Дмитрий Дашко

Мент. Ликвидация

Пролог

В тот день мы с другом возвращались с учёбы. Запрыгнули в коптящий, как паровоз, жёлтый «Икарус» и прошли к «гармошке» – она почему-то считалась самым козырным местом.

Мне семнадцать, впереди вся жизнь. Настроение беззаботное. Хотелось веселиться и дурачиться. У моего приятеля тоже.

Тогда мы даже подумать не могли, что спустя почти три десятка лет ему придётся подрабатывать таксистом, чтобы прокормить семью, и что в один далеко не прекрасный день два отморозка откажутся заплатить за поездку, а один из них, ублюдок по прозвищу Аллигатор, всадит в него нож.

Друг умрёт на операционном столе.

Потом я найду Аллигатора и пристрелю. Только в самый последний момент подведёт «моторчик», отправив меня почему-то не в загробный мир, а в Советскую Россию 1922-го года.

Но до этих событий ещё очень и очень долго…

Девушка стояла спиной к поручню у резиновой «гармошки» автобуса и читала. Почему-то она сразу привлекла к себе наше внимание. Наверное, естественной красотой и какой-то скромностью, которая от неё исходило.

– Девушка, давайте познакомимся, – начал первым друг.

Как обычно, он во всём опережал меня. Даже на тот свет ушёл первым.

Девушка отвлеклась от книжки, посмотрела на нас как на дураков и отрицательно замотала головой.

– Ну, давайте, я угадаю ваше имя! – не сдавался друг.

Она улыбнулась.

– Попробуйте.

– Оля?

– Нет.

Не знаю, что на меня вдруг нашло, но в тот миг я понял, что она – моя, и мы предназначены друг другу судьбой.

– Я знаю, как вас зовут. Вы Настя, – твёрдо объявил я.

Девушка растерялась.

– Да… А разве мы знакомы?

– Нет, – улыбнулся я. – Поэтому давайте знакомиться. Георгий, можно просто – Жора.

В тот день я, а не мой друг, провожал Настю до подъезда её дома. На следующий день я пригласил её в кино, потом в кафе, через месяц мы разругались в пух и прах, а через полгода поженились.

Дальше… дальше родилась Даша, и какое-то время я вдруг стал самым счастливым человеком на свете.

А потом Настя ушла. Насовсем, думал я, когда бросал комок земли на крышку её гроба.

И вдруг я снова нашёл её! Не веря своим глазам, своему счастью, я прошептал девушке в больничном халате, которая сидела возле моей койки.

– Настя! Любимая!

Глава 1

Девушка лукаво улыбнулась.

– Георгий Олегович, вы, наверное, что-то путаете. Да, меня действительно зовут Настя, Настя Лаубе. Я – дочь Константина Генриховича. Но мы с вами никогда не встречались, и уж точно полюбить меня вы никак не могли.

Я задумался. Да, старый сыщик говорил, что его дочка собирается приехать в Рудановск, посмотреть, что тут да как… Если понравится, останется. Но боже мой, как она похожа на мою Настю! Может, предки моей жены имели какое-то отношение к семье Лаубе?

– Простите, – вздохнул я. – Наверное, ещё не отошёл. Долго я валялся в отключке… в смысле, без сознания?

– Почти неделю. Врачи долго боролись за вашу жизнь. Вы чудом остались в живых. Считайте, что вам очень повезло, – ответила девушка.

– Неделю! – я присвистнул.

– Ранение тяжёлое, пуля прошла рядом с сердцем.

– Вы говорите как заправский медик.

– А я и есть медик. Если быть точнее – фельдшер. Но вообще мечтаю стать врачом-хирургом. Если всё сладится, на будущий год уеду поступать в Петроград.

– Врач – благородная профессия. Вы спасаете людей.

– Вы тоже в какой-то степени врач, только спасаете людей не от болезней, а от тех, кого больше нельзя назвать человеком, – убеждённо произнесла она. – Знаете, Георгий Олегович…

– Жора, – поправил её я. – Зовите меня так, пожалуйста.

– Раз вы настаиваете… Жора, буду именно так вас звать.

– Извините, что перебил.

– Ничего страшного. Мой папа рассказывал о вас много хорошего. Вы очень помогли ему, когда взяли на работу. Он ведь едва не зачах от безделья.

– А вы чем собираетесь заниматься в Рудановске?

– Всё просто: устроилась на работу в больницу, готовлюсь к поступлению. Вот, воспользовалась служебным положением и по просьбе отца навестила вас… Папа жутко переживает, а сегодня у меня для него хорошие новости: вы наконец-то пришли в себя. Так что ждите сегодня-завтра гостей. Папа так точно придёт – ещё вчера собирался, да я его предупредила, что пока смысла нет.

– Смысла действительно никакого. Если только на моё бесчувственное тело любоваться, так в этом красоты мало.

Тут в палату заглянула медсестра.

– Настя, тебя дежурный врач зовёт.

– Мне пора, – сказала дочь Константина Генриховича. – Поправляйтесь, Жора.

– Обязательно, – пообещал я.

Перед тем, как уйти, Настя задержалась.

– Скажите, Жора, а эта девушка… ну, моя тёзка… Если вы её так любите, почему она не навещает вас?

– Потому, что её больше нет, – сказал правду я.

– Простите, – вздрогнула Настя.

– Всё нормально, не берите в голову. Вы же не знали.

Девушка кивнула и убежала.

Помню, на прежней работе обычно шутили: попадёшь в больничку – выспишься. Госпиталей мне довелось пройти немало, и ни в одном так и не удалось как следует отоспаться. Постоянно что-то мешает или будит.

Так и в этот раз: сначала полночи провалялся, погрузившись в глубокие думы, а спозаранку уже забегали-засуетились медсестрички и санитарки, так что о сне пришлось позабыть.

В палате кроме меня лежали ещё двое, все тяжелораненые, время от времени кто-то начинал стонать, да и я, наверное, давал «прикурить» медперсоналу, пока валялся без чувств.

Что касается одолевавших мыслей, все они сводились к простому, как лом в разрезе, выводу: я по-прежнему пребываю в Советской России 1922-го года. Хоть какая-то стабильность в моём положении.

Если и впрямь пойду на поправку, впереди ещё куча недоделанных вещей: банды Алмаза и Конокрада ещё на свободе, да и другой сволоты – надоест выводить.

Врач при дневном обходе осмотрел меня и обнадёжил, что я на пути к выздоровлению. Рана затягивается хорошо, да и последствий оказалось не так много, как сначала думали эскулапы.

Вечером ко мне заглянули первые посетители: Леонов и Лаубе. Стоило только посмотреть на них, как стало ясно: мужики, что называется, «спелись». Оба сыщика, старый и молодой, стали друзьями – не разлей вода.

– Ну, что происходит за стенами больнички? – сразу же поинтересовался я.

– Вот же повезло с начальством, – усмехнулся Леонов. – Ещё дырку в груди толком не заштопали, а уже про дела спрашивает. Нормально всё, покуда справляемся. Сразу скажу: сводки таскать вам в палату не буду: меня за это дочка Константина Генриховича пристрелит. Сразу сказала, чтобы мы вас рабочими вопросами не беспокоили.

– Настя – умница. Она знает, как много вы для меня сделали, потому и очень переживает за вас, – подтвердил Лаубе.

– Насте, конечно, огромное спасибо за заботу, но я уж сам как-то решу, чем занимать голову, – сказал я. – Я понял, что в общем, справляетесь. Давайте тогда о частном. Филатов стрелял в меня, я в него. Что с ним?

– Похоронили, – вздохнул Леонов. – Больно метко стреляете из шпалера, товарищ Быстров.

– То есть признания в убийстве Токмакова из него теперь не вынешь…

– А зачем? Показаний Каурова вполне достаточно. Ему брехать смысла нет. Так что это убийство раскрыто, виновник понёс заслуженное наказание, – сказал Пантелей.

– Тоже верно. С Кравченко что?

– Чекисты его крутят и вертят. Нам само собой ничего не говорят, только Жаров вроде как намекнул, что кончики от Кравченко куда-то наверх потянулись, вплоть до Москвы.

– Ну, а сам Архип?

– Да в порядке Архип. Грозился заскочить при оказии – его ведь теперь в губернии вместо Кравченко ставят. Пока принимает дела и должность. Смушко, начальник губрозыска, каждый день звонит, о вашем самочувствии спрашивает.

– Друг мой, Аркаша Зимин, телеграмму прямо с вокзала отбил. Выехал к нам, скоро будет, – порадовал меня Лаубе.

– Здорово, Константин Генрихович! Мы без эксперта – как без рук, – признался я.

– Так и Константин Генрихович с Громом – большие молодцы! Помогли на днях по горячим следам грабёж лавки раскрыть. Хозяин на ночь запер – утром пришёл: замок сорвали, всё что можно – вынесли. Вызвал нас. Приехали мы, значит. Свидетелей как всегда – нет. Одна надежда на Грома. Тот только понюхал чуток и сразу вперёд. Мы за ним, еле поспевали. В итоге пёс привёл нас к воровской хазе, – доложил Леонов. – Остальное – дело техники.

– Надеюсь, обошлось без перестрелки? – посмотрел я на своего зама.

– Какая перестрелка! – махнул тот рукой. – Эти придурки на радостях самогонки нажрались, мы их буквально голыми руками взяли. Они только на второй день в себя пришли, причём уже за решёткой. Сейчас показания дают. Оказывается, это не первая кража.

– Почаще б такие раскрытия, – порадовался я за своих.

Мы бы ещё посидели-поболтали, но явилась грозная постовая медсестра и попёрла моих посетителей из палаты. Оказывается, мне нельзя докучать (хотя какая уж тут докука – скорее наоборот) больше пятнадцати минут.

Мужики вышли, оставив в палате дежурный набор гостинцев, а я снова предался скуке. Больничная жизнь для идущих на поправку пациентов наряду с хроническим недосыпом всегда несёт в себе и такую неотделимую составляющую, как тоска. Ты тупо лежишь на койке и в промежутке между процедурами понимаешь, что, собственно, заняться-то и нечем. Читать, даже газеты, почему-то не разрешили. На разговоры по душам тоже как-то не тянуло.

Кое-кто из больных пытался флиртовать с медсёстрами, причём без особого успеха. А я не мог прогнать из головы образ так удивительно похожей на мою покойную супругу Насти. Не мог поверить, что это – совсем другой человек.

Внутри забеспокоились, заворочались прежде забытые чувства. Сначала охватил острый приступ ностальгии. Я снова вспомнил, как мы когда-то познакомились, как сыграли свадьбу, как мне долго пришлось завоёвывать доверие у её отца. А вот тёща у меня оказалась просто золотой. С первого дня сказала, что всегда будет на моей стороне, так и произошло.

Какая бы кошка не пробегала между мной и Настей, тёща никогда не подливала масла в огонь и старалась загасить огонь конфликта.

На следующий день я уже начал вставать и потихоньку ходить, касаясь за стену коридора. Эти маленькие самостоятельные вылазки из палаты действовали лучше любого лекарства.

Иногда, в часы дежурства ко мне заглядывала Настя Лаубе. Мы выходили в небольшой парк, примыкавший к больнице, и прохаживались по аллейке в тени деревьев.

Девушка оказалась интересной собеседницей. Мы могли обсуждать самые разные темы: от искусства, до политики. А я… я с ней чувствовал себя прежним Георгием Побединым и, когда гулял с Настей по парку, словно возвращался в прежние времена супружеской жизни.

Иногда возникало желание рассказать девушке всю правду обо мне, что я в действительности совсем не тот, кем меня считают, что по загадочной причине оказался перенесённым в прошлое и, вдобавок, в молодое, но всё же чужое тело. И что случилось с настоящим Георгием Быстровым – большая загадка для меня.

Я всё больше склонялся к мысли, что он умер, погиб перед тем как мою душу или разум, даже не знаю, как это охарактеризовать, заперли в его телесной оболочке.

Все нуждаются в человеке, с которым можно быть откровенным. Я – не исключение.

Потом здравый смысл брал своё. С какой стати мне грузить Настю чужими, в сущности, проблемами? Стоит ли открывать лицо?

Что она подумает обо мне? Скорее всего, примет за психа и будет считать таковым до конца моих дней.

Так что закроем этот вопрос раз и навсегда.

Надо смириться с тем, что здесь я был, есть и буду тем самым Быстровым, начальником рудановской милиции.

И у меня тут появились настоящие друзья.

Я не телепат, не умею читать чужие мысли. Но, когда у тебя за спиной жизненный багаж в полвека, начинаешь постепенно разбираться в людях, даже в молоденьких девушках.

Не могу сказать, что Настя вдруг меня полюбила. Любовь – чувство, которое хоть и может зародиться сразу, однако проверяется временем. Если подобрать точную характеристику – я понял, что тоже стал ей интересен. Поэтому она с явным удовольствием приходила на эти маленькие прогулки, которые я в шутку стал называть для себя свиданиями. Однако, может, не такая это уж и шутка?

Она больше не спрашивала меня о той Насте, что осталась в прошлой жизни, и я был за это ей благодарен. Иногда не стоит ворошить то, что было так далеко, что иногда кажется уже хорошим, добрым, но всё-таки сном.

Чувствуя нарастающую симпатию к девушке, я вдруг осознал для себя, что не совершаю измены по отношению к моей Настеньке. Любовь к ней никуда не ушла, но при этом вдруг открыла двери для чего-то нового, такого же светлого.

Я, пятидесятилетний мужик, видавший огонь, воду и медные трубы, по роду профессии привыкший подозревать всех и каждого, решил идти этому чувству навстречу.

Даже если Настя не ответит взаимностью…

Эта идиллия могла продолжаться долго, но на то и жизнь, чтобы давать нам хорошую встряску.

Я пришёл в парк чуть пораньше – Настя задерживалась возле нового пациента. Внезапно, кто-то подошёл ко мне сзади и тихо произнёс:

– Товарищ Быстров, здравствуйте.

Я узнал голос, он принадлежал племяннику Смушко – артисту, который получил от меня спецзадание устроиться в губернское отделение «Главплатины» и привлечь к себе внимание бандитов. Я возлагал большие надежды на него. С помощью этого парня я собирался стравить две главные банды в округе.

Племянник Смушко идеально подходил для этой роли.

– Рад вас видеть, Александр! – сказал я.

Мы пожали друг другу руки.

– Вот, узнал, что вы в больнице, потому и пришёл сюда. Надеюсь, нас тут не увидят, – произнёс молодой человек.

Он вёл себя на удивление смело. На его месте я бы точно чувствовал себя не в своей тарелке.

– Давайте всё же отойдём подальше, тут есть пара укромных местечек, – предложил я.

За последнее время я успел изучить парк вдоль и поперёк.

Мы спрятались за развесистой кроной дерева, подальше от любопытных глаз. В это время тут мало кто ходит, но предосторожность никогда не бывает лишней. Особенно, в нашем ремесле.

– Я, так понимаю, вы здесь не ради того, чтобы меня навестить, – произнёс я.

Юноша кивнул.

– Так и есть, товарищ Быстров. У меня новости: на меня вышли сначала люди Алмаза, а потом и Конокрада. Что будем делать дальше, Георгий Олегович?

Глава 2

Эх, как оно не вовремя вышло. Как нарочно, я пока валяюсь в больничке, а отсюда не больно-то покоординируешь действия. Леонов хоть и толковый опер, но всё равно – опыта у него маловато, может напортачить и угробить всю комбинацию.

Как ни крути, придётся срочно выздоравливать. Так что мой следующий шаг – к лечащему доктору, уламывать всеми правдами и неправдами, чтобы выписывал. Если заартачится – сбегу.

Но это чуть погодя, как только закончу разговор с моим «казачком», сначала надо выпытать подробности.

– Расскажи, как всё произошло, в деталях, а потом я тебе изложу дальнейший план действий, – сказал я.

– Хорошо, Георгий Олегович. Как я уже говорил: первым на меня вышел человек Алмаза. Представился каким-то Кочей.

– Кочей? – в мозгу вспыхнула «лампочка».

А ведь я уже слышал это прозвище. Это бандит, грохнувший экспедитора Дужкина. Выходит, Коча не только мокрухой занимается… На переговоры абы кого не пошлют, то есть Коча – реально важная фигура в окружении Алмаза, пусть и изрядно потрёпанном моим предшественником – Борисом Токмаковым.

Сцапать бандита, тряхнуть как надо и выйти на всю шайку… Нет, мне надо, чтобы две шайки схлестнулись между собой и, по сути, ликвидировали сами себя по максимуму. Мы подключимся чуть попозже.

– Да, Кочей, – кивнул Александр.

– Где это произошло?

– В ресторане «Контан». По вашей просьбе я старался жить на широкую ногу, регулярно устраивал пьяные загулы. Как-то раз во время одной из таких гулянок пошёл в уборную, чтобы, извините за физиологические подробности, отлить, а возле неё меня уже поджидал Коча. Хочу заметить, что он знал, как меня зовут, и где я работаю.

– Вот оно что… Выходит, в «Главплатине» у Алмаза есть свои люди, скорее всего где-то в кадрах…

– Похоже на то. Но эти сотрудники не имеют доступа к информации о перевозках платины, поэтому Алмаз ищет экспедиторов. Только они знают, когда и какой груз повезут.

– Согласен. Как этот Коча разговаривал с тобой? Угрожал?

– Было дело, – вздохнул Александр. – Намекнул: если откажусь, то мне вдруг очень захочется наложить на себя руки, как это произошло с моим предшественником.

– А если согласишься?

– Посулил хороший процент. Сказал, что Алмаз своих не обманывает, так что на этот счёт не нужно переживать. Я подумал и… спорить не стал, тем более это вполне укладывалось в мой образ транжиры и мота, которому постоянно нужны деньги. Теперь от меня ждут новостей.

– Способ передачи?

– Через официанта в ресторане. Сам Коча живёт где-то в городе, но старается часто нос на улицу не выказывать, мол это опасно.

– Что за официант?

– Зовут Варфоломеем. Такой, с зализанными волосами и рябой мордой. Коча мне его показывал. Скорее всего, мелкая сошка, которая ничего не знает.

– С Алмазом понятно. Теперь расскажи, кто к тебе подкатил от Конокрада.

Александр потупился.

– Тут такая история, Георгий Олегович…

– Деликатная? – улыбнулся я.

Он понуро опустил плечи.

– Не то слово. В общем, после одной из таких гулянок у меня в койке оказалась одна из…

– Проституток, – помог ему я.

– Да, – еле выдавил он из себя. – Вы поймите, Георгий Олегович, я ведь хотел полностью вжиться в образ, а без гулящих женщин это была бы не полноценная игра, а халтура.

Я совсем развеселился.

– Саша, я хоть начальник милиции и комсомолец, но морали тебе читать не собираюсь. Ты выполняешь важное задание, поэтому должен вести себя так, чтобы у преступников не возникло никаких сомнений насчёт того, что ты за птица. Только мой тебе совет – заскочи к врачу и проверься, чтобы как в том анекдоте, не подхватить «птичью болезнь»…

– Какую ещё птичью болезнь? – захлопал глазами молодой человек.

– Не то два пера, не то три пера, – пояснил я. – Сам анекдот рассказывать не стану – он довольно пошлый, но суть его ты должен понять правильно.

Александр улыбнулся.

– Обязательно проверюсь, Георгий Олегович.

– Правильно. Техника безопасности на нашем «производстве» – превыше всего. Итак, я правильно понял, что ты подцепил проститутку, а она вроде как оказалась посланником от Конокрада?

– Так всё и было, Георгий Олегович. Только, если быть точнее, не я её подцепил, а она меня… Это до меня уже чуть позже дошло.

– Что это за дамочка?

– Сначала представилась как Жоржетта. Потом, уже после того, как мне сделали предложение, от которого нельзя отказаться, назвалась Лушей – Лукерьей.

– Как она на тебя вышла? Тоже от кого-то из кадровиков «Главплатины»?

– Знаете, Георгий Олегович, мне кажется, что у Конокрада есть свой стукачок среди близких людей Алмаза. Во всяком случае, Луша ни капли не удивилась, когда я сказал, что уже работаю на Алмаза. Скажу больше: судя по её реакции, она это прекрасно знала.

– Следовало ожидать, – кивнул я. – Как будешь передавать информацию?

– Через Лушу. Она ведь «работает» и на дому. В общем, у меня есть её адрес. На этом всё, Георгий Олегович. Больше мне вам сказать нечего. Ожидаю дальнейших распоряжений.

Он с готовностью посмотрел на меня. А я… я, в свою очередь, ощутил невольное уважение к этому совсем ещё молодому парню, который шёл на такой риск, не будучи при этом штатным сотрудником милиции.

Понятно, если с Александром что-то приключится, я потом не смогу нормально глядеть в глаза Смушко, так что мне необходимо беречь парня как зеницу ока. Как только начнётся партия, ему надо срочно уехать даже не из Рудановска – из губернии, чтобы не стать бандитской мишенью.

– Дальнейшие распоряжения следующие: продолжаете вести прежнюю жизнь, а я в течение недели найду вас и сообщу, что и как надо передать бандитам. А пока, до свидания, Александр. Будьте очень осторожны!

Мы распрощались, и я пошёл искать лечащего врача, чтобы договориться с ним, о моём «чудесном» исцелении. Пришлось приложить кучу усилий, чтобы в итоге эскулап сдался и выписал меня из больницы. Из вредности или так действительно было нужно, мне назначили кучу обязательных процедур, которые я был обязан пройти после выписки.

Уже вечером я оказался дома, в разом опустевшей квартире. Супруги Шакутины съехали, оставив мне записку и свой комплект ключей.

Такое наслаждение оказаться после шумной палаты в почти полной тишине и одиночестве. Давненько со мной не приключалось такого.

В эту ночь я спал сном праведника, а утром направился на работу.

Первым, кого я там встретил после дежурного, стал замученный донельзя Леонов. Пока я болел, он исполнял мои обязанности начальника милиции.

При виде меня он удивился:

– Товарищ Быстров?! Вы что – из больницы сбежали?

– Не сбежал, а выписался. Давай, вводи в курс дел.

– Начну с главного, Георгий Олегович: друг Константина Генриховича приехал, я решил все вопросы с исполкомом, и теперь он официально служит у нас экспертом.

– Хорошая новость, – обрадовался я. – И как он тебе?

– Сами скоро увидите, – многозначительно произнёс Пантелей.

Он словно в воду глядел: почти сразу после его слов в кабинет без стука ворвался пухлый коротышка в костюме-тройке коричневого цвета. На его большой голове растительность практически отсутствовала, если не считать бородки клинышком, делавшей его похожим на вождя революции.

Я не удивился, когда узнал, что нашего нового эксперта Аркадия Зимина по батюшке величают Ильичом. Собственно, так его уже успели прозвать в милиции.

– Товарищ исполняющий обязанности начальника милиции, – быстро заговорил он, правда без характерной ленинской картавости, – вы обещали выделить подходящее помещение для моего кабинета и лаборатории.

– Конечно. Разве вам его не показали? – с каким-то обречённым видом произнёс Леонов.

– Показали, – кивнул Зимин.

– Вот видите, – обрадовался Леонов.

Как выяснилось, радовался он зря.

– А чего, собственно, я должен был там увидеть? – уперев руки в боки, разгневанно вопросил эксперт. – Выделенная для криминалистических нужд комната годится разве что для деревенского сортира. На большее её размеры рассчитывать не позволяют! Скажите мне пожалуйста, где, по вашему мнению, я должен буду хранить свои инструменты и реактивы? Где поставлю картотеку, ну? – Он даже притопнул от возмущения.

– По-моему, это очень хорошая комната, – неуверенно протянул Леонов.

– Хорошая?! Я уже сказал, на что она годится. Я не прошу, я требую обеспечить мой отдел подходящим помещением! И да, коли решили дать мне ученика и помощника, постарайтесь найти такого, чтобы он не вёл себя как слон в посудной лавке. Этот ваш Черкесов только и способен, что колотить стеклянные пробирки – если и дальше пойдёт в таком же духе, у меня скоро ничего не останется, а ведь я, заметьте, умудрился всё это хозяйство привезти сюда в целости и сохранности по железной дороге через полстраны! – кипятился эксперт.

– Аркадий… – заговорил я.

– Ильич, – дополнил тот. – С кем имею честь?

– Георгий Быстров, начальник милиции.

Он смерил меня взглядом.

– Вы очень молоды для такой должности.

– Это пройдёт со временем, – заверил его я. – Так вот, Аркадий Ильич, давайте, пойдём и посмотрим выделенное вам помещение. Если всё обстоит так плохо, как вы говорите, я подумаю и постараюсь что-нибудь найти.

– Да уж постарайтесь! – закивал эксперт.

– А ваш помощник, Черкесов – что, действительно так безнадёжен?

Он только махнул рукой.

– Ах, даже не спрашивайте…

Я посмотрел на Леонова. Тот виновато вздохнул:

– Товарищ Быстров, старший милиционер Черкесов – самый образованный в отделении, успел закончить духовную семинарию, только попом не стал, а поверил в революцию и ушёл служить в Красную армию. После демобилизации попал к нам.

– Вы бы видели этого «семинариста»! – воскликнул Зимин. – Рост до потолка, плечи с дверцы шкапа, ладони как грабли. Ему бы в цирке выступать, а не помощником эксперта работать.

– Самый образованный, – завёл старую пластинку Леонов.

– Дайте ему ещё один шанс, – попросил я. – Если ещё что-нибудь разобьёт, вычту из получки.

– До первой разбитой пробирки, – сдался Зимин.

– Договорились! – слегка перевёл дух я. – Пойдёмте, Аркадий Ильич, посмотрим ваши владения.

– Пойдёмте-пойдёмте. Взглянете хоть, как тут относятся к науке! – сурово произнёс Зимин.

Мы заглянули в выделенный ему кабинет. На мой взгляд, Леонов подобрал нормальное помещение. Я, на его месте, выделил бы то же самое. Не царские хоромы, конечно, но и насчёт деревенского сортира эксперт порядком загнул. Скажем, мой кабинет был значительно меньше.

Однако наша «наука» оказалась непреклонна:

– Эта комната слишком мала для наших нужд.

Бросив взгляд на топтавшегося поблизости старшего милиционера Черкесова, который по габаритам если и уступал медведю гризли, так самую малость, я был вынужден согласиться:

– Действительно, тесновато у вас.

– Именно! – поднял вверх указательный палец правой руки Зимин. – Вы – начальник милиции, вам нужно обеспечить меня надлежащей площадью.

Я прикинул.

– Аркадий Ильич, что если мы пробьём здесь отверстие, – я показал на стену, – сделаем дверь и соединим это и соседнее помещение? Таким образом, у вас будут две комнаты, одну вы будете использовать, скажем, как лабораторию, вторую возьмёте под картотеку, архив… в общем, что посчитаете нужным.

Зимин окинул меня изучающим взглядом.

– Мне нравится ваш деловой подход, товарищ Быстров. В старые времена купцы, когда заключали сделки, били по рукам. Мне же вполне достаточно вашего слова. Прошу лишь об одном: пожалуйста, ускорьте это дело.

– Обязательно, – кивнул я. – Знали бы вы, Аркадий Ильич, как мы на вас рассчитываем!

– Мне Костя уже рассказывал, – важно кивнул Зимин, намекая на Лаубе. – Кроме того, он вообще много о вас говорил, причём исключительно хорошее. Если честно, я тут во многом из-за его слов.

В комнате появился встревоженный Леонов.

– Товарищ Быстров.

– Слушаю, Пантелей.

– У нас чрезвычайное происшествие. Только что сообщили, – он вдруг замолчал.

– Продолжай, – велел я.

– Георгий Олегович, там такое… В общем, я не сразу поверил своим ушам. Когда сказали, подумал, что ослышался, что такого не может быть. Убийство, товарищ начальник.

– Убийство? – недоумённо протянул я. – У нас почти каждый день происходят убийства. Что тебя так взволновало, Пантелей?

– Убито двенадцать человек, товарищ Быстров. Из них четверо детей, младшему всего полтора годика…

Такого в моей практике ещё не было. Сразу двенадцать трупов… Целая дюжина! И ладно взрослые, но ведь четверо детей! Их-то за что?! У кого руки поднялись на такое?

Меня охватила злость. Найти и задушить вот этими руками тех сук, что такое сотворили! Почему во множественном числе? Потому что вряд ли орудовал один. Наверняка, это дело рук целой банды.

– Аркадий Ильич, – Я повернулся к Зимину.

– Две минуты на сборы, – сразу откликнулся тот. – Товарищ Черкесов!

– Да, Аркадий Ильич! – У помощника криминалиста оказался столь «густой» бас, что у меня чуть уши не заложило.

Определённо, занятия в духовной семинарии не прошли даром. Голос милиционера Черкесова мог потягаться в громкости с паровозным гудком. И, пожалуй, я бы поставил на помощника криминалиста. Как только окна в комнате не полопались?

– Где Лаубе? – спросил я у Леонова, когда звон в ушах прошёл.

– Константин Генрихович и Гром готовы. Можно отправляться хоть сейчас, – заверил Леонов. – Транспорт имеется: два экипажа. Доедем быстро.

– Тогда ждём товарища эксперта. Как только он соберётся, выезжаем, – распорядился я. – Детали по дороге.

Мы вышли из отделения.

Константин Генрихович и его верный пёс уже находились в одном из экипажей. Мы с Леоновым подсели к ним. Боюсь, что в другом транспортном средстве места после Черкесова уже не останется.

Я пожал Лаубе руку.

– Странно, Настя не говорила, что вас так скоро отпустят из больницы, – задумчиво произнёс он.

– Пришлось выписаться, – сказал я.

Он понимающе кивнул.

Как только загрузились наши эксперты, оба экипажа тронулись и отправились к месту преступления.

– Давай, Пантелей, рассказывай, – приказал я.

– Убита семья Кондрюхова – зажиточного лавочника, торговал мануфактурой. Судя по всему, с целью ограбления.

– Кто вызвал милицию?

– Соседи. Они же видели, как к дому подъезжали несколько пустых подвод, потом на эти подводы грузили какой-то товар. Скорее всего, тюки с тканями.

– Займёшься их опросом – вдруг смогут дать описание преступников?

– Есть, товарищ Быстров.

– Ещё что-то известно?

– Пока это всё, что удалось выяснить на текущий момент.

К дому Кондрюховых я подъехал с тяжёлым сердцем. Гибель детей – это гибель детей, вещь ужасная, к этому привыкнуть невозможно.

У входа уже стоял милиционер с винтовкой, неподалёку шушукалось и топталось с полудюжины человек. Надеюсь, они не всё тут оттоптали, и Грому удастся что-то найти. Впрочем, если бандиты действительно укатили на подводах, собаке придётся тяжко. Но попробовать всё равно нужно.

Первым убитым оказался мужчина лет шестидесяти. Сосед, который вызвал милицию, опознал в нём отца лавочника Кондрюхова. Мужчину зарубили топором.

Чуть поодаль нашли ещё два тела: одно принадлежало главе семейства, второе – девочке лет двенадцати. Их тоже зарубили, всё это фактически произошло в придворье дома.

При виде девочки, у Леонова дрогнули губы. Я понял, что сейчас творится у него на душе.

– Спокойно, Пантелей. Мы обязательно найдём и накажем этих гадов, – сказал я, положив руку ему на плечо.

– Я даже не представляю, кем надо быть, чтобы пойти на такое…

В глазах Пантелея стояли слёзы.

– Ты как – можешь продолжать? – спросил я.

Он кивнул.

– Смогу, товарищ Быстров. Вы не обращайте внимания – я не испугался. Просто не могу спокойно смотреть на такое!

– Ты не один такой. Наберись сил и злости, товарищ Леонов. К несчастью, нам придётся увидеть с тобой сегодня ещё много страшного, – вздохнул я.

Глава 3

У трупов во дворе были связаны руки и ноги, во рту кляп, у взрослых раздроблены черепа – их рубили топором, словно дрова. Ещё четверых мертвецов нашли у входа в баню, в предбаннике и самой бане. Это оказались женщины, причём совершенно нагие.

Но не в том был весь ужас увиденного. Из каких-то варварских соображений над трупом самой пожилой – матери лавочника, зверски надругались, разрубив тело вдоль паховой зоны. Казалось, её разделал какой-то слетевший с катушек мясник.

Ну не мог человек в здравом уме и трезвой памяти идти на такое… Тут явно совсем плохо с психикой или кто-то реально охренел от безнаказанности.

Даже мне стало не по себе при виде этой кроваво-красной каши, Леонова вообще скрутило, и он выскочил во двор, чтобы «стравить» остатки завтрака на землю.

Никто из нас не бросил на него осуждающего взгляда. У всех подкатывал к горлу противный вонючий комок.

Но самый ужас ждал нас в прихожей некогда богатого дома. Здесь, посреди комнаты, лежала супруга Кондрюхова, вокруг неё зачем-то были разбросаны пропитавшиеся кровью постельные принадлежности: матрасы, подушки, одеяла, наволочки…

Когда я приподнял одно из одеял, столкнулся с остекленевшим взором мёртвых детских глаз. Меня как будто кольнуло иглой прямо в сердце. Наверное, этот взгляд будет мне сниться до самого конца жизни.

Я вернул одеяло на место. Под этим «прикрытием» было «замаскировано» не успевшее остыть тельце ребёнка лет восьми-девяти.

Всего таким странным образом спрятали четыре трупика. Неужели среди бандитов нашёлся такой, что не мог на это смотреть и потому прятал их от глаз?

Я не могу описать словами то, что творилось у меня внутри. Это была страшная смесь из гнева, ненависти, бессилия из-за того, что мы прибыли на место преступления, когда оно уже де-факто свершилось, и ничего нельзя исправить. Только найти тех выродков, у которых поднялась рука совершить такое… Человечество просто не придумало, как это назвать!

Я видел, как багровеют лица моих товарищей, как наполняются яростью их взгляды, как холодеют сердца. Нет на свете такой кары, чтобы наказать по заслугам нелюдей, совершивших столь ужасающее злодеяние. Но её обязательно нужно придумать!

Соседу Кондрюхова, бывшего у нас за понятого, стало плохо. Здоровенного мужика мутило, он качался как пьяный и неистово крестился. Пришлось усадить его и отпаивать водой.

Леонов потрясённо прислонился к стене, он боялся сделать лишний шаг. Гром и тот заскулил, понимая своим собачьим умом, что видит нечто такое, чего не пожелаешь даже врагу.

– Спокойно, Гром, спокойно, – шептал Лаубе и проводил ладонью по загривку пса. – Мы с тобой сделаем всё, чтобы отыскать этих гадов.

Черкесов застыл каменным изваянием, казалось, он перестал дышать.

Лишь только Зимин выглядел на общем фоне спокойным и деловитым, но я отчего-то понимал, что это происходило лишь благодаря неимоверному напряжению силы воли, когда заставляешь себя отключить эмоции, оставив только профессионализм.

– Работаем, товарищи, – сказал я.

Приказ подействовал. Леонов очнулся – отправился искать и опрашивать соседей, Константин Генрихович подтолкнул пса, тот стал принюхиваться к скрипучему дощатому полу, а Черкесов принялся выполнять короткие и лаконичные распоряжения эксперта.

Действительно, началась наша непростая милицейская работа.

К сожалению, Гром ненадолго взял след: преступники укатили на нескольких подводах, запах которых скоро растворился на запруженных гужевым транспортом улицах.

Мы узнали только одно – направление, куда поехали бандиты. Но толку от этого мало, потом злодеи могли свернуть куда угодно.

Точное количество бандитов установить не удалось: свидетели путались, называя разные цифры. По нашим прикидкам получилось, что не меньше пяти.

К сожалению, во дворе уже порядком натоптано, так что загляни на огонёк прирождённый следопыт, даже он не сумел бы разобраться. Зимин тоже не обещал внести в этот вопрос ясность: народа в доме перебывало с избытком, отпечатков хватало на целую роту.

Мы составили примерную картину происшедшего: преступники приехали к Кондрюхову якобы по делам и не застали хозяина дома: в это время он ещё торговал в лавке.

Это известие ни капли не смутило незваных гостей. Посовещавшись, они попросили его малолетнюю дочь сбегать за отцом, позвать или предупредить об их визите.

Как только девочка покинула двор, злодеи принялись жестоко и методично уничтожать всех обитателей несчастного дома: кого-то зарезали, кого-то зарубили, не пощадив даже младенца.

После кровавой разборки шайка отморозков стала рыться в шкафах и сундуках. Бандиты ничем не брезговали, упаковали всё, вплоть до нижнего белья, и погрузили на одну из подвод, которая уехала первой.

Абсолютно ничего не страшась, шайка нелюдей расположилась в доме лавочника, дожидаясь возвращения остальных членов семьи.

Самое ценное Кондрюхов никогда не оставлял на ночь в лавке, а перевозил домой. Именно это и было нужно бандитам. Они расправились с вернувшимися и отправились восвояси, захватив с собой ценный товар – почти две с половиной тысячи аршин мануфактуры, оставив после себя дюжину трупов.

Всё это мы диктовали сухим языком протокола прибывшему на вызов следователю. Я заметил, что он старается не смотреть в сторону мертвецов и вообще выглядит как-то бледно.

– Знаете, – вдруг произнёс он, – в девятнадцатом мне доводилось быть членом армейского ревтрибунала и несколько раз подписывать расстрельные решения. Иногда, прежде чем вынести приговор, сидишь и мучаешься: стоит ли отправлять на тот свет, может, дать ещё один шанс на искупление… Так вот – тех, кто это сделал, я бы лично поставил к стенке и пристрелил!

Я кивнул. Мысли следователя разделял сейчас каждый из нас.

Скоро меня дёрнут и в исполком, и горком, я с горечью думал, что сказать мне, собственно, нечего. Раскрыть преступление по горячим следам не удалось, а значит, впереди нас ждёт долгая и кропотливая работа.

Если бандиты решились на такое, у них нет никаких моральных тормозов и, наверняка, последуют новые жестокие убийства.

От таких дум становилось тошно.

Подошёл Зимин, за которым неотступно следовал, как верный Санчо Пансо за Дон Кихотом, наш громила Черкесов.

– Я закончил предварительный осмотр. Трупы можно отвозить в покойницкую, – сказал он.

– Удалось найти хоть что-нибудь, Аркадий Ильич? – с мольбой глянул я на эксперта.

– Отпечатки вам пока ничего не дадут, с ними нужно ещё работать и работать, но кое-что любопытное я могу показать. Вот, нашли неподалёку от бани два свежих окурка, – Зимин продемонстрировал мне свой улов.

– Что в них любопытного? – заинтересовался я, ожидая услышать ответ вроде характерного прикуса на кончике или ещё чего-то в этом духе. Правда, что это мне даст – непонятно. Но любая информация всегда на пользу делу, особенно, столь громкому.

– Ну-с, начнём с того, что это папиросы торговой марки «Сафо»: это видно и по хорошей папиросной бумаге, и по запаху табака, – предвосхищая мой вопрос, Зимин добавил: – Да, мы с вами знаем, что «Сафо» – марка популярная, производится в больших количествах, например, в Петрограде на «Первой государственной табачной фабрике». Вот только обратите внимание, как плотно набит табак, и как толсто выглядит папироса – сами знаете, нынешний производитель на табаке экономит, хорошо хоть всякую дрянь не подмешивает, однако советские папиросы «Сафо» и выглядят потоньше, да и табак внутри не такой плотно спресованный. Рыхлые папироски, как понимаете. А это в свою очередь говорит о том, что делали вот эти папиросы, которые я держу, ещё в прежние времена, скорее всего, на «Лаферме», ещё том, не переименованном…

– То бишь, папиросы ещё из прежних, дореволюционных запасов? – догадался я.

– Именно, – кивнул Аркадий Ильич. – Старые «Сафо» дорогие, не думаю, что в городке вроде Рудановска многие могут позволить себе курить такую роскошь. Махорка, самосад, что подешевле… Да и мест, где их можно купить, не так уж и много. Мой вам совет: отсюда и начните поиски преступников.

