовку на деревянной подставке, я нащупала курок, посмотрела поверх оружия на далекий кружок мишени, стоявшей на стуле, и стала ждать дальнейших указаний.

– Ерофеенко, готова? – откуда-то издалека послышался голос военного.

– Готова… – неуверенно протянула я.

– Стреляй!

Я выстрелила. Все погрузилось во тьму. Нет, все остались живы. Просто потух свет, потому что я попала в лампочку, одиноко висевшую в полутора метрах от мишени.

Послышались отборные маты военрука и тихий испуганный шепот одноклассника: «Ну ты, Женька, даешь!»

Урок не прошел даром, я поняла: «Рожденный танцевать стрелять не должен!»

Об авторах

Александр Сергеевич Пономарев, 1970 года рождения. Родился и живет в Москве. Образование высшее техническое. К литературному творчеству пришел недавно. Пробует себя в различных жанрах, в частности, в иронической (сатирической) прозе, поэзии. Литературных званий, наград и достижений не имеет. Вышли две книги: сборник иронической прозы «Нервные люди» (2019) и сборник иронической поэзии «На самом деле» (2020). Страница на портале «Изба-Читальня»: www.chitalnya.ru/users/aponomarev/

Юлия Тимур – художник, прозаик, поэт. Родилась в Москве. Последние 20 лет живёт в Турции. Дипломант международного литературного конкурса имени С.А. Есенина «Страна берёзового ситца 2018». Лауреат второй степени международного конкурса «Образ Крыма 2019» за цикл акварельных работ. Публикации в журналах «Медведь», «Кольцо А», литературно-художественном альманахе «Новый Континент» (Чикаго, США), на множестве литературных порталов и в электронных изданиях. Автор шести книг: «Зимородок», «Записки новичка из петушино-цитрусового рая», «За чашечкой турецкого кофе», «Муравейник», «Острова детства», «Под сенью платана». Контакты: timurakdeniz@gmail.com

Елена Полещенкова. Живет в Минске. Пишет стихи, пьесы, прозу для детей и для взрослых. Автор сборника рассказов «Однажды в коммуналке».

Алла Французова. «Мне посчастливилось родиться и вырасти в маленьком поселке, расположенном на берегу моря, среди гор, у подножия потухшего вулкана (Слыхали – Коктебель? Приезжайте!). Наверное, эта потрясающая атмосфера напитала меня большой любовью к природе, людям и нескончаемым желанием творить. Я пишу для добра, для улыбки. Если мои истории хоть на секунду согреют теплом душу читателя, то значит все не зря. Значит, не зря мои дети, друзья, родственники и коты, которые не успели убежать или прикинуться спящими, долгими вечерами выслушивают все новые и новые отрывки будущих историй».

Елена Соловьева. Мама троих детей. По образованию в порядке получения: телеграфист, инженер связи, психолог, преподаватель шахмат в школе. В совершенстве владеет собакой и тремя котами. Страница в сети: www.vk.com/elenasoloveva71

Александр Богданович, родился 3 декабря 1967 года в Свердловской области. Окончил Серпуховское высшее командно-инженерное училище ракетных войск стратегического назначения по специальности «инженер электромеханик по эксплуатации автоматизированных систем боевого управления ракетных комплексов». Служил в РВСН на инженерных и командных должностях, нёс боевое дежурство на ракетном комплексе «Тополь». Работал редактором в электронных и печатных СМИ Ивановской и Белгородской областей. Член Союза журналистов России. В 2017 году выпустил сборник стихов «Другое измерение». Активно публикуется в социальных сетях – стихи, рассказы.

Александр Бабин. «Мне 35 лет, живу и работаю в городе Березники, Пермский край. Журналист, «Новая городская» газета. Свои рассказы, заметки и прочее выкладываю на странице ВКонтакте: https://vk.com/id199931144».

Марат Хасанович Валеев, автор и соавтор более двух десятков сборников юмористических рассказов и фельетонов, художественной прозы и публицистики, лауреат и дипломант ряда литературных конкурсов. Член Союза российских писателей. Живет в Красноярске. Личная страница: www.vk.com/id229084479

Людмила Ткаченко. Живет в Минске, по образованию инженер, любит сочинять сказки и рассказы для детей и взрослых. Печаталась в различных литературных сборниках и журналах, в основном – для детей.

Евгения Ерофеенко. «Начала писать в старших классах стихи и короткие рассказы. Потом дети, муж, работа. Забросила на 20 лет, писала «в стол». Публикация в «Юмор, который лечит» моя первая творческая победа. Сейчас работаю над романом «Из сорока в шестнадцать» о перемещении героини в прошлое, о приключениях и мучительном выборе: прошлое или настоящее». Страница в сети: www.vk.com/id100861209

Юлия Чаглуш – писатель, автор многих популярных рассказов, получивших признание сотен тысяч читателей Рунета, соведущая курсов для писателей «История, которую прочтут». Любимые жанры – юмористическая и современная философская проза. Книги: «Сансара», «Жизнь в черно-белых тонах», «Ассорти по-домашнему» изданы общим тиражом больше двух тысяч экземпляров. Сейчас готовится к печати четвертая – «Жизнь в черно-белых тонах (часть 2)». В обычной жизни – мама, жена, дочь, хозяйка кота и по совместительству доцент кафедры в университете. Личная страница: https://vk.com/usyachaglush

Павел Гушинец – белорусский детский и взрослый писатель. Автор серии сборников юмористических медицинских рассказов, книг по воспоминаниям жителей оккупированных во время ВОВ территорий и ряда книг для детей. Также известен под псевдонимом Доктор Лобанов. Авторская страница: https://vk.com/public139245478

Content

Коллектив авторов
Короткие смешные рассказы о жизни 3

Александр Пономарев. Зуб даю

Юлия Тимур. Псу под хвост

Елена Полещенкова. Релакс

Алла Французова. Мой деда – Дед Мороз

Марат Валеев. Особенности произношения

Елена Соловьева. В гробу

Алла Французова. Старость в радость

Марат Валеев. Череп

Юлия Чаглуш. Карантинные хроники

Александр Богданович. Гость из Чикаго

Александр Бабин. Мужики

Павел Гушинец. Студенческие истории

Людмила Ткаченко. Домашнее, без химикатов!

Евгения Ерофеенко. Меткий выстрел

Об авторах