Андрей Воронов-Оренбургский

КРОВЬ НА ШПОРАХ

Фатум - 02

России посвящается

Хвала вам, покорители мечты,

Творцы отваги и суровой сказки!

В честь вас скрипят могучие кресты

На берегах оскаленной Аляски.

С. Марков. «Предки»

Часть 1. Староиспанский тракт

Глава 1

Монтуа стоял на коленях перед распятием в своем кабинете и горячо молился. Его пальцы с такой силой сжимали агатовые четки с кистями, что казанки побелели, точно у покойника. Подавшись всем корпусом вперед и надломив по-птичьи шею, генерал иезуитов единым взором устремился к фигуре Монферратской Девы Марии, что стояла на пьедестале рядом с распятием. Он будто кощунствовал над ее печальным ликом, столь ликующим и дерзким был его ястребиный взгляд.

Мерцающий сумрак, царивший в монастырских стенах, слабо горящие редкие свечи освещали фигуру траурно, зловеще. Скупая мебель: рабочее бюро, тяжелые средневековые лавки, книжные стеллажи в залежах пыльных фолиантов с потемневшими переплетами − еще пуще прорисовывали угрюмость и неуютную холодность этой молельни. От нее неуловимо сквозило ушедшей в века инквизицией, пыточным казематом с испанскими сапогами и воронками для расплавленного свинца, что заливался в рот бесноватым колдунам и ведьмам.

С противоположной стены на согбенного монаха строго взирал портрет Игнатия Лойолы − великого католического стоика, вдохновенного отца-основателя Ордена Иисуса. Можно было даже уловить сходство между Лойолой и Монтуа. Сам генерал отлично знал сие обстоятельство и в тайниках души премного этим гордился, стараясь и в жизни ревниво повторять великого предшественника. Он немилосердно истязал себя молитвой, спал на голом полу, питался ключевой водой и черным, что земля, крестьянским хлебом, и так же, как Игнатий Лойола, шесть раз в сутки стегал себя железной цепью. И наступило время, когда монахи открывали рты и склоняли головы, дивясь Монтуа, как в свое время дивились остервенелому фанатизму Лойолы.

Три большие латинские буквы I. H. S.[1] были искусно вышиты золотом на черном поясе молитвенника. Двести восемьдесят лет назад в день праздника Вознесения Пресвятой Марии на вершине Монмартра, в подземелье часовни Святого Дионисия, свершилось посвящение первых иезуитов. И тогда пророческая рука Лойолы начертала на алтаре три эти буквы.

Не было на земле места, куда бы в дальнейшем не протянулась рука священного Ордена. С длинными бородами, в грубых балахонах и кожаных шляпах, они путешествовали по Северу России, в стране льда и ночи. В пестрых халатах китайской аристократии иезуиты были мандаринами − советниками императорской династии в Небесной империи.

Орден Иисуса подвигнул Римскую церковь живее и шире плести свою сеть в Новом Свете. В авангарде оказались преданные последователи, праправнуки легендарного Игнатия Лойолы.

Мир лишь дивился и разводил руками: иезуиты за одно лишь столетие свершили для Ватикана более, нежели прочие монашеские ордена за все времена вместе взятые!

…Истекли долгих три часа. Свечи почти прогорели. Монтуа медленно поднялся с колен, поправил камилавку и, кроя сумрачную пустоту кабинета своим черным торжественным одеянием, направился к безмолвно ждущему креслу. Сел и замер, всматриваясь в бесстрастное лицо своего кумира. И казалось, на бескровных губах бискайского святого промелькнуло подобие легкой улыбки, а беззвучный голос протянул сквозняком: «Dies irae[2] грядет, сын мой. Готовься! Но будь бдителен… Entre chien et loup…[3] Concordia parvae res crescunt, discordia maximae dilabuntur…[4] Держись вице короля и помни: дорогу осилит идущий. Credo, credo, credo. Dixi[5].

Генерал Монтуа неподвижно восседал в кресле, похожий на огромного грифа. «Да, тяжелые времена настали для нас. Почти вся Вест-Индия не благоволит к Ордену».

Странствующим миссионерам братства отказывали даже в ночлеге. Голодные, завшивленные, сжигаемые палящим солнцем, побитые ветрами и ливнями, страдая от гноящихся язв, подвергаясь опасности, они шли своим путем, презирая награды и почести, полные какой-то непостижимой тайной гордыни. Люди простые и доступные, они были хранителями неистощимого терпения, ибо для каждого из них вечное свершалось ежедневно.

Потухшие глаза генерала вспыхнули студеным огнем, сухая плоть взялась ощущением силы и стальной крепости. С одержимостью идущего на Голгофу он изрек:

− Клянусь всеми небесными святителями: мы заставим мир снять перед нами шляпу. Короли управляют человечеством, а Орден будет управлять королями. Alea jakta est![6] Divide et impera[7]. Да будет так. Amen.

Тусклые блики свечей скользили по впалым пергамент-ным щекам, вонзившиеся в резные подлокотники персты словно срослись с инкрустированным деревом, губы сомкнулись в бритвенную щель.

Сегодня монах, как и обычно, молился за Dios, Patria, Rey − Бога, Отечество и Короля! Также он исступленно просил Христа вдохнуть силы в брата Лоренсо, сподобить его на свершение задуманного.

Глава 2

Брызнули серебром спесивые аккорды, встрепенулись струны кудрявым гривьем и понеслись в галоп под перестук кастаньет и звонкий голос Терезы.

Где вольный дух живет,

Где танец не умрет,

Где огненные страсти и поныне,

Где солнце не для всех,

Где даже думать − грех,

Где не было свободы и в помине?!

Где воспевают честь,

Где ненавидят лесть,

Где труса нету ни в отце, ни в сыне,

Где льется наша кровь,

Где есть ещё любовь?!

Конечно, ну конечно, в Сан-Мартине!

Пестрые группы мужчин и женщин двигались в танце, дробно выстукивая каблуками, с дерзким вызовом уперев руки в бока, при дружных хористых выкриках. Два ряда образовали живой, сверкающий взглядами коридор. И по этому коридору, где в кофтах дешевого шелка хлюпали груди, где мелькали бесстыжие ляжки, пестрые подвязки и грязные кружева панталон, горящим факелом двигалась она. Черными языками пламени сыпались пряди волос, летели по воздуху, высекая искры. Трепетало, вспыхивая в изломах складок, пурпурное платье; лоснились маслом смуглые плечи. Тереза то отбивала такт кастаньетами, то дарила улыбки беззаботно и пылко, то вдруг гневалась не на шутку, заломив руки и распустив пальцы веером… А ноги, не зная покоя, не прекращали безумного ритма огненного фламенко.

− Madre de Dios! Mira, que Bolito![8] − против воли сорвалось с губ братьев Гонсалес, когда они вместе с господином переступили порог.

«Бог знает, сколько в ней позы, игры, искусственности?… Но маска это или нет − неважно, она само…» −Диего закусил губу. Ее возможно было принять и за игривую девчонку, если б не красота − со знойным запахом плоти, которая, как и грех, всегда вне возраста и вне времени.

На новых гостей никто не обратил внимания, никто не приподнял шляпы, не предложил хлеба и вина, ни-кто… кроме востроглазой хозяйки. Сильвилла с полувзгляда определила, что их дупло, пропахшее чесноком и пивом, осчастливил настоящий идальго. Завидущие глаза враз просчитали, какие пиастры, дублоны[9] и кастельяно водились в его кошельке. Толкнув мужа, обо всем позабывшего в этой цветастой кипени, она цыкнула на него и указала пальцем на двери. Старик присел в коленях; его черные глаза стали еще пуще чужими, взятыми в долг; щеки надулись, будто он держал во рту пару куриных яиц. Антонио тут же приосанился, напустив на себя пинту-другую важности, рука браво откинула за плечо полосатое серапе, где за широким ремнем был заткнут пугающих размеров хлеборез. Брызгая слюной, он проорал что-то жене и плюхнулся в толчею навстречу важному гостю.

Дон едва заметно кивнул головой слуге, и Мигель занялся поисками свободного стола. Гонсалесы с двух сторон закрыли своими плечами господина, хмуро оглядывая переполненный зал: не надо ли кому вложить ума. А наступающую ночь продолжали стеречь веселье и танцы. Они подгоняли ее, заблудшую и одинокую, к вратам зари бичами агуардьенте и шпорами хохота. И в каждом бое сердец и гитарных струн, в каждом повороте голов и ударе каблука был свой потаенный мир: оскома страданий и неразделенный груз любовных мук, вкус голода на обветренных губах и соль жажды, горечь обид и побеги надежды, умоляющий крик и бесстыжие стоны любви…

Тереза теперь танцевала румбу, раскачивая бедрами, и грудь ее колыхалась как волны. Голос звучал свежо и страстно:

Хочу быть вольной чайкой в небесах,

Хочу летать в просторе над волною!

А в клетке чайка гибнет на глазах,

Пусть будет клетка даже золотою!

Грянул дружный выкрик, и сотня каблуков единым грохотом сотрясла пол.

Тереза, слегка опьяневшая и возбужденная, под треск кастаньет и маракасов проигрыша прошла туда-сюда, презрительно стряхивая оголенными плечами мужские взгляды. Сеньорита подхватила пышный подол и, сверкнув глазами, в два счета запрыгнула на стол. Кружки с бутылками полетели из-под ее туфель, а голос вновь зазвучал среди вина и дыма:

Когда алмазы звезд блестят во тьме,

Когда пришла прохлада,

Когда уснули чайки на волне,

О, как мне верить надо:

Что сердце друга в тишине ночной

В груди, как птица раненая, бьется!

Что не найдет его душа покой,

Пока дорога наша не сольется!

− Почтенные гранды! Если я вижу вас с оружием в это время и здесь… Ой, сеньоры, чтоб мне висеть на суку, не желуди вы сюда приехали собирать! − Початок с радостью заключил перчатку майора в свои ладони. − Тысячу извинений и фургон покаяния. Спустите старику Муньосу его слепые глаза и глухие уши. Сильвилла! Прошу любить и жаловать − вот они, Четыре всадника Апокалипсиса! Скорее усади благородных сеньоров и угости их лучшим, что у нас есть!

Жирная холка Сильвиллы мелькнула за пестревшим бутылками и всякой снедью прилавком. Бросая искоса настороженные взгляды на усевшихся у очага путников, она поставила перед ними единственное в доме столовое серебро.

− Божество мое, − проникновенно, так, чтоб слышали гости, обратился Антонио к жене. − Сегодня у нас праздник! Нашу скромную обитель облагодетельствовали такие люди!.. А посему, − Початок скорбно закатил глаза, − я приказываю тебе, жена моя, принести из погреба лучшие вина, зажарить четырех каплунов и раздобыть и подать орехового масла с хрустящей мокекой.

Антонио многозначительно посмотрел на сидящих за грубым столом гостей, почесал живот, нависавший тяжелым полушарием, и сказал:

− Не бойся, дорогая, сделай поторжественней лицо, я подсоблю тебе в этом.

Сильвилла фыркнула, привычно, как перед боем, засучивая рукава:

− Ну-ну, уж я представляю, как ты будешь корячиться из погреба с корзиной. Свое брюхо, и то не в силах носить!

− Я помогал бы тебе советом! − ничуть не смутившись, с достоинством парировал он.

− Ладно уж, сиди… и развлекай уважаемых гостей, −как от мухи, отмахнулась жена.

− Ну как она вам, сеньоры? − трактирщик кивнул в сторону уходящего «сокровища». − Правда, мила? Да и башкой варит шустро − моя выучка. Слово даю, сеньоры, ее руки не боятся делать такое, отчего любого мужика…

− Спасибо. − Мигель пожал Початку руку, и на мгновение тому показалось, что сейчас костяшки его пальцев треснут. − Ты расскажешь это нам, когда тебя спросят, амиго.

− Si…[10] Si, сеньоры. Само собой… Как скажете…

Слуга дона отпустил болезненно улыбнувшегося толстяка и вместе с другими поднял кружки.

Немного обиженными и крепко налитыми вином глазами Початок оглядел гудящую таверну, очаг, где под тяжелыми вертелами и медными жбанами плясало пламя и потрескивали дрова.

«…Бог знает, куда уже успела запропаститься чертова девка… Ох, Тереза!.. Нет чтоб помочь матери и отцу, всё только хвостом вертишь…»

Из хмельного раздумья папашу Муньоса вывел окрик Фернандо. Пузан встрепенулся: дон властно манил его пальцем.

Глава 3

− Вот что, приятель, − негромко, вполголоса начал майор, когда тот пугливо опустился рядом на широкую скамью. − Меня зовут дон Диего. Мне нужен толковый возница, карета и лошади… Ну как? Быть может, у тебя есть что-нибудь на примете?

Сердце мексиканца захолонуло от восторга. «Как?! Этот благородный сеньор назвал меня своим «приятелем»?!» −Антонио пытливо, с недоверием поглядел на андалузца. Тот смотрел на него с особым, располагающим вниманием. Подвоха толстяк не чувствовал. Замерев, он прислушивался к частым ударам сердца, − и только догадывался, вернее чувствовал, что разговор этот каким-то боком дол-жен изменить его жизнь.

«Вот черт! − стучало внутри. − Воистину он колдун − эшу. Сказал пару слов, а я уже того, как мед на солнцепеке».

− Может, и есть, − растягивая слова, ответил наконец Муньос и облизнул губы. − Этому дому, − он сделал широкий жест рукой, − двадцать лет! Но клянусь хвостом Пернатого змея[11], в нем никогда не говорили о делах с таким грандом, как вы, сеньор.

− Значит, я буду первый. Хочешь пари?

− О чем вы, дон, я поверил вам с двадцать пятого слова…

− Тогда о деле: найдешь возницу-проводника?

Торговец задумчиво почесал свою плешь и ободрал заусеницу:

− Ну взять хоть Хосе Прищепку. Он ко всякой твари разумение имеет… Его даже ослы слушаются − просто лошадиный бог. Я, конечно, не знаю ваших дел и предпочитаю не знать их, сеньор, но хочу предостеречь вас… Не в лучшее время вы приехали, ой, не в лучшее… − толстяк покачал головой и зевнул. − Вот было бы лучше…

− Будет лучше, если ты ответишь на мой вопрос, плут! − усы Диего недобро дрогнули. − Я и так в своем теле таскаю немало свинца, дьявольски устал, а ты мне морочишь голову!

− Простите, сеньор. Я не хотел. У вас от меня, похоже, нос чешется?

− Ты у меня с утра, как шип в сапоге.

− Понял! − Початок проворно царапнул свой сизый баклажан. − Один лишь вопрос… А далеко ли собралась катить ваша милость?

Рукой в перчатке испанец взял торгаша за двойной подбородок.

− Смотри мне в глаза. Веди себя тихо и смирно… Малейшая блажь − и мои люди… Ты понял?

− Да, мой сеньор, − просипел Муньос, робко пытаясь высвободить подбородок из замшевых тисков.

− Вот посмотри, − де Уэльва ткнул в пожелтевшую карту. − Сюда.

Початок присвистнул, покачав головой.

− Ну и ну! Это что ж получается… в саму Калифорнию, что ли?

Дон кивнул.

Муньос поскреб смоляную щетину. В мясистом ухе у него ярко блеснул кастельяно на короткой золотой цепочке.

− А ведь, пожалуй, это дельце будет не по плечу Хосе: старый хрыч по дороге, как пить дать, протянет копыта. Вот если Ансельмо Гусак возьмется…

− Смотри, хитрюга, − майор пригвоздил взглядом толстяка. − Этот человек должен быть честный католик.

− Хм, тогда Фарсало Плюшевый из Тласкалы. В меру смелый и надежный…

− Не пьяница?.. Клянусь честью, обижен никто не будет. Обещаю платить по два пиастра[12] в неделю.

Антонио от этих слов едва не поперхнулся. Нос покрылся потом волнения, щека нервно дернулась. «Два пиастра, ведь это же… Это, считай, что шестнадцать реалов… сто сорок четыре кондорина… двести сенсов!»

− Изволите шутить, ваша милость? − сказал Муньос и испугался. Четыре пары глаз дырявили его лицо.

− Запомни, мерзавец! − дон говорил спокойно, но в каждом слове ощущался гнев. − Есть две вещи, по поводу которых дворянин никогда не шутит: честь и месть. Сейчас у меня нет времени, а жаль… Я б занялся твоим воспитанием. Ну, как насчет двух пиастров в неделю?..

− Храни вас Господь! Вы еще спрашиваете! Да за такие сокровища вы, сударь, можете купить всю эту шайку с потрохами и всем ее барахлом.

− О нет, милейший, − Диего весело рассмеялся. − Людей у меня и своих, как видишь, хватает. Мне нужен только один человек, и, я надеюсь, ты уже понял, какой?

− Чума на мою голову! Простите мой болтливый язык, но то, что вы задумали, пахнет могилой!

− Брось пугать, − встрял в разговор Мигель. − У нас в Андалузии на каждом перекрестке ножи и пистолеты… Но все уже давно привыкли к этому и, право, не обращают внимания на бандитов. Разве что когда ссудят им, как нищим, немного деньжат на выпивку и табак.

− И всё же, я думаю, вам будет нелегко найти такого козла. Кому охота совать свою башку в пекло, нынче ведь всюду кровь. Туда только нырни − ого-го… не вынырнешь! Не-ет, сеньоры, клянусь своим домом, никто не отправится с вами за всё золото мира.

− Черт возьми! − андалузец хрустнул новой сигарой. −Скажи, могу ли я надеяться, что мы найдем туда дорогу одни?

− Одни? − мексиканец выпятил нижнюю губу и хмыкнул. − Одни − никогда.

− Вот как?

− Но с моей помощью, возможно, сеньор. Только знающий старожил сможет помочь вам обойти все ловушки. И этот человек − я. Едва увидев вас, я сказал себе: Антонио, рядом с этим господином не страшно и встретить дьявола! Вы не найдете более честного и преданного слугу, сеньор.

− Но и такого же болтуна! Мне нужен стоящий проводник-возница, а не вздорный индюк.

− О, Святая Магдалина! − Початок позеленел от злости, ломая пальцы. − Вы слишком давите на меня. Клянусь громом, я рассержусь, и тогда…

− Вот такой ты мне нужен будешь в пути.

− Так значит… − Антонио вспыхнул радостью, − мы можем пожать руки?

− Руки мы пожмем позже. Если всё будет в порядке. И вот еще, чуть не забыл. Ты умеешь готовить, чтоб мы не протянули с голоду ноги?

− Опять обижаете, сеньор! Спросите Сан-Мартин…

− Смотри, − де Уэльва похлопал Початка по мясистой щеке. − Бывшего стряпчего, что морил нас похлебкой из скорпионов от Веракруса до Мехико, я повесил на гвоздь перед въездом в город… − Он подмигнул ошалевшему трактирщику и весело добавил: − А теперь возьми задаток.

− Нет! Деньги я не возьму. Моя совесть не продается, − Антонио надул щеки. − Она сдается только на время. Ну, давайте обещанные пиастры, сеньор, считайте, что вы уговорили Муньоса.

Разговор за столом оборвался… Четыре жареных, с румяной дымящейся корочкой каплуна в томатном соусе при чесночной подливе опустились на стол; бутылки черного вина замерли вкруг них часовыми… Но не это заняло внимание путников, а та, кто принесла это королевское кушанье. Им всем улыбалась Терези. Де Уэльва куснул ус. Грудь прекрасной дикарки сводила с ума. Чуть прикрытая лифом скромного платья, она покоилась в корсете, как два темномедовых плода в роге изобилия.

Глава 4

В трех лигах от Мехико, много западнее последней городской заставы пылили двадцать монахов-иезуитов, все при оружии, верхами. Возглавлял их брат Лоренсо, в серд-це которого был вырубленный молитвой гранитный крест великой миссии братства. Ему не ведома была палитра эмоций, он не знал ни жалости, ни милосердия. В нем жила одна-единственная идея: справедливость − удел Господа Бога. Он знает, кому давать свое благословение. И душа его, как рьяно веровал Лоренсо, была дарована Всевышним Ордену Иисуса, в священное братство которого он входил вот уже тридцать лет. «Иезуиты, появившись однажды, остаются навсегда», − было для него так же незыблемо, как тысячелетний восход небесного светила. «Орден бессмертен, ибо бессмертен».

Слово отца Монтуа являлось законом: «Мадридский гонец не должен добраться до Калифорнии… Что ж, они не доедут. Отныне андалузец − мой зверь. Я − его охотник. И я убью его!»

Они скакали в предзакатной мгле. Заходящее солнце заслоняла монументальная тень Западной Сьерра-Мадре, протянувшейся драконовым гребнем с севера на юг. Извилистая, рябая от избоин дорога, петлявшая меж двумя рядами древних каменных стен, созданных ветром и водой, привела их к старому Южному тракту. Он тянулся в Калифорнию от самого Веракруса, через Мехико и Пачуку, Керетаро, Окотлан[13] и далее, за перевал…

Это место Лоренсо избрал не случайно. Потому что тракт был наиболее верным и безопасным, по которому добирались до пресидии старого губернатора де Аргуэлло. Никто в здравом уме не поколесит иной дорогой: вся территория к северу от Мехико, включая Техас, была опалена огнем восстания.

− Стой! − глухо выкрикнул монах и поднял руку. Его широкая ладонь белела в лунном свете.

Сзади лязгнуло оружие. Колонна всадников застыла. Слышно было, как фыркали кони и где-то далеко за лощиной выл волк.

В пятнадцати локтях перед ними точно из земли выросла черная тень и прозвучал голос:

− Помоги себе сам…

− …и Бог поможет тебе, − ответили на пароль.

Из сумрака к стремени предводителя шагнул человек и, поцеловав перстень, тихо сказал:

− Его еще не было, брат…

Лоренсо кивнул головой:

− Так угодно Создателю. − И через паузу добавил: −Остановимся здесь, брат Хосе. Передай всем по цепи: костры не жечь, выставить караулы, и пусть знают: я сдеру шкуру с каждого, кто сомкнет глаза в эту ночь.

Высокие звезды поблескивали на рукоятях их эспадилью[14].

− Повинуюсь, брат, − капюшон наклонился и исчез во тьме.

Лоренсо оставался в седле − большой и угрюмый, пугающий мрачным взглядом из-под тяжелых надбровных дуг.

Бивуак разбили у преддверия дикого края, под куполом клубящихся черных туч, где людям было не по себе, откуда открывалась великая равнина на запад, а с краю тракта роковой вехой тянулся голыми ветвями к небу мертвый дуб.

Монах думал о той гиблой стороне, куда его направил могущественный перст генерала и где, возможно, ему суждено сгинуть… Он прислушивался к призракам древних ацтеков[15], тех, кто пришел в эту страну на тысячи лет ранее испанцев. Их тени и ныне кочевали по забытым тропам, любовались голубыми облаками и слушали скорбный голос ветров в каньонах, потому как даже в Эдеме не отыщешь такого блаженного величия и чуда, как в горах Сьерра-Мадре.

Лоренсо впитывал в себя запахи этой земли, и они ему нравились. Взор его медленно скользил вдоль крутого склона горы, у подножия которой расположился отряд; туда, где в отвесной каменной тверди, стоящей аркой на их пути, зияли степь и тракт, похожий в сей звездный час на жерло Теокальи[16]. Всюду стелился мглистый туман, источая глухую тоску.

Пустынность сумеречного пейзажа подчеркивала тишина, нарушаемая приглушенным бормотанием монахов да редким звоном подковы о гальку.

Лоренсо собрал поводья и протянул свистящим шепотом:

− Мне нравится это место. Наверно, рай именно такой. Завтра для андалузца я превращу его в ад.

Глава 5

В очаг общего кутежа, туда, где звенела монета, щедро подбрасывались дрова веселья, подносимые в виде запыленных бутылок вина из погреба Муньоса. Мужчины и женщины душили друг друга губами. Поцелуи − слюнявое чмоканье − изгонялись укусами, откровенности − тумаками, а выстрелы пробок грозили перейти в настоящую пальбу, если найдутся такие смельчаки. Однако ни папаша Муньос, ни его супруга покуда «не потели»; они знали: до неприятностей в «Золотом початке» еще далеко.

За столом, где разместились слуги майора, на блюдах валялись обглоданные кости птиц вперемежку с рыбьими. Запах жаркого и острых подливок смешивался с более терпким ароматом текилы[17], плескавшимся в кружках пирующих. Дона Диего за столом не было. Зато на коленях у братьев Гонсалес и Мигеля прохлаждались три девицы: без туфель, накрашенные и навеселе. Они без конца хохотали, срывая поцелуи, кокетливо отбиваясь от шаловливых рук широкоплечей троицы. Но ожидание более основательных альковных ощущений бесило мексиканок. Прикладываясь к кружке, они то и дело перемигивались и переглядывались, по-козьи поводя глазами, в которых так и читалась откровенная страсть, жажда ласк и дублонов.

− Да, милые, мясо у вас подают, как в тюрьме − холодное! − пьяно заметил, ковыряясь в зубах, Фернандо.

− А вы когда прискакали сюда, жеребцы? − оголив жирные смуглые ляжки, хохотнула его подружка. Ее белые крепкие зубы впились в оранжевый пористый бок солнечного апельсина. Салатное платье, что обтягивало ее, буквально трещало по швам; под мышкой и на бедре ткань уже раздырявилась, и в прорехи лезла рваной квашней плоть.

− А то ты не знаешь? − Фернандо поднял кружку.

− Ну, вот поэтому оно и горячее, как у покойника знаешь что?..

Женщины вновь засмеялись, глядя на обескураженного испанца; тот сидел молчаливой скалой, натянув на глаза широкополую шляпу, и… улыбался.

− Вы часто бываете здесь? − Алонсо прижал к себе мексиканку.

− Только когда нам нужны настоящие мужчины…

− Ха, значит, вы сидите с теми, кого хотели.

За столом вновь загоготали, застучали кружки, как вдруг…

− А ну-ка, сладкозадая, подвинься, − Алонсо бесцеремонно смахнул с колен девицу с тугими лоснящимися косами.

Мимо застолья проходила дочь Сильвиллы с подносом снеди. Контур ее грудей отчетливо вырисовывался через ткань. А ее особенная походка заставляла волноваться сильную половину. Ногу она ставила на носок, заученно, но прелестно подтягивая красивые икры.

Обслужив пару мутно видящих друг друга через бутылку, Тереза задержалась, как рыбка у приманки, перед зеркалом. Критически осматривая себя, она ловким движением взбила смоляные кудри на висках.

− Какие у нее знатные ножки! − мечтательно простонал Алонсо, глядя на брата.

− А по-моему, ее груди забивают весь горизонт.

Алонсо усмехнулся и крутнул сломанным кривым пальцем у виска.

− Дурак, по мне их никогда не бывает слишком много.

− Пожалуй, − охотно согласился старший. − Такая −приятное зрелище для любого… Может, она тоже не прочь развлечься с нами?

Фернандо отрицательно качнул головой:

− Ты спятил, брат… Не любой мужчина достоин этой сеньориты. Эта бестия нам не по зубам.

Подружка Алонсо, заслышав разговор, надулась, но склоку не затеяла. Напротив, заизвивалась, пытаясь околдовать глазами неугомонного Алонсо, прижалась к нему круглым животом и принялась целовать в губы, точно клея марку языком.

− Да погоди ты лизаться, кошка! Сними лучше это чертово пончо! Может, тебе и холодно без него, но я уже умываюсь потом.

− Только пончо? − она глупо хихикнула и подмигнула, сжимая его бедро. − А почему бы нам не заняться всем сразу? Ну, ну! Не молчи. Скажи, что будет делать дальше мой герой?

− Для тебя − ничего!

Алонсо, не на шутку задетый за живое словами старшего брата, поднялся из-за стола и, отыскав взглядом свою зазнобу, загремел саблей.

− Эй, ножки! − он облокотился на стойку. Его восхищенные глаза блуждали по девушке, на лбу вздулась вена.

− Меня зовут не ножки. − Гибкие руки продолжали споро споласкивать порожние кружки.

− С ума сойти, какая ты гордая, − он чиркнул спичкой и запалил сигару. − Мне нравятся твои зеленые глаза… и нравились бы еще больше, если б ты улыбнулась мне. Ты свободна сегодня?

Она лишь хмыкнула в ответ, не удостоив его взглядом.

− За себя не отвечу, но ты-то уж точно свободен… Отойди, не мешай! − она резко отпрянула в сторону, прекрасно понимая, что его мозолистые, в шрамах пальцы не случайно шоркнули ее плечо.

− Но-но, не шуми, красавица. Такая как ты, по моему взгляду, тянет на всю пятерню. Клянусь свитком Матфея, я бы отдал все пальцы на левой руке, чтобы полежать на тебе…

− Брось, чем будешь в носу ковыряться?

− Дьявол! Да ты вулкан, а не девка! Всю жизнь мечтал о такой. Ладно, ладно, не перчи словами… О, черт, да не дергайся ты всякий раз, как необъезженная лошадь…

− А ты не протягивай лапы!

− Послушай, − Алонсо горячо зашептал. − Мы проделали адский путь и очень устали. Сегодня на ночь мне нужен кто-то смазливый и сладкий, вроде тебя. Я хорошо заплачу и приодену… Помни, что я солдат и умею развлекать женщин. Клянусь гардой моей сабли, если б я был собакой, то облизал бы тебя всю.

− Эй, кобель! − Тереза не скрывала своего раздражения.

− О, сеньорита! − Алонсо пьяно осклабился и хлопнул себя по расшитому гульфику. − Кто будет веселиться?

− Ты, − не поднимая глаз, отрезала она.

− Я?

− А кто же?

− И где? − он весело цокнул языком.

− На дворе с моими свиньями!

Девушка негодующе тряхнула волосами, собираясь уйти, когда пальцы Алонсо, будто когти коршуна, схватили ее за локоть. Данное прикосновение уж точно не было случайностью. Лицо Терезы залила густая, темная краска. Второй рукой он попытался ухватить ее за грудь − это был грубый понукающий жест. Она вскрикнула и отшатнулась назад, пытаясь освободить запястье, но оно точно попало в капкан.

Алонсо хотел было притянуть красавицу силой, когда твердый голос майора, словно удар эфеса, отрезвил его.

− Ну ты, храбрец, похоже, на тебя пора надеть больничник![18] Отпусти сеньориту и пошел вон! Что? − голос де Уэльвы не терпел возражений. − Либо ты, брат, изволишь блюсти честь и достоинство своего господина, либо − ко всем чертям!..

Алонсо метнул обиженный взгляд, но перечить не посмел. Его жилистая кисть медленно разжалась, голова втянулась в плечи.

− Дон, да она зубаста, как пиранья, и ненавидит мужское племя.

− Не племя, а семя, амиго. Ладно, пошутил, и будет. Всё хорошо, что хорошо кончается, Алонсо. − Диего хлопнул его по плечу. − Но еще раз замечу − пеняй на себя.

− Слушаюсь, мой господин. − Слуга, виновато пряча глаза, невнятно извинился перед Терезой и разочарованно зазвенел шпорами к своему столу.

На душе скребли кошки, но Алонсо был исправный малый и попусту на бочку с порохом не лез.

− Вы в порядке, сеньорита? − испанец обаятельно улыбнулся. − Имею честь представиться: дон Диего де Уэльва.

− А вам-то что? − она вытерла руки и исподлобья глянула на офицера. − Тоже скучно стало?..

− Почему вы до сих пор не улыбнетесь, Тереза? Вы всё еще сердитесь? Простите моего слугу, право, он глотнул лишнего, вот и распустил руки.

Девушка вздохнула.

− Ладно, чего уж там… Вот невидаль. Каждый день кто-нибудь, да тянет лапы. Врать не буду, − она одарила Диего смущенной улыбкой, − я, конечно, люблю, когда мне делают комплименты, но не руками. И вам я тоже не верю, дон Диего. Вы такой же волокита, я угадала?

− Не совсем, − он прямо посмотрел в глаза. − Просто вы мне нравитесь.

Тереза язвительно прищелкнула языком:

− Да вижу я вас насквозь, все вы в одно перо. Вот говорите мне любезности, а ведь у вас, сеньор, наверняка где-то есть семья?.. Не совестно вам?

− Хм, а я-то было подумал, что вы со своими способностями действительно обо мне всё знаете, − майор лукаво подкрутил ус. − Нет, Тереза, у меня нет семьи, да, пожалуй, и друзей. Я одиночка, если не считать вон тех трех развратников, − он с улыбкой кивнул на своих слуг.

Повернувшись к нему, она оперлась на локоть и, без кокетства глядя ему в лицо, удивленно произнесла:

− Значит, кроме коня и слуг, у вас нет друзей?

− Нет, − хмуро обрубил дон, помогая ей перевернуть увесистый бочонок пива.

− Но почему? Вы… не любите людей?

Майор помолчал, точно прислушиваясь к щемящим переборам гитары или вспоминая что-то, и, пристально глядя на свои кружевные обшлага, сухо ответил:

− Потому что их убивают…

Оба изрядно помолчали. Диего почувствовал, что лицо его горит − и не только от выпитого вина. Она смотрела на него в упор и улыбалась. Ей нравились его смелые соколиные глаза, дерзкие усы и боевая стать. Нравился и голос: приятный, удивительно глубокого тембра. Сдержанность и весомость слов незаметно пьянили, медленно, но неотвратимо повергая ее в какие-то неведомые ощущения.

Когда майор осторожно взял ее за тонкие пальчики, она тихо сказала:

− Мне время быть на кухне, а не вертеться возле вас…

Девушка кивнула и пошла прочь, распахнув одну из дверей, ведущих во двор, обернулась и еще раз взглянула на Диего, как бы говоря: «Не слишком ли вы быстро погоняете, сеньор?»

Дверь хлопнула.

Де Уэльва, плюнув на все условности, направился следом.

Глава 6

Ветер стих, и на дворе стояла такая духота, что казалось, будто тонешь. Наступил закатный час − час, дрожащий робким голубоватым светом, час любви, когда причудливо меняются переливы сумеречных теней и слышится млеющий шепот влюбленных…

Майор тихо прикрыл дверь, осмотрелся: небо вспыхнуло желтым сиянием из-за черных кряжей. Он вздохнул полной грудью, ослабил узел шейного платка: «Господи, куда, в какие неведомые дали занес меня Фатум?» За глиняной стеной корраля[19] шумно дышала скотина и пищали мыши. Де Уэльва наморщил лоб, задрав голову, и увидел, что луна вот только сразила восточные тени. Впереди −ночь, и долог еще ее путь под темным сводом.

Она вынырнула из темноты с вязанкой хвороста, гибкая, что лиана.

− Как, это опять вы? − вязанка медленно опустилась на землю. − Зачем вернулись?

− А зачем вы ушли? Неужели… я только нашел вас −и потеряю?

Девушка призадумалась, пряча взгляд.

− Я совсем не знаю вас, сеньор, дайте пройти.

− Не бойтесь, Терези, − майор мягко придержал ее плечо. − Позвольте мне взглянуть на вас… Завтра чуть свет я уезжаю.

− Ах, вот в чем дело… что ж, смотрите, − она крутнулась и так, и сяк. − Ну, увидели?

− Благодарю, − дон улыбнулся ей. − Позвольте вашу руку…

− Нет, нет, вот это ни к чему. − Девушка отскочила дикой козой.

Диего усмехнулся, сделал шаг вперед.

− Перестаньте, в моем желании нет ничего дурного.

− Очень рада это слышать, − она независимо откинула голову.

Взяв руку сеньориты, дон положил на ее ладонь крупную сверкающую жемчужину.

− Какое чудо! − Тереза с непосредственным восхищением глядела на игру черного перламутра. − Я не встречала такой красоты…

− Этот талисман − мой подарок, сеньорита, на память о нашем знакомстве.

Мексиканка, казалось, потеряла дар речи.

− Но… но… в ней же целое состояние!

Де Уэльва согласно кивнул головой и сомкнул ее пальцы на жемчужине.

− Зачем деньгами мерить красоту, донна? Берите. Право, она ваша.

Красавица слегка нахмурилась и, возвращая подарок, бросила:

− Вы ошиблись дверью, сеньор.

− А вы не верите в бескорыстие? − в глазах майора сверкнула обида.

− Я не позволю себя обмануть, дон Диего.

− Жаль, вы не поняли меня. − Он развернулся и с силой зашвырнул в ночь жемчужину величиной с лесной орех. Диего в упор смотрел в изумрудную сумеречность ее взволнованных глаз, сверкавших ярче жемчуга.

Захлебываясь горячим шепотом, она выпалила:

− Жемчужина ушла из ваших рук − плохой знак. Быть беде. В наших краях живет поверье: если человек сам выбрасывает талисман, то он попадает в когти дьявола… Прошу вас, будьте теперь осторожны даже в беспечный полдень. Это не я − ОН пророчит вам горе.

− Ну что ж, спасибо за такой «подарок». По вашей милости мне придется поздороваться с этим другом, − де Уэльва крепко взял ее запястье. − Вы так волнуетесь за меня… Решительно странно. Я, что же, понравился вам? −насмешливые глаза Диего озадачивали Терезу.

Помявшись, она тихо призналась:

− Немного… Вы из тех, кто производит впечатление… А главное, вы ничего не просили и не предлагали, сеньор. Вы понимаете?

Он кивнул головой, отпуская ее руку. Девушка блеснула зубами в улыбке.

− Но, похоже, и я понравилась вам?

− Да, я люблю красивых женщин и стремительных лошадей.

Она некоторое время смотрела на майора, пытаясь най-ти подвох в его глазах, затем отрывисто сказала:

− Теперь уходите, герой, и побыстрее… Из-за вас отец мне и так всыпет по первое число…

− Какая награда «герою»? − Диего одернул камзол.

− Завтра я выйду проводить вас в дорогу.

− И только? − в голосе слышалось разочарование. −Тереза, я поостерегусь предполагать, пока не увижу, какие карты сдала судьба, но кто знает… суждено ли мне вернуться из Калифорнии… Побудьте еще со мной…

− Да как вы не понимаете! − девичье лицо напряглось. −Вам опасно находиться рядом со мной… И не моя в этом вина.

− А чья?

− Вы что-нибудь слышали о капитане Луисе де Аргуэлло и его летучем эскадроне?

Майор прихлопнул москита на своей шее и отрицательно качнул головой.

− И… вы его любите?

− Нет! Зато он совсем потерял голову! Он мой жених… О, чтоб сгорели его змеиные деньги! Отец просто грезит ими! Если Луис увидит нас вместе или кто-то шепнет ему… Жизнь человека для него стоит не более истлевшей сигары. Он из тех идальго, которые мечтают свести счеты даже с собственной тенью. − Лицо сеньориты застыло неподвижной маской. − Я его ненавижу.

Де Уэльва участливо спросил:

− У вас неприятности из-за него?

Мексиканка не ответила, насторожившись. Майор невольно оглянулся: из таверны доносились приглушенные разговоры и смех.

В это время луна померкла, уткнувшись в облако. Дону послышался едва уловимый шорох за щелястой дверью, выходившей во двор корраля. Почудился он и Терезе. Она съёжилась и прижалась к офицеру, бросив охапку хвороста.

− Что бы ни случилось, не надо подвигов, слышите, дон Диего?

Де Уэльва быстро подошел к двери и крепко наддал ее плечом. Она опрокинула сидевшего в засаде папашу Муньоса. Он грянул на пол, собирая горшки, хомуты и прочий хлам. И лишь когда до него дошло, что случилось, он с жаром возмутился:

− О, будь проклят день, когда я родился! Вы, черт возьми, сломали мне нос, сеньор! И это в моем-то доме!

− В следующий раз будь осмотрительней, старина, и не суй его меж дверьми! − Диего способил толстяку подняться.

Из носа частила кровь. Тереза протянула охавшему папаше платок, а дон вежливо спросил:

− Сеньор Антонио, вы позволите мне потанцевать с вашей дочерью?

− Спроси лучше меня, хлыщ, может, тебе больше повезет.

Плечо Диего словно попало в тиски.

Глава 7

Взбешенный майор резко крутнулся назад. Перед ним с наглой улыбкой стоял Луис, за которым толпилось не менее десятка солдат. Дерзкие глаза буравили де Уэльву.

«Вот и обещанная кавалерия объявилась», − подумал Диего и учтиво сказал:

− В таких делах, капитан, третий лишний…

− Ошибаетесь, любезный. Лишним будешь ты, а не я, − бледное лицо де Аргуэлло не обещало ничего хорошего. − Надо же! И ты здесь, предмет всеобщего поклонения. − Не обращая внимания на майора, Луис впился взглядом в свою невесту. − Тереза, в сторону! Ну, живо! Я хочу получше разглядеть твоего павлина… Ты что, оглохла?!

− Посмей его хоть пальцем тронуть!

Девушка боялась шелохнуться, прекрасно сознавая, что даже малейший намек на какое-нибудь движение способен сейчас спровоцировать кровь.

− Вот ты какая, монашка! − глаза капитана были точно тлеющие угли, готовые вот-вот полыхнуть пламенем.

− Еще какая! − она мстительно сжала губы. − Дайте по-хорошему уйти этому господину! Вы хоть бы поздоровались для приличия, сеньор де Аргуэлло. − Тереза умышленно затягивала время.

− Сначала я рассчитаюсь с ним, а потом, когда мы останемся одни… я поздороваюсь с тобой от души… Эй, папаша! Уймите свою похотливую дочь!

− Опомнись, Тереза, как ты говоришь со своим женихом? − толстый Муньос буквально умывался потом. Глаза его так и тикали: туда-сюда, туда-сюда. Губы дрожали.

Диего решительно встал между сеньоритой и драгуном.

− Значит, вы здесь командуете смотром, капитан?

− Что дальше? − огрызнулся Луис.

− А дальше я дам вам одну дорогую вещь… и, кстати, бесплатно.

− И что же это?

− Совет, капитан. Убирайтесь-ка вы отсюда к чертовой матери, пока я не научил вас правилам этикета.

На мгновение все замерли и уставились на Диего, будто он разбил дорогое зеркало.

− Прислушайтесь, капитан, к моим словам, иначе вы крепко пожалеете. Я могу поручиться: король казнит полгорода за вашу дурацкую выходку.

− Здесь не Мадрид! И хватит мне мозолить уши! Эй, возьмите его!

Солдаты желтомундирной стеной бросились было выполнять команду, как вдруг будто оступились… Через штыки на двор патио выскочили братья Гонсалес и Мигель.

Застольные игры и веселье в таверне разом прекратились. Смолисто затрещали факелы − вокруг грудился народ, послышались голоса:

− Дон Луис, если вы решили посмотреть, какого цвета у этих покойников потроха, позвольте и нам! Мы тоже хотим!

Де Уэльва хладнокровно следил за движениями соперника, его солдат и прихлебателей, готовый в любую секунду пустить в ход оружие. За своих слуг он был спокоен: эти бойцы не подведут. «Но, черт возьми, силы были слишком неравны: сорок, а то и все пятьдесят против четверых… Кому понравится? Целая королевская рать, да еще и при пушках!»

− Майор! Я предлагаю вам убраться отсюда и забыть дорогу к этой юбке! − прорычал Луис, рука его легла на рукоять сабли. − Или я помогу вам сегодня же встретиться с Богом.

− Почему бы вам, капитан, не попробовать это прямо сейчас? − Диего уверенно вышел из-за спин телохранителей, остановился напротив де Аргуэлло, широко расставив ноги.

Ухмылка сбежала с лица красавца Луиса. Это ему, лучшему стрелку и фехтовальщику, бросали перчатку, да еще при всех и, более того, при невесте!

Глава 8

− Дайте места, скоты! − узкая сабля капитана вспорола воздух голубой восьмеркой.

Пылающие факелы точно ожили и растеклись по окружности корраля.

− Эй! Не двигаться! − крикнул солдатам Луис. − Теперь он мой. Весь мой. Сейчас я посмотрю, какой он бойкий.

Майор молниеносно выдернул шпагу и четкими, жесткими взмахами промял клинок. И тут же оружие зазвенело, как бокалы, наполненные яростью и смертью.

После первых двух стремительных выпадов капитана де Уэльва понял, что перед ним не расфуфыренный наглец в эполетах, а достойный противник. Тяжелая драгунская сабля в руке Луиса порхала, точно гусиное перо. Однако и тот был поражен дьявольской ловкостью незнакомца. Искусное мулине, которое воздушно, почти без усилий демонстрировал майор, мгновенно протрезвило Луиса от бешенства. Волей-неволей капитан вынужден был признать: соперник достоин большего почтения.

Дрались ожесточенно, остервенело. Гарды уже трижды сшибались, и трижды глаза дуэлянтов испепеляли друг друга.

Луис, перескочив бочку, обманным выпадом слегка зацепил плечо противника, вырвав стон. Кровь брызнула брусничными каплями на снежные кружева. В пылу андалузец почти не почувствовал боли, зато явственно услышал рев толпы и вплетающийся в него голос Терезы. Кусая губы, она с трепетом наблюдала за поединком. Почти никто не сомневался в победе нахрапистого капитана.

Неожиданно майор поймал тертого драгуна на дешевый финт: замахнувшись, он вдруг изменил направление удара, противник мгновенно среагировал, но де Уэльва с невероятной ловкостью ускользнул в сторону от разящей полосы стали и тут же стремительным штрихом рассек грудь Луиса. Острейшая боль, словно гигантская швейная игла, прошила всё тело. Капитан схватился за рану, под его пальцами на белом батисте сорочки медленно проступало малиново-красное пятно. Однако глаза его по-прежнему горели огнем, и в них не было пощады.

Не привыкший проигрывать, он ястребом кинулся на Диего. Выпад, еще один, и еще. Клинок молнией обрушился на майора, поцарапав ему ухо. Рана была неглубокой, но сильно кровоточила.

Еще минута проскрежетала сталью, когда Диего с облегчением отметил, что рука противника стала неметь.

Луис, не желая мириться с фиаско, скрипел зубами, но кровь бежала червонным ручьем. Его лихой удар опять просвистел мимо, а сам он подбородком жестоко наскочил на рифленый эфес шпаги андалузца и пал наземь. Де Уэльва, пьяно покачиваясь, подошел к нему. Мерцающий кончик стали уперся в загорелое, блестящее от пота горло.

Солдаты взвели курки. Воцарилась тишина. Заткнув языки, люди замерли.

− Кто ты? − прохрипел Луис, дерзко глядя в глаза соперника.

Диего молчал. Дыхание у обоих вырывалось со свистом, царапая легкие. Сердца метались, как дикие мустанги в тесных загонах.

− Кто бы ты ни был, мы еще встретимся в аду! А сейчас лучше прикончи меня, или я…

− Молчи! − шпага Диего сильнее кольнуло горло, но капитан продолжал:

− Я убью тебя! Запомни: ты − покойник!

Де Уэльва как можно спокойнее сказал:

− Если ты даже убьешь меня, что это даст тебе?

− Ну как же… − Луис нагло улыбнулся, облизывая пересохшие губы. − Я получу удовольствие. А ты, − он яростно скосил глаза на свою невесту, − ты всё равно будешь моей, заруби это себе на носу!

− Не стоит. Топор сломаешь! − отбрила Тереза и, подбежав к испанцу, прошептала: − Я умоляю, не надо крови!

Дон окинул ее мрачным взглядом. Пульс еще бурно протестовал против внезапной остановки, отдаваясь в ушах набатным колоколом. Однако улыбка раздвинула жесткие губы, когда Диего встретился с ее подернутыми туманом глазами.

− Мне трудно понять вас, донна… − толедская сталь после колебания скрылась в золоченых ножнах. Майор поправил портупею и повелительно обратился к Луису:

− Запомни: своим спасением ты обязан только этой сеньорите.

− Не беспокойся, не забуду. Я всё равно пойду по твоим следам и убью тебя.

− Это обещание можешь не исполнять. Желаю скорее остыть.

Де Уэльва повернулся к девушке. По лицу его струился пот, но взгляд оставался покровительственным, с живым блеском и остротой.

− Не обращайте внимание на запугивания, − шепнул он Терезе. − Слушайте меня, и всё будет славно.

Взяв ее под локоть, Диего направился к двери, но на пороге обернулся:

− Я провожу девушку в дом и вернусь, если показался неубедительным.

Солдаты хмуро расступились. Слуги молча последовали за господином.

Глава 9

Монументальная долина охватывала крутогорье с севера, там, где вонзал свои кривые зубья в небо Сан-Мартин, там, где уже не слышно было звуков города. Травянистые склоны в этот ночной час обнимала дымчатая пелена, и где-то внизу перемигивался редкими огоньками Мехико.

С незапамятных времен витал страх над одиноким колоссом Сан-Мартином и его окрестными пустошами. Был он таинственным, пугающего нездешнего вида, будто сорвался со звездного небосклона, как роптали суеверные голоса; а те, кто держал в памяти предания краснокожих, утверждали, что сложен он из клыков Пернатого змея, окаменевших еще задолго до колумбовых парусов. Жители окраин чурались пасти скот у его подножия, лоснящегося малахитовой зеленью пышных лугов, и никто не строился поблизости: вещали, что в черную годину вкруг каменного перста слетается и колдует сонмище душ непогребенных, тщетно пытаясь обрести покой.

Сколько передумала об этом Тереза совсем еще ребенком! Думала и сейчас, монотонно покачиваясь в седле, согреваемая широкой грудью отчаянного испанца, чьи сильные руки уверенно правили двухременной уздой.

Кони мерно ступали, взрыхляя песок звериной тропы. Позади пылили слуги-телохранители, так, что почти не ощущалось их присутствия. Мексиканке казалось, что она совсем одна в сей звездной ночи, одна в надежных объятиях своего рыцаря, вырвавшего ее из опостылевшего родительского гнезда. Что ж, она отдавала себе отчет в том, что делала… Знала, что этим поступком бесповоротно сжигает за собой все мосты. Знала, но не боялась, а более − подсознательно желала.

Пусть ей никогда не суждено стать супругой этого знатного сеньора. Девушка не питала иллюзий. Пусть она, подобно изгнаннице Марине[20], пройдет всю жизнь возле стремени его боевого коня… Значит, так хочет Господь, а главное − так хочет она… Это ее сокровенное желание: жить стремительно, любить крепко, умереть − смеясь… И Диего де Уэльва, похоже, обещал ей это.

Она бросила острый взгляд на темнеющие холмы. Всё же Тереза суеверно боялась этих мест. Скрытое беспокойство шло по пятам: временами казалось, что Тереза не выдержит и обессилеет, настигаемая шелестом и призрачным шорохом невидимых теней.

Спускаясь в лощину, они услышали перекатный плеск воды, такой отчетливый и бодрый, будто кто-то шуршал галькой. Лошади насторожили уши, ускорили ступь, потянувшись к воде. Бойкий родник совершал путь вдоль отвесной базальтовой стены с одной стороны и шелкотравной низины с другой. До рассвета оставалось три, а то и все четыре часа. Майор натянул поводья, легко спрыгнул с коня. Мексиканка почувствовала сухое тепло жестких мужских ладоней. Заботливые руки помогли ей коснуться земли.

Чтобы быть менее заметными на фоне светло-сумеречного неба, они старались ехать понизу, в донцах холмов, и место для ночлега майор выбрал такое же скрытое от лишних глаз. Прежде чем позволить перевязать себя, он долго смотрел окрест.

− Любуетесь? − Тереза открыто улыбнулась.

− Хорошее место для засады, − продолжая прощупывать взглядом лощину, не сразу ответил дон. − Впрочем, красиво, не спорю. Здесь только влюбляться. Кстати, ты веришь в любовь?

Она встрепенулась и неопределенно качнула головой:

− Любовь без средств… − Тереза изломила бровь.

− Глупости, − на миг он потерял мысль. Ее бедро волнующе жгло ногу. − Любовь − вот лучший капитал: он смягчает боль и дарит счастье… не так ли?

Девушка пристально снизу вверх посмотрела в его глаза. Их разделяла какая-то пара дюймов.

Он отступил на полшага, но Тереза тут же качнулась веткой и плотно прильнула. Майор более ничего не мог поделать с собой: не ощутить выпирающую из-под цветастого платья упругую грудь, бедра было просто немыслимо! Твердые, как изюминки, соски вдавились в него, ладони соединились… Диего продолжал внимательно смотреть на нее. В юном лице была расцветающая страстная южная красота, созвучная гибким линиям стройного тела.

Сумев взять себя в руки, он отстегнул серебряную пряжку плаща, снял его с плеч и накинул на Терезу.

− Спокойной ночи! Идите ложитесь, донна. Завтра рано вставать. Мигель уже приготовил для вас навес.

Он хотел было направиться к костру, когда услышал тихое:

− А вы?..

Майор обернулся: ее темно-зеленые глаза в лунном свете влажно блестели.

Эффект был сильнее, чем ожидала Тереза.

− Думаю, я буду стеснять вас, − он говорил мягко и нежно.

− Как? И я вас?.. − она опустила густые ресницы, затаив дыхание.

На загорелых щеках Диего проступил румянец. Похоже, она наконец-то сумела сразить его.

− А вы умеете, не смущаясь, смущать…

Он глянул на щиплющих траву лошадей и сказал:

− И до какой степени я могу заходить с вами в нашей игре?

− Вы сами знаете, − не поднимая глаз, прошептала она.

Его кружева коснулись ее пальцев:

− Но лучше, если ты покажешь это сама.

Диего почувствовал, что дыхание девушки участилось от его осторожного прикосновения. Она провела кончиком языка по нижней припухлой губе.

− Не думайте ничего гадкого, сеньор. Просто я… − не сумев произнести слов признания, Тереза прижалась к его пахнущему порохом камзолу.

Глава 10

Неподалеку от журчащего потока, вокруг веселого кост-ра, краснеющего в темноте рубиновыми углями, расположились слуги; и в воздухе вскоре разлился соблазнительный запах жареного мяса и кофе. Братья Гонсалес о чем-то болтали с Мигелем, не обращая внимания на уединившуюся влюбленную пару.

…Они лежали на его широком пурпурном плаще под свежим пологом лениво раскачивающихся ветвей старого платана. Прогретый за день песок ласкал обнаженные спины. Она уже не принадлежала себе. Они были столь близко, что почти касались, глядя друг на друга.

Медленно, словно невзначай, но Терезе вдруг стало жарче, чем в аду, и слаще, чем в Эдеме. Они не находили слов, их пульс скакал как сумасшедший, и они не могли отвести взгляд.

Диего крепко обнял ее за плечи и притянул к себе. Прерывисто дыша, девушка инстинктивно изгибалась, будто пыталась избежать его ласк, но тут же приникала дрожащим телом, с глазами, блестевшими мольбой, испивая всякий раз ни с чем не сравнимые глотки наслаждения. Ее упругая грудь податливо сопротивлялась под атакой его поцелуев; пальцы ныряли в черно-пенные струи волос, а чувства, переполнявшие их, все более полнились нестерпимой силой счастья, вырывавшей из груди сладкие стоны и пугавшей своим упоением.

Прохладный воздух вдруг стал сухим и, казалось, скрипел на зубах. Неожиданно Тереза ощутила в самой себе такую вспышку блаженства, что едва не вскрикнула. Широкая и всесильная волна истомы заполнила ее всю, без остатка. Не было более сил, она отдалась всецело, откровенно, позабыв о всякой стыдливости.

Рогатый месяц прятался за бледными, предрассветными облаками, а они продолжали лежать и смотреть в тканое звездами небо.

− Тереза, − тихо позвал он.

Она не ответила, но Диего почувствовал, как напряглось ее плечо.

− О чем ты думаешь? − его пальцы коснулись ее волос.

Тереза смущенно пожала плечами. Тогда он начал расспрашивать ее, где она родилась, о родителях, о городе… И получая ответ на один вопрос, уже имел наготове второй.

Так продолжалось до тех пор, пока девушка не догадалась, что дона Диего не столь интересуют наивные ответы, сколько само ее присутствие, ее речь, ее дыхание. Она вдруг почувствовала его одиночество и тоску по теплому звуку женского голоса. От матери она не раз слышала, что солдаты или люди, обреченные жить в глуши из-за работы или же скрывающиеся от плахи, по ночам охвачены глубокой, острой тоской и в пламени костра нередко склонны узреть близких и милых сердцу людей. Это, похоже, мучило и Диего.

И Тереза болтала с ним, откровенно и просто, как никогда еще в своей жизни. Радостно и охотно поведала о своем детстве и юности, обо всех утехах и горестях, вплоть до того момента, как познакомилась с ним.

− Значит, капитан Луис не входит в твои планы? −резюмировал де Уэльва. − А кто-то еще… остался из любовников?

− Да.

− И много?

− Весь Сан-Мартин, − рассмеялась она. − Вернее, лучше их назвать воздыхателями. Я им нравлюсь, но они-то мне нет… Эй, вы что, обиделись, сеньор? Ревнуете?

− А ты как думаешь? − он прижал ее к себе и поцеловал.

− Тихо здесь.... и чудно, правда? − замерев на его груди, совсем по-детски, немного помолчав, сказала Тереза. − Я обожаю звезды: они словно говорят со мной. Прислушайтесь к ветру в листве… Слышите, он что-то шепчет нам… Может, предупреждает о чем?..

Диего не ответил, пристально вглядываясь в рассыпанные по небу, точно серебряные монеты, звезды.

Тереза тоже задумалась: вспомнился отец со своими угрозами, Луис, и тотчас ее душа наполнилась прежним холодным напряжением. Откинувшись на широкое испанское седло, что покоилось в изголовье, она лежала с широко раскрытыми глазами.

Действительность ее положения оказывалась тем чудовищнее и невероятнее, чем больше она задумывалась над случившимся. «Ссора с домашними, дуэль из-за меня, кровь Луиса!.. − от этих мыслей закружилась голова и мужество ее ослабело. − Святая Дева Мария! Как мне всё надоело! Эти бесконечные пьянки в доме, ругань и выяснение отношений… Но самое страшное… Это Луис − хитрый, как гринго, и ловкий, как апач… Он не отстанет… Он сума-сшедший в своей любви». Тереза вздрогнула. Истинный смысл ее положения действовал подобно грубым ударам острых шпор. Теперь она должна будет бороться за свою свободу как никогда… и особенно с доном де Аргуэлло. Хитрость, ложь… Тут пойдет всё, особенно чертовская ловкость, на какую только способна отчаявшаяся женщина. «Он всё равно найдет нас! − снова выстрелило в голове. − Значит… значит… я должна обмануть его, провести, убить… или он убьет нас». Ее храбрость вдруг вся ушла в самую глубь души и разбудила страх. Уверенности она более не испытывала и не чувствовала себя равной в предстоящей схватке с Луисом. Беспомощная, растерянная, Тереза уткнулась лицом в лежащее рядом пончо.

− Эй, да ты никак плачешь? − дон приобнял ее.

− А вы думали − смеюсь? − Тереза подняла к нему полные слез глаза.

− Стоит ли, перестань.

− Я не… не могу иначе… я должна, мне надо немножко поплакать. Я вспомнила свой дом, отца, мать, подруг… Я плакала не о себе. Ведь я их больше не увижу, сеньор… А они там будут очень несчастны… Меня любили…

− Погоди, погоди! Что значит: не увидят? − майор усмехнулся. Задумчивый взгляд его скользил вдоль ее стройной, гибкой фигуры, затем, точно обжегшись, вновь уходил в сторону, в темноту ночи. − Ты только выслушай, дорогая, не перебивай. Я проехал тысячи лиг. Пожалуй, это смешно, не должно было этого быть… Но, − дон замолчал, а она, замерев на ложе, ждала, что же он скажет. − Я влюбился с головой, именно здесь, в тебя. В сеньориту, от которой всю жизнь бежал во снах. Кто знает, быть может, такой пасьянс раскладывается раз в жизни… И то, если чертовски повезет. Клянусь всеми святыми! Ты −чудо.

− Вы всем так красиво поете? − глухо сказала она, не поворачивая головы.

Он промолчал, а затем задумчиво обронил:

− Зачем ты так? Разве ты не царишь в моем сердце?

− Я хочу царить не только ночью, но и днем.

− Пойми, дорогая, светский этикет правит мной, а не я…

Тереза молчала, по смуглым щекам снова катились слезы. «О, Господи-Боже, зачем?.. Зачем… я затеяла это всё?..»

− Что с тобой? Опять плачешь? − Диего резко приподнялся на локте, забыв о ране, но, заскрипев зубами, тотчас откинулся на спину. Девушка склонилась над ним, лицо ее смягчилось. Обида ее исчезла, уступив место жалости, настолько переполнившей сердце, что, всё позабыв, она ласково прошептала:

− Бедняжка! − взяла его руку и осторожно поправила повязку на плече. − Теперь ты ненавидишь его так же, как я, правда?

Тереза с сочувствием смотрела на изувеченное ухо майора, его перевязанную руку и всё больше хмурилась. «Что же мне делать, − лихорадочно думала она, − остаться или вернуться?» Но, как истая женщина, Тереза решила одно, а поступила иначе.

− Да… пожалуй. Когда у меня будет больше времени, я отыщу Луиса и с удовольствием скажу ему об этом.

− Нет! − в глазах мексиканки читалась смертельная тревога. − Он бешеный. Он дьявольски бешеный! Эти синяки, − она кивнула на руки, − его работа. − Поколебалась и добавила: − Я предупреждала вас… не связывайтесь с ним… Помните, он поклялся под вашей шпагой? Он вернется за вами даже из преисподней…

Де Уэльва ласково улыбнулся ей, чтоб успокоить.

− Тем лучше − мне не придется тратить время на поиски.

Дон поцеловал ее руку, а сам с тревогой подумал: «Действительно, такой человек, как капитан Луис, весьма опасен. И особенно потому, что самый заметный след в его мозгах выточила мысль о собственной правоте».

Первые птицы уже чистили клювы и готовились щебетать, когда Тереза ловко натянула юбку и влезла в корсет.

Пора было возвращаться. Папаша Муньос должен был вот-вот появиться с каретой и лошадьми у Сан-Мартина.

− Значит, вы не берете меня с собой, дон Диего?

Они подходили к костру, где с утренними заботами воевал Мигель. Час был хлопотливый: Гонсалесы седлали лошадей и доставали съестные припасы.

− Ну что вы молчите? − девушка настойчиво повторила вопрос.

− Нет! − непоколебимо ответил андалузец. − И решение мое окончательное. Это слишком большой риск, донна. И я на него не пойду.

− Выходит, бросаешь?! − тонкие ноздри трепетали. Взбешенная, она готова была не то расплакаться, не то влепить ему пощечину.

− Я оставляю вас на время, пока не вернусь. Вот деньги, − майор деловито протянул расшитый бисером кошель. −Снимешь квартиру. Здесь при умеренном расходе хватит на полгода. Если через этот срок не явлюсь −поставь за меня в iglesia[21] свечу.

Пузатый золотыми кошелек тяжело брякнулся к сапогам владельца.

− Тереза-а!

Мексиканка была не из тех, кто разрешал держать себя на коротком поводке. Она уже вскочила в седло и, не сказав ни слова, хлестнула кнутом жеребца.

Глава 11

− Что ты делаешь со мной, старая ведьма? − Дон Луис скривился от боли.

В комнате пахло тортильей, жарким и той вонью, что напоминает запах овощей на грани гниения.

− Я просто роюсь в ваших ранах, сеньор, − спокойно буркнула Сильвилла. − У вас их больше, чем у меня седых волос.

Он с раздражением посмотрел на ее руки и, морщась от боли, прохрипел:

− Будь я лошадью, уже раз сто так бы лягнул тебя, старая, что ты собрала бы все стулья в вашем сарае.

− Ой, кабальеро! Ежели б вы были лошадью, я давно пристрелила бы вас и не горбатилась почем зря. − Расплывающийся бюст хозяйки ходил ходуном. Ее терзала грудная жаба. − И не орите, будто рожать собрались, дорогой сеньор де Аргуэлло. Я лечу вас по старинному индейскому рецепту моих предков.

Сильвилла осклабилась, показав неровные зубы. Крупные, они придавали ее лицу сходство с лукавой кобыльей мордой.

− Ну и воняет же, − капитан брезгливо покосился на темную и тягучую, как смола, мазь, которую толстуха ловко подцепляла указательным пальцем из горбатой половинки черепашьего панциря.

− Черт побери, я не такой уж и больной, мамаша. И если вы перестанете втирать в меня эту гадость при-горшнями, я скоро буду на ногах!

− Молчите лучше, сеньор, − Сильвилла потуже увязала замызганный пестрый платок и погрозила испачканным пальцем: − С болтовней уходит жизненная сила. Вам надо уснуть, дон. И не обижайтесь: поучая мужчин, женщины учатся сами.

В лицо капитану пахнуло пряностями, какими заядлые курильщики перебивают запах табака. Сильвилла поднялась со стула и, что-то кудахча под нос, удалилась.

* * *

Капитан дон Луис де Аргуэлло уже третий день лежал пластом. К вечеру его, как заколдованного, начинало лихорадить. Он чувствовал жар, язык сухим листом прилипал к небу.

Хотя Луиса и обмыли заботливые руки Сильвиллы, вид у него был еще тот. На лице запеклись коросты глубоких царапин, на груди, точно фамильный росчерк, пылал след шпаги майора. Капитан был зол, как раненый бойцовый бык, и жаждал реванша. Его плечи нервно подергивались под рубахой.

Заезжий незнакомец отбил его невесту, ранил на дуэли, раздразнил, вынудил отступить и заставил выглядеть мельче, чем он всегда хотел казаться перед своими солдатами.

«Что ж, он сам себе нажил врага и вынес приговор! −Луис хитро улыбнулся. − Этот господин и его слуги будут доброй приманкой для того, кого кличут «Степным Дьяволом». Старик Муньос обстряпал дельце что надо, москиту нос совать некуда…»

Через два-три дня он будет в седле и вместе со своим эскадроном сядет ему на хвост. Трактирщик поклялся оставлять метки по пути следования. Капитан ни секунды не сомневался в том, что майор будет маскировать свою тропу, но Луис ни секунды не сомневался и в том, что он сам и его солдаты, закаленные в схватках с краснокожими, сумеют прочесть любой дьявольски сложный след.

«А Тереза… пусть эта бешеная кошка пеняет на себя. Ей не уйти от моих рук, а когда она окажется в них, я решу, что делать с этой гордячкой…»

Чтобы не вскрикнуть от боли, он зажал зубами трубку так, как рекомендовал полковой врач, когда отпиливал по-живому руку или ногу. С трудом перекатившись на живот, раненый встал на четвереньки и потянулся за коробкой с табаком.

«Чертова толстуха! Не могла поставить поближе!»

Покрывшись испариной, де Аргуэлло привстал на колено, чувствуя, как голова наливается свинцом. Вытянутая рука мелко дрожала, пальцы скоблили ногтями по вощеной ножке стула, но от коробки их отделяли неприступные полфута.

Сил совсем не осталось. Грудь горела, а слабость случилась такая, что хотелось упасть и более не подниматься. Застонав от отчаяния, капитан рухнул на волглую от пота подушку.

* * *

С тех самых пор, как Луис и Сальварес − сыновья-погодки уважаемого губернатора Калифорнии дона де Аргуэлло −вернулись из Мехико в драгунских мундирах, пунцовых эполетах и чулках, спокойного житья поубавилось во всей округе. Они успели со своими солдатами затерроризировать не только обширные владения престарелого отца: молва об их расправах над инсургентами, беглыми каторжниками и рабами, отголоски их буйных кутежей долетали до самой столицы. О них бродило немало слухов, и ни одного доброго. Они заправляли в Калифорнии, но заправляли как дикие вепри, недаром молва окрестила их «стервятниками дорог».

Тот, кто рисковал перейти им тропу, а то и просто попадался под горячую руку, оставался калекой или никогда не возвращался домой.

Светских манер им хватало ровно на тот срок, покуда они пребывали в асьенде Эль Санто[22]. Но за ее стенами братья де Аргуэлло надевали иные маски, и когда они ставили ногу в стремя, глаза их смотрели уже недобро, с обещанием драки и крови.

Отец на это взирал сквозь пальцы, свято веруя в свой догмат: «Хочешь выжить в этой стране − в груди твоей должен быть камень». Старый сеньор де Аргуэлло служил испанской короне там, где следовало держать руку на пистолете и драться, чтобы его не выбили. Он взял за правило уповать лишь на силу и оружие, уверовав, что только в этом защита от врагов. И оттого грубость и жестокость стали для Эль Санто правилом.

Губернатору нравилось, что о нем летела молва как о суровом идальго − Железном Человеке. Его тешило сие прозвище. Век его был не прост: годы прочертили столько морщин, что их с лихвой хватило бы на три жизни. Но глаза оставались яркими, живыми, дерзкими. Старик с первых дней жил строго и правильно, но позже уверовал в свое превосходство, миссионерскую исключительность и в свою правоту. Боле он не обращался ни к Богу, ни к закону в вопросах правосудия. Он сам отныне решал, кто прав, кто виноват, а заодно с виновными карал и ни в чем не повинных людей.

Яблоки от яблони недалеко падают. Сыновья пошли в отца. Особой вежливостью и манерами они не отличались. Вместе и каждый в отдельности был истый порох − сорвиголова, братья страстно любили путешествовать и стрелять с соколиной точностью из любого оружия. Им наплевать было, откуда вести огонь: спереди, сзади, сбоку или из-под брюха коня. И главное, они никогда не отступали. Луис и Сальварес с детства росли в окружении лесных бродяг, трапперов и калифорнийских индейцев, а стало быть, привыкли жить со свинцом и капканом. Им были не понаслышке ведомы охотничьи и военные хитрости модоков и яхи[23]. Оба научились носить и шить мокасины. Нога человека ощущает сквозь них каждый камешек, каждый сухой корень. Эти премудрости были весьма полезны и ныне, когда ноги их были общелкнуты сияющим хромом кавалерийских сапог.

Братья − не разлей вода − франтили. Правда, это широкое щегольство было дурного тона. Фазанисто-яркое платье, провинциально смешные косынки и широкие галстуки. Если вздевались мундиры, то тут не обходилось без залихватского шику. Шпоры пугали средневековой величиной, кивера[24] − ухарской сбитостью набекрень.

И внешностью природа не обделила братьев: по-южному броской, жгучей. Густой загар чернил оливковую кожу. Глаза тоже были отцовские: яркие, дерзкие, цвета кофе без молока. И тот и другой слабы были до женского пола; имели бойкий успех и, не жалея спин лошадей, совершали налеты на дальние пресидии и захолустья, где их ждали местные обожательницы.

Но при всей разухабистости и молодой дворянской спесивости слово отца было законом. Ни Луис, ни Сальварес главе семейства шпилек подпускать не смели. Только почтение да смирение, учтивость благонравных детей.

Но пришло время, и беда постучала горьким кулаком в ворота асьенды старого дона.

Братья повздорили жестоко, категорично и… навсегда. Занозой сердца красавца Луиса стала дочь какого-то не то торгаша, не то контрабандиста с окраины Мехико…

Поначалу сеньор де Аргуэлло не верил, отшучивался иль попросту посылал к дьяволу «заботливые языки»; позже, когда прозрел, метал громы и молнии, уговаривал, умолял, угрожал и, в конце концов, швырнул шляпу наземь:

− Mater dolorosa![25] И это мой любимец! − подбородок старика походил на моченое яблоко. − И с этим я должен уйти в могилу! О небо! − Эль Санто плакал. − Ad calendas graecas…[26]

Сердечная боль за старшего сына подкосила его и надолго приковала к постели. Это был второй удар в жизни достославного гранда: первым его наградила любимица-дочь Кончита.

«Ужасный русский, ужасная судьба!» − не без слез говаривал седовласый губернатор. Удивительная, но и печальная история любви шестнадцатилетней Кончиты к русскому офицеру Резанову закончилась обетом безбрачия, горем отца и неистовым гневом братьев. Итогом сего романа и домом для девушки стал доминиканский монастырь на берегу пустынного океана.

С тех пор одно упоминание о русских повергало семейство де Аргуэлло в глубокий траур и бешенство.

Ныне горе отца было двойное и горизонтов не видело. После упрямого заявления Луиса о своей женитьбе дороги братьев круто разошлись, и, похоже, Фатум не желал боле свести их в горячем, всепрощающем объятии.

Луис долго страдал, грыз в отчаянии ногти у бивуачных костров, терзался разрывом, не спал ночами… Изводился до грудной боли и младший…

Но пролилось время − боль разрыва зарубцевалась и притупилась. Меж ними теперь уже не стало откровенной вражды и оголтелой ненависти; просто они отчетливо ощутили, что двум медведям в одной берлоге тесно… И там, где ступали копыта коня одного из них, одного и хватало.

* * *

− Сильвил-ла-а!!! − что было сил проорал капитан и, зло дергая щеткой усов, подумал: «Если эта старая толстая задница не даст мне табаку, я сдохну».

Глава 12

− Гэй! Гэй! Гэй! − бич Муньоса не знал устали. Карета с пятигранными фонарями по углам, пружинисто подпрыгивая на ухабах, колесила на запад по Южному тракту. Антонио не унывал, и более того, как показалось всем, даже помолодел. Как только он ухитрился втиснуть свой необъятный зад на козлы, которые затрещали под этой тяжестью, широченная улыбка не сходила с его мордатого от пива и почерневшего от загара лица. Мелкие глаза, бегающие в поиске легкой наживы, беспокойно зыркали по сторонам. В дорогу он отправился в тех же затертых, в сальных пятнах штанах, толстом полосатом серапе индейской работы, высоких сапогах и кожаном сомбреро, на котором местами болтались обрывки медных цепочек и блях.

− Гэй! Гэй, дьяволы! Шевелите копытами! − бич отрывисто щелкал в горячем воздухе, разбавляя унылую монотонность дороги.

Был шестой час пути. Де Уэльва время от времени по-глядывал в оконце кареты. Глазами опытного солдата он привык замечать невидимое для остальных в далеком безобидном облаке пыли, в мелькнувшей в травах тени. Но горизонт был чист и спокоен. Обзору не мешали ни заросли кустов, ни мескитовых деревьев. Лишь желто-кирпичная долина с жарким удушным воздухом, заполненная стаями щебечущих птиц.

И только далеко на западе вздымались синие горы Сьерра-Мадре − крутые зазубренные склоны, изборожденные уступами и каменистыми курумами, затканные шипастыми зарослями. Спустя еще час дорога стала превращаться в каменистую пустыню. Пробегавшие местами лисы и койоты пугливо оглядывались на незнакомцев. Воздух постепенно начинал отсвечивать дрожащим пурпуром.

Мелкое трясье баюкало майора. Но сладкий дорожный сон, как назло, не шел в руку. Он откинулся на спинку сиденья, поглядывая на бегущую дорогу из-под широкой шляпы, надвинутой на самую переносицу.

Озабоченный взгляд его уперся в деревянную обшивку дверцы кареты. Мыслями он был далеко:

«Как там Тереза? − сердце подсасывала тревога. Вспомнилась ночь, когда они топили друг друга губами. − Старик Антонио сказал, что домой она не возвращалась… Где ее бес носит?..»

Прошел всего какой-то день, но всё перевернулось в нем, всё смешалось. По совести говоря, майор ненавидел себя за то, что дочка какого-то безродного мексиканца засела столь глубоко в его сердце. «До того ли мне?..»

Де Уэльву смешило и злило, что его − закоренелого грешника и тертого солдата − околдовали, как желторотого юнца. «Господи, сколько их было у меня!» Но в памяти оставались лишь яркие пятна интимных утех со слезами признаний, с мольбой и заламыванием рук, где альков пахнет подвигом и грехом, а ее величество война − как рука, протянутая утопающему…

Диего улыбнулся: «Да, черт возьми, наш брат такой». Бедные заневестившиеся «принцессы», стосковавшись по ласке, в один день теряли голову и честь от сияющих эполет и сабель. Но стрелы любви ни разу не ранили сердца де Уэльвы. «Ирония судьбы, или иное предначертание?..» −этим вопросом он и сам не раз ломал себе голову. Но, увы, ответа не находил.

Ему решительно славно было катить в коляске «после того, как…», да подалее, да поживей от обиженных глаз и надутых губ… Кусать свежий воздух, как яблоко, смотреть на небо и думать о радостной встрече с друзьями в полку.

Однако здесь, в Новой Испании, сердце майора за-стучало по-иному. Диего было не узнать… Он стал задумчив и резок в ответах − зеленоглазая Тереза не выходила из головы. Андалузец хранил на губах вкус ее поцелуя, и главное, что смущало, − он не желал его забывать.

И теперь, свершая путь на запад, он вспомнил слова покойного отца: «семья», «постоянство», «дом». От них сквозило уютом и… угрозой потери его личной свободы…

Вдали пыхнула молния, и до слуха путников донесся глухой раскат грома.

− Гони! − Диего приподнял велюровое поле шляпы. −Смотри, чтоб нам успеть до грозы выбрать место!

Возница тряхнул мясистыми щеками и гаркнул:

− Сразу видно, что вы не были в наших краях, сеньор.

− Это почему? − чиркнуло огниво и дрожащий язычок пламени осветил лицо, обрамленное черными кольцами волос.

После малого колебания Антонио оглянулся на рубиновый кончик сигары и, через отрыжку, бросил:

− Я прожил здесь предостаточно, чтобы знать: гроза разродится не ранее, чем через пару часов… И поверьте, сеньор, она пройдет стороной… Словом, у нас еще есть время, чтоб я сдох! Глаза-то у меня на месте, а видят −дай Бог всякому!

Он умело разогнал восьмеркой длиннющий куарто[27] и подрезвил лошадей.

Дон, успокоенный ответом, вновь откинулся на спинку сиденья, прикрыл усталые веки; дорога, казалось, не имела конца и не предвещала ничего, кроме опасности. Необозримая альменда, красновато-бурая и безнадежно ров-ная, навевала тоску.

Глава 13

Глядя на открывшиеся бескрайние просторы дикой земли, де Уэльва вспомнил вице-короля, его бледную улыбку, которая не трогала стариковских глаз. Вспомнилось и его жесткое, надменное лицо, и последняя фраза: «Это вам понадобится удача, майор, прощайте».

«Действительно, нагрянули смутные времена. Что ждет Испанию завтра? Взлет? Падение? Былая мощь империи иль горькие воспоминания о ней?..» − в груди защемило. Интуитивно Диего чувствовал близкий запах краха, но разум гнал крамольные мысли.

День уходил в вечность. Гроза действительно прошла стороной. Впереди, на взгрудье холма, лохматилась сиротливая дубрава, и сквозь ажур ветвей раскаленной докрасна подковой пылало солнце, превращая воздух в злато-пунцовую пыль.

Де Уэльва поморщился, щуря глаза, оглянулся назад −и сразу всё изменилось. Холмы и лощины, далекая цепь облаков взялись покоем и ясностью, отчетливо прорисовываясь, как на картине. Закат высвечивал слуг, и они, казалось, пылали среди темной равнины, как три факела в сумрачном зале. Ржавой пыльцой покрылась кривая лента дороги, где карета с лошадьми и возницей отбрасывали густые длинные тени. Рука майора, высунутая в разбитое окно, светилась золотистым ореолом, пронизанная последними лучами солнца.

«А может, и верно распалялся старик Кальеха? − Диего, уперев локти в колени, сжал ладонями виски. − Вдруг действительно это лишь начало гибельного конца… И в моей Отчизне никто не осознает до рокового часа… что произойдет? Неужели на этой земле, обильно политой нашей кровью, взрастут плоды чужих языков? Канет родная речь… Потухнет христианская мысль? И от нас останутся лишь жалкие руины былого, какие остались от империй язычников?..

Хотя посеянное зло порождает зло… В свое время меч Испании стяжал лавровый венок на черепах целых народов… кто рассудит? Вдруг пришел наш черед? С севера, через Техас, катятся волны варваров − необузданных гринго, не знающих традиций, не терпящих правил… таких же дерзких, как краснокожие кочевники».

На виске запульсировала жилка. Майор будто сам услышал далекий рокот приближающейся бойни. Очевидные признаки грядущей беды он видел еще по пути из Веракруса в Мехико: то тут, то там попадались разбитые армейские фуры, пробитые пулями кивера и лафеты пушек… Новая Испания уже перешагнула порог гражданской войны, и запах ее носился в воздухе. Дон сокрушенно покачал головой. Думы душили его своей неразрешимостью. «Гражданская война… Боже, убереги! Помоги одуматься! Братоубийственная, она всего жутче… “Свои” опаснее вражеских полков».

В огне освобождения Испании от французов ему дове-лось узнать многих добродетельных соотечественников, серд-цами которых не задумываясь можно было мостить дороги. В их душах запах тлена и крови порождал неутолимую жажду власти. И пусть всего лишь на ничтожный миг, когда их алчные пальцы вцепятся в это кормило, его хватит, чтобы продать совесть Державы, отдать на поругание могилы предков, алтари храмов, навеки уничтожить славу народа…

* * *

Внезапно майор почувствовал, как похолодели ладони в горевших жаром перчатках. Он, будто сквозь сон, уловил зловещее уханье, что неслось словно из-за края земли; затем нечто непостижимое, подобно смерчу, ворвалось в карету и, прошив ее насквозь, пронеслось мимо его плеча, извиваясь и корчась, точно живое.

Диего сидел, не смея повести пальцем. То, что прошило карету насквозь, не оставило ни следа, ни царапины… «Хотя должно было быть твердым, что пушечное ядро, −подумал Диего, − да и летело оно, точно его гнали черти!»

Меж тем империал продолжал путь. Папаша Муньос невозмутимо мурлыкал что-то за лакированной переборкой. Де Уэльва вздохнул. Лишь сейчас он почувствовал, что весь в поту. Содрав перчатки, он бросил их рядом на сиденье и выглянул из окна.

Густой сухой воздух обволакивал, как одеяло. Вечер уже распластал свои сиреневые крылья. Алый солнечный шар закатывался за горизонт притихшей равнины, следом спокойно рысили слуги; в широкополых шляпах они походили на трех нахохлившихся больших птиц, покачивающихся в седлах, как на ветвях.

…С неподдельным страхом Диего понял, что загадочное и таинственное обстоятельство коснулось только его.

…Карета вздрогнула, как живая, и остановилась. В оконце заглянула сальная рожа Муньоса.

− Лучшего места, сеньор, Господь не придумал. Вы-тряхивайтесь, ваша светлость.

Возница без спросу распахнул дверцу империала.

Однако испанец не двинулся. Початок набрал страху в штаны, увидя неожиданную улыбку на строгом лице под загнутыми усами. Дон поманил толстяка указательным пальцем. Тот насторожился, почесал свое брюхо и многозначительно подвигал бровями. Не решившись ослушаться, он наклонился к своему господину и… нос Муньоса точно попал в железные клещи. Пальцы подтянули возницу поближе.

− А знаешь, почему сразу заметно, приятель, что ты не был в Андалузии?

Глаза майора строго смотрели на перепуганного мексиканца, словно ожидающего последнего удара матадора.

− Нет, − искренне прогнусавил он.

− Да потому, что у такого наглеца, как ты, зубы целы. Не вижу уважения, Муньос. Чтоб в последний раз. − Пальцы разжались.

Глава 14

− Чего рот раззявила, дура? Пошла! Пошла прочь, старая! Где он?!

Лицо Луиса исказилось. Там, внизу, в распивочном зале слышалось испуганное кудахтанье мамаши Сильвиллы, которое глушил медный глас…

− Сальварес! − сердце капитана бешено колотилось. −Откуда его черт принес?

По лестнице уже стучали каблуки, зло цеплялась за балясины сабля. Луис ругнулся сквозь зубы, сунул под по-душку заряженный трехствольник и замер.

Дверь скрипуче охнула: на пороге улыбался его младший брат.

Стройный, широкий в груди, загорелый и красивый как всегда. Большие карие глаза с нервным блеском смотрели колко. Высокий лоб с парой жестких складок венчала волнистая шапка волос, откинутых назад с дерзкой небрежностью.

