Бернард Корнуэлл

Триумф стрелка Шарпа

Джоэль Гарднер, которая прошла со мной Ахмаднагар и Ассайе

* * *

Bernard Cornwell

Sharpe's Triumph

Copyright © 1998 by Bernard Cornwell

All rights reserved

Серия «The Big Book. Исторический роман»

Перевод с английского Сергея Самуйлова

Оформление обложки и иллюстрация на обложке Сергея Шикина

Карта выполнена Юлией Каташинской

© С. Н. Самуйлов, перевод, 2007

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021

Издательство АЗБУКА®

* * *

Глава первая

В том, как все случилось, вины Шарпа не было. Не он был старшим. Над Шарпом стояла еще по меньшей мере дюжина человек, включая майора, капитана, субадара и двух джемадаров. И все равно сержант чувствовал себя виноватым. К чувству вины примешивались злость, досада, горечь и страх. На лице засыхала коркой кровь, и по ней ползали мухи. Тысячи мух. Они забирались даже в рот.

А он не смел шевельнуться.

Влажный воздух провонял кровью и тухлыми яйцами – так пахнет ружейный порох. Последнее, что успел сделать Шарп, – это швырнуть мешок, ранец и коробку с патронами в тлеющие угли, и вот теперь боеприпасы начали взрываться. Каждый хлопок подбрасывал фонтанчик искр и пепла. Кто-то рассмеялся. Двое остановились на секунду, пялясь на огонь, потыкали мушкетами лежащие у костра тела и пошли дальше.

Шарп лежал неподвижно. Муха проползла по глазному яблоку, но он не позволил себе шелохнуться. Кровь сохла не только на лице, но и в правом ухе, где собралась небольшая лужица. Он все-таки моргнул и сжался, боясь, что непроизвольное движение привлечет убийц. К счастью, никто ничего не заметил.

Чазалгаон. Он был в Чазалгаоне, жалком, окруженном стеной колючих кустов форте на границе Хайдарабада, а поскольку раджа Хайдарабада приходился британцам союзником, в форте размещался гарнизон из сотни сипаев Ост-Индской компании и пятидесяти кавалеристов-наемников из Майсура. Да вот только к приезду Шарпа половина сипаев и вся кавалерия отправились в дозор.

Шарп прибыл из Серингапатама вместе с шестью рядовыми и кожаным мешком с рупиями. Встретил его майор Кросби, командовавший фортом. Полный, краснощекий и раздражительный, он не терпел жару и ненавидел Чазалгаон. Бессильно опустившись на парусиновый стул, майор развернул предъявленные сержантом бумаги. Хмыкнул. Перечитал.

– Какого дьявола? Почему прислали тебя? – пробурчал он наконец.

– Больше некого, сэр.

Кросби нахмурился, все еще вглядываясь в бумаги:

– Почему не офицера?

– Все офицеры заняты, сэр.

– Чертовски ответственное поручение для сержанта, а? Тебе не кажется?

– Я не подведу, сэр, – бесстрастно заверил его Шарп, не отрывая глаз от рвотно-желтого пятна на брезенте в паре дюймов над головой майора.

– Да уж лучше не подводи. – Кросби бросил приказ на кучку пропитавшихся сыростью бумаг, сваленных на раскладной походный стол. – Больно ты молод для сержанта.

– Родился с опозданием, сэр, – ответил Шарп. Ему было – точнее, он думал, что было, – двадцать шесть, и большинство сержантов выглядели гораздо старше.

Майор, заподозрив в ответе насмешку, вскинул голову и пристально посмотрел на Шарпа, однако не отыскал на лице последнего ни малейшего намека на дерзость. Красавчик, с горечью и завистью подумал он. Все бибби Серингапатама небось из сари выскакивают ради такого молодца. Десять лет назад жену майора свела в могилу лихорадка, и с тех пор он каждый четверг утешался деревенской шлюхой за две рупии.

– И как же ты собираешься доставить всю эту чертову прорву патронов в Серингапатам?

– Найму повозки и быков, сэр.

Шарп давно понял, как нужно разговаривать с такими вот ни на что не годными офицерами, и выработал свою методу. Ответы следует давать четкие, лишнего ничего не добавлять, а в голос подпускать побольше уверенности.

– Наймешь? – хмыкнул майор. – А чем заплатишь? Обещаниями?

– Деньгами, сэр. – Шарп похлопал по ранцу, в котором лежал мешочек с рупиями.

– Господи! И они доверили тебе деньги?

Этот вопрос сержант почел за лучшее оставить без ответа. Взгляд его по-прежнему сверлил брезент палатки. Не больно-то приятное местечко – Чазалгаон. Форт построили на обрыве над рекой, и ей пора бы уже выйти из берегов, но муссон запаздывал, и земля осталась наедине с жестокой засухой. Копать ров не стали, понадеявшись на стену из колючих кактусов да десяток расставленных по периметру деревянных вышек. В центре строевого плаца, представлявшего собой голую утоптанную площадку, высилось сухое деревцо, использовавшееся как флагшток. Плац окружали три глинобитных барака, крытые пальмовыми листьями, походная кухня, офицерские палатки и сложенный из камня склад боеприпасов. Сипаи жили с семьями, на что указывало присутствие женщин и детей, но радости на лицах Шарп не заметил. Похоже, Кросби был из тех придир-офицеров, которым хорошо только тогда, когда всем остальным плохо.

– Рассчитываешь, что быков и повозки тебе я обеспечу? – возмутился майор.

– Я сам этим займусь, сэр.

– Говоришь по-ихнему, да? – ухмыльнулся Кросби. – Экий молодчик. Сержант, банкир и толмач, а?

– Толмача я захватил, сэр.

Сказав так, Шарп, пожалуй, слегка погрешил против истины, потому как толмач, тринадцатилетний Дави Лал, был всего лишь уличным бродяжкой. Промышляя на улицах Серингапатама, этот сметливый и ловкий сорванец повадился таскать продукты с полковой кухни, чем и занимался весьма успешно, пока не попался Шарпу. Сержант отодрал воришку за уши, дабы внушить уважение к собственности его величества, а потом отвел к Лали, где мальчишку накормили по-настоящему. За едой Дави рассказал, что родители его умерли, родственников нет, а живет он своим умом и хитростью. Единственное, чего у него было в избытке, – это блох. «Выгони», – посоветовала Лали, но Шарп, которому судьба паренька напомнила его собственную, отвел Дави к реке Кавери и устроил ему приличную помывку. А потом бродяжка остался у сержанта. Он научился белить трубочной глиной ремни, начищать до блеска сапоги и даже говорить на английском, который, имея своим источником низшие чины армии, мог бы оскорбить утонченную натуру иного представителя благородного сословия.

– Вам понадобятся три повозки, – сказал Кросби.

– Так точно, сэр. Спасибо, сэр.

Шарп и сам прекрасно знал, сколько повозок ему потребуется, но демонстрировать свои познания перед лицом такого офицера, как Кросби, было бы глупостью.

– Ищи свои треклятые повозки, – бросил майор. – Как будешь готов, дашь мне знать.

– Так точно, сэр. Спасибо, сэр.

Шарп вытянулся во фрунт, четко повернулся и строевым шагом вышел из палатки. Дави Лал и шесть рядовых ожидали его в тени под стеной барака.

– Сначала пообедаем, – сказал им сержант, – а потом найдем повозки.

– Что на обед? – поинтересовался рядовой Аткинс.

– Это зависит от способностей Дави. – Шарп обвел своих людей взглядом. – И пошевеливайтесь, ясно? Я хочу выбраться отсюда не позднее завтрашнего утра.

В Чазалгаон их отправили за восьмьюдесятью тысячами патронов, украденных ранее со склада Ост-Индской компании в Мадрасе. Лучших патронов в Индии было не сыскать, и воры точно знали, кто готов дать за них самую высокую цену. Княжества Маратхской конфедерации постоянно воевали друг с другом или совершали набеги на соседние земли, но сейчас, летом 1803 года, они столкнулись с угрозой неминуемого вторжения британских войск. Опасность вынудила двух наиболее могущественных правителей заключить союз и выступить против общего врага соединенными силами. Вот эти-то правители и пообещали ворам заплатить за боеприпасы золотом, но один из братьев, помогших похитителям проникнуть на склад в Мадрасе, отказался поделиться прибылью с другим, и обиженный выдал виновников шпионам Компании. Две недели спустя караван с добычей попал в засаду, устроенную сипаями неподалеку от Чазалгаона. Преступники пали на поле боя, некоторые спаслись бегством, а патроны отвезли в Чазалгаон для временного хранения. Теперь боеприпасы предстояло доставить в Серингапатам – три дня пути от форта, – откуда они поступят в войска, готовящиеся к войне с маратхами. Работа простая, и поручили ее Шарпу, вот уже четвертый год служившему сержантом на оружейном складе.

Глядя на котел с речной водой, висящий над костром, который его люди развели из собранных коровьих лепешек, Шарп думал о том, как бы половчее все обставить. Предположим, семь тысяч патронов отсырели и пришли в полную негодность. В Серингапатаме с этим никто спорить не станет, а списанные боеприпасы можно сбыть Вакилю Хусейну. Но это только при условии, что у него на руках будут все восемьдесят тысяч. Майор вроде бы ничего не сказал…

Стоило Шарпу вспомнить о майоре, как тот появился из палатки с треуголкой на голове и саблей на боку.

– Встать! – рявкнул сержант.

Подойдя ближе, майор недовольно посмотрел на котел.

– Думал, вы уже ищете повозки, – проворчал он.

– Сначала обед, сэр.

– Едите, надеюсь, свое, а не наше? Мы здесь на королевские войска не рассчитываем, сержант. – Кросби состоял на службе у Ост-Индской компании, и, хотя ее служивые носили, как и королевская армия, красные мундиры, теплых чувств друг к другу два войска никогда не питали.

– Продукты наши, сэр, – ответил Шарп, указывая на котел, в котором варились рис и козлятина, украденные из гарнизонных запасов ловким Дави. – Принесли с собой, сэр.

Стоявший у ворот форта хавилдар прокричал что-то, привлекая внимание Кросби, но тот и бровью не повел.

– Забыл кое-что упомянуть, сержант.

– Сэр?

Майор смущенно отвел глаза, но тут же вспомнил, что разговаривает всего лишь с сержантом.

– Боеприпасы хранились в неподходящих условиях и частично пришли в негодность. Отсырели.

– Очень жаль, сэр, – с непроницаемым лицом ответил Шарп.

– Пришлось их уничтожить, – продолжал Кросби. – Шесть или семь тысяч, если я правильно помню.

– Боеприпасы портятся. Такое часто случается, сэр.

– Вот именно. – Кросби облегченно перевел дух – судя по реакции сержанта, тот простодушно поверил его объяснению. – Вот именно. – Он повернулся к воротам. – Хавилдар?

– Рота на подходе, сахиб!

– Где капитан Леонард? Разве не он сегодня дежурный офицер? – строго вопросил Кросби.

– Я здесь, сэр.

Высокий, нескладный капитан спешно выбрался из палатки, споткнулся о растяжку, поправил треуголку и заторопился к воротам.

Шарп догнал направившегося туда же майора:

– Вы дадите мне бумагу, сэр?

– Бумагу? Какую еще, к дьяволу, бумагу?

– Насчет испорченных патронов, сэр, – смиренно пояснил Шарп. – Мне нужно будет за них отчитаться, сэр.

– Потом, – бросил на ходу майор. – Попозже.

– Есть, сэр. Чтоб у тебя, дрянь этакая, задница отсырела, – добавил Шарп, предусмотрительно, чтобы его не услышали, понизив голос.

Капитан Леонард тем временем поднялся на вышку у ворот. Майор последовал за ним и, вытащив из кармана подзорную трубу, направил ее в сторону приближающейся роты. С вышки открывался вид на речушку, которая с приходом муссона превращалась в могучий поток, но сейчас, по причине небывалой суши, представляла собой скромный ручеек, лениво ползущий между стертыми временем серыми камнями. Направив трубу за высыхающую речку и за редкую рощицу поникших деревьев, Кросби увидел отряд красномундирников, во главе которого ехал офицер-европеец на вороном коне. Сначала майор принял его за возвращающегося из дозора капитана Робертса, но потом вспомнил, что конь у Робертса не вороной, а пегий и что солдат у капитана всего лишь пятьдесят, тогда как за всадником на вороном шло по крайней мере вдвое больше.

– Открыть ворота, – распорядился Кросби. Интересно, кого это нелегкая принесла? Может быть, капитана Салливана из соседнего форта Милладара, такой же Богом забытой дыры, как и Чазалгаон? С другой стороны, что Салливан здесь забыл? Разве что ведет новобранцев, этих чумазых индийцев, но в таком случае мог бы и предупредить заранее. – Джемадар, выполняйте!

– Сахиб! – Двое сипаев уже возились у колючих ворот.

Гость определенно напросится на обед, невесело подумал майор. А что там у них сегодня? Наверняка опостылевшая козлятина с рисом. Что ж, пусть жует жилистое мясо и не жалуется – сам виноват, что не предупредил. А вот его сипаи и того не получат: в Чазалгаоне чужих не ждали и на сто дополнительных голодных ртов не рассчитывали.

– Посмотрите, это не Салливан? – Он подал трубу капитану.

Леонард с минуту рассматривал приближающийся отряд, после чего пожал плечами:

– Не могу сказать. Я с Салливаном незнаком.

Майор раздраженно вырвал трубу у него.

– Ладно. Встретьте как положено и скажите капитану, что я приглашаю его к обеду. – Он помолчал и неохотно добавил: – И вас тоже.

Кросби вернулся в палатку. Так-то лучше, пусть Леонард распинается перед чужаком – не больно важная птица. Впрочем, худа без добра не бывает, и майор надеялся узнать от Салливана последние новости и сплетни. Кое-что любопытное, наверное, мог бы порассказать и этот Шарп из Серингапатама, но скорее в аду выпадет снег, чем майор Кросби опустится до болтовни с каким-то выскочкой-сержантом. Как бы то ни было, а в мире определенно что-то происходит, поскольку за последние девять недель маратхские разбойники ни разу не появились под стенами Чазалгаона. Назначение форта в том и заключалось, чтобы не допускать врага в богатые владения раджи Хайдарабада, и Кросби считал, что со своими обязанностями его гарнизон справляется неплохо, но все-таки наступившее полное затишье странным образом действовало на нервы. Уж не замышляют ли они чего? Усевшись за стол, майор позвал писаря. Так и быть, сержант получит свою чертову бумажку с объяснением, что утрата семи тысяч патронов произошла по причине протекания крыши ветхого оружейного склада. В самом деле, не признаваться же, что боеприпасы ушли к проявившему к ним интерес купцу.

– Вот скотина, – говорил своим людям Шарп. – Сбыл чертовы патроны какому-нибудь нехристю.

– Вы ведь и сами собирались поступить точно так же, – заметил рядовой Филиппс.

– Не твое дело, что я с ними собирался сделать! – отрезал Шарп. – Что там с обедом? Готов?

– Через пять минут, – пообещал Дави Лал.

– Пять минут… Верблюд и тот бы справился ловчее, – проворчал Шарп и, подхватив ранец и патронную сумку, поднялся. – Нужно отлить.

– Вы только посмотрите, без чертова ранца и шагу не сделает, – прокомментировал Аткинс.

– Бережется, – ухмыльнулся Филиппс. – Боится, наверное, что ты у него запасную рубаху сопрешь.

– Нет, там у него не только рубаха. Прячет что-то. – Аткинс обернулся. – Эй, Ежик! – Ежиком называли Дави Лала – волосы у мальчишки всегда торчали в стороны, как колючки. Как ни мазали их жиром, как ни обрезали ножницами – непослушные, жесткие, как проволока, кудри упрямо возвращались в изначальное состояние. – Скажи-ка, что у Шарпа в ранце?

Сорванец закатил глаза:

– Камни! Золото! Рубины, бриллианты, сапфиры, жемчуг, изумруды.

– Да уж, ври больше.

Дави Лал рассмеялся и повернулся к котлу. У ворот форта капитан Леонард приветствовал гостей. Караульные вытянулись по стойке смирно. Всадник на вороном коне небрежно козырнул в ответ. Заношенная, сдвинутая на лоб треуголка прикрывала его лицо. Это был высокий, необычайно высокий человек с длинными ногами, из-за чего он казался слишком большим для несчастного, шелудивого мерина. В Индии хорошие лошади попадались редко и считались роскошью, так что большинству офицеров Компании приходилось довольствоваться вызывающими жалость клячами.

– Добро пожаловать в Чазалгаон, сэр, – сказал капитан Леонард. Он не был уверен, что чужак заслуживает столь вежливого обращения, поскольку не видел на красном мундире никаких знаков различия, но незнакомец держался надменно, как и подобает старшему офицеру, и на приветствие отреагировал с высокомерным равнодушием. – Мы приглашаем вас, сэр, отобедать с нами, – добавил капитан, поспешая за всадником, который, заткнув за пояс плеть, вел свой отряд прямиком на плац.

Подъехав к флагштоку с безвольно обвисшим британским флагом, визитер остановился и подождал, пока его люди, разделившись на две группы по две шеренги, выстроятся по обе стороны площадки. Кросби наблюдал за происходящим из палатки. Показуха, решил майор. На кого он, черт возьми, хочет произвести впечатление?

– Стой! – скомандовал незнакомец. Рота сипаев остановилась, заняв позицию в центре форта. – Кругом! Оружие – к ноге! – Словно вспомнив про капитана, он посмотрел на него сверху вниз. – Вы Кросби?

– Нет, сэр. Я капитан Леонард. А вы, сэр? – Высокий незнакомец как будто не расслышал вопрос. Скользнув взглядом по форту, он нахмурился, словно все увиденное пришлось ему совсем не по вкусу. (Что это еще за чертовщина? – подумал с тревогой Леонард. – Инспекция?) – Распорядиться насчет лошади, сэр?

– Всему свое время, капитан. Всему свое время, – ответил загадочный незнакомец и, повернувшись в седле, скомандовал: – Примкнуть штыки! – (Сипаи проворно вытащили семнадцатидюймовые клинки и ловко вставили их в желобки на дулах мушкетов.) – Приятно видеть соотечественника. Англичане заслуживают салюта, верно? – Он посмотрел на Леонарда. – Вы ведь англичанин?

– Так точно, сэр.

– Слишком много развелось в Компании шотландцев да ирландцев, – буркнул всадник. – Вы разве не замечали, Леонард? Болтуны, вот они кто. Никчемные болтуны. Разве они англичане? Нет, совсем не англичане. – Он вытащил саблю и набрал в грудь воздуху. – Рота! Целься!

Сипаи послушно вскинули ружья, и Леонард с опозданием понял, что целятся они в солдат гарнизона.

– Нет! – вскрикнул он, недостаточно, впрочем, громко, потому что все еще не верил своим глазам.

– Огонь! – проревел офицер, и застывший воздух разорвал сдвоенный ружейный залп.

За сухим кашлем выстрелов над обезумевшей от зноя землей расцвели серые клубы дыма, и сотня свинцовых шариков ударила по ничего не подозревающему гарнизону.

– А теперь – добить! – крикнул незнакомец. – Живей, живей! – Подав коня вперед, он почти небрежно рубанул капитана саблей и, когда сталь рассекла плоть, протянул ее с нажимом, разрезая мясо, мышцы и сухожилия. – Прикончить всех! Живых не оставлять!

Мельком взглянув на упавшего Леонарда, незнакомец повернул коня к офицерским палаткам. Его люди с устрашающими воплями рассыпались по форту, преследуя разбегающиеся в панике остатки гарнизона. Им было приказано оставить женщин и детей напоследок, а сначала заняться мужчинами.

Кросби, с ужасом взиравший на происходящее, оправился наконец от шока и принялся заряжать пистолет. Руки его дрожали. Внезапно вход в палатку загородила тень, и майор увидел спешившегося незнакомца в красном мундире.

– Вы Кросби? – нетерпеливо спросил он.

– Да. – Майор едва шевелил губами. Пальцы как будто онемели, по лицу, застилая глаза, катился пот. – А вы, черт возьми, кто такой?

– Додд, – ответил высокий. – Майор Додд к вашим услугам. – Он поднял пистолет и направил его в лицо Кросби.

– Нет! – Крик вырвался сам собой.

Додд улыбнулся:

– Если я правильно понял, вы готовы сдать форт, не так ли?

– Чтоб тебя! – промычал Кросби.

– Вы слишком много пьете, майор, – укоризненно произнес Додд. – Вся Компания знает, что вы пропойца. Какой из вас солдат. – Он потянул спусковой крючок, и голова начальника форта дернулась назад. На линялое полотно палатки брызнули капли крови. – Жаль, что англичанин. Я бы с большим удовольствием пристрелил шотландца. – (Из горла умирающего вырвался хрип, тело дрогнуло в конвульсиях и застыло.) – Возблагодарим Господа, спустим флаг и найдем казну, – сказал самому себе Додд и, переступив через труп, наклонился и заглянул под кровать. Сундучок, как и следовало ожидать, был там. – Субадар!

– Сахиб?

– Двух человек сюда. Пусть караулят сундук.

– Сахиб!

Выйдя из палатки, Додд поспешил на плац, где небольшая группа красномундирников-британцев пыталась оказать сопротивление численно превосходящему противнику. Впрочем, вмешательство майора не понадобилось – взвод сипаев под командованием хавилдара уже расправлялся с полудюжиной солдат.

– Работайте штыками! – подбодрил их майор. – Втыкай и поворачивай! Посильнее! Вот так! Внимание налево! Налево!

В голосе его проскользнули требовательные нотки, потому что из-за угла кухни появился вдруг высокий сержант с мушкетом в одной руке и штыком в другой. Один из сипаев, быстро повернувшись, разрядил в него мушкет, и Додд увидел, как из головы сержанта брызнула кровь. Он остановился, как будто удивившись тому, что мушкет выпал из непослушных пальцев, покачнулся и, обливаясь кровью, рухнул на землю.

– Обыщите здесь все! Найдите остальных и добейте! – распорядился Додд, понимая, что какая-то часть солдат укрылась в бараках. Некоторые уже дали деру, перебравшись через колючую стену, но о них майор не думал – за стеной беглецов поджидали, растянувшись по всему периметру форта, маратхские конники, союзники Додда. – Ищите как следует!

Сам он отправился посмотреть на офицерских лошадей, одна из которых выглядела вроде бы получше, чем его вороной. Майор перенес седло на своего нового скакуна, после чего отвел его на плац и привязал к флагштоку. Мимо с криком, спасаясь от двух убийц в красных мундирах, пробежала женщина. Вставший на пути сипай схватил ее за руку, а другой сдернул с плеча сари. Додд уже собрался было вмешаться, но подумал, что бой закончен, враг практически уничтожен и его люди имеют полное право вкусить плоды победы.

– Субадар?

– Сахиб?

– Отправьте один взвод прочесать форт. Другой пусть откроет склад. В конюшне пара лошадей. Одну возьмите себе, а вторую отведем Полману. Молодец, Гопал.

– Спасибо, сахиб, – ответил субадар Гопал.

Додд вытер клинок и перезарядил пистолет. Один из лежавших на земле красномундирников зашевелился и попытался подняться. Майор подошел к нему, понаблюдал несколько секунд за бессмысленными попытками обреченного и выстрелил ему в голову. Солдат дернулся и затих. Додд поморщился, заметив кровь на сапоге, потом сплюнул, наклонился и вытер ярко блестевшие на солнце пятнышки. Краем глаза Шарп видел высокого офицера. Он чувствовал себя виноватым. Чувство вины было сильнее всех остальных чувств – досады, злости, страха. Из раны на затылке сочилась кровь. Голова кружилась, в висках пульсировала боль. Но он был жив! Во рту ползали мухи. А потом в костре начали взрываться патроны, и высокий офицер быстро повернулся, ожидая беды, и тут же, поняв, в чем дело, успокоился. Двое сипаев рассмеялись, глядя, как каждый выстрел подбрасывает вверх фонтанчик пепла и искр.

Шарп не смел пошевелиться. Он слышал, как кричали женщины и плакали дети. Потом застучали копыта. В поле зрения появились всадники. Это были, конечно, индийцы, причем самого дикого вида – с саблями, пиками, копьями, старинными мушкетами и даже луками. Спрыгнув с коней, они присоединились к общей охоте за добычей.

Шарп лежал как мертвый. Кожу на лице стянула застывшая коркой кровь. Пуля оглушила его, и он не помнил, как выронил мушкет и свалился на землю, однако чувствовал, что рана не смертельная. И похоже, не глубокая. Голова раскалывалась, лицо заливала кровь, но при таких ранениях крови всегда много. Воздух он втягивал медленно и осторожно, рот не закрывал, хотя едва не поперхнулся, когда одна муха заползла в горло. И тут же на него пахнуло густым запахом табака, арака, кожи и пота. Человек с устрашающего вида кривым ножом наклонился над ним, и Шарп похолодел от страха, подумав, что тот собирается перерезать ему горло, но злодей лишь вспорол карманы мундира. В одном нашелся большой ключ от главного оружейного склада Серингапатама. Выточили его по заказу на городском базаре, так что сержанту, чтобы попасть на склад, не приходилось каждый раз заполнять пропуск и отмечаться в караулке. Мародер выбросил ключ, взрезал второй карман и, не обнаружив ничего, перешел к следующему телу. Шарп лежал, глядя на солнце.

Где-то рядом застонал раненый сипай, и его сразу же закололи штыком. Сержант слышал предсмертный хрип бедняги и тягучий, хлипкий звук, с которым лезвие вышло из плоти. Как быстро все случилось! Шарп винил себя, хотя и понимал, что сделать ничего не мог. Не он впустил врага в форт, но он потерял несколько драгоценных мгновений, когда задержался, чтобы бросить в костер ранец и сумку с патронами. Теперь сержант корил себя за то, что не поспешил предупредить своих людей. Впрочем, к тому времени, когда он понял, что происходит, все шестеро уже были убиты или умирали. Шарп зашел за угол кухни помочиться и еще не успел закончить, когда пуля врезалась в тростниковую стену. Секунду-другую Шарп просто стоял, недоумевая, не веря собственным ушам, потом, даже не застегнув штаны, повернулся, увидел догорающий костер и машинально бросил в огонь ранец. Пока он взводил мушкет, пока бежал к тому месту, где сидели в ожидании обеда шестеро его солдат, бой уже практически закончился. Потом в голову ударила пуля, боль обожгла глаза, а очнувшись, сержант обнаружил, что лежит на спине, на лице сохнет кровь и во рту ползают мухи.

Если бы не промедлил. Если бы не растерялся. Если бы… Мысль эта не давала покоя. Может быть, он успел бы увести своих парней. Спасти хотя бы одного или двух. И Дави Лала. Может быть, они успели бы перебраться через стену и добежать до леса. Может быть… Но Дави был мертв, и все шестеро солдат были мертвы, а сам Шарп лежал, слушая, как смеются, опустошая склад, убийцы.

– Субадар! – крикнул офицер. – Снимите чертов флаг! Я сказал об этом еще час назад!

Шарп не выдержал и снова моргнул, но никто ничего не заметил, и он закрыл глаза, чтобы не смотреть на солнце и чтобы выплакать злость, боль и ненависть. Шесть человек убиты, Дави Лал убит, а он ничем им не помог. Коря себя, Шарп задавался еще одним вопросом: кто такой этот высокий офицер? В конце концов ответ принес чей-то голос.

– Майор Додд? Сахиб?

– Субадар?

– Мы все погрузили, сахиб.

– Тогда уходим, пока их дозор еще не вернулся. Отличная работа, субадар! Скажите людям, что их ждет награда.

Шарп понял – убийцы покидают форт. Но кто они? Откуда взялись? Кому подчиняются? На майоре Додде была форма Ост-Индской компании, но ни он, ни его бандиты не могли состоять на службе в Компании. Нет, они – ублюдки, скоты, мерзавцы, порождение ада. Только это могло объяснить устроенную резню. Судя по тому, как быстро все случилось, сопротивления не было. Шарп лежал и слушал, как затихают крики, топот копыт, скрип повозок. Наступила тишина, но он для верности подождал еще немного. Где-то захныкал ребенок, всхлипнула женщина, а Шарп все ждал и ждал. Только уверившись, что Додд ушел со всем своим отрядом, он перекатился на бок. Форт пропах кровью. Над телами, жужжа, вились мухи. Сержант застонал и поднялся на колени. Вода в висящем над костром котле давно выкипела. Он встал, пнул проклятую железяку, и она свалилась в золу.

– Ублюдки… – прохрипел Шарп и, наткнувшись взглядом на застывшее в немом удивлении лицо Дави Лала, едва сдержал слезы.

Полуголая женщина с разбитыми в кровь губами увидела поднявшегося из груды мертвых тел, вскрикнула и, схватив ребенка, метнулась к бараку. Шарп не обратил на нее никакого внимания. Его мушкет пропал. Исчезло вообще все оружие.

– Ублюдки! – крикнул он в горячий неподвижный воздух и наподдал тощей псине, обнюхивавшей мертвого Филиппса.

Запах крови, пороха и горелого риса перехватил горло. Шарп закашлялся и повернул к кухне, где нашел кувшин с водой. Он напился, ополоснул лицо, вытер засохшую кровь попавшей под руку тряпкой. Промокнул неглубокую рану над ухом. И вдруг ужас, горечь и боль захлестнули его с такой силой, что он упал на колени и зажмурился. Но не заплакал. Даже не всхлипнул, хотя спазм и сбил дыхание.

– Ублюдки! – громко выругался сержант.

Он повторял это слово снова и снова, беспомощно, зло, вкладывая в него все, что кипело в душе. Потом вспомнил про ранец, поднялся и вышел на свет.

Угли еще не остыли, и ему пришлось вооружиться палкой. Вороша пепел, Шарп находил то, что спрятал в костре. Сначала рупии, на которые надеялся нанять повозки. Потом рубины и изумруды, сапфиры и бриллианты, золото и жемчуга. Он поднял мешок из-под риса, вытряхнул на землю оставшиеся зернышки и положил в него свои сокровища. Настоящие сокровища. Драгоценности, которые он четыре года назад забрал у настоящего султана. Тогда, у Прибрежных ворот Серингапатама, Шарп подстерег и убил султана Типу, а потом снял с тела драгоценности.

Он стоял на коленях, прижимая к животу мешок со своим сокровищем, вдыхая проклятую вонь Чазалгаона и задыхаясь от переполнявшего его чувства вины. Он выжил в кровавой резне. Потом все вытеснила злость. Шарп понял, в чем его долг перед мертвыми и что надо сделать. Найти других живых, помочь им и придумать, как отомстить.

Отомстить тому, чье имя – Додд.

* * *

Майор Стокс был инженером и одним из тех немногих людей, кому работа доставляет истинное наслаждение. Больше всего на свете он любил мастерить, разбираться во всевозможных устройствах и по мере сил вносить в них улучшения. Предметом приложения таланта мог быть орудийный лафет, сад или часовой механизм. Именно с часами он сейчас и возился – с часами, принадлежащими радже Майсура. Совсем еще молодой, почти мальчишка, раджа был обязан возвращением на трон британским войскам, свергшим прежнего правителя-узурпатора, султана Типу, а потому отношения между дворцом и небольшим британским гарнизоном Серингапатама складывались наилучшим образом. Часы майор Стокс увидел в одном из вестибюлей дворца и, пораженный их невероятной, отталкивающей точностью, прихватил с собой и отнес на оружейный склад, где теперь и разбирал с превеликим для себя удовольствием.

– Клейма производителя нет, – говорил он своему единственному слушателю, – но я подозреваю местную работу. Однако ж видно, что руку приложил какой-то француз. Видите вот этот регулятор хода? Типично французское решение.

Его гость равнодушно взглянул на то, что представлялось ему бессмысленным соединением пружинок и зубчатых колесиков.

– Вот уж не думал, сэр, что лягушатники на такое способны, – пробормотал он.

– О, еще как способны! – с оттенком укоризны произнес майор. – Они делают отличные часы! Достаточно вспомнить Лепена! Или Берто. А разве можно забыть Монтандона? Я уж не говорю о Бреге! – Майор покачал головой, как бы отдавая должное и признавая превосходство сих великих мастеров, и снова обратился к лежащему перед ним часовому механизму, который, при всей своей точности, разумеется, не шел ни в какое сравнение с шедеврами вышеперечисленных гениев. – А вот ходовая пружина немного заржавела. Жаль, но ничего не поделаешь. Думаю, все дело в том, что металл слишком мягкий. Арретир действует хорошо, как ему и положено. Декоративная работа прекрасная, а вот механика у индусов никудышная. Вы только посмотрите на ходовую пружину! Позор!

– Так точно, сэр, сущее безобразие.

Сержант Хейксвилл не смог бы отличить ходовую пружину от маятника, и ему было одинаково наплевать как на одно, так и на другое, но майор Стокс обладал нужной информацией, а потому гость счел полезным выказать некоторый интерес.

– Они отбивали девять, когда должны были отбивать восемь, – заметил майор, погружая палец в металлические внутренности тикающего устройства, – или восемь вместо девяти. Не помню. От часа до семи все идет прекрасно, а где-то около восьми начинают сбиваться. – Начальник оружейного склада Серингапатама, пухлый, доброжелательный и жизнерадостный господин с рано поседевшими волосами, был совсем не похож на бравого вояку. – Вы знаете толк в часах, сержант?

– Не могу сказать, что разбираюсь, сэр. Я простой солдат, так что мне и солнца хватает.

Лицо сержанта жутковато дернулось. Нервный тик, неконтролируемое сокращение мышц, случался каждые несколько секунд, словно под кожей оживало неведомое существо.

– Вы спрашивали о Шарпе, – продолжал Стокс, не сводя глаз с часов. – Ну и ну! Невероятно! Балансир сделан из дерева! Боже милостивый. Из дерева! Не удивительно, что ход сбивается! Знаете, Харрисон однажды тоже смастерил деревянные часы. Все детали деревянные, представляете? Даже зубчатая передача! Из обычного строевого леса.

– Харрисон, сэр? Он из армейских?

– Харрисон часовщик, сержант. Часовщик. И очень хороший мастер.

– Не лягушатник, сэр?

– Где вы видели француза с таким именем? Нет, конечно. Он англичанин. И часы у него отличные. Надежные и точные.

– Рад это слышать, сэр, – сказал Хейксвилл и снова, не в первый уже раз, напомнил майору о цели своего визита: – Сержант Шарп, сэр, мой добрый друг, он здесь?

– Здесь. – Стокс оторвался наконец от механизма и поднял голову. – Точнее, был здесь. Я видел его час назад. Но он отправился к себе. Вы, наверное, слышали, что случилось в Чазалгаоне? Так вот Шарп оказался там в самое неподходящее время. Ужасное несчастье.

– В Чизлдоне, сэр?

– Ужасное, по-другому и не скажешь. Я отправил его отсюда. Сказал, чтобы умылся, почистился, привел себя в порядок. Бедняга был весь в крови! Выглядел как настоящий пират. А, вот это уже интересно.

– В крови, сэр?

– Хм, шестизубчатая передача! Вильчатый рычаг! И кто только мог такое придумать? Испортили кашу маслом. Все равно что поставить эгговский замок на обычный пистолет! Полагаю, сержант, вам стоит подождать – Шарп скоро вернется. Хороший парень. Ни разу меня не подвел.

Хейксвилл криво улыбнулся, поскольку ненавидел Шарпа всей душой.

– Так точно, сэр. Один из лучших. – Щека его снова задергалась. – Я слышал, сэр, он снова куда-то уезжает? По какому-то поручению?

– О нет-нет! – Стокс решительно покачал головой и, вооружившись лупой, приник к механизму. – Шарп нужен мне здесь. Так и есть, видите? Нет волоска. Все просто. Как и должно быть.

Майор поднял голову, но странный сержант с дергающимся лицом уже исчез. Ну и ладно – часы ведь куда интереснее.

Выйдя из ружейного склада, Хейксвилл повернул налево, к баракам, где нашел временное пристанище. 33-й Королевский полк квартировал теперь в Хуррихуре, в ста пятидесяти милях к северу. Поскольку его главная задача состояла в том, чтобы очищать от разбойников основные дороги Западного Майсура, полку приходилось действовать на весьма обширной территории, и, оказавшись неподалеку от Серингапатама, где размещался главный оружейный склад, полковник Гор отправил небольшое подразделение для восполнения боезапасов. Исполнять поручение выпало командиру роты легкой пехоты капитану Моррису, который с половиной своих людей, в том числе и сержантом Хейксвиллом, должен был охранять ценный груз на всем пути следования от Серингапатама до Арракерри, где остановился полк. Выступить из города предполагалось на следующее утро. Дело представлялось необременительным, а посещение Серингапатама предоставляло сержанту Хейксвиллу возможность осуществить одно давно задуманное предприятие.

Наткнувшись по пути на винную лавку, Хейксвилл не преминул войти, а войдя, потребовал выпивки. В заведении никого не было, если не считать хозяина и безногого нищего, обратившегося к посетителю за подаянием и получившего добрый пинок под ребра.

– Проваливай отсюда, паршивый пес! – заорал Хейксвилл. – Нечего таскать сюда блох! Убирайся! Пошел вон! – Освободив помещение от нежелательного присутствия, сержант сел в темном углу и предался раздумьям. – Сам виноват, – пробормотал он под нос, чем немало встревожил хозяина лавки, бросавшего беспокойные взгляды на человека в красном мундире и со странно дергающейся щекой. – Ты сам виноват, Обадайя. Должен был все понять еще тогда! Четыре года назад! Богат. Богат как жид. Эй, ты что это делаешь, чертов нехристь? Подслушиваешь, черномазый ублюдок? – Испуганный хозяин, к коему и были обращены эти слова, спешно ретировался в заднюю комнату. Хейксвилл остался один. – Да, богат как жид, наш Шарпи. Только он думает, что никто этого не знает. А кое-кто очень даже хорошо знает. Надо же, что себе позволяет! Даже в бараке ему не живется! Снял комнатку где-то у Майсурских ворот. Обзавелся слугой. И всегда при деньгах! Пьет да гуляет.

Хейксвилл покачал головой – какая несправедливость. Последние четыре года 33-й полк только тем и занимался, что рыскал по дорогам Майсура, охраняя их от разбойников, тогда как Шарп все это время нежился в Серингапатаме. Неправильно это. Нечестно. Несправедливо. Так не должно было быть. Счастливая жизнь давнего врага не давала Хейксвиллу покоя. Откуда у Шарпа деньги? Как он смог так разбогатеть? Ворует потихоньку со склада? Такое предположение представлялось сержанту вполне правдоподобным, но и оно не объясняло очевидного богатства Шарпа. На мелочах много не заработаешь. Как корову за соски ни дергай, больше, чем есть, молока не выжмешь. Более убедительной казалась другая версия благосостояния Шарпа, основанная на том, что Хейксвиллу удалось узнать совсем недавно и что отозвалось мучительным приступом зависти. Он почесал появившуюся после укуса москита припухлость на шее, обнажив при этом старый темный шрам, оставленный много лет назад веревкой палача. Избежав повешения, Обадайя Хейксвилл проникся твердой уверенностью в том, что победил смерть и стал неуязвимым. «Меня нельзя убить, – убеждал он всех, готовых слушать. – Отмечен Господом».

Да, отмечен Господом, но при этом беден. Как церковная мышь. А Ричард Шарп богат. Ходили слухи, что он обосновался в доме Лали, где помещался еще и офицерский бордель. А с какой это стати сержанта допустят в такой дом? Ответ прост: только потому, что у него водятся деньжата. В конце концов, изрядно поломав голову, Хейксвилл открыл тайну богатства Шарпа.

– Типу! – вслух сказал он и, стукнув жестяной кружкой по столу, потребовал еще арака. – И пошевеливайся, чертов ублюдок!

Да, вот ответ. Иначе и быть не может. Разве Хейксвилл не видел, как Шарп рыскал неподалеку от того места, где убили султана? И никто ведь так и не объявил, что это он прикончил Типу. Согласно общему мнению, в конце осады султана подстрелил кто-то из подонков 12-го Суффолкского полка, но Хейксвилл наконец-то свел концы с концами. Конечно, это сделал Шарп. А промолчал он только потому, что сам прибрал к рукам все драгоценности. И кто бы на его месте стал в таком признаваться? Чтобы об этом узнала вся армия? Все старшие офицеры? Понятно, что благоразумнее держать язык за зубами.

– Чертов Шарп!

Теперь оставалось только найти причину, чтобы вернуть Шарпа в полк. Хватит ему отсиживаться на складе, в чистоте и покое! Хватит нежиться на мягких подушках в доме у Лали. Пришла очередь Обадайи Хейксвилла! Теперь он поживет в роскоши, попьет и поест вволю за счет камушков мертвого султана.

– Рубины, – промолвил сержант, наслаждаясь звучанием слова. – Изумруды и сапфиры. Бриллианты, яркие, как звезды. И золотые слитки толщиной с кусок масла. – Он довольно ухмыльнулся. Осталось только употребить немного хитрости. Совсем немного. Соврать где надо и устроить так, чтобы кое-кого арестовали. – А там тебе и конец, Шарпи. Там тебе и конец.

План уже разворачивался перед ним во всей изощренной красоте, как бутон распускающегося лотоса. Этот цветок Обадайя Хейксвилл видел во рву Серингапатама. Отличная придумка! Визит к майору Стоксу помог установить, что Шарп в городе, а значит, действовать нужно прямо сейчас. Пустить в ход ложь, а потом все пойдет само собой, как часы майора Стокса. Пружинки распрямятся, зубчики сомкнутся, колесики придут в движение и – тик-так, тик-так – начнут отсчитывать последние часы ненавистного выскочки. Физиономию сержанта Хейксвилла перекосила гримаса, пальцы сдавили оловянную кружку с такой силой, как будто это было горло врага. Скоро он разбогатеет.

* * *

Три дня понадобилось майору Додду, чтобы доставить груз в лагерь Полмана, раскинувшийся у самых стен входившего в Маратхскую конфедерацию города Ахмаднагар. В лагере размещалась пехотная бригада из восьми батальонов, каждый из которых формировался из лучших воинов-наемников Северной Индии, проходивших обучение и состоявших под началом офицеров-европейцев. Доулат Рао Скиндия, магараджа Гвалиора, чьи земли простирались от крепости Барода на севере до Гавилгура на юге, похвалялся, что может выставить против врага сто тысяч человек и что его армия способна покрыть землю, как туча саранчи, однако истинным ядром его сил, их крепкой, прочной сердцевиной была как раз семитысячная бригада, или, как ее здесь называли, компу Полмана.

Один из батальонов вышел из лагеря навстречу отряду майора Додда. Кавалерия, сопровождавшая сипаев в походе на Чазалгаон, вернулась раньше, а потому Полман, услышав об успехе предприятия, распорядился оказать своим «героям» торжественный прием. Выстроившись в две шеренги, батальон – в белых мундирах, препоясанных черными ремнями, и с начищенным до блеска оружием – вытянулся по стойке смирно, но ехавший во главе своей небольшой колонны майор обратил внимание не на солдат, а на громадного слона, стоявшего у расписанного белыми и желтыми полосами шатра. Великолепное животное сияло на солнце, поскольку туловище его и голову прикрывала широкая кожаная накидка с вшитыми в нее и образующими сложный узор пластинами серебра. Впереди эта попона ниспадала с головы на всю длину хобота, закрывая слона практически полностью, если не считать двух больших круглых отверстий для глаз. Между серебряными пластинами поблескивали вставки из драгоценных камней, а венчавшую голову гиганта корону украшали пурпурные шелковые ленточки. Устрашающего размера бивни были защищены серебряными ножнами и заканчивались острыми, как игла, стальными наконечниками. Погонщик-махут обрядился по случаю в старомодную кольчугу, отполированную до того же, что и серебряные украшения, блеска. За спиной у него покачивалась изготовленная из кедра и отделанная прибитыми к дереву золотыми панелями клетка-хоуда, над которой покачивался балдахин из желтого шелка. По обе стороны от слона замерли, вытянувшись длинными шеренгами, облаченные в пурпурные мундиры пехотинцы. Некоторые держали на плече мушкеты, большинство были вооружены длинными пиками с широкими, сияющими на солнце лезвиями.

Когда Додд приблизился шагов на двадцать, слон опустился на колени, и человек, сидевший в домике, осторожно спустился по обитой серебром лесенке, которую подставил один из телохранителей, и направился в тень под купол полосатого шатра. Это был европеец, рослый и плотного сложения, и то, что на первый взгляд могло показаться жирком, при ближайшем рассмотрении оказывалось комком упругих мышц. На круглом загорелом лице выделялись густые черные усы и живые, будто радующиеся всему, что видят, глаза. Форму он придумал себе сам: белые шелковые бриджи, заправленные в черные английские сапоги для верховой езды, зеленый мундир с золотыми шнурами и аксельбантами, а на широких плечах белые шелковые подушечки с короткими золотыми цепочками. Мундир был отделан алым кантом и алыми петельками, вышитыми над отворотами обшлагов с золочеными пуговицами. Голову его покрывала двууголка-бикорн, увенчанная пурпурными перьями, приколотыми кокардой с изображением белой лошади Ганновера. Золотая рукоять сабли изображала слоновью голову. На пальцах блестели золотые печатки.

Войдя в шатер, сей господин опустился на диван, вокруг которого тотчас столпились адъютанты. Это и был полковник Энтони Полман, командовавший пехотной бригадой, пятью сотнями кавалерии и имевший в своем распоряжении двадцать шесть полевых орудий. Десять лет назад, когда армия Скиндия представляла собой всего лишь неорганизованное сборище разношерстных оборванцев на полудохлых лошаденках, Энтони Полман служил сержантом в Ганноверском полку Ост-Индской компании. Теперь он разъезжал на слоне, а два других возили на себе сундуки с золотыми монетами, сопровождавшими полковника во всех походах.

Полман поднялся навстречу спешившемуся Додду.

– Отличная работа, майор! – воскликнул полковник. В его английском все еще ощущался заметный немецкий акцент.

– Прекрасно! Замечательно! – хором подхватили адъютанты, одну половину которых составляли европейцы, другую – индийцы.

Сопровождаемый аплодисментами Додд прошел мимо выстроившихся двумя шеренгами телохранителей.

– Восемьдесят тысяч патронов! – воскликнул блистательный полковник. – Замечательный успех!

– Семьдесят три тысячи, сэр, – поправил его Додд, отряхивая пыль с бриджей.

Полман усмехнулся:

– Вот как? Семь тысяч пришли в негодность, а? Ничего не меняется.

– Я к этому отношения не имею, сэр, – проворчал Додд.

– Разумеется, майор. Поверьте, я знаю их порядки. Трудности возникли?

– Никаких, сэр, – твердо ответил Додд. – Мы не потеряли ни одного человека, а вот у противника никто не уцелел. – Он улыбнулся, и слой лежавшей на щеках пыли раскололся трещинками. – Все уничтожены.

– Победа! – провозгласил Полман, жестом приглашая виновника торжества пройти в шатер. – Угощайтесь, майор. У нас здесь и ром, и арак, и даже вода! Прошу вас!

Додд остался на месте.

– Прошу извинить, сэр, но мои люди устали, – напомнил он.

– Ну так распустите их. Пусть угостятся. На кухне, уверен, для них что-нибудь найдется.

