Василий Элинархович Молодяков

Шарль Моррас и «Action française» против Германии: от кайзера до Гитлера

Наша судьба – иметь Германию в качестве ненавистного соседа.

Жак Бенвиль

© В. Молодяков, текст, 2020

© А. Васильева, переплет, макет, 2020

© Оформление, Русский фонд содействия образованию и науке, 2020

Предисловие

В политической и интеллектуальной истории Франции XX в. монархическое движение «Action française» («Французское действие»; название обычно не переводится) и его вождь Шарль Моррас (1868–1952) сыграли исключительно важную роль, не осознанную до конца в силу того, какое кипение страстей они вызывали и продолжают вызывать.

Огромный урон репутации «Action française» и лично Морраса причинил вердикт французского суда, который в январе 1945 г. признал его виновным в сотрудничестве с нацистскими оккупантами и в подрыве морального духа нации. За этим стояли усилия коммунистов и голлистов, стремившихся не только расправиться с духовным вождем своих противников-националистов, но и максимально опорочить его. Ибо каждый француз, читавший газеты, знал, что за последние полвека в стране не было более убежденного и неистового германофоба, чем Моррас. Он и его соратники Леон Доде, Жак Бенвиль, Морис Пюжо, Анри Массис отрицали возможность не только сотрудничества с Германией, но примирения и диалога с ней. Для них она всегда оставалась «наследственным врагом» Франции, а борьба с германизмом – осью не только внешнеполитической, но и внутриполитической деятельности. Таким образом, мы имеем дело с историко-политической проблемой большой важности, совершенно не изученной в России.

Читатель вправе предположить, что во Франции эта проблема исследована вдоль и поперек, поэтому наиболее подходящим вариантом было бы издание лучшей из тамошних работ в русском переводе. Увы, такой работы не существует. Слова «Моррас» и «Германия» не фигурируют в заглавии ни одной книги. Слова «Моррас» и «германизм» – лишь в заглавии весьма поверхностного эссе Филиппа Ме́жа[1], где непосредственно проблематике настоящего исследования уделено около 30 из 130 страниц основного текста, причем в основном в философском ключе (на наш взгляд, Меж преувеличивает влияние германской философии на юного Морраса). Прочитав эту книгу, я не нашел, чем мог бы воспользоваться, однако солидарен с намерением автора «восстановить историческую справедливость» (как сказано в дарственной надписи на экземпляре в моем собрании), которому сам постарался следовать.

Идеи и деятельность «Action française» в сфере внешней политики изучены не просто недостаточно, но скудно. За исключением глав в редких обобщающих работах (лучшая из которых принадлежит перу американского историка Юджина Вебера), можно назвать лишь сборник статей по материалам конференции «Между старой Европой и единственной Францией: Шарль Моррас, внешняя политика и национальная оборона», причем в большей их части рассматривается восприятие идей Морраса за границей, а не его внешнеполитические воззрения[2]. Не обнаружив и там новых материалов по избранной теме, автор настоящей работы построил ее прежде всего на текстах самого Морраса. Ввиду обилия цитат для удобства чтения я использовал систему сокращенных указаний на источники в основном тексте. Список сокращений в конце книги, таким образом, является библиографией к ней; остальные цитированные издания указаны в сносках.

Необходимо сделать еще два замечания историографического характера. Первое: колоссальный объем литературно-публицистического наследия Морраса, Доде и Бенвиля, даже с учетом его доступности, вынудил автора ограничиться текстами, которые они сами собрали в книги. Второе: многочисленная литература о них почти вся является либо агиографической, либо разоблачительной; первая более информативна, но обе неизмеримо уступают первоисточникам. Не имея целью охватить всё написанное Моррасом и его соратниками о Германии и тем более отклики на это третьих лиц, автор сосредоточился на фактах и проблемах, которые посчитал принципиально важными, даже если отдельные страницы могут показаться экскурсами, уводящими в сторону от главной темы.

В настоящей монографии рассмотрена позиция Шарля Морраса и его соратников в отношении Германии в период от «дела Дрейфуса», одним из непосредственных результатов которого стало появление движения «Action française», до прихода Гитлера к власти, что радикально изменило ситуацию в Европе. Следующему периоду автор планирует посвятить отдельное исследование.

Фрагменты книги публиковались в интернет-журналах «Гефтер» и «Русская Idea» и в журнале «Вопросы национализма», редакциям которых автор выражает признательность. Для настоящего издания все ранее опубликованные тексты исправлены и дополнены. Ответственность за возможные упущения и ошибки лежит исключительно на авторе.

Глава первая

Рождение «действия» из «дела Дрефуйса»: Шарль Моррас и создание «Action française»

Будущее созидается меньшинством, полным энергии сердца и разума.

Шарль Моррас

I

Председатель трибунала Роны Анри Вейнке 27 января 1945 г. в Лионе огласил приговор – пожизненное заключение и поражение в правах – 76-летнему Шарлю Моррасу. Главный идеолог французского национализма был признан виновным в сотрудничестве с оккупантами и в подрыве национальной обороны и морального духа. «Это месть за Дрейфуса!» – крикнул старик со скамьи подсудимых. Так записано в стенограмме процесса[3].

«Дело Дрейфуса» – история осуждения в середине 1890-х гг. и последующего оправдания Альфреда Дрейфуса, эльзасского еврея и капитана французского Генерального штаба, обвиненного в шпионаже в пользу Германской империи, – относится к числу исторических событий, казалось бы, трактуемых однозначно. Офицеры-юдофобы оклеветали товарища по службе то ли из зависти, то ли из желания скрыть собственные грехи. Генералы-юдофобы осудили невинного человека под улюлюканье бульварной прессы. Однако честные люди Франции, движимые благородными побуждениями, встали на защиту Дрейфуса и добились его оправдания. Их поддержали честные люди в других странах. Слово «дрейфусар» – так называли защитников офицера – стало синонимом сознательного и прогрессивного гражданина и просто порядочного человека.

Антидрейфусарам тоже было все ясно. Почти через полвека после ареста капитана и через восемь лет после его смерти Моррас в книге «Стихийная контрреволюция» (1943) гневно вспоминал «дерзкое нападение на Армию, Правосудие, Порядок, Государство, Родину, Цивилизацию и Разум, на все условия человеческой жизни – ради обеления офицера, справедливо осужденного законной властью» (CRS, 49).

Осуждение невиновного – тем более офицера на действительной службе по обвинению в государственной измене – прискорбный, но далеко не единичный факт. Почему именно «дело Дрейфуса» сыграло такую роль в истории Франции конца XIX и первой половины XX веков? Почему его последствия оказались настолько разнообразными, а эхо настолько долгим?

Впрочем, нас интересует не Дрейфус, а Моррас.

Детские годы формируют характер человека и порой определяют его судьбу (не во фрейдовском смысле!). «Надо опубликовать ваши воспоминания о детстве, – говорил восьмидесятилетний Моррас своему младшему другу Ксавье Валла, товарищу по заключению в тюрьме Клерво. – Они станут моральным предварением ваших политических воспоминаний. Читателю надо знать человека и среду, из которой он вышел, чтобы лучше понять его действия» (XVM, 31).

Сказанное в полной мере относится к самому Моррасу. Море. Солнце. Прованс. Родительский дом. Чувство родины. Эллинизм. История. Французские короли. Глухота.

Шарль Моррас родился 20 апреля 1868 г. в провансальском городе Мартиг на берегу Средиземного моря. Младший друг Рене Бенджамен озаглавил книгу о нем «Сын моря». Это напомнило герою – по материнской линии внуку моряка – о детстве среди матросов и рыбаков, но по отцовской линии он был «сыном земли», родящей оливки и виноград, апельсины и лавр. «Когда у нас не сияет солнце, мне стыдно», – сказал он, принимая в родительском доме писателя Жоржа Кесселя[4]. И с юмором вспоминал первые впечатления от Парижа, куда попал в ноябре: «Около полудня я увидел в небе нечто круглое, похожее на подгнивший апельсин, и спросил себя: “Это что, солнце?”» (XVM, 72).

«Райская дорога» – дом семьи Морраса в Мартиге. Рисунок на обложке книги Леона Доде «Шарль Моррас и его время». 1930

Родительский дом под названием «Райская дорога» – старинный, каменный, трехэтажный, с садом вокруг – прославлен на весь мир, где читают по-французски. Сейчас там живут потомки писателя (правда, непрямые), хранящие часть архива и библиотеку; созданный ими частный музей – едва ли не главная достопримечательность Мартига. Моррас проводил здесь один или два месяца каждый год – кроме последних, когда оказался в неволе. Он горячо любил и остро чувствовал малую родину – именно Мартиг, а не Прованс вообще – хотя сказал Кесселю: «В Мартиге я чужак. Я местный только по женской линии. Три поколения мужчин в нашей семье приехали сюда из Авиньона, Ла-Сьота, Роквера. Это недалеко, но все равно здесь я чужак»[5].

Отец запрещал говорить дома по-провансальски – «деревенский» язык. Сын не только говорил и писал на нем, но стал деятелем литературного движения фелибров и учеником его вождя Фредерика Мистраля, одного из первых лауреатов Нобелевской премии по литературе. Два языка сделали Морраса богаче – и французом, и провансальцем. Причем в обоих качествах он был ярым патриотом.

Мартиг расположен на месте едва ли не древнейшей греческой колонии на территории Франции, поэтому Шарля с детства окружала не просто история, но античность. Прочитав в возрасте восьми лет «Одиссею», он навсегда влюбился в ее мир: сравнение с Одиссеем было вернейшим способом польстить взрослому Моррасу. Через семьдесят пять лет он перечитывал в тюремной камере именно этот перевод. Набожная мать сразу дала сыну Библию с иллюстрациями, но не смогла перебить впечатление от Гомера.

С новой силой чувства вспыхнули при личной встрече, на которую Моррас, по словам одного из знакомых, отправился, как на любовное свидание. В 1896 г. он поехал корреспондентом на первые Олимпийские игры в Афины – ради того, чтобы увидеть всё своими глазами, – и восторженно описал увиденное и перечувствованное в книге «Анфинея (Город цветов). Из Афин во Флоренцию» (1901). Любовь дополнилась убеждением: «Древняя Греция принесла миру умственный порядок, меру разума и все научные дисциплины. Древний Рим навсегда установил принципы административного и политического порядка» (QFA, 124).

Любимый учитель и близкий друг Морраса аббат Жан-Батист Пенон, будущий епископ, с сожалением отметил в «Анфинее» «чрезмерно языческое чувство, непонимание высших начал, которые христианская цивилизация принесла миру, сохранив лучшее из античности» (СМР, 465). Отстаивая право на собственное мнение вплоть до заблуждения и презирая любое лицемерие, Моррас, вопреки советам друзей, не исправил в «Анфинее» ни строки, даже когда Ватикан включил ее в «Индекс запрещенных книг» (VCM, 266–267).

Поездка в Грецию укрепила в Моррасе, получившем образование в частных католических школах, не только любовь к античности, но агностицизм и недоверие к христианству. «Я рожден для сомнения и отрицания», – признался он Пенону еще в возрасте 21 года (СМР, 303). В их обширной и откровенной переписке, начавшейся, когда Шарлю было 15 лет, и продолжавшейся почти 45 лет до смерти Пенона, проблема веры возникала нечасто, но значимо.

Юноша хотел прийти к вере через волю и разум. «Я восхищаюсь (трудами отцов церкви. – В. М.), но не верю, – признался он наставнику незадолго до своего восемнадцатилетия, – и если ищу истину, то для того чтобы в нее поверить. <…> В какой-то момент я полагал, что святой Фома (Аквинский. – В. М.) полностью удовлетворит меня; я прочитал несколько учебников схоластической философии, но ни один из них не разрешил все проблемы, да и кто их разрешит? А кто может жить, не разрешив их? Во всяком случае не я. <…> Чем больше я размышляю об этом, тем яснее понимаю, что вера должна пройти через мой мозг, чтобы достичь сердца». Но это не атеизм: «Жизнь без того, что выше, без бессмертия ужасно безобразна, несправедлива и аморальна» (СМР, 103).

Пенон видел в Моррасе не только блестящего ученика, которым гордился, но младшего друга, поэтому тревожился из-за его настроений. «Ваше восхищение, столь подлинное и прочувствованное, – мягко заметил священник, – не слишком ли сосредоточено на стиле, на том, что есть человеческого в этих шедеврах? <…> В Иисусе Христе надо видеть не возвышенное воспоминание, но нечто живое, надо попытаться принять его как друга. Для этого есть очень простое средство: читать Евангелие без комментариев, особенно от Луки и от Иоанна» (СМР, 100). «Смирите волей гордость вашего разума, – писал аббат упорствующему ученику три года спустя, – начните с искреннего желания веры, с молитвы. Вера – не просто вывод из силлогизма, это сверхъестественное божественное озарение в душе. Это благодать, которой надо желать и о которой надо молить. <…> Вы знаете, где лежит путь в Дамаск. Почему же вы совершенно отказываетесь идти по нему?» (СМР, 271).

«Я вернулся из Афин, – откровенно писал Моррас Пенону 28 июня 1896 г., – еще более далеким от христианства и враждебно настроенным к нему, чем был раньше. <…> Я вернулся из Афин законченным политеистом. То, что смутно брезжило в моем мозгу, внезапно прояснилось. Я отвергаю идею бесконечности, семитскую, еврейскую, противоречивую идею, пришедшую из Азии, от варваров. <…> Поскольку я рассказываю вам всё, то должен сказать и об этом» (СМР, 413). «Не требуйте от меня, чтобы я принял всерьез ваш политеизм», – ответил аббат «дорогому ужасному язычнику», «обратившемуся в веру Юпитера и Афины Паллады» (СМР, 414). Адресат продолжал настаивать, что «языческая душа согрета великим чувством естественной жизни и естественной мысли» (СМР, 419). «В самой античности, в наиболее прекрасном в ней, есть латентное христианство, его семя», – пытался парировать Пенон (СМР, 421).

Отношение Морраса к католической церкви, отличавшееся от отношения к ее вере, озадачивало многих. «Отсутствие личной веры не мешает мне видеть в католицизме великое благо, которое я люблю», – писал он в конце жизни (PJF, 81). Констатируя «неверие» Морраса, Анри Массис, друг, последователь и правоверный католик, удовлетворенно процитировал его слова: «Кто удаляется от твердой философии католицизма, тот удаляется от любой прочной гармонии справедливости и пользы, интересов и прав, духа и действия» (HMJ, 230). И добавил: «Свою личную неудачу в философских исканиях (Бога. – В. М.) Моррас не выдает за результат принципиальной неспособности человеческого духа. Он говорит: “Я не вижу”, а не: “Человеческий дух не способен видеть”» (HMJ, 216). Другой правоверный католик, Ксавье Валла, писал: «Назовите хоть одного верующего, потерявшего веру после чтения Морраса, в то время как примеры обратного широко известны» (GSC, 128).

«Воззрения, интересы, увещевания и постановления католицизма соответствуют главным интересам французской родины и цивилизованного мира. <…> В политике и социологии любое расхождение с католицизмом есть не прогресс, но шаг назад» (MPR, 132–133). «Надо служить французской церкви по религиозному долгу, если ты верующий, и по патриотическому долгу, если неверующий» (MPR, 210). «Важные причины (чувство, традиция, совокупность главнейших национальных интересов) побуждают нас не только уважать католицизм, но возвышать и почитать его как самую древнюю и самую органичную из национальных сущностей» (MPR, 15). Сочинения Морраса разных лет пестрят подобными утверждениями императивного характера, так что число цитат легко умножить.

«Моррас приемлет Церковь и не приемлет Евангелие. Он жаждет папу, а не Христа», – недоумевал Морис Баррес (МСВ, 693). «Какой трактат можно написать, – делился с ним Моррас в феврале 1898 г., – об интеллектуальном упадке как следствии христианского духа, который: 1) ниспроверг Римскую империю; 2) разложил в XVI веке католическую цивилизацию чтением Библии на языке простонародья; 3) возбудил Руссо, вызвал Революцию, возвел мораль в сан сверхнауки и сверхполитики; 4) дал нам теологию индивидуума, теорию чистой анархии» (ВМС, 174).

Еще раньше Моррас сделал вывод, который огорчил его учителя Пенона: «Только католицизм, полностью свободный от иудео-протестантского деизма, может дисциплинировать дух» (СМР, 399–400). Этой позиции он – оглядываясь на себя? – придерживался и позднее, считая язычников, позитивистов и агностиков потенциальными союзниками католиков, но атеистов, деистов, иудеев и протестантов – их непримиримыми врагами (MPR, 4–5).

«Христианская доктрина, взятая абсолютно, ему явно враждебна, – писал в 1925 г. о Моррасе Николай Бахтин, – но он до конца утверждает церковь как самую могучую и живую из исторически наличных дисциплин»[6]. Как основу западной цивилизации, хранительницу ее традиций, воплощение власти, иерархии и порядка, которых не хватало в современной жизни. По мнению Николая Бердяева, Моррас «почти дословно повторяет аргументацию Великого инквизитора»: он «считает Евангелие книгой разрушительной и анархической, но восхваляет католическую церковь за то, что она сумела превратить эту разрушительную и анархическую книгу в силу, организующую порядок, т. е. “исправила” дело Христа»[7]. Утверждение не голословное – в 1906 г. Моррас прямо указал на опасность «непосредственного чтения» библейских текстов: «Их читают дословно. Это слово еврейское и, если Рим его не объяснит, действует по-еврейски» (MPR, 392).

При этом Моррас особо почитал Богоматерь, которой в 1914 г. посвятил проникновенные строфы в «Оде на битву на Марне», своем самом известном стихотворении. «Это чудо, подобное чуду жонглера Богоматери, – через много лет сказал ему Валла. – Вы не попадете в ад, потому что так хорошо воспели Ее». «Я вообще надеюсь, что не попаду в ад, – ответил Моррас. – Я всегда любил Богоматерь. Это моя маленькая личная вера» (GSC, 131).

«Мы от всего сердца молим Господа о том, – писал Моррасу в 1913 г. молодой католик Эрнест Псикари, – чтобы Он даровал вам свет веры, потому что вы больше, чем кто-либо, заслуживаете блаженного мира, который только она может дать, и потому что вы остаетесь несравненным защитником этой веры. <…> Разве пример неверующего, признающего превосходство Церкви, не есть самая великолепная хвала, какую ей можно воздать?» (HAF, 50–52). Об обращении любимого ученика долгие годы исправно молился аббат, затем епископ Пенон. «Язычество» Морраса стало козырной картой в политической кампании, которую с 1900-х гг. вели против него либеральные католические круги. Но в самом конце жизни он вернулся к вере предков и умер христианином.

Гораздо большее впечатление, чем Библия, на юного Шарля произвела другая книга. «В шесть или семь лет я был взволнован и потрясен краткой “Историей Франции” в вопросах и ответах, самой сухой и скучной, какую можно вообразить, но в ней говорилось о великих делах и великих людях. Огорчало меня только то, что все они умерли. Карл Великий был моим героем до того дня, пока я не понял, что фраза “Скончался в Аахене” означала, что и он не избегнул общей участи. Мое внимание привлек кто-то из забытых Каролингов, чью дату смерти авторы забыли указать. Долгое время он казался мне настоящим победителем Истории» (MNT, II). В зрелые годы Моррас часто рассказывал эту историю, возводя к ней свой монархизм.

На четырнадцатом году юноша начал терять слух, что похоронило мечту стать моряком – как дед. Полностью Моррас оглох только под старость в тюрьме, а ранее мог поддерживать беседу лицом к лицу, если собеседник говорил громко и четко, а также слушать музыку на пластинках, наклонив лицо к граммофону. Рано осознав важность публичных выступлений, он долго не отваживался на них, пока в 1904 г. не переборол себя – и с тех пор на протяжении сорока лет с успехом выступал перед самой разной аудиторией. Моррас больше писал и читал – отсюда эрудиция, поражавшая и друзей, и врагов, – чем говорил и слушал. Глухота наложила отпечаток на его личность и работу, но не сделала ни затворником, ни мизантропом. Трудоголик и аскет в повседневной жизни, он культивировал в себе физическую выносливость и до конца жизни был в хорошей форме, чем гордился.

«Во многом Вы достигли полной зрелости к восемнадцати, если не к шестнадцати годам», – писал Моррасу аббат Пенон (СМР, 391). Получив в 1884 и 1885 гг. бакалаврские степени по литературе и философии, Шарль с матерью и братом Жозефом переехал в Париж. «Между восемнадцатью и двадцатью годами человек уже полностью таков, каков он есть, – утверждал, вспоминая собственную юность, политик Марсель Деа. – Перипетии его дальнейшего существования не предугадать, но понятно, как он будет на них реагировать. Впрочем, ставшим “тем, кто они есть” требуются многие годы, дабы хорошенько понять, кем они хотели стать». «Общество, формирующее юных интеллектуалов, – добавил Деа, – дает им драгоценную школу жизни, даже если сама их жизнь, посвященная учебным занятиям, пока еще не стала настоящей» (DMP, 21).

«Философия была самой сильной умственной страстью моей юности» (MNT, 3–4), – повторял Моррас. Университетским занятиям он предпочел самостоятельную работу. С начала 1886 г. он регулярно помещал рецензии и обзоры на литературные, философские и исторические темы в столичных и провинциальных католических изданиях, вскоре получив признание как эрудит и стилист. Несмотря на увлечение Бодлером и Верленом, уже в ранних его сочинениях видны классицистские, латиноцентричные и антиромантические пристрастия – вопреки духу времени, когда, по его словам, «литературная анархия металась, как вакханка, между последними учениками Гюго и последними подражателями Золя» (MMB, 47), а молодежь «по большей части ибсенировала и толстовствовала» (XVM, 189).

Шарль Моррас. 1895. Рисунок А. д'Абади (Charles Maurras. 1868–1952. Paris, 1953)

Впрочем, и он прошел через период юношеского нигилизма, о котором вспоминал сорок с лишним лет спустя: «Молодые люди XX века с трудом могут представить состояние бунта и всеобщего отрицания, в котором мы пребывали. Одним словом, речь шла о том, чтобы говорить всему “нет”. Оспаривать все утверждения (включая математические) и противопоставлять им полет фантазии, порожденные ленью и невежеством. Понятия “скептицизм” недостаточно, чтобы точно определить эту помесь воинствующего безразличия с маниакальным стремлением всё подвергнуть поверке. Оценка людей, вещей и идей определялась словами “а зачем это?”. Это было небытие, ничто, но прочувствованное»[8].

Осознав это, Моррас быстро извлек для себя урок – на всю жизнь.

II

«Я ушел в политику, как уходят в религию», – любил повторять Моррас (GSC, 124). Первым его соприкосновением с миром политики можно считать участие 2 декабря 1887 г. в массовой (200 тысяч человек) демонстрации на площади Согласия под лозунгом «Долой воров!» – против обвиненного в коррупции президента Жюля Греви. Буланжизм (подробнее в главе третьей) как движение оттолкнул Морраса популистской демагогией, но эмоционально привлек активизмом и надеждой на национальное возрождение. «Впервые участвуя в выборах (в 1889 г. – В. М.), я проголосовал за еврея [Альфреда] Наке (кандидата буланжистов. – В. М.), хотя в душе был антисемитом» (ASF, 17), – вспоминал он сорок лет спустя, объяснив это следованием «партийной дисциплине».

Переход от «чистой литературы» к «искусству действия», который «приблизил меня к живой жизни, к существам из плоти и крови», Моррас позже назвал «главным моментом своей жизни» (MMI, 47–48). Многих это удивляло. Жан Мадиран, один из последних непосредственных учеников Морраса, писал: «Такой выдающийся писатель! Такой поэт! Другие поэты и прозаики первого ряда тоже занимались политикой, но изредка и по случаю, и в их библиографии по количеству и по качеству преобладали литературные произведения. Большинство выдающихся мыслителей касалось политики, но не посвящало ей всю жизнь и лучшие труды. Моррас является исключением, посвятив всего себя политике». И неожиданное – но лишь на первый взгляд – сравнение: «В истории мысли политика Морраса имеет самого выдающегося и благородного предшественника – она насквозь платонична. Задолго до Морраса Платон делал всё ради политики. Задолго до Морраса Платон, создатель философии и князь поэтов, пожертвовал ради нее даже поэзией. Для Платона, как и для Морраса, искусство, мысль, поэзия – всё существовало только как проявление политической воли» (JMM, 54–55; написано в 1958 г.).

Моррас рано осознал себя противником Третьей республики – не просто конкретного режима, но государственного строя, в котором «интересы, чувства и воля партий преобладают над интересом большинства французского народа, над национальным интересом» (МЕМ, xx), – однако не сразу стал монархистом. «Я чувствую, что традиционная монархия мертва», – писал он Пенону в июне 1892 г., когда уже сотрудничал в монархической прессе, добавив: «…но мы как никогда близки к якобинско-социалистической диктатуре. <…> Республиканская идея умирает, но орлеанистская идея мертва» (СМР, 362–363).

Первой политической страстью молодого литератора стала идея децентрализации и возрождения исторических провинций. В Париже юноша, вспомнив свои корни, всерьез занялся провансальским языком и примкнул к общественно-литературному регионалистскому движению фелибров, с вождем которых – знаменитым поэтом Фредериком Мистралем – познакомился в августе 1888 г. Фелибры присудили Моррасу премию за речь о поэте Теодоре Обанеле; ее отдельное издание в 1889 г. стало первой из его многочисленных книг.

Кампания за децентрализацию приобщила Морраса к текущей политике. Говорят, что настоящая Политика начинается с определения Врага. Для Морраса это «наши евреи, наши протестанты, наши метеки и наши франкмасоны» (KET, 46). Что это значит конкретно? «Евреи чужды французской расе по определению. Протестанты, хоть и французского происхождения, век за веком отдалялись от национальной цивилизации, проникаясь англо-германскими влияниями. <…> Между евреями и протестантами находятся их прислужники масоны. Наконец идут “метеки” – зачастую евреи, масоны и протестанты, зачастую лично не принадлежащие к ним, но связанные с ними фактом незнания, непонимания или неприятия совокупности чувств и интересов нашей страны» (MPR, 81).

Кто такие «метеки»? В одноименной статье, опубликованной 28 декабря 1894 г., Моррас первым во Франции ввел в актуальный обиход этот термин из лексикона Древних Афин, обозначив им «иностранцев, терпимых и даже охраняемых законом», но находящихся под надзором властей и не имеющих прав гражданина полиса[9]. «Гостеприимное, вежливое, сердечное, даже ласковое слово “метеки”, – пытался объяснить он, – означает “те, кто живут в нашем доме, но не являются членами семьи”»[10]. Именно его Моррас применил к самому себе, сказав, что в Мартиге он – «чужак». «Мои предки были метеками, но хорошими метеками, полезными», – заметил он с юмором в письме к Барресу (ВМС, 429).

Академия включила слово «метек» в словарь французского языка только в 1927 г., когда оно уже прижилось – не без влияния Морраса – для недоброжелательного обозначения иностранцев как «чужаков». «Определение смысла слова – дело не его творца, но тех, кому свыше вверено попечение о языке, прежде всего Французской академии, – заметил немецкий франкофил Фридрих Зибург как будто именно про данный случай. – Новым словам приходится долго томиться в прихожей, прежде чем их допустят в святилище словаря. По большей части это не столько новые слова, сколько иностранные, заимствованные и переделанные на французский лад» (SDF, 195).

В определении Врага Моррас исходил из понимания Франции как органического и исторического целого, не придавая исключительного значения ни государству (он критиковал итальянский фашизм именно за культ государства), ни национальности, ни религии, хотя его идеальный гражданин был законопослушным французом по крови и католиком по вере. Определение Врага должно было предостеречь и объединить «своих» против «чужих».

Разобщенность французов, у которых одинаковые национальные интересы, но разные политические и религиозные воззрения, Моррас считал главным бедствием современности и был непримирим к тем, кто ее провоцирует. «Революция ослабила или уничтожила социальные связи французов: она свела наш народ до атомистического состояния, когда каждый индивидуум живет изолированно от других» (MPR, 81). «Романтизм и революция, социализм и еврейство, объединившись в согласии, играют против нас у нас дома», – подытожил он (MMT, II, 199).

Другое противопоставление, регулярно возникающее в сочинениях Морраса, – «римляне» (латиняне) и «варвары» (программный текст 1906 г. под этим заглавием (MPR, 381–402)). «Если наша страна называется Франция, наша цивилизация – латинство» (MPR, 269). «У латинских народов существует своя политическая традиция, подобно традиции литературной и философской, – провозгласил он в 1902 г. – Анархия и революция не присущи ни Франции, ни Испании, ни Италии, ни тем более Греции» (QFA, 109). Исходя из политических реалий эпохи, мягко говоря, спорное утверждение. Поэтому автор пояснил: «В революции латинянин, будь он итальянец, француз или испанец, теряет смысл своего существования и свое место в мире» (QFA, 126).

Варварами Моррас считал немцев, кроме тех, что «имели счастье романизироваться» (ВМС, 124), скандинавов, англичан (их язык он полагал ненужным для французов и предлагал заменить в системе образования на итальянский или испанский) и русских (апофеоз отрицательных идей он видел в «Воскресении» Толстого). «Есть великая морская сила – англо-саксонская и протестантская, то есть дважды варварская. Есть великая военная сила – немецкая и протестантская, то есть дважды варварская. Есть великая финансовая сила – космополитическая и еврейская, то есть варварская и анархическая» (MPR, 286–287).

III

Главного внешнего врага Моррас видел в Германии – «очевидном противнике, который угрожает нам и не может не напасть» (МЕМ, xxvi). На суде в январе 1945 г. он утверждал, что ненавидел немцев с двух лет – когда до Мартига донеслась весть о войне с Пруссией. «Мои постоянные читатели знают, – пояснил он, – что воспоминания моего раннего детства заходят очень далеко. <…> Я помню, как отец приносил из мэрии дурные вести, как они с матерью, со слезами на глазах, следили по карте за ходом вторжения. <…> Эти воспоминания преследовали меня и были единственной печалью моего детства. <…> Моя юность прошла под влиянием вражды французов и немцев»[11].

Задним числом Моррас преувеличивал давность своей германофобии, но в ее стойкости и принципиальности не приходится сомневаться. В лирическом и исповедальном предисловии к собранию стихов «Внутренняя музыка» (1925) он утверждал, что «германский идеализм и индивидуализм – наши подлинные враги, враги человека и мира, наследственные противники французского духа, католического и латинского сознания как воплощения всего благородного и возвышенного, что дал древний гений нашего Запада; одним словом – палачи порядка и мира» (MMI, 62). Открывая в 1937 г. «изборник» публицистики о германской угрозе «Перед вечной Германией. Галлы, германцы, латиняне. Хроника сопротивления», он в очередной раз напомнил о «странном и опасном животном, которого Лютер и Кант, Фихте и Трейчке отвратили от рода человеческого» (DAE, viii – ix).

Со второй книгой связан занятный случай, о котором Моррасу в декабре 1948 г. поведал сидевший в соседней камере Валла, земляк-провансалец, бывший правый депутат и деятель режима Виши. «Друг сообщил мне историю со слов своего друга, офицера, взятого в 1940 г. в плен. Перед отправкой в Германию нацистский офицер проверял его вещи. Там были две книги: “Три мушкетера” и “Вечная Германия” (так. – В. М.). “О нет! – сказал немец, – никаких «Трех мушкетеров», месье. Сожалею, но всё военное запрещено. А вот «Вечная Германия» – какое прекрасное название! Берегите, месье, берегите!” Когда я пересказал это Моррасу, он просто зашелся от удовольствия» (MNE, 171).

Глаза на опасность «германизма» Моррасу, по его собственным словам, открыли два события. Первое – торжественная и вроде бы дружественная встреча французской и русской эскадр с немецким флотом 18 июня 1895 г. на открытии Кильского канала – построенного на деньги от репараций, которые Франции пришлось выплатить после поражения в войне. Вспоминая детскую мечту стать моряком, Моррас обычно добавлял: чтобы потопить германский флот или обстрелять германские порты.

Второе событие, случившееся одновременно с первым, – выход полного французского перевода «Речей к германской нации» Иоганна Готлиба Фихте, «чистокровного, беспримесного варвара» в отличие от «более или менее романизированных варваров, которые хоть как-то умели писать, вроде Лейбница, Гете, Гейне, Шопенгауэра или Ницше» (QFA, 24). Моррас и через полвека называл эту книгу «лютеранским Кораном и предвестьем “Майн кампф”» (PJF, 94), а его друг и соратник Леон Доде видел в ней «наилучший пример того, что может сделать сильная мысль – даже с неверными предпосылками – для возрождения страны»[12]. Моррас призвал всех французов прочитать эту книгу, чтобы знать врага, и добился того, что муниципальный совет Парижа закупил двести экземпляров перевода. «Корни воинственного германизма надо искать не в Бисмарке, но в Фихте», – напомнил он в октябре 1914 г. (MCV, I, 322).

Шарль Моррас. Перед вечной Германией. 1937. Обложка

Шарль Моррас. Когда французы не любили себя. 1926. Обложка и авантитул с инскриптом: «Госпоже Хайде Магнус Левель, почтительнейший привет автора. Ш. М.»

После Франко-прусской войны и завершившего ее тяжелого – для многих позорного – Франкфуртского мира минула четверть века. Германская империя, провозглашенная в Зеркальной галерее Большого Трианонского дворца в Версале 18 января 1871 г., обгоняла Францию по численности населения[13] и темпам промышленного развития, по развитию науки и общественного благосостояния, поэтому отношение к ней разнилось.

Всё меньше французов, не исключая членов правящей элиты, мечтало о реванше или, по крайней мере, считало его реальным – столь же реальным, как факт поражения в 1870 г. На его признании строили политику «отцы» Третьей республики Жюль Греви и Леон Гамбетта, даже если публично утверждали обратное (КЕТ, 241–243, 251–257). «Прекрасная идея реванша принесла огромную пользу, но, плохо управляемая, быстро пришла в упадок» (QFA, xiii) – сокрушался Моррас в книге, выразительно озаглавленной «Когда французы не любили себя» (1916).

Всё больше французов, опять-таки не исключая членов правящей элиты, выступало за интеллектуальное и культурное сотрудничество с Германией как шаг к национальному примирению, считая его более перспективным, чем вражду. В их числе передовая литературная молодежь – Реми де Гурмон, Анри де Ренье, Лоран Тайад, Франсис Вьеле-Гриффен. Жозефен Пеладан заявил: «Есть всего две расы – мыслящая и другая. Граница, которая их разделяет, называется невежеством» (QFA, 18).

Моррас свидетельствовал, что его ближайшие соратники знали Германию лучше, чем он сам, хоть и штудировал в юности Канта и Шопенгауэра: «[Морис] Пюжо, большой поклонник Вагнера, переводил Новалиса. <…> [Жак] Бенвиль только что вернулся из Южной Германии с материалами для книги о Людвиге [II Баварском]. <…> Анри Вожуа подверг строгому пересмотру свое раннее увлечение Кантом. Леон Доде, еще один страстный вагнерианец, приехал из Гамбурга и говорил по-немецки, как по-французски» (PJF, 107). Так что Бенвиль, пополнивший в 1900 г. команду «Action française», куда его привел Баррес, в качестве специалиста по германской истории и политике, выдавал желаемое за действительное, утверждая, да еще во множественном числе, в октябре 1914 г.: «Мы никогда не учили немецкий из-за симпатии, пристрастия или удовольствия. <…> Изучение немецкого языка рассматривалось как часть подготовки к реваншу. У этого никогда не было ни другой цели, ни другой пользы» (JBA, I, 124).

По словам писателя Поля Адама, «в конце XIX века Германия стала страной, у которой мы более всего заимствуем в духовной сфере. Несчастья 1870 г. компенсированы интеллектуальными дарами, которые нам принесли победители. <…> Отношения между Германией и Францией, счастливо установленные через посредничество интеллектуальной элиты, должны быть укреплены с помощью энергичного воздействия на политику правительств» (QFA, 2–3). Этой же позиции придерживались социалисты во главе с Жаном Жоресом, утверждавшие, что борются за сохранение мира в Европе, и делавшие ставку на солидарность с германскими «товарищами». «Начать должна французская сторона, – подхватил экономист Шарль Жид. – Немцев, говорящих по-французски, в десять раз больше, чем французов, говорящих по-немецки. В Германии в десять раз больше читают французских книг, чем во Франции – немецких. <…> Германия знает Францию гораздо лучше, чем Франция – Германию» (QFA, 4).

Утверждения, что Франции нечему учиться у Германии, которая «глупа – в том смысле, что не умна» (MCV, II, 108), и вообще у кого-либо, кроме античной Греции и Рима, были, как сейчас говорят, не в тренде. Считая французский классицизм высшим достижением европейской культуры, а значит, культуры вообще, Моррас ополчился на романтизм, в котором видел проявление «германизма» – тлетворный дух индивидуализма, бесформенности и разлада, который Жермена де Сталь занесла в страну гармонии. «Религиозный индивидуализм зовется Реформацией, политический – революцией, в искусстве это романтизм» (MPR, 67).

В философии главным злом было объявлено учение Канта как продолжателя ненавистного Руссо. «Кантианство – религия Третьей республики, – писал он в феврале 1904 г. в статье с многозначительным заглавием «Чемульпо[14], или Столетие Канта». – <…> Кантианство содержит в зародыше анархическое и космополитическое мышление. <…> Кантианство – по сути дрейфусарское учение. <…> Интеллектуально, морально, этически он наш враг, и потому мы обязаны отдавать ему должное. <…> Кант представлял себя Коперником философии. Правильнее было бы назвать его Птолемеем. Птолемей считал, что все небесные светила вращаются вокруг неподвижной земли, а Кант видел человеческий дух поставленным в центр природы, которой он диктует свои законы» (QFA, 241–243). Доде развил эту аргументацию в книге «Против немецкого духа от Канта до Круппа» (1915), добавив к врагам Франции, разлагающим ее дух, пессимизм Шопенгауэра и «философию бессознательного» Гартмана.

Единственное, что Моррас одобрял в Германии, – государственный строй, поскольку «Гогенцоллерны не более чем удачливые и успешные имитаторы наших Капетингов» (МЕМ, 483). Поэтому он соблюдал корректность в высказываниях о кайзере Вильгельме II – по крайней мере до начала Первой мировой войны.

IV

Равноправие между коренными французами (для Морраса – не менее чем тремя поколениями, жившими в стране и имевшими французское подданство) и недавно натурализовавшимися «метеками» (законодательство Третьей республики существенно упростило этот процесс), особенно на государственной службе, в бизнесе и в системе образования, представлялось ему главной внутренней угрозой. В евреях и протестантах он видел не только чужеродное тело в национальном организме, но орудие «наследственного врага» – германизма. «Главными двигателями и агентами немецкой рекламы в XIX и в XX веках были евреи обоих полушарий», – утверждал Моррас даже после Второй мировой вой ны (PJF, 101). «Еврейское вторжение – первый эшелон немецкого, – вторил ему Доде. – Франкфуртские банкиры идут впереди армий кайзера» (LDS, 209).

«После “дела Дрейфуса”, – констатировал эссеист П. Серан, – во французской политической жизни антисемитизм был для правых тем же, чем антиклерикализм для левых. Крик “Долой евреев!” отвечал на крик “Долой попов!”»[15]. Вплоть до Второй мировой войны юдофобия во Франции «оставалась среди принятых норм эпохи», как отметил историк Л. Жоли, предупреждая против ее «анахронической трактовки»[16]. В 1979 г. Жан Мадиран утверждал: «Следует заявить со всей определенностью: Шарль Моррас не был антисемитом. Даже отчасти не был. Совсем не был. Значение слов определяется их использованием – в то время, когда они используются. Сегодня антисемитизм означает расизм, нацизм, истребление евреев. Моррас был абсолютным антирасистом и яростным антинацистом. Он не был антисемитом в современном значении этого слова» (JMM, 79).

Юдофобы были не только на правом фланге, но и на левом – среди социалистов и синдикалистов. «Послушайте толпу, которая кричит “Долой евреев!” – писал в феврале 1890 г. Баррес, депутат-буланжист и любимец эстетской молодежи. – Это надо понимать как “Долой социальное неравенство!”» (ВМС, 627). «Антисемитизм эпохи, разделявшийся частью социалистов, был направлен против евреев как представителей капитализма», – отметил его биограф Ив Широн (VMB, 133). Этим же Луи Димье, многолетний соратник Морраса, объяснял малый успех подобной пропаганды среди рабочих: «Парижский мелкий буржуа – антисемит, рабочий – нет. Еврей – не конкурент ему, но зачастую работодатель, причем не хуже других» (DVA, 124).

Под «еврейством» Моррас понимал не этнос или конфессию, но «нацию внутри нации, государство в государстве», чуждую силу, которая «вмешивается в нашу политическую жизнь, внося лишь раскол и разрушение» (МРС, 467–468). «Вместо власти князей нашей расы мы получили хлыст менял иной, чем наша, плоти», – писал он в 1905 г., обличая власть Золота, которое «без ущерба для себя равно служит Парижу, Берлину и Иерусалиму», в предисловии к «Будущему интеллигенции» (единственная книга Морраса, переведенная на русский язык[17]). «Тот, кто придает нашему антисемитизму конфессиональный или религиозный характер, просто неправильно информирован, – разъяснил он в том же году. – Антисемитизм существует лишь потому, что французы вынуждены задавать себе вопрос, являются ли они хозяевами в собственном доме. <…> Опасайтесь, как чумы, обычной реплики наших противников: “Вы антисемит? Значит, вы хотите убить всех евреев”. Мы только хотим поставить их на свое место, причем это место не будет первым. Не меньше, но и не больше» (QFA, 190, 197).

Что это значило? Двадцать лет спустя Моррас объяснил: «Представим, что еврей из Галиции, еле говорящий по-французски, приезжает в Париж, продает свои пожитки, торгует, спекулирует на бирже. Разбогатев, он натурализуется (т. е. получает гражданство. – В. М.) и отправляет сына в лицей. Окончив его, тот становится адвокатом, профессором, журналистом, сенатором, министром и президентом республики. И ничто не противостоит этому странному cursus honorum[18]» (МЕМ, lxxxviii – lxxxix). Впрочем, такую опасность автор видел во всех «метеках».

Немецкий либерал и франкофил Эрнст-Роберт Курциус в начале 1930-х гг. с недоумением отметил, что «у французов нет ни расового инстинкта, ни расового сознания»: «Они не понимают отношения немцев и англосаксов к цветным расам» и «считают смешение кровей и скрещивание рас одним из главных достоинств Франции» (ERC, 105–106). Моррас не выступал за «метисизацию» Франции, но таковой не страшился его единомышленник генерал Шарль Манжен, призывавший после Первой мировой войны создать в Европе миллионную колониальную армию для будущей схватки с Германией. По замечанию советского аналитика М. Павловича (М. Л. Вельтмана), «осуществление мечты французских националистов довести численность цветной армии до 1 миллиона солдат в целях борьбы с немецкой опасностью повело бы к исчезновению французской нации как определенной этнической единицы». Но «боши» страшили их куда больше, чем перспектива, что «Марианна будет кофе с молоком» (ПФИ, 147, 153–154).

Что предлагал Моррас? «Евреи не будут ни преследуемы, ни изгнаны. Живущие во Франции евреи останутся ее подданными, но перестанут быть гражданами. Как и подданным в наших колониях, государство обеспечит им безопасность, правосудие, свободное исповедание религии. Им будет запрещено участие в общественных делах и закрыт доступ на государственную службу» (VCM, 170). На нее он предлагал принимать только граждан не менее чем в третьем поколении, однако без дискриминации по религиозному признаку.

Для Морраса «Кровь олицетворяла родовое достоинство, национальное величие, стабильный уклад, цивилизацию». Его антипод «Золото – социальную дезинтеграцию, национальную индифферентность, всесилие денег, индивидуалистический разброд. Царство Крови – это монархия. Царство Золота – демократия. Торжество Крови – это старая добрая Франция. Торжество Золота – это постреволюционное настоящее и неотвратимо наступающее будущее»[19]. «Нет чистой французской крови, нет французского этнического типа, – писал в 1941 г. Тьерри Монье, считавшийся идейным преемником Морраса. – Французский народ есть продукт не крови, но истории»[20]. Никакой биологии, только «выбор между Ростовщиком и Государем, Финансами и Шпагой».

Пьер Бутан, еще один ученик и последователь, напомнил, что Моррас «всегда отвергал биологический миф крови» (РВМ, 285), шла ли речь о евреях или других народах. Юдофоб Люсьен Ребате саркастически писал о его «ужасе перед расизмом» (RMF, 133). «Нелепо говорить, что германцы – цвет европейской расы, – повторял Моррас. – Нелепо считать их чем-то большим, чем спутниками цивилизации, исторические центры которой назывались Афины, Рим, Париж» (DAЕ, 1–2). Поэтому предостерег юного Жака Бенвиля от «бредней о чистой расе», когда тот ненадолго увлекся идеями антрополога Жоржа Ваше де Лапужа, попавшего на страницы «Revue de l'Action française», об «арийстве» – задолго до того, как нацисты подняли их на щит (DDB, 80–81). Особую опасность Моррас видел в национальном происхождении расистских идей: «Учения о чистой расе, избранном народе и особенной крови неотделимы от теорий, которые фабрикует Германия, включая наиболее революционные» (DAЕ, 289).

Чистоте крови Моррас не придавал значения даже как идеолог наследственной монархии. Возражая расистам, он напомнил, что «всегда строго отделял рассуждения о политическом и экономическом наследовании от туманных, опасных и произвольных обобщений относительно физиологической наследственности» (DAE, 5). «Мы говорим, – подчеркнул он в предисловии к итоговому изданию программного «Исследования о монархии», – что наследственный суверен находится в лучшем положении (чем выборный. – В. М.), чтобы хорошо управлять. Мы никогда не говорили, что хорошее управление – достоинство его крови» (МЕМ, lxxxvi).

«Моррас привлек внимание к преобладающему положению евреев, в сравнении с их численностью, в эпоху Третьей республики, как и других меньшинств: протестантов и масонов, – суммировал его биограф Широн. – Исторически несомненно, что эти три группы породили лаицистскую и прогрессистскую идеологию Третьей республики» (VMB, 168).

V

Только что осужденного «еврейско-германского шпиона» Дрейфуса Моррас впервые упомянул в конце 1894 г. в статье «Метеки», но лишь походя. Он не заинтересовался его делом, в отличие от трибунов национализма – Барреса[21] и Доде, которые в качестве журналистов 5 января 1895 г. присутствовали при разжаловании капитана. Поначалу в его виновности не сомневался даже Эмиль Золя, будущий трибун дрейфусарства. Другой будущий дрейфусар Жан Жорес, выступая в Палате депутатов, выразил сожаление, что осужденного не казнили (VMB, 170).

Матьё Дрейфус начал борьбу за оправдание брата, но без особого успеха. Собственно «дело» началось два года спустя. Старт кампании дала изданная в Брюсселе в ноябре 1896 г. брошюра «Судебная ошибка. Правда о деле Дрейфуса». Ее написал Бернар Лазар, труд которого «Антисемитизм и его причины» (1894), призванный оправдать евреев, неожиданно стал настольной книгой антисемитов вместе с «Еврейской Францией» Эдуара Дрюмона. Утверждения о невиновности Дрейфуса переросли в нападки на армию, правительство, националистов, антисемитов, на всех, кто осмеливался утверждать обратное.

Документы и обстоятельства дела были обнародованы лишь частично – военные берегли свои секреты, – поэтому стороны не располагали убедительными доказательствами. Спор принял эмоциональный характер. Армию противопоставляли народу, офицеров Генштаба как армейскую элиту – армии в целом, военный суд – гражданскому, чиновников – министрам из числа политиков. Однако дихотомия дрейфусар – антидрейфусар не сводилась к противостоянию левых и правых: среди первых было немало убежденных в виновности осужденного.

«Дело Дрейфуса стало для нашего поколения, для французов 1897–1910 годов, – утверждал Моррас полвека спустя, – тем же самым, чем война 1870 года для наших отцов, война 1914–1918 годов для наших племянников[22], война 1939–1945 годов для наших внучатых племянников. Эта бескровная гражданская война решила нашу судьбу» (PJF, 101). Однако Марсель Деа, политический активист из поколения «племянников», утверждал, что «дело» затронуло лишь «активную фракцию общества» (выражение Б. Акунина): «Большинство французских семей никоим образом не делилось по принципу “за” или “против” Дрейфуса, оно не было ни про-, ни антиеврейским и вообще не имело представления о евреях, за исключением нескольких хорошо известных банкиров или коммерсантов» (DMP, 14).

«Предполагаемая “измена” капитана Дрейфуса, – констатировал Широн еще через пятьдесят лет, – стала делом государственной важности, а затем привела к настоящей гражданской войне, интеллектуальной и политической. <…> Позиция в “деле Дрейфуса” стала критерием порядочности и залогом приверженности демократии, как позже позиция, занятая при режиме Виши, определяла выдачу патентов на политическое благородство при освобождении» (VMB, 182).

Дрейфусары не просто заявили свою позицию, но выступали так, «как будто вся французская интеллигенция была на их стороне. Вот их тактика: с одной стороны, армия, с другой – интеллигенция, здесь – казарма, там – Сорбонна» (PDD, 71). «Нам говорят, что у этих либералов есть чувство морального единства, – негодовал Моррас. – Но они больше не изгоняют несогласных; они их просто опускают до уровня животных» (QFA, 200). Особенно сильным было их влияние в системе образования. «Дети, возвращаясь из лицея, спрашивали: “Папа, правда, чтобы стать умным, надо быть дрейфусаром, а не патриотом?”» (MMB, 79), – вспоминал Моррас почти через полвека. «Мы в самом разгаре битвы, – сообщал он 29 ноября 1897 г. аббату Пенону. – К ней применимы древние слова о могилах и очагах. Если иудейско-протестантская братия захватит их, это конец. Шлю вам пачку газет. Если есть время, читайте в хронологическом порядке; увидите, что мне кое-что ясно в этом деле» (СМР, 425).

Жорж Клемансо, сделавший свою газету «L'Aurore» трибуной дрейфусаров (13 января 1898 г. он опубликовал открытое письмо Золя президенту Феликсу Фору «Я обвиняю!..» и придумал его заглавие), «с почетом вернулся в политическую жизнь, откуда его вытолкнула причастность к панамскому скандалу»[23] (VMB, 177). И тот же Клемансо заявлял в кругу друзей: «Если бы не Дрюмон, какую отличную антисемитскую газету я мог бы издавать вместе с полковником [Мари-Жоржем] Пикаром» (МСВ, 142) – главным защитником Дрейфуса среди военных, получившим благодаря «делу» мировую известность.

Несчастный офицер, разжалованный и отправленный на каторгу, оказался разменной монетой в политической игре. «В “деле Дрейфуса” Дрейфус не более чем предлог, – заявил Баррес. – Дрейфусары едины во мнении, что он им не интересен и не вызывает симпатии» (МСВ, 190–191). Он лишь повторил слова адвоката Фернана Лабори: «Дрейфус больше не интересует меня, потому что он перестал быть символом» (SDN, I, 36). При восстановлении на службе в 1906 г. реабилитированный офицер не получил положенного по выслуге лет повышения в звании. Премьер Клемансо и его военный министр Пикар (тот самый!), нажившие на «деле» внушительный политический капитал, не вмешались, и Дрейфус в знак протеста вышел в отставку.

«Если индивидуализм прав, – писал Моррас в 1908 г., – то справедливо и правильно всё сломать, перевернуть и поставить вверх дном, дабы предотвратить осуждение одного невесть кого, – допустимо привести в смятение общественное мнение, армию, законы, разрушить мир, оборону и безопасность страны» (MPR, 73). Фамилия Дрейфуса здесь не названа, да в этом и нет необходимости: речь не о человеке, а о прецеденте. Моррас нашел удачную формулировку своей позиции: «Если бы Дрейфус случайно оказался невиновным, его следовало бы сделать маршалом Франции, но расстрелять дюжину его главных защитников за тройное зло, которые они причинили Франции, Миру и Разуму» (ASF, 55).

Капитана обвинили в шпионаже в пользу Берлина, поэтому германская тема стала главной. «Отдадим должное людям Вильгельма, – писал Моррас. – Они быстро поняли, какую выгоду можно извлечь из наших внутренних раздоров не только для свободного роста своей империи, но и для нашего ослабления. Можно уверенно заключить, что с 1898 по 1912 г. они не переставали извлекать выгоду из наших внутренних разногласий и слабостей, порожденных “делом Дрейфуса”» (ASF, 59).

В результате «дела» контрразведку передали из военного министерства в Министерство внутренних дел, а статистический отдел Второго разведывательного бюро Генерального штаба расформировали, поскольку директор Бюро подполковник Юбер-Жозеф Анри был обвинен в фальсификации документов с целью доказать реальность германского шпионажа (указанный документ относился к периоду после осуждения Дрейфуса). 31 августа 1898 г. арестованный Анри покончил с собой в тюрьме: одни утверждали, что его замучила совесть, другие – что его довели до самоубийства или даже убили по приказу командования, дабы не допустить огласки подлинных обстоятельств. Для антидрейфусаров он стал героем и мучеником с участью более трагической, чем у самого Дрейфуса.

Известие о самоубийстве Анри потрясло Морраса, который немедленно вернулся в Париж из Лондона, где осматривал греческие древности в Британском музее (больше ничего его в Англии не интересовало). Написанные им в качестве отклика статьи в «Gazette de France» сразу принесли автору громкую славу. «Молодые интеллектуалы жадно бросились читать Морраса, – вспоминал через четверть века Доде. – Каждый не без смущения чувствовал, что эти убористые столбцы, источавшие разум подобно кислороду, – не просто красивые фразы, не просто ритм, как говорил Баррес, но действие. <…> Только Моррас показал глубокое, подлинное значение акта отчаяния, предпринятого Анри» (LDM, 135–136).

«Противники и ложные друзья указывали на них лишь как на оправдание “патриотической фальшивки” и ее автора, но едва ли читали их. Между тем как целое они важны для понимания происхождения “Action française”» (РВМ, 157), – констатировал Пьер Бутан, впервые давший их подробный обзор (РВМ, 593–610; далее цит. без сносок). Обратимся к ним и мы, тем более что статьи никогда не перепечатывались.

«Анри мог быть только преступником или жертвой, – пояснил Моррас в 1930 г. – Если он жертва, а он ей и был, об этом требовалось сказать в полный голос. Об этом надо было кричать и писать аршинными буквами на стенах». 6 сентября 1898 г. в статье «Первая кровь» он признал, что подполковник подделал один документ – по образцу и с использованием подлинных, которые знал, но не мог предъявить суду из-за угрозы международного конфликта, – причем лишь для командования и суда, а не для огласки. Моррас сравнил его с «облегченными» изданиями античных классиков для детей. В его глазах Анри выступил защитником Франции и ее армии и мужественно принял ответственность на себя.

Во второй части статьи, появившейся два дня спустя, автор выступил против военного министра Годфруа Кавеньяка, который вместо того, чтобы скрыть «патриотический» поступок и защитить армию и контрразведку, из сугубо политических интересов обнародовал его и выдал Анри дрейфусарам. Назвав жертву подполковника «не напрасной», а его кровь – «первой французской кровью, пролитой в “деле Дрейфуса”», Моррас объявил его достойным посмертных почестей, которые покойный не получил из-за «разобщенности национальных партий». «Драгоценная кровь» Анри должна была привести патриотов к единству.

Обычно цитируется лишь эта статья, но другие, печатавшиеся до конца года, не менее интересны. «Первая кровь» ожидаемо вызвала волну возмущенных откликов. «Меня так много оскорбляли, – иронически заметил Моррас, – что оскорблений набралось на целый альбом». Автор ответил дрейфусарам с присущими ему методичностью и логикой, найдя в их словах много противоречий, неверных утверждений и эмоциональных восклицаний вместо аргументов. Тот факт, что фальшивка Анри 1896 г. изготовления не могла иметь отношения к осуждению Дрейфуса в 1894 г., остался неоспоримым.

Моррас призвал не уподобляться дрейфусарам и не радоваться аресту полковника Пикара, который занимал ту же должность, что и Анри, а затем подал в отставку и выступал свидетелем защиты на процессе Золя – после «Я обвиняю!..» романист был предан суду за клевету, признан виновным и бежал из Франции. «Дело Дрейфуса» перерастало в «дело Дрейфуса – Анри Пикара». «Под угрозой находится не только нынешняя армия, – предупредил Моррас 21 октября 1898 г., – но и армия будущая, которую методично разрушают. Они стараются привить молодым французам отвращение к армейской жизни, армейскому порядку, самой идее армии». Кому это было выгодно?

«После 1870 г., несмотря на буланжизм или по причине буланжизма, большинство французов любило и уважало свою армию. Все ухищрения антимилитаристской пропаганды терпели поражение, поскольку страна чувствовала необходимость постоянной защиты от Германии» (ASF, 53). Однако вслед за «немецким», «еврейским» и «протестантским» Моррас увидел в «деле» «британский след» (Клемансо считался ставленником англичан). «Первой дрейфусаров поддержала, если вообще не первой вдохновила, Англия; они, несомненно, получали деньги оттуда. Тогда Англия была для нас полуврагом» (ASF, 58–59). Англичане подогревали политические распри и антигерманские настроения (Дрейфус был объявлен «немецким шпионом») во Франции, ослабляя ее изнутри и не допуская нормализации отношений с Берлином. И то и другое соответствовало внешнеполитической стратегии и тактике Лондона.

Англичан Моррас невзлюбил с юности – сначала не справился с языком, а во время путешествия в Грецию был неприятно удивлен их повсеместным присутствием в Средиземноморье. Но дело не в личной антипатии. Его статьи 1895–1905 гг. в сборнике «Киль и Танжер», выдержавшем с 1910 г. много изданий, пестрят фразами вроде: «Британский остров находится в безопасности только при условии закоренелой вражды двух великих континентальных народов», т. е. французов и немцев; «Английская политика всегда получала выгоду от нашей разобщенности»; «Если Англии нужна наша армия, это не значит, что ей нужна наша победа»; «Германия хочет того же, что и Англия: чтобы Франция стала ее союзником, а фактически вассалом. Если мы обольщаемся, что можно жить по-другому, новая большая война будет призвана показать нам эту ошибку» (КЕТ, 119, 50, 189, 107). Правда, Германию автор ненавидел куда больше и ради реванша был готов на союз с Англией. Которая только этого и ждала…

Колониальную экспансию Третьей республики Моррас оценивал скептически, считая, что она отвлекает французов от главной цели – реванша, а также сталкивает их с Англией, тем самым играя на руку Германии. Однако он прямо связал борьбу за пересмотр «дела Дрейфуса» с судьбой африканской экспедиции майора Жана-Батиста Маршана, которая после двух лет работы к концу лета 1898 г. достигла населенного пункта Фашода на неразделенной территории в верховьях Нила. На нее же претендовали англичане, имевшие численное преимущество и готовые воевать. Воевать был готов и Маршан, но из Парижа приказали отступить – Франция не была готова к войне.

«Землепроходец потерпел поражение не в Фашоде, где победа была возможна, но в Париже, где она была невозможна» (КЕТ, 41–42), – негодовал Моррас, добавив: «С часами в руках лондонское правительство подготовило и организовало это совпадение нашего успеха в Африке и нашей беспомощности в Париже, что полностью удовлетворило его» (ASF, 59). 21 марта 1899 г. Франция достигла соглашения с Англией о разделе территорий. В мае патриоты восторженно встречали вернувшегося домой Маршана, – который, по словам Барреса, «ненавидел англичан больше, чем немцев» (МСВ, 575), – но власти дали понять, что не допустят появления нового Буланже, и отправили майора в Китай.

Не только Моррас связывал «дело Дрейфуса» с Фашодой и Лондоном. 21 сентября 1899 г., через 12 дней после вторичного осуждения бывшего капитана, бывший министр просвещения и либеральный историк Альфред Рамбо поведал на страницах «Le Matin» о том, как «дело» отвлекало кабинет министров, членом которого он был, от остальных государственных забот. Если Франция не справится с внутренними неурядицами, Рамбо предрекал ей судьбу разделенной Польши. Моррас перепечатал статью со своими комментариями (КЕТ, 49–58), заметив: «Еще больше, чем армию, друзья Дрейфуса ослабили государство».

VI

Важным результатом «дела Дрейфуса», точнее, связанной с ним кампании, стало объединение интеллектуалов-националистов с целью лишить дрейфусаров монополии говорить от имени всей французской интеллигенции. «Само по себе дело Дрейфуса было незначительным, – заявил Баррес. – Опасность представляло то, что его придумали и использовали в интересах антимилитаристских и интернационалистских доктрин. Вот на это мы и решили ответить» (SDN, I, 69–70). «Мы были против Жореса, Вальдека-Руссо и Леона Буржуа в гораздо большей степени, чем против Дрейфуса», – утверждал Моррас и через полвека (PJF, 107).

31 декабря 1898 г. монархическая газета «Le Soleil», временно ставшая дрейфусарской и отказавшаяся от сотрудничества с Моррасом, сообщила о будущем объединении интеллектуалов-патриотов. Опубликованная 3 января 1899 г. декларация Лиги французской родины призывала соотечественников к согласию и объединению.

Почетным председателем Лиги стал знаменитый поэт и драматург, член Французской академии Франсуа Коппе, председателем – драматург и критик, академик Жюль Леметр, а его ближайшим помощником – находившийся в зените славы «принц молодости» Морис Баррес. В правление, избранное 19 января, вошли Фредерик Мистраль, Альфред Рамбо, бывший военный министр Годфруа Кавеньяк (по приказу которого был арестован подполковник Анри), либеральный историк литературы Фердинанд Брюнетьер, композитор и дирижер Венсан Д'Энди. Еще больше знаменитостей было среди рядовых членов: академики – поэт Жозе-Мариа де Эредиа, прозаик Поль Бурже, историк Альбер Сорель, филолог Гастон Буассье; Жюль Верн, Огюст Ренуар, Эдгар Дега, пропагандист русской литературы Мельхиор де Вогюэ, карикатурист Каран д'Аш (уроженец Москвы Эмануэль Пуаре использовал в качестве псевдонима русское слово «карандаш») и множество известных тогда, но забытых сегодня людей.

После программной речи Леметра 19 января «стало невозможным говорить, что вся интеллигенция на одной стороне» – с дрейфусарами (SDN, I, 69). В течение двух месяцев в Лигу вступили не менее 20 тысяч человек; дружественная пресса говорила о ста тысячах членов.

Практическую работу взяли на себя трое молодых педагогов: историк Габриэль Сиветон, философ Анри Вожуа, филолог Луи Доссе – и примкнувший к ним критик Морис Пюжо. «Вожуа был самым прозорливым – до гениальности, самым бескорыстным – до самопожертвования», – вспоминал Доде в книге «Время Иуды», где подробно описал историю Лиги (LDS, 51).

Стремление к многочисленности и респектабельности обернулось аморфностью, отсутствием доктрины и политическим бессилием. По замечанию публициста Пьера Доминика, Лига «была скорее толпой, чем армией» (PDD, 72). «В течение трех трагических лет “дела [Дрейфуса]” национальная партия не имела руководящих идей, которые могли бы уравновесить доктрину дрейфусаров», – констатировал Моррас (QFA, 145). Влиятельный Брюнетьер покинул Лигу уже 20 февраля 1899 г. – после яростного выступления Леметра против кандидата в президенты Эмиля Лубе накануне его избрания. Следом ушли Эредиа и Сорель, недовольные укреплением позиций радикалов-«цезаристов» из Лиги патриотов Поля Деруледа, которым покровительствовали Коппе и Баррес.

Находясь на правом фланге Лиги, Моррас относил себя к «национальной оппозиции» под лозунгом «антисемитизм – антипарламентаризм – французский традиционализм», причем вторая часть триады была равно направлена против «консерваторов» и «оппортунистов» (т. е. партии радикалов) (ВМС, 230–231). Несмотря на хлопоты Вожуа и Барреса, в правление его не избрали как слишком «крайнего», после статей о «деле Анри», и недостаточно «статусного».

Единственным политическим успехом Лиги оказалось избрание ее представителей в 1900 г. в муниципальный совет Парижа, где радикалы на время лишились большинства. Выступление с собственным списком кандидатов на выборах 1902 г. в Палату депутатов закончилось сокрушительным поражением. На последующих довыборах ее кандидатов, включая Барреса, преследовали неудачи, что означало конец организации. В 1904 г. Лига тихо самораспустилась.

Мысль о необходимости союза единомышленников, способных и готовых работать вместе, сблизила Морраса с Пюжо и Вожуа. Ранее оба входили в левый «Союз за моральное действие», но разочаровались в организованном дрейфусарстве и покинули его ряды. Еще до создания Лиги и знакомства с Моррасом, 8 апреля 1898 г., они основали «Комитет французского действия» и попытались принять участие в очередных выборах, но безуспешно – новая Палата депутатов заметно полевела.

Друзья не думали сдаваться. 19 декабря 1898 г. в газете «L'Eclair» появилась статья «Французское действие», оформленная как письмо к редактору от имени молодого человека, желающего «с полной независимостью высказать свое мнение о нынешнем кризисе», т. е. о «деле Дрейфуса». «Самое нужное сейчас – воссоздать Францию как общество, восстановить идею родины, обеспечить непрерывность наших традиций и приспособить их к условиям нынешнего времени, преобразовать республиканскую и свободную Францию в государство, настолько организованное изнутри и сильное снаружи, как это было при старом порядке» (ASF, 91). Текст был подписан одним Пюжо; его соавтор Вожуа, будучи государственным служащим, решил не рисковать и без того не слишком удачной педагогической карьерой, выступая с открыто оппозиционным политическим заявлением[24].

Статья дала жизнь новому бренду – «простому, выразительному и великому» (LDS, 253) – и побудила Морраса познакомиться с авторами, что произошло в начале января 1899 г. Собираясь в парижском кафе «Flore», друзья решили объединить усилия для просвещения сограждан в национальном духе. «Нашим главным врагом является невежество народа», – констатировал Моррас (МЕМ, 312). «У наших противников есть общий язык – язык индивидуалистической доктрины Революции, – подхватил Вожуа. – У нас нет ни терминологии, ни методов, которые можно противопоставить им. Лучшая часть французского народа была лишена политического образования, поэтому не стоит ли начать с того, чтобы дать ей это образование?» (ASF, 118).

Сурово осуждая французскую интеллигенцию начиная с Вольтера и Руссо за разрушительный характер ее проповеди, Моррас не отрицал значения интеллектуалов. «Представьте себе прочную и публичную федерацию лучших элементов интеллигенции и самых древних начал нации. Интеллигенция будет почитать и укреплять наши старые философские и религиозные традиции, она станет служить таким институтам, как церковь и армия, защищать определенные классы, стоять на страже интересов сельского хозяйства, промышленности и даже финансов». Именно такое «будущее интеллигенции» (цитата взята из книги с этим заглавием) стало целью Морраса и его единомышленников.

VII

Новое движение, родившееся, по выражению Морраса, «под знаком Флоры» и получившее название «Французское действие» (Action française), обособилось от Лиги французской родины как молодое, радикальное, единое во взглядах и ориентированное на активные действия, которых старшие опасались. В открытом письме к Леметру, помещенном 13 марта 1899 г. в националистической газете «Le Gaulois», Вожуа заявил, что «испытал разочарование после создания лиги, о которой мечтал». Первым из историков обративший внимание на это письмо Л. Жоли считает его «бесспорно более важным для предыстории “Action française”», чем даже «манифест» Пюжо (NAF, 90).

Законодательство Третьей республики осложняло регистрацию сугубо политических организаций, поэтому «Action française» легализовалось как общество с целью издания одноименной ежедневной газеты, но проект не осуществился из-за отсутствия денег. Кавеньяк и бывший министр колоний, депутат-антидрейфусар Франсуа де Маи стали зиц-председателями; Коппе, Баррес и Леметр согласились войти в правление и поддержать предприятие своим именем. Организационную работу взял на себя Вожуа в качестве генерального секретаря.

Из-за ранней смерти в 1916 г. Вожуа как один из создателей и лидеров «Action française» постфактум оказался в тени Морраса, ставшего символом всего движения, но на начальном этапе не бывшего ни вождем, ни теоретиком. Стремление выдвинуть на первый план именно Вожуа – в пику Моррасу – заметно в книге его друга и однокашника, ветерана движения Луи Димье «Двадцать лет “Аction française”» (1926), изданной после ухода из его рядов. Сам Моррас назвал Вожуа основателем «Аction française» в некрологе 1916 г. (NAF, 107–108) и в посвящении к сборнику статей «Князья облаков»[25] (1928).

Первой публичной акцией «Action française» стало одноименное выступление Вожуа[26] 20 июня 1899 г. с призывом к согражданам быть верными национальному характеру и навести порядок в стране – в условиях роста напряженности между дрейфусарами и их противниками из-за отмены приговора Дрейфусу и назначения повторного процесса. Оратор назвал новое движение «вольными стрелками» Лиги французской родины, которые преследуют те же цели, но идут дальше. Врагами, против которых должны объединиться настоящие французы, были названы масоны, протестанты и евреи-плутократы. После похвал Деруледу, ранее пытавшемуся устроить государственный переворот и грозившему повторить попытку с бо́льшим успехом, председатель собрания де Маи возмутился и покинул зал, провожаемый свистом. Республиканская пресса отреагировала в жанре «опасность реальна», после чего де Маи и Леметр вышли из правления «Action française». Стенограмма собрания, включавшая радикальные реплики слушателей, открывала 10 июля пилотный номер журнала «Bulletin de l'Action française» (потом «Revue de l'Action française»), выходившего два раза в месяц (до 1914 г.).

Анри Вожуа. Рис. М. Жорона (Charles Maurras. Au signe de Flore. Paris, 1933)

Выступая в роли теоретика и лидера, Вожуа в первом регулярном номере, вышедшем 1 августа, объяснил свою задачу. «Мое выступление отражает кризис, который я переживаю вместе со страной, где родился. Сегодня многих из нас, молодых республиканцев по воспитанию и устремлениям, терзает внутренняя борьба, антиномия между двумя потребностями духа и разума: одна – потребность в порядке, власти, правительственной силе, это реакционный дух, это правда монархии; другая – потребность в свободе, в прогрессе, в обращенности к будущему, это республиканский дух. Нынешняя республика не удовлетворяет ни одной из этих потребностей. Она слаба и анархична, не будучи либеральной. Лично я чувствую уважение лишь к двум партиям: к социалистам и к правым, поскольку обе представляют чистую, радикальную правду. Больше всего я боюсь стоячей воды – стихии буржуазного оппортунизма. Я хочу оживить эти две чистых правды – правду прошлого и правду будущего, правду реакционеров и правду социалистов, показать их равное благородство и подготовить не смешение, но мир между ними путем откровенного обсуждения жизненно важных проблем текущей политики» (HAF, 19–20).

Моррас оказался ценным сотрудником и на страницах журнала объявил войну «клану Моно» во главе с влиятельным историком и деятелем просвещения Габриэлем Моно, выходцем из рода швейцарских протестантских пасторов, зятем Герцена, германофилом и дрейфусаром. Моно откликнулся вежливо-ироничным письмом и попросил «прислать 5 или 6 экземпляров вашей статьи. Хочу ознакомить с ней нашу многочисленную семью, настолько многочисленную, что ваш друг Дрюмон справедливо сравнил ее прирост с казнями египетскими» (LCM, 473).

30 октября 1899 г. Баррес в статье «Национальное воспитание» призвал молодых интеллектуалов-националистов сформулировать «руководящие идеи», доктрину, которой так не хватает движению. В ответ «Action française» 15 ноября обнародовало свое кредо; фамилии 19 подписавших шли в алфавитном порядке, без какой-либо внутренней иерархии.

«1. Для отдельного человека не существует более насущного интереса, чем жить в обществе; любая угроза обществу является угрозой для личности.

2. Из всех общественных форм, присущих человеческому роду, единственной законченной, наиболее основательной и распространенной бесспорно является нация. После того как древняя общность, известная в Средние века под именем христианского мира, распалась, частично сохранившись в единстве романского мира, нация остается необходимым и абсолютным условием [существования] человечества. Международные отношения, будь то политические, моральные или научные, зависят от сохранения наций.

Исчезновение наций ставит под угрозу самые высокие и ценные экономические и духовные связи мира. Поэтому национализм не есть дело чувства: он рационально, математически необходим.

3. Французы – граждане государства, преданного своими правителями и раздираемого прискорбными разногласиями, – должны решать все существующие вопросы и разделяющие их проблемы с точки зрения нации.

Естественные объединения французов должны создаваться вокруг общего национального стержня.

C учетом политических, религиозных и экономических различий они должны классифицироваться исходя из твердости и глубины их веры во Францию.

4. Долг французов, верных этим принципам, сегодня состоит в том, чтобы излагать их как можно более открыто и часто дабы привлечь заблуждающихся или не просвещенных пока соотечественников» (ASF, 256–257).

Сорок пять лет спустя, на суде, Моррас особо отметил, что движение «Action française» «стремилось противостоять германскому влиянию в искусстве, литературе, историографии и философии» (МРС, 74).

Лига французской родины оставалась республиканской и оказала «Action française» «некоторое сопротивление, впрочем только пассивное» (МЕМ, 5). Манифест Пюжо объявил монархию и диктатуру несовременными и непрактичными, поэтому в новом движении Моррас поначалу был в меньшинстве. Когда именно он окончательно стал монархистом, сторонником «традиционной, наследственной, антипарламентской и децентрализованной» монархии? 15 октября 1897 г. на страницах «Gazette de France» он провозгласил, что «французский патриотизм требует постоянного выражения, каковым может быть только король, точнее, преемство королей по наследству». 23 ноября в статье «Чему служит монарх?» Моррас заявил, что вывести Францию из кризиса может только смена политического строя, поскольку при парламентской республике невозможны никакие глубокие преобразования[27]. «Дело Дрейфуса» укрепило его уверенность в «неспособности демократического республиканского режима защитить от своих же собственных сил государственные тайны, вердикты суда и важнейшие службы армии» (МЕМ, 1).

Шарль Моррас. Под знаком Флоры. Воспоминания о политической жизни. Дело Дрейфуса. Создание ”Action française”. 1898–1900. Обложка и авантитул с инскриптом: «Господину Ф. Колонго очень сердечный привет старой дружбы от автора. Ш. М.»

В тогдашних монархических кругах Франции соперничали орлеанисты, легитимисты и бонапартисты, отстаивавшие права на престол потомков соответственно Луи-Филиппа, Карла Х и Наполеона III. Представители первых двух получили большинство депутатских мандатов на выборах 1871 г. – первых после падения Второй империи и окончания Франко-прусской войны, – но, как констатировал Моррас, «результаты ничего не дали, поскольку элите не хватало руководящих идей и твердой воли для восстановления монархии» (МЕМ, 138). С каждыми последующими выборами монархисты теряли голоса и к концу XIX в. превратились если не в маргиналов, то в небольшую оппозиционную фракцию без реальных рычагов влияния на власть.

Тем не менее республиканские власти обезопасили себя и выслали всех членов бывших королевских домов за границу с запретом возвращаться во Францию. В 1886 г. страну вынужденно покинули все члены Орлеанского дома, включая семнадцатилетнего принца Филиппа. После смерти отца в 1894 г. он стал главой дома под именем герцога Филиппа Орлеанского – Филиппа VIII для верных. Молодой герцог, которого Моррас считал самой перспективной фигурой для объединения монархистов, занял антидрейфусарскую позицию: «На армию нападают и хотят уничтожить, Францию хотят погубить. Я – естественный защитник армии и родины» (CRS, 144).

В августе 1899 г. Моррас написал программный текст «Диктатор и король»: новому режиму придется «быть карающим в первых актах диктатуры, чтобы иметь возможность стать созидательным в последующих» (МЕМ, 448), когда порядок будет восстановлен, а гражданский мир установлен. Диктатура необходима на первом этапе монархии, но без монархии – бессмысленна и вредна. Позднее в письме к герцогу Орлеанскому Моррас утверждал, что именно тот вдохновил его на подобный «бонапартизм»: «Я уже был монархистом, но без страсти, без большой надежды. Властное звучание королевских слов внезапно открыло мне, что необходимость диктатуры для страны понята единственным человеком, который может ее осуществить» (NAF, 171).

Сторонник федерализма и децентрализации, Моррас выступал за возрождение исторических провинций, противопоставляя их искусственно созданным департаментам, за независимость образования и церкви от государства, за передачу решения локальных проблем местной выборной власти. «Французское государство единообразно и централизованно, – саркастически заметил он в «Будущем интеллигенции», – его бюрократия добирается до последней школьной парты в самой отдаленной деревне». Этому противопоставлялись «свободные граждане в своих домах, городах и провинциях и подданные могущественного и повсеместно уважаемого короля», как сформулировал его друг и соратник Филипп Амуретти (МЕМ, 338). «Моррас проповедовал регионализм, – отметил Жак Дюкло, непримиримый противник, – представляя монархию неким связующим звеном между “французскими республиками”, что фактически отвергало унаследованный от якобинцев принцип единой и неделимой республики». В русском переводе опущено примечание автора к этой фразе: «Похоже, что генерал де Голль, сформировавшийся под влиянием Морраса, хочет записать на свой счет этот тезис о регионализме»[28].