– Обязательно, Аркадий Ильич. Прошерстим все лавки и магазины, опросим всех мальчишек, которые торгуют на улицах. Мне кажется, мы на верном пути.

– Очень на то надеюсь, – сказал эксперт. – Иначе искать злодеев будет не проще, чем иголку в стогу сена. Кажется, это пока всё, чем я могу оказаться вам полезен. За сим разрешите отбыть назад, буду готовить детальное заключение. Да, – он замер, – совсем забыл: прошу выделить на нужды моего отдела печатную машинку и большой запас лент и бумаги к ней. Этого я, уж извините, с собой не привёз: банально не хватило сил, чтобы тащить с собой.

– Обеспечим, товарищ Зимин, – пообещал я. – Всем обеспечим. Может, не сразу, но будем стараться. Без науки следствию нельзя.

– Приятно слышать, что новые советские власти это понимают, – нашёл в себе силы улыбнуться эксперт. – И да, я, пожалуй, изменю своё мнение относительно моего помощника. Оказывается, выделенный в этом качестве товарищ Черкесов годится не только для того, чтобы таскать мой рабочий чемоданчик и бить мензурки. Это ведь он с высоты своего роста и острого зрения отыскал столь важные улики. Так что теперь я вцеплюсь в него как клещ и никуда не отдам.

Судя по благодарному взгляду, который бросил наш «дядя Стёпа» на Зимина, он был уже влюблён (в хорошем смысле, конечно) в своего мудрого учителя.

– Делайте с товарищем Черкесовым что хотите. Никто его у вас теперь не отберёт, – заверил я. – Только отлынивать не давайте. Чем больше у нас будет квалифицированных и опытных специалистов, тем лучше для пользы дела.

Эксперты отбыли, я подозвал к себе Леонова и сообщил, что выяснили Зимин и Черкесов.

– Где искать – знаешь?

– Знаю, товарищ Быстров, – кивнул Пантелей. – Город у нас, конечно, не столичный, однако побегать всё равно придётся. Эх, мне бы в подотдел пару оперативников порасторопней, а то совсем людей не осталось…

Он с надеждой посмотрел на меня, словно я прямо сейчас выну откуда-то и положу перед ним весь недокомплект в штатах уголовного розыска.

– Забрасывал я удочку насчёт людей, – вздохнул я. – Обещали помочь по партийной линии. Только сам должен понимать – тебе вряд ли готового спеца подгонят. Да и откуда ему взяться? Придёт вчерашний рабочий или крестьянин. Само собой, понюхавший порохового дыма… Только у нас не простая война, мы не в окопах сидим и в атаку ходим по-другому.

Раз сегодня визита к начальству не избежать, обязательно ещё раз подниму у них эту тему. Пока что мне шли навстречу. После сегодняшнего ужасного случая, я имел полное право вить верёвки из Малышева и Камагина. Пусть решают мои вопросы, а я… я обязательно отыщу тех уродов. И, если повезёт, они не доживут до суда.

Глава 4

Вечером я уже сидел в кабинете Малышева и выслушивал разнос в свой адрес. В выражениях начальство не стеснялось, крыв по матери так, что даже портовой грузчик бы засмущался. Оказывается, существует масса любопытных комбинаций, в принципе, одних и тех же слов.

Я молчал, зная, что это элемент обязательной программы, скоро Малышев успокоится, и тогда наступит настоящий разговор. А пока нужно потерпеть.

Так и произошло. Он остановился, перевёл дух и заговорил уже по-деловому:

– Я так понимаю, раскрыть по горячим следам не получилось.

Я кивнул.

– Хоть что-то вам накопать удалось?

– Ничего такого. Товарищ Малышев, вы же понимаете – времени прошло немного.

Рассказывать об окурке я не стал. Ещё неизвестно, куда приведёт эта ниточка.

– Это я понимаю, но мне уже из губернии позвонили! Наверняка, завтра свяжутся товарищи из Москвы, – сказал Малышев.

В принципе, я так и думал. Событие не рядовое, всех на уши поставит.

Он пристально уставился на меня.

– Быстров, говори прямо: справишься или нет? Только по-честному, без бравады! Если не уверен в своих силах, лучше сказать это прямо сейчас, я договорюсь с товарищами из Петрограда, они откомандируют сюда толковых сыщиков.

Я нахмурился.

– А вот сейчас даже обидно стало, товарищ Малышев. Мы, конечно, не петроградское УГРО и далеко не МУР, но кое-что тоже умеем.

– Расслабься, Быстров! Я без претензий. Просто хотел помочь.

– Так помогите – я обращался, просил людей для работы. У меня в угро один Леонов за всех зашивается. К тому же он за меня оставался, пока я в больничке лежал. Представляете, сколько всего за это время накопилось!

– Вот же ж, – Малышев хмыкнул. – Будут тебе люди. Уже послезавтра придёт к тебе устраиваться товарищ Ремке. Очень я тебе скажу боевой товарищ – служил в Красной армии, сидел в колчаковских застенках. Его даже к ордену Красного знамени представляли. Мы и подумали: негоже такому ценному кадру в столярах пропадать. Пусть идёт в советскую милицию, служит нашему общему делу.

– Одного сотрудника мало, хотя бы на первое время человек пять-шесть, чтобы дыры залатать.

– Тебе палец в рот не клади, по локоть откусишь, – усмехнулся Малышев. – Клятвенно заверять не буду, но постепенно утолим твой кадровый голод. С Ремке поработай, пусть научится всему. Толковый из него сыщик должен получиться.

– Поработаем, – согласился я.

После визита к Малышеву, я снова заглянул в отделение, но ни Леонов, ни Зимин порадовать меня не смогли.

Следующий день принёс нам новую неприятность. На сей раз на другом конце города был с не меньшей жестокостью убит священник Баснецов, его супруга и девятилетняя дочь. Почерк прежний: трупы связали, в рот сунули кляп, а потом изрубили или искололи с нечеловеческой жестокостью. И всё это ради того, чтобы увести у него со двора лошадь с упряжью и домашнее имущество.

Гром снова оказался бессилен, бандиты не передвигались пешком, просто нагрузили подводы и уехали.

Свидетельские показания ничего не дали. Возле ворот Баснецовых видели несколько телег, а вот описать тех, кто на них приехал, не смогли. Просто «какие-то мужики» без особых примет. Хоть каждого встречного-поперечного хватай!

Наука тоже пока не являла нам чудес. Зимин с Черкесовым долго «колдовали», однако главным вещдоком оказался свежий окурок от всё тех же папирос «Сафо» дореволюционного производства.

По городу быстро расползлись слухи о каких-то «демонах», которые никого не боятся, убивают всех, кто их увидел. В воздухе запахло паникой.

В десять вечера я собрал в своём кабинете Леонова, Зимина и Лаубе.

– Бандиты нам попались дерзкие. Только вчера совершили ужасное преступление, а уже сегодня пошли на новое. Боюсь представить себе, что они натворят завтра. Мы должны остановить их, товарищи. Готов выслушать ваши предложения.

Первым поднял руку Пантелей.

– Нужно поднять под ружьё весь личный состав милиции и ЧОН. Если поговорим с командирами воинских частей, они не откажут – пришлют бойцов. Организуем усиленное патрулирование города так, чтобы ни одна мышь не проскочила.

– И спугнём бандитов, – вздохнул Лаубе. – Они просто лягут на дно и дождутся, когда мы вконец измотаемся, а потом наверстают упущенное.

– Согласен с Константином Генриховичем, – сказал я. – Можно, конечно, пойти по пути, предложенному товарищем Леоновым, но насколько нас хватит: на месяц, два? Мы не можем позволить себе расписаться в собственном бессилии. Бандитов надо искать. Ещё идеи, товарищи?

– Я напряг свою агентуру. Пока ничто ничего толком не говорит, кроме того, что Алмаз и Конкрад тут не при делах. Они, конечно, те ещё упыри, но даже у таких отпетых бандитов есть свои принципы, – сообщил Леонов.

– Согласен, – кивнул я. – К тому же, это не их масштаб. Этих сволочей теперь не лошади и тряпьё интересует. Им платину подавай. Как думаете, гастролёры?

Значение этого термина мои сотрудники уже успели выучить.

– Не похоже, товарищ Быстров. Действовали не только дерзко, но и по-умному. Знали, к кому идти, – сказал Пантелей.

– Выходит, местные. Странно, конечно, что долго себя не проявляли.

– Скорее всего почувствовали, что большим дядям, вроде Алмаза, до них интереса нет, потому и подняли голову, – предположил мой начальник угрозыска.

– Логично. Не каждому понравится, когда на его делянке топчутся посторонние, тем более в таком маленьком городке вроде нашего. Товарищ Леонов, отработали точки, торгующие папиросами?

– Начали, товарищ Быстров. Пока результаты неутешительные. В государственной торговле этих папирос нет уже года два – я все накладные проверил, завтра выходим на частников. Прошерстим по полной.

– Не забывайте, что папиросами могут торговать мальчишки, – заметил я.

– С пацанами будет сложней, но вы не волнуйтесь – с ними тоже поработаем, – заверил Леонов.

– Ладно, этот вопрос держим под контролем. Зайдём к делу с другой стороны: грабители набрали много чужого имущества, одной мануфактуры хватит на работу швейной фабрики. Спрашивается, что они собираются сделать с награбленным добром? Оставят себе?

– Что-то оставят, а остальное должны сбыть на сторону. Ну, куда им две с половиной тысячи аршин ткани? Только на продажу, – уверенно произнёс Пантелей.

– Именно! – Я был рад, что подвёл Пантелея к правильному выводу. – Надо понять: все ли скупщики краденного в Рудановске нам известны?

– А почему именно в Рудановске? – удивился дотоле молчавший Лаубе. – Есть же и другие города или сёла.

– Есть. Но столь большой груз опасно вывозить за пределы Рудановска. Им обязательно заинтересуются, а бандитам меньше всего хочется привлекать к себе внимание. Так что реализовывать похищенное они будут здесь. Во всяком случае, основную часть, – пояснил я.

– Парочка скупщиков на примете имеется, – сказал Леонов. – Только пока ни одного припереть к стенке и посадить не получилось. Умные, сволочи. Особенно Васька Рвач. Этот, вообще, знатный хитрован и продувная бестия. Я бы на месте тех уродов к нему в первую очередь сунулся.

Ховает краденный товар так, что собаками не отыщешь.

– Собаками говоришь… А что, это мысль, – я усмехнулся пришедшей в голову идее. – Константин Генрихович, а чем бы можно было обработать какой-нибудь предмет… ну, небольших размеров, чтобы Гром почуял его запах наверняка и нашёл даже там, куда никто бы не догадался?

– Придумаем, Георгий Олегович, – улыбнулся Лаубе. – А что за предмет?

– А на что клюнет гражданин Рвач? Надо подсунуть что-то такое, отчего у него слюнки потекут.

– У нас в камере вещдоков браслетик платиновый завалялся. По одному из старых дел по убийству проходил, – подумав, сказал Леонов.

– Отлично, – обрадовался я. – Нечего ему без дела лежать, пусть послужит для борьбы с преступностью. Браслет надо обработать и аккуратненько через левого человечка сплавить Рвачу, а, чуть погодя, нагрянуть с обыском. Найдём тайники, припугнём Рвача и заставим сотрудничать.

– Товарищ Быстров, так что мне теперь – разорваться что? – взмолился Леонов. – На мне и табачные лавки, и осведомители, теперь ещё и Рвач… Подкрепление нужно.

– Подкрепление обещали прислать завтра. Про такого товарища Ремке слышали?

– Слышал, – сказал Пантелей. – Боевой мужик, я бы даже сказал – геройский! Жаль, что в столярах пропадает.

– Больше не пропадает. Завтра к нам придёт на работу устраиваться. Возьмёшь его к себе в уголовный розыск. И на время операции по поимке банды выделяю в твоё распоряжение Бекешина и Юхтина. Будет совсем тяжко – и я подключусь. Не смотри, что начальник: могу и в засаде посидеть и за кем надо последить. Смело привлекай при необходимости.

Лицо Пантелея просияло.

– Спасибо за хорошие вести, товарищ Быстров. Нам лишний штык не помешает.

Совещание затянулось за полночь, идти спать домой не имело смысла, и почти вся наша бравая команда ночевала под крышей родного отделения. Только Константин Генрихович ушёл к себе, чтобы дочь не переживала.

Перед тем, как выйти из кабинета, он вдруг повернулся и сказал мне:

– Чуть из головы не вылетело, Георгий Олегович. Настя привет вам передавала и в гости звала.

– В гости? – Я слегка опешил. – Что, есть какой-то повод?

– Ещё какой. Именины у Настеньки. Сколько стукнуло, извините, говорить не стану. Не полагается, даже у девушек, возраст называть. Подружек себе завести не успела, так что сидеть будем своим кругом: я, она и вы, если, конечно, примите приглашение.

На душе у меня потеплело. В погоне за преступниками всех мастей даже забыл, что существует мирная жизнь, праздники, дни рождения… Тем более столь очаровательных созданий.

А ещё мне очень хотелось снова увидеться с Настей. В вихре последних дней я всё равно часто вспоминал о ней и понимал, что меня тянет к ней как магнитом. Господи, я так соскучился по нашим разговорам и милым, непритязательным свиданиям…

– Как я могу обидеть вашу дочку отказом? – искренне произнёс я. – Если земля не налетит на земную ось, а преступники не отчебучат чего-то совсем из ряда вон выходящего, обязательно буду. Только, что подарить – не знаю…

– Георгий Олегович, не переживайте по пустякам!

– Какой же это пустяк?

– Настя просила передать, что подарка не надо. Просто посидим, чайку попьём с пирогами. Она у меня знаете, какие пироги печёт – пальчики оближешь, – Лаубе засмеялся.

Чувствовалось, что ему приятна эта тема.

Я тоже не сумел сдержать улыбки.

– Чтобы я пропустил пироги?! Не бывать такому! Так дочке и передайте!

Глава 5

Ремке оказался небольшого роста, сухим, деловитым. Родом из обрусевших поволжских немцев, хотя по внешности не скажешь. Обычный парень из русской глубинки, на улице таких пруд пруди.

Ему очень шли густые усы пшеничного цвета, благодаря которым он выглядел старше своих двадцати трёх лет. Де-факто мой ровесник, такой же молодой и при этом так много повидавший.

Одет был в чёрный поношенный пиджак, светлую косоворотку и тёмные брюки, заправленные в сапоги.

Его заявление было подписано и утверждено, оставались пустые формальности.

– Говорят, вас представили к ордену Красного Знамени, – произнёс я. – За что, если не секрет?

Он улыбнулся, вспоминая.

– Да так, взяли одного беляка с важными документами. За нами потом колчаковская контрразведка неделю гонялась. Еле удрали.

– И как, получили орден в итоге?

Ремке махнул рукой.

– Не срослось. Вроде как в Москве бумаги затерялись. Да и хрен с ними, не ради орденов воевал. За наше дело сражались, за светлое будущее.

Я понимающе кивнул.

– Так и есть, но всё равно обидно, тем более если награда заслужена. Попробуем узнать, где документы застряли. Не возражаете?

Он поёрзал на стуле.

– Неудобно как-то, товарищ Быстров. Не успел на работу устроиться, а обо мне сразу хлопотать стали. Непривычно как-то.

– Привыкайте, товарищ Ремке. Мы теперь в рабоче-крестьянской красной милиции. Здесь надо стоять за товарища горой.

– Правильно, товарищ Быстров. На фронте тоже так заведено было. Либо ты тыл товарищу прикрываешь, либо он тебе. Потому и победили, наверное. И давайте без этого выканья, чай – не велика птица. Обращайтесь по-простому: так мол и так, Ремке, иди и сделай следующее. Я не обижусь.

– Замётано. Сейчас я приглашу в кабинет твоего непосредственного начальника – Пантелея Леонова. Он у нас отвечает за уголовный розыск. Будем знакомиться.

Пока ждали Леонова, Ремке вертел головой, рассматривая мой кабинет.

– Неказисто живёте, товарищ Быстров. Мебель смотрю стоит старая, скрипучая. Полки на шкапе совсем рассохлись, того и гляди обвалятся. Я ить столяром у бати в мастерской до сего дня работал. Хотите, в свободное время меблировку вам обновлю? У меня руки, может, не золотые, но нормальные, рабочие. Не пожалеете!

– За предложение спасибо, мебель у нас действительно так себе, только я не уверен, что у тебя будет вдосталь свободного времени. У нас ведь не как в конторе: в восемь пришёл, в пять ушёл. В милиции, а особенно в уголовном розыске, сутками как белка в колесе вертишься.

– Напрасно пугаете, – усмехнулся Ремке. – Раз заявление подал, значит всё, стою твёрдо.

– Я не пугал, просто предупредил, как есть.

Пришёл Пантелей. Я представил парней друг другу.

– Принимай пополнение, Леонов. Товарищ Ремке – наш новый сотрудник уголовного розыска.

– Да мы вроде как знакомы, – довольно произнёс мой зам.

– Доводилось пересекаться, – кивнул Ремке.

– Отлично. Тогда не будем терять времени. Чем собираешься озадачить новичка? – спросил я.

– Удостоверение у тебя уже есть? – обратился Леонов к Ремке.

– Временное выписали. Для постоянного отдал карточку, обещают дня через два сделать.

– Оружие?

– Не выдали пока. Но не переживайте, у меня наган наградной имеется. Я с ним пол гражданской пошёл, могу и здесь повоевать.

– Оружие получишь вместе с постоянным удостоверением, – сказал я. – То, что есть наградное – это хорошо. Главное, не размахивать им направо и налево, применять только в случае крайней необходимости. В общем, Леонов тебя просветит на этот счёт. Пантелей, дашь новому сотруднику почитать все необходимые брошюры и инструкции.

– Непременно, – отозвался тот. – Товарищ Быстров, разрешите подключить агента третьего разряда Ремке к отработке точек, торгующих табачной продукцией?

– Разрешаю.

Новичок недоумённо посмотрел на Леонова.

– Про убийство Кондрюховых слышал? – вместо ответа спросил тот.

– А как же! Весь город об этом говорит. Только, уж извините меня, не вижу никакой связи между их смертью и табачными лавками, – удивлённо произнёс Ремке.

– Связь прямая: на месте преступления нашли окурок – папиросы «Сафо», толстячки ещё дореволюционного изготовления. Точно такой же окурок был обнаружен в доме погибшего священника Баснецова. Судя по всему, кто-то из преступников курит именно эти папиросы. Необходимо пройтись по всем магазинам и лавкам города, чтобы узнать, где такие продаются. Тогда, возможно, нам удастся напасть на след преступника.

– Теперь понял, – склонил голову Ремке. – За вечер управлюсь.

– Может, и быстрее получится. Часть точек я уже прошёл. Зайдём ко мне, я отдам тебе список.

– Отлично! – живо среагировал Ремке.

На него было приятно посмотреть, человек прямо-таки рвался в бой.

– Разрешите идти? – спросил Леонов.

– Ступайте, – кивнул я. – Желаю успеха!

– Спасибо!

Сыщики поднялись.

– Вот зараза! – внезапно усмехнулся Леонов. – Стоило о папиросах заговорить, как самому посмолить захотелось. А махорку, как назло, дома забыл. Ремке, ты случайно табачком не богат?

Ремке машинально полез во внутренний карман пиджака, но внезапно замер, убрал руку и улыбнулся.

– Прости, командир! Совсем забыл – я ведь курить на днях бросил. Доктор велел завязать с этим делом. Говорит, нечего лёгкие портить.

– Жаль, – вздохнул начальник подотдела уголовного розыска. – Придётся у мужиков стрелять.

Они вышли, а я засел за телефонный аппарат. Мне предстоял поистине трудовой подвиг – дозвониться до губернского руководства «Главплатины» и договориться о встрече. Мой засланный казачок актёр Саша ждал дальнейших распоряжений.

Всё было как в том советском анекдоте про визит японской делегации, когда те в приёмной услышали дикие вопли, раздававшиеся из кабинета директора завода. На вопрос, что там происходит – секретарша пояснила: «А это наш директор с Саратовым разговаривает», на что японцы удивились: «А что – по телефону нельзя?».

Вот и у меня стоял примерно такой же ор. Само собой, ничего такого, что не должно предназначаться чужим ушам, я не произнёс: только согласовал срок моего приезда в губернскую столицу.

По всему выходило, что ехать нужно сегодня вечером, чтобы завтра с утра попасть в кабинет ответственных товарищей.

Денёк-два мои орлы как-нибудь без меня потерпят, тем более, фронт работ я объяснил и конкретные задачи нарезал.

Часа через три в кабинете появился Леонов. Он должен был запустить операцию по вербовке в наши осведомители перекупщика краденного Васьки Рвача.

– Разрешите доложиться? – спросил он.

– Валяй.

Пантелей сел на стул возле меня. У него явно было хорошее настроение.

– Вижу, что доволен. Операция удалась?

Леонов кивнул.

– Прошло без сучка и задоринки. Константин Генрихович попрыскал браслетик духами своей дочки – Гром этот запах за тыщу вёрст чует. Я дал браслетик одной мелкой сошке, чтобы тот пришёл к Рвачу и наплёл с три короба, что, дескать, свистнул браслет у одной зазевавшейся мадам, а теперь хочет загнать за наши советские дензнаки.

– Рвач клюнул?

– Ещё как! Конечно, за браслет заплатил сущие копейки – он ведь жадный до невозможности. А потом я к нему завалился: так мол и так, убийство произошло, с трупа сняли ценную вещь – платиновый браслетик. Расписал его в лучшем виде. Спрашиваю: не приносил ли кто на продажу? Рвач сразу в отказ – никто не приносил, ничего не продавал. Тогда я вежливо так интересуюсь – не боитесь ли обыска, уважаемый гражданин. Нет, говорит, не боюсь. Нам чужого добра не надо. А я – хлоп на стол ордер, заранее у прокурора подписанный. Константина Генриховича с собачкой позвал. Та побегала, покрутилась, потом носом в стенку тычет. Слегка разворошили, а в стенке оказывается тайничок. Да такой искусный – в жизни бы без Грома не отыскали. Вскрыли тайник, а там чего только нет, включая браслетик. Рвач побледнел, стал на сердечко жаловаться. Ну, я ему и намекнул – есть у тебя шанс вместо того, чтобы на нары пойти, остаться на свободе.

– Так-так… Согласился сотрудничать? – с нетерпением спросил я.

– А куда бы он делся?! Тем более, Гром ещё пару других тайников нашёл. И… – Леонов взял драматическую паузу.

Я бросил на собеседника негодующий взгляд. Так издеваться над моими нервами!

– Пантелей, будешь тянуть кота за хвост – задушу вот этими руками!

– Больше не буду, товарищ Быстров! Честное комсомольское! – засмеялся он. – Короче, в одном из тайников нашли рулон ткани. И что бы вы думали?

– Ты мне загадки не загадывай! Продолжай, Леонов, и не вздумай больше испытывать моё терпение, тем более – честное комсомольское давал!

– Всё-всё! Последний раз! – пообещал он. – Мы рулон развернули, стали смотреть. Бац! По описанию совпадает с тканью, что была похищена у Кондрюховых. Цвет, узор – всё одинаковое. Надавили на Рвача, и он признался, что мануфактуру привёз какой-то незнакомый мужик. Вроде – как образец для продажи. Рвач купил, цену дал нормальную, и этот мужик обещал в ближайшем будущем привезти целую партию.

Я снова ощутил землю под ногами. Всё по классике: у нас появился шанс накрыть банду при попытке толкнуть награбленное перекупу.

– Точную дату и время мужик назвал?

– Нет, к сожалению, – вздохнул Леонов. – Только пообещал, что скоро приедет.

– Надо ставить засаду, – сказал я.

– Само собой! Эх, народа не хватает! – горько воскликнул Леонов.

– Кто сейчас у Рвача остался?

– Бекешин и Лаубе. На ночь отправлю Юхтина и Ремке. Пусть новичок втягивается по полной.

– А почему его на ночь определил?

– Думаю, ночью будет спокойней. Бандиты не дураки, чтобы товар на подводах ночью везти – можно на патруль нарваться. Но подстраховаться нужно. Скорее всего, приедут где-то вечером, это время я за собой оставлю и ещё нескольких ребят привлеку. Что насчёт вас, товарищ Быстров? Поможете?

Я с досадой развёл руками:

– Извини, Пантелей, не могу. Уезжаю сегодня в губернию на важные переговоры. Если б знал, что всё так завертится – отменил бы поездку.

– Ничего страшного, – попытался успокоить меня Леонов. – Сдюжим, товарищ Быстров. Если дело важное, нужно обязательно ехать, а за нас не переживайте – не подведём.

– Да я и не переживаю, – соврал я.

Любой нормальный начальник на самом деле не может не волноваться за своих подчинённых. Однако при этом приходится понимать, что разорваться невозможно, и какие-то полномочия волей-неволей нужно делегировать кому-то из них. Я ставил на Леонова, как на самого толкового опера в отделении. Рано или поздно парень заменит меня, я это чувствовал.

– Как тебе новичок? – сменил тему я.

– Ничего, старается. Полгорода обегал, пока мы Рвача крутили. Исполнительный очень. Наверное, хочет себя показать.

– Есть результаты?

– Пока нет. Похоже, надо мальчишек трясти. В государственных и коммерческих лавках этих папирос нет. Утром с засады сменится, поспит и пойдёт пацанов искать. Их, конечно, до хрена таких бегает, но что поделаешь – работа есть работа.

Леонов неожиданно усмехнулся.

– Чего улыбаешься? – спросил я.

– Да так… Что-то у новичка с Громом отношения не складывается. Пёс его как увидит, давай сразу урчать. Ремке смеётся, говорит, у него всегда так с собаками, не любят они его. Дома пёс на цепи сидит, так стоит сорваться – бежит Ремке искать, всё порвать его хочет.

Я кивнул. Да, бывают такие люди-аномалии. За моей Настей всегда собаки табунами бегали, так и норовили потереться-погладиться, а одного коллегу опера – всегда собаки кусали, хоть он их никогда и не трогал. На этот счёт коллега шутил, что это из-за того, что котов любит.

После ухода Леонова, я стал собираться в дорогу. Ночевать буду у Степановны, даже соскучиться успел.

Глава 6

К Степановне я завалился довольно поздно, когда на улицах стало темно, хоть глаза выколи, однако она ещё не ложилась спать. Встретив меня, обняла и невзначай всплакнула.

– А я ведь как знала, что приедешь. Сон мне вчера приснился вещий. Нарочно для тебя блинов напекла с горкой.

– Блины – в самый раз! – сказал я, целуя Степановну. – Давно меня ими не потчевали.

– Так жену заведи. Будет тебе хоть каждый день готовить.

– Кому я такой нужен, Степановна?! Сутками на работе пропадаю.

Только и знаю, что бандитов ловить. Нормальная жена от такого сбежит.

Говоря это я не особо кривил душой, что есть, то есть. Не все «боевые подруги» выдерживают образ жизни опера. Далеко не все. Мне когда-то очень повезло с Настей, я ни разу не слышал от неё ни слова упрёка. Зато сколько разводов и скандалов пережили мои друзья.

– А вот женишься и остепенишься, – гнула прежнюю линию Степановна.

Я на секунду задумался, вспомнив Настю Лаубе. Понятно, что два раза в одну реку не войти, и эта девушка отнюдь не моя Настя из прошлого, а совсем другой человек. Но меня к ней тянуло, с каждым днём я ощущал нарастающее чувство. Что это – ностальгия или действительно нашёл ту единственную, пока не разобрался до конца, да и вряд ли в этом можно разобраться.

Мы сели ужинать. Степановна щедро подливала мне душистый чай из самовара и постоянно подкладывала всё новые порции блинов с домашним вареньем.

– Всё! – нашёл в себе силы отказаться от этого лукуллова пира я. – Больше не могу. Ещё чуть-чуть и лопну!

– Последний блинчик! – умоляюще попросила Степановна, и я не выдержал, дрогнул.

– Хорошо, но только последний.

Пока я уминал этот блин, она продолжала глядеть на меня с поистине материнским умилением.

– Когда заберёшь к себе, Жора? Надоело мне на вещах сидеть, – вдруг сказала она.

– Скоро! – я вытер губы рушником, – немного осталось. Собственно, для этого я и приехал сюда. Поговорю с нужными людьми и поставлю жирную точку в этом вопросе.

– Хорошо бы! – вздохнула женщина. – Я на днях в церкву ходила, молилась за тебя за здравие. Завтра снова схожу.

– Сходи, Степановна, обязательно сходи, – попросил я. – Только за себя тоже помолиться не забудь. Мне без тебя тяжко будет.

Утром я отправился в контору «Главплатины». Не моге сказать, что разговор со здешним начальством сразу задался.

Товарищ Гладышев, пухлый блондин с голубыми глазами, долго пожимал плечами и пытался втолковать мне, что в случае неудачи с него в Москве голову снимут.

– Я просто не могу пойти на такое, товарищ Быстров! Это ведь сумасшедший риск – вы представляете себе о каким суммах идёт речь? Меня ведь к стенке за это поставить могут!

– Встанем вместе, – пообещал я.

– Думаете, меня это успокоило? – нахмурился он.

– Нет, но пусть вас успокоит, что мы сразу выведем из игры две больших банды, которые до этого изрядно вас пощипали. Скажете, не так? – внимательно посмотрел я на блондина.

Гладышев поморщился.

– Да, так. Убытки казне нанесены большие.

– Тогда в наших общих интересах покончить с этим как можно быстрее. Главное, чтобы никто ни о чём не подозревал, всё должно происходить как обычно. Обеспечьте груз в заданное время, всё остальное я возьму на себя.

– Хорошо, это мне по силам, – в итоге согласился Гладышев.

Видимо, бандиты успели основательно потрепать ему нервы, и он достаточно легко пошёл на попятную.

Я его прекрасно понимал. Риск, действительно сумасшедший, но как же легко заживёт город, когда мы изведём две главные банды!

Само собой, это не означает конца преступности, достаточно вспомнить убийц, которых сейчас ищут мои парни, но криминальная обстановка всё же улучшится.

Завершив переговоры, я поймал извозчика и отправился в центр искать подарок Насте.

До эпохи гаджетов оставалась добрая сотня лет, потому поговорка «книга – это лучший подарок» здесь актуальна как никогда. Учитывая факт, что Настя готовится стать хирургом, книга обязательно должна быть медицинской.

Заглянул в один магазин, в другой. То, что там продавалось, меня не устраивало: ассортимент больше склонялся к тому, что называлось бульварной литературой: лубки, чаще всего переводные любовные романы, чуток классики, тоненькие брошюрки о приключениях знаменитого американского сыщика Ната Пинкертона (ради интереса полистал парочку и отложил: боже, как скучно и пресно написано, то ли перевод такой, то ли авторы действительно не особо старались, выдавая на гора вал очередных «подвигов» частного детектива), похождения других, неведомых дотоле персонажей.

Я даже задумался – а где наш, отечественный детектив? Почему нет книг, посвящённых советскому уголовному розыску? Неужели публике пока интересно читать о всех этих Рокамболях иностранного разлива, и тайны мадридского или парижского двора для них предпочтительнее тех секретов, коими полны улицы Москвы или Петрограда?

Даже обидно стало.

Уйти что ли в писатели… А что? Любой опер на протоколах или рапортах начальству так руку набил, что сочинит роман или пьесу в трёх актах с прологом и эпилогом, не вставая с места. Так что художественному «свисту» обучен.

Да и рассказать есть что – успевай записывать.

Но потом я себя оборвал. Вот выйду на пенсию (если доживу, конечно), засяду за полное собрание сочинений, а пока надо бандитов, убийц и жуликов ловить. Сами по себе они редко сдаваться приходят, если только те, кого совесть заест (такие водятся, но, увы, в весьма ограниченных количествах).

Убедившись, что это не то, что мне нужно, отправился дальше и только в третьей лавке нашёл, искомое: роскошное толстое (девятьсот с гаком страниц) издание 1910 года «Руководство общей хирургии», переведённое с немецкого профессором А.А. Введенским.

Выглядело он шикарно и стоило соответствующе. Хорошо, что я захватил с собой побольше денег, иначе бы просто не хватило.

Я попросил продавца красиво упаковать подарок.

После покупки настроение у меня сразу поднялось. Ну вот, одна важная проблема, по сравнению с которой погоня за бандитами – сущие пустяки, решена. Можно с чистой душой возвращаться в Рудановск.

И снова битком набитый вагон, скрип и мерное покачивание, под которое так хорошо дремлется.

Стоило мне сделать первый шаг на перрон Рудановска, как глаза выхватили стремительно спешившего навстречу Леонова.

При виде меня он ускорил шаг.

Внутри всё оборвалось, вряд ли зам встречал меня на вокзале, чтобы составить компанию и проводить до квартиры. Что-то стряслось, и, судя по встревоженному лицу Пантелея, явно нехорошее.

– ЧП у нас, товарищ Быстров, – не стал откладывать дурное известие в долгий ящик Леонов.

– Что за ЧП? – нахмурился я.

– Ночная засада провалилась. Я, дурак, думал – не рискнут бандиты ночью переться к Рвачу, днём или утром сунутся, а эти гады похоже ничего не боятся. Пришли часа в три ночи.

– Кто в это время дежурил?

– Как и обговаривали: Ремке и Юхтин. В общем, перестрелка была: Юхтин и Рвач убиты, Ремке ранен. И… – Леонов помялся, замолчал.

– Говори, – велел я.

– Ремке в больнице, но я его арестовал, – сообщил Леонов.

– В каком смысле? – остолбенел я.

– В самом прямом, товарищ начальник. Я распорядился положить его в одиночную палату и поставил часового возле дверей.

– Я должен немедленно с ним поговорить, – решительно произнёс я.

– Не выйдет, товарищ Быстров. Ремке до сих без сознания. Ему сделали тяжёлую операцию, хирург затрудняется сказать, когда он очнётся.

– А что бандиты? Ты говоришь, была перестрелка…

– Бандиты ушли, оставив только раненого Ремке и трупы Юхтина и Рвача. Есть ли среди них потери, нам неизвестно. Но крови повсюду – как на скотобойне.

– На каком основании ты арестовал нового сотрудника? – вернулся к главному вопросу я.

– Посчитал, что он из одной банды с убийцами Кондрюхова и Баснецова.

– На каком основании? У тебя есть доказательства?

– Только косвенные, но пока одно к одному. Думаю, как очухается, мы его расколем.

– Всё равно, прямо сейчас едем в больницу, может, раненый всё-таки придёт в сознание, и нам удастся поговорить. А пока рассказывай, почему ты сделал такие выводы. Если удастся меня убедить, после больницы нагрянем к Ремке с обыском.

– Так мы уже нагрянули, – смутился тот.

– И каковы результаты?

– Ни дома, ни в мастерской ничего не нашли, если не считать запачканного в крови топора.

– Думаешь, им рубили людей?

– Не могу знать, товарищ Быстров. Я отдал топор Зимину, пусть поколдует. Может, что-то удастся прояснить.

– Понятно. Пусть наука постарается.

Возле вокзала нас дожидалась пролётка. Мы сели, и Леонов продолжил рассказ:

– Я прибыл на место преступления в числе первых и нашёл в доме тела. Сначала решил, что Ремке убит, но он застонал, и я отправил одного из милиционеров за санитарами. Возле Ремке лежал его наградной револьвер – вы же помните, что он пока не получил штатное оружие. Я понюхал дуло и сразу обратил внимание, что из него не стреляли. Первой мыслью было: ну не успел парень, бандиты опередили. Бывает, первый день на службе, армейские навыки забылись, вот и сплоховал. Потом, когда Ремке повезли в больницу, у него из кармана шинели выпал портсигар, а в нём папиросы «Сафо» – те самые, старые, дореволюционные.

– Так. А нам сказал, что бросил курить, – заметил я.

– Именно, товарищ начальник. И тут меня как молнией поразило: теперь ясно, почему Гром рычит на Ремке. Пёс узнал запах с убийства.

– Пока всё притянуто за уши. Однако здравое зерно в твоих мыслях есть, – признал я.

Леонов довольно улыбнулся.

– Только раньше времени героем себя не считай. Повторю, доказательств нет, всё вилами по воде писано. По сути, всё, что можем предъявить Ремке: револьвер, из которого не стреляли, портсигар с папиросами – кстати, передай его Зимину. Может, удастся как-то установить: вдруг это папиросы из одной партии с теми окурками? Ну, ещё окровавленный топор. Маловато.

– Товарищ Быстров, не переживайте. Вот увидите, очухается Ремке – мы его дожмём! – уверенно заявил Леонов, на что я скептически хмыкнул.

Если новичок действительно замешан в тех преступлениях, вряд ли удастся взять его на понт. Шутка ли – почти два десятка трупов. Для такого нужен определённый склад характера.

А ещё я очень боялся обвинить невинного человека. Пока есть хоть какие-то сомнения, буду их трактовать в пользу Ремке. Да и не вязалась у меня эта кровь и дичь с почти героическим обликом нового сотрудника. Конечно, трудно пройти войну и не измениться, причём к худшему, но вот не походил он на кровожадного упыря, хоть тресни!

Или я окончательно перестал разбираться в людях.

Пролётка замерла неподалёку от главного корпуса городской больницы. Именно здесь я не так давно отлёживал бока, и в этих стенах трудится моя Настя (я как-то незаметно для себя вдруг назвал её своей, хотя особых причин или повода для этого не было. Как-то автоматически вышло, само собой). Интересно, вдруг сегодня её дежурство?

Вот бы увидеться…

Я шёл размашистым шагом по больничному коридору, Леонов едва поспевал за мной.

Ещё издали я приметил палату, возле дверей в которую сидел приставленный Пантелеем милиционер. Он со скучающим видом листал пожелтевшую газетку.

Увидев меня, подскочил, поправляя гимнастёрку.

– Товарищ начальник!

– Вольно, – скомандовал я. – Что с Ремке?

– Врачи говорят, что пока не приходил в сознание.

Я оглянулся и, обнаружив, что вокруг нет ни одного способного помешать моим намерениям эскулапа, распахнул дверь.

Первое, что бросилось мне в глаза: распахнутое окно и зловещего вида фигура, склонившаяся с ножом над лежавшим на кровати человеком в бинтах.

Ещё немного, и лезвие вонзится ему в грудь.

– Стой! – заорал я, выхватывая револьвер.

Глава 7

Реакция у типа была как у киношного ниндзя. Я ещё не успел дотянуться до рукоятки нагана, как он уже распрямился, фантастически быстрым движением метнул в меня нож и почти синхронно с этим броском прыгнул в окно.

Не зря Степановна молилась за меня в церкви. Иного объяснения, почему лезвие пролетело в миллиметре от меня и впилось в дверной косяк, дать невозможно. Я ведь даже уклониться не успел.

Хоп, и фигура незнакомца оказалась снаружи: этаж первый, ноги не переломаешь.

Я метнулся к окну, выглянул и увидел, как спина убийцы скрылась за углом. Ах ты ж спринтер, твою мать!

Соскочил с подоконника, мягко приземлился на землю и помчался вдогонку. Стоило завернуть за угол, и весь мой пыл угас: гадёныш скрылся из виду. Как под землю пропал! Я даже выматерился от злости.

Как назло, на улице ни одной живой души – подсказать некому. Эх, Грома б сюда, он бы взял след и привёл по нему к сбежавшему. Вызвать Лаубе? Так это больница, тут скоро толпа народа побывает: и медперсонал, и больные, и посетители. Пёс с ума сойдёт.

Для очистки совести я походил по округе, заглянул в пару мест, куда предположительно мог заныкаться убийца. Само собой, никого не нашёл. Удрал, сволочь. Ну до чего же резкий и прыткий как блоха оказался.