Майор так и сделал и, распустив роту, вернулся в шатер. Глядя на него, каждый видел типичного англичанина, долговязого, несколько неловкого, с вытянутым землистым лицом и унылым выражением. От подавляющего большинства своих соотечественников Додд отличался тем, что не просто дезертировал из Ост-Индской компании, но и увел с собой сто тридцать сипаев. К Полману он пришел три недели назад, и многие из служивших у Полмана офицеров-европейцев видели в лейтенанте шпиона, засланного британцами, армия которых готовилась к наступлению против Маратхской конфедерации. Полман их мнения не разделял. Да, еще ни один британский офицер не дезертировал так, как это сделал Додд, но ведь мало у кого имелись на то столь же веские, как у него, причины. Полковник сумел понять двигавшие перебежчиком мотивы: неудовлетворенность, амбиции, обиду и злость. Смог он оценить и достоинства дезертира. Послужной список показывал, что лейтенант не был ни посредственностью, ни придирой. Да и сипаи любили его. Желание идти вверх свойственно каждому, но не каждый готов пойти к цели таким путем, какой выбрал Додд. В общем, Полман поверил в новичка, произвел его в майоры и поручил ответственное дело: послал его в Чазалгаон. Тот, кто способен убивать недавних товарищей, шпионом быть не может. Додд с блеском прошел испытание, а армия Скиндия пополнила арсенал семьюдесятью тремя тысячами патронов.

В шатре майору предложили почетное место по правую руку от Полмана. Слева от полковника сидела женщина, европейка, и Додд, увидев ее, с трудом заставил себя отвести глаза. Встретить красавицу в Индии – это уже само по себе приравнивалось к чуду. Она была молода, едва ли больше восемнадцати или девятнадцати лет, с бледным лицом и очень светлыми волосами. Губы, пожалуй, чуть-чуть тонковаты; лоб, возможно, чересчур широк, но вместе с тем в ней была некая необъяснимая притягательность. Понаблюдав, Додд решил, что именно несовершенство черт добавляет женщине привлекательности, а застенчивость и даже беззащитность, проступающие не только в выражении лица, но и во взглядах и манере держаться, усиливают обаяние. В первый момент он подумал было, что видит перед собой любовницу Полмана, но потом заметил обтрепавшийся подол простенького платья и неумело заштопанный кружевной ворот. Нет, щеголеватый полковник никогда бы не позволил своей любовнице одеваться так бедно.

– Позвольте представить вам мадам Жубер, – сказал Полман, заметивший, с каким откровенным интересом майор рассматривает женщину. – Мадам, майор Уильям Додд.

– Мадам Жубер? – Додд сделал ударение на первом слове и, привстав со стула, отвесил поклон.

– Майор, – проговорила она низким, волнующим голосом и, нервно улыбнувшись, опустила глаза.

Полман щелкнул пальцами, подзывая слугу, и повернулся к Додду:

– Симона замужем за капитаном Жубером. – Он кивнул в сторону малорослого офицера, стоявшего во главе выстроившегося под жгучим солнцем батальона.

– Жубер командует этим батальоном? – осведомился Додд.

– Сейчас батальоном не командует никто, – с легким оттенком сожаления ответил полковник. – Но еще три недели назад во главе его стоял полковник Мейзерс. Тогда в нем было пять офицеров-европейцев, сейчас осталось двое, капитан Жубер и лейтенант Сильер.

Он указал на второго европейца, стройного молодого человека, и Додд, отличавшийся завидной наблюдательностью, отметил, что упоминание имени лейтенанта вызвало слабый румянец на щеках Симоны. Интересно, подумал майор. Жубер, судя по виду, был лет на двадцать старше жены, тогда как лейтенант едва ли на год-два.

– Нам нужны европейцы, – продолжал Полман, потягиваясь, отчего кожа на диване протестующе заскрипела. – Индийцы хорошие солдаты, но нам требуются люди, понимающие европейскую тактику войны.

– Сколько офицеров вы потеряли, сэр? – спросил Додд.

– Из этой бригады? Восемнадцать. Слишком много.

Ушедшие были британцами и, согласно подписанным со Скиндия контрактам, имели право не воевать против своих соотечественников. Более того, Ост-Индская компания пообещала немалое вознаграждение каждому британскому офицеру, который дезертирует из маратхской армии, и в результате Полмана покинули лучшие. Нет, у него еще осталось несколько неплохих специалистов – французов, голландцев, швейцарцев и немцев, но полковник понимал, что потерю восемнадцати офицеров не восполнить. Утешало лишь то, что удалось удержать артиллеристов. Полман верил в победоносную мощь своих орудий. Пушки обслуживали португальцы и индийцы-полукровки из португальских колоний в Индии, и их верность, как и профессионализм, не вызывала сомнений.

Полман осушил стакан рома и налил себе еще. Выпить он мог много и почти не пьянел. Додд, не столь стойкий в противоборстве с алкоголем, ограничился несколькими глотками разбавленного вина.

– Я обещал вознаградить вас, майор, если вы справитесь с заданием, – добродушно напомнил полковник.

– Для солдата лучшая награда – чувство исполненного долга.

В окружении разодетых, щеголеватых адъютантов майор чувствовал себя белой вороной, а потому решил сыграть роль грубоватого солдата, роль, которая, как ему представлялось, не могла не найти отклик в душе бывшего сержанта. Поговаривали, что Полман до сих пор хранил свою форму сержанта Ост-Индской компании как напоминание о том, какой путь прошел с тех пор.

– Люди поступают на службу к Скиндия не только для того, чтобы получать удовольствие от исполнения обязанностей, – сказал полковник, – но и ради наград, которые эта служба предлагает. Разве мы все служим не для того, чтобы разбогатеть? – Он снял с ремня саблю. Ножны были обтянуты мягкой красной кожей и украшены крохотными изумрудами. – Держите.

Додд покачал головой:

– Сэр, я не могу взять вашу саблю!

– У меня их много, майор. Есть и получше. Берите, не отказывайтесь. Я настаиваю.

Майор осторожно принял подарок и вытащил клинок из ножен. Это было прекрасное оружие; сабля, которую он носил предыдущие двадцать лет, не шла с ним ни в какое сравнение. Индийцы часто ковали свои клинки из мягкой стали, и они нередко ломались в бою, но этот был сделан в Британии или во Франции, а в Индии лишь изготовили прекрасную золотую рукоять. Головка эфеса изображала слоновью голову, гарда – выгнутый хобот зверя. Черная кожа эфеса была оплетена золотой проволокой.

– Спасибо, сэр, – от души поблагодарил майор.

– Это лишь первая из ожидающих вас наград, – беззаботно ответил Полман. – После того как мы разгромим британцев, на вас прольется золотой дождь. А в том, что мы их разобьем, я не сомневаюсь. – Он выпил рома и продолжал: – Но случится это не здесь. Британцы атакуют нас в самое ближайшее время. И они, несомненно, полагают, что я останусь в городе и приму бой у его стен. Потакать их желаниям я не намерен. Пусть погоняются. Преследование измотает их, а реки, если пойдут дожди, остановят. Начнутся болезни. Боевой дух упадет, усталость возьмет свое. И вот тогда все бригады Скиндия соединятся. Прислать свою армию обещал раджа Берара. Общими силами мы сокрушим британцев. Но такой план предполагает сдачу Ахмаднагара.

– Не самый важный в стратегическом отношении город, – вставил Додд, продолжая наблюдать за Симоной Жубер.

Женщина по-прежнему держалась очень сдержанно, почти не поднимала глаз и лишь изредка посматривала на мужа и лейтенанта Сильера. Додда она как будто не замечала, но майора это не огорчало – придет время, и мадам Жубер обязательно обратит на него внимание. Носик у нее мог бы быть и побольше, решил он, но при всем том одно лишь присутствие в этой далекой, знойной, чужой, темнокожей стране создания столь бледного и хрупкого казалось почти чудом. Длинные светлые волосы, завитые мелкими колечками в стиле моды, господствовавшей в Европе лет десять назад, удерживали скромные перламутровые заколки.

– Вы правы, Ахмаднагар не так уж важен, – согласился Полман, – но Скиндия не желает оставлять свои города врагу. По его приказу сюда завезли множество самых разных припасов. Он требует, чтобы я оставил здесь по крайней мере один полк. – Полковник указал взглядом на вытянувшиеся снаружи шеренги. – Этот полк, майор. Возможно, самый лучший. И все-таки мне ничего не остается, как расквартировать его в Ахмаднагаре.

Додд отлично понимал тревогу Полмана:

– Вы не можете вывести его из города, не вызвав недовольства Скиндия, но и не хотите его терять, когда город падет.

– Я не могу его потерять! – с чувством воскликнул Полман. – Такой хороший полк! Мейзерс отлично с ним поработал, надо отдать должное. Теперь он, к сожалению, перешел на сторону врага, но смириться с этим легче, чем с бессмысленной потерей лучшей боевой части. Вот почему тот, кто примет полк под свою команду, должен знать, что его первейшая задача – сохранить людей и вовремя вывести из города.

Додд ощутил прилив волнения. Ему хотелось быть в первую очередь офицером, человеком, воюющим не только из-за денег, и он почти убедил себя, что дезертировал не из-за каких-то проблем с законом, но ради возможности встать наконец во главе собственного полка. Там, в Компании, такого шанса, давно, по его мнению, заслуженного, ему не предоставили. Майор не сомневался, что может командовать полком, что знает, как это делать, и видел, к чему клонит Полман.

Полковник улыбнулся:

– Допустим, я дам вам полк Мейзерса. Вы сумеете вывести его из-под огня?

– Так точно, сэр, – просто ответил Додд.

Симона Жубер, впервые после того, как ее представили майору, подняла голову и посмотрела на него далеко не дружелюбно.

– Без потерь? – спросил Полман. – С орудиями?

– Без значительных потерь, сэр, и с орудиями, – твердо проговорил Додд.

– Отлично! Итак, отныне это полк Додда. И если вы, майор, справитесь с делом, я произведу вас в полковники и дам второй полк.

Додд отметил назначение, осушив стакан вина. Эмоции захлестнули его настолько, что он даже не осмелился открыть рот, чтобы произнести слова благодарности. Впрочем, выражение его лица говорило яснее всяких слов. Собственный полк! Наконец-то! Он так долго ждал этого момента. Что ж, теперь он покажет Компании, как умеют воевать презираемые ею офицеры.

Полман жестом подозвал служанку и указал на пустой бокал.

– Сколько людей у Уэлсли? – спросил он.

– Не более пятнадцати тысяч пехоты, – уверенно ответил новый командир полка. – Возможно, меньше. Они почти наверняка будут разделены на две армии. Одной будет командовать Малыш Уэлсли, другой – полковник Стивенсон.

– Стивенсон ведь уже старик, не так ли?

– Да, стар и очень осторожен.

– Кавалерия?

– Пять или шесть тысяч. По большей части индийцы.

– Артиллерия?

– Не более двадцати шести орудий. Самые крупные – двенадцатифунтовые.

– У Скиндия восемьдесят полевых орудий. Есть даже двадцативосьмифунтовые. Если раджа Берара сдержит обещание, наша армия будет насчитывать сорок тысяч пехоты и по меньшей мере на пятьдесят орудий больше. – Полковник усмехнулся. – Но в сражении важны не только цифры. Битвы выигрывают и проигрывают генералы. Расскажите мне об этом генерал-майоре Артуре Уэлсли. Кто он такой?

– Малыш Уэлсли? – В голосе Додда прозвучало презрение. Британский генерал был моложе, но уничижительную кличку он получил не поэтому. Скорее причина крылась в обычной зависти. Уэлсли имел то, чего не имели многие другие: связи и богатство. – Он молод. Ему всего лишь тридцать четыре.

– Молодость не препятствие для хорошего солдата, – укоризненно заметил Полман, прекрасно понимая чувства майора, долгие годы наблюдавшего за тем, как его сверстники и даже более молодые офицеры растут по службе, тогда как он прочно застрял в низших чинах. В отличие от королевской армии, где сравнительно молодые люди нередко становились капитанами и даже майорами, в Ост-Индской компании действовала строгая система старшинства; ни купить более высокое звание, ни добиться повышения благодаря личным заслугам было невозможно. – Уэлсли действительно так хорош, как о нем говорят?

– Он не проиграл ни одного сражения, – с горечью признал Додд, – по крайней мере, если не брать в расчет Малавелли.

– Всего один залп? – спросил Полман, слышавший кое-что о том ночном столкновении.

– Один залп и штыковая атака. Такое трудно назвать настоящей битвой.

– Но он разбил Дхундия.

– Кавалерийская атака против бандитского отряда. – Додд пожал плечами. – Я хочу сказать, сэр, что Малышу Уэлсли ни разу не доводилось противостоять артиллерии и пехоте в настоящем сражении. В генерал-майоры его произвели исключительно потому, что он брат генерал-губернатора. Будь его фамилия не Уэлсли, а Додд, он вряд ли получил бы и роту, не говоря уже об армии.

– Аристократ? – осведомился полковник.

– Конечно. А кто еще? Его отец был пэром.

– Итак… – Полман бросил в рот пару орешков. – Итак, мы имеем дело с младшим сыном дворянина, отправленного в армию потому, что ни для чего другого он оказался не пригоден, а наверх его вознесли семейные деньги?

– Именно так, сэр, именно так.

– Мне приходилось слышать и другое мнение. Говорят, он свое дело знает.

– Знает ли он свое дело? – Додд ненадолго задумался. – Можно и так сказать, только не надо забывать, что братец обеспечивает его деньгами. Он может позволить себе большой обоз, много быков, а потому его люди всегда сыты. Но пороху Уэлсли как следует не нюхал и на пушки с пехотой не ходил.

– Тем не менее с обязанностями губернатора Майсура он справлялся неплохо, – мягко возразил Полман.

– Не стану спорить, сэр. Может быть, Малыш Уэлсли и толковый губернатор, но разве из этого следует, что он толковый генерал?

– Говорят, сторонник дисциплины.

– Да, парады устраивать у него получается, – едко заметил Додд.

– Но он ведь не дурак?

– Нет, – признал Додд. – Не дурак, но и не генерал. Слишком быстро поднялся и слишком молод. Преуспел против разбойников, зато и сам получил хорошую взбучку под Серингапатамом.

– Да-да, ночная атака. – Полман кивнул, припоминая слышанное. Тогда, четыре года назад, Артур Уэлсли атаковал противника в лесу под Серингапатамом и был жестоко бит солдатами султана Типу. – Тем не менее недооценивать врага опасно.

– Как и переоценивать, сэр, – убежденно ответил Додд. – Факты говорят о том, что Малыш Уэлсли не провел ни одного настоящего сражения, ни разу не имел под началом более тысячи человек и ни разу не сталкивался с настоящей обученной армией, имеющей в своем распоряжении артиллерию и дисциплинированную пехоту. На мой взгляд, такое ему не по плечу. Убежит к брату и потребует подкрепления. Человек он осторожный.

Полковник улыбнулся:

– Так давайте заманим его вглубь нашей территории, где он уже не сможет отступать. И разобьем. – Он еще раз улыбнулся, вынул из кармашка часы и откинул крышку. – Мне придется вас покинуть, но сначала закончим дела. – Из другого кармана Полман достал и протянул Додду запечатанную бумагу. – Здесь, майор, приказ о вашем назначении командующим полком. Но помните, мне нужно, чтобы вы вывели его из Ахмаднагара. Помогите с обороной, но не ввязывайтесь в затяжные бои. Уэлсли не сможет окружить весь город, для этого у него слишком мало людей, так что проблем с отходом у вас быть не должно. Утрите ему нос, Додд, но сохраните полк. Вы меня понимаете?

Додд понял. Полковник подвергал его новому испытанию, поручая трудное и далеко не благородное дело: уйти без потерь с поля боя. Такой маневр не сулил славы, но требовал стойкости и мужества. Майора ждала вторая проверка. Первой был Чазалгаон, второй станет Ахмаднагар.

– Я справлюсь, сэр, – ответил он без показной бравады.

– Хорошо. Я немного облегчу ваше положение тем, что заберу семьи на север. Одно дело вывести из города солдат, и совсем другое – тащить за собой ораву женщин и детей. А вы, мадам? – Полман повернулся к Симоне Жубер. Его мясистая ладонь легла на ее колено. – Вы пойдете со мной? – Он разговаривал с ней, как с ребенком. – Или останетесь с майором Доддом?

Захваченная врасплох вопросом, женщина покраснела и бросила быстрый взгляд на лейтенанта Сильера.

– Я останусь здесь, полковник, – ответила она по-английски.

– Позаботьтесь о ее безопасности, майор. – Полман посмотрел на Додда.

– Позабочусь, сэр.

Полковник поднялся. Телохранители поспешили занять места по обе стороны от слона, а погонщик, все это время отдыхавший в тени животного, вскарабкался на его спину, ухватившись, как матрос за канат, за хвост гиганта. Пробравшись мимо позолоченного домика, он уселся на шее слона и повернул его к шатру.

– Уверены, что хотите остаться? – Полман обернулся и еще раз взглянул на молодую женщину. – Путешествие со мной намного безопаснее. В домике вам будет вполне комфортно, если только вы не страдаете морской болезнью.

– Я останусь с мужем.

Симона встала, и Додд с удивлением обнаружил, что она гораздо выше, чем ему представлялось. Высокая и немного неуклюжая, подумал он. Тем не менее его по-прежнему влекло к ней.

– Хорошая жена и должна быть рядом со своим супругом. Или, по крайней мере, с чьим-то супругом. – Полман перевел взгляд на Додда. – Увидимся через несколько дней, майор. Надеюсь, вы получите второй полк. Не подведите меня.

– Не подведу, сэр, – пообещал Додд, сжимая свою новую саблю.

Полковник поднялся по серебряной лесенке и исчез в домике-хоуде. Майор проводил его взглядом. Перед ним стояла двойная задача – спасти полк и заработать репутацию, и он знал, что сделает все, чтобы достичь обеих целей.

Глава вторая

Шарп сидел под навесом в той части склада, где хранились орудийные ядра. Начался дождь, и, хотя ему было далеко до муссонного ливня, когда потоки воды низвергаются с неба сплошной стеной, неторопливая, но упорная серая морось уже превратила глинистый двор в хлюпающую, скользкую слизь. Майор Стокс, начавший день в чистом красном мундире, белом шелковом шарфе и начищенных сапогах, озабоченно, как заведенный, расхаживал вокруг нового лафета.

– Нет, правда, Шарп, вы ни в чем не виноваты.

– А чувствую себя так, будто виноват.

– Да-да, такое бывает. Но вы-то проявили себя молодцом, Шарп. Ей-богу. И ни в чем не виноваты, с какой стороны ни посмотри.

– Я потерял шестерых, сэр. И еще Дави.

– Бедный Ежик. – Майор остановился возле лафета, присел и пристально посмотрел на хобот. – Вам не кажется, что здесь есть неровность? Небольшая выгнутость, а?

– По-моему, все ровно, сэр.

– И ошкурено не очень чисто. Нет, определенно… – Майор выпрямился и начал отстегивать саблю. Каждое утро слуга присылал на склад стопку выстиранного и тщательно отглаженного обмундирования, и через час майор Стокс раздевался, оставаясь в бриджах и рубахе, и брал в руки пилу или циркулярный нож, шило или скобель. – Хобот должен быть прямым. Там, на стене, циркулярный нож номер четыре. Будьте любезны, Шарп…

– Подточить, сэр?

– Я сам подточил его вчера вечером. Подточил как надо. – Стокс стащил мундир и закатал рукава. – Вся беда в том, что дерево здесь не выдерживают как следует. – Он наклонился над хоботом лафета, и на землю полетели свежие белые завитки. – Чиню часы, – продолжал он, не прекращая работы, – и должен вам доложить, отличный механизм. Прекрасный механизм. Все хорошо, кроме привода. Сразу видна местная работа. Вам бы надо на них взглянуть. Они у меня в кабинете.

– Обязательно посмотрю, сэр.

– А еще я нашел новый материал для оси. Удивительное дерево, Шарп! Ей-богу, удивительное!

– И все равно они ломаются, сэр, – мрачно сказал Шарп и, наклонившись, подхватил котенка, представителя многочисленного семейства, давно и прочно обосновавшегося на оружейном складе.

Он посадил котенка на колено и погладил по теплой спинке. Котенок довольно заурчал.

– Перестаньте, Шарп! Не будьте вы фаталистом. Придет время, и проблему с осью мы обязательно решим. Вопрос в материале, и больше ни в чем. Подберем подходящее дерево… Ну вот, так-то лучше.

Майор отступил от лафета и окинул его критическим взглядом. На ружейном складе работало немало ремесленников-индийцев, но майору нравилось делать все собственными руками. К тому же большинство местных были озабочены подготовкой к празднику Дуссера; они строили три громадные фигуры, которые будут затем торжественно пронесены по улицам города и преданы огню у индуистского храма. Сейчас индийцы трудились под соседним навесом: одни варили клей, другие наклеивали полоски ткани на плетеную корзину, которая предназначалась для головы одной из фигур. Майор проявлял к их работе неподдельный интерес, и Шарп, хорошо зная своего начальника, не сомневался, что Стокс не преминет вмешаться в процесс.

– Я говорил, что вас искал какой-то сержант?

– Никак нет, сэр.

– Приходил перед обедом. Странный тип. – Присмотревшись, майор решил подровнять еще один участок хобота. – У него, знаете ли, лицо дергается.

– Обадайя Хейксвилл…

– Да, кажется, он именно так и назвался. Не думаю, что дело такое уж важное. Сказал, что случайно попал сюда и разыскивает старых товарищей. Знаете, что я думаю?

– Не знаю, сэр, но вы мне скажите.

Интересно, подумал Шарп, каким это ветром сюда занесло Хейксвилла? Впрочем, в любом случае ничего хорошего ждать не приходилось.

– Тиковые балки в бывшем тронном зале Типу, вот они-то свое уже вылежали. Мы могли бы снять с полдюжины и наделать из них целую кучу осей!

– Вы имеете в виду позолоченные балки, сэр? – спросил Шарп.

– Позолота с них все равно скоро облетит.

– Радже такое вряд ли понравится, – с сомнением заметил Шарп.

Стокс даже побледнел от огорчения:

– Да-да, вы правы. Кому понравится, если у него станут разбирать потолок, чтобы делать из балок орудийные лафеты. И все-таки… Знаете, раджа весьма любезный господин. В отличие от своих придворных. Между прочим, часы принадлежат ему. Бьют восемь, когда надо бить девять. Или наоборот? Как вам эта заключка?

Шарп посмотрел на клин, поднимающий и опускающий дуло орудия:

– По-моему, все в порядке, сэр.

– И все-таки подстрогать не помешает. Может быть, проблема в наших шаблонах, а? Надо бы проверить. Вам нравится дождь, Шарп? Замечательно, верно? А то ведь цветы просто умирали! Думаю, в этом году будет на что посмотреть. Вам обязательно надо взглянуть.

– Вы все еще хотите, чтобы я остался, сэр? – спросил Шарп.

– Здесь? – Майор, зажимавший не понравившийся ему клин тисками, повернулся к сержанту. – Конечно я хочу, чтобы вы остались. Вы лучший из всех, кто у меня был!

– Сэр, я потерял шестерых.

– Вам не за что себя винить. И я дам вам других.

Если бы все было так легко! Как Шарп ни старался, мысли постоянно возвращались к случившемуся в Чазалгаоне, и он снова и снова корил себя за медлительность. Когда резня закончилась и убийцы ушли, сержант прошел по форту. Большинство женщин и детей остались в живых, но при виде окровавленного солдата они пугались и прятались. К вечеру в форт вернулся из дозора капитан Робертс, заместитель майора Кросби. Зрелище, открывшееся за колючей стеной, ошеломило даже бывалого офицера. Его вырвало.

Шарп рассказал капитану все, что знал, и Робертс в тот же день отправил донесение в Хуррихур, где находился штаб армии, а потом отпустил и Шарпа.

– Нас наверняка ждет расследование, так что показания вам еще придется давать, но пока возвращайтесь в Серингапатам.

Не имея других приказов, Шарп отправился домой. Мешок с рупиями он передал майору Стоксу. Вообще-то, сержант ждал какого-нибудь наказания, но Стокса куда больше занимал угол заключки.

– Я сам видел, как винт вылетал только из-за того, что угол слишком острый. Представьте, что такое случается в бою! Я видел пушки с металлическими заключками, так делают лягушатники, но они ржавеют. Ржавеют оттого, что их вовремя не смазывают. Лягушатникам доверять нельзя. Что-то вы запечалились, Шарп.

– Ничего не могу с собой поделать, сэр.

– Что толку печалиться? Пусть печали предаются поэты и священники. Те, кому за это платят. Подумайте сами, ну что вы могли сделать?

– Убить одного из этих ублюдков, сэр.

– А они бы убили вас. Ни вам, ни мне это бы наверняка не понравилось. Посмотрите-ка на этот угол! Хорош, а? Надо обязательно сверить его с шаблоном. Как ваша голова?

– Поправляется, сэр. – Шарп осторожно дотронулся до повязки. – Уже почти не болит, сэр.

– Провидение, Шарп, вот что я вам скажу. Не иначе как Провидение. Господь в неизбывном милосердии своем пожелал, чтобы вы остались в живых. – Майор ослабил тиски и вернул заключку на место. – Немного подкрасить, и порядок. Так что вы думаете, может раджа разрешить мне взять хотя бы одну балку?

– Спросить не вредно, сэр.

– Да-да, обязательно. А, вот и к нам кто-то пожаловал.

Стокс имел в виду всадника, только что въехавшего во двор склада. Голову и спину его прикрывала накидка из промасленной ткани. На поводу он вел вторую лошадь. Спешившись, гость привязал обеих лошадей к столбу, огляделся и направился к навесу. Майор Стокс, одежда которого только-только начала приходить в обычное растрепанно-грязное состояние, приветливо улыбнулся высокому незнакомцу, треуголка которого выдавала офицера.

– Прибыли с инспекцией, сэр? – добродушно поинтересовался он. – Вы обнаружите хаос! Беспорядок. Неорганизованность. Документация перепутана. В дереве завелся жучок, крыши отсырели, и даже краска испортилась.

– Лучше краска, чем мозги, – ответил незнакомец, снимая треуголку, под которой обнаружились растрепанные седые пряди.

Сидевший на готовом лафете Шарп вскочил так резко, что задремавший котенок упал на стружки.

– Полковник Маккандлесс, сэр!

– Сержант Шарп! – Полковник отряхнул треуголку и повернулся к майору. – А вы, сэр?

– Майор Стокс, сэр, к вашим услугам. Горас Стокс, начальник склада и, как видите, плотник его величества.

– Извините, майор, но мне нужно поговорить с сержантом Шарпом. – Маккандлесс сбросил накидку. Как обычно, он был в форме Ост-Индской компании. – Мы с сержантом старые друзья.

– Конечно, полковник, – отозвался Стокс. – У меня как раз дела в литейной. Слишком быстро разливают. Постоянно говорю одно и то же! При быстрой разливке в металле образуются пузырьки, а металл с пузырьками отличается повышенной ломкостью. Не слушают! Мы ведь не колокола для храмов отливаем, говорю я им, но… Им втолковывать – только воздух сотрясать. – Он с тоской посмотрел на увлеченных изготовлением головы счастливых индийцев. – В общем, дел много.

– Я бы хотел, чтобы вы остались, майор, – вежливо, но твердо сказал Маккандлесс. – То, что я собираюсь сообщить, касается и вас. Как дела, сержант? Рад вас видеть.

– Я тоже рад, сэр, – ответил Шарп, нисколько не покривив душой.

Четыре года назад они с полковником провели несколько дней в темнице султана Типу и стали друзьями, если только можно говорить о дружбе между простым солдатом и полковником. Гектор Маккандлесс, высокий, сухощавый, шестидесяти с лишним лет, возглавлял службу разведки Ост-Индской компании во всей Южной и Западной Индии. За минувшие годы они несколько раз встречались, когда полковник бывал по делам в Серингапатаме, но то были обычные разговоры, а сейчас, судя по мрачному выражению на суровом лице шотландца, речь могла пойти о чем-то серьезном.

– Вы были в Чазалгаоне? – спросил Маккандлесс, сразу переходя к делу.

– Так точно, сэр, был.

– И видели лейтенанта Додда?

Шарп кивнул:

– Этого ублюдка я не забуду. Простите, сэр.

Извинился он потому, что Маккандлесс был человеком строгих правил и не терпел, когда в его присутствии употребляли крепкие словечки. Суровый, твердый и честный, как святой, шотландец тем не менее почему-то нравился Шарпу. Возможно, симпатия объяснялась тем, что полковник был неизменно справедлив, откровенен, никогда не кривил душой, не лукавил и с одинаковой прямотой разговаривал и с солдатом, и с раджой.

– Я ни разу не встречался с лейтенантом Доддом, так что опишите его мне.

– Высокий, сэр, и худой, как вы или я.

– Но не я, – вставил майор Стокс.

– Лицо желтое, – продолжал Шарп, – как будто переболел лихорадкой. И такое вытянутое… будто съел что-то горькое. – Шарп задумался. Он видел Додда мимолетно, да и то со стороны. – Волосы длинные, прямые. Русые. Нос длинный, как у сэра Артура Уэлсли. Подбородок костлявый. Себя он называет не лейтенантом, а майором. Я слышал, как к нему обращались.

– И по его приказу в гарнизоне убили всех мужчин? – спросил Маккандлесс.

– Так точно, сэр. Всех. Кроме меня. Мне повезло.

– Чепуха, Шарп! – перебил его Маккандлесс. – Господь простер над вами длань свою.

– Аминь, – добавил майор Стокс.

Полковник озабоченно посмотрел на Шарпа. Глаза у него были голубые, что выглядело немного странным на суровом, жестком лице. Каждый год он объявлял, что намерен уйти со службы и вернуться на родину, в Шотландию, и каждый раз находилась причина, из-за которой ему приходилось остаться в Индии. Большую часть жизни Маккандлесс провел в разъездах по землям, граничащим с территорией, находившейся под управлением Компании. Работа его состояла в том, чтобы изучать соседей, определять потенциальные опасности и угрозы, отмечать слабости и докладывать обо всем своим хозяевам. Мало что из происходящего в Индии укрывалось от его зорких глаз, но вот Додда полковник просмотрел, и теперь именно Додд стал его главной проблемой.

– Мы назначили цену за его голову. Пятьсот гиней.

– Ого! – вырвалось у Стокса.

– Он – убийца, – продолжал Маккандлесс. – Убил ювелира в Сидесегуре и должен был предстать перед судом, но сбежал. Я хочу, Шарп, чтобы вы помогли мне поймать его. Наградные мне не нужны, я собираюсь от них отказаться, но схватить его нужно, и вы должны мне помочь.

Майор Стокс начал было протестовать, говоря, что Шарп его лучший помощник и правая рука, что без него на складе воцарится полный хаос, но полковник остановил поток жалоб одним лишь взглядом.

– Я хочу поймать лейтенанта Додда, – тоном неумолимого судьи произнес он. – Я хочу, чтобы он предстал перед судом и был казнен по его приговору. Для этого мне нужен человек, который помог бы его опознать.

Собрав все свое мужество, майор Стокс попытался предпринять последнюю контратаку:

– Но сержант Шарп нужен и мне! Это он все здесь организует! Расписание нарядов на нем, учет имущества – на нем, казна – на нем! Все – на нем!

– Мне он нужен больше, – отрезал Маккандлесс, поворачиваясь к несчастному Стоксу. – Знаете ли вы, майор, сколько в Индии британцев? Тысяч двенадцать, не больше, и только менее половины из них солдаты. Наша власть отнюдь не покоится на плечах белого человека, майор. Нет, она – в мушкетах наших сипаев. Армия, которая вот-вот вторгнется на территорию маратхов, на девять десятых состоит из сипаев. Лейтенант Додд увел с собой более сотни солдат. И не просто солдат, а сипаев! Склонил к дезертирству более сотни человек! Представьте, что с нами будет, если примеру этой сотни последуют другие сипаи! Скиндия прольет на них золотой дождь, соблазнит обещаниями невиданной добычи, сделает все возможное, чтобы за людьми Додда пошли другие. Я надеюсь предотвратить такое развитие событий, и для этого мне необходим Шарп.

Майор опустил голову, склоняясь перед неизбежным:

– Вы вернете его мне, сэр?

– Коли на то будет воля Господа – да, верну. Ну что, сержант? Вы со мной?

Шарп посмотрел на майора Стокса, который пожал плечами, потом улыбнулся и наконец кивнул:

– Так точно, сэр, я с вами.

– Когда будете готовы?

– Я всегда готов, сэр. – Шарп показал на лежащие у ног новый ранец и мушкет.

– Верхом ездить умеете?

Шарп нахмурился:

– Сидеть могу, сэр, но…

– Этого достаточно. – Полковник набросил на голову накидку, вышел из-под навеса, отвязал лошадей и протянул поводья Шарпу. – Лошадка смирная, сержант, так что не налегайте на удила.

– Так мы прямо сейчас отбываем? – спросил Шарп, удивленный такой поспешностью.

– Прямо сейчас, – подтвердил Маккандлесс. – Время не ждет. Нам нужно поймать предателя и убийцу.

Он вскочил в седло. Сержант неуклюже забрался на вторую лошадь.

– Куда направляетесь? – поинтересовался майор Стокс.

– Сначала в Ахмаднагар, а куда потом – то Бог решит.

Полковник легко пришпорил коня и повернул его к выезду со склада. Шарп с болтающимися за спиной ранцем и мушкетом последовал за шотландцем.

Он искупит вину за Чазалгаон. Но не наказанием для виновного, а кое-чем получше – местью.

* * *

Майор Додд провел пальцем по ступице колеса. Он проводил смотр, и выстроившиеся на плацу почти девятьсот человек с любопытством и надеждой, напряженным ожиданием, тревогой и страхом наблюдали за ним.

Белая перчатка осталась белой. Ни пыли, ни грязи. Додд выпрямился и повернулся к орудийному расчету, выискивая на лицах людей проявления облегчения или радости оттого, что все прошло так гладко. Конечно, им досталось. Днем прошел дождь, и артиллеристам пришлось тащить свои пять орудий по грязным улицам через весь город, но все же они успели привести пушки в порядок: убрали следы глины, вымыли лафеты и отполировали жерла орудий так, что те засверкали не хуже латуни.

Впечатляет, думал Додд, стаскивая с руки перчатку. Полман уже покинул Ахмаднагар, отступив на север, на соединение с остальными частями собирающейся армии Скиндия, и майор объявил смотр полка. На сборы был дан всего лишь час, и тем не менее никаких упущений Додд не обнаружил. И вот теперь полк стоял перед ним, выстроившись четырьмя длинными шеренгами, с четырьмя пушками и одной-единственной гаубицей на правом фланге. Сами орудия, при всем их блеске, производили удручающее впечатление. Четыре полевые четырехфунтовые пушки и пятидюймовая гаубица. Нанести противнику серьезный урон ни одно из них не могло.

– Игрушки! – пренебрежительно обронил Додд.

– Мсье?

Француз, капитан Жубер, тщетно надеявшийся, что полк отдадут ему, удивленно посмотрел на майора.

– Вы меня слышали, мусью. Игрушки! – Додд поднял крышку передка и выудил четырехфунтовое ядро, размером в половину мяча для крикета. – Толку от них никакого, мусью!

Коротышка Жубер пожал плечами:

– Не могу с вами согласиться, мсье. Если вести огонь в упор…

– Огонь в упор? О чем вы говорите, мусью? – Додд бросил французу ядро, и тот, изловчившись, неуклюже его поймал. – В ближнем бою они ничем не лучше мушкетов, но гораздо неповоротливее и медлительнее. – Он порылся в ящике. – Картечь? У вас нет картечи?

– Для четырехфунтовых орудий картечь не выпускается, – ответил Жубер. – Более того…

– Тогда мы приготовим ее сами, – перебил его Додд. – Мешочки со скрапом, мусью, привязываются к деревянной пробке и снабжаются зарядом. Полтора фунта пороха на заряд. Найдите в городе женщин и заставьте их нашить мешочков. Может быть, ваша супруга тоже примет посильное участие? – Он с ухмылкой взглянул на Жубера, который никак не отреагировал на эту оскорбительную реплику. Додд уже почувствовал слабость капитана, и главной его слабостью была, несомненно, странно обольстительная Симона Жубер. Она явно презирала супруга, который, в свою очередь, столь же явно боялся потерять ее. – Завтра, к этому часу, вы должны иметь по тридцать мешочков со скрапом на каждое орудие, – распорядился майор.

– Но жерла, майор! – возмущенно воскликнул Жубер.

– Хотите сказать, что они будут поцарапаны? – Додд усмехнулся. – А что важнее, мусью? Поцарапанное жерло и сохраненный полк? Или гладкое жерло и куча мертвецов? Итак, завтра к этому времени обеспечьте каждое орудие тридцатью зарядами картечи и, если для них не найдется места в ящике, выбросите, к дьяволу, эти горошины. С таким же успехом можно стрелять вишневыми косточками.

Он захлопнул крышку. Даже если орудия обеспечить самодельной картечью, большой пользы от них майор не видел. А если пользы нет, то стоит ли за них цепляться? Такой артиллерией поддержки обеспечивался в Индии каждый батальон, но, на взгляд Додда, она лишь снижала маневренность полка. Мало того что орудия отличались неповоротливостью, так им еще требовалась тягловая сила, с которой тоже возникали постоянные проблемы. Если бы Додд командовал бригадой, он бы просто отказался от такого рода полевых орудий, потому как если артиллерия не способна защитить пехотный батальон, то зачем она тогда вообще? Так или иначе, сейчас у него было пять орудий, и майор собирался использовать их для стрельбы картечью с расстояния в триста ярдов. Пушкарям, конечно, такое не понравится, но – к черту пушкарей!

Осмотрев гаубицу и не обнаружив недостатков, майор кивнул канониру-субадару. Хвалить он никого не стал, поскольку не считал правильным хвалить людей только за то, что они должным образом исполняют свои обязанности. Похвала – для тех, кто делает больше, выходя за служебные рамки. Наказание – для тех, кто недотягивает. И молчание – для остальных.

Покончив с пушками, Додд медленно прошел вдоль беломундирных шеренг пехоты, заглядывая в глаза каждому и не меняя строгого выражения лица, хотя солдаты и тянулись изо всех сил, стараясь произвести выгодное впечатление на нового командира. Капитан Жубер следовал за майором, отставая на шаг и с трудом сохраняя дистанцию, поскольку каждый шаг длинноногого англичанина равнялся его двум. Поначалу француз через каждые несколько шагов отпускал реплику, что-то вроде: «Вот хороший солдат, сэр», но потом, поскольку Додд никак не реагировал на его комментарии, замолчал и только смерил спину командира недовольным взглядом. Майор чувствовал исходящую от Жубера неприязнь, но на чувства капитана ему было наплевать.

Хотя полк и произвел на него самое благоприятное впечатление, Додд сохранил совершенно непроницаемое лицо. Полк действительно смотрелся неплохо, оружие содержалось в порядке, и его собственная рота сипаев, получившая новенькие белые мундиры и стоявшая на левом фланге, выглядела естественной его частью. В британских полках левый фланг отводился стрелковой роте, в батальонах же Ост-Индской компании стрелков не было, поскольку считалось, что сипаи для этой роли не годятся. Додд, вопреки широко распространенному мнению, вознамерился превратить своих верных сипаев в лучших во всей Индии стрелков. Пусть докажут, что Компания ошибалась, и в доказательство уничтожат ее саму.

Большинство солдат смотрели прямо перед собой, некоторые, попытавшись выдержать его взгляд, отводили глаза в сторону. Жубер, замечая их реакцию, симпатизировал последним – в угрюмом лице англичанина проступало что-то неприятное и даже пугающее. Наверняка, решил француз, плеток не жалеет. Британская армия печально славилась тем, что подвергала своих солдат унизительным телесным наказаниям, после которых человек напоминал отбивную. В данном случае, однако, Жубер ошибался. Ни разу за всю свою многолетнюю службу Додд не отдал солдата в руки палача, и не потому, что в войсках Компании порка была запрещена, а потому, что относился к подчиненным с уважением и не терпел телесные наказания. Майор Додд любил солдат так же, как ненавидел большинство офицеров, особенно старших. Хорошие солдаты выигрывают сражения, а победы приносят славу офицерам; следовательно, чтобы добиваться успеха, офицеру нужны солдаты, которые любят его и готовы следовать за ним. Доказательством этого были сипаи его роты. Додд заботился о них, следил, чтобы они хорошо питались, вовремя получали жалованье и брали верх в боях. Теперь он намеревался сделать их состоятельными людьми – маратхские правители славились своей щедростью.

Пройдя вдоль шеренг, Додд вернулся к знамени полка, ярко-зеленому полотнищу с перекрещенными тулварами. Идея такого знамени принадлежала полковнику Мейзерсу, англичанину, командовавшему полком на протяжении пяти лет и ушедшему со службы, чтобы не драться против своих соотечественников. Полк Мейзерса стал полком Додда. Или лучше назвать его как-то иначе? Тиграми? Орлами? Воинами Скиндия? Впрочем, сейчас вопрос о названии отходил на второй план. Первостепенная задача состояла в том, чтобы вывести этих прекрасно обученных солдат вместе с пятью начищенными до блеска, но ни на что не годными орудиями из города, сохранив их для будущих сражений в составе объединенной маратхской армии. Майор повернулся к своему полку.

– Меня зовут Додд! – крикнул он и выдержал паузу, чтобы один из офицеров-индийцев перевел его слова на маратхский. Сам майор на нем не говорил, как и большинство солдат, являвшихся преимущественно наемниками с севера, но хотел, чтобы послание дошло до каждого на родном языке. – Я солдат! И только! Был, есть и буду!

Он снова помолчал. Смотр проходил на открытой площадке, и тысячи горожан толпились неподалеку, с любопытством взирая на тех, кому предстояло защищать Ахмаднагар от надвигающейся опасности. Мелькали в толпе и длинные платья арабских наемников, заслуживших репутацию самых отчаянных и беспощадных воинов во всех маратхских частях. Устрашающего вида, с ног до головы обвешанные оружием, выглядели они весьма впечатляюще, но у Додда вызывала большое сомнение их способность и готовность подчиняться общим для полка требованиям дисциплины.

– Вместе, – продолжал он, – мы будем драться и вместе победим.

Майор говорил простыми словами, потому что солдатам всегда нравятся простые, доступные вещи и понятия, такие как добыча, победа и поражение. Даже в смерти, в какую бы упаковку сверхъестественности ни заворачивали ее проповедники, нет ничего таинственного и непостижимого.

– Я хочу, чтобы этот полк стал самым лучшим в армии Скиндия! Делайте свое дело как подобает, и я вознагражу вас. Наказание для тех, кто будет исполнять свои обязанности плохо, определите вы сами.

Додд знал – им это польстит.

Он подождал, пока офицер справится с переводом.

– Вчера британцы перешли нашу границу! Завтра их армия будет здесь, у стен Ахмаднагара, и нас ожидает большая битва! – Майор решил не упоминать, что сражение произойдет севернее города, дабы не ослаблять дух слушающих его речь гражданских. – Мы изгоним их в Майсур. Мы покажем им, что армия Скиндия сильнее всех их армий. Мы победим! – (Солдаты заулыбались – им нравилась уверенность командира.) – Мы возьмем их сокровища, их оружие, их земли и их женщин. Все это будет вашей наградой, если вы проявите отвагу, мужество и стойкость. Но если вы будете драться плохо, вы умрете. – (От этих слов по шеренгам прошла дрожь.) – А того, кто струсит, – закончил Додд, – я убью сам.

Он помолчал, давая солдатам время усвоить услышанное, и, приказав разойтись, направился в сопровождении Жубера к ведущим на стену ступеням из красного камня. За прикрывающими стрелковые позиции зубцами стояли часовые-арабы. Далеко на юге, за краем горизонта, виднелось черное облако. Кто-то мог бы принять его за грозовую тучу, но Додд знал – это дым британских костров.

– Как по-вашему, сколько продержится город? – спросил майор, обращаясь к Жуберу.

Подумав, француз неуверенно пожал плечами.

– Месяц? – предположил он наугад.

– Глупости! – отрезал Додд.

Преданность солдат решает многое, и без нее не обойтись, а вот мнение двух офицеров-французов он и в грош не ставил. Оба вполне соответствовали тому впечатлению, которое давно сложилось у большинства англичан в отношении большинства французов. Хорошие танцоры, мастера подогнать мундир по фигуре или завязать шарф красивым узлом, но в настоящем бою пользы от них не больше, чем от страдающей хромотой комнатной собачки. Следовавший за Жубером лейтенант Сильер был высок и статен, но Додд интуитивно не доверял мужчине, чересчур озабоченному своей внешностью. К тому же в какой-то момент он уловил запах лавандовой воды, исходящий от тщательно причесанных волос молодого лейтенанта.

– Какова протяженность стен? – Майор повернулся к Сильеру.

– Две мили? – неуверенно ответил тот.

– По меньшей мере. А сколько человек в гарнизоне?

– Две тысячи.

– Посчитайте сами, мусью. Что получается? Один человек на каждые два ярда? Нам крупно повезет, если город сумеет продержаться три дня.

Поднявшись на бастион, Додд увидел перед собой примыкавший к городу форт. Двухсотлетняя крепость выглядела куда более могучим укреплением, чем сам город, хотя именно в размерах и заключалась ее главная слабость, поскольку сил гарнизона было явно недостаточно для защиты столь внушительной цитадели. Зато перед высокой стеной протянулся глубокий ров, из амбразур выглядывали жерла орудий, а бастионы казались неприступными. И все же без города сам по себе форт не имел практического значения. Призом, лакомым куском был город, но не форт, и Додд сильно сомневался, что генерал Уэлсли станет расходовать силы на этот придаток к Ахмаднагару. Малыш Уэлсли атакует город, проделает бреши в стенах, бросит в проемы штурмовые отряды, потом пошлет своих людей добивать противника на узких улочках и в тесных дворах. А когда город падет, красномундирники разграбят скопившиеся на складах припасы, которые помогут британцам продолжать войну. И только потом, овладев Ахмаднагаром, Уэлсли повернет орудия против форта. Вполне возможно, что цитадель простоит две или три недели, позволив Скиндия собрать всю армию. Чем дольше продержатся защитники крепости, тем лучше, потому что дожди, если они все же придут, значительно затруднят дальнейшее продвижение британцев. В чем Додд был уверен, так это в том, что, как сказал Полман, исход войны решится не здесь. И для него, майора Додда, самое важное – вывести своих людей отсюда, чтобы потом разделить с ними грядущую великую победу. Он повернулся в Жуберу:

– Возьмете полковые орудия и триста человек и расположитесь у северных ворот.

Француз нахмурился:

– Полагаете, британцы предпримут штурм северной стены?

– Я полагаю, мусью, что британцы будут атаковать здесь, на юге. Нам приказано нанести им как можно большие потери, затем покинуть город и идти на соединение с полковником Полманом. Мы уйдем из города через северные ворота, но этим же путем постараются выбраться и тысячи гражданских, а потому ваша задача, капитан, обеспечить нам свободный, беспрепятственный проход. Я намерен спасти полк, а не потерять его, защищая обреченный город. Вы должны открывать огонь по любому, кто попытается воспользоваться северными воротами. Понятно? – (Жубер хотел, наверное, возразить, но одного взгляда на Додда оказалось достаточно, чтобы склонить его к поспешному согласию.) – Я буду у северных ворот через час, – добавил майор, – и да поможет вам Бог, мусью, если триста человек и пять орудий не будут стоять на позиции.

Жубер бросился исполнять приказ. Посмотрев ему вслед, Додд повернулся к Сильеру:

– Когда людям в последний раз платили жалованье?

– Четыре месяца назад, сэр.

– Где вы выучили английский, лейтенант?

– Полковник Мейзерс требовал, чтобы мы разговаривали на этом языке.

– А где его выучила мадам Жубер?

Сильер метнул в майора настороженный взгляд:

– Не знаю, сэр.

Додд хмыкнул:

– Вы пользуетесь ароматической водой, мусью?

– Нет! – Француз покраснел.

– В таком случае, не пользуйтесь ею впредь. А теперь, лейтенант, возьмите свою роту, найдите килладара и скажите ему, чтобы открыл городскую казну. Если возникнут проблемы, откройте ее сами. При необходимости примените оружие. Рассчитайтесь с людьми за три месяца. Остальные деньги приготовьте к вывозу. Мы заберем их с собой.

Приказ, похоже, пришелся юному лейтенанту не по вкусу.