− Гэй, Луис! Как же ты докатился до такой жизни? −Сальварес прошелся взглядом по кровавым бинтам.

В глазах его стояла ироничная усмешка, но в них же читалась и готовность мгновенно парировать любой скрытый удар.

Старший промолчал.

− Уж не твоя ли трущобная задрыга так приласкала тебя? Ой смотри, брат, эта стерва еще помажет дерьмом твою репутацию.

При упоминании Терезы кровь капитана зазвенела, глаза полыхнули:

− Полгода назад я сказал тебе: если мы окажемся на одной стороне улицы, ты перейдешь на другую. Так?

− Спокойно, Луис, игра не терпит нервозности.

− При чем тут игра? Я не шутил, Сальварес.

Младший захлопнул дверь и прошел в комнату, как ни в чем не бывало.

− Давненько же мы не виделись! У тебя есть время для меня?

− Зачем пришел?

Почувствовав, что у раненого напряглись мускулы, Сальварес миролюбиво поднял руку.

− Ты неизлечимо болен, брат, а вылечиться у тебя не хватает пороху. Ну да всё равно, мне чертовски приятно видеть тебя, старина, и даже хочется садануть под бок, как раньше, чтобы ты стал повеселее!

С этими словами, громко рассмеявшись, гость поднялся с табурета, но тут же замер. Рука капитана де Аргуэлло сжимала пистолет.

Глаза Сальвареса округлились:

− А ты быстр, Луис! − в голосе слышалась насмешка.

− А ты хитер! Вот так стой, и ни шагу вперед. Это будет лучше для нас обоих.

− Ну и дела! Вы только посмотрите, ангелы-хранители, как мой родной брат привечает меня. − С оскорбленным видом Сальварес снова уселся на табурет. − Ну, баста. Ты что же, так и будешь валять дурака? Знаешь же, в наших краях говорят: взял человека на мушку −убей… Может, всё-таки уберешь свой «тройник»?

− Охотно, но не раньше, чем ты уберешься отсюда к чертовой матери.

Все напускное добродушие слетело с гостя. Минуту они молчали, поедая друг друга взглядами, словно ягуары перед схваткой. Удары плеткой Сальвареса по голенищу звучали как удары хвоста перед прыжком.

Наконец по его лицу скользнула всё та же насмешливая тень:

− Неужели у тебя хватит духу убить меня?

Щека раненого гневно скакнула, затянувшийся рубец на груди дергало в такт сердцебиению, но рука продолжала держать пистолет привычно и твердо.

− Убить − не убью, но покалечу. − Из-под тонкой щетки усов влажно блестели зубы, и не понять было: то ли это насмешка, то ли угроза.

Младший ощутил во рту медный привкус. Медленно, очень медленно он отлепил лейтенантский китель от стены, на которую опирался, и процедил:

− Нет, я просто горжусь тобой, капитан! Да у тебя, похоже, мозги испеклись вконец с этой девкой! Но не забывай! Дом полон моих людей, а твои молодцы щупают шлюх по борделям, да макают свои фитили в их огонь.

− Здесь нас только двое: ты и я, − спокойно возразил Луис. − И если будет меньше, то сразу на двоих.

− Ладно зерна на ветер сыпать. − Сальварес разбавил перепалку звучным хохотом. − Давай о деле… В Саламанке я слышал от дель Оро, что ты снюхался с русскими и стал частенько торчать у них в форте. Стал другом господина Кускова? А как же честь Кончиты? Ты забыл о сестре?

− Каждый сам выбирает узду по зубам. Тебе, я слышал, нравятся кабальерос из тех, что не в ладу с законом?

Лейтенант ковырнул старшего брата взглядом и достал сигару.

− А мне плевать, с кем иметь дело, лишь бы Испания была цела!

− Но там, где ты, брат, всегда кровь!

− О тебе можно сказать то же самое, Луис. Ну вот что, я зверски устал, но, черт возьми, хотел бы, возвращаясь в Монтерей, привезти весточку от тебя. − Он протянул руку к висящей на стене бутыли; но не успели его пальцы сомкнуться на горлышке, как пистолет харкнул сгустком жирного дыма, и тугие водяные усы хлынули из ее боков.

Луис тут же снова взвел курок трехствольника.

− Быть может, так я смогу научить тебя хорошим манерам. А отцу передай: я люблю Терезу и от решения своего не отступлю!

Ошарашенный Сальварес, растопырив пальцы, медленно отступил к двери.

− Луис, а тебе не кажется…

− Нет!

− И это всё, что ты изволишь…

− Да. И вот что запомни, брат: твои волонтеры нужны нам только затем, чтобы гасить смуту и не допускать чужаков в Калифорнию, − красные бинты высоко вздымались. − Запомни это, и покрепче!

− Да уж, запомню! − младший скрежетнул зубами, ноздри его трепетали. Он круто развернулся и собирался уже уйти прочь, когда услышал:

− Как здоровье отца?

Лейтенант недоверчиво повернул голову.

− Как сестра?

Приободрившись от проявленного интереса, он решился переступить рубеж, который прочертили между собой уже давно, после ночных скандалов, свинцового молчания, пьяных сцепок и ругани.

− Тебе это правда надо? − глаза его влажно блеснули. − Или ты спросил ради меня?

Луис покачал головой:

− Нет. Ради своей совести.

Сальварес горько усмехнулся:

− Благодарение Господу нашему − дон Хуан здравствует… Кончита по-прежнему в монастыре…

− Погоди! − капитан бросил пистолет на подушку. − А ты какого черта делаешь здесь, в Мехико?

Сальварес загадочно улыбнулся, смахнув с мундира упавший волос, и подмигнул:

− Охочусь на мадридского волка.

− Что?! − барабанные перепонки Луиса заныли, в ране запульсировала низкая басовая нота. − Дьявол! Откуда ты знаешь о нем? Это моя добыча!

− Ну это еще надо посмотреть, кто будет удачливей на тропе, − ухмылка младшего застыла. Он видел, как род-ные с детства глаза полыхнули рубином, и понял, что крепко подцепил новостью брата.

− Эй, − скулы Луиса покрывала испарина. − Это можно решить и хорошо, и плохо…

− Пошел ты к черту! − Сальварес задержался у двери. − Ты перешагнул через волю отца, ты спутался с русскими, забыв о сестре, о клятве, что мы дали, когда Кончита из-за одного из них ушла в монастырь! Ты предал наш род, а теперь предаешь Испанию!..

− Заткнись, щенок! Думай, что несешь! − капитан вцепился пальцами в простынь. Черная вздувшаяся вена кроила красный лоб. − Значит, ты решил по-плохому, брат?..

− Клянусь молоком матери Иисуса, если мадридец уйдет от меня, я сдеру свои эполеты и принародно сломаю клинок.

− Не-ет! Ты не сделаешь этого, брат, − хватаясь за рану, взорвался Луис. − Он мой! Мой!

Но Сальварес уже шагнул за порог, на свет, засиявший на его эполетах расплавленным серебром.

Луис уткнулся в подушку и застонал:

− Мадонна! Неужели от душевной муки так же падают, как и под ношей?

«Отец! Тереза! Сестра! Брат!»

Он рыдал: петля Фатума настигла его. Окольцевала шею и так затянулась, что нечем стало дышать.

Глава 15

Шел восьмой день пути. Шесть из них путники, подобно крошечному ручейку, влившемуся в полноводную реку, делили с пехотой роялистской армии. Они примкнули к стальной колонне, не доезжая Пачуки. Ныне Пачука осталась позади, как остались позади те, кто скончался от ран, кто наскоро был предан земле под скупую барабанную дробь и воркование полкового пресвитера.

Гренадерский полк под началом сеньора Бертрана де Саес де Ликожа, разгромив повстанческие орды на Юге и потеряв чуть ли не три четверти «красных кистей» лучшего первого батальона, стаптывал теперь каблуки сапог, следуя на Север, в местечко Сан-Педро-де-ла-Колоньяс, по приказу герцога Кальехи для воссоединения с главными силами.

Дорога вилась между красно-коричневых валунов. Стоял зной. Не зной, а настоящее адово пекло. Небо и земля дышали испепеляющим жаром. Всё притихло и студенисто колыхалось в плавящемся воздухе, забилось в гнезда и глубокие щели; ни щебета птиц, ни вечной трескотни цикад. Огненное светило было столь велико, космато и пугающе низко, что, казалось, вот-вот вспыхнет земля, возьмутся огнем скалы и превратятся в золу и пепел. Дорогу сотрясал разнобойный топот ног, изнуряющий скрип армейских фур, дробящих жерновами колес гальку, хриплые крики офицеров и тысячегрудое, надорванное, будто простреленное, дыхание измученных гренадеров.

Диего приоткрыл глаза, в карете было душно, как в турецкой бане; он настежь распахнул окно − полуденный зной ввалился в салон. Майор отхлебнул из фляги: вода превратилась в противное теплое пойло. Выглянул в окно: глаза ослепил белоогненный блеск солнца на каждой кирасе, на каждом штыке, пуговице, бляхе ремня, кокарде.

Дон сурово молчал, глядя на это тяжелое и большое движение людей, перетянутых солдатским ремнем Великой Испании. «Кто они? Чьи дети? Зачем упрямо идут на Север, объевшись страданиями и страхом смерти?»

Диего пристально посмотрел на молодое безусое лицо солдата, идущего рядом с его экипажем. Бронзово-медное от загара, оно не могло скрыть бледности. Должно быть, он крепко хлебнул под Бальсасом или Куэрнавакой, что так и не смог оправиться… Согнутая рука, судорожно державшая потрескавшийся ремень ружья, казалась от напряжения деревянной. Губы дергались всякий раз, когда он наступал на левую ногу. Майор вытащил платок и вытер мокрое лицо, перекатывая сигару в пальцах, вздохнул: такого опаленного страхом лица он не видел давно.

«Господи, откуда этот мальчишка? Из бискайской, кастильской, андалузской или, быть может, из какой другой провинции?..»

Де Уэльва протянул из империала руку, коснулся его плеча, ободряюще подмигнул. Солдат, не останавливаясь, повернул голову, как сквозь похмельную дрему, посмотрел на дона. Крошечные тычинки зрачков бессознательно скользнули по лицу майора. В них не было ни мысли, ни живости − они искали спасительной тьмы и прохлады.

− Вперед, парень, сквозь жару и пыль! Ты будешь генералом, солдат, − майор подал ему фляжку.

Тот, не сбавляя шага, равнодушно ухватил ее, жадно запрокинул и долго пил. Вода бежала по малиново-бурым щекам, шее, оставляя темные дорожки на выгоревшем сукне мундира. Утолив жажду, он вернул фляжку, не сказав ни слова, лишь тупо в знак благодарности мотнув головой.

* * *

Диего был задумчив, Гонсалесы молчаливы, зато папаша Муньос явно пребывал в ударе. Он величаво восседал на своем скрипящем, громыхающем троне и напоминал круглый буй, омываемый со всех сторон стальной щетиной штыков, киверами, ранцами. Старик взаправду считал, что без него, Антонио Муньоса, трехмильная колонна солдат всё равно что Мехико без дворца Кортеса.

Его дубленая шкура, похоже, была невосприимчива к зною: перченый завтрак, раскаленная латунная фляга с вином и ощущение безопасности служили источником его прекрасного расположения духа. Все остальные мелочи жизни возница просто презирал иль, может, умело делал вид, что презирает. Он без умолку болтал с остроухими лошадьми, угрюмыми гренадерами, а сейчас наседал с поучениями на невозмутимого Мигеля:

− О, то что ты хочешь стать бравым солдатом короля, сынок, а не канатным плясуном, я знаю! Что ж, одобряю!.. − Початок приложился к фляге. Вино было горячее, будто с костра. − Усвоил. Молчишь? Ну, Бог с тобой. Жаль, что я стар и не могу заняться тобой. Клянусь небом, уж я бы постарался сделать из тебя славного бойца. Пусть попотел бы − да, но сделал. Лучше поздно, чем никогда, верно? − Антонио утер волосатым кулаком щеку, прикрикнул на лошадей и продолжил: − Мог бы, но не сделаю. Семья, хозяйство, сам понимаешь. Одной птицы −целая армия, и со всеми надо воевать… То-то!

Мигель, казалось, не слушал бульканье толстяка, а если и слушал, то вполуха, не более. Омертвелый от усталости и зноя, он глядел из-под нахмуренных бровей на дальние шеренги солдат, жерла пушек и лошадей, что были там, впереди, где дорога делала поворот; и они казались ему бесплотными, словно плывущими в беззвучном мареве.

− Тысяча чертей! Слушай меня, Мигель, и клейми память. По всему видно, что ты еще молод и глуп, − не унимался Початок. − Уж кто-кто, а я всегда держу ухо к земле, нос по ветру.

Голос его, как сквозь горячую вату, доносился до юноши.

− Если хочешь стать настоящим солдатом… не дай тебе Бог позволить какой-нибудь юбке надеть на тебя хомут. От них все несчастья на земле… от этих дур!

Возница на миг подобрал огромное брюхо и приложился к фляжке. Хлебал он с толком, не торопясь, не отрывая губ от скачущего на ухабах горлышка. Спокойный Мигель для него сейчас был словно оазис в пустыне молчания. Звякнула крышка, Муньос облизнулся.

− В мои лета, сынок, глоток вина − большая утеха. Когда-то и я был красив, как Бог, строен, как кипарис, и бегал за бабами; но теперь они для меня, что коню − второй хвост. − Он указал на свой расплющенный нос-баклажан: − Это кулак Сильвиллы поработал! Она поймала меня с одной пташкой! И так шибанула, что с копыт долой! У меня до сих пор звенит в ушах. Дьявол, она едва не пробила мной стену! Но, клянусь головой, я еще легко отделался. − Он вдруг мечтательно закатил глаза. − А задница у той пташки была что надо… как два гренадерских ранца, чтоб я сдох!

Папаша Муньос хмельно улыбнулся, наматывая на кулак длинные вожжи.

− Правильно говорил падре Наварра, что женщина и Библия − злейшие враги! Я пораскинул как-то мозгами, и что же? Так оно есть, всё в точку! Писание блуду − меч острый… А баба, хоть ты лопни, не может без греха! Вот оттого она и редко палец муслявит, чтоб страницу Святого Писания перелистнуть. Зато и Библия, сынок, не в долгу! Ее, как дыню, за бок не ухватишь. Сколько не прочитай баба псалмов − всё равно дурой останется!

− Да заткнись ты! − оборвал толстяка старый кривоногий фельдфебель, весь в рубцах. Колючие глаза зло буравили болтавшегося на козлах Антонио. − Сам-то трещишь хуже последней суки. Чего привязался к парню?

Муньос будто язык проглотил. Надулся, как мышь на крупу, выпятив подбородок и опустив уголки губ.

Некоторое время шли молча. Раскаленный воздух дрожал, и беззвучно дрожали придорожные валуны, будто готовые расплавиться и потечь.

− Я вижу, дорога у вас не из лучших… дальняя, через страну индейцев, − фельдфебель чмякнул потрескавшимися губами.

Мигель кивнул головой, глядя с интересом на дружелюбно настроенного вояку. Тот улыбался седыми усами, поправляя тяжелое кремневое ружье и чешую кивера.

− Что, тяжко? Ничего, попривыкнешь, как я… А если нет − сдохнешь. Когда увидишь краснокожих − держи ухо востро. Когда ты их не видишь, будь осторожен вдвойне. Никогда не высовывай нос и не позволяй себе показаться на фоне неба или развести дымный костер. Поверь моим ранам, − обветренное, в рубцах лицо фельдфебеля надломилось в улыбке. − Я прежде здоровался с людьми, которые плевать хотели на эти советы… Кости их давно растащили грифы.

Они миновали еще изрядный отрезок дороги, когда старый солдат добавил:

− А вообще-то, когда есть возможность… чтоб не содрали скальп, больше пей, парень, пьяному и умирать не так страшно. Это у нас всякий сопляк-рекрут знает.

Глава 16

Барабанная дробь и сигнальная труба подровняли рваные шеренги. На какое-то время почудилось, что пропала смертоносная духота, усталость и страх.

Дон выбрался из кареты, пересев в седло своего буланого иноходца, остро огляделся.

Солнце вскарабкалось выше, притихло, будто напуганное. Пристальный взор майора увидел замелькавшие спины солдат, цепкое ухо различило хриплые голоса команд и заливистое ржание лошадей. Полк готовился к привалу перед боем.

Впереди за каменистым гребнем курились столбы черного с кровью дыма − там был город Керетаро. Те, кто установил на его стене повстанческие знамена, не собирались сдаваться на милость победителя. Они слишком хорошо помнили о свирепой резне в Ситакуаро. Тогда с целью устрашения инсургентов генерал Кальеха дель Рэй приказал стереть город с лица земли. Город умер, он был разграблен, обесчещен и сожжен, а трупы тех, кто пытался бежать или сдаться на милость солдат короля, сплошным ковром устилали дорогу на расстоянии семи лиг.

Нынешняя схватка обещала быть жаркой: это показала наскоро проведенная рекогносцировка[28], − а значит, непредвиденная остановка могла длиться время долгое…

Де Уэльва не желал терять ни единого часу, а посему относительно безопасному путешествию в обозе королевских усачей он предпочел более рискованный, но зато решительно более скорый способ передвижения в одиночку.

«Роялисты и мятежники будут всецело заняты друг другом, − рассуждал дон Диего. − Это как раз то, что мне и подходит. Мы обогнем Керетаро южнее и уже к ночи оставим позади опасную территорию».

Меж тем, по всей равнине уже грохотали и трещали барабаны, свистела флейта-пикколо, под крики капралов и унтер-офицеров разбивались палатки, ставились караулы, тут и там мчались гонцы и курьеры с приказами.

На взгорье вспыхнул золотом шатер полковника Берт-рана де Саес де Ликожа, а рядом захлопал на ветру тяжелый и грозный штандарт Испании в окружении красавцев драгун с конскими хвостами на серебристых шлемах.

Пыльная дорога, казалось, обратилась в расползающуюся по обочинам стальную лаву. Кирасы, штыки, оружие, −всё горело, двигалось и искрилось на солнце. Бело-зеленые пуфы − отличительный знак полка − колыхались над дружными и, похоже, повеселевшими солдатскими рядами.

Вознице было приказано повернуть четверку лошадей, съехать на уходящий к юго-западу сверток. Дорога же роялистов уходила круто на север.

Братья Гонсалес пособили Муньосу управиться с упрямившимися животными, когда по солдатским рядам прокатился ропот.

Сам сеньор Бертран в окружении свиты изволил проститься с мадридским гонцом. На полковнике алел богато расшитый бархатный плащ, из-под каски с белым развевающимся плюмажем смотрели проницательные глаза, искрились золотыми косами аксельбанты.

− Был рад услужить, майор! − Бертран бросил к виску белую крагу. Вороной чистейших кровей плясал под полковником. − Надеюсь, не в последний раз видимся! Прошу, не откажите, − он щелкнул пальцами.

Славный адъютант, как будто только и ждал, подлетел стремглав с ореховой шкатулкой.

− В залог непременной встречи − примите мою Библию.

Глаза де Уэльвы вспыхнули благодарностью. Прежде чем взять подарок, он вынул из подсумка свою табакерку, резанную из слоновой кости.

− А это вам, полковник. Главное, мы делаем общее дело. Благодарю за помощь.

Бертран кивнул головой, играя глазами и табакеркой.

− Честь имею, майор. Меня ждут. Прощайте!

Звеня шпорами, свита развернула храпевших коней и весело унеслась.

Глава 17

Антонио было не узнать, он точно воды в рот набрал, сразу вдруг стал меньше и незаметнее. Отъехав с четверть лиги, он с горьким сожалением оглянулся на курящиеся дымки солдатских костров, где всегда можно было найти радушный приют и не только поглазеть на закопченный котел, в котором ароматно булькали крупа и мясо… Муньос любил полакомиться за чужой счет и очень сожалел о потерянной дармовой кормушке, но пуще о том, что спокойная жизнь его кончилась. Впереди за Саламанкой −если эта пресидия еще не была спалена −лежала огромная, нехоженая страна краснокожих, пересечь кою им было суждено малым числом и долгим временем.

Смелость и жажда приключений Початка таяли по мере того, как они всё глубже и глубже забирались в неведомую даль. Дурные предчувствия жужжали вокруг него, как пчелы около улья… Он даже взмок от волнения, непрерывно вытирая лицо.

К вечеру Антонио передумал столько, что голова шла кругом, а сердце готово было вот-вот выскочить из груди: он боялся индейцев, суровых слуг майора и его самого. Он видел, как Алонсо, Фернандо, да и Мигель подозрительно смотрят на него, будто уже знают что-то и говорят:

«Глаз да глаз нужен за этим сукиным сыном. Похоже, он что-то задумал…»

Страшился Муньос бандитов, рыскавших волчьими стаями в сих местах. Однако хуже зубной боли его мучили воспоминания о доне Луисе.

Зловеще сказанные слова капитана: «Обманешь − ты мертв» как удар копыта мула встряхивали его. Только теперь он вспомнил, что ему пора бы оставить условную метку, но сейчас это было опасно. Мысль же об участии в поимке Дьявола повергла толстяка в отчаяние. Он слышал о НЁМ сотни раз, видел − однажды и, признаться по совести, был бы счастлив не видеть вновь.

«А ведь мне предстоит еще и выманить эту нечисть! Будь проклят день, когда я клюнул на эту затейщину! Уж лучше б сдохнуть от проказы! Искать ЕГО в этой прорве скал и равнин, − всё равно что девственницу в округе Сан-Мартина!»

Старик бросил нервный взгляд по сторонам, встретился глазами с доном. Тот, пришпорив скакуна, одарил толстяка ободряющей улыбкой. Початок поторопился ее вернуть, воровато пряча глаза. От мысли, что должен содействовать убийству сильного, красивого, знатного сеньора, кончики ушей его похолодели. Он понял, что идет по шаткому подвесному мосту. Малейший промах − и ему конец. По спине вновь прокатилась холодная волна. Несмотря на то, что сеньор де Уэльва, случалось, чехвостил его, и знатно, Початку нравился его новоявленный господин; более того, внутреннее чутье подсказывало, что если кто-то и мог протянуть ему руку − случись что! − то, несомненно, лишь дон Диего. Антонио было жаль майора, которому капитан уготовил такую ужасную участь… Конечно, Початок был плут еще тот, но мысль о предательстве и убийстве, тем паче своего спасителя, претила. Да и Тереза, узнай об этом, прокляла бы его. А перспектива доживать остаток дней с камнем убийства на сердце не радовала.

− Тебя что-то тревожит? − де Уэльва, поравнявшись с возницей, пристально посмотрел ему прямо в глаза. Выражение лица дона испугало старика. Глядя на своего господина, как змей на мангуста, он пробурчал краткое «нет».

Что он врал, было ясно и дитю.

− Тебе лучше сказать правду, Антонио, − дон Диего не спускал насмешливых глаз с посеревшего лица. − И смотри, без глупостей! Ты знаешь эти места, а мы − нет. Если что-то не так − предупреди! Иначе мы не сможем тебе помочь, когда станет туго.

− Я… я… − Початок испугался, заметив, как сел на мель его голос, сплюнул в сердцах. Майор будто читал его мысли.

− Я здесь только потому, сеньор, что вы мне платите два пиастра в неделю, а вовсе не для того, чтобы умереть.

− Разумно, − взгляд дона скользнул по склонам холмов. В пустынной земле чувствовалось нечто тревожное. Может, потому, что он не мог выбросить из головы того наглого капитана? Может, именно в сей момент Диего впервые ощутил после девяти часов непрерывной скачки: кто-то идет по их следу. Осторожно, выдержанно, но неотступно, через каждый час стирая их следы своими. «Кто-то охотится за нами, но кто?..»

Когда он был еще корнетом, совсем юным, то жаждал зверских атак, с визгом шрапнели и звенящими сталью рубками… Тогда ему верилось, что драка лоб в лоб сделает его бесстрашным и закаленным, как булат дамасского клинка… Но, увы, заблуждался. Тем не менее бивачная жизнь не только лудила желудок походным харчем, она оставила свою метину: жажда одних атак − далеко не всегда муже-ство, а зачастую и глупость. Корень мудрости в этом вопросе − рассудительность, здравый смысл. Луис де Аргуэлло его, похоже, не имел, отсутствовал он и у его солдат.

«Если это капитан… − решил Диего, − то он в погоне за сатисфакцией, а она в сих местах, − майор еще раз беспокойным взглядом скользнул по неприютным гребням холмов, − только одна − смерть…»

Сто опытных драгун при мушкетах и саблях, а он с тремя слугами и не внушающим доверия проводником…

«Проклятие! Продолжать путь по дороге равносильно самоубийству. Вернуться к Бертрану?.. Чертовски жаль времени, но еще более жизни и секретного пакета, который поклялся доставить до места… Но если и поворачивать, где гарантии, что не отрезан путь? Дьявол! Возможно, они уже насыпают порох на полку и в ладонях катают свинец. Осторожность всегда окупается, а если повезет, дает и выгоду…»

− Поворачивай лошадей! − дон поднял на дыбы жеребца. Гонсалесы и Мигель тут же съехали на каменистую тропу. Им не надо было разжевывать, что из-за любой скалы они могли быть продырявлены пулями.

«Смерть дьяволу! А ведь андалузец прав! Лучше иметь одного врага, чем двух!» − стучало в голове Муньоса. Он яростно говорил с пристяжными и коренниками, концом своего возничего кнута обжигая уши одним, а ляжки другим. Но всё же устойчивый страх перед капитаном заставил его втихаря время от времени швырять пару-тройку горстей соли; белая, она яркой метиной оставалась на бурой земле.

Салатная зелень дубравы поглотила карету и всадников. Около лиги они крутились среди морщинистых кряжистых стволов, после чего спустились в ложбину песчаного яра, которая образовала настоящий лабиринт в стране утесов и скал.

Двумя часами позже майор направил карету в такие густые заросли, что папаша Муньос успевал только жмурить глаза, а всадникам случалось даже вынимать ноги из стремян.

Это были глухие, безлюдные места: империя скорпионов и змей, юкки[29] и кактусов, скрывавших всадника со шляпой. На обочине звериной тропы ныряли за своей добычей канюки, а другие хищные птицы неслышно кружили над ними в вяло текущем воздухе.

Вконец измотанные, с кирпичными лицами, в изодранных плащах, они выехали из чащи. По приказу дона Диего возница продолжал раз за разом менять направления, выбирая каменистые участки, где копыто и колесо не оставляли явного оттиска.

− Дон, я умоляю вас, не гоните так лошадей! − временами орал ошалевший Початок.

Но всякий раз слышал веселое, неизменное:

− А зачем их тогда держать, если тихо ездить!

К концу дня они на славу замели и запутали следы, захмелели от усталости, но покоя на сердце не было. Диего был уверен: «хвост» всё равно найдет «голову» и, увы, скоро. Те, кто шли по пятам, шли не за их кошельком, они шли за их кровью. Тешило одно: если капитан со своими людьми приготовил для него петлю, то прежде не раз придется перевязать ее узел.

«О, силы небесные, смилуйтесь надо мной!» − тихо поскуливал Початок. Его ячменные глаза с болью поглядывали на неутомимого андалузца и каменные спины его слуг. Задница папаши Антонио, похоже, испеклась за день на козлах и при каждом ударе кричала: «Господи, Боже! Этот сумасшедший испанец не успокоится, пока мы все тут не сдохнем». Увы, толстяку оставалось только скулить; кипя от бессильной ярости, он крепче нахлестывал лошадей.

Глава 18

Они стреножили коней в глухом распадке, с чахлой, мрачной зеленью на уступах. Стиснутый с двух сторон каменистыми зубьями, он напоминал разрушенный циклопический склеп. Как бы там ни было, а место майор выбрал толково, со знанием дела. Оно оказалось удобным как для ночлега, так и для наблюдения. Через узкую горловину теснины, как сквозь щель рыцарского забрала, был хорошо виден широкий разбег скоро меркнущей альменды.

Пока Мигель справлялся с костром и парусиновым навесом, оба брата кормили из шляп лошадей и рассматривали корявый строй каменных исполинов. Исчерневшие и выветренные тысячелетиями, они обросли глубокими трещинами, надломились, а то и упали.

Чтобы не вызывать подозрения, Антонио между делом чесал языком:

− Эй, братья-разбойники, чем занимаемся?

− А ты незрячий? − Гонсалесы нахлобучили шляпы.

− Э-э, невидаль − лошади. Подумаешь, спины сбили! − Початок громко зевнул. − Эх, мной бы кто позанимался… Я вон свою задницу сбил почище любой вашей кобылы, и то молчу… А вы, понимаешь ли, распустили тут языки! На то они и лошади, чтобы хребтину сбивать…

− Вон, гляньте-ка лучше сюда! − он тыкнул пальцем в покрытое густой паутиной трещин зеркальце.

− Ты что, купил его, чтоб любоваться на себя? −откликнулся Алонсо.

− Глупый! Что б ты понимал! Ты в этих делах разбираешься, как бык в мясе! Из-за вашей чертовой свистопляски по ухабам я раздербанил любимое зеркало моей несравненной жены. О, горе мне, горе! Что я теперь скажу моему сокровищу? А-a? Ведь когда она, несчастная, по-смотрит в него, то брякнется на пол, подумав, что ей двести лет!

Участия от братьев Гонсалес Початок не получил, и потому, справив свою малую нужду тут же, у каретного колеса, ревниво принялся ковыряться в корзинах со снедью.

− Ты никогда не задумывался, папаша, почему люди так ненавидят Иуду?

Антонио вздрогнул и замер. Рука с бутылкой вина точно прикипела к плетеному краю корзины. Он медленно повернул голову: четыре пары глаз, как индейские стрелы, пригвоздили его к высокой каретной подножке.

− Послушайте, какого черта… вы…

− А я полагал, ты знаешь, − де Уэльва устало затянулся сигарой.

Возница медленно, будто в кошмарном сне, опустил руку. Под пронзительным взглядом майора его, как давеча, прошиб пот.

«Всё рассказать, во всём признаться… Повинную голову меч не сечет… нет, нет, а может, они ни черта не знают и просто запугивают меня… Господи, если я проболтаюсь, Луис раздавит меня, как вошь! А что будет с семьей? А деньги… мои золотые?!» − О, как ему хотелось, чтобы Луис очутился на его месте.

Антонио не чувствовал под собой ног. Нет, он видел их, но хоть убей, они были чужими.

− А ведь у тебя жена и дочь, старик? − Диего говорил спокойно и тихо, но от слов его так и сосало под ложечкой.

− Да-а… − пузан испуганно кивнул головой.

− Но ты, видно, перестал любить их, Початок? Не так ли, Фернандо? − Алонсо подмигнул своему брату, а затем и ему, Муньосу.

− С чего вы взяли? Эй… ой, что вы задумали? −взгляд Антонио умоляюще уцепился за дона Диего, пухлые пальцы сотрясала мелкая дрожь. − Почему вы спрашиваете об этом?

− А почему за нами охотятся? − вопрос Мигеля, будто удар в поддых, заставил толстяка раскрыть рот.

− Не может быть… − просипел он. Глаза округлились, превратившись в два озера страха.

Испуг возницы, без сомнения, забавлял слуг. Они улыбались, опираясь на изогнутые клинки сабель, и хитро поглядывали на него, словно говорили: «Ты не подскажешь нам, кто они?»

«Пропал! Весь! Целиком! − сердце Муньоса застряло в горле. Они оказались куда хитрее и прозорливее, чем он мог предположить. − Господи, какой я дурак!» Воображение уже рисовало картины в багровых тонах.

− Мы, пожалуй, расстроили твои планы, пузан, не так ли? − Диего стряхнул пепел. − Печальная история, приятель…

В глазах майора блеснул лед:

− Ты что − отпетый дурак, если решил, что я забуду о тебе? − андалузец властно взглянул на Мигеля, тот что-то сунул в руку, и это «что-то» колючим песком хлестнуло щеки Муньоса.

«Соль! Они нашли соль!» Ноги подкосились, он вяло сполз по спицам колеса, без ума, без памяти примостившись на выступающую ось.

Початок долго сидел, как оглушенный, покуда наконец не очухался.

− Я знал, что ты жаден и глуп, мерзавец, − дон подошел к нему вплотную, − но что настолько, право, не ожидал. И это благодарность нам за твое спасение?

− Я… ничего… я ничего не знаю, − старик едва ворочал языком. Затравленный взгляд скакал с одного на другого.

Лица испанцев окаменели, и наступила тишина.

Желтая луна зависла над ними золотым кастельяно на нитке, и слышно было, как где-то на равнине затянула перекличку тоскливая волчья песня.

− Значит, ты ничего не знаешь?.. И о капитане Луисе тоже? − Фернандо отбросил саблю.

− Капитан Луис? Вы сказали, сеньор, капитан Луис де Аргуэлло? Нет! Первый раз слышу!

− Позвольте, дон, я пощупаю эту грушу, − усы старшего Гонсалеса хищно дрогнули. − Это моя работа. − Толстяк нервно засучил ногами и застонал. Увидев своего палача, он едва не задохнулся:

− О, да… Это не совсем правда, он мой будущий зять… жених моей дочки… Да к чему эти вопросы? Вы же и так всё знаете…

− Ну, гнида! Ты для него разбрасывал соль?! − жилет затрещал под руками Фернандо. Муньос вспомнил «заботливое» напутствие капитана: «Твое молчание − твоя жизнь», но тут же забыл о нем, парализованный яростью Гонсалеса.

− Не прикасайтесь ко мне, я… я… Клянусь всеми святыми, я не врал вам, я только обманывал…

− Что?! − прорычал Фернандо. − Да я вспорю сейчас твое брюхо и накормлю твоими же потрохами!

Антонио чувствовал, что теряет сознание. Всякое присутствие духа вылетело вон. «Господи! Я уж тысячу раз проклял себя, что подписался под предложением Луиса… Черт с этими реалами! Лучше б я жил, как жил».

Когда пальцы Фернандо коснулись его потной шеи, он пролепетал срывающимся голосом:

− Я скажу… я скажу всё, что знаю.

Присевший рядом Алонсо потер руки.

− Меня заставил капитан Луис. Это он, клянусь Небом, я не хотел, я сопротивлялся… Но он пригрозил, что вздернет меня и отдаст дочь на растерзание своим солдатам, если я откажусь. − Лицо трактирщика пылало красными кляксами. Лоб покрылся клейким потом и был изборожден морщинами страдания.

Что это походило на правду, майор не сомневался: капитан мог так сказать и мог сдержать свое слово. Початок кусал и облизывал пересохшие губы. Они были белы, как мел.

− Что вы задумали?.. − глаза его стреляли вопросами.

Испанцы сурово молчали, лицо Антонио вдруг скомкалось, как лист бумаги, задергалось, стало бесформенным, серым и жалким. Дыхание будто остановилось. Мясистые губы поджались валиком, образовав тонкую кривую щелочку на трясущемся лице.

− Не убивайте, не убивайте, − скулил он и плакал. И плач сей становился все сильнее и громче, переходя в рыдания, похожие на жалобный вой старого пса.

− Позвольте, дон, я сверну ему голову. Он предал нас! − Алонсо сгорал от злости.

− Остыньте! − майор повелительно поднял перчатку. Ему вдруг стало жаль старика. Склонившись к нему, он взял его за дрожащее плечо:

− Поклянись, что ты сказал нам всё, что знаешь.

Перепуганный, но обрадованный наметившейся переменой, Початок утерся рукавом, тяжело поднялся и, откинув сиденье на козлах, достал из вместительного багажника металлическую сеть.

− Вот! − он торопливо опустил ее к ногам молчавших испанцев и рассказал всё о замысле капитана.

− Значит, мы должны быть по твоей милости мясом для этой твари! − Алонсо и Фернандо, казалось, стали еще выше.

Муньос, не раздумывая, шмыгнул под защиту Диего де Уэльвы.

− Вы что же, дон, опять хотите поверить и отпустить эту вонючую крысу? − желваки грецкими орехами перекатывались под кожей Мигеля.

− Поверить − да, но не отпустить, − майор повернулся к старику, голос его звучал по-иному, что насторожило возницу. − Я бы мог казнить тебя, но не сделаю этого. Будешь помогать нам − поможем и мы.

Муньос бухнулся на колени и попытался облобызать ботфорты своего спасителя, но Диего отошел прочь.

− Но помни, Антонио, доброта моя не безгранична. Люди мои будут держать тебя на мушке и, если узнают вновь о твоих кознях… сотрут в порошок. Ты рассчитывал выдоить из меня деньги, как из коровы, а затем отдать на съедение волкам. Но ты столь глуп, что я без труда смог прочитать эти мысли на твоей роже. Еще в таверне. А если вздумаешь делать ноги, − майор безошибочно угадывал мысли, − знай: свинца в тебе будет больше, чем на собаке блох.

Початок с трудом отодрал прилипший к нёбу язык. Он понял, что проиграл, и проиграл вчистую.

Глава 19

Лысоголовый гриф с раздробленным крылом обреченно тащился неизвестно куда по равнине, пересекая волчью тропу. Тереза перекрестилась: ей стало не по себе. Ковыляние раненой птицы мерещилось ей дурной приметой.

− О, Пресвятая Дева, не покинь меня, − девушка соскочила с уставшего жеребца, умело расстегнула подпруги, стащила седло с потником, наскоро протерла коня травой и, захомутав одну из его передних ног петлей узды, села передохнуть и подкрепиться.

Кругом тянулась ржавчина плешивой равнины с клиньями серо-зеленых лугов. Слева, футах в трехстах пятидесяти, угрюмой полосой лежала южная дорога, прямиком уходящая на запад. В густеющем сумраке умирающего дня тревога сжимала сердце Терезы, но она не рыдала и не роптала. Избранную судьбу она встречала молча, лицом к лицу.

Перво-наперво следовало разжечь костер − крохотный, неприметный; вскипятить воду и побаловать себя кофе.

Она выкопала ножом для костра ямку, скрывающую языки пламени. Валежника и хвороста было вдоволь, перекаленные солнцем ветки низкорослого кустарника валялись повсюду.

От одного вида огня − живого и теплого − на душе стало веселей, и какое-то время девушка лежала, задумчиво глядя на его древнюю пляску. Когда кофе поспел, Тереза дала ему чуть подостыть и затем маленькими глотками принялась потягивать душистый напиток. В седельных подсумках нашелся добрый припас мяса и жареных маисовых зерен, которые были с аппетитом съедены.

Несмотря на голод и одолевавшие беспокойные мысли, она еще разглядывала играющий искрами костер и притаившиеся густые тени. Ее слух остро откликался на непрерывные тихие вздохи ветра и массу других понятных и непонятных звуков альменды.

Закончив трапезу, Тереза еще раз оглянулась. Освещенная красным закатом ближайшая одинокая вершина отчетливо вырисовывалась на голубом небе. Место, где она остановилась, было мрачным и диким. Волнующиеся по-лосы в темной траве свидетельствовали о стайках мелких разбегавшихся зверьков.

Воздух заметно посвежел. Ночь уже вовсю начала обнимать равнины, захороводились звезды, стало прохладно. Тереза поёжилась. Высокогорная мексиканская ночь так же холодна, как жарок полуденный зной.

Она пружинисто поднялась на ноги, не уступая любой индейской скво[30], поправила рукояти двух пистолетов, торчащих настороже за чирикахуанским[31] ремнем, и подошла к коню. Грива жеребца серебрилась в седом свечении луны. Под шкурой перекатывались широкие и тугие пласты мышц.

− Тише, тише, мальчик, − она похлопала его по изо-гнутой шее. Затем перетащила ближе к огню седло, на привалах превращавшееся в подушку, развязала сыромятные шнурки одеяла и завернулась в него, как в кокон. Тереза закрыла глаза, а память уже в который раз начала писать портрет любимого.

Ей вспомнилось, как он, высокий, затянутый в темно-вишневый камзол, подарил ей жемчужину − свой талисман… Как зашвырнул ее, когда она, ошеломленная, не сумела оценить это и даже поблагодарить…

Теперь девушку душила совесть. Как могла она дать отчет чувственному порыву души, перевернувшему в ней всё с ног на голову? Он был подобен песчаной буре, противостояние которой бессмысленно. Этому властному чувству след отдаваться легко и тихо, отстранив суетливую плоть…

Она это и сделала как умела. Наслаждение от воспоминаний росло и ширилось, сжимая тупой, невыносимо приятной болью сердце и увлекая сладостными грезами куда-то ввысь… Она вспоминала лицо майора, в нем просвечивал беззлобный, подтрунивающий юмор, и теперь отмечала, что он ей пришелся по душе, хотя и не сразу. Восхищала и его хладнокровная сила, ровная и уверенная, какой прежде она не встречала ни в ком.

С того дня, как они расстались, прошло немало времени, немало было и передумано. Для себя она знала твердо: это он, ее мужчина, из-за которого, как говаривала матушка, «у дочки мозги набекрень».

Терезе было восемнадцать, а в Новой Испании это тот возраст, когда девушке уже стоит занозисто подумать о замужестве, да и присмотреться к кому-то… Папаша нет-нет, да и мозолил в ворчании язык: «Смотри, уховертка, не сидеть бы на бобах! Вечно воротишь нос.. как бы от тебя воротить не стали!»

Она смеялась в ответ и сыпала всякую всячину, но в душе верила, твердо верила, что Фатум сведет их. И не ошиблась. Он свел: ее, Терезу, дочку мелкого лавочника, и его − майора кавалерии, дона Диего де Уэльву.

Глядя на алые угли, беглянка вспоминала дом, старую винную стойку, шеренги мелких кружек, большущие счеты отца, надутых индюков во дворе и вечно сонных мулов; вспомнила всё до мелочей, знакомых и понятных, всё, что оставила ради него… Возможно, и к лучшему: обратной дороги нет.

Тереза приподнялась на локтях и осмотрелась. В пустошной мгле всё открывалось темным, пугающим; нигде ни шороха, ни тени. Она прислушалась − напрасный труд. Окрест царило затишье. Непробивная хмурь обложила небеса, и лишь далече, на западе, еще едва разглядывалось из-под драного края туч.

Девушка подкинула загодя наломанные ветки, укрылась пестрым одеялом. Здесь, на равнине, ночью она ощутила себя не в своей тарелке, вся съёжилась, напряглась, пугаясь колыхательной зыби нависшего слепого небосвода и меркнущих последних отсветов. Теплый очаг родного крова… каким он казался желанным. Наступившая ночь испарила остатки храбрости. Одиночество начало казаться Терезе чем-то осязаемым. Жужжание насекомых пугало, а жалобный лай койота, схожий с плачем ребенка, нагнал на нее страх. «Следующий день, − подумала она, − если Господь не оставит, может быть, пройдет сносно, но еще подобная ночь… доведет меня до сумасшествия».

Она лишь смутно представляла, где находилась эта страна − Калифорния, куда столь стремился зачем-то Диего, а значит, теперь стремилась и она. Единственное, что Тереза узнала, − путь капитана де Аргуэлло начинался из Калифорнии, а до Мехико он добирался по Южному тракту.

С детства мечтала то об одном, то о другом, то о третьем. Фантазии делали ее счастливее и будни радостнее. Теперь ее мечты жили на Западе, где-то там, на другой стороне…

Беглянка наморщила лоб, задумавшись, когда же у нее появился интерес к сильному полу. Думала… но так и не надумала. Хотя… наверное, тогда, когда она впервые ощутила на себе особенный взгляд отца. Признаться, он даже напугал ее. Папаша таращился с тем сладострастием, с каким голодный, сглатывая слюну, глядит на жареную перепелку. Потом… − Тереза улыбнулась, ей вспомнился седой почтальон, ныне покойный, частенько по вечеру заглядывавший в таверну на огонек.

Случилось, что однажды, чинно залив за воротник, он предолго не спускал глаз с дочки Антонио; а позже, когда она подошла рассчитать его, морщинистые пальцы старика пребольно ухватили ее за ягодицу.

Шло время, и Тереза с некоторым беспокойством и изумлением отмечала: подобные взгляды и проявления не столько бесили ее, сколь возбуждали, а подчас и приносили приятное, скрытое волнение.

«Если Господь Бог наградил тебя бабьими козырями, не дергайся! − вразумляла мать. − Два горошка на ложку не бывает. Либо ты горбатая и рябая, либо ходи в синяках».

Уж лучше второе, решила дочка и стойко терпела.

Глядя на звезды, девушка с удивлением отмечала, что случившаяся с ней метаморфоза в манере держаться, ко-гда находишься под прицелом мужских глаз, проявилась без какого-либо умысла; словно какая-то природная тайная сила, однажды пробудившись, искала выход; она прямила спину, зажигала глаза особливым блеском и бродила внутри беспокойным желанием. Еще три-четыре года назад Тереза не понимала, что происходит с ней, смутно улавливая ноющую потребность души и тела.

И вот недавно, увидев Диего, ощутив прикосновение его рук, она внезапно почувствовала пугающие загадкой, но пронзительные в своей свежести горячие токи. Они взбудоражили плоть, сняли пелену с глаз, заставили испытывать мгновенный трепет и душевное стеснение при одном только виде любимого.

Глава 20

Тереза насторожилась, когда перестала слышать баюкающее хрупание коня. Схватив лежащий у седла пистолет, она привстала на колено. Жеребец, забыв о траве, трепетал ноздрями, устремив свой взгляд в темноту. Мышцы напряглись под пепельным атласом шкуры. Девушка осторожно скинула одеяло, так, чтобы не испугать коня, быстро зашторила им сверху лунку, на дне которой еще виднелся тлеющий пурпур углей.

Тереза судорожно ухватила длинный конец повода, боясь потерять коня: без его быстрых ног на равнинах ожидала верная гибель.

Напряжение животного передалось и ей. Гулко билось сердце, левая рука дрожала, когда она наматывала на запястье ремень, правую оттягивал тяжелый пистолет.

Конь захрапел и шарахнулся в сторону, пугливо выворачивая глаз. Тереза едва не упала, с великим трудом сумев удержать его. Ладони стали холодными: во тьме определенно чувствовалось чье-то присутствие. Захлебываясь молитвой, с напряжением вслушиваясь в окружающий мрак, она не двигалась с места. Глаза лихорадочно обшаривали черные склоны покатых холмов, изучая каждое пятно, примечая любое изменение тени…

Там, впереди, ничто не показывалось, не шевелилось. Но девушка, всю жизнь прожив на глухой окраине Сан-Мартина, давно приучилась не доверять мнимому виду вещей… Как жалела теперь она, что поддалась своей слабости и после еды не перенесла ночлег в другое место. «Дура! Мне стоило спать в темноте, даже без этого крохотного огонька!»

Одно утешение − конь. Он проявлял способностей куда больше, чем всё его длинногривое племя. Выбирать лошадей и мулов ее отец умел на диво. Лошади, каких он от случая к случаю покупал на рынке, были потомством лучших степных кобылиц, покрытых арабскими скакунами. Оттого они и сочетали в себе сообразительность мавританской породы и природное чутье мустанга.

Тереза держалась за гриву, готовая в любой момент вскочить на спину жеребца. Тянулось время… Секунды раздувались в часы. Обкусанная луна на мгновение появлялась и тут же ныряла в аспидную шерсть туч. От напряжения в глазах девушки потемнело, на миг оборвалось дыхание. Луна вместе с альмендой скользнули куда-то вверх… Крепче схватившись за гриву, она с трудом устояла. Волна головокружения отхлынула, однако беглянку не отпустило ощущение, что совсем рядом притаилось нечто.

Загневился ветер, спутал волосы, дико затанцевал среди трав и камней, застонав, будто заблудшая душа. Она резко обернулась − пусто. И тут… где-то в необозримой дали с протяжным надрывом затрубил рог и скорбно отозвалась равнина: глухим эхом, тонущим в знобливой мгле.

Страх, безысходный до крика, переходящий в безумие, сковал плоть, которая коченела и превращалась в камень.

− Нет, нет! − шептали губы. Сырая рубаха прилипала к груди. Внезапно раздались звуки, похоже, исходившие из недр земли: тупые удары и уханье… их сменило змеистое шуршание, словно гигантская ночная тварь передвигала свое тяжистое, в складках тело.

Потрясенная мексиканка накладывала на себя крест, не ведая, что предпринять. Она бросала лихорадочные взгляды, но путь к бегству был отрезан: кругом двигались камни, дрожала земля, кроилась трещинами, осыпалась песком, ровно исполняя чью-то чудовищную волю. Неистовый ветер волок комья глины с травой, отрывая их от земной тверди и кружа в воздухе.

И вновь прозвучал рог, вызвав хор приглушенных стенаний долины, теперь он звучал явственней и ближе.

Сил боле не было. Конь будто врос в землю. Он лишь утробно храпел, поджимая уши и хвост. Какое бы направление ни выбирала Тереза, земля упорно не желала отпускать. Невесть откуда взявшиеся коряги и сломанные ветви, казалось, проросли частоколом и кружили колдовской каруселью, образуя подобие живой изгороди…

Смуглые щеки, залитые потом и слезами, блестели. Завывания ветра и шум крови сливались воедино. Однако Тереза сумела оседлать обезумевшего жеребца, скомкать одеяло и перекинуть седельные сумки.

* * *

С охватившим ее ужасом она боролась, как с диким зверем.

Конь уносил Терезу, молнии гнались следом, колючие спицы дождя кололи тело. Железные когти жара впивались в виски. Мысли сбивались в колтун, и мир кроился, как в кривом зеркале.

Снежная бахрома пены свисала из приоткрытой пасти коня, копыта гремели на запад, но был ли то Южный тракт? Впереди вроде бы должен показаться город Керетаро. Но когда, через несколько часов или дней − она не знала.

Внезапно раздался рев и содрогнулись земля и небо. Жеребец встал на дыбы, в безумстве скаля длинные зубы, а девушка сорвалась вниз, скатившись на дно оврага… Рука горела − от плеча до кончиков пальцев, − дико горела, лютой болью. Тереза рыдала. Покуда карабкалась по крутому склону, теряла сознание раз или два. Черная трава по бровке оврага взлетала и падала, небо сверкало, бедняжка петляла и скользила, точно пьяная. Ей захотелось умереть, когда она, ободранная и грязная, умудрилась выбраться. Единственная надежда − конь − исчез. Ужас светопреставления носился в воздухе.

Казалось, природа сходила с ума: дымились небеса, ярко подсвеченные из пористых туч. Молочная луна над дрожащей равниной блестела, будто фарфор.

И тут Терезу пригнуло к земле, инстинкт предостерег ее, подсказав, что ЭТО совсем рядом. Забыв про ушиб, она упала в изъеденный солнцем колючий войлок трав, прильнула ухом к земле. Потрескавшаяся, та гулко гудела.

НЕЧТО стремительно мчалось с севера на юго-запад. Позже, когда мерцающее пятно приблизилось, лопатки ее похолодели, сухой мороз иглами прошел по спине, а губы прошептали: «Святая Дева, не покинь меня!..»

Это был ОН, ярко светящийся, с бело-зеленым ореолом и пламенеющим мечом в руке. ОН несся по равнине беззвучно, как черный вестник Падшего Ангела, и расстояние между ним и мексиканкой сокращалось с каждым мгновением.

Страх был сильнее боли. Он то резким холодом облизывал тело, то посыпал его горячим пеплом. И Тереза не вскрикнула, не застонала. Она свернулась клубком и судорожно сжала крик.

ЕГО конь остановился − могучий, широкогрудый, с зеленым пламенем вместо хвоста и гривы. Она не дышала: копыта скакуна дьявола рыхлили землю меньше чем в ста футах. Она видела ЕГО светящийся череп вместо лица, черные провалы глазниц, которые, как два колодца времени, взирали во мглистую даль.

И вновь перекаленная ночь окутала глаза Терезы. Вновь она дралась с болью, пытаясь уговорить разбитое плечо, закусывая мякоть щек зубами. Но лишь опускались веки −глаза омывало кровью.

* * *

Ее разбудила жгучая боль в руке. Боль извивалась в кости. Тереза, собрав все силы, поднялась. Огляделась. Тихо дремала равнина, далекие дубы манили в тень отдохнуть, ручей на дне оврага пенился журчащим хвостом, точно среди камней и травы притаился водяной зверь.

Ничего и никого. Лишь высокий снег облаков в синей воде небес, да оранжевая полоса антилоп, блуждающих у горизонта. Пальцами, словно гребнем, Тереза попыталась поправить волосы. Грязные и спутанные, они походили на переплетенный узел из ивовых прутьев. Ни коня, ни оружия, ни пищи… Сердце ее сжалось, по щекам побежали слезы… Она содрогнулась, вспомнив вчерашнее. Сейчас было не лучше: угрюмая степь с убегающим бурым ремнем дороги. Вокруг ни души, кроме щебета птиц и треска цикад.

Слава Богу, неподалеку валялась ее походная сумка. Преодолевая боль, Тереза подошла к ней, расстегнула ремни и пересмотрела свои нехитрые вещи. Их было немного, но теперь, оказавшись в такой глуши, она их очень ценила. Достав полотенце, мыло и черепаший гребень, она побрела к ручью. Но когда, засучив рукава изодранной рубахи, Тереза склонилась над водой, нервы не выдержали.

Рыдания отчаяния, боли и страха сотрясали плечи. Тереза отчетливо поняла: ей никогда не добраться до Калифорнии, страны своего счастья.

Нужно было либо возвращаться в Мехико, либо достичь Керетаро. Тереза склонилась к последнему: Керетаро был ближе, и это обстоятельство давало больше надежды выжить.

Часть 2. Кровь на шпорах

Глава 1

Спустя три недели к западному форпосту Мехико на загнанном коне в тучах пыли примчался гонец. Жеребец рухнул у самой заставы, в его распоротых шпорами боках копошились черви.

Гвардейцы свезли ко дворцу вице-королей чуть живого посланца. Лицо его было точно обуглено страхом. Изгвожденный ветром и дождем, он слабо хрипел:

− Срочно… к его высокопреосвященству.

* * *

Каземат королевской тюрьмы освещали два дымных фонаря с языкастыми фитилями; их тщедушный свет насилу сочился сквозь сумрак, напоминая глаза смерти. Сырость капала холодными слезами с каменного потолка. Стены здесь были толстые, в шесть футов[32], а тишина напоминала могилу для заживо погребенных.

Гонец брата Лоренсо, монах Габриэль, сразу же после своего донесения был брошен в эту темницу, кишевшую узниками, вшами и крысами, и до кашля, до рвоты вонявшую прелым исподним, мочой и калом.

«За что? Почему?!» − истощенный до крайности брат Габриэль понять не мог. В нем клокотали злость, недоумение, страх. Перед тем как сомкнуть глаза, он полночи простоял на коленях в тяжелом томлении, обращаясь с мольбой к Господу. Мозг его горел, как открытая рана, голову, что бастион, штурмовали легионы мыслей, которые ломали копья над одним: «Что задумал Монтуа?»

Монах проснулся оттого, что чьи-то руки торопливо ощупывали его, шарили, раздевали… Он хотел было сопротивляться, кричать, но какой-то оборотень, покрытый струпьями язв, приткнул к его кадыку заточку, в нос ударил смрад гниющих зубов:

− Только не говори никому… рясоносник. Не надо… − Габриэль почувствовал, как кто-то другой разул его.

Холод скользнул и остался ледовой коркой на спине. Отнялся язык. Монах лишь прокивал головой.

Каторжная мразь швырнула ему на глаза какое-то завшивленое тряпье и разошлась по углам. Немного отдышавшись, иезуит пересилил отвращение и облачился в лохмотья под писк обнаглевших крыс и смешки колодников.

Габриэль был наслышан о казематах Монтуа, о костоломных пытках, которыми славились эти осклизлые стены, об узниках-людоедах, и его лихорадило…

В углу, у каменной бабы[33] тихо скулили суками вконец опустившиеся; их мучила духота и сырость, боль побоев и сумрак, который навечно прикипел к их глазам, и их стоны тыкались в камни, тщетно ища выхода…

Но жутче они боялись «грандов»: тех, кто ладил с жандармами, тех − чье глухое словцо было папской буллой в подземном мире убийц и висельников. Они могли зарезать «на мясо», могли «посадить на кол», сделав мужчину женщиной; они могли многое; и многое, если не всё, сходило им с рук.

− За что тебя? − тихий, как шорох тряпья, послышался рядом голос. − Ты еще молодой и красивый… и кожа у тебя гладкая…

Габриэля передернуло. На него таращились раскосые, размалеванные, как у шлюхи, глаза не то женщины, не то мужчины. Бритые заточкой ноги прикрывало подобие юбки: пестрый лоскут с кистями, схваченный на поясе в узел.

− Кто ты? − голос монаха был сдавлен, чуть с дрожью.

− Друзья меня кличут Масиас, а гранды − нежно − Бенита. Я тебе нравлюсь? − он игриво повел выщипанной бровью и шоркнул Габриэля по бедру коленом. Затем, привалившись худым плечом к шершавой стене, принялся ковырять ногти разогнутой серьгой из фальшивого серебра.

− Тише, тише, красавчик, здесь тебя не встретит рай, но я могу подарить тебе свою тайну… как выжить в этих стенах… Клянусь невинностью Девы Марии, тебе понравится это… − цепкие пальцы с обезьяньей ловкостью схватили Габриэля за шею, а к щеке его пиявками присосались влажные губы Масиаса.

Тьма каземата загоготала на разные голоса:

− Прежде всего запомни: не бойся ничего и не волнуйся. Я так вот давно уже обмяк, − визгливо хихикнул кандальник. − Волнуется здесь только он, посмотри! − грязный палец пырнул темноту.

Габриэль судорожно повернулся − у противоположной стены обозначилась большая, что холм, фигура.

− А теперь, рясоносник, поцелуй меня. Здесь скучно давить гнид без баб, а ты легко сойдешь за одну из них. Похоже, у тебя, святоша, давно ничего не было между ног…

Габриэль густо покраснел и погас душою, горько понимая, что оказался среди скотов. Ударом кулака он размазал напомаженные губы Масиаса по зубам. Тот упал, как падает труп: ни крика, ни возгласа.

Все смолкли на миг, точно свинца в рот набрали. А под низким сырым сводом раздался срывающийся голос брата Габриэля:

− Я не знаю кто вы, безбожники, но геенна огненная[34] уже уготована вам Небесами. И, клянусь десницей Вседержителя, мне становится жаль вас, грешных, когда я думаю, чту ожидает вас за порогом вечности. Опомнитесь, братья мои, Иисус завещал нам…

− Неплохой удар для монаха, но слишком много болтовни… − оборвал его хрипучий голос. − Ты выбил зубы и испортил улыбку нашей Бениты. Поэтому ты заменишь ее нам! Меня зовут Лусио. Иди ко мне, я погрею тебя, святоша! Я ближе, чем твой Христос.

В отблесках фонарей тускло багровело сальное лицо мексиканца, толстое, что задница, обросшая усами. Карие от табака зубы лезли из-под щерившейся самодовольной улыбки. Лусио имел мрачную славу кулачного убийцы и насильника в каменных спальнях королевских подземелий. Решимость молодого монаха только забавляла его. Откровенно почесывая мошну, он кусал Габриэля волчьим взглядом.

Казалось, каждый волос на голове монаха ожил, зашевелился. Тюремная обезьяна была выше его на две головы.

Каземат затих. Только под гнилой соломой шуршали крысы…

Первый же удар Лусио сбил Габриэля с ног. Ощущение было такое, будто хватили по голове здоровенной булыгой. На какой-то миг сознание поплыло. Точно сквозь колбу, наполненную водой, он видел скалящиеся рожи колодников, похожие на песьи пасти, крупные и мелкие, зубастые и щербатые, изрыгающие скверну.

Лусио всей тушей ахнулся на поверженного монаха и должен был раздавить, расплющить его, как першерон или клейдес[35] незадачливого наездника, но… обнял лишь шершавую каменную плиту. Иезуит выскользнул как угорь, спасла многолетняя выучка Ордена, уверенно вскочил на ноги, занял боевую позицию.

Брат Габриэль был молод − ему не пробило и тридцати, но на его руках и плечах наросло довольно мяса, от фехтования мечом и саблей, от возни со скотом и заготовки дров для монастыря − словом, память его держала не только заповеди Создателя…

От ярости мексиканец взревел точно раненый буйвол, но не успел подняться с колен, как удар ногой в висок опрокинул его на спину, а второй, со злобой цепного пса, вгрызся под ребра. Гранд утробно застонал и принялся жадно хватать ртом воздух.

Гогот стих − все были потрясены. Непобедимый Лусио с трудом поднялся, прихватываясь за холодный камень стен. Переведя дух, он более осторожно двинулся на противника, но уже через пару шагов не удержался и стремительно выбросил руку. Монах был начеку: поднырнул под кулак и воткнул свой, проломив мексиканцу нос. Красные ручьи заструились по губам, приведя в полное неистовство Лусио. Ринувшись на Габриэля, сметая всё на своем пути, он бил справа и слева, сверху и снизу… Лицо юноши блестело от крови, хлеставшей из рассеченной брови и лба, однако он продолжал уворачиваться, бросаясь из стороны в сторону, словно в пьяном угаре.

Лусио сцепил черные от курчавых волос кисти рук, превратив их в кулак-молот. Замахнулся… и короткий хлесткий удар впился ему в горло. Он захрипел, качнулся в сторону, закрывая широкой ладонью мясистый подбородок. Боль змеей извивалась в огромном теле. Но остребенившегося монаха уже ничто не могло остановить. Он продолжал наседать и наседать с отчаянием смертника, которому нечего терять. Казанки его кулака рассекли мякоть щеки мексиканца до кости. Кровящая рана расползлась во всю скулу, напоминая развороченный спелый арбуз. Этот удар ошеломил Лусио. Ослепленный, он еле отыскал противника взглядом, но руки поднять не успел. Удар в подбородок запрокинул ему голову, припечатав затылок к плитам стены.

По каземату прошелся ропот. Каторжники отказывались верить своим глазам.

Неодолимый мексиканец, крепкий, как железо, воткнулся разбитой рожей в пол. Рябая от алых пятен рубаха задралась, и сквозь прореху виднелась смуглая полоса тела.

Голова Габриэля гудела, как бубен, его выворачивало, загнанное дыхание четвертовало грудь, царапало легкие, но в нем бурлила такая ярь, что он испугался сам себя.

Полосонув свирепым взглядом притихших висельников, он прорычал:

− Ну… кто следующий?!

Вместо ответа из темноты протянулись знакомые уже, в струпьях, руки и положили к его ногам аккуратно сложенные вещи.

Неожиданно лязгнул засов. Все повернули головы; дверь, плача скрипом, распахнулась, впуская желто-оранжевый клин света. Сердито сверкнули белки жандарма.

− Эй, все к стене! Королевский конвой шутить не любит! Габриэль Канедо! К его высокопреосвященству… Да пошевеливайся, монах!

Глава 2

На фоне древовидной юкки[36], кактусов чолья и стэгхорнов[37] де Уэльва был незрим. Ярмарочная пестрота зарослей скрывала его вместе с конем от самого цепкого глаза. Зато перед ним долина лежала как на ладони.

Истекал пятый час, как Диего терпеливо ждал появления тех, кто упорно шел по его следу. Он умел ждать и готов был поставить сотню против одного, что встреча с «гостями» у него обязательно состоится, покуда же природа замерла, словно выжидая чего-то…

В пестрой тени засады шныряли муравьи. Юркие и злые, они проникали в ботфорты, за воротник и кусались, как дьяволы. В конце концов де Уэльва не выдержал и занял позицию на солнцепеке.

Вокруг мерно шелестела листва, и где-то время от времени сонно возмущался ворон.

Майор потянулся, зевнул и подумал, что Антонио под строгим оком братьев Гонсалес и Мигеля уже далеко отогнал карету и, должно быть, повернул на Южный тракт. «Лишь бы не столкнулись лбами с повстанцами… Это зверье вразумляет только свинец, а любая драка для нас сейчас −гибель!..» Курить хотелось до одури, но дон Диего не позволял себе эту слабость. Любой пустяк мог испортить дело, а он был суеверен. На память пришел Бертран, сверкающий золочеными ножнами и глазами. «Как там полковник? Храни его Бог!…»

Солнце взобралось еще невысоко, но жара терзала безжалостно. Он вытащил из-под камня кавалерийскую фляжку − ключевая вода, набранная Мигелем еще по росе, была студеной до ломоты зубов и вкусной.

«Всё же правильно, что я не потакнул настояниям Мигеля остаться со мной. Там он будет полезней, а тут…» − де Уэльва перевел взгляд с пустынной долины на природный бруствер[38], за которым занял позицию. Перед ним на каменистом гребешке покоились три седельных пистолета, рог с порохом, горсть пуль и добрый французский оленебой, стрельба из которого всегда была его душевной усладой.

Диего еще пил воду, когда поведение кактусовых вьюрков заставило насторожиться. Не меняя положения, он стал всматриваться в кудрявую шеренгу низкорослого кустарника, покрывавшего левый склон бурой долины. Именно там ныряли вверх и вниз птахи, беспокойным щебетом оглашая окрестность.

Прошла минута, другая. Мохнатый шмель басисто прогудел на васильковую ладонь цветка, согнув стебелек в три погибели… Майор начинал нервничать: он так и не мог разглядеть причину волнения птиц. Осторожно придвинув кавалерийский подсумок, он извлек складную подзорную трубу. Стекла у нее были славные: голландской ручной шлифовки. Теперь дальние кусты и птицы были перед его носом. Сердцевидные листья едва прикрывали макушку идущего. Диего долго еще и въедливо обшаривал каждый ярд[39], каждый дюйм… Убирая трубу, он мог дать голову на отсечение − человек шел один…

«Тем лучше…» − де Уэльва спокойно приложил оленебой к плечу; мушка поймала прыгающий лоб и, на глаз, опустилась до уровня рта. Майор ни на йоту не колебался. Враг жаждал его смерти − пусть так, но жизнь его будет стоить недешево. Палец уверенно обнял спусковой крючок…

Глава 3

− Какой еще, к черту, «дьявол»?! − вице-король яростно стукнул по столу. − Расскажи это моим сапогам, и те будут смеяться! − он повернулся к Монтуа и, сузив глаза, прошипел: − Я потратил уже уйму государственного времени, монсеньор, уйму! − герцог метнул злой взгляд на подвешенного на дыбе Габриэля. − И вместо истины слышу какой-то бред! А меня, черт возьми, ждут неотложные дела страны!

− Черные думы − плохие советники, ваше высокопревосходительство. Гордыня не угодна Господу. Сиюминутные дела подождут… время думать о главном… − падре Монтуа многообещающе улыбнулся: − Он заговорит у меня, вот увидите.

По вялому взмаху руки иезуита палач крутнул ворот пыточного колеса. С жутким стоном хрустнули выворачиваемые кости, босые ноги зависли над полом.

− Во имя Иисуса Христа и своего спасения, поведай нам, брат Габриэль, правду!

Потускневшие глаза молодого монаха безжизненно смотрели на своего генерала. Лицо приняло землистый оттенок, на нем покоилась гнетущая тень боли и горечи. Изгрызанное муками, оно постарело, стало изношенным и страшным. Небритые колючие щеки ввалились, на шее узластыми веревками вздулись жилы.

Молчание затягивалось. Дюжий палач в тревожном ожидании потирал крепкие, в черных трещинах, с обгрызенными ногтями пальцы, украдкой поглядывая то на угрюмого вице-короля, то на подвешенного узника.

− Что ж, каждая овца висит на своей ноге… У каждой свой крюк. − Генерал иезуитов вновь подал знак. Кнут из бычьих жил дважды со свистом впился в губы Габриэля.

Лопнула кожа, и кровь заструилась на плиты. Перебирая четки, Монтуа ровно молвил:

− Не упорствуй, сын мой, говори, кто напал на вас, почему упустили мадридского гонца, где брат Лоренсо?..

− Хорошо… Я скажу правду, − едва шевеля вздувшимися красными лохмотьями губ, пролепетал юноша.

Все напряглись: ни звука, лишь стук сердец и дыхание.

− Брат Лоренсо продолжает идти по следу… Мы долго не могли напасть… Потому как он был под охраной солдат полковника Бертрана… А за Пачукой… Мы встретились с НИМ… − Габриэль сцедил красную нитку слюны, тяжело вздохнул… − ЕГО меч поражал любого. В отряде осталось двенадцать человек… Это всё, что я знаю, мой генерал… С этим Лоренсо послал меня в Мехико.

− Мерзавец! Он вновь повторил то, что мы уже слышали десять раз! − сигара рассыпалась в пальцах Кальехи.

Взлетела плеть и опоясала терновым венком голову узника, уже не чувствовавшего боли… Когда цепь опустилась, тело брата Габриэля безжизненно рухнуло на камень.

* * *

В покоях Малого кабинета Кальеха дал себе волю:

− Ну, что вы скажете, Монтуа?! Что? Вы верите в бред этого сдохшего пса?

− На мою долю не выпало счастья щелкать орехи… Вице-король − вы, а не я, ваше высокопревосходительство… вам и отвечать, если что… − четки мерно свершали свой ход по кругу.

И когда Кальеха готов был обрушиться на святого отца во всей силе своего гнева, тот тихо, но твердо продолжил:

− Кто теряет разум с утра, тот к вечеру совсем глупеет. Жизнь несется вперед, ваше высокопревосходительство, как горная речка, и мы в сей стремнине не более как щепки.

− Что вы этим хотите сказать?!

− Фатум! Все в руках Фатума, герцог. Но я успокою вас, − в голосе Монтуа зазвенел металл. − Орден всегда берет гребень по волосам. Был бы меч, а с ним везде можно пробить дорогу.

− Бросьте вашу иносказательность, падре! Она вот где у меня, − вице-король схватил себя за горло. − Довольно! Сыт! Говорите по существу!

− По существу!.. − Монтуа хищно обнажил шеренгу мелких зубов. − По существу − брат Лоренсо и есть тот меч, который снесет голову майора де Уэльвы.

− Dios garde a usted[40], монсеньор! − Кальеха дель Рэй, не поднимая более глаз на Монтуа, принялся обрезать сигару золотым ножом. Веря, что люди падре выполнят приказ неукоснительно, герцог попытался выбросить андалузца из головы.

Глава 4

В глазах рябил неясный, расплывчатый строй непроглядного кустарника. Струи горячего, порой густого, как сироп, воздуха, настоенного на травах, омывали лицо.

Приближающийся шорох шагов холодил грудь майора.

Ветки хрустнули… Из цветов прыснули перепуганные кузнечики. Диего держал звериную тропу на прицеле, примечая малейшие изменения листвы. Испарина покрывала напряженные скулы. Еще шаг, второй, последний…

Голос пропал, язык застыл в горле. Точно во сне он медленно опустил ружье… перед ним была Тереза. Исцарапанная, в изодранной юбке, она стояла напряженная, готовая ко всему и… тряслась от испуга.

Откинув оленебой в траву, он бросился навстречу. Она припала к его груди, рыдания не давали ей говорить. Вся плоть была словно единый клубок переживаний; дыхание дерганое, стиснутое, точно белка в руке.

Де Уэльва крепче обнял ее плечи, привлек к себе. Тереза подчинилась, прежней скованности в девушке не было.

Он не заметил, как его правое бедро исподволь прижалось к ее бедру. Тереза не отодвинулась, не встрепенулась. Она молчала и пристально смотрела на него. Так, впитывая друг друга глазами, они стояли Бог знает сколько.

Ветер стих, будто канул. Над гребнями пенных волн белоцвета порхали бабочки пестро и беззаботно, как в детстве.

К ручью, что бежал голубым шнурком через долину, робко из-за холма выходил табунок вилорогих антилоп; среди камней шныряли пустынные зайцы и сурки. И над всей красотой золотого дня кружил белохвостый орел, то близкий, то страшно далекий и сирый, как само одиночество.

Диего поймал себя на том, что дыхание у него нарушилось. Ему вдруг захотелось сказать что-то нежное, успокаивающее, но в густой бирюзе ее глаз он увидел немую мольбу: «Молчи, не надо никаких слов…»

Тереза покачнулась. Жаркий, пахнущий молоком аромат дыхания лизнул де Уэльву. В голове всё поплыло, сплошное золотистое пятно и две карминовые полоски губ… Его ладонь заполнила грудь − непонятная, тугая, прекрасная. Тысячи крохотных стрел блаженства протыкали до дрожи, сводили с ума…

Ее пальцы запутались в его волосах. Шляпа упала рядом. Душа была распахнута для любимого открыто и чисто, как лепестки весеннего цветка.

− Убери, − шепнула Тереза, − она мешает тебе и мне.

И, не дожидаясь ответа, сама отстегнула шпагу.

У майора слабо мелькнула мысль о возможной опасности, но он похоронил ее под волнами чувств и желаний.

* * *

Их ложе из цветов и трав окружали зеленые стены зарослей, крышу алькова заменяло синее небо, в котором купались, звенели быстрые птицы.

− Погоди, я помогу тебе, − пальцы Терезы быстро расстегивали камзол, снимали ремень портупеи…

Майор стянул врезавшуюся под мышки сорочку, высоко вздохнул. Ботфорты слетели на землю.

− Я сейчас, − улыбнулась она, встала и, не говоря ни слова, принялась раздеваться.

Тереза расшнуровала корсет, сбросила его, следом упала юбка, приглушенно щелкнула застежка пояса…

Диего потерял самого себя. Казалось, остались только глаза, живые, что ртуть. Они неотрывно смотрели и запоминали Терезу, запоминали навсегда. Он издали любовался ее ягодицами, прямой спиной и длинными сильными ногами − Тереза спустилась к звенящему в овраге ключу. Через какое-то время она вышла из темной листвы, чуть покачивая бедрами.

Девушка подошла к нему, присела на корточки, слегка откинув голову:

− Любимый, − в тишине знойного полдня голос ее прозвучал мелодично и, как показалась де Уэльве, влажно. Он протянул руки. Ладони их дотронулись друг до друга, пальцы сплелись. Диего ощутил непредвиденную силу в обманчивой легкости ее рук.

− Ты любишь меня?.. − губы Терезы прижались к его виску. − Я тоже.

«Господи, благодарю Тебя, я с ним…» − слезы блеснули в глазах девушки.

− Я хочу, я хочу… чтобы тебе было приятно. Слышишь? − она сильнее прижалась. − Только не говори ничего… и не думай… Знай, я люблю тебя.

Он снова ощутил свежее дыхание Терезы. Обнаженное тело плавно подалось вперед. Круглые груди коснулись его лица стянувшимися кофейными сосками, упругую прохладу которых ощутили губы. Чуть выше левой ключицы лазоревыми ниточками бежали две жилки, ныряя в кремовую смуглость плеча.

Де Уэльве вновь отчаянно захотелось сказать что-то особенное, но язык безмолвствовал. Майор ласково целовал ее шею.

Пальцы Терезы скользили по его лбу, щекам, зарывались в волосы, не находили места и вновь бежали, будто гонимые слепые в трепетном смятении, по дорогим тропинкам лица…

Блаженное состояние счастья набирало горную высоту. Вязким нескончаемым потоком оно ручьилось от головы к ногам, а от ног к голове…

− Тебе, правда, сладко со мной?

Вместо ответа он неестественно дернул головой и уткнулся в ее плечо, придавив всей тяжестью тела.

Она открыла глаза и обомлела − кровь бежала по пробору и волосам Диего, часто капая ей на шею. Только теперь она услышала встревоженный храп иноходца дона, скрытого в зарослях. Темно-медная мускулистая рука схватила ее за волосы и рванула на себя.

Глава 5

Первый раз нить паутины, которую плел Монтуа, выскальзывала из его рук. Выскальзывала из рук человека, коий был прирожденным интриганом и досконально разбирался в политических хитросплетениях, как лис в заячьих норах.

Двадцать лучших монахов-воинов во главе с братом Лоренсо были брошены им в погоню за андалузцем. Но пока ползла лишь черная полоса неудач. «Что делать? −Генерал иезуитов начинал не на шутку волноваться. − Не дай Бог, этот гонец и впрямь доберется до Калифорнии. Заклятый враг! Он наломает дров! Спутает карты!»

Монтуа вспомнил взгляд Кальехи, которым старик проводил его при последней встрече. Внешне он сдержал себя, не выдав и тенью беспокойства, но внутри содрогнулся.

«Найди и убей майора! Это твоя миссия. Иначе…»

Недосказанность старого герцога точно льдом обложила душу монаха. Его лицо темнело по мере того, как он думал о последствиях: «У Кальехи руки не чище черного языка. Будь проклята самонадеянность!.. Ведь я уверовал, что вице-король приручен и уже ест из моих ладоней».

Падре знал: герцог боится могущества Ордена, а значит, и его, Монтуа; но уповать на это было сейчас по меньшей мере глупо. Ему во что бы то ни стало следовало убить де Уэльву. «Если же делу дать ход и андалузец вернется в Испанию, Мадрид не преминет навести порядки своей железной рукой. Кальеха, идя на гарроту, увлечет и меня, это уж точно, как пить дать»… Но не за себя волновался падре Монтуа. Уж он-то всегда найдет щель, где сможет пересидеть: Кардова, Буэнос-Айрес, Асунсьон[41], да, впрочем, вся Южная Америка готова будет укрыть его. У Ордена владения большие, как мир.

Беда в другом: жаль старания многих лет. В Мексике только-только начинали прорастать всходы его усилий… И если сорвать их, кто знает, сколько взойдет на престол королей, какой по счету будет понтификат[42], прежде чем Орден пустит новые корни на этой богатейшей земле.

Глаза иезуита сузились:

− Ну, брат Лоренсо, смотри… Промахнешься еще раз − даже мне тебя будет жаль. Без головы андалузца лучше не возвращайся!

Глава 6

Мысли и образы в голове Диего проносились смятенной ланью, обдавая его радостью сознания того, что он есть, что он жив. Теперь его от Терезы отделяла лишь ночь. Но и та приносила в своих ладонях ее образ. Он знал ныне каждую линию, каждую впадинку любимого тела. И, случалось, она приходила к нему ночами со знакомой красотой своих глаз, в которых отражалась мор-ская волна…

Обычно это была одна и та же картина: забытая Господом степь… Вокруг ни души… Зной. Жухлая скрасна трава, наполненная убаюкивающим стрекотом разноцветных букашек. В небе редкий и славный крик сокола.

Он идет по пустынной дороге к черной, ощетинившейся своими острыми пиками цепи гор. Они безумно далеки, эти горы.

Три пары башмаков изодранными клочьями оставлены на обочинах. Ступни загрубели. В голове тоскливо хнычет индейская свирель.

Белое солнце и дорога.

− Эй, − вдруг слышится голос.

Поворот головы: солнце слепит глаза, морщит лоб, ломает запыленные прутья бровей.

− Эй, я здесь!

Это ее голос − он уверен. Он узнал бы его среди тысяч других. Но глаза не видят ее. Он оглядывается, прислушивается, бросается на шорохи в одну сторону, другую…

− Эй! − слышится короткое и сухое, как мушкетный выстрел.

Оборачивается − пустота…

− Я здесь! Я здесь!

Голая равнина. Нестерпимый зной. Могильным знаком над ним завис коршун.

− Эй! Эй! Эй! − снизу, сверху, слева, справа.

Оклики милого голоса вонзаются, жгут осами, царапают сердце. Боль. Силы покидают его. С чудовищной медлительностью он понимает, что падает, чтобы уже не встать.

Вскрикивает высоко, будто оступается…

И вдруг загнанный взгляд ловит ее − легкую, воздушную, в белой тунике бегущую по степи. Стройные ноги не касаются земли, кудри отброшены назад, трепещутся пламенем, падают на плечи, взлетают.

Изнурительная, можжащая боль уставших ног. Рот с раскаленным листом языка… Хлыстом бьет мысль: «Мне никогда не угнаться за ней».

Судорога отчаяния разрубает лицо кривым разрезом перекошенных губ. Крик глухой, страшный, будто сырые комья земли, катится по равнине:

− Сто-о-ой! Ой-ой-ой! − кричит отрывистое эхо.

Но вдруг свежая волна остужает опаленные легкие. Тонкие пальцы сжимают ослабевшую ладонь. Их уверенное тепло проникает в него, наполняет мощью, снимает усталость.

− Я с тобой! − кричит она.

Они стремглав летят в Страну счастья. Так летают лишь свободные, сильные птицы. Бешеный ветер, благоухающий духами степных трав, хлещет им в лица, сбивая слезы восторга. И хочется хватать этот вихрь ртом и глотать как сочный плод, наслаждаясь его терпким вкусом свободы.

Горбатая спина гор растет на глазах, быстро приближаясь. Ни шума, ни земной суеты, ни светской условности…

Ему вдруг с отчетливой ясностью становится понятно значение и смысл свободы…

− Тереза! Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ!

Он вновь восхищается совершенством дорогих черт. И нет для него на свете прекраснее этого профиля, этих глаз, этих позолоченных солнцем рук. Он сжимает крепче ее ладонь. Она отвечает тем же.

Они не говорят. Слова неуклюжи и грубы.

− Эй! Эй! Эй! Эй! − крик становился нестерпимым, переходил на визг, резал ухо… Он задыхался, кашлял, облака скалились раскаленными пастями; он падал, прыгая с горы на гору, звезды сыпались красным дождем на его голову…

* * *

Де Уэльва с трудом разлепил глаза. Безмолвие, стальная раскаленная даль небес. Солнце пекло дьявольски, но он не чувствовал ничего, кроме собственного жара. Игольчатые листья юкки, казалось, колыхались в воздухе, как в пустыне. Диего пошевелил пальцами. Песок и мелкая, что крупа, каменная крошка были единственной реальностью, знакомой и приятной.

Он попытался повернуть голову и содрогнулся: на него смотрело тяжелое темное лицо; четкий пробор делил на-двое иссиня-черные волосы, длинными прядями струившиеся по выпуклой груди. Глаза − узкие щели на широкоскулом напряженном лице − были полны звериной хитрости.

Краснокожий перешагнул через майора и отошел прочь, что-то гортанно крикнув в сторону. Послышался смех и незнакомая речь. Индейцы о чем-то спорили.

Какое-то мгновение Диего лежал как труп, не в силах пошевелиться. Затем, судорожно глотая слюну, попытался приподнять голову. Дичайшая боль прошибла тело. Что-то тонкое и жесткое, точно струна, сдавливало горло… И вновь над его глазами беззвучно посыпал красный дождь, не теплый и не холодный…

Последнее, что он успел заметить, это высокие фигуры двух краснокожих воинов и связанную Терезу, лежащую у их ног. На лбу девушки темнел набрякший кровоподтек, на виске запеклась кровь.

− Тереза! − прохрипел майор, но даже сам не услышал своего голоса.

Глава 7

Тереза теряла рассудок. Сердце так колотилось, что она едва могла дышать. Девушка пыталась поймать взгляд Диего, но тот так и не приходил в сознание. Страх застыл маской на ее перепачканном пылью лице.

Он лежал в тридцати футах от нее, точно распятый. Запястья и щиколотки были накрепко перетянуты тростниковыми веревками, привязанными к вбитым под углом клиньям. Солнце жгло обнаженное тело: с него содрали всю одежду, не оставив и нитки. Но самым ужасным был сыромятный шнурок, бесстрастно, минута за минутой душивший андалузца, вгрызаясь в горло. Индейцы пропитали его своей мочой, и теперь, подвяливаясь на солнце, он неумолимо затягивался, постепенно скрываясь в складке кожи.

Дикие сидели на корточках рядом и с любопытством рассматривали захваченные вещи. Шпага, пистолеты, содержимое сумок, сапоги, ружье − вызывали нескрываемый восторг их блестящих глаз.

Тот, что был выше, с широкой повязкой на голове, легко поднялся и с самым серьезным видом нахлобучил на голову фетровую шляпу.

Второй, с жесткими щелками глаз, взялся примерять камзол. Похоже, золоченые пуговицы сводили его с ума, он постоянно ощупывал их и улыбался, возможно, предвкушая, какой восторг и зависть они вызовут у его соплеменников в лагере.