– Товарищ Быстров, что случилось?

Я обернулся и увидел взволнованного Леонова.

– В палате был убийца, он метнул в меня финку и выскочил на улицу. Догнать не получилось, – сообщил горькую правду я.

– Теперь понятно, чего вы сайгаком в окно прыгнули, – усмехнулся Пантелей.

– Но-но, ты мне ещё пошути над начальником! – сурово сдвинул брови я. – Как Ремке?

– Ремке жив. Вы вовремя поспели.

– Хоть тут повезло, – облегчённо произнёс я.

Если бы незнакомец успел сделать своё чёрное дело, мы бы потеряли единственную ниточку, благодаря которой можно распутать это дело.

– Только он по-прежнему без сознания и допросить не получится, – сообщил Леонов.

– Позвони в отделение, пусть вышлют Зимина. Нужно снять отпечатки пальцев в палате, а особенно с застрявшего в дверном косяке ножа, – распорядился я.

– Сделаем.

Пока Леонов бегал звонить, я стал логически рассуждать о произошедшем. Итак, Ремке пришли убивать – мои глаза тому свидетельством. Вопрос – почему? Тут два варианта. Если брать версию Пантелея о причастности новичка к банде, его решили ликвидировать, чтобы он не выдал сообщников. Но тогда возникает резонный вопрос – а с чего бандиты решили, что его подозреваем? Триггером для таких действий мог выступить обыск у Ремке. Каким-то образом бандиты узнали об этом и приняли меры.

Что ж, картинка получается довольно стройная и без противоречий. Ремке становится главным подозреваемым. И, когда очнётся, надо его основательно трясти.

Стоп! Леонов, конечно, молодец, соображает неплохо, но он не принял во внимание простой факт: если Ремке входит в эту банду, почему тогда не предупредил своих о засаде? Не успел?

Вряд ли… При желании мог найти повод ненадолго отлучиться со службы, сбегать по своим делам. Короче, кто хочет – тот ищет способы. Ремке бы обязательно их нашёл.

Нет, не вяжется здесь что-то. Не туда мы копаем. Ой, не туда. А ведь от наших действий в данном случае зависит судьба конкретного человека, нового сотрудника…

Но что если посмотреть на события с другой стороны? Допустим, Ремке совершенно не при делах, но совершенно случайно узнаёт кого-то из заявившихся в тот день в дом Рвача… Опыта оперативной работы у парня ещё нет, да и откуда взяться – на службе всего ничего. Завидев знакомого, он теряется, поэтому не успевает выстрелить на опережение. Зато бандиты не сплоховали, и потому Ремке получает пулю. Тут в перестрелку вступает Юхтин, начинается пальба, способная поднять весь город на уши. В горячке боя преступники принимают Ремке за мертвеца – вспомним, что Леонов тоже так думал, пока тот не застонал. По этой причине грабители не добивают раненого, когда уносят ноги.

Но потом им становится известно, что милиционер жив и находится в больнице. Поскольку Ремке может опознать кого-то среди них, раненого решают убрать, послав сюда своего человека. Тот действует нагло, не боится никого и ничего, даже охрана у палаты его не смущает.

И только моё появление смешало им все карты.

В обоих случаях основной вопрос: как именно грабители узнали, что Ремке выжил, и нашли палату, в которую его положили? Стоит заметить, это произошло довольно оперативно, в течение нескольких часов.

У нас в отделении протекло? Не похоже, будь у банды свой человек в милиции – они бы не влипли в эту дурацкую засаду.

Тогда остаётся только один вариант – больница.

Я вернулся к палате, возле которой с виноватым видом стоял дежуривший милиционер, справедливо ожидавший разноса. Только я решил оставить разборки на потом. Сейчас меня волновало другое.

– Кто-нибудь крутился возле палаты и интересовался больным?

Тот растерянно пожал плечами.

– Да вроде не вид никого из посторонних, товарищ начальник.

– А не из посторонних? Я имею в виду медперсонал – ну, вспоминай!

– Так это… Я у дверей сидел сразу после того, как раненого из операционной привезли. Фельдшерица приходила, проверяла, всё ли с ним в порядке. Санитарочка, правда, одна всё норовила зайти, да не решалась. И да… только сейчас вспомнил. Волновалась она очень, товарищ начальник.

– Что за санитарочка? – насторожился я. – Можешь описать?

Милиционер задумался.

– Такая! – Он обвёл руками пышные контуры женской фигуры. – Молодая, пухленькая. Есть за что подержаться.

– Опознать сможешь?

– Конечно. Такую не забудешь. Бабёнка – что надо. Мне б такую! – милиционер даже причмокнул губами.

– О бабах потом думать будешь, не на посту, – прервал его влажные грёзы я. – А охрану теперь будешь нести в палате. И чтобы берёг раненого как зеницу ока!

– Есть беречь как зеницу ока, – отрапортовал тот.

– Если увидишь эту санитарку, задержи под любым поводом. У меня к ней будет парочка вопросов.

– Не беспокойтесь, товарищ начальник – сделаю в лучшем виде, – пообещал он.

Но лучше бы мне предварительно поговорить с главврачом – кто лучше его знает собственный персонал. Правда, описание так себе – молодая полная санитарка, тут таких несколько – это я ещё когда тут лежал, запомнил.

Но хотя бы очертим примерный круг подозреваемых. А может, вытянем пустышку – этого тоже сбрасывать со счетов нельзя. Мало ли почему в коридоре санитарка крутилась. Даже если это источник протечки – отопрётся, придумает что-то.

Да уж, сложно с этого бока заходить, но всё равно – нужно.

Мои размышления прервал Леонов.

– Дозвонился до наших. Зимин с Черкесовым скоро прибудут. Вы того типа с ножом хорошо запомнили, товарищ Быстров?

– Не хуже, чем тебя.

Всё-таки хорошее дело – профессиональная память. Иной раз видишь человека долю секунды, а облик всплывает перед глазами как живой.

Плохо, что рисовать толком не умею, а никакой словесный портрет не способен передать полностью внешность человека. Навскидку лишь могу сказать, что убийца был мужчиной лет тридцати, среднего роста, нормального телосложения, форма головы округлая, волосы русые, короткие, по бокам две залысины… Ну и так далее. Особых примет, увы, не заметил.

– Надо же до чего злодеи озверели, даже своего кончить решили, – вдруг сказал Леонов.

– Ты по-прежнему думаешь, что Ремке предатель?

– А как иначе, товарищ Быстров. Я, вроде, излагал свои соображения.

– Помню-помню: револьвер, портсигар, странное поведение Грома… Погоди, – спохватился я. – Откуда, говоришь, достал этот портсигар?

– Из кармана шинели, – удивился Пантелей.

– Что за шинель? У меня в кабинете он был в тёмном пиджаке, – вспомнил я.

– Да обычной солдатской шинели, – недоумённо пожал плечами Леонов. – Ночью холодно. Он отпрашивался у меня ненадолго. Видимо, специально переоделся. Юхтин, покойный, тоже оделся потеплее.

– Понятно. Тогда второй вопрос: что было надето на Ремке, когда Гром стал на него рычать?

Леонов задумался.

– Сейчас вспомню, товарищ Леонов… Ага, есть! В шинели он уже был, товарищ начальник.

– Уверен?

– На сто процентов! – твёрдо объявил Пантелей.

– Значит, в шинели. Где сейчас его одежда?

– У кастелянши. Я только портсигар и револьвер забрал. Остальное нам без надобности, – растерянно произнёс Пантелей.

– А ну давай навестим эту кастеляншу и хорошенько рассмотрим, что это за шинель, – сказал я.

– Да что на неё смотреть: шинель как шинель, – недоумевал Леонов, но упираться не стал.

Я рассказал ему о подозрительной санитарке, а потом мы отправились искать кастеляншу.

Надо сказать, поиски затянулись. Все её недавно видели, однако точно не могли сказать, где она находится в данный момент. Самый распространённый ответ, который мы слышали: «была где-то здесь пять минут назад».

Но, кто ищет, тот всегда найдёт. Мы всё же отыскали заспанную кастеляншу и велели показать личные вещи Ремке.

Действительно, среди них оказалась серая солдатская шинель, с виду совершенно непримечательная. Далеко не новая, зашитая в нескольких местах.

Я развернул её и принялся тщательно рассматривать. Леонов наблюдал за моими действиями с ехидной ухмылкой. Должно быть полагал, что начальство, по свойственной ему привычке, мается дурью. В какой-то момент я и сам стал так считать, но из упрямства не сдавался и продолжал поиски.

– Вот видите – я же сказал: обычная шинель. У самого такая, – внезапно сказал Пантелей.

– Погоди, не спеши, – попросил я.

Внутри, на подкладке, белым (скорее всего, хлоркой) была выведена надпись. Мы на службе тоже когда-то так метили свои вещи, чтобы не перепутать и по ошибке не надеть чужое.

Я вчитался в метку:

– Кислицын… Кто такой Кислицын – знаешь?

– В первый раз слышу. Может, ошибочка вышла, – предположил Леонов и обратился к кастелянше.

– Гражданочка, вы нам точно вещи больного Ремке дали? Не могли ничего с шинелями напутать?

– Скажете тоже! Я ещё не выжила из ума! – обозлилась кастелянша. – Что принесли, то и положила на хранение. Сама тогда удивилась, что у больного фамилия Ремке, а на шинели подписано Кислицын. У нас, кстати, санитарка работает, тоже по фамилии Кислицына. Так я у неё на всякий случай спросила – вдруг, ейного родственника шинель? Сказала, что нет.

– Санитарка… – Я ухватился за эти слова, дежурный тоже рассказывал о санитарке, которая крутилась возле палаты.

Совпадение это или нет – нужно проверять.

– Скажите, а эта санитарка – случаем, не полная? – Я с надеждой посмотрел на кастеляншу.

– Сам ты полный! – фыркнула та. – Баба как баба, в самый раз для вас, кобелей. Титьки, задница – всё на месте. Немудрено, что мужики к ней так и липнут!

– Другими словами, возле палаты была Кислицына, – вслух резюмировал я.

Глава 8

Я было обрадовался: раз Кислицына работает санитаркой в больнице, всё что нам остаётся – прийти в её отделение, выцепить и переговорить по душам.

Вроде проще пареной репы.

Однако по закону Мерфи нас сразу ждал облом: санитарки на месте не оказалось. Её вообще не было в больнице. Женщина сослалась на дурное самочувствие и отпросилась у завотделением домой часа три назад.

Сам заведующий, мужчина лет пятидесяти, с солидным брюшком, на вопрос, знает ли он, где живёт его сотрудница, только развёл руками:

– К сожалению, ничем не могу помочь, товарищи милиционеры. Вам лучше поспрашивать в отделе кадров. У них в делах должны быть записаны все сведения. Меня же больше интересуют деловые качества моих подчинённых.

– И как насчёт них у гражданки Кислицыной? Толковая работница? – поинтересовался я.

Не то чтобы меня действительно заботил этот момент, но, чем больше знаешь о предполагаемом подозреваемом, тем легче составить его психологический портрет, а потом уже плясать от него.

– Все мы не без греха, товарищ начальник. Однако больные, особенно мужчины, её любят. Поэтому я закрываю глаза на некоторые мелкие провинности, – обтекаемо произнёс завотделением.

– И что это за провинности? – продолжил расспрашивать я.

Разговор доктору не нравился, но деваться некуда, и, немного помявшись, он пояснил:

– Скажем так: она обожает весёлые компании и мужское общество. Иногда, когда компания слишком весёлая, Кислицына может не выйти на работу, но это, к счастью, происходит нечасто. А в последнее время пьянки-гулянки прекратились. Почему, сказать не могу.

Я снова вспомнил фамилию, выведенную на шинели. Вряд ли одежда принадлежит самой Кислицыной, тут надо искать мужчину, члена её семьи.

– Доктор, скажите, Кислицына замужем?

Он отрицательно замотал головой.

– Кто ж на такую гулящую польстится? Одно дело развлечься, любителей, сами понимаете, много. А замужество, серьёзные отношение… Мне кажется, она не создана для такой жизни.

Выходит, не муж. Кто тогда: отец, брат?

– Вы знаете её родственников? Есть ли отец, братья?

– Отец умер, причём довольно давно. А Кислицина, насколько мне известно, живёт вместе со старшим братом. Это он её фактически на ноги поднял, – сообщил завотделением.

Получается, шинель принадлежит брату. Как она оказалась у Ремке?

Есть только одно объяснение. А что, если мой новый сотрудник встречался с санитаркой? Крутил с ней роман или что-то вроде того. Косвенным подтверждением тому служит реакция санитарки. Не зря та вертелась возле палаты. Значит, знала о нём и переживала. За что именно – другой вопрос, ответ на который ещё предстоит выяснить.

Итак, продолжаем выстраивать цепочку. У Ремке и Кислицыной шуры-муры. Милиционер заскочил к ней, сообщил, что будет дежурить ночью. В детали само-собой посвящать не стал, иначе грош ему цена как сотруднику. Просто сообщил, не вдаваясь в подробности, что так мол и так, начальство напрягло, к ужину не ждите.

Заботливая женщина предложила любовнику взять шинель брата на случай ночной прохлады. Ремке согласился.

При этом во внутреннем кармане случайно оказался портсигар с папиросами «Сафо»: тут тоже нет ничего удивительного, в прошлой жизни, когда я дымил как паровоз, у меня пачки с куревом были практически везде, в каждом пиджаке или куртке.

А теперь включим полёт фантазии: Юхтин и Ремке сидят в засаде, ждут, кто заявится к Рвачу. И вот на пороге появляются долгожданные гости.

К большому удивлению, Ремке видит среди визитёров брата своей подруги. Милиционер растерян, ему кажется, что это недоразумение. Зато Кислицын, в отличие от молодого сотрудника, готов к любому повороту событий. Растерянность Ремке играет бандиту на руку, он достаёт револьвер и стреляет в милиционера. В перестрелку вступает Юхтин, ему удаётся зацепить кого-то (чему свидетельством лужи крови), но в итоге погибает в нервной схватке: он один, преступников несколько.

На звуки перестрелки скоро явится весь город. Бандиты сматываются с места преступления, впопыхах не добив раненого Ремке.

Приезжает милиция, раненый Ремке оказывается в больничной палате. Кислицына случайно узнаёт об этом, отпрашивается с работы и сообщает брату. Судя по всему, рыльце у женщины в пушку, иначе не было бы этого странного поведения.

Брат осознаёт, чем это грозит. Если Ремке очнётся и заговорит, будет поздно. И тогда в палате появляется убийца. Кто он – Кислицын или кто-то из сообщников, не столь важно. Лицо «ниндзя», метнувшего в меня нож, я запомнил. Так что опознаю без проблем.

Теперь подобьём бабки. Получилась вполне рабочая гипотеза, которая многое объясняет. Не то чтобы совсем без «белых пятен», однако вполне стройная. И всё же, именно что гипотеза, которую требуется подтвердить более конкретными вещами, чем логические выкладки.

Как ни крути, Кислицына и её брат нужны нам как воздух. Всё указывает на них.

Отправив Леонова в отдел кадров больницы искать адрес пресловутой Кислицыной, я снова вернулся к палате, где лежал Ремке. Здесь уже вовсю орудовали Зимин и его подручный.

– Аркадий Ильич! – поприветствовал я эксперта.

– Рад видеть вас в добром здравии, Георгий Олегович.

– Вижу, трудитесь как пчёлка.

– Благодаря вам, сидеть без работы не приходится. – Глаза криминалиста довольно сверкнули.

Приятно видеть человека, который действительно соскучился по любимому делу. Не зря выдернули его из большого города, где он занимался вещами, к которым не лежала душа. Можно сказать, вернули к жизни.

– Чем порадуете, Аркадий Ильич?

Зимин улыбнулся:

– Начну с главного: кровь на топоре, найденном при обыске у Ремке, не человеческая. Скорее всего, куриная.

– Как вы это установили?

– Ну, человеческую кровь отличать мы уже научились, а вот насчёт куриной предположил, Георгий Олегович. Пока наука так далеко не зашла. Отец Ремке подтвердил, что два дня назад рубил этим топором головы у куриц, чтобы продать мясо на базаре. Так что топор уже не является уликой. Можете возвращать его хозяину.

Я вздохнул с облегчением.

– Вижу, версия, что Ремке – убийца, вам не по душе, – пытливо всмотрелся в меня криминалист.

– Так и есть, – признался я. – Ремке с первого взгляда показался мне честным человеком и хорошим сотрудником. Но это не означает, что надо подгонять моё личное мнение под факты. Если улики будут против Ремке, он предстанет перед судом и понесёт заслуженное наказание.

– Тогда вам понравится другая новость, – усмехнулся эксперт.

– Говорите, Аркадий Ильич. Я вас внимательно слушаю, – приготовился я.

– Я сравнил отпечатки Ремке с отпечатками, которые мы взяли на месте убийства Кондрюховых и Баснецовых. Так вот: ни один пальчик не совпал.

– Другими словами – его не было ни на том, ни на другом месте преступления, – обрадовался я.

– Или он был в перчатках, но, мне кажется, это не тот случай, – кивнул Зимин. – Здесь орудуют совершенно другие личности, не профессионалы старой закалки.

– Благодарю вас, Аркадий Ильич. Кажется, с вашей помощью мы обелим честное имя нашего сотрудника, – радостно произнёс я.

Господи, как это приятно! Не то, чтобы я совсем благоволил к Ремке или испытывал к нему откровенную симпатию, но мне лично бы не хотелось видеть очередного оборотня в наших рядах. По-своему, даже устал.

Хватит с меня истории с лже-Михаилом Баштановым, который на поверку оказался скрытым врагом.

Мои логические построения, подкреплённые фактами эксперта, подводят к важному выводу: раз преступники хотели убрать Ремке, значит, он действительно опасный свидетель. Настолько опасный, что те не побоялись явиться в больницу, чтобы его убить.

Вряд ли они повторят попытку после столь сокрушительного провала, но я решил подстраховаться и приказал усилить охрану. Теперь Ремке будут охранять по двое милиционеров.

И всё-таки, надо понять, каким боком мой сотрудник оказался замешан в грязной истории. Жаль, что раненый до сих пор не пришёл в сознание, и сколько продлится его забытьё, не берётся сказать ни один врач. Хорошо, если моя версия о любовной связи с Кислицыной правильная… А если я зашёл не с того бока?

С каждой секундой промедления мы теряем драгоценное время. Потерпев грандиозное фиаско, преступники постараются замести следы. Возможно, покинут город, залягут на дно в глухой деревне, и тогда будет невероятно сложно отыскать их следы.

Как ни крути, нужна Кислицына и её подозрительный братец. Чует сердце, они по уши здесь замешаны.

Примчался Леонов, который словно услышал мои мысли. В руке сжимал клочок бумажки.

– Товарищ Быстров, есть адресок. Мне его здесь записали, – торжествующе потряс он бумажкой.

– Отлично. Едем к ней прямо сейчас.

– Вдвоём? – нахмурился Пантелей.

Я огляделся: брать с собой просто некого. Один человек дежурит на посту возле палаты, Зимин и Черкесов заняты и, судя по всему, плотно. Остаёмся мы с Леоновым.

– Вдвоём, – подтвердил я.

– Может, по пути за нашими заскочим – возьмём подкрепление? – предложил он.

– Боюсь, нет у нас времени, Пантелей. Счёт на минуты пошёл, – сказал я.

У Кислицыных была своя изба на одной из спускавшихся к речке улиц. Доехать туда на пролётке не удалось, колёса завязли в густой грязи ещё в самом начале улочки. Дальше только пешком, что, в общем-то, не так уж и плохо. Появление тут конного экипажа событие редкое, вызовет к себе ненужный интерес.

Я велел кучеру, чтобы ждал нас поблизости, а если через полчаса не появимся – пусть гонит во весь опор к отделению милиции и вызывает подмогу.

Бородатый возница растерянно замигал, но пообещал сделать всё, как сказали. Даже перекрестился, показывая серьёзность намерений.

После обильного дождя дома буквально утопали в грязи. Я мысленно распрощался с ботинками. Как ни старайся, всё равно размокнут и превратятся в непотребство. Надо было не пижонить, ехать в губернскую столицу в сапогах, но мне захотелось произвести хорошее впечатление на руководство «Главплатины». Вот и произвёл, на свою голову…

Хорошую обувь найти, конечно, можно, только она денег стоит. Часто очень больших, а я давно поистратился, перестав самому себе напоминать Креза.

– Вот их дом, – тихо произнёс Леонов, указывая на самую обычную, чуть покосившуюся избушку.

Время летело быстро, незаметно пришёл вечер, стало темнеть. В окнах, выходивших на улицу, горел свет, за занавесками мелькали тени. Значит, не опоздали, в доме кто-то есть.

Донеслись приглушённые голоса. Я прислушался: разговаривали двое, причём на повышенных тонах, и оба – мужчины. К сожалению, смысл разговора уловить невозможно, я мог лишь догадаться, что обитатели дома выясняют отношения. Потом к мужским добавился женский голос, слегка сварливый и недовольный.

Скорее всего, это санитарка Кислицына. А кто-то из тех двоих – её брат. Отлично, накроем всю семейку и третьего неизвестного разом. Я подал знак Леонову: подойдём поближе. Он кивнул, взял револьвер наизготовку.

И тут входная дверь распахнулась, выпуская на улицу мужчину. Показываться было рано, мы отпрянули в разные стороны.

Мужчина чиркнул спичкой и закурил. На секунду вспышка осветила его лицо – задумчивое и мрачное. Хотя, я бы и сам на его месте не радовался жизни. После такого косяка самое время в темпе сматывать удочки и покидать насиженное место, не надеясь на чудо.

Но это точно не тип из палаты – кто-то другой, незнакомый.

Докурив, мужчина отбросил бычок и снова зашёл в дом.

Мы переглянулись.

– Пора! – беззвучно прошептал я.

И в эту секунду тишину пронзил женский крик, тут же оборвавшийся на высокой ноте. Сомнений не оставалось, внутри происходит нечто страшное.

Не сговариваясь, мы кинулись к дому.

Глава 9

Хлипкую дверь удалось вынести с одного удара. Я только поднажал плечом и практически ввалился в сени. Следующая дверь открывалась на себя, я рванул за ручку и распахнул её.

Увиденное меня не обрадовало: на грубом дощатом полу два тела, бьющихся в конвульсиях: мужское – принадлежало киллеру, метавшему в меня финку, женское, судя по полноте, санитарке Кислицыной.

Над ними во весь рост стоял человек, куривший на крыльце. В правой руке он держал окровавленный нож.

Очевидно, главарь шайки убрал засветившихся подельников. Опоздай мы хоть на пять минут, застали бы только два трупа, и не факт, что смогли бы напасть на след убийцы.

Я не церемонился: когда бандит ринулся на меня, выстрелил ему в бедро.

– Сука! Ты что творишь?! – заорал он, бросив нож и схватившись за рану.

Я оставил его Леонову, а сам проверил лежавших на полу. Мужчина только что отошёл на тот свет, а вот Кислицына сопротивлялась, жизнь не желала покидать её роскошное тело.

Вспомнив навыки оказания первой медицинской помощи, я перевязал её рану. Если повезёт – дотянет до суда и даст показания на убийцу. Не повезёт, так и хрен с ней, никакой жалости я не испытывал. Из-за этой сволочной бабы в больнице лежит мой сотрудник, который до сих пор не пришёл в сознание. И ещё неизвестно, чем вся эта история закончится для него.

Первыми прибыли медики. Они забрали Кислицыну и увезли на операцию. Фельдшер осмотрел раненого и, похвалив сделанную мной повязку, разрешил оставить его для допроса. Труп (как я и думал, это Кислицын-старший) забрали в морг.

Обыск показал, что основная масса награбленного хранилась в доме: мы нашли в подполе заботливо сложенные тюки с мануфактурой и вещи, соответствующие описаниям награбленного у Кондрюховых и священника.

Можно сказать, джек-пот, только меня это не радовало. Слишком долго гуляли эти сволочи на свободе, слишком много трупов оставили за собой.

Через час мы с Леоновым допрашивали арестованного в моём кабинете. Он назвался Тимофеем Семёновым, работником скотобойни. При нём нашли удостоверение личности на эту фамилию, но я попросил Зимина «пробить» арестованного по всем сводкам. Может, эта шайка успела наследить не только в Рудановске.

– Были ли у вас другие сообщники, кроме Николая и Агриппины Кислицыных? – спросил я.

– Зачем? – Он недоумённо повёл плечом. – Мы прекрасно справлялись с Николаем, а Гаппа… Всего лишь дурочка, которая выпрашивала у брата подарки и путалась с мужиками. Даже с одним из ваших закрутила. Не понимаю, почему Николай не прибил её за это!

– Ладно Кислицына – своё мнение о ней вы уже высказали, но вот ваш напарник… Не жалко было его убивать?

Семёнов ухмыльнулся.

– Конечно жалко, гражданин начальник. Только выбора вы мне не оставили. Сначала Коля не добил легавого у Рвача, потом в больнице сплоховал… Я сразу понял: вы нас найдёте. Тем более, если тот легавый очухается. Ну а Коля мужик хлипкий, долго язык за зубами держать не будет. Если бы вы его арестовали, сдал бы меня с потрохами в тот же день. Так что их жизнь на вашей совести, гражданин начальник.

– Интересный поворот, – удивился столь кривой логике я. – Ты, значит, их приговорил, а виновата милиция.

– А как иначе? На нас столько крови, что я даже не сомневаюсь в приговоре. Не знаю, как вам, гражданин начальник, а мне моя шкура дорога и получать пулю в лобешник жуть как не хочется.

В чём ему не отказать – так в манере держаться. Он не «плыл», не валялся в ногах, не рыдал, вымаливая прощения. Чем больше я с ним общался, тем сильнее понимал, что вижу перед собой зверя в обличии человека.

Ему удалось допечь своей абсолютной непрошибаемостью молодого и горячего Леонова.

– Ты, ублюдок, – заговорил тот, наливаясь кровью, – я вообще не понимаю, почему товарищ Быстров с тобой миндальничает. Будь моя воля, я бы тебя так оприходовал – ни одного живого места бы не оставил! Ты бы у меня до суда не дотянул, подох бы, как последняя скотина, в своём дерьме и блевотине.

Семёнов отреагировал в своей манере – на удивление спокойно. На его лице лишь появилась снисходительная усмешка.

– Чего горячишься, мусор? Можно подумать, у тебя руки чистенькие: юшку не пускал, людей не убивал…

– Людей?! Да я такую мерзость, как ты, за людей никогда не считал! Давил вас гадов и давить буду! Ладно, ты мужиков взрослых резал, но как у тебя рука на баб да детишек малолетних подымалась?! – закричал Пантелей.

Я прекрасно понимал своего заместителя, у меня самого внутри всё бурлило и клокотало, только вот зачем демонстрировать этому моральному уроду нашу слабость? Он ведь даже упивался нашей реакций, словно энергетический вампир. Ему доставляло большое удовольствие наблюдать, как мы приходим в бешенство.

Мне не раз и не два попадались такие выродки. Чем труднее эпоха, тем их становилось больше.

– Слышь, начальник, – обратился Тимофей ко мне. – Убери этого психованного от меня. Не ровён час – с кулаками набросится.

– Пантелей, держи себя в руках, – попросил я. – Неужели ты не понимаешь – ему это нравится.

– Простите, Георгий Олегович. Больше не буду. Давайте продолжим допрос.

Как мы ни крутили с Пантелеем, удалось выбить из Семёнова только признания по делам Кондрюховых и Баснецова. И то, он старательно отводил вину от себя, сваливая убийства на подельника.

С его же слов выходило, что большинство убийств совершил Кислицын. Это он резал и рубил женщин и детей.

– А ведь ты врёшь, – покачал я головой, глядя ему в глаза. – Эти смерти – твоих рук дело.

Он нагло вскинулся.

– А ты сначала докажи, начальник. Пока что тут моё слово против твоего.

– Учитывая, что ты пытался убрать Кислицыных, моему слову на суде поверят, – твёрдо сказал я.

– Ну вот дождёмся суда и посмотрим. А пока буду стоять на своём, – объявил он.

Так и не добившись показаний, я отправил Семёнова в арестантскую камеру. Ничего, покантуется там денёк-другой, дальше будет видно. Даже сейчас у меня вполне хватало материала под расстрельную статью.

Кроме того, появилась надежда получить признания от Кислицыной. Врачи заверили, что жизнь её вне опасности. Пусть роль женщины в шайке не до конца понятна (я всё сильнее утверждался в мысли, что она служила наводчицей да помогала сбывать кое-какую мелочёвку), однако брат наверняка делился с ней какими-нибудь деталями, да и на Семёнова, после того как он пытался её зарезать, у Кислицыной однозначно прорезался такой зуб, которым запросто перекусить можно.

Так что я ожидал скорого пополнения в показаниях.

Тем более я очень сомневался, что Семёнов выдал нам всю шайку. Юхтин ведь стрелял тогда и явно в кого-то попал. У Кислицына не нашли огнестрельной раны, а из Семёнова врач достал одну пулю, ту что в него засадил я при задержании.

Значит, есть кто-то четвёртый, но кто?

– Товарищ Быстров, я даже не представляю, как вы выдерживаете такое! – в сердцах воскликнул Леонов, после того как конвойный отвёл арестованного. – У меня не то что кулаки, всё тело чесалось! Так бы и двинул этому гаду!

– Двинуть всегда успеется, – вздохнул я. – А нам надо работать, много работать, Пантелей. Семёнов признаётся только в том, что мы можем ему предъявить. Но он явно скрывает не только свои «подвиги».

– Вы тоже считаете, что в банде было больше участников? – догадался Леонов.

– Именно, – кивнул я. – Спрашивается, почему? У сволочей вроде него нет ничего святого. Так что молчит он не ради принципа. Я вообще сомневаюсь, что у него есть хоть какие-то принципы! Вспомни, как легко он пошёл на убийство подельников. Нет, Пантелей, если Семёнов что-то делает, значит, ему это нужно.

На следующий день состоялись похороны Юхтина. Очень тяжело терять своих подчинённых. На сердце остаётся рана, которая не зарубцуется годами.

Всегда винишь себя в том, что чего-то не досмотрел, не договорил, недостаточно проинструктировал. И эта вина остаётся с тобой на всю жизнь.

С самого утра лил дождь.

На похороны пришли все наши. Мне было больно смотреть на родителей Юхтина, потерявших единственного сына. Хотелось что-то сказать им, но я не находил слов, способных уменьшить их горе.

Юхтин лежал в гробу как живой. Казалось, это просто дурацкая шутка, розыгрыш. Сейчас он очнётся, откроет глаза, заговорит с нами.

Но этого не происходило и не могло произойти.

Сердце кольнуло. Господи, как мне это знакомо до дурноты. Я снова подумал о Дашке, моей дочери. Каково было ей, после того как меня не стало рядом?

Она, конечно, сильная. Она выдержит. Но это служило слабым утешением.

Я очнулся.

Тем временем верёвки опустили гроб на еловый лапник, сложенный на дне могилы.

Люди подходили к краю и бросали вниз комки слипшейся грязи.

Небольшой армейский оркестр заиграл «Интернационал». Тут принято хоронить бойцов – а Юхтин сражался как настоящий боец – под звуки этой музыки.

Сейчас она звучала как-то особенно торжественно.

Мы хотели поставить пирамидку со звёздочкой – удалось даже раздобыть совсем свежую карточку Юхтина, по моему приказу он недавно сфотографировался для удостоверения. Однако родители настояли на деревянном кресте.

К ним прислушались, никто не стал спорить – даже принимавший участие в похоронах товарищ Малышев из горкома, пусть ему явно пришлась не по душе воля родителей.

Милиционеры достали оружие из кобур, грянул нестройный залп. Мы попрощались с нашим товарищем раз и навсегда. И уходили с кладбища с горьким осознанием этого факта.

Похороны происходили в первой половине дня, потом были назначены поминки в тёплой избе Юхтиных.

Но я не успел на них побывать.

Примчался взбудораженный вестовой из отделения. Хватило одно взгляда, чтобы по его виду понять – произошло нечто ужасно неприятное.

– Товарищ Быстров, – он запыхался, ему с трудом удавалось говорить, – у нас происшествие.

– Что случилось? – похолодев, спросил я.

– Арестованный Семёнов сбежал.

Глава 10

Я не приехал, а прилетел на разбор «полётов». Внутри всё кипело и клокотало. Я был просто вне себя от злости и явственно представлял, как откручу башку виновнику.

После всего того, что произошло, тех усилий и жертв, так бездарно профукать всё, когда мы уже практически всё раскрыли. Я не сомневался, что смог бы дожать Семёнова, будь у меня ещё хоть чуть-чуть времени.

А тут как гром среди ясного неба – побег, который разом ставил крест на многих планах и начинаниях.

Так что моя злость, как водится, была вполне мотивирована.

Первым делом мне представили проштрафившегося: медлительного увальня с пухлым детским лицом. Под его левым глазом наливалось сливой «украшение» в виде совсем свежего «фингала».

Милиционер переминался с ноги на ногу, стараясь не смотреть на меня. Радовало лишь одно: товарищ явно раскаивался. Только мне от этого не слаще.

Меня аж трясло от желания свернуть ему толстую шею. И только воля, и усилия над собой помогали удержать в узде инстинкты, но они всё равно вырывались на свободу, как бы я не гасил эти вспышки.

– Фамилия? – наехал я на виновника «торжества», в уме подвергая того всяческим мыслимым и немыслимым карам.

Мой тон не предвещал ничего хорошего.

– Милиционер Шикин, – выдавил обладатель «фингала», не поднимая глаз.

Эх, чует кошка, чьё мясо съела. За такой грандиозный «залёт» пристрелить на месте и то выглядит поощрением, а не наказанием за проступок. А с другой стороны: всех перестреляешь, с кем работать останешься?

Других милиционеров у меня нет, как в своё время не было писателей у товарища Сталина.

Осознание этого слегка охладило мой разум. Я всё ещё злился, но хотя бы держал себя в руках.

– Рассказывай по порядку, Шикин, как всё произошло, – более спокойным тоном приказал я. – Давай, не стесняйся, я тебя внимательно слушаю.

Пожевав губами, милиционер предпринял жалкую попытку оправдаться. Настолько жалкую, что передёрнуло не только меня, но и присутствовавшего при этой сцене Леонова:

– Товарищ начальник, я ж не нарочно!

– Шикин, ядрён батон! Ты что – пацан сопливый, чтобы мне такую хрень нести? Ты понимаешь, что подвёл не только себя: ты товарищей подвёл. Юхтин погиб, Ремке ранили… И что, теперь выходит, всё зря?! С начала начинать?

– Товарищ начальник…

– Ещё хоть одно слово в оправдание услышу – выгоню к псам собачьим! Так сделаю, что тебя ни один нормальный человек на работу больше не возьмёт. И запомню, мне твоё «не виноватая я, он сам пришёл», – при этих словах и Леонов и Шикин удивлённо вскинулись, но промолчали, а я продолжил: – … на хрен не нужно. Я от тебя требую детальный расклад, как всё произошло. Ну?! – Я требовательно уставился на Шикина.

Тот вздохнул и начал рассказ:

– Понял вас, товарищ начальник. В общем, всё так было. Семёнов ещё в камере стал жаловаться на живот. Сказал, что от волнения уже два дня его крутит – жидким ходит. Попросился до ветру: сил-моченьки, дескать, нет терпеть, под себя сейчас наделаю. Я и подумал: он хоть и бандит, а всё равно человек. Да, и, если нагадит в камере – провоняет всё отделение. Говорю: ладно, засранец, пошли в нужник. Только смотри, по дороге не надристай мне.

Я грустно хмыкнул при упоминании нашего нужника, то бишь туалета типа «сортир». Хоть Рудановск и считается городом, однако во многих домах, включая отданный под отделение милиции, все удобства находятся на улице.

Экзотика, конечно, ещё та…

Шикин, тем временем монотонно бубнил, продолжая невесёлую историю своего грехопадения:

– К тому же он вроде как в ногу ранетый… Ходит еле-еле, за стеночку держится. В общем, не подумал я, что он на такую подлость способный. Вот и верь после такого людям!

– Шикин, оставить философию! – приказал я.

– Есть, товарищ начальник. Просто задело меня сильно. Очень обидно, когда ты по-людски, а тебе в душу нагадят.

– Шикин! – снова разозлился я. – Не буди во мне зверя!

– В общем, оправился арестованный, вышел из нужника и как звезданёт мне по роже… – Рассказчик невольно потрогал больной глаз. – Я на секунду только сознание потерял, а этот гад уже скрылся куда-то. Хорошо, хоть револьвер мой не прихватил.

– Хоть с этим повезло, – резюмировал я. – Если бы он твоё табельное с собой забрал, ты бы у меня под трибунал загремел со всеми вытекающими, а пока объявляю тебе пять суток ареста.

– Разрешите выполнять? – судя по повеселевшему тону, Шикин ожидал худшего.

Ему действительно повезло. Я вспомнил похороны Юхтина, ярость пропала, больше не хотелось рвать и метать. Тем более сейчас, когда побег произошёл, и ничего уже не исправишь, только наломаешь дров. После драки кулаками не машут.

– Ступай! Сдашь оружие и удостоверение, – велел я.

По следам беглеца уже пущены Лаубе с Громом, но через час группа поиска вернулась с пустыми руками. Все были грустные и разочарованные, особенно пёс, который, казалось, переживал неудачу сильнее хозяев.

Семёнов исчез, пропал где-то в городе с концами. Скорее всего, нашёл какого-то доброхота и уговорил подвезти. Может, на телеге, пролётке или дрожках… Не важно. Главное, что по горячим следам его не нашли.

Значит, искать будем по-другому.

Я поблагодарил Константина Генриховича и отпустил его домой.

– Если что, мы вас обязательно вызовем. А пока отдыхайте, – сказал я.

Мы с Леоновым организовали маленький мозговой штурм в моём кабинете. Если не хочешь работать ногами, надо хорошенько поработать головой. А кое-какие мысли у меня уже крутились.

– Кажется, я догадался, почему Семёнов не выдал нам подельника, – начал я. – Наш арестант сразу замыслил побег. Но надо не просто сбежать, а найти надёжную нычку, где можно долго и спокойно пересидеть поиски. Семёнов ведь прекрасно понимает, что мы весь город на уши поднимем. Значит, ему необходима такая нора, куда мы гарантировано не сунемся. Не захотим, побоимся или просто посчитаем априори, что беглый преступник туда не сунется.

– Согласен, Георгий Олегович, только пока не очень понятно, что это нам даёт, – заметил Леонов.

– Хотя бы то, что этот подельник – явно не из простых обывателей.

– Боюсь, список выйдет очень большой, – с тоской протянул Леонов.

– Согласен, но мы пойдём с другого конца, – принялся развивать мысль я. – Мы знаем, что подельник получил огнестрельное ранение. Возможно, довольно-таки серьёзное. Если дорожит своей шкурой, а в этом я ни капли не сомневаюсь, ему понадобилась помощь врача, в идеале – хирурга. Куда он пойдёт?

Леонов задумался.

– Ну… обращаться в больницу опасно. Могут сообщить в милицию.

– Да, это слишком рискованно. Тем не менее, сбрасывать со счетов тоже нельзя. Кто знает, вдруг в больнице есть нечистый на руку врач… В общем, поручаю отработку этой линии тебе, – сказал я.

– Есть. Но ведь кроме больницы, есть и частные врачи, – заметил Пантелей.

Я кивнул.

– Само собой. Я уже думал над этим. У тебя есть сведения, к кому из них обычно обращается за услугами наш контингент?

– Ну и словечко… кон-тин-гент, – по слогам произнёс Леонов. – К сожалению, товарищ начальник, мне здесь похвастаться нечем. Сами понимаете, я на должности без году неделя, особых связей не наработал, а Филатов, перед тем как вы его выкинули из органов, делиться со мной знаниями не стал.