– Но килладар, мсье… – начал он.

– Килладар, мусью, ничтожество, смелости которого вряд ли хватит, чтобы справиться с мышью. Вы солдат! Если мы не возьмем деньги, их заберут британцы. Все, исполняйте!

Отослав Сильера, Додд раздраженно покачал головой. Четыре месяца без оплаты! Разумеется, в такой задержке не было ничего необычного, но Додд никогда не одобрял такую практику. Солдат рискует жизнью ради интересов страны, и самое меньшее, что может сделать для него страна, – это вовремя заплатить положенное.

Он прошел по стене, стараясь определить, где британцы установят батареи и где попытаются взломать стену. Конечно, оставался еще вариант, что Уэлсли просто пройдет мимо Ахмаднагара и двинется прямиком навстречу армии Скиндия, но такой сценарий представлялся Додду маловероятным. Иметь у себя в тылу город и вражеский форт – значит подвергаться постоянной опасности, испытывать проблемы с подвозом боеприпасов и продовольствия.

У южного бастиона собралась небольшая толпа зевак, внимание которых привлекало черное облако на горизонте, выдававшее близость неприятельской армии. Была среди них и Симона Жубер, прикрывавшаяся от слепящего западного солнца потрепанным зонтиком. Додд снял треуголку. Он всегда смущался в присутствии женщин, по крайней мере белых женщин, но сейчас высокое положение вселяло непривычную уверенность.

– Пришли посмотреть на неприятеля, мэм?

– Мне нравится гулять по стене, майор, – ответила француженка, – но сегодня, как видите, здесь слишком много любопытных.

– Если хотите, я удалю лишних, – предложил Додд, поглаживая позолоченную рукоять сабли.

– В этом нет необходимости, майор.

– Вы хорошо говорите по-английски, мэм.

– Я выучила его еще ребенком. У нас была гувернантка из Уэльса.

– Во Франции, мэм?

– Нет, мсье, мы жили на острове Иль-де-Франс.

Отвечая, мадам Жубер не смотрела на британца – взгляд ее был устремлен на подернутое предзакатной дымкой, но еще жаркое солнце.

– То есть на Маврикии, – поправил ее Додд, называя остров именем, которое вернули ему британцы.

– На Иль-де-Франс, мсье, – упрямо повторила Симона.

– Не самое веселое место.

Мадам Жубер пожала плечами. В душе она соглашалась с майором. Маврикий действительно был не самым веселым местом. Этот остров в Индийском океане, лежащий в четырех сотнях миль к востоку от Африки, играл роль главной военно-морской базы Франции. Там Симона росла в семье капитана порта и там же, в возрасте шестнадцати лет, поддалась на уговоры капитана Жубера, направлявшегося в Индию, где его ожидало место советника при дворе Скиндия. Жубер очаровал неопытную девушку рассказами о богатствах, ожидающих белого человека в Индии, и Симона, уставшая от однообразия окружавшей ее жизни и ограниченности круга общения, приняла предложение капитана. Вскоре выяснилось, что муж ее – человек робкий и стесненный в средствах, что в Лионе у него семья, имеющая свои виды на будущие сказочные богатства, и что сам мсье Жубер отнюдь не склонен тратиться на развлечения супруги, предпочитая копить денежки для будущей спокойной жизни в отставке. Симоне хотелось балов и танцев, драгоценностей и шелков, а вместо этого приходилось экономить на всем, шить себе платья, штопать и страдать. Выход из бедности уже предлагал полковник Полман, и она чувствовала, что сейчас долговязый англичанин пытается сделать, пусть и неуклюже, то же самое. Симона, однако, вовсе не собиралась становиться чьей-то любовницей только от скуки. Молодая женщина могла бы изменить мужу по любви, а поскольку любви в ее жизни не намечалось, потянулась к лейтенанту Сильеру, хотя и понимала, что он ничем не лучше ее никчемного супруга. Дилемма представлялась неразрешимой, и порой молодая женщина чувствовала, что сходит с ума. Она часто плакала, и слезы только подтверждали неутешительный диагноз.

– Когда нам следует ждать британцев, майор?

– Завтра, мэм. На следующий день они установят батареи, за два или три дня разрушат стену и пойдут на штурм.

Она посмотрела на него из-под зонтика. Додд был высокого роста, но Симоне не пришлось поднимать голову.

– Полагаете, все случится так быстро?

Он уловил в ее голосе оттенок беспокойства:

– Да, мэм. Нам нечем их удержать. Недостаточно людей, слишком большой участок обороны, мало орудий.

– Что же делать?

– Доверьтесь мне, мэм. – Додд усмехнулся. – А сделать вам, моя дорогая, нужно вот что. Соберите вещи, но только самое необходимое, то, что можно погрузить на одну вьючную лошадь, если ее предоставит ваш супруг, и будьте готовы. Я предупрежу вас перед началом штурма, и вы сразу направитесь к северным воротам, где найдете своего мужа. Где вы живете?

– Это знает мой супруг, мсье, – холодно ответила мадам Жубер. – Итак, когда эти ростбифы подойдут, от меня ничего больше не требуется, как только три дня собирать вещи?

Если майора и зацепила прозвучавшая из ее уст презрительная кличка, налепленная на британцев их континентальными соседями, виду он не подал.

– Именно так, мэм. Вы все правильно поняли.

– Спасибо, майор, – сказала она и сделала знак двум служанкам, присутствия которых в толпе Додд не заметил. Сопровождаемая ими, мадам Жубер направилась домой.

– Экая недотрога, – процедил Додд. – Ну да ничего, оттает. Обязательно оттает.

Ночь пришла быстро. На стене загорелись факелы, выхватывая из темноты заступивших в дозор арабов-наемников. В белых одеждах они напоминали привидения. В пышных индуистских храмах зажгли свечи. Перед фигурами многочисленных местных богов и богинь появились приношения, пища и цветы. Обитатели города молили своих древних покровителей защитить их от беды, а между тем далеко на юге небо озарял отсвет костров, выдававший расположение армии, несшей Ахмаднагару смерть.

* * *

Полковник Альберт Гор принял командование 33-м Королевским полком после сэра Артура Уэлсли и, заступив в должность, понял, что ему досталась не самая счастливая часть. Вина в плачевном положении дел лежала, однако, не на сэре Артуре, поскольку он уже давно пошел на повышение, а на майоре Джоне Ши, командовавшем полком в его отсутствие. Джон Ши был не просто некомпетентен, он был вдобавок еще и пьяницей. Потом Ши умер, Гор получил его место и начал понемногу исправлять положение. Дело двигалось бы быстрее, если бы ему удалось избавиться от нескольких офицеров, и в первую очередь от ленивого и непорядочного капитана Морриса, командира роты легкой пехоты. Однако закон оказался на стороне Морриса, и Гор никак не мог его обойти. Моррис купил патент установленным порядком, он не совершил никакого преступления, а потому формальные причины для увольнения отсутствовали. Мало того, вместе с Моррисом остался и еще один пренеприятный тип: злобный, вносящий смуту, желтолицый и вечно дергающийся сержант Обадайя Хейксвилл.

– Этот Шарп, сэр, он всегда был такой. Позор для армии, сэр, – говорил Хейксвилл полковнику. – Нельзя ему было в сержанты, сэр, никак нельзя. Не того коленкору, сэр. Грязь из грязи, сэр. Подонок, каких поискать. Ему и капралом быть не положено, не то что сержантом. Так, сэр, сказано в Писании.

Хейксвилл стоял навытяжку, правая нога позади левой, руки по швам, локти чуть не сходятся пониже спины. Зычный голос бухал в крохотной комнатушке, заглушая настойчивый стук дождя. Может быть, дождь знаменует приход муссона, думал Гор, поглядывая в окно. На муссон надеялись все, потому что засуха означала голод для всей Индии.

По столу, не обращая внимания на полковника, полз паук. Домик принадлежал торговцу кожей, сдавшему его под постой 33-му полку на время пребывания последнего в Арракерри, и кишел насекомыми – ползающими, летающими и кусающими. Все чаще и чаще Гор, человек разборчивый и чистоплотный, жалел, что не остался в палатке.

– Расскажите еще раз, что случилось, – обратился он к Моррису. – Если вам не трудно.

Моррис, вразвалку сидевший на стуле по другую сторону стола, поднял забинтованную голову, удивленно посмотрел на полковника, словно не понимая, зачем его беспокоят, но все же подтянулся и, скривившись от боли, пожал плечами.

– Я, вообще-то, плохо помню, сэр. Это случилось две ночи назад, в Серингапатаме. Там меня и ударили, сэр.

Гор смахнул паука и сделал пометку на бумаге.

– Ударили, – повторил он, выписывая слово каллиграфическим почерком. – Где именно?

– По голове, сэр, – ответил Моррис.

Гор устало вздохнул:

– Это я вижу, капитан. Где вас ударили? В каком месте это произошло?

– Возле оружейного склада, сэр.

– Ночью, если я правильно понял?

Капитан кивнул.

– Ночь была темная, сэр, – пришел на выручку офицеру Хейксвилл. – Черная, сэр, как задница у негра.

Полковник поморщился – грубость сержанта его коробила. К тому же приходилось бороться с нестерпимым желанием сунуть руку под мундир и почесать живот. Он боялся, что подцепил малабарскую чесотку, пренеприятную заразу, обрекающую больного на двухнедельный курс лечения свиным жиром, а если и жир не поможет, примочками раствора азотной кислоты.

– Если было так темно, – терпеливо заметил Гор, – то вы вряд ли могли увидеть нападавшего, не так ли?

– Я и не видел, сэр, – ответил Моррис, не погрешив против истины.

– Я видел, сэр, – вставил Хейксвилл. – И узнал Шарпа. Видел его так же ясно, как вас сейчас.

– Ночью? – скептически спросил полковник.

– Он там работал допоздна, сэр, – поспешил с объяснением сержант, – по причине того, что не сделал все днем, как подобает христианину, сэр. Открыл дверь, сэр, а фонарь горел, сэр, и ударил капитана, сэр.

– И вы это видели?

– Так же ясно, сэр, как вижу вас, – твердо заявил Хейксвилл, и физиономия его задергалась, до неузнаваемости искажая черты.

Рука уже теребила пуговицу, но Гор все еще сражался с позывом.

– А если вы все видели, сержант, то почему не арестовали Шарпа сразу? Там ведь наверняка были часовые?

– Подумал, сэр, что важнее спасти жизнь офицера. Доставил его, сэр, к мистеру Миклуайту. Сдал, как положено, на попечение доктора. Другим, сэр, я не доверяю. И еще, сэр, пришлось отчищать мистера Морриса. Так точно, сэр.

– Отчищать? Вы имеете в виду, от крови?

Хейксвилл покачал головой:

– Никак нет, сэр, от веществ. – Говоря это, сержант вперился взглядом в некую точку над головой полковника.

– Веществ?

Тик снова перекосил желтушную физиономию.

– Прошу прощения, сэр, как вы есть джентльмен, то, может, и слышать не пожелаете, но сержант Шарп, сэр, ударил мистера Морриса помойным горшком. Полным горшком, сэр, как с жидким, так и с твердым.

– О боже… – пробормотал Гор, откладывая перо и стараясь не обращать внимания на нестерпимый зуд, огнем распространявшийся на весь живот. – И все-таки не понимаю, почему вы ничего не предприняли там, в Серингапатаме. Вам следовало доложить о случившемся коменданту.

– Так-то так, сэр, – легко согласился Хейксвилл, – да только коменданта на месте не оказалось по причине отсутствия, а его обязанности исполнял килладар раджи. Не хотелось, сэр, чтобы черномазые арестовывали нашего. Пусть даже и Шарпа, сэр. Так быть не должно, сэр. Неправильно это. А майор Стокс, сэр, он в таком деле не помощник. Шарп, сэр, у него ходит в любимчиках, если вы понимаете, что я имею в виду. Он ему много чего дозволяет, сэр. Шарп у него как сыр в масле катается. Ест тук земли[1], как сказано в Писании. Живет припеваючи в отдельной комнате. Обзавелся бибби, да, сэр. И слугу заимел. Ни в чем себе не отказывает, сэр, тогда как остальные проливают пот и кровь, как и положено солдатам.

Объяснение представлялось достаточно разумным, по крайней мере, как мог судить Гор, для сержанта Хейксвилла. И тем не менее история была с душком.

– Что вы, капитан, делали возле оружейного склада ночью?

– Хотел убедиться, что погрузка закончена и все на месте, – ответил Моррис. – Сержант Хейксвилл доложил, что одной повозки не хватает, вот я и решил проверить.

– И что? Повозки действительно не хватало?

– Никак нет, сэр. Все были на месте.

– Ошибка вышла, сэр, – пояснил сержант, – по причине темноты, сэр.

Хейксвилл и в самом деле вызвал капитана Морриса к складу и, воспользовавшись темнотой, огрел командира палкой, после чего для верности опорожнил на него горшок с нечистотами, оставленный майором Стоксом за дверью. Часовые попрятались от дождя в караулке, а те, кому довелось узреть сержанта, волочащего на себе бесчувственного офицера, лишних вопросов задавать не стали, поскольку подобное зрелище давно уже перестало быть в диковинку. Решающую роль сыграло то обстоятельство, что капитан не видел нападавшего и легко позволил Хейксвиллу убедить себя в правильности предложенной версии. Моррис вообще привык полагаться во всем на сержанта.

– Это я виноват, сэр, – с сокрушенным видом продолжал Хейксвилл. – Выпустил злодея из виду. Мне бы погнаться за ним, сэр, но я почел своим долгом приглядеть за капитаном. Тем более, сэр, что мистер Моррис выглядел не самым лучшим образом. Что неудивительно, сэр, поскольку горшок с нечистотами, как я уже говорил…

– Хватит, сержант! – оборвал его Гор. – Достаточно подробностей! Избавьте меня от деталей!

– Не по-христиански это, – бубнил Хейксвилл. – Не по-христиански. Не дозволено, сэр, бить офицера помойным горшком. Так сказано в Писании.

Полковник устало потер лицо. Дождь смягчил одуряющую жару, но не сильно. Дышалось тяжело. Может быть, чесотка всего лишь реакция на духоту? Он провел ладонью по животу. Не помогло.

– А с какой стати сержанту Шарпу нападать на вас, капитан? Тем более вот так, без какой-либо очевидной причины? Можете объяснить?

Моррис пожал плечами.

– Такой уж он мерзкий тип, сэр, – неуверенно сказал он.

– Этот Шарп, сэр, он с самого начала капитана невзлюбил, – поспешил добавить Хейксвилл. – И я так думаю, сэр, что он испугался. Решил, что капитан пришел за ним. Вернуть в полк, где ему и положено проходить службу, сэр, а не прохлаждаться на каком-то складе. Понятно, что возвращаться ему не по вкусу, сэр. Нашел тепленькое местечко, сэр, а про службу и забыл. Он всегда, сэр, искал, где послаще. Таков наш Шарпи, да. Возомнил себя выше всех. Занесся. Решил, что ему все дозволено. И деньжата у него откуда-то завелись. Не иначе как своровал или обжулил кого.

Последнее обвинение полковник оставил без внимания.

– Сильно пострадали? – спросил он Морриса.

– Ничего серьезного, сэр. Царапины да синяки. – Капитан смущенно заерзал на стуле. – Тем не менее дело подлежит рассмотрению в военном трибунале, сэр.

– Преступление налицо, сэр, – снова вмешался Хейксвилл. – За такое надо ставить к стенке, сэр. И да смилуется Господь над его черной душой, в чем я сильно сомневаюсь. У Бога небось и других забот хватает, кроме как тревожиться за душу какого-то презренного куска дерьма.

Гор вздохнул. Что-то подсказывало ему, что дело далеко не так просто, как преподносят его сержант и капитан, но факты вещь упрямая, и с ними не поспоришь. Как бы то ни было и о чем бы ни умалчивали Хейксвилл и Моррис, сержант Шарп допустил оскорбление действием, ударил офицера, и ничто на свете не могло служить оправданием этого проступка. А значит, сержант Шарп должен предстать перед военным трибуналом и, по всей вероятности, быть расстрелян. А жаль, потому как полковник уже слышал немало хорошего о молодом сержанте.

– Я связывал с ним большие надежды, – грустно промолвил полковник.

– Много на себя взял, сэр, – проворчал Хейксвилл. – Думал, что раз подорвал мину в Серингапатаме, сэр, то ему уже и закон не писан. Возомнил себя героем. Надо бы ему крылышки-то подрезать, сэр, чтоб не заносился. Так сказано в Писании, сэр.

Гор бросил недовольный взгляд на сержанта, лицо которого в очередной раз обезобразил нервный тик.

– А что вы, сержант, делали при штурме города?

– Исполнял свои обязанности, сэр, – четко ответствовал Хейксвилл. – Исполнял свои обязанности. Тем всегда и занимаюсь, сэр, делаю что положено.

Гор удрученно покачал головой. Положение складывалось безвыходное. Если Шарп ударил офицера, он подлежит наказанию.

– Полагаю, его следует доставить сюда, – с тяжелым сердцем согласился он.

– Конечно, – пробормотал Моррис.

Полковник раздраженно нахмурился. Как все не ко времени и не к месту! Он отчаянно надеялся, что 33-й будет включен в состав армии Уэлсли, готовившейся вторгнуться на территорию Маратхской конфедерации, а вместо этого ему приказали оставаться на месте и защищать Майсур от промышляющих на дорогах и в холмах разбойничьих отрядов. И вот теперь, притом что силы полка и без того растянуты до предела, нужно выделять людей для задержания сержанта Шарпа.

– Я, пожалуй, отправлю за ним капитана Лоуфорда.

– Думаю, с таким делом мог бы справиться и сержант, – возразил Моррис.

Гор задумался. Что ж, действительно, временную потерю сержанта полк перенесет легче, чем отсутствие офицера, а поручение и впрямь не столь уж сложное.

– Сколько понадобится человек? – спросил он.

– Шестеро, сэр, – твердо заявил Хейксвилл. – Мне нужно шесть человек.

– Лучше сержанта Хейксвилла с этим никто не справится, – поддержал его капитан. Расставаться на несколько дней с услужливым сержантом ему не хотелось, но Хейксвилл уже намекнул, что дело обещает быть прибыльным. Моррис не знал, о какой сумме может идти речь, но на него давили долги, а Хейксвилл мог, когда хотел, быть весьма убедительным. – Другой кандидатуры я не вижу, – добавил он.

– Я-то этого ублюдка знаю как облупленного, – объяснил сержант. – Прошу прощения, сэр. Меня ему не провести.

Полковник кивнул. Он был только рад избавиться от Хейксвилла хотя бы на несколько дней, поскольку влияние сержанта на обстановку в батальоне никак нельзя было назвать благотворным. Его ненавидели, но и боялись, поскольку Хейксвилл открыто заявлял, что его нельзя убить. Однажды он пережил повешение, сохранив на память шрам, скрытый сейчас жестким кожаным воротником мундира, и многие солдаты всерьез верили, что злобному сержанту покровительствует некий столь же злобный ангел. Полковник прекрасно понимал, что все это чепуха, но притом не мог не признать очевидного факта: присутствие Хейксвилла действовало ему на нервы.

– Скажу писарю, чтобы составил приказ.

– Спасибо, сэр! – горячо поблагодарил его Хейксвилл. – Не сомневайтесь, сэр, не пожалеете. Обадайя Хейксвилл от службы никогда не уклонялся, сэр, не то что некоторые.

Гор отпустил сержанта, который, выйдя из домика, остался ждать капитана Морриса на крылечке. Струи дождя все так же хлестали улицу. Лицо у Хейксвилла задергалось, а в глазах вспыхнула такая злоба, что стоявший неподалеку часовой невольно отступил и отвернулся. Злоба злобой, а Обадайя чувствовал себя счастливейшим человеком. Бог наконец-то вверял ему судьбу ненавистного Ричарда Шарпа, и он собирался отплатить выскочке за все обиды и унижения последних лет, а особенно за тот страх, который пришлось испытать, когда чертов Шарп бросил его тиграм султана Типу. Тогда Хейксвилл уже распрощался с жизнью, но удача оказалась на его стороне, и тигры просто не обратили на него внимания. Оказалось, незадолго до того хищники плотно перекусили, так что ангел-хранитель не забыл своего подопечного.

И вот теперь Обадайя Хейксвилл собирался привести наконец в исполнение давний план мести. Он сам выберет шестерых сопровождающих, таких же обозленных на весь белый свет парней, и они возьмут Шарпа, а потом, где-нибудь по дороге из Серингапатама, в глухом месте и подальше от посторонних глаз, отнимут у Шарпа денежки и прикончат его самого. Убит при попытке к бегству – таким будет объяснение, а если кто и не поверит, то доказать все равно ничего не сможет. Хейксвилл усмехнулся – участь Шарпа была решена.

* * *

Полковник Маккандлесс уводил Шарпа на север, туда, где сходились земли Хайдарабада, Майсура и Маратхской конфедерации.

– До поступления новых сведений, – говорил шотландец, – я имею основания полагать, что предатель находится в Ахмаднагаре.

– А что это, сэр? Город?

– Город. И рядом с ним форт.

Выносливый мерин полковника, похоже, не ведал усталости, а вот кобылка Шарпа, стараясь не отставать, лезла из кожи вон, что отнюдь не радовало седока. Уже через час после того, как они оставили Серингапатам, мышцы заныли от непривычного напряжения, через два стертое седалище полыхало пламенем, а к вечеру на внутренней стороне бедер появились кровавые полосы.

– Это одно из главных пограничных укреплений Скиндии, – продолжал Маккандлесс, – но сомневаюсь, что оно продержится больше трех-четырех дней. Уэлсли планирует захватить город и двинуться дальше на север.

– Так нас ждет война, сэр?

– Конечно. – Полковник нахмурился. – Вас это беспокоит?

– Нет, сэр, – честно ответил Шарп.

Да, в Серингапатаме ему жилось неплохо, может быть, даже лучше, чем где-либо еще, но за четыре года между падением Серингапатама и резней в Чазалгаоне он не слышал ни выстрела и уже начал завидовать старым товарищам по 33-му, участвовавшим, по крайней мере, в коротких перестрелках с наводнившими Западный Майсур разбойниками.

– Будем драться с маратхами, – продолжал Маккандлесс. – Знаете, кто они такие?

– Слышал, сэр, те еще ублюдки.

Полковник нахмурился и неодобрительно покачал головой.

– Это конфедерация независимых государств, – сдержанно объяснил он, – занимающая доминирующее положение в Западной Индии. Маратхи воинственны, коварны и лживы, за исключением, разумеется, тех, которые числятся нашими союзниками. Последние романтичны, отважны и благородны.

– Так есть и такие, что на нашей стороне, сэр?

– Их немного. Например, Пешва, их номинальный правитель, не имеющий практически никакого влияния. Большинство воевать не торопятся и держатся в стороне, но два самых могущественных вождя вознамерились продемонстрировать силу. Один из них – Скиндия, магараджа Гвалиора, второй – Бхосла, раджа Берара.

Шарп попытался привстать на стременах, чтобы ослабить боль, но получилось только хуже.

– А из-за чего, сэр, мы с ними ссоримся?

– В последнее время с их стороны участились набеги на территорию Хайдарабада и Майсура, так что пришла пора преподать им урок на долгие времена.

– И лейтенант Додд вступил в их армию, сэр?

– Насколько нам известно, он присоединился к армии Скиндия. Но сведений о нем крайне мало. – Полковник уже рассказал спутнику, что пытался выследить предателя после того, как тот увел с собой целую роту сипаев, но тут пришло страшное известие из Чазалгаона. Маккандлесс, державший путь на север, в армию Уэлсли, наткнулся в донесении на знакомое имя и, развернувшись, поспешил в Серингапатам. Одновременно он отправил нескольких агентов на розыски Додда. – Встретиться с ними мы должны завтра или, самое позднее, послезавтра.

Дождь не прекращался, но и не усиливался. Из-под копыт на бока лошадей и сапоги и белые штаны Шарпа летели брызги и комья грязи. Он испытал уже все мыслимые способы верховой езды: сползал набок, подавался назад и наклонялся вперед – ничего не помогало. Симпатии к лошадям Шарп не питал никогда, теперь он проникся к ним стойкой ненавистью.

– Хотелось бы мне, сэр, повстречаться еще разок с этим лейтенантом Доддом, – проронил Шарп, когда они проезжали небольшую рощицу.

– Будьте с ним поосторожнее, – предупредил полковник. – За ним закрепилась определенная репутация.

– Чем же он прославился, сэр?

– Тем, что умеет драться. Способный офицер. Я с ним, разумеется, незнаком, но мне о нем рассказывали. Служил на севере, по большей части в Калькутте, и там же сделал себе имя. Первым поднялся на стену в Панхапуре. Стена вроде бы так себе, скорее кактусовые заросли, но сипаи отстали от командира на добрых пять минут, а Додд за это время уложил с дюжину врагов. Высок, силен, отлично владеет саблей и прекрасный стрелок. Короче говоря, убийца.

– Если он так хорош, сэр, то почему дальше лейтенанта не пошел?

Полковник вздохнул:

– Такие уж в Компании порядки. В королевской армии человек может купить патент и подняться выше, в Компании устроено по-другому. Там даже за хорошую службу не повышают. Все определяется порядком старшинства. Чтобы пойти выше, приходится ждать, пока кого-то убьют. Другого пути нет.

– И Додд ждал, сэр?

– Долго ждал. Сейчас ему сорок, и сомневаюсь, что ему удалось бы стать капитаном к пятидесяти.

– Поэтому он и сбежал?

– Сбежал он из-за убийства. Утверждал, что его обманул ювелир. Ювелира избили. Да так, что бедняга помер. Додда, конечно, отдали под трибунал. Приговорили лишить жалованья на шесть месяцев. Подумайте только, шесть месяцев без жалованья! Это же все равно что разрешить убийство! Уэлсли распорядился изгнать его из армии, предать гражданскому суду и приговорить к смерти. Вот Додд и сбежал. – Полковник помолчал. – Я бы и рад был сказать, что мы преследуем его за убийство, но это не так. Мы охотимся за ним, потому что он склонил к дезертирству свою роту. Гниль, если пошла, остановить трудно, поэтому нужно показать всем сипаям, что измена наказуема.

Уже смеркалось, когда дождь наконец прекратился. К тому времени Шарп думал только о том, как бы не закричать от боли. Внезапно из-за холма показалась группа всадников, по виду силладаров, наемников, предложивших свои услуги британской армии. Сержант предусмотрительно направил коня к обочине – связываться с вооруженными до зубов людьми было бы глупо, – но старший небольшого отряда, приблизившись, приветственно поднял руку.

– Полковник! – крикнул он.

– Севаджи! – отозвался Маккандлесс и, пришпорив скакуна, поскакал навстречу индийцам. – Есть новости? – спросил шотландец, пожимая руку Севаджи.

Индиец кивнул:

– Тот, кого вы ищете, полковник, в Ахмаднагаре. Принял полк Мейзерса.

Довольный собой, он улыбнулся, показав испачканные чем-то красным зубы. Это был молодой еще человек, носивший обноски незнакомой Шарпу зеленой формы: мундир с европейскими эполетами и серебряными цепями, перевязь с саблей и кушак из белого шелка с бурыми пятнами засохшей крови.

– Сержант Шарп, будьте знакомы – Сьюд Севаджи.

Шарп сдержанно кивнул.

– Сахиб, – сказал он, инстинктивно угадав во всаднике человека не простого звания.

– Сержант видел лейтенанта Додда и может его опознать, – объяснил Маккандлесс. – Важно не ошибиться и взять того, кто нам нужен.

– Убейте всех европейцев, – предложил Севаджи, – и тогда наверняка не ошибетесь.

Шарпу не показалось, что индиец шутит.

– Я хочу взять его живым, – раздраженно ответил шотландец. – Должно восторжествовать правосудие. Или вам удобнее считать, что британский офицер может до смерти забить человека и избежать наказания?

– Люди именно так и считают, – беззаботно ответил Севаджи, – но, раз уж вы столь щепетильны, пусть будет по-вашему – возьмем мистера Додда живым.

Небольшой отряд из полудюжины грозного вида воинов, вооруженных чем попало, от луков до пик, вытянулся за шотландцем.

– Сьюд Севаджи – маратх, – пояснил Маккандлесс, обращаясь к сержанту.

– Из тех, кого вы называли романтическими, сэр?

– Романтическими? – удивленно повторил Севаджи, впервые, похоже, слышавший это слово.

– Главное, что он на нашей стороне, – ответил полковник.

– Нет, нет, – поспешил вмешаться индиец. – Я против Бени Сингха и, пока он жив, помогаю врагам моего врага.

– А почему он ваш враг, сэр? – поинтересовался Шарп. – Прошу извинить за любопытство.

Севаджи осторожно, как фетиш, погладил эфес сабли:

– Потому что он убил моего отца.

– Надеюсь, сэр, вы посчитаетесь с ублюдком.

– Шарп! – Маккандлесс укоризненно покачал головой.

Индиец рассмеялся:

– Мой отец командовал одной из бригад раджи Берара. Великий был воин, сержант. А Бени Сингх ему завидовал. Однажды он пригласил моего отца на пир и подсыпал ему яду. Это случилось три года назад. Моя мать покончила с собой, мой младший брат служит Бени Сингху, а моя сестра у него в наложницах. Они тоже умрут.

– А вы, сэр? – спросил Шарп. – Вам удалось спастись?

– Я в то время служил в кавалерии Ост-Индской компании, – ответил Севаджи. – Отец считал, что врага нужно знать, поэтому отправил меня в Мадрас.

– Где мы и познакомились, – бесцеремонно прервал излияния индийца Маккандлесс. – И теперь Севаджи служит мне.

– Только потому, – объяснил Севаджи, – что благодаря британским штыкам я смогу отомстить Бени Сингху, а заодно получу награду за Додда. Четыре тысячи двести рупий, не так ли?

– Только если мы возьмем его живым, – строго напомнил полковник. – Сумма может быть увеличена, когда совет директоров узнает о том, что он совершил в Чазалгаоне.

– Подумать только, я едва не поймал его, – вздохнул индиец и рассказал, как проник со своими людьми в Ахмаднагар, выдав себя за верных Скиндия бриндарри.

– Бриндарри? – переспросил Шарп.

– Примерно то же, что и силладары, – отозвался Маккандлесс. – Конные наемники. – Он повернулся к Севаджи. – И что, видели Додда?

– Только слышал, полковник. Близко подойти не удалось. Он держал речь перед полком, расписывал, как они погонят вас, британцев, из Индии.

Маккандлесс усмехнулся:

– Пусть считает себя счастливчиком, если сумеет скрыться из Ахмаднагара! Почему он вообще остался в городе?

– Может быть, чтобы дать Полману шанс провести контратаку? – предположил Севаджи. – Несколько дней назад его бригада все еще находилась вблизи Ахмаднагара.

– Всего одна бригада, сэр? – Шарп скептически покачал головой. – Одной слишком мало, чтобы разбить Уэлсли.

Индиец задумчиво посмотрел на британца:

– Хотите знать мое мнение, сержант? Полман – лучший пехотный военачальник из всех, что состоят на службе у местных правителей. Не проиграл ни одного сражения, а его компу, на мой взгляд, лучшая пехотная армия во всей Индии. Численно она уже превосходит армию Уэлсли, а если Скиндия подтянет другие свои полки, соотношение сил достигнет три к одному. Если же он дождется подхода войск раджи Берара, оно составит десять к одному.

– Тогда почему мы собираемся его атаковать?

– Потому что рассчитываем победить, – твердо сказал Маккандлесс. – Такова воля Господня.

– Потому что, сержант, – сказал Севаджи, – вы, британцы, воображаете себя непобедимыми. Но вам еще не приходилось драться с маратхами. Ваша крохотная армия идет на север с полной уверенностью в успехе, а на самом деле вы – мышь, дразнящая слона.

– Та еще мышка, – усмехнулся Маккандлесс.

– Тот еще слон, – мягко возразил Севаджи. – Мы – маратхи и, если бы не воевали друг с другом, владели бы всей Индией.

– Вы еще не видели шотландскую пехоту, – стоял на своем полковник, – а у Уэлсли два шотландских батальона. И не забывайте про армию Стивенсона, она неподалеку. – Каждая из двух вторгшихся в пределы Маратхской конфедерации армий имела собственного командующего, но общее руководство осуществлял Уэлсли. – Думаю, мышка еще преподнесет вам парочку сюрпризов.

Переночевали в деревне. К северу, за горизонтом, по небу разливался багровый отсвет тысяч костров, признак того, что британская армия уже недалеко, на расстоянии одного короткого перехода. Маккандлесс договорился со старостой деревни насчет ночлега и продуктов и неодобрительно покачал головой, когда Севаджи добавил к ужину кувшин крепкого местного арака. Индиец сделал вид, что не замечает нахмуренных бровей, и направился в таверну.

– Этот человек воюет только из-за денег, Шарп, как и все наемники, – осуждающе заметил Маккандлесс.

– И еще ради мести, сэр, – отозвался сержант.

– Да, он жаждет мести, и я дам ему возможность отомстить, но только потом он повернет оружие против нас. – Полковник устало потер глаза. – Тем не менее пока Севаджи нам полезен. Вот только полной уверенности у меня нет…

– Вы имеете в виду войну, сэр?

Шотландец покачал головой:

– Войну мы выиграем. Их численное превосходство значения не имеет – мы победим в любом случае. Нет, Шарп, меня беспокоит Додд.

– Мы поймаем его, сэр.

Некоторое время шотландец молчал. На столе коптила масляная лампа, привлекая огромных крылатых тварей, и в ее тусклом свете лицо полковника казалось еще более бледным, чем обычно.

– Я никогда не верил в сверхъестественное, Шарп, – наконец сказал он. – Только в провидение Господне. Некоторые мои соотечественники утверждают, что видят и слышат знаки и знамения. Говорят о лисах, воющих у дома накануне смерти, или о тюленях, выходящих на берег, когда кто-то пропадает в море. Я никогда не придавал таким вещам никакого значения. Обычные предрассудки, языческие вымыслы. Но когда я думаю о Додде, мне делается не по себе. – Полковник покачал головой. – Наверное, это возраст.

– Вы еще не стары, сэр.

Маккандлесс улыбнулся:

– Мне шестьдесят три. Я бы уже лет десять назад ушел на покой, если бы Господь не нашел мне применение. Но вот теперь Компания, похоже, не уверена в том, что я на что-то годен. Они предлагают мне пенсию, и я не могу их винить. Содержание полковника обходится Компании недешево. – Он грустно посмотрел на Шарпа. – Вы, сержант, сражаетесь за короля и свою страну, а я дерусь и умру за интересы держателей акций.

– От вас они не откажутся, сэр, – попытался обнадежить полковника Шарп. – Им просто не найти вам замену.

– Уже нашли, – негромко сказал Маккандлесс. – Если не они, то Уэлсли. У него есть теперь начальник разведки, и Компания это знает. Мне дали понять, что я «не вписываюсь в штатное расписание». – Он пожал плечами. – Хотят отпустить на вольные хлеба. Это поручение последнее, Шарп. Им очень нужен лейтенант Уильям Додд. А мне почему-то мнится, что встречи с ним я не переживу.

– Вам нечего бояться, сэр, пока я рядом.

– Да, Шарп, поэтому я вас и взял, – признался старый полковник. – Он моложе, сильнее и лучше дерется, так что без вас мне не обойтись. Как вы деретесь, я видел в Серингапатаме. Сомневаюсь, что Додд устоит против вас.

– Не устоит, сэр, – мрачно подтвердил Шарп. – И о вас я позабочусь. Вам ничто не угрожает.

– На все воля Господа.

Теперь уже Шарп улыбнулся:

– Как говорится, сэр, Бог помогает тем, кто сам себе помогает. Мы справимся, сэр. И вас я в обиду не дам.

– Надеюсь, что вы правы. Более того, молюсь за то, чтобы вы оказались правы.

Впереди у них был Ахмаднагар, где ждал их Додд и где должна была начаться новая война Шарпа.

Глава третья

В полевой лагерь сэра Артура Уэлсли маленький отряд полковника Маккандлесса прибыл после полудня следующего дня. Утром их на протяжении нескольких миль сопровождали вражеские конники. Несколько раз они приближались, словно провоцируя людей Севаджи вступить в схватку, но полковник держал индийцев, что называется, на коротком поводке, а потом британский патруль вынудил преследователей отступить. Всадники в синих мундирах оказались из 19-го драгунского полка, и их капитан, отогнав врага, рыскавшего у дороги в надежде поживиться отставшей тыловой повозкой, бодро помахал Маккандлессу, давая понять, что путь свободен.

Еще через четыре часа полковник, поднявшись на невысокий холм, увидел внизу развернутые армейские колонны, а дальше, в пяти милях за ними, красные в лучах заходящего солнца стены Ахмаднагара. С высотки и форт, и стены выглядели единым сооружением, огромной красной крепостью с грозными, неприступными бастионами. Шарп вытер рукавом мокрое от пота лицо.

– Смотрится внушительно, сэр, – заметил он, кивая в сторону крепости.

– Стена и впрямь достаточно мощная, – ответил Маккандлесс, – но рва нет, гласиса нет и внешних укреплений тоже. Думаю, нам хватит трех дней, чтобы проделать брешь.

– А потом бросить несчастных на смерть, – добавил Севаджи.

– Им за это платят, – сухо возразил шотландец.

Прилегающая к лагерю территория кишела людьми и животными. Для обеспечения кормом одного только кавалерийского коня требовалось два вооруженных серпами лашкара. Центр лагеря представлял собой вытоптанное пространство с загонами для быков и прочей тягловой и вьючной живности. Водоносы-пуккали тянулись с ведрами к громадной, обложенной дерном цистерне. За колючей изгородью отдыхали под бдительной охраной пушкарей шесть слонов, рядом размещался артиллерийский парк с двадцатью шестью орудиями, а еще дальше визжали дети, тявкали собачонки и сновали женщины, жены сипаев, собиравшие конские лепешки для вечернего костра. Последнюю часть пути отряд проделал через расположение 78-го шотландского батальона, солдаты которого, бурно приветствуя Маккандлесса, осыпали издевательскими шуточками его спутника:

– Эй, сержант, хочешь посмотреть, как дерутся настоящие мужчины?

– Ты когда в последний раз нюхал порох? – огрызнулся Шарп.

– Что здесь делает Овсяная Лепешка?

– Приехал преподать тебе урок.

– Урок? Чего? Как сковороду поворачивать?

– Там, откуда я приехал, этим занимаются те, что в юбках.

– Хватит, Шарп, – оборвал его Маккандлесс, сам с гордостью носивший килт и уверявший, что в условиях Индии эта одежда гораздо удобнее бриджей и всего прочего. – Нам еще нужно засвидетельствовать почтение генералу. – С этими словами полковник повернул к большим палаткам в центре лагеря.

Сержант не видел своего бывшего командира более двух лет и сильно сомневался, что генерал-майор Артур Уэлсли встретит его дружелюбнее, чем полковник Уэлсли. Сэр Артур всегда был человеком сдержанным, даже холодным, скупым на похвалы и страшным в выражении недовольства, и Шарп, всегда чувствовавший себя в его присутствии неловко, предпочел отстать от полковника, который, спешившись, направился к командующему.

Генерал стоял у коновязи и, судя по всему, пребывал в нелучшем расположении духа. Ординарец в синем с желтым мундире 19-го драгунского полка держал за уздечку статного белого жеребца, и Уэлсли, поглаживая коня, выговаривал что-то сбившимся в кучку адъютантам. Присутствие здесь же группы старших офицеров, полковников и майоров, позволяло предположить, что проходившее в палатке заседание военного совета было прервано сообщением о некоем недомогании скакуна. Животное явно страдало, о чем свидетельствовали сотрясавшая его дрожь, мечущийся взгляд и пузырящаяся на губах то ли пена, то ли слюна.

Уэлсли повернулся навстречу подошедшим Маккандлессу и Севаджи:

– Можете пустить кровь коню, полковник?

– Могу ткнуть ножом, если это поможет, – ответил шотландец.

– В том-то и дело, что не поможет, черт побери! – раздраженно бросил Уэлсли. – Я не хочу, чтобы его зарезали, хочу лишь, чтобы ему пустили кровь! Где коновал?

– Его ищут, сэр, – робко ответил один из адъютантов.

– Так найдите побыстрее и доставьте сюда! Успокойся, мальчик, успокойся! – Последние три слова, произнесенные совсем иным, мягким тоном, были адресованы заржавшему жеребцу. – У него жар, – пояснил Уэлсли. – Если не пустить кровь, он умрет.

Подбежавший кузнец робко протянул генералу ланцет и деревянный молоток.

– Что вы их мне суете! – взорвался генерал. – Я не мастер пускать лошадям кровь! – Он бросил взгляд на адъютантов, потом посмотрел на сгрудившихся у палатки офицеров. – Неужели никто не знает, как это делается?

В голосе Уэлсли проскользнули умоляющие нотки. Все эти люди годами жили рядом с лошадьми и уверяли, что любят их, однако никто из них понятия не имел, как пустить кровь четвероногому другу, – такого рода работу всегда доверяли кому-то из слуг. Наконец какой-то майор-шотландец выступил вперед, заявив, что дело простое и он, пожалуй, справится. Стащив мундир, офицер взял инструменты и подошел к дрожащему жеребцу. Приставив острие ланцета к шее животного, майор поднял молоток.

– Не так! – вырвалось у Шарпа. – Вы его убьете! – С десяток зрителей повернулись к нему. Майор с заметным облегчением опустил руку. – Вы неправильно поставили лезвие, сэр, – объяснил Шарп. – Его надо направить вдоль вены, сэр, а не поперек.

Став объектом всеобщего внимания и чувствуя на себе взгляд генерала, сержант смутился и даже покраснел, но отступать было поздно.

Уэлсли нахмурился:

– Можете пустить ему кровь?

– Ездить на них я не умею, сэр, но, как пустить кровь, знаю. Работал на постоялом дворе, – добавил Шарп, как будто такого объяснения было достаточно.

– Вам раньше приходилось это делать? – строго вопросил Уэлсли. Увидев знакомое лицо, он, похоже, нисколько не удивился – проблема с конем отодвинула на второй план все прочие беспокойства. – Опыт есть?

– Опыт есть, сэр, – уверенно ответил Шарп, что вполне соответствовало действительности. Другое дело, что пускать кровь приходилось деревенским лошадкам неопределенной породы, а здесь перед ним стоял чистокровный белый жеребец.

– Ну так приступайте, – сказал генерал. – Не стойте – делайте что-нибудь, черт возьми!

Шарп взял у майора инструменты. Ланцет походил на непривычного вида перочинный нож с десятком лезвий в медном корпусе. Два из них имели форму крюка, остальные напоминали плоские ложки. Шарп остановил выбор на «ложке» среднего размера, провел пальцем по острию, убрал остальные и подступил к лошади.

– Держи покрепче, – предупредил он драгуна-ординарца.

– Имей в виду, сержант, малыш у нас с норовом, – негромко, чтобы не навлечь на свою голову упреков генерала, сказал солдат.

– Тогда держи очень крепко. – Шарп провел ладонью по шее жеребца, нащупывая яремную вену.

– Сколько вы собираетесь выпустить крови? – нетерпеливо спросил Уэлсли.

– Столько, сколько потребуется, сэр, – ответил сержант. Вообще-то, он и сам не знал, сколько надо выпустить крови. Главное – чтобы подействовало. Жеребец нервничал и вырывался. Шарп посмотрел на генерала. – Успокойте его, сэр. Погладьте. Дайте ему понять, что еще не конец света.

Уэлсли отстранил ординарца.

– Все в порядке, Диомед, – прошептал он, наклоняясь к уху лошади. – Все будет хорошо. Мы тебе поможем. Ну же, сержант.

Шарп нащупал наконец вену, приставил к ней острие ланцета и поднял деревянную колотушку – пробить толстую конскую шкуру не так-то легко, а сделать это требовалось с одного удара.

– Все хорошо, малыш, – пробормотал сержант. – Ты почти ничего и не почувствуешь. Просто укол, как укус комара. – Коротко размахнувшись, он ударил колотушкой по тупому концу ланцета.

Лезвие прошло шерсть, шкуру и плоть и проткнуло вену. Жеребец вскинулся, но Шарп, ожидавший такой реакции, удержал ланцет на месте, хотя из раны уже хлынула на кивер теплая кровь.

– Держите его! – бросил он Уэлсли, и генерал послушно, словно привык получать приказы от сержанта, пригнул своему любимцу голову. – Вот так… хорошо… так и держите, сэр, – приговаривал Шарп, поворачивая лезвие, чтобы расширить разрез.

Кровь выходила толчками, сбегала по белой шее, струилась по рукаву красного мундира и, стекая на землю, собиралась лужицей у ног.

Диомед еще дрожал, но Шарп уже чувствовал, что конь успокаивается. Он уменьшил давление на ланцет, а потом, когда жеребец перестал дрожать, вынул инструмент из раны. Правый рукав мундира пропитался кровью.

Шарп плюнул на пальцы левой, чистой руки и протер едва заметный прокол на шее скакуна:

– Думаю, сэр, жить будет, но добавить в пойло немного имбирного пива не помешает. – Этот урок он тоже постиг на постоялом дворе.

Уэлсли еще раз погладил коня по шелковистой шее, и Диомед, словно утратив вдруг интерес к устроенной вокруг него суматохе, опустил голову и принялся пощипывать травку. Генерал довольно улыбнулся – от недавнего плохого настроения не осталось и следа.

– Премного вам обязан, Шарп, – сказал он, передавая ординарцу уздечку. – Честное слово, я у вас в долгу. Отличная работа. Впервые такое вижу. – Опустив руку в карман, сэр Артур выудил хайдери и протянул монету Шарпу. – Держите, сержант. Прекрасно справились.

– Спасибо, сэр.

Золотой хайдери – щедрое вознаграждение.

– Вы только полюбуйтесь на этого красавца! – Генерал повернулся к офицерам. – Хорош, а? Подарок.

– Весьма дорогой, – сухо заметил Маккандлесс.

– Ценный, – поправил шотландца командующий. – Бедняга Эштон отписал его мне по завещанию. Вы ведь знали Эштона, полковник?

– Конечно, сэр. – Генри Эштон был командиром 12-го Суффолкского полка, он умер через несколько дней после дуэли, получив пулю в печень.

– Жаль, разумеется, но подарок есть подарок, не отказываться ведь, верно? Чистокровный арабский рысак, так-то, полковник.

Немалая порция чистой арабской крови засыхала сейчас на мундире Шарпа, но генерал слишком радовался благополучному исходу дела, чтобы обращать внимание на такие мелочи. Сержант впервые видел Уэлсли в столь прекрасном расположении духа. Понаблюдав со счастливой улыбкой за безмятежно пощипывающим скудную зелень Диомедом, он приказал ординарцу выгулять скакуна и, будто лишь теперь заметив столпившихся вокруг офицеров, внезапно посерьезнел, скрыв чувства под привычной маской бесстрастия.

– Премного вам обязан, Шарп, – повторил он и, повернувшись, шагнул к палатке. – Маккандлесс, зайдите! Расскажете последние новости.

Полковник кивнул Севаджи, приглашая индийца следовать за собой. Офицеры и адъютанты потянулись за ними. Шарп остался, выглядывая, чем бы вытереть перепачканные кровью руки.

– Молодцом, сержант, – усмехнулся ординарец. – Ты хоть знаешь, что спас лошадку за шестьсот гиней?

– Вот дьявол! – Шарп изумленно посмотрел на драгуна. – Шесть сотен гиней?

– Точно. Должно быть, того стоит. Лучший рысак во всей Индии наш Диомед.

– И ты за ним присматриваешь?

Ординарец покачал головой:

– На то у него есть конюхи и коновал. Мое дело простое – идти за генералом в сражение. Понял? Когда один конь устает, я подвожу ему другого. У него их шесть.

– И что, так и водишь за ним всю шестерку? – удивленно спросил Шарп.