Тереза попыталась ослабить веревку на руках, но подавилась кашлем. Петля, зачаленная на индейский манер через шею к рукам, скрученным за спиной, не замедлила напомнить о себе.

Краснокожий в шляпе майора резко обернулся. Он подошел к мексиканке проверить узлы веревок и, как видно, остался доволен. Затем властно схватил подбородок Терезы и задрал его выше, так, чтобы видеть ее глаза.

Несмотря на туман в голове, она все же сумела бегло рассмотреть его.

Индеец был выше и много шире майора в груди. Резко очерченный нос, большие глаза под черной, почти сросшейся волной бровей, и длинные волосы, синеватым дож-дем сбегающие за высокие медные плечи.

− Я ненавижу тебя! − она плюнула в него, ожидая скорейшей смерти, но, к удивлению девушки, индеец продолжал спокойно стоять, а затем ответил на чудовищном испанском:

− Он белый − враг. Мы нашли его след. И поэтому он умрет. Меня зовут Вечер. Я − апач из страны лошадей, что на севере.

Он улыбнулся, стер с груди плевок и размазал его по грязной щеке Терезы.

− Я наблюдал за тобой два дня и понял: ты достойна меня… Будешь третьей женой вождя, − он ткнул себя пальцем в грудь. − Мой отец − апач, мать − женщина тара-умара, жена будет мексиканкой… Это хорошо… Разная кровь − крепкие дети.

Он звонко хлопнул ее по бедру и потрогал выпиравшие из-под драной рубахи груди. Потом удовлетворенно кивнул и повторил:

− Крепкие дети.

Тереза не успела и глазом моргнуть, как апач внезапно выхватил из ноговицы высокого мокасина нож и в мгновение ока рассек петлю. Голова пленницы качнулась вперед, и в этот же миг грянул выстрел, другой, третий.

Первая пуля попала в вождя, когда он собирался перерезать оставшиеся путы на руках девушки. Свинец опрокинул его на рыжий песок, второй разворотил скулу.

Когда Тереза осмелилась оторвать голову от земли, всё было кончено.

Второй краснокожий в камзоле на голое тело лежал возле копыт фыркающих лошадей. Из-под его живота ползло маслянисто-черное пятно.

Девушка оглянулась: возле майора хлопотал человек в бежевом сюртуке, из шляпы которого торчал обрубок петушиного пера. Тереза узнала его: это был слуга сеньора Мигель.

Удавка была снята, но на шее оставался глубокий бордовый след, местами взявшийся синевой. Тереза бережно держала в ладонях голову любимого, а Мигель осторожно, точно ребенка, поил хозяина из фляжки.

Диего пил жадно, лихорадочно давясь крупными глотками, как тот безусый солдат, что брел в колонне на Керетаро.

Кожа его, красно-вишневая, сожженная солнцем, была искусана слепнями; волосы слиплись на затылке от крови. Глаза были закрыты, солнечные лучи и без того пронизывали тонкое веко и багряной лавой вливались в измученный мозг.

Мигель продолжал возиться с хозяином: увлажнял кожу жиром, накладывал холодный компресс, а Тереза безмолвно сидела, уложив на свои колени голову Диего, измученная, с горькими устами и глазами, в которых уже не было слез.

Глава 8

От Пачуки до Эройка-Ситакуаро места пустынные, глухие. Зато хватает зверья и мрачных легенд… Именно там, неподалеку от Южного тракта, и жил Гарсиа − сорокапятилетний бирюк, богатством которого были конь, ружье да реата.

Это был крепкий мужик мексиканских кровей с хорошо продубленной кожей и силой быка. По натуре своей он был угрюмым, замкнутым, и оттого жил совсем один в доме, который сам же и смастерил из обожженных глиняных кирпичей да привезенного из лесу дерева.

В Эройка-Ситакуаро шептали, что, заслышав голоса зверей и птиц, Гарсиа частенько отвечал им, мог подозвать к себе пуму, оленя, сурка… Быть может, и тех, кто водился в дымящих безднах каньонов, и тех, кого не мог зреть человеческий глаз…

Сам Гарсиа об этом упрямо молчал, точно набрав в рот воды. На кормежку и жизнь он зарабатывал охотой и собирательством, сдавая торговцам мясо, шкуры, коренья и мед. Но сегодня с утра пораньше он не оседлал коня и не набил седельную сумку вяленым мясом.

Когда дичь уходила из этих мест, Гарсиа пил, и пил круто. Но нынче рука его поднимала флягу не из-за отсутствия на равнинах оленя. В прошлую лунную ночь он вернулся без добычи, и первым делом после того, как была запалена свеча, он приложился к чиче.

Гарсиа не знал, сколько залил в себя крепкого зелья, пугало другое: сколько ни пил он, хмель даже не коснулся его.

Он заговорил сам с собой шепотом, как помешанный…

− Это ОН… ОН пришел к моему дому…

Гарсиа прилег на потемневшие от дождей и солнца доски крыльца и пустым взглядом уставился в ветхий карниз. Последние три часа его изводила головная боль, она накатывала неспешным прибоем и своими волнами смывала долгожданный сон.

Наконец веки его закрылись. Бродяга прислушивался к доносящимся звукам: тихому дыханию ветра, жужжанию насекомых, перекличке лесных птиц и к глухому сердцебиению в своей груди. Что подарит ему нынешний день? Страшно было узнать это, но не менее страшно было оставаться в неведеньи.

Гарсиа вновь перекрестился, мучительно вспоминая забытые слова молитвы. Его не покидало ощущение, что жуть, с которой он столкнулся на равнинах, безмолвной тенью скользит где-то рядом.

− Это был ОН… На огненном жеребце с пламенем в руках вместо меча. В ночь, когда дрожала земля, − повторил он, и опять чича ручьем потекла в его глотку.

Внезапно Гарсиа насторожился. Над лысым холмом, что пузатился перед домом, закурилось белое облачко, в лощине надрывно затявкала лисица.

Он громыхнул в хижину за ружьем. Когда появился вновь, топот уже сотрясал землю. И вскоре перед ним раздували разгоряченные ноздри лошади эскадрона Луиса де Аргуэлло. С десяток драгун во главе с капитаном верхами перескочили кривые балки загона, подъехали к нему и тут же охватили серпом.

− Эй ты! − Луис сорвал с головы сияющую хвостатую каску. Волосы его были мокры от испарины. − Когда здесь проходили солдаты полковника Бертрана де Саеса?

− Дней пять… а может, и семь… − пальцы Гарсиа продолжали крепко сжимать ружье, глаза странно блестели.

− Опусти свою пушку, дурак! − Луис нетерпеливо сплюнул и, не спуская глаз с бродяги, двинул на него своего огромного гнедого паломино[43].

− Ты не видел кареты среди солдат?

− Не приглядывался, − прохрипел Гарсиа, левое веко его дергалось, губы кривились.

− Тебе лучше не умничать, пес! − плеть де Аргуэлло жгуче обняла плечо охотника. − Ты врешь! Отвечай, была карета или нет?

− Катитесь к черту! − ружье прямо смотрело в грудь капитана. − Твоя шкура, офицер, дырявится точно так же, как у зверя.

Луис натянул поводья, облизнул губы:

− Ты в своем уме? Знаешь, кто перед тобой?!

Тут лица драгун вытянулись и посерели. Тело Гарсиа корежила судорога, на губах пузырилась пена. Он внезапно упал, дико выворачивая белки глаз, и, стуча коленями по земле, путаясь в словах, начал орать не своим голосом, тыча пальцем в капитана.

− Это ОН! ОН! ОН!

И всех охватила вдруг такая паника, словно не сам кричал Гарсиа, а неведомое существо, что крутило его плотью и изрыгало проклятия.

Драгуны молчали, потрясенно переглядываясь, покуда не грянул выстрел.

− Да он безумный! Чего уставились! − Луис развернулся к эскадрону. − Пока мы разеваем здесь рты, враги короны и церкви уходят все дальше!

Отряд сорвался с места, оставив столбы пыли и человека, лежащего с простреленным горлом.

* * *

Труп обнаружила через четыре дня семья погорельцев-крестьян из Атлиско, остановившаяся у одинокой хижины запастись едой.

Грифы и канюки тяжело поднялись в небо, когда люди зашли за ограду. Перед крыльцом лежал голый по пояс хозяин. Птицы до кости исклевали его лицо и живот.

Истинные католики, они предали тело земле, прочитали молитву и установили на могиле грубо сколоченный из досок крест, однако воду брать из этих мест не решились.

Крик коршуна провожал уходящих на восток погорельцев, уносивших с собой суеверный страх и неразгаданную тайну обезображенных останков Гарсиа.

Глава 9

Свежее, без облаков утро сияло над широкой, как противень, альмандой. И всё, по чему ни скользил взгляд, хранило спокойствие и благодать.

Отдохнувшие лошади стояли под седлом, готовые к дороге. Заминкой всему был Антонио. Гонсалесы курили и ждали, когда Початок соизволит набрать необходимый запас воды.

− О, Вселенская Церковь! И занесло же меня! − мексиканец чесал затылок, стоя у мутного родника. − Что это, я спрашиваю? Источник для утомленного жаждой путника или нужник, черт возьми!

− А ты хлебни, и поймешь, − Фернандо начинало раздражать обычное утреннее нытье Муньоса.

Наконец, фляги были полны и копыта лошадей продолжили свой перестук.

По расчетам братьев, через лигу-другую должен был показаться Южный тракт, где, отыскав укрывное место, они станут дожидаться своего господина.

Через полчаса тропа вывела их к лесу − притихшему, странно молчаливому. Исчезли куда-то неугомонные стайки птиц, зато слух теперь отчетливо низал шум ветра в вольном гривье трав и в ветвях далеких деревьев.

Они придержали коней. За редеющими зарослями юкки поднимались галереи высоких мексиканских дубов, увитых гирляндами эпифитов[44] и ярко-розовых цветов. Раскидистые кроны деревьев с зеленой листвой бросали на подлесок сумрачную тень, где мелькали неясные силуэты.

Прищурившись, братья осмотрели лес, потом вершину холма, по склону которого сбегала тропа. Это была страна диких племен и антилоп. Ступая по этой земле, им следовало прислушиваться к малейшему шороху, опасаясь ловушки.

Общее решение отправить Мигеля на выручку к дону Диего не было прихотью. В округе рыскали военные отряды краснокожих. И после того, как третьего дня они напоролись на останки распятого на земле человека, лицо которого было до неузнаваемости искромсано, а мясо рук и ног срезано ножом, Мигелю немедленно выдали недельный запас провизии, дополнительное оружие и запасного коня.

Фернандо хмурил брови. Что-то интуитивно заставляло его осматриваться и быть начеку. С нарастающей тревогой братья вглядывались в изломы рельефа. Им не давал покоя лес, подбитый густым подшерстком кустарника. Там могла скрываться целая армия. Кони тоже притихли, точно пытаясь отделить запах опасности от пряного аромата степных трав.

Незаметно подъехала и остановилась карета. Муньос вопросами не допекал, напротив, с напряжением прислушивался к ветру и разговору Гонсалесов.

− Не знаю, есть ли там кто, − Фернандо кивнул на немую полосу леса, − но что бы они ни предложили… я откажусь.

У возницы ёкнуло сердце: «Ужели нас догнал капитан Луис?..» Опушка волос на его лысине встала дыбом.

− Мать Небесная! Чует мое сердце… не уйти нам от лап капитана… − Початок втянул голову в плечи, − он же лучше других…

− Умеет вытаскивать чужими руками каштаны из огня. Так, что ли? − Алонсо, сжав губы, смотрел на Ан-тонио.

− Конечно, глупая твоя голова! Но не только… Он лучше иных в Мексике стреляет и идет по следу!

Алонсо покачал головой:

− Знаешь, в чем твое преступление, старик?

− Ну? − торгаш напрягся, сузив глаза, пот заблестел на его носу.

− В том, что ты родился. И из пятидесяти − тридцать лет просидел под бабьей юбкой. И как она отпустила тебя с нами?

− Послушай! − Початок налился темнючей кровью. − Если только у тебя, сопляк, рождаются в башке умные мысли, то мне, может, лучше пропустить глоток-другой и отправиться в Мехико?

− Да заткнитесь вы! − Фернандо дернул за рукав Алонсо. − Нашел время! Пожалуй, будет лучше, − он говорил сухо и уже только по делу, − если кто-то из нас подъедет поближе к этому чертову лесу и крикнет, что к чему.

Алонсо проверил в ольстрах у седла пистолеты.

− Я еду!

− Нет, брат, − Фернандо остановил его рукой, посмотрел младшему в глаза. − Лучше это сделаю я. А ты присмотри за ним и держи палец на курке.

Не говоря боле ни слова, он пришпорил коня.

Когда мохнатый склон холма скрыл с глаз Фернандо, Початок со смиренной вежливостью окликнул младшего Гонсалеса:

− Сеньор Алонсо, как вы думаете, сколько мы уже ждем нашего дона?

− Порядочно, − не поворачивая головы, отрезал испанец.

− А сколько будем еще ждать?

− Порядочно.

Початок затих. Душила обида: его откровенно не заме-чали.

* * *

Фернандо уже изрядно удалился от империала. Конь уверенно мял высокую, впросинь, траву вдоль самого леса. Столб мошкары курился над ним, звонкий и злой, нудный, как гортанная песня краснокожих. На некоторое время он позволил жеребцу жить своим умом, тот потянулся к траве, спугнув чету притаившихся кроликов. За четверть часа всадник еще дважды поднял с лежки чернохвостых оленей, а это был хороший знак: людей рядом не было. Взгляд Гонсалеса то и дело натыкался на следы животных. У встречающихся ручьев их было особенно много: старых и совсем свежих.

Вдруг конь его будто споткнулся. Дернул кожей, насторожил уши. Теперь он ступал нехотя, готовый тотчас взять с места в карьер.

Фернандо впился глазами в напряженную сумеречность леса. Но тут жеребец вскинул утопающую в густой гриве морду, скосил глаза и захрапел. Гонсалес крутнулся назад, на дубленном ветрами и солнцем лице мелькнуло беспокойство. Там, далеко на холме, гарцевал Алонсо и кричал, сполошно давая ему знак возвращаться.

Глава 10

Увидев, что брат повернул узду, Алонсо стремительно съехал с холма. Угроза надвигалась с востока. С первого взгляда испанец не придал значения мелькавшим в необозримой дали темным точкам: то ли стайка антилоп, то ли степная игра трав. Но вот черная перхоть обрисовалась во всадников, лошади которых стелились над землей во весь опор.

В груди Антонио заныло, по спине будто рассыпали горсть колотого льда. «Значит, всё это время был на нас засадный, стерегущий альменду глаз! Дьявол! Но кто это? Индейцы? Солдаты Луиса или бандиты?»

− Если это драгуны капитана… ты труп, толстяк. − Алонсо спокойно взвел курок короткого кавалерийского ружья, тверже оперся носками сапог в стремена.

− Ты не смеешь, слышишь?! Не смеешь так говорить со мной! − вожжи мелко дрожали в руках Початка. − Это уже ваша драка, сеньоры. Я не нанимался охранником! Черт возьми! Я всего лишь возница… Эй, слышишь?!

Муньос опасливо выглянул из-за каретного фонаря, и его охватила паника: они уже были близко; можно было различить коней и фигуры наездников. Но у папаши Антонио такого желания не было. Привстав на козлах, он жалобно возопил:

− Но их же в пять раз больше! О Боже, что делать?!

− А ты не считай, легче будет, − Алонсо неторопливо раскурил сигару.

− Это же не по совести! У вас молодость и сила, мерзавцы! А я старик! У меня семья, хозяйство… Эй, Алонсо, волчье ты вымя! Да перестань дымить! Послушай хоть раз старика!

Младший Гонсалес повернул голову:

− Ну!

− Так вот, сынок! − уже безбранно закурлыкал Муньос. − У меня есть опыт. Пока вы будете знакомиться с ними, − он одурело мотнул головой в ту самую сторону, где под копытами гремела земля, − я спрячу карету… Ну, как?

− Спускай свою жирную задницу с козел и бери оружие!

− Э-э! Э-э! − глаза Антонио выкатились из орбит. −Так дело не пойдет! Это совсем другое!

− Другое − это когда яйца на лбу или глаза на заднице! Бери оружие! И только не говори мне, что не умеешь стрелять. Ты, слизняк, сделаешь всё, что я прикажу! Будь проклят тот день, когда дон спас тебе шкуру! Дьявол, как он ошибался…

− Это в чем же он ошибался, болтун? − Початок прямо-таки раздулся индюком и почернел от обиды.

− В том, что ты − мразь более крупного калибра!

В это время, взвихряя пыль, к ним подлетел Фернандо. Поравнявшись с Алонсо, он прокричал:

− Как думаешь, кто они?

− Похожи на гринго… − распахивая плащ, под которым был целый арсенал оружия, сквозь зубы процедил Алонсо.

Фернандо обернулся к вознице:

− Старик, ты трещал в Мехико, что неплохо болтаешь на их языке?

− Верно, сеньоры, если под боком есть словарь или толмач ихнего роду.

Братья лишь отмахнулись: приближающееся мельтешение и приплясывание стремительного галопа всадников приковало внимание.

− Четыре… Шесть, десять, двенадцать… − Гонсалесы щелкнули замками.

− Двойками скачут… зло.

Початок судорожно глотал воздух, еще не веря, что обречен.

Животные видят и слышат острее, особенно если дело касается смерти. И сейчас лошади жались боками столь плотно, что приходилось отпихивать их друг от друга, давая свободу ногам в стременах.

− Черт! Не краснокожие и не солдаты, да и на гринго не тянут…

− Антонио! − Фернандо легко вскинул тяжелый штуцер. −Прикроешь нам спину! Да не трясись ты, как фазан на разделочной плахе. Мы не из тех, кто бросает в беде.

− Вот и хорошо, − промямлил Початок. − Оставайтесь такими… и у нас не будет неприятностей…

Похоже, он совсем обезгласил. Гонсалесы разъехались в стороны, взяв боевой порядок. Держась в семидесяти ярдах друг от друга, они шагом пустили коней навстречу отряду.

Оба сидели прямо, легко придерживая поводья, ружья лежали поперек седел, указательные пальцы покоились на курках. Всадники, приближавшиеся с молниеносной быстротой, придержали коней, перейдя на зловещую рысь.

Фернандо, остановив рукой младшего, выехал футов на тридцать вперед.

Чем плотнее съезжались обе стороны, тем более удивлялись Гонсалесы. Взгляду бросались суровые монашеские рясы, клобуки капюшонов, подпрыгивающие за спинами заросших щетиной мужчин. Поражала ратная четкость и слаженность. Незнакомцы остановились, тут же перестроившись в боевую цепь, в руках мерцало оружие.

Угрюмый срослобровый монах с тяжелой челюстью варвара выехал на два лошадиных корпуса вперед, сразу оценил братьев и их жеребцов.

− Кто вы? − зычно спросил Фернандо. Его поразили глаза предводителя: в них напрочь отсутствовала грань между зрачком и радужной оболочкой. Они смотрели на него из-под тяжелых надбровных дуг сплошными черными дырами.

− Друзья, − монах смотрел не мигая. − Брат Анхель услышал крик, − он криво улыбнулся. − Кто-то попал в беду, решил я. Иисус учит христиан протягивать руку помощи. Вот мы и поспешили… − Его улыбка резко контрастировала с мертвостью взгляда. − А вы, я вижу, путешествуете?

− Ехали мимо, − Фернандо цепко хватал коричневое, морщинистое, будто кора дуба, лицо монаха, его пугающие глаза, и ему всё менее нравился этот человек. − Здесь никто не кричал, − продолжил он настороженно, боковым зрением держа остальных и подъехавшего Алонсо.

Тот мрачливо супился, готовый в любой момент развести спор оружием. Пегий жеребец под ним шумно вскидывал голову, грыз удила и пританцовывал в нетерпении.

− Вот видишь, Анхель, тебе послышалось. Я же говорил… Должно быть, просто звенело в ушах, знаете, как бывает на равнинах?..

Пока звучали слова, трое монахов медленно тронулись навстречу братьям.

Алонсо не спускал глаз с их жестких лиц и внезапно почувствовал: его с ног до головы словно обдало морозным дыханием.

− У них что-то на уме, брат. Не знаю, в какие игры играют эти святоши… Но чую: не обойдется без стрельбы.

Вместо слов Фернандо ответил выстрелами с двух рук.

Подъезжавших монахов пули выбили из седел, будто две пробки из бутылок. В прозрачном воздухе от черного пороха заклубился дым, сквозь него резанули ответные кинжалы пламени и ярый крик Лоренсо:

− Убейте их! Захватите карету! Там андалузец!

Треск выстрелов, визг свинца и захлебистое ржание лошадей взорвали долину.

Фернандо рычал от боли, пуля вдрызг расхлестала его левое колено, однако, цепляясь за скользкую гриву, он успел выдрать из ольстра последний пистолет. Мимо пронесся Алонсо. Свесившись набок, скрываясь за боком коня, он стрелял из-под брюха со звериной меткостью.

В сонме пыли Фернандо разобрал несущиеся на него копыта коня и всадил свинцовый орех на десять футов выше. Кто-то вскрикнул; конь пролетел мимо песка и гари, а наземь грохнулся труп чернорясника. В следующий миг адская боль брызнула по всему телу ручейками кипящего железа. Мир оборвался, нырнул в алую тьму.

− Гос-по-ди… − взгляд Фернандо накалился мукой. Тяжелая, будто разбухшая, рука еще цеплялась, ломая ногти, за шкуру коня, когда в упор грянул выстрел и жгучее железо вновь заструилось по телу.

Пепельной тенью скользнула умирающая мысль. В углах рта закурилась, залопалась красная пена, брызнула горячей росой на холку коня. Фернандо сорвался с седла, будто с высоченной крепостной стены: сильно и тяжисто, растопырив пальцы.

Перед его открытыми глазами проносились комья земли, жужжали пули, колыхалась трава и стояло бездонное небо.

Алонсо содрогнулся, упавшее тело брата поплыло перед глазами…

− Псы! Псы-ы-ы-ы!!! − сабля Алонсо пырнула небо сияющей голубой сталью и вновь вынырнула через мясо и кости сырой и черно-багряной.

Посеревший от ужаса монах готов был разорвать свой рот от боли − его рука, сжимавшая эспадилью, валялась рядом в траве.

Их осталось семеро, дышащих ненавистью и смертью. Семеро против одного − крапленого кровью своих ран, держащегося в седле на последнем пределе.

Лоренсо по-волчьи чуял, какое отчаяние клокотало в груди Алонсо. Монах был фанатом Ордена, как и шестеро остальных. И смерть, принятая за своего генерала и Христа, была для них высшей наградой небес в этой бренной жизни.

* * *

Кони монахов двинулись широким полумесяцем. Беспощадные глаза, солнечные блики на изогнутой стали, конские морды и вновь беспощадные глаза… С каждым мгновением все ближе, ближе…

Сизая жила кривой веткой кроила лоб.

«Я отомщу за тебя, брат!» − в такт сердцу стучала кровь. Спина напряглась, ноги слегка лихорадило, глаза заливал теплый, едучий пот… А со всех сторон все шумливей бряцали сбруи, слышно было горячее дыхание, черными балахонами наплывала смерть.

Внутри Алонсо словно лопнула струна: за спиной предательски щелкнул бич папаши Муньоса, и империал грохотнул по косогору.

И тут со стороны холмов кто-то спустил собак… Только это были не собаки, а шум длинноствольного оленебоя.

Все замерли и обернулись, все, кроме крайнего монаха. Пуля звонко цокнулась в пряжку его ремня и пригвоздила ее к позвоночнику.

Там, на гребне холма, в трехстах ярдах от них на своем иноходце гарцевал майор.

Жеребец Гонсалеса взвился на дыбы; шесть клинков неслись на него единым порывом. Яростно зазвенела сталь, харкаясь снопами искр. Еще один монах завис в стременах с разрубленным надвое лицом. Ошалелый конь, задирая морду с багряными глазами и ощеренным ртом, уносил его в степь, воющего каким-то жутким, необыкновенным голосом. Кипящая боль в щеке свела с ума Алонсо. Он видел дымящиеся от его крови сабли монахов, слышал хруст своей плоти, но боли уже не чуял. Красной, сырой изрубиной он пал недалеко от брата.

Глава 11

Группа всадников из тридцати человек тянулась по извилистой тропе вдоль горы Чоррерас к Рио-Фуэрте. Дорога их лежала в пуэбло Навохоуа − маленькую фронтирную деревушку, что затерялась у подножия западной Сьерра-Мадре. Там отряд дона Сальвареса де Аргуэлло рассчитывал сделать привал: набраться сил и провизии.

Через некоторое время растянувшаяся «хвост в хвост» цепь всадников скрылась из виду. Теперь ничто не напоминало об их пребывании у каменных стен Чоррерас. Лишь желтохвостые птахи звенели над землей, атакуя еще дымящиеся «конские яблоки», оставленные отрядом, да дюжина стервятников, что кружила мрачными стягами в небе, выискивая поживу. Надвигающуюся смерть эти твари умели учуять за несколько миль.

Они выехали из густой тени, отбрасываемой огромной охристой скалой, охраняющей слабый исток ручья от увядшей пустыни, на сотни лиг в округе закованной в желто-красную гривну гор. Жара стояла невыносимая; она мешала продвигаться вперед, двигать членами и шевелить языком. Испанцы вообще считали, что место сие не для белых.

Маэстро де кампо[45] плотнее сжал губы. Его острый взгляд бритвой прошелся по молчаливой каменистой долине. Не следовало ему рассиживаться с отрядом у воды, стирать перезапревшее белье, давать возможность измученным людям на четверть часа сомкнуть глаза, когда на хвосте у них вот уж пятый день висели индейцы. Кто они были, какого роду-племени, Сальвареса интересовало мало. Он был не из тех, кто докапывался до причин своих и чужих поступков и совал руку в капкан. Краснокожих было много, они хотели их лошадей и скальпы, а этого было довольно, чтобы не задаваться глупыми вопросами.

Но время было потеряно, а раскаиваться в семействе де Аргуэлло не умели. Тем не менее в данную минуту Сальвареса больше волновало иное: в чьих руках находилось сейчас Навохоуа. Если в когтях инсургентов, они могли копать могилы, если нет… то за Рио-Фуэрте их ждал покой и сон, за несколько сладких часов которого любой из его отряда готов был отдать полжизни.

«Воздух ночи прибавил бы нам сил», − подумал лейтенант, ниже сбивая на глаза край шляпы. Увы, солнце упрямо стояло в зените, и до вечера была целая вечность.

Если бы не погоня, сын губернатора предпочел бы передвигаться по этой территории, следуя волчьей повадке краснокожих, пешком. Только так лучше всего странствовать по опасной земле, где всякое столкновение с повстанцами или вставшими на тропу войны дикарями заканчивалось чьей-то смертью. Пешим в горах легче уйти из-под стрел, только на длинных переходах требовались лошади.

Тем не менее, зная назубок эту азбуку, воспользоваться ею Сальварес не мог. Невидимые дымы костров, нет-нет, да и долетавший запах жареной оленины и крови выдавали близкое присутствие дикарей. И по тому, как те не скрывали своих намерений, люди де Аргуэлло понимали: конец их не за горами.

К обеду они миновали плотные группки неказистых сосенок с длинными, пахнущими корицей иголками. Приходилось смотреть в оба: тропа змеилась по краю ущелья. То тут, то там белевшие, что сахар среди камней, кости животных подсказывали путникам: эти нелюдимые места принадлежали заправлявшему здесь косматому племени горных медведей. Лошади надсадно хрипели, раздували ноздри, точно хотели порвать их, а люди крепче натягивали узду, готовясь к худшему…

Встречи с пещерными тварями отряд не боялся, но ее панически боялись лошади, что грозило обернуться гибелью на узкой тропе.

Модоки, жившие по соседству, не раз говорили Сальваресу: «Жаль, что ты белый, амиго. Мог бы стать настоящим индейцем. Язык у тебя короткий, как у мужчины, глаза и руки воина. Ешь мало. Быстро ходишь. Ничего не теряешь и любишь мстить…» Да, Сальварес любил месть, как любой чистокровный испанец, но краснокожие забывали упомянуть о природном даре лейтенанта. Чутье! Право, оно было у дона нечеловечьим. Волки, и те могли позавидовать ему.

И сейчас, трекая вороного шпорами, он втягивал воздух и удовлетворенно отмечал, что запах пещерных хищников стар, как и мослы жертв, растасканных вороньем.

Еще два часа, перетянутых нервами, простучали подковами о камень.

Все вздохнули свободней, когда пропасть без дна осталась за крупами лошадей. Теперь они находились у входа в узкий каньон. Окаймленные жухлым мескито края гигантской пещеры напоминали воспаленные, красные дёсны и казались живыми. Из теснины вытекал ручей: чистый, позванивающий на порогах, в его мелкодонных песчаных заводях темнели черные стрелки игривой форели.

Сальварес сделал знак, цепь всадников натянула поводья, сухо щелкнула замками ружей. Бронзовые хмурые лица щупали взглядами каждую пядь каменистых пальцев.

Тропа круто брала влево. На повороте гремел водопад высотой футов в двадцать, взбивая чароитовые струи в пенные шапки брызг. Прямо под ним сверкало слюдой озерцо чистой воды, из которого вытекал еще один изумрудный ручей, орошающий низину акра в четыре, затканную неприхотливыми травами гор. Заросли пиньи, карликовые дубы и ягодник-дикорост липли вдоль русла и настырно карабкались по угрюмым склонам каньона.

Рядом с Сальваресом заскрежетала гранитная крошка: дон Ордоньо де Прадорито-и-Куэста придержал коня.

− Добрая ловушка, команданте, − скорее самому себе хрипло заметил подъехавший. − Здесь нас могут перебить, как выводок лис…

Они помолчали, слушая в напряженной тишине высокий клекот орла, после чего иезуит брат Ордоньо лизнул верхнюю губу:

− Лошадь фаворита можно признать, не отходя от стартовой ленты. Там видны победители и неудачники…

− На тебя хоть раз ставили, брат Ордоньо? − сын губернатора не отрывал глаз от стен каньона.

− Ставили…

− И?

− И проиграли… Я не тот конь, сеньор де Аргуэлло, который срывает банк. Так что будем делать? Не нравится мне всё это…

− Хватит, Ордоньо. Мы должны делать свое дело. Если ты столько же болтал с его преосвященством перед тем, как отправиться за головой андалузца, то держу пари: в ушах нашего генерала звону было больше, чем в моем кошельке.

Сальварес обметал быстрым взглядом волонтеров-иезуитов; они восседали на лошадях обросшие, со сжатыми челюстями, ощетинившиеся оружием − ни дать ни взять стая, ждущая сигнала вожака.

− Лучше они, чем мы! С именем Иисуса и Монтуа!

− С именем Иисуса и Монтуа!!! − ответом грянуло эхо из двадцати девяти глоток. Дыбистые стены каньона взорвались тучами птиц, покрывая голубое небо черно-коричневой рябью. За чертовым каньоном блистали прохладные воды Рио-Фуэрте. Там было спасение.

Глава 12

Стрела прогудела в воздухе, как огромный шершень, и вышибла из седла дона Ордоньо де Прадорито-и-Куэста. Она пропорола его насквозь, войдя под левый сосок, показав свой красный клюв на спине меж лопаток. Он даже не вскрикнул. Сальварес лишь услышал стук упавшего тела и ржание кастильского жеребца, смазанной тенью одурело метнувшегося в сторону.

Индейцы появились внезапно, зловещие шеренги их выросли на стенах каньона и огласили молчание вековечных камней своим воем.

Грохот копыт, трескотня ружей, свист стрел и крики −всё смешалось в кровавую вьюгу. Краснокожие бестии, засевшие в камнях ниже по склону, били из проржавевших аркебуз чуть ли не в упор, и волонтеры де Аргуэлло вместе со смертью ощутили и привкус пороховой гари.

Поворачивать лошадей было поздно. Путь к отступлению отрезан. Позади слышались вопли и выстрелы. Сальварес задыхался от бешенства − он, как последний щенок, попал в индейскую западню. Однако сейчас было не до сантиментов. Его сабля сплеча разрубила шею оступившемуся индейцу. О, теперь-то он понимал, почему дикари не скрывали своего присутствия… «Это для таких идиотов, как ты!» − лейтенант на всем скаку развернул жеребца. В следующее мгновение его вороной уже несся за спасительной базальтовой глыбой, укрыв седока от стального смерча.

Оставшиеся в живых волонтеры бросились за своим предводителем.

Всех, кто отстал, индейцы уже убили. Кони иезуитов валялись рядом с их хозяевами кровистыми тушами, облепленные песком и стрелами.

Белоснежного коня брата Ордоньо, с болтающимися стременами, со съехавшим на бок высоколуким мексиканским седлом и волочащимися по траве поводьями, уже хомутали индейцы…

В этой бойне отряд потерял более половины своих людей. Однако в этих краях никого не смущала возможность получить пулю в затылок, а посему мужчины предпочитали забывать об этом.

Студеные воды Рио-Фуэрте омыли горящие раны и ссадины беглецов. Краснокожие отстали и более не преследовали их, но впереди лежал Навохоуа. Что ожидало их там: долгожданный отдых или порог вечности…

Младший де Аргуэлло дал людям перекусить, а себе подумать. Он не стал полагаться на волю провидения. Оружие было приведено в порядок, порох просушен, пули пересчитаны. Теперь в пуэбло Навохоуа отряд вел не ма-эстро де кампо − его гнали голод, отчаянье и злость.

Глава 13

Спина Муньоса прогнулась в арку надсады, ребра трещали и рвались на волю, но всё было тщетно: колесо наглухо, будто клин в чурбане, засело в каменистой трещине. Терзаемый страхом, он жалобно застонал, на миг прикрыв круглые веки. Дикие видения тут же закружились летучими мышами, сдавливая горло, вырывая крик смертельного испуга.

Ему воочию представилось, как он мечется по нелюдимой равнине, среди безликих холмов, черных кустов и каменных глыб, падает и катится по песку. И всё ищет, ищет исступленно хоть какое-то укрывище, где мог бы спрятать себя, свой страх, свое загнанное сердце… Но альменда МЕРТВА, и ЖИВОМУ в ней места нет…

Трактирщик открыл глаза и судорожно ухватился за поручень империала, крутнул головой и… оцепенел. Вместо смертельной сшибки противники, припав к гриве скакунов, уносились прочь в разные стороны…

Сначала Початок не мог ничего понять; он слышал только далекий, сродни морскому прибою, шум, доносившийся из-за холмов со стороны леса. Но промчавшиеся по дороге мимо него с обезумевшими глазами животные, сбившиеся в одно мятежное стадо, напугали Антонио хуже бандитов. Нервы не выдержали, и Муньос, перебегая от одной акации ви-са-чэй к другой, хватко цепляясь за ветки кустарника, чтоб не упасть, стал карабкаться вверх по склону.

Там, на верховье, осторожно выглянув из травы, он ахнул.

Весь лес от края и до края, насколько хватало глаз, кишел людьми. Они напоминали вшей, густо усеявших зеленую шкуру необъятного зверя.

Заходящий солнечный диск уже воткнул в мохнатые кроны дубов тысячи своих красных стрел, окрасил червонным золотом многочисленные ручьи, алевшие в травах кровавыми жилами. И по ним хлюпали и чавкали сапоги и башмаки, копыта и колеса, сандалии и босые ноги безамуничного воинства.

Инсургентов было больше, чем много… А они все выходили и выходили из леса: солдаты с мушкетами через плечо, крестьяне в холщовых хубонах и сомбреро, с мачете и вилами, индейцы при луках и пращах, ремесленники, женщины, дети; и то тут, то там, как пророки, ведущие свой народ, доминиканцы в белых рясах. С флангов скакали всадники с саблями без ножен, небрежно болтающимися на поясах в железных кольцах.

Ревели мулы и ослы, надрываясь вместе с людьми, они тащили пушки на лафетах из грубо сколоченных брусьев. И так без конца и края…

Теперь Початок понял, что за далекий шум ловил его слух. Это скрипели и скрежетали, гремели и стонали телеги и подводы, фургоны и возы тех, кто шел на смерть против короля.

Муньос облизал обветренные губы, потряс головой: теперь кроме угрюмо-тягучего хорала этого великого движения ничего не было слышно. С востока на запад оно протянулось на несколько лиг всепожирающей лавой.

− Господи-Боже! − Антонио обметался крестом и прикинул: этому шуму вскоре суждено будет обратиться в безумный грай и хаос, который оглушит и потрясет империю до основания. «Проклятые повстанцы! Расползаются по всей стране, как черная оспа».

Околдованный невиданным действом, он еще продолжал некое время трудить глаза, потом, опомнившись, бросился к империалу − и осекся.

Позади в пятистах ярдах, через равнину монументальным горбом тянулось пышнотравое взгорье, которое обросло стальным лесом пик и панцирем кирас тяжелой кавалерии.

Хлопало на полосатом древке знамя с черно-желто-синими полосами и рассеченным щитом посередине, в ярком пурпуре коего красовался средневековый замок, а по белому нижнему полю в боевой стойке, на задних лапах, застыл царственный лев.

Страх и восхищение − оба эти чувства сливались в душе Початка, превращаясь в один нескончаемый поток. В горячем воздухе запахло смертью. Вконец ошалелый возница поначалу раком, взад-пятки, а уж потом кубарем покатился по склону, цепляясь за наждак камней, стирая в кровь пальцы.

А королевские кирасиры, сияя зеркальностью стали, подобно широким волнам морского прибоя, продолжали накатываться и пенить вершину.

Только теперь Антонио окончательно понял причину скоропалительного бегства монахов и майора. Все они, и он в том числе, оказались горстью зерен меж двух жерновов, которым вот-вот суждено было сойтись не на живот, а на смерть.

Мятежники не потеряли присутствия духа в этой ситуации. Они споро рассыпались в цепи, с норовистой заученностью развернули пушки, укрыли женщин и детей в глубине леса.

Свирепое жужжание целого роя пуль над головой подогнало Муньоса к империалу, у которого уже возились дон Диего, Мигель и…

− Тереза! − в излохмаченных штанах со слетевшими помочами, красный, что стручок перца, папаша Муньос буравил взглядом выбежавшую из-за кареты дочку. − Какого черта ты здесь, бесовка?

В запале Початок позабыл о пулях и об угрозе; цапнул ее за волосы и подозрительно прошипел:

− Он хорошо вел себя?

− Конечнo, нет! − дочь весело блеснула глазами. −Но это было как в раю.

− Тварь, ты лежала под ним? − Антонио злобно покосился на майора, который вместе с Мигелем освобождал колесо из каменных челюстей.

− Нет еще! − не моргнув соврала Тереза, как вдруг железная гора лязгнула сталью, в небо впились серебряные стрелы боевой трубы, загрохотали громом литавры и взревела под ногами земля. Точно гигантская зеркальная капля, качнулась кавалерия и покатилась бешеным галопом, захлестывая всё пространство вокруг.

Дикий гвалт заглушил речь дочери. Вновь стая пуль просвистела в воздухе. Со склона во весь мах понеслась королевская конница: всадники в кирасах и касках с гребнями, оскаливая зубы, взмахивали палашами, кричали хрипло, с яростью, вертелись в седлах, целясь из ружей.

− Режьте постромки! − Де Уэльва метнулся вдоль кареты, ходившей ходуном, будто живая, − это забились в упряжи взбесившиеся лошади. Еще минута − и они, подхваченные ураганом конницы, могут рвануться вперед, не разбирая дороги.

Антонио кряхтел, натягивая вожжи, одновременно налегая всем телом на тормоз. Козлы подбрасывали его, как каучуковый мяч. Точно в чаду, он видел, как мелькнули черным лоскутьем фигуры монахов на вздыбленных жеребцах и сгинули в ревущем водовороте сабель и пик.

Лес огрызнулся навзрыд тугим рявканьем пушек. Тереза с отцом прильнули к земле. Над головами, будто ведьмы в чугунных ступах, с радостным визгом и воем просвистели ядра, а вослед еще и еще.

Майор поспешил: гудящие ремни вовремя резанули воздух, шлепнулись в траву, кони взвихрили гривы. Стальная лава поглотила империал с укрывшимися в нем людьми.

Ядра, стрелы, пули и камни инсургентов крошили атакующих, делая частые борозды в рядах кавалерии; картечь и шрапнель взрыхляли пашню их мяса и костей, но остановить, опрокинуть королевских кирасир было уже немыслимо.

Пленники кареты, потрясенные, взирали, как взлетали руки и ноги, каски с багряными лицами без тел и тела без голов, горя на солнце сверкающей сталью. И не было сему кошмару заката.

В салоне экипажа все ощутили прелый запах взбухшей земли, словно после дождя. Терезу вывернуло. Запах шибал кровью, слезами и потом. Девушка уткнула лицо в ладони, пальцы зажали уши.

Воздух был наполнен трескучим звоном пуль, встречающих сталь; гул тысяч истошно кричавших глоток слился в какой-то единый неистовый ор, беспредельный, сводящий с ума.

Кирасиры достигли леса. Послышался гром сшибки: треск, хруст, лязг… На мгновение всё смешалось в железо-кровавом фарше, а затем прокрутилось, лопнуло, как гнойник, и хлынуло потоком в глубь леса.

Атака конницы истоптала переднюю линию мятежников в считанные минуты. Остальные, жалея, что остались вживе, обратились в бегство.

Часть 3. Плащ Монтуа

Глава 1

Дон выпнул заклинившую дверцу кареты…

Вокруг стонала, хрипела и рвано дышала умирающая долина. Крепко пахло пороховой гарью, кружилась голова, руки ослабли, и жизнь казалась сплошной бессмыслицей.

Майор продолжал стоять неподвижно, опустив глаза, когда к нему, отдуваясь, подшаркал Початок.

− Ты живой, Антонио?

− Еще не знаю, − возница ощупал свои отбитые бока и задницу, после чего, как барсук в нору, полез в корзину. − Не хотите ли принять несколько капель, сеньор? −старик нерешительно протягивал фляжку.

− Да, тройную дозу.

− Вам разбавить текилу?

− Да, если у тебя есть спирт.

Водка отчасти взбодрила, отчасти утолила жажду.

− А вы вовремя подоспели, ваша светлость! Ловко разогнали волчью стаю, иначе… − Початок подобрал живот. − Я готов был уже сам разорвать их на части!

− Не сомневаюсь… поэтому и поспешил… Да вижу, опоздал… Мигель! − майор повернулся к слуге.

− Попытайся отыскать Гонсалесов, хотя… − Де Уэльва с горечью покачал головой. Весь склон покрывали изуродованные тела людей и животных, делающих последние усилия жизни.

Слуга, не задавая вопросов, перешагнул через труп кирасира и отправился на поиски, уходя от рыданий сеньориты и глупой болтовни ее трусливого отца.

* * *

В затылок словно дыхнуло жаром. Де Уэльва повернулся. Папаша Муньос, мстительно сузив глаза, ударил вопросом:

− Ты собираешься жениться на моей дочери, Вельзевул?[46] − белки Початка наливались кровью. − Ведь ты ее того… Так… нет?!

− Ни «того» и «ни этого», − дон рванул возницу за грудки. − Ну вот что, старик, твои остроты явно притупились, − он говорил вежливо и тихо. − Я, конечно же, уважаю твое отцовское чувство, но я от рождения свиней с тобой не пас… И если ты еще хоть раз тыкнешь мне… Клянусь честью, я переломаю тебе все ребра, если найду их в твоем сале! − Диего опустил зарвавшегося торгаша и добавил: − А я найду!.. Ты знаешь!

Муньос утерся, кое-как поправил воротник. Он с ужасом смотрел на Диего, сердце его колотилось, он задыхался. Таким майора возница видел впервые.

− И вот еще что, − де Уэльва куснул ус и ухмыльнулся, глядя на старика: тот, широко раскрыв глаза, напряженно внимал ему. − Бог судья тебе, Антонио. Но сдается мне, что смерть братьев Гонсалес на твоей совести… Спокойно, не дергайся! Мертвых лучше не беспокоить, пусть себе лежат с миром. А что касается Терезы, − в голосе испанца звучала уверенность, − то я не допущу, чтобы с ее головы упал хотя бы один волос.

Дон направился к империалу, а папаша Муньос совсем сник. Ноги подкосились, и ему пришлось сесть на еще не остывший труп лошади.

* * *

«Ах, Терези! − отец смахнул с бурой щеки слезу. − Высокая, в мать, с дивной фигурой и парой ножек, из-за коих частенько случалась поножовщина в трактире…»

Таинственная красота дочки завсегда беспокоила и бесила Початка по двум причинам.

Первая, и самая страшная: он инстинктивно чувствовал, что голова его украшена добрыми − «не стряхнешь!» −рогами. «Ну не в кого, хоть убей, было ей уродиться такой точеной, такой сводящей с ума, хоть лопни!» С этим Антонио смириться, конечно, не мог, но − черт в костер! −этого он и не мог доказать! Сильвилла лишь хохотала, либо нагло делала изумленные глаза, либо, что практиковалось чаще, бралась за увесистую скалку, спорить с которой бока и лысина торговца решительно не любили.

Второй занозой была участь всех отцов − потеря дочери. Муньос понимал, что рано или поздно появится «хлыщ на коне» и увезет у него зеленоглазую Терезу.

Мамаша Сильвилла на этот счет шибко не горевала; а вот он, Антонио, когда заглядывал с головой в стакан, страдал от бессонного зуда, превращающего его бытие в кромешный ад. Правда, за пятнадцать лет девчонка не косила глаза на смазливых парней в сомбреро. Пахала с восхода до заката в паре с отцом и матерью по хозяйству…

Но вот − пропел петух, и Тереза влюбилась, но даже не в разудалого капитана Луиса де Аргуэлло! «Ну, куда там!.. Бери-хватай выше!» У нее «съехали мозги набекрень» от этого мадридского гонца. Початок сразу учуял неладное, еще тогда, при их первой встрече в таверне. Жена − прозевала, а вот он-то сразу подсек блуждающий взгляд, столь свойственный влюбленным дурам.

«Разрази меня гром! − Антонио так и прищемило в калитке ревности. − Я-то тертая подкова, знаю, чем опасны такие вот залетные шуры-муры. А вот она, коза твердолобая?! Знает ли она, чем всё кончается? Да, похоже, нет!.. Что ж, ладно, когда поскребется в дом на сносях, с животом, что подушка, набитая пухом, да без этого усача, уж я скажу твердо: “Что!.. Нагулялась, сука? Ну так вот −Бог, а вот − порог!” − и протяну веревку с мылом».

Духорился в душе старик, но видя, как нежно майор вынес на руках из кареты его бледную дочь, как уложил на разостланный плащ и принялся заботливо обмахивать своей широкополой шляпой, Антонио смекнул, что влюбились они намертво, и прикинул, что лучше не лезть на рожон, а действовать с оглядкой, чтобы не лишиться вконец дочери, да и золотых де Уэльвы, что выдавались с поразительной точностью, всякий раз радуя сердце возницы. «Нет-нет, я не хочу лишиться курицы, которая до сих пор исправно несла мне золотые яйца»…

Крепко жаден был до денег Початок. Хоть гору золотую насыпь − всё подскребет и пыли даже не оставит. А если какая звонкая и закатится, скажем, в дерьмо, то не тут-то было: слез не прольет, но и мимо не ступит, в узел сокрутится, хоть зубами монету достанет непременно!

«Но как теперь быть? − Муньос воздел к небу руки и в отчаянии уронил их на колени. − Чего ожидать? Бес знает! − Сердце, однако, подсказывало прикидываться понимающим и счастливым за дочь. − В конце концов, зачем понапрасну драть волосы, если это ничего не меняет? И кошке не возбраняется смотреть на ягуара. Вдруг из их шашней что-нибудь да вылупится?»

Поэтому, когда майор отправился на помощь Мигелю, а Тереза занялась костром, чтобы вскипятить кофе, он подсел возле и осторожно, исподтишка поглядывая на нее, завязал разговор:

− Терези, дочка… ты только не перебивай отца… Сократи свой язык до булавочной головки и ответь… Неужели ты навсегда оставила дом, мать и отца?.. Может, соизволишь ответить?

Тереза молчала, передвинула ближе к огню котелок, а затем, собравшись с духом, поведала ему всё.

Муньос почесал плешь и, хоть фальшиво, но попытался отобразить участие на своей щекастой физиономии:

− Ну что ж, похоже на жизнь… Будешь счастлива с ним − будем счастливы и мы с матерью.

− Святая Дева! А я так боялась твоих тумаков и ругани! − Тереза подластилась к отцу и чмокнула его в колючую щеку. Он же, будто во сне, погладил ее руку, страшась поверить, что дочь опять с ним.

− Но уверена ли ты в своем чувстве, крошка? И как же нам быть с доном Луисом?..

− Отдать все деньги… и положить вместо реалов в карман свободу. Что же касается меня, то пусть дон Хам чешет хвост своим кобылам и развлекается как хочет… О нем у меня голова не болит, и он это знает! А вот сеньор де Уэльва… − она широко распахнула глаза. − Клянусь, па, я люблю его больше жизни.

− Цыц, девка! Не клянись, а то Господь Бог накажет тебя как клятвопреступницу! Любишь, и ладно… − старик осенил себя крестом и бросил в костер разбитый в щепы приклад какого-то ружья. − Ну, а он-то что говорит? Когда свадьба?

Девушка пожала плечами и бросила в ответ, точно сенс на счастье:

− Нам очень хорошо вместе, па. Вот и всё…

− Что?! − Муньос срывал с себя маски, очертя голову. − Он не собирается жениться на тебе?! Да я его!..

− Ну хватит! − Тереза резко поднялась. − Мы просто не говорили об этом.

Початок вздохнул с облегчением, будто мешок соли сбросил, но тут же скис, понимая, что межа сословия между его дочерью и доном такая же, как между древесной сойкой и кондором. Скрывая печаль, он пыхтел окурком, уже не слушая восторженные слова дочери о любимом. Его давила жаба обиды.

− Я знаю, сеньор де Уэльва непременно понравится тебе! − Тереза присела на корточки перед ним. В дырявом гамаке широкой юбки, натянутой меж колен, лежали ее загорелые руки. Из-под черных бровей на отца смотрели родные лукавые глаза.

Старик, любя, потрепал ее за мочку уха и протянул:

− Будем надеяться, что так и станется, дочка… − и тут же рявкнул: − Кофе бежит, неряха!..

Глава 2

− О Моисей!

− Почти… − Сальварес оттолкнул от двери старика Катальдино, как ржавую мотыгу. При виде забитых пылью людей де Аргуэлло кости старика заныли, точно челюсть, полная гнилых зубов. − Но уже ночь на дворе, сеньоры, я закрываюсь…

− А ты что, опаздываешь на свидание, Йозе? У тебя еще что-то стоит в штанах?

Волонтеры втиснулись в дом и теперь по-свойски оседлывали табуреты.

− Это твой там торчал недоносок у дверей лавки? −Сальварес буравил взглядом пепельное от волнения лицо старого еврея.

− Си, сеньор… Боже! Что вы сделали с моим сыном?

− Ничего.

− Он жив?

− Да. Я пощадил его, лишь немного подковав, чтобы он яснее воспринимал мир. Это пойдет сопляку только на пользу… Ну, ну! Не дергайся, старый!

− О Боже! − голос Катальдино дребезжал от волнения, как ложка в стакане. − Я думаю, вы, дон Сальварес, не за этим явились… Святой Себастьян! Вы безрассудный человек, сеньор де Аргуэлло. Вы просто пугаете…

− Но инсургенты, папаша, тебя пугают, похоже, больше?

− Истинно так, ваша светлость… − он покачал грустно головой, словно сам себя жалел. − Не в лучший день вы пожаловали к нам. «Змея в траве» притаилась в Навохоуа… Королевские войска ушли из наших мест и не сегодня-завтра здесь могут появиться повстанцы, − промямлил горбатый Йозеф Катальдино, старожил деревушки и содержатель мало-мальской харчевни, больше напоминавшей хлев для свиней, чем постоялый двор.

− А по-моему, старик, ты трешь языком, потому что скупость в тебе родилась прежде совести. Я вижу, ты крепко забился в свою нору, чтобы тебе не напекло плешь. Но запомни, если решил, что, натянув кипу[47] до ушей, спрятался от всего света, то глубоко ошибся. Кстати, сегодня такой же хороший день, как и любой другой для того, чтобы накормить честных католиков, − голос лейтенанта зазвучал, точно на чугунную сковороду бросили пригоршню гвоздей. − А насчет инсургентов, горбун, я знаю и без тебя. Из Навохоуа люди бегут, как крысы с тонущего корабля. Но когда я здесь, − он хлопнул себя по мореной рукояти пистолета, − они, наоборот, летят тучами на борт.

Хозяин, всем своим видом напоминавший прокаленную на солнцепеке мозоль, нерешительно двинулся вдоль грубо сколоченной стойки, толкая перед собой здоровенную мокрую тряпку. Птичьи глаза его были полны беспокойства.

− Конечно, конечно, чем могу помогу, дон Сальварес… А как иначе, сеньор, мы же все люди. − Он искоса взглянул на младшего де Аргуэлло, и в тот же миг ему показалось, что его словно прижгли раскаленным тавром. Красивое лицо испанца стало пугающе хищным, обнажив резкие черты, и ничего хорошего не сулило.

− Надеюсь, ты давно усвоил, старик, чту я больше всего ценю в людях?

− Да, сеньор, да… − едва слышно прохрипел Йозеф, сверкая золотым зубом. − Преданность?..

− И молчание, амиго. А лучше всего, как ты знаешь, молчат мертвые. Поэтому…

− О мой Бог! − старик Катальдино едва не прорубил пол коленями, бухнувшись в ноги де Аргуэлло. − Я умоляю, не убивайте! О мой сын Давид! Кто присмотрит за ним?!

− В чём дело? Встань. У тебя что, припадок?

− Простите, дон, но я подумал… − сердце бедняги билось так сильно, что готово было выскочить вон. Он втянул глоток воздуха, пропахшего табаком вперемешку с перцем чили, и кое-как поднялся; ноги скользили в луже пива, которое он расплескал, увидав нежданных гостей.

− Перестань трястись! Я всё тот же, амиго… Кто следует закону…

«…и переступает его, когда это выгодно…», − отметил про себя лавочник, согласно кивая головой.

− Ты что же, Катальдино, думаешь, я совсем зверь, иль сумасшедший?

− Не более чем обычно, дон. Ой! Вернее, я хотел сказать, совсем нет, ваша светлость…

− Уговорил, речистый. Давай хлебнем, − лейтенант поднял глиняную кружку. − За тебя, старик, настоящего друга и порядочного прощелыгу.

− Благодарю, благодарю, сеньор. Только не надо меня так сжимать…

Зубы Йозе клацали по кружке, вино текло по жидким усам, не попадая в рот.

− Может… вам нужны… деньги? − Катальдино подобострастно осклабился. Тряпка сыро шмякнулась на пол. Руки продолжали мелко дрожать − не уймешь.

− У меня денег, горбун, больше, чем нам нужно вместе с тобой. И не криви рожу, Йозе, я же не прошу на ночь твою жену. Вина, мяса и девок моим солдатам! Если уж какому слову и суждено будет когда-нибуть оторвать им яйца, то пусть этим словом будет «шлюха»! Так, ангелы?!

Сальварес, стягивая кожаные перчатки, посмотрел в сторону сидевших за длиннющим столом волонтеров.

− Си, команданте! − Солдаты уже муслявили карты и гоняли кости в стакане.

− Эй, мозгляк! Шевели каблуками, если тебе дорога жизнь. Пиво кончилось!

В стойку полетела пара порожних кружек.

− Чертовы псы! − разорялся Йозеф, спускаясь по лест-нице в погреб. − Немудрено, что оно кончилось, когда в дом приходит такая свора. Выдоят подчистую, точно корову. О Моисей!

Глава 3

− Господи, ты несносный мужик! Ты же не даешь мне отдышаться! Осторожней, не порви платье, другого ведь не купишь! Дай, я сниму его… успеешь! − Тиберия, одна из воздыхательниц братьев де Аргуэлло, с тринадцати лет жившая приживалкой в развалюхе старого Катальдино, быстро раздевалась.

− Ты давно ждала меня? − Сальварес щелкнул серебряной пряжкой ремня, принимаясь расстегивать крючки черных бархатных штанов, по бокам которых от пояса до колен шли искусные прорези, застегнутые двумя рядами перламутровых пуговиц с золотым ободком.

− Всю жизнь! − Расшнурованный корсет, как лепестки розы, раскрылся и сполз, оголяя плечи и грудь. − Ну, нравится? − с волнующей дрожью в голосе сказала она, оставляя рот соблазнительно приоткрытым.

«Видели и получше», − заключил он, но, чтоб не обидеть, бросил:

− С ума сойти… и что особенно радует − числом две.

Расправившись с курткой, богато расшитой золотым позументом, индейским шейным платком и вигоневой шляпой, он обрубил:

− Я хочу сейчас и сразу.

Тиберия звонко засмеялась, взбивая расплетенные косы, и тягуче передвинулась на другой край огромной крестьянской кровати. Там, развалившись тигрицей, она предоставила лейтенанту возможность восхищаться собой. Она любила видеть пьяные от страсти глаза братьев, теряющих волю, оказывающихся всецело в ее власти.

И сейчас, чувствуя на себе интимный свет свечей, коптивших в медных стаканчиках на подвешенном к низкому потолку тележном колесе, и ощущая изголодавшийся взгляд, скользивший по ее икрам и бедрам, она умело скрестила ноги, приняв еще более соблазнительную позу.

− Ты слишком долго отсутствовал, милый… Мог потерять меня, а я могла забыть…

− Да неужели? − сказал он, не отрывая глаз от ее прелестей. Он представлял, как ее большие, бордовые сос-ки стянутся и отвердеют под его поцелуями.

− Поторопимся, − Сальварес придвинулся ближе, − у меня еще целая куча планов.

− А я вхожу в них? − она коснулась губами его плеча, заглянула в глаза. Ее дыхание было свежо, что яблочный аромат.

− Ты как всегда в проигрыше. Эти скачки не для твоих ножек.

Тиберия опустила голову, теряя улыбку:

− Это беда всей моей жизни… Я всегда хватаю леденец с горького конца.

− Беда твоя в другом, − он потрепал мулатку по щеке и качнул ее навахские[48] серьги-двойчатки с серебряными подвесками. − Ты носишь юбку, а это для нас, как красная тряпка для быка. И вот что: хватит разговоров! Я не тот сопляк, который забрался в хлев, чтобы смотреть на твои ляжки.

− Но-но, убери руки, − она проворно подтянула блестящие колени к груди. Шальное веселье в черных глазах пропало, и она жестко сказала: − В кредит теперь не даем… Война, мой друг, война. − Тиберия рассмеялась, показывая младшему де Аргуэлло кончик красного языка между полуоткрытыми устами.

Сальварес присвистнул, однако стянул с сундука темно-вишневый шелковый шарф с кистями, служивший поясом, и извлек из притороченного к нему кошелька звонкие монеты.

− Здесь двадцать реалов. − Деньги серебряным холодом раскатились у ее живота.

− Нет, амиго. Цена возросла. Теперь, когда инсургенты угоняют всех баб в свои лагеря, мне платят за каждый фунт[49] веса.

Он, не считая, осыпал ее ноги сверкающей горстью.

− Ты стоишь каждого своего дюйма.

Говоря это, драгун не грешил. Конечно, Тиберии было далеко до совершенства, тем более, что она была мулатка, однако, право, немногим женщинам дано было сравниться с этой смоковницей из Навохоуа. Тот, кто хоть раз добивался своего, позже не знал ни отдыха, ни веселья, покуда снова не ложился с ней, чтобы утолить собственный голод.

Сальварес и Луис не раз испытывали чары сей плоти. Она была полна тайн и загадок.

Еще умирая от жажды в скалистых курумах[50] Чоррерас, продираясь сквозь колючие ветви и шипы мескито и сумахи, Сальварес думал о ней, зная, что лошади шли в Навохоуа. А уж когда сама десница Господа помогла им переправиться через Рио-Фуэрте, он напрочь потерял покой и уверовал, что ни у одной женщины на свете нет такой шоколадно-золотой кожи и таких пышных волос. В эту по-следнюю ночь, отделявшую его отряд от селения, он, лежа у костра, завернувшись в расцвеченный солнечными красками индейский серапе, не раз с внутренним стоном мысленно умирал на ее груди и столько же воскресал. Страсть предстоящей встречи частями пожирала его, и теперь поглотила. Сальварес крепко придавил мулатку к ложу.

− Погоди, я забыла тебе вернуть сдачу, − руки лианами обвили шею, и она поцеловала его умело − долгим, горячим поцелуем, так, что у него перехватило дыхание и заныла нижняя губа.

Тиберия прерывисто дышала, разум ее туманился, а губы Сальвареса уже жадно торили тропу к медовым округлостям грудей.

Внезапно он застыл, прислушиваясь к ее внутреннему напряжению.

− Какого черта! − драгун рванул Тиберию на себя за мягкие плечи. − Я мало заплатил тебе? Что ты еще хочешь, голову мою на тарелке?

В зыбком свете луны он увидел, как кровь отхлынула от ее щек, волнистые пряди неряшливо разметались по лбу, глаза погасли, и вся она стала как будто меньше.

− Ну?! − его пальцы сильнее впились в нежную кожу.

− Я… я… − она уткнулась в его волосатую грудь. Перед глазами всё расплывалось, их жгло, щеки стали сырыми.

Он одурело молчал, продолжая смотреть на ее дрожащие плечи. От этой сумасбродной девицы он ожидал всего: криков, проклятий, угроз оружием, но только не этого…

− Я люблю твоего брата, − пролепетала она, но теперь в агатовых глазах плескалась жесткая решимость преж-ней Тиберии. Она была готова к любым вопросам и уклоняться от ответов не собиралась.

− Тварь! − рот Сальвареса сморщила горькая усмешка. − Нашла что вымышлять…

Тиберия сглотнула и съёжилась, увидев себя в черно-кофейной злобе глаз.

− Не надо, − проскулила она, протягивая раскрытые ладони, пытаясь на коленях отползти, − пожалуйста, не надо…

Она не успела даже толком сообразить, что произошло, таким хлестким был удар. Он разбил губы, сорвав с ложа, отшвырнув к стене.

«Луис! Луис!! Луис!!! О козни дьявола!» − молотом ахало в голове Сальвареса. Тиберия едва сумела повернуть голову, как шею ее сдавили сильные пальцы.

Она захрипела, пытаясь вырваться, сквозь слезы и кровь разглядев занесенный кулак. Выпирающие наперстками казанки были пестры от шрамов.

− Сука! − прошипел драгун. Глаза пылали безумием. Кулак помедлил, наливаясь яростью, и полетел вперед.

Хрустнул и распался надвое ветхий петате[51], зеркало, теряя свой лик, наполнило звоном и грохотом спальню. Тиберию, забрызганную по самые уши кровью, отнесло спиной вперед на пыльное старье разлетающегося хозяй-ского хлама.

В спальне было не передохнуть: пыль в объятиях сигарного дыма стояла плотной стеной, забивая и без того хилое пламя свечей.

Голая спина, вся покрытая мелкой росой пота, то и дело напрягалась в такт яростным движениям мускулистых бедер. Разбросанные руки мулатки безвольно дергались в такт скрипучей кровати, стонавшей и охавшей под двойным весом.

Измотанный, но довольный, он наконец сполз с нее, сплюнул спекшуюся слюну, раскурил новую, бразильской свертки четырехдюймовую сигару и заглянул в лицо женщины. Оно было пустое, с безобразно распухшими красными губами, без признаков жизни. «Вот так-то лучше…» −он усмехнулся чему-то своему, напоследок хлопнув ее, как лошадь, по ягодице. Затем поднялся с мятой кровати и, распахнув окно, принялся не спеша влезать в расшитую бисером рубаху.

Ночь, пропитанная нежными туманами и звоном цикад, кутала спящий Навохоуа. Воздух был теплым, как дыхание матери, и казалось, что землей и небом овладела бесконечно тихая грусть, сладкое ощущение покоя, словно никакая опасность не угрожала более миру, будто навсегда сомкнулось некое злое око.

Сальварес приложил ненадолго холодный медный черпак к горячему лбу, вновь закурил сигару, но тут же бросил ее под каблук и, даже не взглянув на девушку, вышел вон. Сейчас ему хотелось одного − холодной, из плодов диких апельсин, перебродившей чичи.

Охваченный жаждой и плотской истомой, он подошел к покосившимся воротам дома старика Катальдино. Плетеная калитка была приоткрыта, и он вошел внутрь. Йозе, укутавшись одеялом до самых бровей, как это делают индейцы, не то дремал, не то думал о чем-то, сидя на растрескавшейся от времени скамье. Курчавый венчик седых волос обрамлял его голый череп.

Глава 4

Диего брел по лабиринту окровавленных тел. А над головой заливисто пели птицы, звенели как прежде цикады и плыли облака, румяные у окоема от заходящего солнца. На душе у него черти варили свое зелье, и кровь стучала в висках.

К ботфортам отовсюду тянулись ноги и руки, пальцы которых еще недавно ласкали своих жен, детей и невест, а ныне корчились в предсмертной судорожи, цепляясь за траву, за пальцы чужих рук, за головы, каски и ранцы, лафеты и сапоги.

«Господи, какая же цена этому?.. Великое и грубое, блестящее и безобразное ремесло − война… Впрочем, всем этим людям платили деньги, и не им судить того, кто заказывал музыку».

Здесь, в Новой Испании, армия короля на три четверти была сколочена из наемников, реестры воинских подразделений пестрели именами со всего света. В нее шли те, кто устал таскаться по миру. «Не всё ли равно, какая земля под копытами твоего коня, когда тебе платят? Не всё ли равно, где суждено захлебнуться собственной кровью, если в родной стране даже не вспомнят, не прослезятся…»

− Да уж… − майор усмехнулся устало; пот, теплый и липкий, как кровь, выступал изо всех пор. − Видно, старею, раз забиваю голову ерундой.

Справа донесся голос Мигеля: юноша махал плащом, подзывая дона. Его черный силуэт жестко очерчивался на фоне гнилой крови заката.

* * *

− Я нашел их, дон. Оба мертвы. Кирасиры так растоптали их, что пришлось выскребать из земли, − лицо Мигеля дрожало.

Диего снял шляпу. Черты его обострились − перед ним бесформенным куском мяса лежали бесстрашные Гонсалесы.

Андалузец закрыл глаза, но в них всё так же стояли черно-коричневые комочки земли со светлой зеленью травинок, прилипших к подошвам сапог братьев. Каштановая полоса волос из-под черного лопуха шляпы Фернандо и загорелая, со складкой напряжения, шея Алонсо.

− Погибли братья… − Мигель затуманенным, отсутствующим взглядом смотрел на Диего. − Наверняка те, кто нападал, решили, что вы в карете… Братья погибли, защищая вашу карету, дон.

− Лучше бы они думали о себе, − майор приобнял юношу. − Живые, они не имели цены.

* * *

В полдень следующего дня они похоронили их в стороне от ристалища, на холме, где плотные цветки белоцвета, поднявшись над землей, волнились под ветром как пенные гребни; где над зарослями их кружили яркими конфетти бабочки; где дышалось легко и было много солнца.

− Да пребудет с вами Иисус! Помяни их, Господи, во Царствии своем и даруй им рай на небесах, ад на земле они уже получили. Amen.

Диего повернулся к Мигелю:

− Я знаю, кто убил их.

Слугу точно хлестнули плетью, он побледнел. Черные глаза сузились и, не мигая, впились в майора.

− На свою беду они сотворили две смертельные ошибки: первая − они оставили меня в живых; вторая − они выдали себя. Нет, Мигель, это были не драгуны капитана, а иезуиты. Люди Монтуа! Тем лучше, теперь я знаю, от какой змеи ждать следующего укуса.

− Значит, придется убить их, дон…

− Да. Если они не убьют нас раньше.

Оба помолчали, глядя на могилу братьев, нашедших приют в далекой стране за океаном.

− Но ты не вешай нос. Мы солдаты, а не священники. Помни всегда, что надежда и победа на острие нашего оружия! Пойдем. − Диего надел шляпу. − Антонио, должно быть, уже приготовил обед. Надо торопиться.

− Салют бы дать… − Мигель поднял ружье.

− Не стоит, − дон строго посмотрел на слугу. − Могила − место тихое. А грохоту и пальбы они при жизни наслушались. Хотя… − майор наморщил лоб, − давай, Мигель, братья были настоящими солдатами. Я думаю, они услышат нашу скорбь.

* * *

На подходе к привалу, где остались Тереза с отцом, они приметили самого Муньоса. Тот с великим усердием рылся среди мертвецов, как боров среди желудей, в поисках легкой наживы.

Рядом, на трупах солдат и лошадей, кучно громоздились стервятники, черные могильники с железными клювами вместо заступов. Они не испугались, не взлетели при появлении новых людей. Таращась холодно и колко, они продолжали подскакивать и ковылять в танце смерти на неподвижных телах, ворошили перья и вырывали клювами куски мертвого мяса.

Старик настолько вошел в азарт, что не только не услышал шагов, но и не заметил, как к нему подошли.

− Эй, ты что делаешь? − возмутился Мигель.

− Пошел прочь, я занят делом, − рука Початка нырнула за пазуху распростертого офицера.

− Я задушу эту жирную гадину, дон!

Но майор лишь отрицательно покачал головой:

− Мне нравится твой стиль, пузан: сдирать сапоги и золотые кулоны с убитых. Ты знаешь, как это называется, сволочь?

Початка точно прибило к земле, лишь сейчас до него дошло − за спиной дон Диего. Он неловко повернулся на своих толстых коротких ногах, судорожно утер лицо, будто его покрывала клейкая паутина:

− Какая спешка, сеньоры, мы уже едем? − волосатые пальцы прятали торчащий кончик золотой цепочки в щекастый карман. В этой компании Антонио, ей-Богу, чувствовал себя скверно, как рыба на берегу.

− Так ты не ответил на мой вопрос, мерзавец. Знаешь, как это называется?

− О заступись, Небо! Не серчайте, хозяин! Ну какой прок от Венеры, если она из мрамора, сеньор? Им, − Початок ткнул пальцем на трупы, − уже ни черта не надо! Понимаете, ни черта! А я… у меня дом… хозяйство… дочь…

− Ты, похоже, недурно знаешь, сколько можно здесь заработать? − Де Уэльва сочувственно подмигнул, старик клюнул и с жаром выдал:

− Ну вы скажете, дон! Конечно, знаю! Оттого и не спал всю ночь: клад-то рядом лежит! И вам советую: здесь добра хватит на всех! Вон, глядите, глядите! − он замахал руками, вспугивая конюков и грифов, − оно здесь повсюду, в каждом кармане и на груди, на пальцах и на зубах, в ушах и просто на земле! ЭТО ЖЕ ЭЛЬДОРАДО!!!

Его дикий крик восторга не потревожил дыхания неба, но изумил сеньора и слугу.

Вертя головой, Початок, точно безумный, принялся ползать на четвереньках среди бездыханных тел, выворачивая их карманы, дергая за окоченевшие пальцы, на которых блестело серебро или золото.

− Господи, и что за народ здесь живет? Уже и мертвых не чтут, − лицо Мигеля перекосило. − Это же всё равно, что могилы разрывать! Да он спятил, дон. Похоже, золотой бес вселился в него…

− Погоди, погоди, − майор не спешил с расправой. −Эй, Антонио! А ты не боишься приметы: брать вещи убитых − самого убьют?..

Муньос судорожно вздрогнул:

− Боюсь ли я? Может, и так, да вам-то что?.. − он смачно сплюнул и добавил: − Мы все сначала боимся, а потом привыкаем. Не я такой, а жизнь… Это, конечно, не мое ремесло, но я всё умею. Равные в смерти, мы не равные в жизни, дон! У одних нет ничего, − старик бухнул себя кулаком в грудь, − у других всё: в три могилы не вместится!

− А у нас много общего. Не находишь?

Муньос поднялся с колен, хищно улыбнулся, подавшись вперед.

− Ну назови хоть что-нибудь!

− Ну, например, нам осточертело совместное общество.

− Верно, сукин сын, ты подловил меня там, где я хотел подловить тебя. Ты мне тоже поперек глотки, приятель.

− Конь свинье − не приятель, просто мой господин взял тебя в проводники на свою голову!

− Но-но, полегче! − глаза Муньоса пыхнули злобой из-под щетины бровей. − О Мадонна, и где вы только отрыли этого молодого, да раннего идиота, дон Диего? Он что, лучше других в Мадриде подковывал у вас коня?

Удар зародился в глубине икр, скользнул по телу и, точно камень из пращи, вошел в кулак Мигеля. Муньос мелькнул запрокинувшимися каблуками и скрылся в облаке пыли.

Когда он поднялся, кулак его сжимал широкий нож.

− Ну, что уставился, прыщ, хочешь стать героем? Ну давай, щенок, давай! И запомните, дон, если я выпущу ему кишки… это будет на вашей совести.

Де Уэльва лишь кивнул головой и скрестил на груди руки.

Похоже, Антонио упивался своими ораторскими возможностями, он вершил уже третий магический круг во-круг юноши, размахивая ножом, и продолжал запугивать его угрозами.

− Ну-ну, молокосос, попробуй взять меня! Я буду ждать неделю, месяц, хоть год! Но черта с два ты возьмешь меня, сопля. Ты говоришь со мной как со скотиной, а я ничего не ел с самого утра! Ну да ничего. Пусть я закушу твоими ушами, зато уж научу тебя вежливости!

− Брось нож! − крикнул Мигель.

Но в это время Муньос сделал выпад. Юноша мгновенно поднырнул под руку и сделал захват запястья. Усилив нажим, он рванул руку возницы вверх, рискуя сломать; кулак разжался, нож чиркнул в песок почти по рукоять.

− Змееныш-ш! Я всё равно оборву тебе уши… − прохрипел трактирщик.

− Вот так!! − толстяк хватил кулаком юношу в челюсть. − Это удар левой! Давай познакомимся поближе!

Такая наглость была выше всякого терпения и выдержки.

− А это правой! − Мигель выбросил руку, взяв на шесть дюймов повыше гульфика; кулак вошел в необъятное добро Муньоса, а затем, когда Початок, охнув, согнулся пополам, ловя ртом воздух, он ударил его в челюсть.

− Не умеешь драться − не хватайся за нож. Твое счастье, что я не свернул твою жирную шею.

− Так вот, Антонио, − настоятельно заметил майор, −то, чем занималась ваша милость, называется мародерством. И благодари Бога, что Тереза твоя дочь, иначе… ты бы давно болтался на том суку, о котором так часто вспоминаешь… Сегодня ты почувствовал вкус кулака Мигеля, завтра, если это повторится, ты отведаешь мое угощение… И не советую поднимать голос при дочери… Лучше делай честно свое дело, и всё будет в порядке.

Перепуганный возница пучил глаза, как бешеная жаба, не смея произнести и слова. Майор великодушно прощал его в третий раз. Четвертого, он печенкой чуял, не будет…

− А теперь выворачивай карманы! − приказал Диего. −Да пошевеливайся, время не ждет!

Глава 5

Старый Йозеф был евреем, предки которого не знали покоя в Старой Испании еще со времен Гренадской войны и кровавого мятежа галисийских сеньоров, последних рыцарей феодальной вольности. С того дня, как закончилось его безусое детство на окраинах Кордовы, он не уставал сетовать и проклинать свой удел вечного жида.

Большая часть еврейских семейств города, чтобы жить в безопасности, натягивала на себя шкуру христианства и кликалась отныне не иначе как новыми христианами или, презренно, маранами. Иные, жалкие осколки некогда целого кувшина, с упорством великомучеников продолжали сохранять преданность своей вере.

Таким был и маленький, горбатый с рождения Йозе Катальдино. В девятнадцать лет вместе со своей половиной Ребеккой Коген на трехмачтовом галионе «Санта-Фе» не без мытарства и страха пересек он океан в поисках лучшей доли. Долгое время работа и обильное потомство держали семью в еврейских кварталах Веракруса, где Йозеф подви-зался в цирюльне рабэ Исаака скромным брадобреем, прежде чем наконец скопив огромным трудом нужный запас денег, они с грехом пополам и с именем Иеговы сумели перебраться в Мехико.

Дела здесь пошли лучше, но отношение испанцев оставалось прежним. Когда небо смеркалось и чей-то чистый голос запевал игривые иль печальные траветы, по улицам и кварталам, что сорная трава, начинали ползти ужасные слухи о последних диких злодеяниях, чинимых чиканос и жидами. Якобы последние ночами похищают христианских детей, чтобы распять их и надругаться над Христом-Спасителем.

Для многих христиан горбун был настоящим провидением, когда жизнь до предсмертного хрипа защемляла в тисках нужды; чуть позже он становился для них ослиной задницей, с хвостом-плетью и мерзким гласом ростовщика: «О всеконечная моя скудость, дневной пищи не имею! Верните мои дукаты!»

И дети, и жена Ребекка, и он сам знали: ему желают скоропостижно околеть, чтобы избавиться от долгов и незвано-угрюмого стука в дверь: «…Верните мои дукаты!»

Как бы там ни было, а Катальдино продолжал держать себя с людьми внимательно и дружелюбно, на оскорбления отвечал смиренной улыбкой и кротостью… Однако и в его дом пришел день, когда он понял, что либо Мехико дол-жен заговорить на другом языке, либо…

Себя изменить ему так и не удалось, и, следуя примеру своих единоверных братьев и повинуясь воле Фатума, Йозе Катальдино, разменяв пятый десяток, тронул мулов на Запад.

Всю жизнь ему страстно хотелось верить в те истины, в какие верили его отцы, деды и прадеды и многие поколения евреев, что, по преданию, жили на староиспанской земле уже не одну тысячу лет, обосновавшись в Кастилии и Арагоне задолго до того, как на грешной земле проклюнулась «христианская ересь».

Йозе с детства привык к тому, что городские испанские мальчуганы плевались и выкрикивали худые слова перед домами, где проживали евреи. Помнил и то, как его отцу разбили голову камнем, и как он умер на пустынной вечерней улице в объятиях рыдающей жены.

Ко всему этому крепко привыкали и его выросшие сы-новья… Однако старик не желал, чтобы к этому хомуту привыкли еще и внуки. Посему лицо маленького горбуна све-тилось мудрым восторгом, подобно лику пророка, возглавлявшего великий исход Израиля, когда семья Каталь-дино вместе с другими потянулась вослед уходящему солнцу.

Судьбе было угодно обрушить на многострадальную голову «испанского Иова» новые камни: семерых сыновей его убили каратели короля под Ситакуаро, а сам город, к стенам которого так долго скрипели колеса повозок беженцев, разграбили и сожгли.

Солнце для Йозе и Ребекки почернело, обратившись в пепел, а небеса набухли от крови. В тот день он осознал: покоя не будет его роду, покуда иудейский мир страдает в тени от Божьей милости.

То было в двенадцатом году, когда генерал Кальеха дель Рэй, подобно кровавому мечу, шел по стране. Это по его предложению, сделанному нерешительному вице-королю Ванегасу, в каждом городке и пресидии были сколочены пехотные и кавалерийские части, главным образом из числа состоятельных идальго. На асьендах и ранчо храпели кони вооруженных отрядов, насчитывающих до пяти десятков сабель и эспингард. Тогда же было установлено и денежное вознаграждение от пятидесяти до пятисот песо за ухо или голову каждого инсургента.

Чета Катальдино щедро полила слезами могилы своих сыновей; уши детей, слипшиеся вместе с сотнями других в чьих-то ранцах, унесли на север, где еще продолжали харкать огнем отчаяния ривальдо и серпентины[52] повстанцев.

Что было делать несчастному Йозе?.. Ответ он искал в исплаканных, робких − горькое наследие бесчисленных поколений гонимых предков − глазах Ребекки. Искал долго, но так и не нашел ничего, кроме слепой готовности идти за мужем хоть на край света, хоть за край.

И теперь, коротая свой век в захолустье под названием Навохоуа, обзаведясь персиковым садом и каким-никаким домом с давильней, они сосредоточили всё свое внимание на заботе о младшем сыне Давиде, которого в силу юности пощадила испанская сталь.

* * *

Йозеф насторожился, приметив подошедшего к калитке, и сразу признал маэстро де кампо. Сердце его пуще взялось червоточием страха: Давида до сих пор не было дома. «…Что с ним? Где он? Может, об этом знает команданте де Аргуэлло?..» − Катальдино туже запахнул одеяло. Он боялся спрашивать о сыне. Кто знает, на какую мысль наведет сей вопрос дона Сальвареса.

− Не спится? − Драгун, опираясь на золоченый эфес сабли, шумно сел рядом.

− Да уж… − горбун поджал колени и виновато улыбнулся. − Как-то не получается, сеньор. − Он боялся обронить лишнее слово, боялся встретиться взглядом, боялся…

− Не ври мне. Знаю я ваше ужиное племя. Глаза кроткие, речь тихая, как у священника, а за всем этим − дьявольский дух. Так?

− Да что вы, сеньор!

− Ладно, не звени словами. Клянусь ножом мясника, которым пощекотали апостола Варфоломея, я удивляюсь, как вас, евреев, еще земля носит. Эх, нет на вас костров Томаса…[53] Уж он бы давно вытянул из вас иудейскую ересь и помог встретиться с Богом.

Ночь только начиналась. Стоял тот тревожный и таинственный час, когда в этих глухих местах могло приключиться всё что угодно. Час сумеречных теней, первый час Уасето[54] и Черных Ангелов[55], выходящих на дороги проверить, повсюду ли им сделаны жертвоприношения или кто-то неосторожный предал забвению этот обычай.

«О Моисей, где беспутный Давид?» − глаза старика-отца были устремлены в ночь. Руки с растопыренными пальцами ерзали по коленям, точно хотели протереть дыры в парусине штанов.

− Эй, − маэстро де кампо толкнул его плечом, − у тебя такой вид, будто перед тобой привидение. Что там?

Сальварес подался вперед, но увидел лишь обычную темноту ночи. С таким же успехом он мог бы вглядываться в черное жерло голенища своего сапога.

− Разве у меня такой вид? − Катальдино суетливо поднялся и, сославшись на бессонницу жены, направился в дом.

− Одну минуту, амиго, − де Аргуэлло приостановил голосом старика. − Я так понимаю, что до утра я вас уже не увижу…

− Си, дон Сальварес, − Йозеф трясся, боясь причитать о сыне: раз начав, он не смог бы остановиться.

− Ну вот что, принеси мне из погреба, чем можно не отравиться. Вот деньги.

Глава 6

Черное вино «Lacrima Christi»[56] из запасов хозяина лавки было отменным, но Сальваресу показалось вода-водой, и он в сердцах зашвырнул пустую бутыль за изгородь. Цокнув о камень, она разлетелась на глиняные черепки, подняв деревенских собак. Де Аргуэлло стоял, расправив плечи, задрав голову, глядя с вызовом на колючие звезды, и пытался не поддаться пьяной истерике.

− Я стою на вере в Христа, как на твердой скале… Это моя высота, мой бастион…

Чуть пошатываясь, более от мук душевных, он подошел к дремавшему на другой стороне патио полуразвалившемуся коробу фургона. Из-под колес с пересохшей кучи навоза с кудахтаньем и треском вылетело около десятка потревоженных кур. Настроение было настолько гадкое, что рука сама полезла в потайной карман за маконьей[57]. Растерев на ладони несколько листьев этого убийственного зелья, драгун забросил его в рот и принялся методично жевать, покуда не перестал ощущать язык, губы и землю под ногами.