Законотворчество, военную, внешнюю и финансовую политику Моррас считал прерогативой несменяемой центральной власти[29]. Ее носителем и гарантом служит наследственный монарх, у которого «нет ни другого дела, ни другого интереса, кроме как защита и развитие своей страны» и который «в наибольшей степени заинтересован в общественном благе» (МЕМ, cxxvi). Герцог Орлеанский 18 августа 1900 г. в письме к Моррасу, служившем публичным знаком одобрения его деятельности, высказался в пользу децентрализации (МЕМ, 105–106).

В статье «То, чего хочет Франция», появившейся 16 ноября 1899 г., на следующий день после декларации «Action française», Моррас суммировал: «Монархическая идея – не что иное, как максимальное выражение идеи патриотизма» (VCM, 165). Позже он писал Барресу: «Можно ли преобразовать широкое национальное чувство, присущее умным, энергичным, сильным французам, в ясную монархическую волю? <…> Вот вопрос. Если правильно поставить его, возможен только положительный ответ» (ВМС, 299).

На вопрос «Не кажется ли вам сложной реставрация монархии?» Моррас отвечал: «Это доказывает лишь то, как нелегко возродить Францию» (ASF, 292). Утопизм? «Монархия доказывается как теорема», – парировал он (МЕМ, 118). Оппоненты и даже союзники упрекали Морраса в излишнем рационализме и «отсутствии мистики» (JGA, 105). «Я не знаю, что такое вера. У меня нет веры в монархию», – писал он Барресу в ноябре 1901 г., пояснив: «Предположим, мы хотим построить мост. Я провожу разведку местности, изучаю почву, рельеф, камни. Сделав, докладываю: нашел хорошее место. Возможно, единственное подходящее, потому что вот тут почва зыбкая, там и там – другие препятствия. Остается отмеченная точка, но и здесь имеется ряд трудностей. Эту и эту мы преодолеем; во всяком случае, ничего невыполнимого. За работу» (ВМС, 349–350). Прочитав в июле 1900 г. первые главы моррасовской анкеты о монархии, из которой выросла его программная книга «Исследование о монархии» (слово enquête допускает и такой перевод), Вожуа назвал автора «единственным роялистом во Франции». «Присоединяйтесь, и нас будет двое», – парировал тот (DVA, 11). Моррас, у которого «страсть убеждать была самой сильной» (DVA, 14), добился своего: Вожуа присоединился в июне 1901 г., хотя годом раньше, отвечая на анкету друга, оспаривал возможность реставрации из-за отсутствия соответствующей интеллектуальной элиты и материальной базы (МЕМ, 159–166). Переход «Action française» в лагерь роялистов состоялся.

VIII

Моррас сделался не только теоретиком и идеологом, но вдохновителем движения. Он «воплощал собой доктрину, но никогда не отделял ее от действия», – писал Леон Доде, ставший монархистом под влиянием Морраса (LDS, 284). Доде восторгался не только «интеллектуальным богатством» и «неотразимой диалектикой» этого «посланника королевской мудрости в мир республиканской и демократической глупости», но и твердостью его духа: «Моррас подобен мечу из закаленной стали. Не останавливаясь, он идет к цели, увлекая мир за собой. <…> Для него нет ни безнадежных дел, ни тщетных усилий, ни болезней без лекарства, ни неудач без реванша» (LDS, 184–187).

«Моррас для монархии, что Маркс для социализма, – говорил синдикалист Жорж Сорель, оппонент, но не враг. – Это сила» (TNM, 145). Непримиримый противник – левый социалист и одно время лидер коммунистов Людовик-Оскар Фроссар признал: «Не все читатели Морраса стали или остались монархистами, но все пополнили ряды противников демократии. По существу, никто не оказал на наше время такого глубокого и заметного влияния, как этот неутомимый диалектик» (CRS, 62). Как было не перепечатать такой отзыв! И даже Альфред Фабр-Люс, «коллаборант» и потому точно не союзник, летом 1941 г. признал: «За сорок лет систематического разрушения (так и просится современное слово «зачистка». – В. М.) Моррас создал tabula rasa, на которой антидемократическая Европа может начать строительство»[30].

Главные цели «Action française» были политическими. Памятуя о провале Лиги французской родины, но претендуя на ее социальную базу, движение отказалось от системной политики вроде участия в выборах. «Бросая вызов основополагающим принципам существующего строя, было бы странно начинать с их принятия и недальновидно претендовать на их использование» (CRS, 75), – писал Моррас. К тому же, как тонко заметил Абель Боннар, «демократия сама формирует тот народ, у которого спрашивает. Прежде чем узнать его мнение, она определяет его ответ»[31].

Просветительская деятельность нового движения сочеталась с шумными акциями, демонстрациями «во славу» и «долой», уличными потасовками, которые в «Action française» называли «насилием на службе разума» (CRS, 99). И то и другое привлекало молодежь, в том числе в университетах и лицеях, где на рубеже веков господствовали социалистические, интернационалистские и пацифистские настроения. В начале 1910-х годов ситуация изменилась в пользу национализма, патриотизма и активизма.

«Если в Лиге французской родины царил разброд, здесь все мысли и усилия объединились под влиянием нашего гениального вождя», – восторгался Доде (LDS, 189–190). Команда «Action française» сработалась, доктрина оформилась, число сторонников росло, только денег по-прежнему не хватало. В пестроте монархистов, националистов, консерваторов и радикалов различных толков движение сумело заявить о себе и отобрать у конкурентов часть паствы, но не сразу стало лидером. Для организационного укрепления его позиций Вожуа и Моррас 15 января 1905 г. объявили о создании Лиги французского действия, основанной на сочетании идейного единства и дисциплины с инициативой. Каждый член организации приносил письменную присягу:

«Француз по своему рождению и сердцу, по разуму и по воле, я буду выполнять все обязаности сознательного патриота.

Я обязуюсь бороться со всяким республиканским строем. Республика во Франции обозначает царство иностранцев. Республиканский дух дезорганизует национальную оборону и покровительствует религиозным влияниям, враждебным традиционному католицизму Франции. Надо вернуть Франции режим, который был бы французским.

Наше будущее заключается исключительно в монархии, как ее представляет монсеньор герцог Орлеанский, наследник сорока королей, которые в течение тысячи лет создали Францию. Только монархия обеспечивает общественное спасение и отвечает за правопорядок, предупреждая общественные бедствия, обличаемые антисемитизмом и национализмом. Необходимый орган защиты интересов общества, монархия подымает авторитет, благосостояние и честь.

Я присоединяюсь к делу монархической реставрации. Я обязуюсь служить ему всеми средствами» (МЕМ, 585)[32].

Через два с половиной месяца у Лиги появился отличный повод для новой кампании. 31 марта – десять дней спустя после принятия во Франции закона о двухлетней воинской повинности вместо трехлетней, как не преминул отметить Доде (LDE, 33), – Вильгельм II по настоянию канцлера Бернгарда фон Бюлова неожиданно прибыл в Танжер: отсюда второй топоним в заглавии «Киль и Танжер». Кайзер заявил, что «желает иметь дело непосредственно с султаном как свободным и равным суверенным властителем независимой страны»[33], хотя власть того была ограничена, с одной стороны, соперничеством местных племен, а с другой, присутствием европейских держав, прежде всего Франции. Там это посягательство на статус-кво было воспринято как сигнал к бою, как переход противостояния с немцами в новую фазу, хотя кайзер считал главным врагом англичан, стремившихся втянуть Париж в антигерманскую коалицию и окружить его империю (так оно и было).

Пытаясь разрядить напряженную ситуацию, премьер Морис Рувье заявил германскому послу: «Совершенно невозможно и было бы преступным, если бы два государства, которые призваны прийти к взаимному пониманию и сблизиться друг с другом, начали ссориться между собой, да еще из-за Марокко!»[34]. Затем он отправил в отставку министра иностранных дел Теофиля Делькассе, проводника политики окружения, который назвал требования Германии блефом, и сам возглавил МИД. «Этот инцидент произвел на французов чрезвычайно тяжелое впечатление. Он в немалой степени способствовал окончательному возрождению у некоторых руководящих деятелей новой решимости скорее рискнуть войной, чем вторично принять такое унижение»[35]. В прессе заговорили о «неслыханном унижении», как броско выразился влиятельный журналист Андре Тардьё[36], о том, что «у нас нет внешней политики и нам не позволено ее иметь»: эти слова Анатоля Франса, написанные еще в 1897 г., Моррас взял эпиграфом к сборнику «Киль и Танжер».

Лично Делькассе не вызывал у Морраса симпатий из-за дрейфусарства, отрицательного отношения к патриотической пропаганде (он открыто поддержал реванш только после отставки), покровительства колониальной экспансии в частных интересах и политической зависимости от Лондона. Публицист Луи Гитар позже назвал такую позицию «комплексом Делькассе», который «сводится к цепочке силлогизмов: Германия – наследственный и непримиримый враг Франции; Франция недостаточно сильна, чтобы бороться против Германии в одиночку, поэтому помощь Англии для нее незаменима; Франция должна делать всё, чтобы сохранить дружбу англичан, и не предпринимать ничего, что могло бы привести к ее утрате. Беда в том, – добавил он, – что Англия не считала Германию извечным врагом, а Францию – незаменимым другом»[37]. Апологетам министра из числа националистов Моррас напомнил: «Делькассе никогда не выступал против победителя 1870 года, он выступал за Англию. Он угрожал Германии, когда это было в интересах Англии. Делькассе-реваншист – это миф. Лондон повернул его политику против Берлина, потому что сама по себе она никогда не имела никакой ориентации» (КЕТ, 162). Словом, типичный продукт ненавистной монархистам «республики на товарищеских началах».

Для обсуждения марокканской проблемы – по инициативе Бюлова и вопреки воле Франции – в январе 1906 г. была созвана международная конференция в Альхесирасе. Однако Германии пришлось отступить перед единым фронтом держав, стремившихся сохранить статус-кво. Конфликт был не разрешен, но лишь временно погашен. Антагонизм усилился, поэтому Бенвиль считал последствия конференции куда более важными и опасными, чем визит кайзера: «Больше нет ни (единого. – В. М.) христианства, ни (единой. – В. М.) Европы. Больше нет Священного союза, нет симпатий между народами одной расы, одной религии, одних убеждений, даже либеральных и революционных» (DDB, 108). Видя главную угрозу в Германии, Бенвиль, как и Моррас, предостерегал от ориентации на Лондон, где тоже не хотели видеть Францию сильной и, главное, внутренне единой.

«Мы видели, – напомнил Моррас, – как в 1906 и 1907 гг. наши политические распри, религиозные, общественные, местные, в известной степени поощряемые Вильгельмом II, помогли ему добиться на выборах блестящих результатов для националистических, империалистических и монархических сил против социалистов. Император наводит у себя порядок, а нам посылает Революцию, после того как унизил нас угрозами войны» (КЕТ, 218). Видимо, не зря Бисмарк поддерживал французских республиканцев и антиклерикалов и прямо признал в мемуарах, что боролся против восстановления католической монархии и, как следствия этого, возрождения идеи реванша.

«Мы почувствовали раскрывшиеся над нами крылья войны, – свидетельствовал Анри Массис, которому на момент инцидента в Танжере было девятнадцать лет. – Эта дата означила вступление в жизнь нашего поколения» (HME, 183). Поколение определялось не механическим единством возраста. «В поэзии есть Плеяда и люди 1660 года, есть романтики и символисты, – писал в 1921 г. Пьер Дриё Ла Рошель, и эти слова стали знаменитыми. – В политике есть энциклопедисты, люди 1848 года, “Action française”»[38].

Глава вторая

«Это люди короля, мама!»: «Action française», его газета и штурмовые отряды

Поставить насилие на службу разуму!

Люсьен Лакур

I

Зимой 1908–1909 гг. улицы Парижа впервые огласила задорная песня:

Это люди короля, мама!

Это люди короля!

Нам плевать на все законы, мама!

Содрогается земля!..

Последнюю строчку я присочинил для рифмы, но от духа оригинала не удалился:

C'est les Camelots du Roi, ma mère,

C'est les Camelots du Roi,

Ce sont des gens qui s'foutent des lois;

C'est les Camelots du Roi…

Слово сamelot означает уличного газетчика или разносчика. Выражение сamelots du Roi, «королевские газетчики» (в советской литературе закрепилось негативно окрашенное название «королевские молодчики»), появилось в марте 1908 г. с началом выхода ежедневной газеты «L'Action française» (чтобы не смешивать ее с одноименным движением, в дальнейшем называем газету L'АF).

Шарль Моррас. Исследование о монархии. 1928. Обложка и авантитул с инскриптом: «Господину Шарлю Комбу очень сердечный привет автора. Ш. М.»

Для превращения в силу национального масштаба «Action française» требовалась ежедневная газета, «независимая от любых финансовых интересов, твердо и открыто монархическая» (LDS, 181). «Главным рычагом любого политического предприятия нашего времени является пресса, значение которой исключительно, – констатировал Леон Доде. – У истоков и во главе каждого движения, хорошего или дурного, стоит журналист или писатель. У антисемитов это был Дрюмон, у дрейфусаров Золя, у монархистов Моррас. Без трибуна и ежедневного издания никакая идея не воодушевит общественное мнение, не будет ни жизненной, ни успешной» (LDS, 20). «Партия ничего не может без газеты, – соглашался Луи Димье, – без ежедневных комментариев к событиям, без участия в текущей полемике» (DVA, 180).

Отказавшись от планов купить одну из националистических газет, лидеры движения предпочли начать с нуля. Собрав триста тысяч франков, включая наследство, полученное женой Доде, они выпустили 21 марта 1908 г. первый номер L'АF. Публично примкнувший к движению в декабре 1904 г., Доде стал главным редактором, Вожуа – директором, Пюжо руководил газетной «машиной». «Моррас был душой всего предприятия» (LDS, 207), хотя в первых рекламных объявлениях его фамилия терялась среди прочих; после смерти Вожуа в 1916 г. он разделил с Доде руководство. Бенвиль с первого номера и до своей смерти в феврале 1936 г. вел обзор международной политики, что было редкостью для тогдашней ежедневной прессы, более новостной и развлекательной, нежели аналитической. А ведь «никто из нас раньше не выпускал газету и ничего про это не знал», как напомнил Димье, бывший в числе ее первых сотрудников (DVA, 181). Даже друзья вроде Барреса полагали, что предприятие не продержится более полугода (MNT, 37). И никто не предвидел, что оно прекратит существование лишь в конце августа 1944 г., в результате освобождения Франции.

Девизом газеты стали слова герцога Орлеанского, произнесенные 31 января 1900 г.: «Всё национальное – наше» (Tout ce qui est national est nôtre), т. е. все национальные силы – с нами. «Монархисты считают своим долгом и счастьем не оценивать людей только по цвету кокарды, – заявил Моррасу глава Политического бюро администрации претендента Андре Бюффе. – Мы приветствуем всех, кто хорошо служит стране, и, если в этом есть польза, стремимся привлечь их на свою сторону» (МЕМ, 93).

Номер открывался программной статьей «Интегральный национализм»[39] за подписями всех руководителей движения, но в которой легко узнается рука Морраса. Этот принципиально важный документ следует привести полностью:

Год за годом «Action française» работало без шума, но терпеливо, с упорством страсти, не уставая напоминать, что обращается ко всему французскому народу.

Оно писало об этом в своем журнале, учило в своем Институте, провозглашало на митингах и в плакатах. На первой странице газеты, предназначенной для ежедневной пропаганды своих идей, «Action française» должно повторить, что никогда не обращалось к отдельным партиям. Вы чувствуете себя французом? Тогда займемся делами Франции, исходя исключительно из интересов страны! Вот единственный язык, на котором мы говорим и будем говорить всегда. Речь не о наших личных предпочтениях, симпатиях или антипатиях, склонностях или прихотях. Мы исходим из того, что есть общего у всех нас, – родина и историческая раса, – и призываем читателя встать на ту же братскую точку зрения.

Нам не важны ни общественные ранги, ни политические тонкости. Правда должна распространяться везде. Мы знаем, что патриотизм существует повсюду и что голос разума может раздаваться повсеместно. Каковы бы ни были различия в средствах и идеях, существуют высшие принципы, существует более глубокая общность чувств: благодаря им исчезнет идея классовой или партийной борьбы. Все наши политические выводы исходят из основополагающего принципа: наша Франция должна жить! – и из вопроса, поставленного не нами, но обстоятельствами: как уберечь ее силы от смерти?

Разумеется, как и наши товарищи из националистической и консервативной прессы, мы всеми силами будем сражаться против анархии. Каждый французский патриот – наш друг, любая серьезная идея представляется нам достойной рассмотрения и обсуждения, но у нас нет места ни для идей, ни для людей, ни для партий, враждебных интересам страны. Да здравствует национальное единство! Долой всех, кто подрывает его! Мы не пощадим ни парламентскую анархию, которая уничтожает власть, разделяя ее, ни экономическую анархию, главной жертвой которой является французский рабочий, ни буржуазную анархию, которая называет себя «либеральной» и приносит больше несчастий, чем бомбы радикалов.

Как и раньше, мы продолжим сражаться против космополитической анархии, вручившей управление Францией иностранцам по рождению и по сердцу, против университетской анархии, отдавшей образование юных французов в руки учителей-варваров, евреев и протестантов, которые, прежде чем учить нас, сами должны научиться цивилизации, духу и вкусу Франции. Ко всеобщему стыду мы обнажим язвы семейной анархии, уничтожающей авторитет отцов и союз супругов, и самой опасной – религиозной анархии, пытающейся разрушить католическое единство или противопоставить Церкви моральное объединение, основанное на химерах.

Теперь о главном: поскольку нас больше всего разобщает республиканский режим, поскольку это начало, разлагающее по своей природе, организует, управляет и усиливает эксплуатацию страны, которую разобщило, «Action française» призывает всех добрых граждан против Республики.

Говорят, кое-кто еще верит в республику. Возможно, но их всё меньше. Последние адепты быстро потеряют веру, если уделят нам хоть немного внимания и подумают, как избиратель обязан думать об общественных делах. Даже не тратя на это по восемь часов в день, подобно Людовику XIV, каждый умный француз поймет, что лучше не быть сувереном самому, а предоставить государственные заботы людям более способным и сведущим. Он сам скажет, как сказал один из ближайших друзей «Action française»: «Я содрогаюсь от мысли о том, что был республиканцем».

Это благородное сожаление принадлежит старому радикалу, который боролся против Второй империи и политики маршала (Мак-Магона. – В. М.). Мы можем привести подобные сетования, исходящие от бывших либералов, бывших коллективистов и бывших сторонников плебисцитарной демократии. Не называйте их неофитами «Action française»: они неофиты французского здравого смысла. Наши политические истины порождены не какими-то личными фантазиями. Они живут в душах наших слушателей и читателей. Единственное, что мы обязаны сделать, – помочь каждому читателю-патриоту открыть в собственных мыслях и чувствах высшую правду. О чем? О необходимости возвращения Короля.

Когда очень хочешь что-то получить, надо помнить, на каких условиях это возможно. Предварительным условием восстановления уважения к религии, мира в обществе или возвращения Франции французам является Король. Нет Короля – нет национальной власти, нет гарантий национальной независимости. Нет Короля – нет действенного противостояния масонам, нет сопротивления проникшим в страну иностранцам, нет серьезно и правильно проводимых реформ.

Именно в этом состоит интегральный национализм. Он расставляет по порядку стоящие перед Францией проблемы и позволяет понять их суть. С ним отлично согласуется то, что без него кажется противоречием: например, сильная центральная власть и полностью свободные (а не гибнущие, как при республике) города́, провинции и корпорации взаимно поддерживают и укрепляют друг друга в монархической системе.

Это факт, и мы сделаем его очевидным. Один из фактов, изумляющих столь многих. Фактом является и то, что наши принцы, находясь в изгнании, не раз заявляли о согласии с данным принципом и заносили его в свои программы, написанные отнюдь не для полемики образца 1908 года. Нынешние споры легко разрешить с помощью принципа, изложенного десять, двадцать или сорок лет назад в посланиях графа де Шамбора, графа Парижского или монсеньора герцога Орлеанского.

Осознавшие это французы могут гордиться жизненностью духа своей расы. Мы сделали великую глупость, скажут они, лишив себя наших Королей. Поскольку без них нельзя сделать ничего серьезного, проще всего поспешить позвать их назад и скорее приняться за работу.

Этому языку здравого смысла могут возражать лишь робкие души, боящиеся, что «для народа» монархия обернется господством аристократов и кюре (заурядная глупость), или менее робкие и невежественные, знающие, насколько лживо это предубеждение, но верящие в его силу. Мы же не верим ни в какую силу лжи. Наш долг – рассеивать одну ложь за другой, опровергая ее. И в нашу пользу говорит рост рядов «Action française».

Те, кого объединяет интегральный национализм, пришли к нам из всех классов и сословий. Люди, годами дружно трудившиеся над общим делом национального возрождения, вышли из таких разных сред, как иезуиты и Сорбонна, адвокатура и армия, «Союз за моральное действие» (объединение дрейфусаров. – В. М.) и «Gazette de France» (официальный орган Орлеанского дома. – В. М.). Можно сказать, что они ни в чем не согласны друг с другом, кроме политики, зато в политике они согласны во всем. Они едины не только в экономической или военной политике, но в политике моральной и религиозной. В наших рядах есть люди, чуждые католической вере. Но не видно ни одного, кто бы тысячу раз не утверждал, что религиозная политика нашей Франции по необходимости должна быть католической и что французский католицизм не может быть подчинен режиму банального уравнивания, а, напротив, должен занимать возвышенное и привилегированное положение. Настолько, что интеллектуальное и моральное единство, заданное интегральным национализмом «Action française», может рассматриваться как последнее слово веротерпимости и как торжество «Syllabus»'a[40].

Одно не противоречит другому. Мы принесем Франции монархию. Монархия есть условие гражданского мира. Монархия есть условие любого возрождения традиции и единства нашей страны. Из любви к этому единству и порядку мы начинаем ежедневную войну против принципа противостояния и зла, против принципа смуты и разобщения, против республиканского принципа.

Долой Республику! Да здравствует Король, чтобы здравствовала Франция!

Анри Вожуа, Леон Доде, Шарль Моррас, Леон де Монтескьё, Люсьен Моро, Жак Бенвиль, Луи Димье, Бернар де Везен, Робер де Буафлёри, Поль Робэн, Фредерик Дельбек, Морис Пюжо

II

Многие ценили движение «Action française» именно за непримиримость к врагам. Синдикалист Эдуар Берт, проделавший извилистый путь от Прудона и Сореля к Ленину с остановкой у Морраса, писал последнему 15 марта 1912 г., сетуя на недостаточно острую, по его мнению, критику монархистов в адрес столпов республики – Раймона Пуанкаре, Аристида Бриана и Александра Мильерана (двое последних для него были всего лишь ренегатами социализма): «До сих пор сила A. F. заключалась в том, что оно выступало не как партия, готовая к сделкам (подобно всем партиям), но как воплощение бескомпромиссной оппозиции власти. Если оно сбавит тон, если примется обхаживать людей этого мерзкого режима, уверен, что его престиж быстро упадет. Вы сбиваете с толку своих бойцов, которые пылки, но никогда не поймут тонкостей высокой политики» (LCM, 258).

Бескомпромиссный в идеологии, последовательный в стратегии, но гибкий в тактике, Моррас был способен на компромиссы, но не увлекался ими. Да и неприязни к противникам ему было не занимать. Однажды его укусила собака. На совет немедленно сделать прививку против бешенства Моррас шутя ответил: «Полемисту стоит быть немного бешеным» (MNT, 223).

Каждая статья Морраса на злобу дня была диалогом с друзьями и врагами. С 24 марта 1908 г. он печатался в L'АF почти ежедневно, зачастую несколько раз в номере: передовица на первой полосе плюс обзор печати (новинка для того времени) за подписью «Критон» на третьей, где «извлекал из каждого издания, дружественного, нейтрального или враждебного, хорошее и плохое, ничего не упуская. <…> Он отвечал всем и на всё» (LDS, 285–286). «Каждый день, – вспоминал сенатор Анри Лемери, – Моррас последовательно, веско, пылко, но с неизменным стремлением к точности обсуждал слова и дела властей и народных избранников, обличал их ошибки, слабости, промахи, судил и карал»[41]. Однако, как меланхолически заметил на склоне дней многоопытный журналист-оппозиционер Пьер Доминик, «Аристофан заставлял Афины хохотать в театре над Клеоном, а Клеон, осмеянный, опозоренный, забросанный грязью, увы, правил» (PDD, 287).

«Идейный вдохновитель монархистов Шарль Моррас, – вспоминал его непримиримый враг, коммунист Жак Дюкло, – каждое утро преподносил своим читателям в газете L'АF статью на три-четыре огромных колонки, стремясь при этом как-то приспособить свой монархизм к условиям современной жизни. Поскольку ему было трудно защищать идею наследственной власти, он отождествлял интересы королевской семьи с интересами нации и в какой-то степени проповедовал регионализм. <…> Фанатизм Шарля Морраса был не таков, чтобы вызвать энтузиазм к монархизму. Но как разрушитель он наносил довольно чувствительные удары по республиканскому строю, оказывая влияние на некоторую часть молодежи. <…> Рядом с огромной, напыщенной и скучной статьей Морраса L'АF ежедневно публиковала статью Леона Доде, который был прямо-таки мастером по части оскорблений и не щадил никого из тогдашних сильных мира сего. Бриан с его любовными похождениями на зеленых лужайках в окрестностях Нанта, Барту, Пуанкаре, Мильеран – все служили мишенями его статей, которые были такими убийственными и имели такой скандальный привкус, что их читали, хотя автор и перехватывал через край. И от статей Морраса писания Доде только выигрывали»[42].

Другой точки зрения, подробно обосновав ее, придерживался хорошо осведомленный советский публицист 1930-х годов, писавший под псевдонимом «Н. Корнев»[43]:

«Популярность Морраса происходит оттого, что именно он каждодневно на столбцах L'АF дает “королевским молодчикам” символы монархической веры применительно к требованиям сегодняшнего политического дня. Леон Доде критикует или, вернее, смешивает с грязью республику, он наводит критику на республиканские учреждения, обычаи и представителей республиканского строя. Моррас этим отрицательным образам Доде противопоставляет положительные монархические образы.

Бо́льшая популярность положительных высказываний Морраса перед критикующими заявлениями Доде между прочим показывает, что в контрреволюционном движении, опирающемся или стремящемся опереться на широкие мелкобуржуазные круги, еще бо́льшую роль, чем критика существующего строя, играет изображение в ярких красках тех, заранее благословенных времен, когда по восшествии на престол “законного короля” все французы будут иметь в своем супе историческую курицу. Моррас не только критикует, он излагает монархическое учение и его практические последствия. Он в то же время создает, хотя бы на столбцах L'АF, видимость близости монархического переворота, создает иллюзию боевой готовности или хотя бы необходимости ее.

Талантливый литератор Моррас обо всех монархических идеалах говорит и пишет на очень своеобразном, литературно-вычурном, эстетствующем и заковыристом языке, но именно этот стиль дает любому “королевскому молодчику” возможность по-своему, удалив литературные орнаменты Морраса, излагать монархические символы веры и создавать себе самому иллюзию, что он не просто повторяет вычитанные сегодня в L'АF слова Морраса, а дает плод своих критических раздумий и размышлений, к которым писания Морраса послужили лишь поводом или толчком.

Помимо того Моррас создал для “королевских молодчиков” своеобразный блатной язык монархистов. Этот язык звучит только в кругах “королевских молодчиков”, только им понятен и интимен. То обстоятельство, что Моррас является его создателем, образует между Моррасом и его сторонниками некоторую интимную связь, превращающуюся понемногу в обожествление» (КПП, 362–363)[44].

Ксавье Валла попытался подсчитать, «сколько бумаги измарал Моррас на протяжении жизни. Тринадцать тысяч статей в ежедневной L'АF, три тысячи в “Gazette de France”, восемьсот в “Soleil”, шестьсот в “Observateur français”. Прибавив написанное для “Cocarde”, “Энциклопедического обозрения” Ларусса и серого журнала, предшествовавшего газете («Revue d'Action française». – В. М.), получаем двадцать тысяч статей или примерно 800 томов по 250 страниц (французский стандарт в 16-ю долю листа. – В. М.). Плюс полсотни книг (на деле более ста. – В. М.), которые он опубликовал с 1891 по 1952 годы» (GSC, 124).

Считается, что литературное наследие Морраса на три четверти состоит из журналистики. «Как оценить влияние выдающегося журналиста?» – задал вопрос биограф Бенвиля, который отличался большей плодовитостью, ибо писал для нескольких газет сразу. И сам ответил: «Статья на злободневную тему читается утром и сразу вызывает отклики. Ее сменяет статья дневного выпуска, затем – вечернего, и снова по кругу. <…> В письменной цивилизации газетная статья не сохраняется: прочитал и выбросил» (DDB, 10). Французская традиция четко различала «журналиста» и «писателя», что привилось и в России (вспомним «Журналист, читатель и писатель» Лермонтова). Считавшийся одним из крупнейших журналистов своего времени, Моррас добился такого же признания и как писатель[45]. «Некоторые ворчали, что его книги составлены из статей, – заметил Роже Жозеф, верный ученик и знаток творчества мэтра. – Они ничего не поняли. Наоборот: это статьи были написаны как книги» (BIM, I, xxv). А «выход книги Морраса всегда становился настоящим литературным событием» (WAF, 165).

С появлением L'АF жизнь Морраса – за исключением месяца отдыха, который он проводил в Мартиге, – стала неотделима от нее, но и его личность наложила на предприятие сильный отпечаток.

«Я придерживаюсь принципа, который считаю хорошим, – рассказывал Моррас, – работать до тех пор, пока тебя не начнет неудержимо клонить ко сну. Это наступало в семь или восемь утра. В полдень меня будили, чтобы посмотреть, нет ли чего-либо важного в утренней почте. На это уходила четверть часа, после чего я опять засыпал. В три часа пополудни я вставил, занимался корреспонденцией и встречами в городе, поскольку некоторые предпочитали не появляться у нас в газете. (Многие считали эти встречи пустой тратой времени, но Моррас настаивал на важности «общения со всеми» и ответов на все письма. – В. М.) К семи вечера я приходил в редакцию переговорить с друзьями: Морисом Пюжо, Максимом [Реаль дель Сарте], Леоном [Доде][46]. Затем забирал вечернюю прессу, чтобы прочитать за ужином, лучше всего на набережной Орсэ, где можно поесть в любое время. В половине двенадцатого или в полночь я был в типографии и вместе с Пюжо тщательно просматривал все гранки, чтобы избежать несообразностей или повторов. Подремав минут двадцать на стуле (многим запомнилась его способность моментально засыпать и просыпаться бодрым после короткого сна. – В. М.), я садился писать статью[47]. Первый вариант удавался мне без труда, но над гранками я начинал мучиться, как лучше передать словами свои мысли. Или хотя бы не худшим образом» (XVM, 96).

В процессе работы требовались цитаты и справки, которых не хранила феноменальная память Морраса, и курьеры с записками мчались к секретарям, знакомым, в дружественные редакции. «Внезапно потребовалась книга, которую можно найти только в Национальной библиотеке. “В два часа ночи! Это невозможно”, – сказал один из нас. И получил блестящий ответ: “Вы слишком быстро пасуете перед невозможным”. В этом весь Моррас, который не признавал никаких препятствий; в этом секрет его неукротимой силы»[48].

«Каббалистические знаки», которыми славился почерк Морраса, разбирали только Пюжо и ценимый за это умение бессменный метранпаж, с листа диктовавший статью лучшему линотиписту. «За этим следовала великая драма корректур, – вспоминал Люсьен Ребате, работавший в L'АF в тридцатые годы, а после разрыва с Моррасом назвавший движение «Inaction française», т. е. «Французское бездействие». – Три, четыре варианта гранок не могли исчерпать его страсть к поправкам. <…> Наконец, к пяти часам Моррас чаще всего возвращался к первоначальному тексту» (RMF, 122). Он «переписывал бы текст сто раз, но Пюжо вырывал у него “в печать” в тот час, когда газета должна была выйти, дабы успеть на утренние поезда в провинцию» (GSC, 124).

С точки зрения бизнеса это был кошмар, потому что другие парижские газеты в это время уже печатались. Все попытки повлиять на ритм жизни мэтра, даже при его согласии, оказывались безрезультатными. Почему? Продуктивность Морраса удивляла даже современников-журналистов. «У него потребность писа́ть, как у других писать», – каламбурил не стеснявшийся в выражениях Жорж Клемансо. Однако Массис замечал у него «физический ужас перед белым листом, на котором он должен писать» (MNT, 217), что заставляло откладывать начало работы до последнего момента – сейчас это называют прокрастинацией. К Моррасу подходит определение «упорядоченный прокрастинатор» – «человек, который успевает сделать многое, не делая чего-то другого»[49]. В предисловии к собранию стихов «Внутренняя музыка» он сетовал, что «ремесло ежедневной журналистики» не позволяет ему добиваться желаемой точности и совершенства выражений, но «обязывает подчиняться неумолимой необходимости», из-за чего «целый мир прекрасных и возвышенных мыслей остается забытым на дне чернильницы» (MMI, 50–52).

Задержанная в печати газета часто не попадала в киоски и на лотки и с опозданием уходила в другие города. «Не говоря об упущенной выгоде, – утверждал Ребате, – насмарку шло столько ресурсов и рабочего времени, что в сочетании с пеней за сорванный график доставки убытки составляли не менее трех тысяч франков за ночь. Моррас получал жалованье мелкого репортера[50], но стоил газете немалую часть того знаменитого миллиона, который вечно требовался и все же находился» (RMF, 124). Ребате писал это, порвав с бывшим патроном в том числе из-за его «систематической германофобии» (RMF, 19), но признавал, что «существование газеты и кредит, на который она еще могла рассчитывать, держались исключительно на гении старого борца, на его неиссякаемом пыле, неустрашимой мысли и неутомимой диалектике» (RMF, 119).

Робер Бразийяк, многолетний литературный обозреватель L'АF, с которым Моррас в годы оккупации порвал из-за его коллаборационизма, поведал занятный эпизод. Группа сотрудников и друзей газеты в очередной раз пожаловалась мэтру на создаваемые им трудности. Тот, «склонив голову перед столькими муками, серьезно выслушал их, затем поднял лицо и с невозмутимой ясностью человека, оценившего суть проблемы и нашедшего решение, произнес глухим голосом: “Если вы считаете, господа, что главным препятствием на пути развития L'АF являюсь я…”. Понятно, что никто не настаивал» (GDO, 154).

С чувством выполненного долга Моррас в шестом или седьмом часу «пешком возвращался домой, наслаждаясь утренней свежестью и слагая в уме стихи, которые никогда не публиковал» (XVM, 97). И даже не всегда записывал…

В конце первого года издания тираж L'АF составил 15 тысяч экземпляров, в то время как у «Gazette de France», которую финансировал герцог Орлеанский и в которой Моррас тоже регулярно печатался, не превышал 6 тысяч. Редакционный архив газеты не сохранился, поэтому у нас нет точных данных о тираже: он колебался между 40 тыс. и 100 тыс., хотя в нескольких спецвыпусках достигал полумиллиона, – и о финансовой стороне дела.

По словам Димье, некоторое время возглавлявшего контору газеты, в ней царил полный хаос, особенно в делах бухгалтерии и подписки, а собранные деньги тратились безответственно и неэффективно, в том числе самим Моррасом (DVA, 337–355). Вечно убыточное предприятие (в 1920-е годы дефицит составлял до миллиона франков в год, в 1930–1935 гг. превышал миллион франков в год) существовало на пожертвования (WAF, 211–220, 404). Сотрудникам платили мало. Даже в идейно мотивированном коллективе такая добровольная бедность нравилась не всем, особенно молодым, считавшим, что героический период давно должен был закончиться. После поражения Франции L'АF была одной из всего двух газет свободной зоны, отказавшихся от субсидий правительства Виши. Немцы не только не предлагали ей деньги, но и преследовали после того, как в конце 1942 г. заняли свободную зону; в оккупированной зоне ее распространение исходно было запрещено.

Через несколько лет после начала издания газеты слова «Action française» знала вся Франция. Политбренд стал общенациональным – с его помощью сразу опознавали и друзей, и врагов. Успех движения определялся не тем, насколько оно приблизило восстановление монархии (ни на йоту), и не тем, сколько депутатов прошло в парламент под его знаменем (единицы). «Action française» называли «пристанищем неудачников», но это вряд ли верно. Не переставая призывать к реставрации и прославлять достоинства монархии перед республикой, Моррас и его единомышленники понимали, что реальных шансов у них нет, и предпочитали не играть в заговоры, как националисты предыдущего поколения вроде Поля Деруледа, хотя старались не упустить ни одного возможного последователя. Их целью было постоянное и активное присутствие в политической и интеллектуальной жизни Франции. Этого они добились.

Посвящая воспоминания «Под знаком Флоры» тогдашнему главе Орлеанского дома герцогу де Гизу, Моррас по праву заявил, что руководимое им движение «изменило направление умов и сердец»: «Интеллектуальный и духовный авторитет перестали быть монополией левых учений и направлений» (ASF, XV). А в конце жизни с гордостью повторил: «Цвет французского ума и французской души пришли к нам, чтобы вновь обрести здесь исконный дух своего отечества» (PJF, 209).

Поздравляя Морраса с 50-летием литературной деятельности, писатель и критик Рамон Фернандес констатировал: «До него быть монархистом означало быть дураком. После него быть монархистом означало один из способов быть умным. Это большая заслуга»[51]. Влиятельный республиканский журналист Эжен Лотье назвал L'АF «самой читаемой газетой Франции», поскольку «из восемнадцати колонок редакционных статей она всегда отводит две трети на изложение или обсуждение идей» (HAF, 63).

Это было оценено и за границей, причем не только в романских странах. «В одном из недавно вышедших французских романов, – писал в том же 1924 г. в русской парижской газете «Звено» Георгий Адамович, – указывается, что в Англии, в кругах утонченно-культурной молодежи распространена газета “[L'] Action française”. Читать ее считается признаком хорошего вкуса. В этом нет ничего удивительного. Не надо быть роялистом, чтобы признать блестящие литературные достоинства “[L'] Action française”. Просмотреть эту газету всегда интересно и увлекательно. Ее редакторов можно упрекать в чем угодно, только не в глупости или бездарности. Но представьте себе эстетов уайльдовского типа, читающих “Земщину” или “Старое время” (расхожий каламбур про газету «Новое время». – В. М.), или любую из теперешних русских крайне-правых газет!»[52]. Дельное замечание…

«Среди всех газет, – вспоминал выросший на чтении L'АF Валла, – она была самой богатой по содержанию и лучше всех написанной». И привел слова Анатоля Франса, сказанные им незадолго до смерти осенью 1924 г., когда старого скептика обхаживали коммунисты.

«Читайте L'АF, – сказал тот знакомому доктору. – Там пишут на французском языке». «Не думаете ли вы, мэтр, – спросил собеседник, привыкший к иной прессе, – что, читая статьи Доде, Морраса, Бенвиля, я не уверую в то, что они правы?». «А кто вам сказал, что они не правы», – заметил Франс (XVM, 21–22).

«Историю “Action française” – полную, точную и беспристрастную – еще предстоит написать, – подвел итог Широн. – <…> Влияние “Action française” на всю интеллектуальную жизнь XX века пока не оценено должным образом» (VMB, 219).

III

Любое организованное политическое движение нуждается в «штурмовых отрядах» – для привлечения внимания публики, для поддержания порядка на своих мероприятиях и срыва чужих, для распространения атрибутики и печатной продукции, для охраны вождей и защиты соратников. Это аксиома публичной политики, в которой насилие и готовность применить его продолжают играть не меньшую роль, чем сто и двести лет назад.

«На французской земле наконец-то появилось, хотя бы в зародыше, – писал Моррас, – подобие “Молодой Италии”, которая за прошедшие полвека прогнала варваров со своей земли. Подобие “Молодой Германии”, которая за то же время снова обрела единство[53]. <…> Желаю “Молодой Франции” пойти как можно дальше по пути решения национальных задач. “Долой варваров!” – наш лозунг. Бисмарк и Кавур показали, что для его полного осуществления необходимо серьезное политическое действие. Какое? Можно узнать здесь. Только здесь. Во “Французском действии”»[54].

Газету надо было продавать на улицах, чтобы донести ее до потенциальных, а не только «обращенных» читателей. Требовались добровольцы. И они появились – люди всех сословий с громкими голосами, крепкими ногами… и кулаками, поскольку парижская улица давно отличалась политической активностью и ангажированностью.

«Молодые люди из рабочего и среднего класса пришли к нам, вдохновленные разумной и пылкой доктриной Морраса, – вспоминал Доде. – Их количество росло, как снежный ком. Так началось широкое движение, которое должно было захватить большинство французской молодежи, не только студентов, но служащих, ремесленников, рабочих. Не могу сказать, что их рвение нас удивило. Мы рассчитывали на него, мы ждали его, нам было трудно поверить, что оно не возникнет. Но порыв оказался куда более живым и быстрым, чем мы могли вообразить. Отличным знаком явилось то, что он начался в Париже, а не где-то в провинции, где сохранялись монархические настроения. L'АF стала популярной среди юношей от восемнадцати до двадцати пяти лет, сначала вызвавшихся распространять газету (отсюда название «королевские газетчики»), затем создавших организованную и дисциплинированную националистическую силу, ставшую общенациональной, на службе Порядка, Родины и того, на ком они держатся, – Короля Франции» (LDS, 239–240).

Даже разорвав с Моррасом и покинув ряды монархистов, Димье, долго работавший с молодежью в качестве директора Института «Action française», с восхищением вспоминал «безукоризненное товарищество, немалую дисциплину, тягу к смелым поступкам, привычку бесстрашно ввязываться в уличные схватки то с полицией, то с республиканцами, которые быстро создали исключительный авторитет» этим молодым людям, «обновившим монархическое движение и придавшим ему свежесть и блеск» (DVA, 120).

Определение «королевские газетчики» впервые появилось на страницах L'АF. Первые группы возникли спонтанно. Из их среды быстро выдвинулись три лидера: скульптор Максим Реаль дель Сарте, прирожденный организатор Марьюс Плато и краснодеревщик Люсьен Лакур, пустивший в ход крылатую фразу «Поставить насилие на службу разуму!» как формулировку задачи движения. Моррас и Доде воодушевляли ревностную молодежь, но нужен был человек из старших, кто встал бы с ней в один ряд. Им оказался Морис Пюжо (1872–1955).

Добровольно оставшийся в тени столпов «Action française», Пюжо вместе с Вожуа был автором этого бренда. Одноименная статья, опубликованная 19 декабря 1898 г. за подписью Пюжо, побудила Морраса познакомиться с ним. Выяснилось, что еще 2 декабря 1887 г. они оба, совсем молодые, участвовали в демонстрации против президента Греви под лозунгом «Долой воров!». «У нас было одно стремление – к истине, – рассказывал Моррас Рене Бенджамену. – Одна любовь – к нашей родине. Одна дорога – прямой путь бескорыстного служения. Ничего больше»[55]. Так началась дружба, продолжавшаяся более полувека, до смерти старшего из них. Пюжо следовал за ним всюду, включая суд и тюрьму. «Быть спутником Шарля Морраса – честь моей жизни», – заявил он в последнем слове на суде[56].

В 1943 г. Моррас посвятил книгу «Стихийная контрреволюция», полную общих воспоминаний, «Морису Пюжо, чьи отвага, разум и мощный политический дух в наибольшей степени подходили для того, чтобы с 1899 по 1940 задумать и осуществить всё, что было настоящим действием в жизни “Action française”, – запоздалая дань должного уважения в знак старой дружбы, благодарности и неизменного восхищения» (CRS).

Морис Пюжо. 1900-е (Charles Maurras. Au signe de Flore. Paris, 1933)

Пюжо не придумал и не создал «королевских газетчиков», но оказался нужным человеком в нужном месте и в нужное время. Он не обладал ни блестящим диалектическим умом и литературным талантом Морраса (хотя был отличным журналистом), ни публицистическим и ораторским даром Доде (к тому же заикался), ни феноменальной эрудицией Бенвиля. Зато Пюжо «лучше, чем кто-либо другой, воплощал терпение и сознательность при изучении, чувство меры и точность при подготовке, твердость и силу при исполнении», как сказал знавший его и восхищавшийся им Роже Жозеф[57]. Он оказался гением организации. Среди его достоинств Доде выделил «дар и чувство действия» в сочетании с «холодным упорством» и «мудростью тем более мощной, чем больше риск, с которым он сталкивался» (LDS, 246–247).

Эти качества сделали Пюжо главным «техником» L'АF, «появление которой означало переход от доктрины к действию» (PCR, XI), и наставником молодых – не полубогом и объектом обожания, как Моррас, но руководителем повседневной работы «людей короля» и их главным пиарщиком. Здесь в полной мере реализовались сценические амбиции Пюжо – средней руки драматург оказался мастером политического театра, подмостками которого стала почти вся Франция. Пюжо сам рассказал на страницах L'АF историю дебюта «королевских газетчиков», а позже, в 1933 г., собрал статьи в одноименную книгу.

Вожди «Action française» не скрывали, что их конечной целью является свержение республиканского строя и восстановление монархии, но мотивировали это господством национальных интересов над всем остальным. Борьба с режимом была объявлена открыто. В начале 1908 г. Моррас опубликовал цикл статей «Если переворот возможен», опиравшихся на богатый опыт смены власти в Париже и предвещавших знаменитое «телефон, телеграф, мосты». «Политические циклоны приходят издалека, но налетают так быстро, что не оставляют времени предупредить о них» (МЕМ, 561), – многозначительно заметил он. Напомню, что Филипп VIII жил в Брюсселе под наблюдением властей, не заинтересованных в конфликте с Францией. Но можно уйти от наблюдения и за считанные часы добраться до Парижа на автомобиле…

Морис Пюжо. Королевские газетчики. 1933. Авантитул с инскриптом: «Господину Юберу Вассару очень сердечный привет. Морис Пюжо»

Понимая, что без общенационального кризиса реальных шансов на реставрацию ничтожно мало, монархисты сосредоточились на пропаганде своих идей и идеалов, вербовке сторонников и противодействии «антинациональной» политике властей – отсюда декларируемое презрение к их «законам». «Конечно, любое насилие есть беспорядок, но наше было разумным, поскольку временный беспорядок должен был положить конец беспорядку постоянному, против которого не было иных практических средств» (PCR, xvii). Так Пюжо объяснил слова Лакура о «насилии на службе разума».

Еще одной целью вызывающих акций, с которых начали «люди короля», было стремление прорвать информационную блокаду республиканской печати и попасть в новости. Круг читателей монархической периодики был узким и замкнутым, а большая пресса и агентства новостей их игнорировали. «Именно это заставляло бить стекла, – пояснил Пюжо. – Единственным действенным способом заставить услышать нас было нарушение их “общественного порядка” – скандал на улице средь бела дня, который вынуждал газеты написать о нем» (PCR, xvi – xvii). Умение «выбирать темы, способные заинтересовать и взволновать публику» и «предвидеть последствия той или иной манифестации» (LDS, 246) были в числе его несомненных талантов.

Первой акцией «людей короля», попавшей в газеты, стал шумный протест 16 октября 1908 г. на заседании кассационного суда, где рассматривалось дело нескольких монархистов. Эта дата считалась днем рождения движения. 21 ноября они сорвали вечер в театре «Одеон», посвященный дрейфусару Золя, а еще двумя годами ранее освистали кортеж при перенесении его останков в Пантеон (в этот день Пюжо был впервые арестован полицией). 2 декабря в Сорбонне «газетчики» устроили обструкцию историку Амедею Талама, который привлек внимание националистов еще в 1904 г.

Либеральный декан факультета словесности Сорбонны Альфред Круазе пригласил Талама прочитать открытый курс лекций «Педагогика истории». Тот преподавал в лицее и не имел обязательной для университетских профессоров докторской степени, но причина возмущения была не в этом, а в презрительных отзывах лектора о Жанне д'Арк и «жаннопочитании». Монархисты не дали Талама сказать ни слова и вынудили его уйти, забросав на прощание яйцами. Досталось и «клаке таламистов», занявшей первые ряды и состоявшей – по утверждению присутствовавшего там Пюжо – из «людей с крючковатыми носами и курчавыми волосами, говоривших по-немецки и по-русски» (PCR, 38).

Явившийся на выручку декан не смог утихомирить разбушевавшихся патриотов. Однако он не отменил курс, но сделал его доступным лишь для записавшихся заранее и получивших специальные пропуска, а также добился полицейской охраны помещения и здания, где проходили лекции, затем всего кампуса. С каждой неделей демонстрации, шум которых долетал до аудитории, становились все многолюднее и заканчивались у статуи Орлеанской девы, которую «Action française» объявило своей покровительницей. Пюжо придумал эффектную акцию: в день и час одной из лекций Талама он занял другую университетскую аудиторию и объявил о начале открытого курса лекций о Жанне д'Арк, сравнив ее эпоху с современной. Перепуганное начальство вызвало военных. Лозунг «Да здравствует армия!» был боевым кличем монархистов со времени «дела Дрейфуса», поэтому Пюжо и его слушатели поприветствовали солдат и офицеров и дисциплинированно покинули помещение.

Новость попала в газеты. «Снова почувствовавший себя двадцатилетним»[58] Пюжо с группой «газетчиков» еще дважды проделал этот трюк – сначала с деканом, потом с Талама, – разработав целую спецоперацию по проникновению в тщательно охраняемую Сорбонну. Назвав ее «первым образцом решающего удара», Моррас заметил: «Мы не сможем успешнее пробраться в здание Министерства внутренних дел…» – то есть в телеграфный зал МВД, «куда сходятся и откуда расходятся все нити той сети, которой опутана наша страна» (МЕМ, 593), и захват которого Моррас считал залогом успеха переворота[59], – «…чем Пюжо со своим маленьким войском на лекцию Талама, охраняемую полицией и армией» (МЕМ, 579). Лекция 23 декабря закончились потасовкой, арестом «людей короля» и судом над ними: Пюжо получил пять месяцев тюрьмы. Курс пришлось досрочно прекратить, но неожиданно прославившийся Талама в 1910 г. стал депутатом парламента от партии радикал-социалистов. Правда, всего на один срок, а потом канул в Лету.

Арест вожаков раздразнил «королевских газетчиков». «Дело Дрейфуса», кульминационный момент которого был всего десятью годами ранее, они считали незаконченным и принялись громить статуи покойных дрейфусаров, воздвигнутые сторонниками вскоре после их смерти. Карнавалы и праздники использовались для пародийного изображения врагов, особенно ненавистного премьера, а до того министра юстиции, Аристида Бриана. 20 ноября 1910 г. на одной официальной церемонии Лакур напал на него, намереваясь дать пощечину, но успел только сбить цилиндр с главы правительства, как был задержан. Повторно став министром юстиции в 1912 г., Бриан амнистировал его[60].

То, что ареной первой большой схватки «людей короля» с противником стала Сорбонна, неудивительно – в декабре 1905 г. первая группа учащихся «Action française» появилась в республиканском и космополитическом Латинском квартале. «Мы не могли игнорировать “Аction française”, которое ежедневно гудело у дверей факультетов, высших школ и лицеев», – вспоминал социалист Марсель Деа свои студенческие годы перед Первой мировой войной (DMP, 25). И в конце двадцатых движение «господствовало в Латинском квартале, не зная равных», как свидетельствовал Бразийяк (BGO, 37). Другим полем боя стал театр: монархисты регулярно освистывали пьесы, в которых видели неуважение к нации, церкви или армии.

В декабре 1908 г. поводом для выступлений «людей короля» стала четвертая годовщина гибели депутата Габриэля Сиветона из Лиги французской родины, публично давшего пощечину военному министру генералу Луи Андре, который преследовал офицеров из числа католиков и монархистов. Националисты считали его смерть убийством, которое власти пытались замаскировать под самоубийство, попутно очернив покойного[61]. Имя Сиветона стало боевым кличем. Полиция применила силу, особо не считаясь ни с законами, ни с необходимостью. «Люди короля» не уступали, в результате чего многие оказались за решеткой. Этой участи не избежали даже Доде с Моррасом. Именно при таких обстоятельствах появилась задорная песня людей, которым «плевать на все законы».

Руководящий комитет «Action française» официально поручил Пюжо представлять его в правлении Лиги королевских газетчиков, которая в 1909 г. оформились в самостоятельную организацию во главе с председателем Реаль дель Сарте и генеральным секретарем Плато. Моррас получил билет «почетного газетчика». Для обеспечения идейного единства и поддержания дисциплины – это считалось залогом успеха – была проведена чистка рядов с избавлением от «любителей беспорядка ради беспорядка», как выразился Пюжо (HAF, 68).

IV

«Люди короля» стали силой. «До 1914 г. они выигрывали все битвы, в которых участвовали», – гордился Димье (DVA, 120). «С 1908 по 1914 гг. шесть лет уличных потасовок и полицейских участков, шесть лет тюрем и триумфов восстановили национальный дух у всех сословий, – напомнил Моррас на суде в январе 1945 г., – поскольку молодых рабочих и служащих в наших рядах было, пожалуй, больше, чем молодых буржуа» (МРС, 81). «Вы делаете нечто конкретное, – писал 25 ноября 1922 г. Моррасу как вождю «Аction française» молодой прозаик и публицист Пьер Дриё Ла Рошель, – сейчас вы единственные во Франции, кто организован, чтобы делать что-то, поэтому взгляды обращены на вас» (LCM, 295).

В речи на съезде Лиги «Аction française» в 1926 г. Пюжо перечислил качества, которые движение воспитало у молодежи в процессе «великолепного возрождения национального чувства»: «В интеллектуальном плане это критический дух наряду с энтузиазмом, стремление рассеять иллюзии и четко видеть, желание быть первым во всех областях знания, умение защищать свою страну, ее историю, нравы и обычаи от пагубных заблуждений» (AFV, 79). Упомяну и о таком характерном эпизоде, как помощь «газетчиков» парижанам, пострадавшим в 1910 г. от сильного наводнения. «Хорошо известно, что монархисты – самые щедрые люди во Франции, – заметил Доде. – Когда у них есть деньги, они делятся деньгами. Когда денег нет, они отдают свой труд, свое рвение или свои молитвы, в зависимости от ситуации» (LDS, 244).

Несанкционированные демонстрации монархистов у памятника Жанне д'Арк в Париже до самой войны жестоко разгонялись полицией, а их участники отправлялись под арест и получали тюремные сроки. Однако именно они послужили тому, что в военные годы, на волне патриотического подъема и «священного союза», власти решили придать почитанию Орлеанской девы государственный характер. «За несколько месяцев и даже недель до войны, – напомнил Доде, – они неожиданно для всех сыграли первостатейную роль в борьбе за закон о трех годах» обязательной военной службы (LDS, 240). Значительное число «газетчиков», включая Пюжо, не подлежавшего призыву по возрасту, отправилось добровольцами на фронт уже в первые недели Великой войны. Многие отличились на полях сражений и отдали жизнь за Францию.

Вернувшись с войны, Пюжо, Плато и Реаль дель Сарте (потеряв в бою правую руку, он продолжал работу над скульптурами и стал «правой рукой» Морраса) взялись за укрепление Лиги «Аction française» и «королевских газетчиков».

Лига была социальной базой – организацией более массовой и инертной, объединением людей, которые платят членские взносы, выписывают газету, ходят на собрания и делают пожертвования. Впрочем, возглавлявший ее в годы войны Димье утверждал, что пассивность на местах была вызвана отсутствием интереса к ней в центре, прежде всего со стороны Морраса (DVA, 233–234, 264–265). Для лучшего руководства отделениями страну разделили на 10 зон, границы которых не совпадали ни с историческими провинциями, ни с департаментами; 11-я позже появилась в Алжире. Критерии выбора центра зоны были разными: в одних местах издавна существовали монархические настроения, в других были сильны мелкая буржуазия (массовый спонсор) и католическое духовенство (верный союзник до осуждения движения Ватиканом в 1926 г.), в университетских городах ставка делалась на лицеистов и студентов. Монархисты прочно занимали позиции в руководстве Всеобщей ассоциации учащихся. В этой среде их единственными конкурентами были социалисты (WAF, 200–211, 221–225).

«Люди короля» оставались активом движения – распространяли газету и брошюры, собирали пожертвования, устраивали и охраняли митинги и собрания, вели агитацию, срывали мероприятия противников. Их методы отталкивали добропорядочных буржуа и интеллигенцию, зато привлекали молодежь. «Среди “газетчиков” есть замечательная интеллектуальная и моральная элита, причем как из хороших (буржуазных. – В. М.) семей, так и из совсем простых, но, увы, туда проникло некоторое количество нежелательных элементов, которые понижают общий уровень и тянут за собой лучших», – писал Моррасу 17 декабря 1934 г. почетный председатель Лиги адмирал Антуан Шверер, посвятивший себя монархическому движению в 1925 г. после выхода в отставку (LCM – II, 109–110).

Трения между Лигой и «газетчиками», между центральным руководством и активом на местах, зачастую вызванные конфликтом самолюбий, к концу 1920-х годов ослабили движение. Сомнения порой возникали даже относительно авторитета Пюжо. Единственным, кому подчинялись абсолютно, остался Моррас, все чаще вынужденный выступать арбитром в постоянных спорах. «Только один человек способен по-настоящему руководить – это вы», – напомнил ему Шверер (LCM – II, 103). «Морраса “королевские молодчики” просто обожают, он является объектом их повседневного культа. Быть в его окружении – счастье и честь для любого из них. <…> Это является первоисточником дисциплины в рядах “королевских молодчиков”, отрицающей всякую возможность политической дискуссии в организации и признающей только слепое, беспрекословное повиновение» (КПП, 363–364).

Послевоенная парижская улица еще более радикализировалась, когда к анархистам прибавились коммунисты. Монархисты не собирались сдавать позиции и менять тактику, ибо «некоторые акты насилия необходимы и благородны», как заявил на страницах L'АF Робер Авар де ля Монтань, постоянный автор газеты и будущий историограф движения. «Однако ни один “королевский газетчик” не убил политического противника, и никогда “Action française” не использовало террористические методы» (DDR, 103). Зато противники слева перешли от уличного насилия к точечным убийствам.

22 января 1923 г. молодая анархистка Жермен Бертон явилась в редакцию L'АF и выстрелом в спину убила Марьюса Плато, генерального секретаря Лиги «Action française» и «королевских газетчиков». На суде она заявила, что ни о чем не жалеет, поскольку мстила за Жореса (!) и предпочла бы убить Морраса или Доде, но не сумела добраться до них. В редакцию она проникла, потому что связалась с Доде, мастером политических расследований, и, представившись раскаявшейся анархисткой, заявила, что готова рассказать о планах бывших товарищей.

Случившееся явно отдавало провокацией. Моррас и Доде прямо обвинили «бошей» (оккупация Рура началась за 11 дней до убийства Плато) и их агентов в «бошизированной» парижской полиции. Четырьмя днями ранее Доде в газете потребовал назначить его министром внутренних дел: «Я знаю, где именно таится измена. Я ее искореню», – и назвал Плато своим ближайшим помощником (ММТ, II, 211–212; LDA, 228–229). Премьер Раймон Пуанкаре, министры внутренних дел и юстиции приняли Морраса, Доде и Пюжо и обещали принять меры, но дальше разговоров дело не пошло.

«Пуанкаре не видел, – сокрушался Моррас, – что ему навязывают выбор, который наверняка разрушит возрождение “священного союза” ради [оккупации] Рура. Политическая и моральная правда была такова, и враг это видел: или глава правительства сотворит правосудие, или не сотворит. Если сотворит, то схватится со своей собственной полицией, защищавшей всех левых, и Германия получит выгоду от спровоцированного ею кризиса. Если не сотворит <…> враг принимал в расчет неизбежный разрыв между Пуанкаре и союзниками справа. К несчастью для себя, Пуанкаре закрыл на всё глаза. Однако разрыв, о котором мечтали в Берлине, не состоялся. Монархисты-патриоты отказались делать то, чего хотел враг» (MEM, cxxxviii – cxxxix).

Убийство ветерана войны и любимца товарищей ожидаемо вызвало волну гнева: «газетчики» вышли на улицы и разгромили редакции нескольких враждебных изданий. Похороны Плато, вылившиеся в массовую демонстрацию, прошли с «суровым и впечатляющим спокойствием» (WAF, 164), но бездействие суда в отношении Бертон отозвалось новой бурей. К этому добавилась выходка некоего Жоржа-Люсьена Топена, который 25 мая явился в редакцию L'АF с пистолетом, выкрикивал угрозы от имени анархистов и выстрелил в потолок; суд приговорил его к 15 суткам ареста и 25 франкам штрафа.

Терпение «людей короля» лопнуло. 31 мая они напали на четырех левых депутатов, отправлявшихся на собрание «против фашизма и реакции» – на деле в защиту Бертон и против германской политики Пуанкаре. Одного измазали гудроном, другого – типографской краской, третьего побили тростью – классический метод уличного выяснения отношений, четвертому послали бутылку «римского лекарства» – касторки. Митинг все-таки состоялся, хотя ораторы опоздали, и закончился здравицами в честь Бертон и бывшего премьера Жозефа Кайо, которого монархисты обвиняли в государственной измене, но Верховный суд признал виновным лишь в «переписке с врагом» (LDD, 179–187).

На следующий день после выходки «газетчиков» Палата депутатов бурлила. Левые, включая пострадавшего Марьюса Мютэ, кричали по адресу Доде «убийца!» (LDD, 293–315). Мютэ заявил, что он «против насилия, откуда бы оно ни исходило», хотя еще 13 мая бросил своему коллеге Доде на заседании Палаты: «Это не пустые угрозы. Я знаю, что говорю, и знаю цену своим словам: вы головой отвечаете за безопасность Кайо»[62]. «Несколько глотков касторки, примененной по назначению, возбудили общественное мнение больше, чем вся кровь героя войны»[63]. Нападавшие оказались под судом. Моррас взял вину на себя как организатор, поскольку за три дня до собрания публично призвал не допустить его проведения. Он держался уверенно и даже дерзко, поэтому суд высшей инстанции изменил приговор с четырех до девяти месяцев тюрьмы, которые были погашены очередной амнистией[64].

Вожди попытались умерить пыл молодежи, выходки которой, по мнению многих, стоили Моррасу места во Французской академии. В 1923 г., несмотря на очевидные литературные заслуги, он был забаллотирован на выборах – для этого потребовались четыре тура[65]. О дальнейшем – слово хроникеру парижской литературной жизни Георгию Адамовичу:

«В прошлом году был избран в члены Французской академии некий г. [Селестен] Жоннар, бывший посол в Ватикане, не имеющий никаких ни литературных, ни научных заслуг.

Газеты и журналы подняли большой шум по этому поводу. Скандал усиливался тем, что забаллотирован был Шарль Моррас, один из известнейших французских писателей, но роялист и редактор “Аксион франсэз”.

Покричали – и успокоились. Недели две назад был торжественный “прием” г. Жоннара в Академии. Впервые, во время заседания в Академии, ораторы прерывались голосами из публики. Впервые в Академии была полиция. Когда председательствующий г. [кардинал] Бодрильяр, обращаясь к Жоннару, заметил, что “счастье вам всегда благоприятствовало”, – в зале поднялся громкий хохот.

На следующий день состоялась своеобразная студенческая манифестация, в чисто французском духе. Во все книжные магазины заходили молодые люди и спрашивали “полное собрание сочинений г. Жоннара”. Другие справлялись, сколько томов в “собрании”, можно ли будет все уложить в такси или надо взять грузовик и т. д. Книгопродавцы не знали, как отделаться от “покупателей”.

Полное собрание сочинений нового академика было напечатано в день приема в газете “Candide”: оно состояло из нескольких прошений об отставке с разных постов и двух благодарственных писем»[66].

«Полное собрание сочинений» Жоннара – в виде книги из одних белых листов – было выпущено к выборам в Академию по инициативе Авар де ла Монтаня. Из любви к точности упомяну, что литературное наследие нового академика на момент избрания состояло из 11 речей и 3 предисловий, а кардинал Бодрийяр голосовал за Морраса (LCM, 528–529).

«Полное собрание», возможно, повеселило кое-кого из «бессмертных», но две другие выходки «людей короля» им точно не понравились. Сначала L'АF поместила факсимиле поданных за Морраса бюллетеней – где и как она их достала? Это нарушило тайну голосования, хотя пресса открыто гадала, кто кого поддержал. Затем «тридцать девять повес в опереточных академических мундирах, с привязанными бородами из пакли прошли процессией по бульвару Сен-Мишель, ведя осла в зеленой попоне с пальмами, в треуголке и со шпагой на боку»[67]. Когда смеются над одним из собратьев – нехорошо, но этого можно не заметить. Когда над самой почтенной «компанией» в сорок кресел – недопустимо. Поэтому ждать избрания Моррасу пришлось еще пятнадцать лет.

«Я не скрывал, что хочу быть академиком, – рассказывал он в 1949 г. Валла, – причем исходя из простой логики. Я отдал все силы защите государства. Я не мог принять награду, почесть или кафедру от режима, с которым ожесточенно боролся. Однако я считал этичным получить от государства, которое защищал, некое духовное отличие, присуждаемое независимо, и войти в корпорацию, финансируемую, хоть и скромно, из его бюджета. После моего провала в 1923 г. L'АF опубликовала факсимиле бюллетеней академиков, которые голосовали за меня. Бойлев и Бордо, продвигавшие мою кандидатуру, буквально обалдели от такой выходки. Они явились ко мне, стеная: “Какая неосторожность! Без этой выходки вас избрали бы на первое освободившееся кресло вне всякой конкуренции, особенно после комедии с Жоннаром. Теперь всё кончено!” А я, ей-богу, посчитал отличной эту насмешку над академическими секретами. Через пятнадцать лет никто, даже Мориак, не вспомнил о проделке “королевских газетчиков”. Можно творить любые преступления – и надеяться на человеческое беспамятство!» – иронически заключил Моррас (MNE, 239).

V

«Улица опьяняется так же быстро, как и восстает, – заметил опытный полицейский Люсьен Зиммер. – История напоминает нам, что народные волнения записаны кровавыми буквами на парижских мостовых»[68].

Волна насилия пошла по нарастающей, причем верховодили в ней коммунисты, пользовавшиеся покровительством властей после победы Левого блока на выборах 1924 г. Еще раньше, в декабре 1923 г., присяжные оправдали Бертон. 9 февраля 1925 г. в Марселе коммунисты с огнестрельным оружием атаковали митинг Национальной католической федерации: «люди короля» охраняли его, но командир запретил им брать оружие; итог – два трупа. 23 апреля в Париже они же напали на собрание организации «Патриотическая молодежь», которую возглавлял столичный депутат и крупный бизнесмен Пьер Тетенже, считавший себя наследником Барреса; результат – четверо убитых. Министр внутренних дел Абрахам Шрамек запретил монархическую демонстрацию в честь Жанны д'Арк, но разрешил коммунистам и социалистам манифестацию в годовщину Парижской коммуны. 26 мая на улице был застрелен казначей Лиги «Action française» Эрнест Берже; убийцу, заявившую, что она перепутала его с Моррасом, признали невменяемой. 5 июня полиция обыскала «людей короля» на собрании в столице, арестовав 36 человек за незаконное ношение оружия… и проигнорировала воинственный митинг коммунистов на той же улице. Активист Ребате негодовал – правда, задним числом – в адрес вождей движения, не организовавших ответное насилие: «Судейское крючкотворство в отместку за сорок трупов!» (RMF, 117).

9 июня Моррас отправил по почте два письма. В первом, адресованном префекту столичной полиции Альфреду Морену, он жаловался на предвзятое отношение к своим соратникам в пользу коммунистов. Во втором, адресованном Шрамеку и написанном в куда более резких выражениях, сообщил, что «люди короля» «ждут только нашего, могу даже сказать – моего приказа, чтобы обрушить возмездие на головы виновных» в смерти Плато и других своих товарищей и что сам Моррас «без гнева и пристрастия отда[ст] приказ пролить вашу собачью кровь», если адресат не прекратит разоружать патриотов, а «приказы, которые исходят от нас, как вы знаете, исполняются»[69].

Адресат был не только евреем и масоном, но главой пенитенциарной службы Министерства юстиции в 1908–1910 гг., т. е. первым тюремщиком «людей короля». Послание также метило в премьера Поля Пенлеве и министра юстиции Теодора Стега – давних врагов «Action française». Моррас сознательно обострил конфликт: не только опубликовал письмо в газете, где подобные высказывания по адресу противников воспринимались как «литература», но и отправил оригинал по почте, что было чревато уголовным преследованием за угрозу министру при исполнении служебных обязанностей. Реакция оказалась моментальной: следствие по делу об «угрозе убийством при (выдвинутом) условии» («если… то…») началось уже на следующий день. Шрамек бросил, что подвергнет националистов децимации, т. е. репрессирует каждого десятого. Министр юстиции заявил, что принятые меры одобрены правительством.

Тон письма и указания на национальность Шрамека возмутили часть прессы, зато другая поддержала автора ввиду явной предвзятости полиции. Многим показалась убедительной проведенная Моррасом аналогия с событиями в Венгрии всего-то шестилетней давности, когда демократическое правительство «красного графа» Михая Каройи разоружило националистов, а затем передало власть Беле Куну, развязавшему красный террор. Кровавую эпопею Венгерской советской республики, в руководстве которой было много евреев, французы хорошо знали по книге братьев Жерома и Жана Таро «Когда Израиль царствует» (Жером выступал свидетелем защиты на процессе Морраса). Вождь монархистов не забыл и лидера социалистов Леона Блюма со знаменитой фразой по адресу оппонентов в парламенте: «Я вас ненавижу».

В преддверии суда обвиняемый мобилизовал все аргументы – от «Моральной теологии» богослова XVIII в. святого Альфонса Лигурийского, оправдывавшей насилие с целью предотвращения насилия, до законодательства революционной эпохи, числившего «сопротивление угнетению» и «восстание против нарушения властью прав народа» среди неотъемлемых прав гражданина. Вспомнил он и то, как Талама, герой первой громкой акции «людей короля», в 1914 г. публично приветствовал убийство женой экс-премьера Кайо редактора газеты «Le Figaro» Гастона Кальметта (подробнее в главе пятой). Адвокат и свидетели защиты отметили, что Моррас взял всю ответственность на себя и словами о необходимости ожидать его приказ предотвратил самочинные действия «людей короля».

17 июля 1925 г. после двух дней слушаний исправительный суд по уголовным делам приговорил Морраса, тщетно требовавшего передать дело в суд присяжных, к двум годам тюрьмы и тысяче франков штрафа. Для сравнения: устроивший стрельбу в редакции L'АF получил 15 суток и 25 франков штрафа, убийцу Плато оправдали, убийцу Берже признали невменяемой. «Процесс выигран, – заметил Пюжо. – Они судят, как им заблагорассудится, и весь мир это понимает»[70]. Началась череда апелляций, в ходе которых приговор был сокращен до 1 года, исполнение отсрочено, а позднее аннулировано по амнистии – властям было выгоднее спустить дело на тормозах. Главным итогом письма стало то, что после него полиция прекратила преследовать монархистов и потакать коммунистам, кровопролитие прекратилось – это Моррас не преминул поставить себе в заслугу. В октябре 1925 г. при смене кабинета Шрамек лишился министерского поста – оказалось, навсегда; его последним актом на политической сцене стало голосование в 1940 г. в Сенате за предоставление исключительных полномочий маршалу Петэну. Сегодня его помнят только благодаря Моррасу.

Шарль Моррас. Письмо Шрамеку. 1928. Обложка и авантитул с инскриптом: «Морису Герро очень сердечный привет автора. Ш. М.»

Новый префект парижской полиции Жан Кьяпп, занявший пост в 1927 г., благоволил правым и преследовал левых, постепенно убрав коммунистов с улиц столицы, но стремился не допускать вообще никаких беспорядков. «Люди короля» продолжали производить впечатление и нагонять страх на противников, которые в начале 1930-х годов оценивали их численность в 16–17 тысяч человек. В действительности «газетчиков» было едва ли не на порядок меньше (WAF, 406). Их апофеозом стала демонстрация 6 февраля 1934 г. – ровно через четверть века после первого праздника «людей короля», – сбросившая правительство Эдуара Даладье, но не покончившая с Третьей республикой. Она же оказалась началом их конца.

Перепуганные власти перешли в наступление, закончившееся принятием 10 января 1936 г. двух законов: о запрете националистических лиг без решения суда, только по декрету правительства, и о передаче всех дел об угрозах смертью в исправительный суд по уголовным делам, как это было с письмом к Шрамеку.

Первый закон применили уже через месяц. Поводом стало нападение нескольких бывших (это важно!) «королевских газетчиков» на Леона Блюма. 13 февраля 1936 г. в процессию, провожавшую в последний путь Жака Бенвиля, вклинился требовательно сигналящий автомобиль. Узнав в пассажире лидера социалистов (за рулем сидел его соратник, депутат Жан Монне), «газетчики» разбили стекла машины и стали выкрикивать угрозы. Осколок поранил Блюму ухо – и вскоре он появился в Палате депутатов с головой, замотанной бинтами. Инцидент получил широкую огласку как чуть ли не террористический акт. Менее известно то, что предводитель группы действующих «людей короля» Пьер Жюэль восстановил порядок и помог Блюму укрыться в соседнем доме[71]. Премьер Альбер Сарро сразу запретил Лигу и Союз учащихся «Action française» и «королевских газетчиков». По второму закону Морраса в том же 1936 г. отправили на восемь месяцев в тюрьму за статью, где он угрожал кухонным ножом следующему премьеру – Блюму. Больше ни к кому он не применялся, почему его прозвали «законом Морраса».

«Огненные кресты» Франсуа де Ла Рока и «Патриотическая молодежь» Тетенже, сыгравшие важную роль в февральских событиях 1934 г., попали под запрет при правительстве Блюма в июне 1936 г., но сразу трансформировались в политические партии с представительством в Палате. Успех властей оказался сомнительным. «Запретив разрозненные организации, – заявил министру внутренних дел Роже Саленгро правый депутат Валла, – вы уничтожили искусственные границы между их участниками и поспособствовали созданию единой лиги» (WAF, 418). «Action française» осталось вне парламента и без надежды на мандаты, но его влияние, по мнению противников, только возросло.

«Кто провоцирует битвы на улицах?» – вопрошала 8 июля 1936 г. газета «La Republique». И сама ответила: «Несомненно, люди “Action française”. Только у них есть опыт уличных боев и вкус к ним. На деле роспуск лиг сплавил их членов в единую массу, душой которой сегодня является “Action française”. После запрета лиг “Action française”, обладая минимумом собственных войск, располагает очень внушительной силой, поскольку манипулирует массами большей численности, чем могла собрать любая из прежних организаций» (WAF, 418).

Не столь уверенные в собственных силах, монархисты сплотились вокруг газеты и продолжали искать союзников. Таковых они нашли в Национальном фронте, созданном в противовес Народному фронту, в 1936 г. пришедшему к власти. Республиканский Национальный фронт считал «идейным вождем» (WAF, 388) именно Морраса, «писателя, который, будучи противником режима, мощно повлиял на правящие круги и интеллектуальную элиту нашей страны»[72], как признал Тетенже. Теперь монархисты, которым запретили носить свои знамена и кокарды, вместе со всеми правыми выступали под республиканским триколором и пели «Марсельезу», противопоставляя их красному флагу с серпом и молотом и «Интернационалу».

«Action française» стало школой жизни для нескольких поколений националистов. Одних привлекали идеи Морраса, других политический активизм, одних – эстетика, других – насилие, но все были едины в неприятии Третьей республики, ее режима, институтов и ценностей. Количественно не столь многочисленное: в 1934 г., на пике успеха, оно насчитывало до 70 тыс. человек, в два раза меньше, чем социалисты, и в два раза больше, чем коммунисты (WAF, 405–406), – движение включало старых и молодых, академиков и уличных бойцов, католиков и язычников, будущих «коллаборантов» и будущих «резистантов». Не желавшие подчиняться уходили, как Жак Маритен и Жорж Бернанос, – но не менее важно то, что они в нем участвовали. Как заметил историк Т. Роман, «в истории “Action française” попутчики и диссиденты, похоже, оставили больше памяти, чем самые верные моррасианцы» (LCM – II, 162).

С «Action française» – газетой и тем, что осталось от движения, – было покончено в августе – сентябре 1944 г., когда в ходе «чистки» Франции голлисты, коммунисты и социалисты поквитались с недругами. «Сегодня это история», – констатировал 18 лет спустя американец Ю. Вебер, один из первых независимых историографов «Французского действия» (WAF, 11). Бренд оказался более долговечным. Уже в июне 1947 г. ветеран движения Жорж Кальзан создал еженедельник с говорящим названием «Aspects de la France»: заглавные буквы сразу вызывали в памяти L'АF. Старое название в варианте «Action française hebdo» было возрождено в 1992 г. Пьером Пюжо (сыном Мориса), ранее использовавшим его в студенческой прессе. С 1998 г. журнал выходит два раза в месяц под названием «Action française 2000» и ныне имеет свой сайт. Идеи Морраса если и не побеждают, то живут.