– Не всю, конечно. Двух или трех. Но вообще-то, шесть ему и не нужны. Вполне и пяти хватило бы. Только вот лишнюю некому продать. Ты, случайно, не знаешь кого-нибудь, кто пожелал бы купить, а?

– По-моему, желающих хоть отбавляй. – Шарп кивком указал в сторону офицерских палаток. – Да каждый пехотинец с удовольствием бы…

Драгун ухмыльнулся:

– Приведи хотя бы одного. Пусть забирает. Но только если у него найдется четыреста гиней. Видишь того гнедого? – Он протянул руку. – Шесть лет, а уж как хорош!

– На меня не рассчитывай. – Шарп покачал головой. – Я их на дух не переношу.

– Что так?

– Воняют, да и больно на них неудобно. Я уж лучше на своих двоих.

– А напрасно. С высоты и мир видится совсем другим. Да и женщины тебя охотней замечают, когда ты в седле.

– Ну, значит, не совсем уж они бесполезны, – согласился Шарп, и ординарец усмехнулся. Это был бойкий и веселый парень с круглым румяным лицом и всклокоченными русыми волосами. – Как это ты заделался ординарцем у генерала?

Драгун пожал плечами:

– Он попросил нашего полковника дать ему кого-нибудь, и полковник выбрал меня. Так что все просто.

– И как? Не жалеешь?

– Нет. Служить можно. Улыбается, правда, нечасто, а еще реже таким, как мы с тобой, но человек справедливый и зря не придирается.

– Молодец. – Шарп протянул окровавленную руку. – Меня зовут Дик Шарп.

– А меня Дэниель Флетчер. Я из Стоук-Поджеса.

– Впервые слышу. Не подскажешь, где здесь можно почиститься?

– Вон там кухонная палатка.

– Мне бы еще кавалерийские сапоги раздобыть, – добавил Шарп.

– Подожди немного и снимешь с кого-нибудь в Ахмаднагаре. В любом случае будет дешевле, чем покупать у меня.

– И то верно, – согласился сержант и заковылял к кухонной палатке.

Несколько часов верховой езды не прошли даром. В деревне, где они провели ночь, Шарп купил отрез хлопчатобумажного полотна и, прежде чем садиться в седло, порвал ткань на полосы и перебинтовал стертые в кровь ноги. Лучше не стало. Чертовы твари, думал он. И кому только пришло в голову, что на них можно ездить!

Смыв кровь с рук и лица и отчистив по возможности мундир, сержант вернулся к палатке, чтобы подождать Маккандлесса. Люди Севаджи спешиваться не стали. Лагерь, похоже, интересовал их куда меньше, чем далекий город с повисшим над ним пятном дыма. Из палатки доносились негромкие голоса, но прислушиваться Шарп не стал – не его дело. Он думал о том, где бы раздобыть палатку; дождь прошел утром и обещал прийти снова, а рассчитывать на полковника Маккандлесса не приходилось. Шотландец считал палатки роскошью, слабостью, дозволительной только женщинам, и предпочитал останавливаться в деревне, а в отсутствие крестьянской лачуги или сарая довольствовался тем, что заворачивался в накидку и прекрасно засыпал под звездами или дождем. Думал Шарп и о том, что для полного отдохновения не помешала бы пинта рома.

– Сержант Шарп! – В неспешные размышления вторгся знакомый голос.

Повернув голову, сержант увидел выходящего из большой палатки генерала Уэлсли.

– Сэр! – Шарп вытянулся во фрунт.

– Так, значит, полковник Маккандлесс забрал вас у майора Стокса?

– Так точно, сэр.

Генерал вышел с непокрытой головой, и Шарп заметил, что виски у него уже подернуты сединой. Будто позабыв о недавнем эпизоде с Диомедом, Уэлсли неодобрительно смотрел на сержанта:

– Вы действительно видели Додда в Чазалгаоне?

– Так точно, сэр.

– Премерзкое дело, – проворчал генерал. – Премерзкое. И что, он и вправду приказал добивать раненых?

– Так точно, сэр. Убили всех. Кроме меня.

– Почему пощадили вас? – холодно осведомился Уэлсли, вперив в сержанта недоверчивый взгляд.

– Я, сэр, лежал весь в крови. Наверное, приняли за мертвеца.

– Вы и сейчас выглядите не лучше, сержант. Похоже, для вас это обычное состояние. – Вероятно вспомнив, чем он обязан Шарпу, генерал изобразил нечто, отдаленно напоминающее улыбку, и снова повернулся к Маккандлессу. – Желаю успешной охоты, полковник. Сделаю все возможное, чтобы вам помочь, но, к сожалению, лишних людей у меня нет.

– Спасибо, сэр, – сказал шотландец и, подождав, пока генерал скроется в палатке, добавил: – Похоже, к ужину нас не пригласили.

– А вы рассчитывали, сэр?

– Нет, – ответил полковник. – К тому же делать мне там больше нечего. Они разрабатывают план завтрашнего штурма. Собираются начать на рассвете.

Шарп решил, что ослышался. Он посмотрел на север, в сторону защищавшей город стены, и снова на полковника:

– Завтра, сэр? Штурм завтра? Но они ведь только сегодня подошли! И брешь еще не проделали. Вы ведь говорили, что на это потребуется три дня.

– При эскаладе никакая брешь не нужна, – ответил Маккандлесс. – Эскалада – это лестницы и смерть.

Шарп нахмурился:

– Эскалада, сэр? – Ему приходилось слышать это слово, но что оно означает, он точно не знал.

– Подходите к стене, прислоняете лестницы и карабкаетесь. Все просто. – Полковник покачал головой. – Никакой артиллерии в помощь, никакой бреши в стене, никаких траншей, чтобы подобраться поближе, – потери не важны. У наступающих одна задача – пробиться через оборонительные порядки. Красоты и толку мало, но иногда срабатывает.

Судя по тону, шотландец относился к затее неодобрительно. Уводя Шарпа от генеральской палатки, он оглядывался по сторонам, стараясь найти место, где можно было бы расстелить накидку. Севаджи со своими людьми шел следом на достаточно близком расстоянии, чтобы слышать слова полковника.

– Эскалада особенно успешна против нестойкого врага, но я сомневаюсь, что маратхам недостает решимости и смелости. Они опасны, как змеи, и в их рядах немало арабов-наемников.

– Арабов, сэр? Из Арабии?

– Да, Шарп, из Аравии. Обычно именно оттуда они и являются, – подтвердил Маккандлесс. – С ними лучше не встречаться.

– Они отличные воины, – вмешался Севаджи. – Мы каждый год принимаем на службу сотни арабов. Голодным и бедным, сержант, нечего терять. Земля у них скудная, так что к нам они приходят только с острыми саблями и длинными мушкетами.

– Да, арабов недооценивать не стоит, – согласился полковник. – Дерутся как дьяволы. Но Уэлсли человек нетерпеливый и хочет покончить со всем этим делом как можно раньше. Стоит на том, что штурма в городе не ждут, следовательно будут к нему не готовы. Нам остается только молить Господа, чтобы он не ошибался.

– А что нам делать, сэр? – спросил Шарп.

– Мы пойдем вслед за штурмовым отрядом. Если на то будет воля Господа, попадем в город. А уже там возьмемся за поиски Додда. Такая у нас работа.

– Так точно, сэр.

– А когда возьмем изменника, доставим его в Мадрас, предадим суду и повесим. – Маккандлесс произнес это с удовлетворением, как будто дело уже было наполовину сделано. Мрачные предчувствия, одолевавшие шотландца накануне, рассеялись. Увидев вытоптанный клочок земли, он остановился. – По-моему, вполне подходящее место для постоя. Дождя не предвидится, так что, полагаю, лучшего и не сыскать.

Черта с два, подумал Шарп. Голая земля вместо постели, ни капли рома да драка на рассвете. Тем не менее он уснул.

А проснувшись, увидел мелькающих в полутьме солдат с длинными лестницами. Близился рассвет, и армия готовилась к эскаладе. Пришло время бросать лестницы и умирать.

* * *

Санжит Панди исполнял обязанности килладара города и в таковом качестве командовал гарнизоном Ахмаднагара от имени своего повелителя, доулата Рао Скиндия, магараджи Гвалиора. Формально в подчинении у него находились все размещавшиеся в городе, но не в форте солдаты. А если так, то на каком основании майор Додд убрал его, Панди, людей от северных ворот и заменил их своими? Никаких приказов на этот счет килладар не отдавал, никаких объяснений ему никто не представил, а когда Панди отправил гонца к майору Додду с требованием дать ответ, тому предложили подождать. Ожидание, похоже, затягивалось – во всяком случае гонец так пока и не вернулся.

В конце концов Санжит Панди набрался смелости предстать перед самим майором. Солнце еще не взошло, а в начале дня килладар всегда чувствовал себя увереннее. Додда и еще нескольких офицеров в белых мундирах он нашел на южной стене, откуда майор обозревал британский лагерь через установленную на треноге подзорную трубу. Санжиту Панди не хотелось отвлекать от дела высоченного англичанина, склонившегося в неудобной позе над упрямо не желавшим подниматься выше инструментом. Подождав, килладар осторожно откашлялся, но никакого эффекта это не возымело, и он поднялся на стрелковую ступень. Додд по-прежнему не обращал на него ни малейшего внимания. В итоге чиновнику ничего не оставалось, как потребовать объяснений. Впрочем, требование было облечено в весьма вежливые, по-восточному цветистые выражения, дабы ненароком не задеть чувства британца. Санжит Панди уже потерпел одно поражение, когда присланные майором люди бесцеремонно забрали городскую казну, не предприняв даже попытки смягчить оскорбление, и с тех пор от одного вида мрачного чужестранца у килладара начинали трястись поджилки.

– Скажи этому проходимцу, – бросил через плечо Додд, – что он отрывает меня от дела. Пусть проваливает к чертям.

Толмач, один из молодых индийских офицеров, вежливо объяснил килладару, что майор никак не может уделить ему внимание, поскольку наблюдает за маневрами вражеской армии, но, как только у него появится свободная минутка, он с удовольствием почтит уважаемого килладара беседой.

Санжит Панди устремил взор на юг, туда, где кавалерия противника бодро гарцевала впереди медленно приближающихся колонн пехоты. Разумеется, саму колонну килладар видел плохо – как темное пятно на зеленом фоне. Пыли не было, поскольку днем раньше прошел дождь и земля еще не успела просохнуть.

– Они действительно наступают? – вежливо спросил килладар.

– Наступают? Черта с два! – фыркнул Додд, выпрямляясь и потирая затекшую поясницу. – Нет, они бегут в ужасе прочь!

– Да, сахиб, враг действительно наступает, – почтительно ответил переводчик.

Оглянувшись через плечо, килладар с облегчением увидел, что солдаты Додда вместе с наемниками-арабами заняли позиции на стрелковых ступенях.

– Полковые орудия… почему их здесь нет?

– Передай чертову ублюдку, – рыкнул майор, – что я продал этот лом врагу!

– Орудия размещены там, где они принесут наибольшую пользу, сахиб, – лучезарно улыбаясь, объяснил толмач, и несчастный килладар, прекрасно знавший, что орудия установлены у северных ворот и повернуты в сторону города, обреченно вздохнул. Как же нелегко общаться с европейцами.

– А триста человек, которых майор оставил у северных ворот? – предпринял последнюю попытку Санжит Панди. – Зачем они там? Не потому ли, что майор ожидает атаки с севера?

– Спроси у этого недоумка, почему еще они могут там быть, – проинструктировал толмача майор, но тот уже не успел ничего сказать, поскольку донесшиеся с укреплений крики возвестили приближение к стене трех всадников.

Несмотря на то что ехали они под сенью белого флага, некоторые из укрывшихся за зубцами стены арабов уже целились в них из своих длинноствольных мушкетов, и килладар едва успел послать адъютанта с предупреждением не открывать огонь.

– Наверняка хотят предложить нам куле, – пробормотал Санжит Панди, поспешая к южным воротам.

Куле, предложение о сдаче на приемлемых для обеих сторон условиях, нередко давало защитникам последний шанс достойно выйти из трудной ситуации и избежать ужасов штурма. В душе килладар рассчитывал затянуть переговоры и, воспользовавшись паузой, убедить майора Додда убрать солдат и пушки от северных ворот.

Всадники направлялись к южным воротам, увенчанным приземистой башенкой, с которой свисал зеленый с красным флаг Скиндия. Чтобы добраться до башни, килладару пришлось сначала спуститься вниз, так как стрелковых ступеней на этом участке не было. Пробежав вдоль стены, он поднялся и достиг башни практически одновременно с тремя всадниками.

Парламентеров было трое – два индийца и британский офицер, и они действительно явились, чтобы предложить городу куле. Если килладар сдастся, прокричал один из индийцев, защитникам будет позволено уйти из Ахмаднагара с ручным оружием и личными вещами. Генерал Уэлсли гарантирует гарнизону свободный проход до реки Годавари, за которую уже отошла бригада Полмана. В заключение офицер добавил, что ответ нужно дать незамедлительно.

Санжит Панди колебался. Условия были необыкновенно мягкими, и, будь на то его воля, он принял бы их с легким сердцем, поскольку в таком случае удалось бы избежать жертв. Вражеская колонна подошла достаточно близко и теперь казалась огромным красным пятном, медленно ползущим по плодородной равнине. Там – пушки и мушкеты. Там – смерть. Килладар посмотрел влево, потом вправо. Здесь – высокие отвесные стены. Здесь – страшные арабы в белых рубахах. Что скажет доулат Рао Скиндия, если он отдаст город без боя? Ответ ясен: магараджа придет в ярость и вполне может бросить того, кто его разгневал, под ноги слону. Килладару приказали задержать британцев у стен Ахмаднагара, чтобы Скиндия успел собрать союзников и подготовить могучую армию, которая сокрушит захватчиков.

Санжит Панди вздохнул.

– Не будет куле, – крикнул он вниз, и три всадника даже не попытались убедить его в неразумности такого решения. Они просто развернулись, пришпорили коней и ускакали. – Хотят драться, – грустно сказал килладар. – Хотят добычи.

– За этим они сюда и пришли, – заметил адъютант. – Их собственная земля пустынна и бесплодна.

– Я слышал, Англия – зеленая страна.

– Нет, сахиб, пустынная и бесплодная. Иначе зачем они здесь?

Известие о том, что куле отвергнуто, мигом облетело всех защитников города. Иного никто и не ожидал, но все-таки вынужденный отказ килладара придал уверенности собравшимся на стенах, ряды которых пополнили подошедшие взглянуть на приближающегося неприятеля горожане.

Увидев столпившихся на укреплениях женщин и детей, Додд нахмурился.

– Уберите их отсюда! – распорядился он через толмача. – Здесь должна остаться только караульная рота. – Молча проследив за исполнением приказа, майор продолжил, обращаясь к офицерам: – В следующие три дня ничего интересного не случится. Они вышлют вперед стрелков, но вреда от них немного – надо лишь не высовываться. Так и объясните вашим людям. Огонь по стрелкам не открывать. Понятно? Не стоит тратить боеприпасы на тех, кто нам не опасен. Огонь мы откроем через три дня.

– Через три дня, сахиб? – удивленно переспросил молодой офицер-индиец.

– Один день уйдет на то, чтобы установить батареи, и еще два, чтобы пробить брешь, – уверенно предрек Додд. – На четвертый эти мерзавцы пойдут на штурм. Не раньше. Так что беспокоиться прежде срока не стоит. – Помолчав, майор решил продемонстрировать пример безмятежности перед лицом врага. – Я отправляюсь завтракать, – объявил он. – И вернусь, когда они начнут окапываться.

Сбежав со стены, долговязый британец растворился в узких улочках Ахмаднагара. Переводчик посмотрел на приближающиеся колонны. Приник к подзорной трубе. Он высматривал орудия, но поначалу увидел только сплошную массу людей в красных мундирах и среди них странного всадника. Потом он увидел нечто еще более странное. Нечто такое, что не сразу понял.

Несколько человек в передних рядах несли на плечах длинные лестницы. Переводчик нахмурился, потом, заметив кое-что более знакомое, слегка сдвинул трубу. Орудий у врага было всего пять; одно тащили солдаты, четыре других, покрупнее, слоны. И за артиллерией снова красномундирники. Они были в клетчатых юбках и высоких черных шапках, и толмач порадовался, что стоит на стене, а не на пути этих мужчин в юбках: уж больно грозно и даже пугающе они выглядели.

Он снова перевел взгляд на лестницы, все еще не постигая значения увиденного. Лестниц было всего четыре, а значит, британцы не собирались приставлять их к стене. Может быть, они собираются построить наблюдательную вышку, чтобы попытаться заглянуть за ограждение. Такое объяснение представлялось вполне разумным, а потому переводчик не понял, что противник готовится не к осаде, а к эскаладе. Он не понял, что враг планирует не пробивать в стене брешь, а перебраться через нее. И это означало, что не будет ни ожидания, ни окапывания, ни траншей, ни батарей, ни пролома. А будет атака, штурм, крики и вой, шквал огня и смерть под утренним солнцем.

* * *

– Помните, Шарп, – наставительно сказал Маккандлесс, – главное, чтобы вас не убили.

– У меня и в мыслях ничего такого не было, сэр.

– Никакого геройства, Шарп. Сегодня пусть геройствуют другие. Наше дело – войти за ними в город, найти мистера Додда и вернуться домой.

– Так точно, сэр.

– Поэтому держитесь поближе ко мне, а я буду держаться поближе к отряду полковника Уоллеса. Если потеряете меня, ищите его. Вон он, Уоллес, видите? – Полковник указал на высокого, с непокрытой головой офицера, едущего во главе 74-го батальона.

– Вижу, сэр.

Шарп восседал на запасной лошадке Маккандлесса и, возвышаясь над шагающими перед ним шеренгами, видел далеко вперед. Отсюда, из тылов шотландского батальона, стена Ахмаднагара представлялась темно-красной в лучах раннего солнца. Кое-где в промежутках между куполообразными зубцами поблескивали стволы мушкетов. Огромные круглые бастионы, расположенные через каждые сто ярдов, зияли черными амбразурами, в которых, как можно было догадаться, прятались пушки защитников города. Над укреплениями возвышались ярко раскрашенные статуи храмовой башни, а ниже, над воротами, болтались во множестве пестрые флаги и флажки. Пока никто не стрелял. Расстояние сокращалось, но обороняющиеся почему-то не открывали огонь.

Основная часть британской армии была еще в полумиле от стены, когда штурмовые силы перестроились, разделившись на три группы, каждая из которых имела четко определенную задачу. Все три состояли из шотландских горцев и индийцев-сипаев в качестве поддержки. 78-й батальон должен был пойти на штурм слева от ворот, 74-й – справа. Атакой по центру руководил полковник Уильям Уоллес, командир одной из двух пехотных бригад и, очевидно, старый друг Маккандлесса, потому что, увидев соотечественника, он заулыбался и, проехав через шеренги назад, приветствовал его с теплой фамильярностью. План Уоллеса состоял в том, чтобы расстрелять мощные деревянные ворота из шестифунтового орудия.

– Ничего подобного мои пушкари еще не делали, – признался Уоллес Маккандлессу. – Парни настаивали, что надо выстрелить ядром. Но моя матушка всегда говорила: никаких ядер против ворот. Двойной пороховой заряд, говорила она, и ничего больше.

– Ваша матушка, Уоллес? – спросил Маккандлесс.

– Видите ли, ее отец был пушкарем и дочь воспитал должным образом. И все-таки своих парней я так и не убедил. Упрямцы. Англичане до мозга костей. Таких ничему не научишь. – Уоллес предложил Маккандлессу флягу. – Здесь холодный чай и ничего больше, так что пей без опаски – твоей бессмертной душе ничего не грозит.

Сделав пару глотков, Маккандлесс представил приятелю Шарпа:

– Тот самый парень, что подорвал мину Типу в Серингапатаме.

– А, Шарп! Как же, слышал. Отличная работа, сержант. Отличная работа. – Полковник наклонился и протянул сержанту руку. Это был мужчина средних лет, немного лысоватый, с приятным лицом и добродушной улыбкой. – Вас, сержант, холодный чай вряд ли соблазняет, а?

– У меня с собой вода, сэр. Спасибо. – Шарп похлопал по наполненной ромом фляге, подарке ординарца генерала Уэлсли, Дэниеля Флетчера.

– Прошу извинить, но вынужден вас покинуть, – сказал Уоллес, возвращая флягу на место. – Увидимся в городе. Удачи вам обоим и веселого дня. – Полковник пришпорил коня и умчался к голове колонны.

– Хороший парень, – тепло заметил Маккандлесс, провожая его взглядом. – Очень хороший парень.

Севаджи со своими людьми присоединился к шотландцу. Все они переоделись в красные мундиры, позаимствованные у сипаев, чтобы уже в городе не попасть под случайную пулю, но, облачившись в форму, отнюдь не приобрели достойный вид – скорее наоборот, стали еще больше походить на разбойников. За поясом у каждого обнаженный тулвар, изогнутая сабля с заточенным до остроты бритвы лезвием. Севаджи предупредил их, что полагаться на мушкеты не стоит: в городе времени целиться и заряжать не будет. Скачи быстрее и руби сильнее – правила просты.

Два штурмовых отряда устремились вперед. Каждый нес по паре лестниц, и во главе каждого шли волонтеры, смельчаки, вызвавшиеся первыми подняться по ступенькам. Солнце уже поднялось над горизонтом, и теперь Шарп ясно видел стену. Высота ее, насколько он мог судить, составляла примерно двадцать футов плюс-минус несколько дюймов. Пушки в амбразурах и мушкеты в бойницах не обещали наступающей стороне легкой жизни.

– Видели когда-нибудь эскаладу, Шарп? – поинтересовался Маккандлесс.

– Никак нет, сэр, ни разу.

– Рискованное предприятие. Лестница – штука ненадежная. Первым придется туго.

– Да, сэр, очень туго.

– А если штурм не удастся, это придаст защитникам дополнительной уверенности.

– Тогда зачем нам это, сэр?

– Затем, Шарп, что в случае удачи мы сломаем их боевой дух. Предстанем в их глазах непобедимыми. Veni, vidi, vici.

– Я, сэр, по-ихнему, по-индийски, не понимаю.

– Это не индийский, Шарп. Латынь. Пришел, увидел, победил. Как у вас с чтением? Не забываете?

– Нет, сэр. Не забываю, – уверил полковника сержант, хотя, по правде говоря, читать ему в последние четыре года приходилось разве что описи имущества, расписания караулов да составляемые майором Стоксом наряды на ремонт. Именно Маккандлесс и его племянник, лейтенант Лоуфорд, стали первыми учителями Шарпа, преподав азы грамоты в тюрьме султана Типу. С тех пор прошло четыре года.

– Я дам вам Библию, Шарп, – сказал полковник, наблюдая за передовыми отрядами. – Единственная книга, которую стоит читать.

– Спасибо, сэр, – без особого энтузиазма отозвался сержант.

Стрелки обоих отрядов выдвинулись вперед, готовясь прикрыть тех, кто полезет на стену, ружейным огнем. Тем не менее защитники города не сделали пока ни единого выстрела, хотя и стрелки, и штурмовые группы находились уже в пределах досягаемости.

– Разрешите вопрос, сэр? Что помешает этому ублюдку – извините, сэр… что помешает мистеру Додду уйти из города через другие ворота?

– Помешают они. – Маккандлесс указал на кавалеристов 19-го драгунского полка и их союзников, маратхских всадников и хайдарабадских и майсурских силладаров. Первые двигались плотным строем, вторые, имея слабое представление о дисциплине, больше напоминали шумный рой. – Их задача – охватить город кольцом с двух сторон и не дать противнику выйти за ворота. Гражданское население, конечно, никто останавливать не собирался.

– Но ведь у Додда, сэр, целый полк.

Маккандлесс равнодушно пожал плечами:

– Сомневаюсь, что ему удастся держать под контролем оба полка. В Ахмаднагаре с минуты на минуту начнется паника, и как он тогда уйдет? Ему ведь придется пробиваться через толпы обезумевших от страха горожан. Нет, если он еще там, мы его не упустим.

– Он там, – вставил Севаджи, смотревший на стену через небольшую подзорную трубу. – Я вижу на позициях солдат в его форме. Белые мундиры. – Индиец вытянул руку в направлении участка стены, штурмовать который предстояло 78-му батальону.

Выдвинувшиеся вперед пикеты стрелков внезапно открыли огонь. Рассеянные вдоль южной стены, они палили беспорядочно и, как показалось Шарпу, бесцельно, напрасно расходуя боезапас. Пули плющились о красный камень, и эхо, рассыпаясь, усиливало трескотню выстрелов, не вызывая, впрочем, ответной реакции со стороны защитников города. Их мушкеты и орудия молчали. Над цепью стрелков поползли обрывки дыма. Свинец продолжал долбить камень.

Центральная группа полковника Уоллеса отстала от своих соседей слева, которые слегка вырвались вперед. Солдаты бежали по открытой местности, но противник, несомненно заметивший лестницы, по-прежнему не обращал на них внимания. Приблизившись к стене, сипаи развернулись в шеренгу слева, добавив огонь своих мушкетов к нестройному хору стрелков. Заиграл волынщик. Дуть на бегу было нелегко, и вырывавшиеся из трубок звуки прерывались чем-то вроде икоты. Все происходящее представлялось Шарпу полнейшей бессмыслицей. Сражение, если это можно было так назвать, началось, на его взгляд, уж слишком буднично и невыразительно – настолько, что враг даже не посчитал начавшееся наступление настоящей угрозой. Стрелки палили куда попало, штурмовые отряды выглядели чересчур слабосильными, никто не подгонял атакующих воинственными криками, и вообще эскаладе не хватало зрелищности и убедительности. Должна же быть какая-то церемония, думал Шарп. Почему не трубят горнисты? Почему не бьют барабаны? Не развеваются стяги? Да и противник, грозный и неумолимый, должен быть на виду, а не прятаться за стенами. Иначе получается детская забава, а не серьезное мужское дело, каким и следует быть войне.

– Сюда, Шарп, – бросил Маккандлесс, поворачивая коня туда, где полковник Уоллес спешно перестраивал своих людей в боевой порядок.

С десяток парней в синих мундирах суетились вокруг шестифунтового орудия, которому, по всей очевидности, и предстояло атаковать городские ворота. К ним подтягивалась и батарея из четырех двенадцатифунтовиков, которые тащили четыре слона. Как раз в тот момент, когда Маккандлесс и Шарп направили коней в сторону Уоллеса, погонщики остановили животных и пушкари бросились к орудиям. Наверное, они намеревались ударить по стене картечью, хотя, судя по молчанию защищающихся, большой опасности для себя последние в этом не усматривали. Подскакавший на Диомеде генерал Уэлсли отдал какие-то распоряжения командиру батареи. Тот вскинул руку. Сэра Артура сопровождали три адъютанта в красных мундирах и двое индийцев, богатая одежда которых выдавала офицеров, возможно командиров союзной кавалерии, имевшей задание остановить поток беженцев у северных ворот города.

Между тем 78-й был уже в сотне шагов от стены. Солдаты шли на штурм без ранцев, только с оружием. И все равно враг воспринимал их с презрительным равнодушием. Молчали пушки, не слышно было треска мушкетов, ни одна ракета не устремилась навстречу противнику.

– Похоже, возьмем легко! – крикнул Уоллес.

– Я о том и молюсь, – ответил Маккандлесс.

– Там тоже молятся, – пробормотал Севаджи, но шотландец никак не отреагировал на эту реплику.

Тишина оборвалась вдруг и самым неприятным образом.

Разумеется, враг не сидел сложа руки. Крепость ожила, выдохнув шквал огня – из плотно расположенных бойниц, из высоких амбразур бастионов, из-за каменных зубцов парапета. Стену заволокло густой завесой дыма. Белая шапка накрыла город, а землю перед наступающими шеренгами взрыли сотни пуль и обожгли десятки ядер.

– Без десяти семь! – прокричал, перекрывая шум, Маккандлесс, как будто время имело какое-то значение.

Ракеты, подобные тем, что Шарп видел в Серингапатаме, сорвались со стены, оставляя за собой хвосты дыма, и, виляя как сумасшедшие, пронеслись над головами атакующих, не причинив, впрочем, большого вреда. Лишь один красномундирник пошатнулся и упал, но его товарищей это не остановило. Пронзительный, наполненный болью рев заставил Шарпа посмотреть вправо. Одно из ядер задело слона, и, хотя погонщик натянул что есть силы поводья, великан вскинул хобот и, обезумев от раны, рванулся вперед, напролом, сминая солдат Уоллеса. Горцы шарахнулись в стороны. Пушкари, уже начавшие выкатывать заряженное орудие вперед и оказавшиеся на пути зверя, благоразумно расступились. На левом боку слона темнело огромное кровавое пятно. Уоллес, прокричав что-то неразборчивое, пришпорил коня, чтобы не быть растоптанным. Орущее, с белыми безумными глазами животное пронеслось мимо Маккандлесса и Шарпа.

– Бедняжка, – сочувственно обронил полковник.

– Так это она, сэр? – поинтересовался, переведя дух, Шарп.

– Все тягловые животные, сержант, только женского пола. Они более послушные и миролюбивые.

– Про нее такого не скажешь, сэр, – заметил, оборачиваясь, Шарп.

Прорвавшись через армейские порядки, слониха побежала дальше, по скошенному полю, преследуемая погонщиком и шумной кучкой детворы, сопровождавшей войска от самого лагеря и теперь вопящей от восторга, доставленного редким зрелищем.

Проводив их взглядом, Шарп повернулся и тут же машинально пригнул голову – пуля просвистела над кивером. Другая, ударившись в ствол шестифунтового орудия, срикошетила с удивительно тонким, музыкальным звуком.

– Не приближайтесь, – предупредил Маккандлесс, и Шарп послушно натянул поводья.

Между тем Уоллесу пришлось снова загонять своих людей в строй.

– Чертов зверь! – рявкнул он.

– Насчет слонов твоя матушка ничего не говорила? – съязвил Маккандлесс.

– Ничего такого, что я мог бы повторить в твоем присутствии, – ответил Уоллес, спеша к разбежавшимся пушкарям. – Что встали, бездельники! За дело! А ну живо!

78-й уже достиг стены слева от ворот. Закрепив основание обеих лестниц, солдаты подвели их верхушки к парапету.

– Молодцы, ребята! – крикнул Маккандлесс, хотя вряд ли его слышали. – Молодцы!

Горцы уже лезли наверх. Первый добрался до середины, когда выпущенная из углового бастиона пуля попала ему в грудь. Солдат пошатнулся, попытался удержаться, но не смог и медленно завалился набок. Собравшиеся внизу подгоняли товарищей, торопясь ухватиться за деревянные перекладины. Бедняги, подумал Шарп, наблюдая за этим отчаянным стремлением к смерти. Первыми по обеим лестницам карабкались офицеры с саблями наголо. У подпиравших снизу солдат мушкеты с примкнутыми штыками висели за спиной. Раненого офицера бесцеремонно столкнули с лестницы. Наконец кто-то добрался до верха, перемахнул через парапет и… остановился.

Ему кричали, его гнали вперед, но он остался на месте и лишь рванул с плеча мушкет. В следующий момент голова его скрылась за брызнувшими во все стороны каплями крови. Пули отбросили смельчака назад. Его место моментально занял другой, но и он повторил тот же странный маневр. Офицер, первым поднявшийся по второй лестнице, замер, пригнувшись, на последней ступеньке, не пытаясь даже перебраться через парапет.

– Похоже, двух лестниц мало, сэр, – проворчал Шарп.

– Не было времени, дружок, не было времени, – откликнулся Маккандлесс. – Что там? Что их задержало? – пробормотал он, с болью наблюдая за остановившимися солдатами.

Тем временем защищавшие соседний бастион арабы открыли прицельный огонь по практически неподвижным целям. Шум не стихал: трещали мушкеты, глухо ухали пушки, шипели и выли ракеты. Горцев сметало с лестниц, их места тут же занимали другие, но и они не могли продвинуться выше, выйти из зоны поражения, потому что их товарищи наверху даже не пытались вскарабкаться на стену. Раненые и убитые падали вниз, где уже шевелилась целая куча тел, и другие ползли по перекладинам, становясь легкой мишенью для бьющего едва ли не в упор противника. Наконец какой-то храбрец прыгнул на стену и, сорвав мушкет, выстрелил куда-то вниз, но сразу же оказался под огнем. Он покачнулся, стараясь удержаться, выронил мушкет и полетел головой вниз вслед за ним. Другой привстал, огляделся и поспешно пригнулся.

– В чем дело? – крикнул в отчаянии Маккандлесс. – Что их задерживает? Вперед!

– Там нет ступеней, – мрачно сказал Шарп и глухо выругался.

Шотландец резко повернулся к нему:

– Что?

– Простите, сэр. Забыл, что…

Полковник только махнул рукой:

– Что вы сказали?

– Там нет стрелковых ступеней, сэр. – Шарп кивнул в сторону стены, на каменном лике которой гибли отважные горцы. – Видите, над парапетом нет дымка от мушкетов.

– Боже, верно… – прошептал шотландец.

На первый взгляд стена ничем не отличалась от других – те же зубцы, те же амбразуры, но дыма действительно не было, из амбразур никто не стрелял, а за зубцами никто не прятался. Никто не защищал этот участок по той простой причине, что на внутренней стороне стены не было позиций для защитников. Поняв это, Шарп смог представить и то, что увидели те смельчаки, которые первыми шагнули через парапет, – отвесный обрыв и, конечно, толпу врагов, готовых добить любого, кто остался бы живым после падения с высоты в двадцать футов. 78-й атаковал ложную цель, проливая кровь к радости защитников города.

Осознав, в какую ловушку они угодили, офицеры наконец убрали людей с лестниц. Обороняющиеся встретили отступление противника радостными криками, продолжая вести огонь по толпящимся у стены.

– Боже мой, – прошептал Маккандлесс. – Боже мой.

– Я вас предупреждал, – не скрывая гордости за соотечественников, заметил Севаджи. – Маратхи умеют воевать.

– Не забывайте, на чьей вы стороне! – одернул его полковник.

Индиец пожал плечами.

– Это еще не конец, сэр, – сказал Шарп, чтобы подбодрить шотландца.

– Успех эскалады зависит от быстроты, – ответил Маккандлесс, – а мы утратили преимущество внезапности.

– Надо было делать все, как положено, – усмехнулся Севаджи. – Пробить пушками брешь…

Однако штурм продолжался. Передовой отряд 74-го добрался до стены и установил лестницы справа от ворот. Здесь, однако, атакующих встретили воодушевленные защитники Ахмаднагара, обрушившие на горцев яростный шквал огня. Британские двенадцатифунтовики ответили шрапнелью, и первый же залп заметно проредил ряды обороняющихся, но раненых и убитых моментально сменили другие. Защитники быстро смекнули, что если подпустить атакующих поближе, позволив им подняться по лестницам, то пушки прекратят огонь, чтобы не бить по своим, а когда шотландцы почти добрались до парапета, в них полетели тяжелые деревянные чурки, очистившие лестницы за несколько секунд. Вдобавок пушка из углового бастиона выстрелила по сгрудившимся внизу солдатам зарядом из камней и железного лома.

– О боже! – взмолился Маккандлесс. – О боже!

Раненые и покалеченные отползали от стены, преследуемые безжалостным ружейным огнем, а по лестнице карабкались все новые и новые храбрецы. Какой-то офицер, держа в руке длинный палаш, взлетел по перекладинам с ловкостью матроса, отбросил нацеленный на него штык и, чудом уцелев после мушкетного залпа, ухватился за парапетную плиту, но в последний момент не смог увернуться от копья, которое пронзило ему горло. Смельчак задергался, как подколотая гарпуном рыба, попятился и рухнул вниз, прихватив с собой еще двоих. К сухому треску ружейной пальбы добавились гулкие удары спрятанных где-то в галереях бастионов пушек. Одно ядро угодило в лестницу. Хлипкое сооружение пошатнулось, накренилось и сломалось, не выдержав тяжести семи солдат, которых уже на земле накрыло обломками. 78-й был отброшен, 74-й потерял одну из двух лестниц.

– Плохо дело, – мрачно прокомментировал Маккандлесс. – Очень плохо.

– Маратхи – это вам не майсурцы, – самодовольно подвел черту Севаджи.

Отряд полковника Уоллеса все еще был в доброй сотне ярдов от ворот, и его продвижение замедляла в первую очередь шестифунтовая пушка. Шарпу показалось, что полковнику недостает людей: нескольким пушкарям приходилось не только тянуть постромки и подталкивать сзади колеса, но и укрываться от ружейного огня. Уэлсли находился рядом с Уоллесом, а позади него, восседая на запасном коне и держа на поводу еще одного, красовался верный ординарец Дэниель Флетчер. Пули взрывали сухую глину у самых ног Диомеда, но генерал казался заговоренным.

Семьдесят восьмой возобновил атаку слева, однако теперь лестницы перебросили к фланговому бастиону, огонь которого доставил немало неприятностей атакующим еще при первой попытке. Почуяв опасность, бастион, как озлобленный зверь, огрызнулся сердитым залпом. Одна из лестниц рухнула, разбросав вцепившихся было в нее солдат, но другая устояла, и, как только ее верхушка коснулась парапета, какой-то молодой офицер прыгнул на ступеньки.

– Нет! – вырвалось у Маккандлесса, но герой уже летел на землю.

Его сменили другие, и на них тут же обрушилась лавина камней из опрокинутой над парапетом корзины. Выдержать такой удар было невозможно. Два последовавших друг за другом мушкетных залпа заставили обороняющихся укрыться, а когда дым рассеялся, Шарп, к немалому своему удивлению, увидел, что молодой офицер снова поднимается по лестнице, но теперь уже с непокрытой головой. Храбрец держал в правой руке палаш, и именно оружие служило ему главной помехой. Высунувшийся из-за парапета араб швырнул в горца мешок с песком. Вторая попытка закончилась так же, как и первая.

– Нет! – вновь взмолился Маккандлесс, увидев, что его упрямый соотечественник опять лезет вверх.

Одержимый жаждой славы, офицер, похоже, твердо вознамерился первым вступить в город. На сей раз он подготовился получше и, привязав шелковый пояс к запястью, засунул палаш в петлю на его конце. Подниматься стало легче. Офицер карабкался, а сзади за ним ползли солдаты в высоких медвежьих шапках. Амбразуры бастиона выплюнули в горцев шквал свинца, но пули чудесным образом миновали храбреца, и он, преодолев последние ярды, выбрался наверх, остановился на секунду, чтобы высвободить палаш, и прыгнул на стену. Шарп следил за ним с замирающим сердцем, ожидая появления кого-то из защитников, но те не могли высунуться из-за укрытий, дабы не оказаться под огнем прикрывающих товарищей горцев. Внизу успех офицера вызвал взрыв восторга. Самого его видно не было, но палаш взлетал над карнизом и опускался с завидной быстротой. Все больше и больше горцев добирались до вершины, и, хотя некоторых настигали пули, с полдюжины человек уже спешили на помощь своему командиру. Людской ручеек атакующих превратился в поток, когда рядом с первой лестницей поднялась вторая.

– Слава богу, – истово произнес Маккандлесс. – Слава богу.

Успех 78-го поддержал и 74-й, у которого осталась только одна лестница. Прикрываемый огнем двух рот, один из сержантов добрался до парапета и ударом штыка отбросил бросившегося к нему противника. Другой попытался достать его тулваром, но подоспевший на выручку лейтенант прикрыл тыл и, отразив выпад палашом, пнул врага ногой в лицо. Третий выскочил на стену, четвертого свалила пуля, но горцы нажимали. Еще, еще, еще… И вот уже донесшийся со стены воинственный клич возвестил, что шотландцы приступили к привычной работе, оттесняя противника, освобождая от врага одну за другой стрелковые ступени. Шарп слышал звон клинков, видел клубы дыма над зубцами – там солдаты 74-го пробивались вдоль парапета, – но не знал, что происходит на бастионе, где дрался 78-й. Он мог лишь предполагать, что там идет бой и что горцы спускаются по каменным ступенькам, орудуя штыками и очищая этаж за этажом от пушкарей и пехотинцев нижних галерей.

Достигнув наконец последнего этажа и заколов последнего из его защитников, шотландцы вырвались из башни во внутренний двор и оказались лицом к лицу с толпой арабов, встретивших их нестройным ружейным залпом.

– В атаку! Сметем ублюдков! Вперед!

Возглавивший штурм молодой офицер первым бросился на врага. Арабы так и не успели перезарядить свои длинноствольные мушкеты, и атакующие набросились на них с яростью, рожденной долгими минутами отчаяния.

Ворвавшимся в город требовалось срочное подкрепление, но пока оно поступало только через три лестницы, одна из которых опасно накренилась. Уэлсли, снова оказавшийся рядом с Уоллесом, потребовал расстрелять ворота, и полковник с потемневшим от злости лицом повернулся к пушкарям:

– Живее, дармоеды! Доставьте эту чертову коляску на место!

Собравшиеся над воротами защитники делали все возможное, чтобы задержать продвижение противника по центру, но Уоллес призвал на помощь пушкарям пехотинцев. Подхваченное десятками рук, орудие покатилось вперед.

– Огонь! – крикнул полковник. – Дайте им огня!

Рассыпавшиеся цепью пехотинцы дали залп по защитникам ворот, изрешетив свисающие с укреплений пестрые шелковые флаги. Пушка, грохоча по камням и спотыкаясь на неровностях дороги, подкатилась к воротам, осыпаемая сверху градом пуль. Волынщик надул щеки, и пронзительная диковатая музыка составила подходящий аккомпанемент нестройным крикам, воплям, треску ружей и прочим звукам безумного боя.

– Огонь! Огонь! – кричал полковник пехотинцам.

Пули с визгом впивались в камень, выбивая пыль из древней стены; ворота заволокло дымом, столь густым, что пушка исчезла в нем, словно в тумане. Оставались последние ярды…

Внезапно Шарп услышал глухой стук – дуло шестифунтовика ударилось о деревянные ворота.

– Назад! – крикнул командир орудия. – Назад!

Тащившие пушку солдаты отступили.

– Приготовиться! – скомандовал полковник, и пехотинцы прекратили стрельбу и вытащили штыки. – Заряжай!

Из облака дыма вырвалась, разбрасывая искры, ракета, и в какой-то момент Шарпу показалось, что она летит прямо в замерший строй пехотинцев, но в последний момент норовистый снаряд вильнул и ушел по дуге в небо.

Тем временем вытесненные из бастиона арабы отступали под неистовым натиском обезумевших от крови горцев, вырвавшихся на простор через внешние двери башни. Может быть, арабы и пришли из жестокой, воинственной страны, но шотландцы не уступали им ни в жестокости, ни в воинственности. Мало того, к горцам присоединились и следовавшие за ними сипаи. Инстинкт боя увлекал наступающих дальше, вдоль стены и в город, но возглавлявший атаку молодой офицер знал, что положение может измениться, если не открыть ворота и не впустить тех, кто уже стучится в них.

– К воротам! – крикнул он, увлекая своих людей вправо.

Укрывшиеся под аркой арабы повернулись к зашедшему в тыл противнику и разрядили мушкеты, но офицер не получил даже царапины. С хриплым криком, размахивая перепачканным кровью палашом, бросился он на врага, и арабы не выдержали. Часть их пала под ударами штыков, часть успела спастись бегством.

– Открыть ворота! – приказал офицер, и один из сипаев побежал вперед, чтобы вынуть из скоб тяжелый деревянный запор.

– Огонь! – крикнул полковник Уоллес по другую сторону ворот.

Командир орудия поднес фитиль к запальной трубке. Брызги искр… дымок… Заправленная двойным пороховым зарядом пушка отпрыгнула назад, отскочившее от высокой арки ворот эхо выстрела оглушающе ударило по ушам. Двери треснули, разбрасывая щепки, и поднимавшего запор сипая разрезало пополам шестифунтовым ядром и градом острых осколков. Пламя и дым ворвались в город, заставив горцев в страхе отхлынуть от ворот. Впрочем, от самих ворот уже мало что осталось.

– Вперед! – проревел Уоллес, и его люди с воплями устремились в проем, мимо откатившейся пушки, через заполненную дымом и обожженную огнем арку, через окровавленные останки незадачливого сипая.

– Вперед, Шарп! Вперед! – Маккандлесс вытащил палаш.

Лицо старика просветлело, глаза заблестели. Пришпорив коня, он устремился к обреченному городу.

Лестницы были забыты, и те, что только что нетерпеливо подталкивали товарищей вверх, присоединились к хлынувшему в проем бурлящему потоку.

Ахмаднагар пал. От первого ружейного выстрела и до последнего, снесшего ворота пушечного прошло всего лишь двадцать минут. И теперь красномундирники жаждали награды, а жителей города ожидали страдания.

* * *

В тот день майор Додд так и не успел позавтракать. Услышав мушкетную пальбу, он повернулся и спешно возвратился на стену, где и стал свидетелем начала эскалады. Кто бы мог подумать, что британцы решатся на такое! Из всех вариантов взятия города они выбрали самый рискованный, и Додд с опозданием понял, что упустил из виду некоторые обстоятельства, которые принял во внимание и которыми воспользовался враг: Ахмаднагар не был окружен рвом, не имел гласиса и вообще каких-либо внешних оборонительных сооружений, так что выбор эскалады как средства для его захвата представлялся логичным. Майор признал, что допустил ошибку в своей оценке полководческих способностей Малыша Уэлсли. Он считал генерала слишком осторожным для столь рискованных предприятий.

Участок стены, где расположились люди Додда, находился слишком далеко от места, выбранного британцами для штурма, а потому первым ничего не оставалось, как только обстреливать врага из мушкетов, но расстояние снижало эффективность огня, а потом цель и вообще скрылась за плотным пороховым дымом.

– Я вижу только четыре лестницы, – сказал переводчик.

– Мало, – заметил Додд. – С четырьмя у них ничего не получится.

Некоторое время развитие событий подтверждало прогноз майора: попытки врага терпели полную неудачу, и происходящее напоминало пародию на штурм. Людям же Додда вообще ничто не угрожало, поскольку растянувшиеся вдоль стены стрелки-сипаи лишь понапрасну расходовали порох и свинец. Майор продемонстрировал свое отношение к противнику, когда встал во весь рост в амбразуре, откуда увидел умчавшийся к северным воротам кавалерийский отряд неприятеля. Впрочем, большой опасности для его полка несколько десятков всадников не представляли. Пуля врезалась в кирпичный карниз, осколки ударили по кожаному ремню, а красная пыль осела на рукав белого мундира. Белую форму Додд не любил. Она быстро пачкалась, но главное, с ней даже пустяковое ранение казалось едва ли не смертельным. На красном мундире кровь едва заметна, на белом даже капля ее способна повергнуть в панику и без того нервного солдата. Может быть, ему удастся убедить Полмана или Скиндия потратиться на новую форму? Коричневую или темно-синюю.

К амбразуре подошел переводчик:

– Сэр, килладар настаивает, чтобы мы построились за воротами.

– Слышу, – коротко ответил майор.

– Он говорит, что противник подтягивает к воротам пушку.

– Весьма разумно, – заметил Додд, не предпринимая, однако, ничего для удовлетворения просьбы килладара.

Повернувшись на восток, он увидел неожиданно появившегося у бастиона шотландского офицера. Убейте его, мысленно приказал майор защищавшим бастион арабам, но офицер уже спрыгнул со стены и принялся орудовать палашом. Вслед за ним к бастиону потянулись и другие люди в высоких шапках и клетчатых юбках.

– Ненавижу этих дикарей, – процедил сквозь зубы Додд.

– Сахиб?

– Кичливые мерзавцы, вот они кто.

Тем не менее все указывало на то, что кичливые мерзавцы вот-вот возьмут город, и Додд понимал – ввязываться в уличные бои, чтобы попытаться защищать потерянное, бессмысленно. Так он только лишится полка.

– Сахиб? – Толмач заметно нервничал. – Килладар ждет ответа, сэр.