– Ничего страшного, вопрос решаемый, – улыбнулся я.

– Это как же? Вы ведь у нас тоже всего ничего, – удивился Леонов.

– К старшему брату обращусь. ГПУ у меня с прошлого раза в должниках ходит, пускай наработками поделится, – сказал я.

А что, по сути, благодаря мне Архип Жаров не только избежал решётки, но и стал городским начальником ГПУ. До этого дня я его не беспокоил. Пусть начнёт отдавать долги, тем более, сам в этом заинтересован.

– Ну, коли так, уже проще, – воспрял духом Леонов.

Он умчался в больницу, а я позвонил из своего кабинета Жарову и договорился о рандеву в ближайшее время. «Стрелку» забили через полчаса в городском парке.

Я пришёл минут на десять пораньше и, дожидаясь Архипа, немного прогулялся по аллее, подставив лицо тёплому солнышку.

Эх, жаль, что сегодня не выходной, а рядом нет Насти Лаубе. Наверняка, мы бы нашли массу тем, чтобы поговорить.

Я невольно замечтался.

– Здорово, милиция! – окликнули меня сзади. – Смотри, сгоришь – кожа волдырями пойдёт. Кто из девок тебя после этого любить станет?

Жаров (а это был он), словно прочитал мои мысли, когда упомянул женский пол.

– Не пугай, чекист, – усмехнулся я. – Ну, привет, Архип! Давненько не виделись!

– Да уж давненько… Что-то ты совсем к нам ходить перестал. Неужели так закрутился?

– Дела, Архип, дела. Ты ведь в курсе по убийствам Кондрюховых и Баснецовых?

– Спрашиваешь! А ещё знаю, что вы вроде как вчера убийцу нашли, а уже сегодня упустили, – подмигнул он.

– Что моё, то моё, – не стал оправдываться я. – Вот как раз, чтобы найти беглеца, мне и понадобилась твоя помощь. Ты ведь город как облупленный знаешь?

– Конечно. Я же местный. Здесь родился, здесь и пригодился.

– Тогда колись: к кому из местных коновалов могут обратиться раненые преступники? – Я решил не затягивать разговор и сразу перешёл к главному.

– А что за рана? – Жаров хлопнул себя по шее, убивая комара.

– Огнестрел. Бандиты угодили в засаду, устроенную моими людьми, но в итоге ушли. Одного из них точно подстрелили. Его-то я и хочу отыскать с твоей помощью.

– Это у Рвача что ли случилось? – снова продемонстрировал хорошую осведомлённость в моих делах Жаров.

Хотя, что это я – даже спорить не стану: в отделении есть его люди, так устроена жизнь, и обижаться бессмысленно. Контора – есть контора. Было бы иначе, вот тогда я б удивился. А так всё в порядке вещей.

– У него, – признался я.

– Слышал, у тебя сотрудник погиб. Передай от меня соболезнования его родственникам.

– Передам. Сегодня похоронили.

– Да уж… Жаль, конечно. А насчёт твоей просьбы следующее скажу: присмотрись к такому Викентию Викентьевичу Смородину. Он ещё в царские времена со всяким сбродом якшался, как кого из бандитов подстрелят или порежут – сразу к нему. Сейчас, конечно, времена переменились, да и возраст у него вроде как приличный: за шестьдесят стукнуло. Однако слухи ходят, что на пенсию наш Викентий Викентьевич так и не ушёл. По-прежнему нехорошими вещами промышляет. Не с тем размахом, но всё же…

– Отлично! – радостно произнёс я. – Где искать подскажешь?

– Ну, милиция, всё-то вам нужно разжевать и в рот положить, – засмеялся Жаров. – Тебе записать или запомнишь?

– Запомню.

– Тогда слушай…

Глава 11

Когда мне было десять, я считал сорокалетних уже стариками, когда стукнул полтинник, тех, кому уже шестьдесят принимал за ровесников.

Я сидел напротив Смородина и, глядя на его неприветливое, изборождённое морщинами лицо, думал о нём, как о дряхлой развалине, а ведь он по возрасту немногим старше прошлого меня. Похоже, молодое тело привносит с собой посвежевший взгляд на многие вещи.

Причина неудовольствия доктора объяснялась просто: мой визит ему не по душе. Нет, сначала меня приняли хорошо, предложили напоить чаем, но, когда я раскрыл цель своего визита, Викентия Викентьевича как подменили.

– Вы сошли с ума, – заявил доктор. – Это неслыханное обвинение. Да, по роду деятельности мне порой приходилось оказывать помощь разным пациентам, но чтобы нарушать закон… Избавь господь, если вы в него, конечно, верите.

– Вы удивитесь, Викентий Викентьевич, но я верю. Но, кажется, моя вера куда крепче вашей.

– Это почему? – с деланным удивлением поинтересовался он.

– Потому что вы лжёте.

– Вот как?! – хозяин дома откинулся на мягкую спинку роскошного стула. – У вас, наверное, и доказательства имеются или вы обладаете магнетическими способностями и можете читать человека, словно открытую книгу?

– Доказательства? – Я усмехнулся. – Вы вроде как отошли от дел, больше не практикуете. У вас даже патента нет – я нарочно проверял.

– Возраст, знаете… Пора думать о чём-то вечном, а не о хлебе насущном, – язвительно произнёс Смородин.

– Вот-вот, от дел вы отошли, хирургией не занимаетесь, однако я явственно ощущаю в доме совершенно свежий запах медицинского эфира. Нет, я могу, конечно, предположить, что вы – наркоман, который находит забытьё благодаря эфиру, но мне кажется, что такой человек может себе позволить другое средство: кокаин или героин, – Я обвёл взглядом роскошную обстановку его квартиры.

Чем-то та напоминала жильё профессора Преображенского из «Собачьего сердца». Правда, булгаковский герой был не просто медицинским светилом, но и лечил высокопоставленных лиц (по одной из версий, когда его пришли уплотнять, он звонил лично Ленину, по другой – Сталину, в любом случае, уровень понятен), а вот о том, чтобы к услугам Смородина прибегали хотя бы на уровне руководства Рудановска, мне слышать не доводилось.

Даже странно, что Викентию Викентьевичу по сию пору удалось сохранить четырёхкомнатные апартаменты в одном из лучших домов города.

Сам же эскулап вёл явно сибаритский образ жизни, если верить обстановке его квартиры: ковры, бархатные портьеры, дорогая мебель, позолота на люстрах, полки, гнущиеся под фарфоровой посудой.

– А ещё, – не преминул добавить я, – прежде чем зайти к вам в гости, я достаточно долго наблюдал за вашим жилищем, даже перебросился парой слов с одним из пациентов. Он сказал мне, что у вас просто золотые руки и всячески рекомендовал…

– Болтун, – покачал головой Смородин. – Я ведь предупреждал его держать язык за зубами.

– Прошу не ругать вашего пациента: он действовал исключительно из лучших побуждений. А вот я как начальник милиции хочу предупредить уже вас: не советую запираться. Для тех, кто со мной сотрудничает, я готов делать некоторые поблажки и закрывать глаза на то, что и преступлением называть не хочется, особенно, на фоне тех зверств, что недавно приключились в городе.

– О каких зверствах вы говорите? – напрягся Смородин.

– Весь город взбудоражен жестокими убийствами, а вы не в курсе? Позвольте не поверить вам, – сказал я.

– Я понимаю, о чём речь, но от меня ускользает другое: какое отношение имею я к этому изуверству?

– Скорее всего, вы оказывали хирургическую помощь одному из преступников.

– Простите, но у моих пациентов на лбу не написано, что они преступники! – завёлся доктор.

– Разумеется, поэтому я пока что разговариваю с вами довольно миролюбиво. Но мой тон может резко измениться, если вы станете вилять. Советую сказать мне правду, и я от вас отстану. Исчезну из вашей жизни, как страшный сон.

Я дружелюбно улыбнулся. Конечно, с этого дня доктора я возьму на карандаш, и к нему приду в будущем и не раз. Смородин прекрасно понимал это, но был достаточно опытным человеком, чтобы сообразить, какими последствиями могут оканчиваться эти визиты. Одно дело, когда с тобой просто говорят, другое – когда пытаются пристегнуть к конкретной статье уголовного кодекса.

Мы разыгрывали партию, в которой победа с первого хода была моей, однако я делал всё, чтобы слегка подсластить пилюлю проигравшему.

– Хорошо, я готов сотрудничать, – выдавил наконец Викентий Викентьевич. – Мне что – надо подписать какие-то бумаги?

– К чему эти бюрократические формальности?! – воскликнул я. – Между нами самый обычный разговор и только. Более того: я сделаю всё, чтобы он стал нашей маленькой тайной.

Смородин кивнул.

– Спасибо. Не всем в городе понравится, что я вот так, тет-а-тет… общаюсь с начальником городской милиции.

– Эти люди ничего не узнают.

– Рад слышать. Но, чтобы оказаться полезным, мне надо понять, какой именно из моих пациентов вас интересует и за какой период? – Доктор испытующе уставился на меня.

Я слегка кашлянул и заговорил:

– Мне нужен человек с огнестрельным ранением, который обратился к вам буквально на днях. Есть основание предполагать, что он – один из членов шайки, которая жестоко расправилась с Кондрюховыми и Баснецовыми. Угодил в засаду, организованную моими сотрудниками, но сумел вырваться. Знаете такого?

Смородин встал, прошёлся по кабинету. Замер у окна.

– Кажется, знаю. Правда, и это смутило меня с самого начала нашего разговора – это ведь один из ваших…

– Из наших?! – Я взвился ракетой с места, потом, чуть успокоившись, снова опустился на стул. – Вы хотите сказать, что это – милиционер?

Больше всего на свете я боялся услышать «да» на свой вопрос. Казалось, я более-менее навёл порядок в отделении, вычистил эти авгиевы конюшни. И вот… ещё один предатель…

Почему я его не разглядел, почему он спрятался от меня и Леонова?

Впору задумываться о создании внутри отделения собственной службы безопасности. Хотя… чего задумываться, надо создавать правдами и неправдами, если не хочу, чтобы снова вылезало такое.

Однако ответ Викентия Викентьевича меня слегка успокоил, вырвав и без того щемяще-острую занозу из сердца.

– Почему из милиции? – удивился он. – Я имел в виду, что тоже вроде как из органов… Какой-то сотрудник ЧОН, причём не из рядовых.

– Откуда вы это знаете?

– Сам сказал, – весело произнёс Смородин. – Я, конечно, удивился, когда услышал такое. Спросил, почему он не обратился в больницу.

– И что тот ответил?

– Ответил, что его случайно ранили во время каких-то учений. Дескать, сам виноват – сплоховал. А в больницу не обратился, потому что в таком случае эта история могла всплыть и причинить неприятности ему и его непосредственному командиру.

– И вы решили помочь?

Доктор повёл плечами.

– А почему нет? Ранение пустяковое, хотя крови он потерял много. Я достал пулю, обработал рану, прописал длительный покой.

– Где делали операцию?

– У себя. Не понадобилось выезжать на место. Пациент самостоятельно пришёл сюда и ушёл на своих двоих.

– Как насчёт повторного осмотра, перевязки?

– Я предлагал это раненному, но он махнул рукой, сказал, что на нём всё заживает как на собаке. Расплатился, и больше я его не видел.

– Описать его внешность можете?

– Думаю, смогу.

Через полчаса со словесным портретом предполагаемого преступника я отправился в казармы роты ЧОН, квартировавшей в Рудановске.

Конечно, существует вероятность случайного совпадения, и к доктору пришёл ни в чём неповинный человек, однако я слабо верил в это.

Сам факт, что подельник Семёнова служит в ЧОН, да ещё и не рядовым бойцом, объяснял, почему арестованный его не выдал.

Искать беглеца в домах чоновцев мы стали бы в последнюю очередь. Семёнов оказался хитрой сволочью.

Комроты – высокий усач по фамилии Лодыгин – долго не мог принять в толк, чего я от него хочу.

– Раненные? – хрипло переспросил он в очередной раз. – Нет у нас раненных. Могу списки показать, там всё отмечено.

– А покажите, – попросил я.

Лодыгин отправил писаря за списками. Тот принёс и положил перед нами толстую прошнурованную тетрадь.

– Ну вот, смотрите, – Лодыгин открыл последнюю страницу. – Ни одного раненного, все в строю.

Я пробежался глазами по списку личного состава. Ну да, в роте семьдесят три человека, напротив каждой фамилии карандашом отмечено, кто и где сейчас находится. Может, ошибся Смородин или бандит его обманул: я бы на месте преступника как можно меньше давал информации о себе. Просто из инстинкта самосохранения.

– Ну вот, видите, – довольно произнёс Лодыгин. – Всё живы-здоровы, распределены по нарядам и постам. Если хотите, могу выстроить свободный личный состав: своими глазами убедитесь.

– Да уж, – задумчиво протянул я. – Похоже, ошибочка вышла.

Тут писарь, присутствовавший при разговоре, слегка кашлянул, напоминая о своём существовании.

– Чего тебе, Остапенко? – недовольно вскинул голову Лодыгин.

– Товарищ командир роты, разрешите обратиться к товарищу из милиции, – попросил он.

– Обращайся, Остапенко.

– А этот человек, которого вы ищете, что натворил? – заговорил писарь. – Что-то серьёзное, раз его милиция ищет?

В его голосе сквозило отнюдь не любопытство.

– Так, Остапенко, – быстро сообразил ротный. – Ты ж неспроста спросил! А ну – не юли! Я ведь тебя, прохиндея, знаю.

– Товарищ, командир роты… – жалобно протянул писарь.

– Остапенко, твою мать! – прикрикнул Лодыгин. – Быстро всё рассказал, чего мы с товарищем Быстровым ещё не знаем.

– Я Шубина по ведомости провёл, как будто он на заготовку дров отбыл, – произнёс Остапенко и замолчал.

– И?! – нахмурился ротный.

– Только он за дровами не поехал – слёг.

– Что с ним случилось, почему мне не доложили?! – покраснел Лодыгин.

– Побили его по пьянке, причём серьёзно так побили… Еле ходит, – сообщил писарь.

– Это Шубин сам тебе сказал?

– Никак нет. Я его несколько дней не видел. Парнишка прибегал с запиской от Шубина – сын хозяйки, у которой он сейчас квартирует. А вам попросил не докладывать, чтобы вы, значит, раз драка по пьяному делу была, под арест не посадили, – потупившись, сказал писарь.

– Ну, Остапенко, ну, молодец! – Лодыгин уже не покраснел, а побагровел от злости до такой степени, что скоро от него будет можно прикуривать.

Даже усы встопорщились как-то по-особенному, словно шерсть на разозлённом коте.

Виновник съёжился, ожидая справедливо заслуженного разноса, но я остановил Лодыгина, пока тот не наломал дров.

– Погоди, ротный. Потом со своим бойцом разберёшься. Есть дела куда важней.

– Хорошо, – кивнул тот и погрозил Остапенко кулаком.

– Лучше скажи, этот Шубин подходит под такое описание? – Я изложил ему словесный портрет, полученный от доктора Смородина.

Выслушав, Лодыгин кивнул.

– Он это, товарищ Быстров. Не сомневайтесь.

Я обрадованно улыбнулся. Кажется, этот скверный день постепенно стал налаживаться.

Если застану на квартире Шубина ещё и его дружка Семёнова, буду считать, что не зря получаю свою зарплату и усиленный продпаёк.

– Вам помощь нужна, товарищ Быстров? – Лодыгин словно прочитал мои мысли.

– Нужна, – подтвердил я.

Одному идти рискованно, если упущу хоть одного из бандитов, корить буду себя до конца моих дней.

– Найдёшь человек шесть надёжных бойцов? – с надеждой посмотрел я на ротного.

– Отчего ж не найти. Да я и сам на дело пойду, – ответил он и залихватски подкрутил ус.

Глава 12

Я прошёл вдоль шеренги отобранных Лодыгиным бойцов ЧОН. Молодые крепкие парни – кровь с молоком. Как же не хочется отправлять вас под пули, ребята! Вам ещё жить да жить, обзаводиться семьями, растить детишек.

А с другой стороны, всё как в песне Цоя: война – дело молодых. И от того ещё сильнее жаль этих парней.

– Товарищи, – заговорил я. – Я – начальник городской милиции Быстров. Обстоятельства сложились так, что мне потребуется ваша помощь. Но сначала должен огорошить вас неприятным известием. Прошу принять его с революционным достоинством и сознательностью. К сожалению, в ваши ряды затесался предатель. И вы все его хорошо знаете: это заместитель командира взвода Шубин.

Только дисциплина не позволила бойцам заговорить, но на их лицах читалось сильное удивление. Нормальная человеческая реакция на такое известие.

Окажись я на их месте, тоже бы не поверил собственным ушам.

– Вы не ослышались, товарищи, – продолжил я. – По нашим сведениям, Шубин является членом преступной банды, которая за последнюю неделю жестоко убила почти два десятка человек, среди которых есть женщины и дети. Думаю, вы догадываетесь, о чём речь. Знаю, в это трудно поверить, вам кажется, что это какая-то ошибка или недоразумение. К несчастью, ошибки нет. Есть – зверь, дикий и очень опасный. И потому нам придётся очень аккуратно выкуривать его из логова. Скорее всего, Шубин засел в нём не один, а с другим своим подельником – Семёновым. Будет легче понять, что это за нелюдь, если я расскажу важную деталь: когда Семёнов понял, что через двух других подручных мы выйдем на его след, он попытался их ликвидировать. В результате один сейчас находится в морге, а вторая (вы не ослышались, товарищи, это была женщина) находится в тяжёлом состоянии, врачи сражаются за её жизнь. И вот с такой гнидой свёл дружбу замкомвзода Шубин.

Чоновцы, не выдержав, зашумели.

– Тихо, товарищи! Я понимаю и разделяю ваш праведный гнев! Ещё раз хочу повторить: ошибки нет. Вернее, она произошла, но не такая, о какой вы думаете: мы позволили этим уродам слишком долго ходить по земле и убивать. Пришло время исправить эту ошибку. Хочу вас сразу предупредить: мерзавцев необходимо брать живьём. Мы считаем, что на них ещё много других преступлений. А потом состоится суд, и эти гады ответят на нём за всё. Есть вопросы?

Я обвёл строй взглядом. Вопросов не возникло.

– Тогда выдвигаемся, товарищи.

Больше всего мне не нравилось, что Шубин стоит на постое. В избе, где он снимает угол, живёт хозяйка и её дети. Штурмом дом брать нельзя.

Да, оба грабителя ранены, но это не делает их менее опасными противниками.

Если погибнет хотя бы один ребёнок… Я даже помыслить о таком не хотел.

Шубина предстояло выманить наружу. Если пойдёт на сотрудничество, ворваться на его плечах и взять Семёнова. Я был уверен, что подельник тоже прячется здесь.

Отряд действовал тихо и осторожно. Бойцы незаметно рассредоточились и заняли определённые мной точки. Избу окружили со всех сторон так, что даже мышь не проскочит.

Я решил прибегнуть к небольшой хитрости. Единственным человеком, которому доверился Шубин, был Остапенко. Если писарь вдруг появится у калитки забора с какими-то важными известиями, грабителя это не удивит. Он наверняка считает, что выбрал надёжное укрытие и «легенду».

Уговаривать Остапенко не пришлось. Писарь чувствовал за собой вину и сам рвался загладить её в глазах Лодыгина.

Я спрятался за деревом. От него до калитки рукой подать, из избы меня точно не увидят. Подал условный знак Остапенко.

Он подошёл к высокому забору и громко позвал:

– Шубин, выходи – дело есть. Срочно!

Приманка клюнула. Хлопнула дверь, кто-то неспеша спустился с крыльца, дотопал до забора и открыл калитку.

– Остапенко, твою мать! Тебе чего?!

Я выскользнул из укрытия, плавным движением оказался за спиной у Шубина и ткнул ему стволом в поясницу.

– Милиция. Не вздумай кричать. Если понял – кивни.

Бритый затылок послушно опустился.

– Молодец. Семёнов в избе?

– К-какой Семёнов? – слегка заикаясь спросил он. Я надавил револьвером сильнее. – В д-доме.

– Где именно?

– На лавке лежит, справа у входа. Худо ему стало, нагрелся весь.

– Оружие?

– Шпалер под подушкой.

– Спокойно заходим в дом, без лишних движений. Дёрнешься – перебью позвоночник, всю жизнь срать под себя будешь.

– П-понял я.

– Идём.

Мы двинулись к дому. За нами, слегка пригнувшись, следовали бойцы ЧОН.

Стоило перешагнуть через порог, я двинул рукояткой по голове Шубина. Он кулем осел на пол, а я бросился к указанному им направлению.

И тут же кто-то резко бросился к окну, с треском вышибая раму. Осыпалось разбитое стекло.

Семёнов оказался осторожным гадом. Правда, в последнюю минуту его подвела раненая нога. Приземлившись, он запнулся и потерял равновесие.

И тут же возле него оказался Лодыгин. Его наган упёрся в голову беглеца.

– Ваша взяла, мусора! – выдавил из себя Семёнов.

Ему на самом деле было плохо, поднялась температура. И прежде чем отдать его следователю, пришлось вызвать врача.

На этот раз долго колоть Семёнова не понадобилось. Информация из него потекла рекой. Но меня больше всего интересовала роль Ремке: мы только гадали виновен или не виновен наш новый сотрудник.

Когда я напрямую спросил об этом Семёнова, тот усмехнулся.

– Своим не верите, гражданин начальник?

– Верю. Но для начала должен убедиться, что это – свой.

– Не при делах ваш Ремке. Тут всё дело случая оказалось. Он с Кислицыной шашни водил. Она баба видная, мужики к ней так и липли. Вот и Ремке ваш не устоял. А в тот день, когда мы к Рвачу собирались, он к подруге заскочил. Та ему шинель брата отдала. Эта дурёха толком не дозналась, на какое такое дежурство полюбовник собирался. Глядишь, если бы как надо выспросила – не было бы всего этого, и сидел я бы сейчас не в вашей кутузке, а дома на полатях.

На губах Семёнова мелькнула кривая ухмылка.

– Но, что уж теперь… Содеянного назад не воротишь. У Рвача нас ваши поджидали: Ремке и второй, я его не знаю. Ремке – дурак, увидел брата своей подруги и сплоховал, потому и получил от него маслину.

– То есть в Ремке стрелял ваш подельник Кислицын?

– Он самый, – кивнул Семёнов. – Мне не верите – у Шубина спросите. Он подтвердит.

– Обязательно спросим, – заверил я.

– Кто убил милиционера Юхтина?

– Кого? – нахмурился допрашиваемый.

– Напарника Ремке.

– Тоже Кислицын.

– Не врите, Семёнов!

– А какой смысл мне врать – на мне и так столько трупов: одним больше – одним меньше. Я ведь заранее знаю, какой приговор мне накатают. К стенке ведь поставите, начальник, – с горечью произнёс арестованный.

– Это решит суд. Но, будь моя воля, я бы сам тебя пристрелил.

– Даже не сомневаюсь, начальник. У тебя аж глаза бешеные стали. Только не бывать этому.

– Почему, Семёнов?

– Мне цыганка нагадала, что я на свободе помру. Так что какой бы приговор мне не определили, всё одно на воле окажусь. А как только вздохну грудью воздух свободы – за тобой приду, Быстров!

– Ну-ну, – хмыкнул я. – Приходи. Я для тебя нарочно пулю заведу, именную. Попрошу, чтобы на ней твою фамилию выгравировали.

Сколько таких, как Семёнов, в своё время обещали свести со мной счёты. Запала не хватило ни у кого, хотя особо отличившихся «крестничков» я старался не выпускать из поля зрения. Возможно, по этой причине и дожил до полтинника, умерев от инфаркта.

На следующий день приехал мой бывший бригадир – товарищ Гибер. Он с порога зажал меня в своих медвежьих объятиях так, что у меня кости треснули.

– Ну, здорово, начальник!

– И тебе не хворать! Какими судьбами?

Он разжал руки, и я, наконец, смог свободно вздохнуть.

– Как всегда по делу. Семёнова и Шубина предписано у вас забрать в губрозыск, – пояснил цель визита Гибер.

– Это ещё зачем? – удивился я.

– Волна по губернии пошла. Их шайка много, где наследила, вот, примеряем к новым делам.

Видя кислую мину на моём лице, он подмигнул:

– Чего, Быстров, делиться не хочешь?

– Да забирайте, конечно! Только я ещё сопроводиловку к ним напишу: есть подозрения, что и у меня они кое-где засветились. Так что пусть следаки и в этом направлении копнут.

– Копнут, не беспокойся! – заверил Гибер.

Он огляделся по сторонам.

– Вижу, кабинет свой завёл. Большим начальником стал.

– Одно название, что начальник, – улыбнулся я. – Пока кадровую проблему не решим, придется вместе с оперативниками на каждое задержание ездить.

– Да вроде у тебя Леонов есть. Говорят, подающий надежды товарищ.

– Подающий, – кивнул я. – Только не вздумайте в губернию переманивать. Я такого кадра никому не отдам. Мне без него кранты.

– А, так ты, верно, ещё не в курсе, – загадочно произнёс Гибер.

– В курсе чего? – напрягся я.

– У… брат, да ты совсем в своей деревне от последних новостей отстал, – покачал головой Гибер.

– Ты б загадками не говорил, – попросил я.

– Недолго тебе в начальниках городской милиции ходить.

– Что, снимут? Опять сокращение какое-нибудь придумали? – нахмурился я.

Гибер фыркнул.

– Вечно ты о плохом думаешь, Быстров. В Москву тебя зовут. Как раз сейчас вопрос решается. Смушко последние нюансы утрясает. Знаешь, что это слово значит?

– Знаю.

Выходит, Москва… Я вспомнил, что товарищ Маркус говорил о чём-то таком, но он уехал и на этом дело, как мне показалось, заглохло. Подумал, забыли обо мне, кому есть интерес до обычного начальника милиции маленького городка? Собственно, ничего страшного. Я и здесь, в Рудановске, на своём месте.

Начинаю собирать свою команду. Эти люди готовы идти за мной в огонь и в воду. Да и я ради них готов жизнь отдать – и это не пафосное сотрясение воздуха.

Но и в Москву тоже хотелось. Плох тот солдат, что не хочет стать генералом. В прошлой жизни я не получил генеральских погон, так и проходил в майорах, поскольку представления меня к новому знанию благополучно растворялись где-то наверху.

И не то чтобы именно в высоких должностях счастье. Мне очень хотелось дать стране как можно больше из того, что я знаю и умею.

Мы ещё немного посидели с Гибером, поговорили о последних новостях, о том, что творится сейчас в губернии. Я даже ощутил светлую грусть. За проведённые вместе дни успел сильно привязаться и прикипеть к Смушко, Гиберу, Полундре, другим ребятам, с которыми вместе лез под пули и брал злодеев.

Это было моё маленькое ментовское братство. И мне очень не хватало их здесь и сейчас.

Чуть погодя Гибер бросил взгляд на часы. Я правильно истолковал его жест, вызвал дежурного и велел передать арестованных Семёнова и Шубина товарищам из губрозыска.

Не успел их проводить, как столкнулся с Лаубе. Тот вопрошающе смотрел на меня.

– Константин Генрихович, у вас какое-то дело ко мне? – удивился я.

Лаубе смущенно кашлянул.

– Георгий Олегович, вы, наверное, забыли…

– Забыл? – Я наморщил брови. – Извините, Константин Генрихович, так закрутился, могло действительно вылететь из головы. Если вас не затруднит – напомните, пожалуйста, о чём речь?

Собеседник развёл руками.

– Речь о моей дочери – Насте. У неё сегодня именины, на которые она пригласила вас.

Я хлопнул себя по лбу. Твою ж за ногу! Действительно, накал страстей таков, что я запамятовал о приглашении. Хотя, чему тут удивляться – я вообще забыл обо всём, кроме работы.

Настя-Настя… прости, если сможешь! – мысленно обратился я к жене. Ты же видишь это оттуда, с небес, и одобряешь мой выбор.

Моя любовь к тебе никуда не ушла, но в сердце нашлось место ещё для одной женщины. Не могу сказать, что и как в итоге сложится, но верю только в хорошее. И ещё раз прости! Мне пора…

– Спасибо, что напомнили, Константин Генрихович. Отправляемся прямо сейчас. Только давайте зайдём по пути ко мне – захвачу с собой подарок.

Глава 13

В квартире, после того как из неё съехали соседи, было непривычно пусто. Даже не верил своему счастью в те редкие ночи, когда ночевал здесь. Как ни крути, но относительный комфорт моего времени резко контрастировал в нынешним.

Не то чтобы я сильно избалован, если надо – готов сутками торчать на работе, спать на стульях, а то и на голой земле (во время прошлых командировок и такого хватало). Но, вкусив раз все прелести абсолютно автономного быта, нет-нет и снова помечтаешь о собственной ванной, набитом холодильнике и личной машине под окном.

Эх, испортил нас быт, в хорошем смысле испортил.

А ещё меня взволновала сама мысль, что сегодня не намечаются всякие пострелушки-побегушки (тьфу три раза!), допросы и ломание головы, как же напасть на след очередного преступника.

Дело бандитов, учинивших кровавые ограбления и убийства, раскрыто, даже отдавать в губернию не особо жалко – в конце концов, своим же сослуживцам передаю, они его до конца докрутят. В ближней перспективе маячит шанс уничтожить две основных шайки: Алмаза и Конокрада.

Конечно, не говори «гоп», пока не перепрыгнешь, но пока всё развивалось строго по плану. «Главплатина» согласовала срок «груза», мой «Штирлиц» уже довёл информацию до всех заинтересованных сторон.

Нашими силами с обеими бандами, даже если те хорошенько потреплют друг друга, не справиться: под ружьём у меня милиционеров – раз-два и обчёлся. Но есть договорённость с чоновцами, тот же Лодыгин заверил, что подтянет бойцов в нужное время и в нужное место.

Так что звёзды просто обязаны сложиться так, как мне надо. И даже не мне: городу, губернии, стране, которая изнывает под расплодившимися бандюками. Щёлкнем по носу, хорошенько прижмём, уже, считай, хоть чуть-чуть, а станет легче.

Правильно сказал товарищ Жеглов: «вор должен сидеть в тюрьме». Но некоторым самое место в могиле.

– Георгий Олегович? – тихо позвал меня Лаубе.

– А? Что? – дёрнулся я.

– Извините, просто вы застыли с каким-то странным взглядом. Опять о делах размышляете? – догадался он.

– Да, – усмехнулся я. – Вы уж простите, Константин Генрихович, профессиональная деформация.

– Как вы сказали? – вопросительно поднял острый подбородок Лаубе. – Профессиональная деформация? Никогда прежде не слышал такого выражения, но суть мне понятна. Знаете, а ведь тонко подмечено. Я и сам, когда новая власть меня в отставку отправила, тоже часто ловил себя на мыслях о работе. Видимо, глубоко это в нас въелось. Так просто не избавиться.

– Избавиться от этого невозможно, – улыбнулся я. – Надеюсь, ваша дочь не будет сильно пенять на нас за то, что мы задерживаемся?

– Она у меня умница. Знает, где мы работаем, – заверил Лаубе.

– Сейчас, ещё пару минут – найду, куда положил подарок, и отправимся к вам.

Я, наконец, вспомнил, куда положил довольно роскошное книжное издание. Я не я, если Насте не понравится. Тем более с её страстью к медицине.

В плане отношения к работе медики очень похожи на нас, ментов. Надо действительно быть фанатом этой профессии, чтобы несмотря на кровь и грязь остаться преданным тому, чему служишь. А ведь зачастую даже слов благодарности в свой адрес не услышишь.

Но это я так, можно сказать, по-стариковски побурчал. Если бы меня не «пёрло» (выражаясь молодёжным сленгом), хрен бы я даже во внезапно подаренной второй жизни вернулся к моему ремеслу! Нет, нас, ментов, не переделаешь!

– Ага, вот! – торжественно помахал я подарком.

В магазине постарались, красиво упаковав книгу.

– Надеюсь, вы не сильно потратились? – напрягся Лаубе. – Право слово, зря вы так…

– Константин Генрихович, к деньгам надо относиться философски. Если тратить, так с умом. Поверьте, ваша дочь достойна куда большего. А это… так, сущие пустяки, – немного лукавя, произнёс я.

Мне очень хотелось, чтобы Насте понравился мой подарок. И это думал я, человек отнюдь не молодого возраста.

Я закрыл квартиру на замок, мы спустились по лестничным проёмам и вышли на улицу. Здесь нас ждала пролётка со скучающим кучером на козлах. В руках он держал короткий кожаный кнут. Как и в прежние времена, таких здесь называли по-простому «ванька».

При виде нас он встрепенулся, перестав клевать носом.

Мы с Лаубе опустились на заднее сиденье.

– Трогай, – сказал я.

Пролётка быстро доставила нас к дому Константина Генриховича. По пути я вдруг вспомнил об одной суперважной вещи и заставил «ваньку» сделать небольшой крюк.

Нельзя приходить на именины к девушке без букета, поэтому мы заехали в цветочный магазин.

Как и девяносто девять процентов мужиков, я слабо разбирался в этом вопросе, но сразу две милых и предупредительных продавщицы помогли мне не ударить в грязь лицом.

Букет обошёлся мне в кругленькую сумму, но честное слово, выглядел он потрясающе. С таким прийти в гости к красивой девушке не зазорно.

Константин Генрихович только крякнул и покачал головой, когда увидел, какое роскошество у меня в руках.

– Теперь едем по адресу, – велел я.

Пролётка дёрнулась с места. Колеса мягко запрыгали по кочкам и ямам городских улиц.

И вот мы на месте.

– Тпру… Приехали, – сказал кучер, натянув вожжи.

Я расплатился с «ванькой», помог Лаубе спуститься на землю.

Не успели открыть калитку, как к нам подбежал довольный Гром. Константин Генрихович сначала привёл его сюда, а потом вернулся на работу, чтобы повторно передать приглашение. Такое отношение нужно ценить.

Эх, давненько мне не приходилось посещать подобные мероприятия, уж извините за казённый слог.

В моём прошлом именины не отмечали, только дни рождения. В последнее время те всё реже проходили в тёплой домашней обстановке. Выезжали на природу на шашлыки, снимали кафе. Я так вообще обычно не праздновал свой, разве что проставлялся мужикам. И вообще, не любил это дело.

Не потому, что приходилось вспоминать о том, что моложе не становишься, и года берут своё, принося в жизнь болячки и новые проблемы. Просто не хотелось. Особенно, после того как дочка удачно вышла замуж, а я вдруг поймал себя на мысли, что она теперь будет в моём доме редкой гостьей.

К этому сложно привыкнуть, даже если по натуре ты одиночка. А я не такой.

Мы вошли в небольшой, но уютно обставленный дом. Ещё с порога в нос ударили ароматы чего-то безумно вкусного. Пустой желудок сразу напомнил о себе.

Появилась виновница торжества в нарядном платье. К счастью, девушка выглядела по-хорошему старомодно, без каких-либо ненужных излишеств: псевдо-парижские или нью-йоркские веяния доходили даже до наших глухих краёв, и без слёз на некоторых местных «эллочек-людоедок» и не взглянешь.

– Вот, дочурка, встречай дорогого гостя, – сказал Константин Генрихович.

– Здравствуйте, Георгий, – мило улыбнувшись, произнесла хозяйка.

Когда я лежал в больнице, мы с ней быстро перешли на «ты», но в присутствии отца она немного стеснялась и потому общалась с подчёркнутым уважением.

Мне же хотелось отбросить пресловутый официоз. Можно просто посидеть и поговорить как близкие люди. Я искренне надеялся, что так и произойдёт.

Ничто так не сближает людей, как преломленный за одним столом хлеб.

Но на столе источал ароматы не только он. Настя постаралась. Мои глаза разбегались от такого изобилия яств, и это в наше полуголодное время. Страшно подумать, сколько денег ушло на покупку продуктов, и сколько времени заняла готовка!

Мы обязаны ценить наших женщин и носить на руках.

Я с трудом оторвал взгляд от угощений, и мой взор тут же «приклеился» к хозяйке.

Настя была неимоверно хороша. И эта красота внешняя удивительно перекликалась с красотой внутренней. Если и существовал на свете идеал женщины – он стоял передо мной, и у меня просто захватывало дух.

– Здравствуйте, Настя. Поздравляю вас с днём ангела! – нашёл в себе силы произнести я.

Хотелось как-то соригинальничать, поднять девушке и без того хорошее настроение какой-нибудь шуткой, но мысли в голове путались, а язык заплетался сам собой.

Я перестал ощущать себя пятидесятилетним, во мне с удвоенной энергией вдруг забурлила молодость.

Красота – страшная сила.

И всё же я не превратился в окончательного болвана. Взял себя в руки, в голове откуда-то всплыло очень романтическое пожелание в стихах. Даже не знаю, из каких глубин памяти появилось. Никогда бы не подумал, что способен на такое.

Поздравление Насте понравилось. Она довольно зарделась.

– Это вам, – улыбнувшись, вручил ей цветы и подарок я.

– Ой, что вы… – смутилась Настя, но я почему-то знал: ей очень понравилось, что я не забыл.

Она опустила лицо в цветы.

– Букет просто потрясающий! Спасибо вам, Георгий!

– Это вам спасибо, что позвали на праздник.

Девушка всплеснула руками.

– Ой, что это я вас держу на пороге. Садитесь за стол, пока всё не остыло.

Лаубе с гордостью поглядел на дочку. И я хорошо понимал его.

Невольно вспомнил свою Дашу. Эх, милая моя, надеюсь, всё у тебя хорошо. Если есть между нами незримая связь, пусть поможет донести до тебя, что я люблю тебя ещё больше прежнего, и что сегодня я отщипнул себе небольшой кусочек счастья. Но оно, к несчастью, будет всегда неполным без тебя.

По телевизору шёл очередной сериал про «ментов». Раньше, когда они пытались смотреть его вместе с отцом, того хватало ненадолго.

– Как такую белиберду на экраны выпускают?! – возмущался он и переключал на другой канал.

Единственное, что папа признавал – первые два сезона «Улицы разбитых фонарей» и «Ментовские войны».

– Сразу видно, что сценарии наш брат-милиционер писал, – говорил отец. – Тут хоть на правду похоже. А всё остальное – фантастика!

Когда Дашу отправили в «декрет», она, к большому удивлению мужа, незаметно для себя подсела на все эти сериалы. Тот почему-то полагал, что в положении супруги надо смотреть что-то карамельно-приторное с большими розовыми соплями.

Сам же терпеть не мог «ящик», предпочитая смотреть видео в сети.

Вот и сейчас он сидел, склонившись над экраном ноутбука, только не пялился на смешные «видосики», а набирал деловое письмо.

Послышался тихий голос жены.

– Что случилось, дорогая? – спросил он, закрывая «ноут».

Его самый любимый в мире человечек сидел весь в слезах, а на экране в это время опера, которые почему-то могли позволить себя дорогущий внедорожник, гонялись на нём за не менее дорогущим спорткаром преступников.

И ничего особо трогательного в этой сценке не было.

– Папа, – всхлипнув сказала Даша. – Знаешь, я вдруг почувствовала его… Он словно оказался рядом со мной в комнате, посмотрел на меня ласково и что-то сказал. Что именно – я не расслышала, но что-то доброе. Знаешь, я почему-то верю, что там, – жена выделила это слово, – у него всё хорошо! Не могу объяснить это словами, но у него будто новая, другая жизнь. И папа по-прежнему очень-очень любит меня.

Супруг подсел рядом, приобнял жену. Та устало опустила голову ему на плечо.

– Если ты в это веришь, значит, у него и в самом деле всё хорошо, – уверенным тоном произнёс он.

Глава 14

В тот вечер я превзошёл сам себя. Много шутил, рассказывал анекдоты и весёлые истории, коих в моей насыщенной жизни хватало. Само собой, делал поправку на время, возраст и окружающие реалии.