Глава третья

«Партия для двух голосов»: Шарль Моррас и Морис Баррес

Мы должны отвоевать Францию. Другой цели нет.

Морис Баррес – Шарлю Моррасу, сентябрь 1896

I

В истории французской литературы и политической мысли конца XIX и первой половины XX вв. имена Шарля Морраса и Мориса Барреса – современников, друзей и во многом единомышленников – должны стоять рядом. Когда-то так и было.

«Я люблю Морраса и восхищаюсь им, это одно из главных богатств моей жизни, – писал Баррес. – Наше согласие, когда оно возможно, – продуктивно; наши расхождения бесплодны» (МСВ, 693). Сравнив, через четверть века после начала знакомства, их отношения с «партией для двух голосов», Баррес признал за Моррасом «первую партию, сопрано, или первую скрипку», но отметил, что и он «должен вести свою партию», поскольку «разные голоса создают более богатую гармонию» (МСВ, 685).

«Без него Франция была бы иной, – заявил Моррас, откликаясь на смерть друга. – Он и только он определил лучшие из наших судеб. Рухнул один из столпов, исчезла интеллектуальная и моральная точка опоры» (ММВ, 51). Портрет Барреса много лет висел в его рабочем кабинете в редакции L'AF. «Он был для меня как старший брат, – признался Моррас в старости. – Он излечил меня от натурализма. Он избавил меня от всего, что не было мной. Я очень благодарен ему… Я отчетливо видел анархическое в его мысли, но какое благородство души и духа!» (XVM, 17).

Картина изменилась после – и в результате – Второй мировой войны. Умерший в 1923 г. Баррес остался нотаблем: к памятникам и названным в его честь улицам добавился портрет на почтовой марке. Признанный виновным в «сотрудничестве с врагом» во время нацистской оккупации и приговоренный к пожизненному заключению, Моррас был исключен из Академии и стал «нелицом» для официальной Франции: ни памятников, ни улиц, ни марок ему не дождаться. Появились попытки отделить «хорошего» Барреса (впрочем, и ему посмертно досталось как «предшественнику фашизма») от «плохого» Морраса: близость затушевывалась, разногласия подчеркивались. Но их имена продолжают стоять рядом – на титульном листе внушительного тома переписки (ВМС), в книгах ученика и последователя Анри Массиса «Баррес и мы» (1962) и «Моррас и наше время» (1961), в биографиях, написанных Ивом Широном.

Баррес и Моррас были ключевыми фигурами французского национализма на протяжении более полувека – от буланжистского движения конца 1880-х годов до падения режима Виши в 1944 г., причем национализма оппозиционного, исключая короткие периоды сотрудничества первого с Национальным блоком Александра Мильерана в начале двадцатых и второго – с правительством маршала Филиппа Петэна. Именно Баррес ввел термин «национализм» во внутриполитический обиход Франции в статье «Спор националистов с космополитами», опубликованной 4 июля 1892 г. в «Figaro». Моррас часто напоминал об этом, поясняя, что «ранее слово применялось лишь к иностранным движениям вроде “чешского национализма”» (ВМС, 344).

Баррес и Моррас были ведущими националистическими интеллектуалами Франции, мнение и авторитет которых не могли игнорировать даже заклятые враги. Идеи и книги обоих надолго пережили своих создателей и остаются – пусть не в полном объеме – актуальным явлением литературы и политики, в отличие от идей и книг Поля Деруледа, Леона Доде или Жака Бенвиля. Академия не восстановила Морраса в числе «бессмертных», но забвение ему не грозит. А человек жив, пока о нем помнят.

Барреса, как и Морраса, в России знают незаслуженно мало и плохо. На русском языке он представлен лишь комедией «Изнанка» (1895) – сатирой на парламент, которую запретила к постановке французская республиканская цензура, – и романом «Сад на берегу Оронта» (1923). Выпущенные соответственно через год и два после оригинала, переводы не переиздавались и ныне редки. Почему не издавали в советское время, понятно. «Современная французская литература» Н. Я. Рыковой, долгое время остававшаяся основным доступным источником информации о многих «запрещенных людях», аттестовала Барреса как «практика буржуазной реакции вообще», который «самым грубым и недвусмысленным образом поставил “чистое творчество” на службу реакционной публицистике», Морраса – как «идеолога самой оголтелой буржуазной реакции»[73]. Почему не издавали до революции, не ведаю – хотя глава о Барресе есть в «Книге масок» Реми де Гурмона, популярной в России. Почему не издают и не изучают сейчас? Тоже не ведаю, но считаю это досадным упущением.

Морис Баррес. Почтовая марка, открытка и спецгашение «первого дня». 1956

В их жизни «политика и литература были нераздельны, сочетаясь друг с другом и дополняя друг друга» (MBN, 22). Заслуги романиста Барреса в сфере изящной словесности значительнее, чем поэта и новеллиста Морраса; эссеистика и путевые заметки обоих относятся к лучшим образцам жанров. В политической публицистике, которую оба считали если не призванием, то главным делом, они были столпами национализма – авторитарного цезаристско-бонапартистского (Баррес) и консервативно-монархического (Моррас). Главной фигурой нашего исследования является Моррас, но без личности и идей Барреса не обойтись.

II

Морис Баррес родился 19 августа 1862 г. в семье чиновника, сына офицера, служившего при четырех монархах начиная с Наполеона; в конце жизни он издал записки деда. Если на маленького Морраса самое сильное впечатление произвела «Одиссея», на Барреса – «Ричард Львиное Сердце» Вальтера Скотта и романы Фенимора Купера. Шесть лет, точнее 5 лет и 8 месяцев, разницы в возрасте обернулись разницей воспоминаний и впечатлений, сформировавших характер.

Морис Баррес. Рисунок Ф. Валлотона. 1899 (Р. де Гурмон. Книга масок. СПб., 1913)

Осенью 1888 г. двадцатилетний Моррас заметил среди книжных новинок томик, который прочитал, не сходя с места (MNT, 27). Так приходилось делать из-за нехватки денег, но книга по-настоящему захватила его. Это был роман двадцатишестилетнего Барреса «Под оком варваров» – первая часть трилогии «Культ моего Я», принесшей ему славу.

«В то время писатель, познавший успех в двадцать пять лет, был редким явлением, – вспоминали братья-литераторы Жером и Жан Таро, позднее служившие у Барреса секретарями. – Тем более писатель, интересовавшийся только собой и говоривший только о себе. Но “он” – это были мы» (MBN, 22). Трилогия, посвященная самоанализу, самопознанию и самосовершенствованию, привлекала юношей нескольких поколений. Массис, бывший на четверть века моложе автора, свидетельствовал, «с каким жаром мы в школе читали эти книги, написанные, казалось, только для нас» (MPB, 19). В моем собрании хранится переиздание этого романа 1892 г. – экземпляр № 13 из 25 на голландской бумаге, в изящном переплете и с автографом автора: à Henri Massis, / son ami, / Maurice Barrès / avril 1908 (Анри Массису, его друг, Морис Баррес, апрель 1908).

Моррас сочувственно отметил роман в статье, напечатанной за подписью «R. Amarus» (анаграмма фамилии «Maurras») в журнале «Observateur français». 30 октября 1888 г. романист почтительным письмом на адрес редакции поблагодарил неизвестного ему рецензента за «искренность и прозорливость» и «интерес к книге, которую я люблю, поскольку она стоила мне больших усилий». В ответном, почтительном, но менее формальном письме от 4 ноября критик раскрыл свое авторство и сообщил, что был «взволнован» книгой, но «без приятия ее эстетики» (ВМС, 17–18). Так началась переписка, продолжавшаяся 35 лет, до смерти Барреса. Она сохранилась не полностью, но изданные в 1970 г. 517 писем – увлекательное чтение для «интересующихся интересным», а не только хроника отношений и ценный исторический источник.

Человеку, знакомому с идеями и вкусами Морраса – поборника ясности, конкретности и объективности, – трудно понять, что могло привлечь его в этом сверхсубъективном повествовании, нарочито лишенном привязки к действительности, где «словно доводится до абсурда тенденция и техника лирического романа с его “нематериальностью” содержания, с героями без характера и характеристики, в лучшем случае с окружающей их эмоциональной “атмосферой”»[74]. «Жадный до фактов читатель должен умереть от голода в голой эстетической пустыне», – писал об этой «метафизической автобиографии» критик Джеймс Хьюнекер, знакомивший Новый Свет с «новым искусством» Старого Света[75]. Много позже Рамон Фернандес назвал этот роман «самым абстрактным» и «самым чисто символистским» из произведений Барреса[76].

Переиздавая в 1892 г. «Под оком варваров», Баррес предпослал ему обстоятельное предисловие, в котором педантично разъяснил замысел и смысл каждой книги и трилогии в целом как «романа внутренней жизни», «истории годов учения Я, души или духа» и «пробуждения молодого человека к сознательной жизни»; «варвары – это не-Я, это всё, что может вредить или противостоять Я»[77]. Думаю, «пробудившегося к сознательной жизни» Морраса привлекло то, что Баррес уже отрефлектировал свои двадцать лет, а он еще нет.

За обменом письмами последовало личное знакомство. Уже через месяц Моррас в письме к аббату Пенону назвал Барреса своим другом (СМР, 273). Первая встреча ознаменовалась забавным эпизодом, о котором Моррас любил рассказывать. «Когда я впервые пришел к нему, дверь открыл тонкий и хрупкий подросток, казалось, лет пятнадцати. “Господин Морис Баррес?” – спросил я. Он ответил: “Это я!”. Я решил, что не расслышал, и переспросил: “Морис?” – дабы удостовериться, что говорю не с его младшим братом или другом из лицеистов. Нет, это был он сам! В двадцать шесть он выглядел не старше шестнадцати. Только степенный голос свидетельствовал о зрелости духа. Беседа была долгой и коснулась всего: политики, литературы, философии» (ВМС, viii–ix).

Внешность соответствовала образу «принца молодости», как его называли поклонники. «Многие молодые люди верили в Барреса. Верили и люди, гораздо более, чем он, зрелого возраста, – писал в 1899 г. Реми де Гурмон, когда его герою было тридцать семь лет. – Баррес умел очаровывать и подчинять себе людей. <…> У него прирожденное чувство аристократизма. Баррес умеет и думать, и писать. И он умеет улыбаться: улыбка не сходит с его уст. В этом вся тайна его очарования. Баррес не смеется – это вульгарно. Он улыбается. Улыбается по поводу всех и всего, по поводу самого себя. Надо быть слишком счастливым, чтобы не смеяться никогда. <…> О чем рассказывают его произведения: о разочарованиях, о надеждах? Конечно, о надеждах. Такой человек, как Баррес, никогда не бывает разочарован. В нем слишком много источников личной жизни, он слишком уважает самого себя, и без улыбки он никогда не говорит о своих неудачах. А улыбка исцеляет раны, нанесенные нашему самолюбию».

Консервативный критик Рене Гийюэн, «страстно любивший» автора «Культа моего Я» как художника и мыслителя, «нашедший в нем путеводителя, учителя и друга в критические часы интеллектуального и морального становления», подытожил: «В двадцати пяти томах сочинений Барреса нет ни одной безликой страницы и есть много бессмертных, но его главным шедевром, шедевром мастерства и энергии, метода и синтеза, был он сам – его личность, его карьера, его жизнь» (GDO, 106, 115–116).

«Чему же он учил? – продолжал де Гурмон. – Это не была, конечно, пропаганда успеха во что бы то ни стало. В юных умах есть врожденное благородство, которое не позволяет отдавать все силы беспринципной жизни: они стремятся достигнуть своей цели, достигнуть победы, но непременно путем борьбы. Полное самообладание, полное самоудовлетворение – вот задача, на которую указал Баррес. Средство, необходимое для ее разрешения, это – покорить варварство, нас окружающее, то, что мешает осуществлять наши планы, не дает развернуться нашей деятельности, разрушает наши удовольствия»[78].

III

Горячая любовь к родине и страсть к политике пересилили все различия и разногласия, хотя наши герои почти во всем были непохожи друг от друга.

Различия начинаются с географии. Моррас – уроженец юга, Баррес – севера, хотя оба появились на свет в маленьких городах. Провансальский Мартиг того же масштаба, что и лотарингский Шарм-сюр-Мозель, поэтому саркастическую фразу парижского радикала Люсьена Эрра о своем противнике Барресе как «типичном продукте французских провинциальных городков» (ВМС, xviii) можно применить и к Моррасу.

Прованс издавна осознал себя частью Франции, но гордился собственными, отличными ото всех языком и культурой. Герцогство Лотарингия, до 1766 г. входившее в Священную Римскую империю германской нации, в которой царствовали Габсбурги, было пограничьем между землями французов и немцев, между двумя великими языками и культурами, хотя и с преобладанием французского влияния. Баррес знал немецкий язык (его единственного сына Филиппа по желанию отца воспитывала немка), но родным для него был только французский, а для Морраса – французский и провансальский.

Моррас утверждал, что сознательно ненавидел немцев с двух лет, когда до Мартига – на другом конце Франции – докатились известия о вторжении врага; поверить этому непросто, проверить – невозможно. Родной город Барреса был занят «бошами», когда мальчику было восемь лет, и оставался оккупированным еще три года. Новая граница прошла совсем недалеко от него, но Шарм остался во Франции. Немцы расположились на постой в их доме, но вели себя корректно; одно время баварский солдат водил юного Мориса в школу. Неудивительно, что оба писателя стали фанатиками реванша. Удивительно, что уроженец Прованса по накалу германофобии опережал уроженца Лотарингии.

Отношение Морраса ко всему германскому, особенно прусскому – прусскому не столько исторически, сколько символически, – было простым и лишенным нюансов. Всех немцев он видел варварами, делая снисходительное исключение для тех, кто «имел счастье романизироваться» (ВМС, 124). Французам нечему учиться у них, а потому не стоить тратить время на их язык и литературу. Немецкую философию Моррас считал просто вредной для Франции.

Случай Барреса сложнее и интереснее.

Одновременно «барресист» и «коллаборант», Рамон Фернандес пытался посмертно помирить его с Германией. Напомнив, что предки матери писателя были родом с берегов Рейна, он в 1943 г. писал: «Баррес не желал видеть Германию угрожающей Франции, а после 1918 г. мечтал о Франции, угрожающей Германии, однако без Германии Европа теряла для него равновесие и смысл существования. Для Барреса Германия была одновременно и в равной степени полюсом притяжения и полюсом отталкивания. Его отношение к ней было слишком страстным для однозначного определения. <…> Эмоциональные склонности и германские корни всегда побуждали Барреса страстно искать modus vivendi с Германией. <…> Мысль Барреса не отлучить от германского присутствия, от германского влияния или от борьбы с германским влиянием. Германия дружественная и враждебная, Германия, которую он с тревогой изучает и которую не хочет выслушать, Германия, которую он надеется изменить по своему хотению и которую склонен воспринимать упрощенно, – эти сменяющие друг друга лики Германии, отражающие страсть, страх, желание, мудрость, составляют часть барресовского целого. В этом его радикальное отличие от других французских националистов того времени»[79].

В трактовке Фернандеса видна тенденциозность по обстоятельствам времени и места – если не лукавство, как допускал его сын и биограф Доминик Фернандес, писатель и академик[80]. Баррес не отвергал немецкую культуру, но считал ее во всех отношениях ниже французской. Лучшее в Германии создано немцами под французским влиянием; остальное духовно порочно и потому вредно.

Лотарингия занимала не меньшее место в его мыслях и текстах, чем Прованс у Морраса, но Баррес подчеркивал ее историческую обособленность от Франции: «Я лотарингец; моя маленькая страна всего лишь век назад (так! – В. М.) стала французской. <…> У нас был свой правящий дом, свои обычаи и институты – всё необходимое для завоевания места в истории или хотя бы для поддержания порядка, безопасности и создания своей национальности. К сожалению, в политике наши герцоги уступали Капетингам. Сначала они нас плохо защищали, а потом и вовсе бросили» (SDN, I, 88). «Я лотарингец-француз и боюсь стать лотарингцем-немцем, – писал он в 1905 г. – Мне нужно, чтобы социальная группа под названием Франция продолжала существовать, поскольку в ней я нахожу нравы и обычаи, к которым привык, мой способ чувствовать, мое понимание чести, мой язык. Ничто не важно для меня так, как слава Франции» (ВМС, 678).

Для Барреса граница Франции и Германии, понимаемых как два культурных ареала, две цивилизации, проходила по Рейну. Он считал всю долину Мозеля и западный берег Рейна единым целым – исторически и географически, культурно и психологически, чему не соответствовали проведенные монархами или политиками государственные границы. После Первой мировой войны Баррес выступал за отторжение от «пруссианизированной» Германии западного берега Рейна и за создание там независимого или хотя бы автономного государства с преобладающим влиянием Франции, благотворности которого он посвятил книгу «Гений Рейна» (1921).

В отличие от Морраса, Баррес неоднократно бывал в Германии: одним из сильнейших впечатлений юности для него стал вагнеровский фестиваль в Байроте. Но главной целью было посещение «отторгнутых провинций» Эльзас и Лотарингия, с интеллигенцией которых – «заложниками Франции в Германии» (BSA, 75) – он поддерживал тесные отношения.

Выступая 15 августа 1911 г. в Меце перед «лотарингскими соотечественниками», Баррес говорил: «Да здравствует Лотарингия! Это она всегда делает французов едиными. <…> На протяжении сорока лет самая постоянная мысль Франции обращена к Мецу и Страсбургу. Мы не сводим с вас глаз». «Великий Боже, не для того чтобы вас судить! Никому из нас не приходит на ум судить о ваших действиях с французской точки зрения или вмешиваться в ваши отношения с Германией»[81], – поспешил добавить оратор, понимая, что местные власти могут сделать правильные по существу, но дипломатически нежелательные выводы.

Морис Баррес. На службе Германии. 1911. Титульный лист и авантитул с инскриптом: «Моему достопочтенному коллеге господину Анселю, который уже давно принял юную Колетт, я представляю юного Эрмана, сердечно, Морис Баррес, ноябрь 1912»

Жители Эльзаса и Лотарингии подчинялись германским законам (Баррес признавал, что в некоторых случаях они лучше французских) и призывались в германскую армию – на льготных условиях по сравнению с другими частями империи. Мукам эльзасца «на службе Германии» посвящен одноименный роман Барреса (1905) в жанре «человеческого документа». Половину книги занимает рассказ студента-медика Поля Эрмана о полугодовом отбывании воинской повинности, написанный по личным впечатлениям доктора Пьера Бюшера, друга автора.

Надо признать, муки были в основном моральными. «Негодование Барреса может быть признано оправданным, – заметил Хьюнекер, – пока мы не вспомним рассказы французов об ужасах французской армейской жизни»[82]. Но к Эрману отлично подходит формула «свой среди чужих, чужой среди своих». Сойтись с товарищами по службе – выходцами из той же социальной среды, но немцами – он принципиально не хочет. Немцы-офицеры донимают его не больше, чем русские офицеры – еврея-вольноопределяющегося Бенедикта Лившица (вспомним его мемуары «Полутораглазый стрелец»). Знакомые французы – которым не надо служить – обвиняют героя в трусости за решение отбывать повинность, а не уклоняться от нее, так что ему приходится драться на дуэли. И никакой социальной жизни: живущий на частной квартире в городе, Эрман вне казармы обязан носить форму, а «ни одно приличное эльзасское семейство не опустится до того, чтобы принимать у себя человека в немецком мундире» (BSA, 226). Мой экземпляр романа был подарен автором коллеге по Палате депутатов Жоржу Анселю, который подчеркнул многие фразы, включая эту.

Рассказ Эрмана призван доказать тезис Барреса о культурном и социальном превосходстве французов. Немцы в его изображении не только поголовно лишены вкуса, «учтивости, чувства нюансов, великодушия» (BSA, 243), но отличаются грубостью нравов, «раболепием перед старшими и высокомерием перед младшими» (BSA, 210), отсутствием чувства товарищества. Герой завоевал уважение командиров, став образцовым солдатом, то есть превзойдя немцев в «немецком» ремесле, но этим лишь подчеркнул свое достоинство эльзасца и француза.

После первого дня, проведенного в казарме, Эрман думал о дезертирстве: таковых за 43 года «под немцами» набралось до полумиллиона. Но отказался от поступка, означавшего не только проблемы для семьи, но невозможность вернуться домой и тем самым уменьшавшего французское присутствие в Эльзасе. «Я наследник, – говорит Эрман. – У меня нет ни желания, ни права бросить то, что создано ранее» (BSA, 137). Эльзасцам, эмигрировавшим во Францию, роман не понравился, но «имел успех в Париже и Страсбурге, поскольку изображение аннексированного Эльзаса хорошо отражало повседневные реалии жизни по ту сторону границы» (VMB, 287).

IV

Разница в возрасте стала разницей поколений в литературе и в политике. Оба в юности приехали покорять Париж: Баррес в одиночку, Моррас с матерью и братом, – но оказались в разном положении. Общительный, красивый и щеголеватый лотарингец быстро сделался завсегдатаем редакций, модных салонов и литературных кафе, а «вне кафе здесь нет литературы», как писал Моррас аббату Пенону (СМР, 315). Баррес не только много писал, но много и красиво говорил. Моррас тоже заводил связи, но из-за глухоты не слишком любил бывать на людях и больше писал, чем говорил. Убеждая младшего друга в необходимости зарабатывать литературой, старший водил его по редакциям и салонам, знакомил с нужными людьми. «Баррес делает это охотно, со вкусом и с интересом, – делился Моррас с Пеноном в 1897 г., когда сам уже приобрел известность. – Он любит своих друзей, и ему приятно использовать личное влияние (демонстрируя его) в их пользу» (СМР, 422).

«Я вас никогда не вижу, но мы все время сотрудничаем, – заметил ему Баррес на пятнадцатом году знакомства. – Нам всё не представляется случай обстоятельно поговорить, и вы больше присутствуете в моей библиотеке, чем в жизни. Не лицо, а печатная страница, абзац текста, а не звук голоса» (ВМС, 374). Моррас обиженно ответил: «Нет, вы для меня не печатная страница, не абзац, засевший в памяти. Ваш портрет стоит у меня на камине слева от Филиппа VIII, к которому вы повернулись спиной. Когда вы станете монархистом, я переставлю вас направо и вы будете смотреть друг на друга» (ВМС, 376–377).

Баррес рано вошел во влиятельные литературные круги Парижа, где его принимали и признавали, даже несмотря на позднейшие политические разногласия. Широкая известность пришла к Моррасу, когда он стал для многих политически «нерукопожатным». Баррес дружил не только с респектабельными романистами Анатолем Франсом и Полем Бурже и поэтами-парнасцами Шарлем Леконт де Лилем и Жозе-Мариа де Эредиа (кресло последнего он в 1906 г. унаследовал в Академии), но с богемными декадентами и оккультистами, в среду которых его ввел друг детства Станислав де Гуаита. Ранние годы Морраса-литератора, еще в школе прочитавшего запретные «Цветы зла» и романы Золя, прошли в католических кругах и среди земляков-фелибров, стремившихся сохранить язык и культуру Прованса. Кстати, Франс в числе первых поддержал Морраса и написал стихотворное посвящение к его первому прозаическому сборнику «Райская дорога» (1895), а политические расхождения из-за «дела Дрейфуса» не помешали их дружбе и взаимному уважению.

Среди немногих общих друзей Барреса и Морраса отметим Жана Мореаса – центральную фигуру младшего поколения французских символистов и автора термина «символизм». Грек по национальности, представитель старинного афинского рода, Иоаннис Пападиамантопулос стал в Париже Жаном Мореасом и получил признание как выдающийся мастер французского стиха. В 1891 г. Моррас выпустил отдельным изданием этюд о поэте – это его вторая книга. Прочитав ее, аббат Пенон, любитель литературы, но человек консервативных вкусов, предостерегал ученика против «ложного пути»: «Вы успешно опустили уровень Вашего таланта до уровня Мореаса, и Ваша критика не лучше его стихов и прозы» (СМР, 352). Адресат мог считать это комплиментом. В том же году он вместе с Мореасом основал «романскую школу», противопоставившую романтикам и декадентам «латинский дух» и традиции «Плеяды».

«В националистическом возрождении, в котором мы принимали участие и которому властно способствовал Баррес, есть вклад гостя Франции, почитавшего наш язык и наш вкус, научившего нас по-новому понимать и любить наших поэтов, – писал Моррас в статье памяти друга, озаглавленной «Метек Мореас». – <…> Жан Мореас не был ни паразитом Франции, ни возмутителем национального спокойствия. Во время самых бурных наших раздоров не было человека более скромного и сдержанного. <…> У нас есть все основания для глубокой благодарности этому благодетельному иностранцу, родственному нам по усыновлению и крови»[83] (SCF, 82–84). Идеальный «метек», но все же «метек»… Журналист L'AF Поль Матьекс сострил: «Нужно было явиться в орган интегрального национализма, дабы узнать, что величайший французский поэт звался Пападиамантопулос»[84].

На похоронах Мореаса в 1910 г., где присутствовал и Моррас, академик Баррес произнес речь «от имени друзей ранних лет» – как в 1896 г. на похоронах Верлена он говорил от имени молодых (тогда Моррас посвятил «бедному Лелиану» прочувствованную статью). Избегая вспоминать символизм и декадентство и уж тем более не считая Мореаса нефранцузом, Баррес привел слова поэта, сказанные им перед смертью: «Нет ни классиков, ни романтиков… Это всё глупости… Жаль, у меня нет сил объяснить подробнее». «Мы никогда не узнаем, какие аргументы приготовил Мореас, но я согласен с ним, – заявил Баррес. – Я уверен, что романтическое чувство, если поднять его до высшего уровня культуры, принимает классический характер. <…> Стать классиком – значит отрицать любую чрезмерность, достичь чистоты души, которая отвергает ложь, какой бы привлекательной она ни казалась, и приемлет только правду, одним словом – стать честнее»[85].

Собравшиеся у гроба литераторы отлично понимали, о чем идет речь. Баррес по инерции считался романтиком, хотя повторял, что «национализм – это классицизм». Гийюэн считал его заслугой именно «синтез романтизма и классицизма» (GDO, 118). «Он определил новый тип равновесия между классической традицией и романтической мистикой», – сказал другой консерватор, министр просвещения Леон Берар, провожая Барреса в последний путь[86]. Еще через 20 лет Фернандес назвал его «нашим последним великим романтиком», пояснив: «Романтизм умер в Барресе с самым дивным мерцанием, как прекрасная ночь, облачная и лунная, исчезает в первом свете дня»[87].

Неприятие Моррасом романтизма имело принципиальный характер. «Ронсар и Малерб, Корнэль и Боссюэ в свое время защищали государство, короля, отечество, собственность, семью и религию, – напомнил он в «Будущем интеллигенции». – Романтические литераторы атаковали закон и государство, частную и общественную дисциплину, отечество, семью и собственность; вот чуть ли не единственное условие их успеха – понравиться оппозиции, работать на анархию». Моррас отвергал не только Жорж Санд, Ламартина и Гюго, но милых сердцу друга Готье и Бодлера, видя в их стихах «доказательство того, как богато одаренные таланты не реализовались из-за ложных идей и порочных систем, в чем они и невиновны, и виноваты». Баррес упрекнул Морраса, что тот «формирует мелкие и грубые умы, слишком презирающие Готье и Бодлера», заметив: «По-моему, вы рискуете отдать нашим соперникам слишком много прекрасного, чего не хотелось бы лишаться». «Продолжающееся почитание их, – ответил Моррас, осуждавший «смесь анархических восклицаний и темных криптограмм», – грозит отравить следующие поколения, что они уже начали. Посмотрите на отравленных и потерпевших крушение – на Верлена, Малларме, Рембо, Лафорга! Вы верите в вечность этих извращенных прелестей?» (ВМС, 495–497). Двумя десятилетиями ранее Пенон уговаривал его: «Будьте Моррасом, а не Барресом и, тем более, не Малларме» (СМР, 308).

Что это? Крайний догматизм, отсутствие вкуса или обида непризнанного поэта? В рецензии на собрание стихов Морраса «Внутренняя музыка» Георгий Адамович назвал его любовь к музам «безнадежной и неразделенной»: «Общие его представления о поэзии величественны. Но лишь только дело дойдет до их конкретного применения, Моррас делается жертвой своего фанатизма и прямолинейности. Он как бы забывает, что если в искусстве и нужны правила, то только для того, чтобы могли существовать исключения. Есть в искусстве один непререкаемый закон – “победителей не судят”. Во всех оценках Морраса чувствуется, что он руководится теоретическими предпосылками, но что он глух и слеп к результатам. Еще очевиднее это в его собственных стихах»[88].

Критик Даниэль Галеви, которому Моррас адресовал предисловие к «Внутренней музыке», придерживался иного мнения: «Поэзия связана с самыми волнующими моментами вашей жизни, – писал он автору. – Счастлив и горд, что вы мне это доверили» (LCM, 389). Сказанное можно списать на издержки жанра, но искренним поклонником поэзии Морраса был такой далекий от него – и политически, и литературно – человек, как Гийом Аполлинер.

В отличие от теоретика Морраса, Баррес считал себя прежде всего художником и политиком, т. е. практиком. В 1908 г. Массис в эссе «Мысль Мориса Барреса» назвал его философию «философией действия», отметив ее «антиинтеллектуалистский» характер (МРВ, 14, 44). Восходя к высказываниям самого Барреса, это звучало комплиментом. В нашумевшей книге «Сегодняшняя молодежь» (1913) Массис и Альфред де Тард объявили одной из главных черт нового «поколения французского возрождения» именно антиинтеллектуализм, вкладывая в это понятие неприятие чрезмерного рационализма, сциентизма и скептицизма старших (JGA, 19).

Однако в эссе «Морис Баррес, или Поколение относительного» (1923) Массис критиковал мэтра за «неверие в ум» и «презрение» к нему – имея в виду ум философствующий, «независимый разум, существующий в каждом из нас, который позволяет нам приблизиться к истине» (HMJ, 196–197). «В основе учений Барреса и Морраса лежит агностицизм, – отметил он, – но Моррас идет дальше, поскольку никогда не обесценивает разум, а его стройная система неизменно отдает предпочтение уму. <…> Система Барреса, напротив, вся проникнута субъективными противоречиями» (HMJ, 196–197).

«Характер человека оценивается по его восприятию смерти, – считал Леон Доде. – Качество писателя оценивается по тому, как он говорит о смерти – не в том, что касается его самого, – и о мертвых. Она есть великая мера и литературы, и души, поскольку литература – не что иное, как самое непосредственное и самое полное выражение души» (LDE, 33). Темы смерти и умирания – людей, городов, культур – занимают важное место в мировосприятии и эстетике Барреса, придавая им пессимистический, декадентский колорит. «Культ мертвых – порождение индивидуалистического сознания» (MPB, 48), – утверждал Массис, противопоставив Барреса оптимисту и коллективисту Моррасу: «У первого приятие смерти как умиротворения; у второго мужественное и сознательное сопротивление всему, что грозит сущему и покушается на законы природы и жизни» (HMJ, 214).

Услышав о внезапной кончине одного из соратников, Моррас сжал кулаки и со слезами и гневом воскликнул: «Не умирают!» – а затем отказался пойти на похороны. «Не умирают, – пояснил Массис, – когда осталось дело, которое надо сделать, добро, которое надо защитить, зло, которое надо уничтожить, борьба, которой надо отдать всего себя, и труда еще на полвека!» (MNT, I). «Неприятие смерти, – говорил он, чествуя Морраса в 1937 г., – начертано на каждой странице его произведений, мобилизованных против могущества смерти, будь она в облике индивидуализма или романтизма, демократии или революции»[89]. «Все творчество Морраса посвящено защите жизни», – суммировал в 1932 г. Робер Бразийяк, в ту пору молодой моррасианец[90].

В памяти Пьера Монье, рядового «королевского газетчика» середины 1930-х годов, сохранился характерный эпизод. «Люди короля», как обычно, охраняли типографию L'AF. Увидев вошедшего туда Морраса, один восторженный юноша бросился к нему со словами: «Я всецело предан нашему делу и готов умереть за него!». «О, нет! – застонал Моррас. – Не существует дела, за которое надо умирать! Нет! Надо жить, жить для дела, а не умирать за него!.. Это республика говорит, что “француз должен умереть за нее”! Это республика хочет, чтобы французы умирали. Но не монархия!». «Надо жить! Жить!» – продолжал повторять он[91].

Эстет и индивидуалист Баррес ценил личную свободу, но знал «инстинктивное удовольствие быть в строю» (МСВ, 19). Он влиял, но не командовал, хотя многие пошли бы за ним. Он импрессионистически рассказывал о своем личном опыте, но редко делал выводы и почти не поучал. Моррас был дидактиком, догматиком и коллективистом, но в коллективе единомышленников видел себя первым – после законного монарха. «Зная, как надо», он поучал, командовал и приказывал, не терпя возражений, не признавая несогласия – и не стесняясь в выражениях.

«Моррас провел жизнь, – писал его ученик Пьер Бутан, – в духовной и политической борьбе, утверждая, что обособленное я – не более чем жалкая иллюзия. Индивидуальность раскрывается в мы богаче, нежели в я» (PBM, 65). «Каждому свое, – заметил Баррес. – Моррасу – уроки, наставления, советы, полемика, система. А мне оставьте то, чем я могу заниматься без всяких планов, – раздумья» (HMS, 85). «Моррас создает учеников. А я?» – размышлял он в конце жизни в «Тетрадях», куда несколько ранее записал слова своего любимца Гёте: «У меня нет учеников. Я освободитель» (МСВ, 982, 967). Утешал себя? Еще в конце 1890-х годов Реми де Гурмон заметил о Барресе: «Его честолюбие не нуждается в идейных сотрудниках. В политике у него нет учеников»[92].

V

«Это мой позор, что Баррес – не монархист», – заявил Моррас в 1901 г. (МЕМ, 492). Несмотря на романтический «бонапартизм», «Баррес был и оставался республиканцем. Это чувство он унаследовал от рождения и пронес через всю жизнь, считая верность ему делом чести» (MNT, 32). «Я люблю республику, но вооруженную, организованную и покрытую славой» (МСВ, 232), – признался он, вспомнив буланжистскую молодость, которой посвятил роман «Призыв к солдату» (1900).

Бывший военный министр Жорж Буланже по прозвищу «генерал Реванш» стал центром притяжения оппозиционных сил от монархистов до социалистов. По словам Барреса, «монархисты ждали от Буланже своего короля, республиканцы – республику, цезаристы – Цезаря, патриоты – Мец и Страсбург, мирные граждане – порядка». В самом движении он видел «очередную попытку нации, разлагаемой интригами заграницы, вернуться на правильный путь»[93]. «По существу буланжизм представлял собой протест национальных чувств и интересов против парламентской политики, которая сводилась к удовлетворению политической олигархии, опиравшейся на финансовую олигархию», – писал Моррас в 1902 г. (ММВ, 16).

За участие в политических интригах Буланже в конце марта 1888 г. был уволен из армии, что увеличило его популярность и развязало руки. Через три недели после отставки генерал был избран в Палату депутатов с программой, требовавшей роспуска парламента и пересмотра конституции 1875 г. в сторону усиления исполнительной власти.

В предвыборной кампании громко прозвучал восторженный голос Барреса. Пожилой Ипполит Тэн заметил по его адресу: «Этот молодой человек ничего не добьется, поскольку одержим двумя абсолютно противоположными страстями: вкусом к размышлению и вкусом к действию» (MBN, 38). Слова запомнились – как типичный пример ошибочного суждения, порожденного эпохой противопоставления мысли и действия. Массис уже в первом очерке о Барресе назвал его основным качеством «двойное существование мысли и действия», подчеркнув: «В общественной жизни он искал то, что не могла дать ему жизнь внутренняя, – постоянно обновляющиеся эмоции, чувства сильные и терпкие» (MPB, 18, 32).

Пользуясь тогдашним законом, Буланже баллотировался в нескольких округах и везде побеждал, заявив о себе как политике национального масштаба. Движение его сторонников, известных как «буланжисты», начало оформляться в партию под названием «Республиканский комитет национального протеста». Генерала уже называли «Бонапартом» и «Цезарем». Тех, кто надеялся на него, оказалось не меньше, чем тех, кто его боялся. Однако Буланже, опасаясь сравнений с «Наполеоном малым», отверг идею государственного переворота и, будучи республиканцем, слышать не хотел о восстановлении монархии.

По мнению одних, генералу не хватало авантюризма и жажды власти, по мнению других – доктрины, политической воли и сознания ответственности. Перепуганное правительство срочно провело через парламент поправки к избирательному закону, отменившие голосование по партийным спискам и запретившие многократное выдвижение одной кандидатуры, а затем развернуло репрессии против буланжистов. Под угрозой ареста «Цезарь» 1 апреля 1889 г. бежал в Бельгию, где угасала от туберкулеза его любимая женщина.

Романтически окрашенный и психологически понятный выбор оказался политически фатальным. В августе 1889 г. Сенат, имевший полномочия Верховного суда, заочно приговорил несостоявшегося «Бонапарта» к изгнанию, что исключало переизбрание. Месяц спустя на всеобщих выборах буланжисты смогли провести в Палату всего 38 человек, включая Барреса. Моррас не без гордости сообщил новость Пенону, хотя ранее иронизировал над «буланжепоклонством» друга (СМР, 285, 278). Осенью 1891 г., через два с половиной месяца после смерти возлюбленной, генерал-изгнанник застрелился на ее могиле, что поставило крест на буланжизме как политической силе.

«Сидя на депутатской скамье, Баррес присутствовал при агонии своей партии, но, предав гласности панамский скандал, буланжисты, оставшиеся верными памяти и программе генерала, отомстили за него и с жестокой радостью любовались агонией своих противников» (ММВ, 15–16). Появление «принца молодости» в парламенте, по мнению Хьюнекера, должно было казаться столь же странным, как Шелли на скамье британской Палаты общин[94]. Однако Моррас считал, что Барресу «политическая деятельность очень подходила», поскольку «бросила его в гущу жизни» (MNT, 30).

На очередных выборах в 1893 г. Баррес потерпел поражение и смог вернуться в Палату лишь через тринадцать лет, с пятой попытки. «Одна из главных страстей моей жизни, самая постоянная, самая разрушительная и самая странная – вкус к парламенту», – признался он вскоре после переизбрания (МСВ, 331).

Единые в главном – любви к родине, определении ее врагов и неприятии существующего положения – Баррес и Моррас четверть века спорили, какой государственный строй нужен Франции. Публикаторы их переписки нашли для нее точное заглавие «Республика или король».

На слова Поля Бурже, монархиста и единомышленника Морраса: «Чем мы обязаны Франции? Ничем. Бурбонам – всем», – Баррес ответил: «Чем мы обязаны королевской семье? Ничем. Всем – Франции и ее культуре» (МСВ, 155). А в записях для себя добавил: «За что нам, лотарингцам, любить Бурбонов, опустошивших нашу провинцию? Для меня Бурбон может лишь сыграть роль Цезаря, а его наследственность ничего не значит» (МСВ, 131).

Позиции были принципиальными, а потому непримиримыми, однако это не разводило писателей по разные стороны любимых парижанами баррикад и, тем более, не омрачало личных отношений. «Когда Моррас кричит “Да здравствует король!”, я не вторю ему, но его крик меня не ранит», – заявил Баррес публично в 1905 г. (ВМС, 677).

Отвечая среди первых в августе 1900 г. на моррасовскую анкету, из которой выросло «Исследование о монархии», Баррес писал: «Я понимаю, как абстрактно мыслящий ум принимает монархическую систему. <…> Однако на деле для успеха монархии необходимо наличие во Франции семьи, объединяющей своим именем большинство (если не всех), громадное большинство избирателей. Но ее нет. Вам не хватает не только такой семьи, какая существует в Германии и в России, инстинктивно и даже благоговейно объединяющихся вокруг нее. Еще больше вам не хватает аристократии – необходимой, не правда ли, для вашей традиционной монархии» (МЕМ, 136–137).

Первый аргумент Моррас отверг как «парламентскую риторику»: «Царь Николай и император Вильгельм занимают троны в России и Германии не потому, что они объединили большинство избирателей; напротив, они объединили большинство, потому что занимают троны», – и напомнил о печальной судьбе выборной монархии в Польше. «В истории нет ни одного примера, – добавил он, – удачной инициативы, позитивной и творческой, а не разрушительной или чисто оборонительной, которая исходила бы от большинства. Нормальный ход любого прогресса прямо противоположен: воля, решение, дело исходят от меньшинства, одобрение и принятие – от большинства» (МЕМ, 137–138).

Второй аргумент Моррас вывернул наизнанку: «Сегодня аристократия, понимая это слово в самом широком смысле, зависит от восстановления монархии, но восстановление монархии нисколько не зависит от аристократии. Это король должен воссоздать ее с помощью старых сил, сохранивших жизнеспособность, энергию и честь, и новых, еще разрозненных и аморфных, которые предложит ему французская элита» (МЕМ, 139). Моррас неизменно подчеркивал рациональный, прагматический характер своих идей, на что Баррес заметил: «Его монархизм – вольное творение искусства. Его творческое воображение – источник, из которого бьют ключом духовные и материальные явления, которые мы определяем словами “французское действие”. Он развивает веру в себе и в других» (МСВ, 910). «Я не верю, что вас, монархистов, когда-нибудь позовут [во власть], – писал Баррес Моррасу в декабре 1921 г. – И по-прежнему не верю в реставрацию [монархии]» (ВМС, 591).

Шарль Моррас. Жанна д'Арк. Людовик XIV. Наполеон. 1937. Обложка и авантитул с инскриптом: «Господину Анри Морелю, очень сердечный привет автора, Ш. М.»

Друзей разделяло и отношение к Французской революции. Моррас отвергал всё связанное с революцией, которую, как он говорил, «дерзают называть “французской”» и которая “велика” лишь по масштабу принесенных бедствий». «Неизжитый до сих пор кризис, вызванный революцией, только разобщает, принижает и ослабляет нас»[95], – напоминал он. Дополнительным поводом для негодования служило то, что за границей «французские идеи» стали синонимом революционных идей – вне зависимости от их положительной или отрицательной оценки, – то есть «варварства и анархии», по терминологии Морраса. Вряд ли он прошел мимо речи Альфреда Розенберга, произнесенной 28 ноября 1940 г. в оккупированном Париже. «Мы отлично знаем, – заявил нацистский идеолог с трибуны Бурбонского дворца, где еще недавно заседала Палата депутатов, – что в конце XVIII века у французского народа не было другой альтернативы, кроме как погибнуть или поискать спасение в революции. То, что Франция совершила эту революцию, несомненно, является знаком ее неиссякаемой жизненной силы». Розенберг пояснил, что нацисты боролись с идеями и наследием Французской революции и победили их «на полях сражений Фландрии, Лотарингии и северной Франции»[96]. Но признание ненавистной революции «знаком неиссякаемой жизненной силы» его страны в устах трибуна дважды ненавистной – немецкой и расистской – идеологии могло послужить Моррасу лишь еще одним аргументом и против революции, и против Германии.

Напротив, Баррес признавал революционеров – «даже ужасных головорезов 93-го года, не их дела, но их порыв[97]» (МСВ, 140), – но отказывался считать Клемансо и Жореса их наследниками. «Без революции я не стал бы тем, кем стал, – повторял он. – Я обязан ей своим возвышением в обществе» (HME, 43). «Склонный развивать все проявления чувства, Баррес полностью принимал наследие наших отцов. Моррас стремится сохранить только подлинные ценности, искореняя вредные элементы. Первые для него совпадают с исконно нашими, латинскими и западными, порожденными нашим гением. Вторые оказываются занесенными извне: анализ позволяет выявить их восточное, семитское, немецкое или пуританское происхождение»[98].

Расходились они и в оценке Наполеона. Моррас отвергал его как «дитя революции», как создателя централизованного бюрократического государства, уничтожившего исторические провинции, и как воплощение «административного деспотизма». Внук офицера Великой армии, Баррес почитал «корсиканца» как великого государственного деятеля и полководца и романтически славил его как «учителя энергии». В статье 1893 г., озаглавленной этими словами, он писал: «Изучение и понимание Бонапарта – великая школа. Речь не о политических выводах, но о просвещении. <…> Став легендой, великие люди питают нашу волю. А сейчас французской расе[99] остро не хватает именно воли» (ВМС, 634). Слово «энергия» стало ключевым для Барреса, назвавшего вторую трилогию – свое самое знаменитое произведение – «Роман национальной энергии» («Беспочвенные»[100], «Призыв к солдату», «Их лица»).

VI

Политическое сотрудничество Барреса и Морраса началось осенью 1894 г., через шесть лет после начала личной и литературной дружбы. Старший редактировал «La Cocarde» – «превосходную маленькую революционную газету, где не было только оппортунистов, потому что в ней побратались монархисты, бонапартисты, социалисты и анархисты» (МЕМ, 133), по определению младшего, который всё больше увлекался политикой. Оба участвовали в кампании за федерализм и децентрализацию. Централизаторскую политику «гениального» Наполеона Баррес оправдывал условиями времени и утверждал, что «сегодня Бонапарт смело изменил бы тактику и децентрализовал Францию» (SDN, II, 216). Пытаясь вернуться в парламент в 1898 г., он положил в основу программы «национализм – протекционизм – социализм» предотвращение влияния «чужаков» на французскую политику и защиту местных тружеников путем ограничения иммиграции и прекращения натурализации (SDN, II, 160–168; 186–207).

В переписке с Моррасом эти темы занимают куда большее место, чем «дело Дрейфуса». 5 января 1895 г. Баррес присутствовал при разжаловании капитана и написал об этом (SDN, I, 142–145), но кампания за его оправдание началась только через два года.

Дрейфусары рассчитывали привлечь популярного писателя в свои ряды. Молодой Блюм, социалист и «барресист», уговаривал его выступить в защиту капитана. Изучив аргументы сторон, Баррес отказался. В конце 1897 г. он принял сторону антидрейфусаров и стал одним из самых влиятельных и читаемых хроникеров «дела». Как журналист он в августе 1899 г. поехал в Ренн на повторный процесс Дрейфуса, которого опять признали виновным, несмотря на масштабную кампанию дрейфусаров во французской и иностранной печати. «Никогда я так не проклинал свою глухоту, лишившую меня этого спектакля», – жаловался Моррас (ВМС, 242).

«Само по себе “дело Дрейфуса” незначительно, – заявил Баррес. – Опасно то, что его придумали и используют в интересах антивоенных и интернационалистских доктрин. Вот на это мы решили ответить» (SDN, I, 69–70). Он отхлестал автора дрейфусарского манифеста «Я обвиняю!..» Эмиля Золя, в котором «проницательные люди всегда чувствовали что-то чужое, то есть антифранцузское» (SDN, I, 43). Популярный среди иностранцев полковник Пикар, по словам Барреса, «защищая Дрейфуса, работает на военных атташе – английского, немецкого, австрийского, итальянского. Отрицая измену, он благоприятствует шпионажу» (SDN, I, 203).

Подобно Моррасу, Баррес не разделял юдофобских крайностей Дрюмона и Доде, но утверждал: «Евреи не имеют отечества в том смысле, который мы в это вкладываем. Для нас родина – наша земля и предки, земля наших мертвых (любимое выражение Барреса. – В. М.). Для них это место, где они находят наибольшую выгоду. Их “интеллектуалы” дошли до знаменитого определения: “Родина – это идея”. Но какая идея? Та, которая им всего полезнее: что все люди братья, что национальность – предрассудок, подлежащий уничтожению, что воинская честь воняет кровью, что надо разоружиться и не оставить иной силы, кроме денег» (SDN, I, 67–68).

Будучи среди первых и самых активных членов Лиги французской родины, Баррес хотел привлечь в ее ряды как можно больше националистов, а потому выдвинул лозунг «примирения в деле Дрейфуса», призывая положиться на решение суда и не усугублять раскол в «разобщенной и сбитой с пути» стране (SDN, I, 75). Лига задумывалась для объединения и просвещения сограждан в национальном духе и поначалу не ставила конкретные политические цели, дабы не оттолкнуть потенциальных сторонников из либеральных кругов, но разногласия в ее руководстве начались уже в феврале 1899 г. Выступление Барреса – от имени Лиги – по проблеме Эльзаса и Лотарингии не понравилось многим ее членам как провокационное. «Несмотря на случившееся в 1870–1871 годах, мы обязаны продолжать считать эти провинции частью французского организма», – заявил оратор, добавив, что их жители, «политически отделенные от Франции, но связанные с ней моральными узами», не стали и не станут немцами (SDN, II, 3–29).

Особого внимания заслуживают отношения Барреса с «Action française». Обычно в истории движения он упоминался лишь походя, пока Л. Жоли в книге «Рождение “Action française”. Морис Баррес, Шарль Моррас и крайне правые националисты на рубеже XX века» (2015) не заявил, что оно возникло «под интеллектуальной эгидой Барреса». Однако эти слова издательской аннотации на задней обложке книги, обещающей «пробить брешь в героическом повествовании о дебютах» движения, т. е. бросить вызов его агиографам, не подтверждаются содержанием обстоятельного, документированного и объективного, насколько это возможно в условиях «политкорректности», исследования.

Тяготея к политическому активизму и к радикальному крылу Лиги французской родины, Баррес вошел в правление организации, но это означало лишь поддержку ее идей, а не участие в повседневной работе и тем более не руководство. 19 ноября 1899 г., через несколько дней после публикации «символа веры» «Action française», оформленного как почтительный ответ Барресу, Моррас писал ему: «Я хочу завоевать для монархизма не только “Action [française]”, но Вас и всю Францию» (ВМС, 252). В первом он преуспел, во втором – нет.

В течение 1899–1900 гг. Моррас и Вожуа, с одной стороны, и Баррес, с другой, обменивались публичными любезностями. Довольный «символом веры», Баррес 18 ноября 1899 г. обещал Моррасу «систематически оповещать» своих читателей о новом издании (ВМС, 250). 16 февраля 1900 г. он председательствовал на лекции Вожуа, хотя лично к нему относился без энтузиазма. Журнал движения хвалебно писал о Барресе чуть ли не в каждом номере и устроил рекламную кампанию его новому роману «Призыв к солдату», замолчанному большой прессой. 21 марта встреченный аплодисментами Баррес рассказал о буланжистской эпопее и своем романе слушателям «вечерней школы» «Action française». Устроенный 11 июля Моррасом, который лично выбрал зал, составил меню и список гостей, обед в честь Барреса и его книги под председательством маститого Бурже превратился в патриотическую манифестацию, отчет о которой появился в журнале «Action française» (SDN, I, 119–126; NAF, 125–140). Что стояло за этим?

Поставим вопрос по-другому: каковы были интересы сторон? Что им нужно было друг от друга? Главному организатору «Action française» Вожуа требовался нотабль, способный не только председательствовать на собраниях (это делали академик Коппе и Дрюмон), но и привлекать молодежь. В идеях и идеологах движение не нуждалось – у него был Моррас, видевший в Барресе потенциального союзника: «Важно, чтобы интеллектуально вы были с нами. Я, как вы и, если угодно, больше, чем вы, чувствителен к различиям, но сейчас важно только объединение» (ВМС, 251).

Еще не ставший монархистом, Вожуа мог разделять идеи Барреса, но приводимое Жоли утверждение участника событий Робера Лоне, что программа «Action française» на раннем этапе существования фактически была их воплощением (NAF, 132), не подкреплено ничем, кроме все тех же публичных любезностей. Баррес нуждался в группе поддержки, которую готов был возглавить, но на эту роль новое движение не годилось. Поэтому в феврале 1900 г. он согласился стать почетным председателем правления Националистической ассоциации молодежи, основанной Камилем Жарром, союзником и соперником Вожуа, но предприятие оказалось недолговечным (NAF, 140–146, 254–258).

Видел ли Баррес в 1899–1900 гг. «соперника» в Моррасе, как утверждает Жоли (NAF, 126, 255)? Полагаю, нет: «принц молодости» был куда известнее и популярнее, причем не только в националистических кругах. Считал ли Моррас Барреса «учителем» (NAF, 128)? Серьезных оснований для такого утверждения нет, а льстить единомышленникам Моррас умел так же хорошо, как изничтожать противников.

Не скрывая разногласий с Моррасом, Баррес оказал финансовую и моральную помощь журналу, который в конце 1900 г. находился на грани закрытия, и рассчитывал на ответную любезность – например, на рекламу романа «Их лица», который заканчивал. 12 июня 1901 г. он председательствовал на собрании по случаю второй годовщины «Action française» и после программного выступления Вожуа, наконец публично объявившего себя монархистом, произнес приветственную речь, но заявил о неприятии его новой позиции (SDN, I, 131–136). Вскоре после этого Баррес вступил в Лигу патриотов, а после смерти Деруледа в 1914 г. стал ее председателем. Бенвиль, младший друг и единомышленник, но прагматик и скептик в политике, «никогда не мог понять, как выдающийся писатель Баррес мог последовать за демагогом Деруледом» (DDB, 35).

30 июля 1901 г. в Шарме умерла горячо любимая мать Барреса. «С ней связано формирование всех моих идей, – писал он Моррасу 2 августа из родного города, благодаря за соболезнования. – Я чувствую Мец, потому что матушка жила там в детстве. <…> Я чувствую Страсбург, потому что маленьким мальчиком жил там с ней до войны» (ВМС, 333).

Личные горести усугубили временное разочарование в политике[101]. 12 сентября Баррес известил Морраса об уходе из Лиги французской родины и из деруледовской газеты «Le Drapeau», которую в мае согласился редактировать, а также об отказе участвовать в следующих выборах – ради литературной работы (ВМС, 334). «Да, я покидаю бесплодную борьбу, – писал он одному из соратников 18 октября, – и не хочу быть ни кандидатом, ни депутатом, поскольку политический национализм кончился. Меня интересовало лишь одно: внести национальную точку зрения в общественные дела»[102].

В апреле 1902 г. Баррес подвел предварительные итоги двухтомником статей и речей «Сцены и доктрины национализма», который, несмотря на сиюминутность текстов, стал классикой националистической мысли. Руководство Лиги, потерпевшей разгромное поражение на майских выборах 1902 г., в конце года убедило Барреса выступить ее кандидатом на довыборах в 4-м округе Парижа, но и эта попытка оказалась неудачной. Разочаровавшись в коллективных действиях, Баррес сам занялся своей карьерой, которая в 1906 г. увенчалась избранием во Французскую академию (со второй попытки) и в Палату, депутатом которой он оставался до смерти.

В парламенте Баррес считался правым, но не входил в партии и группы и, отказавшись от борьбы за министерские портфели, сохранял независимость, чем вызывал «не только восхищение, но всеобщее уважение и почтение» (GDO, 118). «Я выступаю только тогда, когда мне есть что сказать по вопросу, который я знаю», – говорил он[103]. Критикуя школьную и церковную, антикатолическую политику радикальных правительств, Баррес, в отличие от Морраса, не посягал на основы республики и не стремился свергать кабинеты, как Клемансо.

«Я вижу самого себя в нашей истории, в нашей литературе, где царят порядок и чувство чести. <…> Я жажду, чтобы Франция, точнее, французский идеал – идеал Ронсара, Расина, Шатобриана, Корнеля, Наполеона – продолжал цвести. Я не хочу, чтобы он искажался. Вот почему я консерватор и не желаю, чтобы кто-то расшатывал французское государство» (МСВ, 250).

В начале 1910-х годов, когда Баррес, по собственным словам, «устремился от национализма к католицизму» (МСВ, 524), молодежь стала отходить от него. Обожатели и подражатели «восхищались художником и признавали заслуги патриота» (MHS, 15), но, не получив четких ответов на вопросы «о главном», шли в ученики к Моррасу или к католику-моралисту Шарлю Пеги, если этика увлекала их больше, чем политика. Если Баррес и мог видеть в Моррасе «соперника», то в эти годы.

«Наступил момент, – вспоминал Массис, ставший из барресиста моррасианцем, – когда в сфере политики от Барреса начали отдаляться молодые умы, порожденные и пробужденные им, умы, которым он открыл Морраса. Причиной стало осознание необходимости серьезной доктрины, которое он сам в них воспитал, и многие молодые барресисты примкнули к “Action française”. “Это не было ни предательством, ни бегством, – писал Жан Лоньон (автор книги «Морис Баррес и проблема Порядка» (1911). – В. М.). – Для нас это завершение развития доктрины Барреса, доктрины интегрального национализма”» (MHS, 85).

«Принц молодости» превратился в нотабля, которому следующее поколение начало предъявлять претензии: «Успех и искусство казались им несовместимыми! Они не прощали учителям, что те стали академиками!» (THM, 58). Задолго до шутовского суда дадаистов над Барресом в мае 1921 г.,[104] молодые католики осудили его за недостаток благочестия и уклон в язычество, усмотрев таковой в культе «земли и мертвых».

В романе «Вдохновенный холм» (1913) и публицистической книге «Великая скорбь церквей Франции» (1914) Баррес говорил, что «с волнением узнает богов наших предков и слышит их приглушенные голоса», и призвал к «союзу религиозного католического чувства с духом земли ради сохранения духовности расы» (HMJ, 246, 248). Как ни парадоксально, объектом критики стала его кампания в защиту сельских церквей, которым в результате правительственной политики угрожали закрытие и разрушение: по мнению оппонентов, Баррес видел в них культурное достояние и символ традиции, т. е. нечто материальное, а не дом Божий. Массис, признававший «влияние Барреса в основе всех моих идей» (MBN, 211), заявил: «Святость не бренна, как камни соборов, которые могут разрушиться, исчезнуть, сгореть от руки врага. Есть вещь бессмертная, неуничтожимая – это Церковь Духа, Иерусалим, построенный из живых камней» (THM, 102). «Невозможно защищать Церковь и одновременно возрождать авторитет язычества. Этого не позволяют ни вера, ни вкус» (HMJ, 251), – добавил он позже. «По-моему, вы неправы, сосредоточив внимание на различиях, а не на сходстве», – возразил Баррес «молодому левиту» в марте 1914 г., заметив, что «кампания становится несправедливой и политически вредной» (MBN, 136–137).

Анри Массис. Баррес и мы. 1962. Обложка и авантитул с инскриптом: «Господину Пьеру Гийо с барресианской дружбой и доброй симпатией, Анри Массис. 21 ноября 1962, в день, когда в Сорбонне отмечали столетие рождения Мориса Барреса»

Мировая война временно сгладила разногласия патриотов. Встретив Морраса на улице 12 августа 1914 г., Баррес удовлетворенно записал: «О партиях не говорили, только о Франции» (МСВ, 737). С 5 августа 1914 г. на протяжении пяти лет он ежедневно публиковал в «Echo de Paris» статьи, составившие 14 томов «Хроники Великой войны». Военные усилия Барреса и его деятельность в послевоенные годы заслуживают особого рассказа. 18 ноября 1918 г. писатель присутствовал при вступлении французской армии в Нанси, два дня спустя – в Мец, откуда отправился в Страсбург. Мечта всей жизни сбылась.

Новый взрыв обвинений в богохульстве со стороны католиков-догматиков вызвал «экзотический» роман Барреса «Сад на берегу Оронта» (1921). Массис вступился за автора, но в эссе «Морис Баррес, или Поколение относительного» в сборнике «Суждения» (1923), вышедшем в год смерти героя, подверг тотальной критике его философию.

Массис признал, что, помимо художественных заслуг, Баррес «возродил патриотизм среди интеллектуалов», «определил французский национализм, дав ему имя» и «придал эпохе стремление к величию». Однако будучи представителем молодежи, которая «верит в ум» и «жаждет истинного и абсолютного», автор осудил бывшего учителя – а вместе с ним большинство старшего поколения, выросшего в царстве «философии поражения» и «бегства от реальности», – за пессимизм, релятивизм, детерминизм и антиинтеллектуализм, несовместимые с «традиционной французской и католической идеей» (HMJ, 176–177, 185–186, 183). Автор был искренен и в благодарности Барресу, и в признании того, что «для нас час безусловного восхищения [им] прошел» (HMJ, 176), а его идеи стали историей и утратили влияние. Подразумевалось – в отличие от идей Морраса, знающего «как надо».

Фамилии обоих часто соседствуют на страницах «Анкеты об учителях молодой литературы»[105], которую в 1922 г. провели и годом позже выпустили книгой молодые критики Пьер Варийон и Анри Рамбо. Первый принадлежал к «Action française», второй сочувствовал ему, что, возможно, отразилось на отборе респондентов из числа писателей, получивших известность после войны (ответили не все), и на выводах. «Учителями» среди современников Морраса и Барреса (третье место занял Бурже, четвертое Франс) назвали, с разными мотивировками и оттенками восхищения, Пьер Бенуа, Пьер Дриё Ла Рошель и Анри де Монтерлан – если брать известных (из 50 фамилий ответивших половину я впервые узнал из «Анкеты»). «Для меня их влияния идут парой, поддерживая и дополняя друг друга», – отметил Жан Лоньон. Баррес получил больше похвал как художник, романист и романтик; Моррас – как интеллектуал и диалектик, идеолог порядка и образец верности своим взглядам (его стихи вызвали восторг только у забытых ныне поэтов). «Есть много глупостей, которые я мог сказать, но не сказал, потому что Моррас существует. Целая армия молодых людей может применить к себе эти слова. У Морраса я не читал ни единой глупости», – эту экстравагантную похвалу Монтерлана через много лет напомнил Массис (HML, 91).

В «Суждениях» Массис не упомянул «Анкету», но обе книги отразили то, что витало в воздухе. «Они принимают и отвергают идеи то с насмешкой, то с энтузиазмом, – заметил Баррес по адресу молодых и пылких интеллектуалов. – Я же опираюсь на опыт всей жизни и вижу противоречие, когда меня упрекают в бездействии. Я верен нескольким фундаментальным идеям, и это не игрушка» (МСВ, 992). «Чувствую себя матросом, – писал он Массису 15 октября 1922 г., – которого товарищи высадили на скале посреди океана, оставив в утешение парочку бутылок, и который наблюдает, как корабль удаляется».

«Но я верю, – добавил Баррес в том же письме, – что после вас еще могут появиться юноши двадцати лет, с которыми мои книги вступят в диалог» (MBN, 172–173). Когда в 1962 г. отмечалось его столетие, последнюю фразу цитировали едва ли не чаще других. А в качестве такой книги едва ли не чаще других называли посмертно опубликованные «Тетради», открывшие искреннюю и глубокую, «внутреннюю» католическую веру Барреса.

Морис Баррес скоропостижно умер от сердечного приступа вечером 4 декабря 1923 г. в возрасте 61 года.

«Я узнал скорбную новость, когда входил в Палату, – вспоминал его политический противник Эдуар Эррио. – Накануне, пожимая мне руку, он обратился ко мне с несколькими любезными словами, смягчая юной и веселой улыбкой несколько мрачные интонации своего голоса. <…> Мне невольно бросилось в глаза, как постарело его лицо, как увеличились круги под глазами и утончились черты – внезапное впечатление заставило меня задуматься. Утончились, увы! В прямом и точном смысле это означало: первое бледное прикосновение смерти. <…> Я разошелся с ним, но восхищался неукротимой диалектикой и бурлением мысли даже в его политических статьях. <…> Политика разделяла нас во всем; мы представляли с ним два полюса общественного мнения; мы нередко сталкивались; но, несмотря на всё, я питал к нему глубокую привязанность» (ЭЭП, 170).

«Не только литература потеряла один из лучших цветков своего венка, – скорбел Гийюэн, – но его уход оставил зияющую пустоту в самой душе родины» (GDO, 115). «Последний раз в истории [французской] литературы правительство постановило организовать писателю национальные похороны» (VMB, 384) – «первые официальные почести, возданные националистической мысли» (ММВ, 56), как отметил Моррас. «Похороны Барреса подвели черту под нашей молодостью», – подытожил Массис (MNT, 207).

За катафалком шли президент Александр Мильеран, премьер Раймон Пуанкаре, маршал Фердинанд Фош – политические союзники и личные друзья. Министр просвещения Леон Берар, чтивший Барреса и вернувший в школьную программу классические языки, за что ратовал покойный, от имени правительства произнес надгробную речь: «По счастливому и, несомненно, редкому совпадению, дарование и труд художника великолепно сочетались в нем со всем, что он сделал для защиты своих идей и служения своей стране»[106].

«Послевоенную историю республиканского национализма со временем неизбежно разделят на два периода – при жизни Барреса и после смерти Барреса»[107], – писал Моррас в 1929 г., подытожив еще через двенадцать лет: «Со смертью Барреса ушло, как с ним и пришло, всё то национальное сознание, которое победа 1918 года могла создать внутри республиканского режима» (ММВ, 61). Пути французского национализма и «республики на товарищеских началах» разошлись навсегда.

Глава четвертая

«Поколение, принесенное в жертву»: французская молодежь перед Великой войной

Родина – реальная вещь, а не просто «социальная категория», и зовется она – Франция.

Анри Массис

I

Незадолго до войны, которую сразу назвали Великой и никто не хотел считать Первой мировой, Шарль Пеги написал:

Блажен, кто пал в бою за плоть земли родную,

Когда за правое он ополчился дело;

Блажен, кто пал, как страж отцовского надела,

Блажен, кто пал в бою, отвергнув смерть иную[108].

Сорокалетний Пеги не ограничился словами и ушел добровольцем на фронт, где вскоре погиб. Почти как герой «Песни пехотинца» своего младшего собрата Шарля Вильдрака:

Я хотел бы быть солдатом,

Наповал убитым первой

Пулей в первый день войны[109].

Начало войны летом 1914 г. вызвало мощный патриотический подъем, особенно во Франции и в Германии. Обе страны считали свои действия законной и необходимой обороной, но во Франции ожила мечта о реванше.

Реванш не был национальной идеей Третьей республики, родившейся из поражения Второй империи в войне с Пруссией. Большинство французских политиков признавало несправедливость Франкфуртского мира, но мало кто из власть имущих призывал исправить ее силой. Новая война с Германией, обогнавшей Францию почти по всем ключевым параметрам развития, казалась самоубийством, особенно если вести ее один на один. Другое дело – война в союзе с Российской и Британской империями, к тому же объявленная в Берлине, а не в Париже!

Наиболее последовательными и громогласными сторонниками реванша были националисты, будь то республиканцы вроде Пуанкаре и Барреса или монархисты во главе с Моррасом и Доде. Вторые агитировали активнее, используя недостаточно антигерманскую, по их мнению, политику не только для критики конкретных кабинетов, но и для дискредитации республики в целом.

Политический вес реваншистов перед войной был невелик. Пуанкаре в 1913 г. стал президентом, но обладатель этого поста считался не столько главой национальной политики, сколько верховным арбитром, сдерживающей, а не движущей силой. В Палате депутатов после майских выборов 1914 г. господствовали радикал-социалисты во главе с Кайо, не собиравшиеся ни с кем воевать; их поддерживали антивоенно настроенные социалисты Жореса. Несмотря на депутатский мандат, Баррес в политике был одиночкой. Немногочисленные депутаты-монархисты воспринимались как «осколки разбитого вдребезги». Монархисты «Action française» как противники парламентской республики бойкотировали ее выборные органы. Дело было не только в принципах, но и в неприятных воспоминаниях о сокрушительном поражении националистов на выборах 1902 г., за которое они так и не взяли реванш.

И вот ситуация меняется на глазах. Убийство наследника австрийского престола сербским террористом в Сараево 28 июня 1914 г. запускает часовой механизм новой войны, но его тиканье пока слышно лишь в дипломатических канцеляриях. Только через четыре недели поднимается вал нот и ультиматумов. Визит Пуанкаре и премьера Рене Вивиани в Санкт-Петербург в двадцатых числах июля подтверждает крепость франко-русского союза. Германия объявляет войну России и Франции. Террорист-одиночка убивает Жореса в парижском кафе. Палата депутатов, включая социалистов, дружно голосует за военные кредиты. Реваншист Пуанкаре и полусоциалист Вивиани призывают соотечественников к «священному союзу», вне зависимости от идеологий и партий.

Среди молодежи, которая отправилась на фронт, не дожидаясь призыва, много монархистов и националистов. Они были слишком молоды, чтобы играть роль в национальной политике, но уже имели право умереть за родину. После войны, которая принесла больше разочарования и потерь, чем гордости и обретений, это назовут «шовинистическим угаром». Назовут в том числе вернувшиеся, даже бывшие добровольцы.

Очень многие послевоенные книги – художественные, публицистические, мемуарные – рисуют молодых французов, уходивших на фронт в 1914 г. Даже несмотря на рассказ от первого лица, верить им, как правило, не стоит. Написанные в принципиально иной ситуации, после всего пережитого, они являются в лучшем случае мудростью задним числом, результатом рефлексии людей, которые знают то, чего не знали в описываемое время. В этом отношении между Анри Барбюсом и Пьером Дриё Ла Рошелем нет принципиальной разницы.

Националист Анри Массис, в 28 лет ушедший на фронт добровольцем, потерявший на поле боя многих друзей, но не разочаровавшийся в идеалах, вскоре после начала войны назвал свое поколение – говоря от его имени – «принесенным в жертву». Он оставил об этом драгоценное свидетельство, – драгоценное, потому что оно относится к предвоенному времени. Когда войны еще не было, когда никто не предвидел ее последствий, но многие ощущали ее близость, а иные приближали ее приход.

II

Во Франции популярностью издавна пользовались анкеты, посвященные различным вопросам политики и литературы, злободневным и общим. Ответы, занимавшие от нескольких строк до нескольких страниц (самостоятельные эссе или статьи), не только помещались в газетах и журналах, но издавались в виде книг или становились основой таковых, представлявших не только точку зрения автора, но и срез общественного мнения. Классический пример – «Анкета о монархии» Морраса, включавшая развернутые ответы сторонников и противников реставрации с подробными комментариями ее главного апологета, которая в итоге превратилась в «Исследование о монархии». К форме анкеты обратился и молодой Массис, ученик философа Алена (Эмиля Шартье) и автор работ о Золя и Барресе.

23 июля 1910 г. интеллектуальный Париж был взбудоражен статьей в журнале «Opinion». Некий Агатон (Agathon) обрушился на руководство и профессуру Сорбонны, обвиняя их в германизации образования, прежде всего гуманитарного, и придании ему антинационального характера. Конкретно автор видел опасность в отказе от преподавания классических языков и в торжестве позитивистской фактографии применительно к истории и литературе, в торжестве «информации» над «пониманием», что выдавалось за единственную науку. В статье ясно слышалось недовольство увлечением германской философией и леволиберальными трактовками национальной истории – любимые темы Морраса, заявившего четыре года спустя: «Сорбонна тяжело ранена, и это известно. Она ранена Германией, причем не на войне, а в мирное время. Одной из ее важнейших предвоенных операций было овладение университетской цитаделью и установление там безрассудного поклонения германскому духу» (MCV, I, 412).

Авторство оставалось тайной. Впрочем, внимательные читатели могли заподозрить здесь руку Массиса, который 5 июня 1910 г. опубликовал под своим именем статью с красноречивым заголовком «Защитим себя от германской культуры». В ней он четко сформулировал два тезиса, которые лягут в основу выступлений Агатона. Первый: «Наше высшее образование не принимает в расчет культуру, претендуя, что служит одной только науке». Второй: «Составлять библиографии и специализированные труды – это хорошо. Но не надо считать целью то, что является не более чем средством» (НМА, 18–19).

Массис владел методологией литературоведческого исследования, ибо дебютировал ученым трудом «Как Эмиль Золя писал романы», основанным на изучении рукописей «Западни», которые после смерти автора были переданы в Национальную библиотеку. Он выступал не против науки о литературе, но против «сухого, мелочного, бездушного» гуманитарного образования, для которого характерны «ужас перед талантом, глумление, зависть, неблагодарность», что делает его направленным «против литературы, против культуры, против духа» (НМА, 74–75).

Рене Бенджамен. Фарс Сорбонны. 1921. Обложка и авантитул с инскриптом: «Шарлю [Юэ] – без фраз, и Алисе [Юэ] – чтобы она заговорила. От всего сердца Рене Бенджамен»

Агатон затронул другой важный аспект, на котором позже сосредоточился Доде, – о немецком происхождении методологии «применения карточек, нумерации и подсчетов к творениям духа» и «подмены суждений колонкой цифр»[110].

За первой статьей, вызвавшей бурю возмущения в Сорбонне и в либеральных кругах, последовал прицельный огонь по влиятельнейшим и наиболее признанным фигурам тогдашнего высшего образования и науки.

Филологу Гюставу Лансону – Массис одно время занимался у него – досталось за то, что тот свел изучение и обучение истории французской литературы к мелочам фактографии и библиографии, к сопоставлению вариантов и поиску источников вместо понимания ее мыслей и красоты стиля. Слушавший его лекции Рене Бенджамен – «прирожденный наблюдатель, умеющий видеть и слышать, наделенный вдохновением и иронией» (LDE, 205), по определению Доде, – саркастически вспоминал, как Лансон, создатель «лаборатории слова», «целыми часами диктовал библиографию, дабы удобрить наши мозги»[111].

Историк Шарль Сеньобос – обличитель «стиля», «литературы» и «общих идей» в исторических исследованиях, апологет деталей и точности – был показан как автор поверхностных и скучных работ общего характера, не способный на обобщения.

Лингвист Фердинанд Брюно, выступавший против обязательного преподавания латыни как бесполезной для изучения и понимания французского языка, предстал под пером Агатона не только профессионально несостоятельным, но и политически ангажированным антиклерикалом.

Официальный историограф Французской революции Альфонс Олар подвергся уничтожающей критике не только за политический оппортунизм, обеспечивший ему успешную карьеру, но и за низкое качество подготовки многотомных собраний документов под его редакцией, выпущенных за казенные средства. Важные дополнения к его портрету находим у публициста Юбера Буржена: «Это хорошенькая монополия на архивы и публикации. Это отличное коммерческое предприятие. У него есть видные стороны: реклама, пропаганда, влияние, производство, материальные и политические выгоды. Но есть и невидные: рекомендации, стипендии, назначения, раздача постов и наград. Олар – всемогущий патрон, который делит с Лависсом и Сеньобосом право распределять университетские блага»[112].

Игнорируя критику, нотабли оставались верны себе. За критикой Агатона последовал памфлет остроумца Бенджамена «Фарс Сорбонны» (1921). «Наши друзья, наши союзники, народы, которые восхищаются нами, имеют самое высокое и чистое представление о Сорбонне! – иронически перефразировал автор слова апологетов. – Они произносят имена Олара и Сеньобоса с тем же пиететом, с каким говорят о старом бургундском»[113]. Бенджамен изобразил Олара жонглирующим словами «светский» и «республиканский» и обличающим Наполеона как врага революции, недостойного похвал. Сеньобос, «еще более ученый, чем Олар», предстал под его пером отрицателем какого бы то ни было единства в «том, что обычно называют Францией», – единства языкового, культурного, этнического или религиозного. Место Лансона занял его ученик Гюстав Мишо, «фанатик карточек», навевающий лекциями об искрометном Мольере лишь уныние и скуку.

Памфлет, как ранее статьи Агатона, вызвал острую реакцию либералов, усмотревших в нем покушение реакции на университет как «последний оплот критического духа и свободы суждений»[114]. «Это королевство напыщенных педантов уже не исправить», – ответил Бенджамен. «Советую французским студентам никогда не заглядывать в аудитории факультета словесности. <…> Вы полны доверия и надежд. Олар убедит вас в тщете любого исследования, Сеньобос – в непознаваемости прошлого. <…> Вы открываете душу. “Где ваши карточки?” – спросит Лансон»[115].

Оппонентам пришлось принять во внимание, что Агатон говорил не только от своего имени, но ссылался на мнения опрошенных им парижских студентов и лицеистов. Он заставлял если не считаться с ними, то хотя бы выслушать. Внимательно следивший за прессой, Моррас сразу обратил внимание на нового автора, тем более что сам в молодости использовал тот же псевдоним.

Годом позже статьи вышли отдельной книгой под названием «Дух новой Сорбонны». Секрет псевдонима тщательно сохранялся. Только посвященные знали, что за ним скрываются Массис и психолог Альфред де Тард, сын известного социолога Габриэля Тарда. В книге «Припоминания. 1905–1911» (1931) Массис подробно рассказал историю книги и реакции на нее.

Реакция не заставила себя ждать. Историк Эрнест Лависс – член Французской академии и директор Высшей нормальной школы, а ранее один из столпов Сорбонны, не только ученый, но и высокопоставленный администратор – признал повсеместное увлечение фактографией и «занесением на карточки» как последним словом науки, но решительно отказался признать эту методологию вредной для национальной культуры и вызванной германским влиянием. Декан факультета словесности Альфред Круазе – явно не забывший кампанию «людей короля» против лекций Талама о Жанне д'Арк – ответил Агатону, «который оказал нам честь, восстав из могилы, дабы открыть правду», что стране нужны «труженики науки», вооруженные «эрудицией», а не «люди духа, симпатичные дилетанты» (НМЕ, 66–74).

В тогдашней Франции слово «эрудит» означало не широко образованного человека, но именно специалиста в конкретной узкой области, знатока фактов без понимания общей картины, педанта, не выходящего за пределы четко очерченной тематики. Одним словом, «специалист по Нестору Кукольнику», не знающий ничего вокруг, если воспользоваться известным примером из отечественной практики.