– К черту килладара. – Майор спрыгнул с амбразуры. – Убрать людей со стены. Построиться поротно на внутренней эспланаде. – Он указал на широкую площадку за стеной. – И поживее! – Додд бросил последний взгляд на атакующих, повернулся и сбежал по ступенькам вниз. – Фемадар!

Гопал, лишь недавно получивший повышение за верную службу, тут же предстал перед командиром:

– Сахиб?

– Построиться! Выйти к северным воротам! Если гражданские будут мешать, стреляйте!

– Стрелять? – изумился фемадар.

– Ну не щекотать же, Гопал. Да, стрелять!

Слушавший этот разговор переводчик в ужасе уставился на долговязого англичанина.

– Но… сэр… – умоляюще начал он.

– Город потерян, – рыкнул Додд, – и второе правило войны гласит: не усугубляй неудачу.

Переводчик хотел спросить, что гласит первое правило войны, но момент для удовлетворения любопытства был не самый подходящий.

– Но килладар, сэр…

– Малодушная крыса, а мы мужчины. Нам приказано сохранить полк в полной боеспособности. Дело солдата – выполнять приказ. Все, пошли!

Додд видел высыпавших из бастиона красномундирников, слышал последний залп арабов, сваливший в пыль нескольких горцев, но дольше задерживаться не стал и, повернувшись спиной к защитникам Ахмаднагара, последовал за своими людьми по улицам города. Бежать с поля боя – дело, что и говорить, неприятное, но майор понимал: иного выхода нет. Пусть город погибнет – полк должен выжить. Он знал, что капитан Жубер уже взял под охрану северные ворота и подтянул туда пушки. Знал, что там стоят оседланные кони и навьюченные мулы. Оставалось только одно. Додд подозвал второго французского офицера, лейтенанта Сильера, и приказал взять десяток человек и отправиться за Симоной Жубер, чтобы спасти ее от паники, которая вот-вот неминуемо охватит город. Вообще-то, майор и сам бы с удовольствием предстал перед молодой женщиной в роли спасителя, но ситуация менялась слишком быстро, и времени на благородные жесты не оставалось.

– Позаботьтесь о ней, лейтенант.

– Конечно, сэр. – Лейтенант кивнул, довольный возложенным поручением, и, прихватив с десяток солдат, направился к дому Жуберов.

Додд еще раз посмотрел на юг и отвернулся. Там, на юге, не было ничего, что требовалось бы спасать. Там – поражение. Пора двигаться на север, потому что именно на севере, как знал майор, за широкими реками, среди высоких холмов, вдали от складов и тыла, британцы попадут в гибельную для них ловушку.

Судьба Ахмаднагара и всего, что оставалось в нем, была решена.

Глава четвертая

Шарп последовал за Маккандлессом под высокую арку ворот, с трудом пробиваясь сквозь закупорившую узкий проход толпу сипаев и горцев, которым, в свою очередь, мешала сделавшая свое дело и забытая пушка. Лошадь жалась к стене, напуганная повисшим в воздухе между обожженными остатками дверей пороховым дымом, и Шарп, вцепившись в гриву, чтобы удержаться в седле, нещадно терзал шпорами ее бока. В конце концов несчастное животное рванулось вперед, топча разбросанные останки разорванного ядром сипая, и сержанту пришлось натянуть поводья. Кругом валялись тела арабов, павших при защите ворот. Бой здесь был короткий и жестокий, но в самом городе сопротивления уже не наблюдалось. Шарп нагнал Маккандлесса в тот момент, когда полковник остановился, неодобрительно наблюдая за разбегающимися по улицам Ахмаднагара красномундирными победителями. Уже слышались первые крики.

– Женщины и выпивка, – проворчал шотландец. – Больше их ничто не интересует, только женщины и выпивка.

– И еще добыча, сэр, – поправил его Шарп. – Так уж устроен мир, сэр, – торопливо добавил он, сожалея о том, что не может присоединиться к рыщущим по переулкам охотникам за чужим добром.

Оглянувшись, сержант увидел, что Севаджи со своим небольшим отрядом уже следует за ним. Многие из защитников Ахмаднагара еще оставались на стенах, но не стреляли, а лишь уныло наблюдали за изливающимся через узкий проход потоком торжествующих победителей.

– Так что будем делать, сэр?

Маккандлесс, обычно уверенный в себе, на мгновение задумался, но тут же, увидев ползущего вдоль стены маратха, спешился, бросил поводья Шарпу и направился к раненому, чтобы помочь ему добраться до ближайшей подворотни. Прислонив недавнего врага к стене, он дал ему напиться из собственной фляги и о чем-то заговорил. Рядом с Шарпом остановился Севаджи:

– Сначала мы их убиваем, потом даем воды. – Индиец покачал головой.

– Странная штука война, – заметил сержант.

– Но вам это нравится?

– Не знаю, как и сказать, сэр. Пока еще мало чего видел. – Видел он действительно мало: короткая перестрелка во Фландрии, быстрая победа при Малавелли, хаос штурма Серингапатама, ужас Чазалгаона да сегодняшняя эскалада – этим боевой опыт и исчерпывался. Храня воспоминания, сержант пытался выработать на их основе некую модель, которая дала бы знать, как он сам поведет себя, когда судьба подбросит очередное жестокое испытание. Иногда ему казалось, что война – это не так уж и плохо, но притом где-то в глубине души Шарп сознавал, что такое не должно доставлять человеку удовольствия, что это неправильно. – А вам, сэр?

– Я люблю воевать, – просто ответил индиец.

– И вас ни разу не ранили? – спросил Шарп.

– Дважды. Но ведь игрок не перестает кидать кости только потому, что проигрывает.

Вернувшийся Маккандлесс торопливо выхватил у Шарпа поводья:

– Додд направляется к северным воротам!

– Туда, – сказал Севаджи и повернул коня вправо, рассчитывая добраться до места обходным путем, избежав встреч с запрудившими центр города растерянными горожанами.

Его головорезы молча последовали за командиром.

– Тот раненый оказался килладаром, – пояснил полковник, усаживаясь в седло. – Боюсь, бедняга умирает. Получил пулю в живот.

– Это их главный? – спросил Шарп, глядя на горца, срывающего с башни над воротами флаги Скиндия.

– Да. И он очень недоволен нашим лейтенантом Доддом. – Полковник пришпорил коня и поскакал вслед за Севаджи. – Похоже, тот снял свой полк и оставил город без защиты. У нас это называется дезертирством.

– Торопится убраться из города, – предположил Шарп.

– Тогда и нам нужно поспешить, чтобы не дать ему уйти.

Индиец, по-видимому, неплохо знал город и повел отряд вдоль восточной стены. Некоторое время они неслись по относительно пустым переулкам, но постепенно прохожих стало попадаться все больше. Начались проблемы. Сначала какая-то собачонка с тявканьем бросилась под копыта коня полковника; потом путь им преградила священная корова с раскрашенными голубой краской рогами, и Севаджи заявил, что ее нужно пропустить, но шотландец хлопнул ленивую скотину палашом по крупу; затем кто-то выстрелил в них из-за угла, напугав лошадей. Группа сипаев осадила небольшой домик, паля из мушкетов в запертую дверь, но полковник, если и хотел прекратить безобразия, не мог терять драгоценное время.

– Уэлсли нужно повесить парочку мародеров, – пробурчал он, проезжая мимо.

Люди выбегали на улицу, колотили в закрытые двери и карабкались по глиняным стенам, ища безопасности в самых неподходящих местах. Какой-то сипай, свалив на землю женщину с большим тюком на голове, торопливо резал штыком связывавшие тюк веревки. Впереди, выскочив из-за угла, возникли два араба, вооруженные старинными мушкетами с инкрустированными жемчугом прикладами, и Шарп схватился было за оружие, но арабы, явно не расположенные продолжать проигранную битву, предпочли скрыться во дворе. Тут и там валялись брошенные мундиры, синие, зеленые и коричневые. Их владельцы предпочли избавиться от опасной формы, дабы выдать себя за гражданских. По мере приближения к северным воротам народу становилось все больше, и сам воздух, казалось, был пропитан паникой. Стрельба продолжалась, и при каждом выстреле, как и при каждом вскрике, толпа вздрагивала и принималась метаться в бесплодных поисках выхода.

Маккандлесс пробивался через людскую массу, используя в качестве устрашения как голос, так и палаш. На улицах было немало мужчин, и некоторые из них имели оружие, но противодействовать небольшому отряду полковника никто не решился. Уцелевшие защитники Ахмаднагара хотели теперь только одного – выжить; а что касается мирных горожан, то ими правили ужас и смятение, но никак не жажда мести. Несколько десятков человек ворвались в индуистский храм, где рыдали, опустившись на колени перед украшенными гирляндами цветов статуями, отчаявшиеся женщины. Маккандлесс едва успел удержать коня, когда на дорогу выскочил растерянный мальчуган с клеткой для птиц. И тут же где-то неподалеку прогремел ружейный залп. За ним последовала пауза, и Шарп представил, как солдаты рвут бумажные пакеты с патронами, как загоняют шомполами пули, как… Второй залп прозвучал точно в тот момент, когда и должен был прозвучать. Стреляли не мародеры, взламывающие очередную дверь. Стреляли явно по команде, дисциплинированно, как и подобает пехоте.

– Бой у северных ворот! Так я и думал! – возбужденно крикнул Маккандлесс.

– Похоже, их много, сэр, – предупредил Шарп.

– Представьте, какая там сейчас паника! Мы его возьмем! – Маккандлесс уже предвкушал успех.

Третий залп. На сей раз Шарп услышал, как пули бьют в глиняные стены и рвут тростниковые крыши. Толпа внезапно поредела, и полковник пришпорил коня, спеша к месту боя. Рядом с ним, не отставая ни на шаг, скакал с обнаженным тулваром в руке Севаджи. Они уже видели стену, поднимавшуюся справа, за ветхими тростниковыми крышами. Над приземистой башней реял зеленый с голубым флаг, точно такой же, как и тот, что развевался над бастионом у южных ворот.

Северные ворота!

Шарп дал лошадке под бока и взвел курок мушкета.

Миновав последние постройки, всадники оказались на широкой, открытой, вымощенной плитами площади. До ворот оставалось не более тридцати ярдов, но, едва увидев их, полковник резко повернул в сторону. Севаджи повторил его маневр, а вот скакавшие следом индийцы и Шарп нужный момент упустили. Сержант думал, что огонь ведут красномундирники или сипаи, однако все оказалось совсем не так. Растянувшись в стрелковую цепь, две роты в белых мундирах преграждали путь к северным воротам, через которые город спешно, но сохраняя походный порядок, покидали другие роты в таких же белых мундирах. Пули били без разбора, поражая и британцев, и горожан, и недавних защитников Ахмаднагара. Единственная цель этих двух рот состояла в том, чтобы обеспечить выход из города однополчан, которыми командовал необычайно высокий человек на изнуренном, с проступающими под кожей ребрами вороном коне.

И в тот миг, когда Шарп увидел и узнал его, одна из рот повернулась навстречу всадникам и дала по ним залп.

Справа от Шарпа заржал чей-то конь. Другой захрипел и свалился на камни, заливая их теплой кровью. Попавший под лошадь всадник, очевидно, сломал ногу. Еще один индиец вывалился из седла, выронив тулвар. Пули просвистели справа, слева и над головой, и Шарп, стегнув своего скакуна, повернул в ближайший переулок. Лошадь, однако, не слушалась, упорно увлекая его навстречу врагу. Сержант вонзил шпоры в упругие бока.

– Шевелись, дрянь! – заорал он. – Двигай!

За спиной звякнули шомпола, и Шарп понял, что у него есть считаные секунды, что солдаты вот-вот дадут залп и что ему уже не успеть…

Положение спас оказавшийся рядом Маккандлесс. Полковник наклонился, выхватил у Шарпа поводья и рванул непослушное животное за собой. В следующее мгновение они уже скрылись за углом.

– Спасибо, сэр.

Шарпу было стыдно – он потерял контроль над лошадью и едва не погиб. Бедное животное дрожало, и сержант потрепал его по шее. В тот же миг воздух сотряс очередной залп, эхо которого раскатилось, казалось, по всему городу. Пули глухо зашлепали о глиняные стены и крыши, разрывая в клочья пальмовые листья.

Маккандлесс спешился, и Шарп, вырвав ноги из стремян, вывалился из седла и побежал за полковником к началу переулка. Выглянув из-за угла, он отыскал Додда в разрыве стелющегося дыма, вскинул мушкет и прицелился.

– Что вы делаете? – Маккандлесс отвел дуло в сторону.

– Собираюсь убить мерзавца, – бросил Шарп.

В нос ему как будто снова ударил отвратительный запах крови. Той, что пролилась в Чазалгаоне. Той, что пролилась только что здесь, в Ахмаднагаре.

– Вы его не убьете, сержант! – рыкнул полковник. – Он нужен мне живым!

Шарп выругался, однако стрелять не стал. Додд держался очень спокойно. Как будто не он распорядился убить всех мужчин в богом забытом форте. Как будто не он приказал стрелять в мирных людей только ради того, чтобы его полк беспрепятственно вышел из города. Его солдаты, две роты облаченных в белые мундиры убийц, все еще охраняли ворота, хотя остальные уже прошли черный туннель под аркой и шагали сейчас по залитой солнцем равнине. Почему он не спешит? Чего ждет? Ради чего рискует, ведь с минуты на минуту сюда могут нагрянуть сипаи и еще не остывшие после драки горцы? Площадь перед воротами была усеяна телами убитых и раненых, большей частью женщин и детей, но еще больше беженцев толпились в прилегающих переулках и дворах, напуганные и ужасной расправой со стороны солдат в белом, и той опасностью, которая катилась к ним по улицам города вместе с бесчинствующими победителями.

– Почему он не уходит? – ни к кому не обращаясь, спросил Маккандлесс.

– Чего-то ждет, сэр, – ответил Шарп.

– Нам нужна помощь. Идите и приведите кого-нибудь сюда. Я пока послежу за Доддом.

– Привести кого-нибудь, сэр? Но я ведь не офицер, меня никто не послушает.

– Вы сержант, верно? – пресек его возражения полковник. – Вот и действуйте как сержант. Приведите пехотную роту. Желательно шотландцев. Живей!

Выругавшись так, чтобы его не услышали, Шарп снова взобрался в седло и помчался назад. Интересно, как Маккандлесс себе это представляет? Где и кого искать? И кто пожелает послушать какого-то сержанта? Да, красномундирников на улице хватало – не хватало только дисциплины. И что же? Потребовать, чтобы эти люди отказались от того, ради чего дрались и лезли под пули? Чтобы отказались от законной добычи и кинулись за ним в новый бой? Пустая трата времени. Или того хуже. Нужно найти офицера и передать ему приказ полковника. Приняв такое решение, Шарп пробился через сжавшуюся от страха толпу в надежде наткнуться на какую-нибудь еще подчиняющуюся приказам роту.

Громкий хруст и треск над головой заставили Шарпа отпрыгнуть в сторону за пару секунд до того, как на место, где он только что стоял, обрушился хлипкий балкончик, не выдержавший веса трех сипаев и внушительного деревянного сундука, который они вытащили из спальни. От удара о камни сундук развалился. Из опрокинувшегося мешочка раскатились монеты, и три поверженных сипая хором вскрикнули, оказавшись под ногами хлынувшей собирать серебро толпы военных и гражданских. Высокий сержант-шотландец, расчистив место у сундука несколькими ударами приклада, стащил с головы медвежью шапку и принялся наполнять ее буквально свалившимся на голову сокровищем. Заметив краем глаза Шарпа и, очевидно, приняв его за конкурента, сержант сердито насупил брови, но Шарп перешагнул через него, споткнулся о сломанную ногу одного из сипаев и пошел дальше. Хаос! Полная неразбериха.

Из лавки горшечника выбежала полуобнаженная девушка, но остановилась, наступив на сползшее с плеча сари. Два красномундирника тут же схватили ее и потащили обратно в лавку. Отец девушки с разбитой в кровь головой лежал неподвижно на усеянном черепками полу, прямо за порогом. В какой-то момент девушка и Шарп встретились глазами, и сержант прочел в ее взгляде безмолвный призыв о помощи, но в следующий миг дверь захлопнулась, и ее заперли изнутри.

Группа ликующих шотландцев обнаружила таверну и уже веселилась во всю мочь, а у мастерской ювелира еще один горец преспокойно читал Библию, восседая на обитом железными полосами сундуке, который он же сам, вероятно, и вытащил на улицу.

– Хороший день, сержант, – сдержанно сказал солдат, но руку с мушкета убрал лишь после того, как Шарп прошел дальше.

Услышав в переулке еще один отчаянный женский крик, он инстинктивно повернул на звук. Группа сипаев вступила в схватку с горсткой солдат в белых мундирах, вероятно последних, в ком еще можно было признать защитников города. Командовал ими молоденький лейтенант-европеец, размахивавший легкой сабелькой. Впрочем, подкрепить храбрость умением он не успел – кто-то из сипаев ударил его штыком в спину. Офицер выгнулся, открыл рот в немом крике и выронил свое единственное оружие. С десяток смуглых рук вцепились в одежду и стащили лейтенанта с коня. Взметнулись штыки… В следующее мгновение те же руки уже рвали окровавленный мундир и шарили по карманам.

Позади лейтенанта сидела на другой лошади женщина в европейском платье. Лицо ее прикрывала свисающая с полы соломенной шляпы белая сеточка вуали. Кричала, должно быть, она. Прижатая к стене лошадь пыталась вырваться, а женщина держалась обеими руками за невысокий карниз, вскрикивая каждый раз, когда кто-то из сипаев старался стащить ее с седла. Другие сипаи рылись в узле на спине стоящего рядом мула. Женщина крикнула им что-то, но крик оборвался – двое индийцев ухватили ее за ноги.

– Нет!

На запястье у нее висел кожаный хлыст, но воспользоваться им несчастная не могла, не выпустив карниза. В какой-то момент она все же сделала выбор и полоснула по жадной темной руке, но сопротивление только разъярило ее обидчиков.

Шарп не колебался. Схватив мушкет за ствол и орудуя им как дубинкой, он врубился в толпу сипаев. При росте в шесть футов сержант возвышался над индийцами, как великан, а злость лишь добавляла ему сил. Отбросив пинком склонившегося над лейтенантом сипая, он переступил через тело, огрел прикладом ухватившегося за ногу всадницы жилистого индийца и ткнул дулом в живот другого, заставив его попятиться. Однако третий сипай дернул лошадь за уздечку, и женщина, лишившись опоры, упала на землю. Вид мелькнувших в воздухе ножек привел индийцев в восторг. Они ринулись к жертве и, несомненно, взяли бы свое, если бы на их пути не встал Шарп. Один из сипаев наставил на сержанта мушкет. Англичанин посмотрел ему в глаза:

– Ну, давай, ублюдок, попробуй. Или кишка тонка?

Сипаи не стали осложнять положение. Женщин в городе хватало, и они предпочли отступиться, удовольствовавшись тем, что обобрали убитого лейтенанта, разодрали тюк с одеждой и растащили платья, чулки и шали. Женщина стояла на коленях рядом с Шарпом, закрыв лицо руками. Ее трясло, из глаз катились слезы, а дыхание прерывалось всхлипами. Убедившись, что его оставили в покое, сержант повернулся и взял ее за локоть:

– Ну, все, милая, все. Теперь вам ничто не грозит.

Она поднялась. Шляпка свалилась при падении с лошади, и теперь растрепанные золотистые волосы свисали на бледные щеки. Шарп успел заметить, что женщина высокая, вроде бы хорошенькая и очень напугана: зрачки округлились, а подбородок все еще дрожит. Он наклонился и поднял шляпку.

– Выглядите так, словно вас протащили через кусты задницей вперед, – сказал Шарп, отряхнул шляпку и протянул ее владелице. Потом, взяв под уздцы стоящую неподалеку лошадь, провел обеих, женщину и животное, через ближайшие ворота, за которыми оказался широкий двор. – За ними надо присматривать, за лошадьми. Уж больно дороги. Знаете, как кавалерист получает нового коня? – Он не знал, зачем говорит с ней, не знал даже, понимает ли она его, но чувствовал, что, если замолчит, она снова расплачется, а потому продолжал: – Если кавалерист теряет коня, ему надо доказывать, что конь сдох, понимаешь? Что он его не продал. Для этого коню отрубают копыто. Вот почему кавалеристы носят с собой такие маленькие топорики. Ну, может, не все, но некоторые точно носят. Трехногую кобылу ведь не продашь, верно? Он показывает копыто офицерам и получает нового коня.

Во дворе была скамейка, и Шарп подвел женщину к ней. Она села и закрыла лицо руками:

– Нам говорили, что вы будете в городе не раньше чем через три дня. – К горечи примешивался заметный акцент, и сержант понял, что перед ним не англичанка.

– Мы очень спешили, милая. – Он опустился рядом с ней на корточки. – Вы француженка?

Женщина кивнула и расплакалась.

– Все хорошо. Вы в безопасности. – Шарп заметил на пальце обручальное кольцо. Неужели?.. Неужели убитый лейтенант был ее мужем? А ведь его зарезали у нее на глазах. – Тот офицер… – неловко начал он и кивнул в сторону улицы, откуда доносились глухие удары, – наверное, сипаи вышибали двери и окна. – Это… был ваш муж?

Она покачала головой:

– Нет. Просто лейтенант. Мой муж капитан. Они вместе служили. – Она надела наконец шляпу и шмыгнула носом. – Мне так его жаль…

– Теперь жалеть уже не о чем. Все в порядке. Вы испугались, но это скоро пройдет.

Женщина глубоко вздохнула, вытерла слезы и впервые посмотрела Шарпу в глаза:

– Мне кажется, я только и делаю, что плачу. Жизнь – всегда слезы, верно?

– Моя – нет. Наверное, плакал когда-то… ребенком, но уже и не помню.

Она пожала плечами:

– Спасибо. Вы меня спасли.

Шарп улыбнулся:

– Благодарить не за что, милая. Ничего такого я не сделал, просто наподдал этим скотам. С ними бы и любой пес справился. Ну, полегчало? Нигде не болит?

– Нет.

Он потрепал ее по руке:

– Получается, ваш муж ушел без вас, а?

– Он прислал за мной лейтенанта Сильера. Хотя… нет. Сильера прислал майор Додд.

– Додд?

Женщина уловила интерес в голосе Шарпа:

– Вы его знаете?

– Знаю, – осторожно ответил сержант. – Хотя лично незнаком.

Она внимательно посмотрела на него:

– Он ведь вам не нравится?

– Я его ненавижу, мэм.

– Я тоже. – Она снова пожала плечами. – Меня зовут Симона. Симона Жубер.

– Приятное имя, мэм. Симона? Очень приятное.

Она улыбнулась его неуклюжей претензии на галантность:

– А тебя как зовут?

– Ричард Шарп, мэм. Сержант Ричард Шарп. Тридцать третий королевский полк.

– Ричард, – медленно произнесла она. – Вам идет. Ричард Львиное Сердце?

– Вот уж кто любил подраться. Этим и прославился.

– Только дрался-то с французами, – укоризненно заметила Симона.

– Кому-то же надо было, – усмехнулся Шарп.

Симона Жубер рассмеялась, и в этот самый момент сержант решил, что она самая красивая девушка из всех, кого он видел в последние годы. Ну, может быть, не такая уж красивая, но живая, голубоглазая и веселая. Да вот только офицерская жена, напомнил себе Шарп. Офицерская жена.

– Вы не должны драться с французами, сержант, – с напускной строгостью предупредила Симона. – Я вам не позволяю.

– Когда дойдет до дела, мэм, я вам скажу заранее, и, может быть, вы как-нибудь меня удержите.

Она опять рассмеялась. Потом вздохнула. Где-то неподалеку горел костер, в воздухе плыли пушинки пепла. Одна опустилась на белое платье Симоны, и она, неловко отмахнувшись, испачкала золой рукав.

– Они все у меня забрали. Всю одежду! И так было немного, а теперь и совсем ничего нет.

– У вас еще все будет, – уверил ее Шарп.

– Откуда? Мне даже одно платье купить не на что! – Она дотронулась до свисавшего с пояса крохотного кошелька. – На что мне жить, сержант? Что со мной будет?

– Все будет в порядке, мэм. О вас позаботятся. Вы ведь офицерская жена, верно? Наши офицеры вас не бросят. Думаю, отошлют к вашему мужу.

Симона сдержанно улыбнулась, и Шарп подумал, что она почему-то не очень обрадовалась его словам. Не хочет воссоединяться с супругом-капитаном? Но почему? Впрочем, уже в следующий момент ему стало не до вопросов. С улицы донесся сухой треск нестройной стрельбы, и сержант, повернувшись, увидел в воротах араба в окровавленной длинной рубахе. Сделав несколько шагов, араб покачнулся и упал, а ворвавшиеся во двор секундой позже пятеро или шестеро горцев набросились на еще бьющееся в судорогах тело и принялись рвать его одежду. Кто-то пустил в ход штык. Шарп увидел на ногах араба отличные высокие сапоги.

– Здесь женщина! – крикнул один из мародеров, заметив во дворе Симону, но тут взгляд его наткнулся на мушкет в руках Шарпа. – Все твое, да? – Горец примирительно поднял руку. – Спокойно, сержант, спокойно. – Он оглянулся, увидел что-то на улице, махнул товарищам, и всю шестерку как ветром смело, а во двор вошел взвод сипаев под командой конного офицера.

Эти, по крайней мере, напоминали регулярное воинское подразделение. Похоже, командование решило навести в городе порядок. Офицер огляделся и, не обнаружив ничего неладного, развернулся. За сипаями проследовал караульный патруль из полуроты шотландцев. Такие патрули, в обязанности которых входило, в частности, поддержание порядка в занятых городах, формировались из полурот каждого батальона.

В углу двора был колодец с кожаным ведром, и Шарп, набрав воды, напился сам и угостил Симону. Он уже собирался напоить коня француженки, когда услышал громкий голос Маккандлесса.

– Сюда, сэр! – отозвался он. – Я здесь!

Полковник появился не сразу, но, когда появился, выражение на его лице не обещало ничего хорошего.

– Куда вы подевались, сержант? Где были? Отвечайте! – раздраженно потребовал шотландец. – Додд ушел! Убрался из города! Вместе со своим полком! – Он забрался в седло и с высоты своего положения уставился на Шарпа. – Улизнул из-под носа!

– Виноват, сэр, не смог никого найти, – смиренно ответил сержант.

– Одна рота! Нам хватило бы одной роты! – продолжал сокрушаться Маккандлесс. Он уже собирался развернуться, когда заметил женщину. – Мэм…

– Это полковник Маккандлесс, мэм, – объяснил Шарп. – А это Симона, сэр. – Фамилию девушки он забыл.

– Мадам Жубер, – представилась Симона.

Маккандлесс вовсе не обрадовался знакомству. Он всегда чувствовал себя неловко в присутствии женщин. Не зная, что еще сказать юной особе, полковник бросил недовольный взгляд на Шарпа:

– Мне требовалась всего лишь одна рота! Одна…

– Он спасал меня, – сказала Симона.

– Я так и понял, мадам. Я так и понял, – проворчал шотландец, давая понять, что сержант мог бы распорядиться своим временем с большей пользой.

С улицы пахнуло дымом. Крики и шум постепенно стихали – высланные Уэлсли пикеты восстанавливали порядок, выгоняя мародеров из лавок и домов, вытесняя с улиц. Маккандлесс раздраженно посмотрел на Симону. Будучи джентльменом, полковник понимал, что отвечает отныне за ее безопасность, но никакого удовольствия от столь почетной обязанности не испытывал. Он откашлялся, открыл рот и поймал себя на том, что не знает, что сказать.

Положение спас Шарп:

– Муж мадам Жубер, сэр, служит в полку Додда.

– Вот как? – оживился шотландец. – Неужели?

– Мой супруг рассчитывал принять командование полком после отставки полковника Мейзерса, – пояснила Симона, – но, увы, вакантное место занял майор Додд. – Она пожала плечами.

Полковник нахмурился.

– Почему вы не покинули город с мужем, мадам? – строго спросил он.

– Именно это я и намеревалась сделать, полковник.

– И вам помешали? – Маккандлесс похлопал лошадь, потянувшуюся было за занесенным ветром пучком обгорелой соломы. – Скажите, мадам, у вас есть жилье в городе?

– Было, полковник, было. Хотя, если там что и осталось… – Она снова пожала плечами, намекая на то, что жилище наверняка разграблено.

– А слуги?

– Слуг нам предоставлял хозяин. Разумеется, у моего мужа есть денщик.

– Так вам есть где остановиться? – Полковник определенно терял терпение.

– Думаю, что да. – Симона помолчала. – Но я совсем одна.

– За вами присмотрит сержант Шарп, мэм, – отрезал Маккандлесс и вдруг, словно вспомнив о чем-то, повернулся к сержанту. – Вы ведь не против?

– Как-нибудь справлюсь, сэр.

– Значит, мне придется остаться здесь? – возмутилась мадам Жубер. – И это все, что вы можете предложить?

– Я обещаю, что верну вас к мужу, мэм, – твердо заявил полковник. – Но это потребует некоторого времени. Придется подождать день-другой. Вам следует набраться терпения.

– Извините, полковник, – смягчилась Симона.

– Жаль, что приходится обременять вас таким поручением, Шарп, – обратился к сержанту Маккандлесс, – но ничего не поделаешь. Приглядывайте за дамой, пока мы не придумаем что-нибудь. Когда все определится, я сам поставлю вас в известность.

– Есть, сэр.

Полковник развернулся и, пришпорив коня, выехал со двора. Донельзя огорченный недавней неудачей, когда преступник, на поиски которого ушло так много времени и сил, ушел из города, оставив его в дураках, он снова воспрянул духом после разговора с Симоной, потому как узрел в ней ниспосланную Небесами возможность проникнуть в расположение вражеских войск. Возвращая женщину законному супругу, он, может быть, и не исполнит свой долг перед Компанией, не покарает преступника, но определенно проведет разведку сил противника. Вот почему первым делом Маккандлесс направился к генералу Уэлсли за разрешением на «экскурсию», тогда как Шарп повел Симону по разоренным улицам к ее прежнему дому. По пути они наткнулись на груженную камнями тележку с торчащим вверх дышлом, с которого свисал сипай. Несчастный еще не умер, конвульсии пробегали по телу, так что зрелище было омерзительное, однако зрителей хватало – несколько офицеров, шотландцев и индийцев, согнали к месту расправы десятки солдат, чтобы показать, какая судьба ожидает мародеров. Симона торопливо отвернулась, и Шарп поспешил провести ее мимо.

– Сюда, сержант, – сказала она, указывая в переулок, явно подвергшийся нашествию охотников за добычей.

Черный дым затягивал город, в котором плакали женщины и по улицам ходили патрули.

Ахмаднагар пал.

* * *

Майор Додд недооценил Уэлсли, и результат просчета потряс его. Человек, которого он презрительно называл Малышом, отважился на такое дерзкое, отчаянное, рискованное предприятие, как эскалада. Додд ожидал от него осторожности и хотел этого, поскольку осторожного врага легче победить, но Уэлсли продемонстрировал откровенное презрение к защитникам города и предпринял штурм, который по всем канонам военного искусства должен был закончиться крахом. Так бы и случилось, если бы на выбранных для штурма участках оказалось достаточное число обороняющихся, но на деле все обернулось иначе, и тот факт, что британцы взяли верх малым числом и с использованием всего лишь четырех лестниц, подчеркивал унизительность поражения. Победа означала, что генерал Уэлсли обладает качествами, обычно приобретаемыми только опытом и возрастом, а также то, что Додд ошибался в своей оценке сэра Артура. Именно последнее беспокоило его более всего. Решение сменить британскую армию на армию Полмана было продиктовано обстоятельствами, но Додд нисколько не раскаивался в выборе, поскольку служившие маратхским правителям европейские офицеры быстро становились богачами. К тому же маратхские армии численно превосходили противостоящие им силы и, следовательно, имели больше шансов на победу в войне. Но если британцы вдруг окажутся непобедимыми, это будет означать, что ни на победы, ни на богатства нечего и рассчитывать, а впереди только поражения и бесславное бегство.

Вот почему, удаляясь от оставленного города, Додд все более склонялся к тому, чтобы объяснить успех Уэлсли удачей новичка, и даже убедил себя, что эскалада была глупой, безрассудной затеей, обреченной на провал, но волей случая или прихотью судьбы обернулась незаслуженной победой. Успех построенной на риске стратегии, рассуждал майор, рано или поздно подтолкнет Уэлсли к очередной авантюре, и уж тогда опрометчивость обязательно будет наказана. Размышляя таким образом, он пытался подсластить горечь поражения и открыть хорошее в плохом.

Ничего хорошего в плохом не находил капитан Жубер. Следуя за майором, он то и дело оборачивался в надежде увидеть белое платье супруги в толпе беженцев, покинувших город через северные ворота, но ни ее, ни лейтенанта Сильера среди них не находил. Разочарование накладывалось на боль потери, сносить которую становилось все тяжелее. Пьер Жубер почувствовал, как защипало в глазах. Он попытался сдержаться, но мысль о том, что его супруга, юная Симона, может попасть в руки насильников, исторгла слезу.

– Что это с вами, капитан? Из-за чего, черт возьми, хнычете? – обратился к нему Додд.

– Что-то попало в глаз, – ответил Жубер.

Он хотел бы вести себя с майором иначе, держаться более независимо, но в присутствии англичанина робел, тушевался и отступал. По правде говоря, робел и тушевался Пьер Жубер едва ли не всю жизнь. Малый рост и природная застенчивость превращали его в объект унижений и насмешек, а потому, когда в полк поступило распоряжение найти офицера на должность советника при Скиндия, магарадже Гвалиора, начальство легко определилось с кандидатурой и отослало в далекую Индию того единственного, чьего отсутствия никто бы и не заметил. Непопулярное назначение обернулось, однако, для Жубера редкой удачей, когда уносивший его в Индию корабль бросил якорь в порту Иль-де-Франс. Жубер познакомился с Симоной, обворожил девушку и женился на ней.

Капитан чрезвычайно гордился супругой, зная, что другие мужчины считают ее привлекательной, и, наверное, вполне довольствовался бы их завистью, если бы не знал, как отчаянно, беспредельно несчастна супруга. Он утешался мыслью, что через год-два вернется во Францию и там Симона займет достойное место в его большой семье. Станет матерью. Научится содержать дом. И примирится с судьбой, даровавшей ей если не счастье, то по крайней мере покой, уют и достаток. Но для начала надо пережить падение Ахмаднагара. Пришпорив лошадь, Жубер поравнялся с Доддом:

– Вы были правы, полковник. Сопротивление ничего бы не дало. – Разговор капитан завел с единственной целью – отвлечься от страхов за Симону.

Додд принял похвалу равнодушным кивком.

– Мне жаль мадам Жубер, – сухо ответил он.

– Уверен, британцы позаботятся о ней. – Капитан еще надеялся, что жену спасет какой-нибудь благородный офицер.

– Солдату лучше без женщины, – сказал Додд и, обернувшись, посмотрел на арьергард. – Рота Сикаля отстает. Подгоните их, капитан!

Избавившись от француза, он пришпорил коня и поскакал к голове колонны, где солдаты шли с заряженными мушкетами и примкнутыми штыками.

Полк вышел из Ахмаднагара, но опасность пока не миновала. Британская кавалерия все еще могла атаковать с флангов, но большой угрозы она не представляла. Кавалеристов больше интересовали беженцы, выбравшиеся из города небольшими, разрозненными группами и представлявшие собой легкую добычу. Додд не собирался защищать безоружных людей, но, когда британцы приближались к колонне, останавливал роту и разворачивал ее навстречу противнику. Предупреждение срабатывало, и всадники отступали. До сих пор ни один из британцев не подъехал к колонне на расстояние пистолетного выстрела. Лишь однажды, когда полк отошел от города примерно на две мили, эскадрон британских драгун попытался преградить ему путь, но Додд распорядился выпрячь две пушки, и двух выпущенных в направлении врага ядер оказалось вполне достаточно, чтобы убедить эскадрон изменить угол атаки. Для пущей убедительности майор приказал первой роте дать ружейный залп, и, хотя расстояние было слишком велико, им удалось выбить из седла одного драгуна.

Провожая взглядом побитого неприятеля, Додд испытал чувство гордости за свой новый полк. Он впервые видел его в деле, и пусть эскадрон легкой кавалерии трудно назвать достойным противником, спокойствие, выдержка и деловитость солдат заслуживали самой высокой оценки. Никто не торопился, никто не совершал лишних движений, не выказывал признаков паники. Их не смутило неожиданное падение города, и даже приказ открыть огонь по беженцам не вызвал недовольства. Не тратя понапрасну сил, они защищались, как защищается кобра. Кобра! Отличная мысль. Так он и назовет свой полк. Кобры Додда. Звучит достойно. Ему понравилось. Это имя воодушевит его солдат и вселит страх в неприятеля.

Вскоре преследователи отстали. Около четырехсот мужчин, в большинстве своем арабов, примкнули к полку, и Додд принял их, понимая, что чем больше людей приведет с собой после постигшей город беды, тем прочнее его репутация. После полудня полк вышел на вершину холма, с которого открывался вид на широкое Деканское плоскогорье, за которым, окутанная легкой дымкой, катила свои мутные воды река Годавари. Дорога позади была пуста, но Додд понимал, что будет в безопасности, только когда переправится на другой берег. Здесь на возвышенности майор дал своим солдатам передышку. Среди бежавших из города арабов были всадники, и он выслал нескольких человек на поиски деревни, где можно было бы раздобыть продовольствие. У реки придется задержаться и подумать, как пересечь Годавари, но через два или три дня он достигнет лагеря Полмана. И пусть Ахмаднагар рухнул, как гнилое дерево, он, Додд, вывел полк без потерь, если не считать небольшого отряда лейтенанта Сильера.

Майор сожалел о той дюжине солдат, что остались с французом и наверняка погибли, но не о самом Сильере. Досадно лишь, что Симоне Жубер не удалось выбраться из города. Додд ощущал ее неприязнь, и ему доставило бы особое удовольствие наставить рога ее жалкому мужу, но, похоже, об этом придется забыть. По крайней мере, на время. Впрочем, сейчас важнее другое: он спас полк, он сохранил артиллерию, и будущее сулило много приятных и прибыльных предприятий, в которых ему пригодится и первое, и второе.

Так что Уильям Додд чувствовал себя вполне счастливым человеком.

* * *

Симона привела Шарпа в крохотную квартиру из трех комнатушек на верхнем этаже дома, принадлежащего, если судить по стойкому запаху, дубильщику или живодеру. В первой комнате имелись стол и четыре разнокалиберных стула, два из которых не пережили нашествия мародеров; во второй помещалась огромная глубокая ванна; в третьей не осталось ничего, кроме изрезанного соломенного матраса.

– А я думал, что офицеры поступают на службу в армию Скиндия ради денег, – заметил Шарп, удивленный нищенской обстановкой жилища.

Симона бессильно опустилась на один из уцелевших стульев.

– Пьер не наемник, – вытирая выступившие на глаза слезы, объяснила она. – Он советник, и жалованье ему платит Франция, а не Скиндия. К тому же все заработанные деньги Пьер откладывает.

– Да уж точно не тратит, – сказал Шарп, оглядывая тесное помещение. – А где слуги?

– Внизу. Они работают на домовладельца.

Сержант спустился в конюшню, куда они отвели лошадь, и вернулся с метлой и ведром воды. Войдя в комнату, он увидел, что Симона сидит на том же стуле, закрыв лицо руками. Решив не тревожить ее, Шарп взялся за работу сам. Мародеры, обшарившие квартиру в поисках добычи, использовали ванну в качестве уборной, поэтому он начал с того, что подтащил ее к окну, распахнул ставни и вывалил содержимое на улицу. Потом вымыл ванну водой и вытер грязным полотенцем.

– Хозяин очень дорожит этой ванной, – сообщила Симона, – и заставляет платить за нее дополнительно.

– Никогда в такой не мылся. – Шарп похлопал по оцинкованному корыту. Должно быть, ванну привезли в Индию из Европы – снаружи ее украшали нарисованные краской кораблики с прямыми парусами. – Как вы ее наполняете?

– Этим занимаются слуги. Времени уходит много, так что вода всегда успевает остыть.

– Могу приготовить, если хотите.

Симона пожала плечами:

– Сначала надо поесть.

– А кто готовит? Тоже слуги?

– Да, но продукты нам приходится покупать самим. – Она потянулась к кошельку.

– Насчет денег не беспокойтесь. Вы умеете шить?

– Умею, только теперь нечем. Все пропало, даже иголки.

– У меня есть. – Шарп смел в кучку разбросанную по полу солому, затолкал ее в изрезанный матрас и, достав из ранца набор принадлежностей для починки обмундирования, попросил Симону заштопать дыры. – А я пока поищу чего-нибудь съестного.

Прихватив ранец, он вышел из комнаты и спустился на улицу. Город притих, как будто замер, люди затаились в домах, прячась от завоевателей, но Шарпу все же удалось выменять пригоршню патронов на хлеб, чечевичную муку и несколько манго. Дважды его останавливали патрули, но сержантские нашивки и имя полковника Маккандлесса убедили офицеров, что перед ними не мародер. Во дворе, где они укрывались с Симоной, сержант нашел мертвого араба и стащил с него сапоги. Сапоги были высокие, из красной кожи, со стальными шпорами и Шарпу пришлись по ноге. Подобрав по пути охапку оброненных, очевидно, грабителями шелковых сари, он поспешил вернуться.

– Раздобыл вам простыни, – известил сержант, пинком открывая двери, и в следующий момент выронил добычу – из спальни донесся крик.

Влетев в комнату, он увидел трех индийцев, которые, услышав стук двери, повернулись к нему. Один, постарше, был в темной, расшитой цветами тунике, двое других, помоложе, в простых белых рубахах.

– Они вас обидели? – спросил Шарп, бросив взгляд на забившуюся в угол Симону.

Старший из индийцев злобно осклабился и изрыгнул поток слов, из которых Шарп не понял ни одного.

– Закрой рот, – сказал он, – я разговариваю с леди.

– Это домовладелец, – объяснила Симона, указывая на мужчину в тунике.

– Он вас выгоняет?

Француженка кивнула.

– Рассчитывает получить побольше с какого-нибудь офицера, верно? – Сержант положил на пол принесенные продукты и шагнул к индийцу. – Хочешь много денег, да?

Домовладелец смерил британца настороженным взглядом и отступил, сделав знак двум своим слугам. Не дожидаясь нападения, Шарп врезал локтем в живот одному, ударил каблуком по ноге другого, схватил обоих за шиворот, столкнул лбами и отшвырнул к выходу. Потом вынул из ножен штык и улыбнулся домовладельцу:

– Леди хочет принять ванну, ты понял? Ванну. – Сержант указал штыком на комнату, где стояло корыто. – И не просто ванну, а горячую ванну, ты, мерзкая скотина. И еще она хочет есть. Ты приготовишь и принесешь сюда. Мы поедим. А потом, если захочешь поговорить, обращайся с предложениями ко мне. Ясно?

Один из слуг оправился и, не приняв во внимание полученный урок, попытался оттащить Шарпа от своего господина. Это был крупный и сильный парень, но ему явно недоставало бойцовских качеств. Шарп ударил его в живот, ткнул коленом в пах, а когда противник скорчился, схватил за шиворот и проволок через комнату к маленькому балкончику над внешней лестницей.

– Отправляйся, сволочь, погулять! – С этими словами он перебросил индийца через перила. За глухим ударом последовал жалобный крик, но сержант уже вернулся в комнату и встал перед ошеломленным домовладельцем. – Ну что, есть еще вопросы?

Индиец не понимал ни слова по-английски, но Шарпа он понял. Вопросов больше не было. Пятясь и опасливо поглядывая на разъяренного красномундирника, хозяин и слуга выбрались из комнаты. Шарп проводил их до лестницы, где всучил трясущемуся индийцу хлеб, пакетик с мукой и манго.

– Приготовишь и принесешь, ясно? Лошадь мадам вычистить и вымыть. Да, и покормить. Лошадь, понял? – Он ткнул пальцем в направлении двора. – Накормить.

Выброшенный с балкона слуга уже дополз до дальней стены двора, где и сидел, осторожно ощупывая кровоточащий нос. Плюнув в его сторону, Шарп поднялся наверх.

– Поганый народ домовладельцы, – спокойно заметил он. – Никогда они мне не нравились.

Симона улыбнулась, но в глазах ее еще стоял страх; женщина боялась мести индийца.

– Пьер никогда с ним не спорил, – объяснила она, – и он знает, что мы бедны.

– Вы со мной, милая, а значит, больше не бедны.

– Так вы богаты? Богатенький Ричард? – Она рассмеялась собственной шутке.

– Богаче, чем вы думаете, милая. Нитки еще остались?

– Нитки? А, для иголки. Да, еще много, а что?

– А то, что я хочу попросить вас об одолжении. – Шарп снял ранец, ремень и мундир. – Сам я с иголкой плохо управляюсь. Могу, конечно, при случае дырку заштопать, но здесь работа требуется тонкая.

Он опустился на стул, и Симона, заинтригованная его словами, села напротив, с любопытством наблюдая за тем, как ее спаситель высыпает на стол содержимое солдатского ранца: две запасные рубахи, портянки, щетку и жестянку с мукой, которой полагалось посыпать волосы и которой Шарп не пользовался с тех самых пор, как уехал из Серингапатама с полковником Маккандлессом. Затем последовали преданный забвению шарф и потрепанный томик «Приключений Гулливера», который лейтенант Лоуфорд дал ему для совершенствования практики чтения. Книгу давно не открывали, и она отсырела и лишилась нескольких страниц.

– Вы умеете читать? – спросила Симона, осторожно проводя пальцем по корешку переплета.

– Не очень хорошо.

– А я люблю читать.

– Поможете мне подучиться, ладно?

Шарп вытащил сложенный кусок кожи для починки сапог, под которым обнаружилась грубая мешковина, и, отвернув ее, высыпал остальное. Симона ахнула. Среди того, что лежало сейчас на простых солдатских вещах, были рубины и изумруды, жемчуг и золото, сапфиры и бриллианты. Ее взгляд остановился на огромном, величиной в половину куриного яйца, рубине.

– Штука в том, – объяснил сержант, – что нам скоро идти в битву, надо же преподать урок этому зазнайке Скиндия, а ранцы брать с собой запретят – слишком тяжелые. Понимаете? Оставлять добро в мешке, чтобы до него добрался какой-нибудь прохвост из тылового хранения, я не хочу.

Симона потрогала один из камешков и в изумлении посмотрела на Шарпа. Сержант не был уверен, что поступил правильно, показав ей свое сокровище, потому как такие вещи разумнее хранить в секрете, но ему хотелось произвести на девушку впечатление, и теперь Шарп увидел, что это удалось.

– Ваше? – тихонько прошептала она.

– Все мое.

Симона покачала головой, словно не веря своим глазам, и начала раскладывать камни рядами. Так она сформировала взвод изумрудов, взвод рубинов, взвод жемчужин, роту сапфиров и выстроила стрелковую цепь бриллиантов, поставив все это войско под команду громадного рубина.

Шарп потрогал свое главное сокровище:

– Эту штуку султан Типу носил на своем тюрбане.

– Султан Типу? Он ведь умер, верно?

– Да, умер. А убил его я, – с гордостью сообщил Шарп. – Вообще-то, это был не тюрбан, а что-то вроде шлема. И рубин был как раз посредине. Типу считал себя неуязвимым, потому что носил шлем, который когда-то окунули в фонтан Зум-Зум.

Симона улыбнулась:

– В фонтан Зум-Зум?

– Да, это в Мекке. Что за Мекка, об этом меня не спрашивайте. В общем, не сработало. Я выстрелил ему в голову, и пуля без всяких проблем пробила чертов шлем. И что от него толку? С таким же успехом мог бы намочить его и в Темзе.