Виновница торжества долго крепилась и деликатно улыбалась, но после одного особо озорного случая из моей биографии (правда, сейчас это звучало примерно так «А вот с одним моим знакомым однажды произошло…»), не выдержала и засмеялась.

Её смех стал мне высшей наградой, и я выдал новую порцию хохмочек, стараясь избегать всякой двусмысленности и скабрезностей. Здесь и сейчас этого просто не поймут.

Даже Константин Генрихович и тот уже надрывал живот, еле переводя дух после очередной взрывной шутки.

Меня вообще сложно назвать юмористом и острословом, в повседневности я часто бываю угрюмым и мрачным, но, если на меня накатывает, могу трепаться чуть ли не целые сутки напропалую, причём ни разу не повторившись.

Вдобавок, я много где побывал, много что увидел и, тем более, знаю. Так что информация лилась из меня рекой.

Потом взгляд упал на гитару, висевшую на стене, и я решил тряхнуть молодостью. С любезного разрешения хозяев снял её, взял в руки, провёл по струнам, проверяя настройку.

В той жизни я иногда баловался игрой на гитаре и знал несколько дежурных песен. Было опасение, что пальцы настоящего Быстрова окажутся непослушными, моментально развеявшееся, стоило только взять первый аккорд.

Как-то незаметно исполнил для разом притихших отца и дочери Лаубе весь свой не особо обширный репертуар, а, когда остановился, увидел восхищённые глаза Насти.

– Надо же, а вы замечательно поёте, – сказала она. – И ваши песни… Я никогда их не слышала. Неужели, это вы их сочинили?

Я смущённо улыбнулся. Авторы исполненных мной песен даже ещё не родились, а заниматься плагиатом не позволяла совесть. Я вообще не люблю присваивать себе чужие заслуги и лавры.

Если бы это произошло – почувствовал бы себя оплёванным.

– Надеюсь, мой вокал не сильно резал вам слух, – произнёс я, откладывая гитару. – Я ведь специально ничему не учился, сам до всего доходил. А что касается песен, увы, я не настолько талантлив. Песни написали совсем другие люди. Я же слышал их на войне, ну и спел, как запомнились.

Собственно, почти так и есть, значительную часть репертуара я и впрямь освоил во время командировок в неспокойные регионы страны. Иногда даже там выпадали часы отдыха, которые требовалось чем-то занять. Вот я и занимал их, тренькая на гитаре и распевая под нос мелодии, которые легли на душу.

Так устроены люди. После крови и грязи, что нас окружала, тех, кто не желал очерстветь и оскотиниться, тянуло к чему-то доброму и прекрасному. Например, к музыке.

Время пролетело быстро. Я спохватился, когда понял, что злоупотребляю чужим гостеприимством. Вот и Константин Генрихович начал откровенно зевать и клевать носом.

Настя, конечно, в силу молодости держалась прекрасно, однако я руководствуюсь простым жизненным принципом: нельзя, чтобы тебя стало слишком много. Даже если речь идёт о людях, к которым неравнодушен.

Поблагодарив гостеприимных хозяев, я засобирался домой.

– Большое спасибо! Время позднее, пора бы и честь знать.

Константин Генрихович сонно кивнул. Я пожал ему руку.

– До завтра!

– Да, до завтра, Георгий Олегович. Большое спасибо, что составили компанию.

– Вам и вашей Насте огромное спасибо!

Настя вышла на крыльцо, чтобы проводить меня.

– Знаете, Георгий, – вдруг произнесла она, – а вы, оказывается, очень интересный собеседник.

– Только по большим праздникам, – улыбнулся я. – В остальные дни я жуткий мизантроп.

– Не наговаривайте на себя. С вами было не скучно. Приходите к нам в любое время. Мы с папой всегда будем рады вас видеть, – добавила Настя.

В какую-то секунду мне показалось, что девушка хочет поцеловать меня, но потом наваждение прошло.

– А вы не станете возражать, если я куда-нибудь приглашу вас… И без папы? – с надеждой спросил я.

– Не стану, – совершенно серьёзно кивнула она.

– Тогда до скорой встречи! Я что-нибудь придумаю. И ещё раз поздравляю вас с днём ангела!

Я не шёл домой, а практически летел на крыльях любви, и это далеко не образное выражение. Внимание красивой женщины окрыляет мужчину, толкает его на подвиги. Ради Насти я был готов свернуть любые горы на своём пути.

Просто чудо, что мне удалось этой ночью заснуть и поспать хотя бы пару часов, пока не пришлось вставать на работу.

Возле отделения даже не ходил – бегал из стороны в сторону немолодой плотный мужчина в бархатном смокинге и берете. В глаза бросалось его пенсне на золотой цепочке и весьма встревоженный вид: он то и дело замирал на месте, доставал и внутреннего кармана большой, похожий на скатерть платок, и вытирал им покрасневшее измученное лицо.

Увидев меня, толстяк решительно направился в мою сторону.

– Здравствуйте, – заговорил он, от волнения проглатывая половину звуков.

– И вам не хворать.

– Вы – начальник милиции?

– Да, – кивнул я. – Георгий Быстров, начальник отделения милиции.

– Вот вы то мне и нужны, – не дожидаясь моей реакции, незнакомец схватил меня за руку и потащил к углу отделения. – Пойдёмте, нам нужно поговорить.

Разумеется, я легко мог вырваться, но, поскольку не привык отказывать людям в помощи, а этот человек явно в ней нуждался, позволил ему увлечь меня за собой.

Метров через пять мы остановились. Толстяк снова вытерся платком и заговорил.

– Мне очень нужна ваша помощь, товарищ Быстров.

– Минутку, – остановил я его. – Для начала, пожалуйста, представьтесь.

– Да, простите. – Он смутился. – Весьма невежливо с моей стороны. Ипполит Севастьянович Осипов, смотритель и по совместительству директор городского музея искусств.

– Очень приятно, Ипполит Севастьянович. Если честно, я человек в городе новый и даже не знал, что у нас есть такой музей, – признался я.

– Ну как же! – слегка обиделся он. – Чем наш Рудановск хуже других городов?

– Ничем, – заверил его я.

– И правильно думаете, – воспрял духом директор музея. – Рудановск, конечно, не Москва и Петроград, но кое в чём можем утереть нос даже областной столице.

– И этим кое-чем, конечно, является городской музей искусств, – продолжил за него мысль я. – Я правильно понимаю?

– Да, – с гордостью подтвердил он. – Конечно, музей – громко сказано… Скорее галерея, в которой представлены полотна наших местных художников: Иртыш-Пентковского, Арчехабидзе, Волошина. Возможно, вам ничего не говорят эти имена, но дайте срок – пройдут года и их творчество оценят по достоинству.

– Ипполит Севастьянович, я очень люблю изобразительное искусство и, когда найдётся свободное время, обязательно выберусь к вам на экскурсию, но пока решительно не понимаю, чем могу вам помочь.

Он устало вздохнул, снял берет, скрывавший внушительных размеров лысину, промокнул с неё пот носовым платком и упавшим голосом сообщил:

– Нас обокрали.

– Нас, это в смысле – вас лично?

– Нас, это в смысле, всю страну, Россию! – торжественно объявил Осипов. – И это, заметьте, отнюдь не в переносном смысле! Ночью галерею ограбили. Воры похитили самое ценное.

– То есть ночью в музей проник грабитель и вынес оттуда полотна этих самых Пентковского и Кикабидзе? – задал уточняющий вопрос я.

Понятия не имею, что рисуют местные «рафаэли», но мне их фамилии точно ничего не говорили, и надо быть круглым идиотом, чтобы польститься на их произведения искусства.

– Арчехабидзе! – плаксиво поправил меня Осипов. – Плохо не знать фамилии знаменитых земляков! – добавил он с укоризной.

– Виноват, Ипполит Севастьянович, – с улыбкой произнёс я.

– Вижу, вы ничего не понимаете, как и ваш дежурный, который всё пытал меня – какие ценности вынесли из музея. Когда я ему сказал, что бесценные – он рассмеялся мне в лицо и отказался принимать моё заявление.

– А вот это непорядок, – изменился в лице я. – Милиция обязана принимать заявления от граждан. Даже если речь идёт о похищенных произведениях гражданина Арчехабидзе, – для меня было подвигом запомнить фамилию этого деятеля искусств.

– Дело не в Арчехабидзе, – понизив голос, произнёс Ипполит Севастьянович. – В конце концов когда-нибудь его полотна получат свою известность далеко за пределами города и даже губернии, и новости в газетах о том, что его работы похищены послужат тому хорошей рекламой.

У меня в голове тут же появилась первая версия. Наверное, это сам грузин-художник организовал кражу, чтобы повысить градус интереса к своему творчеству. Для искусства годится любой пиар, включая самый чёрный.

И тогда дело выеденного яйца не стоит. Возьмём Арчехабидзе в оборот, защемим между дверями его «фаберже» (в переносном смысле, конечно) – и тогда расколем его по полной программе, а это плюс один не только к карме, но и к отчётности, за которую с меня уже начали спрашивать и горисполком, и горком.

Но такая стройная и логичная версия рассыпалась в пух и прах после следующих слов хранителя городского музея:

– Товарищ Быстров, в списке похищенного значится ещё и работа кисти Серова – портрет представительницы рода Гальских, у них было имение под нашим городом.

Я невольно сглотнул слюну.

– Простите, Ипполит Севастьянович, Серов – это тот самый?

– Тот самый, – подтвердил мои худшие опасения он. – Валентин Александрович Серов.

Ох ты, ёшкин кот… Не было печали! В моём времени из-за пропажи картины Серова на уши поставят всю полицию. Это же художник мирового уровня!

Конечно, странно, что его картина висит не в какой-нибудь Третьяковке, а в галерее маленького провинциального городка, но, с другой стороны – почему и нет. Разве жители Рудановска не достойны любоваться настоящим искусством, не выезжая за пределы любимого города? По-моему, ответ вполне понятный.

– Вы сказали об этом дежурному? – сказал я, начиная слегка закипать от гнева.

Похоже, сегодня кое-кому влетит по-крупному. Заставляю вызубрить инструкцию от корки до корки, а потом устрою экзамен.

– Конечно, – удивился хранитель музея. – Но, когда сообщил, что на портрете изображена бывшая помещица Гальская, ваш дежурный сказал, что наследие проклятого царизма нашу рабоче-крестьянскую милицию не интересуют. Но ведь это не так! – воскликнул директор. – Настоящее искусство ведь вне времени и политики! И картины Серова – это не какое-то проклятое наследие кровавого царизма! Это достояние республики! И мы просто не имеем морального права от него отказываться. – Он вперил в меня угрюмый взгляд. – Товарищ Быстров, скажите, вы будете заниматься этим делом или мне придётся жаловаться в Москву самому Луначарскому, который, кстати, бывал у нас, видел эту картину и очень высоко оценил её. Сказал, что не каждый музей может похвастаться такой роскошью!

– Значит так, товарищ Осипов, – заговорил я. – Жаловаться никуда не надо, мы сделаем свою работу без всяких окриков сверху. Сейчас мы пройдём в мой кабинет, я вызову своих лучших специалистов и лично! Лично, – с нажимом добавил я, – займусь этим делом. Мы сделаем всё, чтобы шедевр изобразительного искусства вернулся на своё место.

Толстяк просиял.

– Спасибо, товарищ Быстров! Не зря о вас говорят столько хорошего! Городу повезло с таким начальником милиции.

Похвала, конечно, была приятна.

В ответ я лишь улыбнулся.

– Спасибо говорить ещё рано, Ипполит Севастьянович. Вот найдём похищенное, тогда и поблагодарите. А пока прошу следовать за мной.

Глава 15

По пути к себе я прихватил удачно подвернувшегося под руку Леонова. Вместе мы подошли к дежурному.

Тот при виде нас расторопно подскочил.

Мы оторвали дежурного от завтрака. В его густых рыжих усах застряли хлебные крошки, в руке осталась кружка с недопитым чаем. Конечно, дежурный увидел с нами Осипова, и потому во взгляде усача застыл немой вопрос: пронесёт или нет?

– Здравия желаю, товарищ начальник милиции, – по-уставному приветствовал он.

– Здравствуйте. Ваша фамилия? – сурово спросил я.

– Милиционер Химич.

– Товарищ Химич, на каком основании вы не приняли заявление от гражданина Осипова?

Взор Химича сильно потускнел, усы грустно опустились.

– Так товарищ Быстров, там ведь комедия, а не заявление, – сделал попытку оправдаться дежурный. – Гражданин утверждает, что кто-то залез в музей и выкрал из него картины. Я, товарищ начальник милиции, в том музее бывал. И видел, что за картины в нём висят. Такая мазня, что нужно быть полным идиотом, чтобы польститься на такое. Она и даром никому не нужна – мой младший, если будет нужда, красивей нарисует. Вот я и решил, что гражданину Осипову нечем заняться, и он собрался заморочить милиции голову.

– Мазня?! – щёки Ипполита Севастьяновича запылали, приложи к ним лист бумаги, и тот загорится. – Вы назвали произведения искусства мазнёй?! Да как у вас язык повернулся?

– Успокойтесь, – обратился я к раздухарившемуся директору музея. – Мы во всём разберёмся и наведём порядок.

Я посмотрел на дежурного. Тот под моим взглядом сжался и опустил голову.

– Значит так, милиционер Химич: за неисполнение служебного долга объявляю вам выговор, пока что в устной форме. Но если история повторится… – договаривать я не стал, по тону было ясно, что провинившемуся не поздоровится.

– Слушаюсь, – со вздохом отозвался дежурный. – Прикажете принять заявление у гражданина Осипова?

– Обязательно примите, но не сейчас. Пока что мы сами поработаем с Ипполитом Севастьяновичем.

Толстяк довольно кивнул.

В кабинете я предложил директору музея стул, мы с Леоновым сели напротив.

– Итак, сколько всего картин пропало из музея, товарищ Осипов? – задал первый вопрос я.

– Две. Одна кисти Арчехабидзе «Натюрморт с сыром, колбасой, рыбой и хлебом»…

Леонов при упоминании столь аппетитного названия, невольно сглотнул. Я и сам несмотря на вчерашнее обжорство и сегодняшний плотный завтрак не отказался бы навернуть всё, перечисленное в натюрморте.

– … А вторая, о которой я вам рассказывал – это портрет помещицы Гальской, выполненный великим Серовым.

– Как он попал в ваш музей? – спросил Леонов.

– Подарили сами Гальские. Они справедливо решили, что нельзя прятать настоящее искусство от людей и передали картину музею. Причём абсолютно безвозмездно. Музей не заплатил за неё ни копейки. Более того, Гальские регулярно помогали нам, делая щедрые пожертвования.

– Достойный поступок, – согласился я. – Но вы уверены, что в музее висел подлинник?

– Конечно! – обиделся Осипов. – Картину видели специалисты. Если хотите, могу показать их заключения. Правда, они у меня в кабинете…

– Хорошо, верю, – остановил его я. – Многие ли знали, что у вас хранится этот шедевр?

– В своё время о подарке Гальских писали даже столичные газеты. Не так давно о нашем музее вышла большая статья в губернских «Известиях». Думаю, все образованные и интересующиеся искусством люди слышали о том, какое сокровище выставлено в нашей галерее.

– Это осложняет дело.

Получается, о картине знала каждая собака, причём не только в городе или, на крайний случай, в губернии, но и по всей стране. Это существенно расширяло ареал поисков и превращало нашу работу в каторжный труд.

Леонов тоже порядком скис. Он, как и я, уже успел оценить сколько всего предстоит перелопатить, чтобы получить результат.

– Ипполит Севастьянович, как думаете, в городе есть кто-то, кто мог бы похитить картину для, скажем, личной коллекции? – с надеждой спросил я.

Если в городе есть какие-то коллекционеры картин, то их количество вряд ли исчисляется десятками, скорее всего – два-три человека, а, значит, вполне реально взять их в оборот.

– Что вы, – твёрдо качнул подбородком директор музея. – Для горожан, разбирающихся в искусстве, такой поступок как… уж извините за сравнение – святотатство! Уверен, у нас в Рудановске таких нет.

– А в Москве или Петрограде?

– Всё может быть, – грустно произнёс директор. – Хотя, времена нынче такие… Хранить у себя подобные шедевры опасно. В любой момент могут прийти и реквизировать. Мне кажется, картину выкрали для продажи за границу.

– Хорошо, – кивнул я. – Тогда отправимся на место преступления. Вы нам всё покажете и расскажете, а мы посмотрим. Если получится, попробуем раскрыть по горячим следам.

– Я слышал у вас теперь и служебная собака появилась, – с живым интересом воскликнул Осипов.

– Появилась. И мы непременно задействуем её в этом деле, – заверил я.

Забрав с собой Лаубе с Громом, эксперта с его учеником, Бекешина и ещё нескольких милиционеров, мы отправились в музей.

В своё время власти города не поскупились, выделив под него одноэтажное каменное здание в форме подковы. Над входом располагалась маленькая башенка, от которой отходили два флигеля. Удивительно, как эту красоту не реквизировали для других нужд. То ли руки не дошли, то ли в нынешнем горисполкоме засели большие ценители искусства. Кто знает, может, внутри товарища Камагина живёт тонкий любитель живописи…

– Когда произошло ограбление? – заговорил я.

– Ночью, – печально сообщил Осипов. – Точного времени сказать, увы, не могу. Где-то в промежутке между полуночью и шестью утра.

Я осмотрелся.

– У вас есть сторож?

– Кого нет, того нет, – закручинился Ипполит Севастьянович. – Сами понимаете, какие крохи отпускаются сейчас на наши нужды! Если не считать Изольды Викторовны, которая тут присматривает за порядком в залах и делает уборку, всё остальное лежит на мне: я и швец, и жнец, и на дуде игрец. Кстати, здесь же я и обитаю. Семьи у меня нет, людям искусства вообще трудно найти достойных спутников жизни, так что мне пошли навстречу и разрешили квартировать в одной из комнаток в правом флигеле. Собственно, там же и мой кабинет. Вернее, то, что я им называю, – он смущённо улыбнулся.

– То есть, если я вас правильно понимаю: этой ночью, когда в музей проникли, вы находились в этом здании и спали? – вперил в него внимательный взгляд я.

– Разумеется, у меня нет обыкновения где-то шляться по ночам. Я – мирный человек, который не любит рисковать и пускаться в приключения. Конечно, я ночевал здесь.

– Но тогда вы могли что-то слышать?

– А вот тут я вас разочарую. Представьте себе, ничего не слышал. Совершенно ничего. Грабители или грабитель – не знаю, сколько их здесь было, действовали очень тихо, а у меня, между прочим, весьма чуткий сон! – не то пожаловался, не то похвастался он.

– С вами всё ясно, – сказал я.

Директор насторожился.

– Вы сказали, что со мной всё ясно? Неужели, вы меня подозреваете?

Я мог бы отделаться дежурной фразой, что обязан подозревать всех по долгу службы, но вместо неё предпочёл сменить тему.

– Пойдёмте, посмотрим, как воры сюда попали.

– Ступайте за мной. Я всё покажу.

Осипов повёл нас вокруг здания и остановился возле зияющего чернотой оконного проёма. Стекло здесь отсутствовало.

– Пожалуйста, полюбуйтесь на это безобразие. Преступник каким-то чудом сумел выставить окошко, причём сделал это совершенно бесшумно, пролез через проём, а дальше… сами понимаете, – констатировал Ипполит Севастьянович. – В итоге музей оказался сразу без двух шедевров.

– Интересно, и как злодей это сделал? – стал прикидывать я. – Стекло – есть стекло, разбить так, чтобы тебя не услышали, непросто.

– Разрешите? – выдвинулся вперёд наш эксперт.

– Аркаша, аккуратней, следы не затопчи, – попросил его Лаубе.

– Костя! – укоризненно покачал головой эксперт.

– Молчу, – усмехнулся тот.

Зимин подошёл к расположенному невысоко от земли окну и заглянул вовнутрь. Оглядевшись, вернулся к нам.

– Собственно, ничего сверхординарного, – протянул он. – Всё гениальное просто. Наш вор оказался человеком с фантазией. Преступник воспользовался пластырем и выдавил с его помощью стекло. Поэтому наш уважаемый директор музея ничего не услышал и продолжил спать сном праведника. Само стекло аккуратно отставлено в сторонку, попробую исследовать на предмет отпечатков.

– Аркадий Ильич, вам доводилось с таким сталкиваться? – поинтересовался я.

– Что вы! – признался он. – В наших пенатах разбойники обычно не столь изобретательны, да и живописью интересуются редко. Напоить сторожа, тюкнуть по голове, пустить в ход отмычки – такого сколько угодно… А вот столь гуманный и аккуратный подход… Боюсь, местным криминальным элементам такое не под силу. Поработал кто-то залётный и почти наверняка из старой гвардии. Профессионал!

Зимин задумался.

– Хотя, падать духом рано. Есть у меня в Петрограде хороший приятель. Мы с ним когда-то вместе одну скамью в университете протирали. Хоть стёжки-дорожки и разошлись, а связь осталась.

– К чему клоните, Аркадий Ильич? – удивился я.

– Сейчас поймёте. Мой друг прежде служил экспертом в полиции, а сейчас работает по тому же профилю в петроградском угрозыске. Так что у него практика обширнее некуда – его даже к ограблениям в Эрмитаже привлекали. Если не будете возражать, Георгий Олегович, я ему сегодня телеграфирую. Пусть поделится опытом.

– Какие могут быть возражения, Аркадий Ильич?! – воскликнул я. – Делайте всё, что нужно для раскрытия этого дела. Мы обязаны вернуть государству картины!

– Не сомневайтесь, Георгий Олегович. Обязательно сделаем всё, чтобы отыскать злодея. Да, если вас интересуют другие мои соображения, готов поделиться.

– Слушаю вас.

– Думаю, преступник действовал в одиночку. Помощники были ему ни к чему.

– А если на стрёме стоять.

– Здесь глухое место. Ну кто, скажите ради бога, попрётся сюда в глухую ночь. Нет, орудовал хороший спец-одиночка.

– Спасибо, Аркадий Ильич, примем к сведению!

Потом я повернулся к Лаубе.

– Константин Генрихович, кажется, Гром рвётся в бой.

– Так и есть, Георгий Олегович. Гром что-то почуял. Позвольте? – он с мольбой посмотрел на меня.

– Давайте.

– Работай, Гром! – велел Лаубе своему питомцу.

Собака довольно заурчала, а потом резко рванула с места.

– Леонов, Бекешин, за мной! – приказал я и сам побежал вслед за Громом.

И почти сразу раздался испуганный женский крик, когда на пути собаки оказалась женщина лет шестидесяти с некрасивым лицом старой девы.

– А-а-а! – вопила она и зачем-то размахивала руками, хотя Гром даже не думал кидаться в её сторону.

– Изольда Витольдовна, – кинулся к ней на помощь директор музея. – Успокойтесь, это служебная собака, она ищет преступников, ограбивших наш музей, и ничего вам не сделает.

– Так это и есть ваша помощница? – улыбнулся я.

Женщина после слов своего начальника заметно успокоилась, разом перестав кричать.

– Изольда Витольдовна Войнарская, – представилась женщина.

– Георгий Быстров, начальник милиции, – сказал я. – А это – наша гордость, служебный пёс Гром.

Тот подошёл к женщине и, обнюхав, зарычал.

– Изольда Викторовна работает в том зале. Неудивительно, что собака почуяла её запах, – пояснил Осипов.

– Да это понятно, – согласился я. – Константин Генрихович, давайте сначала – похоже, это был ложный след.

Лаубе отвёл Грома назад.

– Давай, Громушка, не подведи, – ласково попросил он. – Ищи злодея. Ну, ищи! – и легонько подтолкнул пса.

Через несколько секунд собака снова взяла след. Молясь, чтобы тот не растворился на многолюдных улицах, мы побежали за ускоряющимся псом.

Глава 16

Лаубе постоянно приходилось осаживать Грома. Тот просто из кожи вон лез и постоянно рвался вперёд.

Преступник, если пёс верно напал на его след, дураком не был. Маршрут выбрал такой, чтобы проскользнуть незаметным, потому мы сразу вылетели на какие-то кривые закоулки, потом долго петляли между домами и сараями вдали от центральных проспектов, месили сапогами грязь по рыхлой, пропитанной влагой земле.

С каждой секундой я боялся, что Гром вдруг остановится, станет разочарованно скулить – и тогда придётся возвращаться к тому, с чего начали: снова искать улики на месте преступления в надежде по ним выйти на преступника.

Хотя, поскольку сейчас там вплотную работал Аркадий Ильич, сомнений не имелось: он что-то обязательно накопает либо сам, либо через знакомого в петроградском угро.

Навстречу выкатился пьяный мужичок, одетый явно не по сезону: в армяке и зимнем треухе. Не знаю, что ему могло померещиться с бодуна, но при виде нас он вдруг неистово закрестился.

Гром промчался мимо него, не обращая внимания. Лаубе едва за ним поспевал.

– Свят! Свят! Свят! – донеслось нам в спину.

Мы выскочили на поросший бурьяном пустырь, в конце которого виднелся высокий забор и какое-то одиночное кирпичное строение: не то склад, не то мастерская. Заброшенным оно не выглядело. И забор, и ворота недавно выкрашены зелёной краской, оконные проёмы радовали глаз не зияющими дырами, а стеклом.

Пёс уверенно потащил нас к строению, подбежал к двустворчатым оббитым железом воротам и, усевшись на хвост, испытывающе посмотрел на Константина Генриховича.

– Похоже, он здесь, за воротами, – «перевел» Лаубе.

– Надо проверить, – согласился я и, подозвав Бекешина, приказал ему обойти забор и контролировать с тыла на случай, если наш вор действительно прячется здесь и станет уходить «огородами».

Оставалось понять, а куда мы, собственно, попали. Прежде меня сюда ещё не заносило.

Ни надписей, ни табличек, если не считать вывешенного на крыше кумачового плаката с белыми аршинными буквами, складывающимися в лозунг: «Все трудящиеся в кооперацию». Вряд ли его повесили от нечего делать, скорее всего, за забором притаился какой-то из многочисленных городских кооперативов. Их с началом НЭПа развелось как грибов после дождя.

Догадку подтвердил Леонов.

– Кожевенный кооператив, – сказал он.

Я повёл носом: обычно запахи при производстве кожи специфические, но тут особо лютого амбре не ощущалось. Воздух как воздух.

– У них тут только склад. Мастерская находится в другом месте – и вот там-то полной грудью не подышишь, – правильно истолковал моё поведение Пантелей.

– Странное место выбрали для склада – на отшибе. По идее, без сторожа здесь не обойтись, иначе от склада только рожки да ножки останутся, – вслух прикинул я.

– Сейчас проверим, – Пантелей требовательно постучал по воротам рукояткой «нагана». – Эй, хозяева, хватит спать! Встречайте гостей!

Хлопнула дверь, из строения кто-то вышел и уверенными шагами направился в нашу сторону.

– А вот, наверное, и сторож, – предположил Пантелей. – Явился – не запылился.

Невидимый человек подошёл к воротам. Раздался металлический лязг, приоткрылась небольшая «форточка», в которую чуть высунулось хмурое лицо.

– Чего надо?

– Откройте, милиция! – сказал я.

– Чего надо, милиция? – без тени уважения к действующей власти спросил хмурый.

– Немедленно откройте! – Меня откровенно раздражал издевательский тон сторожа.

– С какой стати? У тебя что, бумага на то есть? – Гражданин за воротами определённо нарывался, строя из себя «законника».

Ситуация порядком подбешивала, но я собрал волю в кулак, чтобы ответить максимально спокойно и без нервов. Не хватало даже в глазах зарвавшихся граждан выглядеть истеричкой.

– Товарищ, мы к вам сунулись не с бухты-барахты. Есть основания подозревать, что на территорию склада проник преступник. В ваших интересах, чтобы мы его обнаружили.

– Какой ещё преступник? Нет здесь никаких преступников! Один я тут. И вообще, не имеете права ломиться! Есть бумага – впущу, нет – проваливайте!

«Подкованный» гражданин продолжал гнуть прежнюю линию, не заметив, что начал заплывать за буйки.

Ненавижу таких умников, которые сами закапывают себя. Потом станешь лить крокодиловы слёзы и раскаиваться, но будет уже поздно.

– Ты хорошо подумал? – дал ему ещё один шанс я, на сей раз последний.

Если продолжится старая канитель, я этому сукину сыну все уши оторву.

– А не то бомбочку за ворота захреначим, будешь знать, – Леонов интуитивно включился в игру, изобразив плохого полицейского.

В его руке действительно оказалась «лимонка», и он демонстративно подкинул её на ладони.

Аргумент убойный, сторожа на секунду охватило оцепенение.

– Не посмеете! – уже без прежней бравады вымолвил сторож.

– Ещё как посмеем! – заверил я.

Мужик за воротами надолго замолчал.

– Эй, дядя! – окликнул Пантелей. – Долго думать собираешься? Открывай, пока мы тут всё к такой-то матери не разнесли!

– Обождите минутку, я должен начальству позвонить. – Форточка закрылась, сторож быстро взбежал на крыльцо и скрылся в доме.

– Позвонить? – мы с Леоновым переглянулись.

К зданию даже не проведено электричество, не говоря о телефонных проводах.

– Ложись! – первым сообразил я и, подавая пример, плюхнулся в густые заросли позади ворот.

Небольшое окно на чердаке распахнулось, оттуда выглянуло чёрное дуло ручного пулемёта и тотчас же очередь скосила траву над нашими головами.

На мгновение стихло, и я приподнял голову. Прямо на меня квадратными от удивления глазами смотрел Леонов. Вид у него был, что называется – несколько охреневший.

– Это что такое? – удивлённо произнёс он, но я не успел ответить.

Вторая очередь прошла уже совсем рядом, в каких-то сантиметрах от нас. Сейчас пулемётчик скорректирует огонь и нашпигует нас свинцом.

Даже в такое, не самое удачное время для раздумий, я вдруг поймал себя на мысли, что эта пальба никак не согласуется с тихой, не привлекающей к себе ненужного внимания, довольно гуманной манерой вора, проникшего в музей. Тот явно не стал бы устраивать такой концерт с музыкой. Не тот почерк, явно не тот…

Да оно, собственно, с любой разумной точки зрения того не стоило: если за воровство ему бы дали сравнительно небольшой срок, то за вооружённое сопротивление сотрудникам милиции светила «вышка».

Не знаю, что здесь происходит, но пока на ум приходит избитая фразочка про то, что «ошибочка вышла».

– Леонов! – тихо позвал я.

– Я! – сразу отозвался он.

– Жив-здоров?

– Что со мной сделается? – чересчур бравурно ответил Пантелей. – Всё нормально, Георгий Олегович.

– Константин Генрихович? Вы как?

– Всё в порядке и со мной, и с Громом, не извольте беспокоиться.

– Отползайте чуть правее – там у пулемётчика мёртвая зона, а я пока вас прикрою. На счёт «три». Раз! Два! Три! – Я резко откатился в сторону, оказался на животе и, выцелив долбаного пулемётчика, нажал спусковой крючок.

Конечно, не попал – из такого положения не всякий снайпер поразит мишень, но хотя бы заставил гадёныша юркнуть внутрь, он даже пулемёт с диском на время выпустил из рук (подобную «машинку» я здесь встречал редко – всё больше классические «максимы» в разных вариациях).

Леонов и Лаубе удачно использовали эту короткую передышку, убравшись из области поражения.

– Пантелей, гранату! – крикнул я.

Вот и пригодилась «лимонка», захваченная моим замом. Меткий бросок, и она стала финальным аккордом в этой скоротечной схватке. Я поразился не то удаче, не то меткости Леонова: это ж надо так умудриться и закинуть бомбу аккурат в окошко чердака. Я бы в жизни так не сумел.

На чердаке бахнул взрыв, полыхнуло пламя, нас обдало дождём из мелких щепок.

Гнездо пулемётчика было подавлено, после столь точного бомбометания внутри кому-то сильно поплохело. В строении точно есть и другие люди: из пулемёта палил не сторож, но пока они себя ничем не проявили.

– Константин Генрихович! – воскликнул я.

– Да…

– Забирайте Грома и бегите за подмогой. В отделение, ЧОН – не важно!

– А как же вы?

– Выполняйте приказ! – рявкнул я, надеясь, что не наношу старому сыщику оскорбления.

Ужасно не хотелось подставлять Настиного отца под пули. Не приведи господь, если его хотя бы зацепит – я же потом сам себя со свету сживу!

Всё-таки не зря Лаубе столько лет оттрубил в полиции. Ни единого слова поперёк – вот что значит привычка к дисциплине, лишь пригнулся и, кликнув Грома, побежал.

Я проводил их взглядом. Даст бог, скоро обернутся. Пальбу слышали по всему городу, наверняка, отделение уже строилось под ружьё.

С той стороны дома тоже послышались частые выстрелы. Решение поставить там Бекешина оказалось правильным, и сейчас он вступил в бой. Жаль, что один – но и нам не разорваться.

Выручить его можно только одним способом: отвлечь внимание на себя. Причём прямо сейчас, не дожидаясь подмоги. Придётся идти на штурм.

Леонову не нужно ничего говорить, он понимал меня даже не с полуслова – с одного взгляда.

Резво перемахнув забор, оказались на территории склада и сразу попали под огонь: лупили по нам из берданки и ещё одного револьвера.

Выходит, здесь сидело человек пять, не меньше. Плюсуем пулемёт – и что же у нас получается? Если банда, то явно не из простых.

Братва Алмаза или Конокрада? Мы что, невольно нарвались на одну из их малин?

Интуиция подсказала, что вряд ли, бандиты сейчас свою сферу деятельности перенесли за пределы города, во всю готовятся к горячей встрече дорогого груза.

Хренак! Пуля от берданки проделала дырищу в заборе в опасной близости от меня. Блин! Какой там близости – моё туловище находилось здесь какую-то миллисекунду назад. Бандюган с берданкой явно исповедовал старую мудрость снайпера: зачем стрелять в голову, она маленькая и твёрдая, лучше бить в живот: он большой и мягкий.

Если бы попал в меня, отправил бы на тот свет или какой-то другой, после моего переноса я в принципе ничему не удивлюсь, даже если очнусь на Марсе.

Револьвер в руке гавкнул в ответ. В доме заорали – кучно пошло, походу, у засевших минус один. Двухсотый или трёхсотый, там будет видно.

Нормальные граждане попадают в дом через дверь, но в наших обстоятельствах пришлось искать другие входы. Под прикрытием Леонова я влетел в оконный проём, не удержавшись, покатился кубарем, угодил между несколькими отвратительно вонявшими тюками (даже едкий пороховой дым не перебивал этот страшный запах), и по наитию пальнул наугад.

Как оказалось, попал в гада, причём довольно конкретного. Наглую рожу типа, который не хотел нас впустить, я бы узнал даже не из миллиарда, а из охулиарда лиц.

Его смерть не выглядела картинной, мужик просто свалился на дощатый пол, заставленный точно такими же кипами выделанной кожи, возле которых схоронился я. Суммарно с учётом пулемётчика минус три. Неплохо для сумбурного штурма.

Револьвер сторожа весьма удачно валялся поблизости от меня – только нагнись и возьми, что, собственно, я и сделал. Перезаряжать свой некогда.

Стрельба по-македонски не мой конёк, поэтому второй револьвер я сунул в карман пиджака.

Со звоном разбилось окно, полетели осколки. Я напрягся, но тут же успокоился: это Пантелей попал внутрь склада, причём удачно, мягко приземлившись на ноги. И сразу завладел берданкой другого стрелка.

Вдвоём мы пошли дальше. Он взял на себя правый сектор, я контролировал всё, что находилось слева.

Помещение внутри казалось больше, чем выглядело снаружи. Мы обошли его по периметру, но не обнаружили никого.

Я показал Леонову на лестницу, ведущую на чердак.

– Проверь. А я пока пойду к Бекешину.

Он кивнул и полез наверх.

На улице вовсю светило солнце. Хотелось подставить лицо его лучам, немного расслабиться и не стрелять. Не верилось, что где-то есть мирная и спокойная жизнь.

Я не поддался этому искушению и пошёл вперёд, туда, откуда стрелял Бекешин.

Сразу за складом начиналась длинная поленница дров, которая могла служить неплохим укрытием для того, кто решил здесь засесть, поэтому, чтобы не подставляться под дурную пулю, я шёл, слегка пригнувшись.

Ещё один поворот и… я не поверил своим глазам: прямо на земле сидел, баюкая раненую руку, человек, который, как я считал, должен был находиться за много вёрст отсюда. Его появление стало для меня неприятным сюрпризом.

Глава 17

– Лев Семёнович? – с удивлением спросил я.

Мой бывший сосед Шакутин слабо улыбнулся.

– Георгий Олегович… Какими судьбами?

– Работа такая, Лев Семёнович. Надеюсь, у вас есть объяснение случившемуся? – сурово спросил я, не сводя с него взгляда.

При последней нашей встрече Архип Жаров намекнул, что Шакутины уехали куда-то далеко, к родне жены, и не собирались возвращаться в Рудановск.

Но то, что я увидел, полностью противоречило его словам. А не верить своим глазам, я не мог.

Шакутин кивнул.

– Даже не сомневайтесь.

– Внимательно вас слушаю, – с напряжением в голосе произнёс я.

– А вы ещё не догадались? – вроде даже удивился Шакутин.

– Знаете, мне бы не хотелось ломать голову. Предпочитаю услышать прямой ответ. И не вздумайте увиливать, Лев Семёнович. Я этого не люблю, – предупредил я.

Шакутин окинул меня грустным взглядом.

– Георгий Олегович, я бы не советовал вам сюда лезть. Видит бог, вы мне симпатичны как человек. Я бы не хотел, чтобы у вас были неприятности.

Я хмыкнул.

– После этой перестрелки?! Вы шутите! Итак, почему вы здесь оказались?

– Политика, Георгий Олегович. Проклятая политика… Но не беспокойтесь, я выступаю на вашей стороне, то есть служу советской власти. Так что мы плывём с вами в одной лодке.

– И каким образом?

– Выполняю задание петроградского ГПУ. Идёт большая игра, Георгий Олегович. Лучше бы вам не вмешиваться и отойти в сторонку…

Он снова погладил раненую руку.

– Предпочитаю самостоятельно принимать решения, что мне делать и где быть. Жду объяснения: что здесь происходит, Лев Семёнович и при чём здесь ГПУ? – настойчиво произнёс я.

Мой бывший сосед поморщился.

– Думаю, для вас не новости, что мои коллеги… бывшие коллеги по «Мужеству» твёрдо встали на тропу террора. Но деятельность любой организации, даже террористической, нуждается в деньгах и оружии. На этом складе есть и то, и другое.

– Я думал, вы отошли от дел…

Он усмехнулся.

– Я тоже так думал, но у товарищей из ГПУ появились на меня свои планы. После ареста Каурова здешняя ячейка «Мужества» оказалась обезглавлена. Чекисты решили, что, если я займу его место, они смогут выявить всю сеть и накрыть. Я, конечно, только догадываюсь, но, как мне кажется, товарищ Маркус мечтает вытащить в Россию руководителя «Мужества» – самого генерала Курепова.

– «Синдикат-2», – задумчиво протянул я.

– Что? – недоумённо вскинул голову Шакутин. – Простите, не понял, какой ещё синдикат вы имеете в виду.

– Да так, не обращайте внимания, – попросил я.

Так называлась спецоперация ГПУ по ликвидации знаменитой подпольной организации во главе которой стоял террорист Борис Савинков. О ней в моё время много писали, даже снимали художественные фильмы. Надо сказать, масштаб операции и виртуозность, с которой ее провели, впечатляли и по сию пору.