В начале XX века, особенно перед Первой мировой войной, во Франции и России многие ассоциировали данный тип с немецким «герром профессором». Одни иронизировали над ним в духе «суха теория, мой друг» и т. д. Другие, напротив, считали такой подход единственно научным: без максимально полного знания фактов невозможны обобщения, – и потому лучшей альтернативой дилетантизму и «импрессионизму». Разве не «занесением на карточки» занимались участники знаменитого Пушкинского семинара профессора Семена Венгерова в Петербургском / Петроградском университете? И разве не там – или в непосредственной близости от него – рождался «формальный метод» как реакция талантливой, амбициозной, ищущей свое место молодежи на господство культурно-исторического метода…

Спор имел принципиальный характер и растянулся на годы. «Открывая сыновьям народа сокровища классической культуры, источник энергии, разума и красоты, мы хотим привить всем ощущение наших корней и уважение к ним», – заявил Агатон в разгар дискуссии (НМА, 28). Молодежь «просила открыть ей то, что еще оставалось живо в произведениях прошлого, дабы напитаться от них. А ей велели искать у забытых авторов источники великих произведений», – напомнил Массис в 1912 г. в статье «Моральный кризис университета» (НМА, 90). «Прямая задача Сор бонны, – подчеркивал он в апреле 1914 г., – хранить вкус и ум литературы, формировать дух своих учеников с помощью дисциплины философского разума, прививать им здоровые интеллектуальные методы, словом, учить их читать и думать, поддерживая в них связь с традицией» (НМА, 82–83).

Формально споры велись о методологии высшего образования и научных исследований, о содержании учебников и учебных программ, однако их идеологический и политический характер сразу стал очевидным. Сторонниками классического образования (как и в императорской России) оказались консерваторы, а либералы прямо выступали против преподавания латыни как «церковного» языка. На первое место в истории французской литературы выдвигались просветители и романтики вместо классицистов и поэтов «Плеяды», не говоря об авторах более ранних эпох.

Сторонники современного светского образования и новейших научных методов как на подбор были республиканцами, атеистами, кантианцами, наследниками «принципов 1789 года» и пацифистами. «Демократия держит и ценит их, потому что у нее вкус к посредственности», – утверждал Бенджамен[116] (RBS, 152). Националисты – будь то из поколения Морраса или Массиса – считали их носителями и пропагандистами «философии поражения», против которой начала восставать молодежь. «Ни к одному поколению старшие не относились так плохо, как к нашему, – заявил Массис в 1912 г., явно имея в виду не Барреса, Морраса или Пеги. – Ни одно поколение так решительно не отторгало себя от них» (НМА, 89). Основания для таких суждений имелись.

III

Общаясь со студентами и лицеистами в процессе подготовки анкеты о «Духе новой Сорбонны», Массис и де Тард узнали и поняли много больше, чем поначалу рассчитывали. Во-первых, молодые охотно идут на контакт с такими же молодыми, которые ничего им не навязывают, но только расспрашивают, уважительно и внимательно относясь к услышанному. Во-вторых, их волнуют не только проблемы образования, но настоящее и будущее страны, во многих сферах. У соавторов появился замысел новой анкеты – о духовных, идейных и политических пристрастиях молодых французов.

Кристаллизации замысла способствовал Агадирский кризис: появление 1 июля 1911 г. германской канонерской лодки «Пантера» в марокканском порту Агадир, что было расценено в Париже как нарушение статус-кво в Марокко и требование уступок, то есть как враждебная акция, равноценная визиту кайзера Вильгельма в Танжер в 1905 г. «Припоминания» Массиса почти не касаются внешней политики, но, исходя из дат в заголовке, их можно назвать «Танжер и Агадир». Бразийяк сразу же отметил это в рецензии[117].

Опубликованная в виде статей с апреля по июнь 1912 г. и годом позже выпущенная отдельной книгой «Сегодняшняя молодежь» написана на основании опроса нескольких сотен французов в возрасте от 18 до 25 лет. Исследование проводилось в основном среди лицеистов и студентов и только в Париже, хотя среди опрошенных были уроженцы многих провинций. Авторы признали, что намерены дать портрет не всего поколения, на что претендовало заглавие, но лишь его элиты (JGA, II–IV).

Агатон (Анри Массис, Альфред де Тард). Сегодняшняя молодежь. 1913. Обложка и авантитул с инскриптом: «Господину <вырезано> преданный привет. Анри Массис. Альфред де Тард»

Согласно книге, новое поколение отличают от предыдущих такие характерные черты: «вкус к действию», «патриотическая вера», «католическое возрождение», «политический реализм». Эти четыре определения вынесены в подзаголовок на обложке и титульном листе и соответствуют четырем главам (пятая глава «Моральная жизнь» почему-то там не фигурирует). Агатон назвал их главными элементами «французского возрождения» (JGA, 21).

Более детально портрет «поколения французского возрождения» – молодых французов 1886–1894 года рождения (исследование проводилось в 1911–1912 гг.) из элиты выглядел следующим образом.

Душевное и физическое здоровье, реализм и прагматизм, четкое понимание целей, тяга к знаниям в сочетании с недовольством «иссушающей эрудицией» и антиинтеллектуализмом как отрицанием «самокопания», уверенность в себе и своих силах, мужественное, волевое отношение к трудностям, политический и социальный активизм (вплоть до пристрастия к командным видам спорта), отрицание искусства для искусства и декадентского культа греха ради возврата к «классическим вкусам», патриотизм и национализм, католицизм (популярный в самых интеллектуальных лицеях – вера не противопоставляется знанию), стремление к моральной жизни, ранние браки как признак раннего духовного и социального взросления и осознания своей ответственности, понимание не только необходимости, но «чести служить» (так Массис позднее озаглавил свой «изборник»), культ героев (хотя Ницше читают мало), рост реваншистских и антигерманских настроений после «беспримерных унижений» Танжера и Агадира, падение популярности идей интернационализма, социализма, пацифизма, материализма и атеизма, «моральной, интеллектуальной и политической анархии» (JGA, 234).

«Часто спрашивают, как спасется Франция, – писал в это время Пеги. – Это не сложно. Всего два или три таких поколения – и Франция будет спасена» (HMS, 4). Массис любил цитировать эти слова, как и фразу Пеги о том, что не французская молодежь искала войну, а «война искала нас и нашла» (HMS, 5).

Согласно анкете Агатона, духовными вождями молодежи являлись националисты: Моррас, хотя многие не разделяли его монархические взгляды и упрекали в догматизме и чрезмерном рационализме, Пеги и Поль Клодель. Моррас «бесспорно, ведет за собой поднимающееся поколение, – утверждал в 1912 г. Доде. – Это вокруг его учения и его действия сосредотачивается юная энергия нашей расы» (LDE, 19). Однокашник Пеги по лицею Генриха IV, сенатор Анри Лемери на склоне лет заметил: «Никто не сделал больше, чем Шарль Моррас, для пробуждения в сознании молодой элиты чувства величия Франции и понимания ее места в мире. Моррас напомнил, что она – старшая из держав, что она раньше других и в большей степени, нежели другие, достигла единства благодаря своим королям, собирателям земель и творцам порядка»[118].

Проповедника «национальной энергии» Барреса юношество начала 1910-х годов чтило как мэтра, «указавшего верное направление, куда идет современная литературная молодежь» (JGA, 266), но все реже находила у него ответы на вопросы «о главном». Основоположник интуитивизма Анри Бергсон помог избавиться от чрезмерного интеллектуализма и отрыва от живой жизни, но тоже не давал позитивной программы. На левом фланге интернационалист Жорес терял паству, которая переходила к национально мыслящему Жоржу Сорелю. «Когда идея перестает увлекать молодых, она обречена на смерть», – заметил по этому поводу социалист Марсель Семба (JGA, 67).

Самый суровый приговор молодежь вынесла поколению Эрнеста Ренана и Ипполита Тэна – духовным отцам Третьей республики, материалистам и скептикам, а также их наследникам вроде эстета-космополита Реми де Гурмона или ироника Анатоля Франса, в творчестве которого, «таком умном и утонченном, нет ни веры, ни любви, ни даже ненависти» (JGA, 52). Приговор «философии поражения» и «пессимизму старших», «мнимой антиномии мысли и действия» (JGA, 7), выражением которой считались известные слова Тэна по поводу прихода Барреса в политику: «Этот молодой человек ничего не добьется, поскольку одержим двумя абсолютно противоположными страстями: вкусом к размышлению и вкусом к действию». Теперь завтрашняя элита Франции сочетала «вкус к размышлению» со «вкусом к действию», не сомневаясь в их совместимости. «Для молодых людей слово “нет” утратило свое очарование» (HMS, 13).

Вторую половину книги составили комментарии современников – представителей того же поколения, их непосредственных предшественников и педагогов – к основному тексту, ранее опубликованному в виде статей. На анкету откликнулись представители разных политических взглядов и течений, включая тех, кому суждено было остаться в истории: друг Массиса, дипломат, затем посол и академик Андре Франсуа-Понсэ; католический философ Жак Маритен, приятель, потом антагонист Массиса; будущий «первый французский фашист» Жорж Валуа, в то время активист движения «Action française»; офицер колониальных войск и ревностный католик Эрнест Псикари, внук Ренана, любивший деда, но не разделявший его идеи. На анкету коротко откликнулись Баррес и Бергсон.

Бо́льшая часть комментаторов соглашалась с выводами Агатона, но не всем они нравились. Некоторые заметили, что семинарии и военные училища не ломятся от наплыва абитуриентов. Агатон ответил, что наметил тенденцию, которая разовьется в ближайшем будущем. Через всю книгу аккуратно, но без лишнего акцентирования проходит мысль о том, что новое поколение не только прониклось идеей реванша и чувствует единство с соотечественниками в «отторгнутых провинциях», но и готово к войне с Германией. Жак Жари, автор «проницательного эссе» о Барресе, писал Агатону: «Молодые люди начинают ненавидеть Германию просто потому, что она есть, потому что она угрожает нам и посягает на нас» (JGA, 251).

Сочетавший монархизм Морраса с синдикализмом Сореля, Валуа подвел итог: «Молодежь, которая завтра будет формировать кадры французского общества, революционна – во имя традиции, французского порядка и родины. Наиболее пылкая, одухотворенная и боеспособная часть этой молодежи настроена националистически и жаждет монархии» (JGA, 234–235). Однако другие упрекали нарисованных Агатоном молодых людей в романтизме, чувствительности и отсутствии серьезного мировоззрения.

«Современную молодежь» читали повсеместно: ее обсуждали, например, герои Ромена Роллана в «Жан-Кристофе». В моем экземпляре много карандашных помет прежнего владельца, но идентифицировать его непросто. Из дарственной надписи соавторов, раскрывших инкогнито, вырезана фамилия адресата – характерный для Франции вид книжного вандализма. В книгу вложена визитная карточка Габриэля Гисто, министра народного просвещения и изящных искусств во время работы соавторов над анкетой, ставшего к моменту ее выхода министром торговли и промышленности. Экземпляр предназначался ему? Или кому-то из его знакомых, использовавших карточку в качестве закладки?..

IV

Соответствовала ли действительности нарисованная Агатоном картина или отражала то, что хотели видеть соавторы?

«Интересно, что каждый, проводящий анкету, обнаруживает молодежь, настроения которой полностью соответствуют его собственным», – иронизировал де Гурмон. Сравнив книгу с «рекламой минеральных вод», он увидел в ней «всего лишь одно из отражений реакционных настроений» (ТНМ, 135). Взволнованный Роллан призвал соратников «выступить против апологий Агатона и других самодовольных молодых людей». Не оспаривая результаты анкеты по существу, он считал наличие «молодежи, опьяневшей от националистического и военного тщеславия» дурным знаком, основанием для пессимизма, а «так называемое французское возрождение» – «яростным выступлением реакции против Республики» (ТНМ, 129–130).

О том, насколько были правы в своих выводах авторы «Духа новой Сорбонны» и «Современной молодежи», можно отчасти судить по реакции общества на законопроект о трехлетнем, вместо двухлетнего, сроке воинской повинности, внесенный правительством в 1913 г. как ответ на рост вооружений Германии. «Вся французская молодежь в прекрасном патриотическом порыве с подлинной и сильной радостью восприняла возвращение к трехгодичной военной службе», – восторженно писал Массис, пояснив: «Она готова к этому самопожертвованию ради блага и величия своей родины. Пока старшие медлят с решением, голос юности уже слышен и оповестил о своем доверии» (НМА, 105). В отношении всей молодежи он, возможно, преувеличил, ибо не все были так ревностны и активны, как «люди короля», но в отношении «старших», подразумевая левых и большинство либералов, оказался прав. «Естественно, что Сорбонна протестовала против закона, который сделал нашу армию сильнее, поскольку именно Сорбонна испытывает ужас перед армией. <…> Профессор, интеллектуал тщеславно презирает солдата, славу, величие армии» (НМА, 114).

Двадцать лет спустя критик Жан Геено, бывший на четыре года моложе Массиса и соответствовавший формальным критериям анкеты про «современную молодежь», утверждал, что описанные в ней настроения были характерны лишь для националистически настроенной «золотой молодежи», а в его окружении ничего подобного не было: «Я не слышал трубный звук боевого рога. В предвоенные годы у меня не было никакого ощущения приближающейся катастрофы» (HMG, V). В декабре 1939 г. Массис процитировал эти слова в предисловии к сборнику статей «Тридцатилетняя война. 1909–1939».

Более подробно и убедительно корректируют нарисованный Агатоном портрет поколения мемуары Марселя Деа, вечного оппонента Морраса и Массиса – будь то в качестве социалиста, сторонника авторитарной однопартийной системы или «коллаборанта» по убеждению. Отличник из провинции, восемнадцатилетний Деа приехал в Париж в 1912 г. и поступил в лицей Генриха IV, готовясь продолжить образование в Высшей нормальной школе. Он тоже учился у Алена, «радикал-социалиста, но на свой собственный лад», «уроки которого навсегда обезопасили нас от любого слепого догматизма» (DMP, 22), хотя с последним применительно к Деа можно поспорить. Он соответствовал критериям анкеты Агатона, о которой наверняка знал, хотя ни разу не упомянул ее.

«Уже к 1910 г. мы (Деа везде пишет о себе во множественном числе. – В. М.) начали более-менее четко видеть происходящее.

Но именно в 1912–1914 гг., между восемнадцатью и двадцатью годами, окунувшись в интеллектуальную атмосферу Парижа, мы всё подвергли оценке – ревностно, последовательно, со страстью и пылом. <…> Мы неустанно двигались от предмета к предмету, прошли синдикализм, социализм, бергсонизм, социологию Дюркгейма, изучали Кантову мораль с неотвязной мыслью о насилии, дилеммы Паскаля – с точки зрения их приложимости к политике. Школьные уроки, собственные занятия, беседы, споры, прогулки по Парижу, общение с внешним миром – всё это на протяжении двух лет было не чем иным, как терпеливой и непрестанной проверкой всех принципов и всех выводов» (DMP, 20–21).

Подобно Моррасу, главным интересом молодого Деа была философия: «Занятия Кантовой “критикой” открыли нам все игры разума» (DMP, 23). В отличие от Морраса он знал и, главное, стремился узнать и понять Германию и ее культуру. К 1914 г. «мы уже настолько изучили немецких поэтов и философов, чтобы не считать их ниже наших. Никакая пропаганда не могла поссорить нас с Гёте или Кантом. Невозможно было поверить, что в этом выдающемся и полном умственных богатств народе не осталось и следа великих традиций. Добавлю, что наши учителя были куда больше нас опьянены германским духом, и многие из них нашли за Рейном предмет для подражания или источник вдохновения» (DMP, 48).

Попытки приложить философию к общественно-политическим реалиям привели Деа в лагерь социалистов, конкретно – в число последователей Жореса, которым он восхищался и общественно, и лично. Активизм характеризовал это поколение вне зависимости от политических взглядов. «В наших размышлениях политическое и философское были неотделимы друг от друга. <…> В центре всего стояли неразлучные пары: мыслить и действовать, знать и делать, понимать и решать» (DMP, 23). Прямая антитеза словам Тэна о «вкусе к размышлению и вкусе к действию» как «двух абсолютно противоположных страстях».

Отметив шумное присутствие монархистов в Латинском квартале, Деа утверждал, что совсем не видел их среди товарищей по лицею. Неприятие идей «Action française» молодой социалист сформулировал так: «Мы почти не обращали внимание на основательную и детальную критику ими республиканского режима, поскольку она казалась несовременной и несерьезной. Их философия в строгом смысле слова, будучи практически одинаковой у Барреса, Морраса и Доде, производила впечатление несъедобного доктринального варева. Гимны уму вели к историческим поискам с заданным результатом и заканчивались апологией конформизма – слишком противоречиво и прямо противоположно синтезу. Взывания к традиции, почве, расе, мертвым – всё это оказывалось или смутным романтизмом, или же географическим и биологическим детерминизмом, законченным материализмом, очень уступавшим марксистскому» (DMP, 25–26).

Социалист, кантианец, скептик, республиканец – противоположность «агатоновскому» идеалу, – Деа с детства был пламенным патриотом. «Для нас не существовало никакой противоположности в том, чтобы быть республиканцем и быть французом. Наш патриотизм стоило бы даже умерить, поскольку он превращался в шовинизм. Наши игры были исключительно военными, вид трехцветного знамени приводил нас в восторг» (DMP, 17). Уже тогда Деа понимал, что «вопрос войны и мира является вопросом вопросов», и констатировал в обществе «господство всеобщего беспокойства, хотя, по правде говоря, в нем не было ни внутренних трещин, ни больших обвалов» (DMP, 20).

Чтение «Современной молодежи» помогает понять, с каким настроением шли на войну молодые французы – те, что шли идейно и добровольно.

«Никогда духовное начало не присутствовало на войне так полно, практически господствуя в ней. <…> Никогда чувства воюющих не достигали такой глубины» (HMS, 170), – утверждал Массис в военных записках.

«Эти юноши, – откликнулся Доде на записки Массиса, – хотя некоторые из них пали в самом расцвете, есть предки завтрашней Франции. <…> У них, у мертвых и выживших, есть общая, семейная черта сходства – чувство величия. Мысль – куда сильнее и яснее, чем у нас в их возрасте, – предназначила их к действию в самой высшей форме – на благо страны» (LDE, 152).

«Из всех героев войны только наши (французские монархисты. – В. М.) шли в бой с радостной гордостью за то, что несут с собой понимание и чувство национальной жизни, которая была для них самой правдой» (MMI, 59), – гордо заявил Моррас.

«Никогда не было солдат более сознательных, чем молодые французы 1914 года, – записал в дневнике в 1917 г. Баррес. – Они хотели изгнать германизм из французской мысли, спасти французские церкви, восстановить французские провинции, вернуть на первое место идеи традиции и морали, чувство чести, самопожертвование» (МСВ, 774).

Уже зачисленный в Высшую нормальную школу, но сразу призванный в армию, где ему предстояло провести почти пять лет, Деа через три десятилетия писал о своем поколении: «Войти в жизнь через врата войны с риском выйти из нее, не увидев даже первых перспектив. Из тепличных условий подготовки к экзаменам оказаться сразу по колено в грязи и крови. Услышать торжественный бой часов, возвещающий конец мира. <…> Мы не жаловались, что видели это, и если бы могли выбирать эпоху, то не пожелали бы никакой другой» (DMP, 11).

Прагматик Бенвиль смотрел на вещи более скептически, но доверял свои наблюдения только дневнику. «Литании про новую Францию, какой она выйдет из окопов, про дух союза, любви и самопожертвования, который порожден войной и переживет ее, раздражают многих, – записал он 11 апреля 1915 г. – Неудивительно, что Баррес отдался этой наивности и тешит себя иллюзиями. Видеть в пуалю (распространенное прозвище французских пехотинцев. – В. М.) святых Иоаннов в миниатюре – крайне ошибочно и опасно» (DDB, 140).

Добровольцы были готовы не только к битве, к которой призывал Моррас, но и к жертве, культ которой проповедовал Пеги. Они знали, за что сражаются и за что могут погибнуть.

«Наше поколение важно: на него возложены все надежды, и мы это знаем. От него зависит спасение Франции, а значит, мира и цивилизации. <…> Мало какое поколение входило в жизнь с таким чувством самоотречения и смирения, – утверждал Массис в сентябре 1914 г. – <…> Поколение, принесенное в жертву – да, ради величия Франции и свободы человека. Оно принимает свою жертвенность, чувствуя себя предназначенным для нее. <…> Наша жертва обеспечит свободу нашим сыновьям и миру, который родится» (НМА, 117–119). Автор не раз перепечатывал эту статью, озаглавленную «Поколение, принесенное в жертву». Само это выражение встречается еще в «Современной молодежи», но… применительно к поколению «отцов» (JGA, 5).

Знали и даже чувствовали это не все. Но те, о ком писал Агатон и от чьего имени говорил Массис, были цветом поколения, будущей элитой Франции. Максим Реаль дель Сарте, ушедший на войну добровольцем, писал Моррасу 29 августа 1918 г.: «Наше поколение отдало всю свою кровь, чтобы искупить депрессивную и ложную идеологию поколения, которое нас породило. <…> Мы так любим вас, потому что вы и Доде знаете, как отомстить за наших павших» (LCM – II, 210).

«Что за судьба у человека, который в сорокалетнем возрасте вспоминает своих друзей двадцати лет, перечисляя только покойных?» – воскликнул двадцатидвухлетний Морис Бардеш, откликаясь на «Припоминания» Массиса[119]. «А их повыбило железом. И леса нет, одни деревья», как сказал Давид Самойлов о молодежи своего поколения, павшей на другой Великой войне.

Глава пятая

«Королевский прокурор»: Леон Доде, Шарль Моррас и военные усилия «Action française»

Я не верю ни в какое франко-германское сближение. Во-первых, потому что убежден в стремлении немцев к реваншу. Во-вторых, потому что война и насилие у них в крови. Со времен Тацита они не изменились.

Леон Доде

I

Про баловней судьбы говорят, что они родились с серебряной ложечкой во рту. У Леона Доде (1867–1942) их, наверно, была целая дюжина.

Сын знаменитого и модного прозаика Альфонса Доде, он по явился на свет в Париже 16 ноября 1867 г., когда отец писал «Письма с моей мельницы». Литературный мир окружал его с пеленок: Виктор Гюго (на его внучке Леон позднее женился, но неудачно), Эрнест Ренан, Эмиль Золя, Эдмон де Гонкур и многие другие были знакомыми и друзьями дома. Выросший в обеспеченной и дружной семье, Доде-младший получил медицинское образование, сулившее хороший заработок, но по специальности почти не работал – литература пересилила. Разочаровавшись во врачебной среде, он попрощался с ней сатирой под каламбурным заглавием «Les morticoles», что можно перевести как «Смертеводы» (от les horticoles – садоводы). Однако на всю жизнь сохранил интерес не только к психологии, но к проблемам наследственности и социальной гигиены, а также успешно вербовал врачей в ряды националистов и монархистов.

Сыну автора «Тартарена из Тараскона» легко войти в мир писателей, издателей, редакторов и критиков, но трудно выйти из тени отца, хотя Ги Шастель заметил: «Лучшее произведение Альфонса Доде – это Леон Доде»[120]. Беллетристом младший Доде оказался бойким, острым на язык, но поверхностным: успешные продажи его многочисленных романов обеспечивались злободневными намеками, скандальными темами вроде инцеста, «рискованными» сценами и описаниями.

Подобно отцу, сын был проницательным социальным критиком и талантливым сатириком, но предпочитал иронии сарказм и даже откровенную грубость. Есть и такая традиция у французских публицистов: Ребате и Селин читали Доде и, как знать, могли завидовать его успеху. «Раздражать Доде, конечно, может, но литературно он обаятелен, – писал Георгий Адамович, когда тот был в зените славы. – Такой находчивости, такого блеска нет ни у одного из французских журналистов. Доде груб, но ослепителен. В нем есть что-то от Рабле»[121].

Сравнение с Рабле, которому Доде посвятил одну из своих лучших книг, – в самую точку. Жизнелюб, весельчак, острослов, гастроном: распоряжаясь об обеде, жена (не внучка Гюго, а вторая, Марта Аллар) считала его за двоих – знаток кухни и вин всех провинций Франции, «толстый Леон» не просто любил Рабле, но подражал писателю, а отчасти и его героям – откровенно и с удовольствием. Раблезианство – это о нем.

Рене Бенджамен описал его разговор с Барресом во время званого ужина у общих друзей, после дня в парламенте, когда Доде был депутатом:

«– Левые бурлят, повскакивали с мест. Председатель непрерывно звонит в колокольчик. Заседание почти сорвано. Я в полном восторге. Но чего я не мог предвидеть, так этого великолепного омара!

– По какому вопросу вы выступали? – с улыбкой спросил развеселившийся Баррес (пропустивший заседание. – В. М.).

– Мой дорогой, завтра вы всё это найдете в «Officiel»! Давайте займемся серьезными вещами – вот этим выдающимся омаром! Он захватывает воображение! Подавляет! Искушает!

Не уверен, что сам Али-Баб[122] мог бы вообразить столь мощного омара!»[123].

Подлинным призванием Леона Доде, выявившим его незаурядный талант, оказались жанры нон-фикшн – журналистика, публицистика, мемуары, эссе о писателях, путешествиях и гастрономии.

«Альфонс Доде не любил евреев и был пылким патриотом, – вспоминал сын. – Военная музыка заставляла биться его сердце. Он восхищался армией – воплощением идеи Реванша, воодушевлявшей все его поколение» (LDS, 35). В советское время об этом предпочитали не упоминать, как и о роялистских симпатиях старшего Доде. В свете этого политические взгляды сына не должны удивлять.

Леон Доде. 1920-е гг.

Леон Доде смолоду был ярым националистом и реваншистом, повторяя: «Я не люблю немцев и никогда их не полюблю», – а также юдофобом, хотя утверждал, что «антисемитизм во Франции всегда был лишь результатом вспышек еврейского фанатизма, переведенного на язык биржи» (LDS, 126). Стоя на позициях «антиплутократического антисемитизма», он многие годы помогал самому известному юдофобу страны Эдуару Дрюмону, другу своего отца, издавать «Libre parole» – «причудливую газету, которую читали кюре и коммунары» (WAF, 90) и которую сейчас небезопасно цитировать. Это не мешало Леону сотрудничать с евреем Артуром Мейером, выпускавшим националистическую и монархическую газету «Gaulois», дружить с Марселем Швобом и добиться присуждения Марселю Прусту Гонкуровской премии. Он вообще охотно помогал начинающим и младшим, любил выводить в люди талантливых литераторов.

Сюжетом первого большого репортажа Доде в «Figaro» стало разжалование Дрейфуса. С конца 1890-х годов он участвовал в националистической политике, вступил в Лигу французской родины, но, по словам его биографа Пьера Доминика, «выступал скорее наблюдателем, нежели действующим лицом» (PDD, 74). В 1904 г. Доде прямо обвинил евреев и масонов в убийстве своего единомышленника и друга Габриэля Сиветона, в котором видел перспективного вождя националистов. «У Доде была потребность жить опасно, – вспоминал писатель Эдмон Жалу. – После Ницше это выражение использовал каждый кабинетный философ, считавший “опасной” любую идею, хоть немного отличавшуюся от общепринятых, но здесь оно было к месту. Враги подстерегали его везде, так что на протяжении многих лет ему было опасно выходить из дома в одиночестве» (SLD, 24). Но он знал, ради чего рискует.

«Трагический конец Сиветона и распад Лиги французской родины, – вспоминал Доде, – убедили меня в бессмысленности надежд на возрождение и освобождение страны путем политического компромисса. Я видел происходящее слишком близко, чтобы не понять слабость многочисленной партии, не имевшей ни единства, ни доктрины, которая не уберегла единственного человека дела в своих рядах. <…> В это время я сблизился с Моррасом и Вожуа, беседы с которыми превратили меня в монархиста. <…> Я с воодушевлением примкнул к небольшой группе новых роялистов. Нас быстро связала глубокая дружба» (LDS, 181–182).

В октябре 1904 г. Доде объявил себя монархистом и присоединился к «Action française», пояснив: «Мои политические устремления, наконец, обрели цель и программу» (LDS, 182). «Подобно многим, я понял, что был монархистом, сам того не зная, и это откровение дало мне понять многое и многих» (LDM, 92). «Он нуждался в вожде», – кратко сформулировал Пьер Доминик (PDD, 88).

Моррас и Доде отлично дополняли друг друга, поэтому, «говоря об одном из этих Диоскуров, трудно не говорить о другом» (PDD, 322). «Мы должны были встретиться на десять лет раньше, – писал Моррас, – ибо у нас было столько общих знакомых и друзей» (SLD, 14). Встреча произошла в момент, когда «Action française» из группы теоретиков превращалось в массовое политическое движение. «Доде вдохнул в старых монархистов ощущение новой жизни», – свидетельствовал ветеран движения Люсьен Корпшо (SLD, 47). В его лице движение получило не только опытного журналиста и темпераментного публициста, но блестящего оратора, который, по словам Морраса, «мог заставить любую аудиторию смеяться, плакать и выть от восторга» (SLD, 15). Луи Димье описал одну из его стратегем:

«Доде собрал пять или шесть тысяч человек в зале Ваграм. Речь закончилась аплодисментами. “Хотите высвободить свой рассудок? – спросил он тогда. – Для этого нужны всего пять слов[124], пять слов, которые вы повторите за мной”. Аудитория навострила уши, в зале воцарилась впечатляющая тишина. Ожидая от оратора чего-то приятного, многие заулыбались.

– Слушайте внимательно, – провозгласил он. – Вот они: долой республику, да здравствует король.

Слова упали как молния. Эхо оказалось подобно грому. Весь зал встал с криком “Да здравствует король”. Доде спокойно произнес:

– Ну вот, дело сделано» (DVA, 123).

«Толстый Леон» внес в деятельность движения силу, страсть и пафос, дополнив ими диалектику и догматику Морраса. Того, в свою очередь, восхищали в Доде «дар к быстрым инстинктивным решениям, невероятно усиливавший его мощь писателя и полемиста», способность «видеть людей и описывать их такими, какими он их видит», т. е. беспощадно. «Этот политик – жестокий моралист. У этого сурового полемиста – огромный сатирический дар» (MNT, 239).

Было еще одно, сугубо личное обстоятельство, о котором Моррас рассказал лишь в старости, – пример Доде научил его не бояться глухоты и выступать перед публикой. «Благодаря ему я смог вести публичную, политическую жизнь, в которой мои речи что-то значили. До нашей встречи я лишь изредка заставлял себя сказать несколько слов в собрании» (MNT, 239).

Дань уважения другу Моррас отдал в посвящении – он любил пространные посвящения – к книге «Когда французы не любили себя. Хроника возрождения. 1895–1905» (1916; 1926): «Леону Доде, пророку предвоенного, философу освобождения от германского ига, в знак благодарности за теплый свет и щедрую поэзию его деятельности, в знак признания могучей и благотворной сердечности его искупающего смеха, тому, кто возвещает правосудие и отдает героям воюющей Франции время, терпение, святую добродетель надежды» (QFA).

«Мне плевать на всё, кроме родины. Моррас воплощает для меня родину, и я отдал ему всего себя. <…> Моя вечерняя молитва и моя жизнь посвящены Моррасу», – любил повторять Доде (MNT, 233, 245). Он восхищался «гениальной мыслью и непреклонной волей нашего самого великого государственного деятеля после Ришелье» (LDН, 35) и утверждал, что ни разу не спорил с другом.

Это неправда. История знает их непримиримый спор о… деталях приготовления буайбеза: гастрономические убеждения Морраса были столь же тверды, как монархические, тем более речь шла о фирменном блюде кухни его родного Прованса[125]. «Буайбез есть только в Мартиге», – говорил он как о чем-то само собой разумеющемся (XVM, 24). По той же причине Моррас не мог простить Альфонсу Доде карикатурного Тартарена – насмешки над провансальцами, которых тот изобразил болтунами и хвастунами (XVM, 25).

Провожая Леона Доде в последний путь, Моррас сказал: «Наша дружба основывалась на глубоком уважении, на уважении разницы наших вкусов, идей и характеров» (SLD, 111). В отличие от него Леон охотно путешествовал по Европе, интересовался литературой и культурой других стран, любил Шекспира, Гёте, Вагнера и предпочитал классицистам романтиков, Вийона и Бодлера; любовь к Ронсару и Мистралю была общей. «Мы все здесь очень разные, – пояснил Массису Жак Бенвиль. – У каждого свой взгляд на вещи, свои личные вкусы, свой образ мыслей, и мы не придираемся к деталям. Мы не либералы, но уважаем и любим свободу каждого из нас. Это и создает нашу гармонию» (МNT, 219).

II

Разногласия и расхождения в «Action française» не допускались только в политике – и до поры до времени их не было. У Морраса и Доде их не было никогда. «Наше согласие было полным, потому что касалось сути вещей», – суммировал Моррас (XVM, 114).

В начале 1910-х годов коньком Леона Доде как мастера журналистских расследований стала борьба с немецким «проникновением» и «шпионажем». «Почему вы каждое утро кричите: волк?» – спрашивали его «благоразумные люди», вспоминая мальчика из сказки. «Потому что волк уже здесь», – отвечал «толстый Леон», добавив, что «меньше всего рад играть роль Кассандры» (LDS, 280).

Леон Доде. Предвоенное. 1913. Обложка и авантитул с инскриптом: «Анри Барресу на память от собрата Леон Доде»

После марокканского (агадирского) кризиса 1911 г., когда угроза войны между Францией и Германией многим казалась реальной, Доде пустил в обиход быстро прижившееся слово «avantguerre», «предвоенное»: подразумевалось, что отношения двух стран уже не являются миром. Статьи под таким заголовком он регулярно помещал в L'AF. В марте 1913 г. они вышли отдельной книгой с посвящением Моррасу. Директор издательства «Nouvelle librairie nationale» Жорж Валуа пустил по Парижу автомобили с рекламными щитами – тогда это было в новинку. Снабженная устрашающим подзаголовком «Этюды и документы о еврейско-германском шпионаже во Франции после дела Дрейфуса», книга имела успех, несмотря на молчание большой прессы. Несколько исков о клевете оказались хорошей рекламой. Противники острили, что Доде «болен шпионитом» (LDS, 324) – слово тоже прижилось.

Возможно, многие были разочарованы, прочитав «Предвоенное», потому что о разведке там нет ни слова. Предмет разоблачений автора – активная натурализация немцев, евреев и прочих «метеков» и их проникновение во французский бизнес, особенно в приграничных районах. В каждом немце Доде видел потенциального шпиона, в каждом «метеке» – потенциального предателя. Словом, аналог кампании против «немецкого засилья» в России. Кстати, у Доде была книжка «От Канта к Круппу», а Моррас давно критиковал влияние кантианства во Франции как экспансию германизма.

Главными политическими противниками «Action française» в предвоенные годы были социалист Жан Жорес, республиканец-социалист Аристид Бриан и радикал Жозеф Кайо, притом что эти трое открыто враждовали между собой.

Помимо общего для всех наследования идеям Французской революции в вину Жоресу ставились солидарность с германскими социал-демократами и приверженность немецкой философии от Канта до Маркса. Бриан и Кайо считались сторонниками слишком мягкого курса в отношении Берлина. Первого Доде называл «пофигистом» (je m'en fichiste), речи которого усыпляют бдительность французов, второго – немецким агентом, употребив по его адресу, кажется, все допустимые в печати бранные слова (LDH, 107, 28–32); биограф Бриана Жорж Сюарес отличался от «толстого Леона» лишь пристойностью выражений по адресу Кайо. Последний не остался в долгу, обвинив в нашумевшей книге «Мои тюрьмы» Доде в клевете, Морраса в «цинизме, превосходящем все мыслимые пределы», а их движение – в подготовке государственного переворота и провоцировании гражданской войны[126].

Златоуст Палаты депутатов Жорес не имел шансов прийти к власти: до начала Первой мировой войны Второй интернационал запрещал социалистам участие в «буржуазных» правительствах, а выиграть выборы в одиночку они не могли. Ради хождения во власть Бриан, как ранее Мильеран, покинул ряды социалистов и стал «любимым представителем французской буржуазии на крутых поворотах» (КПП, 61–62), но этот виртуоз лавирования зависел от политических тяжеловесов. Финансист и мастер популистской риторики, «один из умнейших и образованнейших представителей буржуазии не только во Франции, но и в Европе» (КПП, 109), Кайо был сильным самостоятельным игроком и потому считался наиболее опасным.

Почти все видные политики Третьей республики до получения депутатского мандата – человек без мандата не мог считаться политиком – были адвокатами или журналистами, то есть мастерами «коснуться до всего слегка» (toucher à tout). Заметным исключением являлись писатель Баррес и математик Пенлеве. Некоторые специализировались на конкретных вопросах вроде страхования или пенсионного законодательства, но «специалисты» во Франции были не в чести и редко получали министерские портфели. В чести были красноречие, умение заводить связи, контролировать прессу и добывать деньги в партийные и личные фонды. Одни были эрудитами и библиофилами вроде Луи Барту, писавшего о Вагнере, или Эдуара Эррио, писавшего о Бетховене. Другие вовсе не читали книг, как Бриан или Пьер Лаваль, и как будто гордились этим.

Знаток финансов, банковского дела и налогообложения Кайо заметно выделялся на таком фоне. В сочетании с наследственным богатством, энергией и честолюбием это помогло ему стать одним из лидеров радикал-соцалистов – крупнейшей партии тогдашней Франции. Его идеи вроде прогрессивного подоходного налога и сотрудничества с Германией вместо мечтаний о реванше нравились не всем, но Кайо приносил удачу партии и вырывал ее из рук противников справа.

Его можно назвать потомственным министром финансов, хотя в отличие от отца он занимал эту должность целых семь раз (1899–1902, 1906–1909, 1911, 1913–1914, 1925, 1926, 1935) в общей сложности более семи лет. Вершиной карьеры Кайо можно считать пребывание во главе кабинета министров с конца июня 1911 г. по середину января 1912 г. Помимо этого в его бурной жизни были обвинение в государственной измене – брошенное Доде и Моррасом, – тюремное заключение, ссылка и возвращение в большую политику в качестве сенатора и министра.

Жозеф Кайо. 1910-е (Joseph Caillaux. Mes Mémoires. T. 2. 1943)

Умея считать деньги в государственном масштабе, Кайо выступал за прогрессивный подоходный налог, чем нажил много врагов, развитие колониальной экспансии в Африке и нормализацию отношений с Германией. Доде называл эту политику «абсурдной», поскольку «бош ненасытен» (LDS, 319). Кайо был уверен, что торговать выгоднее, чем воевать, и что при желании можно договориться в любой ситуации. Сам он доказал это во время марокканского кризиса 1911 г., заключив соглашение с Берлином. Франция уступила Германии территории в бассейне реки Конго в обмен на отказ от претензий на Марокко, окончательно ставшее французской вотчиной. «Я горжусь, что вписал свое имя в историю нашей страны, – говорил Кайо. – Я принес ей целый мир: Марокко»[127].

Недовольные нашлись везде. «Action française», которое, по словам Ребате, «со дня своего основания называло изменой любую попытку отношений с Германией иначе как с помощью пушек» (RMF, 62), в ходе переговоров не критиковало правительство, чтобы не ослаблять его позиции перед лицом других держав, но позже, действительно, приравняло договор к государственной измене. Однако полвека спустя финансист и политик Жорж Бонне напомнил, что в Германии (!) многие сочли соглашение «серьезным поражением» своей страны (BQO, 17).

Противники обвиняли Кайо в коррупции, а затем набросились на частную жизнь. Первый брак политика оказался неудачным, и у него появилась связь на стороне, переросшая в настоящую любовь. Последовали развод и повторный брак. «Первая мадам Кайо» выкрала нежные письма мужа к будущей «второй мадам Кайо» и начала шантажировать его публикацией и неизбежным скандалом. Не собираясь прощаться с карьерой, Кайо договорился с бывшей женой, которая за немалую сумму сожгла письма в его присутствии. Однако предприимчивая мадам предварительно сфотографировала их и сохранила копии. Пикантность ситуации заключалась в том, что и «первая мадам Кайо» сошлась с будущим мужем, еще состоя в другом браке.

Компромат пригодился врагам Кайо, когда он в очередной раз стал министром финансов и возглавил партию радикал-социалистов[128]. Редактор «Le Figaro» Гастон Кальметт, человек с не лучшей репутацией, изо дня в день печатал статьи о том, что Кайо – «вор», но тенденциозность изложения и недостаток доказательств не сломали карьеру министра. Закаленному бойцу было не привыкать, но у «второй мадам Кайо» сдали нервы. 13 марта 1914 г. Кальметт сделал то, что для серьезной прессы считалось недопустимым, – опубликовал частное письмо политика к «первой мадам», еще бывшей его возлюбленной. По городу поползли слухи, что следом будут напечатаны нежные письма ко «второй мадам». Кайо обещал – дословно – «набить морду» редактору, считая того недостойным дуэли. Жена решила действовать сама и 16 марта застрелила Кальметта в редакции. Ее арестовали по обвинению в преднамеренном убийстве. Муж подал в отставку, собираясь защищать честь семьи и свое политическое будущее – предстояли выборы. Враги торжествовали: до окончания суда один из главных противников войны и реванша выведен из игры.

Оставался Жорес. Доде назвал «самого беспокойного радикала» Кайо «послом интернационала богатых при интернационале бедных», а «самого болтливого социалиста» Жореса – «послом интернационала бедных при интернационале богатых» (LDH, 34). Угроза новой войны сблизила их позиции. «Жорес и Кайо – два самых ненавистных человека во Франции в глазах правых партий. И трудно сказать, кого больше ненавидят некоторые правые элементы – Жореса или Кайо?» (ПФИ, 50). Крупная буржуазия больше ненавидела Кайо – выходца из своей среды. Он с гордостью принимал это, вспоминая Мирабо, аристократа-революционера.

Националисты устроили пышные похороны Кальметту, которого публично оплакивал их заклятый враг Бриан. Доде посвятил убитому умильные страницы в мемуарах, но забыл упомянуть, что Кальметт был уличен в получении денег от венгерского правительства и… немецких банков. Последний поступок редактора вызывал отвращение, поэтому многие сочувствовали подсудимой. Вечером 28 июля 1914 г. присяжные оправдали «вторую мадам Кайо». Новость совпала с сообщением о том, что Сербия отвергла ультиматум Вены и Австро-Венгрия объявила ей войну. Манифестации сторонников и противников оправдания переросли в столкновения противников и сторонников войны, которые закончились массовым побоищем и вмешательством полиции. Позже Моррас утверждал, что он и Пюжо отдали соратникам приказ воздержаться от насилия в ситуации, чреватой угрозой войны[129]. Перед Кайо открылся путь к посту премьера, который он мог занять, получив голоса социалистов в Палате депутатов. Он предложил Жоресу создать «большой левый кабинет» и войти в него в качестве министра иностранных дел, но тот отказался «по принципиальным соображениям».

Вечером 31 июля Жорес был застрелен в кафе: вопреки расхожим утверждениям, «Action française» не имело отношения к убийству. Продолжая осуждать его идеи, Моррас признал, что «пасть за свои убеждения – несравненная честь» (MCV, I, 8). Приходится признать, что смерть спасла репутацию Жореса, пацифиста и интернационалиста, если не германофила, от полного краха. Даже его верный последователь, молодой социалист Марсель Деа ощутил в тот момент «ужасное политическое и духовное поражение. Это было или казалось концом социализма» (DMP, 37).

Потому что «завтра была война».

III

Объявление войны Франции 3 августа стало одной из многих фатальных ошибок Берлина. Лучшего подарка германофобы не могли пожелать – теперь ничто не мешало им выражать ненависть к исконному врагу рода человеческого. «Германия могла пройти, медленнее или быстрее, те стадии интеллектуального и морального прогресса, которые ей предстояли, – писал Моррас. – Ее давние претензии на звание цивилизованной страны могли быть в итоге удовлетворены. В это немного верилось, но вот новый провал перед судейской коллегией современной истории. Очевидно, что германская раса – взятая в целом – неспособна к развитию» (MCV, I, 24).

«Существование Германии несовместимо с человеческой цивилизацией и спокойствием мира» (JBA, I, 103), – вторил ему Бенвиль, главный специалист L'AF по немецким делам. Это был символ веры. «Германия в Европе, – писал он и через двадцать лет, – остается чужеродным телом, вроде опухоли, порожденной внутренней болезнью и поражающей всё вокруг себя» (JBJ, III, 237).

Многие представители противоположного лагеря вроде философа Эмиля Бутру сменили вехи. «Германская культура, – писал в октябре 1914 г. этот идейный столп республики и последователь немецкой философии, – глубоко отличается от того, что остальное человечество понимает под культурой и цивилизацией» (ДВФ, 13). «Мы глубоко опечалены закатом идеалов наших старых учителей. <…> Он (Бутру. – В. М.) [ранее] не устанавливал никакого противоречия между “германизмом” и “гуманностью”» (ДВФ, 13), – откликнулся ученый-германист Шарль Андлер, протестант по вероисповеданию и социалист по убеждениям, попавший в 1908 г. под огонь L'AF и «людей короля» за «антифранцузскую» поездку со студентами в Германию.

Моррас подробно откликнулся на высказывания Бутру, но счел его слова робкими, а аргументы недостаточными (MCV, I, 322–333; II, 36–41). Он повторил излюбленную мысль о том, что «происхождение воинственного германизма надо возводить не к Бисмарку, а к Фихте» и дальше: «Критика пангерманизма должна дойти до Канта, первого покровителя морального индивидуализма, а Кант непонятен без Лютера, величайшего раскольника европейской цивилизации и покровителя религиозного индивидуализма» (DAE, 243, 263).

«Вчера требовалось привлечь внимание к тому, что грозило ослабить нас перед лицом врага. Сегодня враг здесь. Будем думать лишь о том, как его победить», – провозгласил Моррас (MCV, I, 17). «Долг и право всех французов – занять свое место под знаменами!» – призвал герцог Орлеанский (MCV, I, 38). Сам он, томясь бездействием в изгнании, просился во французскую, бельгийскую, английскую и русскую армии, но везде был отвергнут по политическим соображениям.

Сославшись на приказ верховного вождя – герцога Орлеанского, «Action française» заявило, что перед лицом врага все внутрифранцузские разногласия должны быть забыты ради «священного союза (единения)»[130], провозглашенного 4 августа президентом Раймоном Пуанкаре в обращении к стране. «Французы просто встали все в цепь для тушения пожара, а в таких случаях никто не интересуется оттенками взглядов пожарных», – образно выразился Деа, признав Францию «национально единой, хотя и метафизически разобщенной» (DMP, 50–51). Точнее было бы сказать, идеологически разобщенной.

Монархисты объявили свои цели: «1. Поддерживать правительство, в руках которого знамя и меч Франции. 2. Усилить борьбу против шпионов. 3. Наблюдать за подстрекателями и подавлять анархию, будь то слева или справа. 4. Извлечь из войны уроки, чтобы укрепить и реформировать французское государство» (MCV, IV, 258). Движение дало «карт-бланш правительству, с которым не имеет ничего общего ни в людях, ни в идеях, и не спрашивает взамен ничего, кроме победы со всеми ее плодами» (MCV, II, 35), а в любой критике командования, церкви и, с оговорками, кабинета видело «немецкую руку».

Шарль Моррас. Условия победы. Кн. 2. 1917. Обложка и авантитул с инскриптом: «Эдуару Шампьону с сердечным приветом от старого “друга Эдуара” Ш. М.»

«Разногласия между французами – последняя надежда Вильгельма II, а парламент, естественно, возбуждает эти разногласия» (MCV, IV, 130), – напомнил Моррас, отрицательно относившийся к этому институту, а к его тогдашнему составу в особенности. Уверенный, что вовсе без парламента – как в осенние месяцы 1914 г. – победа была бы одержана быстрее, он писал: «Эта абсолютная диктатура, это возвращение к старому порядку стало важнейшим и решающим фактором победы» (МЕМ, xlvii). И добавил, экстраполируя: «Первое, что необходимо сделать в случае национального кризиса, – закрыть Сенат и Палату депутатов» (LDM, 96–97).

Пюжо, Плато, Реаль дель Сарте и многие другие отправились на фронт добровольцами. Не подлежавшие призыву по возрасту или здоровью Моррас, Доде, Бенвиль, Вожуа и Димье бросили все силы на газету. L'AF продолжала выходить в Париже даже тогда, когда угроза падения столицы казалась настолько реальной, что из нее выехали правительственные учреждения во главе с министрами, парламент и редакции газет. Бенвиль приуныл, считая возможным «новый Седан», но Моррас и Доде быстро вернули его в строй. Команда чуть не осталась без «толстого Леона», который в ночь с 1 на 2 августа тяжело пострадал в автомобильной аварии. Прикованный на шесть недель к постели, он возобновил работу, как только смог снова держать перо.

Движение временно отказалось от призывов к восстановлению монархии и от антиправительственных выступлений. «Ликвидировать республику, не вредя Родине, – вот что всегда было нашим желанием» (LDP, 40), – повторял Доде в ответ на утверждения противников, что монархисты могут добиться успеха лишь в условиях национальной катастрофы, как республиканцы в 1870 г. Социалист Деа, правда, признавал, что такой шанс могла дать не только «грязь поражения», но и «кровь победы». (DMP, 26, 30). «У вас была возможность совершить переворот, и вы ею не воспользовались!» – удивленно сказал Клемансо одному из монархистов уже после войны (LDP, 40).

Несмотря на это, власти не упускали «Action française» из виду. «Организация малочисленна и не может претендовать на какой-либо успех на выборах, – докладывала политическая полиция в МВД в сентябре 1915 г., призывая не ослаблять надзор, – но среди ее руководителей есть несколько людей действия, способных сформировать правительство Республики по заключении мира, если возникнут продолжительные или хотя бы внезапные трудности»[131]. Даже в окопах военная полиция следила за монархистами – менее внимательно, чем за социалистами.

Моррас и Доде утверждали, что проведение жесткой внешней политики и интенсивное перевооружение могли предотвратить нападение Германии, но республиканские правительства, шедшие на поводу то у Берлина, то у Лондона и экономившие на обороне и безопасности, показали только неэффективность и бессилие. «Выборы 1914 г., проходившие под крики о “безумии вооружений” и наводнившие парламент социалистами и радикалами, ввели Германию, прежде всего самого Вильгельма, в заблуждение относительно способности Франции сопротивляться и возможности новой Коммуны» (РВМ, 404). «Социалистические кандидаты внушали народу, как много учебников для маленьких французов можно купить вместо пушек, – напомнил Моррас. – Через три месяца из-за нехватки пушек и боеприпасов французам пришлось подставлять грудь вражеским пушкам, и за ошибку было заплачено сотнями тысяч невинных жизней»[132]. «Если бы у нас было достаточно боеприпасов, – утверждал Доде, – немецкие армии беспорядочно отступили бы за Рейн между 20 и 25 сентября 1914 г.» (LDP, 15). Это не было мудростью задним числом, но ответственность за любую войну ложится и на алармистов.

У медали был не только аверс, но и реверс. С началом войны стороны наперебой обвиняли друг друга в агрессивных намерениях. Пресса Антанты не уставала цитировать воинственные заявления отставного прусского генерала Фридриха фон Бернгарди и ссылаться на деятельность шумного, но не слишком влиятельного Пангерманского союза. Подшивка L'AF за предвоенные годы могла дать не меньше доказательств агрессивности Франции, но пропаганда Центральных держав не отличалась эффективностью.

Изо дня в день Моррас, Доде и Бенвиль напоминали, что, вопреки утверждениям социалистов и части либералов, война идет не с кайзером[133] или прусским милитаризмом, но с немцами как «наследственным врагом» и потому в ней нет места компромиссам. «Военная партия – это почти весь немецкий народ», – твердил Доде (MCV, I, 251). Самое знаменитое поэтическое произведение Морраса «Битва на Марне. Историческая ода» не только воспевало героизм французов, но на все лады проклинало немцев. «Если бы мне выпало защищать его перед лионским трибуналом (в 1945 г. – В. М.), – заметил Ксавье Валла, до войны представлявший Морраса в суде, – думаю, было бы достаточно зачитать присяжным несколько строф оттуда, чтобы они могли вынести вердикт относительно сотрудничества с врагом» (XVM, 89).

Со страниц L'AF раздавались призывы не только к разгрому, но к последующему расчленению «Бошии» на десяток-другой государств. Это стало краеугольным камнем позиции движения в германском вопросе. Более того, оно хотело видеть «новые Германии» парламентскими республиками – для максимального ослабления противника! – и не соглашалось на существование «антиимпериалистической, пацифистской, антимонархической», но единой Германской республики (MCV, IV, 237). «Мы всей душой не только с германскими республиканцами, но и с германскими большевиками в Германии, потому что желаем Германии чумы, а Франции – здоровья, – заявил Доде 18 октября 1921 г. в Палате депутатов, перекрывая мощным голосом возмущенные выкрики слева. – Наша газета была в числе немногих осудивших убийство Карла Либкнехта, потому что, по нашему мнению, это несчастье для Франции» (LDD, 250–251).

«На первый взгляд антимонархизм этих монархистов и антинационализм этих националистов кажется парадоксальным, – писал Ю. Вебер, – но “Action française” руководствовалось эмпирикой, а не логикой. Его вдохновляли не общие принципы, но частные соображения – что будет полезно Франции. <…> Монархия хороша для Франции как объединяющая сила, и именно поэтому она, с точки зрения французских интересов, нежелательна для Германии» (WAF, 119). Не зря Бисмарк поддерживал французских республиканцев против монархистов.

С началом войны многие французы восхищались германской «организацией», упрекая соотечественников в неспособности к ней. Часто возвращавшийся к этой теме, Моррас утверждал, что немцы лишь копируют лучшие черты французской монархии и что все дело в государственном строе – в отсутствии во Франции несменяемой высшей власти, не зависящей от капризов электората и руководствующейся только национальными интересами. Он не доверял потенциальной диктатуре республиканских политиков, считая всех их неспособными обеспечить ни внутреннее единство, ни победу над врагом.

Движение развернуло кампанию в поддержку и защиту католической церкви – «единственного уцелевшего интернационала» (MCV, II, 111), несмотря на предвоенный конфликт с влиятельными католиками-либералами во Франции и в Ватикане, едва не закончившийся публичным осуждением «Action française» и его вождя. Монархисты предлагали официально посылать священников в армию в качестве капелланов, не заставлять мобилизованных семинаристов – будущих кюре – носить оружие, но использовать их в качестве санитаров, прекратить подрывающие национальное единство нападки на церковь и ее слуг, наконец, восстановить дипломатические отношения с Ватиканом, чтобы обеспечить если не влияние, то хотя бы политический контакт с папским престолом, каким располагал противник, включая даже Османскую империю. В отличие от многих французов, требовавших от Ватикана принять сторону Антанты – против не только Германии, но и католической Австро-Венгрии, – Моррас не критиковал нейтральную позицию и призывы к миру папы Бенедикта XV, избранного 3 сентября 1914 г., после смерти Пия Х. Сборник статей «Папа, война и мир» (1917) говорит о прокатолической общественной и политической позиции Морраса, не касаясь личной веры автора.

L'AF выступала за жесткую репрессивную политику, включая превентивные меры, против шпионов, саботажников, паникеров и пацифистов, утверждая, что она спасет гораздо больше людей, чем затронет. Доде предался любимому занятию – изобличению «обошившихся» (embochés) и «бошефилов» (bochofiles), так объяснив 9 апреля 1915 г. различие между ними:

«Я называю обошившимся человека, который до войны вел дела с бошами и связан с ними в меру своих делишек. Я называю бошефилом человека, который в силу дурного душевного обыкновения, университетского или социалистического, до войны пребывал в состоянии восхищения Германией и не способен избавиться от этого. Можно быть одновременно обошившимся и бошефилом, но для простоты можно сказать, что обошившимся движет корысть, а бошефилом – идеология»[134].

«Толстый Леон» призвал лишить французского подданства всех недавно натурализовавшихся выходцев из Германии и Австро-Венгрии как потенциальных предателей[135]. «Арестовывать их, когда они предали, мало. Надо лишить их возможности предавать» (MCV, II, 106–107). В первые же дни войны Моррас призвал патриотов четко выполнять указания властей и не осложнять их работу чрезмерной «бдительностью» (MCV, I, 17–18), но спрос на «Предвоенное» резко превысил предвоенный: в общей сложности было продано более 100 тысяч экземпляров.

В адрес Доде хлынул поток информации о «шпионах» и «предателях», в которой правда мешалась с фантазиями и клеветой. «Изданием “Предвоенного”, – вспоминал автор, – я привлек внимание мира полиции, разделенного, как я позже понял, на два противоположных течения, подобно миру политики, – патриотическое и прогерманское, но с преобладанием первого, количественным и качественным» (LDН, 94). Руководство МВД чинило всякие препятствия «Action française», но полицейские, рискуя карьерой, тайно информировали Доде, как и друзья в военных кругах. При этом он избегал двойных агентов, даже предлагавших интересные сведения: «Неудобства казались мне важнее преимуществ, и я взял за правило никогда более не принимать их и не отвечать на их письма. Это сужало поле зрения, но избавляло от опасных ловушек» (LDD, 71).

Социалист Марсель Семба прозвал Доде «королевским прокурором» (LDS, 320). Уважавший Семба, который казался ему «Овидием среди скифов» левого лагеря (LDP, 66), «толстый Леон» принял прозвище, повторяя, что «стал бы хорошим министром внутренних дел, если бы выпал случай» (LDН, 132). Моррас предложил его на этот пост в конце октября 1915 г. при очередной смене кабинета (MCV, III, 159). Как говорится, шутка, в которой есть доля шутки.

Случай не выпал, но с января 1915 г. (стабилизация фронта) по конец ноября 1917 г. (создание кабинета Клемансо) на основании представленных им данных власти арестовали 43 шпиона. Доде утверждал, что таковых было бы намного больше, если бы с марта 1914 г. по август 1917 г. – в кабинетах «пофигистов» Рене Вивиани и Бриана и ветерана-республиканца Александра Рибо – пост министра внутренних дел бессменно не занимал Луи-Жан Мальви, «представитель Кайо в правительстве» (LDН, 198). Однако первой мишенью новой кампании «Action française» стали не они, а председатель военной комиссии Сената Жорж Клемансо – тот самый будущий «отец победы».

Кампанию начал Моррас, считавший сенатора заклятым врагом еще с «дела Дрейфуса». Возглавив в 1906 г. кабинет, Клемансо сделал дрейфусара Пикара военным министром, чем вызвал негодование противников и смущение сторонников, а Кайо – министром финансов. Три года пребывания «Тигра» у власти Моррас считал особенно губительными для безопасности Франции с точки зрения как финансовой, так и военной политики: Кайо урезал ассигнования на оборону, Пикар безропотно соглашался. К началу войны Пикар умер и был забыт, а Клемансо вернулся к амплуа вечного оппозиционера.

«В условиях войны несогласие и измена плохо отличимы друг от друга», – заметил биограф Кайо[136]. «Вред, как и польза, который может принести пресса во время войны, практически безграничен», – добавил Доде (LDН, 117). L'AF призвала печать к строгой цензуре и самоцензуре, причем не только в новостях. Моррас осудил Клемансо за использование в своей газете «Homme libre» выражений вроде «беспорядочное бегство» применительно к французской армии: «По какому праву Клемансо произносит такие слова? По какому праву он позволяет их произносить?» (MCV, I, 57–59). «Вражеская пресса радостно перепечатывала его ядовитые филиппики», – напомнил Кайо, ставший злейшим врагом премьера, под началом которого некогда служил[137].

L'AF обвинила Клемансо в подрыве морального духа и выбалтывании военных тайн под видом гласности. «Профессия журналиста и свобода, с которой ему позволено, несмотря на осадное положение, бесконтрольно разглашать всё, что ему известно как государственному человеку (сенатору. – В. М.), делают Клемансо бесспорно опасным для общества», – заявил Моррас (MCV, I, 89–93). Так много и так жестко он в первые два года войны персонально не писал ни о ком, за исключением анархиста Гюстава Эрве, объявившего себя патриотом и «защитником республики». В конце сентября 1914 г. власти на восемь дней запретили «Homme libre» («Свободный человек»). Клемансо возобновил газету под названием «Homme enchaîné», т. е. «Скованный человек». Моррас прозвал ее «Недостаточно скованный человек», затем «Совершенно раскованный человек», когда сенатор-редактор игнорировал предписания цензуры.

IV

Следующей мишенью должен был стать Кайо. Не входя в кабинет министров, он сохранял влияние в парламенте, где после майских выборов 1914 г. доминировали радикал-социалисты. По возрасту не подлежавший призыву, экс-премьер с началом вой ны поступил на службу в качестве военного финансиста, а затем с разрешения правительства несколько раз ездил за границу. Получивший от националистов «черную метку» как «человек Берлина», Кайо воздерживался от публичных выступлений, но был сторонником скорейшего окончания войны – путем компромисса, но не капитуляции, связывая с этим надежды на возвращение к власти. Его идеи походили на будущий «мир без аннексий и контрибуций».

В конце октября 1914 г. внимание L'AF привлекли хвалебные отзывы германской и австрийской печати о Кайо как «мудром» политике, «невиновном» в развязывании войны: они основывались на документах МИД Бельгии, захваченных немцами в Брюсселе. Вражеские газеты публиковали слухи о его конфликтах с французскими властями и о контактах с эмиссарами противника во время заграничных вояжей. Источником слухов Кайо считал своих оппонентов, тем более националистическая печать охотно повторяла их. «Две прессы играли в теннис: мячик летал туда-сюда над окопами»[138].

14 марта 1915 г. Кайо напомнил о себе открытым письмом к избирателям своего округа, в котором опроверг утверждения о поисках сепаратного мира и обвинил противников в подрыве «священного союза». «Удовлетворяя свою злобу, националисты служили Германии, – парировал он. – Заставляя поверить, что один из ведущих французских политиков стремится к сепаратному миру ценой уступок, они убеждали немцев в трудности положения Франции. Это укрепляло моральный дух врага и поддерживало его»[139]. Три дня спустя Моррас отреагировал статьей «Возвращение Кайо», отметив, что письмо экс-премьера появилось в канун годовщины убийства Кальметта.

Авторы похвал в адрес Кайо по ту сторону фронта не могли не понимать, что дискредитируют его в глазах французов. У Доде и Морраса «не было ни одного документа, написанного рукой Кайо или Мальви и удостоверяющего, что они предатели» (LDН, 138), но экс-премьера погубили связи. Во время судебного процесса жены он платил за выступления в ее защиту сатирической газете «Le Bonnet rouge»: «Красный колпак», точнее, «Фригийский колпак», – символ революции, республики и свободы. Как раз в это время «Le Bonnet rouge» из еженедельного издания превратилось в ежедневное.

Редактировал газету Эжен Виго, известный под псевдонимом Мигель Альмерейда, – радикальный анархист и антимилитарист, не раз арестовывавшийся властями[140]. Звучащая на испанский манер фамилия Almereyda – не что иное, как анаграмма «la merde y a», то есть «вот дерьмо» (LDН, 129). В кругах «Action française» его хорошо знали не только за яростные нападки на монархистов в печати, но за участие в демонстрациях и уличных потасовках, после которых противники нередко оказывались в одних и тех же полицейских участках или в тюрьме Санте. Именно там Доде впервые увидел его в 1909 г., навещая Пюжо и «королевских газетчиков», арестованных за демарши в Сорбонне.

В числе прочих редакторов парижских газет Виго – последуем примеру L'AF, всегда называвшей его только по настоящей фамилии, – 2 августа 1914 г. был приглашен в Елисейский дворец к президенту Пуанкаре, затем к министру внутренних дел Мальви. 3 августа он объявил о поддержке правительства. «Я сказал министру внутренних дел: “Куда я должен явиться для мобилизации?”. Мальви ответил: “Сейчас такие люди, как вы, нужнее в Париже, чем на передовой. Прошу вас остаться”» (ОМА, 292).

От нехватки денег французские левые никогда не страдали. Однако Виго пожаловался на финансовые трудности и выпросил у министра ежемесячную субсидию в 8 тысяч франков из секретных фондов МВД – что позже стало одним из самых громких обвинений против Мальви – в обмен на обещание вести патриотическую пропаганду и не выступать против властей. Мальви объяснил решение желанием направить газету «на верный путь» и одновременно контролировать ее. Пояснив, что дружбы или какой-то близости с Виго у него не было, он вспомнил, что видел редактора «Le Bonnet rouge» дружески беседующим с самим Пуанкаре[141].

Постепенно к «антибошистским» филиппикам, заклинаниям о защите республики и вере в победу французского оружия на страницах «Le Bonnet rouge» прибавились антикатолические выпады, насторожившие националистов, как и утверждения, что немецкий народ настроен против кайзера и войны. В газете мелькали имена левых нотаблей, вроде внука Маркса Жана Лонге («бош на четверть», как называли его в L'AF), будущего лидера коммунистов Марселя Кашена и будущего премьера Эдуара Эррио. Плативший хорошие гонорары редактор стал своим человеком в Палате депутатов и в министерствах. Наличие влиятельных покровителей делало его смелым и даже дерзким: газету трепала цензура, но она не раз печатала запрещенные материалы.

По любому поводу ополчаясь на «реакционеров», «Le Bonnet rouge» с 6 июня 1915 г. почти каждый день публиковала написанные в оскорбительном тоне статьи под общим заглавием «Прислужники заграницы», всего восемьдесят. Она прямо обвиняла – правда, не утруждаясь доказательствами – вождей «Action française» в том, что те продались немцам в надежде на восстановление монархии. «Доде и Моррас делают ставку на врага, – говорилось, например, в номере от 16 июня. – Они связаны с Германией. Их интересы совпадают с интересами кайзера. Чего хочет кайзер? Войны, которая сокрушит Францию. Чего хотят наши проходимцы? Войны – потому что лишь война – они это не отрицают – сделает возможной смену режима» (ОМА, 313–314). Это звучало абсурдно, но… не более абсурдно, чем обвинения в сотрудничестве с нацистами в адрес Морраса и Пюжо (Доде не дожил) тридцать лет спустя.

Доде ответил статьей «Виго-предатель», но полемизировать с автором было все равно что играть в шахматы с голубем. Когда L'AF подала иск за клевету, Виго защищал известный адвокат и левый политик Анатоль де Монзи. Вердикт оказался в пользу Доде, однако кассационный суд в марте 1916 г. не только снял с Виго почти все обвинения, но и признал статьи L'AF о его криминальном прошлом «провокацией». «Всем известно, что Леон Доде страдает от навязчивой идеи, чтобы не сказать мании – повсюду видит шпионов», – писала 30 апреля 1916 г. «La Gazette des Ardennes», выпускавшаяся немецкими военными властями в Шарлевилле на оккупированной территории (ОМА, 90). «У немцев были все основания особо ненавидеть и поносить нас, моих друзей и меня, в своих газетках, – гордо заметил «королевский прокурор». – Мы в полной мере заслужили эту ненависть. Постараемся быть достойны ее и впредь»[142].

Роль пропаганды в войне уже была осознана, но ее исследование еще не началось. Считалось, что достаточно запретить доступ вражеской прессы на свою территорию (за исключением специально обученных лиц, призванных извлекать из нее военную и политическую информацию) да опровергать ее сообщения. Единицы интересовались тем, что́ писал противник, и никто не задумывался, почему он писал именно это.

Луи Маршан. Моральное наступление немцев на Францию в годы войны. 1920. Обложка и авантитул с инскриптом: «Господину Люсьену Вагнеру с сердечным приветом. Л. Маршан»

С началом войны преподаватель немецкого языка Луи Маршан был в звании лейтенанта мобилизован во Второе бюро (контрразведка) штаба военного губернатора Парижа, где занимался переводом и интерпретацией трофейных документов. После ликвидации в сентябре 1915 г. Второго бюро – под предлогом объединения контрразведки и по настоянию Мальви, видевшего в нем оплот монархистов[143], – Маршана перевели в немецкую секцию Бюро изучения иностранной прессы. Просматривая от тридцати до пятидесяти изданий, он должен был отслеживать всё относящееся к Франции и к войне.

По службе Маршан имел дело с газетами на немецком языке и не сразу обратил внимание на франкоязычную «La Gazette des Ardennes». По собственной инициативе он исследовал содержание и методы пропаганды противника (сейчас это называют контент-анализ), затем изложил полученные результаты в нескольких докладах и в обстоятельной книге «Моральное наступление немцев на Францию в годы войны», выпущенной в 1920 г. с предисловием Барреса. Доде назвал ее «шедевром, который должен быть в каждой библиотеке, прежде всего полковой»: «К несчастью, она понадобится нам в будущем (опубликовано в 1932 г. – В. М.), поскольку это знание во Франции 1935 г. или 1940 г. станет условием победы, оплаченной не такой дорогой ценой» (LDP, 93). Автор выделил курсивом последние слова. Глядя из дня сегодняшнего, я бы подчеркнул названные им даты.

«В нынешней тотальной войне, – констатировал автор, – наш внутренний фронт оказался незащищенным. Нужно моральное сопротивление, которое убережет общественное мнение от антинациональных кампаний. Наряду с контрразведкой надо создать бюро журналистской контрпропаганды для наблюдения, огласки и пресечения немецких попыток проникнуть в прессу и посеять рознь внутри страны» (ОМА, 333).

Маршан показал, что «Le Bonnet rouge» участвовала в тех же кампаниях, что и «La Gazette des Ardennes», и «с национальной точки зрения» дал характеристику газете Виго, которую в L'AF называли не иначе как «Тряпка» (Le Torchon), подразумевая «Грязная тряпка» (есть вариант более удачный, но менее приличный). На обложке его книги изображен фригийский колпак, надетый на немецкую каску: острый конец предательски выглядывает наружу.

Доказать прямую связь двух газет и подчиненность «Тряпки» немецким указаниям Маршан не смог, хотя собранный и обобщенный им материал подводит к такому выводу, вплоть до совпадения стиля и словаря, анализ которых был абсолютной новинкой. Главным аргументом стали напечатанные параллельно в два столбца цитаты из «Le Bonnet rouge» и «La Gazette des Ardennes».

1. Против ненависти к противнику: это противоречит «рыцарскому духу» французского солдата. На эту кампанию Моррас обратил внимание еще в марте 1915 г. (MCV, II, 195–201).

2. Подрыв морального духа армии: акцентирование внимания на страхе; напоминания о ждущей дома семье и о радостях жизни, утверждения о близости мира; одновременно подчеркивалось, что Германия непобедима.

3. Против французских патриотов: персонально против Барреса и «Action française», позицию которых пораженцы иронически называли «священным разъединением»[144].

4. Против французской прессы: сочувственное цитирование пацифистских, социалистических, антиклерикальных изданий; акцентирование внимания на помещении ошибочной и недостоверной информации; перепечатка критики в адрес правительства, командования, церкви и патриотов.

5. Против французской цензуры: «а власти скрывают».

6. Против блокады Германии во время войны и экономических санкций против нее после войны: первая негуманна и неэффективна; вторые нанесут ущерб торговле Франции.

7. Против Англии и России: англичане преследуют корыстные цели, ведут войну ради своих экономических выгод, используя французских солдат, угнетают ирландцев под разговоры о борьбе за свободу; в России господствует тирания хуже «кайзеризма».

8. Против профранцузских изданий за рубежом.

9. Защита моральных интересов Германии: против «недостойных нападок» на Рихарда Вагнера, кайзера Вильгельма и его семью (в парижском варианте – призывы «культурно» и «достойно» относиться к противнику).

10. Защита материальных интересов Германии: против блокады, конфискации германской собственности, за соблюдение международного права даже в ущерб национальным интересам.

11. За немедленный мир: продолжение военных действий более опасно для Франции; успехи Германии приведут к миру на ее условиях, а ответственность за это ляжет на французское правительство; германский народ не хочет войны.

12. Против участия США в войне: оно не состоится (до вступления в войну); оно не окажет влияния на ход событий (после вступления).

13. Ответственность за начало войны: лежит на правительстве Франции.

14. Проблема военнопленных: французские пленные в Германии хорошо содержатся и довольны жизнью; немецкие пленные во Франции ведут себя благородно в любых условиях.

15. Против беженцев с занятой немцами территории: им ничего не угрожало; они преувеличивают случившееся и лгут об обращении с ними.

«Le Bonnet rouge» не цитировала «La Gazette des Ardennes». «La Gazette des Ardennes» цитировала «Le Bonnet rouge» редко, но сочувственно – дескать, даже влиятельная парижская газета… (смотри п. 4) – или без указания на источник. Иногда они цитировали одни и те же материалы других изданий, вплоть до текстуальных совпадений. Не менее важно и то, что почти все кампании начинались в Шарлевилле, а в Париже их подхватывали.

Разбор кампаний автор дополнил перечнем общих аргументов двух изданий, среди которых отметим следующие: вопреки обещаниям Антанта не защищает интересы «малых наций»; не следует жертвовать всем ради войны; условия войны оправдывают многие действия врага; война приведет Францию к диктатуре; немцы во время войны пользуются большей свободой, чем французы.

Указав на согласованность выпадов «La Gazette des Ardennes» и «Le Bonnet rouge» против монархистов, Маршан счел нужным пояснить: «Мы говорим о Леоне Доде без предвзятости и предубеждения. Мы не разделяем его политических убеждений, будучи республиканцами. Мы считаем абсурдным и опасным доверять судьбу страны человеку исключительно по той причине, что он – сын своего отца» (ОМА, 285).

V

Кайо считался главным врагом националистов, Мальви – человеком Кайо. В мемуарах «Мое преступление», написанных в 1921 г. во время вынужденного пребывания в Испании, экс-министр внутренних дел подчеркивал идейный характер обрушившихся на него преследований. Военные и полицейские ополчились на него как защитника гражданских свобод, монархисты – как на стойкого республиканца, клерикалы – как на атеиста и гонителя церкви (Мальви не скрывал отрицательного отношения к монашеским орденам и Ватикану), предприниматели – как на защитника профсоюзов в трудовых конфликтах. Возможно, он преувеличивал свою личную идейность и лишь дисциплинированно проводил в жизнь политику левого крыла радикалов, к которому принадлежал.

Тем не менее Мальви не сразу привлек внимание противников. 1 февраля 1916 г. Моррас впервые атаковал его как «неопытного политика», чья «мягкость в отношении революционных поджигателей не знает границ» (MCV, IV, 86). Поводом стала опубликованная несколькими днями ранее анархистом Себастьеном Фором запись его беседы с министром (MCV, IV, 63–73). Фор известил единомышленников, что прекращает агитировать за немедленный мир, поскольку это опасно для страны и для конкретных людей, вовлеченных в пропаганду. Глава МВД попросил его об этом, обещав, что не будет преследовать за прошлые грехи, и сказал, что бросил в камин компрометирующее досье на Фора. Моррас ухватился за последнюю фразу, но Мальви разъяснил, что речь шла лишь о нескольких случайных документах, а само досье цело. По его словам, министры и сам президент Пуанкаре поздравили его с умелой нейтрализацией видного пацифистского агитатора[145].

Доде утверждал, что в 1914 г. после поражения при Шарлеруа, когда перспектива сдачи Парижа казалась вероятной, глава столичной полиции Селестен Эннион приказал сжечь сотни досье на немецких агентов и подозреваемых в шпионаже (LDН, 68–69). Отвечая на разоблачения «толстого Леона», Мальви заявил: «Господину Доде следовало лишь сообщить мне собранные им сведения. Все сограждане могут доверять мне. Но у меня есть государственные дела, которые я не могу доверить господину Доде». «Мальви руководствует демократическими интересами, Доде служит французским интересам», – парировал Моррас (MCV, IV, 199–201).

Министр, не спускавший глаз с монархистов, запретил «королевскому прокурору» публичные выступления о «немецких шпионах» – дабы не разжигать в обществе недоверие и подозрительность – и ужесточил цензурный контроль над газетой. «До этого момента я не обращал внимания на Мальви, провинциального радикалишку и прихвостня Кайо», – заметил Доде в обычном для него тоне (LDS, 60). Мальви, действительно, не упускал случая «прижать хвост» монархистам с помощью полиции, вплоть до собраний в частных домах, – о чем с гордостью поведал в мемуарах[146].

Затем достоянием гласности стало то, что в первые дни войны глава МВД дал указание префектам полиции не проводить превентивные аресты «подрывных элементов» по заранее составленному полицией «списку Б» (социалисты, пацифисты, анархисты и т. д.)[147], несмотря на требования военного министра Адольфа Мессими. В мемуарах он подробно осветил этот вопрос и объяснил, что руководители Всеобщей конфедерации труда (ВКТ), с которыми у него сложились хорошие отношения в процессе урегулирования трудовых конфликтов, и редакторы ряда оппозиционных газет заверили его в поддержке правительства. Будучи принципиальным противником «списка Б», Мальви считал, что его фигуранты (кроме части иностранцев) не представляют реальной угрозы для безопасности страны, но аресты, тем более превентивные, социалистов и профсоюзных деятелей станут таковой, вызвав вспышку недовольства, особенно опасную в период проведения мобилизации[148]. Так что советская версия о том, что «список Б» не был введен в действие из-за «перехода руководства социалистической партии и Всеобщей конфедерации труда в первые же дни войны на позиции социал-шовинизма»[149], кажется верной.