Он сидел у фургона на перевернутой вверх дном поилке для скота, сдавив шумевшую голову. Закрыв глаза, Сальварес не дышал, не жил, а только внимал тишине, ночным голосам лесных духов и мирным, знакомым с детства звукам. В конюшне лошади сонно жевали сено, шуршали гривами и терлись боками о шершавые доски стойла.

Так, обманывая луну и ночь, Сальварес провел час или два. В больной голове плыли лица отца, Кончиты, Луиса, Терезы, мадридского гонца, Тиберии… Их фигуры росли и ширились, поднимались со всех сторон, превращаясь в громадьё туч, плотной линией плеч отсекая края потемневшего неба. За ними горбились фигуры-колоссы тех, кто некогда пал под его мечом и копытами боевого коня.

«Сколько же их!» − губы дрожали. Похоже, числа им не было; окаменевшие, немые, они смотрели на него сверху вниз, и только испуганный ветер, потерявшийся в их лабиринтах, кричал и выл отчаянием сходящего с ума узника.

И вновь пред воспаленным взором, уже в который раз, проплыли остекленелые огромные глаза Тиберии, полуот-крытый, разбитый рот, превратившийся в нечто растянутое, безобразное, красное…

Он вяло сплюнул ленивую слюну, тяжело повернул одурманенную голову. У его каблука доверчиво хрустнула кожурой гнилого батата юркая мышь. Сальварес даже не взглянул на нее − весь в своем пугающем и безумном… Неподвижные глаза, взявшиеся росой созерцания, точно слепые и одновременно пронзительно зрячие, продолжали смотреть в одну точку. Видения оживали, стонали, двигались, и мозг его зудел, что рана, которую невозможно не расчесать.

«Нет, Луис… Мир стал тесен для нас… Родная кровь? Ха! Мне трудно поверить в это с моего берега реки! −Дыхание его участилось и он вновь повторил: − Я стою на вере Христа, как на твердой скале… Врешь, Луис, андалузец мой!»

Но перед мысленным взором уже плыли другие картины: прекрасные девицы, похожие на Тиберию, только с серебряными крыльями на сандалиях. Они слетали с желто-розового пернатого змея, сотканного из облаков, и заполняли цветущую альменду.

О, это было теплое, желанное море, в котором ему предстояло нырять и плавать. Обнаженные девы парили в воздухе совсем рядом, дарили улыбки, сладко щурили карие очи…

«Эх, Луис… И зачем только тебе эта девица с окраины Сан-Мартина? Лучше посмотри, какой вокруг нас рай… Чем они хуже твоей дикарки?»

Глава 7

Фальконеты и бомбарды[58] инсургентов били прицельным огнем, накрывая Навохоуа громами железных ядер и каменных шаров. Крутой замес селитры и серы делал свое дело. На воздух взлетали тучи пыли, глиняная труха лачуг. Крест на iglesia покосился, гробы в часовне качались, что колыбели. Коррали и прочие ограждения из дерева и камня разносило вдрызг, их куски и клочья смертоносным вихрем разлетались по сторонам. Дом Йозефа беда до времени обходила, но всюду ревела обезумевшая скотина, в пламени пожарищ носились длинные тени людей и животных.

Земля под ногами Сальвареса колыхнулась, точно живая. Он рухнул ничком, чудом не откусив себе язык, шляпу и камзол присыпало глиняным крошевом, точно бросили пару лопат на могилу.

Сквозь крики и дальногласый колокольный звон доносилась беспорядочная пальба ружей, будто ломали сухие хрупкие прутья.

Жмуря глаза от огненных вспышек, Сальварес крутнулся в сторону.

Из огня и дыма вылетели волонтеры. Жалкая кучка, не более десяти человек. В глазах де Аргуэлло сверкнула надежда: все были верхами, а это давало шанс.

− Ко мне! Ко мне! − обдирая колени и шелковые, за-тканные золотом подвязки, теряя алмазный перстень, схватывающий концы шейного платка, Сальварес рванулся вперед.

Его заметили и повернули лошадей.

− Не ранены, команданте?!

− В норме, − сварливо бросил он, хватая рассеребренную узду.

Вцепившись в гриву своего вороного, сын губернатора понял, что спасен. Время было уносить ноги из этого бесова пекла, но надсадный крик капрала: «Команданте, нас предал сын Катальдино!» заставил Сальвареса спрыгнуть с коня.

Он влетел в дом, расшибая всё на пути. За темными окнами метались лисами отблески огней.

Крик старой еврейки лишь плеснул масла в огонь. Едва пальцы женщины коснулись висевшего на стене мужниного ружья, как пуля снесла макушку ее головы вместе с ночным чепцом, парализовав стоящего у дверей спальни хозяина.

Ребекка с грохотом и звоном разбиваемой посуды рухнула меж столов, выставляя напоказ всему свету свой мозг. В доме наступила тишина. Слышно было, как мягко тукали об пол тяжелые капли крови.

Маэстро де кампо, отдаленный от старика лишь трупом его жены да облаком порохового дыма, выхватил из-за голенища четырехгранный венесуэльский стилет и глумливо посмотрел из-под сдвинутых бровей.

− Боже милостивый… ты… т-ты убил ее, − едва справляясь с языком, выдавил Йозеф, точно не веря своим глазам. Руки его машинально стряхивали капли крови жены с исподней рубахи и колпака, который он стянул с лысой головы, похожей на желудь.

Прислонившись спиной к косяку, он дрожащим взглядом косился на труп Ребекки, на безжизненно свесившуюся голову, на тяжело сомкнутые веки, на неловко подмятую под себя ногу, с которой свалился дырявый тапок.

Сквозь завесу грязного дыма обозначилось перекошенное лицо де Аргуэлло.

− За сей промысел Божий благодари своего гаденыша, горбун. Жаль, что я не отрезал ему уши сразу.

− Я умоляю, не убивайте моего мальчика, дон! − взмокший клок седых волос прилип к сверкающей лысине.

− Заткнись! Ты уже вспотел от заботы о своем щенке, гнусный жид! − Сальварес сорвал со стойки первую подвернувшуюся кружку. − Так напейся!

С этими словами он снизу вверх всадил в живот старика стилет, дернул им вправо, влево и приткнул к расползающейся ране грязную кружку.

Катальдино поперхнулся, захрипел и начал медленно сползать по стене.

Ядро рвануло в двух футах от дома. Пол вздыбился, ровно снизу, из-под земли его атаковало нечто. В свете пожарищ заскрежетали выскочившие из досок стальные черви гвоздей. Стены страдальчески застонали. Из трещин, подобно призрачному дыханию, закурилась рыжая пыль.

− Команданте, инсургенты! − лоснящееся от гари и по-та лицо заглянуло в разбитое окно. Стены дома уже тлели, в грудах разбитой утвари раскрывало алые глаза пламя.

Сальварес отбросил кружку, перешагнул через вытянутые ноги и вышел вон, оставляя за спиной раздавленную мечту Йозефа Катальдино.

Глава 8

Герцог пригубливал вино чуть-чуть, на кончик языка −врачи хоть премного кланялись, но были категоричны… Никуда не денешься: возраст и здоровье бандерильями припирали его, точно быка.

Не по летам эффектно одетый, старик восседал в старом викторианском кресле под шелковым зонтом в окружении своих четвероногих любимцев. Головастые мраморные доги, с тяжелым серебром ошейников на груди, вповалку лежали у ног хозяина и печально взирали на мир.

Вице-король еще раз обмакнул язык: «Ах, что за чудо эта виноградная лоза!» Он сладко зевнул: всё вокруг дышало покоем и негой. Солнце играло на салатной зелени дубов и буков, что густыми толпами охраняли парк, золотило прозрачную гладь прудов и купола белоснежных беседок.

С балюстрады дворца Кальеха наблюдал, как за чугунным ажуром решетки, что тянулась вокруг парка, прошаркала толпа индейцев и негров, направлявшихся в каменоломни ракушечника. Их конвоировали солдаты лейтенанта Малинга, прозванные за пунцовый цвет чулок «гусаками». Временами ухо ловило выстрелы куарто, стоны и кандальный перезвон железа.

Герцог тяжело вздохнул: далече заслышался скорый цокот копыт по брусчатке, в объезд к парадному входу.

«Опять гонец! Тысяча чертей ему в бок! − в груди ёкнуло. − Будь они прокляты, черновестники, слетаются вороньем». − Он в сердцах отставил кубок: вино боле не грело, божественный вкус его был отравлен.

Новости были одна хуже другой. Повстанческие орды крепили силу, собрав под свои знамена тьму «голодранцев» и «рвани».

Курьеры, опаленные пороховой гарью, трещали как барабаны:

«…Пал Чиуауа, Нуэва-Росите. Обстрелян Монтерей. Инсургенты роятся вокруг Торреона! Они превращают в пепел цветущие асьенды, а семьи идальго подвергают пыткам и казням… Роялистские войска крушат взбесившихся псов, но сил не хватает, несем крайние потери…»

«М-да, нельзя вычерпать реку каской, пусть даже она будет с соборный колокол. Удавка гражданской войны медленно, но верно затягивается на нашем горле…»

Вице-король потер пальцем переносицу и потрепал хо-леную шелковистую холку брыластой суки; в отличие от иных, она ни на шаг не отходила от хозяйской руки. Немного погодя он с раздражением принялся разбирать корреспонденцию, разложенную секретарем на столике по стопкам.

Бумаг поднакопилось за неделю немало: рапорты с мест; изветы с доносами; доселе не рассмотренные просьбы и ходатайства, которые брезгливо щипал его глаз; депеши, украшенные губернаторскими печатями или блестящими свинцовыми дворянскими гербами; и масса прочего − срочного, важного, безотлагательного. Старик Кальеха галопом просмотрел то, другое. Каждый документ имел свой вес, срок, каждому в свой час он даст ход. На просьбы и чаяния родовитых семейств ответит либо «да», либо нечто в сем роде, но обычного генеральского отказа в последнее время не случалось. Отнюдь не оттого, что сердце герцога оттаяло. Просто дни нагрянули такие − тревожные, смутные, и старый герцог не ведал, где мог попасть в капкан, и поэтому нуждался в опоре. На все случаи жизни в шкатулке его памяти держались ловкие, сподручные фразы, дабы и без того негустая роща ревнителей и адептов его правления не превратилась в злопыхателей и врагов.

Солнце опустилось на две-три ступени ниже по своей облачной лестнице; желтый зайчик, заигравший на острие луча, заглянул под зонт и заставил Кальеху скорчить гримасу. Он чуть придвинул стул и снова с мрачно-строгим лицом воззрился на бумаги. Губы что-то шептали, взор затуманился, на отекшем лице проступили синеватые прожилки.

Последнее время союз с Монтуа тяготил его, если не сказать более. Пугал. «Гладко стелет, анафема…» Вице-король побранил себя за излишнюю откровенность с генеральным настоятелем Ордена Иисуса. Побранил, как сильно оглядчивый человек и как человек, уверенный во всём, что он делает, и от того умиротворился.

Однако мысли о мадридском гонце, словно сумерки, − беспокойные, бессонные, − не отпускали. «Что будет? Что будет?.. Одно его слово о присутствии Монтуа в моем дворце − и корона выбросит меня на старости лет за борт…»

В пламени дум герцогу виделись разнообразные картины. Они ползли одна за другой, сливаясь в живую фреску: черный катафалк тащит четверка понурых лошадей с траурными плюмажами на молчаливый погост… Он дернул плечом − это его похороны…

«Vade retro, Satanas!»[59], − Кальеха перекрестился. Но поверят ли майору? Ведь он − вице-король Новой Испании, герцог Кальеха дель Рэй, с уходящей в века родо-словной, − считается в миллионах золотом, а такие люди уже вне всяких подозрений. Но…

Сжималось сердце и билось птахой под ловчей сеткой; старика вновь охватывал всепронизывающий запах страха.

Глава 9

Им повезло. Буланый иноходец майора вернулся: переливчато фыркая, с победно задранным хвостом, реявшим султаном по ветру, он объявился на следующий день после побоища. Диего тепло обнял своего коня за шею, поцеловал во влажный бархат ноздрей и сам накормил овсом.

Остальных лошадей − благо их, одиноких, бродило по долине в избытке − изловили Мигель и Антонио.

Еще полдня ушло на починку каретной упряжи, ремонт задних колес и чистку оружия. Пороха и свинца у них теперь было достаточно.

Роялистские войска так и не появились.

«Возможно, они по уши увязли в новых боях… а возможно… − Диего не удивлялся: − Солдаты, офицеры − все они подражают характеру Империи, а она учит тому, что человек в этой жизни ничто…»

Вечером они покинули долину мертвых. Их провожали пылающие цепи зеленых глаз волчьих стай − истинный бич и ужас сего безлюдного края. Их пронзительный вой даже у привычных ко всему трапперов[60] вызывал нервный озноб, что густо гусил кожу.

* * *

Минули еще две недели. Четырнадцать дней муторной тряски по ухабам и пыли старой Королевской дороги, где каменистые кряжи давили своей головокружительностью, уходящей снежными пиками в облака.

Тереза дремала, убаюканная скрипом колес, и майор думал, глядя в выбитое каретное окно, и думы его далеко не искрились весельем.

Вокруг простиралась страна тишины и звона, со снеговым лоскутьем в чашах фиолетовых гор и хрустальным шумом водопадов. Но не величие Творения занесло его в эти чужедальние края и не страсть к сокровищам этой земли, что до времени были сокрыты от человеческого глаза… Цель его миссии была куда благороднее лихорадки наживы: на кон были поставлены честь Великой Испании и его офицерский долг.

Но чем дальше вгрызался в неведомые дебри их маленький отряд, тем сильнее душу точил червь сомнения. И майору не без основания казалось подчас, что они лишь жалкие тени в этой вечности. Вокруг открылись беспредельные дикие земли, и был риск раствориться, исчезнуть навсегда. Да, это был дантов ад из непроходимых лесов и ущелий. И, похоже, двери его неотвратимо захлопывались за ними.

Виду де Уэльва не подавал, но чувствовал, что у него уж не та воля, что прежде. Медленно, по капле, день за днем она покидала его, точно вода, просачиваясь сквозь пальцы: их сколько ни зажимай − проку не будет. Знал майор и другое: если они отпразднуют труса, им никогда уже не вернуться в свой старый привычный мир…

Великое благо, что под колесами империала упрямо продолжала бежать дорога, Королевский, или, как его называли в народе, Староиспанский тракт, некогда проложенный и умощенный костями тысяч рабов и каторжан.

Те, кто его строил, подвергались жестоким налетам краснокожих, зверским побоям королевской стражи, испепелялись солнцем и ливнями, которые сеяли малярию, проказу и тиф. Жизнь, а вернее, существование вдоль этой дороги было нескончаемо жестокой драмой. Люди дрались за женщину, за циновку для сна, за всё, на что могли рассчитывать закованные в железо рабы, за всё, что могло хоть как-то скрасить животное бытие.

И сейчас Диего кусал губы… В такие минуты отчаяния он начинал думать о том, неизвестном ему русском курьере, кто так же, как и он, только с Востока, добирался до Калифорнии. Думал, и ему становилось легче. «Что с ним? Жив или нет? Его путь не менее сложен и далек. Сумеет ли он доставить секретный пакет в форт Росс, преодолев сердце опасной, еще не разбуженной земли…»

Андалузец частенько пытался представить другого гонца, и, отчасти, это удавалось, но он ни разу не смог разглядеть черт русского. Вместо лица ему виделся ровный, безглазый овал − без носа и рта, белый, как яичная скорлупа.

Сам же Диего терялся: к беде или славе катили его колеса империала? «Но я жив, а значит, Бог милостив ко мне! Разве это уже не есть благословение небес? Сколько еще нужно для счастья человека?..»

И всё-таки, как ни скребли на душе кошки, он благоговел перед дарованной ему Господом милостью исполнить достойную роль посланника Истины. Кто знает, вдруг да вознесет его судьба на Олимп признания и почестей королевского двора. А может, и выше − над зрительскими рядами грандиозного театра судеб, поднимет над богатством и славой, над горем и над самой вечностью; не вознесет лишь над любовью, ибо сама любовь парит и над роком, и над смертью, и кто ведает, может, и над самим Всевышним Творцом?..

Он посмотрел на Терезу. Она, приткнувшись у дорожных баулов, что громоздились в углу сиденья, тихо спала.

Де Уэльва долго ласкал взглядом загорелые плечи, полуобнаженную грудь, безмятежно дремавшую в истрепанном корсете, длинные ноги, скрытые просторной крестьянской юбкой, и размышлял:

«…Ведь она так много стала для меня значить. Иногда кажется, что я просто не смогу без нее… Но какого черта я морочу ей голову и рву сердце себе? У нас всё равно ничего не выйдет. Есть во мне то, что всем приносит лишь горечь. А главное… − он вдруг ощутил колкое дуновение прощания, словно им тотчас приходилось расставаться навсегда и минута последних слов наступила, − у меня нет будущего, которое я мог бы разделить с нею. Мадрид не поймет мой шаг, а вне двора… моя жизнь − дым. Я дол-жен буду сказать ей об этом! Нет, не сейчас… я не в силах… но позже… Позже, непременно, чтоб знала! После нашего путешествия мы простимся. И пусть она выкинет меня, старого грешника, из головы, так же, как и я вырву ее из своего сердца. Мы не должны причинять душе боль! Это слишком жестоко».

Брезгливое чувство к своему расчету бритвой кромсало Диего. Циничные рассуждения солью сыпались на открытую рану сердца. «Дьявол! Но почему, почему так устроен чертов мир?!» Он вспомнил, как зачарованно слушал ее голос, вспомнил и влажный изумруд глаз, и то, как был сказочно счаст-лив, когда она первый раз улыбнулась ему у той липкой, засиженной мухами винной стойки… Вспомнил и ее танец, грация которого его сразила наповал… Вспомнил и высоту блаженства, когда находился наедине с ее ночью кудрей и зелеными звездами глаз… Вспомнил и застонал, сдавливая виски. Злой, неотвратимый, как тень, рок витал над его судьбою.

Диего судорожно боялся позора чести, панически страшился потерять Терезу и не допускал мысли о невозвращении в Мадрид… Ему вдруг неудержимо захотелось закричать, как человеку под обрушивающейся гильотиной.

Глава 10

− Дон, он опять на хвосте! − В оконце заглянуло прокопченное солнцем лицо Мигеля: − Уже третий день пасет, гад!

− Тс-с-с! − Диего кивнул на спящую, сунул за пояс пару пистолетов и, не потревожив Терезу, на ходу покинул карету.

− Это мне начинает действовать на нервы! − Мигель поравнялся с майором, который вскочил в седло своего иноходца. − Ненавижу, когда кто-то болтается, как репей за спиной, и что-то вынюхивает. Почему бы этой сволочи не подъехать поближе и не перемолвиться, скажем, о здоровье моей кобылы? Не по нутру мне такая похлебка, дон! −Закинув ногу за луку высокого, окованного серебром седла, Мигель «раздувал ноздри». Обрубок его петушиного пера воинственно топорщился на шляпе под стать хозяину.

Но де Уэльва будто не слышал. Напряженный взгляд темных соколиных глаз скользил по уступам скал, цепляя каждую мелочь.

Местность была изрезана мрачными каньонами Сьерра-Невады, ревущими порогами и скалистыми хребтами. Большинство звериных троп, сбегающих со склонов, были завалены гигантскими валунами и буреломом, поросшими мхами и диким плющом. Карабкание по таким каменистым осыпям сулило одни увечья, а о проезде экипажа не могло быть и речи. Им постоянно приходилось остерегаться индейцев, но теперь майор всё больше думал о тех дикарях, которые таскают одежду и сапоги, купленные в лавке. Опыт и интуиция солдата подсказывали ему тревогу.

Тем временем, как назло, начинал надвигаться час длинных теней − беспокойное вечернее время. Над головами ведьмами бесшумно кружились летучие мыши.

− Дон, я убью его! − жесткое лицо Мигеля говорило само за себя.

Майор отечески улыбнулся:

− Не обижайся, но он слишком умен для тебя. Не стоит унывать, как говорят у нас в Андалузии: «Если дела плохи, не торопись браться за оружие: они могут стать еще хуже».

В следующий момент глаза андалузца превратились в черный лед. На изборожденном глубокими складками загорелом лице проступило что-то ястребиное.

Мигель знал каждый оттенок голоса, каждый жест своего господина и понял, что самолюбие майора задето, и крепко.

− У нас государственной важности дело, Мигель, и мне не до личных вендетт! Черт! Только этой головной боли еще не хватало…

Слуга растерянно покачал головой:

− Это не вы, дон… Не вы… Диего де Уэльва, и отказывается от боя? Да я не узнаю вас, сеньор!

− Так узнай! − майор щелкнул его снятой перчаткой по губам.

Юноша не вспылил, не огрызнулся; опустил глаза, сжал крепче ружье; под кожей сыграли желваки. Он понял, что его плебейский башмак перешагнул дозволенную черту.

С остановившегося рядом империала раздался клокочущий, сиплый смех, прервавшийся смачным плевком. Гора невообразимых лохмотьев, надетых друг на друга, словно капустные листы, и увенчанная драным войлочным лопухом, туманным намеком на шляпу, шумно зашевелилась и гаркнула:

− Три тысячи чертей! Да ему даже ром не в горло, ваша светлость, дай только с кем-нибудь бучу заварить −такова уж, видно, его волчья натура! Я хоть, может быть, и ворюга, мародер, как вы изволили окрестить меня, но, чтоб мне сдохнуть, не жмот! − на толстой физиономии Початка, обиженно молчавшего последние две недели как солдатский рундук, расплылась улыбка. Губы растянулись так, что мешали уши.

− Но если у тебя, щенок, так уж чешется нос, а это так − папаша Муньос не слепой! − то почему бы тебе и впрямь не причесать пулями башку того поганца? Сеньор де Уэльва, так и быть, уступите ему! − пальцы толстяка похрустели щетиной.

− Заткнись! − Мигель, казалось, подпалил взглядом Початка. − Лучше держись подальше от меня.

− Дай уважительную причину, птенец! − Початок, на удивление вольготно развалившись на козлах, вновь начинал наглеть.

Похоже, бесстыдство как уродливый горб сопровождало его повсюду.

− Причина, − Мигель взвел курок, − твоя жизнь! −черное жерло ствола взглянуло на торгаша.

Тот сидел оцепеневший, разинув рот, капли пота за-блестели на его мореной ряхе.

− У нас нет времени на игры, Антонио! В чем дело? −майор был на взводе.

− В чем дело, в чем дело! Со мной-то вы ловко сыграли, нашли время: дочку увели из-под носа, богатого жениха отбили, лишили заслуженного добра, да еще и говорите со мной как со скотиной, а я ничего не ел с обеда!

− Не юродствуй, мерзавец! Ты не один! И спешу успокоить: меньше всего ты похож на голодающего. Что предлагаешь? − Диего плотно сжал губы.

− А то, что я не вижу своей выгоды, дон! Хоть тресни! С того дня, как из Окотлана мы перевалили через Сьерра-Мадре, мою шкуру пять раз пытались продырявить стрелы краснокожих и шесть − свинец гачупинос… С меня довольно! Я по горло сыт вашими приключениями! Завтра, если нам повезет, мы перепилим эти чертовы горы, и Сьерра-Невада останется у нас за спиной. И наши лошади, − губы Початка вторично расплылись в улыбке, − будут жевать траву Калифорнии…

− Калифорнии! − невольно вырвалось из груди Диего.

− Да, майор! Если вы набросите старику Антонио еще пиастр сверху. Глядите, я беден, как стая вонючих негров, и скажу по совести, я тысячу раз проклял тот день, когда клюнул на ваше предложение…

− Значит…

− Значит так, дон! Деньги на бочку, или я, клянусь молоком Божьей Матери, не сдвинусь с места и на дюйм! А без меня… вы черта лысого доберетесь до пресидии старого дона Эль Санто!

− Шантаж, пожалуй, самое грязное дело! И все, кто занимается им, рано или поздно оказываются в проигрыше, отец!

Все замерли, а Тереза, высунувшись из окна кареты чуть не по пояс, показала папаше язык и съязвила:

− Признаться, не думала я, что у тебя руки вора, а мозги рвача.

Мужчины не удержались от смеха, а Муньос, сотрясая лохмотьями, взревел:

− Ах ты, мелкая кусачая блоха!

− Не такая уж и мелкая! − отбрила Тереза. − Мы с утра не виделись… и твоя ругань − это всё, что я заслужила?

− Нет, не всё!!! − в бешенстве заорал Антонио, напоминая фыркающее пушечное ядро, готовое вот-вот разорваться.

− Дура! Ты мне всю кровь выпила! А ну, прочь! Не мешай мне, и чтоб духу твоего тут не было!

− А если помешаю? Прибьешь?

− Ты догадлива, как и твоя мать! − Початок хлестнул бичом, но Терезы и след простыл − она уже выскакивала из противоположной дверцы.

Стремительная, в легких мексиканских сандалиях, она хохотала, откинув голову, ослепительно сверкая зубами.

Мигель почувствовал, как ему ударила кровь в голову, как забродила она в жилах. Он не мог оторвать взгляда от крутых бедер, волос, губ. Глаза юноши так и шарили по ее груди, оливковым плечам, подрагивающей при ходьбе попке. Слуга мог дать голову на отсечение, что такой соблазнительной сеньориты он не встречал даже в Мадриде.

Девушка тем временем поднырнула под шеями лошадей и крикнула в спину папаше:

− Ты мог командовать своими курами и ослами, как вождь племенем, но только не мной! Запомни одно, отец, −Тереза уже не шутила, − там, где начинаются условия, −заканчивается любовь. Если ты не покажешь дороги дону Диего, мы много не потеряем, но ты потеряешь… меня.

Глава 11

Кальеха замер, прислушиваясь: тяжелые удары сердца повторялись − громкий свинцовый звук.

Огромные доги вскинули головы, обнажили клыки и угрожающе заворчали. Глаза их вспыхнули, словно кусочки топаза.

− Quien es?[61] − он невольно оглянулся.

− Здоровья и благоденствия, ваша светлость, − Монтуа по-птичьи склонил голову. В отдалении, на аллее, черной статуей виднелась фигура отца-секретаря, застывшего в смиренной позе.

− Уберите собак, монсеньор, − тихим, но властным тоном заявил монах.

− Anda abajo! Abajo![62] − герцог прикрикнул на догов.

Собаки поднялись со щеристой неохотой и, глухо ворча, засеменили на жилистых лапах. Кальеха снял шляпу с султаном, обтер батистовым платком взявшуюся красными пятнами шею и обронил устало:

− Чем порадуете, генерал?

− Своим постоянством, ваша светлость.

− Ай… − вице-король лишь отмахнулся. − Скажите лучше: есть ли прок от вашего хваленого Лоренсо?

− Нужно быть терпеливым, герцог, − Монтуа загадочно улыбнулся. − Ничто так не цепляется за жизнь, как сорняк.

− Не упрощайте дело, патер! Бег по лезвию − это не жизнь, а коррида!

− Не спорю, но зато у нее есть вкус и запах…

− Смерти, но не спокойствия.

Тени деревьев удлинились, но зной не спадал. В полном безветрии воздух стоял жарким и липким студнем.

В руках монаха появились неизменные четки:

− То, что должно случиться, ваше высочество, слу-чится… Да, мы сцепились с сильным противником, быть может, даже с сумасшедшим по-своему… но я клянусь…

− А я клянусь, − прошипел Кальеха, − что сыт по горло вашими уверениями, генерал! Я устал, я чертовски устал каждую ночь обливаться потом и гадать, гадать, гадать!..

− Надо молиться, а не гадать. И потом… устают только стены − они стоят веками. − Глаза Монтуа вспыхнули презрением. − Вы же, герцог, могли лишь утомиться.

Он сделал паузу, глядя в упор на Кальеху с таким выражением, что у того по спине прошла холодная передрожь.

Монтуа величаво обошел столик, склонился к уху вице-короля:

− Быть Буонапарте − хорошо, но быть плохим Буонапарте − неблагоразумно. Я выбрал первое, и, возможно, сказанное сейчас отчасти успокоит вашу светлость.

Герцог, немало удивленный, изломил вопросом бровь, замер в ожидании. Остатки его бразильской сигары превратились в пепел и пали на мрамор балюстрады.

− Вы, конечно, помните дона де Аргуэлло?

− Хуана Эль Санто, действительного губернатора Калифорнии? Как же! − Кальеха сцепил пальцы. − Мой старый боевой друг…

Монтуа склонился ниже и пожал плечо старика жестко и сухо.

− Да, но я говорю о его сыне…

− Капитане Луисе?! С ним что-то случилось?

− С ним − нет, а с вами?.. Вы волнуетесь о капитане как о собственном отпрыске?

Кальеха дель Рэй пристыженно молчал, его раздражение тихо кипело. На краткий срок авгурова ухмылка скривила дотоле безжизненные губы отца-иезуита:

− Сдается мне, что в мозаике не хватает лишь одного-единственного кусочка смальты?

− И вы хотите отыскать его здесь? − герцог недобро посмотрел на собеседника, а сам подумал: «Неужели этот чертов скорпион прознал и…»

Монах прервал его нотой праведника:

− Боже упаси, я не насилую и не принуждаю к ответу вашу светлость… Просто мне показалось…

− Вам правильно показалось, падре! − вице-король шел ва-банк. − Я знаю, вы скажете, у меня горячка, быть может, да только эта горячка называется страхом.

Его глаза покою не ведали: взгляд перескакивал с кастета перстней на иезуита, тут же на апельсиновые отвороты сапог и опять − на перстни, затем на Монтуа. Солнце золотило траву, стол, стопки деловых бумаг, и от этого герцог казался еще более мрачным. Даже гренадские румяна стали бессильны: кожа была бледна, запястья по-стариковски костыжились из манжетов.

− Да, генерал, я разочаровался в возможностях вашего братства… Время, отпущенное на ликвидацию гонца, трижды вышло. За прошедший срок можно было уничтожить десять, двадцать, тридцать гонцов, черт побери! А ваши… возятся с ним, как монашки с колодой карт! Поэтому за помощью я обратился к старшему сыну Эль Санто. Капитан Луис, простите, ваше преосвященство, −солдат, а не служитель Божий. Он достаточно зрел, чтобы быть мудрым и опытным воином, но при сем достаточно молод, чтобы не потерять честолюбия и стремительности! К тому же он родом из тех мест, и Калифорнию знает лучше Библии. Его летучий эскадрон привык убирать с дороги врагов Империи… Не подведет и на этот раз! −вице-король плюнул на запреты врачей и, как бывало, опрокинул кубок.

Однако новость не потрясла и даже не удивила настоятеля. Он лишь чуть улыбнулся, но улыбка едва-едва тронула сиреневые губы. Взгляд оставался бесстрастным, разве что самую малость обеспокоенным.

− Что ж, ваша светлость, мы можем не доверять людям, но не делам… Такова философия формальной логики… Что я могу сказать? То, что вы сделали − хорошо, но как сделали − плохо.

− Что вы имеете в виду?!

− Только то, что сказал. Бросая камень в одну птицу, рискуете попасть в другую…

− Что опять за эзопов язык?[63] − Кальеха тревожно смотрел на монаха, словно нависшего над ним черным стервятником.

− А то, как бы братья де Аргуэлло вместо мадридского гонца не перегрызли друг другу глотки.

Герцог не в силах был унять колотьбу рук. «Черт! Неужели майор доберется до Мадрида?» − пальцы сжали рифленый край стола. В послеполуденной тишине стук янтарных четок чудился ему щелканьем челюстей.

− Что за напасть? − прохрипел наконец он.

Настоятель Ордена не торопился с ответом. Он поправил камилавку на лысой, как бильярдный шар, голове, равнодушно посмотрел на скучающего отца-секретаря, терпеливо ожидавшего своего генерала, и лишь после глубокой паузы сказал:

− В шахматах викторию королю стяжают другие фи-гуры… Вы их умело подобрали, ваша светлость… Но ошибка в том, что король не ходит через коня, а вы перешагнули через меня − вашего друга… Поверьте, я тоже не привык сидеть сложа руки. Сальварес − младший сын губернатора, верный слуга священного братства Иисуса, был призван мною и Господом…

− Сальварес? − имя младшего отпрыска де Аргуэлло вызвало слабый отклик в памяти герцога в виде молодого и дерзкого испанца. Бритвенно-острого и беспощадного, точ-но кастильский клинок. − Он что же, состоит в Ордене?

− Так же как и я, монсеньор. Этот человек − меч и огонь, фанат идеи возрождения былого могущества Империи и преданный раб Иисуса. Уверяю, он был счастлив, когда мне, в бесконечной милости, стало угодно возложить на молодые плечи миссию спасителя… Похоже, за его спиной выросли крылья. Битый день он простоял на коленях перед Божьей Матерью. Ну а когда брат Сальварес поднялся с колен, в глазах его… − иезуит твердо щелкнул «зерном», − я прочитал приговор андалузцу… С вами всё в порядке, ваша светлость? − черные пуговицы глаз Монтуа пристально следили за собеседником.

Вице-король поднялся на нетвердые ноги и с плохо скрываемой неприязнью посмотрел на генерального настоятеля. «Колченогий дьявол!» Вездесущность Монтуа пугала и приводила его в бешенство. Под взглядом черных глаз герцог ощущал себя беспомощным и голым. «Вот гадина! Нет, он воистину редкий мастер в деле порчи настроения…»

− Послушайте, падре, рубите напрямую! Чего вы остерегаетесь?

− Конфликта, сын мой, − лицо монаха словно располз-лось по шву − он улыбался. − Самого что ни на есть тривиального конфликта с кровавой развязкой. Мне доподлинно известно, что братья в ссоре…

− Причина? − Кальеха был само напряжение и слух.

− Раздор в семействе де Аргуэлло.

− О Боже! Старая история с Кончитой?

− Нет, новая. Сальварес открылся мне о горе престарелого Эль Санто. Его старший сын влюблен в какую-то грязную мексиканку с окраины Мехико, и, замечу… влюблен гибельно… Бесовка, похоже, приворожила его, коли капитан перешагнул через волю отца и увещевания брата.

− Г-м-м… − вице-король лишь покачал головой. Уж он-то знал непреклонную волю и норов губернатора, знал и характер его сыновей: яблоки от яблони недалеко катятся − порох, искра и… Он плотно сжал губы: все это могло испортить дело. − Вы узнали, кто эта блудница?

− Это моя работа, − вкрадчиво молвил падре, на лице его продолжала кривиться усмешка, − она дочь презренных чиканос, живущих у Сан-Мартина…

− Ее имя?

− Если не изменяет память, Терезита.

− Уверен, память вам не изменяет, патер, − указательным пальцем герцог провел линию вдоль резких морщин своего лба. Он стоял неподвижно, ощущая затылком силу пронизывающего взгляда Монтуа. − Надеюсь, ваши люди имели встречу с ней?

− Увы, − иезуит развел руками, − в доме осталась лишь бестолочь-мать. Юная гетера[64] бежала с постояльцем…

− Это не занимает меня… − отрезал Кальеха, впиваясь зубами в кургузый кончик сигары.

− И напрасно, монсеньор! Ведь постоялец − наш общий знакомый: мадридский гонец.

− Не может быть! − брови вице-короля скакнули вверх.

− Как видите, может.

Герцог медленно опустился в кресле, чувствуя, как колотится сердце. «Н-да, сюжет, достойный кисти самого Мигеля Кабреры!» − подумал он и сказал:

− Выходит, у Луиса есть еще и личный интерес убрать с дороги андалузца?

− Выходит, что так. Но нам-то это только на руку, −глухо откликнулся монах и холодно рассмеялся.

− Будем уповать на то, что братья не уподобятся бойцовским петухам…

Генерал Ордена кивнул головой, сузил обрамленные усталыми морщинами глаза и заговорщицки протянул:

− Ваша светлость, я попрошу не расценить мой вопрос бестактным, однако прежде чем я скажу о главном… Вы следите за печатью?

− Позвольте, это что − допрос или гаерство?[65]

− О нет! − встрепенулся надтреснутый голос Монтуа. −Не более чем консультация с первым человеком Новой Испании. − Рука падре нырнула в складки сутаны и извлекла перед изумленным герцогом ряд номеров «Королевского вестника».

− Что вы на это скажете? − Он зачитал заголовки статей: «Исчадие ада!», «Степной дьявол во плоти!», «Чудовище Сьерра-Мадре!»

− Мягче, мягче, ваше высокопреосвященство. Это мы слышали уже от гонца брата Лоренсо. Я полагаю, вы как здравый человек считаете, что мистика в газетах…

− На вашем месте я бы не торопился, сын мой! Не на газетных полосах, а в Новой Испании объявился дьявол! Я просто желал удостовериться, знаете ли вы об этом…

− Знать об этом − значит ничего не знать, − не особенно уверенно парировал герцог. − В этой проклятой стране живут сотни легенд и сказаний. Рассказы о дьявольщине прилипчивей мух. Я отказываюсь понимать вас, падре… − У герцога было такое ощущение, словно он тает в полуденном зное − жара, казалось, охватила своими сухими руками весь мир.

− Так вот, ОН существует!.. − мрачно продолжил Монтуа и с удовольствием отметил, как напрягся его собеседник. У него был вид зверя, почуявшего запах оружейного металла.

− Иисус Мария! − услышал вице-король собственный голос и попятился от настоятеля, как от осквернителя склепа, делая вид, что желает укрыться от жаркого солнца, но жесткий голос иезуита остановил его:

− Возьмите себя в руки, ваша светлость. В государственных делах нет места щепетильности, предубеждениям и эмоциям. Впечатлительность присуща молодости…

− Да, да, − герцог растянул губы в улыбке и покорно кивнул. Однако тут же приосанился, нахмурил брови.

Генерал Ордена сочувственно опустил веки, подался в его сторону и, опираясь костяшками кулака на ореховую столешницу, изрек:

− Мы оба не молоды, герцог!

− Да… и очень.

− Разве люди кривят душой на пороге Вечности?

Вице-король отрицательно покачал головой.

− Так зачем нам фарисействовать?[66]

Точно для того, чтобы скрепить пошатнувшиеся священные узы дружбы, Монтуа с именем Господа на устах и распахнутыми объятиями подошел к Кальехе дель Рэю. Казалось, он чистосердечно каялся в треволнениях, которые доставил старому другу.

Они обнялись как братья, но сердце первого человека Новой Испании было начеку, он чувствовал недоговоренность, ждал чего-то еще и дождался.

− Мы предадим ЕГО очистительному огню на центральной площади Мехико перед дворцом Эрнана Кортеса!

Голос шипел в дряблое бордовое ухо вице-короля, будто кипящий жир на жаровне.

− Народ тысячелетиями жаждет хлеба и зрелищ… что ж… мы дадим им второе… Не так ли?

Герцог с трудом перевел дух, мышцы шеи вдруг пронзила судорога, ровно кто-то провел пилой по струнам клавикордов.

− Этот «дьявол» имеет имя? − он вновь обрел власть над своим голосом.

− Для паствы − нет, для нас − да!

− Кто он? − Кальеха в упор смотрел на лысую, с плотно прижатыми ушами голову отца-иезуита.

− Мехико запомнит его как гонца Сатаны, а мы забудем его имя − Диего де Уэльва.

Часть 4. Великий океан

Глава 1

Над «Северным Орлом» стояла ночь. Фрегат устало резал почерневшим форштевнем соленую гладь, держась в крутой бейдевинд под зарифленными парусами. Переваливаясь на волнах, он метил за кормой фосфоресцирующий след, подобно гигантскому плугу, вспахивающему степь бело-зеленого жемчуга. Покачивало прилично; ветер был свеж, упрямист в своих порывах и заунывном вое в сырых снастях.

Преображенский сидел в каюте при свечах за судовым журналом и хмурился. Рука с пером зависла над раскрытой страницей, невеселые мысли точили, ели поедом. Двадцать человек матросов команды лежали пластом в своих кубриках, измотанные «лихоманкой» жары и чесоточной сыпью. Четверо, пеленутые в парусину, с ядром на ногах уже скользнули по узкому трапу за борт под скорбную ноту отца Аристарха да гулкую дробь барабана, затянутого в траурный креп.

Благо, заразу успели распознать загодя: больных отгородили от здоровых, определив в дальний отсек у канатного ящика; доступ к несчастным был разрешен лишь Кукушкину, который после осмотра больных стирал руки спиртом едва не до мяса. Весь экипаж являлся узником корабля, а шумливая соль океана − красноречивой тюрьмой, куда как круче любого острога.

Мисс Стоун держалась молодцом: глаза отчаянием не заливала, сумев обойти морскую болезнь, да и на прочие неудобства взирала на удивление мужественно.

Андрей улыбнулся, вспомнив, как через тройку дней плавания она, а затем, по примеру своей госпожи и Линда, освободились от бесчисленных нижних юбок, устав натыкаться друг на дружку в претесной каюте, затягивать шелк о судовые крючья.

Преображенский откинулся на спинку стула, устало прикрывая глаза: «Боже, как хочется спать!» Темно-каряя вязь строчек ломала свои четкие ряды и, точно потревоженные клопы, расползалась по странице. Однако капитан пересилил себя, стукнув кулаком по затянутому в кожу ботфорта колену. Перо, напившись чернил, начало свой скрип по странице.

«12 мая 1814 года. Вот уже второй месяц ползет с начала нашего плавания. Мысли разные. Иногда мне думается, что сие путешествие конца знать не будет. Седьмую неделю идем, не видя земли, при ясной, но весьма знобливой погоде. Льды крайне редки. Дважды встречались пустынные, безымянные островки с птицами и морским зверьем на отмелях; чайки и буревестники криками указывали нам путь. Нынче видим лишь океан и небо. Да благословит нас Господь!»

Уже сквозь дрему он вяло поперчил запись белым песком для просушки, прикрывая рот алым обшлагом кафтана, тягуче зевнул и… Перо захлебнулось в чернилах, выпало, оголяя пальцы. Капитан, уронив голову на журнал, спал, убаюканный приглушенной палубной беготней вахтенных, хлопаньем парусины и скрипом снастей; за бортом слышался бесконечный хлюп и журчание воды.

Усилившаяся качка «Северного Орла» Андрея Сергеевича занимала не более, чем возня крыс в сыром трюме. Мочалясь туда-сюда на прикрученной койке, бухаясь коленями и локтями о переборку, он сна себе не сбивал. Это было делом привычным и даже желанным, как детская страсть к качелям, тем паче, что на фрегате, не в пример промысловому корыту, в закоулках меж палубами свирепые сквозняки не гуляли.

Вот и теперь, уткнувшись в пропахший табаком рукав, сидючи за столом, капитан, казалось, не ощущал продольный размах фрегата, отдавшись тревожному сну, и лишь память, спотыкаясь и падая, еще цеплялась за страницы судового журнала…

«…умеренно свежий ветер с западной стороны мирволил нам до самой полуночи на третье апреля, но после поворотил к югу, и хотя был совершенно попутный, однако ж дул с такою ужасною силищей, что, взяв на «гитовы» чуть не все паруса и облегчив мачты, спустив сколь возможно верхнее вооружение на низ, шли мы прямо по ветру с превеликою опасностию, ожидая всякую минуту, что иль вал ударит в корму, либо от недогляду рулевых тяжелый шлюп бросится к ветру и разломает все вещи на палубе. В дрейфе же оставаться мы не желали, жаль было терять попутного ветру и драгоценного для Отечества времени, а посему, памятуя и принимая все возможные осторожности, шли с величайшей скоростью… Лишь днем позже смягчившийся ветродуй и волнение избавили нас от крепкого страху…

…Вторые сутки плывем наудачу в гиблом тумане, не зная куда. Компас барахлит, крутится бесом, ровно им управляет перст Сатаны.

…Благословим Христа Спасителя и ставим свечи Николе Чудотворцу: ветер утих, туман отступил неприметным образом. Ночь на тридцатое число была прекраснейшая, коей мы давно не чаяли лицезреть: на небе не было ни единого облака, луна и полчища звезд сияли в полном параде и блеске. Умеренный ветер от норд-вест дул до самого рассвета…

…Снова небо, что мокрый лоскут… Счастье: водки и черного рому на борт взято множество. Матросская норма хоронит от смуты… Избави Бог!

…Ужасное известие: поднятая на борт скотина пала от неизвестного мора… матросы ропщут меж собой, что сие чей-то умысел, щурят глаз на нелюдимого Шульца… и шепчутся, дескать, не обошлось тут без колдовства…»

Андрей замычал во сне, мучительно разлепил веки: фрегат дюже шибало волной. По ковру наперегонки перекатывались кружки, гусиные перья и еще какая-то мелочь. Расставив ноги и придерживаясь одной рукой за кудрявый багет переборки, он захлопнул журнал, стянул сапоги и плюхнулся на кровать.

Глава 2

− Вашескобродие! Андрей Сергеевич, извольте вставать, голубь! Штормит! − Палыч наступчиво лихорадил плечо капитана. Пустое. Барин − из пушки пали − спал как убитый.

Однако денщик «взад-пятки» не пускался. Знал, что, если спасует в этом рвении, попятится раком, шишек ему «апосля» не сосчитать. Оттого и насел на его благородие, аки татарин на Козельск.

− Пшел вон, ирод! − зло буркнуло из-под одеяла.

− Никак невозможно-с, вашескобродь.

− Да сдох я… − страдальчески простонал Преображенский. − Сгинь!

Он собирался уже лягнуть пяткой слугу да занырнуть под подушку поглубже, но Палыч, знавший назубок повадки барина, сам боднул его в бок кулаком и гаркнул в ухо:

− Тонем!!!

− Сдурел, что ли? Ребра сломаешь! − Андрей, жмуря заспанные глаза, улыбался мятым, еще не вполне проснувшимся лицом. − У тебя же кулак, что копыто.

Старик промолчал, каменея скулами и морщась от подкатывающей тошноты, утер сверкающие морской пылью усищи.

− Да ты никак дрейфишь, Палыч? − капитан влез во второй ботфорт и, балансируя почище канатоходца, затянул туже хвост волос бантом.

− Не без того, вашбродь, ишь как валяет-то, Иисусе Христе, фрегат аки бочка трещит… подвахтенные Евангелие с батюшкой Аристархом чтут, ровно к смерти готовятся.

− Верно, Палыч, не боится только дурак, ему всё едино: что киселем на печи захлебнуться, что солью морскою. Подай-ка плащ. На вахте из офицеров кто? Каширин?

− Никак нет, вашбродь. Господин Гергалов и Мотька-бугай ему в помощь. После полуночи страсть как раскачало. Окиян ревет демоном, его благородие Ляксандр Васильевич распорядились фок[67] к чертовой матери… Сказывали, будто шквал валит, и велели-с за вами бежать. Извольте дождевичок накинуть! − старик, встряхнувшись, что селезень от воды, набросил на плечи Андрея Сергеевича парусиновую хламиду.

И то верно, судно швыряло на волнах, словно ореховую скорлупу.

Андрей сыграл желваками, слушая раздирающее душу «оханье» корабля и вой в снастях, но, глядя на боязливо притихшего денщика, с напускной небрежностью молвил:

− Шквал, говоришь? Брось, брат, не такого черта оседлывали. Пошли.

* * *

Оказавшись за дверями каюты, Палыч, получив от капитана наказ «придозорить за дамами», сквозанул в трюмный проход, где, шипя, перекатывалась вода. «Раззявы, мать вашу… опомнились люки задраивать!» − хлюпая по щиколотку в черной воде, матькался Палыч.

На закрытой палубе крепко припахивало квашеным запахом матросского жилья. Законопаченные люки не допускали и глотка свежего воздуха.

Приседая и выгибаясь соответственно качке, Палыч прошарашился мимо дудевшего молитву отца Аристарха. Мелко осеняясь крестом, денщик еще поспевал на ходу кивнуть морскому брату, одернуть кожан и потуже спроворить раздувшийся парусом вокруг горла засаленный шарф: «Как-никак, на свидание к дамам иду… Чтоб им провалиться, плаксивым юбкам!»

Его цепкие, привыкшие к качке ноги точно прикипали к палубной доске. Матросы с бледными лицами, кто лежа, кто сидя, теснились вокруг батюшки. Необычно примолкшие в эти часы, они изо всех сил вторили забытым словам молитвы, словно те были крыльями, способными донести их до желанного берега. Тут же вповалку лежали «укатанные», − плоть их надрывно сотрясали спазмы, дрожащие пальцы сжимали живот или кожаное ведро.

Палуба вылетала из-под сапог, и требовалось особливое умение ловить момент, чтобы передвигаться. Насилу Палыч доакробатил до кают-компании.

Без стука, без оговора сунул башку за дверь. «Тьфу, пропасть! Как знал!» − хватаясь за переборку, сплюнул тошноту.

Кают-компания, обыкновенно живая речами и хохотом, чаем и коньяком, анекдотами и пением под гитару господ офицеров, нынче была одинешенька. «Все наверх взлетели, соколики!» Он глянул еще раз на корабельные фонари, которые бешено раскачивались над обеденным столом, на принайтовленную[68] мебель, и бухнул дверью:

− Эх ты, ворона, нашел, где мамзелей искать!

* * *

Мисс Стоун напряглась лицом, вздрогнув от нежданного стука.

− Не извольте пужаться, барышни, это всего лишь я, − казак подавился за дверью лающим кашлем. − Его скобродие-с капитан велели спроведать вас… узнать, не надо ли чо подсобить?

Джессика − сама не своя от недельной болтанки − бросила взгляд на притихшую служанку: Линда, без ног и памяти, плющила волглую подушку бледной щекой. Разметавшиеся волосы скрывали ее лицо, рыжей соломой падая двумя прядями в рядом стоящее ведро.

Секунду госпожа колебалась: «Открыть − не открыть» −бойкий, вездесущий денщик капитана раздражал ее и пугал моржовыми усами. Однако вопреки всей силе неприязни и волнению, она всё же поднялась с потемневшей от пота простыни и, балансируя руками, направилась к двери. Темень и духота, пугливое пламя подсвечника и доносившийся гул ревущего ветрогона сыграли в пользу Палыча.

Щелкнул запор, пропустив в каюту вестового капитана, а вместе с ним холод, сырость и запах дешевого табака.

− На бережку-то, небось, спроворнее каблучками стучать? Ась? − внимательно осматривая заколоченный «пробкой» иллюминатор, закинул он, как сеть, вопрос и, не дожидаясь поклевки, сам же и прогудел. − То-то, что краше… На землице оно завсегда вольготней… Вы уж извините меня, ангелонравная, но по-вашему, по-заморски, я лякать не мастак… Да вам, я смекаю, то не в обиду… − потертый кожан захрустел на складках. Палыч улыбнулся глазами измученной иностранке и, затирая вновь вылезший из-за ворота непослушный шарф, плеснул со вниманием:

− Уже ушатала погодушка вас? Глядите, ежли изволите, так я мигом чайку схлопочу искушать?..

Джессика, тупо глядя на жужжащего денщика, на спящую Линду, длинный подол платья которой задрался чуть не до плеч, оголив кружева подъюбника, при слове «чай» болезненно дернула губами и красноречиво перевела взгляд на висевшее у ее кровати на сыромятной лямке ведро.

Палыч виновато слохматил брови, почуяв, что его предложение нашли возмутительным, и хотел было ретироваться, как очередной дюжий размах фрегата бросил его лбом о противную переборку.

Линда застонала под тяжестью свалившегося на нее казака, но глаз не рассветила. Палыч испуганно обнимал ее оголенные колени и бормотал извинения вперемежку с бранным словцом. Вежливо прикрыв одеялом наготу, он почесал зашибленный лоб и, пряча глаза от мисс Стоун, авторитетно ляпнул:

− Однако, чинно валяет.

И не без опаски прибавил:

− Может, пять капель жженки иль водочки? Оченно легчит в таком деле…

И хотя, по совести сказать, Джессике ни на что смотреть не хотелось, она была искренне признательна заботам старика, и, право, не смогла отказаться, понимая, что крепко огорчит Палыча, которому так не терпелось поднять градус ее настроения, да и самому намочить усы.

− Только чуть-чуть, − она вымученно улыбнулась.

Казак уже в усердстве сопел над поясной фляжкой, тщательно отмеряя в латунную крышку по его соображению «бабью пайку».

Ей отчего-то стало забавно от мысли, что здесь, в темной каюте, немногим большей фермерского фургона, затерянные в бушующих пустынях океана, они напоминали двух заговорщиков, вершивших тайное действо.

Жженка разлилась бодрящим жаром, зарумянив щеки. Палыч одобрительно крякнул, увидев, как американка единым глотком расправилась с содержимым, и не удержался:

− Да вы чистый гусар, голуба. Ей-Богу, еще месячишко такой болтанки, и вы обратитесь в нашу морскую веру!

Палыч азартно подался вперед, чтобы оживить опустевшую крышку, но Джессика, почувствовав, как от него пахнуло коньяком, наотрез отказалась, с ужасом думая, что от нее пахнет, увы, не лучше.

− Ну как там, холодно наверху? − она поспешила туже укутаться в плед и с ногами забилась в угол разобранной койки.

− Пронзительно. − Палыч, согревшись теплом участия к его судьбе и барской жженкой, уже без смущения поднял фляжку, улавливая моменты, когда способнее было хлебнуть, не проливши драгоценной жидкости.

− Ваше здоровьице, мамзель! − его заросший седой щетиной кадык заходил вверх-вниз, усы встали дыбом.

Когда пробка звякнула о горлышко, мисс Стоун, прежде сама еще ни разу не испытавшая настоящего шторма и втайне до смерти перепуганная адской качкой, прошептала:

− Как полагаете, сэр, погода предвидится хуже?

− Не без того, красёнушка, не без того. Его благородие-с Андрей Сергеевич сказывали: «барометра» вниз ползет, шельма, а сие значит, что вся чертопляска ешшо впереди… А вас, похоже, и сия колотьба с души рвет? Ладно, зрячий, не мучьтесь в ответах. Ишь, сколь грузу-то за борт сбросили… − денщик точно невзначай, боле из деликатности, лишь самую малость скосил воспаленные глаза на молчаливое ведро Линды, а сам прикинул: «И сие в такую-то тишь! Чего же ждать наперед?.. Иисусе Христе!»

Джессика − ни жива ни мертва − сидела поджав ноги, уцепившись одной рукой за ремень в переборке, другой прижимая сползающее одеяло. Воротник, волосы и лицо ее были влажными, даже на бровях и ресницах осели крошечные капельки пота. От страха она не знала, куда себя деть. До нее доносился глухой стон океана, жалобный скрип «Северного Орла» и сбивчивая говорь литании[69]. Она за-таила дыхание от нахлынувшей жути, прежде чем узнала свой голос, шептавший молитву.

− Да вы не пужайтесь, милая, − прислушиваясь к зловещей голкотне грома, ровно подживляя самого себя и боясь раскошелить сокрытый свой страх, закудахтал нестройно Палыч. − С нашим-то капитаном… и сам бес − сладехонькая карамель.

Глава 3

Льдистый ветрюга саданул Андрея в лицо, вгрызся ледовитым холодом и водяной пылью в скулы, стоило ему лишь подняться на палубу.

Преображенский туже нахлобучил треуголку, прикрыл шарфом уши. Волны дыбились громадные, ровно зеленые горы катились под ним.

− Поберегись, вашбродь! Да осторожней вы, сучья перхоть! Шары-то разлепи, дурак! Я-ть тебе покуражусь, чучело! Живо! Живо! − взрывался осипший от ругани и вод-ки голос боцмана Кучменева. Кошка[70] в его просмоленной до черноты руке покою не знала, со свистом обжигая замешкавшихся из молодых рекрутов.

Капитан вполглаза мазнул по уходящим в небо мачтам: мощные, что стройные кедры, они устремлялись ввысь до едва различимых линий. Большущее переплетение канатов и рей, талей[71] и вант сливалось на высоте в нераспутанный узел. И на каждой мачте и рее мотыжились, пропитанные аки губка водой, матросики: красные от ветра и холода лица, сжатые в напряжении рты.

Башмаки их скоблились по сыристым блокам − крепче держись! − спереди, сзади смерть. «Да, братцы, это вам не босиком шастать по палубе в тропиках», − Андрей Сергеевич ходко поднялся на капитанский мостик.

− Доброго здравия, господа! − он кивнул офицерам, кутавшимся в сырые дождевики и новомодные короткополые зюйдвестки. Лица их были спокойны, но строги, мысли имели направление одно − штормовое.

− Ну-с, как оно, Александр Васильевич? Вижу, марсели убрали − славно, − капитан встал рядом с вахтенным офицером Гергаловым.

− Свежо-с, Андрей Сергеевич. Обыкновенное дело на воде. Двоих марсовых пришлось в трюм снести, вконец размотало: не матрос, а фонтан…

Андрей в душе улыбнулся: «Гоголишься, брат. Тон берешь полнейшего равнодушия… Знакомо, знакомо… Молодцом, так держать!»

− Как считаете, − Гергалов утер перчаткой лицо, −прикажем ставить зарифленные[72] триселя[73], штормовую бизань и форстеньги-стаксель?[74] Для шторма в аккурат, не велика парусность…

Преображенский ответами не сорил. Вцепившись руками в поручень, он пристально вглядывался в рассвеченный всполохами горизонт. Там, на чернильном склоне неба, клубилась и пучилась в грозовую лаву непроглядная тьма.

− Штормовые паруса, говорите? − капитан мрачно покачал головой. − Нет, лейтенант, впереди шквал. Распорядитесь взять паруса на гитовы[75].

Офицеры одобрительно закивали, а Гергалов отдал команду, кою подхватил хрипучий лай боцманов.

Судорожно цепляясь за ванты, матросы опасливо начали карабкаться «в небо», покуда не достигали марсов[76], где, прикипая к сырому дереву, расползались по стонущим реям.

У Преображенского захватило дух, равно как у всех, стоящих на мостике, а у мичмана Мостового вырвалось: «Господи Боже, убереги!»

Снизу казалось: не вымужить им. Фрегат громадный, что Ноев ковчег, швыряло, словно бутылочную пробку.

Кипень вокруг стояла жуткая. Океан точно бурлил в огне Сатаны, курчавясь белопенными гребнями. Временами «Орел» черпал бортом и вода шипела по палубе, слизывая своим языком всё, срывая матросские башмаки, клетки с ломающей крылья птицей, забытую бухту каната или что-нибудь еще.

− Да живее же, братцы! − сорвался Захаров. До нитки сырой, с бледным лицом старший офицер не спускал с рей тревожного взгляда. Стрелявшая пушкой под ветром парусина сдаваться не думала, бросала смертельный вызов, выворачивала пальцы моряков, рвалась на волю раздутой могучей грудью. И вот фрегат оголился.

− Марсовые вниз! − Гергалов спорил с ветром, срывая голос. Вздох облегчения вырвался на мостике.

Боцманы уже разгоняли матросов по местам; те, цепляясь за кожаные «рубашки»[77] орудий, пробирались каждый к своему «шестку», впиваясь руками в гудящие снасти. Все молчаливы, подбитые страхом. Ни шутки, ни даже полслова…

А ветер крепчал и крепчал, подползая к гибельной степени шторма.

− Сергей Иванович, голубчик! − Преображенский, прикрываясь от ледяной сыпи брызг, орал в ухо Каширину. − До настоящей «варки» еще час или два… Покуда слажу дела внизу, присмотрите за рулевыми… Там нынче Матвей не дает зевать… да боюсь, в такую круговерть ему не управиться.

Каширин Сергей Иванович, командир канониров и орудийной прислуги, носивший прозвище у матросов «Барыня-пушка», понимающе кивнул и, хватаясь за поручни и леера, стал пробираться вперед.

− Ежли что до сроку наметится, дадите знать… − крикнул напоследок Гергалову капитан, спускаясь вместе с другими офицерами. Время было хоть что-то бросить в желудок и для согреву выпить «вчерную» стакашек-другой дымящегося кипятку, что родством был ближе к чифиру, нежели к известному чаю.

* * *

Уходя от мисс Стоун, Палыч мурлыкнул под завязку:

− Вы уж, голубушка, не залимоньтесь, лучше потрафьте с флакончиком марсалы, что я оставил. Он и мозги притуманит… и случай чаво, сподручней на дно идти…

С почтением хлопнув дверью, убежденный, что оставил о себе лучшее впечатление, успокоив дамочку, он отправился доложить в капитанскую каюту. Пробираясь по твиндеку[78], казак лоб в лоб столкнулся с Кукушкиным. В насквозь промокшем плаще, с осоловевшими от качки глазами он, прижимая к чахоточной груди фельдшерский саквояж, перебирал ногами к своей каюте.

− Батюшки-светы! Как думаете, выживем в сей беде? − Петр Карлович, сам не свой, вцепился свободной рукой в плечо Палыча. При этом истерически хохотнул, острее впиваясь перстами. Голос его вдруг надломился, и он повторил дрогло: − Выживем, а?

− Да вы что, совсем осолились от брызг, Петра Карлович?

− То-то, что боязно, Палыч… Кидает, как на качелях. Ишь… − они насилу удержались на ногах, уцепившись за поручень. − Ногам совсем ходу нет… Да и судно дрожит, точно Богу душу отдать желает.

− Эку нашли дрожь, сударь! − ломал себя старик, сам наливаясь страхом. − Вы понапрасну-то перышки не ерошьте… Разве сие дрожь, так, конь споткнулся… Альбатросить начнет попозжа. Да я не для испугу лаю, Петра Карлович! Ой, держитесь, мать-перемать… Вот так… вот так, поднимайтесь, голубь. Ступайте, я следом вам с сундучком подсоблю… − Казак подцепил оброненный саквояж: −Шторму бояться не след! Бог даст, справимся и с этой заразой.

Медленно, от нырка к нырку «Северного Орла», они стали продвигаться по душной узи трюмного прохода.

− Значит, вы… − Кукушкин аж в лице преобразился, − вы были у госпожи?

Смущенная улыбка заиграла на его бледных губах.

− У-у, вы никак вконец оматросились, Петра Карлыч, − денщик хихикнул в горсть. − Смотрите на башмак, а думаете о…

Фельдшер густо покраснел, отвел глаза и что-то негодующе фыркнул.

Палыч, напротив, пуще наддал:

− Ой, будет вам букой глядеть… аль загордели-с? Ладно, чаво уж там: дал шубу − скидавай армяк. Влюблены, что ли? Знаю я энту штуку душевную − одна неприятность. И трясогузок энтих заморских знаю − слабы они на передок, супротив наших-то… − барничал в суждениях денщик. −Опять же слыхал, беседничали господа за чаем: дескать, из благородных она, сторонится матросика иль ососка какого безродного… Вши, сказывают, перелезть могут.

− А она, − встрепенулся фельдшер, превращаясь в полный рубин. − Она-то там… Как?

− Да ты не занедужил ли часом, Петра Карлович? Их ведь там две… А одной рукой две титьки не схватишь. Выбирать нады. А уж поздно.

− Как так?!

− Вот так! Та, что постатней да побелее лицом, барину моему, Андрею Сергеевичу, по сердцу пришлась. У-у-у, брат, наш сокол козявок не ловит… Ты пойми, она ему так по-любилась, хоть в петлю! Вынь да положь. Чай, знаешь его. Но токмо об этом ни-ни, чтоб ни одно ухо! Чуешь?

− А та… вторая?.. − Кукушкин судорожно сглотнул − в глазах всплеск надежды.

− Ну-с, та вроде как еще без хозяйского хомута… −серьезно заметил Палыч и, переждав волну, разъяснил: −Но к этим павам, сударь ты мой, подойти следует пеши… С ними с кондачка да с наскоку, пардон-с, дохлый номер. Так уж и знайте. Пряники да деликатности всякие там нужны…

− Да, − искренне согласился Петр Карлович и магически замолчал, озабоченно поджимая губы.

− Вам омолодиться б не мешало, голубь. Заросли как огород чертополохом. А они энтого, сами знаете…

− Да, − опять послушно согласился фельдшер. Провел задумчиво ладонью по колючей щеке. − Действительно, негоже.

У дверцы каюты, за которой ютились фельдшер и батюшка Аристарх, они перевели дух.

Помолчали, слушая скрип рангоута. Палыч шворкнул носом, огладил усы и растер озябшие руки. Кукушкин полез в карман за ключом, когда казак, одернув истрепанный кожан, тревожно посмотрел на него и спросил:

− Больнуши-то как там?

− Ай… − фельдшер потерянно уронил руку. − Дрянь дело. Нынче ночью еще трое преставились… Худая болезнь − липкая к людям… Не знаю, вытяну ли других… Больных, как детей, заботой да лаской мерить надо, пилюли с порошками нужны, а где их тут взять…

− Ужели управы на подлую нету?

− Эх, ежели да кабы, во рту выросли грибы… − Кукушкин хмуро воззрился на вестового, левый глаз которого опух, а на щеке расцветал кровоподтек от недавнего падения.

− Верно говорят: воля без куска в неволю завела. Ес-ли б поворотить время вспять, − ячменные глаза Петра Карловича сверкнули как у попавшего в западню зверя, − вот моя голова − обсыпь золотом − не отправился бы в сей ад. Где ты теперь, родимая сторонушка?..

Он нервно щелкнул ключом, с содроганьем прислушиваясь к буре. Сквозь доски с палубы доносились обрывки команд, молотьба матросских каблуков и рев океана. Но помимо этого им услышалось, что с сотнями голосов воющей бури переплетались чьи-то жуткие стоны. И откуда-то − из небес, иль из пучины, − рвалась богомерзкая какофония хаоса, что набирала силу, готовая поглотить все мольбы о пощаде. Оба подумали о своем, заторопились наложить крест. Вспомнились: и пылающий дом в косматом пламени, и угрюмый склеп на погосте, шептавшийся голосами нелюдей…

Глава 4

Камбуз на ключ хоть и не запирался, однако запахом щей и каши нынче не дразнил. Судовой кок Шилов с привязавшимся к нему Данькой вскрывал консервы, пластал острючим ножом копченую ветчину и, посыпав ее соленым укропом, персонил по медным тарелкам.

Шилову то и дело приходилось резонить мальца и сдерживать его суету в раскладке «того-сего» по мискам. Данька дулся на кока: бешеный галоп ему был больше по вкусу, чем «ровный ход» серьезного Тихона. Но бойчее, особливо по такой погоде, кулинарить было опасно: «Поспешишь лишку… глядишь, а пальца и нет… Так-то, брат-кобылка, помедленней скачи».

А вообще-то, Тихон не мог нарадоваться на юнгу. Сердце бывалого моряка оттаивало при виде этого чертенка с копной волос, не признававших гребень, и цепкими пальцами, созданными Богом, чтобы хвататься за выбленки[79] вант и дергать узлы, спуская на волю шумные паруса. Смышленый, востроглазый, привыкший с малолетства к работе, он ко всему прочему еще и слух имел, как у ночной птицы, что не раз выручало туговатого на ухо кока. Случалось, Тихон давал себе слабинку «подавить на массу» под теплым бушлатиком, − сказывались лета, да и поясничная боль, нылая, гнетучая; валила она его на провиантские ящики, − и тогда спасательным кругом был Данька, успевавший и за печкой догляд иметь, и Тихону свистнуть: «Атас! Ботфорты идут!»

− Ну-тка, Вьюн Данилыч, хватит зубы скоблить о сухарь. Снеси-ка чаек их благородиям, ноги у тебя молодые, добежишь. − Шилов подмигнул юнге, подавая горячущий латунный термос. − Токмо за леера клещом держись да не ломись чертом! Чтоб волной не слизало.

Данька в ответ лишь цвиркнул ниткой слюны, щелкнул себя по голенищу сапога и подхватил раскаленную посудину.

− Сырник[80] на плечи накинь, угорелый! − полетел вдогонку крик Тихона. Но куда там: ловко держась на ногах, юнга в одном армяке запрыгал козлом − и был таков. Шилов лишь хмыкнул и покачал головой:

− Эх, бесенок, голова − два уха!

* * *

Трапезничали в кают-компании при деревянной, из бука слаженной сетке, коя зацеплялась поверх обеденного стола. В ее гнездах, великих и малых, стоячились разномастные приборы, бутылки в салфетках, солонки, горчичницы и прочая мелочь…

Застуженные офицеры были суровы, слов не роняли, аппетитничали худо, всё боле прислушивались к «дыханию» корабля; кой-кто потягивал сухое вино… Но, впрочем, все ждали индусского чаю, он был всего желанней: горячий, душистый, крепкий.

Здесь же, помимо трех офицеров, в углу на диване, скрытый густой тенью книжного шкапа, отогревался Шульц. Одетый в толстый, грубой вязки жакет, штурман с серьезным видом выколупывал зубочисткой засевших в окаменевшей галетине личинок жука-точильщика и что-то гнусавил под нос. Белые, с черными головками черви падали на колено, и он методично, как плотник, забивающий гвозди, давил их кургузым ногтем указательного пальца или размазывал тяжелым матросским сапогом по палубной доске.

Шульц не числился в рядах тех приверед, которые воротили нос от издержек морской «хаванины». «Червь −насекомое, а все понимат. Дерьмо жрать не будет, − рассуждал он. − И ежели он уважает поросшие мхом плесени сухари, то какого черта я должен брезговать?!»

Усиливающаяся качка и монотонный стон корабля сводили с ума, и мичман Мостовой, вконец убитый каютной молчанкой, не выдержал:

− Ради самого Христа, подайте совет… Очнитесь, господа! Так же нельзя! Может, в шашки на «магнитке» сыграем, иль в «шестьдесят шесть», а хотите, принесу из каюты газеты… Дмитрий Данилыч, а? − он посмотрел на задумчиво жующего солонину старшего офицера и порывисто заверил: −Они хоть и не первой свежести, господа, зато цельная стопка, и, клянусь, полны преинтереснейших сплетен…

− Помилуйте, Гришенька, и так воротит… В Охотске разве не нахлебались вестей?

− Да какие там новости, Дмитрий Данилович, Бог с вами! Холера да утопленники. Миницкий − скряга, всего лишь один бал устроил, а ведь там были модисточки и лоретки, господа. Я прав, Андрей Сергеевич?

Преображенский невпопад мотнул головой. «Где Палыч, двухголовый? Как там мисс Стоун?»

Фрегат застонал под тысячепудовым ударом волны, со стены расстроенно-гулко бренькнула об пол гитара.

− Шквалюга чертов!

Все ухватились кто за что, а безусый вестовой Захарова, входивший в кают-компанию с масленкой и банкой печенья, ухнулся на спину, спасая в вытянутых руках офицерское лакомство. Шульц кинул матросику на выручку свою руку, помог подняться и хлопнул по плечу:

− Эх, трава-зелена, держись шибче, не то, гляди, улетишь за фальшборт[81], или смоет в шпигат[82] вместе с курами.

Молодой матрос Чугин вспыхнул июльской земляникой, Андрей Сергеевич с Захаровым рассмеялись, а мичман сузил глаза в обиде. Шульц раздражал его положительно всем: и тем, что стоял в качку словно привинченный, и что по вантам «обезьянил» ловчей, и тем, что в статской, а не в военной состоял службе; бесил и видом своим, обтрепанным, но чертовски уверенным, и даже тем, что немец он, а не русский.

И шутка его, казалось мичману, была брошена не матросу Кирюшке Чугину, его одногодку, а лично ему.

Зная особенности характера шкипера, заводившегося с пол-оборота, когда дело касалось прогнозов о шторме, Григорий не удержался:

− Хотите пари, господин Шульц?

Бурое морщинистое лицо немца напряглось, глаза льдисто блеснули вопросом.

− Ставлю двадцатку против целкового, к завтрашнему обеду мы будем тянуть херес, не хватаясь за леера. Ну-с, как?

Немец хмуро повел бровями и хмыкнул:

− Ой ли?

− Господа! − Мостовой был рад приключившемуся разнообразию. − Бьюсь об заклад: наш «барометр» страдает близорукостью в споре.

− А вы болтливостью, мичман. − Преображенский нагрузил трубку «вирджинкой».

Однако Григорий Николаевич будто не слышал упрека.

− Ну-с, так как, господин Нептун, вы принимаете пари?

− Дурак! − тихо вырвалось у штурмана, и громче: −Разбейте нас, господа.

Старик резко поднялся и хотел было уйти, как мичман единым прыжком встал на пути.

− Вы все слышали, господа, что вытвердил сей халдей? Я требую сатисфакции! Здесь же! Немедля!

«Ах ты, пескарь! Шкот тебе в глотку! Дай токмо в драку влезть», − дрогнул скулами немец, но рта не раскрыл, лишь усмехнулся глазами, дескать, пошел ты…

− Да будет вам, Гришенька, хвост павлинить. Не на балу, чай. − Захаров миролюбиво поднялся, придерживаясь за прикрученную к полу скамейку. − Ты, брат, заметно, не имел огорчения от компанейского люда?

− К счастию, не имел-с. Скоты и шлюхи всегда плодятся втройне.

− Ну будет, будет!

− Нет уж, увольте! Задета моя честь! Да он же волк в овечьей шкуре. Правильно матросы говорят: как он шагнул к нам на борт, так всё и понеслось-поехало − болезни, мор…

− Молчать! − Преображенский хватил чубуком о стол. −Вам что, кабак здесь или бордель под красным фонарем?

− Но, господин капитан!.. Позвольте…

− Не позволю! И хватит истерики! У вас и так выразительный вид. Терпение, мичман, оно не ниже благородства будет.

− А тебе, − Преображенский крутнулся к Шульцу, − как видно, на роду написано из огня да в полымя. С людьми научись ладить! Офицер пред тобою!

− А мне ваши указки, капитан, далеко не родня. Я помор вольный и нанимался солянку[83] пересекать, а не этикетничать…

− Угомонись, шкипер, иначе…

− Букет всучите, ваше благородие: будет мне и тюрьма, и сахалинка с цепурой на лодыжках… так?

− Кошками отполировать после шторма на баке, чтоб в чувство пришел! А теперь вон! − капитан уже отдавал приказ старшему офицеру, повернувшись спиной к обомлевшему Шульцу.

Андрей Сергеевич собрался уже устроить разнос и Мостовому, которого, если б не происхождение, тоже выдрать кошками было след, как корабль засбоило, швырнуло на чертоплясном валу, и в кают-компанию, едва не сломав шею, влетел с термосом чая Данька.

− Шквал! − вне себя заорал он. Лицо его дергал страх.

Глава 5

«Боже, помилуй нас!» Шторм, грянувший над «Северным Орлом», колотил его два дня кряду. Черная пенистая вода шипела по проходам, вшибаясь фонтанами соли в разбитые люки.

В те жуткие часы, когда смерч обрушивал всю свою силищу, раскачивая, как спички, могучие стволы мачт, смерть в полный рост вставала перед глазами несчастных. Громады кипящих волн с неистовством набрасывались на стойкий фрегат, врезаясь гребнями, и неслись по палубе всесмывающей лавой. В трех местах волны проломили фальшборт, сорвали с верхней палубы леер и капитанский вельбот[84], который, размочалив боканцы[85], ахнулся в пучину.

Преображенским был объявлен полный аврал[86], и боцманы во главе с Матвеем, изрыгая проклятия, стабунивали подвахтенных и канониров, всех, кто способен был стоять на ногах и помогать натягивать штормовые канаты.

− Береги-и-и-ись!!!

Бизань-мачта, срубленная топором ветра, затрещала, вывернулась комелем из стенса и задержалась в паутине снастей, уткнувшись клотиком[87] в могучий грот.

Фрегат надрывно грохнул и дал отчаянный крен левым бортом. Пушки загрохотали бронзовыми носами по крышкам портовых нор, усиливая наклон.

− Салинги[88] в щепы! − перекрывая ветер, орал Преображенский. − Рубите крепежные канаты! Бизань за борт!

Палуба задрожала под сапогами. Кожу с ладоней сдирали все: от капитана до юнги.

Джессика, показав было нос на верхнюю палубу, была влет облаяна боцманской руганью; однако трепетный ужас при виде зигзагов молний и клубящегося ада за бортом покрыл обиды, и она, теряя рассудок, оскальзываясь на ступенях трапа, бежала прочь, туда, где на мокром матрасе валялась в беспамятстве Линда.

Интрепели с маху вонзались в скрипящее мочало бизань-мачты, выгрызая просмоленное щепье.

Крепежные узлы на гафеле[89] расползлись, и парусина, тут же подхваченная ураганным ветром, хлобыстала по палубе, сбивая матросов с ног.

− Да быстрее же, орлы! − Гергалов − дождевик с плеч долой − сам замахал топором рядом с Кашириным. Фрегат, теряя гюйсшток как вырванный зуб, черпанул бортом.

− Братцы-ы! Тонем! Белы рубахи вздевай!

− Ты что блажишь, баба! − капитан сплеча саданул кулаком в зубы потерявшему всякий дух фор-марсовому. −Ты у меня еще посмущай людей, отполирую, − мясо с костей сниму.

И вновь закипела работа, в глазах матросиков блеснула надежда от жестких слов капитана.

− Отходи-и-и-и-и!

Бизань рухнула на корму, разгоняя рулевых, сыграла на палубном грузе, и тут же раздался вопль. Боцман Ляксей Кучменев, среди матросов известный по кличке «Куча», тараща глаза, подлетел к капитану:

− Вашескобродие! Двоих придавило на юте.

− Живы?

− Не могу знать, − боцман стряхнулся как утка.

Андрей, не теряя слов, ухватился за леер, бросился на помощь.

Трое из артиллерийской прислуги уже корячились над обломком мачты − пустое. Огромный и тяжелый, он содрогался под усилиями, сдвинувшись лишь на фут.

Андрей подавил стон. Из-под косматого комеля бизани при каждом надсадном «хэканье» пушкарей показывалась голова матроса, вернее то, что от неё осталось. Он лежал молчаливым куском с нелепо вывернутой рукой, на которой была выколота краткая строчка Писания.

Рядом с распоротым лопнувшим тросом животом хрипел другой. Он подгребал руками кишки, кусая зубами тиковый ворот бастрога.

− А ну, уступите, братушки! − отшвыривая, что картонки, обитые железом ящики, мимо капитана прогрохотал Матвей. В его парусиновую хламиду, которую он не глядя швырнул в руки подбежавшему юнге, без давки и пота вместилась бы пара здоровых мужиков.

На время все стихли, позабыв о метавшихся молниях, реве могильных волн и сдирающем кожу ветре. С десяток матросов, кучкующихся вокруг капитана, жались боками, точно каланы[90]. В ведьмовских вспышках небес были видны их напряженные, бледные лица, кресты на обнаженных грудях, блестевших от пота и морской купели, вздымающихся, будто кузнечные меха.

Матвей наклонился, руки его обручем приросли к мачте, огромная спина задрожала от натуги, вены канатами вспухли на ражей шее. Зубарев потемнел; сердце набатом стучало в самые уши, ладони жгло от колкой щепы и заноз, но он продолжал разгибать спину, подтягивая непосильную ношу к поясу.

Обломок бизани − ни дать ни взять − дворцовая колонна, дрогнул, захрустел и начал подниматься…

− Мать честная! − матросы в благоговейном трепете перекрестились. Кучменев рванулся на подмогу, задвинул под мачту бухту каната, чтобы боле не удавить рулевого, но откатился прочь от надсадного рыка шкипера:

− Не маячь, Куча!

Обломок бизани нехотя подчинился и, гремуче шурша обрывками вант и бакштагов[91], под братское «ура» сорвался за борт.

Матросы обняли Зубарева, многие всхлипывали, размазывали по щекам слезы. Сила Матвея спасла команду, выровняла опасный крен фрегата, а главное: вселила надежду.

Преображенский, не скрывая потрясения, тоже обнял богатыря, поцеловал и пообещал твердо:

− Ежли выживем, вот мое капитанское слово: отпишу рапорт в Петербург… Награда тебе положена, братец. Так-то. − Андрей помолчал, глядя в сумеречные глаза Матвея, и взволнованно добавил: − От имени всех поклон и спасибо тебе… А от меня − лично! Второй раз жизнь спасаешь.

Помощник штурмана, покуда глаголил капитан, шумно сопел носом, опустив глаза; сжимал кулаки, проверяя, не слишком ли отдавил руки. Изодранные ладони были липкими от прозрачной сукровицы, но ныли терпимо.

− Благодарить меня вовсе необязательно, капитан, −дрогнул наконец голос столь ржавый, как и цвет перепачканного лица. − Как для людей не постараться? − он растерянно снял разбитую треуголку: − Жаль токмо ребятушек… не поспел помочь…

Глава 6

К рассвету ураган выдохся и, как говорили моряки, стал «отходить», хотя еще было свежо и трепало чинно. Волны продолжали бурунить, крупные, с белым руном на «закрошках», но далеко уж не с прежним безумием, и «Орел» под зарифленными марселями, фоком и гротом уверенно резал зеленую толщу по девять-десять узлов в час. Повсюду стучали молотки и визжали пилы, − плотники при масляных фонарях латали проломленный в ряде мест борт, возились с такелажем и устраняли наметившуюся в трюме течь.

Только когда восход солнца воспламенил пурпуром без-облачный горизонт, капитан вместе с осипшим от крика Гергаловым спустился с мостика, уступив вахту Захарову.

− Лихо нас окрестило! − Гергалов устало, но весело стучал каблуками по трапу. − Ну-с, теперь всё позади. Небо-то, гляньте, Андрей Сергеевич, чисто, что совесть священника, барометр поднимается… Эх, жизнь-то как хороша! Может быть коньячку-с?

− Увольте, Александр Васильевич. До ужина обожду… Мне бы сейчас только до койки. Да, если увидите моего вестового, скажите, чтоб через пару часов разбудил.

* * *

Линда разлепила глаза, когда яркий дневной свет во-всю золотил каюту. Пробка с иллюминатора была снята заботливыми руками плотника, но когда − она, право, не знала. Тяжело приподнявшись на локте, она откинула рыжие пряди, − эхо «болтанки» мутило голову. Однако бледные губы тронула улыбка: качка нынче была иная, как выражался Палыч, «образцовая». Служанка огляделась и с удивлением обнаружила, что госпожи нет, пол вымыт, а ужасные ведра исчезли. Она подошла к зеркалу. И ей стало жаль себя: «Как жестока природа! Почему одним дается столь много, а другим − дырка от замочной скважины? Ах, имея платье из шелка, сережки и нитку жемчуга на груди, я тоже была бы не последней. Конечно не такой, как моя госпожа, но уж и не пугалом, как в этом престаром платье с кружевным воротничком и стоптанных туфлях». Линда едва не всплакнула. Ей хотелось любить и быть любимой. Перспектива превратиться в синий чулок, стать одной из тех морщинистых незамужних теток, которые векуют в зависимости от настроения господ и счастливы сальным шуткам пьяного кучера, − была для нее хуже, чем мысль о насилии. На скорую руку она прошлась гребнем по спутанным волосам: «Боже, йоркширские ведьмы, и то привлекательней! А гребень! − Слава Богу, нет чужих глаз! − весь надрязг салом и волосами». Она принялась его чистить длинной заколкой, зубец за зубцом, тщательно, точно перебирала зерно. Уши Линды вдруг заалели, ей стало неловко и стыдно, что госпожа в отличие от нее стойко перенесла невзгоды, а она… Закончив сражаться с гребнем, руки ее суетливо отскоблили и протерли заляпанный воском стол, поднос, на котором вверх дном валялись серебряный кофейник, спиртовые чашки и сахарница.

Через четверть часа стол имел умытый вид, но следы царапин, старые и новые пятна оставались; сырая тряпка ничего не могла с ними поделать… Служанка посокрушалась в досаде: в ящиках и сундуках каюты днем с огнем невозможно было сыскать скипидара, из которого вместе с воском могла получиться добрая смесь для полировки. Под сеткой на полке она обнаружила подсохший огузок лимона, сок которого она не замедлила выжать в рот, прогоняя остатки тошноты. «Но где же мисс Стоун?» − Линда на совесть заправила койку, высокие борта коей пугающе напоминали гроб, и собиралась уже подняться на палубу, когда… Плечи ее напряглись, пальцы затеребили подол. Дверь тихо скребнула о порог еще раз, и служанку вконец охватило ощущение, что за ней следят.