– Вы богаты!

– Разбогатеть – одно, а вот сохранить богатство – совсем другое.

Шарп не успел сделать потайное отделение в новом ранце, полученном вместо сгоревшего в Чазалгаоне, и держал сокровища завернутыми в мешковину. Изумруды он уложил на дно патронной сумки, где их никто бы не стал искать, тем более что сумка постоянно у солдата при себе, а вот для остальных камней требовалось хранилище понадежнее. Он отдал Симоне несколько мелких бриллиантов, и она сначала отказывалась, но потом приняла и даже прижала один камешек к носу, где их носят индийские модницы.

– Ну как?

– Как сопли. Только что блестит.

Симона показала ему язык.

– Какая красота. – Она полюбовалась камешком, все еще лежавшим на черной бархатной подкладке, потом открыла кошелек и еще раз посмотрела на Шарпа. – Вы уверены, что…

– Конечно. Возьмите их – они ваши.

– А что я скажу Пьеру?

– Скажете, что нашли на каком-то мертвеце после боя. Он поверит. – Шарп подождал, пока Симона уберет камни в кошелек. – Мне нужно спрятать остальные.

Он уже бросил несколько изумрудов во флягу, где они позвякивали, когда она пустела. И конечно, приходилось быть поосторожнее, чтобы не проглотить состояние. Тем не менее драгоценностей оставалось еще много. Вывернув наизнанку мундир, Шарп вскрыл перочинным ножиком шов и уложил мелкие рубины между краями, но камни постоянно скатывались вниз, образуя выпуклость, увидев которую каждый солдат понял бы, что там лежит нечто ценное.

– Понимаете, что я имею в виду?

Симона кивнула, взяла мундир, принесла из спальни нитки с иголками и принялась за дело. Уложив камешек, она обметывала шов со всех сторон, так что каждый лежал как бы в отдельном мешочке. Работа заняла много времени, и закончила ее Симона только к концу дня. Теперь старый мундир весил вдвое против прежнего. Самым трудным оказалось спрятать большой рубин, но Шарп решил проблему просто. Он вытащил косичку из мешочка, вытряхнул лежавшую в нем для баланса дробь и заправил мешочек рубином и оставшейся мелочью, после чего Симона вернула мешочек и косичку в исходное положение. К вечеру камней как не бывало.

Поужинали при свете лампы. Понежиться в ванне так и не успели, но Симона сказала, что это не важно, потому что она мылась совсем недавно, какую-то неделю назад. Когда стемнело, Шарп ненадолго вышел из дома и вернулся с двумя глиняными бутылками. Арак пили уже в темноте. Разговаривали. Смеялись. В конце концов масло в лампе выгорело, трепыхавшийся огонек погас, и комнату освещали лишь проникавшие сквозь ставни серебристые лучики луны. Симона замолчала, и Шарп понял, что она хочет лечь.

– Я принес простыни. – Он показал на сари.

Она взглянула на него из-под полуопущенных ресниц:

– А где будете спать вы, сержант Шарп?

– Не беспокойтесь, милая, я место найду.

Так Шарп впервые понежился на шелке, чего, впрочем, и не заметил. Получилось, что, показав Симоне драгоценности, он совсем даже не прогадал.

Утром его разбудил крик петуха и пушечный выстрел, напомнивший, что жизнь продолжается, а с ней продолжается и война.

* * *

Истинная проблема часов раджи, решил наконец майор Стокс, заключалась в их деревянном балансире – в сырую погоду они просто разбухали. Сделав такой вывод, майор уже представлял, как решит проблему, изготовив новый набор балансиров из латуни, когда счастливый ход мыслей нарушило появление сержанта с дергающейся щекой.

– Снова вы, – приветствовал его майор. – Забыл, как вас?

– Хейксвилл, сэр. Сержант Обадайя Хейксвилл.

– Наказание Едома, да? – рассеянно заметил майор, решая следующий по важности вопрос: как обрабатывать латунную деталь.

– Едома, сэр? Какого Едома?

– Пророк Авдий, сержант, предсказал наказание Едому, – сказал майор. – Насколько я помню, угрожал огнем и пленом[2].

– Не сомневаюсь, сэр, что у него были на то свои причины, – не стал уточнять сержант, – как и у меня свои. Я, сэр, ищу сержанта Шарпа.

– Увы, его здесь нет. И без него, должен признать, работа застопорилась.

– Он что же, сэр, уехал? – не отставал Хейксвилл.

– Отозван, сержант, по приказу вышестоящего начальства. Я тут ни при чем. Будь моя воля, оставил бы сержанта Шарпа при себе до конца службы. Но когда полковники приказывают, майоры подчиняются. Со старшими по званию не поспоришь, тем более с полковником Маккандлессом. Насколько мне известно, а известно мне немного, они отправились в армию генерала Уэлсли. – Майор уже рылся в содержимом деревянного сундука. – Помню, что у нас было отличное сверло. Куда оно подевалось? Мы ведь давно им не пользовались.

– С полковником Маккандлессом, сэр?

– Да, сержант, и пусть он служит в Компании, полковником остается все равно. И наверное, мне понадобится круглый напильник.

– Я знаю полковника Маккандлесса, сэр, – мрачно сказал Хейксвилл.

Сержант знал полковника потому, что четыре года назад провел несколько дней в темнице султана Типу вместе с Маккандлессом и Шарпом. Знал он и то, что шотландец не питает к нему теплых чувств. Сам по себе этот факт значения не имел, потому что Хейксвилл тоже недолюбливал Маккандлесса, но, как верно указал Стокс, когда полковники приказывают, всем остальным ничего не остается, как исполнять. В данном случае полковник Маккандлесс мог стать для сержанта неразрешимой проблемой. Но проблема может подождать, а сейчас потребно в первую голову настичь Шарпа.

– Скажите, сэр, какой-нибудь конвой на север пойдет? В армию?

– Конечно, как раз завтра утром, – кивнул майор Стокс. – Повезут боеприпасы. Но есть ли у вас разрешение, сержант?

– Разрешение у меня есть, сэр. Разрешение есть.

Хейксвилл похлопал по сумке, в которой лежало драгоценное предписание. Неудача сильно его раздосадовала, но он понимал, что давать волю злости бессмысленно. Надо во что бы то ни стало догнать ускользающую добычу, а там сам Господь явит Обадайе Хейксвиллу свою милость.

Все это он и объяснил своему небольшому отряду из шести человек в солдатской таверне за кружкой арака. До сих пор они знали только, что должны арестовать сержанта Шарпа, но Хейксвилл уже давно сообразил, что для поддержания энтузиазма их надо взять на крючок, пробудив личную заинтересованность. Время было самое подходящее, поскольку дальше им предстояло отправляться не просто на север, а туда, где армия генерала Уэлсли вела бои с маратхами. Всех своих спутников сержант считал людьми достойными, подразумевая, что они хитры, жестоки и продажны, но убедиться в их преданности и заручиться поддержкой было не лишним. Разговор он начал издалека:

– Шарпи богат. Пьет, когда хочет. Захаживает в бордель, когда хочет. Да, денежки у него водятся.

– Служит на складе, – выдвинул свою версию рядовой Кендрик. – На складе всегда есть чем поживиться.

– И что, ни разу не попался? Ну, нет, так долго он бы не продержался, – возразил Хейксвилл. – Хочешь знать правду про Дика Шарпа? Я тебе скажу. Он прибрал к рукам сокровища султана Типу в Серингапатаме.

– Не может быть! – воскликнул Флэгерти.

– Тогда кто, по-твоему? – На это никто не ответил, и Хейксвилл продолжал: – А почему Шарпи сделался сержантом после битвы? Какой из него сержант, если у него и опыта-то нет. Где такое видано!

– Он хорошо дрался. Мистер Лоуфорд всегда так говорит. И мину он взорвал.

– Мистер Лоуфорд… – презрительно процедил Хейксвилл. – Не за то Шарпи получил нашивки, что отличился в бою! Черта с два! Если б за храбрость повышали, я б уже давно майором был! Нет, думаю, дело было не так. Думаю, Шарпи за свои заплатил.

– Заплатил? – Все шестеро рядовых уставились на сержанта.

– А что? По-моему, все сходится. Иначе и быть не может. Так и в Писании сказано! Положил кому надо на лапу – вот и сержант. Вы спросите, откуда денежки? Отвечу. Откуда я знаю? Оттуда, что проследил однажды за ним. Здесь, в Серингапатаме. Наш Шарпи тогда отправился на улицу золотых дел мастеров, зашел в одну лавчонку, а потом вышел. Я тоже туда заглянул. Прижал старика, с которым Шарпи делал дела. Тот сначала упирался, а потом показал рубин. Вот такой! – Сержант развел большой и указательный пальцы на четверть дюйма. – А продал ему камешек как раз наш Шарпи. А теперь покумекайте да скажите, откуда у него такие сокровища?

– Снял с Типу? – восхищенно пробормотал Кендрик.

– А ты хоть знаешь, сколько таких камешков было на султане? Да он весь был ими обвешан! Как потаскуха на Рождество! И куда они все подевались? Ну, догадайся!

– Их забрал Шарп, – выдохнул Флэгерти.

– Так точно, рядовой Флэгерти. Они и сейчас при нем. Зашиты в швы, спрятаны в сапогах, в ранце, даже в кивере. Он с ними не расстается. Целое состояние, парни. Целое состояние. Вот почему, когда мы его возьмем, надо сделать так, чтобы в батальон он уже не вернулся. Понятно?

Все шестеро молча смотрели на Хейксвилла. Все они ходили у него в любимчиках, все были у него в долгу, но сейчас речь шла о кое-чем побольше, чем простая благодарность. Рядовой Лоури поскреб колючий подбородок:

– Делим поровну, сержант?

– Поровну? – воскликнул Хейксвилл. – Ты хочешь поровну? Слушай меня, чертова жаба. Если бы не мое доброе к тебе отношение, ты бы вообще ничего не знал и ни на что не рассчитывал. Кто взял тебя из батальона на эту веселенькую прогулку?

– Вы, сержант.

– Я. Именно так, я. Я выбрал тебя по доброте душевной, а ты чем меня благодаришь? Тем, что предлагаешь поделить все поровну? – Судороги перекосили и без того малоприятную физиономию Хейксвилла. – А не отослать ли мне тебя в полк, а, Лоури? – Ему никто не ответил. – Неблагодарность, – тоном человека, оскорбленного в лучших чувствах, продолжал сержант. – Черная неблагодарность и зависть. Поровну! И как только язык повернулся сказать такое! – Он покачал головой, словно сетуя на человеческое корыстолюбие, и обвел шестерых сообщников горячим взглядом. – Но я, парни, поступлю с вами по справедливости, так что не беспокойтесь. – Хейксвилл вынул из сумки драгоценный документ, расстелил его на столе и бережно разгладил бумагу. – Вот оно, парни. Сокровище. Половина мне, а половину вы, жабы гнойные, можете поделить между собой. Поровну. – Он ткнул Лоури пальцем в грудь. – Поровну. Но половину получаю я, как сказано в Писании. – Сержант тщательно сложил документ и убрал в сумку. – Убит при попытке к бегству. – Он ухмыльнулся. – Я ждал этого четыре года, парни. Четыре поганых года. – В мутных глазах вспыхнули огоньки ненависти. – Он бросил меня к тиграм! Меня! В тигриное логово! – Щека задергалась, отчего губы разошлись в злобной гримасе. – Но они пощадили меня. Пощадили! А знаете, почему? Потому что меня нельзя убить, парни! Нельзя убить! Отмечен Господом, да! Так сказано в Писании!

Рядовые молчали. Безумен, думали они. Безумен, как шляпник. Никто не знал, почему безумны именно шляпники, но все знали, что они безумны. Безумцев старалась не брать даже армия, потому они пускают слюни, дергаются в судорогах и разговаривают сами с собой, но Хейксвилла как-то взяли, и он прошел все испытания, злобный, мстительный, могущественный и, очевидно, неуязвимый. Шарп бросил его тиграм Типу, однако ж тигры сдохли, а Хейксвилл вышел из переделки без единой царапины. Иметь такого врага не пожелал бы никто, и вот теперь сержант раздобыл документ, предававший Шарпа в его руки. Обадайя уже чуял запах денег. Больших денег. Сокровищ. Оставалось только отправиться на север, догнать армию, предъявить ордер и содрать с жертвы шкуру. Сержант затрясся в конвульсиях. Деньги были так близко, что он уже почти мог их тратить.

– Шарпу конец, – прошептал он. – Я его прикончу, а потом поссу на его гнилой труп. Да, так и сделаю. Проучу гадину.

Утром семь человек выступили из Серингапатама и взяли курс на север.

Глава пятая

Шарп даже обрадовался, когда утром в комнате наверху появился полковник Маккандлесс. Точнее, испытал некоторое облегчение. После случившегося ночью Симона вела себя как-то странно молчаливо, а когда он попытался заговорить с ней, покачала головой и отвела глаза. Пытаясь объясниться, она бормотала что-то невнятное насчет арака и бриллиантов, намекала на разочарование в браке, но так и не смогла подобрать нужные английские слова. Шарп понял лишь, что она сожалеет о произошедшем, а потому обрадовался, услышав донесшийся с лестницы голос полковника.

– Могли бы и сообщить, где вас искать! – жаловался Маккандлесс, поднимаясь по ступенькам.

– Я и сообщил, сэр, – соврал Шарп. – Сказал прапорщику из Семьдесят восьмого, чтобы он предупредил вас, сэр.

– Наверное, он меня не нашел. – Остановившись в дверях, шотландец недовольно огляделся. – Это что же получается, сержант? Вы провели ночь наедине с женщиной?

– Вы ведь сами приказали защищать ее, сэр.

– Защищать, но подвергать риску ее честь! Вам следовало найти меня.

– Не хотел вас беспокоить, сэр.

– Исполнение долга, Шарп, не есть беспокойство. – Полковник прошел в комнату. – Генерал выразил желание пригласить мадам Жубер к обеду, и мне пришлось объяснять, что у нее недомогание. Я солгал, Шарп! – Маккандлесс ткнул пальцем в грудь сержанту. – А что еще мне оставалось? Не мог же я сказать, что оставил ее наедине с вами!

– Виноват, сэр.

– Надеюсь, ее честь не пострадала, – проворчал Маккандлесс и, сняв треуголку, проследовал за Шарпом в гостиную, где за столом сидела Симона. – Доброе утро, мадам. Спали, полагаю, хорошо?

– Да, спасибо, полковник.

Мадам Жубер покраснела, но шотландец, если и заметил сей факт, вряд ли смог верно его интерпретировать.

– У меня для вас хорошие новости, – продолжал он бодрым тоном. – Генерал Уэлсли согласился с тем, что вы должны воссоединиться с супругом. Есть, однако, и небольшая трудность. – Теперь настала его очередь смутиться. – Мы не можем предоставить вам компаньонку, а служанки у вас нет. Вы, разумеется, можете полностью положиться на мою честь, но не исключаю, что вашему мужу не понравилось бы, если бы его жена отправилась в путешествие без компаньонки.

– Пьер возражать не будет, полковник, – скромно сказала Симона.

– Ручаюсь, что и сержант Шарп будет вести себя как джентльмен, – добавил Маккандлесс, бросая на сержанта строгий взгляд.

– Конечно, полковник, конечно, – согласилась юная особа, застенчиво улыбаясь Шарпу.

– Вот и хорошо! – Маккандлесс облегченно вздохнул, покончив с деликатной темой, и шлепнул себя по колену треуголкой. – Дождя нет, так что день, похоже, выдастся жаркий. Вы будете готовы через час, мадам?

– Даже раньше, полковник.

– Часа вполне достаточно, мадам. Вы окажете мне честь, если мы встретимся у северных ворот. Вашу лошадь, Шарп, я приготовлю.

В назначенное время они выехали из города через северные ворота и вскоре миновали батарею, установленную для обстрела форта. Четыре двенадцатифунтовых орудия вряд ли могли нанести серьезный ущерб мощной стене, но генерал Уэлсли рассчитывал, что, подавленный быстрым падением города, гарнизон форта осознает бессмысленность сопротивления и, поняв, что в покое его не оставят, скорее согласится капитулировать под орудийные залпы. Обстрел начался с рассветом, но стрельба оставалась спорадической до тех пор, пока отряд Маккандлесса не оказался рядом. В этот момент все четыре орудия грянули разом, и конь Симоны, напуганный внезапным грохотом, кинулся в сторону. Девушка держалась за полковником, Севаджи со своими людьми составлял арьергард. Шарп наконец-то ехал в настоящих сапогах со шпорами, тех самых, что снял накануне с убитого араба.

Оглянувшись, сержант увидел вырвавшееся из жерла двенадцатифунтовика огромное облако черного дыма, через секунду в ушах громыхнуло, а немного погодя он услышал, как ядро ударилось о стену форта. Потом громыхнули три других орудия, и Шарп представил, как пушкари льют воду на раскаленные жерла и как шипит, уносясь вверх, пар. Красные стены форта расцвели дымками – это ответили его пушки, – но пионеры[3]не только выкопали глубокие орудийные позиции, но и защитили их толстой стеной глины, так что обороняющиеся понапрасну расходовали ядра. Вскоре между отрядом и батареей встала роща, и звуки боя приутихли, а потом, по мере того как кони уносили путников все дальше на север, канонада почти смолкла, напоминая ворчание уходящей за горизонт грозы. За эскарпом пушек было уже не слыхать.

Экспедиция получилась нерадостная. Симона держалась замкнуто, а полковник Маккандлесс не знал слов, которые могли бы ободрить женщину. Неуклюжие попытки Шарпа разрядить атмосферу еще более расстроили мадам Жубер, так что в итоге он тоже умолк. Женщины, размышлял сержант, странные создания. Ночью Симона цеплялась за него, как тонущий за соломинку, но с рассветом, похоже, потеряла интерес к жизни и уже предпочитала утонуть.

– Всадники справа! – предупредил Маккандлесс, укоризненным тоном давая понять, что сержант пренебрегает своими обязанностями. – Скорее всего, наши, но могут быть и неприятельские.

Шарп устремил взгляд на восток.

– Наши, сэр, – ответил он, догоняя полковника.

Один из конников держал британский флаг, и зоркий глаз сержанта сразу распознал знакомые цвета. После включения Ирландии в состав Соединенного Королевства на флаге появился диагональный красный крест, и, хотя новый рисунок выглядел непривычно, знамя стало более узнаваемым.

Оставляя за собой облачко пыли, всадники устремились наперерез отряду Маккандлесса. Навстречу им со своими людьми выехал Севаджи. Встреча прошла вполне миролюбиво и даже тепло. Незнакомцы под командованием офицера-англичанина оказались маратхскими бриндарри, которые, как и Севаджи, сражались на стороне британцев против Скиндия. Вооружение их отличалось большим разнообразием: пики, тулвары, мушкеты, кремневые ружья, пистолеты и даже луки. Единой формы они тоже не имели, зато на некоторых Шарп увидел нагрудники, а большинство носили железные шлемы с перьями и венчиками из конского волоса. Их командир, драгунский капитан, пристроившись к Маккандлессу, рассказал, что видел белые мундиры на дальнем берегу Годавари.

– Настроены они были не очень дружелюбно, сэр, – заметил капитан, – так что я решил не переправляться.

– Но вы уверены, что видели именно белые мундиры?

– Вне всяких сомнений, сэр, – ответил капитан, подтвердив тем самым, что Додд уже форсировал реку.

Он также добавил, что разговаривал с местными торговцами зерном и те сообщили, что компу Полмана стоит лагерем неподалеку от Аурангабада. Город принадлежал Хайдарабаду, но купцы не заметили никаких признаков того, что маратхи собираются осаждать его стены. Доложив обстановку, капитан повернул коня на юг – результатов разведки ждал генерал Уэлсли.

– Желаю удачи, полковник, и до свидания. К вашим услугам, мэм.

Капитан козырнул Симоне и дал знак своим разбойникам следовать за ним.

Переночевать решили на южном берегу Годавари. Шарп, использовав две попоны, соорудил для мадам Жубер что-то вроде палатки. Севаджи и его люди расположились на уступе над рекой, в десятке ярдов от палатки. Маккандлесс и Шарп устроились поблизости, расстелив одеяла на земле. Вода в реке поднялась высоко, но еще не затопила крутой овраг, промытый на равнине муссонами, и сержант предположил, что до полноводья еще далеко. Впрочем, если запоздалые дожди все же нагрянут, Годавари превратится в бурливый, стремительный поток шириной в четверть мили. Да и сейчас она представляла собой грозное препятствие, катя на запад мутные воды и многочисленный мусор.

– Переходить вброд опасно – слишком широкая, – сказал Маккандлесс, когда они легли.

– И течение сильное, сэр.

– Да, подхватит – не выберешься.

– Как же ее перейдет армия, сэр?

– С трудом, Шарп, с немалым трудом. Но дисциплина побеждает любые трудности. Додд переправился, значит и мы сможем. – Маккандлесс пробовал читать Библию, но наступившая темнота заставила его закрыть книгу. Симона поужинала с ними, однако была неразговорчива, и полковник облегченно вздохнул, когда она исчезла под навесом. – От женщин одни неудобства.

– Что, сэр?

– Беспокойство и смятение, – с сожалением продолжал Маккандлесс. – Беспорядок и смущение. – В неровном свете догорающего костра его и без того худое лицо казалось черепом скелета. Полковник покачал головой. – Это все жара, Шарп. Определенно жара. Чем дальше на юг, тем греховнее женская натура. Так, наверное, и должно быть. Ад ведь местечко жаркое, а он и есть конечный пункт греха.

– Так вы полагаете, сэр, что в раю холодно?

– Я предпочитаю думать, что климат там бодрый для духа, – абсолютно серьезно ответил полковник. – Здоровый. Как в Шотландии. И конечно, не такой жаркий, как в Индии. Здешняя жара плохо влияет на женщин. Высвобождает в них всякое такое. – Он замолчал, решив, наверное, что сказал слишком много. Потом продолжил: – Думаю, Индия неподходящее место для европейских женщин. Откровенно говоря, я буду очень рад, когда мы наконец избавимся от мадам Жубер. Однако ж нельзя не признать, что ее беда представила нам удобный случай посмотреть на лейтенанта Додда.

Шарп потыкал веткой в костер.

– Рассчитываете схватить лейтенанта Додда, сэр? Поэтому мы и взялись вернуть мадам мужу?

Маккандлесс покачал головой:

– Сомневаюсь, что у нас будет такая возможность. Нет, мы всего лишь используем ниспосланную Небесами возможность взглянуть на противника. Наши армии вступают на опасную территорию. В Индии только маратхи могут собрать столь огромное войско, а наши силы весьма ограниченны. Нам нужна разведка, Шарп, поэтому будьте внимательны. Смотрите и слушайте! Сколько у них батальонов? Сколько орудий? В каком эти орудия состоянии? Присматривайтесь к пехоте. Чем вооружена? Фитильными ружьями или кремневыми? Через пару месяцев нам придется воевать с этими разбойниками, и чем больше мы о них узнаем, тем лучше. – Полковник поднялся, забросал землей разворошенные Шарпом угли и вернулся на место. – А теперь спать! Завтра утром нам понадобятся и силы, и свежая голова.

Утром они спустились вниз по течению до деревушки, раскинувшейся у большого индуистского храма. В деревне нашлось несколько крохотных плетеных лодчонок, напоминающих валлийские кораклы, и Маккандлесс договорился позаимствовать с полдюжины для переправы. Расседланные лошади плыли следом. Переправа получилась весьма опасная: мутный поток мгновенно подхватил утлые суденышки и закружил в водовороте. Испуганные лошади отчаянно старались не отставать от похожих на большие корзины лодок, которые, как заметил Шарп, даже не были проконопачены и зависели только от прочности плетения и искусства управлявших ими людей. Лошади натягивали поводья, замедляя ход и затрудняя маневрирование, между прутьями протекала вода, и в какой-то момент сержант даже принялся вычерпывать ее кивером. Лодочник, снисходительно наблюдавший за его бесплодными стараниями, лишь усмехнулся и налег на весло. В одном месте их едва не протаранила коряга – Шарп нисколько не сомневался, что столкновение имело бы самые трагические последствия, – но рулевой ловко сманеврировал, дерево прошло мимо, и сержант облегченно перевел дух.

Через полчаса они выбрались на сушу и стали седлать лошадей. Симона переправлялась в одной лодке с Маккандлессом и успела замочить подол платья, который, когда она сошла на берег, соблазнительно облепил ее ноги. Смущенный столь откровенным зрелищем, полковник предложил одеяло, но девушка отказалась, очевидно не поняв, что ставит достойного джентльмена в неловкое положение.

– Куда теперь? – поинтересовалась она.

– К Аурангабаду, мэм, – ответил Маккандлесс, старательно отводя глаза от непристойно подчеркнутой женской фигуры. – Уверен, впрочем, что перехватят нас раньше, чем мы достигнем города. Не сомневаюсь, завтра к вечеру вы будете с мужем.

Севаджи и его люди выехали далеко вперед, растянувшись широкой линией. Здешние земли принадлежали радже Хайдарабада, союзнику британцев, но считались приграничными, и единственными дружественными силами к северу от Годавари были гарнизоны рассыпанных весьма редко хайдарабадских крепостей. Дальше начинались владения маратхов, хотя враг еще не появлялся. Изредка им попадались крестьяне, расчищавшие ирригационные каналы на пустынных полях или присматривавшие за большими печами для обжига. Работали у печей в основном женщины и дети, чумазые, потные и едва ли замечавшие проезжающих мимо путников.

– Какая тяжелая жизнь, – сказала Симона, когда они миновали наполовину сложенную печь, возле которой надсмотрщик в гамаке подгонял суетящихся детишек.

– Жизнь везде тяжелая, если нет денег, – ответил Шарп, радуясь тому, что Симона наконец нарушила молчание.

Они ехали за Маккандлессом и разговаривали вполголоса.

– Деньги и звание, – вздохнула девушка.

– Звание?

– Да. Обычно это одно и то же. Полковники богаче капитанов, так ведь? – «А капитаны обычно богаче сержантов», – подумал Шарп, но ничего не сказал. Симона дотронулась до висевшего на поясе кошелька. – Я должна вернуть вам бриллианты.

– Почему?

– Потому что… – Она не договорила. – Не хочу, чтобы вы думали, будто я… – Новая попытка закончилась тем же – женщина замолчала.

Шарп ободряюще улыбнулся:

– Все в порядке, милая. Ничего не случилось. Так и скажите мужу. Ничего не случилось, а камни вы нашли на убитом.

– Он потребует, чтобы я отдала бриллианты ему. Для его семьи.

– Тогда вообще ничего не говорите.

– Он откладывает деньги, – объяснила Симона, – чтобы семья могла жить не работая.

– Мы все об этом мечтаем. Жить не работая. Поэтому все и хотят быть офицерами.

– А вот я про себя думаю, – словно не слыша Шарпа, продолжала Симона, – что мне дальше делать? Оставаться в Индии я не могу. Нужно вернуться во Францию. Мы похожи на корабли, сержант, каждый ищет спокойной гавани.

– И Пьер спокойная гавань?

– Спокойная, – невесело ответила Симона, и Шарп лишь теперь понял, о чем она думала последние два дня.

Он не мог предложить женщине того покоя и уюта, которые обеспечивал ей муж, и, хотя мир Пьера казался Симоне ограниченным и унылым, альтернатива представлялась просто страшной. На одну ночь она позволила себе попробовать вкус этого другого мира, но теперь сторонилась его.

– Вы не думаете обо мне слишком плохо?

Услышав в вопросе плохо скрытую тревогу, Шарп усмехнулся:

– Как я могу плохо о вас думать, если уже наполовину влюблен?

Ответ, наверное, успокоил Симону, потому что остаток дня она щебетала довольно весело. Маккандлесс расспрашивал женщину о полке Додда, его подготовке и вооружении, и, хотя мадам Жубер не проявляла интереса к такого рода вещам, ее ответы удовлетворили полковника настолько, что он даже записал что-то в маленькую черную книжечку.

На ночь остановились в деревне, а утром тронулись в путь.

– Когда встретим противника, – инструктировал сержанта Маккандлесс, – держите руки подальше от оружия.

– Есть, сэр.

– Дайте маратху малейший повод заподозрить вас во враждебных намерениях, – заливался полковник, – и он пустит ваши жилы на тетиву. В качестве тяжелой конницы они неэффективны, но как легкая кавалерия непревзойденны. Атакуют роем. Представьте, что на вас несется орда всадников. Это буря. Ураган. Ничего не видно – только пыль и блеск сабель. Великолепно!

– Они вам нравятся, сэр?

– Мне нравится все дикое, неукротимое, неприрученное, – с необычной для него страстью заговорил Маккандлесс. – Там, на родине, мы подчинили себя установленному порядку, но здесь человек живет своим оружием и умом. Когда мы и здесь установим порядок, мне будет многого не хватать.

– Так, может, не стоит его и устанавливать, сэр?

– В этом наш долг, Шарп. Долг перед Богом. Работа, порядок, закон и христианская смиренность – вот что мы несем.

Взгляд полковника ушел куда-то далеко, за укрывшую северный горизонт белесую полоску тумана. Или то была всего лишь повисшая в воздухе пыль, поднятая стадом коров или овец. Пятно, однако, разрасталось, приближаясь, и люди Севаджи вдруг повернули коней на запад и в считаные мгновения скрылись из виду.

– Это что же, сэр, они нас бросают? – спросил Шарп.

– К нам с вами противник отнесется с должным уважением, – ответил Маккандлесс, – а вот Севаджи на благосклонность рассчитывать не приходится. Его считают предателем, а предателей убивают на месте. Мы встретимся с ним потом, когда доставим мадам Жубер ее супругу. Место и время мы обговорили.

Облако было совсем близко, и Шарп уже различал в белом вихре блеск стали. Вот они, дикие и великолепные всадники, о которых говорил Маккандлесс. На него летел ураган.

* * *

Прежде чем приблизиться к трем путникам, маратхские всадники растянулись широкой шеренгой, края которой постепенно сходились, образуя охватывающее добычу кольцо. Всего их было, на взгляд Шарпа, около двух сотен. Маккандлесс сделал вид, что не замечает угрозы, и не остановился даже тогда, когда крылья атаки сомкнулись у него за спиной.

Всадники, как и их кони, были заметно мельче британских, но при этом производили достаточно грозное впечатление. Изогнутые лезвия тулваров блестели, как и островерхие, украшенные гребнем шлемы. У одних гребень представлял собой пучок конских волос, у других хохолок из птичьих перьев, у третьих связку ярких разноцветных лент. Ленты мелькали и в лошадиных гривах, ими же были перевязаны дуги луков. Всадники пронеслись мимо Маккандлесса и, осадив коней, круто развернулись в облаке густой пыли под топот копыт, лязг уздечек и бряцанье оружия.

Командир маратхов остановился перед Маккандлессом, который, сделав удивленное лицо, тем не менее приветствовал противника с восточной любезностью, но без малейшего заискивания. Маратх – неопределенного возраста мужчина с буйной черной бородой, перечеркнутой шрамом щекой, бельмом на глазу и длинными засаленными волосами, нечесаными космами торчащими из-под шлема, – угрожающе взмахнул тулваром, но полковник не повел и бровью и, похоже пропустив мимо ушей сказанное противником, довел речь до конца. Не выказывая ни малейшего признака нервозности, он держался так, словно считал свое присутствие на вражеской территории вполне естественным. Уверенная манера и, возможно, внушительный рост, благодаря которому шотландец возвышался над окружившими его индийцами, оказали требуемый эффект. По крайней мере, никто не стал оспаривать предложенную им версию происходящего.

– Я потребовал, чтобы нас проводили к Полману, – сказал полковник Шарпу.

– Думаю, сэр, они в любом случае отвели бы нас к нему.

– Конечно. Но важнее настоять на своем, чем выполнить чьи-то требования. – С этими словами Маккандлесс повелительно махнул рукой, показывая командиру маратхов, что он готов продолжить путь, и индийцы послушно образовали эскорт по обе стороны от трех европейцев. – Хороши мерзавцы, не правда ли?

– Уж больно они дикие, сэр.

– К несчастью, отстали от времени.

– Я бы и не заметил, сэр.

Действительно, хотя многие из конников имели оружие, которое выглядело бы современным разве что в сражениях при Азенкуре или Креси, почти у всех за спиной висели фитильные ружья, а на боку болтались устрашающего вида тулвары.

Маккандлесс покачал головой:

– Может быть, они и лучшие в мире кавалеристы, но провести правильную атаку не могут и против ружейного залпа не выстоят. Они хороши для пикетов, им нет равных в преследовании, но на пушки умирать не пойдут.

– Так вы их в этом вините? – спросила Симона.

– Я их не виню, мадам, но, если лошадь боится огня, в бою от нее проку мало. Победы приходят не к тем, кто носится по равнинам подобно кучке охотников, а к тем, кто способен выстоять под огнем врага. Именно так солдат зарабатывает свое жалованье – под дулами вражеских ружей.

Шарп подумал, что ни разу и не испытал того, о чем говорит полковник. Несколько лет назад он видел французов во Фландрии, но бой был скоротечный, в тумане, и противники так и не сошлись лицом к лицу. Он не смотрел в бешеные от страха глаза врага, а лишь слышал выстрелы и палил в ответ. Шарп дрался при Малавелли, но помнил только один залп, штыковую атаку и паническое бегство неприятеля. Ужасы штурма Серингапатама тоже прошли стороной – другие лезли в простреливаемую со всех сторон брешь. Сержант вдруг понял, что однажды, рано или поздно, ему придется встать в боевую шеренгу и принять неприятельский залп. Выдержит он или сломается от ужаса? А может быть, ему вообще не суждено дожить до настоящего сражения, потому как, несмотря на всю уверенность Маккандлесса, никто не давал гарантии, что они переживут этот визит в стан противника.

В расположение армии Полмана попали только к вечеру. Лагерь располагался к югу от Аурангабада и был виден за несколько миль из-за висящего над ним огромного облака дыма. Главным топливом для многочисленных костров служил сухой навоз, и запах стоял такой, что у Шарпа запершило в горле. Здесь все напоминало британский лагерь, разве что палатки были не брезентовые, а тростниковые, но вытянулись они строго по линейке, мушкеты стояли в козлах по три, караулы охраняли периметр, офицеры выезжали лошадей. Один из них, словно не замечая Маккандлесса и Шарпа, повернулся вдруг к Симоне:

– Bonsoir, madame.

Женщина не ответила и даже не посмотрела в его сторону.

– Это француз, сэр, – сказал Шарп.

– Я знаю французский, сержант.

– И что здесь делает лягушатник, сэр?

– То же, что и лейтенант Додд. Учит пехоту Скиндия воевать.

– А разве их надо учить драться, сэр? Я думал, у них это в крови.

– Они воюют не так, как мы.

– Как это, сэр?

– Европейцы, сержант, научились быстро сближаться с противником. Чем ты ближе к врагу, тем больше вероятность, что ты убьешь его. Разумеется, при этом возрастает и вероятность того, что он убьет тебя, но в бою о страхе лучше забыть. Сближайся, сохраняй строй и делай свое дело, убивай – вот и вся мудрость. Индийцы не склонны сближаться и стараются поразить противника издалека. Европейские офицеры, вроде Додда, пытаются их переучить. При такой тактике первостепенное значение имеет дисциплина. Дисциплина, плотный строй и хорошие сержанты. И наверняка он обучает их использованию артиллерии, – мрачно добавил полковник, поглядывая в сторону заполненного тяжелыми орудиями артиллерийского парка.

Выглядели пушки весьма странно – на жерлах одних красовались стертые орнаменты, другие удивляли яркими, кричащими цветами, – но стояли аккуратно и были обеспечены всем необходимым: прибойниками, червяками, ганшпугами и ведрами. Оси блестели от смазки, на длинных стволах Шарп не заметил ни пятнышка ржавчины. Кто-то явно знал, как ухаживать за пушками, а значит, знал и как ими пользоваться.

– Считаете, Шарп? – спросил вдруг полковник.

– Никак нет, сэр.

– Здесь семнадцать, в основном девятифунтовые, но есть и покрупнее. Наблюдайте и берите на заметку. Нас сюда за этим и послали.

– Есть, сэр.

Они прошли мимо шеренги привязанных к колышкам верблюдов, мимо ограждения, за которым дюжина слонов получала ужин из пальмовых листьев и вареного риса. Рядом крутились дети, подбирая выплеснувшуюся из ведер кашицу. Новость о прибытии европейцев уже разнеслась по лагерю, вызвав немалый переполох среди его обитателей. По мере того как Маккандлесс и его спутники приближались к центральным палаткам, толпы любопытных становились все больше. Одна из палаток, расписанная желтыми и голубыми полосами, была отмечена высокими флагштоками с беспомощно обвисшими из-за отсутствия ветра яркими полотнищами.

– Говорить буду я, – предупредил Маккандлесс.

– Конечно, сэр.

Симона вдруг охнула, и сержант, повернувшись, увидел, что она смотрит поверх толпы на группку европейских офицеров.

– Пьер, – с печальной улыбкой объяснила мадам Жубер и, тронув коня, повернула к мужу.

Ее супруг, невысокого роста мужчина в белом мундире, секунду-другую растерянно взирал на нее, потом сорвался с места и бросился навстречу жене. Шарп ощутил непривычный укол ревности.

– Главную свою обязанность мы выполнили, – объявил заметно повеселевший Маккандлесс. – Какая беспокойная женщина.

– Несчастная, сэр.

– Несчастная? Все несчастья оттого, что женщине нечем здесь себя занять. Дьявол, Шарп, выбирает бездельников.

– Тогда меня, сэр, он, наверное, ненавидит.

Сержант все еще смотрел вслед Симоне: как она соскользнула с седла, как остановилась, как попала в объятия мужа. Потом ее скрыла толпа.

Кто-то выкрикнул оскорбление, другие засмеялись, третьи поддержали обидчика, но враждебность толпы, похоже, нисколько не трогала Маккандлесса, и Шарп, глядя на него, постарался сохранить самообладание. Удивительно, но, попав в лагерь врага, полковник как будто оказался в своей стихии.

Из полосатой палатки вышли несколько мужчин. Почти все они были европейцами, но среди них выделялся высокий, плотного сложения человек, за спиной которого стояли два телохранителя-индийца в пурпурных мундирах.

– Полковник Полман, – сказал Маккандлесс, отвечая на вопросительный взгляд Шарпа.

– Тот, что был когда-то сержантом, сэр?

– Он самый.

– Вы знакомы, сэр?

– Встречались пару лет назад. Любезный господин, но вот доверять ему я бы поостерегся.

Если Полман и удивился появлению в своем лагере британского офицера, внешне он никак этого не выдал. Сделав шаг вперед, он приветливо развел руками, как если бы встретил старых друзей.

– Новички? – улыбаясь, осведомился он. – Всегда рад рекрутам.

Оставив вопрос без ответа, шотландец спешился:

– Не помните меня, полковник?

– Конечно я вас помню, – по-прежнему улыбаясь, сказал Полман. – Полковник Гектор Маккандлесс, бывший офицер его величества Шотландской бригады, ныне состоящий на службе Ост-Индской компании. Как я могу вас забыть, полковник! Вы старались склонить меня к чтению Библии. – Полман усмехнулся, показав желтые от табака зубы. – Но вы не ответили на мой вопрос. Хотите вступить в мою армию?

– Я всего лишь выполняю поручение, полковник. – Шотландец отряхнул пыль с килта, который всегда надевал в особо важных случаях. Вероятно, именно эта деталь одежды вызвала улыбки у стоявших за спиной Полмана офицеров, хотя никто из них не дерзнул пойти дальше. – Я привез вам женщину.

– В Англии это называется, если я правильно помню, возить уголь в Ньюкасл?

– Я обеспечивал безопасность мадам Жубер, – твердо ответил шотландец.

– Ага, так это была Симона, – кивнул Полман. – Не узнал. Что ж, ее здесь примут. У нас есть все: пушки, мушкеты, лошади, боеприпасы, солдаты, но ведь женщин в армии никогда не бывает много, верно? – Он рассмеялся, затем жестом приказал телохранителям позаботиться о лошадях. – Вы проделали долгий путь, полковник, так что позвольте предложить вам ужин. Вы тоже приглашены, сержант. Устали?

– Скорее, от седла, сэр, – ответил Шарп, неуклюже, но с облегчением сползая с лошади.

– Не привыкли ездить верхом, а? – Полман подошел ближе и обнял его за плечи. – Вы пехотинец, а значит, у вас крепкие ноги и нежный зад. Я вот тоже так и не привык к седлу. Предпочитаю воевать на слоне. Рекомендую, сержант. Как вас зовут?

– Шарп, сэр.

– Что ж, добро пожаловать, сержант Шарп. А теперь пройдемте к ужину.

Полман подтолкнул Шарпа к палатке и остановился, давая гостям возможность оценить роскошь интерьера: мягкие ковры под ногами, шелковую драпировку, узорчатые медные канделябры, резные столики. Маккандлесс нахмурился, он не одобрял излишеств, но на Шарпа богатое убранство шатра произвело сильное впечатление.

– Неплохо, да? – Полман похлопал его по плечу. – Для бывшего сержанта.

– Вы были сержантом, сэр? – притворно удивился Шарп.

– Да, сержантом Ост-Индской компании Ганноверского полка, – похвастал Полман, – квартировавшего в крысиной норе под названием Мадрас. Теперь я командую армией, и все эти напудренные щеголи служат мне. – Он сделал жест в сторону присутствующих офицеров, которые сдержанно улыбнулись, – очевидно, к оскорбительным репликам бывшего сержанта они уже привыкли. – Хотите отлить, Шарп? Или умыться?

– Было бы неплохо, сэр.

– Там, за палаткой. – Он махнул рукой, показывая выход. – Возвращайтесь побыстрее. Мы с вами выпьем.

Маккандлесс, без особой радости слушавший этот разговор, нахмурился. Он уже уловил запах спиртного и предвидел худшее: долгий вечер в веселой компании. Сам шотландец воздерживался от употребления алкоголя и плохо переносил пьяную болтовню. Перспектива казалась ему слишком мрачной, чтобы мучиться в одиночку.

– Вас это не касается, Шарп, – прошипел он, когда сержант вернулся в палатку.

– Не касается что, сэр?

– Вы должны оставаться трезвым, слышите? Я не намерен с вами нянчиться. Завтра у вас будет болеть голова, а нам, если не забыли, еще возвращаться.

– Конечно нет, сэр, – твердо заявил Шарп и даже попытался следовать указанию полковника, но Полман проявил настойчивость и все-таки заставил его поднять бокал.

– Вы ведь не трезвенник, сержант? – притворно ужаснулся он, когда Шарп попытался отказаться от бренди. – Вы ведь не из тех, для кого единственное удовольствие в жизни – чтение Библии? Только не говорите, что британская армия состоит теперь из одних праведников-моралистов!

– Никак нет, сэр. Ко мне это не относится.

– Так выпейте же со мной за здоровье короля Георга Ганноверского![4]

После такого предложения Шарпу ничего не оставалось, как верноподданнически выпить сначала за их общего повелителя, а потом за королеву Шарлотту. Двух тостов оказалось достаточно, чтобы опустошить кубок, поэтому, чтобы выпить за здоровье его королевского высочества Георга, принца Уэльского, пришлось звать служанку с кувшином.

– Нравится девочка? – спросил Полман, кивая вслед служанке, ловко увернувшейся от майора-француза, попытавшегося ухватить ее за сари.

– Миленькая, сэр.

– Они все миленькие, сержант. Я держу дюжину в качестве жен, еще дюжину в роли служанок и бог знает сколько других, которые просто претендуют на их места. Что с вами, полковник Маккандлесс? Удивлены?

– Блажен муж, который не ходит на совет нечестивых, и не стоит на пути грешных, и не сидит в собрании развратителей.

– И слава богу, – ответил Полман и, хлопнув в ладоши, приказал подавать ужин.

Офицеров в палатке собралось человек десять. Половина из них были маратхи, остальные – европейцы. Одним из последних, когда уже принесли блюда, появился майор Додд. Стемнело, и полумрак разгоняло лишь пламя свечей, но Шарп узнал Додда сразу, едва увидев вытянутый подбородок, болезненно-бледное лицо и холодные глаза. Узнал, и в памяти моментально встали картины Чазалгаона: ползающие по языку и открытым глазам мухи, смех переворачивающих мертвые тела убийц, грохот выстрелов и перешагивающие через трупы ноги. Додд, не заметив пристальный взгляд сержанта, кивнул Полману.

– Извините за опоздание, полковник, – сдержанно произнес он.

– Я бы не удивился опозданию капитана Жубера, – пожал плечами Полман, – потому как у человека, воссоединившегося с супругой после нескольких дней разлуки, могут быть более неотложные дела, чем ужин. Вы тоже, майор, встречали мадам Жубер?

– Нет, сэр, я проверял пикеты.

– Внимание майора Додда к служебным обязанностям – пример для нас всех. – Полман повернулся к Маккандлессу. – Имеете честь знать майора Додда, полковник?

– Я знаю, что Ост-Индская компания объявила вознаграждение в пятьсот гиней за поимку лейтенанта Додда! – не скрывая чувств, прорычал шотландец. – Полагаю, после его зверств в Чазалгаоне сумма возросла.

Додд никак не отреагировал на открытую враждебность Маккандлесса, а вот Полман улыбнулся:

– Так вы явились сюда за наградой, полковник?

– Я этих денег не возьму – не желаю иметь к ним никакого отношения. На них пятно безвинной крови, пятно предательства и бесчестья.

Слова, адресованные Полману, были произнесены достаточно громко, чтобы их услышал и Додд. Лицо его вытянулось, резкие черты проступили еще явственнее. Заняв место в конце стола, майор пододвинул к себе блюдо. Присутствующие притихли, почувствовав возникшее напряжение. Полмана открытая конфронтация, похоже, только забавляла.

– Так вы говорите, что майор – убийца?

– Убийца и предатель.

Полман перевел взгляд на своего офицера:

– Майор, вам есть что сказать?

Додд разломил пополам лепешку и лишь затем поднял голову.

– Когда я имел несчастье служить в Компании, – заговорил он, обращаясь к Полману, – полковник Маккандлесс исполнял там обязанности начальника разведки и занимался бесчестным делом, выслеживая врагов Компании. Не сомневаюсь, что он и сюда прибыл с той же целью. Можете говорить что угодно, но он – шпион.

Полман улыбнулся:

– Это так, Маккандлесс?

– Я всего лишь сопровождал мадам Жубер, не более того.

– Конечно более, – не согласился Полман. – Майор Додд прав. Вы возглавляете службу разведки Компании, не так ли? А несчастье дорогой Симоны всего лишь удобный повод взглянуть на нашу армию.

– У вас богатое воображение, – ответил шотландец.

– Чепуха, полковник. Прошу вас, отведайте барашка. Мясо тушилось в твороге. Так что вы хотели бы увидеть?

– Кровать, – коротко ответил Маккандлесс, отодвигая блюдо с бараниной. К мясу он не притрагивался. – Всего лишь кровать.

– И вы ее увидите. – Полман помолчал, словно не зная, стоит ли поощрять вспыхнувшую между Маккандлессом и Доддом перепалку, и, очевидно, решил, что для одного вечера оскорблений достаточно. – Но завтра, полковник, я устрою вам инспекционный обход. Вы увидите все, что только пожелаете. Посмотрите, как работают мои пушкари, понаблюдаете за тренировкой пехоты. Задавайте любые вопросы, заглядывайте куда хотите. Нам скрывать нечего. – Он добродушно улыбнулся ошеломленному столь необыкновенной открытостью противника шотландцу. – Вы мой гость, полковник, и долг хозяина быть любезным.

На следующее утро, как и было обещано, Маккандлесса действительно пригласили осмотреть весь лагерь.