«При виде республиканских министров, воспитанных на бессмертных принципах 89-го года, которые запуганно трепещут перед позорными нападками L'AF и подчиняются приказам Леона Доде, – парировала 23 апреля «Le Bonnet rouge», – краска стыда заливает лица многих французов» (ОМА, 153). Неудивительно, что самыми ярыми защитниками Кайо и Мальви – со ссылками на ненавистные монархистам «принципы 89-го года» – оказались «Тряпка» и ее «клоны» вроде информационного агентства «Primo» и газеты «La Tranchée republicaine».

Скандальные выступления и демонстративное игнорирование цензурных запретов привели к тому, что в январе 1916 г. газета лишилась правительственной субсидии[150]. Дела расстроились, но Виго не отказался от красивой жизни. Он начал поносить кабинет и политиков, отказавших ему в поддержке, – и искать новых спонсоров. Неудивительно, что ими оказались немцы.

Подобно большинству французских левых, перед войной «Le Bonnet rouge» выступала за примирение и сотрудничество с Германией, о чем в апреле 1916 г. напомнила L'AF. Однако немецкие деньги потекли в газету лишь с мая 1916 г. Каналом финансирования стала Швейцария – «убежище всех подозрительных лиц из стран Антанты и неприступная крепость немецких агентов» (LDН, 148). Процессом управлял новый коммерческий директор Жозеф-Эмиль Дюваль.

Еще с лета 1915 г. «Le Bonnet rouge» популяризировала пацифистские идеи уехавшего в Швейцарию Ромена Роллана, которого за книгу «Над схваткой» националисты объявили предателем. В газете часто звучали темы «гуманизма» и «ужасов войны», позже принявшие откровенно пораженческий характер. Героями стали нейтрал и пацифист Вудро Вильсон («внутренние враги моей страны славят Вильсона», – отметил Моррас 24 января 1917 г.[151]), Ленин и циммервальдцы, социалисты-интернационалисты воюющих стран, собиравшиеся в Швейцарии. Русская революция описывалась с восторгом, вызывая все больше симпатий, – неслучайно Доде обвинял Мальви в попустительстве политэмигрантам из России[152].

Пораженческая агитация подогрела волнения и мятежи, захватившие в мае – июне 1917 года половину французской армии и позднее героизированные левыми. Затянувшаяся позиционная война в сочетании с провалом плохо подготовленного апрельского наступления («бойня Нивеля»), перебои со снабжением, низкое качество продовольствия, несоблюдение графика законных отпусков и увольнений, ухудшение условий жизни в тылу, где начались забастовки, – всё это породило у части солдат и унтер-офицеров ощущение безнадежности («война никогда не кончится») и недовольство, ставшее благодатной почвой для рассказов о «жирующих» «героях тыла» и о русских «товарищах», которые взяли власть в армии в свои руки. За митингами и выборами делегатов для переговоров с начальством последовали призывы к неповиновению, отказы идти в наступление, нападения на офицеров. Новый командующий генерал Филипп Петэн учел уроки России и восстановил порядок умелым сочетанием «кнута» (недоброжелатели сильно преувеличили масштаб репрессий) и «пряника», улучшив условия жизни солдат. Поток пораженческих листков в окопы сократился, хотя в тылу агитаторы продолжали обхаживать отпускных солдат. Как и его предшественник Робер Нивель, Петэн просил Мальви контролировать прессу, сообщать о деятельности агитаторов за «мир любой ценой» и пресекать ее, но министр игнорировал обращения[153]. Доде считал мятежи частью плана «бошей», однако, благодаря настоящей во главе «Сюртэ женераль» (полиции) своего доверенного помощника Жана Леймари, который более двух лет возглавлял секретариат и отдел персонала МВД, заслужив прозвище Распутин. Именно Леймари обеспечил Дювалю вольный проезд. Почему его все-таки обыскали? Подробности выяснились во время процесса Мальви.

Еще в августе 1916 г., вскоре после прихода Дюваля в «Le Bonnet rouge», Доде получил анонимное письмо с указанием на его связь с немецким банкиром через Швейцарию (автор счел нужным добавить, что является республиканцем). Оригинал письма адресат передал Плато для архива, а копия оказалась… в «Сюрте женераль», которая в рутинном порядке перлюстрировала почту «королевского прокурора». «Хоть раз черный кабинет (в существование которого я не слишком верил) сделал что-то полезное», – заметил тот (LDP, 150).

Получив копию письма, генеральный контролер полиции Огюст Моро (как он сам показывал на процессе) 23 августа распорядился проследить за заграничными вояжами Виго и Дюваля, указав на важность поручения. Наблюдение не дало результатов, пока через девять месяцев не обнаружился пресловутый чек. Кто-то подсказал, где и когда искать? «Во время единственной короткой встречи, в сенатской комнате для свидетелей, которая была у меня с Моро, – вспоминал Доде, – я попытался прояснить этот информационной блокаде, немцы узнали о них с опозданием и не использовали даже в пропаганде.

Шарль Моррас. 1917

Тем временем у «Тряпки» начались проблемы. 15 мая 1917 г. на швейцарской границе ее коммерческого директора Дюваля обыс кали и конфисковали чек на 150 тысяч франков от немецкого банкира. Дюваль, однако, отправился дальше, а приехав в Париж, обратился за помощью к Виго. Тот пошел к Мальви и добился возвращения чека, но 3 июня – в разгар мятежей в армии – Дюваля все-таки арестовали (в мае 1918 г. он был осужден и расстрелян). 7 июня министр поставил вопрос, но тщетно. Моро лишь улыбнулся и сказал, что в целом разделяет мое мнение о Мальви и Леймари» (LDP, 150–152).

С помощью Леймари глава МВД попытался скрыть историю с чеком и арест Дюваля от публики, но у его противников были свои информаторы. Глава «разведки и контрразведки» «Action française» Марьюс Плато отличался умением не только собирать, но проверять и анализировать документы и факты, отделяя зерна от плевел. 15 июня он выяснил, что у Рибо есть доказательства связи «Le Bonnet rouge» с врагом, но пожилой и осторожный премьер не предает их огласке. Через десять дней Доде откровенно поговорил с министром колоний Андре Мажино (потом он будет военным министром, и в его честь назовут линию укреплений), поскольку верил в его патриотизм (LDН, 217–220). Но обратил внимание на то, что среди свежих газет в приемной министра лежали несколько экземпляров «Тряпки»[154].

Мальви предпринял контрнаступление и на неделю остановил выпуск L'AF (24–29 июня). 7 июля он решил объяснить депутатам, что происходит. Баррес, которого давно травили «анархистские и бошистские газеты» (ВМС, 784), в негодовании крикнул министру: «Когда же вы арестуете негодяев из “Le Bonnet rouge”?». Рибо пришлось рассказать историю с чеком Дюваля[155]. 17 июля власти запретили газету Виго.

22 июля в Сенате Клемансо произнес пламенную речь против Мальви, припомнив ему историю со «списком Б», не введенным в действие в начале войны. «Господин министр внутренних дел, я обвиняю вас в предательстве интересов Франции», – заключил он; вместо этого в официальной стенограмме появилось: «Вы совершенно пренебрегли своим долгом»[156]. Часть доказательств попала к нему от Доде, который ликовал, хотя и счел обвинения «слишком слабыми». Моррас многозначительно добавил: «Клемансо знает многое, но не всё» (LDН, 221, 228).

Глава МВД срочно ушел в отпуск. Министр юстиции Вивиани объявил о начале следствия по делу «Le Bonnet rouge». 6 августа Виго был арестован, а утром 14 августа обнаружен в камере повесившимся… на шнурках от ботинок. Мертвым он для многих был безопаснее живого, поэтому официальной версии мало кто поверил. По выражению Доде, «Виго самоубили»[157]. «При республике поддельные самоубийства случались без счета», – заметил Авар де ла Монтань, постоянный автор L'AF и первый официальный историограф движения (HAF, 85). Военный трибунал позже приговорил Дюваля к смерти, но многие остались недовольны процессом, потому что на скамью подсудимых не попали сотрудники «Le Bonnet rouge».

31 августа Мальви подал в отставку, заявив, что будет бороться за свое честное имя. Кабинет затрещал по швам, и 9 сентября премьер Рибо, не сумев оживить его, также заявил об отставке. 30 сентября Доде послал Пуанкаре письмо, в котором назвал экс-министра внутренних дел не только покровителем немецких агентов, но изменником, сообщавшим врагу военные планы и причастным к бунтам в армии (текст: LDP, 167–168). «Обвинения были столь же ложными, сколь и преувеличенными», – отметил Ю. Вебер (WAF, 126). Во всяком случае, убедительные доказательства нам до сих пор неизвестны.

Морис Баррес. Заглядывая в трещины. 1917. Обложка с инскриптом: «Адольфу Ретте, сердечно, Баррес»

1 октября Доде и Морраса пригласил к себе новый глава правительства и по совместительству военный министр Поль Пенлеве – один из «четырех нулей», как «толстый Леон» называл премьеров военного времени. При разговоре, содержание которого визитеры в тот же вечер подробно записали (LDP, 170–179), присутствовали новый глава МВД Теодор Стег («сын боша», т. е. протестантского пастора, и адепт «новой Сорбонны») и министр юстиции Рауль Пере (будущий герой скандального «дела Устрика» о взятках). Знакомый с содержанием письма президенту, Пенлеве усомнился в справедливости обвинений, заметив, что Мальви «обеспечил мир в обществе и дал нам три года спокойствия». Гости настаивали на решительных действиях, хозяин обещал принять меры и спрашивал совет, как лучше это сделать.

«Следующие недели оставили у меня впечатление эйфории и комизма, – вспоминал Доде. – Эйфории, потому что мы вскрыли гнойник, три года терзавший страну и армию, гнойник, грозивший поражением и революцией. Комизма, потому что события и люди по масштабу слишком не соответствовали друг другу» (LDН, 235).

VI

На войне как на войне. 4 октября в Палате депутатов Мальви потребовал от премьера огласить письмо Доде к Пуанкаре, которое «Пенлеве имел слабость сообщить ему». Товарищи экс-министра бурно возмутились, Кайо предложил принять закон против клеветы. Спасовавший Пенлеве заявил, что «дает мне (Доде. – В. М.) 48 часов на предоставление доказательств. В противном случае против L'AF будут приняты самые жесткие административные меры» (LDP, 181–182). После невыполнения ультиматума газета с 7 по 14 октября оказалась под запретом. Синдикат парижской прессы вступился за коллег из соображений корпоративной солидарности.

Моррас пожаловался Пуанкаре, знакомство с которым, если судить по опубликованным письмам, к тому времени уже не сводилось к благодарностям за присланные книги. «У нас, и вы это хорошо знаете, один идеал, мы служим одной цели – это интегральная Франция», – писал президент «дорогому Моррасу» еще 24 июня 1916 г. (LCM, 514). Их отношения до и во время войны недостаточно документированы. «Между Пуанкаре и нами никогда не было ни союза, ни договора, но лишь взаимные действия в плане национальных интересов», – утверждал на склоне лет Моррас (PJF, 130). Известные факты позволяют сделать вывод о взаимном интересе и уважении, об одинаковой любви к Франции и ненависти к Германии, о видении общих тактических целей при противоположности взглядов на кардинальную проблему «республика или король». В отзывах о Пуанкаре Моррас всегда соблюдал корректность – в отличие от Доде, не простившего ему преждевременного вывода французских войск из Германии во второй половине 1920-х годов. «Законченный идиот» и «грязная ничтожная личность, лишенная каких бы то ни было способностей» (LDP, 15, 53) – это со страниц его мемуаров, а не из застольных бесед.

15 октября премьер Пенлеве официально сообщил, что обвинения против Мальви «не имеют под собой никаких оснований» (LDP, 184), затем приказал арестовать несколько изобличенных немецких агентов – и начать расследование деятельности «Action française». 27 и 28 октября полиция провела обыски и выемку документов в редакции газеты, штаб-квартире и местных отделениях Лиги французского действия и в квартирах лидеров движения, включая Доде и Морраса (жандармы пришли в ужас от обилия книг и рукописей, разложенных в порядке, который знал только хозяин). Обоим – со ссылкой на приказ премьера – было предписано оставаться дома, хотя об аресте речь не шла и задержать их силой не могли. Оба решили подчиниться, дабы не разжигать страсти.

В правительственном сообщении многозначительно говорилось о конфискации «документов исключительной важности» и «оружия с нелегальных складов», а также о «начале следствия о действиях, направленных на разжигание гражданской войны путем вооружения одних граждан против других» (текст: LDP, 221). Речь шла о коллекции пистолетов и сабель со стены кабинета Плато (на ее фоне он охотно позировал фотографам) и об отобранных у «королевских газетчиков» тростях со свинчаткой – любимом оружии уличного боя. «Я считаю Шарля Морраса и Леона Доде, при всем их монархическом фанатизме, слишком верными патриотами, чтобы разжигать во Франции гражданскую войну, когда пруссаки стоят в Лаоне, – немедленно откликнулся Эрве. – <…> Их патриотическая позиция с начала войны, несмотря на специфический способ следовать священному союзу, не позволяет верить в монархический заговор»[158]. Синдикат прессы снова протестовал, а тираж газеты на время подскочил вдвое[159]. Пенлеве «обеспечил нам такую рекламу, какую не получишь и за миллион» (LDP, 281).

Моррас снова пожаловался президенту. 3 ноября судья вернул ему и Доде конфискованные бумаги, заметив при расставании: «Судье по вашему делу всегда следует говорить “прощайте”, а не “до встречи”». «Все кусали губы, чтобы не расхохотаться», – заключил Доде свой рассказ (LDP, 215). Трагикомическая история закончилась официальным закрытием дела 6 ноября и ускорила падение кабинета Пенлеве, который неделю спустя получил вотум недоверия в парламенте. В январе 1920 г. осведомленный Эдуар Иньяс, ближайший сотрудник Клемансо, рассказал Барресу, что «Стег и Пере, по приказу Кайо, сфабриковали ложный заговор “Action française” и дали пять тысяч франков некоему Жоссо, агенту полиции на службе у Кайо, на покупку оружия якобы для “Action française”» (HAF, 88).

Сформировать новое правительство Пуанкаре поручил, несмотря на давнюю антипатию, 75-летнему «Тигру» Клемансо. Позже президент рассказывал Барресу, что они сразу договорились о необходимости «1) арестовать Кайо; 2) сражаться до конца» (МСВ, 808). Новый премьер в программной речи говорил об «интегральной войне», как «Action française» – об «интегральном национализме».

Моррас не радовался назначению Клемансо, дрейфусарство и особенно антицерковную политику которого называл «реваншем Аттилы». «Никогда не видел более законченного варвара и более искреннего разрушителя», – писал он в 1906 г. (MPR, 394). Десять лет спустя он по-прежнему считал его «виновником всех наших бед» (MCV, III, 219). Такой точки зрения даже после войны придерживался генерал Юбер Лиотэ, назвавший «Тигра» в письме к Моррасу 12 сентября 1921 г. «гением зла и разрушения, который мог какое-то время ломать комедию Священного союза, но по сути отрицал его, оставаясь воплощением революции, рабом Англии, заклятым врагом всего, во что мы верим» (LCM, 436); англичан будущий маршал Франции считал опаснее немцев.

Несмотря на периодический «обмен любезностями» с «Тигром» в печати, Доде был настроен оптимистически (вдобавок тот некогда дружил с его отцом и бывал у них дома). «Приход Клемансо к власти убедительно доказал то, что “Action française” повторяла два с половиной года. Французские армии, командование которых несравненно превосходит германское, не могли разгромить врага и освободить наши земли, пока у власти в Париже хозяйничала измена. Когда измена была подавлена и искоренена, победа стала несомненной» (LDН, 242). «Если Клемансо принес Франции победу, то именно наш друг вернул Клемансо на путь служения патриотизму и родине», – подытожил Моррас через четверть века над свежей могилой Доде (SLD, 110).

«Толстый Леон» утверждал, что «ни разу не встречался с Клемансо ни в годы его диктатуры, ни даже после победы, не общался ни с кем из его окружения и знал его ближайшего помощника Манделя только по Палате депутатов» (LDH, 222). В политических кругах, однако, считали, что они обменивались информацией именно через Жоржа Манделя, о котором «Тигр», не стесняясь, говорил: «Когда я пускаю газы, Мандель воняет».

«Клемансо превратил Манделя в своего “агента для поручений”, в особенности для весьма щекотливых поручений. <…> Мандель распространял сплетни и слухи про происшествия и политических деятелей. <…> От любой произнесенной им фамилии начинает нести трупным запахом, любая репутация в его устах превращается в список судимостей и еще недоказанных преступлений. <…> Нет такого французского парламентария, который бы не боялся Жоржа Манделя. Про любого из них он может в любой момент рассказать правду хуже всякой лжи» (КПП, 216–220).

Позднее Моррас утверждал, что перед формированием кабинета Клемансо через депутата-монархиста Жюля Делайе поинтересовался, чего хотят лидеры «Action française». Те высказали три пожелания. Первое: восстановить дипломатические отношения с Ватиканом. Второе: принять закон о «ветеранской доле», т. е. о выплатах всем участникам войны и семьям погибших из будущих репараций, чтобы «идея победы для каждого представляла нечто реальное, живое, ощутимо приятное и лично удовлетворительное» (МЕМ, lxv). Третье: приступить к арестам «изменников и шпионов». Клемансо отказался от первого, обещал рассмотреть второе (закон не был принят) и согласился на третье (CRS, 164). Новый премьер не чувствовал, что обязан монархистам, но тактически предпочитал иметь их союзниками.

Политическая судьба Кайо и Мальви была решена. Еще 9 ноября в «Echo de Paris» появилась статья Барреса «Жозеф Кайо, хозяин бала»: «Из всех трещин, открывшихся благодаря колебаниям подземного мира (дела «Le Bonnet rouge» и других германских агентов. – В. М.), все время слышно одно имя – Кайо». Еще не связывая напрямую экс-премьера с изобличенными агентами, автор припомнил ему выступления против трехлетней воинской повинности и задал вопрос: «Какова точная доля ответственности Кайо?»[160].

Кайо защищался. «Как можете вы, сударь, – темпераментно писал он знакомому еще в июле 1917 г., – брать на веру клубок сплетен, переданных вам из Парижа и о которых [Виктор] Баш сказал, зачитывая их мне: “Это пахнет Леоном Доде?”. К сожалению, даже не им! Я обретаю в них всю желчную глупость бульваров, дух систематической клеветы, которую неудачники и посредственности разносят по кафе, модным барам и бирже. Ну а в печати распространяются гнусности про человека, само собой разумеется, без тени доказательств. С какой радостью их встречают, особенно если человек, в которого метят, захотел провести демократические реформы, стеснительные для трутней, жужжащих вокруг крупных газет, парламента и биржи! <…> Видя эту восприимчивость к клевете, начинаешь бояться за будущее нашей страны. Значит, достаточно, чтобы какие-то журналисты распустили лживые слухи, а вертопрахи разнесли неизвестно откуда идущую молву, чтобы хорошие, порядочные, честные люди, дорожащие своей родиной и демократией, почесали в затылке и сказали: “Ну-ну! Нет дыма без огня”. <…> Она в высшей степени страшна, эта диктатура клеветы, страшна, потому что брошенное на ветер семя находит благоприятную почву, принимается и произрастает» (ЭЭП, 116–117).

28 ноября 1917 г. в Палате депутатов Баррес, несмотря на отчаянные усилия социалистов помешать ему, произнес речь, потребовав предать Мальви суду военного трибунала (стенограмма: BFC, 88–109), однако не добился своего – дело передали сенаторам. Вызванный свидетелем Доде оставил не лишенный иронии рассказ о следствии и процессе (LDP, 244–251, 276–303)[161], который Эррио – один из судей – назвал «омерзительной пародией на правосудие» (ЭЭП, 113). 6 августа 1918 г. сенаторы большинством в 10 голосов (96 против 86), отвергнув обвинения в государственной измене, признали Мальви виновным в нарушении служебного долга в виде потворства пораженческой пропаганде (текст: LDP, 308–314).

Поразительным казался сам факт осуждения нотабля правящей партии по инициативе силы, не представленной в парламенте и потому считавшейся маргинальной. Приговор – пятилетнее изгнание из Франции (как ранее в отношении Буланже, Деруледа и видных монархистов) – вызвал негодование и националистов, и радикал-социалистов. Мальви уехал в Испанию и принялся за мемуары. «Я никогда не забуду, – писал он Эррио, вернувшись на родину по окончании срока, – как вы меня обняли со слезами на глазах в одном из помещений Сената, где я находился после зачтения несправедливого приговора» (ЭЭП, 169).

Не будучи лишен гражданских прав, Мальви сохранил депутатский мандат до конца созыва, но не мог им воспользоваться и принять участие в следующих выборах. Победа Левого блока на выборах 1924 г., когда Доде потерял мандат, а Эррио сформировал кабинет, вернула Мальви в Палату депутатов, где он заседал до 1940 г., возглавляя Комитет по финансам. Однако появление Мальви на посту министра внутренних дел (!) в девятом кабинете Бриана весной 1926 г. вызвало еще большее возмущение, чем возвращение Кайо годом раньше, и тот счел за лучшее поскорее подать в отставку[162].

«Почти месяц, – вспоминал Доде, – в “Action française” заключались пари, примет Клемансо меры против Кайо или нет. Это был пробный камень его политики» (LDP, 240). Вернувшись 11 декабря 1917 г. из своего округа, бывший премьер узнал, что Палата по представлению военного губернатора Парижа лишила его депутатской неприкосновенности. 14 января 1918 г. Кайо был арестован и помещен в отделение для особо опасных преступников тюрьмы Санте. «Спрашивается, почему они ждали целый месяц», – воскликнул «королевский прокурор», но удовлетворенно констатировал, что «Клемансо сжег мосты и предпочел родину республике» (LDP, 241).

Выстроить дело было и легко, и трудно. Кайо водил знакомство не только с пацифистами и анархистами, но и с явными немецкими агентами вроде Виго и международного авантюриста Поля Боло, он же «Боло-паша». Однако с ними был знаком едва ли не «весь Париж», а доказать криминальный характер их связи с Кайо не удалось. Много шума наделало вскрытие сейфа экс-премьера в Италии, где поселилась его жена, спасаясь от преследований. В сейфе обнаружились крупная сумма денег (правда, куда меньше, чем заявил французский посол в Риме, присутствовавший при вскрытии), драгоценности и записи политического характера – об ответственности за войну и о том, что следует предпринять при заключении мира. Среди предполагаемых мер были «арест и преследование за покушение на внешнюю безопасность государства прямых и косвенных авторов войны, людей “A<ction> F<rançaise>”, некоторых редакторов газет»[163].

Состоятельный Кайо доказал довоенное происхождение денег, точно назвав сумму, объяснил, что драгоценности являются наследством жены, а рукописи назвал заметками для себя, которые делает любой политик: «бумаги, в которые наспех заносил мимолетное и противоречивое бурление своих мыслей и которые швырнул на дно ящика письменного стола, а затем и сейфа, дал им пролежать годы, не пересматривая их, не исправляя, не приспосабливая их к изменившейся ситуации и к перемене лиц, не посвящая в их содержание кого бы то ни было» (ЭЭП, 156).

Более весомо звучали обвинения в контактах с эмиссарами врага из числа граждан нейтральных стран. Обвиняемый признал некоторые факты, но утверждал, что решительно отверг все зондажи и что поставил в известность о них… министра внутренних дел Мальви. Кого же еще?!

Несколько месяцев арестованного допрашивали военные дознаватели, но 13 октября 1918 г. дело передали комиссии Сената. Разгневанный Баррес считал, что Кайо и Мальви следовало предать суду военного трибунала вместе с Боло и Дювалем, что грозило им смертной казнью. Процесс экс-премьера состоялся лишь в феврале 1920 г., более чем через два года после ареста, когда он перестал быть злобой дня, а кипение страстей утихло. Кайо держался спокойно, уверенно, даже властно. «Сейчас он уже не вождь партии сближения с Германией, – записал Баррес, – сейчас это уже вождь революции» (МСВ, 866–867). Избранный к тому времени депутатом, Доде оркестровал процесс кампанией в прессе, требуя для «предателя» смертного приговора. Он также использовал суд против министра внутренних дел Стега – организатора репрессий против «Action française» осенью 1917 г. и преемника Мальви в должности.

Кайо признали виновным в «переписке с врагом» и приговорили к 3 годам тюрьмы и 10 годам поражения в правах. Вскоре он был освобожден из заключения и отправлен в родную провинцию под надзор полиции с запретом появляться в Париже. Баррес требовал исключить возможность возвращения Кайо и Мальви в политику. Опасался он не зря, но не дожил до того, как 3 января 1925 г. Палата депутатов нового состава специальным решением помиловала экс-премьера. В том же году Кайо был избран в Сенат, где заседал до 1940 г., возглавляя Комитет по финансам, трижды входил в правительство и оставался патриархом партии радикалов.

Последняя схватка Морраса и Кайо произошла осенью 1942 г. Вождь монархистов не мог пройти мимо воспоминаний политика, довоевывавшего давние битвы, и ответил статьей «Мифоман» (L'AF, 9 октября 1942). Вопрос об оценке генерала Галифе, военного министра в 1899 г. в правительстве Вальдека-Руссо, где Кайо был министром финансов, не относился к числу злободневных, но за ним стояли вечно актуальное для Морраса «дело Дрейфуса» (Кайо был дрейфусаром) и реорганизация (по мнению Морраса, ликвидация) французской военной разведки как его результат. Автор напомнил и о связи Кайо с «бандитом Альмерейдой» (т. е. Виго). Такая вот долгая память…

С первого дня войны внимательно следившие за новостями с фронта, Моррас, Доде и их команда не сомневались в победе, даже когда немцы обстреливали Париж. Бомбы несколько раз падали недалеко от редакции L'AF, но глуховатый Моррас предпочитал не слышать взрывы: при объявлении тревоги отправлял сотрудников в убежище, а сам продолжал работать или дремал в кресле.

Помимо веры в победу их вдохновляла другая вера. Еще 4 сентября 1914 г. Моррас заявил: «Из войны и победы патриотизм выйдет очищенным, лишенным колебаний, приобретшим больше организации, силы, единства и процветания» (MCV, I, 132). За годы войны «Action française» стало главной силой французского монархизма и политическим игроком национального масштаба. Надежд было много, но за их воплощение предстояла отчаянная борьба.

Глава шестая

«Dividenda Germania»: «Action française» против Версальского «мира»

Девиз dividenda Germania (раздел Германии) – был альфой французской политики. Он должен быть и ее омегой.

Шарль Моррас

I

С момента подписания 28 июня 1919 г. Версальский мирный договор стал объектом острой критики. Принимавший ближайшее участие в его выработке, маршал Фердинанд Фош видел в нем лишь «перемирие на двадцать лет». Договор осуждали за слишком суровое отношение к Германии, предсказывая, что он неизбежно приведет к новой войне. В «Action française» его, напротив, считали недопустимо мягким, не обеспечившим Франции необходимые гарантии безопасности.

Перемирие на Западном фронте, заключенное 11 ноября 1918 г. на условиях Антанты после революционной волны, которая прокатилась по Германской империи, лишив трона кайзера и местных монархов, многие сочли победой, хотя оно означало лишь прекращение огня. «Условия перемирия неизбежно отражают относительное положение двух договаривающихся сторон в период завершения борьбы, – писал четверть века спустя историк В. М. Джордан. – Они могут представлять собой окончание борьбы на равных правах или же могут означать капитуляцию побежденного. Если условия перемирия равносильны капитуляции, то они направлены к обеспечению двух преимуществ для победителя: во-первых, гарантии сохранения его военного превосходства и, во-вторых, облегчения для него возможности навязать свои условия мира» (ДВФ, 41). Однако это германские войска находились на территории Франции и Бельгии, а не наоборот, и мнения об их боеспособности и запасе прочности расходились.

На скорейшем перемирии настаивали политики. Британскому премьеру Дэвиду Ллойд Джорджу не терпелось приступить к конфискации и уничтожению германского флота, американскому президенту Вудро Вильсону – показать себя не только «апостолом мира», но и миротворцем. Клемансо и Пуанкаре было достаточно торжественного вступления французской армии в «освобожденные провинции» и выхода к Рейну. Возник принципиальный вопрос: на какой территории подписывать перемирие – на французской или на германской? Пуанкаре задал его главнокомандующему Фошу. Тот ответил: «Я могу сделать так, как вы хотите. Только скажите, что́ вы хотите, и я тут же заставлю немцев» (MMT, I, 139). Командующие французскими и американскими войсками Филипп Петэн и Джон Першинг считали, что если заключать перемирие, то как минимум на правом берегу Рейна. За продолжение войны до полного разгрома врага выступили председатель Сената Антонен Дюбо и председатель Палаты депутатов Поль Дешанель. «Весь левый фланг германской армии был разгромлен, и мы могли идти на Берлин. Но англичане предавали нас начиная с августа 1918 г., – рассказывал Петэн знакомой американке двадцать лет спустя, – чтобы мы не получили левый берег Рейна. Германскому народу легко было внушить, что он не разбит. Только бы это не привело нас ко второй мировой войне, которая будет еще ужаснее первой! В вечер перемирия я плакал»[164].

В итоге Фош высказался за скорейшее окончание боевых действий: «Я вижу здесь только преимущества. Продолжать борьбу – большая игра. Придется потерять еще пятьдесят или сто тысяч французов, не говоря о “союзниках”, ради сомнительных результатов. Этого я себе никогда не прощу. И так, увы, уже пролито много крови. Хватит»[165]. Через десять дней после перемирия, заключенного на германской территории, он писал домой: «С военной точки зрения я сожалею об этом, но поскольку они приняли мои условия, я должен был считаться с кровью, которой стоило бы продолжение боевых действий. Я подписал»[166].

Жак Бенвиль. 1920-е. Фотография из буклета издательства «Plon»

«Перемирие было преждевременным, – утверждал Доде в 1923 г. – Оно предотвратило германский Седан, безусловный и неизбежный. Подлинный мир достигнут только тогда, когда победоносная армия занимает вражескую столицу. И именно в момент перемирия, в хаосе поражения, поверженному врагу должно быть предъявлено первое и самое жесткое требование о возмещении ущерба» (LDH, 294). Войска победителей не вошли ни в Берлин, ни в Вену. «Врага оставалось только раздавить, а его помиловали, – недоумевал Димье. – Армию не взяли в плен, солдат не разоружили» (DVA, 288).

«Немцы выполнили только то, – напомнил в феврале 1920 г. Жак Бенвиль, главный эксперт L'AF по международным делам, – что их вынудили сделать немедленно или в кратчайший срок под давлением поражения и военного преимущества “союзников”: эвакуировали территории, передали флот, вернули похищенное. Остальное, что предстояло исполнить потом, уже под сомнением. <…> Порок мирного договора в том, что он отложил исполнение слишком многих вещей, которые надлежало сделать на месте» (JBJ, II, 32).

Близкий к Моррасу писатель Анри Бордо, в качестве офицера Генерального штаба побывавший на левом берегу Рейна, в конце декабря 1918 г. представил начальству доклад, в котором оценил ситуацию более объективно: «С помощью перемирия Германия избежала военного разгрома. С другой стороны, перемирие бросило ее к нашим ногам, но только если мы сумеем воспользоваться этим. Это вопрос не военного, но политического характера. Перемирие избавило нас от новых людских потерь, и опустошенная Франция должна принять это во внимание. Оно также избавило нас от нового опустошения Лотарингии и Бельгии и дало нам превосходство, достижение которого было целью войны». «Германия не разбита экономически, если судить по Палатинату (Баварский Пфальц. – В. М.), Гессену и рейнской Пруссии, – добавил он. – Она не считает себя разбитой в военном отношении. Если она проиграла войну, она еще надеется выиграть мир»[167].

Прекращение огня было воспринято с облегчением, тем более что французские войска продолжали идти вперед, заняли «отторгнутые провинции» и вышли к Рейну, левый берег которого был оккупирован «союзниками». Военная часть войны, если так можно выразиться, закончилась. На вопросы Фоша о характере будущего мира Клемансо еще в сентябре ответил: «Пусть маршал занимается своими делами! Он должен воевать, а мир – наша забота» (MMT, I, 141). Настало время политического урегулирования, подготовки мирного договора, заключение которого означало окончание войны. «Мы выиграли войну, теперь главное – не проиграть мир», – так формулировали задачу дня французские националисты. Что это значило?

Германская революция, отречение кайзера, провозглашение республики и создание социалистического Совета народных уполномоченных, как теперь называлось берлинское правительство, произвели впечатление на многих, включая нового, могущественного, но неопытного в европейских делах игрока – президента Вильсона. Вплоть до начала мировой войны французские социалисты, веря в классовую солидарность, считали немецких товарищей не только противниками кайзера, но и интернационалистами. Призывая в годы войны к «разделу объединенной Германии на как можно большее число частей как можно меньшего размера», Моррас добавил: «Французские социалисты никогда на это не согласятся, потому что будущий успех социализма в Германии интересует их куда больше, чем безопасность Франции, а расчленение Германии на маленькие государства не способствует такому “успеху”»[168].

Еще в 1913 г. Андре Франсуа-Понсэ, будущий посол в Берлине, предупреждал: «Огромная ошибка, которой нельзя дать утвердиться у нас, – это полагать, что завтрашняя Германия, став либеральной или социалистической и избавившись от правления военной аристократии, перестанет быть милитаристской и будет нашим другом, полагать, что германский империализм, агрессивный и воинственный, исчезнет вместе со старым порядком» (HML, 130).

Ту же мысль повторил 4 сентября 1914 г. Бенвиль: «Будет ли Вильгельм II заменен на товарища Шейдемана (вождя социалистов в Рейхстаге) или на товарища Либкнехта (революционного социалиста), уступит ли монархия Гогенцоллернов место социал-демократии, но ничего не изменится в потребностях, вытекающих из природы вещей, корни которой уходят в прошлое (прусское), а оно определяет настоящее и будущее» (JBA, I, 106). Наконец, 27 марта 1915 г. Моррас с обычной четкостью сформулировал: «Ни республика, ни демократия не определят мирное развитие Германии» (MCV, II, 200).

14 ноября 1918 г. Бенвиль снова предостерегал: «Ближайшие дни решат, как пойдет дальше наш век, даст ли наша победа длительные результаты или окажется пирровой. Если Германская республика стабилизируется, наследники Бисмарка сделают ее такой же прочной, каким было прежнее государство. <…> Не стоит отправляться в Версаль для того, чтобы там восторжествовала идея Бисмарка – идея германского единства, подновленная и одетая по моде времени» (JBJ, I, 218).

Днем позже: «Германское государство, которому социалисты поклоняются больше, чем кто бы то ни было, сохранилось и даже усилилось. <…> Если бы Бисмарк был жив, он бы одобрил происходящее в Берлине. Точнее, он жив вечно. Его бессмертная душа парит над германской революцией, воплотившись в Эберта, Шейдемана и тех, кто придет им на смену. Двойная идея бисмарковского творения – единство Германии и крепость государства – руководит новыми правителями. <…> Мы же ни в коей мере не заинтересованы в прочности германского государства» (JBA, II, 1–2).

В том же номере L'AF Моррас в статье «Договоримся с 26 германскими государствами» сформулировал позицию движения по германскому вопросу: «Я очень надеюсь на заявление Французской республики, что она не признает единой Германской республики и будет договариваться отдельно с каждым из 26 государств, ставших республиками[169], которые составляли бывшую Германскую империю» (ММТ, I, 52). Однако правительство проигнорировало эти предупреждения. Когда в начале работы мирной конференции опытный дипломат Жюль Камбон, возглавлявший комиссию по проверке полномочий делегатов, спросил, не потребуется ли для вступления договора в силу участие Баварии, имевшей собственную армию и дипломатическую службу, ему ответили, что «обязательства, взятые на себя Эбертом, распространяются на всю Германскую империю. На этом вопрос был исчерпан» (АТМ, 297–298).

Моррас и Бенвиль не ошибались: необходимость сохранить единство Германии понимали и ее новые правители. К этому аргументу прибег политик Маттиас Эрцбергер, когда убеждал министров и депутатов принять предложенные «союзниками» условия: отказ означал возобновление боевых действий, военную катастрофу, распад Рейха и мирные договоры (на более тяжелых условиях) с каждым из составлявших его государств, после чего восстановить былое единство станет невозможным[170]. Именно об этом и мечтали в «Action française»! Германская военная элита тоже считала главной целью сохранение единства Рейха и достигла ее. Об этом подробно написал Жак Бенуа-Мешен в «Истории германской армии», первое издание которой в 1936 г. было внимательно прочитано Моррасом, Доде и Массисом. Встретив автора – осужденного «коллаборанта» – в тюрьме в августе 1949 г., Моррас напомнил ему, что L'AF первая во всей прессе оценила его книгу как заслуживающую внимания (MNE, 266).

В статье «Сущность будущего мира» (1 декабря 1918) Моррас расставил приоритеты в решении ближайших проблем с точки зрения интересов Франции: вопрос репараций и компенсаций «мы ставим сразу после священного вопроса Эльзаса и Лотарингии и даже перед вопросом (тоже жизненно важным) французского Рейна. Но расчленение Германии господствует над всеми компенсациями, даже над Эльзасом. Да, даже над Эльзасом. <…> Эльзас и Лотарингия, Рейн, компенсации – это в разной степени гарантии (мира. – В. М.), но гарантия гарантий, их общая основа – раздробленное состояние Германии» (ММТ, I, 59). «Соседство единой централизованной Германии никогда не сулило французскому народу ничего хорошего» (JBA, II, 35), – вторил ему Бенвиль. И процитировал Адольфа Тьера: «Это не старая политика, это вечная политика, которая советует не создавать вокруг себя сильные государства» (JBA, II, 21).

«Всё зависит от сохранения или уничтожения германского единства», – суммировал Массис тридцать пять лет спустя, уже после Второй мировой войны. Он с тревогой отметил решимость германских социал-демократов сохранить единство страны ради торжества «мира, демократии и социализма». При этом условии немцы согласятся на всё, поскольку «единство Рейха – их главная мысль, основная, жизненно важная проблема существования германского народа». «Прусская идея не уничтожена», а «демократизация до сих пор служила только подготовке к восстановлению Рейха»[171]. Наконец, 24 апреля 1952 г. Моррас писал Ксавье Валла: «Принеся немцам демократию вместо того, чтобы вернуть им князей и республики, их механически централизовали. Демократия везде фатально приводит к централизации, и когда централизация окончательно состоится, немецкая демократия породит диктатора, в той или иной форме»[172].

Биограф Бенвиля утверждает, что его герой «не учил нас ненавидеть Германию и немцев, тем более не учил их любить, но учил изучать и понимать» (DDB, 14). Бенвиль знал немецкий язык, следил за политической жизнью и мыслью Германии, изучал ее историю, интересовался культурой и не употреблял слово «бош». При этом он следовал базовым принципам «Action française» о том, что «настоящий националист принципиально ставит родину превыше всего» и потому «понимает, рассматривает и решает все текущие политические вопросы в соответствии с национальным интересом» (ASF, 291). Подобно Моррасу и Доде, Бенвиль исходил из тезиса о Германии как наследственном враге и о германском единстве как главной угрозе Франции. В этом все трое были непоколебимо уверены и иного варианта просто не допускали.

Уверенность в том, что смена государственного строя сама по себе не изменит суть Германии, разделял маршал Фош, писавший Клемансо 1 января 1919 г.: «Опасность возвращения Германии к империи можно считать ничтожной. Однако республиканское правительство, построенное на тех же принципах милитаризма и централизации власти и держащее к тому же в руках всю Германию, будет не менее опасным и останется не меньшей угрозой миру. Опыт показывает, что нетрудно придать подобный характер республиканскому строю в стране, пропитанной прусской системой, прусскими методами и милитаристскими доктринами, в стране, где дисциплина и централизация власти в силу национального характера и исторической традиции всё еще являются основой общества» (ДВФ, 47–48).

Французское правительство не вняло этим словам.

II

Любитель исторических аналогий, Бенвиль часто приводил в качестве отрицательного примера антиавстрийскую позицию Наполеона III во время Австро-прусской войны 1866 г. Император – которого орлеанисты из «Aсtion française» вообще не жаловали – ссылался на завет Ришелье бороться против Габсбургов как главного врага Франции. Однако после победы пруссаков в битве при Садовой один из приближенных заметил ему: «Государь, вам постоянно говорят об австрийской династии, против которой боролся Ришелье. Сегодня эта австрийская династия находится не в Вене, а в Берлине» (JLN, 200). «До 1866 г. Бисмарк все время сомневался, что великие европейские державы окажутся настолько глупы, чтобы позволить Пруссии создать великую Германию. Он и вообразить не мог, что после такой непростительной войны те же самые державы будут равнодушно, если не с симпатией смотреть, как Германия укрепляет свое единство» (JBA, II, 14).

«Современным воплощением» Наполеона III публицисты L'AF называли Вильсона – на первых порах самую влиятельную фигуру мирной конференции. До вступления США в войну они саркастически отзывались о его «нейтрализме», «пацифизме» и «кантианстве» (страшное ругательство в устах Морраса!); после вступления критиковали за то, что президент продолжал считать смыслом войны борьбу «демократии» против «милитаризма» и «кайзеризма», а не «цивилизации» против «германизма». После перемирия, когда стало известно, что Вильсон приедет в Париж и лично – единственный глава государства – возглавит делегацию на мирной конференции, его истово славила вся французская пресса, особенно левая. В декабре 1918 г. и январе 1919 г. Моррас посвятил «заокеанскому самодержцу» серию почтительных статей, стараясь «объяснить Вильсона Франции» и «объяснить Францию Вильсону», а также предостерегая его от «ложных друзей» вроде социалистов (читали ли его писания в аппарате президента?).

Плохо разбиравшийся в европейских реалиях и более озабоченный судьбой провозглашенных им принципов мироустройства и Устава будущей Лиги Наций, президент выступил за расчленение многонациональной Австро-Венгрии, но против расчленения Германии, за исключением возвращения «отторгнутых» ею территорий. Поэтому L'AF настороженно встретила уже первые его выступления в Париже, а речи в Америке, куда президент временно вернулся в феврале 1919 г., вызвали открытую критику. В декабре того же года, когда американский Конгресс не ратифицировал ни Версальский договор, ни договор о гарантиях безопасности Франции, а потерпевший поражение Вильсон затворился от мира из-за болезни, Моррас в послесловии к сборнику статей «Три облика президента Вильсона. Нейтралитет – Участие в войне – Перемирие» вынес окончательный приговор «благочестивому американцу, потерявшему голову от величия», его «надменной вере в свою звезду» и вызванным ею «преступным ошибкам»[173].

Андре Тардьё. Мир. 1941. Первое русское издание, вышедшее тиражом 40 экземпляров

С момента прихода к власти германские социал-демократы взывали к Вильсону от имени народа, который выбрал свободу и нуждается в снисхождении и помощи. Бенвиль иронически сравнил веру в то, что «новая Германия под благодетельным влиянием демократии почувствует себя великой грешницей, заслуживающей своей участи и готовой искупить вину» с верой в «волшебную палочку, взмах которой изменит не только немецкую, но всю человеческую природу и природу вещей» (JBC, 108–110). «Вы лучше поймете и узнаете Германскую республику, когда она выберет президентом Гинденбурга», – провидчески заметил Моррас еще 25 ноября 1918 г. (VCM, 296).

«Германия, которую они (участники конференции. – В. М.) знали, была единой Германией. Ее единство считалось фактом, соответствующим принципу национального государства и праву наций на самоопределение», – констатировал Бенвиль, когда «мир» (хочется всегда брать это слово в кавычки) был подписан и вступил в силу (JBC, 63). «У “союзников” нет политики в отношении Германии, – сетовал он 13 февраля 1919 г., – или есть разные политики, слишком непоследовательные и противоречащие друг другу. О будущем никто не думает» (JBJ, II, 5). Французская делегация была вынуждена считаться с Вильсоном и с Ллойд Джорджем, не желавшим чрезмерного ослабления Германии по экономическим соображениям. Поэтому Клемансо не поставил вопрос о ее расчленении.

Андре Тардьё, один из главных авторов договора и рупор премьера в Палате депутатов, в книге «Мир» (1921) восхищался «гением» Бисмарка, который «создал единство Германии» и «с поразительной ловкостью облек в конкретные формы потребность, существовавшую до него» (АТМ, 303). Моррас оценил эту позицию как «суеверное почитание германского единства» (ММТ, I, 110). Будущий маршал Юбер Лиотэ в письме к нему назвал Тардьё «ревнителем догмы германского единства, основанного на Пруссии», а потому «угрозой обществу» (LCM, 437).

«Как нам досадно видеть в преамбуле к договору, – вторил им Бенвиль, – слова и Германия с другой стороны, окончательно закрепившие существование Германской империи» (JBA, II, 35). По воспоминаниям Морраса, «Бенвилю хватило одного беглого взгляда на пространный документ в сотни статей, чтобы понять его главный недостаток, который всё погубил: и Германия с другой стороны. Побежденная, но единая, Германия стала госпожой многочисленных, но разделенных победителей»[174].

Никогда не бывший союзником Морраса, Жорж Сюарес писал двадцать лет спустя: «Детище Версаля выглядело перевернутой пирамидой, качающейся на своей вершине – сохранении германского единства. Казалось, всё предпринято и предусмотрено для обеспечения и укрепления этого единства, для того чтобы перенести на него всю тяжесть конструкции. Всё было принесено ему в жертву, и каждая из жертв служила его усилению: расчленение Австро-Венгрии, создание Австрии, лишенной естественных источников жизни, свержение династий – гарантов германского федерализма, наконец, формальное признание веймарской демократической конституции, полностью основанной на будущем создании Великой Германии. Исчезновение империи Габсбургов уничтожило противовес германскому могуществу в Центральной Европе и одновременно препятствие к ее стремлению на восток»[175].

Верные концепции «наследственного врага», Моррас, Бенвиль, Доде призывали воспользоваться моментом и нанести по нему окончательный удар, не прячась за риторикой à la Вильсон и не стесняясь в выражениях: «Мысль о заключении с Германией мира, основанного на праве и справедливости, о взывании к совести немцев – глупа и опасна. Наступил момент для серьезного мира, основанного на реальном положении вещей» (JBJ, II, 8).

Требования Клемансо сосредоточились на репарациях и на контроле над Сааром и левым берегом Рейна. «Франция не может стать великой континентальной державой, не будучи рейнской державой», – подчеркнул Бенвиль 1 декабря 1918 г. (JBA, II, 8). Однако Моррас еще 28 сентября напомнил: «Советую сравнить важность присоединения левого берега Рейна с важностью расчленения Германии. Первое даст нам известное удовлетворение и создаст множество трудностей, если второе не будет осуществлено. Второе без первого – простое возвращение Германии к ее естественной раздробленности – обеспечит нам мир, свободное экономическое, политическое и моральное развитие, не говоря уже о перспективе восстановить в будущем наше влияние в землях на Рейне»[176]. «Аннексировать Рейн или нейтрализовать его – затея без будущего, если сохранится единая большая Германия», – повторил он 4 апреля 1919 г. в статье «Геометрия мира» (ММТ, I, 66).

Клемансо со товарищи постарались сделать договор максимально тяжелым для Германии в территориальных и в экономических статьях. Однако Бенвиль и Доде считали, что «первое и самое жесткое требование о возмещении ущерба» следовало предъявить Германии «непосредственно в момент перемирия, в момент разгрома и унижения побежденных» (LDH, 294; JBA, II, 57–58). Берлину пришлось согласиться с колоссальными репарациями и принять обязательства по их полной выплате, процесс которой, однако, растягивался на полвека. «Побежденная Германия знает, что должна платить, и сделает всё возможное, чтобы заплатить как можно меньше» (JBJ, II, 3), – резонно заметил Бенвиль, добавив, что предпочел бы «мир, который даст нам меньше миллиардов на бумаге, но на практике позволит значительно сократить военные расходы и избавить нашу молодежь от воинской повинности» (JBC, 11).

Вожди «Action française» отвергли окончательный вариант договора как «компромисс между первоначальной программой “союзников”, программой реституций, репараций и гарантий, и вильсоновской программой» (JBA, II, 30). Моррас иронически изложил его содержание: «Австрия не опасна и даже может быть полезной: разрежем ее на четыре части. Германия может снова нанести нам неисчислимый ущерб: будем свято уважать ее юное и хрупкое единство! А чтобы всё ухудшить, прибавим к сохранению этого единства ненависть, которую вызовет наше временное водворение на Рейне, и боль от потери Страсбурга, Позена (совр. Познань. – В. М.) и части Шлезвига. Жизненно важные органы мы не затронули: отрежем несколько кусков кожи, чтобы как следует разозлить ее! Наконец, требуя, чтобы она возместила убытки, не будем ничего требовать прямо сейчас, даже в залог» (МЕМ, lvii).

В более серьезном тоне он сформулировал четыре опасности для Франции, которые таит договор. «Первая: он оставил нерешенной огромную проблему Восточной Европы и России. <…> Вторая: обеспечение нашей безопасности больше не в наших руках, но в руках наших англосаксонских союзников. Это кажется тем более немыслимым при наличии 70 миллионов бошей, объединенных в центре Европы (включая Австрию. – В. М.). <…> Третья: Лига Наций, верховный гарант этого мира. Если ее цели более или менее утопичны, то средства их достижения – несомненная химера. <…> Четвертая: воинственный мир неизбежно остается вооруженным миром. <…> Повторим еще раз наше глубокое желание увидеть великое благо – отмену всеобщей воинской повинности. <…> Но для этого необходимо прежде всего уничтожить германское единство» (ММТ, I, 117–118).

Особую тревогу вызывало отсутствие долгосрочного и эффективного механизма гарантий того, что Германия будет выполнять договор. «Шестьдесят миллионов немцев не смирятся с регулярной уплатой сорока миллионам французов многих миллиардов на протяжении тридцати или пятидесяти лет, если французы каждую минуту не будут в силах заставить их платить» (JBA, II, 52). Отдавая в этом отчет, Бенвиль назвал главные условия выполнения договора: «полное подчинение Германии и невозможность ослушаться; глубокое и длительное единство “союзников”, единство идей, интересов и сил» (JBA, II, 65). Эти слова были опубликованы в первую годовщину подписания договора, когда «франко-британского союза больше нет» (JBC, 236), а гарантийные договоры США и Великобритании с Францией не были ратифицированы и не вступили в силу. Экономическое возрождение Германии казалось Бенвилю несомненным, как и то, что за этим последуют попытки изменить политическое положение в свою пользу. «Через десять или через сорок лет, но это произойдет. По сути, проблема всего одна – единство Германии» (JBA, II, 21), – повторял он как мантру.

Депутаты, которым предстояло ратифицировать договор, не могли менять текст, но могли голосовать против или требовать от правительства письменных «оговорок» по отдельным статьям. Стремясь любой ценой добиться его одобрения, Клемансо и Тардьё не скупились на устные заверения и обещания. Моррас остался непоколебим: «Поскольку текст должен остаться таким, каков он есть, поскольку его не хотят переделывать, остается одно – отвергнуть его. <…> Если голоса против окажутся в меньшинстве, перед лицом истории они представят законный отказ от принятия на себя ответственности за безрассудство» (ММТ, I, 115, 99). Передовицу от 24 сентября 1919 г. он прямо озаглавил «Не надо ратифицировать плохой договор». «Договор хорош», – парировал Клемансо два дня спустя (BQO, 46): как и все французские политики, он читал или хотя бы просматривал L'AF.

Первой договор ратифицировала Палата депутатов. Небольшая группа монархистов во главе с Жюлем Делайе выступила против: «Несмотря на наше постоянное стремление помогать сменяющим друг друга кабинетам, мы не можем проголосовать за договор», – прибегнув к излюбленному аргументу: «Вы пренебрегли использованием естественного соперничества между германскими народами» (ММТ, I, 123–124). В Сенате единственный голос против подал его брат Доминик Делайе – вечный и бескомпромиссный оппонент Республики и ее вождей. На слова Клемансо о том, что перемирие спасло жизни 40 или 50 тысяч французов, сенатор крикнул: «Потом вы потеряете 500 тысяч» (ММТ, I, 120). Премьер попросил не перебивать, дабы он мог «завершить интеллектуальный труд, необходимый для изложения [своей] мысли» (ММТ, I, 121). Как говорится, «дайте мне доформулировать».

III

10 января 1920 г. Версальский договор вступил в силу. «Политическим последствиям мира» Бенвиль посвятил одноименную книгу, написанную летом – осенью того же года. Главным пороком послевоенного переустройства он считал новые границы внутри Европы, нарисованные «картографами» без учета не только политических и экономических, но исторических, этнических и культурных факторов. Новые страны: Польша, у которой «нет ни правительства, ни администрации, ни государства, но зато полно врагов, включая двух мощных» (JBA, II, 72); Венгрия с огромной «ирредентой»; Чехословакия, по национальному составу «почти такая же пестрая, как прежняя империя Габсбургов» (JBC, 131) – созданные «ни естественно, ни разумно» (JBC, 134), с нарушением права наций на самоопределение, породили множество новых конфликтов.

Мирный договор не только не принес мир, но создал условия для следующей войны: автор уверенно предсказал будущий союз России и Германии с неизбежным разделом Польши между ними. Но главной угрозой Франции – его волновало прежде всего положение собственной страны – оставалась ее соседка Германия, «лишенная всего, кроме главного – политического могущества, которое порождает всё остальное» (JBC, 38). Разоруженная, частично оккупированная, лишенная ценных территорий, военного и торгового флота и колоний, обложенная конфискациями и репарациями, но единая.

Бенвиль считался знатоком Германии и франко-германских отношений. В прошлом он видел не только отрицательные, но и положительные примеры:

«Всякий раз, когда Германия представляла собой большую политическую конструкцию, французский и германский народы противостояли друг другу в жестоком конфликте. <…> Напротив, когда Германия состояла из многих независимых государств, связанных разве что федеративными отношениями, войны были редки, локальны и лишены национального характера, который делает их беспощадными. Более того, различные германские народы проявляли способность воспринимать французскую цивилизацию. Германия никогда не влияла на Францию. Зато Франция находила в Германии поклонников, союзников и друзей в семнадцатом и восемнадцатом веках, когда она, по слову князя [Бернгарда фон] Бюлова, являла собой “рассыпанную мозаику”. Опыт доказывает, что два народа не являются недоступными друг для друга и не обречены на вечную вражду. Однако согласие между немцами и французами достижимо лишь при условии, что Германия разделена на естественные составные части, что она не является единым централизованным государством и не обладает политической мощью, способной создать военную мощь» (JBC, 95–96).

Нарисованная Бенвилем картина гармонических отношений между сильной единой Францией и «рассыпанной мозаикой» пасторальных германских княжеств, отделяющих ее от Пруссии, была утопичной даже с поправкой на масштаб поражения бывшей империи Гогенцоллернов. Впрочем, нечто подобное четверть века спустя рисовалось воображению Франклина Рузвельта и его министра финансов Генри Моргентау, автора известного плана «обустройства» Германии. Не случайно Моррас в 1952 г. назвал германскую политику Рузвельта последних лет его жизни «бенвилевской»[177].

В нынешнем виде, согласно Бенвилю, «Франция и Германия обречены на противостояние. Это вопрос не моральный, но политический. <…> С единой Германией, с великой Германией невозможны не только согласие, но даже разрядка. <…> Мы должны считаться с ее постоянной враждебностью, устойчивой и, возможно, нарастающей. <…> Франция любой ценой должна сохранить мощную армию, которая только и может обеспечить ей необходимую безопасность в отношении Германии» (JBC, 112, 233–234, 238–239).

Вскоре после начала Второй мировой войны призыв расчленить Германию вспомнил Робер Бразийяк, еще моррасианец, а не «коллаборант». 29 октября 1939 г. лейтенант Бразийяк писал Моррасу из действующей армии: «Сегодня все придерживаются этого мнения. Я встречал солдат, крестьян, людей, в жизни не читавших ни Морраса, ни Бенвиля, которые говорили, как будто сами сделали такое открытие: “Ах, если бы ее разделили на части!”. Один приятель, мобилизованный, как и я, пишет: “Все мои товарищи, даже бывшие сторонники Народного фронта, даже самые невежественные, даже никогда не упоминавшие Морраса или ненавидящие его, знают, что Германию надо было покрошить на мелкие кусочки”. Не может быть, чтобы в народе совсем не осталось таких настроений» (LCM, 277).

Бенвиль не был ни депутатом, ни министром, но его суждения принимали всерьез. Обстоятельная книга Тардьё «Мир», написанная во славу договора и его творцов – Клемансо и самого автора, во многом стала ответом на «Политические последствия мира» (редко снисходивший до полемики, автор прямо упомянул Бенвиля). Это был спор двух германофобов, только одному – официальному лицу во время переговоров и заключения мира – приходилось иметь дело с позицией «союзников» и реальным соотношением сил, а другой – вечный оппозиционер, отвечавший лишь за свои слова, – мог рисовать идеальные картины, возможно, разумные и мотивированные, но нереализуемые на практике. Бенвиль и сам это понимал. «Тот, кто действует, подчиняется другим правилам, нежели тот, кто пишет, – признал он в январе 1922 г. – С пером в руке можно создать образ того, что должно быть. Находясь во власти, приходится считаться с тем, что есть. Надо учитывать обстоятельства и имеющиеся средства. Руководствоваться тем, что Талейран назвал “искусство возможного”» (JBJ, II, 121).

Всерьез приняли Бенвиля и за Рейном. Переводы «Политических последствий мира» и более ранней «Истории двух народов» вышли в 1939 г. с пропагандистскими целями: первая книга была озаглавлена «Военная игра Франции», вторая снабжена подзаголовком «Борьба Франции против единства Германии». Фридрих Гримм, специалист по французской политике и официальный франкофил Третьего рейха, уделил их автору особое внимание в книге «Политическое завещание Ришелье», изданной в 1940 г. в Берлине и годом позже в оккупированном Париже.

Напомнив о популярности Бенвиля во «влиятельных кругах» Франции и о том, что посмертный двухтомник его статей о Германии вышел уже после начала новой войны, Гримм назвал его «пророком вечного недоверия», а «бенвилевский мир» – «новой формой Вестфальского договора» 1648 г. и «сверх-Версалем», нацеленным на «полное уничтожение Германии». «В нынешней военной пропаганде, – утверждал немецкий публицист, – от Даладье до Рейно, от Жироду до Дюамеля, нет ни одной новой идеи. Ничего, что не было бы сказано Бенвилем между 1911 и 1918 годами»[178]. Среди авторов подобранных им антигерманских цитат Моррас и Массис, а также Анри Беро и Ксавье Валла, впоследствии осужденные как «коллаборанты».

30 ноября 1920 г. Моррас в статье, иронически озаглавленной «Источник света – Берлин», подвел предварительные итоги «мира»: «Во всей правой прессе только L'AF, руководствуясь единственно национальными интересами, осудила договор и рекомендовала не ратифицировать его. <…> Теперь все сожалеют о том же, о чем мы сожалели применительно к мирному договору восемнадцать месяцев назад. Все осуждают его за то, за что осуждали мы. Разница в том, что сейчас договор является совершившимся фактом, а во время наших сожалений и осуждений еще можно было что-то сделать» (ММТ, I, 179).

Опасность, в которую «плохой договор» вверг Францию, усугублялась, согласно Моррасу, моральным состоянием ее населения, в чем он тоже винил республиканский режим. «Слишком много французов, включая лучших из них, – говорил он Массису, – думали, что победа 1918 г. автоматически, механически улучшит моральный дух Франции с помощью некоей тайной и глубокой операции, самопроизвольной эволюции душ, задетых за живое красотой самопожертвования. <…> Мы потеряли победу, добытую с таким трудом, потому что слишком многие верили в неизбежность, предопределенность прихода добра» (MNT, 206).

«Франция была спасена, не излечившись», – афористически заметил в 1936 г. писатель и публицист Абель Боннар, в ту пору близкий к Моррасу. «Удивительно, как быстро после минувшей войны она промотала огромный кредит, который ей обеспечила победа. <…> Как только перемирие было объявлено, Франция рухнула из благородства своих достоинств в ничтожество своих идей. Угроза, с которой она столкнулась, была настолько велика и очевидна, что необходимость противостоять ей на время прекратила все духовные искания. Во время войны Франция была сведена к своим главным, сущностным качествам, дабы взять из них силы для выживания. Победив, эта же Франция сразу почила на лаврах. <…> Сложив с себя ношу воинских добродетелей, она не нашла здравых и мощных идей, нужных народу в мирное время»[179].

Иллюзиям поддавались в основном республиканцы, но Моррас «был не из тех, кто, подобно Барресу и Мильерану, верил, что победа и возвращение утраченных провинций сами собой создадут во Франции климат высокого духовного напряжения, интеллектуального обновления, национальной веры» (MNT, 104). Во введении к итоговому изданию «Исследования о монархии» (1924) он сравнил положение дел у победителей и проигравших:

«Республиканские вожди владеют искусством и наукой управлять общественным мнением. Почему это орудие, которое служит фракциям, не может послужить родине? Почему они не смогли ни создать мощное национальное течение в стране, ни сохранить то, что породила война? За неимением священного союза, который был связан с присутствием врага, но мог быть столь полезен в условиях нынешнего полумира, они даже не сумели укрепить у вчерашних солдат чувство победы, которое помогает настоящему и готовит будущее. Они позволили газетам, книгам, театру разрушить этот образ. <…>

Одновременно в Германии произошли огромные идейные перемены. Ни один республиканец их не предвидел, хотя они, можно сказать, были начертаны на карте. При всех унижениях враг сохранил свой костяк – военный, университетский, промышленный, финансовый, чиновничий. Реакция не заставит себя ждать: проявится настрой более патриотический, чем у “Тугенбунда” в 1813 г., более пангерманский, чем в 1914 г. <…>

Что мы противопоставим ему? Нашу армию. Да, но оживленную и наполненную каким духом? Нам больше не за что искать реванша. Желание отразить беззаконное вторжение? Но антимилитаристская и антипатриотическая пропаганда, усугубленная памятью о многих пережитых (на войне. – В. М.) тяготах, может опасно подточить армию изнутри. <…>

Сами обстоятельства ставят перед нами вопрос о состоянии морального духа французской армии. <…> Нет ничего более насущно важного, чем восстановить соотношение между моральным духом французов и немцев, которое изменилось настолько не в нашу пользу. Парадоксально, но никого это не беспокоит, кроме монархистов, которым их взгляды и вкусы позволяют лишь слабо влиять на общественное мнение» (МЕМ, lxiv–lxv).

Монархисты, видевшие себя главными ревнителями национальных интересов Франции, не считали Версальский «мир» настоящей победой ни над внешним, ни над внутренним врагом. Для них не наступило даже то «перемирие», о котором говорил маршал Фош. «С момента прекращения огня Моррас и его друзья считали необходимым возобновить усилия, которые они с 1909 г. по 1914 г. прилагали на поприще национального движения» (MNT, 104–105).

Нельзя сказать, что вожди «Action française» игнорировали тот факт, что Версальский «мир» давал Германии не меньший повод желать реванша, чем Франкфуртский «мир» 1871 г. – Франции. «Германия не обретет внутренний порядок, пока ее не подчинит и не дисциплинирует воля к уничтожению Версальского договора, – писал Бенвиль в марте 1920 г. – Никакое германское правительство не сможет утвердиться и получить серьезную поддержку, не будучи ультранационалистическим. Единственное, что сегодня способно заменить немцам престиж, которым прусская монархия обладала с 1866 г. (после победы над Австрией. – В. М.) и до самого поражения, – это идея реванша, воплощенная в Гинденбурге» (JBJ, II, 33).

«Великая война, всемирная коалиция против Германии, военный разгром ноября 1918 г., общественные волнения 1919 г. ничему не научили германский народ», – патетически восклицал Баррес (GPR, 304). Германии нельзя желать реванша, потому что она плохая – по определению. Франции можно и должно, потому что она хорошая – тоже по определению. Ее послевоенную политику Баррес и Моррас оправдывали тем, что Германия «не признала свое поражение» и «взбунтовалась против Версальского договора» (GPR, 303), хотя была обязана признать окончательный и бесповоротный характер поражения и отказаться от мечты о реванше – право на который для Франции они же отстаивали не одно десятилетие.

Утверждения, что для «цивилизованного» французского сознания договоры и обещания священны и незыблемы, а для «варварского» немецкого их выполнение или невыполнение диктуется обстоятельствами, после Версальского «мира» стали общим местом риторики националистов. Тех самых реваншистов, кто отказывался признавать Франкфуртский договор и клеймил режим Третьей республики за его принятие и исполнение, и их последователей вроде Массиса (HMG, 161–162).

Вот она, «картезианская ясность» против «тевтонского иррационализма». В переводе на человеческий язык: горе побежденным! Куда более здраво рассуждал генерал Шарль Нолле, четыре с половиной года возглавлявший в Германии межсоюзную комиссию по военному контролю: «Немецкий народ, уничтожить который “союзникам” не по силам, должен был устремиться к возрождению. Допустить, что народ может считать себя побежденным кроме как на время, – значит полагать, что ход истории остановился. Это ошибка, масштаб и последствия которой будут только расти в соответствии с ритмом событий»[180].

Наконец, публицист Жорж Шампо выразился предельно ясно: «С той поры, как возник мир и народы стали сходиться друг с другом на поле битвы, договоры сохраняют силу ровно столько времени, сколько существует сила, их продиктовавшая»[181].

IV

Победа Клемансо в борьбе за ратификацию «плохого хорошего договора» немедленно обернулась поражением. 17 января 1920 г., всего через семь дней после вступления договора в силу, Национальная ассамблея – общее собрание Сената и Палаты депутатов – выбирала нового президента республики на следующие семь лет. Им стал 64-летний Поль Дешанель, собравший рекордное для истории Третьей республики количество голосов – 734 из 868. Но главное событие произошло накануне.

По республиканской традиции днем раньше, 16 января, состоялось предварительное голосование, не имевшее законной силы, но выяснявшее реальные возможности кандидатов и оставлявшее шанс перегруппироваться. Депутаты-республиканцы, имевшие абсолютное большинство, проводили своего рода праймериз, чтобы определиться с окончательным выбором. На этот раз они пригласили также небольшую группу «независимых правых» – католиков и роялистов. Этим они хотели подчеркнуть единство избранного 16 ноября 1919 г. нового состава Палаты, в котором доминировали центристы и правые – Национальный блок во главе с Александром Мильераном, готовившимся формировать правительство.

Дешанель собрал только 408 голосов. 389 получил его главный соперник – действующий премьер Клемансо, символ сражавшейся и победившей Франции. После голосования «Тигр» объявил, что не будет участвовать в официальных выборах и не дает права выдвигать его кандидатуру, уходит в отставку с поста главы правительства и покидает мир политики. Тем не менее 53 депутата всё равно вписали в бюллетени его имя.

Почему «Отец победы» проиграл? Почему победа досталась человеку, имя которого сейчас, как говорится, помнят только специалисты?

Напрашиваются два ответа. Первый – возвышенный: неблагодарность французов по отношению к «спасителю отечества». Вроде неблагодарности англичан, отправивших в отставку другого «спасителя отечества», Уинстона Черчилля, летом 1945 г., сразу после победы над Германией. Второй – прагматический: интриги, в связи с которыми первым называли имя Аристида Бриана, оставшегося вне правительства с приходом Клемансо на пост премьера[182]. Что еще было делать влиятельному, амбициозному и уже немолодому политику, если «Тигр» прямо говорил: «Бриан будет семь лет (т. е. весь президентский срок. – В. М.) стаптывать башмаки перед Елисейским дворцом, прежде чем его позовут формировать кабинет» (BQO, 91).

В Третьей республике президент выбирался парламентом, а не прямым волеизъявлением народа, так что «неблагодарность» была относительной или опосредованной. В Палате появилось много бывших фронтовиков, поэтому ее прозвали «серо-голубой» (bleu horizon), по цвету формы французских солдат. Казалось бы, кому как не им голосовать за «Отца победы». Они и голосовали. Но далеко не все.

В пользу версии о «неблагодарности» говорит – но скорее эмоционально, чем рационально – неизвестность Дешанеля. Точнее, забвение, в котором он оказался. Сейчас надо лезть в энциклопедию за справкой, а тогда он по праву считался одной из ключевых фигур национальной политики. Депутат с 34-летним стажем, не знавший поражений. Председатель Палаты в течение 12 лет, триумфально переизбранный новым составом. Член Французской академии с 1899 г. Автор работ по внешней и колониальной политике. Блестящий оратор и стилист, франт и денди.

Дешанель считался идеальным кандидатом на пост президента, который в Третьей республике не руководил текущей политикой (это прерогатива премьера), но выступал в качестве верховного арбитра между законодательной и исполнительной властью и политическими силами. Здесь требовались опыт, выдержка, такт, умение находить компромиссы, – влиятельный монархист Эжен граф де Люр-Салюс в письме к Моррасу назвал Дешанеля «всеобщим другом» (LCM, 209), – и безупречная репутация. Президента избирали на семь лет, и он не мог позволить себе роскошь политических скандалов, чреватых отставкой, – в отличие от премьеров или членов часто менявшихся правительств.

Что было в активе Клемансо помимо титула «Отца победы»? 18 лет депутатской карьеры в Палате, конец которой в 1893 г. положил «панамский скандал». 18 лет карьеры в Сенате, где он заседал с 1902 г., реабилитировавшись во время «дела Дрейфуса». Двукратное пребывание на посту главы правительства: в 1906–1909 гг. и с ноября 1917 г. Многолетний опыт журналистской работы.

Сейчас мало кто помнит, что пассив Клемансо был не менее весом. Если в глазах левых дрейфусарство реабилитировало его после «Панамы», то в глазах правых оно только отягчило прежние грехи. Журналистика, в которой он не привык выбирать выражения и средства, принесла ему не только известность, но множество врагов. Клемансо был известен как «ниспровергатель кабинетов», перед которым трепетали новоназначенные премьеры, однако его первое собственное пребывание во главе правительства было хоть и долгим по меркам Третьей республики (2 года 9 месяцев), но вызвало много справедливых упреков и не считалось успешным. В качестве министра внутренних дел он прославился жесткими мерами против бастующих. В первый год мировой войны Клемансо резко критиковал действия правительства и командования, что шло вразрез с политикой «священного союза». Во время второго премьерства он вывел из игры и отправил под суд своего главного соперника Кайо (бессменного министра финансов его первого кабинета!) и его ставленника Мальви. Он не только оставил Бриана за бортом правительства, но и попытался максимально очернить его. Так что на роль верховного арбитра «Тигр» не годился ни по репутации, ни по складу характера, ни просто по темпераменту.

Самой неожиданной чертой кандидата в президенты было нескрываемое и даже демонстративное презрение к самому этому институту, хотя Клемансо выделялся редким цинизмом даже среди политиков Третьей республики. «Есть два совершенно бесполезных органа – простата и президентство Французской республики», – бросил он, покидая клинику, где его избавили от первой из «ненужностей». В отличие от Дешанеля, Клемансо как бы не выдвигался в президенты, но в декабре 1919 г. намекнул, что скоро оставит пост премьера. Затем он бросил своим сторонникам фразу: «Если меня захотят, меня найдут». Старый честолюбец хотел, чтобы его уговаривали, умоляли «на царство», поручив организацию этого Жоржу Манделю, которого молва в случае успеха патрона прочила на пост министра внутренних дел.

Жорж Клемансо. 1920-е. Фотография с вмонтированным инскриптом: «Господину Джорджу Сильвестру Виреку с приветом от автора. Ж. Клемансо» (George Sylvester Viereck. Glimpses of the Great. N. Y., 1930)

Кто же поддержал кандидата, как будто сделавшего всё для своего провала? Умеренные радикалы, оставшиеся в меньшинстве в Палате депутатов, но не в Сенате, голосовали за него. Левые радикалы не могли простить изгнание их лидера Кайо. Они были не столько за Дешанеля – куда более правого, – сколько против Клемансо, которого считали изменником общего дела. Социалисты припомнили ему подавление забастовок и репрессии против левых, католики – активную антицерковную политику.

Национальный блок раскололся: одни отдали голоса «Отцу победы», другие согласились с Бенвилем, что «человек войны» Клемансо не готов к миру. Моррас публично выступил против «Тигра» в качестве президента, не забыв ни о «панамском скандале», ни о «деле Дрейфуса». Но главные аргументы были взяты не из далекого прошлого, а из дня сегодняшнего. Клемансо – автор Версальского договора, закрепившего единство Германии. «Вы позорно провалили победу, которую ставили вам в заслугу, поэтому вам остается лишь исчезнуть», – писал о нем Люр-Салюс через два дня после голосования (LCM, 208). Дешанель поддержал Фоша в вопросе о постоянной оккупации левого берега Рейна, «понимал, что сохранение германского единства – преступление, и сожалел о (расчленении. – В. М.) Австрии», как суммировал его «верные идеи во внешней политике» Люр-Салюс (LCM, 210), а также выступал за восстановление дипломатических отношений с Ватиканом.

Только что получивший депутатский мандат Леон Доде – самая яркая фигура всего правого лагеря – поддержал Клемансо из сентиментальных соображений: в знак благодарности за сделанное тем в годы войны и в память дружбы «Тигра» с его отцом. Остальные «независимые правые» голосовали против. «Нам казалось невозможным доверить управление делами страны этому старому специалисту по разрушению, эксперту по обломкам», – сказал о нем Валла, в ту пору молодой депутат от этой группы (VNC, 54). В мемуарах он прямо утверждал, что именно два десятка голосов «независимых правых» решили исход схватки в пользу Дешанеля.

Клемансо потерпел главное поражение в своей политической жизни. Последнее, что он сделал, – не принял новоизбранного президента в качестве действующего премьера, как предписывал протокол. Члены кабинета не прислали Дешанелю поздравления. Это было неприлично. Не по-французски…

Судьба посмеялась над героями драмы. Уже 21 сентября 1920 г. Дешанель из-за болезни покинул Елисейский дворец. Несмотря на странности в поведении и распускавшиеся противниками слухи, он не был сумасшедшим, но переживал депрессию – считается, что из-за осознания отсутствия у него реальной власти. После нескольких месяцев лечения он вернулся к активной деятельности, был избран сенатором и даже возглавил комиссию по внешней политике, но вскоре умер. Клемансо, бывший старше Дешанеля на 14 лет, пережил его на семь с половиной лет: путешествовал по миру, демонстрируя завидную физическую форму, произносил речи, писал книги, участвовал в церемониях, принимал почести. Впрочем, не только Дешанель, но и его преемник Мильеран не смог удержаться в Елисейском дворце на положенные семь лет.

Глава седьмая

«Стража на Рейне»: от Версаля до победы Левого блока

Единственная гарантия безопасности Франции и ее союзников заключается в рейнском барьере.

Фердинанд Фош

I

Потерпев неудачу с глобальным проектом «Dividenda Germania», лидеры «Action française» сосредоточили усилия на отторжении от Германии левого (западного) берега Рейна, временно – до выплаты репараций – оккупированного «союзниками», и превращении его во французскую сферу влияния.

Еще в 1900 г. Моррас писал: «Я мечтаю даже о Рейне, столь необходимом для нашей обороны, об этом германском пограничье, успешная аннексия и постепенное преобразование которого во французское пограничье будут полезны» (МЕМ, 279). Употребленное им слово Marches вошло в выражение в Les marches de l'Est («Восточное пограничье»), пущенное в обиход Барресом в конце 1900-х годов. Этим термином объединялись Эльзас, Лотарингия, Люксембург, Арденны, Валлония и французская Швейцария – франкофонные территории за пределами Франции, «разъединенные прихотью войн и договоров, но знавшие общую славу и всегда принадлежавшие одной цивилизации»[183], а также – подразумевалось – защищавшие французскую цивилизацию от «германского вторжения».

Называвший «рейнский вопрос» «мое дело, моя страсть, моя судьба» (GPR, II), Баррес стал союзником «Action française», а за годы войны его политическое влияние возросло. Он считал долину Мозеля и западный берег Рейна единым целым, исторически и культурно принадлежащим к «галло-романской цивилизации», чему не соответствовали границы, проведенные монархами и политиками. Истории благотворного влияния Франции – и пагубного влияния Пруссии – на «гений Рейна» в культурном, религиозном, социальном и экономическом отношении Баррес посвятил курс лекций, прочитанных в ноябре 1920 г. в Страсбургском университете, и одноименную книгу. Однако нам более интересен сборник его речей и статей «Великие проблемы Рейна» (1930).