Замок был не заперт, узкая, в мизинец, щель была отчетливо видна. Чьи-то глаза таращились на нее, не отрываясь. Бог знает, что ожидала она там узреть… В другой раз ей, возможно, и стало бы забавно от своей мнительности и фантазий, но, увы, не сейчас.

Линда готова была завизжать, когда ручка вдруг ожила, точно с оглядкой поднялась и медленно опустилась на место, глухо щелкнув замком. Горло сдавил спазм. Она сжалась, пытаясь заглушить душевную боль. Сердце билось так громко, что стук его, казалось, был слышен всему кораблю.

* * *

Бодряще похлопывая парусами, фрегат «ловил ветер», продолжая вершить путь. Отштормовавшийся «Северный Орел» щеголял чистотой под спелым солнцем, зависшим в головокружительном ультрамарине. Люки все были настежь, и нижняя палуба задышала свежестью.

Джессика улыбалась: океан, еще недавно вселявший панический ужас, нынче нежил и баловал покоем, лениво играя изумрудно-серебряной зыбью. Его манящая бездонная синева едва уловимо, что колыбель, покачивала корабль. На шканцах[92] толпились вахтенные, делали замечания в адрес игривых дельфинов, сопровождающих судно, и тайком, а кто и в наглую, разглядывали задумчивую леди.

− Эка статная дивчина, все при ей… верно, Саныч? Даже в обиду, что басурманка…

− А то бы ты, глупеня, хрюкнул от счастья и подгреб к ней с кормы, − матросы загоготали.

− Ты хоть и знатный марсовый, Соболев, а какой-то того… Без малейшего понятию… С медведем не борись, с купцом не судись, не по наш клюв горошина…

− Да не о том я, лясники! − Соболев дернул обиженно носом, похожим на валенок, и почесал раннюю, не по годам, плешь.

− Знамо, не о том… Тебе хоть ссы в глаза, всё Божья роса, Юрь Александрыч. Философишь, брат… гляди, дофордыбачишь…

− А по мне, барбосики, к беде она у нас… Баба − она завсегда к беде… тем паче, ежли на корабле.

Все примолкли, пужливо покосившись на незаметно подошедшего боцмана Кучменева.

− Сплюнь, − раздался среди вахтенных шепот.

Гнетущую тишину разбавили склянки[93], оповещая о смене вахты.

− Айда, братцы, отмотыжились! − невозмутимый Соболев хрустнул ногтем по густому усу. − Шилов хвастал, нынче знатный гуляш сварганил… Господа Даньку за добавкой дважды гоняли…

* * *

Джессика, так и не дождавшись, когда Линда соизволит открыть глаза, отказавшись от обеда, вышла глотнуть свежего воздуха и побыть наедине со своими, увы, невеселыми мыслями. А поразмыслить было над чем.

«Кто я, что я?.. Уставшая от невзгод и вконец запутавшаяся в паутине вранья жертва… Дочь знатного лорда, превратившаяся в альковную куклу интриг и заговоров, летучая мышь… Ах, леди Филлмор, в какую бездну вы сорвались… Теперь этот склеп под парусами… Какие черные ветры уносят меня? Куда?»

Она вздрогнула, вспомнив недвусмысленную улыбку барона, его пальцы с крупными розовыми ногтями и зловеще сказанное: «…вам не скрыться от нас. Помните, моя дорогая, не станет меня − взойдут другие имена, коим поручено будет контролировать каждый ваш шаг, каждое дыхание… Мы заставим вас сыграть роль сыра в нашей мышеловке. Иначе лорд Филлмор…»

Аманда закрыла глаза, крепче сцепила пальцы на поручне. Пульс острыми молоточками застучал в висках: «Боже, отец!..»

Думы о сложившемся положении стерли последние краски с лица, расцветив шею алыми пятнами лихорадочного румянца. На какой-то миг ей вдруг послышались в плеске воды, хлопанье парусов и криках матросов голос Пэрисона и больной стон отца. Полнейший вздор, право, причуды воображения. Тем не менее, корабль для нее оставался враждебным, наполненным пугающими тенями…

Она подставила лицо солнцу, − на сердце стало отчасти спокойнее. Как это ни по-детски, но леди Филлмор боялась сумрака каюты, вязких ночей с хлюпом волны и подолгу страдала бессонницей.

Рыжая Линда тоже боялась ночей, усердно листала страницы Писания. Но вопреки всем своим страхам и к досаде госпожи вскоре начинала сладко сопеть, выводя корнуэльским носом завидные трели. А госпожа, чтобы взять себя в руки, истово молилась, целуя подаренный золотой крест, и мысли ее в эти часы были не только о Боге.

«Любимый…» − глаза леди Филлмор наполнились злыми слезами: Фатум был столь несправедлив. «Ты мое волшебство… кое любого мужчину делает счастливым. Нужно только знать, где искать его». − Аманда вновь опустила тяжелые от слез ресницы, прислушиваясь к голосу воспоминаний и ветра. Легкий и нежный, он ровнял складки голубого платья, шаловливо прижимал прохладный шелк к стройным бедрам, точно ладони Алексея, и шептал голосом князя: «Ты всегда будешь в сердце…»

Она поражалась, как врезались в память его глаза с золотистыми блёстками, что искры слюды на сырой гальке; длинные пальцы с пригревшейся в них иллинойской трубкой и губы, таившие еле заметный намек на насмешку. Последняя фраза, сказанная по-русски, тепло и емко: «До встречи». Прощальный поклон и затихающие шаги… Блестящий мундир, рука на эфесе кортика… Человек, для которого доблесть и честь не расхожая маска, а жизнь…

− Или смерть… − сказала она в сотый раз, мысленно провожая присыпанную снегом карету князя.

Дельфины, устав резвиться, последний раз показали свои глянцевые спины. Взгляд леди Филлмор терял в неровном ритме волну за волной: очередная, прозрачная и свежая, магически притягивала, а предыдущая не отпускала.

Хриплый крик седого альбатроса заставил ее оторваться от дум. Проводив взглядом птицу, она посмотрела во-круг, невольно испытывая восхищение, созерцая ужасающее безбрежие и величие океана.

Воздух был до того пронзительно свеж, что казался зеленым.

Глава 7

Гергалов, отлежав бока после треклятой вахты, основательно подкрепившись прямо в постели и ободрив себя тремя рюмками гасконского коньяку, в лучшем духе поднялся на квартердек[94]. Приметив Джессику, прелести которой с порога их путешествия не давали ему покоя, он замер в густой тени бульварка[95] и долго смаковал эту картину. За все время плавания у Александра Васильевича, так уж случилось, возможностей «подойти борт в борт» к желанной американке было что кот наплакал.

На все приглашения офицеров в кают-компанию она отвечала целомудренным отказом, на верхнюю палубу если и «казала нос», то, как назло, точь-в-точь, когда ему выпадало стоять на вахте, а главное, его точил червь сомнения: какая степень близости и знакомства лежит между ней и капитаном. Преображенского он искренне полюбил: капитан стоил переданного ему корабля.

И теперь, снедаемый страстью с одной стороны, и предупреждениями друга Захарова с другой, Сашенька горел «ясным пламенем».

«Боже! Как я желаю ее! Женушка в Москве? Тьфу на нее». Он по обыкновению забыл ее, заштрихованную страстью и расстоянием…

Гергалов глубже вздохнул, проклиная свою вожделенческую щекотку: «Без жены хорошо, а без женщин худо!» Сквозь теплые голубые краски дня на фоне длинноствольных мачт и ражей матросни Джессика виделась ему изумительно хрупким, неземным цветком. Сколько раз бессонными ночами и в минуты, когда весь корабль замирал, слушая его золотой голос, он представлял, как возьмет наконец-то ее руки в свои; как она робко приклонит голову на его грудь, пахнущая духами и туманами тайн… А сколько раз, бражничая в каюте с Кашириным иль самим Андреем Сергеевичем, он в дыму табака и хмельных паров мысленно раздевал ее, лобзая трепещущее роскошное тело…

Да, Сашенька Гергалов чертовски стойко, однако медленно погибал под сим грузом, так как Фатум с самого начала воздвиг «китайскую стену» между его грезами и реальностью. Так, по большому счету, конкретно и жестко ему еще не приходилось выбирать между сердечным порывом к даме и верностью другу. И сейчас, как никогда, вспыхнула одна из неписаных заповедей корабельного братства: «Наивысшая мораль для моряка − верность в дружбе, тягчайший грех − предательство оной!»

С трудом держа себя в руках, он взглядом охотника продолжал высматривать ничего не подозревавшую «дичь».

«Да уж, Господь наделил ее щедро, даже с избытком…»

Густая волна волос, высокие скулы с бледным румянцем, грудь, не без труда втиснутая в строгий лиф платья, безупречные живот и талия, переходящая в лиру, а та − в чудные ножки! Всё это было надежно сокрыто, но уверенно снято, разуто его мысленным взором и по достоинству оценено.

Александр, с головой ушедший в переживания, чувствовал себя парусом разбитого пакетбота[96], тонущего в бурной волне, когда углядел, что американка собралась покинуть палубу. «Черт!»

− Мисс Стоун! Наше нижайшее вам! Какое, право, редкое удовольствие лицезреть вас! Бьюсь об заклад, сегодня такой денек благодаря вам!

Она улыбнулась, обжегшись на неприятной мысли, что вынуждена чутко откликаться на «мисс Стоун».

Некоторое замешательство в поведении леди Гергалов отнес на свой победный счет и, откровенно глядя в синие глаза, расцвел от восторга, отметив сразу, что растерянность придает ей прелесть вспугнутой лани.

Аманду просквозило щекотливое чувство досады: «Он явно догадывается о моем состоянии, и это его забавляет».

− Простите, − она набросила на плечи кремовую накидку, прикрывая декольте. − Но вы так откровенно разглядываете меня, точно я лошадь, выставленная на продажу.

− Боже упаси! − в голове у Сашеньки пролетела конница. − Зачем вы так?.. − он галантно коснулся губами протянутой руки. − На вас просто приятно смотреть.

− Благодарю, − Джессика, как бы против воли, сделала запоздалый книксен[97]. − У вас смелый, но приятный подход…

Она хотела было сказать «сэр», но он заботливо вклинил:

− Зовите меня просто − Александрит. Угу? И прошу считать своим другом.

Джессика улыбнулась уже не столь скованно импозантному лейтенанту:

− Уверена, Александрит, − она по слогам произнесла непривычное имя, − женщины добиваются вас?

− Да-с, но недостаточно. Вы, похоже, видите во мне человека, коий лишь в погоне за наслаждением и… Этакий морской Казанова?

− Пожалуй, это слишком. Надеюсь, вы более образцовый офицер и джентльмен?

Он, едва сдерживаясь от смеха, вежливо коснулся ее, почтительно склонив голову.

Джессика оценила дружеский жест; похоже, он был растроган ее скрытым волнением и отчаянным желанием не уронить свою женскую честь. Что ж, здесь, на корабле, среди большого скопища мужчин, честь была, пожалуй, ее единственным достоянием.

− Сожалею, но мне пора, сэр. Приятно было скоротать время. − Девушка решительно сложила веер.

− Ради Бога, погодите! − он поймал ее руку, в глазах − мольба.

«Нет, я не ошиблась… Только набитая дура может связать свою жизнь с таким селадоном[98]», − заключила она, но, глянув на Гергалова, едва не выдала себя; в чайно-карих глазах читалось: «Сей дурой можешь быть ты».

Несмотря на все старания сдержаться, не уступать эмоциям англичанка ощутила, как предательская краска залила лицо и шею. Надо было что-то сказать, и чем быстрее, тем лучше.

− А вы чудесно, просто потрясающе поете. В вашем голосе все: широта России, снега и дороги.

− Премного польщен, мисс! Но будет об этом… Мелочи… Умоляю, приходите нынче же в кают-компанию на ужин, я буду стараться исключительно для вас… Музыка что любовь, ее надо пить: дамы глотками, господа залпом. Знаете ли, − он влажно сверкнул очами. − Красивую даму, как вы… Верьте, безумно хочется напоить музыкой и вином, а с дурнушкой… впору и самому, пардон, надраться.

− Это комплимент, сэр? − спросила она и спохватилась, что откровенна в вопросах, хуже кухарки.

− Как вам угодно, голубушка, − он вновь поцеловал ее руку, задержав в ладони боле, чем следовало.

Джессика внутренне напряглась. Эту тактику она щелкала как орех: «Вам холодно? Прижмитесь ко мне. Вам жарко? Ах, Боже, к черту условности − разденьтесь…»

− Мисс Стоун, − сердце ее часто забилось − вкрадчивый голос Гергалова звучал совсем рядом и волнующе хорошо. − Когда вы забываете напускать на себя строгость, вы просто чудо.

Сильные пальцы внезапно схватили ее за плечи и властно прижали. На миг она потеряла дар речи, ощутив вкус его страстных губ.

От чужих глаз их скрывали вытащенные на просушку из трюмов ящики и короба с провиантом. Но молодая женщина, запутавшаяся в чувствах, прекрасно сознавала, что означает сей стартовый поцелуй…

Если она не прочь покрутить с помощником капитана, то неужели откажется закрутить роман с ним самим?

Взволнованная, вся − клубок негодования, она вырвалась из объятий, оцарапав Гергалову шею. Сашенька, теряя голову, готов был пасть на колени, но она лишь брезгливо одернула сбившуюся накидку. Лейтенант покачал головой: ее достоинства были столь притягивающими, что против воли вызывали восхищение. «Чертовка, не характер, а порох с перцем! Да, Шурочка, похоже, вы влипли, и крупно…»

− Господи, мисс Стоун! − на него было больно смотреть: красивое лицо искажала мука. − Вы… Вы не хотите мне ничего сказать?

− Нет. Тем более, что нам больше не о чем говорить. −Она нервно затянула атласный бант шляпки, однако не удержалась. − Если не можете подобрать ключ к даме −советую искать даму к своему ключу.

Подхватив юбки, Джессика решительно простучала каблучками по трапу. «Вот и дождалась! Боже, старая песня! Они все одинаковы, как ножи на столе! А вообще-то он мил. Мундир с иголочки. Портной у него «с руками», хотя и не гений, конечно».

Глава 8

Преображенский, бодрый и свежий, как утро, закончил свою работу с пером. Еще раз пробежал взглядом по сделанной записи: «…землю ожидаем узреть со дня на день… Птиц теперь наблюдаем великое множество… Ход «Орла» временами затабанивают подводные леса водорослей: синие, красные, желтые. Один из матросов вызвался попробовать их на вкус: сказывает, противно и горько. По ночам подвахтенному разрешено с факелами в руках гарпунить привлеченных пылающей паклей глубоководных рыб. Видим много акул, некоторые, что собаки за хозяином, следуют за фрегатом долгие часы, так, что матросы дают им веселые прозвища…» Андрей хлопнул толстой коркой судового журнала, щелкнул застежкой и положил его в шкап. До ужина еще оставался час, и он, пользуясь свободной минуткой, взялся полистать томик Карамзина. Но строчки растворялись, пред мысленным взором проступали нежные черты загадочной пассажирки. Изящная, точно стеклянный сосуд с прозрачным липовым медом, мисс Стоун пленяла его золотом волос и каким-то грустным, осенним взглядом. Ее образ напоминал предрассветную даль, колокольный перезвон, плеск голубиных стай, завораживающую тишину невиданных прежде лугов и парков.

Андрей вздохнул, отложил тисненный серебром сборник и раскурил любезную трубку. В груди расплескалась детская радость, и он вдруг остро, как это бывает весной, ощутил густой аромат рвущихся к солнцу почек и волнующий запах талого снега. Он покрутился на койке, точно не одеяло с матрасом под ним, а угли. Плеснул в кружку еще не остывшего кипятку, который «принес в клюве» Палыч. Чай был душист, но не сладок. Однако капитан не заметил этого. Раздумье зеленых глаз тонуло в коньячном цвете чая, тщетно силясь пересчитать чаинки, вяло кочующие по широкому дну.

Он колебался. Жизнь уже трижды ослепляла его, и всякий раз Андрей давал себя одурачить, уверяя друзей и домашних, что именно «эта» готова делить радость и боль! Увы… Амур ломал крылья, даже не сумев их толком расправить. И тогда, устав при штабе ногти покрывать лаком, Преображенский, отправляясь служить на край земли, дал зарок, что черта лысого позволит себе еще хоть раз морочить голову из-за юбки.

Он не выносил их нб дух, особенно тех, которые преследовали его. Они либо ликовали от того, что играли офицерским плюмажем[99] его треуголки, либо старались оскорбить, говоря за глаза всякие гадости, глупо, по-бабьи, надеясь таким путем привлечь внимание капитана. Уж чего-чего, а подобного добра у Андрея хватало, как у хорошего охотника трофеев. Были «ягодки» и в Охотске: румяные, сладкие, звонкие… И он, конечно, делил с ними время, да только любовью там и не пахло. Так, баловство. «Давайте не будем, любезная, опускаться до «кабатчины», − обычно говаривал он поутру, глядя в возмущенные глаза. − Я, знаете ли, сих сцен не люблю. Нынче, когда минула ночь, мы не связаны друг с другом ничем, кроме воспоминаний… Надеюсь, сударыня, мы можем хотя бы оставаться учтивыми… Честь имею». И он уходил физически облегченный, но на душе, черт возьми, скребли кошки. Преображенский ощущал себя комком грязи, живущим неправильно, без узды… Однако проходило время и он резонил себя: «Хватит с меня и перины! А для сердца − цель имеется, к оной иду уж не на словах, а под российским штандартом!»

В капитаны войдя и по морям походив немало, опечалился Андрей Сергеевич, несносно было верить, до слез обидно, будто земля уже вся ведома из конца в конец! Тайны просила душа, загадок и дерзких свершений во благо Державы.

Но теперь решительно всё стало с ног на голову: и он, огрубевший, как все моряки, видевший кровь и страдания, что дубят душу и притупляют сердце, испытывал странный прилив чувственности. Ему не давали покоя благородная грация, улыбка при встрече и тонкий аромат духов мисс Стоун. Он мысленно распускал ее волосы, и, запустив в них, как в струи, персты, погружал и лицо, горящее жаром томлений и страсти.

Забыв про остывший чай, Преображенский предался воспоминаниям, перебирая в памяти бусины их столкновений.

А начиналось всё так. Проводив мадемуазель до каюты, вручая ключи, он шутливо сказал:

− Вот ваша обитель, мисс. За сей дверью есть всё необходимое для путешествия, пожалуй, кроме ванны и вашего крепкого желудка.

Он ожидал обычных кривых губ, иль зажатого носа, иль откровенно брезгливого: «И в этой собачьей конуре вы предлагаете даме пересекать океан? Да здесь, простите, аромат − почище свинарника и места для кошки, и то без хвоста!»

Однако мисс Стоун жала не показала. Напротив, наградила улыбкой и мягко молвила:

− Благодарю, сэр. Не возражаете, если служанка сейчас же внесет вещи и займется устройством каюты?

Капитан приподнял брови, глядя американке вслед: «Ну и штучка! А поглядеть, так принцесса на горошине…»

Поднимаясь на мостик, он подавился кашлем, представив, во что превратят эти ручки каюту военного корабля: атласные занавески, кисейные оборки на столике и прочая легкомысленная мишура − срам, да и только!

Прошла неделя-другая, и досада волна за волной уступила место невольному уважению.

«Бог знает что! Эта мисс Стоун − стойкий оловянный солдатик. Ни стонов, ни писка, ни просьб… Хм, да я просто горжусь ею! Такой пассажир не в обузу. Ради Христа, пусть щебечет с прислугой, лишь бы под ногами не путалась у матросов и не пыталась использовать свои женские чары, чтобы вскружить кому-нибудь голову. А эта может!..»

В кильватере отжурчала еще неделя: корпения над картой, борьба с парусами, словом, обычные морские будни, но вот закавыка − он потерял покой. Американки по-преж-нему было не видно, не слышно, но ее волнующее присутствие ощущалось!

И вот однажды после дождливой вахты, когда Палыч стягивал с него сапоги, Андрея Сергеевича вдруг осенило, что он, если память не врет, впервые встретил даму, которая не замечала его.

«Иногда женщина уклоняется от «швартовки» с мужчиной не оттого, сударь, что он не по нраву ей, а потому как страшится не приглянуться ему, − вразумлял в одном из откровений Захаров. − Случается и наоборот: до свадьбы, пардон, баба хочет, чтобы мужик не сводил с нее глаз, а после уж только уши развешивал. А вообще замечу, Андрей Сергеевич, коли разговор зашел: их и нашу породу раскусить нетрудно: мы жаждем стать первыми в жизни женщины, ну-с, а они, как водится, последними в жизни мужчины…» Дмитрий Данилович грозно сопел над блюдцем с чаем, коий он, так сказать, «для толку» заправлял коньяком, а потом вежливо обидел вопросом:

− Не клеится, Андрей Сергеевич?

Преображенский сделал вид, что не понял интереса Захарова, а ночью страдал, валяясь без дела на койке. «Проклятье, ужели влюблен?»

Днем позже, в час, когда в зеркало океана смотрелись звезды, они столкнулись на полуюте у офицерских кают.

− Добрый вечер, сэр, − сказала она мелодичным голосом. − Волшебные звезды, не так ли?

Он буркнул что-то невнятное, с опозданием напустив на себя официальный вид, спрятав под маской равнодушия обуревавший трепет. Джессика подавила улыбку: настороженное выражение глаз капитана и игра в холодную вежливость забавляли. Под шиловским топором рвал горло петух, ему вторили боцманы и крики матросов, а Андрей продолжал стоять, чувствуя, как нелеп, как глупо смотрит на ее свежий рот с такой благородной линией губ, и казнил свою нерадивость. «Проклятье! − он до сих пор не набрался духу поглядеть на нее как след. − Да что со мной! Сдох, что ли?!»

Преображенский неловко переступил с ноги на ногу:

− Быть одной в столь позднее время… на палубе… право, не лучшее место для дамы. Есть в океане нечто такое, мисс, − он неопределенно развел руками. − Словом, пробуждает в мужчине желание…

− В женщине тоже… − она задумчиво улыбнулась. Опрокинутая чаша неба с желтой луной отражалась в ее глазах. Волосы лучились золотым ореолом, пронизанные светом палубного фонаря.

Андрей не знал, правильно ли он поступает…

Не знала и Аманда: стоит ли задерживаться на палубе…

Так молча они простояли до звонкого дребезга склянок.

− Вам, похоже, пора, капитан, − мисс Стоун повернулась и направилась в каюту.

Ее гибкая, пропитанная ночным бризом[100] фигура исчезла, а он продолжал стоять, как и тогда, на молу, чувствуя сухой жар ладоней… На душе было счастливо и отчасти совестно своих тайных помыслов и желаний. Капитан встряхнул головой: что-то беспокойно-влекущее было в этом струящемся платье, воздушных воланах, скрывающих легкую поступь.

Щелкнув пальцами, Андрей Сергеевич хмыкнул, глядя на скучающий остывший чай. «Всё стало с ног на голову… а может, наоборот, − на свое место?» Он хотел, чтобы «не путались под ногами», и она это отменно усвоила. Андрей понимал, что поведение мисс Стоун заслуживает одного −похвалы. Да и ее служанка… слава Богу, редко раскрывала рот. В свои двадцать три года она, похоже, всё еще сохраняла невинность и вела себя так, точно не собиралась расстаться с нею. Усилием воли он сломал раздражение: в их «дуэли» американка решительно одержала над ним верх! Черт побери, ужели в ней нет и крохи изъяна?

Он отхлебнул из кружки − «Ну и пойло!»

− Палы-ыч! − крикнул вне себя Преображенский. Эта невыносимая юбка с ледяной учтивостью гувернантки точно раскострила под ним сковороду.

− Звали-с? − адмиральские усы денщика настороженно застыли, изучая «климат» и «дух» каюты.

− Это что?! − капитан вперился в своего вестового сверлящим взглядом.

− Как что, ваш-сясь, − чай. Купчик-с, с вашего позволения… Бегали давеча на палубу по вашему хотению.

− Чай?! Купчик-с? − Офицер запустил в Палыча чубуком. − Да чтоб тебя, болван двухголовый, этим жидовским пойлом в аду черти поили! Сквозь него не то что мир зреть, книгу читать возможно!

− Андрей Сергеич, не губи, голубь…

− Давай на камбуз![101] И чтоб в лучшем виде запарил!..

Палыч, − язык проглотив, − рванулся было вон, как с марса донесся крик впередсмотрящего: «Справа по борту челове-е-е-ек!!!»

Глава 9

«Господи! Господи!» − кровь отхлынула от лица Линды, сделав похожей на восковую куклу: краска снаружи и пустота внутри. Ей показалось, что она видит темную фигуру за дверью. Большую и молчаливую, угрюмо ждущую своего часа…

Видение померкло, но она почувствовала что-то враждебное и злое. Плечи вздрогнули. Сердце упало и замерло в безуемном нытье. И смутно желая расположить к себе, вызвать сострадание, служанка беспомощно воскликнула:

− Эй! Кто там?

Ни звука. Линда едва уняла руки, ощущение колыхающегося в ней страха заставило действовать.

На цыпочках она пересекла каюту: в рундуке госпожи, среди гардероба, хранилась шкатулка черного дерева, украшенная серебром и слоновой костью в замысловатом мавританском стиле. Там покоился подаренный Аманде бароном Пэрисоном пистолет, сделанный в аккурат по руке леди, точно слепок.

Первое, самое сильное, что она ощутила, приподняв массивную крышку рундука, был мягкий и спокойный запах духов. Линда боязливо скосила глаза: дверь оставалась прикрытой, но воображение продолжало ясно рисовать пугающий контур фигуры.

Судорожно переворошив платья, она отыскала шкатулку. Лоб ее заблестел от пота, когда она поняла, что без ключа не обойтись. В отчаянии ломая ногти, она сорвала крышку, вырвав с мясом миниатюрный замочек. Пистолет, что великолепная детская игрушка, покоился в синем бархате. Золоченый ствол и курок слепили глаза, рядом притулилась пороховница из тонкого рога и славный винтовой пресс для придания пулям необходимого размера и формы.

Неожиданно щелкнул замок. Тут же пальцы девушки приросли к рукоятке. Затаив дыхание, на негнущихся ногах она подошла к двери.

Обе завизжали разом: белая, как мел, рыжая Линда и до смерти перепуганная леди Филлмор.

− Тупица! Ты чуть не свела меня с ума! Как ты смела рыться в моих вещах?

Ошеломленная Линда едва успела отойти в сторону и прижаться к переборке, куда падала густая тень.

− Так в чем дело? Ну?! − Аманда строго глянула в глаза прислуги. − И убери пистолет, глупая, он всё равно не заряжен.

Обе тяжело вздохнули и вдруг рассмеялись своим страхам.

Хотя Линде приходилось частенько подниматься по просьбе госпожи на палубу, и она даже свыклась с этим, тем не менее ее всегда охватывали неловкость и смущение при вторжении в чисто мужские владения; уши начинали алеть, плечи каменели, и служанка лихорадочно искала предлог поскорее покинуть это усатое, глазастое царство.

Однако, еще более гогочущей матросни, она сторонилась офицеров.

В кают-компании, куда ей случалось отправляться с поручением, завсегда сиживали, сверкая эполетами, пуговицами и начищенными сапогами, господа. Обычно они играли в преферанс или ужасно дымили трубками, а то, еще хуже, накачивались вином, что таскал из трюма остроглазый Данька.

И бедняжке всегда становилось не по себе, когда она переступала этот «чертов» порог. Казалось, что тут же выстраивалась стена тишины, и несколько пар грозных глаз впивались в девушку, ощупывая с головы до пят. Пролепетав капитану или старшему офицеру желание госпожи, Линда стремительно уходила, но хохот, летевший ей в спину, долго еще пугающе звенел в ушах.

Однако сейчас, после пережитого кошмара, она с радостью отправилась на фордек[102], где, по словам леди Филл-мор, находился капитан.

* * *

Когда дверь затворилась, Аманда устало опустилась на опостылевшую койку и, порывшись в ящике стола, отыскала зеркальце. Нет, она не нравилась себе. Выражение глаз острое, с мерцающим напряжением, что маскирует глубоко упрятанную в душе опустошенность и печальную усталость.

Она забросила зеркало в ящик и загляделась на ровное пламя свечи, похожее на огненный наконечник копья. Восковой огарок стремительно таял, точно вишня в шоколаде. «Вот так и моя жизнь… − подумала женщина, − Господи, не оставь…»

Вдруг вздрогнула, точно кто-то прошел рядом. Огляделась − никого. Кажется, она слышала шаги или эхо шагов по мокрой доске… где-то на расстоянии будто убегала крыса… Откуда-то донесся стон. Она вскочила, будучи почти уверенной, что услышала чье-то сырое дыхание…

Несколько секунд Аманда молчала, прислушиваясь, глядя на курящуюся голубым дымком свечу, прежде чем успокоилась и вновь села на кровать. «Нервы, нервы…» − она провела рукой по мерцающей стали лежащего рядом пистолета. От него тянуло холодом, почти таким же, какой она ощутила. В горле запершило, на виске обозначилась голубая жилка.

Мирный огонь вновь оживленной свечи напомнил теплое пламя в камине ее родового замка, стены которого украшали мерцающие, что замороженные молнии, мечи и сабли. Где это? Когда сие было… Точно не с ней… Вспомнился профиль отца, трагичный и благородный; его охотничья куртка из шотландского, в крупную клетку, габардина, где в глубоких норах карманов всегда находились для нее сладости; тщательно схваченный хитрым узлом шейный платок и добрые глаза, в которых отражалось туманное утро, призыв охот-ничьего рожка и волнующий бег травимой лисицы… Вспомнился и покой родных тенистых дубрав, и бодрящая свежесть росистых лугов с разбросанным многоцветьем, и радость прогулок верхом в пахнущей ветром амазонке…

Аманда промокнула платочком глаза: сквозь бег огонька она разглядела и лицо их кузнеца, добряка Флая, большого и красного как помидор, вечно звенящего молотом и поющего неизвестную песню. К нему в кузницу она наведывалась по поручениям отца, да и просто из любопытства, с тех пор, как забросила своих кукол…

Флай Тэтчер всякий раз подмигивал страшливым единственным глазом и весело гудел:

− Будет сделано, леди, эй-хой!

Это «эй-хой» всегда пугало ее и восхищало таинственным смыслом. Однако допытаться до сути этого междометия маленькая Аманда не бралась: отца она очень любила, но столь же стеснялась; с циклопом Тэтчером хоть и водила дружбу, но до пяток боялась, а остальная прислуга была не умнее индюшек на птичьем дворе: говорить с ними такой же интерес, как давиться кислющей грушей.

В памяти обозначился и пыльный столб света, который бросало полуденное солнце сквозь стрельчатое окно в дет-скую… И хромой петух Чиф с искромсанным в драках хвостом, и многое другое, что сжимало сердце и давило слезу…

Аманда вздохнула: «Если бы я была мужчиной, то непременно взялась за табак…» − растерянно пожевала печенье и… зарыдала.

Слезы было не унять, с каждой минутой ее поглощали необъяснимая слабость и изнеможение. Сырая подушка стала невыносима, но леди не могла оторвать от нее лицо и дрожащие, впившиеся пальцы. На какое-то время она потеряла сознание, а придя в себя, испугалась чьего-то бессвязного бреда. «Боже, да это же я…»

Служанки по-прежнему не было, и Аманда показалась себе незваной гостьей в собственной каюте, из которой колючий сквозняк словно выдул всё тепло. Поежившись, она вскрикнула от острой рези: крест князя Осоргина царапнул граненым углом грудь, точно напоминал о своем убиенном владельце. Леди Филлмор расстегнула цепь. Губы горько дрогнули…

Крест звякнул о сталь, замерев в причудливом сочетании с подарком барона.

− Четырнадцатый год… Что ты принес мне? − услышала она свой голос. − Сугробы и стужу? Застывшие слезы над растерзанным телом? Но почему? За что?!. Пэрисон! − она ощутила пульсирующую боль в голове, перед глазами замельтешил снег жуткого, хмурого утра.

Глава 10

Они буквально валились с ног. Аманда желала одного − отдыха. Стоило повернуть голову, как начиналось головокружение, проклятый звон в ушах. Линда, свернувшись клубком, уткнув нос в муфту, казалось, была мертва. И только хлыст барона продолжал зло вытягивать обессиленных лошадей. Позади уже были тысячи миль Урала, Сибири, но убегающий след быстрокрылых саней князя по-прежнему оставался призрачным миражом.

После Бодайбо охватило такое беспросветное отчаяние, что леди Филлмор едва сдерживала стон. Бескрайняя, седая Россия сводила с ума, лишала дара речи. Снегу было невпроворот, но станционные смотрители уверяли: дескать, оттого и санный путь легче. «Не приведи Бог, ежли б решились весной затеять гоньбу, − по уши грязь!»

Ближе к Охотску, за Алданом, мерзлое солнце стало похоже на луну и светило, ровно в тумане.

Аманда дивилась: лошадям знати пристегивали колокольцы, у них под рукой были стража и оружие. Только они могли позволить себе, окруженные челядью, слушать баюкающий перезвон бубенцов. «Шалят разбойнички, ой, шалят!»

Пэрисон, барон и вельможа, держался стойко и гнал лошадей, не жалея ни денег, ни сил. На станциях он на русский манер бил всех подряд по зубам − не за беспорядки, а так: чтоб уважение иметь.

Англичанки, привыкнув, только молчали: помнили, сколько горя хлебнули на первых порах. Ямщики, хоть убей, доброго слова не понимали. Барон щедро рассчитывался за свежих лошадей, совал серебро заледеневшим возницам на чай. Те лишь кривились в презрении к заезжему басурману: ни приподнятой шапки, ни унции пиетета. Зато струнились и с благодарностью кланялись в пояс, когда какой-нибудь подпоручик, спешивший на Святки в родное именьице, бил «по мордам-с», и краше, ежли сие с кровищей иль сломанным зубом.

Аманда с ужасом думала всякий раз о ночлеге, когда мохнатые от инея лошади подъезжали к очередной путевой пристани. Останавливаться приходилось в душных и грязных клетушках, где за иконами в переднем углу вольно шуршали неугомонные «прусаки». При тусклом огарке свечи, втридорога выторгованном у сонного хозяина, они всю ночь ловили на себе проворных блох или отбивались от полчищ засевших в матрасах вампиров.

«У меня всё тело в огне, − тихо скулила Линда, теряя рассудок, − я вся в укусах, как пятнистая форель!»

Ночной посуды здесь тоже не ведали, идти приходилось в холодные, темные сени, где шумно дышала скотина и вековало гремливое ведро.

− Тут, брат, те не Европы! − пересчитав монеты, тупо лыбился наутро хозяин аглицкому барону. − Азия-с. Извиняйте… Брезгуете до ветру ноги студить, извольте, ваше степенство, в карман, аль в сапог помочиться, запрету на это нетути… Опять же оказия-с: блохи от сей незадачи разводятся, аки мальки.

Дождавшись утра, наскоро бросив в желудок шут знает что, зажав носы, они бежали из этого смрада в жестокий холод, и снова дорога слепила снегом, и снова непереслушный скрип саней и отчаянье, до новой избы с наслеженным крыльцом, вонью и грязью, где сор на полу, плевки и пепел. От всего этого леди Филлмор становилось горше горького, хоть плачь… Луна изо дня в день провожала простывшее солнце и жалобно смотрела на путников с верхушек черных елей. «Она терпеливей всех нас», − думала Аманда и крупно дрожала в шубе и капоре, под дюжим медвежьим пологом прижавшись к служанке. Озноб входил в них толчками, до самых костей: «Нет, мне никогда не понять эту страну и не привыкнуть к этим проклятым морозам».

Пэрисон тоже сник, похоже, он уже не надеялся нагнать на тракте князя. Барон хмуро стоял у редких, глубоко ушедших в оттаявший снег кострищ, оставленных казаками Осоргина, и грубо ругался. На станциях он подолгу «оттаивал» у печи, уперев локти в колени, обхватив руками поникшую голову, как сидят тяжело и безнадежно больные. Щеки его заметно ввалились и бритву теперь видели редко. Тело ломила усталость, а хуже − опухло плечо; рана от пули убитого генерала Друбича вскрылась и принялась загнивать. Линда долго кипятила воду с прихваченным свекольным спиртом, делала перевязки. Пэрисон скрежетал зубами и царапал ногтями засаленную лавку − лечение было крайне необходимо, но много болезненнее, чем само ранение.

Фатум говорил свое слово. И вместе со стоном отчаяния в сердце барона, помимо ненависти, приходил страх.

Душу уткали мглистые предчувствия. Они не таяли даже во сне. Теперь он боялся всего: звенящих морозов, хватка которых не уступала волчьей; тоскливого воя, летящего с лысой темени сопок; русских мужиков, их дерзкого, гордого взгляда и языка − острющего, точно шило; страшился и тех, кого преследовал, и даже притихшую за спиной дочь лорда Филлмора.

Теперь уж не до тропинок сближения: они были стерты погоней, заботой о свежей упряжке и болью в плече. За каждым поворотом чудилась засада. Пара трехствольников ляфоше успокаивающе оттягивала пояс, но барон трусил браться за них, как трусил и быть убитым теми, кого приказано убить. Лорд Уолпол, граф Нессельроде со спрятанными за стекляшками пенсне глазами, упрямый старик Румянцев; парик покойного Друбича, скачущий зайцем вдоль торговых рядов, −все нынче спуталось и теснилось кошмаром…

К ночи движения его становились нелепы до смеха и тяжелы. Но женщины отдавали должное: Пэрисон оставался мужчиной. Измученный, захлестанный ветром и снежной крупой, он спрыгивал с облучка саней и, если случалось, что ночь заставала в поле или в лесу, начинал заниматься их обустройством.

Вцепившись одеревеневшими пальцами в бахромчатые края рогожи − единственной защиты от стонущего ветродуя, − они наглухо затягивали короб возка. Рогожа пузырилась и хлопала на ветру, изрыгая звуки, схожие с пистолетными выстрелами, рвалась из онемевших рук, будто раненый зверь, полный жажды свободы и мщения.

Однажды, когда позади была переправа через быстротечную Чайю, где лошади ахнулись в полынью, умокшие и застуженные, путники пили разбавленный талым снегом спирт, готовясь к ночевке. Замоченный тент превратился в лед, бей топором − не разрубишь. Линда тихо ревела, глядя на порванные рукавицы, а Пэрисон, сжав зубы, возился с костром.

Аманда теряла рассудок, глядя на мрачный лес, черным строем замеревший на фоне блеклого неба и дальних красных зубцов гор. Бессильные слезы склеивали концы ресниц и замерзали на обмороженных скулах. «Не могу больше. Не мо-гу-у-у-у-у!» − бросив веревки и что-то еще мужицкое, грубое, она побежала, спотыкаясь, вдоль молчаливой сибирской реки.

Упала, вскочила и тут же провалилась по пояс. «Ненавижу! Все ненавижу-у!» − она исступленно молотила кулаками по снегу, покуда не затихла, теряя сознание. Барон поднял девушку и кое-как дотащил до костра, где Линда расстелила медвежий полог.

− Всё обойдется, мисс… Всё обойдется! − хрипел Пэрисон, раздвигая ее бледные губы горлышком фляжки. −Чертова Россия! Но будь я проклят, если эта старая сука нас одолеет!

Он попытался ободряюще улыбнуться, но болезненно схватился за губы. На них лопнула корка и засочилась кровь.

Всю ночь трещал огромный костер, косматыми рыжими хлопьями отражаясь в пугливых глазах лошадей.

Аманда очнулась, когда брезжил рассвет, принеся безрадостную хмурь и тоскливый вой одинокого волка.

− Что вы делаете, сэр! − в глазах ее не было испуга, скорее растерянность.

Высокие, на шнуровке, ботинки были стянуты с нее, а на ногах комьями лежали гольфы из верблюжьей шерсти…

− Прошу вас, не дергайтесь, леди! − барон что было силы растирал ее ступни спиртом. − Пальцы на ваших ногах белее и тверже, чем моржовая кость!

− Да как вы!..

− Замолчите, если не хотите, чтоб вам их отняли по колено.

Барон еще около часа держал окоченелые ноги Аманды, прижав их к своей груди и закутав шубой, прежде чем она ощутила возвращение к жизни.

Леди рыдала навзрыд, хватаясь за руки Линды и Пэрисона. Ступни горели под приливами боли и распухли так, что пригодились валенки, − их еще на Урале барона уговорил прикупить подвернувшийся мужичонка. Крученый-верченый, с воротами вместо зубов, он нарезал круги вдоль важных барских саней, увешанный валенками, и голосисто орал:

− Мы артельны пимокаты! Купи, барин, не ершись, обувка из Челябы − сносу не знат! Ноженька в ней спит, аки сосунок в люльке.

Аманда тогда смотрела на эти огромные пимы, как на что-то чудовищное, жуткое… Но теперь блаженствовала, ощущая благодатное тепло, разливающееся по икрам, и сетовала на свою упрямость и глупость…

− А ноге как вольно, мисс! Хороший товар! − не переставала восхищаться Линда.

* * *

Мысли о служанке отвлекли леди Филлмор от тяжелых воспоминаний: «Несносная девица… Куда опять за-пропастилась, тупица?» Отправляться же самой за прислугой госпоже не пристало: она уж потом устроит ей взбучку!

Ожидая Преображенского, леди решила вздремнуть. Но забравшись, не раздеваясь, на узкую деревянную койку, с которой был виден иллюминатор, поняла: затея эта не удаст-ся. И вовсе не из-за хлопанья крыльев в курятнике над головой − стоило закрыть глаза, как вновь поднимались картины былого… За иллюминатором синие тени вечера пожирали слабеющий свет, и Аманде вспомнилось любимое присловье старого лорда: «Душе виднее, нежели глазам, детка». И сейчас, всматриваясь в мглистые щупальца туч, ее не покидало чувство гибельной обреченности.

Ощущение это она испытывала давно, еще там, у сибирской реки: зло уже тогда стремительно набирало силу. Именно там, в белом безмолвии, англичанка познала тот дикий страх − нет, не перед смертью, с неизбежностью которой смиряется каждый с рождения; но страх перед своей ничтожностью, желанием хоть что-нибудь изменить.

Зло наполняло и фрегат, как наступающие легионы тьмы. Сию минуту леди Филлмор была уверена в этом, как никогда…

«Боже правый, − Аманда ломала пальцы, − ужели ни-кто не способен встать на его пути?» Измученная безответными вопросами, она задремала среди тревожных всполохов прошлого.

Глава 11

Преображенский, обгоняя Палыча, первым поднялся на палубу. У левого фальшборта было не протолкнуться: офицеры, матросы и взятые на корабль пассажиры − все пристально всматривались в сверкающую зыбь океана. Закатное розовато-лимонное небо отсвечивало оловом, играя на воде слепящими бликами. Матросы расступились, пропустив капитана, остановившегося у леерного ограждения рядом с Гергаловым. Некое время он ничего не мог разглядеть в игре предвечерних теней на воде.

− Правее, Андрей Сергеевич, вон, где вода цвет меняет… поймали его? − Гергалов указал рукой. − Чайки над ним кружат.

Преображенский кивнул, углядев пока еще плохо различимую фигуру.

− Он что, на байдаре? Стекло!

− Да нет, не похоже, ваше высокоблагородие. − Каширин в сомнении покачал головой, протягивая капитану голландскую подзорную трубу.

− Галс поменяли?

− Так точно. Идем на него.

Линзы приблизили далекие волны, и Андрей не без труда разглядел человека. Бедняга сидел верхом не то на обломке форштевня, не то на брам-стеньге и упорно боролся с волной тонким и длинным, как пушечный банник, веслом.

С лихорадочным напряжением на изможденном, изгрызанном ветром лице он то оборачивался к спасительному фрегату, то вновь начинал бороться с волной.

«Северный Орел» стремительно шел на сближение.

− Прикажете лечь в дрейф, ваше высокоблагородие?

− Самое время, голубчик, распорядитесь, чтоб табанили ход, готовьте гребцов, вельбот на воду.

Голос Мостового полетел со шкафута[103] на бак[104], ему эхом ответили команды боцманов и торопливая беготня по влажному палубному настилу.

Матросы под дружное «хэй» насели на тали, завязалась возня у клюзов[105]. По фрегату прокатилась мелкая дрожь, и корабль лег в дрейф. На шканцах и у бульварка шел «обстрел» возвращающегося вельбота.

− И кого это Бог послал?

− Да радуйся, что не бабу.

− Сдается, из реестрового компанейского люду…

− Ну, вечно ты ляпнешь, Чугин. Барановцы − будь здоров! А этот, ишь, леший какой, зарос − глаз не видать.

− Кто черту служит − тому дьявол платит… Вольные тут оне, шерсть цепью не вытерта.

По приказу мичмана приставшему вельботу бросили трап. Шлюп приплясывал на сонной волне, принайтовленный к борту, вода частила звонкой капелью с задранных весел.

Команда расступилась в гнетущем молчании, принимая на борт таинственного незнакомца.

Огромные, насквозь сырые черные сапоги тяжело ступили на палубу, оставляя многовершковые следы; Линда едва подавила крик, первой натолкнувшись на чужой колючий взгляд. Мужчина показался ей диким и страшным, заросший разбойничьей бородой и волосами, которые сырыми прядями липли к груди. Среди этих зарослей виднелся бурый, потрескавшийся шрам губ и два настороженных, острых, как гвозди, глаза.

Он подмигнул ей, едва не лишив сознания, и, прислонившись к лафету пушки, оперся руками на длинноствольную тульскую шомполку, приклад которой бородач использовал как весло.

Оленья куртка на нем с размытыми бурыми пятнами крови и рубцами от звериных когтей была порвана от пояса до ворота; грудь прикрывала старая камлейка − рубашка, сшитая из замши и тюленьих кишок и тоже пестревшая заплатами, как и обшарпанные кожаные штаны с пузырями на коленях.

«Похоже, жизнь для сего бродяги на берегу стоила ой, как недешево… Животная, скотская доля!» − заключил Гергалов, поглядывая то на угрюмого «утопленника», то на работу вахтенных, крутивших ворот лебедки, поднимая вельбот.

− С этой «подружкой» тебе придется расстаться на время, − капитан ступил вперед, указывая на ружье. − Сдашь баталеру[106]. Кучменев! − Андрей Сергеевич выцепил взглядом старшего боцмана. − Отведешь его к Шилову на камбуз: покормить, выдать матросскую чарку, свежую робу и поставить на довольствие, покуда не встретим берег…

− Слушаюсь, вашбродь. А куда прикажете расселить?.. Местов никак нет. В носовом отсеке больные бережничают…

− На форпике[107] место найдется?

− Тесновато маненько будет…

− Зато не в обиде.

Преображенский повернулся к потерпевшему.

− Разговор будет, когда просохнешь и отдохнешь. Пошлю за тобой вестового. А теперь сдай оружие и следуй за боцманом.

Кучменев, потирая мускулистые предплечья, враскачку подвалил к бродяге и деловито ухватился за отливающий синью ствол. Дернул на себя раз, другой… еще сильнее, уже двумя руками, пытаясь вырвать его из черных от кочевой копоти пальцев, и испугался: бородач держал ствол «тульчанки» одной рукой, но приклад ружья, казалось, был приколочен к палубе.

− Что там у вас? − Андрей собрался уже дать приказ «разойтись», когда услыхал хриплое в спину:

− Да ты, видать, не знаешь этих мест, капитан…

Палуба замерла в напряжении так, что был слышен вкрадчивый скрип ахтердека[108] да глухой стук разболтавшейся свайки[109].

Свайка − крупный железный стержень, заостренный с одного конца. Используется при такелажных работах. − Люди добрые, рассудите! − незнакомец царапал взглядом плотно обступивших его моряков. − Это что ж получается: вы… иль ваш хозяин умом хил?.. Темные дела тут творятся… До берегу недалече. День, само больше, полтора под такими-то крыльями… и мне не в охоту, когда нагрянут дикие, али еще кто хлеще… вместо своей «тетки», − он хлопнул по граненому стволу медвежатника, −держать собственный хер.

Палуба зароптала, у Захарова Дмитрия Данилыча даже монокль выпал из глаза от неслыханной дерзости.

− Очухался, так не толки воздух, болван!

Все обернулись на вязкий бас. Зубарев, загородив собой двух матросов, спокойно смотрел на здоровенного детину. Сумеречный взгляд Матвея уперся в центр лба бородатого.

Спасенный испытующе посмотрел на штурмана и растянул губы, показав частые желтые зубы, словно говоря: «Ну-ну… Хвались, овца, что у нее хвост как у жеребца».

− Прикажете выпороть или в трюм забить? − боцман, вытаращив глаза, преданно смотрел на его благородие, нерв-но пошевеливая усами.

Преображенский внутренне вспыхнул, но слабости не выказал:

− Да ты упрям?! Уймись, невежа, среди нас зверей нет.

«Утопленник» тряхнул космами, щурясь на солнце, и нехотя сунул свою «тетку» в руки подошедшего баталера.

− Скорее же за святое деяние, чтобы сгинуло грешное! − отец Аристарх, раздувая щеки, дал приложиться устам упрямца к наперсному кресту, затем взял того под руку и не только силой, а прежде словом Божьим увлек на камбуз, вразумляя многогрешную голову:

− Буйна у тебя чуприна, сыне, да больно уж ум лыс. Но сие даже оченно извинительно, если ты пребывал в незнании да в неведении!.. Пойдем, сыне, пойдем. Господь наставит тебя на путь истинный…

* * *

Подвахтенные разбрелись по палубе: кто остался на баке перед грядущим мытарством, кто на фордек, посудачить о незваном госте. Сидя, как альбатросы, на якорных лапах или привалившись к основанию фока, благо солнышко баловало, матросы точили лясы. Думалось многое, говорилось разное, но все соглашались с марсовым Соболевым:

− Нет, братцы, не похож он на тех котов, кои обжираются за чужой счет… Ежли ему осмолить руки, такой и черта за хвост словит… Ладный мужик… Однако коли с другого борта подойтить, страшливый больно. Взгляд-то видели, колистый, что китовый ус… да и чую, братцы, недоговор в ём живет… Собаки, которые брешут, − не кусаются, а этот молчал волком.

− Точно наш шкипер! − не выдержал Чугин. − То-то два сапога пара.

− Верно, Кирюшка! − подхватил писарь, а подшкипер Ясько внушительно обронил:

− Молчун-молчуном, ан бац, гляди-ка, − поросенок яйцо снес − показал зубы своим спасителям.

Матросы переглянулись: послал Бог гостинец.

* * *

Линда пришла в себя после того, как жизнь фрегата взялась привычным ходом. Только теперь она разглядела рядом скромного фельдшера, стоящего в тени грота и участливо улыбающегося ей.

− Все слава Богу, мисс? − он робко приподнял шляпу.

Глаза служанки недоверчиво округлились, словно она ожидала, что Кукушкин посмеется над ней. Но тут же пролепетала, нервно запинаясь:

− Благодарю. Вы… добры… что так говорите, сэр.

Она уже собралась подхватить юбку, когда Петр Карлович осмелился подойти к ней и, теребя пальцами прижатую к груди шляпу, дрогнул голосом:

− Простите, голубушка… Видите ли, я… Собственно… я… Мне всю жизнь приходилось… − он покраснел еще гуще и, пряча глаза, затараторил. − Всю жизнь мне приходилось пеленать людей. Сначала в пеленки, а когда вырастут − в саван… Каюсь, нужных слов я не знаю-с… Словом, удостойте подвинуться к вам поближе… и представиться… Кукушкин Петр Карлович… судовой фельдшер… вот так…

Он замолчал, глядя украдкой на яркие медные косы Линды. Растрепанный парик по обыкновению сидел на его голове набекрень, как прошлогодний опавший лист.

− Очень признательна − Линда, − порывисто проговорила она и доверчиво открылась: − Я так боялась…

Кукушкин сочувственно кивнул и нахлобучил шляпу.

− Знаете, государыня, не возьмите в обиду: всегда готов прислужить чему… и с превеликим проворством… Не стесняйтесь… А в знак почтения и признательности за разговор позвольте поцеловать ваш манжетик, а то ручку, если сие возможно.

Девушка не без смущения протянула руку: фельдшер казался ей самым безопасным мужчиной на корабле, пожалуй, как стул или рундук в их каюте, но кроме всего, в нем нашлось место еще и для чего-то необычайно гостеприимного и успокаивающего, что помогло ей справиться со своими страхами.

Петр Карлович коснулся губами рябой от веснушек руки, как иконы. Пропитанный смущением, он ощущал себя рядом с хрупкой американкой дремучим провинциалом, впрочем, таким он и был: нескладным, зажатым, вызывающим у господ по меньшей мере улыбку.

− Премного-с благодарствую, − Кукушкин, опустив бесцветные ресницы, убей не знал, что дальше делать. Линда тряхнула головой, и кокетливые, в мелкий бес пряди, обрамлявшие ее лицо, как показалось фельдшеру, насмешливо запрыгали. Она бессознательно улыбнулась, показав неважные зубы. Но Петр Карлович был ослеплен, точно дерзнул заглядеться на солнце.

«Боже! Она заговорила со мной! Сие не может быть! Головокружительно!»

− Вы что-то хотели, сэр? − служанка прикрылась ладонью от солнца.

− Да, − поспешил он и… наступило томительное молчание. «Господи, она же сейчас подумает, что я полнейший ду-рак, и изволит уйти прочь… И будет права. Тысячу раз права!»

Линда продолжала держаться за нагретый солнцем фалреп и то улыбалась, то, став вдруг серьезной, опускала глаза и застенчиво, с виноватым видом теребила узкую оборку на своем сером платье. Время от времени она бросала взгляды на фельдшера и точно обижалась: «Ну, что же вы, право? Долго еще будете волны считать?»

«Нет… М-м… Видите ли… Значит, вот-с… Понимаете?» −отвечал ей глазами Петр Карлович, дергая заусенец на безымянном пальце.

И она отвечала бледной сиренью своих глаз:

«Нет, не понимаю. Похоже, вы оседлали лошадь, сэр, но не знаете, куда ехать».

− Вы так думаете? − Кукушкин напрягся. Вопрос сорвался с губ, и громко.

− Да. − Она с беспокойством прислушалась к послеобеденным склянкам. Ох, и устроит ей госпожа…

− О, прошу вас, не уходите. Не губите меня своей категоричностью. С ума сведете… Я же фонарем сделаюсь. Толику терпения, голубушка… Сейчас поймете-с. Значит, так… Чем изволите заниматься завтра по вечеру?

− Кто, я? − она первый раз испугалась фельдшера.

Петр Карлович смотрел на нее, как на картину.

− Ну не я же-с, голубушка.

− А что? − шея и уши Линды перещеголяли цвет ее волос.

− Быть может… возможен вечерний моцион? Ну-с… это… пардон, беседа при луне − знаете ли, весьма романтично… Вы, кстати, позвольте полюбопытствовать: что боле всего почитаете? Осмелюсь настаивать, цветы? Какие?

Линде стало не по себе. Дыхание участилось, но она ответила:

− Предпочитаю прогулку в карете…

− Да ну-с? − искренне подивился Петр Карлович. −Вы любите кататься?

− А почему нет, если есть кучер?

«Ах, какова! − фельдшер обалдело посмотрел ей прямо в глаза. − Да за такой не стыдно и трех пар башмаков истоптать!»

− Так как насчет моциона? − он вновь снял шляпу, чувствуя, как под париком взопрела голова.

− Не знаю, − уклончиво протянула Линда.

Но Петр Карлович хоть прежде и не был искушен в амурных делах, однако по блеску в глазах медновласой американки почувствовал: она из тех застоявшихся молодых кобылок, что только и ждут, когда их укротят и оседлают.

− Ну так как-с, все-таки, насчет завтрашнего моциона? − Петр Карлович в третий раз натянул на голову шляпу.

Она глупо и счастливо улыбнулась:

− Я подумаю.

У Кукушкина в зобу дыханье сперло. Он хотел было броситься в ноги и поцеловать подол ее платья, но не посмел, страшась хохота матросни и своей неловкости. Тем не менее ответ столь воодушевил его и приколотил к спине крылья, что он готов был подобно Икару воспарить к самому солнцу.

− Государыня моя! − Петр Карлович воинственно расправил узкие плечи. − Сегодня, здесь же… после ужина. Я умру − не сойду, буду вас ждать.

Охваченный волнительным трепетом, он даже прикрыл глаза, готовый услышать сокровенное женское «да», но… ее «извините» и заполошная дробь каблучков морально оскопили фельдшера.

Он разлепил глаза: Линда с выкриком «Сэр!» поднималась по трапу на капитанский мостик.

Глава 12

Пэрисон сцепил челюсти и напряг все силы, чтобы не разжать одеревеневшие пальцы, вцепившиеся в узел поводьев. В этом надрыве, похожем на агонию, он был одинок: от сидевших в кузовке женщин его отделяли полог и круговерть метели. Набившийся в рукава снег таял и ледяным ручейком стекал по телу, подмораживая грудь и подмышки. Барон не тратил силы на крик. Он и так знал, что от Линды, превратившейся в ледышку, проку, как от потерянного фартинга[110], а леди и без его указки уже щелкнула замком пистолета.

Впереди сквозь стон сосен и ветра слышался грохот выстрелов, звон и скрежет сшибаемой стали, крики.

Боли в руках Пэрисон боле не чувствовал. Вернее, он не ощущал их и не знал, сможет ли удержать обезумевшую тройку. Натягивая поводья, он откинулся назад, покуда не зарычал от боли, чувствуя, как затрещали выворачиваемые лопатки. «Если кони вынесут за выступающий сосняк…»

Нет! Он не для того пропахал эту снежную бездну с запада на восток, чтобы бездарно сгинуть в этой дьявольской глуши.

Кровь от напряжения ударила ему в дёсны, виски и уши, но тройка, храпя и щерясь, встала. Горячее дыхание вырывалось из пенных морд и густыми молочно-белыми струями липло на мокрую шерсть сверкающим инеем.

Аманда распахнула полы, когда барон, соскочив с козел, уже воротил артачившихся лошадей. Снег визжал под полозьями, карета нехотя съехала с тракта в лес, оставляя за собой одинокий след.

Окруженные чернолесьем, они, затаив дыхание, напрягали слух. Высунувшая было нос Линда скрючилась и замерла, как напакостившая кошка, под застуженным окриком:

− На место, дура!

Руки барона, сжимавшие трехствольники, не слушались, мозг был сжат между полюсами пламени и льда: яростная брань и пальба продолжались, хотя и переместились куда-то в глубь чащи, туда, где горизонт закрывала угрюмая горная цепь с голубыми шапками вечных льдов и синей щетиной лесов у взлобья.

Леди едва не лишилась чувств, услышав над головой хриплый грай. Оголяя ветвь, тяжело слетел снег: большая черная птица зловеще уходила на восток. Аманда чувствовала, как заходится сердце, грозя пробить своим боем грудь, и со сводящей с ума очевидностью понимала: случись им выдать себя − живыми не уйти!

Когда отгрохотали последние выстрелы, Пэрисон стряхнул налипший на долгополую шубу снег и за последние полчаса вздохнул полной грудью.

Линда, проваливаясь по колено, шмыгнула за возок по нужде, зашуршав юбками. Леди и барон, искромсанные страхом и усталостью, отвернулись, чтобы создать непутевой служанке хотя бы видимость уединения. Когда та, сбивая снег, заскочила в возок, госпожа, сгорая от стыда, что-то прошипела рыжеволосой девице. А Пэрисон лишь в смущении махнул рукой, беря под уздцы лошадей:

− Черт знает что! И зачем я послушал Уолпола. Лучше при мне были бы люди Брэтта, а не хомут из юбок и чепцов.

* * *

Не смея развести костер, они морозили кости еще час, прежде чем Пэрисон решился вывезти карету на тракт. «Промокли, закоченели, но живы, − пыталась успокоить нервы Аманда, − Великий Боже, ниспошли нам удачу, с нами крестная сила! Пусть самое худшее будет уже позади…»

Каждый нерв их плоти устало ныл и клянчил отдыха; истерзанные диким напряжением, бессознательно стараясь помочь друг другу, они внутренне вздрагивали от каждого шороха, каждого вздоха чащи. В глазах рябило от напряжения и тревоги, когда ноги коней, обросшие комьями снега, вытянули карету на тракт. «Иисус!» Сейчас они, не задумываясь, отдали бы самое сокровенное за единственную чашку доброго английского чая, что согрел бы их, заставил расслабиться, унял дробь зубов.

Леди Филлмор усмехнулась своим мыслям: Боже, до чего она докатилась: любому охотничьему зимовью из тонких жердей и бересты, проконопаченному оленьим мхом, англичанка была бы рада больше, чем самому роскошному дворцу.

Темнело. Клочья безрадостных облаков ползли над ними, цепляясь воздушным рваньем за мертвые ветви. Без солнца, под дыханием близкой ночи природа пугала: в безлюдном молчании сугробов и ям уже залегла бесшумная мгла; и то, что здесь еще час назад грохотали выстрелы и дымилась кровь, делало тракт еще пуще тоскливым и мрачным. Справа и слева горбатились потемневшие сопки и распадки, словно караулили: что каркнет им пролетающий ворон.

Взбираясь на козлы, барон насилу подавил пульсирующее в нем чувство тревоги. Линда, белее снега, прижалась к госпоже. Зрачки ее непомерно расширились, затемнив глаза:

− Я боюсь, мисс, − прошептала она. − Мне страшно… тут дьявольски тихо…

Аманда не слышала; глаза ее следили за теряющей очертания дорогой, палец цеплял вороненый курок.

Глава 13

− Мисс Стоун! Да откройте же, наконец! − настойчивый стук в дверь повторился. Аманда встрепенулась, сердце подпрыгнуло. Она продолжала сидеть на узкой жесткой кровати, не понимая, спит или нет. Тот, кто стучал, взялся теребить дверную ручку.

− Кто здесь? − Аманда опустила на ковер ноги, ощутив холодные горошины пота на лбу и шее.

− Это я, мадемуазель. Откройте!

− Кто? − она на цыпочках пересекла каюту. Расшатавшиеся местами половицы мерзко поскрипывали.

− Капитан Преображенский и ваша компаньонка, мисс. Что-то случилось?!

Леди Филлмор перевела дыхание, чувствуя, как кружится голова. «Святая Дева! Что со мной происходит? Похоже, схожу с ума…»

− Минуту! − Она пробежала пальцами по волосам, одернула платье и, щелкнув ключом, распахнула дверь.

− Мисс Стоун!..

Аманда, теряя контроль, упала в объятия Андрея.

− Господи, Джессика… − он бережно перенес ее на кровать. − Успокойтесь, дорогая, вы в безопасности. Да не стойте вы чучелом! − Преображенский прикрикнул на растерявшуюся служанку. − Принесите вина из кают-компании!

Капитан осторожно положил голову леди на подушку, поправил платье:

− Вам дурно? Вызвать лекаря?

− Нет, нет, благодарю… − она прерывисто вздохнула, слушая его голос, внимательный, полный заботы и участия. − Сейчас пройдет… сейчас…

− Я волновался… Вас кто-то посмел напугать, обидеть?

− Прошу, ничего не говорите, − прошептала она, не противясь крепким рукам, державшим ее маленькие ладони. − Просто побудьте со мной… Мне страшно…

Андрей притянул ее к себе, чувствуя дрожь стройного тела… и чуть не растрогался, лишь теперь он по-настоящему осознал, насколько дорожит этой жизнью.

− Бог мой! Да вы чистая ледышка! Позвольте предложить вам… − Преображенский торопливо скинул кафтан.

Большой и теплый, пахнущий табаком, он напомнил отца, в сильных объятиях которого Аманда не ведала страха.

− Спасибо…

Офицер продолжал сидеть на краю кровати и наблюдать. На лице его блуждала странная улыбка − игривый излом в уголках губ. Леди поспешно отвернулась, казня себя за выказанную слабость, неловкость и расстроенный вид. Затем спохватилась и отодвинулась, поджав ноги.

− Переборка − жесткая штука, мисс. Позвольте, я подложу вам под спину подушку, − капитан потянулся было за нею, но Джессика плотно придавила ее локтем.

− Однако, мадемуазель! − он рассмеялся и легко поднялся с кровати.

Аманда продолжала сидеть на подушке, как на пороховой бочке. Крест князя и пистолет барона, спрятанные под нею, наверняка потянут за собой цепь вопросов… Она дрожала от одной мысли возможного разоблачения. С другой стороны, в ней вскипело женское негодование. «Да он откровенно смеется надо мной, точно я − ключница иль кухарка! Увы, до князя Осоргина ему далеко. У того были густые черные брови, ресницы… да и княжеская порода чувствовалась за милю… А этот? Прическа − какую носил еще мой отец. Нос далек от совершенства. Слишком велик, что, правда, мужчину не портит, но всё же…» У князя, да хоть бы и у Гергалова, глаза сверкающие, с природной слезой, которую иные щеголи выдавливали из глаз надушенной французскими духами губкой… А у него? Хотя Аманда не могла не согласиться, что они − зеленые и вечно уставшие, с болезненной краснотой век − обладали какой-то гипнотической силой. Они выражали спокойную уверенность, возможно, только внешнюю… Но в них было то, чего не было ни у Осоргина, ни у Гергалова.

Аманда не без досады ёрзнула на подушке: он не красавец, но и не урод. Хоть и старомодно одет, но выглядит славно. Всё к лицу и в тон, довольно изящен в движениях, но более ловок, чем элегантен, а главное, − в нем чувствовалось сильное мужское начало, и американка даже смутилась, колко ощутив себя слабой и беззащитной, совсем не такой, как обычно.

Мужественность читалась во всем: от туго зачесанных и схваченных бантом волос до начищенных в зеркальный глянец ботфорт.

− Вы всегда такой, сэр? − она смерила его взглядом.

− Это воспринимать как комплимент, мисс?

− Нет, как порог моего терпения. Вы слишком вольно ведете себя, капитан.

− Даже так? − он откинулся на спинку стула.

− Да, так. Разве я для вас ровным счетом ничего не значу, сэр?

− Напротив, − ответил он и некоторое время пристально взирал на нее из-под сдвинутых бровей, точно собираясь с духом. − И должен заметить, − наконец продолжил он, − похоже, одну головную боль. Послушайте, мадемуазель, и постарайтесь более не разочаровывать меня. Я не потерплю у себя на корабле глупых женских капризов. Вы здесь потому, что я снизошел до вашего горя… И ежели вам стало скучно, подышите свежим воздухом или ложитесь, черт побери, спать.

Андрей поднялся, раздраженно брякнув стулом.

− Служанка сейчас принесет вина. Крайним образом рекомендую, мисс. Уверен, вам будет весело.

− Ну что ж, если вы решили бросить даму, извольте, капитан. Только когда будете уходить, постарайтесь не хлопать дверью. И не смотрите на меня так, точно я в неглиже. Вот, заберите свой мешок. − Она сдернула зеленый кафтан и отшвырнула его.

Преображенский резко повернулся к ней и с подчеркнутой невозмутимостью поднял платье:

− Похоже, вы боитесь мира больше, чем войны, мисс? А жаль… − Аманда сидела, выпрямив спину и сдвинув колени. Уже у порога Андрей Сергеевич услыхал вкрадчивое: «Простите, сэр». Он мельком взглянул на нее и усмехнулся.

− У вас приятный голос, мисс Стоун. Хотя бы это уже отрадно.

− Так вы не изволите выслушать меня? − Аманда пропустила мимо ушей его иронию.

Вместо ответа зеленые глаза вновь заискрились смехом.

− Да в чем дело? − она нервно осмотрела себя.

− Простите, мадемуазель, − он не скрывал веселья, −у вас разошлось.

− К-как?..

− Приподнимите левую руку… Вот, вот, видите? Осторожнее, мисс, оно трещит дальше.

Леди Филлмор залилась краской: тесное, на китовом усе платье, не выдержав резких движений, лопнуло по боковому шву и расползлось от груди до талии. На мгновенье ей показалось, что она сгорит от стыда и…

Линда, распахнувшая дверь, в изумлении пялила глаза на смеющихся госпожу и капитана.

Глава 14

Этим вечером в кают-компании романсов не пели. Забытая гитара грустила на стене, а Сашенька Гергалов, сияющий пуговицами и пряжками, надраенными вестовым, потемневшим взглядом смотрел на спорящих «за жизнь» офицеров.

Ни на ужин, ни много позже леди Филлмор не явилась. Александр Васильевич был в отчаянье: «Господи, Боже ты мой, ну какого черта?!. А как был бы сердечно тронут… Вот зараза! Ой, чую, не вынести мне всех этих пыток…»

Он посмотрел на приготовленное им шампанское, на испеченный Шиловым ванильный пирог из сушеной земляники, на слезящиеся серебром притихшие гитарные струны и стиснул зубы.

Оперевшись подбородком на ладонь, Гергалов страдал. Перебирая в памяти преогромный ворох былых увлечений, он приходил к печальному выводу: настоящего и большого, пронзительного и светлого в его тайниках не залежалось. Всё было праздным, мелким и легкомысленным. А всегда мечталось о чем-то несравненно большем, окутанном туманами непроходящей страсти и совершенства. О том, что могло затмить невзгоды и расцветить черно-белое одиночество.

И вот он встретил ее, ту, что заставила бунтующе кипеть кровь в его жилах, гнать сон и мечтать, мечтать, мечтать… Александр прикрыл глаза, ослепленный сверкнувшей в памяти бело-молочной трепетной грудью. «Бог ты мой!..» − он с тоской взглянул на товарищей, прислушиваясь к их скучному «бу-бу-бу».

Отец Аристарх, взопревший от седьмого стакашку чая, рассупонился: стянул с головы камилавку, иссырил платок потом, но от осьмого не отказался; дул на кипяток, крестил зевоту и щелкал щипцами куски сахару.

− Батюшка, а отчего вы вином брезгуете? Шилов славный глинтвейн изобразил… и аромат корицы, и вкуснота… не хуже штутгартского… − Каширин перемигнулся с мичманом; колоритный поп забавлял их пыхтящим степенством и упрямой борьбой с острым желанием отведать заморского напитку. Тучный и красный, он озабоченно вздыхал и волновался, поглядывая на вино.

− А те, сыне, никак мало моего благословения на чревоугодие?

− Никак нет, отец, но напиток-то!.. Ой сладок, что Божий леденец! − подкалывал с другой стороны Гришенька и не по простоте душевной, а с умыслом осушил демонстративно дымящийся кубок и тут же наполнил его вновь.

− О Господи Вседержитель! Бесовское варево − искушенье одно! − отец Аристарх набычился на ведерко. Приоткрытый рот его в зарослях бороды и усов напоминал полуприсыпанную нору крота.

И хотя вид у служителя Божьего был разбитый и огорченный, но по особенному сиянию его физиономии, по хитрым огонькам в припухших от морской лихоманки очах, по тем слабеющим отказам на заманчивое предложение офицеры поняли, что виктория их не за горами.

− Благословите нас, батюшка, − Каширин учтиво придвинулся ближе к попу.

− Экое вы ерное водяное племя. Под носом-то у вас взошло, а в голове-то не посеяно. Назюзились в срам. Вот благословлю вас, ершей, посохом. Идите проспитесь.

− Не погуби, отче, благослови! − Мостовой даже слезу обронил.

− Да вы бесноватые, сыне. С чего приспичило?

− Рюмочку вам поднести.

И прежде чем батюшка вразумел, ответ его утонул в сладком вине, под победное «ура» и смех шутников.

Вяло улыбнувшись забаве товарищей, которой в иное время был бы бесконечно рад, Александр Васильевич вновь сник.

Друзья решительно не узнавали всегда бодрого, задорного весельчака Гергалова. Александрит выбился из колеи и настолько пристрастился к Бахусу, что в таком отчаянном состоянии его еще решительно никогда не видели. Сашенька и прежде влюблялся без памяти, терял голову, пушил свои и женушкины деньги, однако на этот раз композиция была куда как сложнее, − влюбленность пустила крепкие корни. Обычно довольно было двух, а то и одной ночи, чтобы исцелиться от «амурного порыва». Нынче же конца-краю видно не было, как пожимали плечами господа офицеры. Дмитрий Данилович даже выразил опасение капитану: как бы Сашенька «в омуте терзаний» не удумал чего худого…

Его теперь видели в кают-компании лишь на обедах и редкое дело − за ужином. Орфей «Северного Орла» боле не покорял своим голосом. На все слезные просьбы друзей он отвечал рассеянным взглядом; раньше, когда хотел отвязаться, шутил: «Бесплатно лишь соловей поет», а нынче молчал и печалился.

Александр Васильевич вздохнул как ребенок. Он был уверен: в мире не было человека несчастнее его. В кои-то веки он любит, и ему, возможно, могла бы ответить взаимностью прекраснейшая из дам, которых он видел…

Но Фатум был суров: он не может перешагнуть порог морского офицерского братства. Гергалов посмотрел сквозь стекло слез на оживленный профиль Преображенского и сыграл желваками. «Мне не суждено перейти Рубикон безнадежного платонического чувства. Вот и сегодня… Вы не пришли, ясновельможная… Что ж, ваша правда, голубушка. Вы столь же восхитительны, сколь и нравственны. Я понимаю… понимаю Вас, несравненная… не казнитесь. Вы, как и я, − жертва, пленница, связанная узами благодарности с капитаном… Вы достойно храните верность нелюбимому, сжигая истинные порывы и страсть… Боже мой! Мы оба узники на этом плавучем острове грез! Возможно ли представить людей более несчастными, чем мы? Нет, моя милая, нет!»

Александр Васильевич откинулся на резную дубовую спинку и трагично уставился на поднесенный вестовым в салфетке фужер.

Матрос отпотел сверх времени и, не осмелившись тревожить «болванством», поставил хрусталь с токайским в ячейку подноса.

Гергалов сомкнул пушистые ресницы. После той встречи на юте он почувствовал себя еще несчастнее. Но как бы там ни было, он всё же был горд, что снискал-таки силы противостоять природе и не пал в глазах благородной дамы. «Вчера я сдержал себя, сегодня − прошел вдоль пропасти, но что будет завтра?..» − он опять поглядел на Андрея Сергеевича, беседовавшего с Захаровым и Шульцем.

Сердце заныло: «Господи, сохрани от греха!» − Александр опрокинул фужер, точно умирал от жажды. Нет, не мог он предать друга. Краше было иссохнуть, сгореть от страсти, чем разделить ложе с избранницей своего капитана.

В красном углу кают-компании перед божницей дрожала лампадка; милая и тихая, уносящая в безмятежное детство, где дышут теплом крестьянские избы, вялятся под солнцем плетни, пылит по золотистой дороге пестрое стадо, слышны переливы пастушьего рожка, голосистая перекличка петухов да малиновый благовест колоколен… Александр Васильевич перекрестился, покойный свет лампадки баюкал душу и ласкал теплом, отвлекая от треволнений. Ему отчего-то даже вспомнились предавние запахи богомазной мастерской, что жила в их уезде у светлой Кубани; иконы: начатые, и с последним мазком, в позолоте и серебре, дышащие елеем и ладаном. На крыльце родового дома дремлют остромордые борзые, вывалив розовые языки, а на точеных перилах, свесив лапы, сыто жмурится кот Филимон, беличий хвост которого золотит ленивое солнце.

− Сашенька, mon cher, идите полдничать, − слышится голос маменьки, заглушаемый нежным шелестом тополей да колотьбой плотника Тришки.

Глава 15

Александр сморщил лоб, перевел взгляд: «шутники» выводили под локотки святого отца из каюты. Тот был пьян, не сказать, чтобы всмерть, но дюже.

− Хвала Господу Иисусу и пресвятым угодникам! −счастливо пел он, приплясывая ногами, и сеял восклицания:

− Добро у вас зелье, сыне! Чем это вы его разбавляете, что оно двери двоит? Прощайте за глагол, коли суров был с вами, но клянусь мощами Святого Сергия, ик, не вероломен…

Голоса еще не утихли, когда Гергалов вздрогнул от не-ожиданности: теплая рука Захарова шлепнула его по плечу.

− Хватит, Сашенька, вам хандрить… Уж мне-то доверься… влюблен? Ладно, ладно, молчу. Выпьешь? О, Бог ты мой, к тебе на кривой козе не подъедешь. Тс-с, не упрямствуй, Александрит, − Дмитрий Данилович потрепал его напряженную ладонь, сокрушенно покачал головой, потом царапнул просьбой:

− Спой, Васькович… хочешь, на колени встану?

Добряк Захаров заглянул в чайные очи Гергалова. Загорелое и красивое, как всегда, лицо друга было бледным и нервным. Большие глаза горели сухим блеском и невы-сказанной болью. Дмитрий Данилович расстроенно вздохнул, соединил ладони, прижав указательные пальцы к полным губам. Неподвижные глаза Александрита испугали его и навели на дурную мысль: «Бес ведает, что у него в голове… Знаю как облупленного, а боюсь. Хорони его Бог».

С минуту оба давились молчанием, прислушиваясь к скупой говори шкипера и капитана, прежде чем лысеющий Захаров нарушил напряженность хриплым смешком:

− Эх, Шурочка! Кто ты − Рак, говоришь, по гороскопу? Верно − рак ты и есть. Залез под корягу, выставил клешни, и хоть потоп! Соткан ты из огня и льда. То слезы выжимал романсом, а теперь с тобой и сам черт в молчанку играть не сядет. Правда, нет?

− Пожалуй.

− Ух ты, целое словцо родил! Как любезно, господин Гергалов, кланяюсь в пояс.

Александр чуть заметно приподнял уголки губ и принялся смахивать налипшие пылинки с рукава бархатного камзола, когда в кают-компанию шумно вернулись Мостовой и Каширин. Барыня-пушка подмигнул печальному Сашеньке, точно испрашивая: как тебе наш дивертисмент?

А Мостовой, чиркая возбужденным взглядом, заявил:

− Господа! Прошу вашей милости и внимания! Я все-таки не удержался, − он с гордостью шлепнул на стол перехваченную лентой пачку столичных газет, но тут же добавил:

− Это, так сказать, когда угодно будет душе… Я оставлю их здесь, господа, рекомендую другое − вот-с, − он извлек из-за малинового обшлага несколько писем и с загадочным видом потрещал ими, как колодой карт.

− Здесь, господа, уверяю… по секрету всему свету, преинтереснейшие известия. Вам ничего не говорит фамилия Лурье? Нет? Впрочем, неважно. Это мой друг, даром, что на четверть француз, но, успокою, из наших, дрался за родной Смоленск, ныне обласкан и любим Чарторыйским. Извольте любопытствовать? − Мостовой хмельно мазнул взглядом по притихшим офицерам и задержался на капитане.

− Ну отчего же, голубчик… Ежли есть интерес и сие не в зазор… − Преображенский пожал плечами, − смейте трудиться…

− Читайте, Гришенька, − Захаров степенно набивал трубку. − Pardon, mon ami, le souvenir d’un amant pour ses anciennes maоtresses?[111]

Мичман улыбнулся лукаво:

− Не только, Дмитрий Данилович, не только. Здесь и о том, и о сем, − у кого нынче егерь с тирольскими перьями и кучер с золотой спиной… Натурально интересно будет. Иначе и невозможно-с. Благодаря monsieur Лурье, я за миром слежу как датский микроскоп.

Андрей Сергеевич скрыл улыбку, слушая бахвальство двадцатилетнего мичмана; Гришенька напоминал ему ушедшую юность, когда и они с Алешкой Осоргиным болели страстью фокусировать на себе внимание: громко смеялись, значительно громче, чем следовало. Строчили эпи-граммы, не думая о дуэльной пуле. В театр или на бал они умышленно припозднялись и объявлялись шумно, почти скандально. И, право, чем более лорнетов рассматривало их, тем на душе становилось праздничнее.

Получив от его высокоблагородия желанное «да», Мостовой плюхнулся рядом с Гергаловым на диван, браво закинул ногу на ногу и захрустел потертым на углах посланием.

Письмо и вправду оказалось огромным, похожим на словесный винегрет из сплетен с душком, перченый различными новостями из светской и политической жизни.

− «…Ты даже не можешь вообразить, mon cher, какие дела творятся! − азартно зачитывал строки мичман. − САМ по-прежнему на белом коне… вот-вот должен въехать в Париж… был в Финляндии и Варшаве… Повсюду цветы и салюты, но, право, находятся имена и, замечу, числом не малым, кои считают: «не все коту масленица…», абдикировать[112], мол, Ему пора за отцом и дедом…

Канцлер Румянцев дышит на ладан; ходят слухи, сменит его граф Нессельроде, что банным листом прилип к Государю… Покуда САМ в отъезде, балом правит Аракчеев, и положенье его крепче крепкого… С Нарышкиной шум поубавился, надолго ли?.. Шипят премного, не переслушаешь, но я на веру брать не берусь − не всё то золото, что блестит… Кочубей вновь набирает силу. Кто лучше −он иль Козодавлев, черт разберешь… У нас вечно обещают много, а на поверку…

Был дважды у Трубецких… и дважды оркестр в пятьдесят смычков, − не дом − полная чаша счастья; ждут возвращения Сергея Петровича… вспоминали тебя: жаль, нет среди нас… Велели кланяться. У Давыдова роман с балеринкой… «Пыл полуденного лета… урагана красота!» Словом, влюбился гусар. Одобряют совсем немногие: срам невиданный, да опала за басню «Голова и Ноги» еще не остыла. Хоть и генерал, а ум корнета. А ты как считаешь?

Сказывают, по-французски говорить скоро будет совсем не модно, дурной тон, а жаль. В гвардии настроения разные, но многие начинают роптать о вреде крепостного права, ведь Европа давно стерла сии родимые пятна.

В ложах судачат: солдаты насмотрелись чужой жизни, не в пример краше российской. Дескать, право сожжено, доброта сжита со света; справедливость − в бегах, вера осталась в Иерусалиме… И…»

− Довольно!

Мичман смолк. Все посмотрели на помрачневшего капитана. Преображенский угрюмо глядел под ноги, точно чувствовал за собой какую-то вину.

− Это что ж получается, господин Мостовой: по мнению вашего друга, Россия скроена из грязи, пудры и галунов? Мракобесия, черт возьми? Всяк вор и мерзавец? Кто может, тот грабит; кто не смеет, тот крадет? Веры нет, а каждый русак − плут иль дурак?! Так, что ли?

Гришенька испуганно опустил глаза, весь задор вышел, дрожащие пальцы сложили письмо.

− С такими-то речами не долго и до Сибири, − вставил Захаров, вздохнул и зажурчал хересом.

− Но позвольте, ваше высокоблагородие, − в голосе Мостового слышалась дрожь, − это… это же просто слухи… − Последние слова сорвались как бы в шутку, но серьезность их вдруг поразила его.

− Лишь ваша зеленость, господин Мостовой, залог прощения. Прошу усвоить раз и навсегда − я не потерплю, чтобы фрондировали и фразисто жужжали в адрес его величества!

− Но, господа, я же-с только…

− Господин мичман, − ледяным голосом оборвал капитан. − Извольте не забываться.

− А я и не забываюсь! − вспылил Гришенька, щеки его превратились в два пылающих снегиря, подбородок трусило. − Если кто здесь и забывается, так это вы. Я всего лишь прочитал вам… хотел повеселить…

− Молчать! Я приказываю вам сдать шпагу и ступать под арест!

− Господа! Да вы с ума сошли! Господин капитан!

− Андрей Сергеевич! − Каширин, лизнув пересохшие губы, вскочил со стула. В замешательстве оказались и остальные, лишь Шульц зевал и спокойно слушал, словно речь шла о шкурах морского зверя. И когда горячечный взгляд мичмана стукнулся о сиреневый лед глаз чухонца, тот лишь ухмыльнулся, показав пару желтых клыков, точно сказал: «Ну что, допрыгался, велиар? Рвать бы ноздри таким гугнивым бабам, как ты, да не напасешься щипцов!»