– Хотелось бы показать больше, – сказал Полман, – но бригады Сальера и Дюпона стоят севернее. Тешу себя мыслью, что они не так хороши, как моя, но, откровенно говоря, обе тоже недурны. На офицерских должностях, разумеется, европейцы, так что обучение там поставлено на высоком уровне. Пехоту раджи Берара хвалить не буду, но пушкари у него не хуже наших.

Шотландец за все утро едва ли произнес и десяток слов, но Шарп видел – полковник очень озабочен увиденным. Войско Полмана действительно выглядело не хуже любого из полков Компании. Под началом ганноверца было шесть с половиной тысяч пехоты, пятьсот кавалеристов и примерно столько же пионеров, совмещавших обязанности саперов с обслуживанием тридцати восьми орудий. Одна лишь эта бригада численно превосходила армию Уэлсли, а ведь в распоряжении Скиндия было еще две таких же. И это не считая кавалерии. Шотландец все больше мрачнел, и последним ударом для него стала демонстрация артиллерии противника: пушкари обслуживали батарею тяжелых восемнадцатифунтовых орудий ловко и уверенно, ни в чем не уступая своим британским коллегам.

– Отличная работа, – похвастал Полман, подводя гостей к только что отстрелявшимся и еще горячим пушкам. – Выглядят, может быть, немного кричаще, мы, европейцы, предпочитаем попроще, но, уверяю, стреляют они не хуже. – Орудия были выкрашены яркими красками и имели собственные имена, выписанные кудреватым почерком на казенной части. – Мегавати, – прочитал вслух Полман. – Богиня туч. Посмотрите сами, полковник, и убедитесь, что я прав. И даже оси, уверяю вас, не ломаются.

Полман был не прочь продолжить экскурсию и после обеда, но шотландец, сославшись на усталость, уединился в палатке, выделенной ему радушным хозяином. Шарп понимал, что дело не в усталости, а в унижении и уязвленной гордости горца. К тому же Маккандлесс, очевидно, хотел записать увиденное в свою черную книжечку.

– Отправляемся сегодня вечером, – буркнул он. – Вам, сержант, есть чем заняться?

– Полковник Полман пригласил покататься на слоне, сэр, и я согласился.

Маккандлесс нахмурился.

– Любит повыделываться, – проворчал он, и Шарп подумал, что получит приказ отказаться от приглашения, но шотландец лишь пожал плечами. – Поезжайте, если не боитесь качки.

Клетка на спине слона действительно раскачивалась из стороны в сторону, как суденышко на волнах, и поначалу Шарп чувствовал себя неуютно и несколько раз даже хватался за края клетки, но потом освоился, успокоился и даже позволил себе откинуться на мягкую подушку. В домике было два сиденья, и сержант занимал заднее, но через некоторое время Полман повернулся к гостю и показал, как откинуть спинку и превратить сиденье в подобие кровати, на которой можно отдыхать, не опасаясь посторонних взглядов, под прикрытием ниспадающих с плетеного навеса занавесей.

– Уютное гнездышко, а, сержант? Можно и женщину пригласить. – Полман установил спинку в вертикальное положение. – Но не лишено недостатков. Был случай, когда лопнула подпруга и все это сооружение просто рухнуло на землю! К счастью, я был еще в штанах и успел соскочить, сохранив достоинство.

– По-моему, сэр, вы не из тех, кто переживает насчет достоинства.

– Мне нужно заботиться о репутации, а это немного другое. Репутацию я поддерживаю победами и раздачей золота. Эти парни, – он кивком указал на вышагивающих по обе стороны от слона телохранителей в пурпурных мундирах, – получают жалованье лейтенанта британской армии. Что уж говорить про офицеров-европейцев! – Полман рассмеялся. – Они о таких деньгах и мечтать не смели. Вы только посмотрите на них! – За слоном следовали несколько офицеров, в числе которых был и Додд, державшийся несколько в стороне от других и сохранявший угрюмое выражение, как будто его принудили к исполнению неких унизительных обязанностей. Лошадь его, тощая и неухоженная, выглядела под стать хозяину. – Корысть, сержант, корысть! Для солдата нет мотива сильнее. Корысть заставляет их драться, не жалея живота своего. И они будут драться как черти, если только на то будет высочайшее позволение.

– Думаете, сэр, его может и не быть?

Полман усмехнулся:

– Скиндия больше склонен прислушиваться к тому, что предрекают астрологи, чем к советам офицеров-европейцев, но я дал им золотишка, поэтому в нужный момент прорицатели скажут, что звезды благоприятствуют войне, и он передаст всю армию в мое полное распоряжение.

– Большая армия, сэр?

Ганноверец улыбнулся, догадавшись, что Шарп задает вопросы по поручению Маккандлесса, но от ответа не уклонился:

– К тому времени, как мы станем друг против друга, у меня будет более ста тысяч человек. Из них пятнадцать тысяч первоклассной пехоты, тридцать тысяч пехоты вполне надежной, а остальное – кавалерия, которая умеет разве что мародерствовать да добивать раненых. Еще у нас есть сто пушек, ничем не уступающих европейским. А сколько наберется у вас, сержант?

– Не знаю, сэр, – прикинувшись простачком, ответил Шарп.

Полман рассмеялся:

– Думаю, у Уэлсли не больше семи с половиной тысяч человек, пехоты и кавалерии. У полковника Стивенсона чуть меньше, около семи тысяч. Сколько получается всего? Четырнадцать с половиной тысяч, так? И не больше сорока орудий. Считаете, четырнадцать с половиной тысяч могут победить сто тысяч? А что будет, если я успею ударить по одной из ваших армий до того, как они соединятся? – (Шарп промолчал.) – То-то и оно, Шарп. Может быть, вам стоит подумать о том, чтобы предложить свои услуги мне, а?

– Вы предлагаете, сэр, перейти к вам на службу? – удивился сержант.

– Да, предлагаю. – Полман повернулся к сержанту. – Для этого я вас и пригласил. Мне нужны офицеры-европейцы. Если вы, молодой еще человек, стали сержантом в британской армии, значит способностями вас Бог не обидел. Я предлагаю вам звание и богатство. Посмотрите на меня! Десять лет назад я был таким же, как вы, сержантом, а сейчас разъезжаю на слоне. Еще два возят мое золото, а за право наточить мой клинок соперничают три дюжины женщин. Слышали о Джордже Томасе?

– Нет, сэр.

– Ирландец. Даже не солдат! Неграмотный матрос из дублинских трущоб. Кончил плохо – упился до смерти. Но до того успел стать генералом у бегумы Сомру. Подозреваю, что был ее любовником. Но дело в другом. Золото этого бедолаги возило целое стадо слонов! За что ему платили? За что платят всем европейцам? За наши способности, сержант. Присутствие хороших офицеров-европейцев обеспечивает победу в войне. В сражении при Малпуре я захватил семьдесят два орудия и потребовал вознаграждения, равного весу одного из них. Разумеется, чистым золотом. Потребовал и получил. Через десять лет вы будете богаты, как Бенуа де Бойн. Слышали о нем?

– Нет, сэр.

– Этот савоец за четыре года заработал сто тысяч фунтов, после чего вернулся домой и женился на семнадцатилетней дочери какого-то лорда. За каких-то четыре года! В армии он был капитаном, а у Скиндия управлял половиной всех его земель. Здесь делаются состояния, Шарп, и при этом никому нет дела до вашего происхождения и ранга. Важно лишь то, на что вы способны. Только это. Соглашайтесь, вы будете служить в моей бригаде, и если проявите себя, то уже к концу месяца, черт возьми, станете лейтенантом. – (Сержант посмотрел на ганноверца, но промолчал.) – У вас есть шансы получить офицерский чин в британской армии?

Шарп покачал головой:

– Никаких, сэр.

– Ну так что? Я предлагаю вам звание, богатство и сколько угодно бибби.

– Поэтому мистер Додд к вам и перешел, сэр?

По губам Полмана скользнула улыбка.

– Майор Додд дезертировал потому, что его обвинили в убийстве, потому, что он разумный человек, и еще потому, что ему нужна такая работа. Хотя сам он этого никогда не признает. – Ганноверец высунул голову из домика. – Майор Додд!

Майор пришпорил свою клячу и, поравнявшись со слоном, поднял голову:

– Сэр?

– Сержант Шарп хочет знать, почему вы вступили в мою армию.

Додд недоверчиво посмотрел на Шарпа, потом пожал плечами:

– Я сбежал сюда, потому что в Компании у меня не было будущего. Я прослужил лейтенантом двадцать два года! Компании наплевать, хороший вы солдат или нет, в любом случае надо дожидаться своей очереди. Все эти годы я видел, как богатые молодые идиоты покупали себе чины в королевской армии и поднимались наверх, тогда как мне оставалось только кланяться и расшаркиваться перед тупыми, ни на что не годными мерзавцами. Есть, сэр, никак нет, сэр. Я поднесу ваш баул, сэр. Я подотру вам задницу, сэр. – Лицо Додда раскраснелось, было видно, что вопрос Шарпа задел его за живое, всколыхнул давние обиды, но майор сделал над собой усилие и не сорвался на крик. – В королевскую армию я вступить не мог, потому что мой отец простой мельник в Суффолке и мне не на что было купить офицерский патент. Путь был один – идти в Компанию, и вы, сержант, не хуже меня знаете, что армейские офицеры считают тех, кто в ней служит, подонками, дерьмом. Так что делай свое дело, не суй нос, куда не следует, жди очереди и сдохни ради интересов акционеров, если так прикажет совет директоров. – Он замолчал, справляясь с гневом. – Вот почему.

– А вы, сержант? – Полман повернулся к Шарпу. – Какие возможности открывает армия перед вами?

– Не знаю, сэр.

– Знаете, знаете.

Слон остановился, и ганноверец вытянул руку. Шарп увидел, что они вышли из лесу и в полумиле от них раскинулся город, стены которого не уступали стенам Ахмаднагара. Над ними реяли разноцветные яркие флаги, а в амбразурах, поблескивая отполированными жерлами, темнели орудия.

– Это Аурангабад, – сказал Полман, – и все его жители трясутся от страха, что я вот-вот начну осаду.

– А вы не начнете?

– Я ищу Уэлсли, – ответил полковник. – И знаете, почему? Потому что я не проиграл еще ни одного сражения. Потому что хочу победить британского генерала и присоединить его саблю к своим трофеям. Потом я построю себе дворец, да, черт побери, настоящий дворец из отличного мрамора. Я установлю в его залах британские пушки, я развешу вместо штор британские флаги и буду забавляться с моими бибби на матрасе, набитом волосом британских коней. – Он помолчал, отдавшись мечтам, еще раз взглянул на город и приказал повернуть слона к лагерю. – Когда уезжает Маккандлесс?

– Сегодня вечером, сэр.

– Когда стемнеет?

– Думаю, сэр, ближе к полуночи.

– Что ж, сержант, время на принятие решения у вас еще есть. Подумайте о своем будущем. Взвесьте, что обещает вам красный мундир и что предлагаю я. А когда все обдумаете и примете решение, приходите ко мне.

– Я подумаю, сэр, – сказал Шарп. – Я уже думаю.

И он нисколько не лукавил.

Глава шестая

Приглашение на ужин полковник Маккандлесс отклонил, однако Шарпа удерживать не стал.

– Только не пейте, – предупредил он, – и будьте к полуночи в моей палатке. До рассвета нам надо добраться до Годавари.

– Есть, сэр, – покорно ответил Шарп и направился к палатке Полмана, где уже собрались почти все офицеры, включая и Додда.

Присутствовало и с полдюжины офицерских жен, среди которых была и Симона Жубер. А вот ее мужа сержант не заметил.

– Он в дозоре, – объяснила Симона в ответ на вопрос Шарпа, – а меня пригласил полковник Полман.

– Он предложил мне вступить в его армию.

– Неужели? – Она удивленно посмотрела на сержанта. – И вы согласились?

– Еще нет, но, если соглашусь, буду ближе к вам, мэм, – сказал Шарп, – а это важный довод.

Неуклюжая галантность сержанта вызвала у нее улыбку.

– Хороший солдат не жертвует долгом ради женщины.

– Полман говорит, что сделает меня офицером.

– А вы этого хотите?

Шарп опустился на корточки, чтобы быть поближе к ней. Другие женщины восприняли столь явный знак внимания с неодобрением, рожденным, несомненно, завистью. Некоторые даже отвернулись, поджав губы.

– Наверное, да, мэм. Мне бы хотелось стать офицером. И у меня есть по крайней мере одна серьезная причина, чтобы служить именно в этой армии.

Симона покраснела:

– Не забывайте, сержант, что я замужем и, следовательно, не свободна.

– Друзья нужны даже замужним женщинам, – возразил Шарп, но добавить ничего не успел, потому что чья-то сильная рука ухватила его за волосы и заставила подняться.

Он резко повернулся, готовый дать отпор любому, кто позволил себе такую бесцеремонность, и оказался лицом к лицу с улыбающимся майором Доддом.

– Не могу допустить, чтобы вы унижались перед женщинами, – бросил Додд и довольно небрежно поклонился Симоне. – Добрый вечер, мадам Жубер.

Симона холодно кивнула.

– Вы простите меня, мадам, если я заберу у вас сержанта Шарпа? Всего лишь на пару слов. Идемте, Шарп. – Не дожидаясь ответа, он потянул сержанта за руку к другому концу стола. Майор уже был заметно пьян и определенно не собирался останавливаться, поскольку по пути выхватил у слуги кувшин с араком. – Вижу, вы очарованы мадам Жубер, а, Шарп?

– Она мне нравится, сэр.

– Имейте в виду, вы не первый.

– Не первый? Вы имеете в виду, что она замужем, сэр?

– Замужем? – Майор рассмеялся, плеснул арака в кубки и протянул один Шарпу. – Сколько здесь мужчин-европейцев? Немало, да? А сколько белых женщин? Да еще молодых и хорошеньких, как мадам Жубер? Остальное додумайте сами. Следят за этим строго, так что очередь не обойдешь. – Он улыбнулся, показывая, что шутит, но получилось неубедительно. – Так вы уже решили? Присоединяетесь к нам?

– Я пока думаю, сэр.

– Будете в моем полку, – продолжал Додд. – Мне нужны офицеры-европейцы. Пока у меня только Жубер, но он мало на что годен. Я поговорил с Полманом, и он пообещал отдать вас мне. Получите в свое распоряжение три роты. Приведете их в должное состояние, а иначе… Я забочусь о своих людях, Шарп, потому что знаю – в бою они позаботятся обо мне, но не спускаю офицерам, которые меня подводят. – Он приложился к кубку, осушив его едва ли не наполовину, и тут же налил еще. – Работать придется много, Шарп. Очень много. Зато мы будем купаться в золоте, когда разобьем Малыша Уэлсли. Деньги – вот какая награда тебя ждет, парень.

– Так вы здесь из-за денег, сэр?

– Мы здесь все из-за денег, а из-за чего еще? Все, кроме Жубера, которого прислало французское правительство и который слишком робок, черт возьми, чтобы погреть руки на золоте Скиндия. Так что утром жду с докладом. Завтра вечером мы выступаем на север, а значит, у вас будет всего один день, чтобы освоиться и уяснить мои требования. А потом, вы уже не какой-то Шарп, а мистер Шарп, джентльмен. Только избавьтесь от этого треклятого красного мундира. – Додд ткнул Шарпа пальцем в грудь. – Когда я вижу красный мундир, мне хочется убивать. – Он усмехнулся, обнажив желтые зубы.

– Как в Чазалгаоне, сэр?

Улыбка сползла с лица майора.

– Какого дьявола вы об этом спрашиваете? – прорычал Додд.

Спрашивал Шарп потому, что помнил учиненную Доддом бойню и еще не решил для себя, сможет ли служить под началом человека, способного отдавать такие приказы. Говорить об этом он, однако, не стал, а только пожал плечами:

– Слышал кое-что, сэр, но ведь нам никогда всего не рассказывают. Вы и сами знаете. Просто интересно, как там было на самом деле.

Додд помолчал, обдумывая ответ, потом кивнул:

– Я решил не брать пленных, Шарп. Вот и все. Убил всех, до последнего солдата.

В том числе мальчишку, который и солдатом-то не был, подумал сержант, вспомнив Дави Лала. Лицо его тем не менее осталось совершенно бесстрастным – Шарп умел не только помнить, но и скрывать ненависть.

– А почему вы не брали пленных, сэр?

– Потому что это война! – брызнул слюной Додд. – Когда я с кем-то дерусь, то хочу, чтобы враг боялся меня. Если противник напуган, половина победы уже твоя. Да, жестоко и бесчеловечно, но разве сама война не жестока и не бесчеловечна? А на этой войне, – он махнул рукой в сторону обступивших полковника Полмана офицеров, – каждый дерется за себя. Здесь все друг другу соперники, и знаете, кто выигрывает? Самый безжалостный и беспощадный, вот кто. Что я сделал в Чазалгаоне? Я сделал себе репутацию. Заработал имя. Таково, сержант, первое правило войны: заставь ублюдков бояться тебя. А знаете второе правило?

– Не задавать вопросов, сэр?

Додд ухмыльнулся:

– Нет, парень. Второе правило войны – не усугубляй неудачу. И третье – заботься о своих людях. Знаете, почему я приказал прибить того ювелира? Вы ведь об этом слышали, верно? Я расскажу. Не потому, что он меня обманул, а он меня действительно обманул, а потому, что он обжулил еще и моих ребят. Вот почему я и разрешил им отделать ублюдка как следует. А он взял да и помер. И поделом ему, жирному псу. – Майор повернулся и с неприязнью посмотрел на слугу, выносившего блюдо из кухонной палатки. – Здесь они такие же, что и везде, Шарп. Посмотрите, сколько всего на столах! Можно накормить два полка, а ведь солдаты сегодня останутся голодные. Снабжение не налажено, вот в чем проблема. На это нужны деньги. В этой армии тебя кормить никто не будет – иди и добывай сам. – Он неодобрительно покачал головой. – Я уже говорил Полману. Поручите это дело толковому человеку. Но он и слушать не хочет, потому что тогда придется тратить деньги. Склады у Скиндия забиты продовольствием, но его не отпускают без оплаты, а Полман трясется над каждым пенни. В результате продукты просто гниют, а солдаты вынуждены довольствоваться подножным кормом. Негодный порядок.

– Может быть, сэр, когда-нибудь вы его измените.

– Изменю! Только доберусь! И вы, Шарп, если у вас в голове что-то есть, останетесь со мной и поможете. Знаете, какой главный урок преподала мне жизнь? У дурака и денег разные дороги. Скиндия глупец, но у него есть шанс сделаться императором всей Индии. – Он повернулся, услышав негромкий удар гонга. – Пора за стол.

Атмосфера за ужином царила гнетущая, хотя Полман изо всех сил старался развеселить компанию. Шарп попытался устроиться рядом с Симоной, но его опередили Додд и незнакомый капитан-швед, так что в результате сложных маневров сержант оказался соседом невзрачного врача-швейцарца, весь вечер донимавшего его расспросами о порядке отправления религиозной службы в британской армии.

– Ваши капелланы, они действительно набожные люди?

– Горькие пропойцы, сэр. По крайней мере большинство.

– Не может быть!

– Я сам, сэр, не далее как месяц назад выволок двоих из борделя. Не хотели платить.

– Шутите!

– Ей-богу, сэр. Одним из них был преподобный мистер Купер. Трезвым его даже в воскресенье не увидишь. Однажды так набрался, что на Пасху отчитал рождественскую службу.

Большинство приглашенных ушли пораньше, включая Додда, но несколько самых стойких остались сыграть с полковником в карты. Полман, усмехнувшись, посмотрел на Шарпа:

– А вы играете, сержант?

– Я для этого недостаточно богат, сэр.

Полман покачал головой:

– Я сделаю вас богачом. Верите?

– Верю, сэр.

– Так вы уже решили? Принимаете мое предложение?

– С вашего разрешения, сэр, я еще немного подумаю.

Полковник пожал плечами:

– Тут и думать нечего. Либо вы становитесь богачом, либо умираете за короля Георга.

Оставив картежников, Шарп вышел из палатки и медленно побрел по лагерю. Он и впрямь размышлял над предложением Полмана, по крайней мере пытался, и искал для этого какое-нибудь тихое местечко, но тишину нарушали крики солдат, устроивших собачьи бои, и злобное рычание сцепившихся псов. В конце концов ему попалась пустынная полянка неподалеку от пикета, охранявшего верблюдов, на которых Полман перевозил ракеты. Улегшись на сухую траву, Шарп заложил руки под голову и уставился на звезды, проглядывавшие сквозь белесую пелену дыма. Звезд было много. Может быть, целый миллион. Ему всегда казалось, что ответ на все загадки жизни кроется где-то там, среди звезд, однако, сколько он в них ни вглядывался, ответ не давался. В приюте Шарпа однажды выпороли за то, что он таращился на ясное ночное небо через потолочное окно в мастерской. «Ты здесь не затем, чтоб пялиться на небо, – рявкнул надзиратель, – а чтоб работать!» Слова он подкрепил ударом хлыста, после чего Шарп покорно опустил глаза на толстенный замасленный пеньковый канат, который ему надлежало распустить. Канаты использовались в качестве бонов в лондонских доках, а когда изнашивались и почти перетирались, их отправляли в приюты. Там толстенные веревки распускали и пряди продавали для набивки мебели или добавления в стенную штукатурку. «Учись ремеслу, парень», – снова и снова повторял мастер, и Шарп постигал азы. Но только другого ремесла. Он учился убивать: зарядить мушкет, загнать пулю, выстрелить. Применять это ремесло на практике доводилось пока еще не часто, но ему это нравилось. Он помнил Малавелли, помнил залп по врагу, помнил тот восторг, который охватил его, когда вместе с пламенем, дымом и свинцом из дула мушкета как будто вырвались спрессованные в пулю горести, обиды, ненависть и злость.

Сержант не считал себя несчастным человеком. В последние годы армия была добра к нему, но душа его оставалась неспокойной. Шарп не знал, в чем дело и что не так, потому что никогда не умел рассуждать. Другое дело – действовать. Вот в этом он был хорош. Когда возникала проблема, он обычно находил решение, но с отвлеченными понятиями, с рассуждениями вообще у него получалось плохо. Однако сегодняшняя проблема требовала именно рассуждения, и Шарп старался рассуждать, всматриваясь в звездное небо с надеждой, что оно как-то поможет, что ответ придет оттуда, но звезды только мигали и сияли.

Лейтенант Шарп. Странно, но ничего удивительного в этом он не обнаружил. Звучало, может быть, непривычно и даже смешно, но не дико. Ричард Шарп офицер? Мысль запала в голову, и выгнать ее оттуда не получалось. Он попытался убедить себя в том, что такое невозможно – по крайней мере, в британской армии. Но мысль не уходила. То, что было невозможно там, представлялось вполне возможным здесь, в армии Полмана, который и сам был когда-то сержантом.

– Вот зараза! – вслух выругался Шарп, и какой-то верблюд рыгнул ему в ответ.

Восторженные крики солдат приветствовали смерть одного из псов. Где-то неподалеку кто-то играл на причудливом индийском инструменте, перебирая длинные струны и исторгая из них печальные, заунывные звуки. В британском лагере солдаты, наверное, пели бы, здесь же никто не пел. Люди были голодны, хотя голод никогда еще не мешал человеку драться. По крайней мере, Шарпа он не останавливал. А раз так, то эти голодные солдаты могли драться, и им нужны были офицеры, а от него требовалось только подняться, пойти в палатку Полмана и стать лейтенантом Шарпом, мистером Шарпом. Он не сомневался, что был бы хорошим офицером. Гораздо лучшим, чем, например, Моррис или любой из молодых лейтенантов полка. Из него уже получился хороший сержант. Чертовски хороший сержант. И Шарпу это нравилось. Его уважали. И не только из-за нашивок на рукаве. Не только потому, что он подорвал мину в Серингапатаме. Он заслужил уважение тем, что хорошо делал свое дело, был тверд и справедлив. А главное – он умел и не боялся принимать решения. Да, ключ был именно в этом. Ему нравилось принимать решения, нравилось то уважение, которое приносила ему эта решительность, и Шарп вдруг осознал, что всю жизнь искал и добивался именно уважения. А каково было бы вернуться в приют с галунами на мундире, золотом на плечах и саблей на боку! Вот такого уважения он хотел. Уважения ублюдков из приюта на Брухауз-лейн, которые говорили, что ему никогда не подняться, что он ничтожество, которые пороли его за то, что он был никем, уличным подонком. Да, вернуться туда было бы здорово! На Брухауз-лейн! Он – в расшитом золотом мундире, с саблей и обвешанной драгоценностями мертвого султана Симоной под ручку, и они – кивающие, как утки в пруду, снимающие шляпы, пристыженные. Лучшего и не придумать. На минуту Шарп позволил себе поддаться мечте, но тут из палатки неподалеку от шатра Полмана донесся сердитый крик, за которым мгновение спустя последовал выстрел.

Все замерло на миг, как будто выстрел положил конец пьяной драке, затем Шарп услышал чей-то приглушенный смех и стук копыт. Лошади прошли довольно близко и растворились в темноте.

– Назад! Вернись! – крикнул кто-то по-английски, и сержант узнал голос Маккандлесса.

В следующий момент он уже сорвался с места.

– Назад! – снова крикнул Маккандлесс, и за криком последовал второй выстрел.

Полковник взвыл, как пес, которого огрели плеткой. Теперь кричали уже несколько человек. Игравшие в карты офицеры бежали к палатке Маккандлесса, за ними неслись телохранители Полмана. Шарп обогнул костер, перепрыгнул через спящего на земле солдата и вдруг увидел одинокую фигуру человека, спешащего в противоположном направлении. Незнакомец держал в руке мушкет и шел пригнувшись, как будто хотел остаться незамеченным. Шарп без колебаний рванулся к нему.

Обнаружив преследователя, беглец ускорил шаг, но быстро понял, что скрыться уже не успеет, и, остановившись, повернулся навстречу Шарпу, выхватил штык и одним движением вставил его в бороздку на дуле мушкета. Сержант с опозданием увидел блеснувшее в лунном свете длинное лезвие, белый оскал зубов и вылетевшее из темноты острие. Он бросился на землю, поднырнув под штык, скользнул по траве, обхватил чьи-то ноги, рванул на себя, и незнакомец упал, завалившись на спину. Левой рукой Шарп отбросил мушкет, локтем правой врезал в оскаленный рот. Противник попытался пнуть его коленом в пах и одновременно ткнуть пятерней в глаза, но сержант перехватил руку и впился зубами в растопыренные пальцы. Незнакомец вскрикнул от боли. Шарп сжал изо всех сил челюсти и, продолжая бить, выплюнул откушенную фалангу в перекошенную рожу.

– Ублюдок! – Он ударил еще раз и, поднявшись, ухватил скулящего врага за шиворот. Рядом уже стояли два офицера, один из них еще держал в руке карты. – Заберите у него чертов мушкет. – (Незнакомец дернулся, пытаясь освободиться, но он был намного мельче и слабее Шарпа и успокоился, получив добрый пинок между ног.) – Ублюдок, – повторил сержант.

Офицер с картами поднял валявшийся на земле мушкет, и Шарп, наклонившись, потрогал дуло. Оно было еще горячее – стреляли недавно.

– Если ты, дрянь, убил моего полковника, тебе не жить, – прошипел сержант и потащил пленника к столпившимся у палатки шотландца людям.

Обе лошади Маккандлесса исчезли, и Шарп понял, что именно их стук копыт он слышал после выстрела. Разбуженный шумом, полковник вышел из палатки и выстрелил в конокрадов из пистолета. Один из воров выстрелил в ответ, и пуля попала шотландцу в левое бедро. Бледный, тот лежал на земле, а склонившийся над ним Полман звал врача.

– Кто это? – спросил ганноверец, кивком указывая на пленника.

– Тот ублюдок, сэр, что стрелял в полковника Маккандлесса. Мушкет еще горячий.

Схваченный Шарпом конокрад оказался одним из сипаев майора Додда, служившим под его началом еще в Компании и дезертировавшим вместе со своим командиром. Сторожить его поручили телохранителям Полмана. Шарп опустился на колени рядом с тихо постанывающим Маккандлессом. Через минуту к месту происшествия прибыл и врач, тот самый швейцарец, с которым Шарп сидел за ужином. Склонившись над раненым, он тщательно осмотрел ногу.

– Я спал! – пожаловался шотландец. – Эти негодяи увели моих лошадей!

– Ваших лошадей мы найдем, – попытался успокоить его Полман. – И воров тоже.

– Я полагался на ваше слово! Вы обещали нам безопасность.

– Виновные понесут наказание, – твердо заявил ганноверец.

Маккандлесса перенесли в палатку и положили на тюфяк. Врач, сообщив, что кость и крупные артерии не задеты, раскрыл чемоданчик с инструментами – скальпелями, пинцетами и зондами – и объявил, что попытается извлечь пулю.

– Хотите бренди? – предложил Полман.

– Конечно нет. Скажите ему, пусть делает, что считает нужным.

Швейцарец потребовал принести еще фонарей, воды и остальные инструменты, после чего в течение десяти долгих минут искал засевшую глубоко в верхней части бедра пулю. Маккандлесс не издал ни звука – ни когда костоправ, раздвинув края раны, погрузил в нее зонд, ни когда, сменив зонд на длинный пинцет, попытался захватить свинцовый шарик. Швейцарец потел и вздыхал, а полковник лежал неподвижно, крепко зажмурившись и стиснув зубы.

– Выходит, – пробормотал наконец врач, но тут края раны сомкнулись, и ему пришлось приложить едва ли не всю силу, чтобы вытащить пулю из развороченной плоти.

Наконец это удалось. Из раны хлынула кровь, и шотландец застонал.

– Теперь все, сэр, – сказал ему Шарп.

– Слава богу… – прошептал Маккандлесс и открыл глаза. – Слава богу. – Швейцарец уже перевязывал ногу, и полковник перевел взгляд на Полмана. – Это вероломство, полковник. Подлое коварство. Я был вашим гостем.

– Ваших лошадей найдут, – еще раз пообещал ганноверец, но, несмотря на все предпринятые меры, продолжавшиеся до утра поиски успехом не увенчались.

Опознать лошадей мог только Шарп, потому что полковник не вставал, но сколько сержант ни бродил по лагерю, ничего похожего на пропавших мерина и кобылу он так и не обнаружил. Ничего удивительного в этом не было, поскольку каждый конокрад знает с дюжину фокусов, помогающих спрятать добычу. Животное можно остричь или перекрасить в другую масть, ему можно поставить клизму, после которой оно уже не будет похоже само на себя. И хотя обе лошади Маккандлесса были европейской породы, а следовательно, крупнее местных, составлявших большинство в лагере Полмана, Шарп вернулся в палатку с пустыми руками.

Полману ничего не оставалось, как признать неудачу.

– Я, разумеется, выплачу вам компенсацию, – добавил он, с трудом скрывая раздражение.

– А я ваших денег не возьму! – огрызнулся Маккандлесс. Он все еще оставался бледен и, несмотря на жару, дрожал. Швейцарец, перебинтовав рану, пообещал, что она быстро заживет, но не исключил повторения лихорадки. – Не желаю принимать золото от врага моего, – добавил шотландец, и Шарп, знавший, как дорого обойдутся полковнику две лошади, решил, что в данном случае голос боли заглушает голос разума.

– Я их оставлю, – не отступал Полман, – а виновника мы сегодня же казним.

– Делайте, что должно, – проворчал Маккандлесс.

– А потом мы заберем вас с собой на север, – продолжал ганноверец, – потому как вы должны оставаться под наблюдением доктора Фидлера.

Шотландец с мученической миной на лице приподнялся с ложа.

– Никуда вы меня не заберете! Я останусь здесь, полагаясь не на ваши заботы, а на милость Господа. – Он опустился, зашипев от боли, и сердито добавил: – За мной присмотрит сержант Шарп.

Полман выжидающе посмотрел на сержанта, вероятно полагая, что тот откажется оставаться с раненым, но сержант хранил стоическое молчание, и полковник кивнул в знак согласия:

– Раз вы так хотите, Маккандлесс, пусть так и будет. Удерживать вас против воли я не стану.

– А я скорее доверюсь Провидению, чем такому вероломному наемнику.

– Будь по-вашему, – негромко сказал Полман и, повернувшись к выходу из палатки, поманил за собой Шарпа. – Каков упрямец, а? – Ганноверец посмотрел в глаза сержанту. – Итак, что вы решили? Идете со мной?

– Нет, сэр.

Прошлой ночью, лежа под звездным небом, он уже почти убедил себя согласиться на предложение Полмана, но кража лошадей и выстрел в Маккандлесса все переменили. Шарп просто не мог бросить полковника, оставить его страдать в одиночку. Мало того, он – к немалому для себя удивлению – понял, что не слишком-то и расстроен вмешательством судьбы, решившей проблему за него и по своему собственному усмотрению. Долг обязывал остаться, но к тому же призывало и сердце, так что сожалеть было не о чем.

– Кому-то надо приглядеть за полковником, – объяснил Шарп. – Однажды он позаботился обо мне, теперь моя очередь.

– Жаль, – сказал Полман, – очень жаль. Казнь состоится через час. Думаю, вам стоит посмотреть. Хотя бы для того, чтобы доложить полковнику, что правосудие свершилось и справедливость восторжествовала.

– Справедливость, сэр? – возмутился Шарп. – Какая ж это справедливость – расстрелять бедолагу? Его же подставил майор Додд. – Доказательств у сержанта не было – только подозрения. Додда, решил он, задели за живое обвинения Маккандлесса, и майор посчитал необходимым добавить к списку своих преступлений еще и конокрадство. – Вы ведь допросили сипая, сэр? Он-то должен знать, что за всем торчат уши Додда.

Полман устало улыбнулся:

– Задержанный рассказал все. Или почти все. Но что толку? Майор Додд отрицает свою причастность к краже, а еще дюжина сипаев готовы поклясться, что их командир и близко не подходил к палатке полковника, когда прозвучали выстрелы. Предположим, такое случилось бы в британской армии. Кому, по-вашему, поверили бы? Солдату или офицеру? То-то и оно. – Полман удрученно покачал головой. – Вам придется удовлетвориться одной смертью.

Шарп ожидал, что преступника расстреляют, но, прибыв в назначенное время к месту казни, не увидел никакой расстрельной команды. По две роты от каждого из восьми батальонов выстроились по периметру небольшой площадки, образовав три стороны квадрата. Четвертой служил полосатый шатер Полмана. Все палатки были уже сняты – лагерь готовился к маршу на север. Прикрывавший вход полосатый полог подняли, так что сидевшие на стульях офицеры могли наблюдать за экзекуцией, оставаясь в тени. Додд отсутствовал, не было и офицерских жен. В ожидании казни зрители угощались сладостями и прохладительными напитками, которые разносили слуги Полмана.

Наконец четыре телохранителя полковника вывели осужденного на середину площадки. Мушкетов при них не было, зато они принесли с собой колышки, деревянные молотки и короткие веревки. Несчастный сипай, наготу которого прикрывала только набедренная повязка, повертел головой, то ли отыскивая кого-то взглядом, то ли оценивая возможность побега, но один из телохранителей по кивку полковника сбил его с ног и тут же прижал коленом к земле. Остальные трое ловко набросили на запястья и лодыжки распластанного солдата петли и привязали веревки к колышкам. Бедняге ничего не оставалось, как только смотреть в безоблачное небо и слушать стук молотков.

Шарп стоял чуть в стороне от полосатой палатки. Никто не заговорил с ним, никто даже не взглянул на него, потому что – и это понимали все присутствующие – происходящее было фарсом. Настоящий виновник ушел от наказания, а умереть за него надлежало сипаю, всего лишь выполнявшему приказ командира. Застывшие в строю роты, похоже, придерживались того же, что и Шарп, мнения – лица солдат были мрачны, над лагерем повисла гнетущая тишина. Люди понимали несправедливость приговора и не одобряли расправы над одним из своих.

Закончив дело, четыре телохранителя отступили, и сипай остался один в центре площадки. Офицер-индиец в ярких шелковых одеждах и со щегольски загнутой саблей на боку выступил с небольшой речью. Шарп не понял из нее ни слова, но догадался по лицам солдат, что офицер говорит о суровом наказании, ожидающем каждого вора. Едва индиец вернулся в палатку, как из-за нее вывели громадного слона с окованными серебром клыками и ниспадающей со спины металлической сеткой. Погонщик управлял гигантом, дергая то за одно, то за другое ухо, но необходимость в маневрировании отпала, как только слон увидел распростертого на земле человека: зверь сразу устремился к жертве. Сипай отчаянно воззвал к Полману, прося пощады, однако ганноверец оставался глух к его мольбам.

– Вы здесь, Шарп? – спросил он, слегка повернув голову. – Смотрите, это любопытно.

– Вы взяли не того, сэр. На его месте должен быть Додд.

– Правосудие должно восторжествовать, – ответил полковник.

Слон между тем подошел к сипаю, который продолжал метаться и даже сумел, вырвав один из колышков, освободить левую руку. Но вместо того чтобы попытаться развязать другие веревки, бедняга лишь отмахивался от нависшего над ним хобота. По шеренгам прокатился недовольный ропот, но джемадары и хавилдары мгновенно восстановили тишину. Понаблюдав за жертвой еще несколько секунд, Полман глубоко вдохнул.

– Хадда! – крикнул он. – Хадда!

Сипай взвыл от отчаяния. Слон медленно поднял массивную переднюю ногу и слегка подался вперед. Нога опустилась на грудь осужденного и замерла. Несчастный индиец попытался оттолкнуть ногу, но с таким же успехом он мог бы отодвигать в сторону гору. Полман сделал полшага вперед, как зачарованный следя за происходящим. Медленно, почти незаметно слон начал переносить вес на грудь лежащего человека. Еще один вскрик. На большее индийцу уже не хватило воздуха. Руки и ноги еще шевелились, но голова вдруг дернулась, и в ту же секунду Шарп услышал хруст ребер, а изо рта жертвы потекла струйкой кровь. Сержант попытался представить себя на месте индийца – как ломаются кости, как рвутся легкие, как трещит спина – и на мгновение зажмурился. Умирающий мотнул головой, словно силясь подняться, и уже молча откинулся на песок. Розовый пузырь на губах лопнул, и кровь хлынула потоком, собираясь под телом темной лужицей.

Кости хрустнули еще раз, слон отступил, и шеренги выдохнули. Полман зааплодировал. К нему присоединились офицеры. Шарп отвернулся.

Ублюдки! Ублюдки…

Ночью бригада выступила на север.

* * *

Сержант Обадайя Хейксвилл не получил никакого образования и не отличался особым умом, если только не считать умом хитрость, но он хорошо усвоил одну вещь: самое главное – это какое впечатление ты производишь на других. Его боялись. И не важно, кто был перед ним, только что попавший сопливый рядовой-новобранец или украшенный золотыми галунами и обвешанный тяжелыми шнурами генерал, – его боялись все. Кроме двоих. И эти двое наводили страх на Обадайю Хейксвилла. Одним из них был сержант Ричард Шарп, в котором Хейксвилл чувствовал ярость и силу, не уступающие тем, что кипели и в нем, а другим – генерал-майор сэр Артур Уэлсли, который, в бытность свою полковником 33-го, словно и не замечал исходящей от Хейксвилла опасности.

Вот почему сержант предпочел бы избежать конфронтации с генералом Уэлсли. Однако, когда возглавляемый им конвой прибыл в Ахмаднагар и когда стало известно, что Ричард Шарп убыл с полковником Маккандлессом на север, Обадайя Хейксвилл понял: продолжить путь к цели он сможет только с разрешения Уэлсли. Добравшись до палатки генерала, упрямый сержант доложился ординарцу, тот поставил в известность адъютанта, а уже последний приказал просителю дожидаться очереди в тени раскидистого баньяна.

Там Хейксвилл и провел едва ли не все утро, пока армия готовилась выступить из Ахмаднагара. Одни цепляли орудия к передкам, другие впрягали в повозки быков, третьи снимали и сворачивали палатки. Когда крепость, устрашенная судьбой города, покорно сдалась после первых же орудийных залпов, Уэлсли, обеспечив прочный тыл, решил двинуться дальше на север, форсировать Годавари и уже там, на другом берегу, отыскать вражескую армию. Сержант Хейксвилл отнюдь не горел желанием участвовать в этой авантюре, но другой возможности нагнать Шарпа не было, а потому оставалось только уступить судьбе.

– Сержант Хейксвилл? – От большой палатки генерала к дереву шел адъютант.

– Сэр! – Сержант ловко вскочил и вытянулся во фрунт.

– Сэр Артур примет вас сейчас.

Хейксвилл вошел в палатку, отбивая каблуки. Сдернул кивер. Лихо повернулся налево. Сделал еще три шажка. И замер перед походным столом, за которым генерал разбирал бумаги. Щека дернулась, оттянув вниз уголок рта.

– Вольно, – сказал Уэлсли, едва удостаивая вошедшего взглядом. Внимание его было поглощено документами.

– Сэр! – Сержант позволил себе слегка расслабиться. – Бумага для вас, сэр! – Он выхватил из сумки ордер на арест Шарпа и протянул генералу.

Рука его повисла в воздухе. Уэлсли не сделал ни малейшего движения, чтобы взять документ. Более того, он откинулся на спинку стула и пристально, как будто видел в первый раз, посмотрел на Хейксвилла. Сержант застыл в напряженном положении, устремив взгляд в бурую стену за спиной командующего. Генерал вздохнул и подался вперед. Бумагу он как будто не замечал.

– В чем дело, сержант? Только коротко. – Уэлсли пододвинул очередной документ.

Стоявший рядом адъютант принимал у него подписанные листы, посыпал их песком и откладывал в сторону.

– Прибыл по приказанию полковника Гора, сэр. Задержать сержанта Шарпа, сэр.

Уэлсли еще раз поднял голову, и на сей раз Хейксвилл едва не задрожал под холодным, пронзительным взглядом. Он чувствовал, что генерал видит его насквозь. Ощущение было настолько сильное и неприятное, что физиономию сержанта передернула целая серия конвульсий. Уэлсли терпеливо, не отводя глаз, ждал.

– Вы один, сержант? – небрежно осведомился он.

– С нарядом из шести человек, сэр.

– Так вас семеро? Чтобы арестовать одного?

– Он очень опасен, сэр. Мне приказано доставить его в Хуррихур, сэр, дабы…

– Подробности меня не интересуют, – поморщился Уэлсли, ставя подпись на поданной адъютантом бумаге. Взгляд его пробежал по колонке цифр. – С каких это пор четырежды двенадцать плюс восемнадцать дают шестьдесят восемь? – спросил он, не обращаясь ни к кому в отдельности, исправил расчет и отодвинул документ. – И с каких это пор капитан Лэмперт распоряжается артиллерийским обозом?

Адъютант покраснел:

– Полковник Элредж, сэр, немного приболел.

Ближе к истине было бы сказать, что полковник в стельку пьян, но в присутствии младшего чина позволить себе такую вольность адъютант не мог.

– Тогда пригласите капитана Лэмперта на ужин. Может быть, нам удастся подкормить его арифметикой под соусом здравого смысла. – Генерал поставил свою подпись еще на одном документе и, положив перо на серебряную подставку, снова откинулся на спинку стула и взглянул на Хейксвилла.

Присутствие сержанта было ему неприятно, но не потому, что генералу так уж не нравился сам сержант, хотя теплых чувств он к нему и впрямь не питал, а потому, что Уэлсли давно уже оставил должность командира 33-го полка и не любил, когда что-то или кто-то напоминал ему о былых обязанностях. А еще генерал не любил, когда его вынуждали одобрять или не одобрять приказания преемника, поскольку считал такие действия проявлением неуважения и вмешательством в сферу чужой компетенции.

– Сержанта Шарпа здесь нет, – холодно сказал он.

– Так точно, сэр. Но он здесь был, сэр?

– К тому же, сержант, я не занимаюсь подобного рода вопросами, – продолжал Уэлсли, игнорируя вопрос Хейксвилла. Он снова взял перо и, вычеркнув из списка какое-то имя, поставил подпись. – Через несколько дней полковник Маккандлесс вернется в армию, и тогда вы сможете обратиться со своим ордером к нему. Не сомневаюсь, что он отнесется к вашему делу со всем вниманием. А до тех пор я найду вам достойное применение. Не хватало только, чтобы семь человек болтались по лагерю без всякой пользы, когда вся армия работает. – Генерал повернулся к адъютанту. – Где у нас нехватка людей, Баркли?

Адъютант ненадолго задумался.

– Капитану Маккею, сэр, помощь определенно требуется.

– Вот и хорошо. – Уэлсли ткнул в Хейксвилла стальным пером. – Поступаете в распоряжение капитана Маккея. Он заведует нашим обозом. Исполняете все его приказания до прибытия полковника Маккандлесса. Можете идти.

– Сэр! – послушно гаркнул Хейксвилл, задыхаясь от ярости и обиды, – генерал даже не спросил, чем провинился Шарп. Он лихо повернулся через левое плечо и промаршировал к выходу. Своих людей сержант нашел там же, где и оставил. – Пропади оно пропадом! – с горечью и досадой бросил Хейксвилл.

– Что случилось? – спросил Флэгерти.

– Все пошло к чертям! Куда катится эта армия? В прежние времена генералы уважали сержантов. А теперь? Нас отправили в обоз. Караулить быков. Забирайте ваши чертовы мушкеты!

– Разве Шарпа здесь нет?

– Конечно нет! Будь он здесь, нас бы не послали подтирать быкам задницы! Но ничего, он вернется. Так сказал генерал. Всего несколько дней, парни. Нам придется потерпеть всего несколько дней. А потом Шарп вернется со всеми своими камешками.

Злость понемногу уходила. Не так уж все и плохо. По крайней мере, их не назначили в строевой батальон. Сержант вдруг понял, что пребывание в обозе сулит новые возможности поближе познакомиться с армейскими запасами. Кое-что можно стянуть, кое-что подобрать. К тому же с обозом всегда путешествуют и женщины – а это и еще кое-какие заманчивые перспективы. Могло быть и хуже. Главное, чтобы капитан Маккей не оказался занудой и придирой.

– Знаете, в чем беда этой армии?

– В чем, сержант? – откликнулся Лоури.

– В ней слишком много этих мерзких шотландцев, – проворчал Хейксвилл. – Ненавижу их. Они не англичане. Нет. Чертова деревенщина, вот они кто! Треклятые горцы! Всех их надо было поубивать, так нет же – пожалели! Пригрели змею на груди. Да, змеи они и есть! Так сказано в Писании! А теперь шевелитесь! Растрясите чертовы задницы! Живей!

Ничего, это ненадолго, утешал себя Обадайя Хейксвилл. Еще несколько дней, и с Шарпом будет покончено.

* * *

Телохранитель Полмана перенес раненого Маккандлесса в домишко на краю лагеря, где жила вдова с тремя детьми. Женщина сторонилась маратхских солдат, которые несколько раз насиловали ее, воровали у нее продукты и оставили без воды, сливая нечистоты в ее колодец. Врач-швейцарец дал полковнику четкие инструкции: держать повязку на ноге влажной.

– Я бы оставил вам какие-нибудь лекарства, но их у меня нет, – сказал он, – так что, если лихорадка усилится, укутайте его потеплее и пусть пропотеет. – Помолчав, швейцарец пожал плечами. – Авось поможет.

Полман распорядился оставить немного продуктов и вручил Шарпу мешочек с серебряными монетами:

– Скажите Маккандлессу, что это за его лошадей.

– Так точно, сэр.

– Вдова присмотрит за полковником, а когда ему станет лучше, отправляйтесь в Аурангабад. Мое предложение остается в силе. Надумаете – приходите. Я буду вам рад. – Полман пожал Шарпу руку и поднялся по лесенке в клетку на спине слона. Сопровождавший его кавалерист развернул знамя с белой лошадью Ганновера[5]. – Я предупрежу, чтобы вас не трогали, – крикнул полковник.

Погонщик похлопал слона по голове, и животное послушно зашагало на север.

Последней пришла попрощаться Симона Жубер.