Единственное, что её омрачало – загадка гибели Бориса Савинкова. Сам ли он прыгнул головой вниз в окно или ему помогли… Скорее всего, правду мы так и не узнаем.

Была ещё похожая и проведённая с не меньшим шиком операция «Трест», там громили монархическое подполье.

Могли чекисты «подписать» Шакутина на что-то подобное? Почему нет… «Мужество» успело порядком наследить в советской России. Уверен, товарищ Маркус спит и видит, как бы прихлопнуть всю эту шайку.

Если это так… ну, Архип, ну жулик! Хоть бы намекнул что ли… Хотя, если всё разворачивается с самого верха, его просто могли не поставить в известность. И вообще, в каждой игрушке свои погремушки.

– Георгий Олегович, вы уж извините, что пришлось вступить в перестрелку, но я даже не знал, что столкнусь здесь с вашими людьми. Место считалось надёжным, никто не ожидал, что сюда нагрянет милиция, – продолжил Шакутин.

– К чему клоните, Лев Семёнович? – поинтересовался я, примерно предполагая, что услышу.

И не ошибся, когда Шакутин заговорил:

– К тому, что вам следует отпустить меня. ГПУ и начальство в «Мужестве» меня по головке за провал не погладят, но я что-то придумаю. Однако для этого мне необходимо остаться на свободе. Если вы меня арестуете, чекистам придётся придумывать оперативные комбинации, чтобы вытащить из тюрьмы. Так что поступите благоразумно, Георгий Олегович. Это и в ваших интересах. Не хочу, чтобы у вас потом были из-за меня проблемы с ГПУ. Даже здесь, в Рудановске, ещё не все простили вам то, что именно вы вывели на чистую воду Кравченко. Никто не любит выносить мусор из избы.

Определённый резон в словах Шакутина имелся. В его изложении всё выглядело довольно логично. Если чекисты и впрямь мутят игру по устранению генерала Курепова, то роль Льва Семёновича во всём этом предельно ясна и понятна.

И вряд ли товарищ Маркус придёт в восторг, если моё вмешательство поломает далеко идущую стратегию.

Отпустить Шакутина, благо никто из моих пока ничего не видит и потому не задаст лишних вопросов?

– Решайтесь, Георгий Олегович, – с надеждой посмотрел на меня бывший сосед. – От вас зависит не только моё, но и ваше будущее.

Он был достаточно убедителен, мои колебания почти прекратились. Я почти согласился с тем, чтобы его отпустить, но потом в мозгах что-то щёлкнуло.

Чекисты, конечно, молодцы. Если прихлопнут Каурова с его молодчиками – честь им и хвала, но всё, что у меня есть на данный момент – только слова Шакутина. И внутренняя чуйка опера не говорила, а просто кричала, что сейчас не тот случай, чтобы я им поверил.

Хрен с ними, потенциальными тёрками с ГПУ: я уже почти привык к тому, что мне ставили палки в колёса и мешали работать. Только после ареста Кравченко слегка расслабился. Покатят бочку – и ладушки, как-нибудь переживу.

В конце концов я всего лишь выполняю свои обязанности. Если ГПУ не захотело ставить меня в известность – так это их проблемы, а не мои.

– Простите, Лев Семёнович, – вздохнул я. – Только не в этот раз. Вы стреляли в меня, моих людей. Если, не приведи господь, ранили или того хуже – убили милиционера Бекешина, понесёте соответствующее наказание. Я таких вещей не потерплю.

– Видит бог, я вас предупреждал, – с грустью сказал Шакутин.

Я даже не понял, откуда в его руке оказался небольшой карманный пистолетик, похоже, Льву Семёновичу всё-таки удалось притупить мою бдительность разговорами. Шакутин выстрелил.

И всё-таки я был готов к такому исходу: тело действовало в автоматическом режиме. Качнулся в сторону и сразу же надавил на спусковой крючок револьвера. Стрелял не целясь, интуитивно зная, куда направлен ствол револьвера.

Шакутин умирал и знал об этом. Из открытого рта потекла струйка крови.

– Жена, – прохрипел предатель. – Передайте ГПУ, чтобы не трогали жену – она тут не при чём.

Договорив, Лев Семёнович обессилено уронил голову.

Я потрогал жилку на его шее. Она больше не пульсировала.

Выходит, предчувствия меня не обманули.

Надо же, какой всё же талант скрывался в этом человеке. Как он задурил нам голову. И, похоже, сумел обдурить товарищей из ГПУ, если те выпустили его из поля своего внимания.

Неужели все его действия: помощь нам с Жаровым, показания против Каурова – на самом деле являлись частью хитроумного плана, по которому белогвардейцы хотели вынудить чекистов плясать под их дудку?

Мысленно снимаю шляпу – гениальная задумка, которая почти удалась. Единственное, что её сорвало – наше абсолютно случайное появление возле склада.

И всё равно осталась масса вопросов: ну никак не вязались эти подпольщики с ограблением музея. Абсолютно разные методы.

Размышления на эту тему прекратились, когда появился целый и невредимый Бекешин.

– Товарищ начальник милиции, – заговорил он, но я остановил его.

– Молодец, Бекешин – объявляю благодарность.

– За что, товарищ Быстров? – недоумённо захлопал ресницами Бекешин.

– Помог обезвредить крупного гада.

Он с недоумением посмотрел на мертвеца.

– Разве я это его? Мне показалось, что вы… – помявшись, сказал милиционер.

– Ты в одиночку отрезал бандитам путь к отступлению, ранил эту сволочь… Ну а потом я только добил.

Позвав Леонова, я приказал приступить к обыску склада и прилегающей к нему территории. Из головы не выходила фраза Шакутина о деньгах и оружии, которые здесь держали.

Я, конечно, убедился на личном примере, что Лев Семёнович умел вешать лапшу на уши, но ложь тогда убедительна, когда содержит в себе долю правды.

К сожалению, спросить у тех, кто здесь засел, у нас при всём желании бы не получилось. Всех уничтожили во время штурма.

Но ничего, как-нибудь управимся своими силами.

Минут через пять Леонов наткнулся за спрятанный в подполе чемоданчик. Когда его подняли наверх и открыли, выяснилось, что там лежит чуть ли не сокровища Али-бабы.

Хоть в чём-то Шакутин не обманул… В чемоданчике нашли огромную сумму как в совдензнаках, так и в царских червонцах. Выглядело это просто фантастически.

Я сразу понял, что потребую от властей. Мои парни заслужили премию. Пусть копейки, но и те будут нелишними.

Да и дыр в хозяйстве отделения по-прежнему хватает. Список, подготовленный завхозом если и удовлетворён, но разве что наполовину.

Будем латать, и никто не вправе заявить, что милиция зря ест свой хлеб, причём без всякого масла. Особенно в свете таких результатов.

Немного погодя, подоспел обеспокоенный Лаубе с подмогой.

Душа радовалась при виде отряда вооружённых милиционеров. Эх, мужики, жаль, что вас здесь не было каких-то минут тридцать назад.

– Георгий Олегович, как вы, как наши?! – сбивчиво заговорил Лаубе.

– Всё отлично, Константин Генрихович. Вот, посмотрите, что мы тут нашли, и что-то мне подсказывает: это ещё не предел.

Я приказал тщательно переписать найденное богатство и срочно вызвать финиспектора, чтобы тот принял «клад».

К поискам подключили Грома, и дела пошли ещё веселее. Неподалёку от здания пёс обнаружил искусно замаскированный погреб. Когда его вскрыли, нашему вниманию предстали ящики, набитые всевозможным оружием: от винтовок и револьверов до патронов и гранат. Лучшим подарком стали несколько ручных пулемётов «Льюиса». Из такого по нам палили с огневой точки на чердаке.

Тут я понял, что лично выгрызу печень у товарища Малышева, если тот не позволит забрать мне хотя бы один из этих пулемётов, а лучше – два. Эти «швейные машинки» придутся кстати в запланированной операции по устранению банд Алмаза и Конокрада.

По моим прикидкам оружия в тайнике набралось минимум на батальон. Это явно не масштаб для отдельных диверсий. Пахло чем-то более серьёзным – например, попыткой восстания или переворота.

Так что следующий гонец отправился уже в ГПУ.

Пусть чекисты кумекают, какую грозу мы отвели от города. Но если вздумают наложить лапы на мои «Льюисы» – сам встану во главе переворота!

Тем не менее, сюда мы попали по совсем другому поводу, когда шли по следам музейного вора. А почему мы здесь оказались, выяснилось после того, как Лаубе показал мне обычный солдатский сидор, набитый какими-то тряпками.

– Что это, Константин Генрихович? – не сразу сообразил я.

– Гром нашёл за забором, – пояснил сыщик. – Похоже, вор неподалёку переоделся в другую одежду, а потом закинул мешок за забор, даже не подозревая, что тут находится целое осиновое гнездо. Так что в какой-то степени мы должны быть ему благодарны.

– Обязательно скажем ему спасибо, – усмехнулся я. – Но лишь после того, как найдём. А искать, я так понимаю, придётся в другом месте.

– Да, Георгий Олегович, – кивнул Лаубе. – К сожалению, вора здесь нет.

Глава 18

Чекисты с Архипом во главе оперативно прибыли на место событий.

– Привет, милиция! Рассказывай, что за войнушку тут устроил, – Жаров пытался выглядеть безмятежно, но у него получалось плохо.

– Да вот, снова делаем всю работу за наше доблестное ГПУ, – хмыкнул я.

– Уел, – согласился Архип. – Ладно, теперь по-серьёзному: что тут стряслось?

Я вкратце объяснил расклады.

– Вот чего не чаял – не гадал, так пулемётного обстрела. Хорошо, что никого из моих не зацепило.

– Это-то, конечно, хорошо, – согласился Архип. – Да вот другое плохо: ты ж всех злодеев перестрелял. Одни трупы… Кого теперь прикажешь допрашивать? Я даже не знаю, с какого конца подступиться. Эта кодла неспроста здесь сидела на деньгах и оружии. Что-то затевалось, причём с размахом. А ты – раз! И все концы отрубил. Прямо не милиция, а вредитель какой-то. – Я нахмурился, и он тут же стёр улыбку с лица. – Прости, Георгий. Погорячился.

– Бывает, – кивнул я. – Я бы с Шакутина начал. Чую, не последний человек в этом деле был.

– Именно, что был! – воскликнул Архип. – Как теперь прикажешь душу с мёртвого вынимать?

– Архаровцев своих напрягай: пусть устанавливают поминутно, где, когда и с кем был Шакутин. Уверен: если правильно копать в этом направлении, быстро до всего докопаешься. Ну, не мне вас учить. У меня ещё где-то вор шастает, который из городского музея стащил шедевр живописи.

Бюрократическая рутина по приёму-сдаче денег и оружия отняла у меня уйму времени, так что поиски пришлось отложить на завтра. При желании фининспекторы могут пить из человека кровь, как заправские вампиры. Тот, которого мы вызвали, постоянно косился на нас с невысказанным подозрением: а не присвоили ли вы себе, братцы-кролики, толику малую от будущего казённого имущества.

Скажу честно – если бы он осмелился такое ляпнуть вслух, я бы ему выбил все зубы.

И с оружием тоже не всё прошло гладко: ГПУ, как и я, положило глаз на пулемёты. Пришлось встать на дыбы и объяснить товарищам чекистам, что тот, кто раньше встал, того и тапки. И вообще, пусть впредь проявляют больше бдительности. У милиции, в конце концов, свои задачи.

Чем больше я размышлял на счёт музейного вора, тем сильнее склонялся к мысли, что Зимин прав: чувствовалась старая школа, никакого шума или крови. Пришёл опытный профи и играючи сделал своё дело.

Это сейчас редкое воровство или кража без стрельбы обходятся. Бандиты, чуя безнаказанность, не стесняются применять оружие. При таких обстоятельствах человеческая жизнь дешевле копейки. И надо что-то с этим делать, хотя бы в рамках одной местности.

Ночь прошла на удивление спокойно, даже удалось немного выспаться. После оперативки заглянул к нашим экспертам. Ещё у входа потянуло ароматом настоящего свежезаваренного кофе. Я толкнул дверь и вошёл. Черкесов склонился над микроскопом, возле него стоял наш эксперт и что-то пояснял.

– Привет, науке! – сказал я.

– Здравствуйте, Георгий Олегович, – первым отозвался Аркадий Ильич. – Не желаете кофейком побаловаться?

– Очень даже желаю, – признался я.

Последний раз пил нормальный кофе в прошлую поездку в Петроград. В магазинах попадались суррогаты вроде ячменного напитка, памятные мне ещё по детству, но… ни в какое сравнение с ароматным и душистым кофе они не шли.

– Тогда присоединяйтесь, – пригласил Зимин. – Так, товарищ Черкесов, можете отлипнуть от микроскопа – всё, что было нужно увидеть, мы увидели.

Старший милиционер с трудом оторвался от прибора.

– Какая всё-таки удивительная это штука – микроскоп. Смотришь и думаешь: что если и за нами сейчас наблюдают с помощью такого же аппарата, скажем, с Марса. Ведь не зря его зовут Красной планетой! Может, и там сейчас свои большевики скинули с плеч богачей и строят справедливый мир?

– Вам бы фантастику писать, товарищ Черкесов, – покачал головой Зимин. – Во-первых, если за нами и наблюдают с Марса, то не через микроскоп, а телескоп. Во-вторых, Марс прозван Красной планетой несколько по другим причинам, а есть ли там вообще жизнь – науке пока неизвестно.

– Именно, что пока! – горячо воскликнул Черкесов. – Я вот не сомневаюсь, что люди там есть. Может, они, конечно, не такие как мы… Скажем, у них две головы или по шесть рук. Но не количество голов или рук делает нас людьми. Рано или поздно либо они прилетят к нам, либо мы придумаем специальный дирижабль или аэроплан, который долетит до Марса. Эх, если бы меня туда отправили – я бы там – ух! Во всём бы разобрался!

Лицо его стало на удивление красивым и одухотворённым. Такое обычно бывает у тех, кто мечтает о чём-то хорошем и возвышенном.

– Товарищ Быстров, не обращайте внимания на старшего милиционера Черкесова, – улыбнулся Зимин. – Я недавно ему дал почитать выпуск «Красной нови». Там сейчас начали печатать новое сочинение Алексея Николаевича Толстого «Аэлита (Закат Марса)». Вещица, конечно, занятная, но, на мой взгляд, не самая лучшая в его творчестве. Однако, как видите, на моего коллегу произвела просто неизгладимое впечатление. Теперь ждёт не дождётся продолжения…

– А вы, товарищ Быстров, читали «Аэлиту»? – вперил в меня испытывающий взгляд Черкесов.

«Аэлиту» я не только читал, но ещё и видел старый чёрно-белый фильм с довольно приличными эффектами для того времени, однако из опасения ляпнуть что-то неподобающее, предпочёл отрицательно помотать головой.

– Не читал, товарищ Черкесов. Но обещаю исправиться – обязательно доберусь, когда выпадет свободная минутка, – пообещал я.

Тем временем эксперт зажёг спиртовку, поставил на неё турку, хорошенько прогрел и только после этого высыпал порцию заранее смолотого кофе и залил водой. Я с наслаждением наблюдал за его манипуляциями.

Чем-то обстановка напоминала мне домашнюю. Когда-то я тоже так варил кофе для Насти, моей жены, которая не любила пить его крепким и всегда разбавляла молоком.

Не дожидаясь, пока напиток вскипит, Аркадий Ильич снял турку со спиртовки и принялся разливать по чашкам через ситечко.

Я втянул в себя запах.

– Божественно!

Зимин польщённо усмехнулся.

– Знал, что вам понравится.

Черкесов покопался в карманах гимнастёрки и вытащил из них несколько слипшихся карамелек с налипшей табачной крошкой.

– Вот, не побрезгуйте, – смущённо сказал он и, сдув табак, положил конфеты на стол.

– Да уж будьте покойны! – с прежней доброй улыбкой произнёс Аркадий Ильич и взял угощение.

Великий грех в такой момент заводить беседу о делах, поэтому я заговорил только после того, как кофе был выпит, а конфеты съедены.

– Аркадий Ильич, вы в курсе: музейного вора нам найти не удалось.

– Ну, по-моему, вам повезло найти много другого, – заметил он.

– Не без этого. Но сейчас меня интересует, что вам удалось установить. Кажется, без науки нам кражу не раскрыть.

Зимин кашлянул в приставленный ко рту кулак.

– Простите, в горле запершило… Всё именно так, как я вчера изложил. Вор проник в музей через окно, предварительно выдавив стекло с помощью самодельного пластыря. Человек нам попался знающий, судя по всему, работал в перчатках. Да, мне удалось снять несколько отпечатков пальцев, но я даже не сомневаюсь, что преступнику они не принадлежат.

– Что-то не радуете вы меня, Аркадий Ильич, – вздохнул я. – Получается иди туда – не знаю куда, ищи того – не знаю кого…

– Зря вы так, Георгий Олегович! – довольно произнёс Зимин. – Помните, я говорил про своего друга в петроградской уголовке?

– Конечно.

– Так вот, я дал ему телеграмму, в которой описал все обстоятельства дела, в том числе упомянул и о злополучном пластыре. Он ответил почти моментально. Попросил изучить состав клея, которым был обмазан пластырь. Мы с товарищем Черкесовым посидели и после ряда анализов смогли установить, что преступник использовал для пластыря самодельную смесь, состоявшую из картофельного крахмала, пшеничной муки и столярного клея.

– И что это может нам дать? – нахмурился я. – Прикажете искать тех, кто покупал эти вещи… Боюсь, придётся проверять половину мужчин в городе.

– К чему такой пессимизм, товарищ Быстров?! – удивился Аркадий Ильич. – Мой приятель интересовался составом клея неспроста.

– Вы получили от него ответ?

– Ждём с самого утра. Вот увидите – мой друг ещё никогда меня не подводил.

– Хотелось бы, – несколько уныло сказал я.

Нет, если петроградский эксперт действительно может сказать что-то толковое, изучив состав клея, это, конечно, здорово! Однако сейчас меня охватил приступ крайнего скептицизма.

Я думал, такое бывает только в кино, потому что как только встал и сказал, что мне пора по делам, явился дежурный, держа в руке телефонограмму из Петрограда, адресованную Аркадию Ильичу.

Оказывается, не у одного меня пошаливали нервишки. Эксперт просто вырвал телеграмму из рук дежурного и, не показывая никому, стал молча читать. Я с интересом наблюдал, как его взгляд бегает по строчкам.

Закончив, Аркадий Ильич засиял как медный колокол.

– Ну вот, а вы ещё сомневались! – торжествующе объявил он.

– Ни в чём я не сомневался, – приврал я. – Что сообщает ваш друг?

– Мой друг сообщает, что кражу с помощью точно такого же клея совершили в Эрмитаже ещё до революции. Приятель очень хорошо помнит эту историю, поскольку именно его привлекали тогда как эксперта-криминалиста.

– Понятно. И что это нам даёт?

– Дело в том, что кражу тогда раскрыли. Правда, наука оказалась ни при чём. Вора выдал скупщик краденого, к которому тот обратился. Преступника арестовали и посадили в тюрьму. Приятель нашёл в архиве то дело. На наше счастье, оно сохранилось.

– То есть ваш друг считает, что ограбление в Эрмитаже и в нашем музее провернул один и тот же человек?

– Именно, – кивнул Аркадий Ильич. – Работал специалист старой школы, причём с характерным почерком. Ничего не менять не побоялся – решил, что вряд ли кто из нашего маленького и тихого Рудановска сможет провести параллели с преступлением, которое произошло несколько лет назад аж в самом Санкт-Петербурге, простите – Петрограде…

– Имя, сестра, имя! – простонал я.

– Простите? – нахмурился эксперт.

– Это из «Трёх мушкетёров», кажется, – спохватился я. Вот уж чего не помню, так есть ли эта фраза в классическом произведении Дюма или отсебятина от сценаристов. – Итак, кто этот злополучный преступник, есть ли его фотокарточка и описание? – продолжил я. – Ну, раз дело сохранилось.

– Всё это имеется и уже отправлено к нам. Если вкратце, преступника зовут Виктор Витольдович Войнарский. Уроженец…

– Стоп! – воскликнул я. – Войнарский?

Фамилия показалась мне знакомой. Где-то недавно я её слышал.

– Да, Войнарский, – кивнул Аркадий Ильич.

– Тогда я знаю, где его искать, – весело сказал я. – Если быть точным, знаю, кто нам поможет – директор музея. Уж он-то обязан знать адрес, по которому проживает его сотрудница – Изольда Витольдовна Войнарская. Подозреваю, что наш Виктор Витольдович доводится ей братом. И очень рассчитываю на то, что он не успел удрать из города.

Глава 19

Косвенными путями удалось установить, что Войнарский – действительно брат Изольды Витольевны и, что пределов города он не покидал. Вот уже почти месяц гостит у сестры, ведёт спокойный образ жизни: не пьёт, не гуляет, женщин не водит. Не вчерашний уголовник, а просто образцовый гражданин какой-то, «руссо туристо, облико морале».

Горячий Леонов был готов мчаться арестовывать Войнарского хоть сейчас, но я слегка охладил его пыл.

– Не гони лошадей. У нас на Войнарского ничего нет кроме похожести почерка на ограбление в Эрмитаже.

– А как же обыск?! – воскликнул Пантелей.

– Я бы на него не рассчитывал. Войнарский – стреляный воробей. Даже не сомневайся: картина спрятана в таком месте, что ни ты, ни я, ни Гром днём с огнём не сыщут, – сказал я.

– Георгий Олегович! – вспылил Пантелей. – Вы что – сомневаетесь, что это его рук дело?

– Я в совпадения не верю. Особенно в такие, но Войнарский – преступник со стажем, его на мякине не проведёшь. Будет упорствовать до конца. Ещё раз скажу: предъявить ему нечего. Ни отпечатков, ни следов, ни свидетелей…

– Что же тогда делать? – окончательно растерялся Пантелей и растерянно посмотрел на меня.

– Предлагаю установить круглосуточную слежку за братом и сестрой Войнарскими.

– Думаете, сестрица тоже… того? – нахмурился Леонов.

– Войнарская прекрасно осведомлена об уголовном прошлом брата и его специализации. Но никому ничего не сказала.

– Наверное, считает, что мы тут, в провинции, щи лаптем хлебаем, – усмехнулся Пантелей.

– Если бы не Аркадий Ильич, она бы ушла недалеко от истины, – горько произнёс я.

– Так может того: чтобы времени на слежку не терять, надавим на сестру, – быстро нашёлся мой зам.

– Ты её видел?

– Ну видел.

– Как думаешь, долго такую придётся колоть?

Собеседник приуныл. Мадам Войнарская явно не относилась к числу впечатлительных женщин. На понт её точно не возьмёшь.

– Пожалуй, я погорячился, Георгий Олегович, – признал он.

Организацию круглосуточного наблюдения Леонов взял на себя. Сказал, что лично отберёт толковых милиционеров.

А мне сообщили радостное известие: наконец-то Ремке пришёл в себя и чувствует достаточно хорошо, чтобы его навестить.

Я в какой степени даже почувствовал вину: замотался в горячке и не каждый день интересовался его здоровьем. Надо делать выводы на будущее, товарищ начальник.

Уточнив через лечащего врача, что можно принести раненному, и нет ли какой нужды в лекарствах, я закупился в небольшой нэпманской лавке и с гостинцами отправился в госпиталь.

Поскольку история с бандой Семёнова и Шубина, по сути, закончилась, пост у его палаты мы сняли. Теперь за безопасность товарища можно уже не беспокоиться.

Накинув на плечи белый халат, постучал в дверь и через секунду зашёл в палату.

– Здравствуйте, товарищ Ремке!

Увидев меня, милиционер попытался приподняться.

– Не надо, – попросил я. – Ваш доктор просил избегать ненужной активности.

Глаза Ремке повлажнели.

– Товарищ Быстров, – хрипло произнёс он, – я виноват перед вами, нашими парнями, особенно перед Юхтиным… Кто ж знал, что Кислицын – такая сволочь?! – с горечью добавил милиционер.

– Всё в порядке. Мы уже во всём разобрались, – заговорил я, успокаивая сотрудника. – Бандитов мы арестовали. Сейчас они находятся в губернии, идёт следствие. Думаю, скоро дело передадут в суд.

Сообщать, что мой сотрудник довольно долго числился среди главных подозреваемых, я не стал. Человек только-только очухался после тяжёлого ранения, неизвестно сколько ещё будет восстанавливать силы. К чему эти неприятные подробности?

– Что с Юхтиным? – он пристально посмотрел на меня.

Я не имел права солгать, поэтому пришлось сказать правду.

– Юхтин погиб в тот день. Мы его похоронили.

Ремке заскрипел зубами.

– Сволочи! Я себе этого до конца жизни не прощу!

– Не надо себя корить! – произнёс я. – Вашей вины здесь нет. Это скорее наша: не стоило посылать неопытного сотрудника на такое задание.

– Моя знакомая… Кислицына тут в больнице работала… Надеюсь, она ни в чём не замешана? – вопросительно поднял голову раненный.

– К сожалению, гражданка Кислицына тоже была участником шайки, – вздохнул я.

– Её арестовали? – напрягся Ремке. – Могу я её увидеть? Просто очень хочу посмотреть ей в глаза, товарищ Быстров. Мне казалось, Гаппа любила меня.

– Боюсь, вы не скоро сможете задать ей этот вопрос. Главарь шайки Семёнов, заметая следы, убил брата вашей подруги, а саму Кислицыну ранил. Она в очень плохом состоянии, товарищ Ремке. Очень плохом… И даже если врачи её спасут, впереди суд и большой тюремный срок, если не гораздо хуже. Сами понимаете, сколько трупов за этой шайкой.

Может и не стоило этого говорить, чтобы поберечь нервы и здоровье раненного. Мало кого обрадуют такие известия, особенно если речь идёт о том, кого любишь. А у Ремке явно всё серьёзно – я это почувствовал сразу, как он меня спросил о судьбе Кислицыной. И его взгляд, и интонация – всё свидетельствовало об этом.

Но и соврать я не мог. И как человек, и как начальник. Последнее дело – врать подчинённым. После этого тебя перестают уважать.

Ничего, Ремке – мужик крепкий, прошёл войну. Как-нибудь перенесёт этот удар! Наверняка, не первая потеря в его жизни. Война – вообще многое в нас меняет, и не всегда к плохому. Как минимум – учит ценить жизнь.

– Я всё понимаю, – Ремке обессилено закрыл глаза. – Я подвёл вас, товарищ Быстров. Думаю, мне стоит написать заявление об увольнении. Хреновый из меня милиционер.

– А вот этого делать не нужно, – сурово произнёс я. – Москва не сразу строилась. Опыт – дело наживное, приходит со временем. И вы не обижайтесь, но я отправил запрос в Москву. Будем выяснять на самом высоком уровне, что с вашим представлением на орден Красного Знамени. Награда просто обязана найти героя.

Доктор не разрешил засиживаться у раненого больше десяти минут, поэтому оставив гостинцы, я попрощался с Ремке и вышел из палаты.

В душе очень надеялся увидеться с Настей, мы не встречались с именин. И судьба пошла навстречу моим мольбам. Мы столкнулись буквально нос к носу в дверях больницы: я выходил, а она входила.

– Настя! – обрадованно произнёс я. – Здравствуйте!

– Георгий!

Чужая, а особенно женская душа – потёмки, но, глядя на улыбавшуюся девушку, я вдруг понял: она тоже рада видеть меня. И от этого открытия мне вдруг сделалось так хорошо, что я едва не забыл обо всём на свете.

– Что вы к нам не заходите, Георгий? – спросила девушка.

– Мы же вроде договорились обращаться на «ты», – заметил я.

– Точно! Но вы… то есть ты так и не ответил на мой вопрос!

– Дела, Настя. Дела…

– Похищенные картины?

Я машинально кивнул.

– Константин Генрихович рассказал?

Она усмехнулась.

– Ну что ты! Из папы насчёт работы и слова клещами не вытянешь. В газете прочитала. В сегодняшнем номере «Коммуниста» большая статья на эту тему.

Бывшая городская газета «Речь» после прихода советской власти изменила название на «Коммунист». Но прежний интерес к криминальным новостям никуда не делся. Уже пару раз на меня пытался выйти один из репортёров газеты, чтобы взять интервью. Пока что мне удавалось от него отделаться, пусть тип из газеты и был прилипчив как банный лист.

Лишняя известность – плохой спутник для милиционера.

– Надо же, – хмыкнул я. – Надо и мне что ли купить номерок.

– Георгий, прости, мне пора! – сказала Настя. – Главврач срочно вызвал.

– Да-да! Рад встрече! – подвинулся я, пропуская девушку. – До свидания!

– До свидания! – Она сделала несколько шагов и обернулась. – Кстати, тут вроде бы кто-то обещал меня пригласить на какое-то интересное мероприятие…

– Обещал – сделаю, – клятвенно прижал руку к сердцу я.

– Надеюсь, обещанного не три года ждут, – сказав это, Настя поспешила вглубь коридора.

А я улыбнулся про себя. Не сказать, что культурная жизнь в Рудановске бьёт ключом, но есть синематограф, что-то вроде театра, на тумбах висят афиши, предвещающие скорые гастроли цирка с борцами, рестораны в конце концов… Было бы время, что-нибудь придумаем. С этими мыслями я и вернулся в кабинет.

Пока не беспокоили, сочинил запрос по поводу ордена Ремке, расписав его заслуги ещё и в качестве милиционера. Всё честь по чести: «на боевом посту…» и так далее.

Дежурный по моей просьбе достал последний номер «Коммуниста». Закончив с письмом, стал читать статью об ограблении.

Фотографиями похищенных картин редакция не располагала, поэтому в качестве иллюстрации использовался снимок художника Арчехабидзе, чью картину грабитель тоже присовокупил к шедевру Серова.

Несмотря на грузинскую фамилию, этот деятель изобразительного искусства оказался обладателем вполне себя славянской внешности – никаких тебе волос цвета вороньего крыла, характерного «шнобеля» с горбинкой (да простят меня знакомые ребята-грузины, практически все из которых в своё время оказались просто замечательными парнями и настоящими друзьями!) и мохнатых бровей. Светловолосый, с простым, как три рубля, широким лицом, украшенным носом-картошкой.

Примерно половина статьи рассказывала о его творчестве, довольно подробно расписывались все этапы пути, а в конце следовал многозначительный намёк, что картинами художника заинтересовались даже в Москве, где скоро может пройти выставка его полотен.

Я от души порадовался за успехи художника. В конце концов, новое время рождает новых гениев. Почему бы товарищу Арчехабидзе не стать кумиром для поклонников искусства ревущих двадцатых?

На вопрос, кто мог покуситься на святое и выкрасть полотно художника вместе с шедевром знаменитого Серова, последовал полный тумана намёк на каких-то загадочных недоброжелателей, коих полно у каждого деятеля искусств. Однако товарищ Арчехабидзе твёрдо уверен, что рано или поздно похищенные картины снова вернутся на своё место.

И вообще настроен художник весьма позитивно, желает успеха компетентным органам и готов всячески содействовать в поисках.

На этой волне вкрапления прямой речи Арчехабидзе закончились, репортёр сообщил некоторые детали преступления (ничего такого, чего бы мы не знали), призвал как можно скорее раскрыть дело. На этом всё.

Написана статья неплохо, чувствовалось перо опытного профи с большим стажем. Не ожидал, что в наших пенатах пасутся такие зубры.

И всё б ничего, однако некоторые шпильки в адрес милиции, допущенные репортёром (фамилия, кстати, знакомая – именно он домогался встречи со мной), несколько омрачили моё настроение, приподнятое сразу двумя событиями: новостью, что Ремке очнулся и пошёл на поправку, и нежданной встречей с Настей.

Ну, ничего… не привыкать. Вот найдём похищенные шедевры искусства, тогда и поговорим. А так, собака лает, караван знай себе шлёпает.

Ещё я заметил, что в газете не упоминается о недавней стычке с заговорщиками и изъятии партии оружия и крупной суммы денег. Похоже, ГПУ приняло решение попридержать информацию, иначе о ней бы трубили везде. В городской газете в первую очередь, а там бы и до столичной прессы донеслось. Событие явно не рядовое.

Но вернёмся к нашим баранам, то бишь музейной краже. То, что новость о ней попала в газету, меня не смущало: нам в данном случае ни жарко, ни холодно.

И тут в голову снова стукнула мысль, вызванная назойливостью упоминания в материале фамилии Арчехабидзе. Даже Серов отошёл в статье на второй план.

Нет, можно, конечно, сказать, что художник молодец: не сплоховал и вовремя подсуетился, напомнив о себе, пусть даже и при не самых радостных обстоятельствах. В моём прошлом это называли пиаром.

Однако кто сказал, что о таком способе прославиться не знали гораздо раньше? И что если самая первая версия, которая у меня родилась, и есть самая правильная?

Что ж… В полном соответствии с известной поговоркой «инициатива наказуема», я решил проверить свою гипотезу и отправился в гости к гражданину Арчехабидзе. Он ведь сам распространялся насчёт каких-то врагов. Пора расспросить его подробней на этот предмет.

Глава 20

Найти адресок художника с грузинской фамилией и русской внешностью, не составило проблемы. Как выяснилось, наша «богема» квартирует недалеко от моего дома. Мы с гражданином Арчехабидзе чуть ли не соседи.

Но каково было моё удивление, когда по пути к его жилищу я вдруг наткнулся на Бекешина.

Милиционер, отправленный следить за Войнарским, сидел на скамейке и делал вид, что читает газету. Он даже дырку в ней проделал, чтобы лучше наблюдать.

Немало заинтересованный этим фактом я сел возле него, чувствуя себя при этом несколько дурацки, словно Штирлиц на свидании с женой.

– Товарищ начальник…

Я едва унял желание Бекешина громогласно рапортовать на вес двор, прошипев ему сквозь зубы:

– Тише ты!

– Слушаюсь! – перешёл на шёпот Бекешин.

Он зашелестел газетой, переворачивая страницу.

– Ты почему здесь? – спросил я, тоже шёпотом.

– Слежу за объектом.

– Войнарским?

– Так точно.

– И где он? Я что-то никого не вижу.

– Зашёл в этот подъезд, – опустив газету, указал направление подбородком милиционер. – Вот уже полчаса там находится. Вы не беспокойтесь, товарищ Быстров – мимо меня ни одна муха не пролетит.

Насколько я понял, именно здесь в одной из переделанных под коммуналку квартир и проживал художник Арчехабидзе.

– Говоришь, зашёл в этот подъезд… А вот это уже интересно, – сказал я, вставая со скамейки. – Бекешин, за мной.

– А как же наблюдение? – слегка стушевался он.

– Приказываю отставить наблюдение. Вы давно были в гостях, товарищ Бекешин?

Тот недоумённо почесал затылок.

– Ну это… К тёще на прошлой неделе с супругой заглядывали. Блинами угощала.

– Значит не успели забыть, как это делается. Нанесём визит вежливости гражданину Арчехабидзе и, возможно, встретим там и ваш объект наблюдения.

– Оружие приготовить? – напрягся милиционер.

– Пока не надо. Не та публика – стрельбы не любит.

Тут я заметил, что в руках у собеседника тот самый номер «Коммуниста» со статьёй про кражу из музея.

– Можно? – спросил я.

– Да, конечно, – закивал Бекешин, отдавая газету.

– Спасибо, – улыбнулся я. – А вот и хороший повод для визита. Пойдёмте, товарищ Бекешин. Поговорим о прекрасном с людьми, которые разбираются в искусстве.

Обычно у творческих людей царит бардак не только в голове, но и в квартире. Однако гражданин Арчехабидзе стал приятным исключением. Как деятелю искусств городского масштаба ему удалось выбить у исполкома сразу две комнаты, одну из которых он оборудовал под мастерскую. И тут, и там царил идеальный порядок, несмотря на в целом скудную обстановку.

Как и ожидалось, внутри находился и объект наблюдения Бекешина – Войнарский. Я легко опознал его, поскольку они с незабвенной Изольдой Витольдовной, что называется, одно лицо, хотя та и была лет на десять старше.

Ещё я отметил его довольно интеллигентный наряд. Не последняя парижская мода, но для наших краёв вполне комильфо: отутюженный клетчатый пиджачок с кожаными вставками, манишка, светлая рубашка, галстук-бабочка и узкие брюки дудочка. На ногах начищенные штиблеты.

При виде меня художник заметно напрягся, а вот его спутник, наоборот, максимально дружелюбно улыбнулся, как будто безмерно рад меня видеть.

– Если не ошибаюсь, товарищ Быстров – начальник милиции, – опережая хозяина жилища, заговорил старый вор.

– Всё верно, – сказал я. – Простите, а вы кем будете?

– А вы не знаете? – делано удивился Войнарский. – Странно, но мне показалось, что вы должны были давно установить мою личность, иначе товарищ, который с вами, не стал бы таскаться за мной с самого утра. Или я слишком хорошо думаю о нашей милиции?

– Вы правильно думаете о нашей милиции, гражданин Войнарский, – заверил я и бросил суровый взгляд на покрасневшего Бекешина.

Хотя зря я его так: по сравнению с большинством моих людей, люди воровской закалки вроде Войнарского, всё равно что волкодавы против щенков болонки.

Немудрено, что птица такого полёта быстро вычислила «хвост». Ладно, впредь будет наукой Бекешину. Не боги горшки обжигают, научится в будущем.

Однако меня жутко смущала лёгкость Войнарского в общении со мной. Что это – наглость или хорошая мина при плохой игре? А может ни то, ни другое…

– Чем обязан, товарищ Быстров? – напомнил, наконец, о себе хозяин квартиры.

Я показал газету.

– Вот, прочитал заметку, в которой вы сообщили, что ограбление в музее – дело рук ваших многочисленных врагов. Как понимаете, музейная кража – штука серьёзная, и теперь я просто обязан выяснить круг всех ваших недоброжелателей.

Арчехабидзе открыл рот, но Войнарский снова его опередил:

– Дружище, не надо! Лучше сразу открой все карты. Мы же все прекрасно понимаем истинную причину, по которой к тебе пришёл товарищ Быстров. Всё равно заморочить ему голову не получится – уж поверь моему опыту!

Художник угрюмо мотнул кивнул.

– Хорошо. Я сейчас! – и отправился по направлению к мастерской.

– Пожалуйста, без глупостей! – сразу предупредил я.

– Глупостей не будет, – заверил Войнарский. – Наш художник, хоть и творческая натура, но не настолько, чтобы намотать себе лишний срок, устроив побег в присутствии самого начальника милиции.

– Лишний? – ухватился я за слова Войнарского.

– Фигура речи, – улыбнулся тот.

– Бекешин, проследи, – приказал я.

Милиционер шагнул вслед за художником.

Пока обоих не было, Войнарский сидел на стуле, покачивая ногой, и с любопытством рассматривал меня. Я ответил ему тем же, и какое-то время мы просто играли в гляделки.

Арчехабидзе появился где-то через минуту, когда я уже начал проявлять беспокойство. Он шагал, понуро опустив голову, сгорбленный вид превращал его фигуру в вопросительный знак. В руках художник держал два скрученных в рулон холста – скорее всего, картины.

Арчехабидзе протянул их мне.

– Вот, возьмите, – прошелестел он скрипучим от напряжения голосом.

– Что это? – с удивлением глядя на художника, спросил я.

– Картины из музея, – просто ответил он.

Мои глаза зажглись интересом.

– Ого! То есть, это вы – вор, похитивший музейные полотна?

– Я не вор! – гордо вскинув подбородок, ответил художник. – Не забывайте, что одна из картин написана мной. Согласен, это была в некотором роде авантюра – устроить эту маленькую инсценировку…

– Ничего себе маленькая инсценировка, – не сдержал возгласа Бекешин. – Всю милицию на уши поставили!