О чем конкретно шла речь? «Цену вопроса» в начале 1920-х годов описал британский журнал «Economist», статью которого процитировал советский аналитик М. Павлович (М. Л. Вельтман):

«Долина Рейна не имеет ничего себе равного по богатству во всем мире. Есть реки больше Рейна, но нет ни одной реки, которая владела бы такими громадными и разнообразными богатствами. Вблизи левого берега реки находятся самые обширные и самые богатые залежи руды в Европе, знаменитые железные рудники Лотарингии и Люксембурга. А в непосредственном соседстве правого берега Рейна находятся гигантские угольные копи Рурского бассейна, глубоко проникающие в Голландию и заключающие в себе гораздо больше угля, чем во всем Соединенном Королевстве. В верхнем течении Рейна в горах, пока еще редко заселенных, находятся богатейшие в Европе ресурсы гидравлической силы, которая может быть превращена в дешевую электрическую силу. Отсюда следует, что величайшим промышленным центром в Европе и, быть может, во всем мире будет сравнительно незначительная область, в которой сосредоточены одновременно громадные ресурсы гидравлической силы и неисчислимые богатства сырого материала (руда и уголь). Долина Рейна – самая богатая и густонаселенная область в Европе. Это величайший муравейник человеческой деятельности в мире, хотя развитие ее безграничных богатств только еще началось» (ПФИ, 147).

Схема расчленения Германии по Версальскому миру (Павлович М. Французский империализм. 1923)

У Барреса нашлось много единомышленников, однако экономическое значение района интересовало их не меньше, чем стратегическое и тем более культурное. Франция впервые заявила о претензиях на левый берег в январе 1917 г., когда премьер и по совместительству министр иностранных дел Аристид Бриан поручил послу в Лондоне Полю Камбону прощупать почву, пояснив в письме: «Есть один вопрос, который непременно встанет, это – вопрос о левом береге Рейна. Здравые умы во Франции, верные старейшим традициям нашей национальной политики (в их числе такие противники Бриана, как Моррас, Доде и Бенвиль. – В. М.), требуют его возвращения Франции как утерянного наследства Французской республики. <…> С нашей точки зрения, Германия не должна иметь впредь ни одного метра земли за Рейном. Режим этих территорий, их нейтралитет, их временная оккупация подлежат обсуждению при участии всех союзников, но необходимо, чтобы Франция, непосредственно более всех заинтересованная в территориальном статусе этой области, пользовалась преимущественным правом голоса при выборе решения по этому важному вопросу» (АТМ, 145).

«Хотя письмо Бриана явилось ответом на просьбу (министра иностранных дел. – В. М.) сэра Эдуарда Грея о каком-либо указании на французские цели в европейской войне, оно не имело последствий, ибо пришло после падения министерства (т. е. правительства. – В. М.) Асквита. Прошло шесть месяцев, прежде чем Камбон прочел это письмо Бальфуру» (ДВФ, 216), новому главе «Форин офис». Однако англичане не считали территориальные приобретения Франции времен революционных и наполеоновских войн «утерянным наследством». По свидетельству нового премьера Ллойд Джорджа, Бальфур, «по-видимому, не придал особого значения этому сообщению; во всяком случае он не доложил об этом ни мне, ни военному кабинету» (ДЛД, 331).

Письмо Бриана обсуждалось на заседании французского правительства в качестве руководства к действию. Аналогичные инструкции получил министр колоний Гастон Думерг, отправленный со специальной миссией в конце января 1917 г. на межсоюзническое совещание в Петроград. Целью миссии было закрепление договоренности о том, что на будущей мирной конференции Россия поддержит территориальные притязания Франции в обмен на поддержку по вопросу о Константинополе и черноморских проливах. Император Николай II и министр иностранных дел Николай Покровский дали эмиссару соответствующие заверения[184]. Параллельно с этим в Париже посол Александр Извольский вел переговоры с Брианом. По соглашению от 12 марта (нового стиля) Саар должен быть передан Франции, «остальные территории, расположенные на левом берегу Рейна, которые ныне составляют часть Германской империи, должны быть окончательно отделены от Германии и освобождены от всякой политической и экономической зависимости от нее <…>, должны образовать автономное и нейтральное государство и должны быть заняты французскими войсками до того момента, пока неприятельские государства не выполнят всех условий и гарантий, указанных в мирном договоре»[185].

Соглашение, оформленное как обмен нотами, из-за русской революции не успело вступить в силу и влияния на дальнейший ход событий не оказало. Разве что испортило настроение англичанам, в тайне от которых было подготовлено и заключено, когда большевики после прихода к власти начали публиковать тайные договоры царского и Временного правительств. 12 декабря 1917 г. текст появился в британской прессе. Бальфур сразу заявил, что не знал о его существовании, пояснив: «Мы никогда не желали и не поощряли мысли о том, чтобы хотя небольшая часть Германии была отделена от нее и превращена в своего рода независимую республику на левом берегу Рейна, для того чтобы образовать новое буферное государство между Францией и Германией. Это никогда не входило в политику правительства Его Величества. Правительство Его Величества никогда не представляло себе, что кто-либо из французских государственных деятелей серьезно об этом думал» (ДВФ, 217).

Если разуметь под государственными деятелями министров и депутатов, действительно, мало кто заходил так далеко. Однако в кругу «Action française» об этом не только «серьезно думали», но и открыто говорили на протяжении нескольких лет – например, в статье Морраса «Русским республиканцам» (июнь 1917), ответе на вопросы газеты «Русское слово» о том, как монархисты понимают цели войны и характер будущего мира (DAE, 305–321). Эти призывы встречали всё большее сочувствие, особенно когда в конце войны мечты стали приобретать контуры реальности.

Сторонником аннексии, пусть не прямой, но действенной, был маршал Фош. «После выплаты репараций какова должна быть судьба левого берега Рейна? – спрашивал он Клемансо в письме от 16 октября 1918 г. – Должны ли мы продлить оккупацию? Аннексируем ли мы часть этой территории или же выскажемся в пользу создания нейтрального автономного или независимого – буферного – государства? Должно ли перемирие теперь полностью предусмотреть судьбу этих территорий? <…> Необходимо, чтобы перемирие обеспечило нам те условия, которые мы хотим навязать противнику в ходе мирных переговоров; при этом нам достанутся лишь те преимущества, которые мы к тому времени обеспечим себе в предварительном перемирии; окончательными будут лишь те территориальные уступки, на которые согласится противник в момент заключения перемирия» (ДВФ, 30–31).

Заявление о намерении Франции взять под контроль левый берег и мосты через Рейн было сделано Фошем 27 ноября 1918 г. и 10 января 1919 г. во время переговоров в Лондоне: «Отныне Рейн должен стать западной военной границей для германских народов; Германия должна быть лишена всей территории, могущей облегчить военные действия или явиться для них удобной базой, т. е. лишиться территориального суверенитета на левом берегу этой реки». «Речь идет не о том, чтобы аннексией левого берега Рейна увеличить территорию Франции или Бельгии, – пояснил он, понимая, что на такой вариант Лондон и Вашингтон точно не согласятся. – <…> Можно представить себе организацию на левом берегу Рейна новых автономных государств с самостоятельным образом правления» (АТМ, 129).

Позиция французского правительства (Фош говорил с военными от имени военных) изложена в записке от 25 февраля 1919 г., составленной по заданию Клемансо его ближайшим помощником Тардьё. Заявив: «Речь идет не о том, чтобы увеличить размеры той или другой из союзных стран, а о том, чтобы сделать Германию неспособной причинять вред», – Париж потребовал, что «западная граница Германии должна быть установлена по Рейну» (АТМ, 130–143). Полностью приведя записку в книге «Мир», Тардьё лишь упомянул приложенный к ней «проект того политического режима, который может быть применен в независимой Ренании». Возможно, речь шла об идее создать новое государство под протекторатом Лиги Наций, которую высказал живший в Англии бельгийский публицист Шарль Саролеа. Англичане отвергли ее, заявив, что «не могут одобрить расчеты французов на полное или частичное отделение Ренании под тем или иным предлогом» (DTR, 237–238).

«Независимость Рейнской области, – утверждал Тардьё, – единственная эффективная гарантия, что эта область явится преградой и буфером между Германией и западными демократиями, ибо ее автономное положение в пределах империи поставило бы ее как раз в то положение, в котором находится Бавария, которой ее теоретические “свободы” ни в 1870 г., ни в 1914 г. не помешали принять участие в агрессии против Франции[186], – одним словом, независимость Рейнской области и ее оккупация межсоюзническими силами представлялись нам возможными как политически, так и экономически. <…> Мир в Европе требовал, чтобы левый берег Рейна стал независимым» (АТМ, 143–144). Понятно, что речь шла конкретно об интересах Франции.

Французы использовали слово Rhénanie (Ренания). Принятый русский перевод «Рейнская область» не вполне точен, поскольку название подразумевало высокую степень исторического и культурного единства, сопоставимую с Баварией или Саксонией – королевствами в составе Германской империи, которые в конце 1918-го и первой половине 1919 г. пережили эпопею советских республик и чуть не отделились от Рейха, куда их вернули решительные действия военного министра берлинского правительства Густава Носке и созданных генералом Людвигом Меркером добровольческих «свободных корпусов» (фрайкор). Именно они составили основу Рейхсвера – новой армии, закон о которой был принят 6 марта 1919 г. Национальным собранием в Веймаре. Многие ли сразу поняли, что Германия впервые получила единую армию?..

Планы обустройства Ренании предусматривали «депруссизацию» этой территории, входившей в состав Пруссии, – если понадобится, силой. «Необходимо навсегда изгнать Пруссию и прусский дух с левого берега Рейна, где мы хотим видеть франко-рейнское сотрудничество. <…> Изгнать с Рейна идеи, солдат и чиновников Пруссии – значит обеспечить мир и безопасность», – считал Баррес (МВС, 921, 989). «В Ренании распространяются мысли о независимости и об удобной возможности отправить пруссаков домой, – вторил ему Бенвиль. – Но пруссак все еще остается на Рейне в виде чиновника, коммерсанта, школьного учителя. Он наблюдает за местными и терроризирует их. Мы позволим это?» (JBA, II, 45–46).

Оставался вечный вопрос: как повесить кошке колокольчик?

II

В конце октября 1918 г., когда поражение Германии стало очевидным, в Кёльне оживились сепаратисты, заговорившие сначала о «свободной Ренании в свободной Германии» (читай: децентрализованной или федеративной), затем о «свободном государстве на свободном Рейне» (DTR, 36–38). За словами о «гении Рейна» и «латинстве» в противоположность «пруссачеству» скрывался простой и, казалось, безошибочный расчет. Местные промышленники решили отложиться от поверженной империи, чтобы не делить с ней последствия поражения, в том числе экономические, и сами договориться с победителями – прежде всего с французами, которых считали потенциальными хозяевами всего левого берега Рейна. Голоса в пользу такого варианта раздавались и в Баварии, которая во Втором рейхе пользовалась особыми правами и привилегиями.

Подлинные причины активизации сепаратистского движения не афишировались, поскольку разрушали романтический облик патриотов Ренании. Впервые об этом подробно рассказал в книге «Рейнская трагедия» (1945) лидер сепаратистов Ганс-Адам Дортен, бежавший во Францию. Она полна возвышенных речей, но сообщаемые там подробности говорят о другом. Эта история уводит нас немного в сторону от главной темы, но рассказать ее следует.

Кто такой Дортен, которого Тардьё назвал «человеком без политического прошлого и авторитета» (АТМ, 314)? Выходец из богатой буржуазной семьи, он получил юридическое образование, служил судейским чиновником, карьеры не сделал. Годы войны провел на военной службе, на момент перемирия (ему было 38 лет) находился под арестом и ждал трибунала за критические высказывания о кайзере. Революция освободила его от суда и от службы и поманила в политику. Судя по мемуарам, у Дортена были связи в деловых кругах и несомненные авантюрные нак лонности.

Дела у сепаратистов, ориентировавшихся на Францию, не задались с самого начала. Во-первых, доминировавшая в местной политике католическая Партия центра не собиралась отделяться от Германии. Во-вторых, левый берег Рейна был разделен на четыре зоны оккупации (французская, бельгийская, британская, американская), и Кёльн достался англичанам. Обер-бургомистр города Конрад Аденауэр – «прирожденный оппортунист и интриган», по словам Дортена, – поддержал идею независимого государства, видя себя его президентом, но сделал ставку на англичан.

Представлявший деловые круги юга Ренании, Дортен согласился сотрудничать с ним, чтобы обеспечить содействие французских оккупационных властей, но те не приняли сепаратистов всерьез (DTR, 42–47).

1 февраля 1919 г. в Кёльне собралась законодательная ассамблея, от которой ждали провозглашения Рейнской республики, независимой от Рейха. В ночь накануне созыва в городском саду появилась шутовская могила с надписью: «Здесь лежит Конрад Аденауэр, первый президент Рейнской республики». Под тройным давлением Берлина, местных социалистов и англичан дело закончилось решением о создании… комиссии для рассмотрения проектов автономной республики в составе Рейха; она не заседала ни разу. Посчитав это предательством, Дортен в начале марта порвал с Аденауэром и решил действовать самостоятельно (DTR, 49–57).

Ганс-Адам Дортен. Рейнская трагедия. 1945. Обложка

С учетом обстановки «южане» исправили программу: провозглашение республики в составе Рейха, но отдельно от Пруссии, с максимально широкой автономией, включая собственную дипломатию, и решение ее дальнейшей судьбы путем плебисцита. Пропаганда не имела успеха, пока в конце апреля сепаратистам не удалось привлечь на свою сторону командующего французскими войсками на Рейне генерала Шарля Манжена, который признавал необходимость для Франции границы по Рейну, но выступал против прямой аннексии левого берега.

Убежденный (видимо, Дортеном) в том, что население поддержит разрыв с Пруссией, генерал 17 мая одобрил проект декларации о создании Рейнской республики с центром в Кобленце – в составе Рейха, но вне Пруссии, демилитаризованной и с независимой внешней политикой – и взялся обеспечить согласие американцев, в зоне оккупации которых находилась будущая столица. Поддержка местных оказалась не столь абсолютной: оповещенное центристами о готовящемся акте, берлинское правительство обвинило сепаратистов в измене и переговорах с врагом (мирный договор еще не подписан). Их деятельность в английской и американской зонах, и ранее не встречавшая поддержки, была запрещена (DTR, 61–70).

Британский военный губернатор заявил о недопущении «любого изменения германской конституции в Ренании» и о непризнании «любой новой власти» без согласия Лондона. Возможно, это побудило бельгийцев запретить намеченное на 29 мая провозглашение республики в Аахене, бывшей столице империи Карла Великого, входившей в их зону оккупации (DTR, 71–72). Уверенный в поддержке Клемансо и утверждавший, что получил ее, Манжен благословил сепаратистов действовать, не теряя времени, во французской зоне. 31 мая в Висбадене Дортен обнародовал декларацию Рейнской республики (датирована 1 июня) и отправил ее текст участникам мирной конференции с просьбой признать новое государство, а также президенту и главе правительства Германии (DTR, 74–78). Рубикон был перейден.

Не только в Кёльне, но даже в Майнце, центре французской зоны, прошли демонстрации протеста – по уверению Дортена, инспирированные из Берлина. Главным разочарованием стал отказ Франции признать республику и поддержать сепаратистов. «Президент» Дортен захватил мэрию Висбадена, демонстративно проявив неповиновение прусским властям, но чиновники без труда выдворили его. 3 июня Манжен сообщил ему, что получил из Парижа приказ о строгом нейтралитете в отношении внутренних дел Германии и «выполнит его в пределах, которые позволяет честь», но останется другом движения за независимость, а «продолжать или нет, решать вам» (DTR, 78–82).

«Вздох освобождения пронесся над Рейном. Почему “союзники” не позволили этому движению, законному с любой точки зрения, свободно развиваться? – возмущался Бенвиль 4 сентября 1919 г. – Если Дортен и его друзья будут и дальше наталкиваться на недоброжелательство и неразумность “союзников”, они не избавят свою страну от прусского ига и не добьются проведения плебисцита, которого требуют. Знаете, что тогда будет? Они падут духом. Они покинут страну или после ухода наших войск и возвращения пруссаков будут осуждены за государственную измену, хотя всего-навсего просто и искренне выступали за создание федеральной и депруссизированной Германии» (JBA, II, 47). Ах, «если бы этот призыв был услышан на мирной конференции, если бы движение поддержали, результат был бы несомненным» (JBJ, II, 41).

Убедить «союзников» оказалось невозможным, и Химера-на-Рейне так и осталась химерой. «Ваши генералы работают над созданием Рейнской республики, – заявил французам Ллойд Джордж, не веривший в способности Дортена. – Это верный способ помешать ее существованию» (АТМ, 166–167). «Не следует создавать еще одной Эльзас-Лотарингии», – повторял он, требуя сокращения срока оккупации, и с этим приходилось считаться. «Случай с Дортеном едва не уничтожил плодов долгих усилий Клемансо и едва не стоил нам отказа в оккупации Рейна», – утверждал два года спустя Тардьё (АТМ, 315). Манжен думал по-другому, гневно бросив премьеру: «Вы исполняете приказы Ллойд Джорджа». В октябре 1919 г. генерала отозвали из Германии, но он успел «вернуть ренанцам чувство безопасности и внушить пруссакам должное почтение, которое они выказывают всем, кто применяет к ним силу» (DTR, 83–84). «Отзыв Манжена стал концом французского престижа на Рейне, отъезд Манжена означал крах ренанского дела», – суммировал Дортен, сравнив эту уступку Лондону с Фашодским кризисом 1899 г. (DTR, 249–252). Неудивительно, что «Action française» славило генерала как национального героя[187].

Несмотря на протесты Фоша и настояния Пуанкаре, Клемансо не потребовал политического отделения левого берега Рейна от Германии в обмен на его демилитаризацию и временную оккупацию как гарантию репараций и на гарантийные договоры с США и Великобританией[188]. При соблюдении Германией условий договора через 5 лет после его вступления в силу (это произошло 10 января 1920 г.) предполагалось эвакуировать Кёльн, через 10 лет – Кобленц, через 15 лет – Майнц, однако «союзники» могли отсрочить свой уход.

Идея эвакуации до завершения репарационных платежей вызвала критику Пуанкаре, в которой можно усмотреть влияние Морраса. «Представим себе, – писал он Клемансо, – что уже прошло шестнадцать или семнадцать лет. Германия в течение пятнадцати лет исправно платила взносы. Мы эвакуировали уже весь левый берег Рейна и вернулись к нашим исходным политическим границам, которые в военном отношении нас не обеспечивают. Вообразим, что Германия снова охвачена империалистическими стремлениями или что она попросту нарушила свои обещания. Она прекращает уплату взносов, и мы вынуждены возобновить оккупацию. Мы отдаем необходимые приказания. Но кто поручится, что мы сможем провести эти приказания в жизнь без затруднений? Прежде всего, Германия, пользуясь своими обычными методами пропаганды, несомненно, исказит факты и представит дело так, будто агрессоры – мы, а поскольку наши войска действительно возвратятся на германскую территорию, совсем не трудно будет изобразить это как вторжение. И далее, есть ли у нас уверенность, что левый берег Рейна будет свободен от германских войск? Немцы без труда смогут в одну ночь сделать прыжок к Рейну и занять этот естественный военный рубеж раньше, чем это сделаем мы» (ДЛД, 368–369).

«Предвидение гитлеровской агрессии!» – воскликнет читатель, знающий дальнейший ход событий. Если судить лишь по последствиям, это верно, но надо искать причины. Нацистов привело к власти недовольство немцев «Версальским диктатом», как его называли, и усилиями веймарских правительств по исправлению ситуации.

Новый статус территории был закреплен в Версальском договоре (ст. 42–44, 428–431). Власть на левом берегу перешла к межсоюзным органам – Репарационной комиссии и Рейнской комиссии, которые «оказались на практике шаржем на идеалистические стремления их создателей», как выразился историк В. М. Джордан (ДВФ, 80). Рейнскую комиссию до ее ликвидации в 1930 г. бессменно возглавлял француз Поль Тирар, следовавший указаниям из Парижа и мастерски лавировавший между «союзниками», «пруссаками» в Берлине и «ренанцами» на местах.

«Рейнский вопрос» не был главной причиной того, что Моррас и Бенвиль выступили против «плохого договора», но послужил важным аргументом: «Мы получили границу 1870 года – границу для вторжения, нарисованную в 1815 году против Франции» (JBC, 53). Фош в 1926 г. назвал ее «границей побежденных»[189].

При обсуждении договора в Палате депутатов 29 августа 1919 г. Баррес заявил, что проголосует за него, но требует от правительства четкого определения и проведения «рейнской политики» (GPR, 14). Франция на Рейне должна представлять «духовный, политический и общественный идеал, который навсегда отвратит их (местных жителей. – В. М.) от берлинского германизма и обеспечит им максимально тесный контакт с латинской культурой и нашим западным духом»[190]. Перед голосованием по ратификации договора 1 октября Баррес снова заявил о поддержке при условии, что «прусское влияние ни в какой форме не будет восстановлено на наших границах» и что «все меры будут приняты с целью как можно теснее связать рейнские провинции с Францией» с помощью развития торговли и путей сообщения, сближения законодательства двух стран и недопущения в оккупированную зону чиновников из Берлина (GPR, 20–21). Однако большинство депутатов, включая членов кабинета, думало прежде всего о предстоящих выборах.

III

Первые послевоенные выборы были назначены на 16 ноября 1919 г. В составе Палаты, избранном в мае 1914 г. под пацифистскими лозунгами, многие готовились на выход – в стране произошли слишком большие перемены.

«Action française» впервые решило участвовать в выборах как политическое движение. Напомнив об отсутствии у монархистов «иллюзий относительно парламентского режима», Пюжо заявил: «Опасность, которой подвергается страна, слишком сильна, поэтому надо использовать и тот плохой выборный механизм, что дан нам республикой»[191]. «Нам показалось не лишним проникнуть в Палату в момент начала национальной реорганизации. Настроенные против выборного режима, его обычаев и тактики, мы решили, что особые обстоятельства сделают полезным наше присутствие в новом парламенте», – вспоминал Моррас в 1941 г. (CRS, 170).

Сам он еще перед выборами 1914 г. писал: «То, что говорилось здесь о пользе всеобщего избирательного права, отбило охоту голосовать у многих серьезных людей. Поэтому надо сказать им, что они не правы, если не голосуют. Голосовать нужно. Это отчет, который ваша совесть дает самой себе. <…> Лично я всегда голосую (курсив мой. – В. М.). И я меньше уверен в правоте своих мыслей, когда речь идет о силе или слабости воли одного человека, когда внутренний голос может сказать мне: такого-то числа такому-то достойному кандидату не хватило твоего бюллетеня»[192].

Рассеянные по стране сторонники «Action française» нигде не имели надежной выборной машины. Система пропорционального представительства и партийных списков давала некоторую надежду, но знатоки электоральных игр предрекали движению лишь несколько мандатов, а потенциальные союзники не спешили идти на предвыборный альянс с созданием общего списка. Тем не менее руководство «Action française» отказалось от «десятых ролей» в возможном союзе с правоцентристским республиканским Национальным блоком Александра Мильерана, который имел все шансы на победу, и выставило собственный список вместе с правыми кандидатами от Национального союза.

В ходе избирательной кампании монархисты резко критиковали не только левых, но и центристов, прежде всего за приверженность «идеалам» республики и антицерковной политике. «Это сугубо отрицательное собрание всех возможных уступок своим принципам, – категорично охарактеризовал Пюжо 25 января 1920 г. Национальный блок, – в котором единственными положительными связями являются узкоэгоистические комбинации нескольких политических штабов» (DDR, 35).

3 ноября 1919 г. на первой полосе L'AF появились фамилии кандидатов и тезисы программы: сокращение срока военной службы с выплатой «ветеранской доли»; участие рабочих в распределении прибылей и расширение общественных работ; помощь пострадавшим провинциям; выведение образования из-под контроля государства; укрепление безопасности, включая борьбу с «предателями» (Кайо еще не осужден!) и «большевиками», ограничение иммиграции и натурализации; сокращение числа министров и депутатов, восстановление дипломатических отношений с Ватиканом (DDR, 22–23).

Леон Доде. Депутат от Парижа. 1933. Обложка и авантитул с инскриптом: «Госпоже Хайди Магнус Левель с почтительной дружбой. Леон Доде»

Сейчас такую программу назвали бы правопопулистской. По содержанию она не очень отличалась от того, что предлагал Национальный блок, однако его вожди не только сделали акцент на «строгом выполнении Версальского договора», но под старым лозунгом «Против реакции и революции» обвинили монархистов в расколе правого электората. Выборы ожидаемо принесли победу Национальному блоку, отрешив от власти радикал-социалистов. В очередной раз отстояв мандат, Баррес присоединился к блоку, чтобы «сохранить единство и перекрыть путь большевизму» и «обеспечить стабильное правительство» (МВС, 837).

«16 ноября 1919 г. был избран лучший из возможных составов Палаты, в котором две трети были за власть, за порядок, за реакцию» (LDM, 96), – утверждал Доде. «Беспристрастный историк сделает вывод, что, за исключением Национальной ассамблеи 1871 г., ни в одном составе парламента не было собрано столько людей таланта и доброй воли», – вторил ему Валла (VNC, 63). Однако несмотря на правоцентристское большинство, премьер Мильеран и его преемники Жорж Лейг и Аристид Бриан при формировании кабинетов угождали левому центру и радикалам. Неудивительно, что Абель Боннар в 1936 г., в канун победы Народного фронта, вынес суровый приговор Национальному блоку: «Выборы 1919 г. показали ничтожество “умеренных”, придав им значение, с которым те не смогли совладать»[193].

В новом составе оказались 29 депутатов, близких к «Action française»: 4,7 % от 616 мест. Для дебютантов, шедших «против всех», возможно, не так плохо, но с чем сравнить? Бережливый Луи Димье счел кампанию пустой тратой денег (DVA, 319). Наихудший результат был в столице, где не прошли Пюжо, адвокат Мари де Ру, предводитель «людей короля» Люсьен Лакур. «Двадцатью, тридцатью, сорока годами ранее никто не осмелился бы представить, что депутатом от Парижа может избран монархист. Монархист убежденный, громогласный, размахивающий знаменем, сокрушающий всё на своем пути. Но именно это и произошло» (PDD, 166). Единственным депутатом-монархистом от столицы оказался Доде, которому герцог Орлеанский прислал персональное поздравление.

Успех был обусловлен личной известностью, позволившей собрать нужное число голосов. «Доде, Моррас и их друзья сильны не числом, но влиянием и политическим духом», – констатировал влиятельный журналист Эжен Лотье (DDR, 115). Не имея, по республиканским понятиям, политической базы, «королевский прокурор» сразу стал заметной фигурой в Палате. Не только заметной, но, по утверждению товарища по депутатской группе Валла, еще и «могущественной»: «Изолированный среди крайне правых, поддерживаемый лишь немногими политическими друзьями, представляющий доктрину, которую большинство избирателей не знало или отвергало, этот человек играл в парламенте роль вождя крупной партии и мог решить судьбу кабинета. У такого удивительного влияния были две причины – исключительные способности и постоянное присутствие» (VNC, 71).

Депутат Доде восхищал многих, в том числе депутата Барреса. «Какая радость, какая мощь, какая сила, какой избыток жизни!» – восклицал тот. «Дорогой Леон, счастливый Леон, – заметил Массис, – у него было всё, чего не хватало Барресу, но чем он так хотел обладать в общественной жизни» (MNT, 237). О перипетиях парламентской карьеры – какой материал для памфлетиста! – Доде «грубо и ослепительно» рассказал в книгах «Агония режима» (1925) и «Депутат от Парижа» (1933). Но как ни увлекательны похождения монархиста в республиканском парламенте, где в полной мере развернулся его ораторский дар, мы будем обращаться к ним лишь в связи с главной темой.

Поначалу Доде больше волновали внутриполитические проблемы, хотя Германия часто возникала в его речах и статьях: министр внутренних дел Стег и социалисты – пособники «бошей», коммунисты и забастовщики из Всеобщей конфедерации труда – агенты «бошей». «Рейнский вопрос» в новой Палате поднял Баррес. 6 февраля 1920 г. он призвал установить прямые, в обход Берлина, экономические связи с левым берегом и поддержать его предпринимательские организации (в эту сферу переместилась деятельность Дортена), поскольку считал вернейшим путем к сердцам местных жителей удовлетворение их материальных потребностей (GPR, 36–37). Мильеран поблагодарил оратора, ставшего «голосом» правительства по данному вопросу – «голосом», высказывания которого при необходимости можно дезавуировать. Предложения развития не получили.

Памятуя о провале затеи с Рейнской республикой и о непопулярности открытых призывов к аннексии в послевоенной Европе, Баррес выступил за максимальную автономию этих земель в составе Германии: «Надо настаивать не на сепаратизме, но на федерализме» (GPR, 378). Зато судьбу Саарской области, переданной Франции в управление по мандату Лиги Наций сроком на 15 лет с последующим плебисцитом, он считал решенной: «Все моральные и интеллектуальные связи между Сааром и Германией должны быть разорваны. <…> Надо сделать президентом Саарской республики местного жителя, поставив рядом с ним [французского] военного администратора» (МВС, 822).

«Пришло время проводить в отношении Германии политику, соответствующую победе, – политику великого народа», – заявил Доде 24 мая 1920 г., подчеркнув, что экономические отношения Франции и Германии «должны основываться на нынешнем положении победителя и побежденного» (DDR, 43, 46). Такую же позицию занимал и Бенвиль: «Мы понимаем мирный договор как документ, давший нам определенные права в отношении Германии, которые мы намерены реализовать во что бы то ни стало. С точки зрения англосаксов, мир, напротив, вернул Германию в семью народов» (JBJ, II, 30). Налицо двойной стандарт, даже не скрываемый.

Одной из главных претензий Доде и Барреса к кабинету Мильерана стало отсутствие «последовательной политики» в «рейнском вопросе» (GPR, 58), к которому прибавился «рурский вопрос». Конференция в Спа в июле 1920 г. – первая, на которую немцы были приглашены и заявили свою позицию, – дала Франции право ввести войска в Рур, если Германия не выполнит принятых обязательств по поставкам угля. Баррес поддержал идею оккупации, но указал, что ее недостаточно – нужны экономические и социальные меры для улучшения положения шахтеров (деньги за уголь надо оставить в регионе) и выведения Рура из-под контроля Берлина. «Жители Ренании, – уверял он, – считают промышленный район, уходящий за Рейн, в сердце Вестфалии, естественным продолжением своих земель. Когда они говорят об отделении от Пруссии и создании “вольного государства”, подобного вольным государствам Саксонии, Баварии, Бадена, они включают рейн-вестфальский бассейн в его границы» (GPR, 65). Так зона французской экспансии расширялась на восточный берег Рейна под предлогом защиты его населения от «пруссаков».

Германия не могла выполнить навязанные ей обязательства даже в смягченном варианте. Франция не спешила воспользоваться правом ввести войска, помня о недовольстве Лондона и Рима ее экспедицией во Франкфурт и Дармштадт, находившиеся в неоккупированной, но демилитаризованной зоне, в апреле – мае 1920 г. Поводом послужил ввод туда частей Рейсхвера по приказу из Берлина для подавления вооруженных выступлений рабочих. В Париже это сочли нарушением статей 43 и 44 Версальского договора и решили действовать без согласия и даже уведомления «союзников». «Мы остались еще на два месяца, пока Рейсхвер не был выведен из демилитаризованной зоны», – сказал Мильеран Бенвилю, своему связному с «Аction française» и националистами, пояснив, что вывод войск не был продиктован исключительно британским давлением (DDB, 217–218).

В конце октября 1920 г. Доде развернул в L'AF кампанию за оккупацию Рура: «В нынешних условиях преступно и безрассудно не использовать единственную меру, которая гарантирует нам защиту от немецких поползновений к новой агрессии. Мы располагаем всеми необходимыми военными средствами для операции, план которой должен был серьезно изучаться уже несколько месяцев (после конференции в Спа. – В. М.). Состояние наших войск, белых и черных, превосходно как никогда, но станет еще лучше, когда они увидят в этом энергичном акте осязаемое, материальное проявление победы, которая до сегодняшнего дня остается платонической. <…> Не боюсь заявить, что вступление наших войск в Рур и уверенность в том, что мы заставим Германию заплатить всё, что она должна, в сочетании с обеспечением полной безопасности наших границ вызовут подлинный энтузиазм. <…> Этого ждут, и когда оно свершится, каждый француз вздохнет с облегчением» (LDA, 16–17).

«Без армии на Рейне репарации будут подобны дыму, уносимому ветром», – поэтично изрек Бенвиль (JBJ, II, 63). «Экономический кризис может быть разрешен только внешнеполитическими действиями, – утверждал Моррас. – Для достижения успеха действия должны быть военными. <…> Сделать это просто и легко, если быстро. Но если тянуть, обойдется дорого». «Имея неоспоримую силу, достаточно ее продемонстрировать. <…> Немедленное действие, немедленная демонстрация силы – это и есть мир» (ММТ, I, 185, 203).

Шарль Моррас. Рисунок Л.-А. Моро. 1921 (Charles Maurras. 1868–1952. Paris, 1953)

12 января 1921 г. Палата отправила в отставку премьера Лейга, обвиненного в «раболепствовании» перед Лондоном по экономическим вопросам. Избранный президентом республики на смену Дешанелю, Мильеран поручил формирование кабинета мастеру компромиссов Бриану, занявшему пост в седьмой раз. В программном заявлении правительства говорилось: «У нас есть мирный договор с Германией, но еще нет мира, настоящего мира, единственного, который может быть прочным и длительным, – мира правосудия и морали, который закрепит основные права и обеспечит безопасность Франции. Мы обеспечим эту безопасность только разоружением Германии». «Германия побеждена, – добавил он, – но ни один ее завод и ни одна шахта не разрушены, производительные силы остались прежними, и даже условия валютного обмена, в которые ее поставило поражение, дают ей самые большие надежды на экономическую экспансию. Можно предвидеть ее быстрое восстановление. Мы далеки от мысли о том, чтобы мешать этому, – отметил премьер, – но процветание народа-агрессора после его поражения контрастирует с разорением народа-победителя. Такой вызов элементарной морали Франция принять не может»[194].

«В этом ленивом и безответственном политике[195], в этом аморальном цинике и скептике Доде видел опасность для общества и смертельного врага французских интересов» (VNC, 73). В мемуарах он не жалел для Бриана – как для Кайо и Мальви – самых бранных слов, допустимых в печати. Теперь к оккупации Рура прибавилось требование отставки премьера и его замены на Пуанкаре, который по истечении президентского срока возглавил Репарационную комиссию. «Полумеры злят врага, но не смиряют. <…> Лучшая предосторожность – оккупировать Рур. <…> Единственный человек в республиканском лагере, способный сегодня навязать это Германии, – Пуанкаре» (DDR, 59). «Вы хотите заново начать войну?» – обычно парировал Бриан.

Не вдаваясь в детали международных конференций и парламентских дебатов, остановимся на важнейших событиях и ключевых фразах.

3 марта 1921 г. в Лондоне победители предъявили очередной ультиматум по репарациям. «Мы легко можем оккупировать все части Германии, какие захотим, – заявил днем позже Бенвиль. – Но если только для того, чтобы получить подпись под очередной бумагой, то не стоит. Военная прогулка, с которой мы вернемся с пустыми руками? Нет уж, спасибо!» (JBJ, II, 75). Не получив удовлетворительный ответ, «союзники» 7–8 марта заняли Дуйсбург, Дюссельдорф и Рурорт, а 13 марта установили таможенную границу по Рейну. Право на это давала статья 270 Версальского договора: Баррес предлагал использовать ее для экономического обособления левого берега в интересах Франции, затем для принуждения Германии к уплате репараций (GPR, 53, 95, 148). Эту мысль подхватил Бенвиль: «Если Германия не заплатит, экономическая и фискальная эксплуатация левого берега Рейна пойдет нам на пользу. <…> У ее отказа есть хорошая сторона. Постараемся лишь извлечь из этого пользу» (JBJ, II, 77).

Под угрозой занятия всего Рурского бассейна Германия в мае 1921 г. согласилась с требованиями «союзников», но «когда поводы для оккупации были устранены, французская оккупация все же осталась»[196]. «Германия не заплатит, и мы останемся», – записал Баррес слова Клемансо (GPR, 386). Оба хотели, чтобы Германия заплатила – и чтобы Франция осталась. Того же мнения придерживался Моррас: «Можно позволить ей (Германии. – В. М.) работать достаточно для того, чтобы платить и жить, но не настолько, чтобы она стала опасной для нас» (ММТ, I, 284). С таким подходом обеспечить мир в Европе было затруднительно.

Бриан не был ни «предателем», ни «агентом бошей». Имея собственное понимание национальных интересов Франции и реалий момента, основанное на долгом политическом опыте, он делал ставку на демократические силы и рассчитывал видеть Веймарскую республику мирным младшим партнером в европейском «концерте», не допуская ее чрезмерного сближения с Лондоном (посол в Берлине лорд д'Абернон, прозванный «лордом-протектором», считался ментором германского правительства[197]) и тем более с Москвой. Вынужденный считаться с Великобританией, экономические и политические позиции которой после войны укрепились, Бриан стремился сохранить то немногое, что осталось от согласия между Лондоном и Парижем. Моррас, Доде, Бенвиль, Баррес не верили в сотрудничество Франции с единой Германией, поскольку та остается «прусской», а ее социалисты – такие же пангерманисты, как Стиннес и другие магнаты, и действуют с ними заодно.

После очередной поездки Бриана в Лондон в мае 1921 г. Моррас призвал действовать без оглядки на «союзников», коль скоро те не могут и не хотят гарантировать безопасность Франции. «Сейчас мы достаточно сильны, чтобы выступить в одиночку. Но в нынешней ситуации эта сила с течением времени будет убывать. Применив, показав сегодня нашу силу и политический дух, мы можем создать в Европе структуру, к которой присоединятся наши колеблющиеся друзья». «Нуждаемся ли мы в Англии? – добавил он. – Да, как и она в нас» (ММТ, I, 260). «Первое, что необходимо нам, – подхватил Бенвиль, – это не безопасность, о которой говорится в официальных речах. Это свобода действий, без которой мы не обретем безопасность» (JBJ, II, 111).

Несмотря на эти аргументы и призывы, депутаты раз за разом голосовали за доверие кабинету, располагавшему устойчивым большинством. Доде назвал Палату «недальновидной, хотя и патриотичной», но Моррас критиковал уже не правительство и президента, а весь Национальный блок и депутатский корпус: «Есть нечто более презренное, чем Бриан: это сама Палата». Досталось даже «нашему дорогому Барресу» за «иллюзии в отношении Бриана, удивительные для столь опытного психолога» (Доде), «да раскроет он глаза на творящееся в Палате» (Моррас) (DDR, 77–81).

Баррес внял критике. Когда Бриан под влиянием Лондона заговорил о возможном снятии санкций против Германии, он – «вместе со всей Францией» – потребовал их сохранить и проводить «политику победителей» вместо «политики слабости» (GPR, 146, 161). Решение Бриана об отмене таможенной границы по Рейну Баррес оценил как «огромную ошибку», «бедствие» и «непостижимый шаг назад», сделанный «ради нашего подчинения английской политике» (GPR, 166–167, 171). Насмехаясь над аргументом, что граница «серьезно затрудняет жизнь Германии», Моррас назвал решение «маневром в пользу бошей» (ММТ, I, 284).

18 октября 1921 г. Доде произнес в Палате речь, которую считал одной из важнейших в своей депутатской карьере и воспроизвел в обеих посвященных ей книгах (LDA, 52–91; LDD, 235–255). Поводом стало убийство в Верхней Силезии французского наблюдателя капитана Монталегра, темой – политика в отношении Германии, целью – свержение Бриана. Под выкрики слева «королевский прокурор» обвинил правительство в отходе от жесткой репарационной политики и осудил соглашения с Берлином об урегулировании выплат. Бриан защищался, спор перешел на личности. «На чем вы построили свою политическую карьеру? – восклицал Доде, напоминая о социалистической молодости оппонента. – Вы чернили родину!». «Я не намерен задерживаться на всех оскорблениях и клевете, что льются с вашего пера», – ответил Бриан. «Во мне живут два человека, – парировал Доде, – писатель и депутат. Здесь вы имеете дело только со вторым, а первому, пожалуйста, отвечайте в письменном виде» (LDD, 113). Выпад был злым: блестящий оратор Бриан не любил ни читать, ни писать.

На следующий день в дискуссию вступил Баррес. Он не давал волю эмоциям, не блистал ораторскими приемами, говорил аргументированно и корректно. Поддержанный аплодисментами правых, оратор потребовал объяснить причину отказа от столь эффективной меры, как санкции и таможенная граница. «Трудно поверить, что вы приняли эти значительные и удачные меры только для того, чтобы отказаться от них через несколько месяцев» (GPR, 177). «Мы хотим контролировать экономическую жизнь Рейна, – заключил он. – <…> Рейн может гарантировать нам и репарации, и выполнение договора[198]. Отмена санкций есть проявление слабости, капитуляция, на которую мы не можем согласиться» (GPR, 187, 196).

Бриан, которому хлопали слева, ответил, что санкции сыграли свою роль и теперь, по мнению специалистов, причиняют неудобства не только немцам, но англичанам, бельгийцам и даже французам[199]. «Не порочьте экономические санкции, – парировал Баррес. – Они были превосходными» (GPR, 204). «Я верю, что все мы должны сплотиться вокруг кабинета, стоящего перед огромными трудностями, помогать ему, поддерживать и направлять, – записал он после дискуссии. – Но как его направлять? Как убедить, что он ошибается?» (GPR, 397).

Спор показал главное расхождение двух позиций в отношении Германии. «Бош заплатит», только если ему дадут возможность заработать, говорили левые, для чего необходимо возрождение промышленности и торговли. Экономическое возрождение Германии – залог возрождения всей Европы, находящейся в кризисе. Так же думали англичане, американцы и сами немцы – и спорить с этим трудно.

Правые настолько боялись экономического и политического усиления Германии и, как следствие, возможного реванша, что были готовы поставить под угрозу получение репараций – жизненно необходимых Франции для преодоления последствий войны и выплаты своих долгов Великобритании и США. «Только мы хотим ослабить Германию», – честно заявил Бенвиль, пояснив: «В 1914 г. мы видели, что такое организованная Германия. Видеть это еще раз мы не хотим. В сто раз лучше, если она не заплатит и нам придется отправиться туда искать наши деньги» (JBA, I, 88–89).

Вожди «Action française» были уверены, что позже Германия не просто откажется платить, но, «разбогатев, станет сильной и всё заберет назад»: «Опасной Германию делает не угроза немедленного реванша, но искусная и терпеливая подготовка армии и условий, которые позволят ей вернуть утраченное» (JBJ, II, 120, 227). Поэтому призывали выжать из нее как можно больше и как можно быстрее. Чем сильнее на нее давили, тем меньше она могла и хотела платить и тем меньше получала Франция.

Порочный круг, но именно туда вела подобная политика. Недальновидная и опасная, она не исправляла экономическое и ухудшала политическое положение как самой Франции, так и всей Европы. И она в итоге возобладала.

IV

Судьбу Бриана решило совещание Верховного совета «союзников» в Каннах в начале января 1922 г. Стремясь сохранить согласие с Лондоном и одновременно добиваясь от Ллойд Джорджа гарантий военной безопасности для Франции, премьер согласился на сокращение репараций, на участие Германии и Советской России (даже без дипломатического признания) в экономическом восстановлении Европы и в Генуэзской конференции на равных с победителями. Вопреки политическим обычаям Третьей республики в дело вмешался президент Мильеран и высказался против такого варианта, требуя полной выплаты репараций и считая обещание гарантийного пакта не более чем уловкой. «Мы протестуем против такой экономико-дипломатической амнистии», – заявил Моррас (ММТ, II, 97). Фотографию из Канн, на которой британский премьер учит французского правильно замахиваться клюшкой при игре в гольф, а тот почтительно внимает, парижская пресса встретила улюлюканьем.

«“Вы позволяете вашим газетам оскорблять меня”, – однажды заметил Ллойд Джордж Бриану. “Я?” – удивленно переспросил тот. “Вы, и вот доказательство”, – собеседник протянул ему номер… L'AF. Бриан, улыбавшийся уже с начала разговора, не выдержал и фыркнул. “Вы находите это смешным?” – обиженно сказал британский премьер. “Очень смешным”. Ллойд Джордж сердито уставился на Бриана. “Засвидетельствуйте, пожалуйста, господину Ллойд Джорджу, – сказал тот переводчику, – что L'AF не является официозным изданием”»[200].

Если нападками L'AF, шумно требовавшей предать Бриана Верховному суду[201], можно было пренебречь, то недовольство президента не оставляло выбора. 9 января премьер потребовал срочно созвать заседание правительства для вынесения вердикта его политике. Собравшийся на следующий день без участия Бриана кабинет министров принял сторону Мильерана. Новость о разногласиях президента с премьером попала в прессу, немедленно заговорившую о предстоящей смене власти.

10 января Доде предложил провести внеочередные парламентские дебаты – с очевидной целью осудить политику Бриана. Предложение не прошло, но число сторонников кабинета стремительно убывало. 11 января после заседания Верховного совета Бриан выехал в Париж, везя с собой проект франко-британского гарантийного пакта. На следующее утро Мильеран принял его с подчеркнутым радушием и отрицал причастность к утечкам (молва приписывала их военному министру Луи Барту, давнему сопернику Бриана). Однако заседание Палаты депутатов в этот день открылось резкой речью ее председателя Рауля Пере, который год назад точно так же похоронил кабинет Лейга. Под аплодисменты слева премьер произнес патетическую речь в свое оправдание, призвал «других сделать лучше» и покинул зал, чтобы сообщить президенту об отставке. L'AF вышла под «шапкой» «Бриан ушел. Да здравствует Франция».

«Каково участие Доде в отставке Бриана? – задался вопросом историк Ф. Майо. – Сам он не сомневался, что премьера сбросили монархисты. <…> Несомненно и воздействие ежедневной аргументации Бенвиля, поскольку все в Палате, будь то союзники или противники, каждое утро читали L'AF. Можно заключить, что Бриану пришлось уйти под давлением Доде в связи с вопросами внешней политики, но надо учесть два обстоятельства. Первое: Доде не лишил Бриана большинства, что вынудило бы того подать в отставку. Второе: его уход объясняется наметившимся расколом Национального блока» (DDR, 69–70). Сюарес, автор подробнейшей биографии Бриана, вообще не упомянул о демарше Доде.

«Если играть честно, Мильеран должен был поручить формирование кабинета нам, монархистам, свалившим Аристида» (LDD, 123). Понятно, что в такую возможность не верил и сам Доде. Правительство возглавил Пуанкаре, который, лишь немного перетасовав колоду, включил в него большую часть министров прежнего состава – «взаимозаменяемых, если не несменяемых», как остроумно заметил Тардьё[202].

«Возвращение Пуанкаре к делам предотвратило катастрофу», – заявил в 1924 г. Моррас (MEM, xviii). Какие отношения связывали их? Противники слева кричали, что Пуанкаре попал под влияние монархистов. Премьер, по словам Доде, «больше всего боялся прослыть “реакционером”» (LDA, 210), поэтому неохотно принимал поддержку справа и заигрывал с радикалами. Ю. Вебер, первым попытавшийся рассмотреть вопрос объективно, сделал вывод: «С 1916 по 1923 гг. “Action française” и Пуанкаре находились в одном лагере: оба ненавидели Германию, выступали за жесткую политику репараций, ждали возможности отделить Ренанию от Рейха. <…> Пуанкаре отдавал должное не только патриотизму Морраса, но и важности его партии, поддерживая частные отношения, которые не мог сделать публичными. <…> То, что мы знаем о Пуанкаре, позволяет утверждать, что в отношениях с Моррасом он не выдал никакую государственную тайну и не превысил свои полномочия. <…> Ничто не доказывает, что Моррас или Доде оказывали какое-то особое влияние на Пуанкаре» (WAF, 162). Знакомство Доде с премьером было давним (тот бывал в доме его отца), но формальным (LDD, 149).

Из опубликованных писем видно, что Пуанкаре симпатизировал Моррасу и делился конфиденциальной информацией, но отделял приватные отношения с «дорогим собратом» от публичных, в которых должен был дистанцироваться от монархистов. «Не имея возможности ответить на ваше открытое письмо ни официально, ни публично, я хочу по меньшей мере лично заверить вас, что не премину представить на рассмотрение кабинета ваш интересный и патриотичный проект», – ответил он 29 декабря 1919 г. на призыв Морраса поддержать «ветеранскую долю». «Постараюсь честно объяснить вам, – писал он днем позже, – какие трудности – уверен, непреодолимые – мешают президенту республики идти по тому пути, которым желателен вам» (LCM, 522, 524).

Теперь Пуанкаре стал премьером, т. е. получил руководство текущей политикой, и в первой же речи заявил, что, «во-первых, он представляет левых; во-вторых, Германия заплатит» (LDA, 142).

Монархисты осуждали внутреннюю политику кабинета, особенно мягкость в отношении «предателей», но старались не критиковать его, а лишь побуждать к решительным действиям. Такой же подход был избран в сфере внешней политики.

В качестве главы Репарационной комиссии новый премьер заслужил нелестный отзыв Ллойд Джорджа, антипатия с которым была взаимной: «Выбор Пуанкаре в качестве председателя был роковым: не могло быть уже и речи о рассудительности и умеренности. Он считал своей обязанностью быть безжалостным, безрассудным и требовать невыполнимого. Его ненависть к Германии делала его одержимым» (ДЛД, 439). Пуанкаре был настроен заставить «бошей» платить – любыми средствами, кроме военных.

Первым тревожным звонком стала Генуэзская конференция в апреле 1922 г., на открытии которой итальянский премьер Луиджи Факта заявил: «Больше нет ни друзей, ни врагов, ни победителей, ни побежденных, а есть лишь люди и страны, желающие объединить свою энергию, чтобы сообща достигнуть высокой цели» (ММТ, II, 124). «Имею честь спросить у докторов права с Кэ д'Орсэ, – отреагировал Моррас, – какова разница между речью Факта и аннулированием Версальского договора» (ММТ, II, 126). Бросалось в глаза и поведение британцев, подчеркнуто внимательных к германской делегации. «Никогда еще разрыв между французами и англичанами не казался столь очевидным», – отметил Жорж Боннэ (BQO, 62).

Особенно бурную реакцию вызвал Рапалльский договор Германии и Советской России[203]. «Было время, – напомнил Моррас, – когда прекраснодушные люди смеялись в лицо нам – Доде, Бенвилю, Пюжо, мне – за одержимость германо-русским союзом» (ММТ, II, 133). «Вызов брошен, – восклицал Бенвиль. – Немцы и русские открыто издеваются над “союзниками” и ничего больше не боятся. <…> Генуя показала всему миру, что у “союзников” больше нет реальной власти» (JBA, II, 84–86).

Рапалльский договор предлагалось приравнять к casus belli. «Два мощных врага объединили двести миллионов человек и будут производить всё, что им угодно, для нужд войны: они объединились против нас. <…> Если верно, что французская армия остается “самой сильной в Европе” и что ее присутствие обладает неоспоримой силой, надо использовать ее сейчас или никогда. <…> Французская армия, направляемая французским государством, способным проводить волевую и последовательную политику, может за короткий срок заключить сотни мелких договоров, распределив репарации между городами, провинциями и ассоциациями, из которых состоят германские народы» (ММТ, II, 135).

23 апреля Моррас призвал ввести войска в Рур: «Рейх заключил военный и политический союз против нас. Рейх должен быть лишен права и возможности играть таким опасным оружием, как дипломатия и армия» (ММТ, II, 161). План оказался чрезмерным для Пуанкаре, «бездействие» которого приводило Морраса «в ужас» (ММТ, II, 138). Но вспомним мудрые слова Бенвиля: «Тот, кто действует, подчиняется другим правилам, нежели тот, кто пишет. С пером в руке можно создать образ того, что должно быть. Находясь во власти, приходится считаться с тем, что есть» (JBJ, II, 121).

На дебатах 30 мая по итогам Генуэзской конференции солировал Баррес, заявивший, что для экономического возрождения Европы необходимы «моральное возрождение» и «консолидация западного духа», т. е. французская гегемония и давление на Германию. К ее грехам оратор отнес не только тайную ремилитаризацию и снисходительное отношение к реваншистской пропаганде, но желание «восстановить производительные силы в прежнем или большем масштабе» и выиграть «промышленную войну, не заботясь об обязательствах, наложенных поражением» (GPR, 285–288). Джон Кейнс, удостоившийся отповеди Барреса, писал: «Вокруг Германии как центра группируется вся остальная европейская экономическая система; от процветания и предприимчивости Германии зависит главным образом процветание остального континента». «Под предлогом экономического возрождения Кейнс разрушает моральный дух» (GPR, 290), – заявил оратор, понимавший «экономическое возрождение» по-своему: «бош» должен платить, не зарабатывая при этом денег.

К Барресу прислушивались дома и за границей, но не всегда делали благоприятные выводы. «Во Франции слышны высказывания, которые вводят иностранцев в заблуждение насчет подлинных мыслей французов, – сетовал он в той же речи. – Мы также видим, как аргументы наших публицистов повторяют за границей и обращают против Франции» (GPR, 292). Виновный нашелся сразу: критики подкуплены немцами, поэтому надо сделать получение денег из-за границы издателями и редакторами уголовно наказуемым. Социалисты, включая будущего премьера Леона Блюма и будущего президента Венсана Ориоля, заволновались и потребовали объяснений. Почему они волновались, не знаю, но полагаю, что в то время у немцев не было денег на подкуп парижской прессы. Пуанкаре ответил, что «изучит вопрос», но тем и ограничился (GPR, 292–295).

Доде внес законопроект, который предусматривал: тюремное заключение с конфискацией имущества за политическую деятельность, финансируемую из-за границы; заключение или денежный штраф за получение финансирования без последующего ведения политической деятельности (LDA, 221–222), – но он даже не был рассмотрен. 25 января 1923 г. Баррес от имени Лиги патриотов призвал президента законодательно оформить меры против «усилий бывших врагов, которые не признают свое поражение». Мильеран ответил, что «будет слишком много чести для кучки путаников или преступников, добровольно исключивших себя из французского сообщества, считать их способными помешать нашему справедливому делу» (GPR, 299–302).

Лейтмотивом выступлений Морраса стали призывы действовать без оглядки на Лондон. Политика бывших союзников расходилась не только тактически, но и стратегически. В итоговой книге о французской дипломатии Боннэ писал:

«Англия не принимала всерьез опасения, которые внушало нам соседство Германии, а наши государственные мужи тщетно пытались побудить ее разделить их тревоги. Англия боялась только Францию, несмотря на объяснения и примирительные жесты, на которые мы не скупились. <…> У Англии была лишь одна политика, которую она проводила с присущими ей упорством и ловкостью. Она заключалась в том, чтобы противостоять Франции и ослаблять ее любыми способами, будь то подрыв ее кредита, сокращение ее вооружений, лишение ее залогов и опорных пунктов в Германии. Она обращалась с вчерашним союзником как с завтрашним противником, одновременно поддерживая и возрождая Германию. Эта программа исправно выполнялась до 1933 г. и прихода Гитлера к власти. Тогда Англия резко прозрела, но было слишком поздно» (BQO, 53–54).

Этими словами Боннэ в 1961 г. подводил итоги, хотя о франко-британских трениях знал по личному опыту. Для Морраса они были новостями дня. «Финансисты, еврейство, консервативный дух, все объединились против нас во имя неизменных принципов британской политики, – писал он 4 сентября 1922 г. – Как всегда, этот блок заключил союз с демократическим духом, восстающим против наших сугубо военных притязаний на Рейн» (ММТ, II, 175).

Неделя месье Пуанкаре. Карикатура. 1923 (American Monthly. Vol. XV. № 8. October 1923)

Отметив у французского правительства «привычку ничего не делать, не повернувшись сначала в сторону Лондона и не спросив разрешения у хозяев» и «предубеждение, что без этого разрешения всё пропало – Антанта, союз, дружба, согласие», Моррас заметил, что «лондонские хозяева привыкли отвечать “нет” на наши самые почтительные просьбы по той простой причине, что наши действия, если мы предлагаем действовать, нарушают их комбинации или комбинации их друзей и протеже» (ММТ, II, 168). Публицист Луи Гитар назвал такую позицию «комплексом Делькассе» именно применительно к Пуанкаре[204].

Речи Пуанкаре становились всё грознее, но тем дело и ограничивалось. Дортен видел в этом «почти физическую неспособность перейти по собственной инициативе к решительным действиям и продолжать их до последнего дыхания» (DTR, 248). «Он еще раз заявил о решимости действовать, – подбадривал Моррас премьера. – Невозможно ему не верить. Мы верим. Чего он ждет?». «Уже слишком много злых языков спрашивают, чем политика Пуанкаре отличается от политики Бриана, – добавил он. – Первый всё угрожал перед тем, как во всем уступить. Второй меньше уступает и меньше угрожает, но не идет вперед и ничего не делает. Ну и когда?» (ММТ, II, 177–178).

Каплей, переполнившей чашу терпения националистов, стала реплика германского канцлера Вильгельма Куно: «Возможно, оккупация Рура входит в планы Елисейского дворца, но за два года наши уши привыкли к подобным речам» (ММТ, II, 187). Возмущенный Моррас процитировал эти слова 11 декабря. Через четыре дня в Палате депутатов Доде потребовал «оккупации и эксплуатации Рура», невзирая на возможные риски. Самым большим риском, заявил он, является бездействие, добавив, что «бояться в Германии следует не революции, а возрождения германского империализма» (LDD, 287–292).

«Французская душа пуста, как репарационная касса, потому что никто не позаботился об их наполнении», – саркастически проводил Тардьё 1922 год, «который ничего не создал, ничего не исправил, ничего не подготовил»[205]. Пуанкаре понимал, что «бош» не заплатит, но, как и многие политики, считал угрозу оккупации более действенной, чем сама оккупация. Его беспокоила позиция Лондона – и не зря. Через 26 лет Валла записал рассказ Морраса:

«На Рождество 1922 г. португальская королева Амелия и ее брат герцог Орлеанский были на чае у короля Георга V, где собрались только венценосцы, нынешние или бывшие. Обратившись к ним, Георг сказал: “Вы, французы, хотите оккупировать Рур, но мы будем противостоять этому всеми силами и, если надо, поднимем курс фунта до ста франков”. Королева Амелия сразу предупредила меня об этих враждебных намерениях, чтобы я сообщил правительству. Я написал Пуанкаре, что у меня есть для него важное сообщение. Запиской он попросил немедленно связаться со своим генеральным секретарем Перетти делла Рокка, который позже стал послом[206]. Высокий чин выслушал меня с улыбкой, доказывавшей, что агенты Кэ д'Орсэ не заметили у наших союзников никаких тревожащих настроений. Пуанкаре живо поблагодарил меня. Через несколько дней он оккупировал Рур» (MNE, 178).

В первый день 1923 г., накануне переговоров с англичанами, L'AF поместила на первой полосе статью Доде «Рурский залог». Заявив, что «политический вопрос, стоящий перед Францией», из «вопроса согласия» превратился в «вопрос энергии и воли», автор потребовал «взять за горло и за кошелек германских магнатов, подлинных королей демократии и реванша». Он призвал Пуанкаре игнорировать «союзников» и оппозицию – «подтвердить делом, а не только речами, независимость французской политики», пользуясь поддержкой парламентского большинства. «Если у него не хватает духа, пусть передаст дело в наши руки», – заключил «королевский прокурор».

V

Парижские переговоры Пуанкаре с Эндрю Бонар Лоу, преемником Ллойд Джорджа, 2–4 января 1923 г. завершились, по словам Морраса, «дружеским расставанием» (MMT, II, 188), а по позднейшей характеристике Боннэ – «разрывом франко-английского согласия» (BQO, 67). Англичане отвергли силовые меры, французы – предложения создать международный комитет экспертов с участием США, предоставить Германии мораторий на 4 года и зафиксировать суммы ежегодных платежей. Назвав 4 января оккупацию Рура «несчастием для экономической жизни всей Европы», Бонар Лоу, как сказал его «прогерманский» посол д'Абернон, «формально снял с себя всякую ответственность за результаты французского вторжения в Рур и выразил искреннее сожаление по поводу сложившейся ситуации. Одновременно французское правительство было заверено в том, что чувства дружбы между Англией и Францией остаются неизменными и что мы собираемся свести до минимума всякие предлоги для трений и конфликтов, вытекающих из французской акции»[207].

«Франция вновь становится хозяйкой своих дел, – ликовал Моррас на следующий день. – Ей придется разбираться с ними в одиночку, но давно пора так поступать». «Я никогда не восторгался планом простой оккупации или окружения Рура», – заявил он, призвав к решительным действиям. «Военная прогулка до самого Берлина может ускорить дезорганизацию Рейха и придать центробежным силам уверенность в том, что их защитят от сил объединяющих». Чувствуя запах войны, он снова потребовал превентивных мер против «внутреннего врага», добавив: «Почему бы Пуанкаре не ввести в правительство Доде, Барреса, Бенвиля, несколько решительных монархистов и националистов?» (ММТ, II, 188–192). «А теперь… живо в Рур!» – озаглавил Доде передовицу 6 января: «Уфф! Наконец-то мы освободились от этой сердечной, но невыносимой опеки, от этого английского ига. <…> Выпьем и снова нальем за вновь обретенную свободу действий!» (LDA, 217–221). «Я ставлю на хаос в Германии», – уверенно заявил он (LDA, 218).

Головокружение началось еще до успехов.

11 января французские и бельгийские войска оккупировали часть Рура площадью 4300 кв. км, где сосредоточены 80–85 % добычи германского каменного угля и 80 % производства железа и стали. Моррас торжествовал: «Через три года республика догадалась, что “Action française” было право, и оккупировала Рур» (WAF, 160). Формально вторжение ставило целью заставить Германию платить с помощью продуктивных залогов, т. е. конфискаций, причем у частных владельцев, хотя репарации – обязанность государства.

Имелись и другие причины. «Речь не об эксплуатации шахт и заводов Рура, но о контроле над ними», – признался Пуанкаре 19 февраля Барресу (GPR, 422). Однако близкий к деловым кругам журналист Фернан де Бринон утверждал, что многие магнаты французской металлургии не поддерживали идею оккупации Рура и тем более не были ее инициаторами, поскольку предпочитали мирно развивать с трудом налаженное партнерство с немцами, не отягощая его политическими конфликтами. Силовые меры попросту грозили их бизнесу большими убытками[208].

Канцлер Куно осудил агрессию, отозвал послов из Парижа и Брюсселя и призвал население к «пассивному сопротивлению», в чем его негласно поддержал британский посол. «Протесты берлинского кабинета смешны, – писал Бенвиль в день начала оккупации. – Правительство, которое не управляет ни хозяевами, ни рабочими и тонет в пучине бумажных денег, способно лишь на бессмысленные жесты. <…> Истинная проблема Германии, как и любой страны, заключается в правительстве. Порадуемся, что у нее оно плохое и что мы этому поспособствовали» (JBA, II, 88–89). «За границей и во Франции должны понять, – утверждал Баррес 16 февраля, – что сегодняшняя Германия представляет собой не великий народ, желающий сбросить оковы, но слепую толпу, которая душой и телом предана прежним амбициям. <…> Германия не признает свое поражение. Рур – это лишь повод» (GPR, 303–306).

«Мы останемся в Руре сколько нужно, но ни минутой больше», – заявил Пуанкаре в начале оккупации, отрицая наличие экспансионистских намерений. «Для того, чтобы не уйти из Рура слишком рано, – провозгласил Бенвиль, – возможно, потребуется больше воли, чтобы войти туда» (JBA, II, 93). «Мы вошли туда, когда захотели, – бахвалился он в июле. – Мы останемся, если захотим. И никто не может заставить нас уйти оттуда. <…> Мы можем быть спокойны и повторить, что лучше вызывать зависть, чем жалость» (JBJ, II, 185).

«Внешне триумф Пуанкаре был полным» (ДВФ, 68), но тактический успех обернулся стратегическим провалом. «Пассивное сопротивление» свело на нет экономический эффект похода, вызвав резкое падение франка, рост налогов и государственного долга – обратное тому, что обещал премьер, отправляя войска за «золотом бошей». Ллойд Джордж заметил, что «своим мелодраматическим нашествием на Германию в поисках репараций он продемонстрировал всё безумие попыток заставить немцев платить долги, когда касса пуста и кредиты исчерпаны» (ДЛД, 220). Дело было не только в «заговоре магнатов» и злой воле «прусских чиновников», как уверяли Баррес и L'AF. Тяжелая экономическая ситуация и произвол оккупационных властей вызывали волнения. Следовавшие за этим репрессии, включая стрельбу по бастующим рабочим, укрепляли антифранцузские настроения, которые объединили всех – от направляемых Москвой коммунистов до набиравших силу национал-социалистов.

Оккупация серьезно испортила франко-британские отношения. «Будучи хозяевами Рура, мы на равной ноге можем состязаться с импортирующими уголь англичанами и, в свою очередь, диктовать им наши условия», – писал орган промышленных кругов «L'Usine» (ПФИ, 172). Немцы тоже подливали масла в огонь. «Нынешние действия Франции, – говорил весной 1923 г. Эрих Людендорф журналисту Джорджу Виреку, представлявшему германо-американские круги, – могут быть поняты лишь как часть кампании против Англии. <…> Вместо того чтобы вернуть англичанам долг, французы – с тонкой иронией, на которую они одни способны, – строят за их счет колоссальную военную авиацию, которая сведет на нет мощь британского флота»[209]. «Цель Пуанкаре – не Германия и не Рур, но мировое господство, – подхватил Вирек. – Франция угрожает Лондону не меньше, чем Берлину»[210].

11 августа британский министр иностранных дел лорд Керзон не просто осудил политику Пуанкаре, но пригрозил сепаратными действиями. Куно ушел в отставку и был сменен Густавом Штреземаном, который следующие шесть лет бессменно руководил внешней политикой Германии.

Наихудшим оказался пиаровский эффект. Несмотря на оду Барреса «спокойствию, хладнокровию и сдержанности» французских войск в Руре (GPR, 332), уже оккупация 1921 г. с участием «цветных» частей (активным сторонником их использования был Манжен), солдаты которых не лучшим образом обращались с местным населением, подорвала престиж Франции. «Ни одно послевоенное событие не возбудило у американцев больше симпатии к Германии, чем оккупация Рура»[211]. Вирек прозвал Пуанкаре «франко-негритянским вождем»: тогда это было политкорректно. Бывший итальянский премьер Франческо Нитти писал:

«Степень цивилизованности победителей измеряется их поведением по отношению к побежденным. Поругание побежденных означает бесчестность победителей. <…> Наиболее культурные города Европы подвергаются оскорблениям и насилиям со стороны цветных войск Франции. Без всякой необходимости, просто в целях издевательства, германское население подвергнуто моральной и физической пытке, которой не знали прошлые века. <…> Рейнские города, больше всех сохранившие творения готики, сейчас заняты неграми, явившимися из хижин, сделанных из ила и грязи. <…> Даже сейчас, спустя уже несколько лет после заключения мира, желтые, коричневые и черные люди стоят на Рейне, совершая безнаказанно всяческие насилия и преступления»[212]. Подробности опускаю.

VI

Зато сепаратисты Ренании воспряли духом. Требуя создать в Руре «автономную администрацию», Бенвиль напомнил, что «оккупация левого берега Рейна не дала результатов, поскольку мы отдали власть прусским чиновникам» (JBA, II, 91), т. е. назначенным из Берлина. Германия не была лишена суверенитета над левым берегом, поэтому чиновники остались на местах, однако оккупационные власти все чаще вмешивались в их деятельность. Прежде всего это касалось сепаратистского движения.

В декабре 1922 г. Баррес добился освобождения арестованного немецкими властями лидера Рейнской республиканской народной партии Йозефа Сметса. «Настоящий ренанец, всем сердцем преданный делу независимости» и «революционер в душе», по словам его соратника и соперника Дортена, он занимал самую радикальную позицию и требовал полного отделения от Пруссии (GPR, 451–452; DTR, 96–100). Выйдя на свободу, Сметс поблагодарил Барреса, «лучше других знающего и понимающего рейнскую душу», и назвал своей целью создание франко-ренанско-бельгийского комитета (GPR, 452–454). Когда в марте 1923 г. на Сметса покушались, Баррес приветствовал его спасение словами: «Да здравствуют свободный Рейн и франко-рейнская дружба!» (GPR, 311–312).

В апреле 1923 г. Дортен приехал в Париж к генералу Манжену, который и после отзыва с Рейна оставался покровителем сепаратистов. Годом раньше аналогичный вояж закончился, не начавшись: вместо обещанного приема в МИД ренанцам велели уехать, пока их не депортировали (DTR, 133, 228). Теперь Манжен подготовился лучше. За два месяца Дортена приняли председатель Сената Поль Думер, маршалы Жоффр и Фош, Баррес, «гениальный ум которого понимал всю важность рейнского дела для жизненных интересов Франции», Доде и Бенвиль, ряд сенаторов и депутатов (DTR, 133–138). Высказавшись за создание независимой Ренании, Бенвиль призвал власти «не отталкивать ренанцев» и строже обращаться с прусскими чиновниками, понимающими только язык силы, напомнив, что при Манжене, «первом французском генерале, которого ренанцы увидели после Наполеона», дела обстояли иначе (JBJ, II, 175–177).

«Ренания должна быть гласисом французской обороны, если не хочет стать передовой линией прусского реванша», – заявил гость (GPR, 456). Военные соглашались, но Дортен с сожалением отметил отсутствие политического веса даже у прославленных маршалов. Мнение депутатов значило куда больше, но в этих кругах рейнская проблема рассматривалась в контексте борьбы левых и правых, а не национальной безопасности. Лидер левых в Палате Эдуар Эррио выслушал Дортена, но уверил его в скорой победе демократии в Германии, что решит все проблемы (собеседник считал это вредной иллюзией). Лидер правых Луи Марэн, «большой друг нашего дела», сочувственно кивал, но признал невозможность повлиять на правительство (DTR, 139–140).

«Пуанкаре остался недоступным для меня», – сетовал Дортен. По его словам, премьер запретил официальным лицам принимать человека, которого берлинское правительство считает изменником и влияние которого «равно нулю». Недоброжелатели пустили слух, что визитер – «двойной агент, призванный создать разлад между французами» (DTR, 136–137). Пуанкаре, связанному официальным положением, приходилось вести сложную игру. Дортена приняли Луи Лушёр, влиятельный финансист и неоднократно министр, и Перетти делла Рокка – тот самый, которого премьер в декабре 1922 г. направил к Моррасу. Наконец, Пуанкаре послал к гостю Мориса Бюно-Варийя, хозяина газеты «Le Matin» и мастера закулисных переговоров, с сообщением, что он сочувствует сепаратистам и готов помогать им, но не может делать это официально, а потому просит визитеров уехать (DTR, 142–144).

Вернувшись домой, Дортен обнаружил, что у движения появился новый вождь – «приемный сын Рейна» Йозеф Маттес во главе организации «Свободная Ренания», которая «по большей части состояла из авантюристов и безработных», т. е. из людей, недовольных жизнью и готовых к активным действиям. Пока Дортен устраивал собрания и занимал межсоюзную Рейнскую комиссию разговорами о необходимости «рейнской валюты», Маттес формировал боевые дружины и привлек внимание деловых людей. Конкуренцию лидеров усилила пассивность Сметса, оправлявшегося после ранения (DTR, 145–147).

Тем временем берлинское правительство перешло к решительным действиям. 26 сентября 1923 г. канцлер Штреземан объявил о прекращении «пассивного сопротивления» в Руре, а президент Эберт ввел чрезвычайное положение по всей стране, фактически передав исполнительную власть в руки Рейхсвера. Задуманный как грандиозная антиберлинская демонстрация, «Рейнский день» 30 сентября в Дюссельдорфе превратился в «Кровавое воскресенье», когда штурмовые отряды правительства при помощи полиции и невмешательстве оккупационных властей разогнали ренанцев, открыв по ним огонь (DTR, 153–157). Произошел обычный в таких случаях раскол: Дортен отказался от активных действий, Маттес начал готовиться к более активным. В октябре на левый берег приехал Баррес, которого принимали как дорогого гостя. Он увидел то, что хотел увидеть: «наш престиж очень высок во всем регионе», «сепаратистская идея каждый день завоевывает новых сторонников», будучи «стихийным порождением рейнской земли» и «давней антипатии к Пруссии» (GPR, 321–327). 27 октября он писал Моррасу, что «полон восторга и вдохновения от увиденного», но заметил: «Объединенная Ренания – это опасно. Здесь тоже нужны рейнские государства» (ВМС, 617).

В ночь с 20 на 21 октября банкир-авантюрист Лео Декерс захватил мэрию Аахена, провозгласил Рейнскую республику с собой в качестве президента и обратился к Маттесу, который поспешил на помощь со своим войском. Похожие акции произошли и в других городах. С одобрения бельгийских оккупационных властей Маттес предложил создать конфедеративную Рейнскую республику из трех государств: северное со столицей в Аахене под контролем Бельгии; южное со столицей в Кобленце под контролем Франции; рурское со столицей в Эссене под контролем обеих держав; федеральной столицей предполагался Кёльн. Проект соответствовал реальной ситуации и получил негласное одобрение французов, но 23 октября бельгийцы приказали Декерсу и Маттесу немедленно очистить занятые здания, ссылаясь на приказ из Брюсселя (DTR, 159–168). Или из Лондона?..

Маттес перевез войско в Кобленц и объявил о создании собственного правительства. Боясь остаться не у дел, Дортен 3 ноября приехал туда же и после выяснения отношений с конкурентом добился уступок: Маттес стал не премьером, но «уполномоченным на Севере», Дортен – «уполномоченным на Юге» (DTR, 168–172). 23 ноября появилось сообщение о предстоящем создании «рейнского правительства» во главе с Аденауэром, лидером «легалистов», которые, по словам Барреса, «хотят получить благословение Берлина» и «не желают прослыть предателями» (GPR, 427; DTR, 187–188). Берлин уже доказал серьезность своих намерений жестким и оперативным подавлением выступлений коммунистов, нацистов и «черного Рейхсвера». Не дожидаясь прихода «пруссаков», ареста и суда, Маттес 28 ноября распустил правительство, которое так и не приступило к работе, и бежал во Францию.

30 ноября в Палате шли дебаты о Рейнской республике. Пуанкаре – не разделявший, как видно из его письма к Моррасу (LCM, 534–535), восторгов Барреса, – отмежевался от нее и получил поддержку большинства. Баррес вступился – не за вождей провалившегося путча, но за автономистские и сепартистские настроения и против действий Аденауэра, служивших, как он считал, «маскировкой для Рейха» (GPR, 347–351, 427–428). Он решил посвятить им отдельную речь и тщательно подготовился, составив более подробные записи, чем обычно (GPR, 352–365). «Нужно создать Рейнскую республику с согласия и одобрения народа», – вот его последние слова. Речь осталась непроизнесенной: 4 декабря Баррес скоропостижно умер от сердечного приступа.

Тем временем 1 декабря в Бад-Эмсе Дортен объявил об отставке Маттеса и своем «единогласном избрании» ему на смену, однако Рейнская комиссия уже на четвертый день вызвала его в Кобленц и предложила передать «полномочия» Аденауэру. Оставшись без поддержки, он капитулировал. Отделяться от Рейха Аденауэр не собирался, поэтому 23 декабря Дортену приказали ликвидировать «администрацию» и освободить все занятые его людьми общественные здания в обмен на гарантии безопасности и выезд во Францию. В новогоднюю ночь 1924 г. несостоявшийся вождь навсегда покинул Рейх (DTR, 174–175, 181–193).

Последним очагом сепаратизма оставался Палатинат (Баварский Пфальц), где заправляло «Свободное крестьянство» во главе с Францем Хайнц-Орбисом. 30 ноября Рейнская комиссия получила извещение о создании «автономного Палатината в составе Рейнской конфедеративной республики» с просьбой передать его в Париж. Ответ ожидался 10 января 1924 г., но накануне вечером Хайнц-Орбис, на котором держался местный режим, был застрелен. За этим последовали расправы с сепаратистами в Кайзерслаутерне и Пирмасенсе: названия двух городов стали для Морраса синонимом «предательства» Пуанкаре и «похоронным звоном по рейнской политике Франции» (МЕМ, cxxxix). 27 февраля зелено-бело-красный флаг Ренании был спущен с последнего общественного здания (DTR, 195–202).

Химера-на-Рейне стала историей. Дортен, местом жительства которому определили Ниццу, занялся адвокатурой, получил французское подданство, написал мемуары и скончался в 1963 г. в возрасте 83 лет. Он пережил нацистскую оккупацию – в отличие от Маттеса, арестованного, депортированного в Германию и умершего в 1943 г. в Дахау. Сегодня обоих помнят только специалисты – в отличие от Аденауэра, будущее которого едва ли мог предвидеть и он сам.

VII

Пришла пора итогов. «Победа в Руре», которую апологеты сравнивали с «победой на Марне», оказалась пирровой, и надорвавшейся в экономическом отношении Франции пришлось согласовывать действия с Лондоном. Теперь монархисты осуждали не только внутреннюю, но и внешнюю политику кабинета. К началу 1924 г. разрыв стал очевидным.