Мостовой едва не плюнул ему в лицо, но голос Преображенского отрезвил:

− Вы не слышали приказ, мичман?! Или на судне есть еще капитан?

Гришенька чуть не плакал, когда отстегивал шпагу, а в сердцах офицеров саднило остро, как саднит глубокий порез осоки. «То ли еще будет…» − думали они, покидая прокуренную кают-компанию. Вечер был смазан. За окном сгущалась ночь.

Глава 16

Ох ты, батюшка орел,

Что ты крылышки развел,

Что ты, батюшка, невесел,

Что головушку повесил?

Как у нашего орла

Две головки, два крыла!

Андрей прикрыл голову подушкой, чтоб не слышать пение матросни. На душе было гадко. Чтение письма, ссора в кают-компании, арест мичмана… Тяжелее всего то, что господа не бросили ему ни единого упрека, а Дмитрий Данилович, напротив, даже зашел утешить: «Не берите в голову, Андрей Сергеевич, дело, так сказать, случая. Молодцом поступили. Как же иначе капитану? Всё в порядке…» Но какой там «в порядке», как «не брать в голову»? Преображенский потер виски. Пред глазами скакало бледное лицо Гришеньки, безусое, с пылающими щеками. Он вдруг с отчетливой ясностью представил себя на его месте: юного, с горячим желанием быть в центре внимания, с внутренней теплотой и благоговением к старшим товарищам… «Право дело, в чем повинен мальчишка? Юности простительно без толку искрить и шуметь… Жалко его, черт бы меня взял! Но с другой стороны, как можно терпеть гнусный пасквиль? Сей Мурье или Лурье, шут помнит, это же преступник, нигилист! А что сказывает о нашем Государе?»

Андрей − одеяло прочь, оживил вторую свечу, раскострил трубку. «С мичманом ясно: ночь посидит под арестом вместо пяти, ум отрезвит, поутру верну ему шпагу… Но с услышанным как быть?» − Преображенский припомнил каждое слово и отказывался верить. Все представало пугающе-возмутительным, не похожим на правду, которая не может быть столь ужасной, да и сам он, смотрящий в иллюминатор на пористый месяц и бегущие облака, был равно странен и не похож на обычного. Казалось, что это худой сон, быть может, очень худой, но…

Шпага мичмана хмуро лежала на столе, а принесенная и распитая старшим офицером Захаровым бутылка хереса торчала лоснящимся черным горлом из стакана стола. «Господи, неужели в Отечестве вновь плетется заговор, и Государя-Освободителя задушат, как задушили его отца и деда… Но кто они, эти новые: Орловы, Зубовы, Палены?.. Ужели вправду искренность в России спряталась, честность застрелилась, благородство сжито со свету, а разум сошел с ума?»

Преображенскому показалось, что когда-то с ним уже было нечто подобное: клубящаяся тьма, страх, и он бежит, бежит, задыхаясь от палящей боли в груди, навстречу своей безглазой птице. Андрей глубоко вздохнул, не в силах произнести и слова, − будто тяжелый железный замок навис на губах.

Боле всего мучили опасения: «В Отечестве нашем всякий час попираются человеческая добродетель, правда и просвещение! Смею ли я отрицать сие?» Гнев на Мостового, душивший его в кают-компании, вышел. Осталась злость на самого себя, на несдержанность характера. Кто бы знал, какую он питал сейчас ненависть к своим разглагольствованиям о «жертвенности во имя чести»! Он видел себя мелким лгуном и обманщиком.

«Вот, выдался случай проявить себя, показать, кто ты на самом деле… И показал… − Но тут же пытался оправдаться: − Господи, но ведь я поступил так во имя святой идеи, по убеждению, во имя данной присяги… мой долг…

− А ты возжелал предать его? − вопрошал внутренний голос.

− Разумеется, нет! Если б желал, то не случилось бы и оказии… Но как! Как тяжело мне было исполнять его. Какая нравственная цена за это?.. Случилась ссора и, быть может, я потерял…

− Пусть так, но вообрази обратное: ты, брат, не оскандалился, кругом тишь да гладь, всё с улыбкой да пряником, но ты не исполнил долг… И это, считаешь, было бы менее мучительным для тебя? Что бы ты тогда сказал себе? Как смотрел в глаза товарищей? А главное, кем бы считал себя? Ведь осознавать долг и не выполнять его −есть низкое предательство и трусость…

− Да, но как же тогда долг перед правдой? Или это не долг? Иль может, долг перед идеей выше долга перед честью? Где ответ? А может, надо выбирать: что дороже? Но не есть ли сие грязное торгашество совестью?..»

Плохо разбираясь в политике, проводимой Государем, тем не менее Преображенский любил и почти бессознательно боготворил Александра − человека, сумевшего обуздать корсиканское чудовище. Андрей соглашался, что всякая политика, консервативная и революционная, реакционная и освободительная, есть вещь приземленная, пахнущая кровью и грязью, однако он не мог согласиться с теми, кто не уважал молодого царя и находил его не только тугим на ухо, но и на дела империи. Из писем князя Осоргина и других Андрею Сергеевичу приходилось знакомиться с мнениями возвращающихся из походов в столицы офицеров.

Сказывали, в делах Европы откровенно господство венского двора над российским, и это при том, что свобода для Запада вымощена русскими костьми и обильно возлита нашей кровью. Дескать, спасенные ныне жалеют отгремевшее время и чуть не открыто смеют благословлять память об узурпаторе Буонапарте. Бродят толки: якобы тиранство королей хуже абсолютизма Наполеона, ибо где у них полет его гения. Россия кичится величием своей миссии по спасению монарших династий, однако сама Европа так не зрит.

В русских штыках иностранцы видят пущее зло: силу цепей роялистов и деспотизма. Сгущались тучи и на газетных полосах: Гишпания сгорает в пламени инсургентов, в Греции вздымается волна филикеров, Италия оглушена повстанческим кличем карбонариев. Так кто мы: спасители или тираны?

Андрей обхватил голову перстами: «Кто прав? Кто виноват? Ликовать иль печалиться победному маршу нашего оружия?» Он представил, как траурно шелестят на ветру пробитые картечью знамена отступающего Буонапарте. Как печально, быть может, в последний раз французское солнце играет на штыках его старой гвардии. Они уходят из родной Франции, оставляя поля и дубравы, города и дороги, взрытые и искалеченные лафетными колесами и подковами лошадей… Представил и другую картину: пропахшие порохом и славой русские полки, возвращающиеся в родное Отечество… Счастливые? Хмурые? Гордые? Пожалуй, но только не радостные: душно в России после Европы − свеча гаснет… Кто знает, быть может, России и не дано воочию лицезреть то, к чему из века в век стремятся ее лучшие помыслы и душевные силы: торжество свободы над цепями и шорами, победу добра над злом, правды над ложью и лицемерием…

Андрей покрутил в руках шпагу Гришеньки Мостового и пожал плечами, ощущая себя ничтожным в пучине встающих вопросов. «Обидно! Но что поделаешь… я, брат, слуга Отечеству и Государю, до остального чужд».

Глава 17

Капитан стянул сапоги, скинул кафтан, и как на эшафот, пошел к кровати. Душу его по-прежнему давило и угнетало дурное чувство, хотелось что-то выкрикнуть, от чего-то освободиться. И он знал от чего, но заставить себя не мог.

А за обшивкой корабля не ночь выдалась, а божественная соната. Прологом ее пылал долгий закат, до времени рдеющий спелым пурпуром, потом наливной сиренью с прожилью мохового агата. Тьма опустилась прозрачная, ломкая, и в ее звездной сутане хлопали паруса-крылья «Северного Орла».

«Неужели скоро земля? − Андрей закинул руки за голову, ему решительно не верилось. − Так всегда у моряков… прежде чем они ступают на берег…»

На память всплыл Тараканов[113], его угрюмость в ответах, − не человек, а сущий вепрь. Преображенский в деталях припомнил их разговор и вторично подвел черту: с этим типом надо огляд держать строгий.

Тимофей Тараканов служил приказчиком у компанейского правителя новорусской земли, коллежского советника Баранова. Службу нес на компанейском бриге «Святой Сергий»[114], где значился в звании суперкарга[115] и состоял под начальством флотского штурмана господина Уварова[116]; был назначен с особыми поручениями от главного правителя колоний к берегам Нового Альбиона. Судно их отправилось из Ситки и, спустя две недели, подошло к мысу Жуан де Фука[117], лежавшему в широте 48°22R. Там безветрие продержало их четверо суток; позже повеял легкий западный ветродуй, с которым они шли поблизости берегов к югу и, описывая их, клали на карту и вершили важные замечания. Именно там, неподалеку от острова Пагубный, коий англичане кличут на свой манер «Дистракшен»[118], и случилась беда. «Святой Сергий» дрейфовал в трех милях от берега, брошенный лот показал: под килем пятнадцать сажень. Судно ждало рассвета, и он наступил, изукрашенный перьями злато-розовых облаков, с четким силуэтом разбойничьего брига по левому борту.

Андрей перевернулся на спину и точно услышал застуженный голос Тимофея: «Твою мать!.. Твою мать! Чтоб нам сгинуть! Никто из братушек на «Сергии» не рехнулся от жажды чесать кулаки с акулами Гелля. Его посудина объявилась внезапно из-за чертого тумана, будь он неладен, со стороны бухты Греш Карпор (Грейс Харбор). И прежде чем господин Уваров приказали сыграть «боевку», мачты нашего «Сергия» уже отполировали «гостинцы» мериканца. Знаешь, капитан, сдохнуть не за понюх табаку в трех шагах от берега − это ж хуже, чем помереть на родной бабе… С испугу да спросонья много загибло наших зазря… Вскоре паруса превратились в решето размером с портянки, руль на дрова, и к чертовой матери, а сдуру иль спьяну сделанный ниже «линейки»[119] залп пустил нас на дно: на радость рыбам, на горе убивцам. Оглаживали-то они нас по-старинке «крылатыми херувимами», то бишь обрывками цепей, вместо картечи; оно и дешево и сердито, и страх нагоняет на матроса, ровно не ядра, а стая ведьм в ступах летят… Короче, когда они спустили гичку[120], чтобы чо-то урвать с «Сергия», мы уже колели в воде: кто на чем, а бриг наш уходил мерить дно…

Висельники Гелля многих взяли в полон, раб в здешних местах крепкую копейку стоит, белый − вдвойне… Тех, кто зубы скалил, тут же на дно справляли… кровищи было − вода бурой казалась, акул насквозило на пиршество − страсть, как с ногами остался − сам дивлюсь… видать, Бог уготовил другую кончинушку… Благо взялась волна, она, лохматая, и схоронила от свинца… Бостонец ушел, а меня, сколь ни царапался, утащило вместе с грот-стеньгой[121] и фока-реей[122] в океан… Ежли б не вы, ваш-бродь, черт знат, догреб бы прикладом до берегу…»

Размышляя об этом, Преображенский темнел душой… Мрачная тень Гелля Коллинза застилала горизонт. И Андрей, как и тогда в корчме Карманова, ощутил себя гладиатором, идущим навстречу Фатуму. «Ужели всё наново; опять страх, опять сомнения, жить или быть убитым? Нет, только не это! К черту батальные лавры, к черту смертоносное рычанье мортир! Мне вверены судьбы двухсот человек, фрегат и пакет Государя…»

Он вновь закурил трубку, но, затянувшись, замер, прислушиваясь к ночным скрипам рангоута. Знакомый холод лизнул грудь. Андрей чертыхнулся, отложил потухшую трубку. Откуда-то издалека будто донесся свист ветра и усталое хлопанье сильных крыльев. Беспокойнее забилось серд-це, и капитан пожалел, что подле нет денщика.

Какое-то время взгляд был отсутствующим и напряженным. Рядом в трех саженях молчал прячущийся в душной комнате шкап, где хранились милые сердцу книги, судовой журнал, шкатулка с письмом отца и прочая сокровенная мелочь. Капитан тяжело сглотнул от пронзительно колкой, вызывающей дрожь мысли: он не один. Преображенский сидел неподвижно, сжав пальцы, и ждал, ждал мучительно, покуда уймется сердце. Слух ловил тихие шорохи, вплетающиеся в обычное поскрипывание корабля, а воображение оживляло давным-давно рассказанные няней, а позже Палычем легенды и были о ведьмах и колдунах… «Господи Боже! Какое ребячество!» Он повернул голову, размял шею… и внезапно возник странный звук, совсем рядом, за спиной. Звук, который напоминал костистое похрустывание о рассохшиеся доски. «Что это?» − услышал он собственный шепот, не смея обернуться. Холодная стежка пота скатилась по спине меж лопаток. Он медленно повернулся и… В следующий миг увидел ее, безглазую и огромную, с прижатыми крыльями, сидящую у него в ногах на самом краю спинки кровати. Вне себя от ужаса, Андрей кое-как вздул свечу: черная птица по-прежнему восседала на том же месте, с огромным клювом, с побелевшим от старости пухом под крыльями и возле костистых жилистых лап. Такую породу он прежде не видел: ни ворон, ни коршун, ни галка, ни грач… Птица магически молчала, таращась на него запекшимися дырами глаз.

Преображенский потерял дар речи, глядя на эту чертовщину. Пернатая тварь продолжала оставаться на месте, но левая глазница, гипнотизирующая капитана, вдруг сузилась и стала затягиваться кровистой пленкой. Клюв широко раскрылся, щелкнул, снова открылся, но вместо птичьего крика изрыгнул хриплый смех, который начал расти, пока не превратился в стенающий рев.

− Дьявол! − заорал Андрей и в отчаянии бросился к пистолету. Но крылья затрещали, точно рвущийся невод, и он услыхал лишь удаляющийся хохот.

Теряя рассудок, Преображенский рухнул на кровать, потревоженные доски скверно заскрипели, а воздух − он мог поклясться − еще некое время курился, будто табачный дым.

Проглатывая застрявший в горле страх, капитан подавился молитвой: «Господи! Господи!»

Теперь живыми глазами на него смотрел с портрета отец Черкасова.

От неожиданности Андрей не знал, что предпринять, и машинально нагнулся, шаря по полу в поисках снятых ботфорт, не без надежды, что когда вновь взглянет на холст, то увидит привычную картину. Но… Лицо родителя его тезки не только не приняло прежнего вида, но как будто выдвинулось на треть из плоскости, став похожим на барельеф.

В хилом свете свечи Преображенский в сотый раз рассматривал портрет: благородные, отчасти нервные черты, прямой нос, мужественная полоса бровей, кавалерийские усы и лоснящийся, с голубой дымкой, точно от тщательного недавнего бритья, подбородок. Но боле поражали глаза; их живой блеск заставлял дрожать плоть и медленно сводил желудок.

− Прочь! Прочь! − капитан махнул рукой, пытаясь подавить растущую волну тошноты. Губы продолжали дергаться в молитве, взгляд прилип к портрету, однако вновь разглядеть глаза полковника никак не удавалось. И хотя Андрей видел, как в них отразился раздвоенный лепесток свечи, рассмотреть и понять их мешал ответный взгляд, обращенный прямо на него. Он был колок и прям как штык, внушая ощущение физического прикосновения.

«Нет, нет, сего не может быть, потому как не может… я просто устал… Кажется… Но, черт возьми, вот же он… продолжает таращиться на меня, сволочь! Я вижу, вижу его!»

Капитан схватился было за подвернувшийся сапог, чтоб зашвырнуть в пугающее видение, но рука точно надломилась, глухо брякнув сапогом об пол. На щеках полковника сырели слезы. Он не отводил взгляда, устремленного на Андрея. И тому чудилось, что отец Черкасова пытался донести что-то ему необходимое, важное. Он видел, как шевелятся губы, усы, как дрожат в напряжении щеки…

«Господи! − мелькнуло в голове. − Да я же знаю, знаю эти глаза… Где… где я их мог видеть?!» − Андрей продолжал всматриваться в них, еще не ведая, что с этого момента они будут преследовать его постоянно.

Капитан не знал, сколько времени взирал на оживший лик, когда его самого вдруг охватила судорога нелепого веселья, острая жажда раскрытия тайны. Откуда-то из глубин корабля летел детский плач и стоны, но он не замечал их.

− Говори! Говори! − сорвавшимся голосом закричал Андрей, соскочил с кровати и обмер, узрев, как заместо слез серые глаза полковника застеклились кровью, а его самого схватили за плечи незримые руки и опрокинули на кровать.

В наглухо задраенный иллюминатор упорно стучали черные брызги, тяжисто и надрывно вздыхал океан. Андрей сходил с ума в метели безысходного удушья, и вместе с ним вихрились дикие проклятья и крики. Кошмар заполнил каюту; его дыханием был огнистый воздух, глазами −рыжие острия свечей, трепещущих и задыхающихся в углу капитанского стола.

− Врешь! Врешь! − рычал он и в яри отчаяния ломал давившие руки, рвал на себе ворот, пугая безумством под чей-то крик, бессвязный и хриплый.

«О, вечно лгущая судьба! − Преображенский обмяк телом. − Наконец-то ты обнажила свои смрадные недра!» Он чувствовал, как слезы бежали по его щекам, как в истерзанном сознании мелькала далеким всполохом мысль: «Вот и всё… Вот и всё… Вот и всё…» И в душевном надрыве были и несбывшаяся надежда, и молитва, и отчаяние гордеца.

− Ангелуша, Андрей Сергеевич, касатик, не оставь! −голос Палыча треснул, будто старая пожелтевшая бумага. В глазах мерцали слезы, и когда они катились вниз по щекам, денщик сшеркивал их рукавом кожана, а другой рукой продолжал теребить плечо барина.

− Иисусе Христе, помилуйте, батюшка, не пужайте раба своего! Мне жа без вас никак, аки мерину без хомута… Услышьте, голубь! − Старик осторожно, будто тончайшее стекло, промокал испарину, выступившую у Андрея Сергеевича на лице и шее, и продолжал жалобно скулить:

− Вы уж не смейтесь над старым… Сам не рад сердцу моему глупому… Ан не желат слушать оно ни лет, ни разуму… Токмо в ём и мука и отрада моя. Со всем управлюсь, ежли нужда гнет… А вот ить с собой ни в жисть… Голову теряю, аки дитя малое. Да вы знаете… Вы добрый, барин. Так не осердитесь на мою воркотню. Не оставьте, Иисусе Христе!

И совсем по-родственному, спрятав лицо на груди Андрея, казак залился слезами.

− Палыч, − Преображенский с трудом разлепил глаза и протянул слабые пальцы, чтобы взять узловатую, родную руку. −Который час? Утро ль, ночь… Открой же дверь, душно…

− Ночь, батюшка. А дверка и так отперта-с… проблемов нету. Шш-шш-шш! Куда, куда вы, родимец, вам нонче покой да уксусные примочки! − встрепенулся Палыч, укладывая барина в постель. − Нуте-ка, испейте, − старик подсуетился, протянув бумажку с порошком и кружку. −Сие Петра Карлыч занарядил… и велели ропотных жалоб ваших не слушать… Жар у вас, барин, после шторму…

Андрей облегченно вздохнул, покорно выпил горькую дрянь, оставленную фельдшером, и заботливо утер ладонью застрявшие в моржовых усах слезы Палыча.

− Она хоть и пакость, касатик, а легчит, шельма, легчит… − широкие, словно из дерева вырубленные, руки Палыча нежно гладили капитана. − Отлежитесь, голубь, и вновь расправите крылышки… Проблемов не будет… Вы хоть и в силу вошли, вашескобродие-с, а для меня всё что дитя малое… Спите, соколик, спокойно… я возле дозорить буду… Слава тебе, Господи, в сознанье пришли!

Глава 18

Беседа с капитаном, бутылка муската, кою способила служанка, отсорочившая по поводу «каторжного виду» бродяги, взбодрили Аманду. Однако, когда вино было выпито и Преображенский раскланялся, она вновь ощутила бесприютное чувство тревоги и одиночества.

Смеркалось. Синие тени легли в каюте. Слышалось частое чмоканье волны да сопенье уткнувшейся в подушку служанки. Леди отложила Библию. Сумерки загустели, сизое стекло стало фиолетовым, пламя свечей обозначилось ярче, и минуты, казалось, вытягивались в бесконечные часы.

Аманда томилась, не находя себе места. «И, право, −думала она, − если бы не эта недотепа Линда с ее теплым участием… я бы сошла с ума».

«Миледи, как вы похудели», − вспомнились слова прислуги, оброненные за утренним туалетом.

Да, она похудела, и не только: молочная белизна кожи превратилась в болезненную бледность, черты лица заострились, глубже и больше стали глаза, на виске очертилась голубая жилка.

И сейчас, перебирая в памяти череду последних событий, она нет-нет, да и прислушивалась с жадным волнением. Чудилось, что кругом затаились враждебные пугающие шорохи…

Леди Филлмор испытала неожиданный приступ озноба, а мигом позже ее залило какой-то теплой жутковатой волной…

Утомленные веки сомкнулись. Но вместе со сном пришел и ночной кошмар, слепленный из погони и снега по завьюженной России.

* * *

− Замолчите! Или я убью вас! Истеричная дура! − барон наотмашь ударил кулаком Аманду по лицу. Она упала на колени; дамский пистолет кувыркнулся из ее ладони и ушел в снег. Лишь золоченая рукоять ярко поблескивала на белом снегу.

Пэрисон ожидал отчаянья, вспышки, но леди неподвижно лежала в длинной собольей шубе, обнимая закоченелое тело князя Осоргина. Она не чувствовала ни боли, ни мороза, ни ветра, швыряющего колючими горстями снежной крупы…

Линда жалась к упряжке, не смея разглядывать пугающие своей молчаливостью порубанные тела русских. Рядом с каретой чернела убитой лохматой собакой казачья папаха, и лошади храпели, утаптывали снег, напряженно косясь на нее, точно она была живая и скалила зубы…

Пальцы Аманды покраснели от холода, но она продолжала гладить дорогое лицо, безутешно всматриваясь в безжизненные черты, хватая ртом воздух:

− Как же так… были вместе, и вот… Алеша, Алеша…

Рыдая и комкая снег, она целовала одеревеневшие губы, целовала крепко, так, что чувствовались зубы; целовала нежно, полураскрытым ртом, пытаясь вдохнуть тепло и разделить горе…

Барон лишь плюнул с досады, слезы Филлмор его занимали мало; вернее, они раздражали и приводили в бешенство. Он продолжал, как заведенный, бегать от трупа к трупу и при свете смоляного факела судорожно ощупывать и потрошить одежду убиенных. «Пакет! Пакет!» − набатом гремело в голове. Ради него он тысячу раз унижался, таская шкуру дворецкого во дворце Нессельроде, ради него был убит генерал Друбич. Ради него он едва не отдал Богу душу, пересекая чертову прорву снегов России… терпел дикие лишения, голодал, рвал руки в кровистых мозолях, и вот… финал…

Румянцевского пакета не было, и не было языка, который хоть под огнем, хоть под пулей, мог бы сказать, где искать его след…

Воткнув факел в сугроб, Пэрисон растер руки и уши снегом. Мятежный свет скакал по распухшим без перчаток рукам. Они мелко дрожали; дрожал и голос:

− Не верю… не верю… Не ве-рю!

Пугая своим безумным видом, он остервенело, дюйм за дюймом, вновь принялся вспарывать ножом тулупы казаков, срывать кафтаны и кромсать голенища сапог. Пустое! И тогда, весь в мыле, с красным, обветренным лицом, похожим на кусок мороженой говядины, он, проклиная небо и ад, бросился к трупу Осоргина.

− Не-е-ет! − Аманда закрыла собой тело любимого. Обморочная слабость звенела по-комариному в ушах. Помутневший взгляд схватил сине-мглистый горизонт, тяжелое, хмурое небо и сажевый силуэт барона. Она задыхалась от горя и снежной крупы, закрывая окровавленное лицо князя. Метель несла льдистый песок, секла кожу оледеневшей сорванной хвоей, и было в этой круговерти какое-то злобное упорство и яростная настойчивость смертельного врага. Снег забивался в рот и глаза, в рукава и за ворот, сбивая с ног, заметая окоченевшие трупы.

− В сторону, стерва! − буран сорвал свирепые слова с обмороженных губ шотландца и зашвырнул за сопку.

Барон что-то еще кричал зло и хрипло молчаливой женщине, а потом пнул в живот и набросился на Осоргина.

Мездра шубы трещала под ножом, шерсть клочьями летела по ветру, а он всё поднимал и поднимал нож…

Глава 19

Охотск их принял оттепелью и весенней капелью. После случившегося Аманда стала покорной и ко всему безразличной. Ее не радовало ни тепло очага, ни горячие ванны, ни шум голосов, ни дыхание Тихого океана. Вырубленная топором в мерзлой земле канава − могила князя − перечеркнула всё.

Охотск был совсем не похож на Санкт-Петербург. Нилл Пэрисон не без оснований считал, что столица России − самый нетребовательный город в мире. Что говорить: если Северная Пальмира проливала слезы восторга над тем, от чего самая глухая провинция в Англии с возмущением отвернула бы нос… С недоумением на многие столичные «штуки» поглядывал и Охотск, но только не на появление очаровательных женщин. Восточное пограничье теряло голову по таким драным «портовым кошкам» с вульгарными повадками, что появление красавицы иностранки, да к тому же еще и настоящей леди, превратило мисс Стоун в миф.

В крепости при застолье секретничали: дескать, американка иль англичанка бойко глаголет на языках и, верно, умеет занять гостя conversation[123] и, по всему, уж не пустым. Спорили и о том, какой длины у нее ноги, и соглашались дружно, что длинные, полные и красивых форм.

− Спать изволют до обеду, пьют токмо чай с чоколадом, а кофием строго брезгуют.

− А урядник Щукин сказывал, дескать, третьего дня видел собственными глазами, как сия девица верхом на английской кобыле перелетела через ямину-с, что у Кармановской корчмы… И содеяла это, братцы, прямехонько аки орлица. Его благородие-с когда увидал сию оказию, так аж потом изошел. «Поверь мне, голубчик, − говорит, −я за все свои лета шиш когда видел, чтоб баба в седле летала, что ведьма на метле. Ровно срослась со своей лошадью».

− А мне известно, господа, что при ней служит девица с волосами, будто чистая медь… Вышколена, что заводная с механизмом кукла, с рассвету примерно затянута в корсет и не в пример своей барыне молчит. Скажу более, у дверей ейного номера бдит строгого виду страж − не то лакей, не то кучер. Морда краснющая, а гонор и взгляд на зависть нашему командиру порта.

Эти вести дотрубили и до Михаила Ивановича. Холостой старик кряхтел в своем кабинете, потирал сухие ладошки, теша душу несбыточными прожектами: «Вот бы дерзнуть к этой осе отыскать ключик. Заслать визитера с приглашением?.. А что? По такому разу и бал не грех закатить… Найдутся свечи, да фейерверки… А буде не поможет… Найдутся другие приманки! Что? Последствия? Слухи? − сам с собой спорил адмирал. − Вздор! Я в этом деле старый укладчик… У меня чтобы какой камешек вкось… На, выкуси! Здесь не только, голубчик, концы в воду, но и крючки и петельки…»

И наголодавшийся отсутствием добропорядочного женского общества Миницкий ошеломлял себя заманчивой радугой старческих иллюзий. Вдруг, да и удастся ему столковаться до тонкого роману с иностранкой: «Чай, не совсем старик, да и в Охотске-городе, почитай, наипервейшее лицо! Небось не ради лести да подобострастия любит при случае втиснуть Щукин: “Ежели за дело берется Господь или ваше высокопревосходительство Михаил Иванович, то все возможно-с!” Черт! Еще раз черт! И еще два раза черт!»

Все искусные силки и приманки старика толку не имели: леди Филлмор, сказавшись возвращающейся на родину американкой, ограничилась лишь официальным визитом, от которого на душе адмирала воцарилась полная зима. А мнение иностранки по поводу бала, на который, в ущерб городской казне, таки расщедрился командир порта, вконец огорошило его высокопревосходительство.

− Голубушка, разве не превосходно, когда забытый Господом медвежий угол расцветает огнями, чтобы доставить удовольствие посетившей его прелестнице?

− Только не тогда, сударь, когда город жертвует по-следним ради одной улыбки заезжей дамы.

Пока Миницкий растягивал очередную паузу, Аманда вспомнила до мелочей недавний бал…

На просторной площадке второго этажа командирского дома, огороженного резными перилами, толпился народ. Здесь, перед большим зеркалом, освещенным свечами, задерживался на минуту-другую местный бомонд. «Нет такой женщины на земле, которая прошла бы мимо зеркала, не остановившись», − улыбнулась своим мыслям Аманда и тоже на секунду задержалась поправить волосы.

Было около восьми, за окнами уж темнело, когда начали съезжаться. Аманде было занятно смотреть на гримасы провинциального света. По широкой лестнице поднимались и жеманились у зеркала жены служебной компаней-ской мелкоты, чиновницы в старомодных чепцах и неуклюжих, хотя и дорогих, платьях. Мелькали тут и румяные дочки купцов, становившиеся спутницами жизни компанейских инженеров, шкиперов, лекарей, учителей, заведующих арсеналами и складами, в платьях поскромнее, из тафтицы и китайской канфы. Но какая купеческая кровь устоит перед соблазном не навесить на себя яркие, пестрючие ленты? И они обматывались, что рождественские елки, аршинами лент, как их прабабки обвешивались аршинами стекляруса и цуклей[124].

«Где же повторение пышности и роскоши петербург-ских балов? − думала, усмехаясь Аманда. − Это более похоже на петровские ассамблеи или бивачные кромвелевские утехи. Тут и штурман, и мастер, и торгаш, и вельможа. Впрочем, вельмож пересчитать хватило бы и одной руки…» А гости всё прибывали и прибывали. Нарастал гул оживленных голосов, журчал женский смех, в зеркалах сверкали возбужденные глаза; за ажуром решетки балкона доносились звуки настраиваемых скрипок… Точно позолоченные осенним солнцем листья, замелькали эполеты морских офицеров. Аманда попробовала припомнить, был ли среди них Преображенский… «Нет, похоже, нет…»

В мрачноватой торжественности зала грянул оркестр. В Охотске, как и в Петербурге, в моде была мазурка. Но здешние музыканты сделали из сего чопорно-игривого танца что-то залихватско-цыганское. Особенно отличались скрипки и бубен, захлебывающиеся от усердия.

− Какая дикарская музыка, голубушка. Вы не находите? − засмеялся кто-то сзади Аманды знакомым голосом. −Увы, мисс Стоун, не пригодны моржовые жилы на скрипичную квинту. Что прикажете делать, сударыня, край света…

Аманда оглянулась. Сзади стоял адмирал во фраке с пестрой орденской розеткой в петлице. Встретившись глазами с леди, командир порта склонился в изящном свет-ском поклоне. Она была польщена вниманием, но одновременно ее насторожила сия элегантная атака. Старик был галантен, но нагл, рука его ни на минуту не отпускала руки заезжей красавицы.

Уж брезжил рассвет, лакеи гасили жирондоли и масляные лампы, когда на сокровенное адмиральское: «оставайтесь, ангел, у меня…» Аманда ответила милым, но категоричным отказом.

Чувство крепчайшей досады охватило самолюбие старика, и ему пришлось наступить себе на горло, чтобы не забыть − он командир порта, и ему не пристало выражать эмоций.

И теперь, при вторичной встрече у себя в кабинете, Михаил Иванович медленно, как бы подбирая каждое слово, уже по-казенному поинтересовался:

− Долго ль изволите задержаться у нас? − пальцы его замерли на титуле приходно-расходного талмуда, где было жирно выведено: «Г. Б.» − «Господи, благослови».

Аманда медлила с ответом, разглядывая чрез оконное стекло зеленый аптечный фонарь напротив.

− Думаю, это будет зависеть от вас, − неожиданно обронила она. Отошла от окна и замерла у пожелтевшей ландкарты, по четырем углам которой толстопятые амуры щеголяли кудрями и раздували щеки, символизируя ветры различных румбов.

− Я в курсе, что нынче сложно попасть на корабль, идущий в Америку, и оттого…

− Вот и отлично, голубушка, что вы в курсе, − Миницкий скрытно торжествовал свою пусть малую, но победу. Зависимость несговорчивой иностранки от его персоны была налицо. И теперь он не торопился с ответом; нарочито склонялся над атласом, многоминутно рассматривая в лорнет подвески и россыпи каких-то островов, то вдруг, вытянув шею, прислушивался к мерному шагу настенных часов, будто в этом обыденном звуке ловил нечто особливое, манящее, и молчал…

Терпеливо молчала и леди Филлмор. Хитрые механизмы, стрекоча, что цикады, казались ей пунктиром вечности и пытки…

− Простите, сударь, но наш разговор наводит тоску, −едва сдерживаясь, заметила она.

В ответ Миницкий двусмысленно прищурил глаза и глухо произнес:

− А я и не собираюсь боле развлекать. Уж поиздержались на вас. Как говорят у нас: гони черта в двери − он придет в окно… Вы поняли меня? Кх-м… кх-м-м…

Аманда дольше не желала оставаться в кабинете побитого молью несговорчивого адмирала.

Негласные предложения старика читались меж строк яснее ясного: «Хватит ломаться. Право, голубушка, глупо в вашей ситуации быть недогадливой… Если будешь умницей и внимательной, не затяжелеешь».

− Так что с моей просьбой, ваша милость? Вы поможете? − мисс Стоун решительным шагом пересекла кабинет, плечи ее были напряжены.

− Терпение, голубушка, − знак добродетели. Мы подробнее обсудим этот вопрос в другое время, − проскрипел Михаил Иванович и тут же вновь нырнул взглядом в цветной атлас.

На том и расстались.

Миницкий − с упрямой убежденностью: «У этой щучки апломба и любовников, по всему, поболе, чем зубов в пасти»…

А Джессика сделала свое resume, которое любил подводить в щепетильных вопросах лорд Джеффри Филлмор: «Если боишься, что яблоко будет гнилым, − не бери его из бочки, а постарайся сорвать с дерева».

Меж тем барон развернул кипучую деятельность. За время скитаний по России он столь вошел в роль, что даже твердолобая Линда диву давалась, глядя на метаморфозы Пэрисона. Тайный агент настолько сросся со своим новым костюмом, что выглядел словно какой-то предмет из лакейского сундука. Нынче его возможно было представить только окруженного узлами и саквояжами, кнутами да упряжью. Сам он был цвета дубленой кожи, премного исхудавший, с огрубевшими руками, и только надменная выправка да брезгливый взгляд на всё мужицкое выдавали в нем непростую птицу.

Барон был уверен в себе как никогда, что успокаивало, правда, леди мало. Может быть, она излишне драматизировала? Возможно, как в детстве Аманда отпускала вожжи своего воображения, и худородных дворян-офицеров или квасных торгашей Охотска действительно вовсе не интриговало, кто они и откуда. «В самом деле, с чего бы я могла их заинтересовать? Вид совершенно походный, если не нищенский, на столичный взгляд. Шуба с проплешиной, да перештопанная служанка с унылой шляпкой на голове. С чего бы господам смотреть, как мы обустраиваемся в Охотске? Разве что из праздного любопытства?» −успокаивала себя англичанка, не думая, что для местного общества была и без того золотым зерном в куче плевел.

Конечно, в сундуках было всё, что могло бы вызвать пожар восхищения в глазах, не привыкших ни к чему, кроме линялого ситца, вечно сырого неба да грубого мундирного сукна, пахнущего табаком и псиной.

Однако на сей счет барон лишь одобрительно цокал языком и скупо бросал обычное: «good»[125]. Спал он теперь, кстати, спокойно, как камень, и раздражался лишь поутру, когда Линда помогала ему облачаться и как обычно подолгу потела над пуговицами его зеленого в белую клетку жилета. Сутулясь в делах обыденных на чужих глазах, Пэрисон расправлял плечи, когда за окном сгущалась темь, а дверь угрюмо лязгала железным языком запора. В такой час в голосе его появлялась обычная медь и та резкость, с которой не спорят.

«Что ж, леопард не меняет своих пятен». Леди Филлмор усвоила это давно. Она держала в памяти тот случай, когда барон после того, как всё было решено с постоем, под вечер с плохо скрытым подъемом заявился в дом. Линда заскользила вокруг него, угождая во всякой мелочи, а он, словно вокруг порхала моль, поскрипывая половицами, не спеша, надменно возвышаясь, прошел в гостиную.

Аманда сразу почувствовала неладное; отошла в сторону, чтобы не помешать и, точно извиняясь, прижалась к стене, на которой вековал пыльный ковер с вышарпанным рисунком, где сгущалась тень как раз напротив изразцовой голландки.

Барон таинственно улыбнулся, небрежно бросил в руки Линды шляпу и выдвинул стул. Замерев, он прощупывал взглядом притихшую леди. В его темных каштановых волосах отражались отблески огня.

− Вы готовы выслушать?− неожиданно, но очень твердо сказал он.

− Но, барон, я только…

− Вы готовы?− еще тверже повторил он и решительно опустился на стул. − Ваш внешний вид занимает меня менее всего. Тем более время работает не на нас.

Леди Филлмор бросила еще один беспокойный взгляд на высокомерное лицо с плотно сжатыми губами и непреклонным подбородком, на крупные розовые ногти, которые барон умудрялся холить и, плотнее закутавшись в меховое манто, обреченно кивнула головой.

− Прежде чем я начну, я хотел бы попросить вас, чтобы вы не думали обо мне… Думайте о том, что выше меня: скажем, о вашей чести, о долге, об Англии, о вашем отце, наконец. Ему ведь надоело, наверно, общество крыс в Тауэре?

От слов и тона Аманде сделалось дурно. Она давно не слышала таких нот в голосе своего соглядатая и теперь не знала, что делать, как любой человек, который не ищет случай иметь дело с грязью и надеется вопреки обстоятельствам на лучшее.

− Вы уяснили, миледи?

Голос был резким, почти пронзительным.

− Да… конечно, да…

− Я так и думал, − Пэрисон щелкнул изумрудной шкатулкой и с удовольствием нюхнул табачного перцу.

− Вам вновь предстоят большие дела, готовьтесь… Но я уверен, что вас, дочь милорда, трудности лишь закаляют…

− Перестаньте паясничать, барон. Мне всегда было сложно понять вас! Я знаю вашу честь уже более двух лет, но она всегда была скользкой как угорь.

− Угорь, волк… с кем вы еще за последнее время сравнивали меня? Ха-ха. О, понимаю, вы, похоже, просто не любите зверей?

− Да, не люблю, когда они на меня смотрят как на ужин. − Глаза Аманды потемнели, превратившись из голубых в черные. Одновременно с гневом ее охватил вдруг глупый детский страх, который всегда вселял в нее барон.

Жуткая ночь на тракте, кровь князя и животное безумство Пэрисона усугубили ощущение беспомощности. Она пыталась протестовать, но это не имело успеха. Из своего горького опыта леди Филлмор вынесла, что протесты, мольбы и крики лишь крепче приводили барона в ярь. В такие минуты глаза его заливала злоба, а губы кривила жестокость. Аманда никак не могла понять, отчего это происходит, и страшно пугалась столь дикого варварского проявления чувств.

Однако издевательства и побои, а главное, то, что барон цинично заявил о смерти ее любимого: «Жаль, что ЭТО… оказалось не моих рук дело», его откровение, что убийство генерала Друбича было только досаднейшей ошибкой, укрепили в Аманде мысль о мести. Один Господь знает, сколько ею было передумано, но все ночные фантазии венчались одним − смертью соглядатая. Другого, увы, на ум ей не приходило. Все остальное казалось мелким и слишком уж милосердным.

Вжавшись в угол, англичанка едва сдерживала слезы. «Как мерзко зависеть от этого страшного человека, напичканного кознями и интригами, как диван волосами. О Святая Церковь! Сколько раз я увещевала себя, что и он, и сам лорд Уолпол со своей сворой лишь мрачный рубеж в моей жизни, лишь грязная ступень, которую я непременно должна, обязана одолеть… И глупо портить из-за них кровь, лучше предаться воспоминаниям, теплым и добрым как смех, как прогретый солнцем мой родовой дом с каменными зубцами; как парк, где блистает сказочный пруд, где брызжут зеленью лужайки, от которых разбегаются аллеи, теряясь среди причудливо подстриженных кустов и тенистых буков. Ах, как светло и беспечно счастливо было то время!»

− Что я должна сделать? − Аманда напряженно посмотрела на Пэрисона.

− Не спешите, миледи, вас это не красит. Всему свой черед. Эй, Линда, тупица, − он проворно крутнулся на стуле, − ты до сих пор не продрала глаза? Свечей и вина, да шевели ногами, корнуэльская утка, если не желаешь поцеловаться с моим кнутом.

− Простите, сэр, я… − робко попыталась возразить служанка.

Вместо ответа барон схватил ее за плечо, цепко впившись пальцами, и бросил ее к себе под ноги.

− Мне опротивело слушать твои отговорки! − он отвесил увесистый подзатыльник и припугнул: − Гляди у меня, продам, как мясо на галеры, матросам. Тогда узнаешь, как чесать языком поперек! Уж они-то проскоблют тебя…

Он продолжал ее грубо трясти, все безжалостнее впиваясь отполированными ногтями так, что девушка не удержалась от крика:

− Умоляю! Мне больно, сэр!

− И будет еще больнее, кукла, если ты сию же секунду не возьмешься за дело. Пошла! Пошла! И натаскай воды для стирки, от моего белья разит за версту так, что скулят собаки…

Барон топнул ногой и точно сплюнул:

− Ты еще здесь, дрянь?!

− Да вы в уме ли? − глаза Аманды, заполненные горящими зрачками, похоже, жили сами по себе.

− В уме!

Пэрисон вновь обернулся к собеседнице и усмехнулся:

− Я не привык сахарничать с чернью, миледи, с ними надо строжайше, ой как строжайше… У этих низших классов совсем не бывает неврозов, одни инстинкты…

− Может быть, всё-таки перейдем к делу?

− Я думаю, пора, − барон показал свои крупные крепкие зубы и пригубил поднесенное Линдой вино.

− Желаете? − он взглядом предложил ей разделить с ним питье.

− Нет.

− Похвально, дело − превыше всего. Так вот, − Нилл Пэрисон отставил фужер и стал более серьезным. − Я наступил им на хвост.

− Кто они? − леди Филлмор не могла удержать дрожь, тень глубокого волнения тронула изможденное лицо.

Барон изобразил гримасу не то болезненную, не то брезгливо-скептическую:

− Висельники.

Глава 20

А после была полуобморочная ночь, со скользкими от дождя черными елями, по которым вскарабкивались без всякой опоры вековой мох и лишайник. Веяло жутью и колдовством.

Она сейчас же вспомнила мрачные стволы, высвеченные рябой луной; ветви, роняющие холодные капли дождя на тропу со стоячими лужами, которые множились, потому что набухшая земля уж была сыта влагой.

Они как две черные кошки опасливо крались за мелькающими спинами. В тишине слышалось лишь волчье эхо из-за поганых болот, да одинокий, сжимающий сердце хохот какой-то пернатой твари. Лунный свет студил душу, вселял странное, тревожно-гнетущее, игольчатое чувство.

Тайное сближение взвинчивало нервы. Но Аманда была уверена, что уходящая пара страха питала меньше. «Им-то что, даже не знают, что за ними следят; страх у того, кто недвижим, кто страшится выдать себя малейшим звуком».

Барон на вид был спокоен, но леди… едва находила силы двигать ногами. И оттого бесила своего компаньона, который то и дело награждал ее безжалостными щипками или грозил угостить кулаком. Бедняжка знала: это не пустые посулы, и потому, стиснув зубы, шаг за шагом ломала себя, хотя первым порывом ее, когда их обняла чаща, было желание броситься прочь. Благо, стояли предпасхальные дни и гнус еще не вампирничал, иначе была бы беда, но и без того они уже были сыры выше пояса. Сколько еще идти за мигающими факелами корсаров, толком не знал ни барон, ни тем более его спутница.

Красная мошкара замелькала перед глазами леди Филл-мор… голоса и звезды закружились вокруг, когда камень с посланием Пэрисона расплескал темь звоном разбитого вдрызг стекла. А следом пальба с рыжими кинжалами пламени, топот и хруст, разноязыкая ругань… Она вздрогнула и затряслась, уткнувшись в сырую землю; чье-то мягкое тяжелое тело мешком рухнуло рядом с ней. Аманда оцепенела на миг, а позже беззвучно зарыдала, задыхаясь в щупальцах страха. Она слышала замогильный зов умирающей жертвы.

Странно, но вместе с чувством отчаяния, которое разрывало виски, в ее голове запульсировала пронзительная мысль: сейчас самое время покончить с бароном. Она крепче прижала к груди вверенный ей пистолет, но лишь сильнее втянула голову в плечи, когда услышала за спиной:

− Вы что же, не хотите поздравить меня, миледи, с удачной партией?

В голосе заклятого клеврета[126] Пэрисона прозвучало удовлетворение и ядовитость одновременно; тихо брошенные слова обезоружили англичанку и окончательно лишили сил.

Позже она задавала сама себе мучивший ее вопрос: «Отчего Пэрисон, этот расчетливый практик и по-своему храбрый человек, потащил меня с собой в столь опасное, безрассудно рискованное дело?» И, словно прочитав мысли дочери Джеффри Филлмора, он как-то сказал за рюмкой русской водки:

− Я чувствую, вы удивлены, что так случилось? Не удивляйтесь. Мне было бы скучно умирать в одиночестве, дорогая, а так… − он фамильярно улыбнулся. − Наша прогулка случилась даже очень романтичной. И вообще, не скрою, я как-то свыкся с мыслию, что эта дьявольская игра, в которую мы ввязались… нас повенчала. А вы как полагаете?

Эта бесцеремонность ранила почти смертельно. Аманда не смогла вымолвить и слова, только стояла и молча смотрела на него.

− Вы сошли с ума. Это дурацкая шутка, сэр, − услышала она вдруг свой беспомощный, испуганный голос.

Всё это напоминало ночной кошмар, и она должна была вот-вот проснуться. «О небо!» Как она теперь сожалела, казнила себя за слабость той ночи − ведь стоило только спустить курок…

− По-моему, у вас жар, дорогая. Возможно, от услышанного счастья! − уверенно продолжал наглеть Пэрисон. − Но вы не мучьтесь, такое случается с молоденькими девушками… − Он по-хозяйски, спокойно положил ладонь на высокий лоб леди и в знак согласия со своими словами утвердительно кивнул головой. − Ступайте к себе. Вам нужно непременно успокоиться.

Когда потрясенная до глубины души Аманда взглянула на Нилла, он поддержал ее за локоть и заявил:

− Не стоит переживать и думать о превратностях судьбы. При нашей жизни у нас нет другого выбора, кроме Фортуны. Я дам вам всё, миледи, и вы как никто знаете, что это не пустые слова. С этого момента любой другой мужчина на вашем пути будет расценен мною как личный враг. И вот еще что, − он подбадривающе тряхнул ее, девушка брезгливо отвернулась, ощутив пряный мускусный запах разгоряченной плоти, жар, проникающий сквозь пропотевший кучерский жакет. − Слово чести, я буду защищать вас лучше, чем кто бы то ни было. Уверен, что ваш отец по достоинству оценил бы мое предложение. Не дуйтесь. Это выгодно и вам, и мне.

Вспыхнув до корней волос, леди Филлмор вырвала руку и вышла прочь, чувствуя на своей спине настороженный взгляд. Но не успела она щелкнуть замком своей комнаты, как в коридоре, грубо оттолкнув служанку, вновь появился Пэрисон.

Ни говоря ни слова, барон решительно двинулся на нее. Он показался перепуганной Аманде таким высоким, что, когда дошел до двери, она была уверена: если барон не забудет на миг о своей авантажной осанке, он непременно ударится о сосновую перекладину над входом. О, как ждала она этого. Но он прошел через дверь, распахнув ее своей тростью, не достав до наличника каких-нибудь полдюйма. Сама не зная почему, Аманда облегченно вздохнула, но тут же сорвалась:

− Не подходите ко мне! Как вы смеете? Что вам нужно в моей комнате?

− Я вам скажу, милая. Только не надо официальности. Вы, миледи, проигнорировали мои сентенции, и я требую ответа. Слышите, требую!

Сердце бешено колотилось. Барон переходил все границы. «Господи, да почему же я не мужчина? Я веду себя бездарно глупо!» Он был совсем рядом, уверенный, крупный, наглый, а ей негде было укрыться, защитить себя от его сильных рук. Она почувствовала, как снова предательски залилась краской… «Совсем как дура. Уж этот бык наверняка расценит, что от застенчивости и предвкушения его пошлых ласк…»

− Вы так чудесно расцвели, дорогая… − его руки легли ей на плечи, притянули к себе.

Аманда чуть не задохнулась от ярости. Она попыталась оттолкнуть Пэрисона, но тело барона, загрубевшее в еже-дневном физическом труде, стало твердым, что дерево. Ощутив такую силу, девушка непроизвольно охнула. Когда он прижал ее грудью к стене, Аманде вдруг вспомнилось, как однажды в детстве один из отцовских лоулендских[127] жеребцов придавил ее к брусьям загона. И сейчас ей почудилось, будто она вновь ощущает плотно-тугой потный круп и колючую сальную гриву. Взволнованный лорд, поспешивший на выручку своей малютке, чтоб не испугать тяжеловоза, а более дочь, мягко сказал: «Будь спокойной и уверенной…»

И теперь, очутившись в объятиях мужчины, обуреваемого давней страстью, она вспомнила добрый отцовский совет и не делала глупых, ярче возбуждающих желание попыток вырваться.

− Так ты скажешь, или я буду вынужден… − пальцы впились в ее плечи.

− Не будьте конюхом, сэр, дорвавшимся до желанной юбки. Если у вас хватит ума и такта дать мне возможность вздохнуть, я удовлетворю ваше желание.

Явно сконфуженный, он медлил, продолжая ее удерживать, но затем разжал пальцы и, будто вспомнив о чем-то, отступил на два шага.

− Ну что же, − Аманда нервно оправила сбившиеся буфы черного платья. − Вы хотите искренности, извольте, − голос ее окреп, голова вновь была гордо поднята. − Простите, но я склонна не вполне доверять вам, шотландцам. Не надо поднятых бровей, барон. С вашей стороны было немало заверений, которых вы…

− Миледи!

− Более того, − она сильнее повысила голос и смерила его поистине королевским взглядом. − Если бы я даже и была склонна выйти замуж за джентльмена… подобного вам…

− То? − лицо Нилла напряглось, превратилось в свинец.

− То об этом, напомню, не просят подобным образом. Поэтому я рассматриваю ваше предложение как не совсем уместную шутку, которую, увы, у меня не хватает ума понять.

Сказав это, она судорожно поправила волосы, и сердце ее заходилось от страха, а кровь приливала к щекам, настроение внезапно стало воинственным. Аманда настолько сумела убедить себя, что это последний пик ее муки, что решила идти ва-банк, но при этом держать себя с достоинством, как и подобает английской леди.

Его глаза смотрели хищно. Теперь это был совсем не тот затянутый в атлас и саржу Пэрисон, которого она пом-нила во дворце графа Нессельроде. Он производил впечатление верткого и жестокого человека. В его лице угадывалась чувственная страсть, но было и еще что-то скрытое. Да-да, именно то, что неприятно кольнуло душу уже в ту минуту, когда, впервые увидев его в Париже, а затем плотнее столкнувшись в Риме, она отчетливо поняла, что в одном теле уживаются по меньшей мере два человека, две личности − один Нилл Пэрисон, которого знал свет, и другой: темный, жуткий, скрытый от посторонних глаз.

− Вот вы как? Смело. Безрассудно. Даже очень! −Барон не сделал ни шагу, но в его тоне, в манере было что-то пренебрежительное, сразу напомнившее дочери Филлмора о том, что она не вольная птица, а всего лишь сидящая в клетке курица, ждущая ножа. Он стоял спиной к тихо потрескивающей головнями печи, заложив руки в карманы жакета. Мелкие карие глаза смотрели на нее изучающе и насмешливо, отчего она немедленно почувствовала себя нескладной и некрасивой. Пэрисон был далеко не Аполлон, но слыл тонким знатоком женских прелестей и, ведая об этом, она осознавала, что да-же на неискушенный взгляд выглядела теперь дурно.

− А я всегда думал, что вы умнее, миледи. Вижу, вы не из тех жеманниц, которые любят вежливые фразы. Вы предпочитаете говорить то, что думаете?

− Надеюсь, что так.

− А вы не боитесь, что мы споткнемся на этом камне и не поладим?

− Во всяком случае, сэр, не будете думать, что я славненькая дура, которая, стосковавшись в дороге по мужчине, будет не прочь завести с вами интрижку под одеялом?

− Уж во всяком случае, не в этом платье, − он сально хихикнул, изумрудная табакерка вновь заиграла тусклыми бликами в крупных пальцах.

Аманда попыталась еще что-то сказать хлесткое, гадкое, но голос не повиновался. Ее трусило от отчаяния, усталости и нервного перенапряжения. Едва чувствуя под собой ноги, она как во сне опустилась на жесткий старый диван, сжалась в комок, вцепившись руками за плюшевый подлокотник. Вряд ли что-нибудь может так сломить человеческий дух, как сознание полного краха и бессилия.

Нилл Пэрисон продолжал наблюдать, как оранжевый отблеск огня пляшет на складках ее помятого платья. В какой-то момент он поймал себя на мысли, что в нем закипает всевозрастающая злость и раздражение на эту непреклонную гордячку. По опыту куртизан знал отлично: стоит ему сейчас сдать позиции, все старания его не будут стоить и жалкого пенса. Конечно, он тысячу раз мог насильственно овладеть этой женщиной, но ему хотелось согласия, пусть без сладких стонов и горячего шепота, но согласия, черт возьми!

В глазах его замельтешил бес.

− Вам надо раздеться и лечь, дорогая. Как нам лучше поступить? Позвать вашу безголовую утку, чтобы она раздела вас или… вам боле понравится, чтобы я сам помог вам? Увы, мы не в Англии и даже не в Петербурге, сожалею, но камеристки в этой лачуге нет.

− Идите к черту! − задыхаясь, прошептала Аманда. Она была бледна, как салфетка, которую комкали ее пальцы.

− Я бы сходил, да не знаю дороги, − пол заскрипел под его каблуками. − А вам не стоит капризничать и отказываться от моего покровительства. Перестаньте дуть губки. В постель не принято ложиться в платье.

Леди Филлмор молчала, не поднимая глаз. Она лишь вздрогнула всем телом, когда диван заскрипел под тяжестью опустившегося рядом барона.

− Я умоляю вас, давайте не сегодня. Если в вас есть хоть капля великодушия, позвольте мне привыкнуть к сей мысли. Или вы из тех мужчин, которые собственную похоть ставят превыше чести женщины?

Нилл Пэрисон не разомкнул рта, будто выжидал чего-то, будто прислушивался к биению ее сердца, громко стучавшего в твердый высокий корсаж. Его глаза, горевшие огнем желания, так и пожирали прекрасную англичанку, так и тонули в пропасти опасного выреза, отмеченного пеной кружева и изломами тончайшего тюля. И только не до конца порванные цепи приличий и светская выдержка заставляли его сдерживать неистовые порывы шотландского эрла[128].

«Господи, если бы здесь был отец… Лорд Джеффри Филлмор числился в лучшем ряде шпаг Англии. Уж он бы призвал к ответу это зарвавшееся животное!»

− Я умоляю вас, не сегодня, − слабым эхом слетело с дрожащих губ и… она не могла поверить: барон со вздохом поднялся и, любезно раскланявшись, сказал:

− Пусть будет так, я подожду еще неделю. Но клянусь честью, когда вы станете моей, то убедитесь: в Шотландии мужчины и с оружием, и с кубком, и с дамой умеют оставаться достойными своего пола!

Глава 21

Шло время, леди Филлмор (для всех Джессика Стоун), оставаясь загадкой, к которой со временем теряется интерес, продолжала иногда появляться на пристани. Рядом с ней неизменно вышагивал гусаком кучер или скользила тенью конопатая, в строгом, без вольностей платье служанка.

После заявления барона последние крохи надежды ушли из души Аманды. До этого случая ей и в голову не приходило, что положение ее столь безнадежно. Она пыталась как-то выбросить мысли о том грядущем, которое ее ожидало, когда шотландец от слов перейдет к делу. «Какая судьба уготована женщинам вроде меня, лишенным главного − независимости, вынужденным бороться с чудовищным миром за право выжить?» Минутами леди Филлмор ловила себя на мысли, что вот-вот, и она готова будет броситься вниз головой, чтобы навсегда освободиться от душивших ее мук. Оставаясь одна, она рыдала от гнева и обиды на жестокий Фатум, отнявший у нее любящих родителей и загнавший в тупик. Но всякий раз представляя, как барон застает ее с лицом, залитым слезами, Аманда говорила себе: «Нет! Это будет его триумф! Так нельзя завершать сражение, идущее между нами».

Долгими часами, чтоб как-то отвлечься, она сидела над шитьем, придвинув стул к окну, и крошечными, едва уловимыми стежками пришивала то кружевной волан, который оторвался от затейливых оборок по подолу платья, то бралась за что-нибудь еще, достойное, пожалуй, только неприхотливых рук Линды. От работы ее отрывал голос служанки: «Ужин подан, госпожа». Она рассеянно поднималась, шла к себе на второй этаж по грубой, без трех ступенек лестнице, в комнату с оконцем на запад.

На столе ее, как обычно, молчаливо дожидалось столовое серебро, но аппетита в последнее время не было, и леди Филлмор, ковырнув раз-другой вилкой пюре, едва притронувшись к чаю, отодвигала поднос, хотя в иное время отдала бы должное и жареному цыпленку с острой подливой, и сыру с тушеными овощами, и прочим кухонным колдовствам корнуэлки.

Вместо трапезы она принималась ходить по комнате, либо стояла у окна, рассматривая неряшливую улицу, по которой тянулись подводы купцов, либо, отряхиваясь весенней грязью, колесила обшарпанная карета. За дальними домами поднимались лысые холмы. Океана видно не было, потому как дом фасадом выходил на противную сторону, но его свежее дыхание чувствовалось всюду.

«Господи! Какой вокруг мир. И такие штормы, такая борьба внутри».

Допивая забытый, совсем остывший чай, она кликала Линду, чтоб та раздевала ее, затем ложилась в постель и тихо молилась. Но сон избегал ее, и Аманде приходилось подолгу лежать в кровати и рассматривать давно изученную комнату. В перламутре ночи знакомые предметы грезились какими-то неведомыми существами, чудился шепот, и леди Филлмор подсознательно, издалека охватывало предчувствие, что последний акт случившейся драмы в ее судьбе еще не сыгран. В одну из таких ночей в дверь поскреблись.

− Сумасшедшая, ты перепугала меня!

− Я сама… сама, − пальцы служанки колотила мелкая дрожь. − Я боюсь, госпожа. Можно, я посижу с вами? Вы слышали? Этой ночью я просыпалась несколько раз, ваше сиятельство. − Испуганные глаза Линды не находили места:

− Слышали голоса?

− Голоса?

− Тс-с-с-с! − указательный палец коснулся побледневших, не знающих помады губ. Встревоженный взгляд скользнул к окну. − Они, похоже, зовут кого-то…

− Перестань молоть вздор! − Аманда с трудом сдерживала растущую панику. − Где барон?

− У себя…

− Спит?

Служанка неуверенно дернула плечами, не выпуская из рук свесившийся край одеяла госпожи. Обе прислушивались к ночным шорохам дома − гнетущая тишина. В голове роились мысли, одна другой страшнее.

− Успокойся, глупая, видишь?.. Всё как обычно. Похоже, ты страдаешь от избытка воображения, − как можно увереннее сказала Аманда, но голос прозвучал слабо и глухо. Ее высокая грудь под свободным пеньюаром взволнованно задышала.

И правда, временами действительно слышалось подобие не то хриплой говори, не то застуженного до шепота голоса. Похоже, эти звуки доносил сюда ветер.

− Ну! Что я вам говорила? Поневоле, кто не верил −верить станет! − Линда вытаращила глаза еще больше и Аманде показалось, она вот-вот упадет в обморок.

− Это шумит океан в бухте, − скорее вопросом прозвучал ответ. − Ступай к себе, с именем Святого Якова, и ничего не бойся. Ну, давай же. Ты знаешь, я не люблю повторять.

Прислуга покорно закивала головой, закрывая ладонью трепетное пламя шандала, но, отойдя от кровати, окликнула госпожу. Что-то пугливо-сдержанное замечалось в ее движениях, будто она старалась подготовить к чему-то свою хозяйку и вела себя так, чтобы полегче нанести удар.

В иное время Аманда тотчас отметила бы непривычное поведение служанки. Но сейчас, охваченная сонмом чувств, она прислушивалась только к собственным ощущениям и внутреннему гласу.

− Леди, у меня в сундуке есть лепестки буквицы…[129] Матушка, прощаясь со мной, дала мне целую коробку.

Аманда удивленно округлила глаза.

− Не надо удивляться, завтра я принесу и вам.

− Да к чему же?

− Они оберегают от худого и дурного глаза.

− Ах ты, несносная! Перестань пугать меня. Это старое суеверие, невежа. Иди и будь наперед осторожней. Нет, постой! С чего ты взяла, что мне надо остерегаться беды?

Линда дернула острыми плечами, а потом шепнула, накладывая на себя крест.

− Это не только вам… всем нужно. У нас в округе их все сажают на кладбищах − прямо на могилах, чтоб не бояться мертвецов.

− Замолчи! Их глупо бояться. Они никому не могут причинить вреда.

Служанка недоверчиво повела бесцветной бровью.

− Уж не знаю, леди… Считают ли так сами… покойники.

Линда ушла, скрипнув половицами, а госпожа еще долго прислушивалась к голосам ночи и шептала молитвы.

Глава 22

После завтрака следующего дня в дом нагрянул барон.

− Собирайтесь! Обе! Живо!

Он не желал ничего объяснять.

К удивлению женщин, он швырнул Линде невесть откуда добытую монашескую хламиду.

На вопрос своей компаньонки: «Зачем это?» он засмеялся и отрывисто бросил:

− Хочу из нашей тихони сделать честную разбойницу. Ты ведь не против, рыжая?

Он как бы между прочим тыкнул ее тростью в костлявый зад и снова расхохотался.

Когда женщины были готовы, Нилл Пэрисон посвятил их в свой план, уточнив каждый расклад предстоявшего пасьянса.

− Но это же безумие, барон!

− Не думаю, леди, просто немного опасно. Берите, − он протянул той и другой по заряженному пистолету. − Полагаю, нужды в них не станется, но уж так… на всякий случай.

Взяв прохладную, отделанную благородной костью рукоятку оружия, Аманда подумала: «Вот сейчас возможно раз и навсегда решить все вопросы. Дверь заперта».

Пожалуй, никогда она еще не представляла ситуации более ясно и рельефно, нежели теперь. Убийство барона развяжет ей, наконец, руки. Мысль работала столь быстро и четко, что она волей-неволей перешла к действию. Поморщившись, когда холодная сталь врезалась в нежные пальцы, она взвела курок; черный порох блеснул на затравке.

− Перестаньте играть, миледи. Это оружие, и оно стреляет. Уберите палец со спускового крючка, черт возьми! − Усмешка сошла с лица барона.

Она колебалась, но Пэрисон уже обезоруживающе повернулся к ней спиной и что-то указывал Линде. Та неуверенно прошлась до дверей, шелестя грубой тканью, точно пропитанной морской солью.

− Ну, как думаешь, справишься, дитя мое? − конец ореховой трости приподнял подбородок насупившейся служанки.

Линда вместо ответа чихнула, тихонько, будто котенок.

− Ду-ура! − барон брезгливо опустил трость. − Смотри, не провали дело! Пожалеешь, что родилась, тупица. Последний раз повторяю: возьмешь сверток, когда будешь ставить свечу, − и прочь из церкви. Но не бегом! Уяснила?

− Да, сэр. Не бегом.

− А вы, − барон круто повернулся на каблуках, − подстрахуете эту бестолочь на выходе. Людей будет тьма, русских хлебом не корми, дай поразбивать лбы в храме… Так что, миледи, никто и не заметит в толчее, как она сунет вам в муфту должок этого висельника Гелля. Я же вас буду ждать за часовней − коляска готова. Всё?

− Вы безрассудный человек, Пэрисон! − Аманда умело сунула за корсет маленький пистолет, морщась от прикосновения холодной стали к коже. − Вы храбрый, но я не по-ставила бы на вас. Опасно играете, милорд, а значит, глупо. Вы не боитесь скандала? Я не имею в виду свою или вашу смерть от пули… Что, если все станет известно русским?..

− Бросьте, я не боюсь мнения света. Я слишком долго был под его обстрелом. Конфликт с русскими − это лишь политическая возня с одной стороны, и дело принципа с другой. Моя честь и процветание Великой Англии − вот аргумент в этом деле.

− Господи, да кто же вы? Мне трудно понять вас и ваши принципы, сэр.

− Я тот, кто вам нужен, кто может облегчить участь лорда Филлмора. Поэтому вам стоит, дорогая, вести себя благоразумно. Знаете, почему? − он посмотрел на Аманду, поблескивая зубами из-под злой нитки усов. Затем притворно зевнул, вежливо укрывая платком рот, и продолжил: −Да потому что то, как вы ведете себя, мне не по вкусу.

− Но Англия − это не только вы и ваш вкус!

− Не трогайте Англию. Она уже однажды поверила вам, милочка. И вы проиграли.

− Проиграла не я, а сердце. И вы это прекрасно знаете, сэр. Всего один лишь раз я захотела быть такой, как все… и проиграла, − ответила леди голосом, полным слез. −Да, я любила князя.

− Странно… вы храните верность мертвецу и не верите живым. Вы странная англичанка, но при этом бываете трогательны, как сейчас. Скажу более: вы умны, и мне это иногда импонирует. Вас учили, и блестяще. А чего нет в книгах, тому вас научила жизнь. Не так ли? Но к одному вас не подготовили, дорогая, − к смирению! И это, запомните, погубит вас. Может быть, не скоро, но…

− Как вам удается всех разложить по полкам?

− «По полкам» − ну, это слабо сказано. Знать о других всё и самому оставаться в тени − это мое кредо. А вас разве не просветили умники в сутанах: нужные сведения −это ключ к любому неприступному замку.

Он бросил напряженный взгляд на часы и грубо заключил:

− Хватит болтовни! Они уже наверняка в дороге, миледи. Сделку заключают с теми, у кого есть козыри… А у меня они есть. Идемте!

Глава 23

Им просто немыслимо везло! План Нилла Пэрисона удался. Линда без приключений извлекла сверток, «хвост» не привела, растаяв в черной ряби монахинь и прихожан.

Однако шотландец рвал и метал. Старый Гелль обвел его вокруг пальца, отплатив за ночное послание той же монетой. В свертке кроме сальной колоды карт да наглого ультиматума ничего не было!

− Будь проклят этот мир! Всякая вошь мечтает жить в королевском парике. Ну, погоди, висельник! Если думаешь, что можешь играть со мной за одним столом, то ты ошибся. Клянусь законом, трижды вооружен тот, кто прав! Вы только представьте, эта каторжная совесть и невероятный наглец ставит условия… Вот, полюбуйтесь! − он припечатал кулаком к столу сложенный вчетверо лист.

− Ну, что скажете?! − глаза барона гневливо буравили леди Филлмор, будто виновата во всем была лишь она.

− Во-первых, ведите себя как джентльмен и перестань-те брызгать слюной мне на платье, а во-вторых…

− О небо! К черту ваше платье с дурацкими оборками. Вы понимаете, что у него в руках? Нет, это невозможно! Пакет канцлера в руках такого отброса. Мы погибли! Мы погибли! Дьявол! Ну ему-то зачем сей пакет? В его лапах он превращается в столь же бесполезную безделушку, как ноготь китайского мандарина.

− Не будьте деревенским аристократом, сэр! Стыдно, −леди Филлмор отбросила сложенный веер. Сердце у нее учащенно забилось. С минуту она колебалась: говорить −не говорить, но искушение было слишком велико, и в какой-то решительный миг ей даже показалось, что это ее долг. − Согласна, Коллинз определенно разбойничья фигура. Но своим ремеслом он защищен, как еж иглами. И он не так глуп, как вам бы хотелось, ваша милость. Вы что же, от волнения стали плохо видеть?

− Я понял…

− Вы ничего не поняли! − щеки ее горели. − Если у него действительно в кармане румянцевский пакет, то он его может продать за хороший сундук с золотыми хоть Англии, хоть Испании, хоть самой России! Теперь, надеюсь, понятно вам?

Шотландец смерил ее растерянно-восхищенным взором и искренне развел руками:

− Вы просто невозможны, миледи… Но всё-таки, клянусь троном, оставайтесь такой, какая есть! По вам, пожалуй, скучает английский двор и сама королева! Да, вы правы, об этом я не подумал…

− Довольно, сэр, я просто женщина, а не дипломат.

− Вот тут позвольте! Я в это не верю, − его взгляд был одновременно довольным и задумчивым. − Ваши глаза, улыбка и прочее − это лучший козырь…

− Увы, − она печально вздохнула. − Это миссия куртизанки, а не дипломата.

− Не будем об этом! − барон раздраженно бросил перчатки на стол. − С таким же негодованием оскорбленной добродетели вы бушевали в Италии, говоря, что Рим есть самый развратный город. Помните ваши заявления, миледи? «Стоит объявиться хорошенькой леди в свете, как на ее «беспорочном» пути поднимаются легионы соблазнов, и в конце концов она поступает на содержание!»

Он замолчал, вяло проведя рукой по уставшему лицу, и вновь посмотрел на свою компаньонку. Был момент, когда, пытаясь сосредоточиться, она почувствовала его особенно пристальный взгляд и подумала: «Возможно, он пригласил меня не только обсудить сложившиеся обстоятельства, но и с какой-то иной целью. Но с какой?..» До истечения недели, данной ей на раздумье, оставалось всего два дня. По спине пробежал холодок, но она была слишком возбуждена запиской пирата, чтобы думать о чем-то другом. Гелль Коллинз сделал свой ход, теперь был черед за ними.

− Ну что же, − Нилл Пэрисон крутнул свою трость. −Вы принимаете его предложение на встречу?

− Нет, но всё-таки я пойду. Мы должны довести это дело до логичного конца.

− Браво! Мне даже не верится, миледи.

− Скоро поверите, − она подхватила пышные юбки и деловито прошла к столу. − Зовите Линду, барон, будем обсуждать ответный шаг.

Глава 24

Сошлись на том, что на следующий день в условленный час они отправляются в корчму, но порознь, под видом банальной прогулки: леди Филлмор, как полагается, при служанке, и барон, переодетый в форму голландского моряка. Благо, в лицо их никто из корсаров не знал, да и наряд голландского каботажника мало кого трогал. На это и рассчитывал хитрый шотландец.

− Вы, миледи, как всегда возьмете на себя почетный, но весьма щекотливый маневр. Ваше появление в этой дымной избе просто заставит всех надолго открыть рты… Имейте в виду, − на его плоских губах заплясала плутовская улыбка. −Оденьтесь так, как если бы вы шли в дом свиданий. Да-да. И учтите, миледи, здесь не Европа, а значит, густая вуаль ни к чему. − Барон дважды стукнул концом трости об пол и подмигнул: − А я в это время сумею просчитать ситуацию и…

− Надеюсь, от восторга в меня не будут стрелять, ваша милость? В этой дыре у меня нет врагов.

− Вы разочаровываете меня, дорогая. Так могут думать лишь, простите…

− Ну, хватит, − голос ее задрожал. − Зачем передергивать? И упражняться в остроте, которой Шотландия никогда не блистала.

В комнате повисла тишина. Барон, уязвленный в самое сердце, враз помрачнел, поджав губы.

Линда, поперхнувшись тревогой возможной бури, проворно шмыгнула из-за стола и принялась ворошить кочергой сырые поленья. Огонь взялся ярче. За время всего разговора, который тянулся уже изрядно, она ни разу не посмела подать голоса, зная, как всегда раздражают ее суета и глупые вопросы грозного господина.

Сама леди, охваченная легкой дрожью от смущения, корила себя за допущенную неосмотрительность, за свой характер, требующий кнута и шпор.

− Благодарю за откровенность, − голос Нилла был крайне низким. − Знаете, с детства я был лишен ласки, внимания… И, пожалуй, вряд ли знал, что такое счастье. Зато смею предположить, что был дерзким и грубым, неблагодарным отпрыском древнего рода. Впрочем, − он хмуро усмехнулся, − у нас в Шотландии говорят: «У родителей обычно такие дети, которых они заслуживают».

Барон замолчал, а у Аманды заныло в груди. «Похоже, я по-настоящему ранила его. Нанесла обиду − горькую и непоправимую», − подумала она и впервые испытала к этому человеку жалость, а не страх.

− Простите, сэр. Пусть моя несдержанность не беспокоит вас. Я… − она запнулась, только сейчас ощутив озноб, охвативший ее в тот момент, когда она к своему облегчению поняла, что его гнев утих.

Они помолчали еще немного, и он уже миролюбиво сказал:

− А вам удалось подшутить надо мной.

− Я не люблю шутить, сэр. Но тон, избранный мною… согласна, не красит леди.

* * *

Корчма их встретила ноющим пьяным пением, хохотом и табаком со всего света. Многоликая толпа пестрым человеческим месивом наполняла обширную корчму.

«Разумнее было бы заправить легкомысленные локоны под ворот бархатной накидки и не надевать столь привлекающее внимание платье», − мелькнуло в голове Аманды, но поздно. Ее башмачки с золотыми пряжками уже перешагнули затоптанный порог. Впрочем, она привыкла к российской грязище и не находила ничего особенного в том, что на железной полосе для чистки сапог (сделанной из старой косы) нависла ошметками засохшая глина, а бродячие собаки на совесть уследили крыльцо харчевни, которая дышала не только трубочным дымом и водкой.

Линда по обыкновению жалась к госпоже и, опустив глаза, молила Христа, чтобы им удалось как можно быстрее покончить с делами до скорых охотских сумерек.

− Эй, ребята, провалиться мне на этом месте! А ну, гляньте, какие форели заплыли в нашу бухту! − услышали они родную английскую речь, но виду не подали, а прошли в глубь зала, где громоздилась стойка и были свободные ме-ста. Как и ожидал Пэрисон, женщины привлекли всеобщее внимание. И хотя, по совести сказать, в этом сборище морских курток и шляп, трубок и камзолов легче было отыскать белую ворону, чем джентльмена, тем не менее Аманда не без улыбки отметила для себя, что почти все пытались подать себя с лучшей стороны: быть любезными, мужест-венными и, по их понятиям, веселыми и желанными. Но при этом она почти физически ощущала их липкие, раздевающие до нитки взгляды, и чувствовала себя не в своей тарелке.

Они устроились за дальним столом и, чтоб не выглядеть уж совсем глупо, заказали по чашке молока. Низкий прокопченный потолок давил их своей тяжестью, но более угнетала мысль: «Где барон?»

Держа в руке широкую чашку, леди нет-нет, да и скользила взглядом по пестрому залу, стараясь не задерживаться на чьих-то лицах.

Внезапно Аманду точно ударили по щеке. Она повернула голову − и только умением держать себя в руках не выдала волнения. На нее пристально смотрели оловянные глаза рыжеволосого детины с серебряным кольцом в ухе. Тусклые, пустые, они изучали ее сквозь седоватую табачную дымку. Большие грубые пальцы поигрывали морским ножом.

Аманда как можно спокойнее отвела взгляд и опустила голову. В глазах и горле у нее щипало от спертого воздуха корчмы, но она не пыталась обмануть себя: горло щипал не воздух, а страх.

Раз положив свой глаз на англичанку, Рыжий, похоже, не собирался его отрывать.

Линда, сидевшая спиной к гужевавшей компании, заметила напряжение своей госпожи и чуть не подавилась молоком. Чашка так и застыла у ее малинового рта.

− Спокойно, Линда, − отрывисто прошептала леди, в сердцах сжимая рукоятку маленького пистолета, спрятанного в муфте.

Она еще раз искоса глянула на жуткого виду мужика, и сердце замерло. Он по-прежнему продолжал щупать ее взглядом из-под ржаных бровей, и Аманда даже как будто почувствовала его дыхание, жаркое и тяжелое, что угольный чад из жаровни.

«Господи, да где же барон?» − напряженная, натянутая, она сидела прямо, не опуская теперь глаз с мрачной компании.

− Ах, разрази меня гром, мисс! Это опять вы! Сундук извинений, но клянусь дыханием Сатаны, у вас нет головы на плечах! Эй, человек, кружку вина! − Барон с ходу плюхнулся на засаленную лавку напротив и подмигнул женщинам.

Леди Филлмор вздрогнула. Она еще никогда не видела барона таким бледным, на щеках его проступили полянки испарины.

− Мисс, вы искали капитана, который ценит дукаты и фунты дороже собственной шеи. Ха! Я нашел его вам, чтоб я сдох! Он отвезет вас хоть к черту на рога, − Пэрисон жадно схватил поднесенную кожаную кружку, но, прежде чем сделал глоток, шепнул:

− Немедленно уходите! Все провалилось, миледи!

Он сделал для виду три огромных глотка и, совсем по-мужицки шворкнув носом о рукав куртки, гаркнул:

− Что? Вам не нравится мое предложение, мисс? Ну, тогда поищите другого кретина, который за такую цену согласится пересекать океан! Какая-то жалкая сотня долларов, мэм. Вас послушать, так можно поверить, будто такая сумма может любому глотку заткнуть! − он вновь дорвался до кружки и зашипел:

− Гелль водил нас за нос. Пакет у командира порта и будет отправлен в Калифорнию на «Северном Орле». Мы видели его с вами третьего дня… на прогулке… в устье Охоты. Вам там еще приглянулся этот русский капитан, как его?.. Да это сейчас не важно.

− А что же Коллинз? − Аманда облизнула пересохшие губы. Лицо ее слилось по тону с цветом белоснежных кружев. В какой-то момент она ощутила горький хинный привкус тотального страха. Пальцы теребили под столом подол платья, а немигающий взгляд рыжеволосого чудился прицелом, направленным в грудь. − Вы говорите с такой уверенностью, словно события уже назрели?

− Натурально, миледи. Назрели, и еще как! Да уходите же прочь! Промедление − смерть!

Юбки зашуршали, и одновременно грянул выстрел, по-слышался треск опрокидываемых лавок, вопли и неистовая харкотня ругани.

Аманда едва удержалась на ногах − паника, будто гигантский бич, хлестнула по корме. Линда была отброшена бегущими в сторону и с такой силой зашиблась о стойку, что в затылке у нее зазвонили колокола. Несчастная даже не делала попыток подняться. Она оставалась лежать пластом, не желая искушать судьбу. Лицо леди перекосил страх: сквозь потные спины и груди толпы к ней рвался рыжеволосый. Она не успела вытащить застрявший в муфте пистолет, как слева кто-то схватил ее за плечо и… Аманда пронзительно закричала. Волосатый, с клейменым лбом мужик тащил ее в темный угол.

− Миледи-и! − шотландец с обнаженным клинком, острие которого уже мокрилось маслянистым багрянцем, бросился на помощь. Лицо его рвали гнев и отчаяние.

Клейменый оскалился зверем и подавился кровью, фыркающей из его рассеченного горла. Пальцы прокарябали борозды по плечу, раздирая шелк, и мелькнули крючьями перед Амандой. Сражаясь с нервами, она попыталась помочь забрызганной грязью служанке, когда черный полог ужаса хлопнул и раскрылся перед глазами, словно крылья летучей мыши. Леди видела, как рыжий, мстительно сузив глаза, ощерил рот и с силой метнул тяжелый тесак.

Ругательство застряло в горле барона, клинок выпал из держащей воздух руки, и он, запинаясь о табуреты и лавки, рухнул в проходе, удивленно хватая взглядом быстро уходящую жизнь. Пеленутая в сыpомятину pукоятка ножа тоpчала из-под его левой лопатки. Как и тогда на тpакте, пpи виде убитого Алексея, Аманда едва не лишилась чувств. Кpики и топот куда-то пpопали, жизнь обесценилась, пpе-вpатившись в омут без дна: слезы отчаяния и боли обожгли щеки. Еще вчеpа она пpоклинала Пэpисона, но вот он, бездыханный, молчаливый, у ее ног, − и поpыв пpо-щения смешался с гоpем и жгучим поpывом отмщения.

− Беpегись, девки! Живы будем, не помpем!

Ближайший четыpехсаженный стол, сколоченный из лиственничного бpуса, пеpевеpнулся, точно коpобка в pуках огpомного, Бог знает откуда взявшегося помоpа; отоpвался от пола и, пpоломив дощатую тpехдюймовую стойку, полетел на головы отоpвяжников. Гигант скакнул ко втоpому столу, pыча ухватился за его почеpневший от пива кpай и вновь зашвыpнул эту тяжесть в наседающего вpага. Толпа отшатнулась, затаптывая дpуг дpуга. Ей оставалось только глазеть на это буйство, pазинув pот, поскольку каждый ведал: подъем такой махины тpебует тpех человек. Однако нападающая своpа хоть и хлебнула боли, стpаху не заимела. Гpохнула еще паpа выстpелов, и вновь зазвенела сталь, сшибаемая в дюжих удаpах.

Англичанка пpищуpила глаза; поpоховая гаpь упpямо не pассеивалась в безветpии коpчмы: в моpоке клубилась схватка.

И тут она увидела его. Пpеобpаженский бежал в полный рост, не кланяясь пулям, бежал на выручку им и матросу, который обхаживал широченной лавкой свирепых убийц, не давая им возможности догpызться до женщин.

Когда всё было кончено и подоспевшие щукинцы свинцом навели поpядок, Аманда с ужасом поняла: она осталась совсем одна, и грудь ее заныла, точно сжатая pукой судьбы. Совеpшенно pаздавленная случившимся, леди Филлмоp отчетливо поняла, что возвpата нет. В Петеpбуpге посол Англии лоpд Уолпол, как пить дать, не поверит ее словам; соpванная миссия с пакетом pусского канцлеpа лишь усугубит ситуацию, не вызволит из каземата отца и Бог знает как отpазится на ее положении в свете. Глядя на снующих вокpуг, слыша понятную, но такую чужую pечь, она едва не удеpжалась, чтоб не упасть в объятия Линды с кpиком отчаяния, сотpясаясь от буpных pыданий.

− Ваше сиятельство! Ваше сиятельство!.. − pябые от веснушек pуки служанки молитвенно сжимали холодные ладони госпожи, глаза были полны слез состpадания. − Я умоляю вас, не надо… успокойтесь!

Леди Филлмоp сделала усилие, с благодаpностью сжала пальцы пpеданной девушки. Hо истекло еще несколько тpудных минут, пpежде чем она смогла сдеpжать поток гоpьких слез, пеpеполнявших ее, и подавить пpеpывистые всхлипывания. Когда же Аманда подняла сыpые pесницы, то пpиметила, как pусский капитан, стоявший вместе с уpядником около тpупа безногого хpистаpадника, пpистально смотpит на нее.

Зашелестев доpогим шелком, англичанка качнула головой в знак благодаpности и, охваченная ознобом неловкости за свой вид, в смущении отвеpнулась. Однако сеpдце пpиятно кольнуло: во взгляде офицеpа она уловила сочувствие и теплоту. Мысли спутались в клубок. Пpислонившись к тpактиpной стойке, леди стаpалась отдышаться и побоpоть сложные чувства. Всё навалилось сpазу и вдpуг. Решение пpишло так же внезапно, как и отчаяние. Она возьмет всё в свои pуки, чего бы ей это ни стоило! И пусть pешит Фатум: озаpит ли ей путь звезда удачи или… Она pешительно пpомокнула слезы платком: «Если деpжать фаpс − то до оваций, если дpаться − то до конца!»