– Мы не ожидали столь сильной реакции, – вздохнул Арчехабидзе. – Думали, что милицию эта история не особо заинтересует. У вас же полно других дел, кроме розыска картин не самых пока – и это ключевое слово, известных художников…

– Даже так? – покачал головой я.

– В наше время истинному таланту трудно пробиться. Всюду господствует серость. Если хочешь, чтобы твоё искусство оценили по достоинству, важно, чтобы о нём заговорили. А для этого нужен повод. Мне показалось, что это лёгкое недоразумение, которое… по ошибке посчитают кражей, станет прекрасным поводом, чтобы вся Россия услышала фамилию Арчехабидзе, – громогласно объявил тот.

Похоже, деятеля искусств абсолютно не смущало некоторое несоответствие фактам, тем более речь ведь шла не только о его работе. Но пока подозреваемый раскалывался – смысла затыкать ему рот нет, так что я лишь внимательно слушал этот несколько напыщенный монолог.

– И вы подключили для реализации вашей задумки гражданина Войнарского? – спросил я.

Упомянутый встал и, прижав руку к груди, раскланялся. Стоит отметить, что фигляром при этом он не выглядел, наоборот, такое поведение, казалось, полностью подходило текущему моменту. Я невольно позавидовал артистизму старого вора. Мне бы его естественность при столь непростых обстоятельствах…

– Изольда Витольдовна в разговоре со мной упоминала о своём младшем брате. Более того, она без особого удовольствия рассказала о некоторых моментах его непростой биографии. И когда брат оказался в городе, я рискнул обратиться к нему со своей просьбой.

– А я согласился, – поправив кокетливый галстук-бабочку, сообщил прямо-таки лучащийся счастьем Войнарский.

– За что я премного благодарен, – кивнул в его сторону Арчехабидзе. – Ну… дальше вы всё примерно знаете. Мой новый друг проник в музей под покровом темноты… э… одолжил на время два полотна и сегодня принёс их ко мне. Уже завтра я собирался передать их музею.

– И, наверное, газетчиков бы подключили? – как бы между прочим, спросил я.

– Конечно, – совершенно серьёзно сказал Арчехабидзе. – Я придумал совершенно фантасмагоричную историю о похитителе, в котором наряду с тягой к прекрасному вдруг проснулась совесть… Весь истерзанный её муками он подбросил на порог моего скромного жилища оба похищенных полотна. Что называется, счастливый конец.

– Угу, – мрачно бросил я. – Хеппи-энд как говорят в Голливуде. Все счастливы, мужчины кричат «ура», дамы бросают в воздух чепчики.

– Пожалуйста, не надо ерничать! – насупился Арчехабидзе.

– Упаси бог! Что вы говорите?! – усмехнулся я. – У меня одно в голове не укладывается: как вообще можно было до такого додуматься: обокрасть музей и думать, что тебе после этого ничего не будет!

– Какое ещё воровство! – истерично топнул худенькой ножкой Арчехабидзе. – Разве кто-то пострадал? За выставленное стекло я заплачу – это, право слово, не такие большие деньги!

– Картины! – намекнул я на главное.

– Картины?! – удивился мой русско-грузинский собеседник. – А вы не забыли, что одна из них написана мной и принесена в дар музею.

Я удивился тому, что он опять завёл старую песню.

– Но я сразу обговорил, что в любое время могу вернуть этот подарок назад себе. Ипполит Севастьянович прекрасно осведомлён об этом условии. Так что чужого я не брал. Только своё! – Арчехабидзе гордо подбоченился, когда произносил эти высокопарные строки.

Ни дать, ни взять – как минимум император Нерон.

– Бог с вашей работой! – махнул рукой я, не обращая внимания на недовольную мину творца при этих словах. – Меня больше заботит похищенный портрет кисти Серова. Уж простите, его стоимость неоспорима.

– Кисти Серова? – иронично усмехнулся Войнарский.

Почуяв что-то подозрительное, я напрягся.

– Да. Директор музея сообщил, что среди похищенных работ был портрет, написанный самим Серовым.

– Ну, может и когда-то был, – задумчиво протянул Войнарский. – Но поверьте слову человека, который неплохо разбирается в искусстве – то, что висело в музее, посредственная копия – не больше.

– Подождите! – замер я. – Вы хотите сказать, что на стене в музее висел не подлинник?

– Вы всё правильно поняли, – кивнул Войнарский. – Позвольте, чтобы всё прояснилось, я расскажу вам, как всё было.

– Давайте, – кивнул я.

– Я действительно проник в музей, причём постарался причинить как можно меньше вреда этому храму искусства – если что, мой наниматель оплатит все расходы музея по устранению неприятных последствий этого проникновения.

– Почему вы на это согласились? – спросил я.

– Из озорства и скуки, – вздохнул Войнарский. – Мне продолжать?

– Сделайте одолжение.

– Вы так щедры, гражданин начальник, – не забыл про иронию собеседник с криминальным прошлым и, вероятно, будущим. – Так вот, я забрался в музей, снял обе картины и сегодня принёс заказчику, как и договаривались. Только никаких шедевров живописи я не воровал, уж простите меня, гражданин начальник. То, что вместо подлинника Серова в музее висит копия – я понял ещё на прошлой неделе, когда нанёс туда первый визит.

– Значит, копия, – нахмурился я.

– Копия, – кивнул Войнарский. – Любая экспертиза вам это подтвердит.

– А где тогда находится подлинник? – раскрыв рот от удивления, спросил Бекешин.

Старый вор пожал плечами.

– Вы милиция, вам и искать!

Глава 21

Я озадачено потёр затылок. Да уж… весело-весело встретим Новый год…

Из глубокой задумчивости меня вывел голос моего подчинённого.

– Товарищ начальник, – с угрозой произнёс Бекешин, демонстративно закатывая рукава гимнастёрки. – По-моему, этот уголовный элемент врёт. Наверняка сам подменил картину, а теперь издевается. Позвольте, я с ним по-простому поговорю, по рабоче-крестьянски!

– Стоп-стоп! – заволновался Войнарский. – К чему такие строгости? Вы заблуждаетесь, граждане милиционеры. И когда, по-вашему, я успел подготовиться? Чтобы сделать копию нужен не день и не два! Да ещё и найти оригинал и показать его художнику…

– Отставить, товарищ Бекешин, – приказал я, взвесив его слова. – Гражданин Войнарский, кажется, говорит правду. У него действительно не было физической возможности организовать подмену.

Я перевёл взгляд на уголовника.

– Вы ведь понимаете, что мне всё равно придётся задержать вас?

Войнарский усмехнулся.

– Не первый год замужем, гражданин начальник. У меня богатое прошлое, в нём было много арестантских заведений… Одним больше – одним меньше, это не меняет ровным счётом ни-че-го! Но помяните моё слово – долго я у вас всё равно не задержусь. Ну сколько вы мне впаяете?

– Суд решит, – буркнул Бекешин.

– Это если до суда дойдёт, – ухмыльнулся Войнарский. – А даже если накажут, так ведь чисто символически. Посадят ненадолго. Спасибо советской власти за регулярные амнистии. Выйду на свободу с чистой совестью.

Судя по блеклому виду художника, тот не разделял оптимистического настроя напарника.

– Гражданин Войнарский и гражданин Арчехабидзе, я задерживаю вас по обвинению в совершении краже картин из музея. Вашими делами будет заниматься следствие, – тожественно объявил я.

– Воля ваша, – покладисто кивнул Войнарский. – Пришла пора знакомиться с застенками вашего прекрасного городка. Надеюсь, трёхразовое питание и комфортабельное содержание мне обеспечено? Я ведь, заметьте, сразу пошёл навстречу следствию.

– Не ёрничайте, вам это не идёт, – покачал головой я.

– Как скажете, гражданин начальник.

До меня дошло, что я не задал вопрос, который до этого вертелся на кончике языка.

– Скажите, Войнарский, насколько хорошо директор музея разбирается в живописи?

– Ипполит Севастьянович? – хмыкнул вор. – Ему по долгу службы полагается. Не последний человек в этой области, скажу вам, с бо-о-ольшим опытом специалист.

– Понятно, – сквозь зубы процедил я. – Значит, подделку от оригинала он бы отличил…

– За пять минут. Даже мне это удалось, а я ведь так… любитель, – задумчиво сказал Войнарский.

Похоже, нас только что посетила одинаковая мысль.

– Кстати, гражданин начальник, а как вам удалось напасть на мой след? – вдруг спросил старый вор. – Мне казалось, что в городе о моём преступном прошлом ни одна собака не знает… Разве что только сестра. Неужели это Изольда меня сдала? – нахмурился он.

– Ваша сестра здесь ни при чём. Можете быть покойны на её счёт.

– Я что – как-то наследил, и вы меня вычислили? А может кто-то увидел? Хотя нет… Это невозможно.

– Не мучайтесь, Войнарский. Всё равно не догадаетесь, – весело сказал я. – Просто знайте, что у милиции масса методов, по которым можно найти преступников. И помните – прогресс не стоит на месте. В том числе и в криминологии…

– Коварная штука, эта ваша наука, – печально произнёс Войнарский.

Приказав Бекешину доставить задержанных в отделение, я направил стопы к музею. «Порадую» директора музея известиями.

Я застал его в «кабинете», если так можно назвать крохотную комнатушку, в которой наряду с застеленной солдатским одеялом кроватью ещё находился письменный стол и несколько колченогих стульев. Кровать в отличие от остальной мебели была металлической, с шарами-набалдашниками на спинках.

Правда, перед тем как навестить директора, я ненадолго заскочил к Изольде Витольдовне и поведал, что задержал её непутёвого брата, а ещё уточнил кое-какую информацию.

Стоит отдать женщине должное: известие об аресте брата та приняла довольно спокойно. Обошлось без заламывания руки и истерик.

А вот насчёт следующего визита я не был так уверен. Иной раз мужики ведут себя, как истерички.

И вот я в директорском кабинете. Ноль внимания, фунт презрения к моей не самой скромной персоне. Но я в благодушном настроении и не собирался кидаться с шашкой наголо.

Ипполит Севастьянович погрузился в изучение какого-то толстого «талмуда» в сафьяновой обложке и даже не заметил, как я после стука вошёл.

Чтобы привлечь его внимание, я поднёс ко рту кулак и тихо кашлянул. Директор музея оторвал голову от книги и перевёл на меня близорукий взгляд.

– Товарищ Быстров?! – удивлённо спросил он.

– Как видите, Ипполит Севастьянович. Я к вам с новостями.

– Надеюсь, с хорошими?

– Как сказать, – вздохнул я.

– Что, воров не удалось найти? – напрягся Осипов.

– По горячим следам, к сожалению, нет, – произнося это, я внимательно наблюдал за его реакцией.

Предчувствия меня не обманули, он хоть и пытался замаскировать истинные чувства, однако получилось у него не очень, где-то на «троечку». Кого-то другого Ипполит Севастьянович и сумел бы провести, только не меня. Тем более, имелись все основания для подозрений.

– Жаль, очень жаль… – поцокал языком директор.

– А уж как мне жаль, – продолжил веселиться я, не спуская с него глаз. – Зато потом нам улыбнулась удача.

– Да?! – в его голосе появилось напряжение.

– Представьте себе, мы всё-таки раскрыли это ужасное преступление.

– Раскрыли?! – совсем разволновался Ипполит Севастьянович.

– Да-да! В настоящий момент преступники арестованы и дают показания.

– Слава богу! – Он вытер обильно выступивший на лбу пот. – А картины?

– Картины тоже отыскали.

– Даже не ожидал, – воскликнул Осипов. – Вот что значит – советская милиция! Когда вы вернёте похищенные шедевры в музей?

– Только после следствия. Вы же понимаете – это улики.

– Да-да! – часто закивал Осипов. – Понимаю. Вы бы знали, как я вам благодарен! За такие короткие сроки раскрыть преступление… Это просто фантастика! Можно я пожму вам руку?

– Боюсь, что нет, – говоря это, я убрал руки за спину.

– Почему? – удивился Осипов.

– Потому что мне будет неприятно пожимать руку преступнику.

– Какому ещё преступнику?! – возмущённо заговорил Осипов. – Вы же сами сказали, что раскрыли преступление и нашли воров!

Ему не хватало воздуха, рот открывался и закрывался, как у рыбы, выброшенной на берег.

– Я от своих слов не отказываюсь, – подтвердил я. – Только получилось как в том… не знаю, анекдоте или истории. В общем, вор у вора дубинку украл. В нашем случае – вы подменили в музее картину Серова на копию.

– Глупости! – растеряно сказал он.

– Почему глупости? Вы просто меня не дослушали, а зря. Итак, продолжим… Со слов Изольды Витольдовны, это могло произойти совсем недавно, ибо неделю назад вас навещал искусствовед из Москвы, который бы точно заметил неладное. Ещё я узнал от вашей сотрудницы, что вы планируете покинуть страну и эмигрировать, кажется, в Финляндию. У вас ведь там родственники живут, гражданин Осипов?

Он нервно сглотнул.

– Кузен.

Я кивнул.

– Значит, Изольда Витольдовна не ошиблась. Финляндия – страна дорогая, а денег у вас, как я заметил, мало. Зарплата копеечная, сбережений никаких, а ведь там, за забором, жить-то на что-то надо. Не собираетесь же вы до конца дней сидеть на шее у кузена.

– Не ваше дело, чем я собирался зарабатывать на жизнь в Финляндии! – вскинулся Осипов.

– Конечно, не моё. Но пока мы находимся в России и выясняем обстоятельства одной кражи… Что, решили увезти шедевр с собой в эмиграцию и там продать? Может, и покупателя уже нашли? Хотя, на этот вопрос можете не отвечать, бог с ним! Я даже не собираюсь выяснять у вас детали, как именно вы собирались обмануть таможню… Меня больше интересуют дела наши скорбные. То бишь, где находится картина. Искусство должно принадлежать народу, а не разбазариваться по заграницам!

Осипов выпрямился. Глаза его сверкнули.

– Не докажете!

– Не стройте из себя оскорблённую невинность… Обыск, гражданин Осипов, обыск! Вы прекрасно разбираетесь в искусстве, но в уголовных вещах, уж простите меня, сущий дилетант. Даже не сомневаюсь, что подлинник спрятан где-то в вашем кабинете.

Мой взгляд упал на кровать. Судя по тому, как ревностно проследил за моими глазами Ипполит Севастьянович, похоже, там и находится его заветный тайник. Вон, как дрогнул… Значит, это жу-жу неспроста.

Я усмехнулся.

– Что-то мне подсказывает – если откручу один из этих набалдашников, то внутри спинки обнаружу скрученный в трубочку холст. Вызовем понятых и попробуем или сами всё сделаете. Оформим как явку с повинной и срок будет меньше. Ну, Ипполит Севастьянович, что выберем?

– Ваша взяла! Только не забудьте ваши слова о явке с повинной…

– Не забуду.

Директор музея подошёл к кровати и стал скручивать один из набалдашников. Как я и полагал, под ним и был спрятан оригинал Серова.

– Надеюсь, это не запасная копия? – вопросительно посмотрел я на Осипова.

– Не в моих интересах обманывать вас, товарищ…

– Гражданин, – перебил его я.

– Гражданин начальник, – поправился Ипполит Севастьянович. – Это оригинал кисти Серова. Шедевр, настоящий шедевр искусства. Жаль, его не оценят по достоинству в нашей варварской стране!

Он говорил с чувством идущего на эшафот. Но меня это порядком взбесило.

– Знаете что, гражданин Осипов, – сурово произнёс я. – Я, конечно, не сторонник рукоприкладства, но за такие слова – честное слово, разбил бы вам морду! Вы можете критиковать меня, всю нашу милицию, власть, да что угодно – но только не вздумайте ляпнуть что-то плохое о стране. Надеюсь, мы с вами поняли друг друга, Ипполит Севастьянович?!

Глава 22

Судьбой незадачливой троицы воров занялись следователи, а мне внутренний колокольчик сообщил, что час «икс» уже близок. Пора решать главную проблему Рудановска и его окрестностей – ликвидировать бандформирования Алмаза и Конокрада.

Племянник Смушко безукоризненно отыграл свою партию. Информация ушла кому надо. Руководство «Главплатины» подготовило партию груза. Когда мне сообщили её примерную стоимость, на минуту меня охватил приступ дурноты. Если драгоценный металл всё-таки уйдёт на сторону, для моей скромной персоны всё закончится расстрелом через повешение с последующим повторением процедуры.

Я сознательно взвалил всё руководство и ответственность за исход операции на себя. Не хватало, чтобы мой провал (о котором не хотелось думать) сказался на мужиках из губрозыска или на том же Леонове, что давно стал моей правой рукой.

Так же многое зависело от того, клюнут Алмаз или Яшка или нет. Хотя, если даже меня проняло описание груза, на бандитов должно было подействовать не хуже знаменитой дудочки крысолова.

Одного рывка хватит, чтобы раз и навсегда обеспечить будущее, быть может, даже уйти заграницу.

Примерно так я оценивал мотивы обоих главарей. Блеск платины обязательно ослепит им глаза. Дальше… а дальше зависело от того, насколько убедительно Саша, племянник Смушко, отыграл свою роль. Если ему удалось вложить в голову злодеям придуманный мной план – успех у нас в кармане. Если нет, чтобы прочесать места, где могут спрятаться бандиты, понадобится минимум дивизия, которой у меня нет.

Только личный состав городской милиции и бойцы ЧОН, собранные в один большой кулак.

Мы им обязательно врежем по врагам, только пусть те сначала изведут друг дружку. Для нас абсолютно неважно, чья возьмёт в их крысиной возне: Алмаз одолеет Конокрада, или более молодой главарь окажется удачливее – плевать. Ударим по «победителю».

Чтобы не вызывать у бандитов даже тени подозрения, партия двигалась обычным маршрутом с усиленной охраной.

Самое смешное, что предыдущие ограбления обозов с платиной всегда происходили по одной схеме и практически в одном месте – небольшой пригорке, прозванном в народе Весёлой горой. Бандиты брали обоз в кольцо окружения. Если охрана не вступала в бой, её не трогали. Люди Алмаза забирали груз и быстро исчезали.

В случае перестрелки доставалось и извозчикам, и бойцам сопровождения. Тогда у Весёлой горы оставались трупы, иногда – много трупов.

Об этой особенности банды в «Главплатине» знали, поэтому, чтобы не отправить охрану на убой, на сей раз всех тщательно проинструктировали и заранее избавили от горячих голов.

План, который племянник Смушко пытался донести до Конокрада, заключался в следующем: пусть шайка Алмаза захватывает обоз у Весёлой горы, а вот дальше они угодят в засаду, которую им организуют конкуренты.

По моей просьбе Александр специально туда выезжал, якобы по долгу службы, хорошенько покрутился в окрестностях и подыскал практически идеальное место, где могли бы засесть приспешники Конокрада. Особой любви между двумя шайками не имелось, они давно точили зубы друг на друга, и, если Конокрад выполнит основную часть работы по ликвидации группировки Алмаза, честное слово, ничего против не буду иметь.

А вот затем в бой вступали мы. Но это, конечно, при идеальном раскладе. Любая, даже тщательно подготовленная операция, могла закончиться полным фиаско, если в какой-то момент всё пойдёт не так.

У Алмаза мог прорезаться «креатив» и, если он в виде исключения атакует обоз не у Весёлой горы, тогда все мои расчёты окажутся бесполезными.

А если Конокраду втемяшиться подловить возвращающихся с трофеями конкурентов не там, где предлагал сделать Саша…

Стоит начать размышлять об этом, голова кругом идёт!

Будь в моём распоряжении больше людей, я бы нашёл способы заткнуть многочисленные дырки. Разглядывая карту, я прямо сейчас догадывался, где бы для подстраховки расставил бойцов, устроив такую сеть, сквозь которую даже муха не пролетела.

Эх, мечты, мечты! Где ваша сладость?

Максимум на что можно рассчитывать – сводный отряд в полсотни штыков из милиционеров и чоновцев. Больше не выйдет: если все силовики покинут город, первыми об этом узнают бандиты, и операция сорвётся. Ни Алмаз, ни Конокрад дураками не были и прекрасно бы сообразили, что это значит.

Я не сомневался, что в Рудановске у них хватает осведомителей.

Так что работаем небольшим и мобильным отрядом.

Чекисты сопротивлялись, не желая отдавать мне трофейные пулемёты. Они сами положили на них глаз. Пришлось снова встречаться с Архипом и давить сначала на жалость, а потом на совесть.

Жаров, конечно, ещё тот жучара, но против моего напора не устоял: вернул-таки два заранее присмотренных «Льюиса», да ещё и с боекомплектом.

– Может, наша помощь потребуется? – спросил он.

Я отрицательно покачал головой.

– Лучше не надо: боюсь вызвать подозрения у бандитов.

– Думаешь, кто-то из моих работает на Алмаза или Конокрада?

– Тебе виднее. Но пока исхожу из других соображений: одновременная движуха в милиции, ЧОН, да ещё и ГПУ обязательно привлечёт к себе ненужное внимание. Так что не заморачивайся моими проблемами. У тебя и своих по горло.

– Это точно, – вздохнул Архип. – После того, как ты оставил мне на складе «Мужества» одни трупы, моим парням приходится рыть землю носом, чтобы найти концы.

– Хочешь – махнёмся? – предложил я. – Твои будут громить банды, а мои раскопают: кто, когда и зачем устроил этот склад.

– Нет! – засмеялся Жаров. – В тебе и твоих орлах я не сомневаюсь, вы хоть кого отыщете, только свистни. Пусть каждый занимается своим делом.

– Замётано! – откликнулся я.

Он пожелал мне удачи, и наша короткая встреча закончилась.

Люди покидали город под покровом ночи, уходили небольшими партиями, чтобы в условленный срок встретиться в одном месте.

Операция ещё не началась, а у нас уже появились первые небоевые «потери»: один чоновец умудрился споткнуться на ровном месте и сломал ногу, ещё один заболел, и у Лодыгина были все основания подозревать, что дело тут в пресловутой «медвежьей» болезни. Да и среди моих не всё оказалось слава Богу! Тоже больной и тоже с подозрительным диагнозом.

Ещё двоих милиционеров пришлось отправить в усиление дежурной бригады.

Итого минус пять… А для меня сейчас любой, на кого можно рассчитывать, оценивался на все золота.

Всё оказалось гораздо хуже, чем думал. В строю под ружьём стояли тридцать три богатыря, правда при двух пулемётах, и усиленные дядькой Черномором в моём лице.

Охренительное войско, если учесть, что бандитов на богатую поживу может слететься чуть ли не больше, чем нас.

Ладно, будем считать, что каждый из нас стоит троих, а то и четверых.

Здесь принято «накачивать» людей перед боем и серьёзной операцией. У Лодыгина был свой комиссар, который как мог пытался поднять в бойцах дух.

Надо отдать должное: говорить он умел, причём с ярким революционным пылом, но чем дольше я слушал его речь, тем сильнее мрачнел. Уж больно не нравился патетический смысл и явное общее направление не туда…

И когда товарищ закончил спич, и стал утирать выступивший на лице пот, слово взял я.

– Значит так, товарищи бойцы ЧОН и милиционеры! Товарищ комиссар вспомнил прекрасные строки песни «Смело мы в бой пойдём». И песня замечательная, и слова в ней не хуже! Но я бы внёс небольшие корректировки в её текст, применительно к моменту. Вместо строчки «И, как один, умрём в борьбе за это» предлагаю петь «И всех врагов убьём…» Потому что умирать мы не собираемся, пусть лучше умирают наши враги. А что касается нас, товарищи, то… «Умирать нам рановато, есть у нас ещё дома дела», – закончил я фразой из «Песни фронтового шофёра», которую ещё не успели придумать, сочинив текст и музыку.

Настоящее искусство вне времени, особенно, когда говорит о простых и понятных вещах, которые ещё и касаются каждого. Бойцы дружно улыбнулись. Оптимистический настрой фразы поднял им настроение.

– А теперь выдвигаемся на позицию, товарищи, – объявил я. – Мы должны оказаться там раньше бандитов.

Три десятка русских богатырей разных национальностей (и это простая констатация факта), стараясь не производить лишнего шума, двинулись вперёд.

Мимо леска, где мы засядем, победители в схватке конкурирующих банд, не должны проскочить – это при условии, если выношенная бессонными днями и ночами задумка сработает.

Как и любой командир, я ощущал ответственность перед этими людьми. Их смерти лягут тяжёлым грузом на мою и только на мою совесть. Но и сам я не собирался отсиживаться в тылу.

Буду на передовой, и не просто на передовой, а именно что в первых рядах.

К счастью, мне удалось набрать команду пулемётчиков, и оба «Льюиса» попали в надежные руки. С такими «стрекоталками» можно повоевать и с превосходящими силами противника.

Чтобы банда не ушла, надо брать её в клещи, поэтому бойцы расположились по трём сторонам затерянной среди леса дороги. Круг замкнём, когда авангард наткнётся на нашу засаду.

Потянулись длительные часы ожидания. Почти у всех за плечами опыт гражданской, а то и двух войн сразу, поэтому бойцы вели себя спокойно и деловито.

Кое-кто, пользуясь случаем, подрёмывал на солнышке.

А у меня… Меня охватил командирский мандраж. Стиснув кулаки, я молил только об одном: пусть не будет художеств, что со стороны Алмаза, что Конокрада. Поразбивайте друг дружке бошки, сволочи! А мы подключимся чуть позже, раздать «люлей» победителю.

Груз ответственности давил всё сильнее и сильнее, стоило неимоверного труда делать вид, что всё хорошо и идёт по плану, оснований волноваться нет. Подчинённые не должны видеть командира растерянным и смурным, так что я излучал сплошной позитив, надеясь, что его флюиды передаются всем бойцам.

Лодыгин тоже проявил себя молодцом, любо-дорого посмотреть. Не человек, а прямо монументальное изваяние: хоть сейчас лепи из него статую коммуниста или снимай в кино про тех, из кого можно бы делать самые крепкие на свете гвозди.

Тут моё внимание отвлёк голос Леонова.

– Ты что-то сказал? – обернулся к нему я.

– Да, Георгий Олегович. Гляжу на вас и дивлюсь вашему спокойствию. Вы бы знали, какой у меня сейчас мандраж – трясёт так, что зуб на зуб не попадает, – признался Пантелей. – Только вы не переживайте – не за себя боюсь! За дело переживаю!

Я усмехнулся. Знал бы он, какие меня обуревают чувства – сразу перестал бы восхищаться. Но к чему выводить человека из приятного заблуждения?!

– А чего переживать? – сделал удивлённый вид я. – Мы всё продумали. Бандиты просто обязаны попасть в ловушку. Так что спокойствие и только спокойствие. Всё получится.

Он кивнул.

– Вам верю, Георгий Олегович. Вы никогда не подводили.

Где-то вдали послышался шум, прозвучали одинокие выстрелы. Я прикинул: по плану сейчас происходит атака на обоз. Судя по вялой перестрелке, причём исходящей от одной стороны – охрана следует приказу руководства и не вступает в бой.

Ну, хоть в этом пока полное следование плану. Авось и остальные пункты пройдут без сучка и задоринки. По моим прикидкам, бандитам понадобится с полчаса, чтобы завладеть платиной и разоружить охрану. Сколько продлится их бой с шайкой Конокрада – одному Аллаху известно, но не думаю, что затянется надолго. То есть минут пятнадцать-двадцать. Значит, где-то через час с четвертью будут у нас. А там… там и начнётся всё самое интересное и сложное. Ради которого и затеяли эту авантюру.

– Передать по цепочке – приготовиться, – приказал я.

Глава 23

Ставка была на то, что банда, отягощенная убитыми, ранеными и самое ценное – хабаром, не станет действовать по правилам военной науки и пойдет без авангарда.

Иначе передовой дозор наткнулся бы на засаду и тогда основные силы ушли от столкновения. Тогда… как в дурацкой присказке: на колу мочало, начинай сначала.

Вялая перестрелка быстро закончилась. Обозники и охрана сдаются, Алмаз празднует победу и, не верит своему счастью, в его сети приплыл улов невиданных размеров.

На его месте мне бы точно крышу от радости снесло, на что собственно и сделана ставка.

Криков и конского ржания не слышно – отсюда до Весёлой горы пара вёрст, если по прямой. Лесная дорога извилиста, и потому тянется дольше.

Ага, тихо – значит, расстрелов и разборок нет, за судьбу людей из обоза можно не переживать. Алмаз, конечно, не подарок, но кровожаден в меру. Хотя эксцесса исполнителя ещё никто не отменял.

Минут через двадцать бухают взрывы гранат и строчит пулемёт: в дело вступили сорвиголовы Конокрада, причём основательно. Если Яшка не изведёт сегодня алмазовских подчистую, его не спасёт и награбленное добро. Потому невидимый пулемётчик не знает жалости, меняя ленту за лентой. Хорошо, хоть у них всего один «максим».

Алмазовские огрызаются, пальба идёт такая, что уши закладывает, но пулемёт и внезапное нападение – факторы, супротив которых не попрёшь.

На душе становится тепло. Вне зависимости от успеха операции, одно доброе дело, к тому же чужими руками, сделано: бандиты постреляли друг дружку. Всегда бы так, глядишь, и в милиции стало меньше нужды.

Но это так, утрирую. Злодеи, как сорняки, прорастают даже после тщательной прополки.

Интенсивность канонады снижается, замолкает пулемёт – видимо, в нём больше нет нужды, слышны лишь одиночные винтовочные и револьверные выстрелы. Парни Конокрада добивают алмазовскую шайку.

Работа сделана, но только наполовину. Дальше уже наш черёд неприятно огорошить граждан бандитов.

У бойцов строгий приказ – патронов не жалеть. Чем больше бандитских трупов останется лежать на лесной дороге – тем меньше хлопот в будущем. И плевать, что это чьи-то мужья и отцы, они сами выбрали такой путь.

Напряжение достигает высшей точки, когда до нас доносятся первые отзвуки приближения большого обоза. Алмазовские перегружать подводы «Главплатины» не стали, реквизировав вместе с грузом.

Ну, а теперь всё добро перешло по наследству Яшке.

Засевший на дереве с биноклем чоновец тихо сообщает, что банда движется в нашу сторону. Сколько их – точно сказать не может, видит с дюжину верховых, ещё часть едет на телегах. С десяток шагает рядом с подводами. Кроме груза точно везут убитых или раненых, своих Конокрад на месте побоища не оставит – в банде не поймут.

Будем считать, что на нас надвигается полусотня, не меньше.

Чтобы скрыть лёгкий мандраж (куда ж без него), начинаю отдавать деловитым голосом распоряжения, уточняю готовность пулемётной команды. Оба «льюиса» будут солировать в сегодняшнем выступлении, молюсь, чтобы с ними ничего не произошло: например, заклинило в неподходящий момент.

Банда выныривает из поворота. Одеты кто во что горазд: многие в красноармейских гимнастёрках и фуражках, издали их можно принять за солдат. Двое в гимназических тужурках, хотя каждому лет двадцать – не меньше. Не удивлюсь, если натянули на себя то, что сняли с других. Тут и с трупов сапоги снимают, не гнушаясь.

Но большинство в крестьянской одежде – при всём желании не отличить от обычного деревенского мужика. Собственно, так оно и есть, костяк шайки из них и состоит. С утра пашет в поле, а вечером берёт обрез и выходит на большую дорогу. Или сбивается в такую вот волчью стаю.

В моё время было принято винить советскую власть, дескать, именно она толкнула тяжкими поборами людей на скользкий путь преступления, но, поварившись в этом котле, понимаю – ерунда всё это. Нормальные люди остаются нормальными, а вот всякие ублюдки отправляются грабить и убивать. Тем более с приходом НЭП деревня получила серьёзную передышку.

Не там виноватых ищете, господа историки.

Я стал высматривать среди надвигающихся, словно псы-рыцари на войско Александра Невского, бандитов Яшку Конокрада. У меня имелось и словесное описание его портрета и даже потрескавшаяся фотокарточка двухлетней давности, но время меняет человека.

Когда впервые услышал о нём, представлял человека цыганской внешности: однако со снимка на меня смотрело вполне интеллигентное, я бы даже сказал – чеховское лицо. Поговаривали, что Яшка – внебрачный отпрыск одного из дворян. Что-то в этих слухах было.

Показалось или нет, но я его нашёл. Он ехал на коне, о чём-то переговариваясь с возницей повозки. Судя по улыбке, над чем-то шутил.

Что же, голубчик. Сейчас у тебя раз и навсегда испортится настроение.

В операции, подобной этой, самое главное – выбрать самый нужный момент для начала. Поспешишь или промедлишь, и долгие труды уйдут насмарку.

Я почувствовал нужный момент уколом в сердце.

– Огонь!

Оба «льюиса» застрекотали, превращая в кровавую кашу людей и коней. «Швейные машинки» работали методично и практически в унисон. Бандиты валились с лошадей на землю, то тут, то там раздавались дикие истеричные крики и слышался предсмертный хрип.

Воздух наполнился пряным пороховым дымом, щекотавшим ноздри. Уши словно забило ватой.

Какой-то тип в солдатской шинели спрыгнул с подводы, потеряв ориентацию ринулся в мою сторону, не выпуская обреза.

Я вскинул револьвер, прицелился и нажал на спуск. Бандит запнулся, выронил обрез. Весь как-то обмяк, лицо его в один миг посерело, в глазах застыло немое удивление. Он покачнулся и упал, и тут же сверху его привалило крупом подстреленной из пулемёта лошади.

Ещё один, мне почему-то бросились в глаза его густые, как у Брежнева, брови, сидя на телеге, полез к «максиму», прячась за его щитком. Он оказался в «мёртвой зоне» для работающих «льюисов», зато я видел пулемётчика как на ладони.

Первый мой выстрел только сбил с него фуражку, на которой остались следы от звёздочки. Дезертир или демобилизованный красноармеец… И такие пополняли собой банды.

Судя по тому, как ловко возился с пулемётом, заправляя ленту – человек служивый, с опытом. Вот какого, спрашивается хрена, тебя занесло на тёмную сторону?!

Жизнь настолько прижала? Да не поверю! Просто попробовал раз, а потом понравилось.

Он будто услышал невысказанный вопрос, опасно высунулся из-за щитка и получил от меня пулю. Она вошла у него между глаз, превратив переносицу в мешанину из крови и костей. Собаке собачья смерть, и пусть валят на все четыре стороны те. Кто считают иначе.

Я мог собой гордиться: момент был выбран настолько удачно, что исход схватки решили самые первые секунды. Мы не давали противнику возможности огрызаться, уничтожали его без жалости и раздумий.

За короткое время банда Конокрада перестала существовать. Осталась только горстка израненных и напуганных людей, которые уцелели лишь чудом. Они с надеждой тянули вверх окровавленные руки, их лица побелели от страха.

По моему приказу бойцы высыпали из укрытия и устремились к обозу. То тут, то там замелькали их гимнастёрки и шинели.

В плен взяли только троих, из них двое лежачих. У бойцов руки чесались пристрелить эту мразоту и не возиться с допросами и лечением. Да и я сам ловил у себя такое желание.

Но… накрыв банды, не мешало бы побольше узнать об их связях в городе. Ведь там были и есть те, кто работал на них, делился информацией и помогал устраивать налёты.

Мне показали тело убитого Конокрада. Пулемётная очередь чуть ли не развалила его надвое. В этом куске мяса было невозможно узнать «интеллигента» с фотокарточки.

Подошёл Лодыгин с отчётом.

– У меня трое раненых. Одного убило.

Он снял с себя будёновку, я последовал его примеру.

К сожалению, не получилось обойтись без потерь. Известие разом омрачило моё настроение. И никакая моральная готовность к такому не поможет. Любой командир, отправляя бойцов на смерть, проходит через это.

Нет ничего хуже, чем терять своих.

Доклад Леонова выглядел чуть оптимистичней: среди милиционеров только раненые, правда, один тяжело, и санинструктор чоновцев, который его осмотрел, очень осторожно высказывался насчёт – выживет он или нет.

И всё-таки это была победа, причём отнюдь не пиррова. Я ждал её, готовился к ней, просто мечтал об этом дне. И вот он настал!

Две банды разгромлены… На какое-то время люди смогут чуть легче вздохнуть. Понятно, что свято… то есть погано место пусто не бывает. Придут новые Яшки Конокрады и новые Алмазы, и я, Леонов или кто-то другой, кто нас сменит, станет ломать голову над тем, как же их устранить, но это будет потом и, возможно, примет не такие масштабы.

А ещё удалось сохранить ценный груз, из-за утраты которого я бы пошёл под трибунал. Товарищи из «Главплатины» могут смело вытереть пот на своих лицах.

Ко мне подвели одного из уцелевших бандитов: высокого и поджарого мужика лет сорока в стёганой телогрейке и широких брезентовых штанах.

Его лицо было разбито, скорее всего, приложили кулаком, когда брали в плен.

Он стоял, стараясь не поднимать головы, ткнувшись распухшим носом в густую бороду.

– Как звать? – спросил я.

– Какая тебе разница, начальник, – угрюмо произнёс он. – Всё равно тут закопаете.

– Надо было бы закопать – уже б сделали, – усмехнулся я. – Так как тебя зовут?

– Прохор Векшин.

– Ты Алмаза сегодня видел, Прохор Векшин?

– Видел. Должон там валяться, где мы его приняли.

– То есть он убит?

– Вроде да, – пожал плечами он. – Только бают, что Алмаз вроде как заговорённый. Мало того, что его убить непросто, так он может из покойников воскреснуть.

Я хотел посмеяться над его словами, но, вспомнив как сам оказался здесь, замолчал. Правда, в моём случае воскрешение произошло в другом времени, но… Пока сам не увижу труп Алмаза, не успокоюсь.

– Так ты своими глазами видел, где его убили или не видел? – нахмурился я.

– Видел, начальник. Могу показать, если что: я то место хорошо заприметил, куда он упал. Правда, проверять туда не я ходил, корешок мой… ныне покойный. Он-то и сказал, что Алмаз – того, преставился. Хочу сразу предупредить: за что купил, продаю, – на всякий пожарный заранее постелил себе соломки он и с надеждой посмотрел на меня:

– Начальник, может ко мне от советской власти за помощь какое снисхождение будет?

– Я скажу следователю, – кивнул я.

– Спасибо, начальник. Дай бог тебе здоровья, – обрадовался арестант.

Но я уже переключил всё внимание на зама.

– Пантелей, – позвал я.

– Слушаю, Георгий Олегович, – отозвался Леонов.

– Бери пару бойцов. Поехали смотреть место, где алмазовских покрошили. Заодно и самого главаря поищем.

– Будет сделано, товарищ начальник.

– Арестованного тоже прихвати. Пусть показывает, где лежит тело Алмаза.

Взяв одну из уцелевших подвод, мы поехали к месту побоища.

Разумеется, убирать тела погибших бандиты не стали, оставив их валяться там, где застигла смерть. Кто-то погиб сразу, кого-то добивали.

Например, среди добитых нашёлся тот самый палач Коча, от рук которого погиб несчастный экспедитор Дужкин и, наверняка, много других, ни в чём неповинных людей. Коча лежал на животе, уткнувшись мордой в лужу. Его прикончили выстрелом в затылок.

Чтобы опознать, бандита перевернули на спину.

Единственное, о чём я сейчас сожалел – только о том, что погиб Коча не от моих рук.

Откуда-то сверху раздавалось противное карканье спугнутых ворон. Из кустов раздавались писк и жужжание насекомых.

Не верилось, что ещё недавно шла перестрелка, что одни нелюди истребляли других, орошая землю кровью.

– Показывай, – толкнул я Векшина в плечо.

– Где-то там! – неопределённо вскинул руку он.

– Точней показать можешь? – насупился я.

– Вот там, должен быть. В канаву он упал.

– В канаву, говоришь.

Мы подошли ближе к прорытой возле дороги канавы, стали всматриваться.

– А ты не врёшь? – первым распрямился Леонов.