Моррас критиковал Пуанкаре, «втайне стыдившегося, что он перестал выглядеть примерным республиканцем», и «ставшего в оппозицию к самому себе», по принципиальным мотивам: «Оккупация Рура должна была вернуть Германию в тот спонтанный хаос, который всегда является благом для мира, но Пуанкаре не использовал этот счастливый хаос. Он позволил Германии восстановиться. <…> Баррес умер, – добавил он, – исчез источник советов и предупреждений, которые могли бы удержать Пуанкаре от роковой ошибки. <…> Англосаксонский мир вернулся в Европу господином» (МЕМ, cxxxvii–cxxxviii, cxxxix).

Зато Доде перешел на личности, обвинив премьера в сокрытии правды о смерти 24 ноября 1923 г. своего старшего сына. По официальной версии, 14-летний Филипп Доде, отличавшийся нестабильной психикой, сбежал из дома (такое случалось и ранее), связался с анархистами и застрелился. Леон утверждал, что полицейские убили сына в отместку отцу, который обличал их за потворство «бошам», но сам не имел «скелетов в шкафу». «Доде опубликовал серию статей про политическую полицию, – сказал Баррес Рене Бенджамену. – Какая смелость! Какое геройство! Но несчастный не знает, с кем схватился. Рано или поздно они его убьют». Доде заявил, что премьер покрывает своего шурина Огюста Ланна, главу «Сюрте женераль» и организатора преступления, но суд отверг эти утверждения. Бесспорных доказательств убийства Филиппа Доде нет, но и официальную версию можно считать опровергнутой[213].

В продолжении этой истории переплелись трагедия и фарс. Таксист Шарль Бажо, в машине которого был обнаружен истекающий кровью Филипп, подал в суд на отца за клевету и выиграл дело: «толстого Леона» приговорили к уплате крупных судебных издержек и пяти месяцам тюрьмы. Даже после отклонения апелляции Верховным судом Доде отказался подчиниться закону. 10 июня 1927 г. он заявил, что не сдастся властям и «не сядет в поезд до Брюсселя» (по мнению многих, на это рассчитывало правительство, желавшее удалить громогласного оппонента из страны), затем затворился в редакции L'AF под охраной «королевских газетчиков», объявивших, что для защиты любимого вождя они готовы на всё.

Назначенный префектом столичной полиции всего месяц назад, опытный функционер Жан Кьяпп должен был уговорить Доде сдаться. После переговоров через общих знакомых, сопровождавшихся выдвижением двух тысяч стражей порядка к оцепленному полицией зданию редакции, префект прибыл на место. Когда после переговоров «королевский прокурор» появился на балконе, префект, почтительно поклонившись, обратился к нему: «Господин Доде, я приехал, чтобы воззвать к вашему сердцу человека и француза. Может пролиться кровь. Может, сегодня вечером французские матери будут плакать, но драгоценная кровь не вернет сына, о котором вы скорбите. Сдайтесь!».

Оценив драматизм ситуации, Доде ответил: «Господин префект, в нечеловеческом положении вы нашли человеческие слова. Я не хочу, чтобы ради моего убитого сына пролилась кровь. Я сдаюсь ради Франции, ради моих друзей, ради памяти моего несчастного мальчика». «Спасибо, господин Доде», – ответил префект. И предоставил почетному пленнику свой автомобиль, который отвез его сначала домой, чтобы забрать жену и необходимые вещи, потом в тюрьму Санте. «Людей короля» отпустили с миром и даже с почестями: наличие оружия у них полиция не проверяла[214].

Через 12 дней Доде был освобожден по телефонному звонку начальнику тюрьмы – якобы из аппарата министра внутренних дел, на деле от «людей короля» (сейчас это называют «пранк»)[215]. Правда выяснилась быстро: признавший свою ответственность Пюжо был ненадолго арестован, а беглец тем временем перебрался в Брюссель. «Газетчики» торжествовали, но, как отметил Р. Бреваль, выиграли власти, возможно, давшие побегу осуществиться, если не спровоцировавшие его. Доде, которого через месяц заключения могли освободить, на 29 месяцев (!) оказался в настоящем изгнании, где страдал от скуки и невозможности заниматься политикой, кроме писания статей в газету[216]. Домой он вернулся лишь 2 января 1930 г., после того как президент Гастон Думерг помиловал его.

Разрыв «Action française» с правительством стал одним из проявлений фатального ослабления Национального блока, «слишком большого, чтобы быть прочным», как заметил Ф. Майо (DDR, 187). Монархисты ринулись в бой и против него, и против левых. Отвечая корреспонденту, который упрекнул «Action française» в непоследовательном отношении к парламенту, Моррас напомнил: «При всей малочисленности разве можно отрицать заслуги наших друзей перед страной в последнем составе Палаты? <…> И где лучше бороться с парламентаризмом, как не в парламенте?». «Предвыборная кампания, – добавил он, – это не всегда пустая трата способностей, сил и средств. Это отличная возможность для пропаганды»[217].

Фавориты момента, радикалы сосредоточили огонь на «Action française», с одной стороны, ассоциируя движение с «фашизмом» (левые уже сделали это слово синонимом всего плохого), а с другой, ассоциируя политику правительства с «Action française» (WAF, 172–176). Левый блок одержал убедительную победу. Лидер радикалов Эррио не только стал премьером, но вынудил президента Мильерана – ренегата, с точки зрения левых, – досрочно уйти в отставку, отказавшись сотрудничать с ним. Монархисты получили в три раза меньше голосов, чем коммунисты. Доде навсегда лишился мандата, зато в парламент вернулся его заклятый враг Мальви. «Мы не будем давать им советы, – съязвил Моррас. – Эти господа слишком левые, чтобы понимать по-французски» (MMT, II, 322).

Могло ли быть иначе? Полвека спустя публицист Орас де Карбуччиа писал: «Победа Фоша заслуживала лучшего мирного договора. Договор Клемансо заслуживал лучшего исполнения. Клемансо отказался от доктрины Фоша и не потребовал ни создания независимой Ренании, ни постоянного размещения французских войск на Рейне. Пуанкаре не воспользовался плодами победы в Руре. Он не услышал последнее предупреждение от победителя в войне (Фоша. – В. М.), который требовал поставить заслон на пути германских вторжений и выиграть в 1924 г. мир, проигранный в 1919 г.»[218]. Однако у Франции для этого не было ни сил, ни политической воли.

Политическая воля у лидеров движения «Аction française», которое Ребате, даже расставшись с ним, называл «партией французского престижа» (RMF, 20), имелась. Однако их политика диктовалась не только ненавистью, но и страхом – в соответствии с обоими значениями слова «фобия». А страх, как и ненависть, – плохой советчик.

Глава восьмая

«Тигры в джунглях»: враги внешние и внутренние

Мы не имеем права полагаться на добрую волю, имея дело с тиграми в джунглях, а таково наилучшее определение германского государства в современной Европе.

Шарль Моррас

I

Правительство Левого блока во главе с Эдуаром Эррио считало своими успехами взаимопонимание с Лондоном, дипломатическое признание СССР и принятие Германией нового репарационного «плана Дауэса» – ценой ухода из Рура, на чем настаивали и британское правительство, и немецкие промышленники. «Продолжение военной оккупации Рура – это сохранение изоляции Франции», – утверждал премьер (ЭЭП, 220), рассчитывая получить репарации с помощью межсоюзнических договоренностей. Принятие решения облегчалось тем, что Версальский договор, в верности исполнению которого клялось правительство, никаких мер в отношении Рура не предусматривал[219]. 25 августа 1925 г. эвакуация завершилась.

Левый блок. Альбом карикатур Ж. Сеннепа. 1928. Обложка

Отменив важное внешнеполитическое решение предыдущего кабинета, Эррио и его главный сторонник в стане социалистов Жозеф Поль-Бонкур подчеркивали, что не отказываются от оккупации и де милитаризации левого берега Рейна как предусмотренных Версальским договором. Поль-Бонкур считал вечную демилитаризацию важнее временной оккупации. Настроенные более реалистически, французские военные заявили устами сенатора Робера Буржуа, отставного генерала: «С чисто военной точки зрения Рур не является и никогда не был элементом безопасности… Безопасность Франции – в Рейне и в трех предмостных укреплениях» (ЭЭП, 222). Тем временем эвакуация левого берега продолжалась. Английские войска покинули Кёльн 31 января 1926 г., на год позже запланированного срока, поскольку во время оккупации Рура – и по причине этой оккупации – межсоюзная комиссия по военному контролю не работала.

Кабинет Эррио в апреле 1925 г. пал в силу внутриполитических причин, но лидер радикалов был избран председателем Палаты депутатов. Пенлеве сменил его на посту премьера, Бриан вернулся к руководству внешней политикой, сделав ставку на нормализацию отношений с Берлином. «Я хочу мира между Францией и Германией», – заявил он. «Кто это говорит? Иегова? Ромен Роллан? Папа римский? – иронизировал Моррас. – Нет, это Бриан, это наш старый добрый Аристид». «Король говорил: мы хотим, – добавил он. – Оратор говорит: я хочу, потому что он одинок и думает только о себе» (MMT, II, 345).

Бриан при поддержке Эррио хотел заключить такой договор, который, не отменяя Версальский «мир», гарантировал бы безопасность Франции даже ценой неизбежных уступок. Бессменный руководитель германской внешней политики Штреземан, стремясь к поэтапной ревизии ненавистного диктата, был готов гарантировать западные границы Рейха (канцлер Куно сделал такое предложение в декабре 1922 г., Пуанкаре отверг его), но торговался относительно сроков эвакуации «союзных» войск из Рейнской области, сокращения репараций и смягчения режима их выплаты, а также принятия Германии в Лигу Наций, что означало ее международно-правовую реабилитацию. Последнее условие вызвало негодование Морраса: «Возвращение Германии в мир общего права и восприятие ее как страны, подобной всем остальным, рушат всю идеологию союзников» (MMT, II, 328). Однако восстановление Европы, на которое сделали ставку «союзники» и их вчерашние противники, диктовало только такой ход событий[220].

Итогом переговоров между Парижем, Лондоном и Берлином стали соглашения, парафированные 16 октября 1925 г. в швейцарском городе Локарно (подписаны в Лондоне 1 декабря). Важнейшим был гарантийный пакт пяти держав, по которому Франция, Бельгия и Германия обязались не прибегать к нападению или войне друг против друга, а все спорные вопросы, которые не могли решить дипломатическим путем, передавали на арбитраж. Нарушение демилитаризации Рейнской области рассматривалось как акт агрессии. Великобритания и Италия выступали гарантами демилитаризации и западных границ Германии. Франция заключила двусторонние договоры об арбитраже с Германией, Польшей и Чехословакией; Германия – с двумя последними (по настоянию Парижа) и с Бельгией, но признать окончательными свои восточные границы отказалась.

Обе стороны считали, что пошли на большие жертвы, и ждали ответных любезностей. Однако, как отметил Бенуа-Мешен, «гарантийный пакт пытался решить проблему безопасности без учета того, что для двух сторон это слово имело диаметрально противоположное значение. Для Франции оно значило заточение Германии внутри ее нынешних границ; для Германии – выход из окружения и возвращение свободы действий на востоке. Для одних Локарнские соглашения были концом пути и достижением цели, для других – началом пути и первым шагом»[221].

Творцы соглашений – Бриан, Штреземан и их британский коллега Остин Чемберлен – постарались извлечь из них максимум политической выгоды, прославляя «дух Локарно» и «торжество европейской идеи». Все трое были удостоены Нобелевской премии мира. Бриан в ноябре 1925 г. снова возглавил кабинет, но главным триумфатором считался Штреземан. Отражая изменение ситуации, пакт пяти держав зафиксировал ослабление Франции, ставшей объектом гарантии, и усиление Германии, которая не только добилась равноправия с вчерашними победителями, но начала возвращать себе статус великой державы. «Если я равна с вами, если я ваш друг, почему ваши солдаты оккупируют мои города и земли?» – саркастически изложил Моррас ее новую позицию[222]. 10 февраля 1926 г. Германия подала заявление о вступлении в Лигу Наций, куда была торжественно принята через семь месяцев, получив постоянное место в ее Совете, и сразу начала требовать пересмотра договоров. «Вся карьера Бриана на Кэ д'Орсэ, – подвел итог «политике химер» сорок лет спустя сенатор Анри Лемери, – стала историей наших отказов, уступок, капитуляций и отступлений от Версальского договора, вознагражденных лишь аплодисментами в Лиге Наций за проповеди о мире»[223].

Против Локарнских соглашений выступили и французские, и германские националисты, видевшие в них – каждые по-своему – измену национальному делу. Моррас назвал их «юридической безделкой», которая требует от Франции «материальных» уступок взамен «моральных вещей вроде веры и гарантий». «Как минимум с 1914 г. мы знаем, как Германия поступает с ними», – добавил он, утверждая, что «в Ренании есть тайная немецкая армия, способная напасть на наши оккупационные войска» (MMT, II, 349). «Куда проще подписаться под обязательством не делать, чем под обязательством делать», – вторил ему Бенвиль (JBA, II, 131).

События следующих лет, казалось, подтверждали излюбленный тезис Морраса и Доде о согласованности действий внутренних и внешних врагов Франции. После падения кабинета Бриана и несостоявшегося кабинета Эррио в июле 1926 г. формирование правительства поручили Пуанкаре в надежде, что он оздоровит экономику. Левый блок приказал долго жить, но Бриан остался во главе МИД, и L'AF привычно требовала предать его суду. «Союзники» начали, хоть и с задержкой, эвакуацию Рейнской области и в декабре 1926 г. решили снять с Германии военный контроль, что, по мнению Морраса, стало угрозой миру и безопасности Франции. Всё это происходило на крайне тревожном – с точки зрения «Action française» – фоне.

II

Осенью 1926 г. чуть не разгорелся серьезный конфликт между Парижем и Римом. После покушения итальянца Джино Лучетти, родившегося и жившего во Франции, на его жизнь Муссолини потребовал «положить конец преступному и неслыханному попустительству по ту сторону границы, если там на самом деле ценят дружбу итальянского народа»[224]. С момента прихода фашистов к власти левая французская пресса вела против них яростную кампанию, в которой активно участвовали их противники, нашедшие приют во Франции.

«Наши левые газеты, – свидетельствовал дипломат Леон Ноэль, – не переставали нападать на Муссолини и издеваться над ним, а он, верный привычкам старого журналиста и зная французский, ежедневно читал их. И это не могло его не ранить, тем более что несомненные достижения фашистского режима замалчивались или высмеивались нашей прессой. <…> Муссолини знал, что эмигранты-антифашисты, которым большинство французов симпатизировало по причине отвращения к диктатурам, завоевали у нас левую аудиторию и настроили ее против него»[225]. «Муссолини ежедневно читал французскую прессу всех оттенков, – писал близко знавший его итальянский дипломат Филиппо Анфузо, – и расстраивался, когда мелкий провинциальный листок утверждал, что он спятил или умирает от сифилиса»[226]. Ответная реакция не заставляла себя ждать. «Прирожденный журналист, Муссолини придавал большое и, возможно, преувеличенное значение антиитальянским кампаниям в прессе, – подтвердил другой осведомленный итальянец Луиджи Виллари. – Порой они определяли его политику и в любом случае отношение к той или иной стране»[227]. «Все семнадцать лет (1922–1939 гг. – В. М.) эмигранты и пресса отравляли франко-итальянские отношения», – подвел итог журналист и политик Орас де Карбуччиа[228].

Жорж Валуа. Национальная революция. 1924. Обложка и авантитул с инскриптом: «Господину Полю Матьёксу с очень сердечным приветом автора. Жорж Валуа»

С уважением писавший о Муссолини и его режиме и выступавший против антифашистских кампаний, Моррас немедленно и резко отреагировал на демарши фашистских активистов, когда те заговорили о территориях, которые в 1859 г. «отобрал» у них Наполеон III. Предупредив, что «кровопролитная ссора между Италией и Францией, ради которой трудится предатель Бриан, будет лучшим подарком Германии»[229], он потребовал немедленно укрепить границу с Италией и местные гарнизоны, что и было сделано.

Параллельно бурную деятельность развернул Жорж Валуа – синдикалист и теоретик «национальной революции» с опорой на фронтовиков. С довоенных лет считавшийся адептом «Аction française», Валуа проповедовал идеи монархизма среди рабочих и расточал похвалы Моррасу как «великому освободителю мысли от ига денег»[230]. Теперь он обвинил вождей движения в бездействии (так потом поступали все диссиденты) и в «служении капиталу» и занялся собственным партийным строительством. В ноябре 1925 г. Валуа с помпой создал «Le Faisceau» и одел сторонников в синие рубашки, не просто подражая Муссолини, но и рассчитывая на его помощь.

«Первый французский фашист» увел из рядов монархистов сотню-другую молодых людей, жаждавших активности и пустившихся в схватки с «людьми короля». Моррас ответил быстро и жестко, объявив конкурента платным агентом полиции и «одной иностранной державы» (понятно какой). Отступник подвергся публичной порке по отработанной схеме: «Словесное и физическое запугивание, беспощадное осуждение, неограниченное использование всех умственных, моральных и физических сил, бывших в распоряжении Морраса, вызывали постоянный страх – страх подвергнуться анализу, опровержению, насмешкам, позору, бесчестью и трепке со стороны “Аction française”» (JMM, 43). Так писал верный моррасианец Жан Мадиран.

«Любой не согласный с тем, что “Аction française” право во всех своих политических действиях, – продолжал он, – объявлялся сознательным или несознательным пособником “бошей”, “евреев”, “масонов”, “анти-Франции”. Основываясь на собственном опыте и опыте предшественников, большинство правых, будь то писатели или политики, предпочитало вовсе не говорить об “Аction française”, нежели критиковать его или высказывать сомнения, которые всем бы пошли на пользу. Однако в “Аction française” они воспринимались как оскорбление и вызывали резкую ответную реакцию с использованием всей общественной и информационной силы газеты, движения, “людей короля” – до 1926 г. это была мощная сила, да и в 1939 г. ею не стоило пренебрегать. Дерзнувшего называли идиотом или предателем, клеветником или мошенником, лжецом или продажной шкурой. <…> Особенно доставалось тем, кто, будучи какое-то время согласен с “Аction française”, отдалялся от него, не сознавая, что совершает кощунство и рвет священные узы, да к тому же имел нахальство приводить свои аргументы. Аргументы шумно отвергались, несогласие объяснялось дурным нравом, дурными намерениями или просто глупостью. Подобно тому, как коммунистическая партия вырастила столько “предателей рабочего класса” (если верить официальным объяснениям ее постоянных чисток), “Аction française” оказалась исключительной школой “иуд”, “содержанок”, “кретинов” и “предателей”» (JMM, 39–40). Напомню: это пишет верный ученик.

Закаленный боец не испугался. Не ограничившись полемикой в печати, Валуа подал в суд на L'АF и выиграл процесс, но проиграл войну. Полтора десятилетия он влачил существование маргинала, издавая на случайные деньги недолговечные газеты и журналы для пропаганды своих экономических и социальных теорий, пока не был арестован немецкими оккупантами и отправлен в концлагерь, из которого не вернулся (WAF, 238–242)[231].

Валуа использовал против Морраса разошедшегося с ним Луи Димье и в апреле 1926 г. выпустил под маркой «Nouvelle librairie nationale» (издательство движения, которое он возглавлял и сохранил за собой) его книгу «Двадцать лет “Аction française”». Участник собраний «под знаком Флоры», первый директор Института «Аction française», глава ее Лиги и администратор газеты в годы войны, ставший монархистом под влиянием Морраса и не отрекшийся от прежних взглядов (долой республику, да здравствует король, Дрейфус – предатель, Бриан – негодяй), Димье был старым соратником. Его «измена» могла ранить Морраса – если тот был способен на человеческие чувства, в чем многие сомневались, – больше, чем «измена» Валуа, в котором он видел лишь полезного помощника.

Историк искусства, эрудит и полиглот, Димье посвятил немало страниц друзьям из мира науки и искусства, впечатлениям от путешествий и рассуждениям о религии. Прагматичный Валуа издал книгу ради полемических страниц и похвал себе – человеку, которого «считали учителем наравне с Моррасом», но его «редкие способности и блестящие дарования остались не использованными “Аction française”» (DVA, 224–225). Автор-очевидец описал ключевые эпизоды истории движения: программная речь Вожуа, основание Института, юбилей Фюстеля де Куланжа, создание газеты, кампании «людей короля», переговоры в Ватикане, годы войны. Что же развело его с Моррасом?

Католику Димье претило язычество автора «Антинеи», но дело не в этом. Всерьез приняв идею монархического переворота, он ждал сигнала к действию, который так и не поступил, – по его убеждению, из-за нежелания Морраса. «В практической сфере только “королевские газетчики” вели жизнь, достойную “Аction française”» (DVA, 234). Первой из упущенных возможностей переворота Димье назвал похороны редактора «Le Figaro» Кальметта, застреленного 16 марта 1914 г. мадам Кайо. «Публика была готова ко всему, многие из наших читателей ждали, что что-то произойдет» (DVA, 243) – но дело ограничилось обычной демонстрацией. Второй – вечер 28 июля того же года, когда на улицы вышли толпы людей, возмущенных оправданием мадам Кайо, а Моррас и Пюжо приказали сохранять спокойствие. Третья и самая подходящая возможность представилась с началом войны: Димье был против «священного союза» с республиканцами. «Кто побудил Морраса заявить, что “Аction française” не будет устраивать “революцию перед лицом врага”? Почему нет, если эта революция послужит общественному благу?» (DVA, 258). Наконец, сразу после войны, за время которой престиж движения вырос, следовало разорвать «священный союз» и опереться на фронтовиков – как предлагал Валуа.

Две других претензии относились к внутренним делам. Первый: «вожди не подготовили себе преемников» (DVA, 258). Позже этот упрек повторил Ребате: «Страстный проповедник преемственности, Моррас отказал себе в преемнике и систематически отстранял от себя любого кандидата на наследство. Напротив, его доверие неизменно распространялось на самых ничтожных и вредных людишек» (RMF, 128). Димье был на три года старше Морраса и имел основания беспокоиться. Однако вождь, кажется, впервые отдал соответствующие распоряжения (и то конфиденциально!) в ноябре 1943 г., в возрасте 75 лет и после тяжелой болезни: преемником он видел 71-летнего Пюжо[232]. Второй: хаос в редакционных делах, безответственное расходование средств и нежелание перемен. Димье предпочел уйти, подробно изложив причины и обстоятельства ухода (DVA, 337–355).

Подробности редакционных неурядиц оставим в стороне, но стоит сказать о личных претензиях Димье к Моррасу, «обладавшему качествами учителя, но не вождя». «Ему не хватало трех вещей: чувствительности сердца, уважения к людям, вкуса к правде. <…> Это абсолютный нигилист. Я никогда не видел более опустошенной души. Он не верил ни в Бога, ни в человека, ни в добро, ни вообще во что-либо за пределами видимого мира. <…> Он уважал только самого себя» (DVA, 329–332). Не ограничившись перечислением душевных пороков, автор нашел у Морраса изъяны вкуса и характера, от недостаточной любви к родной литературе, кроме нескольких классиков, до склонности «бросать на полпути почти любое начатое дело» (DVA, 334–336). В итоге разочарованный Димье назвал свое пребывание в «Аction française» «бесплодным предприятием и ошибкой длиной в двадцать лет» (DVA, 355).

Переиздавая материалы, связанные с юбилеем Фюстеля де Куланжа, Моррас сухо заметил в подстрочном примечании к упоминанию Димье: «Убогий сборник безумных заблуждений, который Луи Димье опубликовал против меня двадцать лет спустя, ничего не меняет в этих исторических событиях. Я могу говорить о нем как о покойнике» (DAE, 171). Характерная эпитафия!

С похожей критикой выступил Франсуа Понсеттон в «Монархических парадоксах», написанных в жанре диалога. «Учитель»-монархист делится с рассказчиком неутешительными выводами: похвалив людей «Аction française», «единственных, кто спасет Францию, если случай позволит», он объявил их и лично Морраса… якобинцами, потому что они ставят страну выше Короля, а «без Короля нет никакой Франции. <…> Франция там, где Король»[233]. Это неожиданное определение привлекло внимание Георгия Адамовича (его отклик, в свою очередь, указал мне на забытую книгу), хотя, вопреки утверждению рецензента, автор не «доказывает, что Доде и Моррас – тайные агенты Интернационала» (какого?) и что «они выдали себя в 1914 г., когда заключили союз с республиканцами для защиты Франции»[234]. Добавлю, что непримиримый противник нашего героя Жорж Бернанос в 1939 г. назвал Морраса «якобинцем» и «человеком <17>93-го года», в максимально негативном смысле, а в июле 1944 г. применил второе определение к нему и… Ленину[235].

Возмущаясь словами Морраса «наша “Марсельеза”» (речь о том, что она больше не звучит на Рейне), понсеттоновский «учитель» тоже осудил вождей «Аction française» за «священный союз» с республиканцами, вместо того чтобы «стрелять им в спину» и восстановить монархию. «Никогда у переворота не было столько шансов на успех, как накануне Марны или в дни Шмен-де-Дам», – заявил он, напомнив о самых тяжелых для армии и республики моментах. Высмеяв «национальное единение»: «Нет никакого национального единения кроме повиновения Королю согласно законам. <…> Правит всегда меньшинство, и народ счастлив, если оно хорошо правит», – «учитель» невысоко оценил шансы «Аction française» на успех и в случае прихода к власти[236]. По мнению Адамовича, монархист Понсеттон «в торжество своих идей не верит. Будущее для него беспросветно. Франция как великое историческое целое кончена».

Мнение Морраса о «парадоксах» мне неизвестно, но оно точно не могло быть положительным. Однако в 1943 г. он написал предисловие к книге Понсеттона об изобретателе ткацкого станка Жозефе Жаккаре. Не вспомнил о давних нападках? Вспомнил, но простил автора? – наименее вероятный вариант. Или просто не читал рукопись, которую его попросил благословить издатель[237]? Если учесть, что за свою жизнь Моррас написал предисловия к семи десяткам книг, в том числе малоизвестных авторов, в это можно поверить.

III

Куда бо́льшую опасность, чем раскольники, критики и даже процесс по делу о письме министру внутренних дел Шрамеку (см. главу вторую), представляли либеральные католики, с 1900-х годов упорно преследовавшие «Аction française» и «язычника» Морраса. «За защиту церкви некоторые католики нападали на меня больше, чем на любого еврейского или протестантского автора за ее оскорбление», – заметил он в 1912 г. (MPR, 420). В 1914 г. коллегия кардиналов внесла в «Индекс запрещенных книг» пять его сочинений и журнал движения. Папа Пий Х, назвавший Морраса «прекрасным защитником веры», одобрил постановление, но оставил за собой выбор времени для его оглашения, то есть фактически отменил, поскольку говорил приближенным, что не собирался этого делать (AFV, 143–145). Так поступил и его преемник Бенедикт XV, когда в годы войны вопрос был снова поднят (AFV, 211–212). Моррас высоко ценил обоих понтификов, причем не только за это решение: его последняя книга называлась «Блаженный Пий Х, спаситель Франции».

Шарль Моррас. Политика. Т. 1. 1926. Обложка и авантитул с инскриптом: «Господину Алексису Верне с очень сердечным приветом автора, Ш. М.»

Как в любом государстве, вокруг Святого престола боролись правые и левые. «Пий Х находился под влиянием антидемократов из курии. Пий XI, как и Лев XIII, охотнее прислушивался к сторонникам демократии. <…> В июле 1925 г. в Париже прошло собрание духовенства Католической ассоциации французской молодежи. Эти люди, по большей части иезуиты, единодушно выразили опасение по поводу растущего влияния моррасианской пропаганды на буржуазную католическую молодежь. Итогом дискуссии стало требование об осуждении (Морраса. – В. М.), переданное Святому престолу генералом Ордена. Были предупреждены и иезуиты, составлявшие окружение кардинала Мерсье. Этот видный бельгийский иерарх инспирировал брошюру Пасселека»[238].

Брошюра бельгийского публициста Фернана Пасселека с осуждением идей Морраса не стала событием – о них высказывались и резче. Ее вспомнили, когда в конце августа 1926 г. кардинал Пьер Андриё, архиепископ Бордо, ранее выказывавший Моррасу расположение, в «Ответе на вопрос группы молодых католиков об “Action française”» обрушился на движение и идеи его вождя как на противные вере и недопустимые для католиков. Усмотрев в демарше политическую подоплеку, Моррас обратил внимание публики на то, что бо́льшую часть аргументов против него князь церкви заимствовал у Пасселека, либерала и германофила (AFV, 56, 214–215). А в 1937 г. рассказал своему молодому другу Пьеру Паскалю, что написать письмо архиепископа вынудили власти, обвинившие его в причастности к контрабанде алмазов между Францией и Бельгией[239].

Гораздо больше, чем соблазнение умов молодых католиков, противников Морраса беспокоило его влияние в Ватикане. «В течение двадцати лет “Action française” располагало в Риме таким престижем, что большинство кандидатов на высокие церковные посты рекомендовалось исходя из дружеских отношений с ним. Чтобы стать епископом во Франции, надо было принадлежать к “Action française”, как для получения высокого поста в университете требовалось быть масоном»[240]. Утверждение Ж. Шампо, враждебно настроенного к Моррасу, перекликается со словами его другого противника. Побывав в 1924 г. в Риме, вождь радикалов и глава правительства Эррио остался недоволен тамошней французской семинарией, причем прямо назвал причину недовольства: «За 34 года это учреждение дало французской церкви всего шесть епископов; но в 1924 г. дело обстояло совершенно иначе, и главами епархий, как правило, назначали бывших воспитанников семинарии. Политические принципы “Action française” встречали в этом учреждении самый благосклонный прием» (ЭЭП, 292).

Моррас был силовым центром движения, но в данном случае оказался слабым звеном. «Неверующий (или известный в качестве такового) вождь во главе элиты, по большей части состоящей из верующих, – беспорно, исключительный случай», – признал восхищавшийся им католический журналист Робер Авар де ла Монтань[241]. Соратники попытались защитить Морраса перед Пием XI, но «совершили огромную ошибку, решив, что с Римом можно спорить как с обычным соперником» (VNC, 88). Поддержав кардинала Андриё, понтифик 20 декабря 1926 г. публично осудил «Аction française» и через девять дней велел предать гласности давнее решение, добавив в «Индекс» движение и его газету, причем дал понять, что такова его личная воля[242] (AFV, 66–67, 107–113, 134–137).

Среди осудивших Морраса оказался Николай Бердяев. «Для французских католиков, – писал ревнитель чистоты их рядов, – история их близости с Шарлем Моррасом и “Action Française” есть настоящий скандал, компрометирующий католичество, и только сейчас это вполне выясняется. С точки зрения вечных истин христианства соединение католиков с Ш. Моррасом есть великий соблазн и ложь. <…> С кем католики соединялись? С человеком, который ненавидит Библию и евангельский образ Христа, который враждебен всякой духовности и считает самую идею Бога вредной, разрушительной и анархической. <…> Ш. Моррас более всего боится свободы во Христе, свободы Христовой, и, по-видимому, ее боялись и те правые французские католики, которые Моррасу сочувствовали. <…> И вот этот ненавистник Библии и самой идеи Бога, этот язычник, для которого греко-римские начала не превзойдены, этот позитивист, ученик и почитатель О. Конта, оказывается также страстным почитателем католической церкви, восторгающимся ее делами в мире, защищающим ее против антицерковных и антиклерикальных течений современной Франции. <…>

Ш. Моррас мог пленять своим эстетизмом. В его образе есть черты своеобразного благородства и донкихотства. Он, по-видимому, человек очень убежденный, искренний и бескорыстный, очень возвышающийся над другими газетными людьми Франции. Но когда вдумываешься в нынешний конфликт Ватикана и A. F., то остро чувствуешь, что Ш. Моррас есть страшная карикатура на латинское католичество и вместе с тем очень серьезное для него предостережение, изобличение его отрицательных и соблазнительных сторон. Ложное обоготворение юридической идеи порядка и внешнего авторитета, ослабление сознания христианской свободы, доходящее почти до полного отрицания свободы духа – вот срывы и соблазны католического латинского мира, которые у Ш. Морраса являются в виде, очищенном от веры в Бога и Христа».

«A. F., вдохновляемое Ш. Моррасом, исповедует совершенный аморализм в политике, натуралистический национализм, античное обоготворение государства, господство политики над духовной жизнью. A. F. отрицает всякую евангельскую мораль, проповедует ненависть к Германии и жаждет кровопролития», – утверждал Бердяев, пояснив для читателя русского зарубежья: «Столкновение католической церкви с A. F. представляет огромный интерес и поучение для нас, так как у нас есть свое “Action Française” – засилье правых монархических партий в Православной Церкви, карловатство, с той разницей, что Ш. Моррас является представителем утонченной культуры, изысканной интеллектуальности <…>, в то время как наше “Action Russe” отличается некультурностью, грубостью, низшим интеллектуальным уровнем и из недр его выходят лишь погромные листки»[243].

«Далеко не все католики, сочувствующие “Action Française”, подчинились папе, и это есть испытание для папского авторитета», – отметил Бердяев в той же статье. «Если католикам придется покинуть наши ряды, “Аction française” этого не переживет», – предупреждал Димье в мемуарах, опубликованных еще весной 1926 г. (DVA, 210). На полях моего экземпляра против этих слов прежний владелец записал: «Прочитал 18 июля 1927, через 6 месяцев после запрета». Предсказание не сбылось. Непокорным грозило отлучение от таинств, но «Аction française» ответило на «жестокую несправедливость» выражением неповиновения (AFV, 113–123). Французские иерархи подчинились воле папы, и лишь несколько человек, включая епископа Пенона, предпочли отставку и опалу. «Нет ничего тяжелее церковного осуждения, – свидетельствовал Робер Бразийяк. – Похоронная процессия без духовенства, гроб, поставленный членами Лиги [ «Action française»] перед закрытой церковной дверью, толпа, громко читающая молитвы и поющая псалмы. За закрытой дверью порой оказывался священник, столь же страдающий, как и те, кому он отказывал. Но дверь не открывалась»[244].

Католический философ Жак Маритен, близкий к «Аction française» в первой половине 1920-х годов и даже осенью 1926 г. именовавший Морраса «образцом гражданских добродетелей», порвал с движением, заявив, что «с болью думает» о его вожде, затем назвал «поразительным то, что еще большее число (католиков-монархистов. – В. М.) предпочло Морраса папе»[245]. Во время войны в Испании духовный разрыв перешел в политическое противостояние и открытую вражду.

По той же причине врагом Морраса стал Жорж Бернанос, «королевский газетчик» первого призыва, восторженно называвший участников движения «подлинными сынами Галлии». Похвалы Доде – с его литературными оценками считались и политические противники – первому роману Бернаноса, отошедшего от политической активности, «Под солнцем сатаны» (1926), способствовали признанию прозаика. В ноябре 1926 г. Бернанос поддержал «Action française» в конфликте с Ватиканом, но годом позже разошелся с Моррасом «без скандала, по-английски», перейдя в газету «Le Figaro», которую парфюмерный магнат Франсуа Коти стал финансировать вместо L'АF. Моррас счел это изменой, хотя расставание было мирным[246]. Только через десять лет Бернанос обрушил на бывшего мэтра неистовые проклятия, но об этом позже.

Поиск везде и во всем германских интриг[247] можно считать манией Морраса, но еще 4 февраля 1922 г. L'АF в корреспонденции из Рима назвала кардинала Акилле Ратти, будущего папу Пия XI, больше политиком, чем священником, и сторонником итало-германо-большевистского сотрудничества (JMM, 151). Германофилом считался и статс-секретарь Ватикана (второе лицо после понтифика) кардинал Пьетро Гаспарри, которого правоверный католик Доде непочтительно отнес к числу «Черетти, Гаспарри и прочих галлофобных Спагетти» (LDD, 99). 25 февраля 1931 г. ватиканский официоз «Osservatore romano» заявил, что церковное «осуждение некоторых принципов программы ни в коем случае не означает осуждения всей политики партии, о которой идет речь». А речь шла о нацистской партии, еще не пришедшей к власти, с осуждением идеологии которой выступила группа немецких епископов[248].

Дополнительный повод для беспокойства появился 1 января 1927 г. Выступая на новогоднем приеме в Елисейском дворце в качестве дуайена дипломатического корпуса, папский нунций кардинал Луиджи Мальоне высоко оценил «усилия Франции по примирению народов», особо отметив Бриана (AFV, 126–128). Персональное упоминание министра иностранных дел, известного атеиста и проводника антицерковной политики, в речи, адресованной президенту республики от имени Святого престола, выходило за рамки протокольной любезности. Всё «выглядело так, как будто между Кэ д'Орсэ и площадью Святого Петра заключен взаимовыгодный договор. Бриан взялся восстановить хорошие отношения с Ватиканом. Святейший Отец в ответ обещал осуждение, которое освободило бы (французских. – В. М.) политиков-демагогов от усиливавшейся с каждым днем опасности для них со стороны идей “Аction française”»[249].

Похвалы нунция Бриану подействовали на Морраса, как красная тряпка на давно разъяренного быка. Всего несколькими днями ранее он требовал поместить «злейшего врага мира» под стражу, чтобы не позволить ему вывести войска из Рейнской области и «нанести стране еще какой-нибудь новый ущерб». Вторые по качеству нападки он обрушил на Пуанкаре, напомнив, как тот предал рейнских сепаратистов: «У него собственные причины безмолвствовать, когда говорят о Ренании»[250].

Еще не зная о вердикте от 29 декабря, Моррас ответил на речь нунция статьей, связавшей Ватикан и Бриана, Рур и Локарно (AFV, 124–132). Затем в газетах появились решение папы и его новое письмо к кардиналу Андриё. Моррас ответил, что «ничто не заткнет нам рот, и “Аction française” продолжит защищать национальные интересы» (AFV, 137–141). Конфликт перешел в открытую фазу, что ослабило движение, поэтому его руководители начали искать пути к примирению с папским престолом, достигнутому лишь в 1939 г. при новом понтифике.

IV

Вернемся к рейнской проблеме. В ноябре 1926 г. во французской печати появилась анонимная статья, излагавшая, как вскоре выяснилось, позицию Фоша. «Эвакуация Рейнской области, если таковая, к несчастью, произойдет завтра, – говорилось в ней, – без малейшего преувеличения, оставит Францию без границы и без армии. Такова правда, суровая правда. Чтобы обеспечить и то, и другое, нам жизненно необходимое, требуются многие годы. Поскольку у нас их нет, эвакуация рейнских территорий станет настоящим преступлением против родины. Это должны понимать все у нас, начиная с политиков»[251]. Однако после принятия Берлином в 1929 г. репарационного «плана Юнга» – и смерти Фоша – французское правительство решило досрочно завершить оккупацию. По приказу премьера – им оказался версальский «миротворец» Тардьё – войска 30 июня 1930 г. оставили Майнц. «Эвакуация Рейнской области лишила нас гласиса, охраняющего наши границы», – констатировал Анри Лемери[252]. Того самого гласиса, о котором Дортен говорил в Париже семью годами ранее.

«Action française» отреагировало листовкой: «Французы! До войны республика дезорганизовала армию и отказала ей в пушках и боеприпасах. Во время войны республика проиграла мир. Сейчас, эвакуируя Рейнскую область, когда наши границы не защищены, она совершает новое “преступление против родины”, как сказал маршал Фош. Французы, чтобы Франция жила, долой режим предателей, да здравствует Король!»[253].

«Германия вернула свободу маневра и снова стала хозяйкой своей политики, – сокрушался Бенвиль. – <…> И никакой благодарности за то, что мы вывели войска на пять лет раньше условленного» (JBJ, III, 98–100). «У победы союзников оставалось одно вещественное, видимое и осязаемое доказательство – оккупация левого берега Рейна, – суммировал он два года спустя. – <…> Оставление победителями “центра силы Европы” неизбежно приведет к неисчислимым последствиям» (JBJ, III, 180–181). «В дни после нашего ухода из Майнца, – вспоминал Ребате, – мы все только и мечтали о чуде, которое заставит французскую армию перейти Рейн обратно под грохот пушек» (RMF, 21).

Тревогу вызывали любые шаги Берлина, например, попытка в 1931 г. заключить таможенный союз с Австрией, в чем многие увидели первый шаг к «аншлюсу». «Если послушать L'АF, – заметила в канун Рождества 1930 г. одна из радикальных газет, – Франция должна постоянно находиться в состоянии всеобщей мобилизации. Моррас считает, что нам вечно не хватает генералов, пушек и солдат» (WAF, 313). Многие действительно так думали. 8 октября 1930 г. молодой Робер Бразийяк в письме к другу предложил «восстановить воинскую повинность сроком на полтора или два года[254] (вместо неполного одного. – В. М.), судить Бриана, осуществить реставрацию (монархии. – В. М.)». «Пришел час, – добавил он, – заклеить весь Париж плакатами и организовать демонстрации против Бриана. Эти люди («Action française». – В. М.) старики, старики, старики. А ведь могли бы добиться огромного успеха, ибо только они одни способны что-то сделать в такую минуту»[255].

Родившийся через год после появления L'АF, Бразийяк печатался в ней с мая 1930 г. и в 22 года стал постоянным литературным обозревателем. Моррас и Доде приветили юное дарование, полное жизненных сил, Бенвиль посвящал его в тайны международной политики. Разошедшийся со сверстниками Маритеном и Бернаносом и обратившийся к молодым интеллектуалам-националистам, Массис был восхищен талантом и энергией Бразийяка, которого «полюбил как сына» и от которого «неловко было слушать обращение “господин”». Как будто помолодев, он узнавал в Бразийяке самого себя, пришедшего к Барресу. «Диалог с младшими, который в последние десять лет стал казаться почти невозможным, установился за одну минуту благодаря этому юноше, принесшему мне свою дружбу и своих друзей» (MNT, 264, 269).

Бразийяк первым нашел определение для того, что многие ощущали, когда в июне 1931 г. услышал фразу: «Это конец послевоенного»[256]. Вскоре пришло и понимание того, что начинается новое «предвоенное».

Глава девятая

«Защита Запада»: несостоявшийся диалог

Я не могу разговаривать с немцем: мне нечего ему сказать. У нас просто нет общих тем для разговора.

Рене Бенджамен

I

На таком тревожном фоне в 1927 г. появилась «Защита Запада» – программная книга Анри Массиса, идеолога поколения «племянников» Морраса. Название стало брендом. В некрологе, озаглавленном «Защитник Запада», коллега Массиса по Французской академии прозаик Пьер-Анри Симон писал: «У людей моложе пятидесяти лет имя Анри Массиса, покинувшего этот мир, где он чувствовал себя неуютно, не вызовет особых воспоминаний. Для тех, кто достаточно прожил или достаточно прочитал, чтобы представлять себе интеллектуальную жизнь между 1910 и 1940 гг., это до сих пор великое имя. <…> “Защита Запада” – самое важное из его произведений, лучше других показывающее сильные и слабые стороны его мысли»[257].

Это книга дидактическая, написанная безоговорочно убежденным в своей правоте человеком. Главная мысль – западная цивилизация в смертельной опасности: ей угрожает Восток = Азия = варвары. «Возвращение варваров, то есть новое торжество менее сознательной и цивилизованной части человечества над более сознательной и цивилизованной, уже не кажется невозможным» (MDО, 71).

Что сказал бы националист, консерватор и католик Массис о сегодняшней Европе? Какую бы форму приняли его призывы к «защите Запада»? От кого он призвал бы его защищать? И кого решился бы призвать в союзники?

Книга Массиса напомнила мне статью Валерия Брюсова «Новая эпоха во всемирной истории» (1913)[258] – четкий ответ на вопрос, что такое «Запад» и от кого его защищать.

Анри Массис. 1927. Рекламная открытка издательства «Plon»

«Европе предстоит сплотиться перед лицом общих врагов всей европейской культуры. Важно ли, кому будет принадлежать клочок земли, вроде Эльзаса-Лотарингии, Шлезвига-Гольштинии, Скутари, когда под угрозой окажется всё, добытое двумя или даже тремя тысячелетиями культурной жизни? В опасности окажутся наши лучшие достояния, и Шекспир, и Рафаэль, и Платон, которых захотят заменить стихами Саади, картинами Утамаро, мудростью Конфуция. В опасности окажется весь строй нашей жизни, весь ее дух, а перед такой угрозой все европейцы не могут не почувствовать себя гражданами единой страны, детьми единой семьи. <…>

“Азия для азиатов” – этот лозунг был провозглашен на нашей памяти. Гул японских побед (в войне с Россией. – В. М.) пронесся далеко по Азии, всколыхнул не только Китай, но даже, казалось бы, чуждую Индию, нашел свой отголосок и в странах ислама, почувствовавших, что борьба идет с общим врагом. Первая, в новое время, открытая победа не-европейцев над европейцами, быть может, самое замечательное событие последних веков. Прискорбно, что многие могли не сознавать этого, что в Германии или Англии радовались поражениям русских, подобно тому как византийцы радовались когда-то победам турок над славянами. <…>

Ислам проснулся. Он еще не вполне пришел в себя, еще не высвободился из-под тяжелой пяты европейцев, но уже собирает силы. Единство священного Корана, общность алфавита, общность главных преданий, общность великих писателей прошлого объединяют его. Придет час, когда ислам встанет на защиту своей религии и своей культуры, на борьбу с христианской Европой, притязающей быть самодержцем на земном шаре. Можно ли предугадать, какие неожиданные силы найдет в себе ислам, если мы не сумели предугадать сил обновленной Японии? Панмонголизм и панисламизм – вот две вполне реальные силы, с которыми Европе скоро придется считаться. Третья такая сила должна зародиться в черной Африке. Европейцы совершенно напрасно думают, что Африка – страна, которую можно безнаказанно грабить. <…> Мы скоро услышим еще один лозунг: “Африка для черных!”.

Народы Дальнего Востока с их чуждой, непонятной нам культурой, мир ислама, объединенный общей верой, и мир черных – вот три ближайших угрозы европейской культуре. Гибельно будет, если грядущее столкновение с ними застанет европейцев занятыми, подобно русским князьям, своими “удельными” распрями».

Массис не знал статьи Брюсова и вряд ли слышал о нем, хотя читал или знал в изложении Чаадаева, Тютчева, Герцена, Толстого, Достоевского, Розанова, Бердяева, Булгакова, «О русском крестьянстве» Горького и «Скифы» Блока, Ленина и Троцкого, евразийца Трубецкого и сменовеховца Устрялова. Но прочитав «Новую эпоху во всемирной истории», со многим не согласился бы.

«Запад» для Массиса – не вся Европа, но лишь ее романско-католическая часть, центром которой является Франция как наследница эллинизированного христианского Рима. В эту цивилизацию – единственную «цивилизацию» – он включал Бельгию, Италию, Испанию, Португалию (отсюда симпатии к Муссолини, Франко и Салазару) и католическую часть Германии. Это не тот европоцентризм, которого придерживался Брюсов, впрочем признававший: «Гордая своими успехами, открытиями, изобретениями, завоеваниями, Европа давно употребляет слова “культура”, “цивилизация” – в смысле европейская культура, европейская цивилизация. Европейцы словно забыли, что существовали другие культуры, другие цивилизации, ставившие себе иные задачи, оживленные иным духом, отличавшиеся иными внешними формами, в которые отливалось их содержание».

Анри Массис. Защита Запада. 1927. Обложка и авантитул с инскриптом: «Госпоже Сен-Сейн с почтительным приветом, Анри Массис. Везуль 10 ноября 1927. Цивилизация живет только в той мере, в какой мы этого хотим, в какой мы ей даем направляющую идею, руководящую идею»

Наиболее опасных врагов «Запада» Массис нашел в… Европе: Германия – наполовину варварская, Россия – полностью варварская. Это вызвало протест Николая Бердяева и Владимира Вейдле. «Массис обоготворяет латинскую цивилизацию, – писал Бердяев в рецензии. – Пределы бытия для него совпадают с пределами этой цивилизации и за ее пределами начинается царство хаоса, темный и страшный Восток. <…> Хотелось бы защитить и европейскую культуру против Массиса. Европейская культура не есть только латинская культура, она есть культура романо-германская, и в самой Франции есть не только латинские элементы. Германцы играли огромную роль в судьбах европейской культуры. Существует еще и англосаксонский мир. Для Массиса Европа кончается у Рейна. Германия для него Азия и столь же страшна, как Россия и Индия. Это производит впечатление смешного и ограниченного французского самодовольства, неспособного понять многообразие Божьего мира»[259].

В статье «Границы Европы» (1936) Вейдле выступил против «ущербления Европы» Массисом, добавив, что тот «сам позаботился привести свою теорию к абсурду»: «Насчет Англии в его книге дело обстоит неясно, зато континентальная Европа кончается у него на Рейне, западнее даже, чем проходила граница Римской империи, так что города, где родились Гёте и Бетховен, ему пришлось бы отнести уже к “Востоку” или к “Азии”. <…> Укрепления он строит слишком близко к Риму и Парижу и отдает врагу слишком много европейской земли»[260].

Первым врагом Массис объявил «германский идеализм». Вслед за Моррасом он противопоставлял латинский дух германскому и классицизм романтизму – как Порядок Хаосу. Главными объектами его критики стали Освальд Шпенглер за пессимизм «Заката Европы» и Герман Кайзерлинг за иррационализм и «философию становления». Оба деморализуют европейский дух в тот момент, когда ему предстоит решительная схватка с Азией. По замечанию Бердяева, «Массис – человек, бессознательно пораженный ощущением, что господству латинской цивилизации наступает конец, что другие силы вступают во всемирную историю и будут определять ее, что культурная монополия Запада кончается и пробуждается Восток, который начинает деформировать и самую западную культуру. Он разыскивает внутри Запада изменников, которые отравляют западную цивилизацию ядами Востока, и у него принимает грандиозные размеры опасность, которую представляет собой, по его мнению, Кейзерлинг».

Доказательством «азиатского» характера германского духа Массис считал популярность индийской и китайской философии в Германии, особенно после поражения в Первой мировой войне, что признавали сами немцы. Он приводил слова Рабиндраната Тагора – одного из своих главных антигероев – о том, что Германия осталась единственной «духовной» страной в послевоенной Европе, «погрязшей в материализме». Массис охотно цитировал Эрнста-Роберта Курциуса, писавшего в статье «Азиатские влияния на интеллектуальную жизнь современной Германии», что после поражения в войне немцы «повернулись спиной к Западу и лицом к Востоку <…> к России и еще дальше, к Индии и Китаю», «перестав с интересом смотреть на Францию» (MDO, 57–58). Но недоговорил важную вещь: Версальский договор вытолкнул Германию из «новой Европы» политически и духовно, сделал ее – одну из основ Европы, понимаемой не по Массису, – парией. Куда еще ей податься? И кто составил самые антигерманские статьи Версальского договора, как не французы?!

II

Второй враг Запада – «славянский мистицизм», панславизм и большевизм как его новейшая форма. Этой теме Массис посвятил книгу «Открытие России» (1944), где, воспроизведя бо́льшую часть соответствующей главы из «Защиты Запада», признал масштаб и успех индустриализации (правда, ориентированной только на войну) и боевую мощь Красной армии, оценил массовую поддержку сталинского режима в годы войны как подъем патриотического сознания и снова указал на «реальность угрозы, которую большевистская Россия несет миру и цивилизации в целом»[261]. О Германии в книге, изданной в оккупированной Франции, автор благоразумно промолчал.

Для Массиса, опиравшегося на Чаадаева и его последователей, «азиатский» и «антизападный» характер русской цивилизации, ее исконная оторванность от Европы – аксиома, как и для его соратников по «Action française». «Россия – не Европа. Россия – Азия, – повторял Бенвиль. – <…> Надо считаться с существованием на Востоке Европы мира, отличного от нашего, чуждого и враждебного нам», «варварского в исконном смысле слова» (JBJ, II, 58, 87). В доказательство Массис, повторяя маркиза де Кюстина, ссылался на монгольское иго: «Россия лишь пять столетий назад пережила нашествие варваров, а старая Европа прошла через это испытание более четырнадцати веков назад» (MDO, 84–85). Как будто турки не осаждали Вену в 1683 г., всего за два века до рождения Массиса.

Второй аргумент – православие как отпадение от Вселенской церкви и использование церковнославянского языка, отрезавшее Россию от латинской Европы. Последнее пересекается с мнением неизвестного Массису Густава Шпета (испытавшего влияние Чаадаева), который в начале 1920-х годов писал: «Варварский Запад принял христианство на языке античном и сохранил его надолго. С самого начала его истории, благодаря знанию латинского языка, по крайней мере в более образованных слоях духовенства и знати, античная культура была открытою книгою для западного человека. <…> Совсем не то было у нас. Нас крестили по-гречески, но язык нам дали болгарский. Что мог принести с собой язык народа, лишенного культурных традиций, литературы, истории? <…> Русская художественная литература героически боролась с кирилло-мефодиевским наследием в языке, и когда воссиял Пушкин, болгарский туман рассеялся навсегда»[262].

Вейдле, скорее всего читавший Шпета, отметил: «Если вся европейская культура построена на христианстве и классической древности, то и христианство, и классическая древность на ее западе не те, что на востоке. Запад вскормлен Римом и той Грецией, что прошла сквозь Рим; Восток непосредственно питается греческим наследством и тем, что от Рима перешло в духовное хозяйство Византийской империи». Правоверному католику Массису Греция близка лишь постольку, поскольку она «прошла сквозь Рим». В этом он отличался от Морраса, предпочитавшего эллинизм «иудеохристианству».

Третий аргумент в пользу антиевропейского, азиатского характера русской цивилизации Массис заимствовал у популярного во Франции Григория Вырубова, западника и позитивиста: «В России есть церкви, но никогда не было религии, кроме примитивного политеизма. Церковь понемногу изживала язычество, но ничего не давала взамен. <…> Россия никогда не была ни по-настоящему христианской, ни по-настоящему православной» (MDO, 91). Впрочем, кюре Аппер, читавший лекции в Институте «Action française», а до того много лет служивший в сельской церкви, говорил: «Французы – хорошие католики и плохие христиане» (DVA, 97).

По мнению Массиса, «сердце русского народа чувствительно к религиозным переживаниям – об этом говорят его благочестие и мистицизм, – но он плохо понимает учение Христа и догматы Церкви. Из-за ошибки своих духовных вождей он веками был лишен живительного света истинного учения, оставлен без какого-либо твердого морального и религиозного наставления, за исключением более или менее строгого исполнения самой внешней части культа, и отдан во власть суеверий» (MDO, 90–91).

Для автора «Защиты Запада» русский человек – носитель Хаоса. Особенно крестьянин – Массис читал Горького и знал слово «босяк» – природный анархист, перекати-поле, без представлений о законе, порядке и частной собственности, склонный к недеянию. В качестве авторитета он процитировал Николая Брянчанинова, автора переведенной на несколько языков «Истории России»: «Русский крестьянин ближе к китайцу, к тибетскому отшельнику, к индийскому парии, чем к европейскому крестьянину» (MDO, 81). Зпомним эти слова.

Петровскую европеизацию Массис считал не только насильственной и потому противоестественной, но сугубо внешней и потому неглубокой. Результат – пропасть между европеизированной элитой и примитивным народом. Автор подчеркнул, что Петра и его сподвижников в Европе интересовали только техника и внешние формы жизни (кафтаны – парики – табак), но не идеи, не литература, не искусство. Зато большевистская революция представлялась ему национальной, а не марксистской (т. е. западной), естественной, а не навязанной: «После двух столетий насильственной европеизации Россия вернулась к своим азиатским корням» (MDO, 69). «Революцией Россия исключила себя из Европы», – постулировал в 1921 г. Бенвиль (JBJ, II, 87).

Так думали многие, отказываясь принимать всерьез даже популярного в Европе Мережковского, который повторял: «Идея классовой борьбы <…> связывает большевизм с марксизмом, как пуповина связывает младенца с утробой матери. Именно по этой идее видно, что недалеко большевистские яблочки от яблони марксистской падают». «Европейцы думают, – предупреждал он в той же статье «Царство антихриста», переведенной и на французский язык, – что русский большевизм – болезнь для них не опасная: что-то вроде чумы на рогатый скот – к людям неприлипчива. Но если они ошиблись, то жестоко расплатятся»[263].

Массис – Мережковского не читавший или проигнорировавший – видел опасность большевизма не столько в его социальных идеях и практике, сколько в «азиатском» характере страны, где он победил, в сочетании с новой волной ее внешней экспансии. Советская Россия «собирается сама и собирает все народы Востока в поход против цивилизации, навязанной ей силой несмотря на ожесточенное сопротивление. <…> Из авангарда Европы в Азии, как говорили при Романовых, большевистская Россия стала авангардом Азии в Европе, как в эпоху великих татарских и монгольских ханов» (MDO, 69, 72–73).

В подтверждение Массис ссылался на евразийцев: цитировал Трубецкого и списком упомянул Карсавина, В. Ильина, Савицкого и Сувчинского (MDO, 75–76, 120), – но идею скорее заимствовал у Бенвиля. Тот еще в 1920 г. писал: «Азия восстала против Европы, а сегодня Азия начинается в Москве. <…> Объявлена война, являющаяся широкомасштабным восстанием рас и религий против западной цивилизации. Мы возвращаемся к худшим временам Средневековья. Люди, претендующие на создание нового порядка, умеют только разрушать основы старого порядка. <…> Под названием капитализма большевизм борется с Европой. Разрушение европейской цивилизации – вот чего жаждет его темный азиатский инстинкт» (JBJ, II, 36, 58). «Советы поднимают народы Азии против того, что они называют европейским империализмом», – повторял за ним Жорж Валуа[264]. Моррас уже давно видел за всем этим «руку Берлина».

«Массис пишет о том, чего он не понимает и что он плохо знает, – заявил Бердяев, указав на «грубые фактические ошибки» и «неверное понимание евразийства». – Германию и Индию он знает плохо, по нескольким популярным книжкам и статьям. Россию же не знает совсем и совсем не способен о ней судить. Особенно жалки и грубо неверны суждения Массиса о Православии, о котором он не имеет ни малейшего понятия, как, впрочем, и большая часть иностранцев».

«По схеме Массиса, – продолжал Бердяев, – дух России должен походить на дух Индии. Но в действительности нет ничего подобного. Россия совсем не походит на Индию, и русскому народу совсем не свойственна безликая, отвлеченная духовность. Россия в духовности своей есть христианская православная страна. И православие есть христианство наиболее верное истокам христианского откровения, наименее искаженное рационализацией и юридизацией, свойственными римскому духу. Массису кажется, что нет других источников духовной культуры кроме латинства. Если не латинство, то Индия. Но русская религиозная культура имеет источник греческий и древнееврейский, библейский. И исходящие оттуда начала действуют в нашей исконной языческой славянской стихии. Русскому народу и русскому религиозному мышлению особенно свойственны эсхатологизм и мессианизм, восходящие к древнееврейскому сознанию и совершенно чуждые Индии. <…> Мы, русские, более связаны с Грецией, чем латиняне. Через Православную Церковь, через греческую патристику, через платонизм, глубоко нам присущий, мы принадлежим греческой традиции. И чужд нам не греческий дух, а дух латинский».

За два года до книги Массиса, 22 марта 1925 г. Вячеслав Иванов писал из Рима Федору Степуну: «Что же до России <…> думаю, и от нее должно отречься, если она окончательно самоопределится (это шире и дальше, чем большевизм и его политика) как авангард Азии, идущей разрушить Запад, – причем Германия, nota bene, может оказаться ее ревностной союзницей»[265]. Признав семь лет спустя в письме к Курциусу, что евразийство «в полнейшем согласии с основной тенденцией большевиков стремится породнить Россию с монголами и китайцами, чтобы раз и навсегда вырвать ее из христианского мира», Иванов подчеркнул: «Понимание России как части азиатского мира – ложно до основания»[266].

III

«Зачисление немцев и русских в число представителей восточного мировоззрения было бы частной нелепостью, если бы оно не свидетельствовало о полном невежестве <Массиса> относительно того, что является подлинным Востоком». Эти слова принадлежат философу-традиционалисту Рене Генону, посвятившему критике «Защиты Запада» восьмую главу трактата «Кризис современного мира»[267]. Ибо третьим врагом «Запада» Массис назвал «азиатский пантеизм», прежде всего индуизм и буддизм, который пытались представить в качестве «истинно духовной» альтернативы «бездуховной» Европе.

Были ли они знакомы лично? Неизвестно, но знали и читали друг друга, принадлежа к одному лагерю – правому. Книгу Генона против теософов выпустило «Nouvelle librairie nationale», дочернее издательство «Action française», которое возглавлял Валуа. Рекомендовал ее к изданию Маритен, друг Массиса и его коллега по журналу «Revue universelle» (еще одна «дочка» «Action française»), в котором Генон хотел сотрудничать. Вряд ли Маритен не обратил внимание друга на нового автора, которого высоко ценил. Вряд ли Массис прошел мимо похвал Доде первым книгам Генона (THM, 271). Так что понятна обида, заключающаяся в его словах: «Нам известно, что А. Массис знаком с нашими работами, но он всячески избегает на них ссылаться, так как они опровергли бы его тезисы. Такая его позиция страдает, мягко говоря, недостатком мужества». В последнем не уверен – Массис был бесстрашным полемистом и не боялся критиковать даже тех, кого считал учителями.

В азиатских учениях Массис видел Хаос – отрицание Бога, принижение человеческой личности, апофеоз недеяния, возвышение пустоты, понимание земного мира как страдания, антиинтеллектуализм («самоубийство мысли») и пессимизм – отмечая схожие черты у немилых его сердцу Гегеля и Шеллинга, Канта и Спинозы, Конта и Шопенгауэра. Этому западная цивилизация должна противопоставить «веру в действие и в усилие, активное отношение к действительности, постоянную мобилизацию против всего, что угрожает великому благу существования, желание жить в полную силу» (MDO, 214–215). Именно эта часть книги вызвала отповедь Генона, критиковавшего и европейских ориенталистов вроде Сильвена Леви и Рене Груссе, на которых ссылался Массис:

«Автор <…> приписывает истинному Востоку концепции, мало отличающиеся от псевдовосточных пародий. В этом вопросе он ссылается на мнение более или менее официальных “ориенталистов”, у которых восточные доктрины обычно предстают в виде какой-то карикатуры. Что бы, интересно, сказал сам Массис, если кто-нибудь воспользовался бы подобным же методом при разборе христианства и попытался бы судить о нем на основании трудов университетских представителей “гиперкритицизма”? Но именно это проделывает он в отношении доктрин Индии и Китая, вдобавок с тем отягчающим обстоятельством, что западные исследователи, на которых он ссылается, вообще не обладают никаким прямым знанием этих доктрин, в то время как их коллеги, занимающиеся христианством, по меньшей мере знакомы с ним непосредственно, хотя их враждебность по отношению к религии закрывает для них возможность хоть сколько бы то ни было адекватного ее понимания».

Массис и Генон были едины в неприятии «псевдовосточных фантазий, иными словами, чисто западных теорий, распространившихся в последнее время под обманчивыми восточными названиями, а на самом деле являющихся типичными образцами современного хаотического мышления». Речь шла о проповеди «идеалов Востока» у японца Какудзо Окакура – автора одноименной книги, написанной по-английски, – у Тагора, Ганди и Роллана, которого националисты осуждали за пораженчество в годы войны. Массис считал их деятельность особенно опасной в условиях роста антиевропейских настроений в Азии (роль победы Японии над Россией он понимал правильно) и попыток большевиков использовать их для своей экспансии. При всех разговорах о «духовном», отметил он, азиаты усиленно изучают именно материальные достижения европейской цивилизации (в чем им помогают немцы и русские) и ее идеи, вроде всеобщего равенства и демократии, – с целью обернуть их против учителей. «Эти народы рассчитывают снова объединиться против белого человека, которого объявили своим несчастьем» (MDO, 211).

Отметив, что «любовь к пропаганде является чисто западным явлением», Генон критиковал Тагора и других самозваных «пророков Востока» за другое: «Они в принципе не способны распространять на Западе восточные идеи, хотя бы уже потому, что они их не знают. Кроме того, их истинная цель состоит как раз в прямо противоположном, так как они стремятся уничтожить эти идеи на самом Востоке и доказать Западу, что модернизированный Восток соответствует тем теориям, которые им были вбиты в голову в Европе и Америке. <…> Из подлинных представителей Востока Массис вообще никого не упомянул, и сделать ему это было бы, впрочем, отнюдь не просто по той причине, что он никого из них не знает». Генон тоже никого не упомянул, но сделал оговорку: «Насколько нам известно, кроме нас на Западе не существует ни одного автора, аутентично излагающего идеи Востока».

Массис считал себя ревнителем и хранителем западной традиции и с этой точки зрения ответил на вопрос «что делать?». Европе нечему учиться у Востока, но надо «полностью возродить принципы греко-латинской цивилизации и католицизма» (MDO, 250). Он восхвалял Средние века как период единства Запада, когда, по словам Морраса, «прежде чем быть французом, итальянцем, англичанином или немцем, человек был гражданином единой цивилизации, со своим языком, духом, обычаями, верой, наукой, искусством, не стесненными государственными границами» (DAE, 323). В настоящем Массис видел лишь один путь к спасению: «Католическая церковь представляется единственной силой, способной восстановить подлинную цивилизацию» (MDO, 262). «Массис, как и Ш. Моррас, воображает, – парировал Бердяев, – что можно победить истощение, разложение и декаданс возвратом к классическим латинским идеалам, к Франции XVII века. На этой почве возможно лишь бессильное реакционное движение. <…> Культ задерживающих и замораживающих классических форм есть дурная романтика небольшой группы, не желающей сознательно вступить в новую мировую эпоху».

Традиционалист принципиально иного рода, Генон оспорил претензии Массиса: «Те, кто хотят противостоять современному беспорядку, не способны осуществить это на деле, поскольку и сами они не совсем ясно понимают, против чего собираются бороться. <…> Мы хотели бы задать Анри Массису вопрос: неужели он действительно полагает, что в стремлении восстановить свою традицию у себя дома следует дискредитировать ее у других? <…> Как может традиционализм столь низкого уровня, с его узкими горизонтами и фрагментарными познаниями, и, более того, традиционализм довольно искусственный, предложить какое бы то ни было реальное и эффективное противоядие современному мировоззрению, многие предрассудки которого свойственны ему самому?».

С иных позиций, но не менее резко критиковал «восточную» часть «Защиты Запада» Бердяев:

«Народы Азии не хотят более быть предметом эксплуатации европейских государств, исключительным объектом их колониальной политики, они стремятся к освобождению и к самостоятельной роли в истории. Почему же Массис считает этот факт столь возмутительным и недопустимым? Хотел ли бы он, чтобы народы Востока на веки веков пребывали в сонном и рабьем состоянии и этим облегчали Европе бесстыдную их эксплуатацию? Думает ли он, что отношение европейских государств и европейской цивилизации к народам Востока было подлинно христианским? В качестве католика он должен признать, что и народы Азии – Божье творение, предназначенное для высшей жизни, что и им не подобает вечно оставаться в состоянии сна и рабства и быть лишь объектом, а не субъектом. Все оценки Массиса продиктованы чувством страха и шкурной боязнью гибели, а не христианским сознанием правды и справедливости. Пробуждение народов Востока есть факт положительный, а не отрицательный, и христианам подобает не негодовать по этому поводу, а лишь желать, чтобы свет Христовой истины распространился и на нехрис тианский Восток, как и на весь мир. <…> <Массис> считает весь остальной мир, кроме латинства, точнее, кроме Франции, варварством, совсем как считали греки. Он не хочет знать той истины, что для христианина нет ни эллина, ни иудея. <…> Массис основательно забыл, что христианство восточного, а не западного происхождения, как, впрочем, и все религии. Восток есть страна откровения. По книге Массиса выходит так, что Запад (= латинской цивилизации) есть рационализм, Восток же есть мистицизм. Опасность Востока есть мистическая опасность, грозящая низвержением рациональной формы. Массис боится мистики и особенно мистики профетической и мессианской, как грозящей низвержением латинской цивилизации. Но это обнаруживает лишь недостаточную духовность латинской цивилизации. Это есть не защита Запада, а обвинение Запада. Если Запад есть рационализм и господство конечной и ограниченной формы, то ему грозит смерть, то он не имеет будущего».

IV

«Массис не достиг своей цели, он не защитил Запада, – подытожил Бердяев, – он написал книгу, которая производит впечатление обвинения против Запада. Многие скажут, что лишь умирающая цивилизация может себя так защищать. <…> Именно сам Массис губит Европу, поддерживая раскол и вражду между Францией и Германией, объявляя войну Франции со всем миром. Это-то и мешает Франции, стране древней, великой и утонченной культуры, сыграть положительную роль в объединении Европы, без которой ей действительно грозит опасность со стороны Китая и нехристианского Востока. Мы живем в эпоху, когда необходимо не только большее духовное единение внутри Европы, но и христианское духовное единение Востока и Запада. <…> Нельзя жить исключительно прошлым, это есть бессильный романтизм или упадочничество, нужно обратиться к творческому будущему. <…> Мы идем к христианской вселенскости и ее должны нести нехристианскому Востоку. Массис мешает этому, а не помогает».

«Защиту Запада» высоко оценил Муссолини, получивший книгу от автора, но выделил в ней другие аспекты. «Да, Восток – это угроза. Если хотите – зараза. Но по каким каналам она распространяется? Вот они: либерализм, демократия, социализм, масонство. Организм Запада ослаблен, истощен этими идеологиями. Сейчас только одно движение, имеющее власть над великим народом, имеет смелость быть открыто и по существу отчаянно антилиберальным, антидемократическим, антисоциалистическим и антимасонским: это фашизм. Это фашизм, который обвиняют в желании восстановить Средневековье, поскольку он говорит о власти, дисциплине, иерархии, ответственности и поскольку он вернул в школы, как и повсеместно, образ Христа. Я недавно определил фашизм как организованную, централизованную, авторитарную демократию. Рим восстал против Москвы. Фашизм – против большевизма. Сегодня, как и всегда, Запад – это Рим, христианский, католический и фашистский» (ТНМ, 267–268).

Разделявший антидемократические, антимодернистские и отчасти националистические воззрения Массиса и Морраса, но нередко полемизировавший с ними, Рене Гийюэн отметил тревожную актуальность «Защиты Запада» и сделал к ней несколько важных дополнений в статье «Судьба Запада» (GDO, 13–56; далее цит. без сносок). Первое: «Во время великой войны Запад раскололся, чем разрушил в глазах Востока свой и так уже пошатнувшийся престиж». Второе: Европа не только поделилась с восточными народами знаниями и идеями, которые они теперь обратили против нее, но «привила им вкус к собственным традициям», чем вызвала «яростное стремление избавиться от иностранной опеки и самостоятельно определять свою судьбу». Жаль, что он не развил тему, поскольку роль западного ориентализма, в том числе индологии и буддологии, в «восточном ренессансе» остается малоизученной.

Многие положения «Защиты Запада», проникнутой «катастрофическим или апокалиптическим духом», вызвали отповедь Гийюэна. Отнеся автора к «новосредневековцам» вместе с Бердяевым, Маритеном и Клоделем, он подчеркнул, что воспеваемая ими «средневековая система, каковы бы ни были ее достоинства на бумаге, никогда не применялась на практике», попутно заметив, что для Массиса «великим веком Франции все же является век Людовика XIV, а не Людовика Святого». «Надо ли говорить, что я не принадлежу к тем, кто видит в Средних веках лишь мрак. Но в чем их такое блистательное преимущество перед современным миром?» – задал Гийюэн риторический вопрос. Ответ, видимо, казался критику безукоризненным: «Восток угрожал ему (средневековому Западу. – В. М.) куда больше, чем современному Западу, который пока не видел, как мы знаем, ни мавров в Гренаде, ни турок перед Веной, ни арабов перед Пуатье». Что он сказал бы сегодня?..

«Если культура у Запада греко-латинская, то религия – нет», – повторил Гийюэн аргумент Маритена из книги «Примат духовного» (1927). Сущность Запада он видел в синтезе трех традиций: «научной и философской, эстетической и моральной эллинистического происхождения», «юридической и политической римского происхождения» и «религиозной еврейского происхождения». Первые две формулировки согласовывались с идеями Морраса, третья указывала на камень преткновения в его отношениях с христианством. Они сходились в неприятии Ренессанса как источника «натурализма, аморализма, интегрального рационализма и антропоцентризма» (христианин Гийюэн более строг к нему, чем агностик и «язычник» Моррас, которого он поддержал в конфликте с Ватиканом), идей Руссо и новейших эзотерических учений.

Гийюэн не меньше своих оппонентов ополчался против «мистического германизма», заменившего немцам христианство в «мирской и коллективной жизни». Будучи протестантом и патриотом, он еще в годы мировой войны заявил, что «антипротестантская страсть» Морраса «делает мало чести французскому уму», а отвечая Массису, восстал против отождествления протестантизма с германизмом.

«Что может быть более произвольным, чем определять Запад, исключая из него протестантизм, то есть половину по численности и три четверти по могуществу того, что в глазах всего человечества является западным миром? Я отлично понимаю, почему, говоря о протестантизме, Массис упоминает только Лютера, но не Кальвина. Доведя свою мысль до логического конца, он должен был бы исключить из Запада Англию и Соединенные Штаты, не говоря о кальвинистах Франции, Швейцарии и Голландии, и отрицать, что Кальвин – самый романский из французов и самый западный из западных людей». «Нелепо делать из Реформации исключительно немецкое явление и отождествлять ее с лютеранством. Кальвинизм, составляющий ее основу, является французским по происхождению и преимущественно англосаксонским по развитию, то есть, будучи германо-франко-английским, представляет собой прежде всего западное явление». Здесь он не только указал на слабость построений Массиса (как позже Вейдле), но бросил вызов одной из основ политической философии Морраса, что не помешало ему в тридцатые годы сблизиться с обоими.

V

В отклике на «Защиту Запада» Доде особо отметил, что она «заставляет задуматься о нынешнем положении Германии перед лицом западной цивилизации», напомнив, что «под гегемонией Пруссии она всегда представляет опасность». «Любые попытки сближения, интеллектуального и прочего» он отверг как «безмерный обман, скрывающий военную угрозу» (LDE, 176–177). Отрицая самую возможность интеллектуального диалога с «бошами», Моррас, Доде, Бенвиль не считали нужным интересоваться, что пишут о Франции за Рейном. Рене Бенджамен прямо заявил: «Я не могу разговаривать с немцем: мне нечего ему сказать. У нас просто нет общих тем для разговора. <…> Меня поражает, что немец моего возраста (т. е. поколения участников войны. – В. М.) вообще осмеливается заговаривать со мной»[268].

Автор «Защиты Запада» допускал возможность диалога, но видел его неравноправным. Германия должна признать свою ответственность за войну, смириться с поражением и отказаться от мечты о реванше – право на который для Франции десятилетиями отстаивали Баррес и Моррас. Их ученик игнорировал то, что Версальский «мир» для немцев столь же неприемлем, как для французов – Франкфуртский «мир», а оба победителя хотели видеть свой триумф вечным.

Мало кто в Германии собирался вести диалог на таких условиях. Одним из них был баварский католический священник и публицист Георг Мёниус, антипрусские и пораженческие высказывания которого вызывали недовольство не только у националистов, но и в церковных кругах. В 1929 г. Мёниус написал предисловие к немецкому переводу «Защиты Запада», озаглавив его «Германизм против романства». Массис сразу же опубликовал его французский перевод[269] в «Revue universelle».

В согласии с Массисом автор начал с того, что «Германия всегда была антироманской страной», начиная с победы Арминия в 7 г. н. э. над римскими легионами в Тевтобургском лесу. «Меч Арминия отделил нас от латинской цивилизации, – сокрушался Мёниус. – <…> Тевтобургский мемориал – символ нашего отказа от культуры». Продолжателями Арминия он назвал Лютера, который «резким разрывом с традиционной культурой отбросил Германию далеко в прошлое», и Бисмарка. Вред протестантизма Мёниус видел и в том, что он, будучи «стихией разделения и хаоса», разрушил единство Европы, которое обеспечивалось «универсалистским духом Рима», но Рима католического, а не просто латинского. Поэтому автор предпочитал религиозное «романство» этническому «латинству».

Бог во Франции. 1930. Титульный лист и авантитул с инскриптом: «Господину Рене Гийюэну, статьи которого я всегда читаю, привет от немецкого журналиста Фридрих Зибург»

«Рим – европейское решение всех проблем»: этот тезис Мёниуса объясняет его симпатии к Муссолини, особенно после заключения конкордата с Ватиканом, и критику в адрес германских католиков, на которых дурно влияют присущий немцам «опасный этнический партикуляризм», «слишком тесный контакт с протестантскими элементами нашего народа» и «прусское» стремление ставить интересы государства выше интересов церкви. Особое неприятие автора вызывали расистские идеи «германского Христа» и «Германской церкви», что сделало его непримиримым противником нацистов и заставило эмигрировать после их прихода к власти.

В отличие от Массиса, Мёниус не выводил Германию целиком за пределы Запада, но подчеркивал ее расовую и культурную неоднородность, отсутствие внутреннего единства, усугубленное Реформацией как расколом. Западное в германской цивилизации и культуре автор объяснял влиянием католицизма и сокрушался, что оно не стало всеобъемлющим. Затронув тему славянского влияния, он высоко оценил религиозность русской души и значение православия для Церкви Христовой (куда ему надлежит «вернуться»!), но напомнил, что немцам нужна «прививка латинства», дабы не утонуть в «восточном мистицизме».