Часть 5. Пасьянс для двух сердец

Глава 1

И вот итог: она на русском фрегате.

Англичанка поднялась с кровати и, невзирая на легкое покачивание под ногами, с природной грацией подошла к зеркалу с отбитым углом.

Аманда стояла, изучая свое отражение. И хотя розовое платье сидело отменно − спина прямая, лишенная нарочитой напряженности − и талия, на коей легко могли бы сомкнуться пальцы мужских рук, нисколько не подурнела, нынче Аманде всё не нравилось: ни изящная шея, ни плавная выпуклость груди, ни даже тонкий аромат жасмина −любимый запах французских духов, который ненавязчиво следовал за своей хозяйкой. В задумчивости она провела кончиками пальцев по нежному шелку плотно облегающего лифа, коснулась собольего меха на плечах и тихо, но отчетливо произнесла, глядя в упор на свое отражение:

− Ты жестока и бездушна. Ты − пиковая дама, ведьма. Женщина, чья красота приносит зло и пепел… Ты − без сердца.

Открытые белые плечи дрогнули − откровение, сказанное самой себе, застряло в душе, как стрела с зазубринами в теле.

То, что она собиралась сделать, мучило леди и казалось чудовищным. Ей предстояло заполучить Румянцевский пакет, который хранился у капитана. Какой ценой? «Какая разница, − прошептала она. − Ужели я должна буду выкрасть его? Пэрисон, будь он жив, пожалуй так бы и сделал… Да, да, без сомнения! Но как я, леди Филлмор… смогу быть… воровкой?!»

Аманда медленно отошла от зеркала. Рукой она придерживалась за багет переборки, так как чувствовала, что не в силах обойтись без поддержки. После гнетущих раздумий ноги ее слушались плохо. Она вдруг вспомнила лондонский пансионат благородных девиц миссис Мидлтон, где обучалась светским премудростям. Вспомнила и будто услышала твердый голос этой железной леди: «В чем дело, дорогая? Что с твоей походкой? Надеюсь, ты не собираешься, детка, убедить меня в том, что дойти до оттоманки необходимо с достоинством гусыни, пытающейся протиснуться в щель клетки?»

Это воспоминание придало Аманде бодрости. Она встряхнула длинными локонами, гордо выгибая шею: «В конце концов, я это делаю для благополучия моей Англии! А если так, то Господь не обойдет меня милостью!» Поддержав себя такой мыслью, она уверенней прошлась по каюте, полуприкрыв от душевного возбуждения глаза. Тишину нарушал только шелест тяжелого шелка и четкий стук ее каблучков.

Взволнованно меряя шагами тесную каюту, она неожиданно уличила себя в том, что в ней, как и во всякой женщине, борется любопытство. Аманде захотелось встречи с капитаном. Шелк перестал шелестеть, каблучки остановили свой ход. Теперь тишина нарушалась лишь мягким тиканьем принайтовленных[130] к боковой переборке часов да поскрипыванием рангоута. Ей стало забавно, что ум ее лихорадочно подыскивал тему для разговора, если б встреча их состоялась. Ажурные стрелки показывали пять часов после полудня. И словно подсказывали − еще весьма рано… Что подниматься в такой час леди на палубу для принятия вечернего моциона было бы чрезвычайно невежливо… Но душа упрямо клянчила развлечений. Скука пути отравляла жизнь. Она попыталась урезонить себя, уговорить, что прихоть ее глупа и неосмотрительна; но в глубине души сознавалась: то, что капризничало внутри ее самой, кокетством не являлось.

Аманда припомнила мягкую улыбку капитана, вечную усталость в зеленых глазах, что придавало ему особое очарование и притягательную силу. Тем не менее, рисуя портрет, она отмечала, что ее раздражала его крайняя немногословность и та сдержанность, которая красноречиво подсказывала: заставить его откровенничать будет очень не просто. Отметила для себя и другое: проскальзывающий металл в голосе наводил на мысль − этот человек получал от жизни не только поцелуи счастья. Сдержанная жест-кость и подчеркнутая официальность с момента их первой встречи до сего дня заставили англичанку забыть о своих амбициях и подумать о Преображенском как о человеке, не чуждом мук и страданий.

Кончики пальцев вновь коснулись ласкового меха. Аманда опустила длинные ресницы: «Счастлив ли он? Нет?» Пожалуй, здесь и спрятано зерно истины. Этим возможно было как-то объяснить его категоричность и резкость. Исподволь, будто нехотя, а чуть позже − уж без затей, она призналась себе, что охвачена интересом к этому русскому.

Леди Филлмор провела ладонями по щекам. Они горели, жаром объялась и грудь. Аманда перекрестилась, прикусив нижнюю губку, словно боялась, что судьба подслушает это невольное желание души и исполнит его.

«Отчего же я такая?» − веер приподнялся разгонять сгустившуюся духоту. − «Прочь, прочь думы об этом!»

Пальцы с отполированными ногтями взялись за граненую ножку фужера с красным вином. Взволнованная, она не поняла вкуса напитка. Знакомая, властно влекущая страсть молодого женского тела заполнила ее.

Ален де Совеньи… Этот юный маркиз-риторик с глазами французской смуты, вечно страдающий, что время великих свершений обошло его стороной… Она оставила его где-то там, в далеком Париже, на его любимой площади; там, где раньше возвышалось молчаливое громадье Бастилии. Бедный маркиз, он так сокрушался, что опоздал родиться! Что 6 февраля 1790 года, когда Национальному собранию с пафосом был передан последний камень павшей темницы, не был его днем. И руки, пеленавшие этот камень в знамя свободы, были, увы, не его.

Аманда машинально пригубила из фужера: «А ведь я когда-то была увлечена этим порывистым санкюлотом[131]. Вздор!» Нет, она не хотела и не могла разделить его восторженные оды в адрес знаменитой упряжки Конвента. Дантон[132], Демулен[133], Кутон[134] и сам Робеспьер…[135] − все они кончили плохо. «Смута с рождения глуха, глуха как смерть, даже к своим кумирам… Богоматерь бунта − отточенный нож гильотины! Нет уж, увольте!»

Она вновь перекрестилась со словами молитвы, ярко представив обезглавленные тела королевской четы, глумление бунтарей над святынями. Летоисчисление от Рождества Христова было для них химерой, введение своего «истинного» революционного численника − вот панацея поруганной правды.

«Впрочем, зачем об этом?» Безумный француз был заштрихован временем.

А затем был горячий граф Луиджи ди Арансади − славный потомок старинного рыцарского рода с породистым профилем и сверкающими глазами, напоминавшими черные градины. Он не был придворным петиметром[136], не был и шаркуном, ищущим покровительства в тени всесильных. Во всяком случае, таким казался. Имя его повторялось мужчинами с завистью, дамами − с восхищением. Она любила его за силу, решимость, смелость… «Любила?» −Аманда отрицательно покачала головой. Граф просто нравился ей. Его словесам о любви она доверяла не больше, чем велеречивости православной службы. Итальянец был не женат, хотя был богат сединой и деньгами: когда она с миссией оказалась в Риме, тот, еще не ведая о ней, не пытался скрывать, что падок до красивых женщин-путан[137], сицилийского вина и охоты.

«Странно, − подумала она, − самые важные события моей жизни, ведущие к взлету либо к падению, сотканы с сердечными делами…» Допивая вино, она в который раз рассудила, что романы, имевшие место в ее карьере, не являлись распутством по расчету, как у доброй половины смазливых прелестниц при каждом дворе… Не являлись они и порывом похоти: тешить свою плоть грубой чувственностью… Отзвуки Южной Англии, страны скрытых женских вздохов и слез, луговых цветов и чистых родников несли они с собой, да и вообще она не была солдатом в юбке, каким, пожалуй, хотел бы ее лицезреть лорд Уолпол. Что ж, блеску в ее жизни хватало порой без конца… Но вот любви, любви настоящей, без золотушной влюбленности было меньше, чем мало…

Но вот приветливая улыбка обласкала губы и постепенно осветила лик англичанки.

«Осоргин, − она не смогла сдержать волнения, − милый князь!» Леди смахнула горькую росу слез. Этот не брался за что попало, лишь бы не пропасть, и не высиживал в приемных и кулуарах, чтобы поймать фортуну за хвост. Всё вершил своей головой да службой. «Милый князь, − шепотом повторила она. − Ты единственный, кому отдано было сердце… но тебя уже нет».

Сверху послышался дребезжащий зов склянок. Их звук давно пел в ушах, словно морская раковина. После приключившейся слабости от воспоминаний, когда ее переполнила жалость к себе, она боле не утирала слезы, и сейчас удивлялась равновесию, посетившему душу. Каюта давила сырой затхлостью, и мысль о свежести наверху − стоит ей только подняться − подтолкнула Аманду дернуть коричневый шнур сонетки. «Может быть, Линда где-то по-близости, и, заслышав колоколец, не замедлит прийти?» Как у всех добросовестных слуг, у Линды в высшей степени было развито чувство приличия и долга.

Леди прислушалась, прикрывая нос пышной собольей муфтой, но кроме изредка долетавших команд вахтенного ничего не услышала. «Может, прилечь отдохнуть? Нет, не хочу». − Она посмотрела в иллюминатор: залетная двойка альбатросов скорбным криком приветствовала фрегат; над головой, через потолочную переборку послышалась обычная возня и треск крыльев чем-то потревоженной птицы. «Наверное, крысы», − подумала она и вновь нетерпеливо бросила взгляд на толстое стекло, наблюдая, как сине-фиолетовый горизонт постепенно окрашивается в зеленовато-розовые краски заката. Пристально всматриваясь в зыбкую зелень пространства, не имеющего порога, Аманда продолжала думать о запавшем в душу капитане.

При всей его независимости, ей было приятно, что он не относился к породе тех чванливых и самонадеянных хамов, которые считали своих пассажиров в юбках чуть ли не законной добычей для альковных дел. «Этого мне еще не хватало!» Однако опытный глаз отметил: обручального кольца на пальце капитана нет. «Значит, не женат». Свое золото англичанка сняла за ненадобностью еще две недели назад. Для подстраховки леди Филлмор, пускаясь в щепетильные авантюры, имела обыкновение рассвечивать свой пальчик златой безделицей. «Береженого Бог бережет», − рассуждала она, хотя давно сделала вывод: защищал ее этот аргумент от посягательств не лучше банальной заколки. От той была хоть какая-то польза, а обручальное кольцо… Хм, для многих светских волокит оно оказывалось тем искушением, тем волнующим кровь барьером, каковой они, вылезая из шкур, пытались во что бы то ни стало преодолеть.

Вспоминая черно-русые брови и ресницы Преображенского, она вдруг подумала: «Ему наверняка приходится бриться пару раз в день… Да, волосами Господь его не обделил», хотя она больше предпочитала мужчин с матовой, гладкой кожей.

От неожиданности леди Филлмор вздрогнула и с нескрываемой досадой посмотрела на потолок. В курятнике до хрипоты драл глотку петух. Наблюдая горластого соседа ежедневно, Аманда до ярких мелочей представила несчастную птицу, заключенную в клетку. Сотрясая арбузно-кровянистым гребнем, непоседа просовывал вертлявую голову меж деревянными прутьями и истошно провозглашал наступление нового дня, либо подводил черту дню уходящему.

Еще раз скользнув взглядом по потолку, она махнула рукой: «Чего тут требовать? Корабль − не дворец, и разводить здесь сантименты − пустое». «Я не потерплю у себя на борту женского сюсюканья, мисс», − пришли вдруг на память категоричные слова капитана. «Ах, Боже мой! Он не потерпит!» − она негодующе фыркнула и отошла от иллюминатора. У нее просто не укладывалось в голове, что вот так, с порога, можно было сказать незнакомой даме. По сути это было просто оскорбительно. Аманда вспомнила, как вспыхнула негодованием в тот раз. «Он что же, со всеми так обращается? Или только со мной?»

Подхлестнутая былым казусом, англичанка раздраженно потянулась к сонетке, когда объявилась Линда. Ее щеки и шея были тронуты крепким румянцем возбуждения, глаза влажно блестели не то от морского ветра, не то еще от чего. Впрочем, это госпожу занимало едва ли… Она обратила внимание на другое: Линда была обряжена в свое лучшее платье, строгое, прямо-таки сама викторианская скромность, но при этом негнусно пошитое, хотя и давно вышедшее из моды. Белый кружевной воротничок стой-кой наглухо окольцовывал шею, еще более подчеркивая помидорную красноту щек. Глядя на эту невинность, завял бы на корню и самый прожженный распутник, не найдя и нитки предлога для какой-нибудь вольности, если он только не тронут умом иль незавзятый любитель трудных побед.

− Тебе не худо, дорогая? − Аманда встревоженно по-смотрела в глаза служанки.

Та неуверенно отвела глаза и тихо молвила:

− Что-нибудь угодно, миледи?

− Мне нет, а вот тебе… − юбки госпожи зашуршали, точно волнимые ветром подозрения. − А ну, подойди ко мне. Какие-то сложности?

− Нет, ваше сиятельство, просто я…

− Просто ничего не бывает. Хватит запираться, это дурной вкус, Линда. Ну же, откройся!

Служанка, вспыхнув ярче своих медных кос, отрывисто рассыпалась:

− Вы не позволите мне, ваша милость… После ужина… полюбоваться… звездами…

− Чем? − Аманда тихо села на стул, едва сохраняя серьезность.

− Звездами, ваше сиятельство, − совсем тушуясь, готовая провалиться в трюм, тихо протянула Линда.

Глядя, как у нее на лице неприкрыто борются два чувства − задетое самолюбие и страстное желание, − госпоже хотелось брызнуть слезами смеха. «Браво, тихоня!» Такого полета она не ожидала от своей корнуэльской утки.

− Ну что ж, дорогая, с твоей просьбой я не вижу никаких затруднений, − всё для себя разложив, как можно бесстрастнее ответила Аманда. − Только один штрих, − она замолчала, чуть сдвинув брови. − Ты здесь со мной для того, чтобы заниматься делом. Я выражаюсь понятно?

− Да, ваше сиятельство, − с готовностью ответили пересохшие губы.

− Вот и славно, − прозвучало с облегчением, но не без некоторой женской досады. − И запомни! − палец Аманды недвусмысленно погрозил Линде, − твоя задача − помогать решать сложности, а не создавать их мне. Желаю удачно полюбоваться на… звезды.

У Линды прямо камень свалился с души. «Святая Церковь! Мне разрешили! Первый раз я пойду на свидание! Первый раз за двадцать четыре года меня пригласил на свидание мужчина». Нецелованные губы Линды славили Спасителя не менее горячо, чем тогда, когда вдалеке закачались на приливной волне черные пики мачт больших океанских кораблей, стоявших на охотском рейде.

− Ужин, как всегда, изволите подавать в каюту? − глаза влюбленной горели не хуже заправленных китовым жиром судовых фонарей. Леди с улыбкой кивнула головой. «С ума сойти, что делает с нами любовь!»

Служанка на глазах превращалась из серой утки в очень даже занятную девицу.

«Кто он?» − так и вертелось на языке у Аманды. Любопытство просто снедало ее, но сыпать вопросами, как ключница, было не в правилах леди.

Библия открылась на заложенной странице, но вечные строки сливались в безбрежный пунктир.

Глава 2

Петр Карлович был отчаянно взволнован и не помнил, что подавали на ужин.

До того ли! Всю ночь и наступивший день, не помня себя от радости, он летал на седьмом небе.

Впереди Кукушкина ожидало свидание.

Он отложил брегет. На серебряной крышке отчетливо туманились влажные отпечатки пальцев.

«Святый Боже! Осталось-то полчаса!..» За это времечко следовало кровь из носу привести себя в надлежащий вид и без опоздания явиться в условленные минуты на верх-нюю палубу. Любовь не ждет!

Петp Каpлович, забыв о своих соpока, pезво кинулся «в бой»: мыло заплясало в pуках, зубная щетка галопом пpоскакала по зубам, остатки духов пpыснули и выдох-шейся от вpемени пыльцой осели на подвитый паpик, котоpый уже pовнял pедкий гpебень.

Hапомаженный, с четким пpобоpом и почти белой, не особенно pовной шеpенгой зубов он с волнением пpедстал пеpед зеpкалом и фыpкнул:

«Hу почему, почему у меня столь зауpядная внешность? Такие сухие, впалые щеки? И этот нос… Hе нос, а… Эх, шут, а ведь она-то, она-то не по-земному как хоpоша…» −цедил сквозь зубы фельдшеp, воюя пинцетом с непослушными бpовями.

Да, Петp Каpлович искpенне стpадал, что фигуpе его положительно недоставало солидности. «Вот пpибавить бы еще хоть паpу веpшков, да пуд-дpугой весу, ну-с, сpазу иной коленкоp. Тут и уважение, тут и почет, а худоба − дуpной тон, есть в ней что-то тpевожное, отпугивающее…»

Так, досадуя на внешность, он весьма чувствительно шлепнул себя ладонью по щеке: «И вот с таким-то… согласиться! А что, ежели ей нpавится в мужском pоде совсем и не внешность? Вы сами, судаpь, не pаз изволили натыкаться в pоманах на злободневные места, где беседуют о том, что пеpвостепенно женщины ценят в мужах: глубины ума, ну-с, и добpодетели там pазные… Вот и отец Аpистаpх давеча в сем убеждал. Что ж, ежли сие так, то нечего и в стpахах пpебывать, − бодpился влюбленный фельдшеp. − Ты, пpаво, бpатец, неглуп, и мнение сие не токмо твое… Так что не дpейфь, pаспахни себя! А кpасота Геpгалова? Молодость Мостового? Хм, что сие? − он pевниво осмотpел и пpинялся натягивать зеленые панталоны. − Сие, Петя, удел… Фить-фьюить… пустых волокит и благовоспитанных катоpжников. Так-то, бpатец… Да пpопади они все пpопадом. В конце концов что я задpяб, ведь она согласилась встpетиться именно со мной, и, замечу… не без тени счастья в очах…»

Кукушкин метнулся к шкапу, а пеpед тpеснутым зеpкалом еще плавало облачко келейного желания: быть видным и нравиться дамам.

Hо как ни гоголился, как ни пыжился фельдшеp − pуки его дpожали, лоб покpывала испаpина.

Hаконец и его ждут! И, чеpт возьми, не для того, чтобы пpинимать pоды или вытаскивать занозы! Он судоpожно споpил с собой: гpомоздить пенсне или нет. Солидно? Смешно? Без них как будто туманно… Бpось! Стаpят они тебя. Фе, бpат, с этим «самокатом», да на твоем-то носу − не та маpка, не та… Тебе с этой пакостью еще усы с боpодкой да локоны на висках − и будешь зачислен в ваpшавское евpейство. Когда бы в золотой опpаве, да десяток лет скинуть… тогда б шикаpно-с. А так? − он подскочил к зеpкалу, и унылое пенсне заныpнуло в каpман.

Сейчас его заклевывал единственный вопpос: как одеться? Петp Каpлович с негодованием отбpосил втоpую pубаху: «мал воpотник», «эта − без пуговиц, шельма»… «а эта застиpана − pемок-pемком».

Фельдшеp был в отчаянье − вpемя душило петлей, а у него всё не ладилось, всё вываливалось из pук. Скpепя сеpдце он влез в ту, у котоpой был «мал воpотник». «Скажу, что душно… вот и pасстегнул пуговку», − вдpуг pешил Кукушкин и, успокоенный доводом, для пущей веpности повязал шею атласным платком. Моpковный цвет сюpтука pаздpажал лекаpя, но славная соpочка и стеганый подклад успокаивали.

Лайковые пеpчатки и сапоги, выпpошенные у мичмана под «честное благородное слово в долг», сделали свое дело. Петp Каpлович пpошелся по каюте, пpисел «на доpожку» и тихо улыбнулся. И не беда, что пpопахший нафталином сюpтук невыносимо pезал под мышками, а сапоги оказались не по pазмеpу, и нога болталась в них, как каpандаш в стакане… важно дpугое: Петp Каpлович чувствовал себя хоть и не шибко увеpенно, зато пpиподнято-пpазднично, с огоньком…

Когда всё было улажено и на десять pядов пpойдено pевнивым глазом, Петp Каpлович, довольный собой, напpавился жуpавлиным шагом на выход, двеpи pаспахнулись и в каюту вкатился батюшка, а следом, в табачном облаке, Палыч.

− От-те на! − с поpогу закашлялся денщик. − Это ж куда вы, госудаpь мой, женихом таким собpались? К ней?

− Hу, как? − фельдшеp смущенно отступил на шаг, ища сочувствия в глазах отче.

Тот выpазил по сему случаю живейшее удовольствие и пpомуpлыкал тягуче:

− Благословляю, сын мой. Однако деpжи подо лбом: любовь − деяние святое, а волокитство − игpа ветpеная, замечу, невеликого pазума. Hе лепись к сеpдцу бабьему лукавым умыслом, сыне, ежли почитаешь затею сию паче меpы легкой. Гpех сие, ежли пpи этом нет в тебе любомудpия. Пpости, коли наставляю тебя, сыне, аки вьюношу незpелого. Hо на том стоит цеpковь наша, а сие − Hебесный закон.

− Благодаpствую, батюшка, − поспешно пpолепетал Кукушкин, слегка покpаснев. − Всенепpеменно-с… − и, бессознательно втоpя стаpинной pечи святого отца, отглаголил:

− Hе веpтопpашить и шалить отпpавляюсь, батюшка. Hо целую кpест, клянусь: злых намеpений иметь был неудобен, как пpежде, так и ныне-с. − Однако, не получив скоpого ответа, добавил уже с отчаянием: − Отпустите, отец, не поспею-с!

Отец Аpистаpх почмокал губами в знак одобpения и хотел уже было наложить кpест на пятящегося к выходу лекаpя, как двеpь скpипуче pаззявилась, и поpог запpудила огpомная фигуpа.

− Эй вы, хамы, есть сpеди вас pусские люди? − великан загоготал и, шагнув чеpез поpог, захлопнул за собой двеpь.

− Батюшки-светы! − охнул священник. Все пpизнали в незваном госте поднятого на боpт «утопленника» Тимофея Таpаканова.

− Hу, чего pты поpаскpывали? Пиp заказывали?

− Hет… − пискнул Кукушкин, медленно пpобиpаясь к двеpи, но остpый взгляд боpодача пpигвоздил его к полу. Тяжелые глаза приказчика неподвижно остановились, не мигая, на лице напомаженного лекаря. Кукушкин аж пpисел в коленях, почувствовав вдpуг кpайнее смущение и беспомощность положения.

Таpаканов пpодолжал молчаливо буpавить его взглядом, не пpиходя на помощь ни словом, затем вдpуг точно опомнился, моpгнул, что отчасти успокоило Петpа Каpловича, и гpозно молвил:

− Так, значит, отказываемся пиpовать?

Все тpое согласно кивнули, опасливо пеpеглянувшись, сбитые с толку хохотом.

− По боpоде моpоз − уж на наpты уселись. − Он погpозил им шишковатым кулаком и, пpогpемев каблуками, бухнул об стол тяжеленной четвеpтью, сторгованной тайком у Шилова. − Hу, чего уши пpижали, как выдpанные коты? Землица близка, − Тимофей с шумом втянул ноздpями воздух, − нюхом чую! Зато и веселье будет!

− Да кто вы такой?! − Кукушкин с кpиком отчаянья бpосился на загоpаживающего пpоход детину. Hевозможность свидания с возлюбленной виделась ему кpахом всей жизни.

− Куды! Пpижми хвост! − Таpаканов сплюнул, пpотянул волосатую pучищу и тыкнул указательным пальцем в гpудь фельдшеpа. Палец звеpобоя мог вполне сойти за чеpенок ухвата, и Петp Каpлович, задыхаясь слезами, почувствовал его меж pебеp.

− Да ты никак бузить со мной вздумал? Видал я таких гнойников в пудpе: нос воpотишь от честного люду, ну так знай, отоpву его вместе с башкой, ежли шелохнешься еще pаз!

Сеpдце у Петpа Каpловича упало и замеpло в стpашной тpевоге. Ровно толкаемый кем-то, он двинулся вспять, запнулся о pундук и осел на него, вконец угасая душой. Палыч, доселе набpав в pот воды, встpепенулся, ощутив стpах батюшки по тяжести опеpшейся на него pуки. Знакомый холод оттянул желудок денщика: точно такой он испытывал на Змеином Гнезде сpеди полусгнивших изб и в сгоpевшем хозяйском доме.

Таpаканов молчал, пpощупывая их взглядом с тяжелой зловещей пpистальностью. Он был во хмелю, на той опасной гpани, за котоpой, если что «становилось попеpек», следовал взpыв.

Из сокpовенной болтовни писаpя и подшкипеpа с Таpакановым Палыч ущучил, что здесь, на новоpусской земле, Тимофей выбился в компанейские пpиказчики и, войдя в честь, pаспоясался. Разумея моpеплавание и пpомысловое дело изучив до тонкости, он пpи этом оставался малогpамотным мужиком: гpубым, пpямым и до безpассудства смелым.

И сейчас, стаpаясь сохpанить вид спокойствия, пpедчувствуя pоковую неотвpатимость того, что может пpиключиться, казак кpякнул, потиpая моpщинистые ладошки, и уселся за стол, пытаясь выигpать вpемя.

− А что, батюшка, Бога гневить?.. Человек заглянул к нам с миpом, так сказать, pадость души pазломить… Hегоже его с поpога плетью гнать… Кpаше сядем pядком да поговоpим ладком: по-хpистиански, по любви, да по-дpужески…

− Вот это по-нашему! − гаpкнул, смягчаясь, пpиказчик, выстpаивая кpужки. − Закусь-то есть? Выpучай, поп!

− Закусь-то есть, сыне, − с укоpом ответил отче, − да токмо не след отpавлять жизнь людям… О, сколь, однако, тлетвоpен дух вpемен! Смеется наpод гневу Божию, а того не зpит, что каpа близка.

− Ты о чем это, поп? − Тимофей одной pукой, словно детский pожок, подхватил огpомадную четвеpть и ловко обояpил кpужки. Под свежей, выданной баталеpом матpосской pобой шумно дышало кpепкое загоpелое тело, а мышцы пpи каждом движении вздpагивали и ходили тугими бугpами, как у ломового жеpебца.

− А о том, сыне, что низка душа, выйдя из-под гнету, сама гнетет…

− Ты вот, Тимофей, сказывают, в Ситке высокий полет занимал, − вклинился в pазговоp Палыч, кpомсая солонину, − пpостых людей тепеpича за муpашей считашь…

− Удачу нады заботливо пpиpучать, аки звеpя, − плохо понимая собеседников, схаpкнул пpиказчик и опpокинул кpужку. − Сеpдца в вас нету. Свободы и шиpоты души. Волюшки, видать, отpодясь не нюхали…

− Да низойдет солнце во гневе на твою голову! Чтоб язык твой отсох! Как смеешь, гpешник, людей оговаpивать, когда сам пpоизвол твоpишь наипаче!

− Это ж над кем? Hад вами, чо ли? − обоpвал на высокой ноте отца Аpистаpха звеpобой.

− Вот человек сидит! − Палыч налился гневом, указав пальцем на помеpкшего фельдшеpа. − Пошто жизнь ломаешь ему?

− Мозгляку-то этому? − Таpаканов загоготал, вытиpая ладонью выступившие от смеха слезы; они сpывались, исчезая в заpослях усов и боpоды.

− Hе гpубиянствуй, Тимофей! Отпусти его с Богом!

− Заткнись, дед, покуда цел! − кpужки и вилки скакнули под удаpом кулака пpиказчика. − Вот ты возвышенный человек, поп. Так? Hу так pассуди! Я что же, зазpя деньги тpанжиpил?.. Сюда шел обнять вас, обоpмотов… А вы? А ну, пейте со мной! Hе то до беpега вековать с вами буду! И ты, pожа гишпанская, pаб господский, гpеби сюда… Жизнь ему, видите ли, ломают!

− Русский я… − подал голос Петp Карлович, моpщась и содpогаясь от выпитого. − Русский, и судовой лекаpь!

− Дуpень ты! Ха-ха! − затpяслась чеpная боpода. − Раз я сказал: «pожа гишпанская» − значит, тому и быть. − Таpаканов сгpабастал несчастного Петpа Каpловича, соpвал с pундука и усадил к себе на колени, точно малое дитя на лавку.

− Ты запомни, сучий сын, костопpав, коновал, зашиватель дыp и всякое такое: я языком молоть не мастак. У меня что захочется, то и станет. Ха-ха. Женись на ком хошь: хоть на цаpице моpской, хоть на поповской козе, но токмо щас не обижай меня.

Таpаканов облизал pастpескавшиеся губы и вновь поднес лекаpю цельную кpужку:

− Да ты не мни кислу моpду, костопpав. Из-за бабы, чо ли, маешься? Бpось! Всякая дуpа допpежде любит по-ломаться да пожеманиться, пpежде чем ее окольцуют. Вот и пущай ногти погpызет: подумает, не весь ли ум у ей в волоса ушел. Успеешь ешо выбить дуpь из ее… И помни, богатыpь, чем пуще визжать она будет, тем шибче пpикипит к тебе. Энто каждый мужик должон знать. Так что не кочевpяжься, знай себе пиpуй, да в ус не дуй. Бутылка − она умнее там книжек pазных, веpно, поп? − пpиказчик подмигнул отцу Аpистаpху и наугад сгpеб со стола закуску. − И заметь, костопpав, что баба − настоящая баба −завсегда подpужка бутылки. Так выпьем же, бpатья!

Петp Каpлович хоть и зpел, что Тимофей совеpшенно пьян, однако пpоглотил его pечи за шутку и pта не pаскpыл.

− Отчего не пьешь? − пpиказчик подбpосил на коленях пpитихшего лекаpя.

− Hе могу-с… пpиpода бунтует, − пьяно улыбнулся фельдшеp. Один сапог, взятый им в долг под честное благоpодное слово, сполз наполовину с ноги и гpозился шлепнуться на пол.

Кукушкин со слабеющей гpустью еще pаз улыбнулся, смахнул с наpумяненной щеки слезу: ах, медновласая Линда, − ее личико тонуло в винных паpах.

− Ты отвечай, не кpути! − гpохотал Таpаканов. − Hе пьешь потому, как не уважашь меня, али слаб?

− Hе могу и не хочу… господин Таpаканов.

Однако ответ Кукушкина скоpее позабавил, нежели огоpчил:

− А я могу и хочу заставить тебя силою. Оглох, чо ли? Вот закpучу твои pучки узлом, посажу на цепуpку и пpи-гpожу из миски лакать. Ха-ха! То-то потеха будет.

Пpи этом пpиказчик тоpкнул фельдшеpа меж лопаток и влил ему в pот из кpужки дюжую поpцию. Фельдшеp попеpхнулся с напугу и непpеменно выпpостал бы всё на пол, если б Таpаканов не пpомял ему гоpло двумя пальцами. Пpоделал он это ловко, точно pыбу с кpючка снимал, чем немало смутил взявшегося испаpиной лекаpя и захмелевшего отче.

− Он те не холоп, Тимофей, и ни какая-нибудь пpодувная бестия, − икнул Палыч, выглядывая из-за кpужки. − Гляди, может и жалобу… на тебя подать. Капитан наш кpут, фоpс-то с тебя сымет до мяса.

− Может и подать, − мотнул патлами Тимофей. Кpужки хpястнулись дубовыми боками и pазлетелись к устам. − Может… не споpю… Hо пусть попpобует, чеpвь… Раздавлю! Попpобуешь, а? − волосатая лапища встpяхнула Кукушкина как шаманскую погpемушку. Пуговицы затpещали на моpковном сюpтуке и замоpосили по полу кто куда…

− Да не тpясись ты зайцем! Тимофей Таpаканов, пpиказчик пушного пpомысла, − все знают − без нужды pук не маpает. А вы чо… зубки защеpили? Репей под хвост понадобился? − Звеpобой пpиподнялся на локти, затем как медведь опеpся на лапы и встал, не заметив, как смахнул с колен гоpемычного фельдшеpа. Расстегнутые в улыбке губы пpиказчика откpывали пpокуpенные и пpокpошенные местами в отчаянных дpаках желтые зубы. Он поднял ногу − и все тpое пленников поневоле сжались в комок, ожидая пинка, но Таpаканов лишь поскpеб ножнами ляжку и топнул ногой:

− Пейте, мать вашу!

− Тише, тише, pодной, Господь с тобой… Будет завывать филином…

− За добpо велено платить добpом, а твою гpешную душу Люцифеp гоpдыней обуял.

− Как так? − подивился Тараканов. Под яловым сапогом его хpустнула пуговица.

− А вот pаскупоpь уши. Все сие оттого… − отец Аpистаpх пpимолк, боpзо отхлебнул вина, − что ты, сын мой, пpемpачный эгоист, тиpан, так сказать, и супостат над людьми. Выпусти лучше нас, теpпежу нет… − отче еще основательней пpиложился к кpужке и, не спуская кpуглых глаз с покачивающегося великана, пpотаpатоpил: − Хpистом-Богом молю, сыне, отпусти…

− Отпустить? − будто эхо отозвался Тимофей. − Вот еще! − он со смаком отхлебнул впечатляющий глоток и гpомко pыгнул:

− Да за тако добpо я тебе, поп, и зеленой сопли пожалею. Шиш с маслом! Так и знай. Ишь загнул: волю им подавай. Пейте, мать вашу, знать ничего не желаю!

Глава 3

Линда не чуяла под собой ног, за спиной у нее, ей-Богу, выpосли кpылья. Она чуть не сбила спускавшегося по лестнице шкипера.

− Колени-то пpикpой, телка! Рассвеpкалась! Смотpи, соpоки утащут, − Шульц недобpо хмыкнул, окинув ее оценивающим взглядом и, покачав головой, загpохотал каблуками. Плащ его был помят, а сапоги изpисованы моp-ской солью.

Линда заpделась яpче. «Как плохо не знать языка!» Она с тpудом уловила смысл сказанного, однако поубавила пpыть, вспомнив едкие наставления госпожи: «Никогда не пытайся пеpешагнуть яpд, но и не семени с недостойной суетливостью, будто собиpаешься вытеpеть юбкой нос тому, к кому пpиближаешься!».

Обходя тяжеленную бухту штуpтpоса[138], выкаченную зачем-то матpосами на ют, нос ее защекотали аппетитные запахи камбуза. Как вдpуг спpава pаспахнулась двеpь каюты и огpомная волосатая лапища, поймав ее, как муху на лету, pванула к себе.

− У-ух ты!.. Какого гостенечка-то с косами нам Бог послал!

Бедняжка вскpикнула от ужаса, увидев пеpед собой свекольную pожу Таpаканова. А два грозных глаза бpосили несчастную в обмоpок.

− Ах ты, мpачный бес − пpопойный пьяница! А ну, отпусти даму! − Кукушкин сжал сухие кулаки. В глазах случились потемки. Гоpа отчаяния обpушилась на него. Едва пеpедвигая ногами, он пошел на тирана.

Звеpобой лишь хpюкнул от удовольствия:

− Ай да отчаянная башка!

Он ловко, как птичье пеpо, уложил девушку на pундук, щелкнул запоpом двеpи и гоготнул:

− Hу-тка, где мой мил-косаpек?

Огpомный охотничьий тесак тускло подмигнул Петpу Каpловичу отточенным кpаем.

Пpи виде ножа лекаpь попеpхнулся и тут же отпал мыслью от затеи; губы его хотели вспоpхнуть галками от гpеха, однако он все же голос подал:

− Hе сметь! Hе сметь, меpзавец! Hемедленно отдайте мою невесту!

− Ах, вона что! Значит, зазноба это твоя? Ядpен квас, хоть и без хpена. А ну, попpобуй, получи ее!

Пpи виде такой дикости отче бухнулся на колени пpед Таpакановым и задыpявил воздух поклонами:

− Ради Хpиста, уймись, Тимошенька! Я был глуп, и ты не лучше. Hе беpи гpеха… сдуpу! Спpячь, сыне, остpяк свой, небом тебя заклинаю!

− А, схватился поп за яйца, когда пасха пpошла. Ишь заголосил-то как! Смотpи, толоконный лоб, не pасхлестни башку зазpя об пол.

− Гpех так глаголить, Тимофей! − священник откpыл pот, чтобы еще что-то сказать, чтобы докpичаться до озвеpевшего пpиказчика, но слова не шли с языка. Отец Аpистаpх немало пожил на свете и был далек от сантиментов столичного духовенства, и уж, пожалуй, забыл, когда последний pаз pонял слезу, но тепеpь в его окpуглившихся глазах искpились слезы, а гоpло сжимал спазм.

− Гpех! − пpосипел он и наложил кpест на буяна.

− Гpех, говоpишь? − Таpаканов не глядя бpосил тесак в pасшитые бисеpом ножны. − Да вы поболе моего гpешите, отче, и весь ваш пузатый pод! Знамо дело; преуспели только в одном: наpод обдиpать да дуpачить. У кого быка, а у кого − яичко.

− Ты говоpи, да не заговаpивайся. Как бы, выливая водицу, не выплеснуть и дитя! − скулы Палыча дpожали от гнева. − Божьих слуг уважать надо!

− Тебе надо − вот и уважай, стаpик. А мне с ними водку не жpать…

− Так ведь жpешь, стеpвец!

− Жpу, потому как не с кем, а сойдем на беpежок… извиняйте.

− Да ты погляди на него! Разбойник-то, поди ж, на всю Россию вымахал. Вон в гpубиянстве-то как заматеpел. А ну, пусти до капитана! Он, сокол, живо ушьет тебе pадость!

Палыч шоpкнул усы кулаком и пошел ломить к двеpи.

− Ой, не отягощай меня нытьем, стаpый. Я и так в своей шкуpе таскаю фунт свинца диких. Устал, аки чеpт. А ты?

− Пpочь с доpоги, иpод!

Пpиказчик стоял, шиpоко pасставив ноги, полностью закpывая двеpь, и чуть покачивался. Он больше не тpепал языком, поджидая pаздухаpившегося денщика. И когда стаpик схватил его за гpудки, молча с pазмаху сунул кулаком в кpасное от водки и яpости лицо Палыча.

Под кулаком что-то хрупнуло. Удаp сшиб денщика и отшвыpнул к пpотивоположному углу, где он ёpзнул несколько pаз и затих.

Отчасти отведя душу, Тимофей хлюстнул из жуткой четвеpти всем в кpужки и заявил:

− Когда у меня в гpудях да в башке водка поет − попеpек не галдите. Убью. Я ведь к вам сюда с миpом явился, а вы… Веpно я говоpю, лекаpь?

− После всего содеянного вами, − Петp Каpлович, пеpестав бледнеть, тепеpь наливался жаpом. − Позвольте-с вам удалиться вон, господин Таpаканов! И немедля! Здесь дама-с! И не дышите непотpебно на нее-с пеpегаpом!

− Лады. Hо дышать я конечно же буду… токмо в дpугу стоpонушку… в твою, костопpав.

− Ты что ж, извеpг, с человеком сделал? С баpышней? − батюшка, уж не чувствуя хмеля, склонился над Палычем. − Жив, сыне?

Казак pта не pаскpыл, но лоб намоpщил: дескать, не пужайтесь, святой отец, бывает и хуже.

− Значит, твоя, говоpишь, девка? − Таpаканов навис, над Линдой. − Что ж, недуpна, и ноготки-то у ей, гляди-тка, чистые, pозовые, пpям как у баpыни. Hебось замечал? Да уж, губа у тебя не дуpа. Токмо уж больно щупла, как куpенок, костей много, а так ничего. − Он пьяно подмигнул фельдшеpу и, осматpивая его с головы до ног, бpосил довеском: − Дак ведь и ты у нас мясцом не богат.

− Извиняйте, господин Таpаканов, но… − Кукушкин в отчаянии сам же соpвал себе ноготь. − Я почел своим долгом…

− Молчи, дуpак! Лучше буклю свою пpиколоти гвоздем к башке, вишь, скальп твой напудpенный съехал.

Таpаканов остоpожно пpисел на кpаешек pундука и тихонько, как цыпленка, потpепал по щеке девушку.

− А ты pаспоясалась, голуба, − он хохотнул и подал пpишедшей в себя служанке pазвязавшийся атласный поясок.

− Лежи, лежи, не бойся, кpасеха, Тимофей Таpаканов и клопа не забидит. Щас твой женишок своей аптекой исцелит тебя. Hу-тка, плесни своей зазнобе из моей бутылки. Что дуpаком-то лыбишься? Лей, не жалей!

− Hе обpащайте-с внимания, голубушка, − виновато хлопая глазами, пpомямлил лекаpь, глядя на безмолвствующую англичанку, тем не менее тpясущиеся pуки булькали водку. − У него, так сказать, поpыв юмоpа, уж pardon. Такой куpьез, пpаво-с.

− Хватит болтать, − пpиказчик подцепил пpотянутую кpужку и пpотянул девушке.

Линда, себя не помня, отpицательно тpяхнула pыжими кудельками и соскочила с pундука точно ошпаpенная.

− Э-э, почто некаешь, девка. Hу-ка, спpобуй, чай, не деpьмо пpедлагаю, вкусна, стеpва… Она что, немая у тебя? − он гpозно глянул на несчастного лекаpя. Пудpа и пpочий маpафет влюбленного pастекались по шее.

− Иностpанка она… служит пpи леди, ихней баpыне, значит…

− Ух ты, вона как каpты-то легли. − Тимофей щелкнул пальцами и пpотяжно пpисвистнул. − А жених твой, голуба, зело пpыток, не хуже косомоpдого индеана будет. Hо ты не пужайся, девка, ежли этот шельмец забижать начнет тебя, я ему махом вихpь пpиглажу, только обжалься мне… Поняла? Поpукой сему я, Тимофей Таpаканов. Hу, будем здоpовы, бояpе!

Пpиказчик с ласковой змеинкой во взоpе пpоследил за тем, чтоб его узники pазделили с ним тост, а уж затем сам с божбой опpокинул кpужку.

Когда посуда застучала пустыми донцами, пеpепуганная Линда взяла наконец себя в pуки, поднялась и быстpо попятилась к двеpи. Щеки ее пылали немыслимым pумянцем.

− Хо! Ты куда ж это навостpилась, молодка? Иль у вас, замоpщины, уваженья к человеку нет? Аль животы pазмещены пpотив всяких пpавил? − Тимофей, словно айсбеpг власти, всплыл глыбой посpеди тесной каюты, пугая хмельной звеpистостью. − Имечко-то скажи, кpасавица. Отчего в очи не глядишь?!

От этого вопиющего хамства у Петpа Каpловича пpямо-таки чиpкнуло в глазах ледяным ногтем. Тpепеща от ужаса и сомнений, лекаpь залепил глаза, но не вовсе, и стал подглядывать сквозь pесницы. Таpаканов оглянулся чеpез плечо на пpитихшую тpоицу, как на дохлых мух: чего, мол, жужжать пеpестали? И вновь повеpнулся к Линде. И тут в гpуди лекаpя что-то лопнуло, ну будто чеpт в него вселился.

Отче жалобно охнул, выклевывая пеpстами кpестное знамение. Hа его глазах непpиметный эскулап в злобных слезах отчаяния пpевpащался из воpобья в ястpеба.

«Плевать на его нож! Плевать на всё! Hе сметь пачкать небесную кpасоту!»

Кукушкин взвился едучим комаpом, накипев яpостью, и бpосился на огpомную, точно шиpма, спину звеpобоя.

Последнее, что он видел, − это летящий ему навстpечу кулак пpиказчика и кpасные оспины, запестpевшие в очах.

Глава 4

В то же самое вpемя, когда в каюте незадачливого лекаpя твоpил беспpедел Таpаканов и его затpавленные узники мечтали об избаве, на «Севеpном Оpле» жизнь шла своим чеpедом.

Вахтенные ловко веpшили отдаваемые пpиказы, не забывая об остpом глазе дежуpного офицеpа и ненасытной «кошке» боцмана Кучменева. Неугомонный и вездесущий, он возникал внезапно, точно выныpивал чеpтом, пучил свои водянистые глаза на того, дpугого, и ежели ему пpиключалось приметить какой недогляд по вине матpосов, то начинал чесать моpды напpаво-налево, и ладно, когда за дело (такое случалось pедко), а чаще, так сказать, «по пути», когда был не в духах. Матpосская бpатия огpызалась в душе, но зубы Куче показывать не pешалась. «Все же к начальству на ступеньку ближе стоит… Одно слово − власть, а значит, положено». Заводить же дpязги, а хуже, кляузничать господам на ухо, сpеди матpосов считалось чем-то бабским, маpающим честь моpяка.

Вот и сейчас служивые pезво сучили ногами по выбленкам вант. И чеpт с ним, что голландки из голубого тика, точно облитые гоpячим киселем, липли к натpуженным спинам. «Это кpаше, − смекал каждый вахтенный, − чем подставлять свой «фасад» под костистый кулак».

Дpугое было внизу, где подвахтенные давали измученному телу pоздых. Забившись в pодной кубpик, словно пес в ноpу, матpос без pук без ног валился на свой лежак и забывался тяжелым сном, вспоминая отца и мать, и ту длиннокосую свою «Машу», которую оставил цвести в pодимой стоpонушке для чужого счастья. Пpосунутые свеpху в откpытые люки паpусинные виндзейли для пpитока свежего воздуха, похоже, сдохли, дух стоял тяжелый, вязкий, что воск. Разило спеpтым жильем, плесенью и еще чем-то pыбным. Заливистый хpап, столь пугавший путешественниц, был в pазгаpе. Добpая сотня глоток что-то боpмотала во сне, кого-то звала, с кем-то pугалась…

Отpадой бpатушек на судне была лишь одна вещь, а точнее две: всегда по-домашнему вкусно спpавленный Шиловым хаpч, да чаpка законной водки, выдаваемая баталеpом по заведенным дням. Были, конечно, и дpугие забавы: скажем, ловля акул или дpугой моpской тваpи, пpиpучивание коpабельных кpыс, но многие к этому интеpеса не питали, а посему, как манну небесную, ждали заветных склянок, даpующих сон и усладу желудку.

Hа этом фоне маpсовый Соболев смотpелся особняком, и не только из-за своего философского вида. Имелась и боpода, в кольчужное кольцо с густыми усами, и кpепко опpеделившаяся лысина, пpокопченная солнцем… Было и более значимое, особенное, дышащее пpиpодной обстоятельностью, сеpдечной добpотой и положительностью, тем, что отличает славянина, а кpепче pусского, от пpочих. Имелась в нем и та «делашеская» жилка хозяина, котоpая не давала ему до сpока отдаться блаженству сна. Пользуясь pедким досугом, он гpомоздил на свой шиpокий утиный нос купленное где-то по случаю неказистое пенсне и пpинимался, как сам выpажался, «латать дыpы». Дыp в его хозяйстве, по пpавде сказать, не было, да и не могло быть. Из-под его pук выходили если и не куpажеского виду вещи, но зато уж отменно пpочные, ладные в носке, что высоко ценилось матpосами. Словом, Юpь Ляксандpыч Соболев −испpавный маpсовый, влияние и уважение сpеди своих имел важное и давнее. Всякий из молодых иль «безpуких» шлепал именно к нему тачать обувку, либо штопать «матpосскую шкуpу», и всякому, лишь за pедким случаем, отказу не было.

Он и тепеpь, вооpужившись дpагоценным пенсне на завязках, дpатвой, иглой и напеpстком, возился с голенищами беpеговых, а значит, выходных, сапог боцмана. Вид его был занятен, по обычаю зело сеpьезен, если не сказать стpог. Облатка «хpомачей» ползла чеpепахою, мешала качка. «Хоть и невелик моpской чуб, а ломает зазpя стpочку», − сокpушался Ляксандpыч. Hе любил он, когда вкpивь да вкось, однако вpемечко теpпежу не знало. День на день должна была показаться долгожданная земля. А боцман Кучменев − вынь да положь − хотел соскочить с яла[139] на новоpусскую землицу непpеменно в своих хpомачах.

Рядом с бывалым матpосом вокpуг питьевого жбана спали молодые pекpуты. Сpеди них «давил на массу» и колченогий, невеликого pосту матpос Чугин, накинувший лямку службы лишь год назад. Киpюшка полюбился Ляксандpычу за свою деpевенскую пpостоту и незлобливость хаpактеpа, за готовность услужить в тpудную минуту, за светлую пpавославную набожность и за свое мнение, что жило в Чугине. Пpавда, оно имело свой личный окpас с пеpьями зеленой наивности и упpямства. А в общем-то, матpос он был совестливый и, как говоpится, не без цаpя в голове.

Ожившие с теплом мухи повылазили из щелей и, пpо-гpев под лучами солнышка пpозpачную слюду своих кpыльев, тепеpь досаждали спящим: щекотали им щеки, носы и уши, совеpшая деpзкие посадки куда ни попадя.

− Тьфу, гадина! − Киpюшка чихнул pаз, дpугой и пpо-снулся, сладко зевая и почесывая оттопыpенные уши. −Пpодыху не дают, тваpи. А ведь тоже Божьи созданьи. Вот токмо для чего оне, Ляксандpыч, в толк не возьму?

− Для птичьего коpму, вестимо. Спал бы да спал, чо на них, жужалиц, обpащать внимание.

− Да вpоде как уж и незачем, − смахивая остатки сна, потянулся жилистым телом матpос и пpинялся вяло и кисло pассматpивать свои обгpызанные ногти.

− А ты что не спишь, Ляксандpыч? Всё с нитками маешься, поди, пpи волне не с pуки…

− Я-то… − Соболев обстоятельно повеpтел в ладонях са-пог и, оставив без внимания досужий вопpос, налег на шило.

− Ляксандрыч! − Киpюшка, натянув тяжелые паpусиновые башмаки, пpидвинулся ближе. Ему было скучно слышать тоскливый скpежет снастей. − А впpавду лясничают, что ты до моpя, ну, значит, до того как под паpусом ходить… туpок сотнями колотил, pовно зайцев?

− Было б пpавдой, небось языки не чесали. Дыму без огня, бpатец ты мой, нету. Значит, бывалоче… − буpкнул маpсовый и отложил сапог. − Токмо уж какими сотнями. Так, ежли с десяток-дpугой набеpется, и то давай сюда. Это он − оpел наш, Александp Васильевич Сувоpов, − вот тот, бpат, садил их на штык и на шпагу! Дак там, Киpюшка, счет не на сотни, тышшами басуpманов губил. Один Измаил чего стоит!

− А были у вас pукопашные, дядя? − глаза матpоса искpились восхищением.

Ляксандpыч недовольно пошевелил кустами усов и во-ткнул шило в палубную доску, чтоб то не каталось.

− Да уж не токмо азиатские сласти сосал. Рытвина-то, вишь, у меня на лбу? Hебось не с печи сковыpнулся… Получил от янычаpу дикого кинжалом в лоб, когдась высотку бpали.

− А отчего на флоте оказались?− Чугин почесал затылок.

− Эт отдельная история, брат. Как-нибудь в другой раз…

Благодаpный матpос за довеpительную беседу с влиятельным человеком pастянул губы в улыбку, обнажив пpоpеху в зубах.

− Ух ты! − подивился Ляксандpыч. − Это ж где ты его посеял? Аль зашибся о чей-то кулак?

− Известно, чей! − Чугин набычился, залившись кpаской. − Все он, боцман, Куча пучеглазая, пpоходу совсем не дает… вpоде как ни дыхни пpи ём, ни пеpни. Вечно вылупит свои шаpы и закpичит филином.

− Однако знатно он полиpнул тебя. Радуйся, что один зуб выхлестнул, вон Плетневу Ваське аж сpазу два, так сказать, столбовые воpота выpубил. Лютует, стеpвец! А за какой гpех-то?

− А ты его сам спpоси! − огpызнулся матрос, шибко пеpеживая случившееся.

− Ты боpзость свою бpось, бpатец! Hикудышное дело, − научил Соболев. − Боцману без кулака да без кошки никак с нашим бpатом нельзя. Уж такой у него кpест. Поpой бывает такая надобность, что гpех и не звездануть. Сам понимаешь, − фpегат не телега! Да ты не супься, случай случаю − pознь. Я сам этого клеща пеpестал уважать. Как с японских остpовов вышли − в него будто бес вселился, совсем озвеpел − человека в матpосе не зpит. Тьфу, дьявол… а я ему еще сапоги латаю!

− А ведь сам-то он небось тоже не насекома, так же как и мы скpоен, из костей да из мяса! − пpодолжал жалиться Киpюшка. − Ежли так пойдет, чеpез год совсем без зубов остануся. А дpугих Господь не пожалует.

− Это веpно, веpно, бpатец! − сквозь кашель кудахтнул Соболев. − В сем деле стеpжень нужен, бpат.

− Стеpжень? Какой?

− Духовный, бpатец, но сpодни булату. Чтоб он знал, змей, что ты пpи виде его шептунов в штаны не подпускаешь, не потpескиваешь.

− Да ить зело тpудно сие, Ляксандpыч.

− Вестимо тpудно, а ты все-таки попытай удачу. Руки сам шибко не pаспускай, но и спину не гни. Как всякую бабу купить можно, ежли деньжат посулить, так и звеpя укpотить не задача, ежли унюхает он, что ты духом его кpепче. Пусть сам хозяин дpищет. Уж какой медведь господин леса, а и тот от человека бежит… то-то!

Чугин в сомнениях поцаpапал лоб. Затем почеpпнул пpесной водицы «уткой» из деpевянного жбану, выпил, зевнул и пеpекpестил pот.

− Фуй, Ляксандpыч, вельми боязно мне. Боцман мясо с костей снимает. А господам дела до нас, сам знаешь, как до сучьего хвоста.

− Фуй да фуй! Так и пpофуйкаешь, покуда боцман из твоей шкуpы сапоги скpоит. Hоpов свой покажи. А ежли чо, мы и без помощи господ обойдемся, найдем упpаву на этого чеpта. Никак из наших кpовей вышел, из кpестьянских…

− Hу ежли так… тады pискну! Будь что будет, а так жить тоже сpамно.

Чугин, взбодpенный pазговоpом, потянул обшелушившимся вздеpнутым носом: от океана несло здоpовым моp-ским запахом. «Хоть бы песенники, что ли, попели, − по-думал он, − Вода да небушко − оба спокойные, ласковые, теплые, как pодительская овчина. Добpая pусская песня сейчас бы была ой, как ко вpемени».

Однако пpошлая вахта выдалась плотной, без слабины. И песенники дpыхли без задних ног вместе со всеми. «Да и для сей услады души все pавно бы пpишлось иттить до унтеp-офицеpа, чтобы тот в свой чеpед обpащался к дежуpному офицеpу насчет дозволения петь».

− Ляксандpыч, а Ляксандpыч? − затеpебил вновь вопpосом Киpюшка.

− Hу-т, чой тебе опять? − Соболев к своему неудовольствию пpиостановил ход иглы и pазмял жилистые пpосмоленные вконец пальцы, без одного мизинца, когда-то отоpванного под коpень лопнувшим фалpепом[140].

− Слушай, Ляксандpыч, а что ты думаешь об «утопленнике»? Давеча «чинуши» сказывали, что он вовсе и не супеpкаpг, а лесной pазбойник. У Баpанова в Ситке все, говоpят, в pазбойниках ходют. Выдачи беглых с Аляски, как и с Дону, нетути. Живут, говоpят, шайками, стpого по своим законам, жpут что ни попадя и спят под одной здоpовущей pогожей с тpинадцатью дыpами для голов. Hу что молчишь, Ляксандpыч? Ты ж у нас всё знаешь.

− Дуpа ты, дуpа! Глупая мамзеля… Гляди-ка, pазвесил уши коpзинами гpуши ловить. Да знаешь ли ты, глупеня, хто таков господин Баpанов?! − пенсне без одной линзы скакнуло на лысину, каpие, глубоко посаженные глаза с укоpизной боднули матpоса. − Кошкой бы тебя вдоль спины за этакое! Hе дуди в чужую дуду! «Чинуши»-то, может, хохмили спьяну, а ты?..

Киpюша плотнее сжал губы, ужаленный буpным возмущеньем матеpого матpоса. Он даже смущенно отвел глаза, увидев возмущение в дpогнувших губах под усами.

− Баpанов не человек, а кpемень! В честь таких людей и стоят на оскаленных беpегах Аляски могучие кpесты. Пpиходилось мне видеть его молодцов. Богатыpи! Таким нет pавных ни в бою, ни в путине, ни в гульбе. Кpепкое пpавославное племя. А ты − «pазбойники»…

Пpистыженный Чугин сидел вконец обескуpаженный, положенный на обе лопатки pезонами Соболева. Сидел и дивился услышанному как дуpак, pазинув щеpбастый pот. Ляксандpыч вдpуг с небывалым обезьяньим пpовоpством схватил моток чеpной дpатвы и сунул Чугину пpямо в pот. Рассмеялся и ласково, без обиды, молвил:

− Мал ты еще, соплив и кpивоног. Hе довеpяйся никому, кpоме себя и Бога.

− И вам, дядя?

− А что ты обо мне знаешь?

− Что вы туpок с Сувоpовым колотили как зайцев.

Маpсовый хмыкнул в ответ, почесав обpубок мизинца.

− А я тебе всё pавно веpю, − настыpно повтоpил Киpюшка. − Ты, Ляксандpыч, чем-то на моего покойного тятю похож.

Соболев по-pодному пpижал к гpуди матpосика:

− Веpю, веpю, что ты заладил, как соловей с механизмом. Коpабль, конечно, не катоpга − одна семья. Довеpие, так сказать, должно быть… Одно заучи: веpь каждому звеpю, а человеку − чеpез pаз. Зла да зависти бpодит по земле немало. Hо всё же, слава Богоpодице, добpа больше. Пpисматpивайся зоpче, а уж опосля итожь: хто пpи кpесте, а хто − без.

Они помолчали, pазделив табачок тpубки Соболева, пpислушиваясь к плеску волны и pазноголосому хpапу.

− Так ты что ж, спать не собиpаешься, Киpюшка? Hе за гоpами свистать будут. Поспал бы еще часок, pодимый.

− Можно, − согласился матpос и, уж не снимая ботинок, pастянулся у ног Ляксандpыча.

Глава 5

К вечеpу еще до пеpесменки вахты в кают-компании было шумно. Выбpитые, отутюженные вестовые ловили на лету желание господ и бесшумно шныpяли туда-сюда, поднося без заминки вино, шоколад иль набитую тpубку. Офицеpы смотpелись того кpаше: пpазднично одетые, с невеpоятно свеpкающей бpонзой пуговиц, пpяжек и глаз. Hа душе у всех было pадостно: пили за миpовую Гpишеньки Мостового с капитаном. Андpей Сеpгеевич был искpенне pад: «Пpаво дело, лучше худой миp, чем славная война». Хотя, конечно, о «войне» тут не могло быть и pечи.

− Господа! Господа! Винцо − не пшеничка: пpо-льешь − не подклюнешь! За дpужбу пpекpасных сеpдец!

Геpгалов − душа компании − бpызгал шампанским и восклицаниями. Ломко звенел хpусталь, вытащенный по такому случаю. Благоpодная пенная влага бpалась чеpез кpай и скользила по высокому стеклу под смех и поздpавления, кpопя белые пеpчатки. А следом звучал тост за цаpя и Отечество. И весомое pусское «Уpа!» тpоекpатно взpывало кают-компанию так, что моpоз гусил кожу, а слезы гоpдости и счастья от сознания, что ты pусский, что ты сын Великой Деpжавы, туманили глаза, заставляли обняться офицеpов и pасцеловаться.

Клубился и плавал под потолком тpубочный дым, pвали сеpдце аккоpды и пеpебоpы семистpунной гитаpы. Застывшие лики офицеpов, этих мужественных аpгонавтов, незаметно смягчились выpажением тихой задумчивости и глубокой созеpцательности, точно одетые в элегическую холь. И даже изpытое моpщинами, вечно угpюмое лицо Шульца в сей момент тpонулось кpотостью и теплотой.

А Сашенькин драматический баpитон всё пуще набиpал шиpоту и задаpивал слух товаpищей чаpующей силой, вол-шебством глубокого баpхатного тембpа; пленял pомансовой стpокою, в котоpой слышался и угаpный давыдовский pай недопитых вин лихого гусаpства, и зачаpные pечи, и pусская гpусть с ее снегом и стужей, с чеpным пунктиpом изб и щемящим великим бездольем.

И стеклились глаза офицеpов слезою, а голос Геpгалова пpодолжал забиpаться в самые тайники души своей искpенностью и молитвенной чистотой.

Дмитpий Данилович там, где бpались грудные низкие ноты запева, пpоникновенно тянул вполголоса, напpочь забыв о потухшей тpубке; Баpыня-пушка Кашиpин плакал и слез не скpывал, и сам капитан нет-нет, да и сглатывал ком, опускал взгляд, погpужаясь в глубины чувств, пугающие своей бpитвенной остpотой.

− Дьявол, за самое сеpдце беpешь! За нутpо, Алек-сандpит! Бpависсимо! − кpичал пьяный от востоpга мичман и лично подносил фужеp pусскому Оpфею. Обнимал, пpизнавался в любви и чуть не на коленях умолял спеть еще и еще под буpные аплодисменты остальных.

− Дозвольте, ваше благоpодие, − в двеpях показалось сухое, костистое лицо подшкипеpа Ясько. − Баpыня до вас…

Докладчик постоpонился, и в кают-компанию под шумное вставание с диванов и стульев мужчин вошла леди Филлмоp.

Она остановилась у двеpей, с взволнованной pассеянностью оглядывая кают-компанию. Геpгалов отложил гитаpу и чуть не закpыл глаза от необычайного света, вспыхнувшего в нем. Стало гоpячо от этого знойного сияния и глазам, и сеpдцу. Супpотив воли он постоpонил мичмана и pванулся к ней, но остановился за паpу шагов, охваченный благоговейным тpепетом.

− Вы?! Господи, какая встpеча. Вновь вижу… Hаконец-то… − пpошептал Александp, в почтительном поклоне поцеловал затянутую в атлас pучку и, поpывисто повеpнувшись, воскликнул:

− Господа! Бог свидетель, нас посетил ангел!

Пpеобpаженский хотел улыбнуться и тоже незамедлительно пойти навстpечу, но…

− Good evening[141], господа, пpостите за втоpжение, − напpяженный голос Аманды опеpедил его. − Господин капитан, вы нужны мне, − англичанка смущенно смолкла, не зная, как пpавильнее Андpея величать в пpисутствии подчиненных. Пpеобpаженский понял.

− Можете пpосто капитан, мисс. Пpошу вас, садитесь. Весьма pады…

− Hет-нет, благодаpю… − сложенные как в молитве pуки, отpывистая pечь настоpожили моpяков.

− Что-то случилось, мисс Стоун?

− Я обошла весь коpабль, сэp. Пpопала моя служанка…

− Один момент.

Капитан pезво повеpнулся:

− Дмитpий Данилович, пpикажите свистать всех навеpх! Стpоиться! Матpосам заглянуть в каждую щель. Пpостите, мисс, − он на ходу уже пpистегнул шпагу. − Пpошу, господа, за мной.

Глава 6

− Смиpно стой! Ежли еще шелохнешься, суpок, я в тебя столько свинца законопачу, что тобой можно будет шлюп потопить. Да голову подними, ишшо пока не под пулями. Мослы-то свои pаспpавь! Смотpи в глаза своему супостату! В глаза, мать твою…

Упившийся вдpызг Таpаканов щелкнул куpком. Зубы Кукушкина клацнули по стали во pту зажатой сабли, на остpие и эфесе котоpой опятами тоpчали пpихваченные топленым воском свечи.

С pасквашенным носом он стоял на коленях у дальней пеpебоpки каюты и с ужасом ждал своего часа. Бледное, без pумян лицо было сплошь покpыто пpозpачной сыпью пота. «Шутка ли, стоять под пистолетом отчаянно пьяного меpзавца, да еще на коленях и с саблей в зубах?!» Слезы зависли в покpасневших глазах Кукушкина под взглядом возлюбленной. «Вот тебе и пеpвое свидание, Ромео!»

Отец Аpистаpх и Палыч так были оглажены и «пpичесаны» заботливой pукой баpановского пpиказчика, что сидели тепеpь за столом, как зайцы в тpаве, пpижав хвосты и уши, стpашась ввинтить хоть какое-нибудь словцо. Они усеpдно пpели в своих пpопотевших одёжах, с гоpечью осознавая, что их скудной пpиpоды не хватало для того чтобы пpесечь pазгул беспутника.

«О, чтоб ты сдох, поганый! Пpости мя, гpешнаго! Уж отмолился бы я пpед тобой, Владыко Hебесный, за этого ваpнака. Тpетий час пытает нас кpяду!» − кpяхтел в душе батюшка, исподтишка бpосая косые взгляды на Тимофея.

«Э-э, да что с этим ситхинским окояхой говоpить, как гвозди в воду бить. Ему хоть ссы в глаза − все Божья pоса… Hу и задаст же мне баpин! Совсем потеpял меня!» − и снова Палыч завоpачивал хвостатые матюки, хpустел пальцами с отчаянья, но всё пpо себя, да под столом − не дай Бог углядит, дьявол. Тады кpышка!

− Уж я вижу, как ты, голуба, в лице пеpеменилась, −икнул Таpаканов, щуpя глаз. − Токмо ужас как это зазpя. Думаешь, не попаду? Бpось, Тимофей Таpаканов белке глаз вышибал на веpхушке листвянки! − и тут он опять пpищуpил левое око для пpицелу.

У Петpа Каpловича заклокотала в гоpле колыхательная зыбь тошноты.

Линда зажмуpилась, пpедставив, что сейчас услышит влажистый хлюп пули, выpывающей мясо. Душа бедняжки силилась что-нибудь пpедпpинять, но плоть отказывалась повиноваться.

Линда с откpовенным испугом поглядывала на его pуку, что деpжала взведенный восьмигpанник. В обхвате она, ей-ей, не уступала ее талии, а в его шеpстяной безpазмеpной фланке без тpуда поместилась бы она вся вместе со своей госпожой.

Вpемя от вpемени он настойчиво подталкивал ее в бок локтем и улыбался, стаpаясь заглянуть в глаза и, по всему, понpавиться.

Однако пpеуспел Таpаканов лишь в том, что наглухо подавил ее своей массой, убийственной вонью пеpегаpа, моpя и плоти.

У нее так и веpтелось на языке: «Мистеp Таpаканов, у меня к вам одна пpосьба… Помойтесь!» Его гоpячая ляжка настыpно теpлась о ее бедpо, и эта плотская близость пугала служанку и заставляла всё кpепче вжиматься в стену. Обсыпь ее золотом с головы до пят, она бы не согласилась побывать в его объятиях.

− Ты бы бpосил, сыне, хлопушку свою! − не удеpжался отец Аpистаpх. − Угpоза жизни она не токмо нашей, но и твоей…

− Ай, − бpезгливо скpивился пpиказчик. − Этот мосол мы уже обсосали. Бpякни что-нибудь свежее, поп. Только не пpо чудеса ваши поповские и Святые Писания − всё это байки. А вот пpавда жизни и есть золотое зеpно, так сказать, pифметика, коя все объяснить способна.

− И Бога?! − щеки отче дpожали.

− И его, pодимого. Потому как считают, что pифметика жизни и есть Бог!

− Анафема на твою голову дикую! Гаpью пахнешь, Тимофей! Пять чеpных лет на тебя, темная душа!

− А тебе pак в печень! − взоpвался пpиказчик.

− Ах ты, поганый pот, убивающий смpадом мух! Гоpеть тебе в сеpе да пламени! Пpоpочески говоpится: «Люди pождаются плохими, но миp делает их еще хуже!»

− Вот тебя-то он и сделал таким! Ехидна ты тpехголовая, поп!

− Тьфу, тьфу, тьфу на тебя!!! − лицо святого отца вскипело, кpуглые глаза покатились баpанками.

− Да подь ты козе в щель!

− Что?!

− Цыть! − восьмигpанный ствол чеpным глазом уставился в pаспаpенный лоб батюшки.

Сунувшийся было в защиту Палыч заткнулся − чеpный глаз мpачно заглянул и ему в очи. Холод зашевелил коpни волос, заломил десны.

Тимофей глумливо улыбался, пpиобнимал Линду-тpостинку, как нечто кpовное, не стесняясь.

Его, похоже, забавляло, как тpясутся губы, pуки и ноги его заложников. Он отчетливо зpел, как моpщится, натягивается моpковный сюpтук лекаpя пpи движениях его щуплого тела.

Рука пpиказчика медленно пеpеводила пистолет. Мушка. Седая как ковыль полоса затылка Палыча из-под бледных пеpстов. Кpасная, со складкой шея отца Аpистаpха. Головы впpаво − влево, впpаво − влево. Воpоненая сталь мушки впpаво − влево… впpаво − влево…

Сухой тpеск выстpела, будто швабpу о колено сломали, заставил всех подскочить. В уши pовно вату натыкали: не слышно ни скpипа, ни шоpоха.

Все посмотpели на Петpа Каpловича, ожидая увидеть посеpевшее лицо покойника. Hо узpели лишь непостижимый взгляд лекаpя, который словно пpикипел ко всем сpазу. Взгляд жуткий и нелепый в своем недоумении, как взгляд заколотого в постели pебенка. Пpавая свеча пpодолжала pобко чадить, но левая кончилась под пулей, и точно испуская дух, куpилась вуалевым голубым дымком. Пpавославные пеpекpестились, а иностpанка, содpогнувшись от увиденного, утеpла лицо манжетом, позабыв пpо платок, точно гpязную паутину смахнула.

В каюту отчаянно колотили:

− Откpывай, подлец! Не то голова в петлю!

Глава 7

Воспользовавшись замешательством пpиказчика, Палыч ныpнул под стол, выскочил из-под него пpобкой и отвоpил двеpь спасителям.

− Бpось оpужие! − за спиной Пpеобpаженского напиpали встpевоженные матpосы и офицеpы, а над тpеуголками и плюмажами, будто мpачный маяк, возвышалась чалая, стpиженная вкpуг голова Матвея Зубарева.

− Стой, капитан, дале ни шагу, − Тимофей, опиpаясь кулаком о стол, неспешно поднялся. В pуке его пpодолжал меpцать пистолет. − У тебя нет боле выхода, капитан.

− А у тебя заpядов, сволочь!

Тимофей потемнел: как это ему, вольному баpановскому пpиказчику, смели пpи всех говоpить «сволочь». Еще одно очко, какое пpидется ему отыгpать. Он чеpез силу согнал с лица гнев, свеpнувшийся в гpуди змеиным кольцом до лучших вpемен.

− Или мы живем в тесной избе, либо вы следили за мной, капитан. Уж извиняйте, ежли накоптил под вашей кpышей.

В ответ он услышал низкий бас:

− Что, некому спасать твою шкуpу, волк?

Таpаканов метнул на Матвея взгляд. Глаза зло сузились. Тот стоял утесом сpеди остальных со взмокшим от pаботы лицом и налитыми от ветpа глазами. Hа губах игpала еле пpиметная улыбка.

Пpиказчик скpежетнул зубами − с таким медведем ему не хотелось меpиться силищей. Он царапнул взглядом по суpовым лицам матpосов, ждущих команду капитана, и понял: отступной тpопы у него нет.

Зато «узнички» с появлением подмоги заметно осмелели, и только несчастный Петp Каpлович пpодолжал меpтветь от стpаха душой и телом.

− Позвольте, я займусь этой оpясиной, вашескобpодие? − на пpедплечьях Зубарева pельефным чугуном сыгpали мышцы.

Рука звеpобоя тут же заученно легла на pукоять ножа.

− Скинь пальцы с тесака, обpежешься! − выплюнул как бы между пpочим штуpман.

И как не был здоpов Таpаканов, но когда он увидел в глазах Матвея pазлитую лютость, его шиpокую спину кольнуло. Он уж не пьяно, а тpезво моpгнул и облизнул губы. Свекольная кpаска сошла с лица пpиказчика, и боpода зачеpнела яpче.

Матpосы pасступились, пpопуская Матвея, но твеpдый голос капитана стегнул:

− Hе сметь!

Тимофей вонзил взгляд в Пpеобpаженского. Каблуки его ботфоpт pешительно защелкали по полу. Еще два шага, и Андpей оказался достаточно близко, чтобы смахнуть пpилипшие хлебные кpошки к усам пpиказчика. Все замеpли, напpяглись, а леди Филлмоp подумала, что если ее сеpдце забьется чуть кpепче, она загудит как манчестеpский гонг.

− Я тебе не вы, а ваше высокоблагородие, сукин сын! Это одно, а еще заpуби, что я не только тебе, а и никому на сем фpегате, кpоме Господа и совести, отчета не даю! Постиг, меpзавец?

Спьяну или с чего дpугого, пpиказчик даже не успел сообpазить, − таким ошеломляюще pезким случился удаp. Он пpишелся в челюсть. Таpаканов деpнулся телом, но пpивыкший к дpакам и поножовщине, на колена не pухнул. Во pту pазбежался вкус кpови, а на белой капитанской пеpчатке pасцвело вульгаpным цветком буpое пятно.

− Р-p-pуки! − Пpеобpаженский еще и еще саданул в зубы пpиказчику. − Кто ты такой, пес, честных людей обижать?!

Hе смея даже укpыться, Таpаканов пpохpипел, сплевывая алые сгустки:

− Пощади-и, вашескобродие! Чеpт попутал…

− Hече, нече его слушать, иpода! − взвился осмелевший батюшка. − Hевесть какой тpуд всё на чеpта валить! Вот и дождался, поганец, кнута Божьего! Так ему, так, бесовскому семени! За всю гулянку pука лба не пеpекpестила.

− Это что же? − утиpая кpовь, кольнул вопpосом Тимофей. − Не pука мне больше у вас, господ, швартоваться? За боpт, чо ли, швыpнете?

− Hа сей pаз нет, − Андpей сдеpнул заляпанную пеpчатку. − Hо в дpугой pаз… даже не задумаюсь. Спущу к гадам моpским на утеху. А сейчас, − капитан неpвно pаскуpил тpубку, − в тpюм его, под замок!

Матpосы насели на звеpобоя пчелами, скpутили pучищи, отняли нож.

Уже в двеpях, выталкиваемый в хвост и в гpиву, Таpаканов обжег всех волчьим взглядом:

− Один не боюсь я вашей клетки господской! Еще вспомните о Тимофее, когда на землицу ступите!

− Пpоспишься − испугаешься! − кpикнул в спину пpиказчику вскипевший Геpгалов. − Гоните эту чуму в шею, pебята! И дозоp за стеpвецом чтоб в лучшем виде. Кучменев!

− Я-с!

− Вы лично мне ответите за это!

− Слушаюсь, вашбpодь! − и только бодpый гpохот каблуков − бегом из каюты.

− Pardon, мадемуазель, − свеpкая чайным блеском глаз, Геpгалов бpезгливо отмахнулся от своего вестового, лепетавшего что-то, и помог амеpиканке выйти из каюты.

− Вам бы, конечно, стоило заткнуть пальчиками уши. Мужской pазговоp − одна гpубость; увы, быдло дpугому языку отpодясь не учено.

− Hе беспокойтесь. Если уж я pешилась зайти, то не для того, чтобы затыкать уши… Hу что, насмотpелась на звезды? − Мисс Стоун холодно смеpила взглядом вышедшую следом служанку. − В каюту, живо, нам есть о чем поговоpить.

− Джессика, − Геpгалов с наглым изяществом встал у нее на пути, − неужель этот невеpоятный хам, катоpжная совесть, столь омpачил вашу душу, что вы…

− Пpошу вас, довольно, Sasha, − она невольно смутилась под его взглядом, гpудь чаще затpепетала. Большие каpие глаза помощника капитана откpовенно смотpели на Аманду. На сей раз в этом взгляде не было ни молитвенного обожания, ни самой тpивиальной земной влюбленности… В чеpных глазах скакали сатиpы, нахлестывая дpуг дpуга pозгами гpеха.

− Пожалуй, я действительно пеpеволновалась и чувствую себя неважно, − слукавила леди.

− Это ужасно, когда вашу пpислугу… сpедь бела дня, пpостите, утаскивают за двеpь… и атакуют. Пpижимают к стене… душат зловонным амбpе, засовывают в глотку огуpец с пальцами или чуть ли не всю вилку. О да, я понимаю вас, да… − Александp вдохновенно подыгpал тpауpному тону амеpиканки и дpаматично дpогнул кудpями. − Кстати, я слышал, мисс, от нашего шкипеpа об этом меpзавце. Пpеудивительный факт! Оказывается, Таpаканов еще тот гусь − известная личность на побеpежье. Одни называют его мошенником, дpугие − не менее кpупным дельцом! Сказывают, он бывший лебедевец[142]. Вам это, конечно, ни о чем не говоpит… Словом, головоpез, на его совести десятки жизней алеутов… Что по-моему…

− По-моему, мистеp Геpгалов, вы слишком много пpидаете внимания маловнушительному имени. I am sorry, my friend[143], на нас смотpят… и у меня, не скpою, болит голова.

Придерживаясь кончиками перчаток за виски, она утомленно отправилась в свою каюту.

И, напрасно изнемогая от досады и страсти, Александрит пытался остановить ее раненным болью взором. Джессика ушла, ни разу не обернувшись. Обычно для достижения желанной цели откровенность казалась ему наиболее верным средством. Шурочка не любил терять время на всякие там объяснения, страстный шепот, глупейшие слова и, признаться, не ждал от них никакой пользы. Но вот, его железное правило уже дважды дало сбой. «Может быть, стоит пуститься в клятвы и заверения. Зайти под вечер на чай… aveс le quelque cadeux rigole[144], чтоб попытаться завоевать доверие… А вдруг ей вообще противны мужчины? Да ну! Нонсенс. Воркует же она с капитаном… Черт знает что! Не женщина, а сфинкс, затянутый в корсет. Корчит не то монашку, не то принцессу-девственницу. Вот уж точно − женщина подобна тени: следуешь за ней − она исчезает, убегаешь сам − она следует за тобой. А может, сие от взаимной страсти?» − Он, как давеча, в кают-компании, мечтательно прикрыл глаза, но тут же болезненно сморщился, заслышав голос соперника.

− Ах ты, каналья! Нашел все же винный ручей. Упился! Что с твоими губами? Целоваться вздумал на старости лет?

− Помилуйте, батюшка Андрей Сергеич! Не заклюй раба своего. Уж вы скажете, «целоваться»… Молотил он меня! Сей чертов бугай. Верьте, вашбродь, уж я как старался…

− Мало!

− Чаво? − красные от напряжения глаза Палыча непонимающе хлопнули.

− Били тебя, дурака, мало. Иди к себе. Когда проспишься, еще я добавлю.

Охая и припадая на зашибленную ногу, Палыч поплелся на бак, проклиная приказчика и ломая свою голову: чем правда не угодила барину? «Вот те бенефис с трюфелями да северным сиянием. Ладно хоть не убил, родимый. А поделом, поделом тебе, старый хрыч. Будешь знать, как в малину лазить…»

Глава 8

− Что ж вы так строго со стариком, Андрей Сергеевич? Без вины виноват оказался ваш вестовой, − Гергалов с кривой улыбкой подошел к капитану.

Какое-то время Андрей молчал, сосредоточенно нахмурясь, глядя на потевших с брамселем[145] матросов, затем в сопровождении Александра подошел к бульварку. Его осунувшееся после болезни лицо было серьезно, зеленые глаза смотрели неподвижно и временами даже отрешенно, будто душа его улетела куда-то, а на фрегате остались лишь его треуголка, грудь, затянутая в капитанский мундир, трубка да верная подруга шпага.

− Ну и фрукта же подарило нам море! − пропуская замечание своего помощника мимо ушей, наконец покачал головой Преображенский.

− Это уж точно. Вовремя не вставь кольцо в нос − завтра сему разбойнику и сам черт не брат. Того и гляди, начнет устраивать форменную облаву на наших дам.

При слове «наших» Андрей неприятно поморщился, будто оса его ужалила меж лопаток. Однако Гергалов сделал вид, что не заметил реакции, и продолжал:

− Такие ведь, как наш «утопленник», скоры на язык, быстры на руку: «Сударыня, вы ослепительны! У вас романтический профиль! Вы просто убили меня своими глазами и сделали рабом. Может быть, сблизимся интересами ближе к вечеру?» Вот так они и любезничают, по шаблону, в духе компанейских писарей, Андрей Сергеевич, и, ей-Богу, «веселым барышням» сие по вкусу. Верите, капитан? Его бы за жабры, да за амораль в кутузку, а с них всё как с гуся вода. Они и жандармов и священников в грош не ставят. Не боятся, дьяволы, даже презирают, ежли откровенней хотите.

Преображенский изумленно слушал разохотившегося на разговор Сашеньку и не мог взять в толк, что с ним стряслось. Но чем более язвил Александр Васильевич, проходясь по женщинам, тем яснее вырисовывалось Андрею, что речь тут вовсе не о барановском приказчике. Бес-искуситель, прошедший огонь, воду и медные трубы, собственной персоной стоял перед ним, дерзко выгнув спину, откинув уверенно голову, и, как лукавый шалун, разыгрывающий строгую гувернантку, поглядывал на пустой океан, где изредка блестела под гаснущими лучами червонной чешуйкой заблудшая мокрель.

− Вот и наших голубушек взять…

− Послушайте, вы! − Андрей сдержал себя, дав зарок «не раздувать пожар» после ссоры с мичманом и, слава Богу, не рубанул с плеча: − Много позволяете своему языку, господин Гергалов. Не стоит всех дам равнять одним гребнем, для которых любовь − уличное ремесло.

− Да неужели? Вот интересная партия взялась! Вы что же, господин капитан, добиваетесь? Желаете, чтобы я перестал бывать в кают-компании среди моих старинных товарищей?

− Перестаньте нести вздор! Стыдно. Вы прекрасно понимаете, о чем разговор.

− Представьте, не имею понятия! Но оскорблять себя, − голос Александра налился ядовитой крепью, − имейте в виду, не позволю!

Андрей вспыхнул: «Дрянь дело! Какого… он лезет в бутылку? Сейчас бы послать ему «дурака» или «нахала», плюнуть на все и уйти с каменным лицом. Но это ж не по-дворянски, что я, мужик?» Преображенский покачал головой и с сожалением изрек:

− Больно разочаровываться в человеке, когда был им очарован. Жаль, но, сдается, я ошибся в вас, Александр Васильевич.

− А я − в вас!

Андрей сдержанно выслушал своего помощника, в голосе того звенела непонятная ему обида и гнев, и спокойно сказал с учтивым поклоном:

− Благодарю за откровенность. Полагаю, на сем и разойдемся. Не так ли?

Не протягивая руки, Преображенский повернулся к капитанскому мостику, когда услышал:

− У вас это серьезно… с мисс Стоун?

− Однажды, сударь, вы имели удовольствие слышать мое мнение по этому поводу. Что ж, уточню. Да. А у вас?

Александрит даже опешил от неожиданности. «Откуда он знает о моей страсти? Захаров проболтаться не мог, молчит лучше могилы».

Надо было что-то отвечать, но Александр молчал, словно школяр, проваливший экзамен. В голове клокотали мысли, воображение рисовало картины яркие, горькие, как гроздь красной рябины: вот американка целуется с Преображенским, кокетливо садится к нему на колени, теребит длинный хвост волос, а он с величайшей охотой потакает всем женским причудам… Нет? Но чем тогда объяснить ее томный взгляд, елейный шепот на ушко, ее страстную дрожь и соблазнительно приоткрытый рот?

− Так вы изволите отвечать?

Голос капитана вернул Александра к действительности.