В канаве никого не было, только мутноватая вода, по поверхности которой наперегонки гоняли водомерки.

– Да здесь он должен лежать! Я ж говорю – своими глазами видел! – сказал арестованный. – И кореш мой сюда спускался, проверять.

Я всмотрелся получше: трава с той стороны канавы была примята, словно кто-то полз на брюхе, а потом встал – в земле отчётливо виднелся впечатанный след сапога.

– Пантелей, срочно осмотреть все трупы. Не найдём среди них Алмаза, будем искать. Пойдём по следам!

– Товарищ начальник, думаете Алмаз выжил? – напрягся Леонов.

– Очень надеюсь, что это не так, – вздохнул я.

Мы бросились к трупам, стали их проверять. Алмаза среди них не оказалось. Главарь действительно оказался заговорённым и ушёл от нас.

Снаряжённые на скорую руку поиски ничего не дали. Бандит словно под землю пропал.

Я в изнеможении сел на пенёк и принялся думать. Ни в коем случае нельзя позволить Алмазу находиться на свободе. У него кипящая натура, скоро снова навербует себе сообщников и тогда…

Нет, не таким видел я исход этой операции. Совсем не таким.

Но где и как искать его? Ни Векшин, ни другие взятые под арест бандиты, понятия не имели о лёжках главаря конкурировавшей банды. А из шайки Алмаза никто, кроме него, не уцелел.

Глава 24

И вроде день хороший: солнышко светит и припекает, врагов столько накошено, что мама, не горюй!

Часть мёртвых тел заберёт родня, честь похороним в общей могиле. Разумеется, сначала оформив всё как полагается, с фотографиями и детальными описаниями.

Но не этой сейчас теребило мне душу. Чернышевский вопросом «Что делать?» достал когда-то Герцена, потом и мне прилетело. Сначала в рамках школьной программы по литературе, и вот сегодня, когда я обнаружил, что Алмаз, оправдывая дурацкое поверье в то, что он – заговорённый, действительно обманул и бандитов из шайки Конокрада и нас, ментов.

Что станем делать, товарищ начальник? В принципе, по итогам никто с меня стружку снимать не будет. Наоборот, похвалят, пожмут руку, может, даже почётную грамоту выпишут.

Опять же, операция такого масштаба – дело громкое, даже не губернского уровня, до Москвы обязательно дойдёт. Не каждый день удаётся ликвидировать столько злодеев, да ещё и с минимальным потерями среди своих.

Только вот есть у меня внутренний ОТК – отдел технического контроля, если кто не в курсе. И этот самый ОТК вгрызается в мозг и пилит, справедливо замечая, что вы, уважаемый Георгий Олегович, не до конца докрутили, даже где-то напортачили. Потому успех операции – не полный, а где-то даже половинчатый. Ибо на свободе бегает один из главарей, причём, пожалуй, самый серьёзный.

Поэтому нет мне внутреннего покоя и не будет, пока не отыщу гада и призову к ответу. Даже если московские товарищи публично пропоют в мой адрес осанну, а столичные газеты рассыпятся в похвалах.

– Товарищ Быстров, – позвал Леонов.

Он шарился по кустам, неподалёку от места, где нашла конец банда Алмаза. К сожалению, без вишенки на торте – главаря.

– Что случилось, Пантелей? – вяло отозвался я.

– Гляньте, что нашёл.

– Надеюсь, это что-то ценное, – вздохнул я, поднимаясь с пенька.

Отряхнул со штанов прилипший мелкий мусор и пошёл к Леонову.

Попутно подумал про себя, что могу подцепить клещей. Вопреки устоявшемуся мнению, в двадцатых годах прошлого века их было ничуть не меньше, чем спустя сто лет. И никаких тебе прививок или таблеток.

Заросли были высокие и густые, но сильные примятости в траве и сломанные ветки говорили лучше любых слов, что тут тоже была лёжка Алмаза.

– Георгий Олегович, смотрите, как занятная штуковина, – сказал Леонов.

На земле лежало нечто, очень похожее на не то кольчугу, не то бронежилет.

– Что это такое – знаете?

– Догадываюсь, – кивнул я. – Индивидуальное средство защиты от пуль и осколков. Его надевают поверх подкладки из толстого материала, который смягчает удар.

– Никакой поддёвки я не нашёл. Наверное, Алмаз её не снял.

Я поднял «броник» и расправил. В нём отчётливо выделялась вмятина в области груди, почти рядом с сердцем.

– Судя по всему, вот она – причина почему Алмаза считают заговорённым. Тяжёлая, зараза! Килограммов… то есть фунтов десять будет. Каждый день такое не потаскаешь, но на важных операциях поносить можно. От пули, конечно, спасло, однако пара рёбер у него гарантировано сломано, – задумчиво протянул я.

– Что, опять искать врача? – вскинулся Леонов.

– Возможно, – протянул я. – Думаю, Алмаз сейчас через раз дышит, так что врачебная помощь ему будет в самый раз.

Можно конечно, снова напрячь Викентия Викентьевича Смородина, но… не факт, что Алмаз обратится к нему. Однако проверить эту версию придётся.

И тут же в голове мелькнуло такое, от чего у меня возникло жуткое желание расстрелять самого себя, причём три раза.

Как я мог забыть эту историю?! Почему она вылетела у меня из памяти?! Даже конфликт с Кравченко, отнимавший у меня уйму времени, нервов и сил – недостаточный повод оправдать такое головотяпство.

И вроде бы двадцать с хвостиком – ещё рановато для старческого склероза…

Я вспомнил первое появление в Рудановском отделении милиции, стычку с Митрохиным – приспешником тогдашнего начальника подотдела губрозыска Филатова. Митрохин сначала решил, что я пришёл к нему от Алмаза, потом всё же понял ошибку и попытался убить. К его несчастью я стрелял лучше.

Где-то в коридоре хлопнула дверь, послышался грохот сапог. Через секунду появился ещё один «персонаж» – тучный милиционер из тех, что поперёк себя шире.

– Бекешин, Юхтин, я не понял – что за херь тут происходит?! – заговорил он.

Его квадратный подбородок казалось составляет с толстой шеей одно целое, будто голову прямиком прилепили к туловищу.

Тут он увидел меня, револьвер в моих руках и сразу попятился спиной назад.

– Не дёргайся! – приказал я. – А ну, руки в гору.

– Не надо, мужик, – забормотал тучный милиционер, поднимая лапки кверху. – Тебя к нам Алмаз послал, да?

Меня эта фраза жутко заинтриговала, и тогда я слегка кивнул.

Похоже, в представлении этого толстяка, только люди Алмаза осмелились бы на подобное поведение в стенах отделения милиции. Кто я такой, чтобы его разочаровывать?

Он облегчённо вздохнул.

– Так и знал, что из-за этого аптекаря разборки начнутся.

– А ты догадливый, – хмыкнул я, поигрывая револьвером.

– Шпалер убери, а? – попросил он.

– Обойдёшься, – отрицательно мотнул головой я.

– Тогда дай хоть руки опустить – неудобно же, затекают!

– Спать на потолке неудобно – одеяло падает.

– Блин, ну ты что… У нас ведь с Алмазом всё ровно. Это старый начальник чудил. По его приказу аптекаря трясли, чтобы он Алмаза сдал. Но ты же сам знаешь, что Токмакова больше нет.

– Знаю, – снова кивнул я и спросил как-бы между прочим:

– Аптекаря этого как зовут?

– Так Гутман же, – улыбнулся толстяк.

Гутман-Гутман… Не знаю, как на него вышел Токмаков, но видимо не зря. Иначе бы не было этого убийства, в котором оказался напрямую замешан Филатов.

Потом, в круговерти событий, я совсем упустил из виду фигуру этого аптекаря, за что нет мне прощения.

Что если Алмаз кинется к Гутману за помощью? Ведь это же логично, где аптекарь – там лекарства и связи, особенно медицинские.

– Вот что, Пантелей, – мне было трудно говорить из-за нахлынувшего приступа стыда, – срочно возвращаемся в город. Знаешь такого аптекаря Гутмана?

– А как же, – несколько удивлённо сказал Леонов. – Да и вы его аптеку должны были видеть. Недалеко от нас. Только цены там кусачие, товарищ Быстров.

– Хрен с ними, ценами. Не в них дело. Берём этого Гутмана за жабры и начинаем крутить по полной. Думаю, он должен знать про Алмаза всё и даже больше…

– Товарищ начальник, – обалдело протянул Леонов. – А откуда этот Гутман всплыл? Что, какая-то оперативная разработка, о которой я не в курсе?

– Скорее недоработка, причём моя, – удручённо признался я.

– Фух! – радостно выдохнул он. – А то я было решил, что вы мне не доверяете! Аж с души отлегло.

– Можешь успокоиться, – улыбнулся я. – Тебе я как самому себе верю.

– Приятно слышать, товарищ Быстров, – переменился в лице Леонов.

Из обиженного оно стало простодушно довольным.

Он взял у меня «бронежилет», повертел в руках.

– Хорошая штука! Вот бы нам что-то такое! Хотя… – тут его взгляд сделался тусклым. – Вы правы, товарищ Быстров – тяжёлая хреновина. Бегать в такой несподручно, так что я, пожалуй по старинке, налегке побуду.

Когда мы добрались до города, аптека Гутмана уже оказалась закрытой. Тогда мы наведались на адрес самого владельца.

Жил аптекарь в собственном доме, который лишь самую малость недотягивал до уровня какого-нибудь купеческого или барского особняка. Леонов заранее выяснил, что у Гутмана большая семья: восемь человек только детишек, причём мал мала меньше, поэтому брать дом нахрапом я не стал, как бы мне ни хотелось.

Судя по освещённым окнам, спать в доме ещё не ложились. На улицу доносился детский смех.

Подумав, что вряд ли аптекарь будет прятать Алмаза у себя, я подошёл к дверям и позвонил в электрический звонок.

Дверь открыла женщина в домашнем халате и с взъерошенными волосами.

– Не боитесь открывать вот так – первому встречному? – улыбнулся я.

– Вам кого? – вместо ответа, нахмурилась женщина.

– Мне бы аптекаря Гутмана.

– Сёма! – позвала женщина, обернувшись в глубь дома. – Тут к тебе.

Она снова повернулась ко мне.

– Погодите минутку, он сейчас придёт.

Гутман оказался невысоким, полным брюнетом лет пятидесяти.

По растерянному выражению его лица, я понял, что он знает, кто я такой.

– Товарищ Быстров? – выдавил из себя он. – Чем обязан? Прошу, заходите в дом.

– Давайте поговорим снаружи, – предложил я. – Зачем вашим домочадцам лишние тревоги и хлопоты?

Он кивнул.

– С вашего разрешения, накину на себя что-нибудь… На улице холодно, – ёжась не столько от вечерней прохлады, сколько от испуга, жалобно попросил он.

– Конечно, – я всё ещё отыгрывал роль доброго полицейского.

Через минуту Гутман вышел из дома, кутаясь в пальто.

– Что ж, гражданин Гутман, поскольку вы меня узнали, нужды представляться нет, – заговорил я. – И, как понимаете, по пустякам наносить визиты я бы не стал.

– Догадываюсь, – потерянно произнёс собеседник.

– Тогда сразу перехожу к делу. Мне нужен Алмаз.

– Простите, кто?

Я поморщился.

– Гутман, не переигрывайте. Весь город знает, кто такой Алмаз. В жизни не поверю, что вы так отстали от жизни.

– Если Алмаз – тот самый бандит, конечно, я слышал о нём. Только не понимаю, где этот бандит, и где я?! – попытался возмутиться Гутман, но у него вышло из рук вон плохо.

– Именно этот вопрос меня сейчас и заботит: где находится Алмаз? – я посмотрел на Гутмана в упор.

Под моим тяжёлым взглядом, тот окончательно сник, плечи его безвольно опустились.

– Вы должны меня понять, – скороговоркой выпалил Гутман. – Я – человек семейный. У меня жена, престарелые родители, тётя, дети… Алмаз убьёт всех, если я вам всё расскажу.

– Руки коротки, – сказал я. – Даю слово, Гутман: я сделаю так, что Алмазу даже в голову не взбредёт вам отомстить!

– Но… – он запнулся. – Вы же потом посадите меня в тюрьму.

– Посажу, – кивнул я. – Но сидеть вы будете недолго… Или вообще отделаетесь условным сроком. Но это при условии, что ничего тяжкого не совершали.

Сейчас я был готов обещать Гутману что угодно, даже достать Луну с неба. Хотя… вряд ли у несчастного аптекаря за душой убийства и грабежи. Тут скорее что-то другое, какая-то иная связь.

– Алмаз сейчас у моей сестры. Они… в общем, сестра его любит, – вздохнул Гутман. – Пожалуйста, постарайтесь, не причинить ей боли. Она в сущности ни в чём не виновата, этот гад просто вскружил ей голову.

Теперь многое стало понятно.

– Адрес вашей сестры, – сказал я.

Гутман назвал.

– Мне как… самому идти в милицию или за мной придут? – волнуясь, спросил он в конце разговора.

– Придут, – заверил я.

Милиционеры по моей команде окружили дом, в котором со слов Гутмана жила его сестра и где укрывался Алмаз. Я боялся, что бандит может взять женщину в заложницы, поэтому отдал приказ о штурме без всяких переговоров.

Атака пошла сразу со всех сторон: через выломанные двери, проёмы выбитых окон.

Моим парням было далеко до слаженности и выучки СОБРа, но кое-что они умели.

Наверное, по праву начальника я мог постоять в сторонке, понаблюдать, как действуют милиционеры, кто-то бы даже назвал такое поведение правильным. Но в тот день у меня были личные мотивы, поэтому я оказался в первых рядах идущих на штурм.

Алмаза удалось застать врасплох, вдобавок, он был ранен – я оказался прав насчёт переломанных рёбер. Но мы не учли одного – под его подушкой лежал маленький, почти игрушечный револьвер.

И Алмаз пустил его в ход, как только мы оказались в его логове.

Вот только он не стал отстреливаться от нас, а обречённо вздохнул, вставил ствол револьвера в рот и нажал на спуск.

Выстрел разнёс ему череп и окропил кровью и мозгами ковёр, висевший над кроватью главаря банды.

Обхватив голову руками, забилась в истерике молодая красивая женщина – непутёвая сестра аптекаря Гутмана. Она оплакивала своего любовника и билась головой об стенку.

– Вызовите ей врача, – приказал я.

Мы с Леоновым вышли из дома.

– Сумасшедший выдался денёк, – сказал Пантелей, доставая заранее подготовленную самокрутку.

Его взгляд был усталым и довольным.

Я кивнул.

– Да, было весело… Устал как собака, а впереди ещё уйма писанины.

– Говорят, вы от нас уходите, – вдруг сказал Леонов.

– Кто говорит?

– Да все уже. В Москву вас вызвать хотят. Поедете?

– Позовут – поеду, – не стал отрицать очевидного я.

– Жаль, – печально произнёс он. – Мы бы с вами – ух! – Пантелей мечтательно зажмурился. – Таких бы делов на всю губернию наделали! Всю бы нечисть вымели.

Я усмехнулся.

– Ничего. Злодеев везде хватает.

– Что есть, то есть, – согласился Леонов. – Я, когда воевал в гражданскую, думал – всё, быстро под ноготь гадов прижмём, моргнуть не успеем. Я сейчас, гляжу и понимаю – всё ведь только начинается, Георгий Олегович, да?

– Боюсь, ты прав, Пантелей. Работать нам с тобой и работать.

– Ну, хоть дети наши может передохнут, – с наивной надеждой произнёс Пантелей.

Но я ничего не стал говорить в ответ. Зачем расстраивать хорошего человека?

Сто лет, которые нас разделяли, показали, что ни детям, ни внукам, ни правнукам продыху не будет. И без нас, ментов, ни одна власть не обойдётся.

Глава 25

Товарищ Малышев тряс мою руку так, что казалось, что ещё немного, и он её оторвёт.

– Ну, Быстров, ну, удружил! Это ж такую работу проделал по искоренению бандэлемента!

– Не я один, – в который раз заметил я.

– Понимаю, понимаю! – взволнованно пробормотал Малышев. – Но ты не скромничай. Пока ты начальником милиции не стал, совсем дело труба было. Бандиты так распоясались, что спаса нет. А тут такая история, понимаешь, такой успех!

Он даже зажмурился от удовольствия.

– Мне уже отовсюду звонили, тобой интересуются. Корреспондент из Москвы завтра приезжает, хочет о тебе и нашей милиции большой материал делать. Оказывается, не только в столицах преступников под корень выводят.

Тут я занервничал. Пиар, штука, конечно, полезная, но не в нашей профессии. Чем меньше народа знает тебя в лицо, тем спокойнее и для работы полезней.

– А я этому журналисту и другую историю подгоню: как ты пропажу картины Серова раскрыл.

– Так не я ж один! – снова простонал я. – Спасибо нашему криминалисту Аркадию Ильичу Зимину, Пантелею Леонову… Опять же, без Грома и Константина Генриховича тоже никак. Если б не пёс, мы бы вовек на склад оружия не вышли. Сыск – дело коллективное, в одиночку не сдюжить.

– Да знаю я! – даже рассердился Малышев. – И про Зимина твоего, и Леонова и про собаку с вожатым – про всех в газете напишут. Пусть вся страна знает, каких пинкертонов у себя вырастили!

– Заодно стоит обратить внимание, что и Аркадий Ильич и Константин Генрихович – из старых спецов. Надо педалировать вопрос, что нельзя разбрасываться такими кадрами.

Малышев запнулся.

– Ты это к чему, Быстров?

– К тому, что многих спецов попросили из милиции и угрозыска, а это неправильно, в корне неверно! Я бы даже сказал, что не по-большевистски! – горячо заявил я. – В стране разгул бандитизма, а мы сами себе палки в колёса ставим. И этот вопрос надо выносить на самый верх.

– Ну, это ты, брат, загнул!

– Ничего я не загнул! Сами судите: своих квалифицированных кадров мало, опытного сыщика или эксперта надо готовить много лет. Только бандиты – они ведь не ждут, пока мы научимся. Они убивают и грабят здесь и сейчас. Так какого рожна мы позволяем себя такую роскошь, как увольнение из органов тех, кто в профессии как рыба в воде?! Не спорю. Среди них могут оказаться враги советской власти, недоброжелатели и прочий несознательный элемент. Но нельзя же скидывать всех и сразу, как какой-то балласт! Нужно с каждым работать, выяснять его истинные мотивы и намерения.

– Опасные речи ведёшь, Быстров, – покачал головой Малышев.

– Ничего не опасные! Я не о себе забочусь, мне на мою шкуру наплевать! За дело переживаю! Даже если человек косо смотрит на новую власть, но при этом хорошо выполняет свою работу – зачем ему пинка под зад давать? Пусть трудится, смену себе обучает, Глядишь, со временем и сам перекуётся.

– А ты я вижу оптимист, товарищ начальник милиции!

– Я реалист, товарищ Малышев. Если бы не удалось переманить на свою сторону Лаубе, который потом помог вернуть в органы Зимина – хрен бы нам светил, причём без палочки. Такое вот моё мнение, и именно это я в первую очередь изложу вашему корреспонденту.

– Допустим, корреспондент – не мой. А что касается твоего мнения… Знаешь, а ведь я его поддержу, – внезапно сказал Малышев. – И партия в лице товарища Камагина тоже поддержит. Ты, наверное, будешь удивлён, но он не так давно говорил мне ровным счётом то же самое. Так что будет уверен, твоя позиция правильная и по-настоящему большевистская.

Он бросил на меня пристальный взгляд.

– Ты ведь ещё не член партии?

– Пока нет.

– Значит, готовься. Будем твою кандидатуру выдвигать. Негоже таким молодцам в комсомоле перехаживать. Пора расти.

– Спасибо за доверие, товарищ Малышев, – сдавленным голосом сказал я.

Никогда бы не подумал, что предложение вступить в партию вызовет у меня такой отклик. Хотя… наверное, потому что в моём времени как-то не попадались мне на пути те самые настоящие коммунисты, чьи образы были запечатлены в кино.

А для тех, кто сейчас меня окружал, фраза «коммунисты – вперёд» – не была пустыми словами и действительно означала то, что именно ты должен идти в первых рядах: сражаться с врагом, строить мирную жизнь, ловить преступников, в конце концов.

– Нечего благодарить! – улыбнулся тот. – Заслужил!

Правда, потом сменил милость на гнев, когда я достал новый список, подготовленный завхозом, и стал излагать его требования.

Разумеется, и на сей раз мы составляли его по старому проверенному принципу: проси по максимуму, чтобы получить хотя бы по минимуму.

В конце Малышев даже вспотел.

– Быстров, ты не начмил – ты какой-то куркуль! По твоей милости город скоро на паперть пойдёт с протянутой рукой!

– Это случится гораздо быстрее, если вы не выполните наши скромные запросы, – деловито пояснил я.

– Ничего себе – скромные! – возмутился Малышев. – Откуда такие заявочки на двадцать процентов от суммы, изъятой у «Мужества»?! Ты представляешь о каких деньгах идёт речь и какая от них может быть польза государству?!

– Представляю, – важно кивнул я. – Поэтому и прошу всего двадцать процентов. У меня люди копейки получают, семьи кормить не на что. Опять же дыр по хозяйству столько, что диву даёшься, как народ ещё не разбежался! А ведь брать кого-то с улицы и учить – себе дороже. Так что я так… по-скромному.

– Пять процентов! – нахохлился Малышев.

– Пятнадцать!

– Семь!

– Пятнадцать!

– Десять!

– Одиннадцать!

– По рукам, – сдался Малышев.

Он вытер вспотевший лоб.

– Тебе б не в милиции работать, а на базаре торговать.

– И придётся! – запальчиво бросил я. – Если другие требования не удовлетворите – всем отделением на базар уйдём.

– Ты же меня без ножа режешь! – простонал Малышев.

– Так лучше мы – без ножа, чем те, кого мы ловим, с ножом, – резонно заметил я. – С транспортом как вопрос решать будем? С прошлого моего заявления без подвижек осталось.

– Будет! Будет тебе транспорт! – взъярился Малышев. – Последнее исподнее с себя продам, чтобы тебе лошадей и экипажи выделить.

– И овёс! – не преминул вставить я.

Собеседник посмотрел на меня тяжёлым взглядом.

– Уйди, Быстров! – простонал он. – Уйди, пока я тебя не убил, чем-нибудь тяжёлым!

– Уйду, – согласился я. – Но положительную резолюцию на моё заявление черканите, пожалуйста.

– Нет, я тебя определённо пристрелю, а потом сам застрелюсь, чтобы твой Леонов ко мне не приставал! – загрустил Малышев. – Ладно, давай твои бумаги – подпишу.

Я с максимальной деликатностью положил перед ним заранее подготовленные документы. Разумеется, кое что мы туда включили, действуя исключительно партизанскими методами, только товарищу Малышеву не стоило этого знать.

Покончив с формальностями, мы пожали друг другу руки, и я вышел из кабинета.

За дверями меня ждал истомившийся завхоз, носивший фамилию известного детского писателя. На его книгах я когда-то рос.

– Давай, Житков, действуй, пока начальство не передумало, – приказал я, отдавая бумаги.

Лицо завхоза просветлело.

– Товарищ начальник! Глазам своим не верю! Неужели, выбили всё, что я просил?

– Надо верить своим глазам, товарищ завхоз.

Он чуть ли не вырвал у меня документы и, стартанув как гоночный болид, умчался решать и утрясать все вопросы. Как известно, далеко не всегда положительная подпись начальства как зелёный свет открывает тебе дорогу. Жалует царь, да не жалует псарь. И как раз с таким «псарями» сейчас будет иметь дело мой Житков. Хорошо, что энтузиазма ему не занимать. Волком выгрызет то, что причитается.

Дальше… Дальше я поехал к больнице. Лечащий врач сообщил, что Ремке чувствует себя значительно лучше и, в принципе, на днях его можно выписать домой. При условии надлежащего ухода, само собой.

Глядя на то, как мой сотрудник перемигивается с одной из медсестричек я понял, что с уходом проблем не возникнет.

– Ты, главное, на ноги быстрее вставай, – ободряюще сказал я. – У нас дел – невпроворот.

– Так вы ж, я так понял, всех злодеев переловили… Есть ли смысл, в милицию возвращаться? – усмехнулся он.

Я хмыкнул. Не так давно Леонов «пел» на похожий мотив. И этот туда же. Конечно, хорошо, когда люди с таким позитивом смотрят в будущее, это окрыляет и мотивирует на героические поступки, но…

– Есть, товарищ Ремке. Такие, как вы, нам очень нужны. К сожалению, криминального элемента ещё ловить – не переловить. И да… – Я улыбнулся. – У меня для вас хорошие новости.

Он заметно удивился.

– Новости?

– Да, – кивнул я. – Пришёл ответ из Москвы на мой запрос. В общем, нашлось представление на вашу награду. Кто-то не сделал свою работу как надо, и оно затерялось. Но теперь всё в порядке. Как только поправитесь. ждите скорого вызова в столицу, товарищ Ремке. Ваш орден «Красного знамени» ждёт вас. Примите мои поздравления. Вы – настоящий герой. О вас будут писать книги и петь песни.

Ремке побледнел, на лбу выступила испарина. Он нервно сглотнул.

– Товарищ Быстров… Я… Я даже не знаю, что вам сказать.

– Не надо ничего говорить. Просто выздоравливайте и приходите на службу. Вам нужна милиция, и милиция нуждается в вас.

– Спасибо, товарищ Быстров! – Он ошалело потряс головой, на глазах выступили слёзы. – Это так неожиданно… Я даже забыл обо всём. Думал, решили, что недостоин награды. Там ведь со мной такие люди на войне были… Я по сравнению с ними – никто! Даже совестно как-то… В общем, герой – штаны с дырой и только.

– Не говорите так, – попросил я.

– Не буду, – кивнул он.

Тут Ремке что-то вспомнил, снова посмотрел на меня:

– Товарищ начальник, вы сказали, что мне к поездке в Москву готовиться нужно. Говорят, вас тоже туда скоро вызывают. Может, на одном поезде поедем, а? А то я в Москве сроду не был, заблудиться боюсь, – улыбнулся он.

– Может, и вместе поедем, – согласился я. – Только сразу хочу предупредить: Москву знаю не лучше вашего.

– Так и ничего. Гуртом и батьку бить спродручней.

– Хорошо. Будем бить батьку! Поправляйтесь. И ждите гостей: ребята обещали к вам ещё заглянуть и помочь выписаться из больницы.

С Настей мы встретились, когда я вышел из больницы. Её одинокая тонкая фигурка выглядела какой-то сиротливой. Хотелось подойти, обнять и не отпускать ни на один миг.

– Георгий, – внезапно произнесла она, – папа сказал, что ты скоро уезжаешь в Москву.

– Поехали со мной! – повинуясь внезапно нахлынувшему чувству вдруг сказал я, беря её за руки.

Боже, какое у неё красивое и такое родное лицо! Как же я люблю её!

Меня просто переполняли чувства, и в то же время внутри всё переворачивалось от мысли, что Настя может мне отказать.

– Надо же, – она улыбнулась так, что я понял – никакого отказа не будет. – А я боялась, что ты так и не решишься меня позвать.

– Если бы не решился, был бы последним идиотом!

Настя хотела ответить, но не успела: я запечатал её губы поцелуем.

Глава 26

Вечером я пришёл к Константину Генриховичу просить руку дочери. Было непривычно представлять его в качестве будущего тестя.

Увидев меня на пороге с цветами и коробкой из-под дорогущего торта, он сразу всё понял. Впрочем, Настя наверняка его подготовила. Мы с ней договорились об этом сразу, как только я дал ей понять, что она теперь моя и только моя.

– Что, Георгий Олегович, женихаться пришли? – усмехнулся он.

– Есть такое дело, – смущённо произнёс я.

– Проходите. Давайте, сядем, поговорим. Настя, – обратился он к дочери, которая выглядела не лучше меня: тоже явно смущалась и чувствовала себя не в своей тарелке, – накрывай на стол. Видишь, гость дорогой пожаловал.

Я не стал откладывать признание в долгий ящик. Не успела Настя расставить посуду, как я поднялся и взволнованно заговорил:

– Константин Генрихович, мы с Настей любим другу друга и решили пожениться. Я пришёл за вашим благословением и разрешением на наш брак.

Будущий тесть улыбнулся.

– Не стану скрывать: жалко с дочкой расставаться, конечно, но… коли время пришло, значит, придётся. Я, Георгий Олегович, своей Насте не враг. Раз такая большая любовь между вами, берите Анастасию замуж. С моей стороны никаких преград не будет. Только поведайте старику, где свадьбу играть хотите?

– В Москве, – признался я.

– Что, уже пришёл вызов? – вздохнул Лаубе.

– Пришёл, – кивнул я. – Дают три дня на закрытие всех дел и передачу должности, потом надо будет ещё поприсутствовать на судебном заседании по делу Семёнова и Шубина, ну, а дальше уже Москва.

– Кого за себя оставляете? Леонова?

– Да. Пантелея, причём без всякой приставки «И.О.».

– Толковую себе смену подготовили, Георгий Олегович, – явно обрадовался моему выбору Лаубе. – Пантелей – милиционер грамотный, далеко пойдёт. Не удивлюсь, если и его Москва к себе переманит. Там таких любят.

– Всё может быть, Константин Генрихович.

– Настю сразу с собой возьмёте?

– Хотелось бы, – признался я, – но не могу. Надо на месте сначала обустроиться, а потом её вызову вместе со Степановной.

Мы с Настей заранее обсудили этот вопрос, она знала, что Степановна для меня, всё равно что мать.

Судя по тому, что информация будущего тестя не удивила и он не стал задавать вопросов, Константин Генриховичу тоже был в курсе наших планов.

Дальше мы душевно посидели и поговорили за столом. Я снова много шутил, стараясь, чтобы старому сыщику не было грустно и скучно. Как отец взрослой дочери, я его прекрасно понимал. Сам когда-то выдавал Дашку замуж. После свадьбы вернулся в разом опустевшую квартиру, лёг на диван и долго не мог заснуть, понимая, что отныне она не будет ждать меня дома и видеться с ней станем не кажий божий день, а хорошо, если раз в неделю. И такая тоска проняла, что хоть волком на луну вой.

Всё-таки не чужой человек, доченька, кровинушка моя… Столько лет были вместе. И пусть с мужем ей повезло, всё равно трудно было отдавать в другую семью моё любимое чадушко. Как от сердца отрывал. В прочем, почему как? Действительно отрывал от «товарища Сердца», готового взорваться на полдороги.

Перед выходом обнял и крепко, уже по-хозяйски, расцеловал Настю.

– Буду скучать, – сказала она.

– Я тоже.

– Приходи вечером к нам, ужинать.

– Приду. Пока не уехал, постараюсь проводить как можно больше времени с тобой. И… береги папу, пожалуйста. Он у тебя замечательный человек. Такие один в миллион рождаются.

Она кивнула. В её глазах были слёзы, надеюсь, радости.

Три дня пролетели как один миг. Пантелей сразу оправдал мои надежды, схватывал на лету все нюансы. Было приятно наблюдать, как старательно и методично погружается он в новую работу. С таким начальником милиции Рудановску повезло.

Правда, на какое-то время пришлось оторваться от дел: приехал журналист из «Правды».

Молодой, худощавый, одетый с иголочки – чувствовался в нём определённый лоск, в тонких круглых очках.

– Кольцов Михаил, – представился он. – Работаю в отделе печати Наркомата иностранных дел, параллельно пишу фельетоны и очерки для нашей партийной газеты – «Правда». Вы, я так понимаю, Быстров Георгий – гроза преступного элемента. Давайте знакомиться.

Я пожал ему руку. Его фамилия была мне знакома ещё с детства. Даже не верилось, что вижу перед собой живую легенду советской журналистики. Его родной брат прославился как знаменитый карикатурист Борис Ефимов.

– С удовольствием. Если не секрет, вы к нам приехали, чтобы фельетон написать или очерк?

– Как дело пойдёт, – улыбнулся он. – Мне столько о вас рассказывали, что даже не верится. Буду проводить собственное расследование.

– Всегда пожалуйста. С чего начнёте?

– С чашечки чая – найдётся для меня? Можно без сахара, лишь бы покрепче.

– Добудем, – опередил меня Леонов.

Он улыбался во все свои тридцать два зуба.

Кольцов был не первым представителем «масс-медиа», с которым мне приходилось иметь дело, но короткий разговор показал, что я нарвался на матёрого зубра, и возраст – что-то около двадцати с хвостиком, тому не помеха.

Похоже, первоначально Кольцов был настроен по отношению ко мне довольно скептично, явно не верил во все те «подвиги», что я успел натворить в должности начмила Рудановска, но постепенно скепсис его развеивался, и он уже начал смотреть в мою сторону с явной симпатией.

Разумеется, я старался не выдавать ему секретов оперативной работы, по возможности пользовался туманными формулировками, однако Михаил быстро оценил масштаб проделанной работы.

– Товарищ Быстров, у меня просто нет слов. За короткое время вы сделали так много, что тут не очерк писать надо, а целую книгу! – По его возбуждённому взгляду я понял, что журналист вдохновился.

– Рановато, – засмеялся я. – Ещё не заслужил. К тому же короткая форма сейчас важней.

– В каком смысле? – не понял он.

– Да в таком. Я хочу с вашей помощью организовать широкую общественную дискуссию.

– Даже так? – гость из столицы был заинтригован по самое «нехочу». – На какую тему?

– Профессиональную. Речь пойдёт о тех людях, которые могут помочь милиции и уголовному розыску, но мы зачем-то сами отталкиваем их от себя.

Видя его непонимающий взгляд, я пояснил:

– Давайте поговорим о «старой гвардии» – тех, кто честно ловил преступников в дореволюционные времена. Мы не имеем права терять такие кадры.

И я начал излагать собственные мысли, подкрепляя их фактами из собственных расследований. Вспомнил ту неоценимую помощь, которую нам оказал Константин Генрихович Лаубе и его великолепный Гром, рассказал о вкладе в поимку всякой сволочи Аркадия Ильича Зимина, как тот готовит себе смену.

– Но ведь не все спецы такие, – заметил Кольцов. – Среди них наверняка хватает врагов советской власти. Взять их на работу в милицию, простите, всё равно, что пустить козла в огород.

– Многие из этих «врагов» на самом деле обижены властью, скажу больше – они имеют все основания на то, чтобы обижаться. Но времена скоропалительных решений прошли, необязательно горячо рубить шашкой направо и налево, надо вдумчиво подходить к каждому случаю. И где-то даже извиниться перед людьми за допущенные ошибки.

– Вы это серьёзно?

– Конечно. Способность признавать собственную неправоту и вести регулярную работу по исправлению ошибок, сделает власть крепче и справедливей. Мы заранее отсеиваем спецов, выгоняем их со службы, сокращаем, а взамен порой принимаем тех, кому здесь не место. Наверное, стоит серьёзно заняться этим вопросом.

– Вы затрагиваете очень большой пласт, – заметил Кольцов.

– Да. И делаю это совершенно сознательно. Знаете, есть ситуации про которые говорят – не могу молчать. Это такой случай.

– Знаете, а ведь я с вами соглашусь, – кивнул Кольцов. – По работе мне приходилось сталкиваться с разными вещами, включая огромную несправедливость. Наш долг исправить это, пока не поздно. Так что я буду готовить не просто очерк, а целую серию. Думаю, редактор пойдёт мне навстречу. Но, – он лукаво улыбнулся, – идея написать о вас книгу, меня не оставила. Так что впереди у нас будут ещё встречи. Тем более, вы ведь тоже уезжаете в Москву.

– Уезжаю, – подтвердил я.

– Тогда до вас будет проще добраться, – заключил Кольцов.

Я слышал про него разное. Многие клеймили его чуть ли не как главного пропагандиста своего времени, но как раз в таком качестве он и был мне нужен. Кто сказал, что пропаганда – это всегда плохо?

Расстались мы весьма довольные друг другом.

Судебное заседание по преступлениям Семёнова и Шубина было назначено в тот же день, в который я купил билет на поезд из столицы нашей губернии в столицу республики.

Сначала зашёл поговорить и попрощаться со своими из губрозыска, встретил и хорошо поговорил со Смушко, узнал всё ли благополучно с его племянником. Оказывается, тот уже уехал домой, переполненный впечатлениями и желанием перевестись к нам на службу.

Так и бывает: был человек – как человек, а потом вдруг стал ментом, усмехнулся я про себя.

Посидел и выдул целый чайник крепкого чайку с Гибером, Полундрой и Чалым, повспоминал наше славное прошлое и помечтал о не менее славном будущем.

За приятным разговором не сразу сообразил, что опаздываю на заседание, поэтому, когда спохватился, то почти побежал.

Дело двух уродов было из числа таких, что в моё время называли «резонансными». Слушалось оно в здании губернского драмтеатра. Несмотря на большое помещение, все желающие поприсутствовать, попасть внутрь не смогли, и потому возле здания ошивалось довольно много публики, за которой следил чоновец в лихо заломленной будёновке.

Он и меня-то не сразу пустил.

Даже за дверями, народа хватало, я с трудом протиснулся через толпу, краем глаза отметив странную картину: мерзавца Семёнова, которого сопровождали к выходу двое милиционеров с примкнутыми к винтовкам штыками. Они прошли почти вплотную ко мне.

– Я – начмил Рудановска, брал этого гада. Что здесь происходит? – наехал я на одного из конвоиров.

– В нужник попросился. Говорит, от волнения животом замаялся, – спокойно пояснил тот.

Я кивнул, но через секунду опомнился. Твою ж дивизию! Под таким понятным и обыденным предлогом Семёнов сбежал у меня из отделения, потом пришлось ловить. Что если решил снова выкинуть старый трюк?

Я резко развернулся и, работая руками, погрёб к дверям. В след шипели, ругались, награждали тычками и пинками, давили на ноги, но я упорно двигался к выходу.

Но… не успел.

Почти сразу я наткнулся на сбитых с ног конвоиров, рядом, переминаясь с ногу на ногу, стоял чоновец. У него было потерянное лицо, он не понимал, что надо делать: Семёнов убегал от нас в толпу, стрелять отсюда не представлялось возможным: поневоле зацепишь кого-то из мирняка.

Ещё несколько секунд, и гадёныш скроется из виду.

– Дай винтовку! – Я выдернул из рук чоновца оружие, всикнул и взял спину Семёнова на мушку.

И в ту же секунду полная высокая женщина заслонила его от меня. Я даже застонал с досады. Сейчас, я как никто, понимал Жеглова, на глаза которого уходил бандит.

И почти сразу пришло осознание того, что надо сделать.

– Публика, ложись! – заорал я что было сил.

Крик подействовал. Видимо, народ попался привычный к такого рода вещам. Мужики вообще служили в подавляющем большинстве и привыкли исполнять команды.

Люди стали падать на землю, кто где был.

И только Семёнов отчаянно удирал.

– Врёшь, сука! Не уйдёшь! – Я нажал на спусковой крючок.

Пуля застигла бандита на бегу, сбила с ног, толкнула лицом вниз.

Когда я подбежал к нему, стало ясно: Семёнов умирал. Но на его лица появилась странная ухмылка:

– Не врала цыганка… На свободе кончаюсь.

– Подыхаешь, – сказал я, склоняясь над ним. – И смерть у тебя отнюдь не человеческая. Подыхаешь в грязи и дерьме, как последняя сволочь!

Кто-то подбежал ко мне сзади, потрогал за плечо.

– Товарищ, всё в порядке? – задыхаясь от волнения, спросил он.

– В полном порядке. – усмехнулся я. – Ликвидация ещё одной гадины прошла успешно. Можно с чистой совестью ехать в Москву.

Продолжение приключений главного героя в романе «Мент. Москва».

Content

Дмитрий Дашко
Мент. Ликвидация

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26