Позиция Мёниуса была исключением. Готовые к диалогу интеллектуалы собирались разговаривать на равных и отказывали французам в монополии на «цивилизацию» и «культуру». Получив от автора «Защиту Запада», Курциус – ровесник Массиса, протестант и уроженец Эльзаса – писал ему 8 апреля 1927 г.: «Я не католик, как вы, но отстаиваю свое право быть христианином. Я не латинянин, как вы, но отстаиваю свое право быть западным человеком и по-своему служить делу Запада. Сводить дело Запада к католицизму и латинству представляется мне политически ошибочным. Трудно не любить большевиков сильнее, чем я, но неужели вы не чувствуете, как обезоруживаете нас, разделяя Запад и “германство”? <…> Разве мы защищаем не один и тот же гуманизм? Неужели вы заинтересованы в том, чтобы толкать нас на Восток, в сторону России, Азии, варварства?» (ТНМ, 268–269).

В унисон с либералом-франкофилом Курциусом прозвучали слова радикального националиста Артура Марауна, главы «Ордена молодой Германии», сказанные им в конце 1926 г. стороннику франко-германского диалога Фернану де Бринону: «Когда Москва сеет смуту среди народов Азии, я полагаю важнейшим для нашего времени, чтобы Германия протянула руку великим странам Европы и прежде всего Франции»[270]. Однако рукопожатие далось непросто. «Германии протянули руку, и не важно, что ее пожимает Гинденбург», – съязвил Бенвиль по поводу Локарнских соглашений (JBA, II, 117). Избрание фельдмаршала Пауля фон Гинденбурга в 1925 г. президентом Германской республики, предсказанное Моррасом в ноябре 1918 г., стало любимой темой саркастических комментариев L'AF.

Эрнст-Роберт Курциус. Эссе о Франции. Обложка и авантитул с инскриптом Жака Бенуа-Мешена: «Господину Анри Беро – эта книга, в которой сказано, что главное и естественное занятие человека есть любовь, эта картина цивилизации, неуничтожимой, потому что она основана на глубоком знании человеческого сердца, почтительный привет переводчика. Ж. Бенуа-Мешен»

Значимой репликой во франко-германском диалоге оказалась книга парижского корреспондента либеральной газеты «Frankfurter Zeitung» Фридриха Зибурга «Бог во Франции» (1929)[271]. Предпочитавший бытовые зарисовки и рассуждения на темы культуры подробностям работы Палаты депутатов и биржи, Зибург собрал из эссе и заметок книгу, похожую на мозаику и «сшитую» несколькими общими идеями, точнее, выводами из увиденного. Первый опыт оказался удачным, что побудило автора дополнить газетную работу писательской – до конца жизни он опубликовал еще 22 книги.

Успех «Бога во Франции» привлек внимание парижского издателя Бернара Грассе. В 1930 г. он выпустил перевод под заглавием «Бог – он француз?» – видимо, полагая, что публика не поймет оригинальное название, отсылающее к известной немецкой поговорке «жить как Бог во Франции», т. е. «как сыр в масле кататься». Воздерживаясь от прямой полемики, Зибург не раз оспаривал Морраса, высоко ценимого издателем. Поэтому Грассе послал «дорогому мэтру» один из первых экземпляров с пояснением, что придает книге «исключительное значение», поскольку ее выход «может стать событием, открыв путь благородным диспутам духа между народами», и выразил надежду, что адресат «тоже будет тронут похвалой, которую немецкий автор воздает нашему гуманизму и бескорыстности наших действий в мире» (LCM, 377). Иными словами, «не извольте гневаться».

Зибург искренне чтил Францию как «воплощение всего, что делает человеческую жизнь благородной и прекрасной» (SDF, 318), старался понять ее и объяснить соотечественникам. Однако он смотрел на нее со стороны, а не снизу вверх; смотрел как европеец, а не как немец, указав, что «национальная идея затрудняет Франции нахождение своего места в современной Европе» (SDF, 91). Признавая ее вклад в европейскую цивилизацию и культуру, он не ставил между ними и Францией знак равенства, исключающий другие страны и народы. «Идти во главе цивилизации, точнее, отождествлять с таковой французские обычаи – самое скромное из ее притязаний. Уже в начальной школе учат, что Франция и человечество – одно и то же понятие. <…> Вступить в отношения с Францией – значит либо признать французский дух единственным верным, либо согласиться на предложенное место в вагоне второго класса» (SDF, 253–254, 94). На это автор не соглашался.

Первую часть книги Зибург посвятил Жанне д'Арк, которую считал основательницей современной Франции. Казалось бы, в духе «Aсtion française», объявившего Орлеанскую деву своей покровительницей. Моррас делал акцент на ее монархизме, борьбе за восстановление законной королевской власти: «Самая патриотичная черта деяний Жанны д'Арк – легитимизм» (JLN, 58). Немецкий автор видел в ней создательницу национального самосознания, отождествлявшего с Богом не просто Францию, но только Францию. «Любой путь к сердцу французского бытия должен начинаться от Жанны» (SDF, 28). Эти слова могли понравиться Моррасу, но предшествующие им привели бы в ужас: «Понять, что “Марсельеза” продолжает молитвы Жанны, – значит понять Францию» (SDF, 28). Не принял бы Моррас и тезис о том, что революция и наполеоновские войны – очередное воплощение исключительности Франции как «носителя и законного защитника цивилизации», каковым она претендовала быть во все исторические периоды, хоть и в разных формах (SDF, 71–73, 96–100).

Зибург не первым отметил отсутствие у французов расового сознания. По его словам, «можно стать французом, как можно креститься»: «Быть французом – не значит принадлежать к расе, которую отличают одинаковый цвет волос, форма черепа или инстинкты; это значит иметь одинаковое представление о национальном духе, чувствовать себя наследником, исполнителем и продолжателем Рима и латинского мира. <…> Достаточно одного поколения, чтобы сделать из еврея с Востока “чистокровного” француза. <…> По той же причине во Франции не может развиться инстинктивное неприятие цветных рас» (SDF, 76–79). «Антисемитизм – недостаток слабых народов, которым не хватает личностей и которые остаются подвержены коллективному ужасу, каким отмечен весь период Средневековья, – парировал в год прихода Гитлера к власти Жорж Сюарес, брианист и будущий «коллаборант». – Антисемитизм не существует во Франции, потому что Франция сильна, а ее дух уравновешен»[272].

А как же отношение к «метекам»? «Презренному “метеку” достаточно один раз во все горло крикнуть “Да здравствует Франция!”, чтобы его произвели в ранг собрата-латинянина» (SDF, 82). Однако «иностранец, столь необходимый этой стране экономически, никогда не будет любим, но лишь терпим. Француз видит в нем нахлебника, а не дающего» (SDF, 123). Присущие французам вкус и умение жить восхищали автора, но рядом с ними он видел недостаток трудовой этики: «Немецкая пословица “Труд облагораживает” здесь непонятна» (SDF, 159), – и отсутствие стремления к развитию. «В глазах Франции немцы – прежде всего народ порыва и стремления вперед. В этом вся проблема» (SDF, 145).

«Бог во Франции» написан для соотечественников, поэтому германская, точнее, франко-германская, тема занимает в книге важное место. Моррас мог согласиться, хотя бы в душе, со словами: «Борьба, которую Франция ведет ради сохранения своей монополии на цивилизацию, во всем направлена против нас. <…> Нас судят – и осуждают, – меряя французской меркой» (SDF, 257–258). Но автор напомнил: «Не следует забывать, что под враждой между Францией и Германией скрывается более глубокая вражда – между Францией и миром. <…> Позиция Франции в отношении Германии – это и позиция в отношении будущего» (SDF, 257, 317). Во время войны «народы в последний раз согласились с притязанием Франции представлять человеческую цивилизацию», но в послевоенной Европе, где набирает силу стремление к «всеобщей солидарности, исключающей духовное и политическое господство одной конкретной страны», она остается фактором разобщения и причиной конфликтов (SDF, 262–266).

Этого «бошу» простить не могли.

Велеречиво-изысканное послесловие Грассе «Письмо Фридриху Зибургу о Франции» (SDF, 321–367) призвано нейтрализовать… нет, не критику – автор «Бога во Франции» не критиковал, а лишь констатировал, – но его утверждения. Француз не отказывал немцу ни в знании предмета («вы жили у нас, вы знаете»), ни в доброжелательности («вы умеете говорить о Франции с любовью»), но пытался истолковать его утверждения «к нашей чести». Не инертность и нелюбовь к прогрессу – постоянство и мудрость. Немцы понимают прогресс как машинизм, французы – как гуманизм. У немцев потребность внушать страх, у французов – потребность быть любимыми. Французская культура – дух, немецкая Kultur (для отличия от «настоящей» культуры французы писали это слово по-немецки) – власть. Ответ по существу или игра словами?..

Отметим следующий пассаж Грассе: «В нескольких местах книги вы упрекаете Францию в отсутствии “европейского чувства”, конкретно в отсутствии понимания общих нужд того, что вы именуете “Европой”. Вы говорите: “Это понятие слишком широко для Франции”. Нет, господин Зибург, слишком узко! Поверьте, слово “европейский” ничего не говорит французу: это ошибка наших политиков, что после войны они стали что-то подразумевать под этим словом. Француз не может называть себя европейцем, не изменяя духу своей расы. Он чувствует себя прежде всего французом, затем человеком» (SDF, 335–336).

Моррас позиционировал себя как человек, пишущий прежде всего о Франции и для Франции, но его друг Доде сделал значимую оговорку: «Говоря о Франции, он (Моррас. – В. М.) говорит и для Европы, которую демократизм, затем социализм погрузили в тот хаос, который мы видим сегодня. Этого проповедника стабильности, преемственности, наследственной монархии во Франции жадно читают и комментируют во всех латинских странах, более того, в элите всех цивилизованных стран. В Бельгии, Швейцарии, Нидерландах я повсюду находил ревностных поклонников великого политика, представляющего единственный умственный бастион против нарастающего потопа революционного и германского варварства. Хороший европеец – это именно он, тот, кто воплощает порядок и иерархию, сочетая их с национальной независимостью и профессиональными и локальными свободами» (LDM, 68–69).

Противопоставление Франции и Европы приобрело особое значение в годы оккупации, когда под «европейским делом» его сторонники, а отчасти и противники, понимали участие Франции в гитлеровских планах «новой Европы». 22 марта 1941 г. Зибург, прикомандированный к посольству Рейха, выступил в Париже с лекцией «Франция вчера и завтра», утверждая, что «перемены в Европе не навязаны Германией, но стали неизбежным последствием мировой эволюции, которую война лишь ускорила». Слушателям его представил не кто иной, как Грассе, напомнивший, что «объявленный новый порядок, несомненно, может быть установлен только силой», но перевел разговор в сферу литературы, «международной духовной жизни, во многом свободной от сиюминутных политических соображений»[273].

Автора и издателя приятно удивила популярность книги, вызвавшей разноречивые отклики. Гийюэн прочитал подаренный автором с дружеской надписью экземпляр (в моем собрании) и оставил много помет карандашом, но его рецензию я не нашел. Как не нашел и речь Пуанкаре (в книге ему посвящен хвалебный этюд) с рефреном «Нет, господин Зибург…»[274].

Получив книгу от издателя, Моррас наверняка хотя бы пролистал ее, но его отклик нам неизвестен. Зато откликнулись Массис (HMD, 179–190; переработанный и дополненный вариант: HMG, 158–169) и Бразийяк. Симпатии автора к Франции показались им внешними, неглубокими, а то и неискренними. Обратив внимание читателей на купюры в переводе, из которого исчезли инвективы против французского империализма – не только идейного, но дипломатического, экономического и военного, – Бразийяк выразительно озаглавил свой отклик «Германская контрабанда». «Под словом “солидарность”, – цитировал он одну из исключенных фраз, – Франция всегда понимала согласие бывших союзников, которых она называет “народами доброй воли”, против мятежного духа побежденных врагов». По мнению критика, внимания французов достойны только суждения Зибурга о двусторонних отношениях, а «остальное, Бог мой, лишь доказывает взаимную непостижимость двух народов»[275].

Похожего мнения придерживался Массис: «Хорошо, что книгу Зибурга узнают во Франции: это лучше, чем похвала, это – предупреждение» (HMG, 169). У немецкого автора, «принадлежащего к молодому, новому, еще варварскому народу и гордого этой принадлежностью» (HMG, 165), критик нашел новые доказательства того, что немцы руководствуются «философией становления», для которой нет ничего определенного и постоянного, «творческим динамизмом», противостоящим «стабилизму». В последнем Зибург видел главную слабость Франции перед лицом наступающего «динамизма». «Говоря прямо, философия становления, по сути являющаяся немецкой, проявляет себя как бесконечный разрушительный оппортунизм» (HMD, 187). Массис, вслед за своим учителем Моррасом, трактовал это как конфликт варварства и цивилизации, напомнив, что «греко-латинская культура и связанная с ней человеческая традиция не являются для немцев фундаментальной ценностью цивилизации» (HMD, 183).

Предостерегая соотечественников от отношения к Германии как к «стране, подобной всем другим» (HMD, 179), Массис утверждал, что немецкие понятия о человеке, цивилизации, праве, интеллектуальных и моральных ценностях отличаются от «цивилизованных», то есть французских и единственно верных, и характеризуются «непреходящей враждебностью ко всем человеческим идеям, которые не допускают превращения жизни в неконтролируемый кошмар» (HMD, 190). «Для нас понятия об обещании и договоре есть основа всей цивилизации» (HMD, 188), а немцы не приемлют категорию «ответственности». Говоря прямо, речь шла об ответственности за развязывание мировой войны и о пересмотре Версальского договора, основанного на тезисе об исключительной вине Германии. «Что для Жизни эти клочки бумаги?» – иронизировал французский критик (HMG, 166).

Аргументы из «Защиты Запада» и своей критики в адрес Зибурга Массис повторил в небольшой книге «Германия вчера и послезавтра» (1949). Для него ничего принципиально не изменилось: поверженная Германия напоминала то, что было после Первой мировой… вплоть до начала Второй. «Сегодняшняя ошибка, как и вчерашняя, – мы говорим здесь только о политической ошибке – заключается в обращении с немцами, как будто они во всем похожи на других, тогда как это очень особенные люди. <…> Денацифицировать их? Следует сказать: дегерманизировать! Потому что речь идет о сущностном изменении, а не о временном обезвреживании». Не закавычивая цитату и не указывая источник, Массис повторил известные слова Сталина о том, что «Гитлеры приходят и уходят, а народ германский, а государство германское остается» – только в этом он видел доказательство «вечной угрозы»[276].

«Бог во Франции» принес Зибургу успех во Франции (Массис назвал его «странным»), где позже вышли еще 10 его книг. В их числе «Какой будет Германия» (1933), написанная в последний год Веймарской республики и выпущенная Грассе в марте того же года (перевод, видимо, делался по рукописи) под названием «Защита германского национализма». Повторяя прежние тезисы: устремленность немцев в будущее, любовь к труду ради труда, к процессу творчества, а не к результату в противовес французскому прагматизму и стремлению к законченности форм как совершенству, – автор от рассуждений о том, что «для нас завершенность означает смерть» («только законченная вещь имеет ценность», повторял Моррас), перешел к конкретным политическим проблемам.

Целью послевоенной политики «союзников» Зибург назвал «как можно более радикальное и длительное ослабление Германии», которой «в принципе сохранили жизнь, но постарались сделать ее практически невозможной». «Мы ни на миг не поверим, что сохранение мира зависит от исполнения Версальского договора», – подчеркнул он, добавив, что «полагаться на твердость Франции в деле спасения цивилизованного мира от гибели – чистой воды иллюзия». По его утверждению, «франко-германский диалог в настоящее время – не что иное, как французский монолог, слабеющий отзвук которого теряется в пустоте», а «ссылки на “человечество” всегда служат одному народу лишь предлогом для навязывания другому своих моральных ценностей»[277].

Французов особенно должны были встревожить рассуждения автора о «бескорыстности» германского милитаризма как этического проявления национального духа и о необходимости всеобщей воинской повинности – для «формирования нации» (Зибург считал, что она еще находится в процессе обретения единства), «наиболее полного воплощения моральной воли немцев» и «восстановления утраченной связи между индивидуумом и государством»[278], а вовсе не для подготовки новой агрессии. Восстановив в марте 1935 г. всеобщую воинскую повинность, нацисты объясняли это не только соображениями «чести», «равенства» и «безопасности», но желанием воспитать у молодежи сознание единства Рейха, «дать им узнать Германию», а не только свою провинцию, как писал Гитлер в «Майн кампф»[279].

VI

В полемике с «Богом во Франции» Грассе и Массис не раз вспоминали Эрнста-Роберта Курциуса, признанного в Германии знатока французской культуры и франкофила, первого «хорошего немца», которого философ Поль Дежарден в 1922 г. пригласил на знаменитые «декадники» в Понтиньи.

Курциус был известен как знаток средневековой латинской литературы, которую считал проявлением европейского культурного единства, и как истолкователь современной Франции, ценивший Жида, Пруста, Роллана, Клоделя и написавший книгу о Барресе. Неудивительно, что именно ему заказали книгу о французской цивилизации, предназначенную для широкого читателя и использования в школьном и университетском образовании. В 1931 г. Грассе выпустил ее (и годом позже переиздал) под заглавием «Эссе о Франции» в переводе Жака Бенуа-Мешена, сторонника сближения с Германией.

Отметив в предисловии к французскому изданию свою «нелюбовь к обобщениям» (CEF, 11), Курциус именно обобщал, а не просто делился личными впечатлениями, как Зибург. Сквозная тема книги – «французское понятие цивилизации» (заглавие первой главы) и разница в понимании немцами и французами таких вещей, как цивилизация, культура и история.

Писавший, как и Зибург, для немцев, а не для французов, Курциус сразу объяснил, почему французы отождествляют себя с цивилизацией, а немцев считают варварами:

«В Германии понятия о национальном и всеобщем противопоставлены друг другу, во Франции они едины. <…> Претензии на всеобщность преобразовались в национальную идею. <…> Во Франции понятия о нации и о цивилизации полностью совпадают, так что между ними невозможно провести различие. <…> Поскольку Франция отождествляет себя с понятием цивилизации, она никогда не говорит о “французской цивилизации”, но лишь просто о цивилизации. Так французское национальное самосознание возвышает себя до всеобщности. <…> Тесная связь национального чувства и понятия цивилизации объясняет, почему Франция всегда видела себя во главе цивилизованных народов» (CEF, 26–27, 51–54).

Моррас и Массис могли бы согласиться с этим. «Заметим, однако, – продолжал Курциус, – что сегодня просвещенные люди во Франции отказались от старого представления о ней как о маяке, освещающем путь всему человечеству. В общественном сознании оно, конечно, еще бытует, в очень упрощенном виде, но среди интеллектуальной элиты его разделяют разве что крайне правые. Я говорю прежде всего об Анри Массисе, который видит во Франции крепость западного духа, противостоящую Германии, России и Азии» (CEF, 54). Напомню, что «Защиту Запада» он получил от автора и внимательно прочитал.

В чем, согласно Курциусу, принципиальная разница между французами и немцами? «Даже при отказе от мысли о духовном превосходстве представления французов принципиально отличаются от наших. Французский дух привержен идее о том, что человеческая натура везде и всегда по сути одинакова. Он верит в существование всеобщих норм, одной из которых является цивилизация. <…> Для француза человек есть прежде всего существо разумное. Рационализм картезианского происхождения и сегодня является одной из самых живых составных частей французского понятия цивилизации» (CEF, 55).

В быту всё выглядит по-другому, о чем говорил и Зибург. «Немец, привыкший к объективности и порядку, часто сетует на отсутствие во Франции и того, и другого, – отметил Курциус на первых же страницах. – Он полагает, что и французы должны страдать от этого. Поскольку этого не происходит, у немца появляется другая причина для изумления, если не раздражения. Француз знает, что в конце концов “несмотря ни на что” всё будет хорошо, что дело решится “вопреки всему”. Он предпочитает не волноваться по поводу “несмотря ни на что” и “вопреки всему”, нежели навязывать дисциплину и порядок, которым природные склонности его соотечественников не покорятся никогда» (CEF, 15–16).

Как совместить «картезианский рационализм» мысли и беспорядок в повседневной жизни? Моррас объяснял это отсутствием монархии, лишившим Францию многих преимуществ перед «тевтонским иррационализмом». Курциус постарался проявить объективность, а не оценивать по принципу «лучше – хуже» или «выше – ниже».

«Для нас идеальным символом культуры является творческая деятельность духа, для французов – сохранение и передача наследства. Для нас в культуре действует закон замещения: она кажется нам последовательностью построений духа, каждое из которых занимает место предыдущего. Француз не приемлет такое понимание истории, видя в нем лишь прерывность и непоследовательность. Для него цивилизация в своем развитии включает все богатства, накопленные в прошлом. <…> Француз гораздо сильнее, чем мы, живет среди воспоминаний прошлого. Мы видим в прошлом историю становления, француз – бытование традиции. <…> Категории его исторического мышления – продолжение, а не развитие. <…> Культ мертвых – одна из сущностных черт французской духовности» (CEF, 62, 310–312).

В чем коренная причина этих различий? Как и многие, Курциус обратился к истокам: «История Германии начинается с бунта против Рима, история Франции – с подчинения Риму» (CEF, 114) – заметим, еще не христианскому.

В Галльской войне кельтское племя арвернов во главе с Верцингеторигом сопротивлялось Юлию Цезарю, но потерпело поражение. В 1867 г. Наполеон III приказал установить памятник галльскому вождю у Алезии – места его последней битвы. Многие французы видели в Верцингеториге национального героя, но, как заметил Курциус, «его поражение означало уничтожение коренного галльского народа. История Франции началась с “романизации”, с потери независимости и исчезновения оригинальной культуры. <…> Римская цивилизация и политика были всеобщими силами большей ценности и масштаба. Галлия сделала их своими, приняв романизацию. <…> Латинский язык, литературу, просвещение, ораторское и драматическое искусство, понятие о государстве и религиозные представления – всё это Галлия получила от завоевателей. Обращение в римский католицизм стало второй “романизацией” и означало новый духовный разрыв с германскими варварами. <…> Она обязана своей цивилизацией римскому завоеванию. Ему же она должна быть благодарна за спасение от варваров. Если бы Галлия не романизировалась, она была бы германизирована» (CEF, 115–116).

Автор попал в больное место национального и исторического сознания – в спор о том, кого с бо́льшим основанием следует считать прародителями французской цивилизации: галлов кельт ского происхождения, галло-романов (романизированных галлов) или франков германского происхождения? По важности его можно сравнить со спором о норманнской теории происхождения русского государства. Во второй половине XIX в. галльскую теорию укрепили труды выдающегося историка Нюма-Дени Фюстель де Куланжа. «Action française» посмертно занесло ученого в свои «святцы» как патриота, торжественно отметив в 1905 г. 75-летие со дня его рождения под аккомпанемент бурной дискуссии в прессе (DAE, 95–212; DVA, 85–93).

Сторонник галло-романской теории, Моррас не противопоставлял галлов римлянам. «Если верно, что мы происходим от воинов Верцингеторига, то и кровь легионеров более не чужда нам. Кто осмелится сказать, что в 80 г. до н. э. Франция уже существовала и что все семена будущей Франции были посеяны в галльскую землю? Но кто осмелится обоснованно утверждать, что в 420 г. н. э., в год вторжения франков, наш национальный характер еще не сложился в общих чертах и что в них не видна современная Франция? Иными словами, Франция существовала до франков, но не существовала до римского вторжения. Чтобы понять и определить французский тип, надо исходить из галло-романского типа, формировавшегося на протяжении пяти веков и впитавшего основательно переработанные варварские элементы. <…> Несравненный героизм галльского вождя, политический и военный гений Юлия Цезаря стали основой нашего народа. Вся французская политика во все времена заключалась в том, чтобы как можно теснее сближать и сочетать их» (DAE, 30, 49).

Римское завоевание привело Курциуса к выводу о «вторичном характере французской цивилизации» (CEF, 300), который вряд ли понравился французским читателям, особенно в такой форме: «Романизированные галлы получили полностью сформировавшуюся и определившуюся культуру, поэтому их цивилизация сохранила “вторичный”, “производный” характер. Но не следует забывать, что сама римская цивилизация была культурой вторичного типа, возникшей в результате принятия умственного мира Греции и его приспособления к италийским народам. Таким образом, французская культура вторична по отношению к вторичной» (CEF, 301).

Несмотря на это, «Эссе о Франции» приняли хорошо. Критик Андрэ Левинсон (Андрей Левинсон из круга «Аполлона» и друг Гумилева) назвал Курциуса «единственным (немецким. – В. М.) писателем, который видит во Франции личность, живое и гармоничное единство», а книгу – «великолепным по ясности и эрудиции очерком французской цивилизации»[280]. Признав, что «автор одушевлен искренним желанием согласия между Францией и Германией» (HMD, 191), Массис посвятил бо́льшую часть отклика (HMD, 191–205; исправленный вариант: HMG, 169–177) пересказу его идей, почти не возмущаясь, но лишь указывая на различия. Однако, обратившись к статье Курциуса о Гёте, которого тот назвал не просто классиком, но «немецким и протестантским классиком», сделал неутешительный вывод: «Немецкая наука, немецкая мораль, немецкий класицизм, всё пропитано индивидуалистическими представлениями. Немец и не-немец – вот норма, о которую всё разбивается. Мы находим ее в целости и сохранности у Курциуса, несмотря на все усилия понять нас. И не без грусти замечаем, что его попытка обречена на бесплодие и беспомощность. Если даже исполненные самых лучших намерений писатели по ту сторону Рейна отрывают Гёте от человеческого общества, чтобы сохранить его для Германии и протестантизма и затем вернуть миру как германского классика, – и если Курциус таким образом рассчитывает потрудиться на благо духовного единства, навсегда оставим надежду на обретение единого языка и обеспечение мира во всем мире» (HMD, 204–205).

Иными словами, диалог возможен только на наших условиях. А Германия решительно выставила свои.

Рецензируя в декабре 1934 г. книгу Массиса «Споры», включавшую статьи о Зибурге, Курциусе и Шпенглере, Бразийяк отметил у всех троих «древнее германское язычество, которое не смог победить Карл Великий, а до него – легионы Вара». Что же «соединяет Вальпургиевы ночи Гитлера с весенними праздниками в честь древних земных божеств»? «“Уверенность сомнамбулы”, твердость во взгляде и походке, которые Шпенглер считает чертами великого государственного мужа, одержимость силой без разума, точнее, по ту сторону разума, как она уже находится по ту сторону добра и зла. Всё это мы находим описанным у философов раньше, чем оно воплотилось в Гитлере. Эта опасная музыка предназначена другим народам, которых мы никогда не поймем»[281].

Послесловие

Публицисты «Action française» одними из первых во Франции не только услышали «музыку» Гитлера, но обратили внимание на ее опасность после успеха нацистов на выборах 1930 г. в Рейхстаг. «Привыкшая тридцать лет пристально следить за силами Германии, L'AF с первых дней распознала в будущем канцлере символ возрождающейся германской воли», – писал в 1942 г. Ребате, порвавший с Моррасом и вставший на сторону Гитлера (RMF, 22).

Изменилась ли позиция «Action française» в отношении Германии после прихода нацистов к власти? Принципиально не изменилась – степень ненависти и страха осталась прежней. Действия Гитлера вызывали неприятие, поскольку усиливали Германию и делали ее более опасной для Франции. При всем своем антикоммунизме Моррас, Доде, Бенвиль и Массис отказывались видеть в Гитлере потенциального союзника против «азиатского большевизма» и тем более «защитника Запада», поэтому не жалели резких выражений в адрес «кучки французских консерваторов, слишком восприимчивых к мертвецким красотам берлинской диктатуры» (VCM, 375).

После поражения Франции многие бывшие моррасианцы стали «коллаборантами» – бывшие, потому что Моррас отлучил от «Action française» тех из них, кто сам не порвал с движением. Для некоторых это было тяжело, например, для Бразийяка, писавшего в августе 1942 г. Массису: «Я сохраняю огромное восхищение и даже привязанность к Моррасу, каково бы ни было отношение L'AF к нам», т. е. к «коллаборантам» (MNT, 264). Компромиссов Моррас не признавал до самой смерти, даже если это могло облегчить его участь. Поэтому о нем с равной ненавистью писали «коллаборанты» оккупированного Парижа и голлисты и коммунисты после освобождения.

Движение «Action française» и его газета боролись против нацизма, Гитлера и Третьего рейха до самого поражения Франции, а затем перенесли свою деятельность в Лион, центр «свободной зоны». Они поддерживали маршала Петэна, но дистанцировались от режима Виши, среди деятелей которого у них хватало и сторонников, и противников. Когда в конце ноября 1942 г. нацисты оккупировали всю «свободную зону», Моррас сокрушенно говорил: «Ну кто мог подумать, что они дойдут до Мартига!». Потом ему поставят в вину то, что он и «под немцами» продолжал выпускать газету, издавать книги, читать лекции. В поддержку новых хозяев положения он не высказывался, открыто против них не выступал, но нацисты знали, с кем имеют дело. Фамилия Морраса была внесена в список первых кандидатов на арест в случае высадки «союзников». В дарственной надписи на последнем сборнике стихов «Внутреннее равновесие», вышедшем в год смерти, он назвал свою деятельность этих лет «подлинным лионским сопротивлением».

Германская политика «Action française» и лично Морраса оставалась предметом ожесточенных споров и после войны, в том числе в связи с его процессом и неоднократными апелляциями на приговор. До сих пор некоторые называют его «коллаборантом», предпочитая фактам привычные ярлыки. Чтобы разобраться, необходимо отдельное исследование, над которым пишущий эти строки уже работает.

Список сокращений и библиография

Сочинения Шарля Морраса (Charles Maurras)

ASF – Au signe de Flore. Souvenirs de la vie politique. L'Affaire Dreyfus. La Fondation de L'Action Française. 1898–1900. Paris: Bernard Grasset, 1933.

BMC – Maurice Barrès, Charles Maurras. La République ou le Roi. Correspondence inédite. 1888–1923 / Réunie et classée par Hélène et Nicole Maurras / Commentée par Henri Massis / Introduction et notes de Guy Dupré. Paris: Plon, 1970.

СМР – Dieu et le roi. Correspondance entre Charles Maurras et l'abbé Penon (1883–1928) / Présentée par Axel Tisserand. Toulouse: Privat, 2007.

CRS – La contre-révolution spontanée. La recherche. La discussion. L'émeute. 1899–1939. Lyon: H. Lardanchet, 1943.

DAЕ – Devant l'Allemagne éternelle. Gaulois, Germains, Latins. Chronique d'une Résistance. Paris: Éditions A l'Étoile, 1937.

JLN – Jeanne d'Arc. Louis XIV. Napoléon. Paris: Ernest Flammarion, 1937.

KET – Kiel et Tanger. 1895–1905. La République Française devant l'Europe. Paris: Nouvelle Librairie Nationale, 1910.

MCV (с указанием тома) – Les conditions de la victoire. Vol. I–IV. Paris: Nouvelle Librairie Nationale, 1917–1918.

МЕМ – Enquête sur la monarchie, suivie de Une campagne royaliste au “Figaro” et Si le coup de force est possible / Édition définitive, avec un discours préliminaire et un index des noms cités. Versailles: Bibliothèque des œuvres politiques, 1928.

MMB – Maurice Barrès. Paris: A la Girouette, 1948.

MMI–La musique intérieure. Paris: Bernard Grasset, 1925.

MMT (с указанием тома) – Le mauvais traité. De la Victoire à Locarno. Chronique d'une décadence. Vol. I–II. Paris: Éditions du Capitole, 1928.

MPR – La politique religieuse. Paris: Nouvelle Librairie Nationale, 1912.

PJF – Pour un jeune Français. Paris: Amiot-Dumont, 1949.

QFA – Quand les Français ne s'aimaien pas. Chronique d'une renaissance. 1895–1905. Paris: Nouvelle Librairie Nationale, 1926.

Библиография

BIM – Roger Joseph, Jean Forges. Biblio-iconographie générale de Charles Maurras. T. I–II. Roanne: Les Amis du Chemin de Paradis, 1953.

Сочинения современников. Воспоминания. Письма

АТМ – Тардье А. Мир. М.: Госполитиздат, 1941.

ДВФ – Джордан В. М. Великобритания, Франция и германская проблема в 1918–1939 гг. М.: Госполитиздат, 1945.

ДЛД – Ллойд Джордж Д. Правда о мирных договорах. М.: Изд-во иностранной лит-ры, 1957. Т. 1.

КПП – Корнев Н. Принцы и приказчики Марианны. М.: ГИХЛ, 1935.

ПФИ – Павлович М. (Вельтман М.). Французский империализм. М. – Л.: Госиздат, 1926.

ЭЭП – Эррио Э. Из прошлого. Между двумя войнами. 1914–1936. М.: Изд-во иностранной лит-ры, 1958.

AFV–L' “Action Française” et le Vatican. Les pièces d'un procès. Préface de Charles Maurras et Léon Daudet. Paris: Ernest Flammarion, 1927.

BQO – Georges Bonnet. Le quai d'Orsay sous trois Républiques. Paris: Arthème Fayard, 1961.

BSA – Maurice Barrès. Au service de l'Allemagne. Paris: Félix Juven, 1911.

CEF – Ernst-Robert Curtius. Essai sur la France. Paris: Bernard Grasset, 1932.

DDR – François Maillot. Léon Daudet, député royaliste. Paris: Albatros, 1991.

DMP – Marcel Déat. Mémoires politiques. Paris: Dënoel, 1989.

DTR – J.-A.Dorten. La tragédie rhénane. Paris: Robert Laffont, 1945.

DVA – Louis Dimier. Vingt ans de l'Action française et autres souvenirs. Paris: Nouvelle librairie nationale, 1926.

HAF – Robert Havard de la Montagne. Histoire de l'Action française. Paris: Amiot-Dumont, 1950.

НМА – Henri Massis. Avant-Postes (Chronique d'un redressement). 1910–1914 / Les cahiers d'Occident. 2e serie. № 4. Paris: Librairie de France, 1928.

HMD – Henri Massis. Débats. [Tome] I. Paris: Plon, 1934.

HME – Henri Massis. Évocations. Souvenirs 1905–1911. Paris: La Palatine à la Librairie Plon, 1931.

HMG – Henri Massis. La guerre de trente ans. Destin d'un âge. 1909–1939. Paris: Plon, 1940.

HMJ – Henri Massis. Jugements. Renan – France – Barrès. Paris: Plon, 1923.

HML – Henri Massis. Au long d'une vie. Paris: Plon, 1967.

HMS – Henri Massis. L'honneur de servir. Textes réunis pour contribuer à l'histoire d'une génération (1912–1937). Paris: Plon, 1937.

GDO – René Gillouin. Le destin de l'Occident suivi de divers essais critiques. Paris: Prométhée, 1929.

GPR – Maurice Barrès. Les grandes problèmes du Rhin. Paris: Plon, 1930.

GSC – Xavier Vallat. Le Grain de Sable de Cromwell. Souvenirs d'un Homme de Droite. <Aubenas, 1972.>

JBA (с указанием тома) – Jacques Bainville. L'Allemagne. Vol. I–II. Paris: Plon, 1939.

JBC – Jacques Bainville. Les conséquences politiques de la paix. Paris: Arthème Fayard, 1946 (1920).

JBD – Jacques Bainville. Les dictateurs. Paris: Denoël et Steele, 1935.

JBJ (с указанием тома) – Jacques Bainville. Journal. Vol. I. 1901–1918; Vol. II. 1919–1926; Vol. III. 1927–1935. Paris: Plon, 1948–1949.

JGA – Agathon [Henri Massis. Alfred de Tarde]. Les jeuns gens d'aujourd'hui. Paris: Plon-Nourrit, 1913.

JMM – Jean Madiran. Maurras. Paris: Nouvelles éditions latines, 1992.

LCM – Cher maître… Lettres à Charles Maurras. (Éd.) Pierre-Jean Deschodt. N. p: Christian de Bartillat, 1995.

LCM – II–Lettres à Charles Maurras. Amitiés politiques, lettres autographes, 1898–1952. Agnès Callu, Patricia Gillet (éds.). Villeneuve: Presses Universitaires du Septentrion, 2008.

LDA – Léon Daudet. L'agonie du régime. Paris: Nouvelle Librairie Nationale, 1925.

LDD – Léon Daudet. Député de Paris. 1919–1924. Paris: Bernard Grasset, 1933.

LDE – Léon Daudet. Écrivains et artistes. T. 6. Paris: Éditions du Capitole, 1929.

LDH – Léon Daudet. L'hécatombe. Récits et souvenirs politiques, 1914–1918. Paris: Nouvelle Librairie Nationale, 1923.

LDM – Léon Daudet. Charles Maurras et son temps. Paris: Flammarion, <1930>.

LDP – Léon Daudet. La pluie de sang. Nouveaux souvenirs. 1914–1918. Paris: Bernard Grasset, 1932.

LDS – Léon Daudet. Souvenirs des milieux littéraires, politiques, artistiques et médicaux. [Vol. 2]. Au temps de Judas. Vers le Roi. Alphonse Daudet. Paris: Nouvelle Librairie Nationale, 1926.

MBN – Henri Massis. Barrès et nous. Suivi d'une correspondance inédite (1906–1923). Paris: Plon, 1962.

MBC – Maurice Barrès. Mes cahiers. 1896–1923 / Texts choisis par Guy Dupré / Préface de Philippe Barrès. Paris: Plon, 1963.

MDO – Henri Massis. Défense de l'Occident. Paris: Plon, 1927.

MNE – Xavier Vallat. Charles Maurras numéro d'écrou 8.321. Paris: Plon, 1953.

MNT – Henri Massis. Maurras et notre temps. Entretiens et souvenirs / Édition définitive augmentée de documents inédits. Paris: Plon, 1961.

MPB – Henri Massis. La pensée de Maurice Barrès. Paris: Mercure de France, 1909.

ОМА – Louis Marchand. L'offensive morale des Allemands en France pendant la guerre. Paris: La Renaissance du Livre, 1920.

PCR – Maurice Pujo. Les Camelots du Roi. Paris: Flammarion, 1933.

PDD – Pierre Dominique. Léon Daudet. Paris: La Colombe, 1964.

RMF – Lucien Rebatet. Les mémoires d'un fasciste / [Vol.] I. Les décombres. 1938–1940. Paris: Pauvert, 1976.

SDF – F. Sieburg. Dieu est-il Français? Paris: Bernard Grasset, 1930.

SDN – Maurice Barrès. Scènes et doctrines du nationalisme. T. 1–2. Paris: Plon, 1925.

SLD – Le souvenir de Léon Daudet. Lyon, 1943.

VNC – Xavier Vallat. Le Nez de Cléopâtre. Souvenirs d'un homme de droite. 1918–1945. Paris: Les quatre fils Aymon, 1957.

Исследования

DDB – Dominique Decherf. Bainville. L'intelligence de l'histoire. Paris: Bartillat, 2000.

NAF – Laurent Joly. Naissance de l'Action française. Paris: Grasset, 2015.

PBM – Pierre Boutang. Maurras. La destinée et l'œuvre. Paris: Éditions de la Différence, 1993.

THM – Michel Toda. Henri Massis. Un témoin de la droite intellectuelle. Paris: La table ronde, 1987.

VCM – Yves Chiron. La vie de Maurras. Paris: Godefroy de Bouillon, 1999.

VMB – Yves Chiron. La vie de Barrès. Paris: Godefroy de Bouillon, 2000.

WAF – Eugen Weber. L'Action française. Paris: Stock, 1964.

Примечания

1

Philippe Mège. Charles Maurras et le germanisme. Paris, 2003.

2

Entre la vieille Europe et la seule France: Charles Maurras, la politique extérieure et la défense nationale. Georges-Henri Soutou, Martin Motte (dir.). Paris, 2009.

3

Charles Maurras et Maurice Pujo devant la Cour de Justice du Rhône. N. p., 1945. Р. 431.

4

Georges Suarez. Peu d'hommes, trop d'idées. Un entretien avec Charles Maurras par J. Kessel. Paris, 1928. P. 32.

5

Georges Suarez. Peu d'hommes, trop d'idées. Un entretien avec Charles Maurras par J. Kessel. Paris, 1928. P. 42.

6

Бахтин Н. Три реформатора // Звено. 1925. № 1317. 3 августа. С. 2–3.

7

Бердяев Н. Парадокс лжи // Современные записки. 1939. № 69. С. 275.

8

Цит. по: M. de Roux. Charles Maurras et le nationalisme de l'Action française. Paris, 1928. P. 97–98.

9

Charles Maurras. Sur la cendre de nos foyers. Paris, [1931]. P. 51–55.

10

Ibid. Р. 56.

11

Charles Maurras et Maurice Pujo devant la Cour de Justice du Rhône. Р. 69–70.

12

Léon Daudet. Contre l'esprit allemand de Kant à Krupp. Paris, 1915. P. 19.

13

В 1871 г. численность населения обеих стран составляла по 37 млн человек; к 1914 г. население Франции выросло на 2 млн, Германии – на 30 млн. Моррас часто напоминал об этом (МЕМ, xxxvii).

14

Имеется в виду бой при Чемульпо (9 февраля / 27 января 1904) – морское сражение в начале Русско-японской войны, во время которой Франция поддерживала Россию.

15

Paul Sérant. Les dissidents de l'Action française. Paris, 1978. P. 138.

16

Laurent Joly. Xavier Vallat (1891–1972). Du nationalisme chrétien à l'antisémitisme d'État. Paris, 2001. P. 145.

17

Моррас Ш. Будущее интеллигенции / пер. и посл. А. М. Руткевича. М., 2003; далее цит. без сносок.

18

«Путь чести» (лат.) – в Древнем Риме последовательность военных и политических магистратур, через которые проходила карьера политиков сенаторского ранга.

19

Осминская М. Рыцарь и грош [рец. на: Моррас Ш. Будущее интеллигенции. М., 2003] // НГ-Exlibris. 2003. 24 июля.

20

Thierry Maulnier. La France, la guerre et la paix. [Lyon], 1942. P. 157.

21

В переписке Морраса с Барресом Дрейфус впервые упомянут 2 декабря 1897 г. (ВМС, 154).

22

Отсылка к тому, что у Морраса не было своих детей.

23

Начатый в 1892 г. разоблачениями Э. Дрюмона скандал вокруг краха Всеобщей кампании Панамского межокеанского канала (основана в 1880 г., обанкротилась в 1889 г.) выявил многочисленные факты коррупции чиновников, депутатов и журналистов. Считается крупнейшей финансовой аферой XIX в. во Франции; слово «Панама» стало нарицательным. Баррес посвятил панамскому скандалу роман «Их лица» (1902).

24

Предыстория «Action française», до знакомства Пюжо и Вожуа с Моррасом (NAF, 43–70). Л. Жоли считает карьерные трудности Вожуа основной причиной его обращения к политической деятельности.

25

Слово «облака» (nuées) в лексиконе «Аction française» означало оторванность от жизни и пустые мечтания.

26

О речи Вожуа, ее обстоятельствах и последствиях (NAF, 95–117).

27

Монархическая система Морраса требует отдельного детального рассмотрения. Хороший ее анализ дал П. Бутан (РВМ, 171–214).

28

Jacques Duclos. Mémoires. 1896–1934. Le chemin que j'ai choisi. De Verdun au Parti communiste. Paris, 1968. P. 395. Наряду с оригиналом я использовал сокращенный перевод: Дюкло Ж. Мемуары. Т. 1. М., 1974. URL: agitclub.ru/front/fran/duklo3.htm.

29

Позже некоторые республиканцы предлагали сделать посты глав МИД, военного и морского ведомств независимыми от смены кабинетов и подчиненными лично президенту, а не председателю Совета министров (КЕТ, 196).

30

Anthologie de la nouvelle Europe. Présentée par Alfred Fabre-Luce. Paris, 1942. P. iii.

31

Abel Bonnard. Le drame du présent. Les modérés. Paris, 1936. Р. 95.

32

Я использовал перевод (КПП, 364), в котором вместо Филиппа VIII упомянут герцог де Гиз как следующий глава Орлеанского дома и выпущены слова «обличаемые антисемитизмом и национализмом».

33

Подробнее: Фей С. Происхождение мировой войны. М. – Л., 1934. Т. I. С. 135.

34

Цит. по: Фей С. Происхождение мировой войны. М. – Л., 1934. Т. I. С. 131.

35

Фей С. Происхождение мировой войны. М. – Л., 1934. Т. I. С. 141.

36

Michel Junot. André Tardieu, le mirobolant. Paris, 1996. P. 51.

37

Guitard L. La petite histoire de la IIIe République. Souvenirs de Maurice Colrat. Paris, 1959. P. 94.

38

Drieu La Rochelle <P.> Mesure de la France. Paris, 1922. P. 137.

39

Моррас ввел этот термин в оборот как символ монархической доктрины для Франции в серии статей, опубликованной в «Gazette de France» в начале 1899 г. (LCM, 556).

40

«Список важнейших заблуждений нашего времени», осуждаемых католической церковью; обнародован 8 декабря 1864 г. папой Пием IX. Подробный комментарий Морраса к этому документу показывает, что «Action française» боролось с теми же взглядами (MPR, 132–170).

41

Henry Lémery. D'une République à l'autre. Souvenirs de la mêlée politique 1894–1944. Paris, 1964. P. 48.

42

Jacques Duclos. Mémoires. 1896–1934. Le chemin que j'ai choisi. De Verdun au Parti communiste. Paris, 1968. P. 395–396.

43

Не раскрыт; учитывая тематическое разнообразие публикаций под такой фамилией, возможно, это коллективный псевдоним.

44

Разбивка на абзацы моя. В оригинале написание: «Морас», «Додэ», «Аксион Франсэз».

45

Jacques Dormeuil. Le journaliste Charles Maurras // Charles Maurras en prison sous le Front Populaire. Paris, 1938.

46

Доде тоже вел «регулярную и методичную жизнь», но в противоположном режиме: вставал в шесть утра и писал, с перерывами, до четырех пополудни, когда отправлялся в редакцию. После разговора с Моррасом он шел домой, ужинал и ложился спать: Roger Joseph. Les combats de Léon Daudet. Orléans, 1962. P. 50.

47

Ср.: «В 21 час большинство политических журналистов уже написало свои завтрашние статьи»: Georges Champeaux. La croisade des démocraties. T. 2. Paris, 1943. Р. 217.

48

Robert Havard de la Montagne. Chemins de Rome et de France. Cinquante ans de souvenirs. Paris, 1956. P. 126.

49

Перри Дж. Искусство прокрастинации. М., 2015. С. 12.

50

Распространенное, но неверное представление, как отметил в своем блоге «Maurrasiana» (maurassiana.blogspot.jp; 15 ноября 2006) Ив Широн: «Моррас не обогащался за счет газеты, но и не отказывался от достойного вознаграждения», которое, например, в сентябре 1939 г. составляло 4000 франков (Пюжо, отец двоих детей, получал 5000 франков; Доде, имевший многочисленные литературные гонорары, 3500 франков).

51

Hommage à Charles Maurras / La Revue universelle. Tome LXVIII, № 19. Р. 59.

52

Адамович Г. Литературные беседы. Кн. 1. СПб., 1998. С. 94.

53

Редчайший для Морраса пример хотя бы косвенной похвалы германскому единству!

54

Charles Maurras. Sur la cendre de nos foyers. Paris, [1931]. P. 69–70.

55

René Benjamin. Charles Maurras, ce fils de la mer. Paris, 1932. P. 202.

56

Charles Maurras et Maurice Pujo devant la Cour de Justice du Rhône. Р. 426.

57

Roger Joseph. Maurice Pujo, ou le Français exemplaire. Hommage. Orléans, 1975. P. 11.

58

Слова из его письма 1930 г. к Моррасу (LCM – II, 143).

59

Ср. слова А. Тардьё: «Наш народ склоняется перед всеми государственными переворотами, которые Париж посылает ему по телеграфу»: André Tardieu. Sur la pente. Paris, 1935. P. xlvii.

60

Georges Suarez. Briand. Sa vie. – Son œuvre. T. II. P. 298–299, 387.

61

Подробнее: LDS, 137–175; Roger Joseph. Trois crimes autour d'un massacre. Quand la République supprime ses “gêneurs”. Orléans, 1984. P. 21–25.

62

Цит. по: Charles Maurras. La lettre à Schrameck. Paris, 1929. P. 128.

63

Lazare de Gérin Ricard, Louis Truc. Histoire de l'Action française. Paris, 1949. P. 117.

64

Georges-Paul Wagner. Maurras en justice. Etampes, 2002. Ch. 6 “L'affaire des purges”.

65

Подробнее: Henry Bordeaux. Charles Maurras et l'Académie Française. Paris, 1955. Ch. 1.

66

Адамович Г. Литературные беседы. Кн. 1. С. 501–502.

67

De Gérin Ricard L., Truc L. Histoire de l'Action française. P. 118.

68

Lucien Zimmer. Un septennat policier. Dessous et secrets de la police républicaine. Paris, 1967. P. 50.

69

Maurras Ch. La lettre à Schrameck. P. 19–30. В книге собраны статьи и показания Морраса по этому делу. См. также: Wagner G.-P. Maurras en justice. Ch. 7 “La lettre à Schrameck”.

70

Maurras Ch. La lettre à Schrameck. P. 185.

71

Свидетельства очевидцев: Louis Guitard. Mon Léon Blum, ou Les défauts de la statue. Paris, 1983. P. 280–285 (Жюэль и супруги Монне); Pierre Monnier. À l'ombre des grandes têtes molles. Paris, 1987. P. 128–130 (автор, участник демонстрации, оценил поведение Монне как провокационное).

72

Pierre Taittinger. Notre dernière chance. Paris, 1937. P. 121.

73

Рыкова Н. Современная французская литература. Л., 1939. С. 88, 86, 82.

74

Рыкова Н. Современная французская литература. Л., 1939. С. 87.

75

James Huneker. Egoists. A Book of Supermen. N. Y., 1909. P. 218.

76

Ramon Fernandez. Barrès. Paris, 1943. P. 99.

77

Maurice Barrès. Sous l'oeil des barbares. Nouvelle édition augmentée d'un Examen des trois volumes. Paris, 1892. Р. 61, 60, 28, 26–27.

78

Реми де Гурмон. Книга масок. СПб., 1913. С. 149–154; в переводе написание «Барэс».

79

Fernandez R. Barrès. P. 13, 26–27.

80

Dominique Fernandez. Ramon. Paris, 2008. P. 708–709.

81

Maurice Barrès. Un discours à Metz (15 août 1911). Paris, 1911. P. 12, 9.

82

Huneker J. Egoists. P. 231.

83

Charles Maurras. Sur la cendre de nos foyers. Paris, [1931]. P. 82–84.

84

Bernard de Vaulx. Charles Maurras (Esquisses pour un portrait). Moulins, 1968. Р. 48.

85

Maurice Barrès. Adieu à Moréas. Paris, 1910. P. 10–12.

86

Léon Bérard. Maurice Barrès. Discours prononcé aux obsèques le 8 décembre 1923. Paris, 1923. Р. 16–17.

87

Fernandez R. Barrès. P. 78.

88

Адамович Г. Литературные беседы. Кн. 1. СПб., 1998. С. 196–197.

89

Hommage national rendu à Charles Maurras. Paris, 1937. P. 90.

90

Robert Brasillach. Portraits. Paris, 1935. P. 38.

91

Pierre Monnier. À l'ombre des grandes têtes molles. Paris, 1987. P. 87.

92

Р. де Гурмон. Книга масок. С. 153.

93

Цит. по: Fernandez R. Barrès. P. 200, 198.

94

Huneker J. Egoists. Р. 228.

95

Maurras Ch. Sur la cendre de nos foyers. P. 29.

96

Цит. по: Anthologie de la nouvelle Europe. Présentée par Alfred Fabre-Luce. Paris, 1942. P. 256–257.

97

«Суть доктрин мало значит, важен порыв», – заявил он в 1893 г. (HMJ, 35).

98

René de Planhol. L'œuvre de Charles Maurras // Charles Maurras. Le bibliophile Barthou. Paris, 1929. P. 51–52.

99

Позже он предпочитал говорить о «французской нации», а не «расе» (SDN, I, 20). «Было бы в высшей степени антиисторично считать всех тех, кто в конце XIX в. расширительно толковал термин “раса”, законченными расистами»: Руткевич А. М. Политическая доктрина Ш. Морраса // Моррас Ш. Будущее интеллигенции.

100

Устоявшийся перевод, хотя введенное Барресом в широкий обиход слово Déracinés точнее переводится как «лишенные корней», «оторванные от почвы» или «вырванные с корнем».

101

К причинам этого Л. Жоли относит – на наш взгляд, бездоказательно – «потерю “Action française”, перешедшего в руки Морраса» (NAF, 283).

102

Barrès M. Quelques lettres politiques inédites. Paris, 1924. P. 22.

103

René Benjamin. Grandes Figures. Barrès. Joffre. Paris, 1931. Р. 145.

104

Леонид Ливак, Андрей Устинов. Литературный авангард русского Парижа. 1920–1926. История. Хроника. Антология. Документы. М., 2014. С. 29–30.

105

Pierre Varillon, Henri Rambaud. Enquête sur les maîtres de la jeune littérature. Paris, 1923.

106

Bérard L. Maurice Barrès. Р. 2.

107

Charles Maurras. La Quadrilatère. Gallieni. Mangin. Foch. Joffre. Paris, 1931. P. 72.

108

Пер. Бенедикта Лившица.

109

Пер. Бенедикта Лившица

110

Léon Daudet. Contre l'esprit allemand de Kant à Krupp. Paris, 1915. P. 29–30.

111

René Benjamin. La farce de la Sorbonne. Paris, 1921. P. 12.

112

Цит. по: Bertrand de Jouvenel. Après la defaite. Paris, 1941. P. 53.

113

Benjamin R. La farce de la Sorbonne. P. 27.

114

Benjamin R. La farce de la Sorbonne. P. 87.

115

Ibid. P. 149–151.

116

Benjamin R. La farce de la Sorbonne. P. 152.

117

Robert Brasillach. Les quatre jeudis. Images d'avant guerre. Paris, 1944. P. 377.

118

Henry Lémery. D'une République à l'autre. Souvenirs de la mêlée politique 1894–1944. Paris, 1964. P. 47.

119

Цит. по: Brasillach R. Les quatre jeudis. Р. 379.

120

Цит. по: Roger Joseph. Les combats de Léon Daudet. Orleans, 1962. P. 123.

121

Адамович Г. Литературные беседы. Кн. 1. СПб., 1998. С. 195–196.

122

Псевдоним Анри Бабински, автора известной книги «Практическая гастрономия».

123

Réne Benjamin. Grandes figures. Barrès. Joffre. Paris, 1931. P. 58.

124

В оригинале семь: «A bas la république, vive le roi».

125

Éric Vatré. Léon Daudet, où le libre réactionnaire. Paris, 1987. P. 278.

126

Joseph Caillaux. Devant l'histoire. Mes prisons. Paris, 1921. P. 45–63.

127

Joseph Caillaux. Mes mémoirs. Vol. III. Paris, 1947. P. 277; Фей С. Происхождение мировой войны. Т. I. С. 200–211.

128

Подробнее: Paulette Houdyer. L'affaire Caillaux. …ainsi finit la Belle Epoque. Les Sables d'Olonne, 1977. Версия противников Кайо: Georges Suarez. Briand. Sa vie. – Son œuvre. T. II. Ch. 11–12.

129

Charles Maurras. La lettre à Schrameck. Paris, 1929. P. 51.

130

Анализ термина и его использования: Catherine Slater. Defeatists and Their Enemies. Political Invective in France 1914–1918. Oxford, 1981. Р. 12–18.

131

Цит. по магистерской диссертации: Kevin Audet-Vallée. ‘Faites un roi, sinon faites la guerre'. L'Action française durant la Grande Guerre (1914–1918). Université de Montréal, 2012. Р. 28.

132

Charles Maurras. Décernez-moi le Prix Nobel de la paix. Paris, 1929. P. 96.

133

«Вильгельм II был последним защитником мира перед своим зверским народом», – заявил Моррас в 1924 г. (МЕМ, cxxx).

134

Цит. по: Slater C. Defeatists and Their Enemies. Р. 26. В этой книге все цитаты из французских источников приведены на языке оригинала.

135

См. также: Alfred Kupferman. Le rôle de Léon Daudet et de l'Action française dans la contre-offensive morale, 1915–1918 // Études maurrassiennes. 2. Aix-en-Provence, 1973.

136

Alfred Fabre-Luce. Caillaux. Paris, 1933. P. 125.

137

Caillaux J. Mes mémoirs. Vol. III. P. 185.

138

Caillaux J. Devant l'histoire. Mes prisons. P. 141.

139

Ibid. P. 136.

140

Подробнее: Léon Daudet. La guerre totale. Paris, 1918; Salles Gomes P. E. Jean Vigo. Berkeley & Los Angeles, 1971. Ch. 1 (книга посвящена его сыну – кинорежиссеру Жану Виго).

141

L.-J. Malvy. Mon crime. Paris, 1921. P. 147–149.

142

Daudet L. La guerre totale. P. 18. Именно Доде ввел термин «тотальная война» в широкое употребление во Франции.

143

Malvy L.-J. Mon crime. P. 226–235.

144

Slater C. Defeatists and Their Enemies. Р. 16. В книге дан подробный анализ истории и использования слов défaitiste и défaitisme, введенных в французский язык в 1915 г. Г. А. Алексинским как перевод русских слов «пораженец» и «пораженчество», авторство которых он также приписывал себе.

145

Malvy L.-J. Mon crime. P. 158–162.

146

Ibid. P. 35–42.

147

Подробнее: Jean-Jacques Becker. Le Carnet B. Les pouvoirs publics et l'antimilitarisme avant la guerre de 1914. Paris, 1973.

148

Malvy L.-J. Mon crime. P. 226–235.

149

ЭЭП, 35 (прим. ред.).

150

Malvy L.-J. Mon crime. P. 153–154.

151

Charles Maurras. Les trois aspects du président Wilson. La neutralité – L'intervention – L'armistice. P. 17 (электронное издание сайта www.Maurras.net, 2011).

152

Daudet L. La guerre totale. P. 165–169.

153

В 1925 г. Петэн составил подробный доклад «Моральный и военный кризис 1917 года», опубликованный через сорок лет: Maréchal Petain. La crise morale et militaire de 1917 / Note préliminaire par Alfred Conquet. Paris, 1966. Подробнее: Henri Carré (Lt-Colonel). Les grandes heures de général Pétain. 1917 et la crise du moral. Paris, 1952; Guy Pedroncini. Les mutineries de 1917. Paris, 1967 (переизд. 1996).

154

Daudet L. La guerre totale. P. 102.

155

Maurice Barrès. En regardant au fond des crevasses. Paris, 1917. P. 1–3.

156

Georges Suarez. La vie orgueilleuse de Clemenceau. Paris, 1930. P. 474.

157

Цит. по: Slater C. Defeatists and Their Enemies. Р. 87.

158

Цит. по: Slater C. Defeatists and Their Enemies. P. 14.

159

Подробнее: Le faux complot de l'Action française // Almanach de l'Action française. 8e année. Paris, 1918. P. 57–68.

160

Barrès M. En regardant au fond des crevasses. P. 10, 19.

161

См. подробнее его книгу «Нож в спину», включающую полный текст показаний Верховному суду: Léon Daudet. Le poignard dans le dos. Notes sur l'affaire Malvy. Paris, 1918.

162

Georges Suarez. Briand. Sa vie. – Son œuvre. Vol. VI. Paris, 1952. P. 181–182.

163

Полностью: Houdyer P. L'affaire Caillaux. Р. 210–211.

164

M. A. Pardee. Le Maréchal que j'ai connu. Paris, 1952. P. 17.

165

Цит. по: [Jacques] Benoist-Mechin. Histoire de l'armée allemande depuis l'Armistice. Vol. I. De l'armée impériale à la Reichswehr. Paris, 1936. Р. 60.

166

Цит. по: Jacques Le Groignec. Pétain et les Allemands. Paris, 1997. P. 105.

167

Henry Bordeaux. Les étapes allemandes. Paris, 1940. P. 77.

168

Maurras Ch. Les trois aspects du président Wilson. Р. 51.

169

Бенвиль положительно относился к перспективе сохранения остальных немецких династий – для обеспечения раздробленности Германии, а не в силу монархических симпатий.

170

Benoist-Mechin J. Histoire de l'armée allemande depuis l'Armistice. Vol. I. Р. 379–381.

171

Henri Massis. Allemagne d'hier et d'après-demain, suivi de Germanisme et Romanité par Georg Mœnius. Paris, <1949>. P. 79, 42–47.

172

Charles Maurras, Xavier Vallat. Lettres passe-murailles. Paris, 1966. P. 218.

173

Maurras Ch. Les trois aspects du président Wilson. Р. 10, 164, 170.

174

Charles Maurras. Jacques Bainville et Paul Bourget. Paris, [1938]. P. 57.

175

Georges Suarez. Briand. Sa vie. – Son œuvre. Vol. V. Paris, 1941. P. 27.

176

Maurras Ch. Les trois aspects du président Wilson. Р. 75.

177

Maurras Ch., Vallat X. Lettres passe-murailles. Р. 216.

178

Frédéric Grimm. Le testament politique de Richelieu. Paris, 1941. P. 109, 158–159.

179

Abel Bonnard. Le drame du présent. Les modérés. Paris, 1936. P. 242–243.

180

Цит. по: Benoist-Mechin. Histoire de l'armée allemande. Vol. II. Paris, 1938. Р. 352.

181

Georges Champeaux. La croisade des démocraties. Vol. I. Paris, 1941. P. 130.

182

Suarez G. Briand. Vol. V. P. 67–70.

183

Проспект журнала «Les marches de l'Est» на 1911 год (собрание автора).

184

Georges Suarez. Briand. Sa vie. – Son œuvre. Vol. IV. Paris, 1940. P. 129–135.

185

Цит. по: Лемин И. М. Внешняя политика Великобритании от Версаля до Локарно.

1919–1925. М., 1947. С. 96–97.

186

«Особую часть германской армии составлял баварский контингент, находившийся под властью короля Баварии и управлявшийся баварским военным министерством в Мюнхене. Император не имел права назначать офицеров этого контингента и принимал на себя командование им лишь в случае войны, в день мобилизации. <…> На баварской территории не было никаких прусских гарнизонов. Набор в войска [баварского контингента] осуществлялся только на территории [Баварии]»: [Jacques] Benoist-Mechin. Histoire de l'armée allemande depuis l'Armistice. Vol. I. De l'armée impériale à la Reichswehr. Paris, 1936. Р. 195–196.

187

Подробнее в статье Морраса, опубликованой после смерти Манжена: Quidquid latet apparebit // Charles Maurras. La Quadrilatère. Gallieni. Mangin. Foch. Joffre. Paris, 1931. P. 27–53.

188

Подробнее: АТМ. Гл. 5 «Левый берег Рейна»; ДЛД. 1. Гл. 8 «Рейн»; ДВФ. Гл. 14 «Рейнская область в англо-французских отношениях в 1919 г.»; гл. 15 «Безопасность: вопрос о стратегической границе Франции».

189

Цит. по: Léon Daudet. Les nouveaux chatiments. Paris, 1931. P. 182.

190

Maurice Barrès. Le genie du Rhin. Paris, 1921. P. 210.

191

Almanach de l'Action française. 11e année. Paris, 1921. P. 35–36.

192

Цит. по: M. de Roux. Charles Maurras et le nationalisme de l'Action française. Paris, 1928. P. 53.

193

Abel Bonnard. Le drame du présent. Les modérés. Paris, 1936. P. 19.

194

Цит. по: Georges Suarez. Briand. Sa vie. – Son œuvre. Vol. V. Paris, 1941. P. 107–108.

195

Ср. противоположную оценку со стороны советского публициста: «Один из умнейших и талантливейших представителей современного французского империализма» (КПП, 51).

196

Нитти Ф. Вырождение Европы. М. – Пг., 1923. С. 74.

197

Suarez G. Briand. Vol. V. P. 129–131.

198

Ср. его запись: «Версальский договор, утверждая, что для <получения> репараций необходимо договориться с Рейхом, объединил Рейх и создал противоречие между проблемой безопасности (которая относится только к Рейнской области) и проблемой репараций» (МСВ, 1018).

199

Ответы Бриана Барресу: Suarez G. Briand. Vol. V. P. 222–224.

200

Suarez G. Briand. Vol. V. P. 203–204.

201

На протяжении всей второй половины 1921 г. Моррас обвинял в коррупции и связях с международными банкирами Бриана и его главного дипломатического советника Филиппа Бертело, постоянного заместителя министра иностранных дел, поскольку его брат Андре Бертело возглавлял Промышленный банк Китая, уличенный в злоупотреблениях.

202

Junot M. André Tardieu. Le mirobolant. P. 184.

203

Подробнее: Renata Bournazel. Rapallo: naissance d'un mythe. La politique de la peur dans la France du Bloc national. Paris, 1974; заглавие немецкого перевода «Рапалло – французская травма».

204

Louis Guitard. La petite histoire de la IIIe République. Souvenirs de Maurice Colrat. Paris, 1959. P. 94.

205

Цит. по: Junot M. André Tardieu, le mirobolant. P. 186.

206

Директор Политического департамента МИД Эмманюэль Перетти де ла Рокка.

207

Цит. по: Лемин И. М. Внешняя политика Великобритании от Версаля до Локарно. С. 379.

208

Fernand de Brinon. France – Allemagne. 1918–1934. Paris, 1934. P. 53–59.

209

George Sylvester Viereck. Arms, Not Alms, Declares Ludendorf, Germany's Need // The American Monthly. Vol. XV, № 7 (September 1923). P. 203.

210

Idem. The Anglo-French Duel for World Dominion // The American Monthly. Vol. XV, № 11 (January 1924). P. 333.

211

Warren I. Cohen. American Revisionists: The Lessons of Intervention in World War One. Chicago, 1967. Р. 56.

212

Нитти Ф. Европа без мира. Пг. – М., 1923. С. 179; Его же. Вырождение Европы. М. – Пг., 1923. С. 79–82.

213

Подробнее: André Seguin et Marcel Guitton. Du scandale au meurtre. La Mort de Philippe Daudet. Paris, 1925 (цит. Р. 14); PDD. P. 195–210; Roger Joseph. Trois crimes autour d'un massacre. Quand la République supprime ses “gêneurs”. Orléans, 1984. P. 26–37. Версия семьи Доде: LDD, 193–213; Madame Léon Daudet. La vie et la mort de Philippe. Paris, 1925; Georges Larpent. L'affaire Philippe Daudet d'après le réquisistoire de Scherdlin. Paris, 1926 (критика официальной версии); Me Durnerin. La vérité sur l'assassinat de Philippe Daudet. Paris, 1927 (петиция адвоката Л. Доде). Согласно «третьей версии», полицейские довели Филиппа до самоубийства: René Bréval. Philippe Daudet a bel et bien était assassiné. Paris, 1959.

214

Zimmer L. Un septennat policier. Dessous et secrets de la police républicaine. Paris, 1967. P. 13–18. Автор, шеф секретариата Кьяппа, был участником переговоров с Доде и очевидцем его ареста.

215

Idem. Un septennat policier. Р. 19–22. Еще в начале 1913 г. «людям короля» таким образом удалось освободить арестованного товарища (DVA, 120–121).

216

Bréval R. Philippe Daudet a bel et bien était assassiné. P. 98–104.

217

Цит. по: Bernard de Vaulx. Charles Maurras (Esquisses pour un portrait). Moulins, 1968. Р. 122–123.

218

Horace de Carbuccia. Le massacre de la victoire. 1919–1934. Paris, 1973. P. 507.

219

На этом строилась аргументация сторонников эвакуации: J. Paul-Boncour. Entre deux guerres. Souvenirs sur la IIIe République. <Vol. II.> Les lendemains de la victoire. 1919–1934. Paris, 1945. P. 99.

220

Изложение позиций обоих: Georges Suarez. Briand. Sa vie. – Son œuvre. Vol. VI. Paris, 1952 (написано в 1940 г.); Henry L. Bretton. Streseman and the Revision of Versailles. A Fight for Reason. Stanford, 1953.

221

[Jacques] Benoist-Mechin. Histoire de l'armée allemande. Vol. II. Paris, 1938. Р. 328.

222

La politique de Charles Maurras. 1926–1927. T. I. Versailles, 1928. P. 144.

223

Henry Lémery. D'une République à l'autre. Souvenirs de la mêlée politique 1894–1944. Paris, 1964. P. 112–113.

224

Цит. по: Luigi Villari. Italian Foreign Policy under Mussolini. N. Y., 1956. P. 43.

225

Léon Noël. Les illusions de Stresa. L'Italie abandonnée à Hitler. Paris, 1975. P. 20–21.

226

Filippo Anfuso. Du Palais de Venice au lac de Garde. Paris, 2016. Р. 41.

227

Villari L. Italian Foreign Policy under Mussolini. P. 29.

228

Horace de Carbuccia. Le massacre de la victoire. [Tome II]. Les racines de l'enfer. 1934–1939. Paris, 1978. Р. 27.

229

La politique de Charles Maurras. 1926–1927. T. I. P. 79.

230

Georges Valois. La révolution nationale. Paris, 1924. P. 139–140.

231

Подробнее: Paul Serant. Les dissidents de L'Action française. Paris, 1978. Ch. 1.

232

Письмо к Пюжо (5 ноября 1943): Pierre Pujo. L'autre Résistance. L'Action française sous l'Occupation. Paris, 2004. P. 89–98.

233

François Poncetton. Paradoxes royalistes. Paris, 1926. P. 29–30, 33, 46.

234

Сизиф [Г. В. Адамович]. Отклики // Звено (Париж). 1926. 29 августа. № 187. С. 13; далее цит. без сносок. Благодарю О. А. Коростелева, любезно сообщившего мне этот непереизданный текст.

235

Цит. по: Serant P. Les dissidents de L'Action française. Р. 123; Pierre Pascal. Honori et vindictæ sacrum. N. p., 1986. P. 272.

236

Poncetton F. Paradoxes royalistes. P. 49, 79–80.

237

François Poncetton. Jacquard, de Lyon. Genève, 1943. Годом раньше в том же издательстве «Milieu du monde» вышел сборник статей Морраса «От гнева к справедливости».

238

Georges Champeaux. La croisade des démocraties. T. 2. De l'Affaire tchèque au revirement de la Cité. Paris, 1943. P. 264.

239

Pascal P. Honori et vindictæ sacrum. P. 248–250.

240

Champeaux G. La croisade des démocraties. T. 2. P. 264.

241

Robert Havard de la Montagne. Chemins de Rome et de France. Cinquante ans de souvenirs. Paris, 1956. Р. 168.

242

Одной из причин считалась неприязнь папы к национализму как возможной причине новой войны: Havard de la Montagne R. Chemins de Rome et de France. Р. 167.

243

Бердяев Н. Католичество и “Аction française” // Путь. 1928. № 10. С. 115–123.

244

Robert Brasillach. Une génération dans l'orage. Mémoires. Notre avant-guerre. Journal d'un homme occupé. Paris, 1968. Р. 36.

245

Подробнее: Serant P. Les dissidents de L'Action française. Ch. 3 (цит. Р. 60, 66, 79). О разрыве Маритена с кругом «Action française» подробно написал его бывший друг Анри Массис: MNT, 112–129, 152–156.

246

Подробнее: Serant P. Les dissidents de L'Action française. Р. 113–120; MNT, 79–82, 129–163.

247

Моррас утверждал, что инициатором решения 1914 г. был секретарь конгрегации монсеньор Эссер (немец!) и что официоз Ватикана «Osservatore romano» в годы мировой войны занимал прогерманскую позицию (AFV, 210–217, 303–308).

248

Lazare de Gérin Ricard, Louis Truc. Histoire de l'Action française. Paris, 1949. P. 147–148.

249

De Gérin Ricard L., Truc L. Histoire de l'Action française. P. 144–145. 13 мая 1931 г. «Le temps» утверждала, что Ватикан «советовал» депутатам-католикам голосовать за Бриана на выборах президента Франции (Там же. Р. 150).

250

La politique de Charles Maurras. 1926–1927. T. I. P. 119, 127–129.

251

Цит. по: Charles Maurras. La Quadrilatère. Gallieni. Mangin. Foch. Joffre. Paris, 1931. P. 82.

252

Henry Lémery. D'une République à l'autre. Souvenirs de la mêlée politique 1894–1944. Paris, 1964. P. 214.

253

Цит. по: François Marie Algoud. Actualité et Présence de Charles Maurras. T. III. Le grand siècle de l'Action française. Chiré, 2008. P. 167.

254

Это будет сделано в марте и октябре 1935 г. при поддержке «Action française» (WAF, 320).

255

Цит. по: Anne Brassié. Robert Brasillach, ou Encore un instant du bonheur. Paris, 1987. P. 78.

256

Brasillach R. Une génération dans l'orage. Р. 95.

257

Le Monde. 1970. 19 апреля.

258

Брюсов В. В эту минуту истории. Политические комментарии. 1902–1924. М., 2013. С. 140–154; далее цит. без сносок.

259

Бердяев Н. Обвинение Запада // Путь. 1927. № 8. С. 145–148; далее цит. без сносок.

260

Вейдле B. Умирание искусства. М., 2001. С. 117–124; далее цит. без сносок.

261

Henri Massis. Découverte de la Russie. Lyon, 1944. Р. 7.

262

Шпет Г. Сочинения. М., 1989. С. 28, 38.

263

Мережковский Д. С. Царство антихриста. Статьи периода эмиграции. СПб., 2001. С. 12–13, 19.

264

Valois G. La révolution nationale. P. 35.

265

«Современные записки» (Париж, 1920–1940). Из архива редакции / под ред. О. Коростелева и М. Шрубы. Т. 3. М., 2012. С. 950–951.

266

«Современные записки» (Париж, 1920–1940). Из архива редакции. Т. 3. С. 957.

267

Генон Р. Кризис современного мира. М., 1991. С. 95–103; далее цит. без сносок.

268

René Benjamin. Les augures de Genève. Paris, 1929. P. 77.

269

Перепечатано: Henri Massis. Allemagne d'hier et d'après-demain, suivi de Germanisme et Romanité par Georg Mœnius. Paris, <1949>. Р. 101–146; далее цит. без сносок.

270

Fernand de Brinon. France – Allemagne. 1918–1934. Paris, 1934. P. 133–134.

271

Единственная биография: Cecilia von Buddenbrock. Friedrich Sieburg (1893–1964), un journaliste allemand à l'épreuve du siècle. Paris, 1999 – сводится к изложению фактов жизни и содержания сочинений Зибурга, но не освещает их восприятие во Франции.

272

Georges Suarez. Les hommes malades de la paix. Paris, 1933. P. 242–243.

273

Изложение: Von Buddenbrock C. Friedrich Sieburg. P. 187–189.

274

Упомянуто: Von Buddenbrock C. Friedrich Sieburg. P. 62.

275

Robert Brasillach. Œuvres complètes. T. XI. Paris, 1964. P. 33–38.

276

Massis H. Allemagne d'hier et d'après-demain. Р. 10, 13.

277

Sieburg F. Défense du nationalisme allemand. Paris, 1933. P. 42, 111, 191, 189, 124.

278

Sieburg F. Défense du nationalisme allemand. Paris, 1933. P. 89, 82, 77.

279

Benoist-Mechin. Histoire de l'armée allemande. Vol. II. Paris, 1938. P. 601–602.

280

Цит. по: Pierre-Marie Dioudonnat. «Je suis partout», 1930–1944. Les maurrasiens devant la tentation fasciste. Paris, 1973. P. 47.

281

Brasillach R. Œuvres complètes. Vol. XI. P. 487.

Content

Василий Элинархович Молодяков
Шарль Моррас и «Action française» против Германии: от кайзера до Гитлера

Предисловие

Глава первая Рождение «действия» из «дела Дрефуйса»: Шарль Моррас и создание «Action française»

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Глава вторая «Это люди короля, мама!»: «Action française», его газета и штурмовые отряды

I

II

III

IV

V

Глава третья «Партия для двух голосов»: Шарль Моррас и Морис Баррес

I

II

III

IV

V

VI

Глава четвертая «Поколение, принесенное в жертву»: французская молодежь перед Великой войной

I

II

III

IV

Глава пятая «Королевский прокурор»: Леон Доде, Шарль Моррас и военные усилия «Action française»

I

II

III

IV

V

VI

Глава шестая «Dividenda Germania»: «Action française» против Версальского «мира»

I

II

III

IV

Глава седьмая «Стража на Рейне»: от Версаля до победы Левого блока

I

II

III

IV

V

VI

VII

Глава восьмая «Тигры в джунглях»: враги внешние и внутренние

I

II

III

IV

Глава девятая «Защита Запада»: несостоявшийся диалог

I

II

III

IV

V

VI

Послесловие

Список сокращений и библиография

Сочинения Шарля Морраса (Charles Maurras)

Библиография

Сочинения современников. Воспоминания. Письма

Исследования

Примечания