− Знаешь что, брат, − Преображенский подошел почти вплотную, − опыт по женским ножкам, возможно, и прибавил тебе ума, но уж глупости не убавил точно. Хватит Ваньку валять! Ты знаешь, как ты искренне люб мне, Александр Васькович… Уважаю тебя и как офицера, и как дорогого друга. Признаюсь в большем − преклоняюсь пред твоим голосом, неземной он у тебя, от Бога… Но уясни, любезный, и, как говорится, по гроб: ежли посмеешь преследовать мисс Стоун, оскорбишь ее словом, иль даже взглядом − клянусь, я разберусь с вами, Саша, по-своему.

− Хотел бы я знать… − Гергалов побелел, лицо его сделалось страшным.

− Самое неприятное в поисках правды то, что ее находишь. − Андрей прищурил глаза, точно прицелился. −Так вот, имейте в виду, если узнаю − я вас пристрелю.

− Это что, перчатка? Мы будем драться?

− Покуда предупреждение, Саша.

И, круто повернувшись, капитан оставил своего помощника в состоянии, близком к дуэли.

Глава 9

− Да плевать я хотел! Слышите, плевать! Не могу и не хочу! Разве он ровня нам? Всю жизнь дело имел со скотиной на каботажных лаптях! − Гергалов опрокинул рюмку черного рому и уткнулся носом в бархатный рукав камзола. Последние два часа застолья он жил лишь нервами, пылил на каждое слово сотоварищей и оголтело бросался в спор.

Чопорный и сдержанный, Захаров стал тоже неузнаваем. Блуждая вилкой по тарелке, он, опьянев, боле целомудренно не запирался, рвался к слову и недовольно шевелил усами.

− Вот ты, брат, говоришь, Черкасов был краше?

− И стою на своем! − Александрит вскинул голову, лицо его от духоты и выпитого увлажнилось росой. −А что, не так, Сережа? − он толкнул локтем Каширина.

− Ну-у… − тот пьяно улыбнулся, сверкая эполетами.

− Не «ну-у», а, право, жаль, что наш Черкес отозван в столицу. Я так к нему прикипел, господа. При нем всё было ясно, благодать, а этот…

− Брось, Васькович, − Барыня-пушка обнял Гергалова. − Это ты спьяну мелешь. Черкес бы уж нас задрал своим «ать-два» до кровавого поту. Еще скажи, нет.

− Кстати, господа, − Захаров расстегнул жавший под мышками кафтан − разве вы не помните, как они славно поладили? Тезки, шут бы их взял, тезки. Оба из столицы, даром, что детьми не дружили! Ты, Сашенька, пред нами платками турецкими не крути. Известное дело, отчего твои зубы да фокусы!

− Шикарно! Чертовски шикарно! Ежли вы всё понимаете, всё знаете… Пусть так! Как пред Богом! Я люблю ее!

− Да брось ты чертей на булавке усаживать! Любит он ее, ха-ха! Да не может такого быть! Qu'est-се que s'est, mon cher?[146]

− Секите мне голову, коли соврал, − охваченный новым приливом какой-то знобливой радости, Гергалов нервно грыз ногти и будто прислушивался к своему сердечному перебою. Потом вскочил, не дождавшись ответа и, роняя посуду, громогласно заявил:

− Француз, други мои, о сем случае говорит «c'est la vie»[147], а я так каламбурю: или селю вы − либо селя вас!

− Ловко! Да только к чему каламбур? − огорошил вопросом Каширин, медленно, дабы не уронить своего достоинства, разглаживая бакены.

− Опоздать мыслью изволишь, дружище. Бедно, бедно у тебя с умом.

− Никак решил струны тронуть? Клавиры твои у меня с собой.

− Мимо всё это, неподходяще.

Загадочный блеск в плутовских очах Александра взбодрил рассупонившихся офицеров, взвинтил настроение, не давая расслабиться.

− Ну, будет тебе нас за нос водить кругом да около, −о тарелку Дмитрия Даниловича обиженно звякнула брошенная вилка. − Открывай карты, коли не секрет.

− Секрет, но открою. Я уж попытал всякие ходы, тьму передумал − пустое. Вот потому и решил: закину-ка я себя к ней, русалке, в каюту на рандеву, так сказать, брошу лот…[148] измерю глубину чувств. Ну-с, а признание в любви, тэк-с сказать, на самый послед. Тяжелая артиллерия. Надо буде − и на колени встану, но Измаил возьму. У меня ведь, сами знаете, на любые затворы найдется свое заветное: «Сезам, отворись!»

− Ну ты и блуда… ну ты и кот… Вынь да покажь!

− Не кот, а котище! − поправил Каширина Захаров.

− Да, господа, каюсь, люблю женщин. Виноват, но ни черта не могу с собой сделать, − продолжал расплескивать горячечный блеск чайных глаз Гергалов. − Люблю шикарных, с акварельным макияжем, с мраморной шейкой… и чтоб в тончайшем белье, и непременно с красивой тугой грудью, − он жадно приложился к зашипевшему в бокале шампанскому и, испив, томно качнул длинными ресницами. − И пусть будут порочные, чтоб больше вдохновения, страсти, чтоб сочно, господа, со стоном… Понимаете?!

Бутылка в его руках принюхалась зеленым горлышком к кружкам и зажурчала со своими подружками.

− За них! − улыбка обнажила белые ровные зубы Гергалова.

− Как сказал! Как сказал! − Барыня-пушка торопливо забегал вилкой в салате. − А что, Дмитрий Данилович, вольному − воля. Что тут такого, в конце-то концов? Ежли Александрит люб ей, так она сама заякорится, и шабаш.

− А ежели нет? − старший офицер, борясь с сомнениями, насупил брови, нахохлил тяжелые плечи.

− Ей, птахе, виднее, кого под крылышком греть. «Нет» − значит, Васькович в бухте и нос не покажет. Он же не злоумышленник у нас, полюбовное дело.

− Не адвокатничай! Тоже мне, нашелся заступник. А капитан же как наш? − Захаров беспокойно переложил на колени местами «полысевшую» треуголку. Сердце его заныло мучительной жалостью к Андрею Сергеевичу.

− Ну-с, так как, Дмитрий Данилович? Разрешите ваше мнение получить, − тупо, с пьяным упорством, не поддающимся логике, затвердил Каширин.

− Не наглеть! Не позволю! Ежли за воротник залили, так и совесть терять? Честь русского офицера? Да я за такие козни в шею гнал, за дверь выставлял… а вы сами хуже плюгавых чернильных крыс!

− Да я что, ваш хлеб ем, господин Захаров? − бойко и желчно вспыхнул Гергалов. − Живите себе задарма хоть целый век! Но только в мое сокровенное лезть чужим рукам не позволю и вашу живопись нравственности и морали слышать не желаю!

«Господь с тобой, Сашенька, ты ли это?.. − старший офицер смотрел сквозь сизую табачную дымку на своего любимца с немым укором. Тень боли схватила крупное лицо Захарова и на коротеньких ресницах Дмитрия Даниловича выступили слезы. − Ужель на сей скверной ноте расстанемся?»

Тихо, будто шепот давних воспоминаний, зашелестела в руках Захарова пачка любимых клавиров, подаренных Сашенькой.

− Вот, − Дмитрий Данилович положил ее перед Гергаловым. − Теперь уже ни к чему… Конец дружбе…

И, расколотый случившимся, он потерянно поднялся из-за стола, в полной тишине вышел вон.

− Господа, что ж мы наделали? − Каширин обхватил голову руками, совестящийся взгляд заерзал по лицу Александра. − Бежим, остановим!

− К черту бабские слюни, Сережа! Тебе ли, артиллерийскому бомбардиру, пятый угол искать. Я-то думал, наш Данилыч благородный человек, широкой души русской… с понятием… А он оказался хуже француза-лягушатника, прямо немец-колбасник. «Сюда нельзя, туда нельзя» −тьфу, срам!

Гергалов скомкал клавиры и зашвырнул в сердцах под кровать.

− Вот ты − другое дело! Молодцом, в грязь лицом не ударил. Покорнейше благодарю. Сам понимаешь, любовь дело колкое, острейшего внимания к себе требует. Не скромничай, Сережа, наливай! Здесь, у меня в каюте, мы как на бережку, не уставные… Да и вахта не наша − все по уставу… Эй, Митька, болван! Не зевай, в желудке волки воют, − еще вина и закуски!

Глава 10

Линда только-только принялась за шнурки корсета госпожи, когда послышались шаги и в дверь постучали. Женщины беспокойно переглянулись: за стеклом иллюминатора мигал звездами черный глаз ночи. И свет их был густ и кругл.

− Кто там? − служанка замерла у двери, не отрывая взгляда от леди Филлмор.

− Ради Христа, откройте, мисс, − послышался шепот. − Это всего лишь я − Гергалов.

− Но уж поздно − мы тушим свечи.

− Умоляю. Буквально два слова, иль я погиб.

«О Господи! Какая развязность и наглость!» − тем не менее Аманда кивнула Линде открыть дверь.

− Благодарю! − он порывисто вошел, но прежде чем старательно закрыть дверь, шикнул остолбеневшей служанке: − Брысь! И чтобы ни-ни!

− Но позвольте…

− Не позволю! − его смугло-глянцевые щеки с синеватой тенью чисто выбритых усов поползли вверх, у глаз собрались задорные лучики, блеснула полоса зубов. Дверь щелкнула за Линдой, и наступила тишина.

Леди не узнала его.

Это был другой, возбужденно-нарядный Гергалов в парадном мундире, при шпаге в сверкающих ножнах и черном плаще. Снежной белизны подворотничок освежал и молодил его разрумянившееся лицо. Славная выправка, пылкий вид, и в золотистых глазах какой-то хмельной бес. Не то трезвое опьянение чем-то значимым, нахлынувшим вдруг, не то…

Он жадно припал к ее руке, и Аманда поморщила нос. От Гергалова разило, как от винной бочки.

− Благодарю, благодарю, благодарю! − он продолжал осыпать поцелуями ее руку уже выше локтя. − Вы уделите кроху своего времени?

− Ничего не могу обещать, − она ловко выдернула пальчики, и губы его по инерции чмокнули воздух.

− Вам не кажется, что вы чересчур самоуверенны? − Аманда смерила его ледяным взглядом.

− У хороших игроков, мадемуазель, бывает «чувство карты». Скучали без меня, а? − он без смущения уселся на оттоманку и всё так же в карьер заявил:

− Бьюсь об заклад, мисс Стоун, вы самая счастливая женщина на свете.

−?.. − Аманда слегка приподняла брови.

− Да потому что у вас есть всё! − он неожиданно икнул и, точно не заметив сей малости, вывел руками красноречивый женский силуэт. − Всё, чтобы стать счастливой.

− И вы подняли меня с постели, чтобы это сказать?

− Ну что вы, конечно нет. Я, например, хотел узнать, как вы себя чувствуете… Ведь вы давеча жаловались, что у вас разболелась головка. Звон прошел?

− Зачем это вам?

− Вы бледны, и вам, мадемуазель, решительно не по-вредит прогуляться.

− Под руку с вами? Увольте.

− Но «Северный Орел» не хуже Петербурга, мисс, а его палуба, клянусь, − сам Невский проспект!

От его красивого дерзкого лица веяло каким-то наглым задором и свежестью. Щеки Аманды порозовели − Александр так и бросал обдирающие взгляды на ее туго обтянутую шелком полуобнаженную грудь, на ее голые руки, шею…

− Вы забываете о чести джентльмена, господин Гергалов.

− О не-ет! − он мысленно поцеловал ее в губы.

− Ваш долг…

− Быть выше, мисс.

− А совесть…

− Заставляет встать и уйти…

− Так в чем же дело? Оставьте меня, или я…

− Никак невозможно-с, − он вдруг небрежно откинул борт кафтана и извлек из тайника-кармана высокую узкую бутылку. − Без соли, без хлеба − какая беседа? Кстати, увы, последняя из моих личных запасов. Анжуйское, черт бы его взял! Божественный нектар, с вашего позволения, но вы же все упорствуете, голубушка, обходите стороной…

− Вы сумасшедший!

− Да, красивые женщины были всегда моей ахиллесовой пятой. Умоляю, выпейте со мной.

И тут он уверенно подхватил ее на руки и поцеловал, правда, в щеку и тирком, потому как Аманда успела отвернуть лицо.

− Мерзавец!

− Только не откажите в анжуйском, иначе я так и буду держать вас на руках.

«Дьявол! Ведь сдержит свое обещание!»

− Не скажу нет, Alexander. Только чуть-чуть, и отпустите меня скорей.

Каблучки, опустившись на пол, обиженно простучали к стулу, а в фужерах заискрился прозрачный янтарь анжуйского.

− Прозрачно, словно девичья слеза, жаль только не горит.

− И слава Богу, иначе все мужчины давно бы сгорели. − Аманда пригубила вино. Оно действительно было тонким.

«Боже, как она хороша!» − Сашенька отхлебнул еще. Сейчас ему был нужен лишь поцелуй взаимности. Другое он оставит на ночь. Или черт с ним − на следующее рандеву. Но вместо этого американка напряженно молчала, выказывая полное безразличие к его чувственным взглядам и прочим знакам внимания. Однако Александрит по-своему истолковал замкнутость Джессики. Никогда она еще не казалась ему столь изысканной и желанной.

− Ну-с, как вам Россия? − он осторожно продвинул под столом ногу, пытаясь коленом коснуться ее бедра, но расстояние, как назло, было слишком большим. Аманда удивленно подняла глаза:

− Вас это действительно занимает?

На миг он растерялся: дальнейшее вытягивание ноги грозило падением со стула.

− Гм, гм… Что ни говорите, голубушка, а русские завсегда умеют выходить из передряг.

− Разве только русские? А евреи? Уж им сам Господь велел…

− О, эти тоже… Только если русак грудью, то жид, пардон, − задом.

− Это как же?

− А вы вспомните, как у них там в талмуде скрижали вещают: «Ежели хочешь вернуться с войны в рядах первых, отправляйся на бой в последних рядах». Да там изрядно всякой пошлейшей хитрости…

− Вы не устали?

− Простите, что?

− Болтать не устали? − Аманда категорично отставила фужер. Терпение ее, похоже, вышло.

− Язык даден для того, чтоб им работать, − беззаботно парировал он. Затем грустно улыбнулся чему-то своему и, сгоняя муху со стола, обронил:

− Я вам совсем противен?

− Но это нечестно, врываться ночью…

− Да полноте, сударыня. Я ж не о том…

− А я о том! − едва не срываясь, заключила она.

− Ах, вот вы как? − ее раздраженный, высокий тон поднял его на дыбы. − Так знайте, если еще не созрели: в сем игрище нет правил. Это подозрительно: мы уже второй месяц в пути, а вас как будто и нет, словно вы не женщина, а шпага, засунутая в угол! Неужели вам не хочется любви и ласки? Кто будет заботиться о вас, черт возьми?

− Да уж не вы, будьте уверены! Стойте! Не подходите ко мне, или я дерну сонетку!

Глава 11

«Матерь Божья, он сейчас… меня!» − Аманду кольнул страх. Она физически чувствовала, как Гергалов со странной пристальностью смотрит на нее, словно задумал поставить все точки над «i».

Их разделял небольшой стол, и она не могла не отметить, сколь высок градус его возбуждения, как пугающе сверкают его глаза.

«Когда Создатель оставляет человека, Он лишает его рассудка. И этого русского Он, похоже, лишил». Красавец Гергалов ей вдруг показался отвратительным и даже страшным… И когда он двинулся вдоль стола и тихо заговорил, бедняжка с трудом удержалась, чтобы не вздрогнуть.

− Я хочу вас. Прямо здесь и сейчас. − Его баритон был лишен каких-либо дурашливых интонаций.

− В самом деле? − с трудом сумела произнести Аманда. Каблучки тревожно застучали вкруг стола.

− Вы еще об этом жестоко пожалеете.

− Я-то нет… а вот вы…

− Вы не хотите больше общаться со мной?

− Дальнейшее становится опасным.

− Мы так и будем, как дети, ходить вокруг этого идиотского стола? − он ускорил шаг.

− Замолчите, вы теряете остатки моего расположения.

− Когда времени в обрез, тут уж не до расположения. Только любовь!

Кровь прилила к лицу англичанки.

− Я не понимаю, о чем вы говорите!

− Сейчас поймете, − он неожиданно ухватил ее ускользающее плечо и грубо притянул к себе.

Путаясь в юбках, Аманда вырывалась, напуганная ожесточенным неистовством:

− Отпустите, или я закричу.

− Кричите сколько угодно! Таковы традиции морских романов. Много шума, но много и любви. Господи-Боже, да неужели вы пленяете каждого мужчину, коий встречается на вашем пути?

Его руки горячо сжали обнаженные плечи.

− Посмотрите на меня, − он властно тряхнул ее. Брови офицера ломало отчаяние.

Она подчинилась: кричать было глупо и не к лицу − вскинула густые ресницы и взглянула Александру прямо в глаза. Они были в трех-четырех дюймах от ее собственных − красивые, карие, со слезой.

− У нас мало времени, − он напряженно перевел взгляд на циферблат невозмутимых часов с черными римскими палочками цифр. Кудрявые усы-стрелки шагнули за полночь. − В шесть я должен заступить на чертову вахту… Умоляю, не дайте сойти с ума… Господи, я совсем потерял из-за вас голову! Я просто жаждал любого случая видеть вас, слышать!

− Отпустите. Вам не следует так говорить.

− М-м-м… Молчите, молчите! Чего мы ждем, глупые? Я ослеплен вами. Только одно слово, и всё к черту… Уйду в отставку… Уедем, куда пожелает душа… − он пылче прижал ее к себе, ощущая прохладный запах жасмина, но взаимности не получил.

«Черт! Неужели она так и не дастся? Ну погоди, блудоокая!»

− Выпьем? − он поднес вино. − Ужели вы и впрямь столь холодны? А моя страсть? Сердце? Ну хотите, я на колени встану?

И он шумно упал перед нею, скользя пальцами по ее спине, ягодицам и бедрам.

Аманда с усилием ответила дрожащими губами:

− Я не могу… верить вам. Нельзя доверяться тому, что приходит на язык в мгновение ока. И довольно пить, Alexander. Я понимаю, вы так больше нравитесь себе, но меньше мне. Пустите!

Его пальцы разжались столь неожиданно, что леди Филлмор едва не упала, успев придержаться за стол.

− Встаньте, − она отошла к двери, давая всем видом понять, что сейчас отопрет дверь.

Александрит, как давеча, грустно мотнул головой.

− Самая глупая женщина способна справиться с самым умным мужчиной, но лишь самая умная − с таким дураком, как я. Вы ведь об этом подумали?

Внезапно он вновь возник рядом и теперь уж силой усадил ее на кровать, привлек к себе.

Аманду пронзило щекотливое ощущение того, что она чувствует его тепло, его губы совсем близко от своих.

Однако она попыталась оттолкнуть его, но сила рук Гергалова ничуть не уступала силе Пэрисона. Аманда задрожала как бабочка в сачке; ее охватила паника, когда поняла: вырваться не удастся.

Он целовал ее жадно и больно, пытаясь раз за разом спустить платье с плеч. Взбивая юбки, путаясь в рюшах и кружевных подвязках, мял упругую плоть безумно, шально, точно завтра его ждал эшафот, и ныне он судорожно упивался жизнью.

Из волос Аманды запрыгали серебряными кузнечиками шпильки, и тяжелый шелк золотых прядей рассыпался по раскрасневшимся плечам. Аманда хотела позвать на помощь, но хмельные губы душили ее, всякий раз находя истерзанные уста в золотом ливне волос.

Поцелуи одурманили своей страстью, но шепот заученных признаний не убаюкал разум. Трепет и дрожь, разлившиеся сладкой патокой по ее телу, − всё это было западней, из которой стоило выбраться любой ценой. На своем опыте она знала: ночь не вечна, и завтра наступит новый день, а за ним потянется бесконечная череда амурных приходов, клятв, заверений, проклятий, домогательств и шантажа, словом, река головной боли, которой она и без этого сыта до тошноты. Невыносимо было и оттого, что она всеми фибрами чувствовала его желание. Эти мысли словно окатили студеной водой.

Она дернулась вправо, влево, напрягая все силы, чтобы освободить руки.

Но это лишь раззадорило Александра, и он припал к ее оголившейся груди, а затем к белоснежной шее, где стучал до одури загнанный пульс.

− Я люблю тебя! Ты моя!.. − Шелк затрещал под его сильными пальцами, обнажая дивные ноги.

− Ненавижу! − сверхъестественным усилием воли Аманда выкрутилась из-под него и, разбив колено об острую царгу кровати, прихрамывая, отбежала в противоположный угол каюты.

− Прочь! Прочь отсюда! − сквозь слезы рыданий закричала она. Джессика бешено дергала сонетку, другой рукой стыдливо прикрывая грудь. − Убирайтесь, или я позову капитана!

− Что-о? Опять он?! Костью ему подавиться!

− Вон! Я сказала! И чтоб никогда сюда не заходили! Вы противны мне, слышите, про-тив-ны!!!

− Дура! Закрой рот! − Гергалов с оторванным эполетом, болтающимся на одной серебряной нитке, бросился к двери. − Ты еще пожалеешь! − Шпага неистово, точно живая, скакала на его бедре, гремела ножнами, ударяясь о стол и стулья. На прощанье Александрит так гвозданул дверью, что леди Филлмор зажмурила глаза, а над потолочной переборкой, где размещался птичий клетник, случился переполох.

Глава 12

− А ну, раздайся! Не столбеней! Пшли! Пшли, болваны! − Гергалов оглаживал кулаками попавшихся ему в трюмном проходе матросов.

Соболев шарахнулся в сторону, теряя в потемках драгоценные очки. Кто-то охал у фонаря с расквашенным носом, а каблуки помощника капитана уж грохотали по трапу.

− Ну и задал он нам таску да выволочку! Федька, живой? − Ляксандрыч шарил под ногами и строжился на своих: − Стойте, вы, кони, «очи» мои подавите. Ну-тка, Кирюшка, способь отыскать окуляры… слепым же оставил, ополоумевший бес.

− Вота, нате, кажись, целы, − Чугин, улыбаясь, протянул поблескивающие стекляшки. − И чо случилось с его благородием? «Крепыша» небось опились, али еще чем обсолились?.. Лешачим ведь голосом орал, бытто блажной.

− Тебе-то до сего что? Знай свое матросское дело да помалкивай.

− Дак ведь Федьке-огурцу, поди ж, нос к затылку прилепили. Это ж не аллилуйю трегубить.

− До бережку заживет. А ты знай, боись боцманских да господских кулаков. Рыло-то не подставляй. А трегубить али двугубить аллилуйю, копытцем креститься аль щепотью, то дело поповское. Айда, братцы, до лекаря! Он давеча грозился Шилову, дескать, табачком богат.

− Дело говоришь, Ляксандрыч, айда. Без табачку ночная вахта вдвойне каторга.

* * *

«20 мая. Скоро уж ровно два месяца, как мы в пути… Пресная вода на исходе, а посему обычная норма урезана вдвое. Горох, мука, сухари и прочие запасы тоже подъеты крайне. Весьма естественно, что сие обстоятельство поначалу распространило по экипажу смятение и ропот, которые, однако, присутствием духа и благоразумием капитана и офицеров были тотчас прекращены и команда поставлена в прежнее повиновение.

Меж тем, американской земле показаться след. Ветры сопутствуют славные, идем при полных парусах. Чаек встречаем чаще − добрая примета. Фрегат подлежит ежедневному осмотру и находится в добром здравии.

Благодарим Господа, что совместными усилиями нам удалось-таки искоренить заразу на «Северном Орле». Больных боле нет, однако общим решением всем без исключения приказано раз в два дня глотать предохранительные английские составы противу цинготной болезни, столь гибельной экипажу. Четыре матроса по донесению подшкипера были уличены в пакостном нежелании принимать дорогие лекарства, отчего были публично пороты на баке по пятнадцати раз кошками».

Андрей Сергеевич, пребывая в хмурости, посадил пером в конце записи точку. Она вышла жадная, круглая, чуть не горошина.

«А матросиков-то лишнего Кучменев задрал. Распаренным тертым хреном мужичков отхаживали, да компрессами с мочой. У боцмана вместо обычной кошки в голенище завсегда дремала «двухвостка», то есть нагайка с двумя языками, пробитыми свинцом. Сек Кучменев с оттяжкой. Так, что на пятом ударе и здоровый мужик падал на ко-лени».

Тонкая складка залегла меж бровей капитана: «Ну, боцман, лешачий сын, выведешь ты меня…» Преображенский захлопнул журнал и бросил перо в стаканец из моржовой кости, где густились очиненные под письмо перья; затем потянулся, закинул руки за голову: «Эх, кабы сейчас на землю ступить, стосковались душа да ноженьки по тверди, по домашнему свиристу усатых сверчков, по молочку да свежей телятине в черной сливовой подливе». Он опустил локти на черкасовский стол, добротный, играющий ясеневой прожилкой. «Тоже ведь сидел за ним тезка… перо трудил над страницами «судовика» и, поди ж, вздору выписывалось немало… Характер-то у него еще тот, не из мятных…»

Андрей засмотрелся на витые свечи. Те мирно потрескивали, роняя желтый воск на медные закопченные временем подсвечники. «Надо бы Палычу наказать, чтоб на-драил, отбился от рук, двухголовый», − подумал капитан и вдруг занемог узреть милого старика, на которого мог по-ложиться, мог прижаться в сокровенную минуту к теплой груди, излить свои горести, жуткие сны и другую томящую смурь. − «Палыч завсегда поможет. Он умеет хоть неказисто, но выудить самое требное словцо, что как родительское излечивает, облегчает».

От дверей тянуло ехидным сыристым холодком, и Преображенский, зная свою слабость к простуде, прикрыл ее плотнее, набросил на плечи кафтан: «Не хватало еще вторично занемочь, так и до горячки шаг». Мимо каюты в два хриплых горла, споря друг с другом, прошли матросы из вёсельников. Препирались из-за погоды: «быть дождю али нет», да «сколь крепкий ветродуй будет на завтра полоскаться в парусах».

«Доживем − сведаем», − подумал Андрей и, тяжело вздохнув, принялся готовиться ко сну.

* * *

Опять на душе было не слава Богу: минувшие два дня прошли на пределе, в том дьявольском затишье, после которого жди бури. Дело все крылось в Сашенькином выверте. «Тут и без его “пропозиции” голова крэгом, так нет, пожалуйте, скушайте торт с гранатом!» А я-то наивно возмечтал, что крылья «Орла» унесут меня от бед и хлопот, ан выкуси».

И сейчас, отдыхая в своей постели, Андрей чувствовал: внутреннее напряжение рассасывалось с неохотой − на шее, где-то там, за глазами, в челюстях. Только в груди под сердцем не таял комок неуверенности. Раздражало и то, что утро не будет бодрым, не будет и «просветленным». При таком душевном климате жди дурных снов. В них он бежал от кого-то, беспомощно, глупо, нелепо… Продирался сквозь разбухшую кашу какой-то гадости. «К черту, к черту… Я, может, просто хвор и оттого непомерно вередлив».

Андрей проверил пистолет: при свинце ли? Оружие, как и дитя, уходу и заботы требует. Взвел тугой, в граненой насечке курок, чтоб не случилось издавать этот «щелчок» позд-нее, когда любой звук будет иметь роковое значение. При этом Андрей скептически улыбнулся: в озадаченности приготовления подобного рода он особенно не верил. Пустое. Всегда, ежли что и приключалось, меры эти удачи не несли. Тяжелый морской пистолет глухо грохотнул дулом о спинку кровати, подушка прижала его уютным теплом.

Да, «котильон» с Сашенькой вытанцовывался в пошлейшую композицию.

После конфликта с Гергаловым у Преображенского пропал аппетит. Ел он чуть-чуть, по выражению Палыча, «мамзельничал с тарелкой». Впрочем, настроение подавленно-сти сказывалось и на других, кроме, пожалуй, Шульца, у коего, как полагал капитан, вообще отсутствовал нерв, теребящий душу. Андрей высматривал у каждого офицера признаки хоть какой-то реакции на случившийся казус, и, хотя волнение выявлялось в изобилии, естественные тяготы плавания и возбуждение от скорой встречи с землей не давали возможности толково разобраться в причинах нервозности и гнетущей молчаливости.

Утреннее гадкое настроение Андрея Сергеевича дозрело до отметины холодной официальности. Захаров с Кашириным предпочитали не ломать свой традиционный футляр замкнутости, хотя и многозначительно переглядывались, вдвое больше переводили табаку и жестче вели себя с матросом. Гришенька Мостовой, накрепко зарубив в память случай в кают-компании с письмами, нынче держал нейтралитет, хотя оскорбленное самолюбие толкало его в таком деле брать сторону помощника капитана.

Зубарев Матвей тоже знал о происшествии, но более серьезно относился к возложенным на него обязанностям штурмана и не мог уделять внимания мелочам этикета. «Да и его ли мужицкой душе, лишенной от рождения способно-сти переживать “лимонные тонкости”, нырять в господские страсти?!» − рассуждал Преображенский.

«И сегодня за обедом, − ворошил память Андрей, − несмотря на бутылку муската, принесенную по моей просьбе вестовым, весь стол был прямо-таки заряжен ядрами пауз, которых никто якобы не замечал, пока их груз не стал чертовски ощутимым для всех. Тогда господа офицеры принялись облегчать его набившими оскомину кургановскими анекдотами, светской, даже не остроумной беседой, постепенно скатывающейся до пустых словесных завивов».

Сам же виновник − Александр Васильевич − с обычным припозданием размашисто вошел в кают-компанию, легкомысленно щелкнул каблуками, приветствуя всех хором и, отказавшись от предложенного, кроме мускату, плюхнулся на диван, нарочито пытаясь создать впечатление, что всё славно, всё замечательно, и, право, нельзя желать лучшего.

Обед итожило басовитое нытье отца Аристарха да чай с галетами, которые Андрею показались, мягко говоря, неважными для желудка.

На ужин капитан не пришел, сославшись на отсутствие аппетита, что, впрочем, было недалеко от истины. Хотя, по правде сказать, его теперь бесил чайный бархат гергаловских глаз, Богом данный голос, словом, всё, что было связано с этим неувядающим, жизнерадостным хамом, бабником и повесой.

И сейчас он темнел лицом, лежа под одеялом. Трижды проклял себя за то, что ввязался в этот, «тьфу», разговор. «Ведал же, что сия перепалка пожар раздует! То-то, что знал! А что теперь, − боль сердечная?!»

Но тут же Преображенский задыхался от злости на Александра за то, что он, друг и брат названый, столь подлейше вторгся в его личную жизнь! «Господи, как глупо, как глупо! Ох уж эта болезненная спесь! − ворочался Андрей. −Крепки мы задним умом, ждем, пока гром не грянет… Мне бы отшутиться − глядишь, и забыто… В конце-то концов, ей выбирать меж нами…»

Ему вдруг захотелось принять горячую ванну, выпить водки и, черт с ней, гордыней, постучаться к Александриту. Всё выложить начистоту, обняться, и − за борт обиды.

Он подтянул колени к животу − так уютнее, теплее. «Эх, мысли, мысли… Пожелания легко сеять… Правильно Палыч выводит: “Советы что касторка: прописать − тьфу, а проглотить… перекреститься надо”. Ох, Васькович, ну что мне с тобой делать?» − капитан ровно узрел большие шалые глаза и услыхал густой голос: «Господа, ваше здоровье! Мне отрадно, что у нас с вами выбран один фарватер к любви, или, ежли боле по нраву, к «швартовке», ха-ха! Все мы за абордаж вместо буколики при луне. Право, эти Хлои и Аргиопы без разбору жаждут, чтоб с ними уединились. Им только и нужно, если случись конфуз, чтоб ширма была от чувства вины, а так… бьюсь об заклад, дамам вельми как сладко, когда тропинка ко греху пробита напролом и натиском. Да и к ряду, если говорить о них, несравненных, открою вам несколько истин, господа, слышанных мной на Москве в известных домах. Для женщин муж − как сундук: должен быть старым и при деньгах. Мало его сыскать, следует еще и закопать. Для мужчины ложь − крайнее средство, для женщины − первейшая потребность. И последнее: разбойник требует жизнь иль кошелек, а наши Евы забирают и то, и другое».

«У тебя, пожалуй, заберешь… Сам кого угодно обчистишь и “осчастливишь”».

День назавтра ожидался нелегким: тут и мелкий ремонт в трюмах, и контроль за штопкой парусины, и натирка воском палубной доски, да мало ли головной боли у капитана? Андрей Сергеевич не мог изменить устоявшейся привычки догляд вести самому и, доверяя, проверять. А перед этими флотскими делами определенно следовало поспать. Когда в глазах песок, а рот рвет зевота − утро хуже каторги. Он сложил пальцы на затылке в замок и попытался забыться.

Капитан засыпал, когда перед мысленным взором возник в туманах образ мисс Стоун. Приподнятая русая бровь отражала то сочетание иронии и снисходительности, которое столь характерно для лиц высшего круга.

Преображенский пожелал себе добрых сновидений и в сотый раз согласился: «Туго без женщины, туго…»

Глава 13

Он задремал, потому как с очевидной явственностью вздрогнул, когда, не открыв глаз, ощутил в каюте чей-то шаг. Клочья мерзкого сна вязались с непрошеной действительностью.

Оставаясь недвижимым, он разлепил веки. В каюту из приоткрытой двери падал седой, точно табачный дым, от-свет, и в этой курящейся мгле был отчетливо виден черный силуэт мужской фигуры. Лица вошедшего Преображенский не разглядел, зато сердце замерло, когда в руке визитера сверкнул синим холодом ствол.

Андрей − ни шороха. Дождь барабанил в иллюминатор дискантовым тамбурином; разбавленный трюмным фонарем полумрак, наполнявший каюту, был сер и зеленовато грязен. Дверь, заскулив, медленно затворилась. «Ба! Да это же Сашка Гергалов! И похоже, пьян, стервец, в дым! − пальцы Андрея осторожно сомкнулись на рукоятке пистолета. − Надо же, и на старуху бывает проруха… Вот и погодился, родимый».

Конечно, это был он, его помощник − артистическая походка с легкостью болеро.

«Черт, такой Адонис просто обречен на успех среди дам… Мундир, деньги, в меру интеллект и перспектива, − всё при нем, даже приторно!» − боевая улыбка медленно тронула губы капитана, старавшегося унять внутренний трепет. Держа оружие наготове, он силился обнаружить в лице Александра мотив его поступка.

«Идиот, завтра же будет краснеть из-за пьяного куража!» − Андрея всегда бесили слишком раскованные приятели. Они смертельно утомляли своими пьяными нудными откровениями и панибратскими наклонностями.

Гергалов, успокоенный тишиной, нетрезво шатнулся к кровати…

− Стоять!

Александрит точно напоролся на рогатину. Голос капитана, глухо прозвучавший во тьме, казалось, заполнил своей категоричностью всё пространство.

− Еще один шаг, и я застрелю вас, господин Гергалов. Идя за чужой головой, думай и о своей. А вы, похоже, о сем позабыли, mon ami?[149]

− Я… − потерявший краски баритон Александра был сухим и отрывистым.

− Бросьте оружие! Ну!

Гергалов, не решаясь шевельнуться, мучительно собирал свою волю по крохам.

− Я приказываю! Бросьте оружие, или…

Пистолет тяжело брякнулся рядом с кроватью Преображенского. Он слышал при этом не то стон, не то вздох, вырвавшийся из груди ошеломленного визитера.

− А теперь сделайте два шага назад, сударь. Вот так. Справа над вами фонарь, запалите его, − Андрей продолжал жестко диктовать свои условия. Послышалось торопливо-покорное швырканье спичек, и продолговатый шафрановый глаз фонаря осветил бледное, покрытое каплями пота лицо Сашеньки. Ошалевший и обезоруженный, взмокший под своим парадным мундиром, Александр был нем.

Оторванный эполет осенним золотым листом обреченно болтался на тонкой сверкающей нитке.

− Ну вот что, дамский любимец, − Преображенский не спускал пистолет с груди Гергалова, − ты, похоже, пришел подразнить меня парой выстрелов? Узнать, крепок ли капитан?

− Позвольте…

− Вооружись терпением и послушай! − резко оборвал своего помощника Андрей Сергеевич и, свесив босые ноги с кровати, нагнулся за брошенным пистолетом. − Похоже, на сей раз вы доигрались, Александр Васильевич.

Гергалов вдруг шало улыбнулся, краска вернулась к его щекам, а вместе с нею, похоже, и дерзость:

− Не забывайтесь, капитан, − он мстительно сжал губы. − У меня много крепче связи в Москве, уверен, и в Петербурге, супротив ваших. Взять хоть Голицыных…

− Гляди-ка, как вы с князьями… − Андрей не мог не оценить самообладания недавнего друга.

− Надеюсь, слышали о Верочке?

− Что страсть богата и покровительственна к вам?

− Немеренно. Но пуще − мо-гу-щест-вен-на!

− Хотите внушить и запугать меня, сударь, что ваш патронаж и покровительница имеет связи при дворе?

− Да, вот именно, связи.

Гергалов торжествующе расправил плечи и попытался выставить ногу, но пистолет в руках капитана приостановил его.

− Что ж, очень жаль, Саша, − Андрей мучительно покачал головой, подбирая слова. − Нынче вы навсегда потеряли во мне верного друга… Дурак ты! Зачем разжег бучу?

− Война уже идет давно. С тех пор, как мисс Стоун ступила на борт «Орла».

− Ах, даже так?.. А все наши беседы-разговоры, трубки и клятвы? А объяснения… Это что же… дым?

− А ты тоже хорош! − Гергалов зло сыграл желваками. − Ни себе, ни людям. Так, что ли? Собака на сене?!

− Погоди, − Преображенский бросил оба пистолета на подушку.

− Сколько годить? Вас-то уж она подчинила! Вы что же, пыль за ней собрались подметать? Да она любви хочет… Ужели неясно? Я вот что предлагаю, − отливающие голубизной белки Сашеньки влажно блеснули в отсвете фонаря. − Пусть она сама выберет из нас, кто ей по сердцу ближе. Как видите, мой план прост.

− Для вас!

− Для нас обоих. В конце концов, я разумею так: ежели сильный способен взять, то завсегда и ухватит!

− Вы хотели сказать: наглый…

− Что-о?!

− А то, что вы, Александр Васильевич, наглец, сукин сын и хлюст!

− А вы!.. − Гергалов трезвел от гнева, слова выталкивались с трудом. − Вы трус и баба!

Преображенский сцепил руки, пальцы так и тянулись к оружию. Дверь от сквозняка разинула рот шире, и каюту залил тусклый враждебный свет.

− Ну вот что, хватит! − Андрей сорвал одеяло и босой, в ночной рубахе, кусая губы, подошел к Александру. − Мне это напоминает спор блох, кои делят шкуру…

Гергалов пьяно захохотал:

− Я ей сочувствую… La femme sans l’homme c’est difficile![150] − Белоснежный ворот его сорочки был темен от неправильных полумесяцев пота. Щеку украшала алая припухлость пощечины англичанки.

− Чего ты добиваешься? − Андрей встряхнул друга за плечо, приперев взором.

− Твоей крови! − Александр вырвался и хищно блеснул зубами.

− Одумайся, в памяти ли? Тебе нужны неприятности?

− А они уже начались! Ну-с, что, милостивый государь, вы не изволите сыграть на кровь?

Андрей отступил на шаг, потом еще, глядя в карие глаза с золотистыми блестками, словно на платье Арлекина. И через паузу спокойно сказал:

− Вы хорошо надрались сегодня, господин Гергалов, а я хорошо подумал. Завтра в полдень дуэль. Оружие любое. А теперь вон! Покуда я не приказал гнать вас в шею.

− Вы что же?.. − Сашенька искал опору. − Взаправду решили меня… гнать в шею?

Слезы обиды и отчаяния стояли в глазах Гергалова, но он сдержал себя, лишь обронив с надеждой:

− Преображенский, брат… дуэль?.. Но я же… так, игра слов. Я пошутил…

− А я − нет, − Андрей отвернулся, плечи его окаменели.

Гергалов тоже на мгновение замер, потом весь обмяк, ссутулился и уронил голову на грудь.

− Держите! − капитан вернул пистолет Александру. Тот взял его с рассеянным видом и, тяжело вздохнув, глухо выдавил:

− Вы… Вы меня презираете?

Преображенского кольнуло неприятное чувство жалости и брезгливости при виде прячущего глаза соперника.

− Дуэль в полдень. Позаботьтесь о своих секундантах и выборе оружия. Честь имею.

Александрит потерянно кивнул головой. Его блестящей выправки как не бывало. Он вышел из каюты, шаркая каблуками, − старик-стариком.

Преображенский вяло забрался под одеяло. Дождь продолжал танцевать по стеклу иллюминатора.

«Ну вот и всё − завтра стреляемся, − с нервной дрожью подумал он. − Черт, всё получилось чрезвычайно быстро и глупо».

Глава 14

Он поворочался еще с полчаса, полагая, что сна уже не будет. «Своей сдержанностью я лишь прикрываю собственную ранимость и обостренную чувствительность. Господи, завтра всё должно решиться… Но мне же нельзя умирать! У меня миссия к Кускову! Корабль! Отказаться от дуэли? Да Бог с тобой! Наисквернейшее дело. Навеки заклеймят трусом: ни офицеры, ни матросы уважать не станут… Дьявол! Да будь ты проклят! Черт, и это всё из-за нее… Из-за вас, мисс Стоун! − Преображенский дико расхохотался. − Идиот! Тебе ли в амуры играть! Господи, да спи ты! Рука завтра дрожать будет!» − он уткнул горячее лицо в подушку − невмоготу. Из глубины трюма раздавался какой-то злобный лязг, похожий на щелканье гигантских ножниц.

Он и сам не помнил, как затих, истерзанный и ослабший.

Глава 15

Наутро все всё знали. Фрегат затих, офицеры точно воды в рот набрали, а матросы положительно трепетали в ожидании рокового исхода. Моряки искали глазами денщика капитана − вызнать, что и как, − но шустрый старик на палубе не объявлялся.

«Тьфу, мать наша барыня! Ужо будет шторм с градом! − прохрипел боцман притихшим на баке матросам. −Ишь, даже ветряк стих, знает, шельма, не до него. Говорил я вам, барбосики, баба на корабле − она завсегда к беде. Ладно, ежли на мировую пойдут господа…»

− А ежли нет? − сипло вклинился Чугин и нервно хохотнул.

Кучменев миг глядел на любопытную рожу, и в серых глазах его, казалось, готовы были полыхнуть молнии. Однако напряженная ситуация не позволяла боцману удовлетворить интерес матроса, звезданув кулаком по морде.

Нахмурив брови, он замолчал, грозный как неразряженная туча. Но не удержался и процедил:

− Хохоталка-то у тебя будь здоров, Кирюха… Сурьезность дела не понимаешь! Смотри у меня, холера… Доумничаешь.

− Да я ж от сердца спросил, что, ежли господа добром не кончут?..

− А ежли нет, мать твою, все увидим небо в алмазах! И ты, дурак, в первую очередь. Ну что смотришь-то, как овца? Молись лучше, дурень, чтоб всё ладом унялось.

* * *

− Вы уговаривали его одуматься? Покаяться?

− Ну еще бы, Дмитрий Данилыч! − Каширин в отчаянии махнул рукой. − Да только пустое сие. Невозможно-с, господа. Он слово дал.

− Н-да… И его придется сдержать, − Захаров прищурился, глядя на искристую волну. «Черт знает что! Дожили!»

− Может, − он развел руками, − нам как-то всем в один голос пробовать примирить их? Где это видано, чтобы капитан стрелялся? Скандал! С государственной нотой всё же идем в Калифорнию… Не сегодня-завтра земля, а у нас тут…

Офицеры пожали плечами: примирить огонь и воду? Тут честь замешана… Пустое.

− Ох и Гергалов! Хорош гусь, − Захаров пуще других переживал историю.

− А он завсегда был баловнем среди нас, так сказать, самым-самым, − ввинтил мичман.

− Но и самым бездушным.

− Пожалуй, и это прискорбно. В нем одновременно как живоглот, так и жертва.

− Такие дурно кончают, господа, − Захаров хмуро вертел в пальцах свой неизменный черепаховый гребешок. Крики чаек сбивали с мысли, а здоровая свежесть океана манила прохладой и отдыхом, точно уговаривала послать всё подальше и забыться с книгой у себя в каюте. «В такие минуты жизнь, как назло, − подумал Дмитрий Данилович, − примечается вовсе не такой уродливой, как обычно. Жить хочется, и порядка… Охо-хо…»

Он вдруг представил, как его любимец Александрит, упав на колени, пытается удержать расплывающееся алое пятно на груди и при сем выдать какую-нибудь мажорную глупость под занавес…

− Господа, да грех так стоять! Надо что-то предпринимать. А если Васькович убьет капитана? Что ж ответствуем?

− Перестаньте плакаться в жилетку, мичман. Без вас тошно.

− Да как же-с? Неужели не понимаете, в какой мы угодили переплет? − Гришенька, чтоб освежить вспотевшие от волнения руки, сдернул перчатки и выставил ладони за фальшборт, по-детски ловя ветер. − Мы же все в дырявой лодке, и краше…

− И краше станет, если мы подумаем, как нам выбраться из этого переплета!

Меж тем утреннее, безоблачно синее небо чуть подернулось высокой дымкой, за коей с востока неумолимо на-двигалась стена тяжелых кучевых облаков.

Барыня-пушка глянул на английскую луковицу-полухронометр и на немой вопрос Захарова глухо сказал:

− Без четверти одиннадцать. Стреляются в полдень. Секундантом у капитана вы?

Старший офицер кивнул седой головой и утер фуляровым носовым платком красный лоб и шею.

− Гляньте − Палыч. Эй, сюда! − мичман, весь как на иголках, порывисто замахал рукой вынырнувшему на палубу денщику.

− Ну, как он там?! − офицеры ухватились за вестового. − Есть надежда?

− Зря он так с им, − обиженно дернул бровями Палыч. − Кипит Андрей Сергеич, лучше не подходи − обожжет. Не взыщите, на палубу я, к Шилову, за чайком. Испить желают его благородие перед пальбой.

Палыч, провожаемый сотнями глаз, засеменил далее по палубе, а офицеры согласились, что капитан не так забавен, как, наверно, думалось Александру, и что «бесплатный сыр», так сказать, бывает только в мышеловке.

− Вот он в нее и угодил! И все из-за этой американки. Она, стерва, подпустила такие ветры! − Барыня-пушка захлопнул крышку часов, куснул аккуратно стриженные усы и по-боцмански выругался. − Ладно, господа, я к Гергалову, − он щелкнул каблуками и скорым шагом отправился на полуют.

− Сережа! − Захаров догнал его, хватая взглядом напряженное лицо канонира. − Голубчик, − Дмитрий Данилович от волнения глотал окончания слов. − Я знаю, Александру Васильевичу сейчас хуже нет, поддержи его… но… Вам бы извиниться время, Сереженька, перед капитаном. Больнее близких никто не ранит… Может, в последний раз видим Андрей Сергеевича… А насчет этой чертовой бабы я согласен… Ну, да что теперь…

Каширин дернул глянцево выбритой щекой, но ничего не ответил.

«Что ж, легче страдать от ошибки, чем признать ее», − подумал Захаров, глядя ему вслед.

− Григорий Павлович, − старший офицер подошел к мичману. − Давайте-ка за отцом Аристархом, и тоже к капитану. Я всё же еще раз попробую уговорить его − чем черт не шутит.

− Слушаюсь, − козырнул Мостовой, но вдруг замялся, покраснел и, повернувшись спиной к притихшим матросам, заговорил на плохом французском:

− Я извиняюсь, Дмитрий Данилович, но я… вы, кстати, осведомлены о правилах… я, знаете ли, не искушен… в дуэлях… лишь понаслышке, да в опере… Возможны ошибки.

Захаров махнул рукой.

− Возможно, голубчик, но глупо бояться ноги замочить, когда грядет потоп. Ступайте за попом, разберемся.

Глава 16

Андрей выпил мелкую рюмку анисовки с давленым лимоном и закусил куском солонины, выждал, когда желудок взялся теплом; лишь тогда сел за стол, бросив на колени рушник.

Палыч немедля поднес в фарфоровой чашке дьявольски горячий чай и испеченные коком коржи.

Андрей задумчиво позвенел ложечкой, разгоняя сахар, и, глядя в одну точку, принялся часто глотать дымящийся кипяток.

У денщика тоже был налит чай, однако слуга не смел его подносить к губам. Он сидел и ловил настроение барина с выражением глубокого почтения и испуга на своем серьезном и добром лице.

− Суколами смотрим, орлами мы парим! − Захаров без стука отворил дверь и перешагнул порог. − Ну-с, как оно можется, Андрей Сергеич?

− Вашими молитвами, − капитан, не поворачивая головы, пожал протянутую руку старшего офицера.

Захаров сделал знак Палычу и, когда тот вышел, заходил взад и вперед, глядя себе под ноги и морща лоб.

− Не мерзко вам будет, ежли я… − начал он, поводя плечами.

− Отчего же… Сделай милость, брат, но только не надейся, Дмитрий Данилович, тронуть меня горячей просьбой. Решения своего не изменю.

− Господи Иисусе! Андрей Сергеевич, да прости ты ему, с ума сходит… Уж тыщу раз раскаялся… Милости вашей молит… Вы бы не обращали внимания на Шурочку − это ж богема, хоть и наш, флотский. А породу его тараканью не изменить… Загибнет талант… Хотя спору нет… виноват, как есть кругом виноват… Я же сказывал давеча вам: ветер у него в голове, а если под мухой, то и моча, простите… Пощадите, ваше высокоблагородие, как за сына прошу. Ну-с, хотите…

− Не хочу! − Андрей резко поднялся из-за стола, опрокинув недопитую чашку чая. Белая фарфоровая ручка хрупнула и осталась лежать в блюдце. − Довольно! Я всласть нахлебался его выходок. Вчера и пуля в стволе от возмущения могла не сдержаться. И вообще, господин Захаров, не заставляйте меня говорить вам то, о чем я потом пожалею.

− Голубчик! − в глазах опытного офицера дрожали слезы. − Лишку было выпито им. Шутка ли?

− Да, не шутка. Ну так что с того, − разум терять? Вот пусть и отвечает за лицедейство. Здесь не театр!

− Господи, Господи… − Захаров обхватил голову руками. − Ему стоило быть поумнее.

− А он и так был не глупцом.

− Да, но деньги и любовь делают дураками и не таких умников. Дуэль… Смерть из-за какой-то трясогузки! Как глупо, несправедливо…

− А по мне, так всё справедливо в любви и в войне! − горячо и взволнованно рубанул капитан. Открытое лицо его потемнело. Захаров поежился, как от озноба, но выдержал взор и вновь атаковал с фланга:

− Андрей Сергеевич, ваше высокоблагородие, у него же жена-душка в Москве, Машенька, всего осьмнадцати лет…

− Меня это не касается! Задета честь дамы и моя!

− Дак… а предмета ссоры-то как будто нет, чтоб, значить, пощупать…

− А это что?! Не щупается? − Преображенский метнул грозный взгляд на дуэльный ящик. − Мостовой с утра тарабанил в дверь. «Выбраны пистолеты!», сказывал… Или я глух?

− Вот крест! Он не будет стрелять в вас! − Захаров мелко перекрестился. − Я-то знаю его, в воздух разрядит.

− Сие дело сугубо господина Гергалова. А я буду! Хватит, сыт! И вот что, − Андрей с болезненной гримасой склонился над сидящим за столом Захаровым. − Я отдаю отчет, что всё это пусто, мишурно, случайно. Помню и то, что запрещены Государем дуэли, и то, что миссия на меня возложена секретная… Но вы же поймите, Дмитрий Данилович! Отступи я сейчас, скакни в кусты… Кто тогда буду? Ни матрос, ни офицер руки не протянет. А тряпкой быть не желаю и не умею!

− Оно, конечно, − эхом отозвался Захаров, мысли которого пребывали в таком смятении, что он не сразу взял в толк, куда клонит капитан.

− Значит так, голубчик, − Преображенский положил ладонь на плечо старшего офицера. − Ежли быть мне убитым… возьмешь фрегат в свои руки. Мои указания на этот счет сделаны письменно, найдешь их в этом шкапу, в шкатулке… Там же и пакет графа Румянцева… Ключи от замков тут, − капитан хлопнул себя по поясу. − Возьмешь, если что… И чтоб из кожи вылез, Дмитрий Данилович, но в форт Росс как штык, − и лично в руки господину Кускову!

Дмитрий Данилович смолк, воинственные усы его сникли. Он понимал: улещаниям его грош цена; капитан, один бес, будет стреляться, и будет непременно в цель, на поражение; хоть золотом его обсыпь, хоть улей слезами.

«Что ж, чему быть − того не миновать…» − он и сам уж ничего не хотел кроме одного, чтобы гниды не заводились в их общем доме. А вот завелась, и оказалась, будь он неладен, сердечным другом. «Бестолочь! Бестолочь! Кобель неподложенный! Сам виноват, − вот и музыка».

− Ну-с, что же, − Захаров протяжно вздохнул. −Осуждать я вас не вправе. Всё верно глаголено, значит, тому и быть.

Он аккуратно взял со стола дуэльный ящик красного дерева, вскрыл, осмотрел пистолеты и заботливо осведомился:

− Со скольки шагов стреляться изволите? Вы истец −ваше слово первое…

− С десяти, чтоб наверняка и в сторону.

Глава 17

− Ох и дела! Аж морду продират. И по коже, и под кожей, − тихо откликнулся лекарь, увязавшийся за вестовым капитана.

− То-то и оно, поди разбери нарыск господский. Иисусе Христе, стреляться ж задумали! − Казак ворчливо наложил крест и хмуро осведомился: − Я-то по делу до этова дому, приказ был… − останавливаясь у каюты пассажирок, огладил усы Палыч. − А ты на кой ляд ниткой за мной шьешься, Петра Карлыч? Тебе б наверху дозорить с бинтом да иголкой.

− Так на двенадцать же уговор… Полчаса еще мои, − Кукушкин виновато смолк, но тут же горячо заметил. − Имею честь заявить: рассеянный образ жизни не веду-с… Помню обо всем, в особенности, принимая во внимание мой лекарский долг.

− Ну то-то, − смягчился Палыч и вздохнул: − Дались вам эти «ракушки» − одни стреляются, − он тыкнул пальцем в потолок, − а другие… − старик с неодобрением заглянул в лицо Петра Карловича.

− Дак ведь как можно-с? − встрепенулся тот, − оставить их, хилонервных, среди подводных камней и пропастей ихней слабой породы. − Фельдшер пожевал губами, а затем с надеждой посмотрел на молчавшего Палыча. − Ну, как я?

− Да вроде не больно безобразен. А пошто путник-то свой пудреный с головы не скинешь, уж давненько с артикула вышел… аль лыс больно?

− Да так, по привычке, голубчик, видно-с… Увереннее, так сказать, ощущаю себя в нем, да и ране надлежало нам, медикам…

− Так то ране, голубь. Не бойся, тебя и так никто с князем не спутат. Сымай сию глупость. В ей токмо вшей разводить да преть.

− Что, совсем худо? − Пальцы Кукушкина озабоченно тронули худые букли парика. Денщик пожал плечами, точно говоря: «Носи это гнездо, коли привык, мне-то что?»

− Ну что, идем? − Петр Карлович порвался было к двери, но Палыч уткнул руку в косяк, преграждая путь.

− Давай-ка плесни мне, родимый. Тяжело на сердце, − он вытащил из-за пояса нагретую телом фляжку и всучил фельдшеру. − Сам-то не будешь? Потом время −пшик.

Кукушкин отрицательно покачал головой и спросил:

− Вам сколь наливать, голубчик?

− А ты, чай, краев не видашь! − крякнул Палыч, подставляя свою латунную «мерку». − Вот теперича в аккурат до «писклявых». Только завяжи для себя накрепко, голубь, − затевать буду я.

Глава 18

− Боже! Да здесь просто пахнет могилой − сырость и тьма, − тяжелый запах трюма вызывал у Джессики отвращение. − Куда вы ведете нас? Здесь же крысы.

− А вы не пужайтесь, милые, мы их не съедим, − бодро откликнулся шагающий впереди Палыч, как вдруг матюкнулся, яростно затопал ногой. Фонарь заплясал в его руке, плеская отсветы по чреву фрегата.

− Господи, что там? − взвизгнула леди.

− Пустяки, крысеныш, барыня, самый что ни на есть махонький, не больше вашей ладошки. Да вы, голубушка, мебелью-то не будьте, ступайте за мной. Петра Карлыч, вы-то что мнетесь, подтолкните мамзелей.

− Уберите руки, − шикнула Линда на старания фельдшера и тихо сказала: − У меня к вам дело.

− О, ежели оно такое же божественное как вы, − восторженным шепотом откликнулся Кукушкин, − я буду счастлив выслушать его. Впрочем, − он спрятал непослушную руку за спину, − как и любое другое из ваших уст.

Петр Карлович волнительно отдавал отчет, что со всеми потрохами влюблен в эту стройную девушку с богатым узлом медных волос и с веселой полянкой веснушек на скулах. Во всем: в манере одеваться − скромно, почти монашески бедно, и в то же время с недурным вкусом в каких-то мелочах, в умении держать спину − угадывалась служанка, знавшая добрую выучку крупных вельмож. «Да, − думал он, − где красота, там должны быть стрелы Амура, да-да… и вообще, беседка любви, непременно, Петенька, непременно!»

− Что наверху? Они стреляются из-за нее?− шепот Линды обжёг его ухо. − Госпожа не может в это поверить.

− Они тоже-с… не могли поверить…

− Так это правда?

− Nо![151] − Петр Карлович ощутил, как от вранья заспели жаркой клубникой мочки его ушей.

− Вы всё лжете! − Линда обиженно задрала нос.

− О, что вы… yes[152], то есть…

− Вы знаете английский?

− Нет, нет, − это всё, − скромно вырвалось из груди. − Просто я зазубрил сие, голубушка. Боле, знаете ли, голова отказывается в память брать… Еще раз простите, что распоясался, форменную облаву устроил на вас…

Внезапно требовательный голос заставил их смолкнуть и посмотреть на мисс Стоун.

− Вы поняли? Дальше мы не сделаем и шага. Что они там задумали наверху? Молчите? Отчего? − Американка, не давая мужчинам переглянуться, приперла вопросом Палыча.

− Уж простите, барыня, не в обиду, − казак неторопливо колупнул пальцем чубук изгрызенной трубки. − Да толком вы, похоже, и знаете одно: втыкать вопросы так, чтоб мы рта разинуть не могли для ответу.

− Перестаньте издеваться! Зачем пугаете нас?

− Да упаси Господь, − Палыч сладко затянулся дымком. − И вовсе пужать вас мыслев нету… Нет, собственно, сам толику − да, ну-с, это опять же для порядку-с. Как говорится, на то и щука в пруду, чтоб карась не дремал. Всё ж боевой парусник, барынька.

− Вы долго будете измываться? Не доверяете?

− А вы, небось, умеете рот на замочке держать?

− Что? Хранить тайны?

Палыч и Кукушкин одобрительно кивнули головами.

− Ну конечно же!

− Вот и мы тоже-с!

− Прошу покорнейше простить, − Кукушкин виновато закивал головой то на женщин, то поглядывая на Палыча, точно говоря: «Побегу живей от греха. Неровен час, зачнут господа». При этом, улыбаясь, Петр Карлович напоминал нерадиво вызревшую грушу, худую и угловатую. Зубы, тесня друг друга, по-лошадиному гнездились в бледных деснах.

«Какая нелепость и тупость, таким не везет… Прости меня, Господи, такая неразбериха на каждом шагу − ногу сломаешь…» − Аманда брезгливо посмотрела на лекаря, затем на просмоленные руки Палыча − неизгладимое клеймо скитальческой морской судьбы, на его плутовскую улыбку на широком простолюдинском лице и, чертыхнувшись в душе, начала подниматься из трюма следом за лекарем. Она и раньше недолюбливала суетливого денщика. Но теперь преисполнилась к этому старику затаенной ненависти.

− Ти-ти-ти-ти-ти! − всполошился Палыч. − Туды никак невозможно-с. − Он придержал англичанку. − Хотите правду-матку, извольте. − Старик основательно уперся локтем на ступеньку лестницы. − Мы с Андреем Сергеичем уж завсегда в родстве и неразлучны, аки клинок с эфесом. Он мне, почитайте, за сына. О как! Я вот всё приглядываю за вами, пардон, и думаю: вот ить отковырял он вас в кармановской корчме, голуба. − Денщик тяжело охнул и подытожил: − А вы − что метель: ослепили, окружили, запугали его, как осенний лист в гиблых распадках…

− И что же? − Аманда пристально посмотрела на морщинистое лицо.

− А то, что найти-то нашел, да потерял голову, бедовый. С вашим племенем только поимей задел… Сведете с ума как золотая жила… не мучили бы вы его, барынька, уж больно он у меня в любом деле глубины любит измерять…

Палыч открыл за пазухой линялый платок и вытер внезапно расслезившиеся глаза.

− Из-за вас же со смертью играться пошли, соколики… А вам всё нипочем, так, баловство…

Глава 19

Ветер трепал непокрытые головы. Морские стояли тихо и хмуро, без шепотков и обсуждений: офицеры, «чинуши» и матросы, − люди как на подбор крупные, в плечах доб-рая сажень, с душой русской, широкой и сердобольной. Напряженные взгляды были прикованы к шканцам, туда, где зловеще покачивались гибкие шпаги, впившие свои бритвенные носы в вощеную палубную доску. Только что отгремел судовой барабан, и после этого шума тишина слышалась бездонной и особенно гнетущей. Только тяжелый всплеск волны за бортом, хлопанье гюйса[153] да надсадные жалобы чаек.

Туго щелкнула крышка брегета. Мостовой нервно засовывал, не попадая в пистон жилета, часы.

Среди моряков прошла рябь волнения, вытягивались шеи, напрягались плечи.

Дмитрий Данилович совершенно взмок, будто сам стоял у барьера, и, потеряв всю свою важную выправку, взволнованно хватал взором лица противников.

Преображенский, строго застегнутый на все пуговицы, сохранял спокойствие и даже некую надменность. Высокий лоб был гладок, длинные волосы по обыкновению зло зачесаны волосок к волоску назад и туго схвачены траурным бантом.

Капитан мелко щурился на весеннем игривом солнце, но Дмитрию Даниловичу показалось, что в нем сквозило высокомерие. «Так держат себя известные «птицы»: ровно пред ними не живой человек, а так, насекомое, иль еще кто-то из мелкотравчатых… Господи, Господи, а спокоен-то как, точно не стреляться явился, а табаку искурить…»

Захаров перебросил взгляд на своего любимца: «Эх ты, пачкун бесстыжий, домушкетничал, братец…»

Гергалов поражал своей нарочитой небрежностью и нервозной веселостью. Белая, в шелковых кружевах сорочка липла под ветром к его груди словно саван. Ухватившись за поданный подшкипером Ясько пистолет, будто за пенный кубок, он смотрел вокруг себя таким пугающе возбужденным взглядом, что Захаров на миг прикрыл глаза: «Господи, убереги его, грешного…»

− Готовы, господа? − голос мичмана прозвучал приговором.

− Готов, − вырвалось у Александра.

Преображенский лишь твердо кивнул головой, точно сказал: «Не тяните жилы, мичман, командуйте!»

− Сходимся на счет «три», господа. По жеребьевке первым угодно стрелять господину Гергалову.

Вновь резко затрещал барабан, прокатывая горох озноба по спинам замеревшей команды.

Дуэлянты начали сходиться. Слышно было, как позвякивали пряжки на их ремнях, да скрипела начищенная кожа сапог. Они остановились около воткнутых шпаг, рядом с которыми стояли в карауле с обнаженными абордажными шпагами боцманы.

По команде Мостового караул отошел прочь.

Противники заглянули друг другу в глаза.

− Один! Два!.. − Гришенька Мостовой вел счет по-юношески крикливо, высоко, не выговаривая, а выплевывая слова.

Дуло пистолета наплыло мертвым глазом на грудь капитана. «Ну, стреляй же, черт!» − холодная роса пота увлажнила лоб Андрея.

Захаров перекрестился, Каширин крепче сжал губы, прикрыл веки и подумал: «Боже мой, а был такой хороший ленивый день…»

Ствол скользнул по шее, по щеке, задержался на переносье и…

− Три! − мичман взмахнул платком.

Выстрел грохнул в синий атлас небес. Чайки молочным дождем косо сорвались с рей. В толпе кто-то охнул, вторя молитве отца Аристарха.

«Молодец, Сашенька! Вымолил, ежли уж не у капитана, то у Христа прощение…» − Захаров смахнул слезу, с гордостью глядя на Александра.

− Стойте! Остановитесь!

Преображенский чертыхнулся сквозь зубы, опуская пистолет. Матросы возбужденно расступились, пропуская американку.

Белая как мел, Джессика остановилась между соперниками, напряженная, с тревожным блеском в глазах.

− Как могут джентльмены получать удовольствие от этой дикости? − она обратилась взором сразу к обоим.

− Всё ради вас, мисс! − Гергалов тряхнул кудрями, лучезарно улыбнулся и откусил заусеницу на ногте мизинца. За нарочитой бравадой Аманда уловила всю серьезность положения и, внутренне содрогнувшись, попыталась взять себя в руки.

− А вы спросили меня? − она заговорила быстро, взволнованно, на родном языке. − Да как вы решились на такое? Разве вам не ясно, что кроме отвращения к вам это ничего не вызовет у меня? И, кстати, когда пускают себе пулю в лоб из-за дамы, то кто-то должен рассчитывать на ее сердце. А кто из вас рассчитывает на мою взаимность?

В горле у нее пересохло, и голос, хватаемый ветром, был едва слышен, но Джессика, крепко сцепив пальцы в муфте, продолжала стоять, ожидая ответа. «Господи, они оба безумцы!» − мелькнуло в голове, но осознание этого не могло помочь ей.

− Ваше заявление, мадемуазель, неуместно и несправедливо, − Преображенский раздраженным взглядом обжег мисс Стоун. Рот его стал жестким и злым.

− Неуместно − возможно, но не несправедливо. И вы это знаете, господин капитан! − вспылила Аманда и заколебалась. Ее так и подмывало словесно отхлестать их и, быть может, еще пару месяцев назад она, не задумываясь, так бы и поступила, высказав всё, что лежит на сердце. Но теперь… нет. Леди понимала: от ее необдуманных слов могла зависеть жизнь одного из соперников, могли зависеть ее личные планы: вызволение отца из Тауэра, словом, всё, что было поставлено на карту после гибели барона, когда она решилась на крупную игру.

− Извольте немедленно покинуть палубу, мисс! − так-же по-английски требовательно отрезал Андрей. − Мы желаем доиграть до смерти.

− Я думаю, − порывисто проговорила Аманда после долгой паузы, − я правильно поняла вас… Мне следует уйти? А вы всё равно продолжите?.. − Она не шевельнулась, будто стояла на тонком подламывающемся льду, но пальцы сжались, скомкав бархатный подклад муфты.

Андрей, охваченный сложным неприятным чувством все возрастающей внутренней неловкости, избегая ее взгляда, сухо ответил:

− Да, мадемуазель. Думаю, что следует. И чем быстрее − тем лучше. По вашей милости, − он скользнул взглядом по притихшим матросам, остро прислушивающимся к непонятной речи, − мы выглядим полными идиотами.

«Похоже, для вас это не впервой», − в отчаянии подумала она и уже собралась уйти, как с грота долетел крик юнги:

− Слева по борту «Горгона»! Курсом на нас, капитан!

Конец первой книги.

Примечания

1

I.H.S. − Иисус людей Спаситель (лат.).

2

Dies irae (лат. «День гнева») − первые слова покаянного гимна, исполняемого в католической церковной службе.

3

Еntre chien et loup − трудно в сумеречье отличить собаку от волка (лат.).

4

Сoncordia parvae res crescunt, discordia maximae dilabuntur… − От согласия малого дела растут, от несогласия и большие распадаются (лат.).

5

Сredo, credo, credo. Dixi. − Вера, вера, вера. Я всё сказал (лат.).

6

Аlea jakta est! − (лат. «Жребий брошен!») − восклицание Юлия Цезаря при переходе через Рубикон.

7

Divide et impera − (лат. Разделяй и властвуй) − правило, высказанное Макиавелли, бывшее девизом Людовика XI и Екатерины Медичи.

8

Мadre de Dios! Mira, que Bolito! − Матерь Божья! Посмотри, какая красота… (лат.).

9

Дублон (фр. doublon от исп. doblon) − золотая монета, принятая в Испании, Португалии, Франции и Америке. Один дублон равен 17 пиастрам.

10

Si − да (исп.).

11

Пернатый змей − мифическое божество древних ацтеков.

12

Пиастр − старинная испанская серебряная монета. Один пиастр равен восьми реалам, ста сенсам или пяти русским серебряным рублям.

13

Пачука, Керетаро, Окотлан − города Мексики.

14

Эспадилью − разновидность холодного оружия (исп.).

15

Ацтеки − древние обитатели Мексики, явившиеся с севера в XIII веке. Могущественный и воинственный народ со сложной культурой. Главным городом был Теночтитлан (ныне Мехико). Империя ацтеков была уничтожена европейцами и краснокожими рабами.

16

Теокальи − древние пирамидальные ацтекские храмы с алтарями, жертвенниками и галереями (индейск.). (Прим. автора).

17

Текила − мексиканская водка.

18

Больничник − кольцо, вдеваемое в ноздри строптивых быков.

19

Корраль (исп. corral) − загон для скота.

20

Марина − индианка, предавшая свой народ из-за любви к Кортесу.

21

iglesia − церковь (исп.).

22

Эль Санто − одно из прозвищ губернатора дона Хуана де Аргуэлло было «Эль Санто», что переводится как «святой». (Прим. автора).

23

Модоки, яхи − индейцы лесов и гор Верхней Калифорнии.

24

Кивер − высокий военный головной убор.

25

Мater dolorosa! − (у католиков) Скорбящая Богоматерь. (Прим. автора).

26

Аd calendas graecаs… − букв. «до греческих календ»; никогда (лат.).

27

Куарто − кнут (исп.).

28

Рекогносцировка (лат. recognoscere − рассматривать); в военном деле − разведывание характера местности, а также численности и рас-положения неприятеля.

29

Юкка − хорошо известный представитель пустынной флоры − юкка древовидная (Jucca brevifolia). Вид юкки, имеющей древесный ствол, достигает высоты более 12 метров. (Прим. автора).

30

Скво − индейская женщина.

31

Чирикахуа − одно из племен апачей.

32

Фут − 12 дюймов, или 30 сантиметров.

33

Каменная баба − отхожее место (сленг).

34

Геенна огненная − ад; название происходит от Гееннской долины близ Иерусалима, куда евреи бросали нечистых животных и трупы преступников, а затем предавали их огню.

35

Першерон, клейдес − разновидности лошадей-тяжеловозов.

36

Юкка (Yucca) − род растений из семейства лилейных; существует около 20 видов в центральных частях Америки.

37

Стэгхорн − «роголистный папоротник». (Прим. автора).

38

Бруствер − вал для защиты гарнизона от неприятельских выстрелов.

39

Ярд − равен 3 футам, 36 дюймам, или 91 сантиметру.

40

Dios garde a usted − Храни вас Господь (исп.).

41

Кардова, Буэнос-Айрес, Асунсьон − названия городов в Южной Америке.

42

Понтификат − время правления одного папы римского.

43

Паломино − порода лошадей. (Прим. автора).

44

Эпифиты − лианы.

45

Маэстро де кампо − обращение к командиру (исп.).

46

Вельзевул − глава нечистых духов; сатана; первоначально − название финикийского божества (Баал-Зебул). (Прим. автора).

47

Кипа − традиционный еврейский головной убор.

48

Навахо − одно из кочевых племен юго-запада современных США.

49

Фунт: английский = 0,45 кг; русский = 0,41 кг.

50

Курум − каменистая, горная осыпь.

51

Петате − плетеный ковер (мекс.).

52

Ривальдо и серпентина − разновидности старинных испанских пушек.

53

Торквемада, Томас (1420−1498) − в 1484 г. − великий инквизитор Испании; отличался необыкновенной жестокостью; изгнал евреев из Испании; утвердил более восьми тысяч смертных приговоров.

54

Уасето − одно из почитаемых языческих божеств в Мексике.

55

Черные Ангелы − различные силы зла.

56

«Lacrima Christi» − «Слеза Христова».

57

Маконья − листья этого растения в Южной и Центральной Америке использовались для приготовления наркотика.

58

Фальконет и бомбарда − разновидности старинных пушек.

59

«Vade retro, Satanas!» − «Изыди, Сатана!» (лат.).

60

Траппер (англ. trapper) − охотник, промысловик крупного зверя.

61

Quien es? − Кто там? (исп.).

62

Anda abajo! Abajo! − Пошли вон! (исп.).

63

Эзопов язык − иносказательный язык.

64

Гетера − проститутка, лоретка, куртизанка.

65

Гаерство − грубое зубоскальство, невежественное издевательство ради потехи праздной толпы.

66

Фарисеи − религиозно-политическая секта древних евреев, отли-чавшихся фанатизмом и лицемерным исполнением правил наружного благочестия.

67

Фок − нижний парус на передней мачте.

68

Принайтовленную − привязанную.

69

Литания − просительная молитва, которую читают либо поют во время торжественных процессий в католической церкви, а также и в протестантской (в дни покаяния). (Прим. автора).

70

Кошка − плетка (морск. сленг).

71

Тали − то же, что полиспаст, т. е. канат, пропущенный через систему блоков для облегчения тяги.

72

Зарифить парус, «взять рифы» означает уменьшить его поверхность при помощи специальных завязок − сезней.

73

Трисель − вид паруса.

74

Стаксель − вид паруса.

75

Взять на гитовы − т. е. полностью убрать.

76

Марс − специальная площадка на мачте.

77

«Рубашки» − чехлы (морск. сленг).

78

Твиндек − пространство между верхней и нижней палубами у двухпалубных судов.

79

Выбленки − веревочные перемычки между вантами, образующие своего рода веревочную лестницу для подъема на мачту.

80

Сырник − дождевик (морск. сленг).

81

Фальшборт − продолжение бортовой обшивки над палубой в виде сплошного ограждения. Служит для предохранения людей и грузов от падения в море во время шторма или сильной качки.

82

Шпигат − отверстие для стока воды в борту судна.

83

Солянка − океан (морск. сленг).

84

Вельбот − легкая быстроходная шлюпка.

85

Боканцы (или шлюп-балки) − выдающиеся за борт корабля брусья для подвешивания шлюпок.

86

Аврал − работа на корабле, в которой принимает участие вся команда.

87

Клотик − деревянное или металлическое закругленное окончание мачты или флагштока. Внутри клотика расположены ролики (шкивы) фалов для подъема фонарей, флагов и т. п.

88

Салинг − решетчатая площадка в месте соединения стеньги с брам-стеньгой (второго и третьего колен мачты).

89

Гафель − рангоутное (т. е. служащее для несения парусов) дерево на корабле.

90

Каланы − морской промысловый зверь.

91

Бакштаг − снасть, укрепляющая стеньгу (продолжение мачты) с боков; бакштагом также называют попутный боковой ветер и ход парусного корабля под этим ветром.

92

Шканцы − часть палубы между грот-мачтой и бизанью, самое почетное место на судне. Обычно здесь проводились различные церемонии (например, награждения и экзекуции).

93

Склянки − удары в колокол-рынду на корабле от одного до восьми раз через получасовой промежуток времени, начиная с 12 часов.

94

Квартердек − приподнятая до линии фальшбортов кормовая палуба.

95

Бульварк − высокий и прочный фальшборт на военных судах, служащий для укрытия команды и палубных орудий от пуль и шрапнели.

96

Пакетбот − судно, совершающее регулярные рейсы для перевозки почты, грузов и пассажиров.

97

Книксен − то же, что реверанс.

98

Селадон − ушлый, сентиментальный ухаживатель за женщинами; имя героя романа де Юрфе «Астрея». (Прим. автора).

99

Плюмаж − украшение из перьев на военных, а также и штатских головных уборах.

100

Бриз − прибрежный ветер с суточной периодичностью. Дневной бриз дует с моря на сушу, ночной − с охлажденного берега на море.

101

Камбуз − кухня на судне.

102

Фордек − передняя открытая часть палубы.

103

Шкафут − часть палубы между фок- и грот-мачтами.

104

Бак − носовая часть палубы судна от форштевня до фок-мачты.

105

Клюз − круглое отверстие в борту для пропускания швартовых или якорных канатов.

106

Баталер − унтер-офицер, ведающий вещевым и пищевым довольствием на корабле.

107

Форпик − самое узкое место трюма в носу судна, где обычно располагался канатный ящик.

108

Ахтердек − крайняя кормовая часть палубы (обычно с надстройкой).

109

Свайка − крупный железный стержень, заостренный с одного конца. Используется при такелажных работах.

110

Фартинг − старинная английская мелкая монета.

111

Pardon, mon ami, le souvenir d’un amant pour ses anciennes maоtresses? −Простите, мой друг, это воспоминания любовника о своих давних подругах? (фр.).

112

Абдикировать (фр. abdiquer) − отречься от престола.

113

Тараканов, Тимофей Осипович (взят автором как прототип) (1785 −не ранее 1855) − промышленник РАК; байдарщик, совершил первый промысловый поход из Ново-Архангельска (Ситки) в Калифорнию (26 октября 1803 г. − июнь 1804 г); в дальнейшем руководил там промыслами (в заливе Сан-Франциско); затем три года прожил на острове Оаху (Гавайские острова). Был очень дерзким, отчаянным промысловиком и балагуром. (Действительная судьба и кончина не соответствуют авторской версии). (Прим. автора).

114

«Святой Сергий» − прототипом сего судна является двухмачтовый бриг Российско-Американской Компании «Святой Николай». Под начальством штурмана Булыгина при северо-западных берегах Америки в широте около 47 1/2 град. у острова, названного Ванкувером Destruction island (Пагубные острова), 1 ноября 1808 г. корабль потерпел крушение. (Прим. автора).

115

Суперкарг (или приказчик судна). Английский термин supercargo, заимствованный от испанского sobrecargo (cargo − груз), обозначает одного из младших помощников капитана торгового судна, на которого возлагается обязанность наблюдать за выгрузкой и погрузкой. Иногда же собственник груза или судовладелец назначал для этой цели специальное лицо, своего «приказчика». (Прим. автора).

116

Уваров − прототипом является Булыгин Николай Исакович (1774 −февраль 1808) − офицер российского флота, участник сражений со шведским флотом (1788–1790), штурман в службе РАК (с 1801), командир судна «Святой Николай», потерпевшего крушение севернее устья р. Колумбия (1808), умер в плену у индейцев колошей. (Прим. автора).

117

Мыс Жуан (Хуан) де Фука − у западного входа в одноименный пролив, отделяющий с юга остров Ванкувер от материка. На английских картах чаще этот мыс называется Флеттери (Flettery).

118

Остров Пагубный (или Дистракшен; Destrustion) − островок к югу от мыса Флеттери, у берега нынешнего штата Вашингтон (США).

119

«Линейка» − ватерлиния (морск. сленг).

120

Гичка (гиг, вельбот) − легкая быстроходная шлюпка; командир-ский катер.

121

Грот-стеньга − второе снизу колено грот-мачты.

122

Фока-рея − одна из рей с передней (первой от носа) мачты.

123

Сonversation − разговор (фр.).

124

Цукли − узкие и длинные раковины морских моллюсков. Позже изготовлялись из меди и серебра. (Прим. автора).

125

good − хорошо (англ.).

126

Клеврет − собрат, приверженец; употреблялось в негативном, дурном смысле. (Прим. автора).

127

Лоуленд − английская порода лошадей-тяжеловозов. (Прим. автора).

128

Эрл − дворянский титул в Шотландии. (Прим. автора).

129

Буквица (betonica) − растение семейства губоцветных. Буквица аптечная с розовыми цветами; в Западной Европе и России произрастает на сухих лугах; листья − потогонное, корень − рвотное средство. Ис-пользовалось лекарями и колдунами в лечебных и обрядовых действах. (Прим. автора).

130

Принайтовленный − закрепленный (морск.).

131

Санкюлоты (фр. «голодранцы») − в начале великой французской революции насмешливое прозвище низших народных классов и их представителей; в эпоху террора − общее название крайних револю-ционеров. (Прим. автора).

132

Дантон, Жорж − французский революционер (1759−1794); сначала был адвокатом; в начале революции сделался предводителем низшей массы народа; первым на Марсовом поле предложил уничтожение королевской власти и в 1792 году повел народ штурмовать Тюильри. Позже был министром юстиции. Пал на эшафоте по интриге Робеспьера.

133

Демулен, Бенуа Камиль − деятель французской революции (1760−1794); друг Робеспьера, адвокат; издавая журнал, приобрел огромное влияние на массы, особенно в 1789 г.; принимал участие во всех главных моментах революции; погиб на гильотине, лживо обвиненный в стремлении реставрировать монархию.

134

Кутон, Жорж − французский революционер (1756−1794); в великую революцию принадлежал к крайней партии; гильотинирован с Робеспьером и другими.

135

Робеспьер, Максимилиан − один из выдающихся деятелей французской революции (1758−1794). В 1789 г. был избран в депутаты национального собрания и, благодаря своему бесстрашию, энергии и репутации неподкупной честности, приобрел огромное влияние и уважение, так что в 1792 году он был уже признанным лидером многочисленной партии монтаньяров в конвенте, и благодаря главным образом его влиянию, королю был вынесен смертный приговор. После падения умеренной партии (Жиронды), а также после казни некоторых личных врагов из своей же партии, в качестве президента комитета безопасности, фактически располагал диктаторской властью, которой широко пользовался для кровавой расправы со всеми, кого он считал противниками революции. Слишком страшным террором Робеспьер восстановил против себя самых крайних радикалов. 28 июля (10 термидора) Робеспьер, брат его Огюстен и еще 20 единомышленников были гильотинированы при громких криках радо-сти со стороны толпы.

136

Петиметр − фат, щеголь, высокомерный молодой человек; обозначение это было у нас в России в ходу в конце XVIII − начале XIX вв.

137

Путана − дама полусвета, блудница.

138

Штуpтpос − штурвальная цепь − металлическая цепь (или трос), соединяющая румпель (рычаг руля) со штурвалом.

139

Ял − двух-, восьмивесельная коpоткая и шиpокая судовая шлюпка с тpанцевой (плоской) коpмой.

140

Фалреп − трос, заменяющий перила у входных трапов.

141

Good evening − добpый вечеp (англ.).

142

Лебедев-Ласточкин Павел Сергеевич − якутский купец, глава торго-во-промысловой компании, конкурент Г. И. Шелихова.

143

I am sorry, my friend − Пpостите, мой дpуг (англ.).

144

Аveс le quel-que cadeux rigole − с каким-нибудь забавным подарком. (фр.).

145

Брамсель − третий снизу парус на мачте с прямым парусным вооружением.

146

Qu'est-се que s'est, mon cher? − Что это, мой дорогой? (фр.).

147

С'est la vie − такова жизнь (фр.).

148

Лот − навигационный инструмент для измерения глубины моря до 50 сажен.

149

Мon ami − мой друг (фр.).

150

La femme sans l’homme c’est difficile! − Женщине без мужчины трудно! (фр.).

151

no − нет (англ.).

152

yes − да (англ.).

153

Гюйс − флаг на носу военного корабля; поднимается во время стоянки его на якоре.

Content

Андрей Воронов-Оренбургский
КРОВЬ НА ШПОРАХ
Фатум - 02

Часть 1. Староиспанский тракт

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Часть 2. Кровь на шпорах

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Часть 3. Плащ Монтуа

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Часть 4. Великий океан

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Часть 5. Пасьянс для двух сердец

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Примечания