Хирн Лафкадио

MDCCCLIII

Лафкадио Хирн

«MDCCCLIII»[1]

Lafcadio Hearn

«MDCCCLIII» (1882)

Кто-то, кого я знаю, был там — женщина… Жара, неподвижная и тяжелая, как в каком-то лихорадочном колониальном городе, возвышающемся над ядовитыми болотами Берега Слоновой Кости. Голубые небеса, казалось, побелели по линии горизонта, даже звуки были приглушены и притуплены тяжестью этого воздуха; словно издалека доносилось эхо чьих-то шагов, смутно осознаваемое дремлющим разумом; мутный поток был бесшумным и ленивым, как расплавленный воск… Таковы были дни — и каждый день приносил тройную гекатомбу смерти, и лица всех мертвецов были желтыми, как пламя…

Ни капли дождя: тонкие облака, которые становились видимыми только по вечерам, стекались к угасающим огням на западе; жителям города казалось, что это призрачные войска, отступающие вместе с тающим светом дня, как в фантастических мифах южной части Тихого океана…

…Я миновал внешние железные ворота, теплые морские ракушки, разбросанные по дороге, ломались под моими ногами, и в горячем воздухе разносился слабый солевой запах; я услышал, как железный язык колокола издал зловещий дрожащий звон, сигнализируя о вечном угасании жизни. Семьдесят семь раз этот железный язык произносил свои мрачные односложные слова с момента последнего захода солнца. Поседевший страж внутренних ворот протянул свою бледную ладонь за благотворительным вкладом, который взимался со всех посетителей; и мне показалось, что я увидел самого серого Перевозчика Теней, молча ожидающего своего вознаграждения от меня, тоже Тени. И когда я скользнул в мир агонии позади него, мертвый колокол снова пошевелил своим железным языком — один раз…

Огромные слабо освещенные коридоры, в которые из многочисленных дверей истекали запахи лекарств, стоны и звуки торопливых шагов — затем я замер на мгновение в одиночестве — на долгое мгновение, которое я иногда проживаю во сне. (Только во снах о прошлом нет звуков — мертвые немы; и самые нежные не могут сохранить мимолетную память о голосе.) Затем внезапно послышались торопливые шаги — такие легкие, такие незначительные, что казалось это приближается призрак; и я увидел худощавую фигуру в черных одеждах с шеи до пят, с фантастическим крылатым колпаком Сестры на голове, а под ним темное и красивое лицо с очень черными глазами. Железный колокол заговорил снова — один раз! Я пробормотал — нет — я прошептал, напуганный жуткой атмосферой этого места, название отделения и… имя Женщины.

— Эй, приятель! Что тебе здесь нужно? — пробормотала Сестра, которая увидела, что посетитель оказался незнакомцем. Это был первый голос, который я услышал в этом месте смерти, и он казался таким приятным и чистым — музыкальная вибрация юности и надежды! И я ответил, на этот раз внятно.

— Ты же не боишься? — спросила она. — Пойдем!

Взяв за руку, она повела меня в сторону — сквозь солнечные лучи и тени, по широким и узким проходам и между рядами кроватей, белых, как ряды гробниц. Ее рука была прохладной и легкой, как туман, — как иней, — как прикосновение духа, о котором говорится во многих вероучениях, что он выводит мертвецов из тьмы в некое рассветное пространство по ту сторону…

— Ты же не боишься? Не боишься? — снова спросил сладкий голос. И я внезапно осознал мертвых, лежащих вокруг нас, и мертвенный цвет ее лица, подобный вспышке заката…

Затем на мгновение потемнело все между мной и Сестрой, стоящей по ту сторону мертвых, — и я слепо бродил в этой темноте, пока не почувствовал, как холодная рука сжимает мою руку, бесшумно ведя меня куда-то — куда-то на свет.

— Пойдем! Ты не должен быть здесь, приятель! Ты не можешь забрать ее у Бога! Позволь нам оставить ее с Ним! — И я подчинился безмолвно. Я почувствовал, как ее легкая прохладная рука снова тянет меня вперед между длинных рядов белых кроватей, через огромные голые коридоры и сияющие вестибюли, мимо дверей сотен покоев смерти.

Затем на вершине большой лестницы она взглянула в мои глаза со странным, сладким, безмолвным сочувствием, слегка сжала мне руку и ушла. Я слышал удаляющийся шелест ее одежд; я видел, как подрагивает ее белый колпак; большая дверь открылась очень тихо, затем бесшумно закрылась; и я остался совсем один. (Кто-то сказал мне, всего несколько дней спустя, что железный колокол также возвестил о ней, маленькой Сестре Милосердия, — посреди ночи, — один раз!)

И я, стоя в одиночестве на лестнице, почувствовал нечто невыразимое и странное внутри себя — влияние этого последнего взгляда, возможно, все еще вибрирующего, как угасающий солнечный луч, предсмертного тона. Что-то возродилось к жизни от ее взгляда, то что давно сгорело в моем сердце — пепел Веры, погребенный, как в мрачной могиле… Но только на миг, а затем фантомное пламя снова обратилось в пепел; и я снова оказался в лучах солнечного света, укрепленный волей, как фараон, после смерти своего первенца. Это была всего лишь мертвая эмоция, согретая до воскрешения солнечным светом женских глаз.

…Тем не менее, мне кажется, что Звонарь готовится ударить в колокол для меня; великая тьма сгущается вокруг, когда звуки опускаются до тихого шепота, и вопросы должны навечно остаться без ответа, когда память растворяется в бесконечной черноте, и странные грезы, которые предшествуют окончательному уничтожению, выстраивают передо мной свои иллюзии, — мне кажется, я мог бы снова услышать шелест черной мантии и почувствовать руку, легкую, как иней, протянутую ко мне со сладким вопрошанием:

— Пойдем! Ты же не боишься?

Перевод — Роман Дремичев

Примечания

1

1853

Content

Хирн Лафкадио MDCCCLIII

Лафкадио Хирн «MDCCCLIII» Lafcadio Hearn «MDCCCLIII» (1882)

Примечания