– Жаль, что вы не остались с нами, – не скрывая разочарования, сказала она.

– Не могу.

– Знаю. Наверное, так лучше. – Она оглянулась и, убедившись, что рядом никого нет, быстро наклонилась и поцеловала Шарпа в щеку. – Au revoir, Ричард.

Сержант еще постоял, глядя ей вслед, повернулся и вошел в лачугу, представлявшую собой крышу из пальмовых листьев, уложенную на стены из выброшенных за ветхостью циновок. Внутри все почернело от дыма, а единственным предметом мебели была веревочная кровать, на которой лежал Маккандлесс.

– Она – изгой. – Полковник кивнул в сторону женщины, хозяйки хижины. – Отказалась пойти на костер после смерти мужа, поэтому семья ее прогнала. – Он моргнул от резкой боли. – Отдайте ей продукты и отсыпьте немного монет. Сколько нам оставил Полман?

Монеты в мешочке оказались не только серебряные, но и медные. Шарп рассортировал их, разложил по достоинству, а Маккандлесс сосчитал и перевел в фунты.

– Шестьдесят! – с негодованием воскликнул он. – Одну кавалерийскую клячу купить еще можно, но о настоящем коне и мечтать нечего.

– Сколько стоил ваш мерин, сэр?

– Пятьсот двадцать гиней. – Шотландец заметно приуныл. – Я купил его четыре года назад, когда мы с вами вышли из тюрьмы в Серингапатаме, и рассчитывал, что он останется со мной до конца службы. Кобыла, конечно, обошлась дешевле, но и за нее я отдал сто сорок гиней. Удачное приобретение! Я взял ее на рынке в Мадрасе. Ее только что привезли, и смотреть было не на что – кожа да кости. Два месяца набирала вес на лугах.

Названные полковником цифры казались Шарпу непостижимыми величинами. Пятьсот двадцать гиней за коня? Да человек может прожить всю жизнь – и прожить неплохо! – на пятьсот сорок шесть фунтов. Пить эль каждый день.

– Разве Компания не предоставит вам лошадей, сэр?

Маккандлесс грустно улыбнулся:

– Нет, Шарп, не предоставит, хотя и могла бы.

– Но почему, сэр?

– Я уже старик, – объяснил шотландец, – и в Компании считают, что они и без того платят мне слишком много. Я уже говорил, что они были бы не прочь отправить меня в отставку, а если я потребую возместить стоимость двух лошадей, боюсь, со мной просто попрощаются. – Он вздохнул. – Как чувствовал, что погоня за Доддом меня доконает.

– Мы добудем вам, сэр, другого коня.

Маккандлесс состроил гримасу:

– Как?

– Но вы ранены, сэр, да и не пристало полковнику ходить пешком. К тому же я сам виноват.

– Вы виноваты? Перестаньте нести чепуху.

– Мне следовало быть с вами, сэр, а я пошел на ужин. И потом еще… в общем, я думал…

Некоторое время Маккандлесс пристально смотрел на сержанта.

– Подозреваю, что подумать вам было о чем. Что он вам предложил? Сделать лейтенантом?

– Да, сэр. – Шарп покраснел, но в хижине было темно, и полковник ничего не заметил.

– Наверное, рассказал о Бенуа де Бойне, да? И о том мошеннике, Джордже Томасе? Сказал, что вы сможете разбогатеть за два-три года, верно?

– Вроде того, сэр.

Полковник пожал плечами:

– Не стану вас обманывать, Шарп, он прав. Полман говорил правду. Здесь, – он махнул рукой в сторону опускавшегося за горизонт солнца, лучи которого проникали в лачугу сквозь щели в ветхой стене, – правит не закон, а сила. Солдата за службу здесь вознаграждают золотом. Солдата, подчеркиваю, но не честного крестьянина или трудолюбивого торговца. Княжества жиреют, а люди хиреют, но ничто не мешает вам поступить к этим князьям на службу. Ничто, кроме клятвы, данной королю.

– Но я-то здесь, – напомнил не без обиды Шарп. – Я с вами.

– Да, вы здесь. – Маккандлесс закрыл глаза и застонал. – Боюсь, лихорадка все же возвращается. А может, и нет.

– Что будем делать, сэр?

– Делать? Ничего. С лихорадкой поделать ничего нельзя. Надо просто потерпеть неделю.

– Я говорю о том, сэр, что вас бы надо как-то доставить в армию. Если хотите, я мог бы отправиться в Аурангабад, узнать, нельзя ли как-то подать весточку.

– Не зная языка, вам там нечего делать, – сказал Маккандлесс, после чего умолк на пару минут. – Нас найдет Севаджи, – продолжил он. – Новости в этой стране распространяются далеко, и в конце концов он что-нибудь пронюхает. – Полковник снова замолчал. Шарп подумал, что он уже уснул, но тут шотландец покачал головой. – Судьба… Этот лейтенант Додд сведет меня в могилу.

– Мы схватим Додда, сэр. Обещаю.

– Надеюсь. Надеюсь и молюсь. – Полковник указал на седельные сумки в углу хижины. – Не поищете мою Библию, Шарп? И может быть, почитаете немного, пока еще не совсем стемнело? Что-нибудь из Книги Иова.

Для полковника начались дни лихорадки, а для Шарпа дни полной изоляции. Может быть, война уже закончилась победой или поражением? Может быть, случилось что-то еще? Новости просто не доходили до жалкой лачуги, приютившейся под защитой чахлых, тонколистных деревьев. Чтобы не оставаться без дела, он расчистил старую канаву, пересекавшую участок вдовы с юга на север, вырубил разросшийся кустарник, истребил змей и перекопал землю. Наградой стал жиденький ручеек, робко заструившийся по дну канавы. Передохнув, Шарп нашел другое занятие: перебрал крышу, заменив старые листья свежими и скрепив их длинными отростками. Голод напомнил о себе урчанием в пустом желудке. Продуктов у вдовы было мало, так что рассчитывать приходилось только на оставленное Полманом зерно и горстку сушеных бобов. Работая, Шарп раздевался по пояс и за несколько дней загорел так, что кожа не отличалась по цвету от коричневого ложа мушкета. Вечерами он играл с детишками, строил для них форты из песка, а они обстреливали их камнями. Однажды, когда какой-то бастион не поддался «артиллерии», Шарп подорвал его «миной», на устройство которой ушло три патрона.

За Маккандлессом Шарп ухаживал как мог: вытирал ему лицо, читал Библию и поил растворенным в воде порохом. Он не знал, помогает порох или вредит, но все бывалые солдаты клялись, что лучше пороха средства от лихорадки нет, а потому сержант регулярно вливал в горло полковнику по ложке горькой смеси. Больше всего его беспокоила рана. Однажды, когда он, следуя инструкции швейцарца, смачивал повязку, подошедшая вдова робко отстранила его и, сняв старую, наложила свежую, предварительно обмазав рану отваром собственного приготовления. В отваре присутствовали мох и паутина, и Шарп испытывал некоторые сомнения относительно его целебных свойств, но по прошествии первой недели состояние раны, по крайней мере внешне, не ухудшилось, а в минуты облегчения полковник даже утверждал, что болит не так сильно.

Расчистив канаву, сержант взялся за колодец. Смастерив из рассыпавшегося деревянного ведра черпалку, тщательно выгреб со дна мерзко пахнущую грязь и посыпал его песком. Все это время его не оставляли мысли о будущем. Шарп знал, что майор Стокс с радостью примет его на склад, но понимал также, что рано или поздно полк вспомнит о нем и вернет в строй. А значит, он снова попадет в роту капитана Морриса и продолжит службу с сержантом Хейксвиллом, при мысли о которых сержанта передергивало от отвращения. Может быть, полковник Гор разрешит перевестись в другую роту? В полку поговаривали, что полковник неплохой парень, не такой закрытый, как Уэлсли, и это позволяло надеяться на лучшее, но все же Шарп снова и снова возвращался к предложению Полмана. Не ошибся ли он, отказавшись вступить в его армию? Лейтенант Шарп, повторял он вслух. Лейтенант Шарп. Звучит неплохо. А почему бы и нет? В такие минуты сержант представлял, как вернется в приют на Брухауз-лейн. На голове треуголка, на боку сабля, на мундире галуны, на сапогах шпоры. Он вернется, и тогда каждый из тех ублюдков, что обижали мальчишку Дика Шарпа, получит по заслугам. За каждую плеть им воздастся десятикратно. Вспоминая побои и издевательства, он чувствовал, как поднимаются в душе злоба и ненависть, и еще сильнее взрывал землю самодельной черпалкой, избавляясь от гнева через работу и пот.

Однако во всех этих мечтах он ни разу не вернулся на Брухауз-лейн в белом, пурпурном или каком-то другом, кроме красного, мундире. Никто в Британии слыхом не слыхал ни о каком Энтони Полмане, и какое кому будет дело до того, что мальчонка из трущоб Уоппинга получил офицерский чин в армии магараджи Гвалиора. С таким же успехом можно объявить себя полковником Луны – всем будет также наплевать. Нет, если он не появится в красном мундире, на него никто и не посмотрит, его назовут хвастуном и выскочкой. Только красный мундир заставит их считаться с ним, принимать всерьез, потому что каждый увидит – Дик Шарп стал офицером в своей армии.

Однажды вечером, когда по новой крыше вдовьей хижины барабанил дождь, а полковник, сидя на кровати, клялся, что лихорадка проходит и он скоро встанет на ноги, Шарп спросил Маккандлесса, как можно стать офицером в британской армии.

– То есть, сэр, я знаю, что это возможно, – неуклюже пояснил он, – потому что мистер Девлин, например, поднялся из рядовых. До службы пас овец, а когда я его увидел, он был уже лейтенантом.

«И лейтенантом, скорее всего, умрет, – подумал Маккандлесс. – Отчаявшимся, озлобленным стариком». Впрочем, вслух полковник ничего такого говорить не стал. Он вообще не говорил ничего довольно долго. Легче всего было бы оставить вопрос без ответа, прикрыться приступом лихорадки и спрятаться под одеялом. Маккандлесс понимал, что стоит за вопросом Шарпа. Большинство офицеров только посмеялись бы над честолюбивым сержантом, но полковник не был зубоскалом. При этом он знал, что человека, вознамерившегося перебраться из солдатской гущи в офицерскую столовую, поджидают два больших разочарования: разочарование неудачи и разочарование успеха. Первое более вероятно, поскольку вещи такого рода, как назначение на офицерскую должность бывшего рядового, случаются крайне редко. Но даже и те, кому удавалось совершить прыжок, не чувствовали себя счастливчиками. Им недоставало образования, полученного другими офицерами, не хватало манер и, самое главное, уверенности. В офицерской среде таких обычно недолюбливали и ставили на хозяйственные должности, считая, что им нельзя доверить руководство людьми в бою. Отчасти подобное недоверие было оправданно, потому что солдаты не питали теплых чувств к тем, кто вышел из их же рядов. Ничего этого Маккандлесс говорить не стал, полагая, что Шарп слышал подобные аргументы десятки раз и знает их наизусть.

– Есть два пути, – начал полковник. – Первый – вы покупаете патент. Звание прапорщика обойдется в четыреста фунтов, но на экипировку потребуется еще сто пятьдесят, и таких денег хватит только на паршивую лошаденку, саблю за четыре гинеи и форму. А ведь надо еще чем-то платить за пропитание. Прапорщик зарабатывает в год около девяноста пяти фунтов, но из них у вас вычтут за расходы на содержание да еще подоходный налог. Вы слышали, Шарп, об этом новом налоге?

– Никак нет, сэр.

– Вредное, пагубное нововведение. Отбирать у человека то, что он заработал честным трудом! Это воровство, Шарп, и занимается им наше правительство. – Шотландец нахмурился. – Итак, прапорщик может считать себя счастливчиком, если у него остается семьдесят фунтов, но даже при самом бережливом образе жизни этого не хватит на покрытие счетов за пропитание. В большинстве полков каждый обед обходится офицеру в два шиллинга на еду плюс шиллинг на вино, хотя, разумеется, без вина можно и обойтись, а за воду взимать плату еще не додумались. Но шесть пенсов в день уходят на прислугу в столовой, еще шесть на завтрак, и столько же надо заплатить за стирку и починку формы. Чтобы жить так, как живут офицеры, надо, помимо жалованья, иметь дополнительный доход примерно в сотню фунтов в год. У вас есть такие деньги?

– Нет, сэр, – соврал Шарп. Не хвастать же, что камней, зашитых в мундире, хватило бы на патент майора, а не то что прапорщика.

– Вот и хорошо, – сказал Маккандлесс. – Хорошо, потому что это не лучший путь. В большинстве полков на солдата, ставшего офицером за деньги, смотрят свысока. Да и как иначе? В армии хватает честолюбивых молодчиков с кошельками, набитыми папашиными денежками. Зачем им необразованный выскочка, который едва сводит концы с концами и занимает шиллинги на оплату счетов за столовую? Я не говорю, что это невозможно. Любой из квартирующих в Вест-Индии полков с удовольствием и дешево продаст вам должность прапорщика, потому что у них постоянный недокомплект из-за желтой лихорадки. Служба в Вест-Индии – это смертный приговор. Если солдат хочет служить где-то в другом месте, ему следует идти вторым путем. Он должен стать сержантом, должен уметь читать и писать. Есть еще и третий путь. Совершить нечто героическое. Например, пойти во главе «Форлорн хоупс». Возможностей много, как и способов покончить с жизнью. Главное здесь – попасть на глаза генералу. Иначе – пустая трата времени.

Некоторое время Шарп сидел молча, обескураженный препятствиями, стоявшими на пути к заветной цели.

– А проверку устраивают, сэр? – спросил он. – По чтению?

Мысль об этом сильно беспокоила его, потому что, несмотря на заметный прогресс, сержант все еще нередко спотыкался на самых простых словах. Шарп оправдывался тем, что Библия отпечатана слишком мелким шрифтом, и Маккандлесс, дабы не огорчать его, делал вид, что признает причину уважительной.

– Проверка по чтению? Господи, конечно нет! Кто будет проверять офицера! – Полковник устало улыбнулся. – Джентльмену же верят на слово. – Он помолчал. – Мне всегда хотелось знать, почему солдату порой так хочется стать офицером.

«Чтобы вернуться на Брухауз-лейн, – подумал Шарп, – и пересчитать кое-кому зубы».

– Не знаю, сэр. Я просто думаю, – уклончиво ответил он. – Интересно же…

– Дело в том, – продолжал шотландец, – что сержант имеет куда большее влияние на солдат, чем офицер. С формальной стороны звание не такое престижное, но уважением он пользуется несравненно большим, чем молоденький лейтенант. Прапорщики и лейтенанты – фигуры малозначительные. Большую часть времени от них и пользы-то никакой нет. По-настоящему офицер ценен, когда он доходит до капитана.

– Конечно, сэр, вы правы, – сказал Шарп. – Это я так… просто думал…

В ту ночь Маккандлессу снова сделалось плохо, и Шарп сидел у двери, слушая шум дождя. Заманчивая картина триумфального возвращения на Брухауз-лейн не выходила из головы. Он представлял, как проходит, наклонив голову, под низкой аркой ворот и видит перед собой ненавистные рожи. Он хотел, отчаянно хотел вернуться туда именно так – с триумфом, гордо, а потому мечтал. Мечтал о невозможном. И не мог заставить себя отказаться от мечты. Однажды – пока еще не ясно как – он совершит прыжок. Или погибнет при попытке.

Глава седьмая

Своего нового коня Додд назвал Питером.

– Потому что кастрат, без яиц, – сообщил он Пьеру Жуберу, после чего еще пару дней повторял шутку при каждой возможности, чтобы смысл оскорбления дошел до всех.

Жубер улыбался и помалкивал, а майор, нанеся удар, переходил к перечислению достоинств своего мерина. Прежняя лошадь страдала одышкой, новая же без труда, не теряя свежести, могла скакать весь день, и даже к вечеру шаг ее оставался легким и пружинистым.

– Порода, капитан, – говорил Додд Жуберу. – Настоящая английская порода. Не то что та французская кляча.

Кобры, как называли теперь солдат Додда, с удовольствием наблюдали за тем, как их командир гарцует на красивом, сильном коне. Да, новое приобретение майора стоило жизни одному из них, однако сама кража стала очередным доказательством его лихости, и сипаи от души потешились, наблюдая, как сержант-англичанин рыщет по лагерю в поиске лошадей, которых верный Гопал уже укрыл в надежном месте далеко на севере.

А вот полковник Полман ничего забавного в случившемся не видел.

– Я обещал Маккандлессу полную безопасность! – прорычал он, в первый раз увидев майора на новом коне.

– Совершенно верно, сэр.

– Мало вам всего прочего, так вы еще и до конокрадства опустились?

– Что-то, сэр, я вас не понимаю, – усмехнулся Додд, делая невинное лицо. – Мерина я купил вчера у одного торговца. Такой цыганского вида парень из Корпалгаона. Потратил последние сбережения.

– А откуда новая кобыла у вашего джемадара? – поинтересовался Полман, указывая на Гопала, разъезжавшего на запасной лошади Маккандлесса.

– Он взял ее у того же торговца, сэр.

– Конечно, майор, конечно, – устало вздохнул Полман.

Полковник знал – корить за кражу в армии, где воровство не просто поощряется, но и необходимо для выживания, глупо и бессмысленно. Тем не менее бесцеремонность Додда, легко нарушившего законы гостеприимства, он воспринял как личное оскорбление. Майор, размышлял Полман, абсолютно бесчестный человек, однако, если бы Скиндия нанимал на службу только святых, офицеров-европейцев в его армии можно было бы пересчитать по пальцам.

Кража лошадей усилила неприязнь, которую и без того вызывал у Полмана Уильям Додд. На его вкус, англичанин был слишком мрачен, чересчур завистлив и совершенно лишен чувства юмора. Следовало, однако, признать, что обязанности свои майор исполнял отлично, доказательством чего служил хотя бы вывод полка из осажденного врагом Ахмаднагара. Принимал Полман во внимание и тот факт, что солдаты Додда моментально полюбили нового командира. Поначалу ганноверец никак не мог понять причин такой популярности – британца никто бы не назвал человеком легким в общении; он не болтал по пустякам, редко улыбался и отличался придирчивостью и дотошностью в мелочах, которые другой на его месте просто оставил бы без внимания. Возможно, они чувствовали, что он на их стороне, всегда и полностью, как бы признавая, что офицер на войне ничто без солдат, тогда как солдаты нередко могут обходиться и без офицера. Так или иначе, но они были рады иметь Додда в качестве командира, а солдаты, которым нравится их командир, обычно и воюют лучше, чем те, которые своего недолюбливают. Вот почему Полман тоже был рад тому, что заполучил такого командира полка, хотя и относился к Додду с немалым презрением, коего и заслуживает самый обычный конокрад.

Бригада Полмана уже соединилась с остальной частью армии Скиндия, в которую еще раньше влились войска раджи Берара, так что теперь стотысячная орда медленно двигалась через Деканское плоскогорье в поисках пропитания. Несмотря на подавляющее численное превосходство, Скиндия не предпринимал попыток вовлечь противника в сражение. Похоже, перед армией вообще не стояло никаких целей. Они прошли сначала на юг, сблизившись с неприятелем, потом отступили на север, совершили неуклюжий маневр с поворотом на восток и снова двинулись на запад. И повсюду, где бы ни проходила эта громадная орава людей и животных, она оставляла за собой разоренные хижины, вытоптанные поля, пустые загоны, выметенные начисто амбары и порушенные сараи. Везде голодное войско искало прежде всего рис, пшеницу, бобы и мясо. Каждый день с десяток конных патрулей отправлялись на юг в поисках вражеской армии, но до красномундирников маратхские кавалеристы добирались редко, потому что британцы выставляли свои патрули. Все понимали, что такой бесцельный поход на пользу только врагу.

– Ну, раз уж у вас такой прекрасный конь, – сказал Полман Додду через неделю после кражи, – то почему бы вам не возглавить кавалерийский патруль?

– С удовольствием, сэр.

– Надо же кому-то выяснить, что поделывают британцы, – проворчал Полман.

Додд отправился на юг с несколькими кавалеристами-маратхами и преуспел там, где потерпели неудачу столь многие до него. Оказалось, что для этого нужно совсем немногое: майор надел свой старый красный мундир. Уловка сработала – ничего не подозревавший дозор майсурской кавалерии попал в ловушку. Шесть всадников бежали, восемь полегли на поле боя, а их командир успел рассказать много интересного, прежде чем Додд облегчил его страдания, пустив пулю в лоб.

– Могли бы привезти его к нам, – мягко укорил вернувшегося майора Полман. – Я бы сам с ним поговорил, – добавил он, выглядывая из занавешенного зеленой шторой домика.

Слон неспешно шагал за облаченным в пурпурный мундир всадником, несшим красный флаг с белой лошадью Ганновера. С полковником была девушка, но Додд видел только ее смуглую, украшенную браслетами и кольцами руку, лениво свисающую из клети.

– Итак, майор, что вы узнали?

– Британцы приближаются к Годавари, сэр, но армии пока не соединились. Каждая насчитывает не более шести тысяч пехоты. Ближе к нам Уэлсли, Стивенсон отклонился дальше к западу. Я составил карту, сэр, с обозначениями их позиций. – Додд протянул бумагу к раскачивающейся клетке.

– Они что, рассчитывают взять нас в клещи? – Полман наклонился, чтобы взять карту. – Не сейчас, liebchen, – добавил он, обращаясь не к Додду.

– Полагаю, сэр, соединиться мешает бездорожье, – заметил майор.

– Разумеется, – сказал полковник, спрашивая себя, уж не вздумал ли Додд учить его, сколько будет дважды два.

Британцы гораздо больше маратхов нуждались в хороших дорогах, так как армию сопровождал огромный и неуклюжий обоз, способный передвигаться только по травянистым равнинам. Это значительно снижало маневренность противника, ограничивая в первую очередь его наступательные действия. В таких условиях возможность охвата армии Скиндия с двух сторон представлялась маловероятной. К тому же, рассуждал Полман, британские генералы, скорее всего, сбиты с толку непонятными метаниями врага. Впрочем, Скиндия, похоже, и сам плохо представлял, что делать дальше, поскольку больше прислушивался к мнению астрологов, чем к советам офицеров-европейцев, в результате чего стотысячная людская масса ориентировалась в своих шатаниях на неясные сигналы звезд, невразумительные толкования снов и сомнительные подсказки внутренностей жертвенных коз.

– Если мы сейчас же выступим на юг, – доказывал Додд, – то Уэлсли окажется в ловушке под Аурангабадом. Стивенсон ничем ему не поможет – он слишком далеко.

– Хорошая идея, – добродушно согласился Полман, складывая карту.

– Должен ведь быть какой-то план, – раздраженно бросил Додд.

– Неужели? – беспечно отозвался полковник. – Повыше, liebchen, вот так… Хорошо! – Смуглая рука исчезла за зеленой шторой. Полман на мгновение закрыл глаза, потом открыл и посмотрел сверху вниз на майора. – Первый пункт плана состоит в том, чтобы подождать. Многое зависит от того, присоединится ли к нам Холкар. – (Холкар, самый могущественный из маратхских правителей, вел себя осторожно и, судя по всему, еще не решил, стоит ли поддержать Скиндия и раджу Берара или лучше остаться в стороне от войны и сохранить в неприкосновенности огромную армию.) – А следующий – провести дурбар. Вы когда-нибудь присутствовали на дурбаре, Додд?

– Нет, сэр.

– Это совет. Старейших и мудрейших. Или, если хотите, дряхлейших и болтливейших. Обсудим военные вопросы, учтем расположение звезд и настроение богов, примем во внимание опоздание муссона, а потом, после дурбара, возобновим маневры. Впрочем, не исключаю, что какое-то решение принято все же будет, только вот сказать заранее я ничего не могу. Может быть, нам прикажут отступить к Нагпуру. Может быть, выступить на Хайдарабад. Выйти в чистое поле и ждать атаки британцев. Или просто скитаться по стране до Судного дня. Я, разумеется, дам совет, но если накануне дурбара Скиндия приснятся обезьяны, то убедить его сражаться не по силам даже Александру Великому.

– Но ведь Скиндия понимает, что мы не можем позволить британцам соединиться?

– Понимает. Конечно понимает. Наш повелитель совсем не глуп – он непостижим. Мы ждем благоприятных знамений.

– Куда уж благоприятней! – начал кипятиться Додд.

– А вот это решать не мне и не вам. Нам, европейцам, дозволено воевать, но не толковать послания звезд или разгадывать смысл снов. Зато когда дело дойдет до битвы, майор, можете не сомневаться: звезды и сны будут позабыты и Скиндия во всем положится на меня. – Полман снисходительно улыбнулся и прошел взглядом по заполнившему равнину морю всадников. Их было здесь тысяч пятьдесят, но ганноверец вполне обошелся бы и одной. Большинство конных маратхов присоединились к армии только в расчете на богатую добычу, которую сулила обещанная победа. Ловкие наездники и отважные бойцы, они понятия не имели о дисциплине, сторожевой службе и уж определенно не горели желанием бросаться навстречу смертоносному огню вражеской пехоты. Они не понимали, что прорыв неприятельской обороны невозможен без огромных потерь со стороны именно кавалерии, и, глядя на тяжелые пушки Скиндия и его наемников-пехотинцев, полагали, что основной удар нанесет кто-то другой, а им останется лишь преследовать сломленного и обращенного в бегство врага. До наступления же этой счастливой минуты они оставались оравой бесполезных голодных ртов, которые требовалось чем-то затыкать. Уход маратхов из армии ни в коей мере не отразился бы на исходе войны, поскольку завоевать победу предстояло, как и раньше, артиллерии и пехоте. Понимая это, Полман предполагал выстроить орудия батареями, колесом к колесу, и разместить между ними пехоту – и пусть тогда красномундирники идут навстречу огню, железу и смерти. Он перемелет их! Нашлет на них ураган свинца и железа! Изрубит в кровавое месиво!

– Мне больно! – пискнула девушка.

– Liebchen, прости. – Полман разжал пальцы. – Я задумался.

– Сэр? – Додд подумал, что полковник обращается к нему.

– Я думаю, майор, что наши бесцельные маневры не такая уж бесполезная вещь.

– Почему? – изумился Додд.

– Потому что если мы не знаем, куда идем, то этого не знают и британцы. Рано или поздно они пройдут несколько лишних миль, окажутся слишком близко, тогда-то мы и атакуем. Кто-то ошибется, кто-то, как говорится, даст маху, Додд, потому что на войне всегда кто-то дает маху. Это непреложное правило войны. Надо лишь набраться терпения.

Откровенно говоря, неопределенность осточертела Полману не меньше, чем Додду, но полковник знал – проявлять нетерпение бессмысленно. В Индии у всего свой шаг, поступь жизни неслышна и легка, но вместе с тем и непреклонна, как движение слона. Когда-нибудь британцы совершат нерасчетливый марш, выдвинутся слишком далеко, и тогда даже Скиндия, узрев врага под самым носом, не сможет отказаться от сражения. И даже если к тому времени обе неприятельские армии соединятся, разве от этого что-то изменится? Их общие силы будут в любом случае ничтожны перед лицом грозной маратхской орды. Исход противостояния предопределен настолько, насколько это вообще возможно на войне. Рано или поздно, рассуждал полковник, Скиндия поставит его во главе всех сил, и тогда он, Полман, прокатится по врагу наподобие чудовищной колесницы Джаггернаута. Созерцанием этой счастливой перспективы полковник пока и довольствовался.

* * *

Голод в конце концов взял верх, и однажды Шарп, прихватив мушкет, отправился на поиски дичи. Пустой желудок неразборчив, и сержант удовлетворился бы даже тигрятиной, но рассчитывал все-таки на что-нибудь поприличней. Говядины в Индии хватает, однако в тот день охотнику не везло; лишь пройдя не менее четырех миль, он заметил стадо коз, мирно грызущих травку в небольшой роще. Шарп примкнул штык, посчитав, что выстрел может привлечь хозяина стада, а потому безопаснее перерезать животному горло. Он уже подобрался к козам почти вплотную, когда из-за кустов на него набросилась злобная собачонка.

Отбившись от пса прикладом, сержант обнаружил, что коз уже нет. На то, чтобы найти их снова, понадобился еще почти час, и к тому времени ему было уже наплевать на последствия, даже если бы на выстрел сбежалось пол-Индии. Шарп прицелился и спустил курок. Пуля сразила козленка, который тут же жалобно заблеял. Сержант подбежал к нему, перерезал горло, что оказалось не так легко, как представлялось, и, взвалив добычу на плечо, отправился в обратный путь.

Вдова сварила жилистое, тугое мясо, которое Шарп, не обращая внимания на отвратительный запах, проглотил с жадностью изголодавшего волка. Проснувшийся Маккандлесс поводил носом, сел и хмуро посмотрел на котел:

– Я почти готов это съесть.

– Хотите, сэр?

– Я не ем мяса восемнадцать лет, так что не буду и начинать. – Полковник пригладил растрепанные жидкие волосы. – Должен сказать, мне уже лучше. Определенно лучше, хвала Господу. – Он спустил ноги на пол и попытался подняться. – Но я слаб как котенок.

– Кусок мяса добавит сил, сэр.

– Изыди, Сатана, – отмахнулся шотландец и, опершись на столб, подпиравший легкую крышу, встал на ноги. – Завтра, пожалуй, смогу ходить.

– Как рана, сэр?

– Заживает, сержант, заживает. – Полковник осторожно перенес вес на левую ногу и удовлетворенно кивнул. – Господь снова меня уберег.

– Ну и слава богу, сэр.

На следующее утро Маккандлессу стало еще лучше. Он даже выбрался из хижины, заморгав от яркого света.

– Видели кого-нибудь за последние две недели? Я имею в виду солдат.

– Ни души, сэр. Только крестьян.

Полковник провел ладонью по колючей щеке:

– Думаю, надо побриться. Вы не принесете мне бритву? И может быть, согреете воды?

Шарп послушно поставил на огонь котелок и, взяв бритву, принялся править ее о подпругу. Он уже заканчивал, когда его окликнул Маккандлесс:

– Шарп!

Что-то в голосе полковника заставило сержанта взять мушкет. Услышав стук копыт, он нырнул за дверь и взвел курок, приготовившись открыть огонь, но Маккандлесс махнул рукой, показывая, что оружие не понадобится.

– Я говорил, что Севаджи нас найдет! – радостно крикнул шотландец. – В этой стране секретов нет и быть не может.

Шарп опустил мушкет. Отряд индийца уже подъехал к дому вдовы. Севаджи, увидев растрепанного, небритого Маккандлесса, усмехнулся и покачал головой:

– Услышал про какого-то белого дьявола и понял, что это вы.

– Я ждал вас раньше, – проворчал полковник.

– А куда было спешить? Вы все равно ранены. Местные, с которыми я разговаривал, считали, что вы не жилец. – Индиец легко соскочил с седла и подвел коня к колодцу. – К тому же мы были заняты.

– Надеюсь, следили за Скиндия?

– Да. И здесь, и там, и везде. – Севаджи достал ведро воды и в первую очередь напоил скакуна. – Сначала они ушли на юг, потом повернули на восток и снова на север. Но сейчас собираются созвать дурбар.

– Дурбар! – Новость явно порадовала Маккандлесса, а вот Шарпу оставалось только догадываться, о чем идет речь.

– Сейчас они у Боркардана, – продолжал Севаджи. – Все! Скиндия, раджа Берара, весь этот сброд!

– Боркардан, – повторил Маккандлесс, воспроизводя в уме карту. – Где это? В двух днях перехода к северу?

– Пешим – два дня, конным – один, – уточнил Севаджи.

Полковник повернулся на север. О бритье он, похоже, уже забыл.

– Сколько они там могут пробыть?

– Думаю, достаточно долго. Сначала им надо приготовить места для всех князей; на это уйдет два, а то и три дня. Потом еще столько же на разговоры. Да и лошадям нужен отдых, а в Боркардане много фуража.

– Откуда вы знаете?

– Мы повстречали нескольких бриндарри. – Севаджи с ухмылкой указал на четырех низеньких, поджарых лошадок, очевидно доставшихся его отряду в качестве трофеев. – Поговорили, – многозначительно добавил он, и Шарп решил, что разговор вряд ли носил дружеский характер. – У них сорок тысяч пехоты и шестьдесят тысяч кавалерии. Орудий более сотни.

Полковник скрылся в хижине, но через минуту приковылял назад с пером, чернилами и бумагой, хранившимися в седельной сумке, и торопливо составил донесение. Севаджи передал документ своим всадникам, наказав доставить его как можно быстрее.

– Лошадей не жалеть, – инструктировал гонцов Маккандлесс. – Пусть разыщут генерала Уэлсли. Если поторопимся, захватим маратхов врасплох, пока они будут совещаться. Вот тогда шансы и подравняются – выстроиться в боевой порядок им не успеть. Внезапность – залог успеха!

– Только не принимайте их за дураков, – предупредил Севаджи. – Пикетов будет много, и подойти незаметно не получится.

– Не важно. Подумайте, сколько надо времени, чтобы организовать сто тысяч человек! Они будут метаться, как овцы!

Шестерка всадников ускакала с драгоценным донесением, и Маккандлесс, обессиленный внезапной вспышкой активности, безропотно предался в руки Шарпа.

– Делать нам нечего – только ждать, – вздохнул шотландец.

– Ждать? – возмутился Шарп, решив, что полковник предлагает остаться в хижине до конца сражения.

– Если Скиндия действительно в Боркардане, то наши армии в любом случае пройдут этим путем. Так что мы лучше подождем их здесь. Мимо они никак не проскользнут.

Время мечтать истекло. Пришло время драться.

* * *

Армия Уэлсли едва успела переправиться через Годавари и выступить в направлении Аурангабада, как стало известно, что Скиндия, уйдя далеко к востоку, внезапно повернул на юг и со всем своим войском устремился к Хайдарабаду. Скорее всего, маневры противника объяснялись смертью престарелого Низама, оставившего на троне юного сына, неопытностью которого и спешил воспользоваться Скиндия. Оценив ситуацию, сэр Артур развернул армию к Годавари. Переправа проходила в спешке и давалась нелегко: снова пришлось вязать плоты, загонять на них быков, слонов и лошадей, затаскивать орудия и обозные повозки. Люди чаще пользовались лодками, державшимися на воде благодаря надутым пузырям. На все ушло два дня, но едва войско тронулось на юг, к Хайдарабаду, как пришло новое известие. В нем говорилось, что противник снова совершил непонятный маневр и вернулся на север.

– Не понимаю, какого черта им надо! – шумно возмущался сержант Хейксвилл. – Что они делают?

– Капитан Маккей говорит, что мы ищем врага, – подсказал рядовой Лоури.

– Задницу он свою ищет, а не врага. Чертов Уэлсли! – Хейксвилл сидел у воды, наблюдая, как внизу солдаты снова загоняют быков на плоты, чтобы вернуться на северный берег. – То туда, то сюда. То в воду, то из воды. На север, на юг. Ходим кругами, разрази их гром. Уж лучше б на месте стояли! – Голубые глаза от возмущения едва не выкатывались из орбит, судороги волнами пробегали по физиономии. – Нет, нельзя было его пускать в генералы!

– Почему, сержант? – подал голос рядовой Кендрик, знавший, что Хейксвиллу нужен предлог для более пространной речи.

– А вот почему… – Хейксвилл ненадолго умолк, взяв паузу, чтобы раскурить глиняную трубку. – Нет опыта. Нет. Помнишь ту ночную вылазку возле Серингапатама? И что там было? Хаос! Паника и неразбериха, вот что! А кто виноват? Он, кто же еще. – Сержант кивком указал на Уэлсли, тоже следившего за переправой, но только не с берега, а с обрыва. – Заделался генералом только потому, что его старший братец генерал-губернатор. Будь у меня папаша пэром, я бы тоже заделался генералом. Так сказано в Писании, парни. Лорд Обадайя Хейксвилл, так бы я звался. Уж я бы не вертелся, как шелудивый пес, когда ему муха в задницу залетит. Уж я бы дело делал. Как надо. Встать! Смир-рно!

Мучившийся от вынужденного безделья в ожидании завершения переправы, генерал решил проехать вдоль берега, и выбранный наугад маршрут привел его к тому месту, где сидел Хейксвилл. Бросив на сержанта мимолетный взгляд, Уэлсли узнал бывшего однополчанина и уже отвернулся, но тут врожденная деликатность переборола приобретенное отвращение к разговорам с рядовым составом.

– Вы еще здесь, сержант? – неловко спросил он.

– Так точно, сэр. Еще здесь, сэр. – Хейксвилл застыл, дрожа от напряжения, вцепившись в мушкет. Трубку он успел сунуть в карман. – Исполняю обязанности, сэр, как и положено солдату.

– Обязанности? Вы ведь, если не ошибаюсь, прибыли сюда, чтобы арестовать сержанта Шарпа?

– Так точно, сэр! – подтвердил Хейксвилл.

Генерал поморщился:

– Дайте мне знать, если увидите его. Он с полковником Маккандлессом, и оба, кажется, пропали. Возможно, погибли. – Закончив разговор на этой радостной ноте, Уэлсли повернул скакуна и умчался.

Проводив командующего взглядом, сержант достал из кармана трубку и, пососав, вернул угасший было табачок к жизни.

– Шарп жив. – Он сплюнул. – И погибнет от моей руки. Так сказано в Писании.

Прибывший на берег капитан Маккей потребовал, чтобы Хейксвилл со своими людьми организовал переправу через реку быков. Животные тащили мешки с картечью, и капитан получил для столь ценного груза два плота.

– Сначала загрузите на плоты боеприпасы. Потом переправьте животных. Понятно? И чтобы никакого беспорядка, сержант. Не гоните их всех сразу. По очереди. Да смотрите, чтобы не опрокинули повозки в реку. С них станется.

– Не солдатская это работа, – заворчал Хейксвилл, едва капитан отошел. – Где такое видано, чтобы солдаты быков гоняли? Я ему не шотландец какой паршивый. Те больше ни на что и не годятся, кроме как быков за хвост дергать. Только этим всегда и занимались. Перегоняли быков в Лондон. Нет, такая работа не для англичанина.

Тем не менее поручение сержант выполнил исправно: подталкиваемые штыками люди и животные вытянулись в цепочку и спустились к воде. К ночи армия перебралась на другой берег, а на следующее утро, задолго до рассвета, выступила на север. Около полудня объявили привал – жара к этому времени стала невыносимой, – а во второй половине дня появились первые вражеские патрули. Приближаться они не решились, и высланная навстречу британская кавалерия отогнала их прочь.

Следующие два дня армия простояла на месте. Разведчики пытались уяснить намерения неприятеля, а шпионы Компании щедро платили золотом за любые новости относительно местоположения главных сил Скиндия. Вскоре, однако, выяснилось, что золото потратили зря: сообщения противоречили друг другу. Согласно одним, войско Холкара присоединилось к армии Скиндия; другие же источники сообщали, что Холкар, наоборот, пошел на Скиндия войной. Кто-то утверждал, что маратхи направились на запад, кто-то – что на восток. В конце концов Уэлсли стало казаться, что с ним играют в жмурки.

Верных сведений главнокомандующий все же дождался. Шесть служивших у Сьюда Севаджи всадников доставили в лагерь наспех написанное Маккандлессом донесение. Полковник выражал сожаление по поводу своего отсутствия и объяснял, что был ранен, что поправляется медленно, но остается в строю, доказательством чего и служит данное сообщение. Далее шотландец писал, что, согласно полученным из достоверных источников сведениям, армии доулата Рао Скиндия и раджи Берара сошлись наконец у Боркардана, где и пробудут достаточно долго, чтобы провести дурбар и дать отдых животным. По оценке Маккандлесса, маратхи могли задержаться в Боркардане на пять-шесть дней. Численность противника, докладывал полковник, составляет не менее восьмидесяти тысяч, в его распоряжении около сотни полевых орудий преимущественно небольшого калибра, хотя есть и значительное количество тяжелых. На основании собственных наблюдений в лагере Полмана разведчик делал вывод, что лишь примерно пятнадцать тысяч пехотинцев дотягивают до принятых в Компании стандартов, тогда как остальные не более чем довесок. Что касается орудий, то они содержатся в отличном состоянии и обеспечены опытной прислугой.

Было видно, что донесение написано в спешке, неверной рукой, но содержание отличалось характерной для полковника точностью, четкостью и последовательностью изложения.

Прочитав бумагу, генерал ненадолго склонился над картами, после чего отдал сразу несколько распоряжений. Армии приготовиться к ночному маршу. К полковнику Стивенсону, находившемуся западнее, отправить нарочного с приказом также двигаться на север параллельным курсом. Пункт соединения – Боркардан. Время – через четверо суток.

– И что мы получаем? – во второй или третий раз пробормотал себе под нос Уэлсли. – Одиннадцать тысяч прекрасной пехоты и сорок восемь орудий. – Он записал цифры на карте и задумчиво постучал карандашом. – Одиннадцать тысяч против восьмидесяти. – Прозвучавшее в голосе сомнение странно противоречило последовавшему за этим выводу. – Вот и отлично. Прекрасное соотношение.

– Одиннадцать против восьмидесяти прекрасное соотношение, сэр? – удивился стоявший рядом капитан Кэмпбелл.

Это был тот самый молодой шотландский офицер, который трижды поднимался по лестнице на стену Ахмаднагара. В награду его повысили в звании и назначили адъютантом генерала. Кэмпбелл считал главнокомандующего самым здравомыслящим из всех офицеров, но последние слова Уэлсли явно вступали в противоречие со здравым смыслом.

– Я бы, конечно, предпочел иметь побольше, – согласился генерал, – но полагаю, справимся и имеющимися силами. Кавалерию Скиндия в расчет можно не принимать, на поле боя она ни на что не годится. Пехота раджи Берара будет только путаться под ногами и мешать. Что же остается? Нам придется драться против пятнадцати тысяч хорошо подготовленной пехоты и превосходящей численно артиллерии. Все остальное к делу не относится. Если мы одолеем этих, прочие разбегутся. Можете мне поверить – они удерут.

– Предположим, сэр, противник изберет оборонительную тактику? – Кэмпбелл не мог не попытаться внести нотку осторожности в оптимистические планы сэра Артура. – Предположим, они укроются за рекой? Или спрячутся за стенами? Что тогда?

– Предполагать можно все, что угодно, но предположения есть не более чем фантазия, а если бояться фантазий, то с военной службой лучше расстаться. Что делать и как быть, решим на месте. Наша первая задача – найти их. – Уэлсли скатал карту. – Лису не затравишь, пока не догонишь. Так что давайте-ка браться за дело.

Армия выступила в ту же ночь. Впереди шла шеститысячная кавалерия, почти сплошь индийская. За ней – двадцать два орудия, четыре тысячи сипаев Ост-Индской компании и два шотландских батальона. Замыкал колонну длинный обоз из быков, повозок, женщин, детей и маркитантов. Шли быстро и без остановок. Если размеры вражеской армии кого-то и пугали, страха никто не показывал. Солдаты были отлично обучены, как, впрочем, и все, кто носил в Индии красный мундир, длинноносый генерал обещал им победу, и теперь каждый настраивал себя на жестокий бой. При всех раскладах эти люди верили в победу. Если только никто не ошибется, не даст маху.

* * *

Боркардан оказался жалкой деревушкой, где не нашлось ни одного подходящего для размещения князей здания, а потому дурбар маратхских правителей проходил в большой палатке, составленной и наспех сшитой из нескольких маленьких. Снаружи сооружение украсили полотнами из ярко раскрашенного шелка. Получилось впечатляюще, но едва начался дурбар, как небеса разверзлись – и голоса совещающихся мужчин утонули в настойчивом стуке дождя, после чего небрежно сметанные швы расползлись под натиском воды.

– Пустая трата времени, – проворчал Полман, закалывая только что повязанный шарф бриллиантовой заколкой, – но наше присутствие обязательно. И никаких самостоятельных инициатив и предложений, понятно? Все европейцы придерживаются одного мнения, а выражаю его я.

– Вы, сэр? – спросил, хмурясь, Додд, собиравшийся воспользоваться дурбаром, чтобы высказаться в пользу решительных действий.

– Я, – с нажимом сказал Полман. – Хочу подкрутить им хвосты. Ваше дело меня поддержать, а потому кивайте, как обезьяна на ветке. Большего не требуется.

Под промокшим шелковым навесом собралось около сотни человек. Скиндия, магараджа Гвалиора, и Бхосла, раджа Берара, сидели на муснудах, высоких, изящных тронах, драпированных парчой и укрытых от назойливого дождя шелковыми зонтами. Комфорт правителей обеспечивали слуги, размахивавшие огромными веерами на длинных рукоятках. Остальным участникам дурбара оставалось лишь терпеть невыносимую духоту. Ближе других к тронам сидели представители высшей касты, брамины, в широких шароварах из золотой парчи, белых туниках и высоких белых тюрбанах. Офицеры, как европейцы, так и индийцы, потели у них за спиной в своих лучших мундирах. Сновавшие в толпе с серебряными подносами слуги почтительно предлагали миндаль, засахаренные орешки и вымоченный в араке изюм. Три старших офицера-европейца стояли вместе, и Додд прислушивался к их негромкому разговору. Все трое согласились, что основной удар британцев придется именно на них и что общее командование должен взять на себя кто-то один. Сальер претендовать на эту роль не мог, поскольку бегума Сомру правила от имени Скиндия и ее командующий не мог стоять выше офицеров сюзерена. Оставались, таким образом, Дюпон и Полман, но голландец благородно уступил пальму первенства ганноверцу.

– В любом случае Скиндия остановит выбор на вас, – сказал он.

– Что ж, мудрое решение, – бодро заметил Полман, – очень мудрое. Вы согласны, Сальер?

– Конечно, – ответил француз, высокий, хмурого вида мужчина с иссеченным шрамами лицом и репутацией сторонника жесткой дисциплины. Его также считали любовником бегумы Сомру – последняя должность, очевидно, доставалась в нагрузку к званию командующего пехотой сей достойной дамы. – О чем они сейчас говорят? – спросил он по-английски.

Полман прислушался:

– Обсуждают, стоит ли отступать к Гавилгуру. – Горный форт Гавилгур лежал к северо-востоку от Боркардана, и часть браминов призывала укрыться именно там, за высокими стенами, предоставив британцам шанс расшибиться о неприступные скалы. – Чертовы брамины, – неприязненно добавил он. – Ничего не смыслят в военном деле, а туда же, советы давать. Только и умеют, что языком трепать.

Словно в опровержение его мнения о способностях жрецов, один из старших браминов с длинной белой бородой поднялся с места и объявил, что знамения сулят успех в сражении:

– Великий повелитель собрал громадную армию, так неужели ж только для того, чтобы запереть ее в крепости?

– Где его откопали? – удивился Полман. – Рассуждает вполне здраво!

Скиндия говорил мало, предпочитая, чтобы это делал Суржи Рао, его главный министр. Сам великий повелитель с непроницаемым лицом восседал на троне в пышном платье желтого шелка, расшитом составленными из жемчуга и изумрудов цветочными узорами. На высоком голубом тюрбане сиял крупный бриллиант с желтоватым отливом.

Еще один брамин выступил с предложением отступить на юг, к Серингапатаму, но его совет понимания не встретил. Занимавший второй трон смуглолицый раджа Берара постоянно хмурился, придавая себе воинственный вид, но говорил мало.

– Сбежит, как только заговорят пушки, – проворчал капитан Сальер. – У него это в крови.

В пользу сражения высказался и Бени Сингх, главнокомандующий раджи:

– У меня пятьсот верблюдов, груженных ракетами. У меня новые пушки, только что полученные из Агры. Мои воины жаждут вражеской крови. Дайте им проявить себя!

– Да поможет нам Бог с такими союзниками, – усмехнулся Дюпон. – Они ведь понятия не имеют о дисциплине.

– Это всегда так? – спросил Полмана Додд.

– Конечно нет! – ответил ганноверец. – Нынешний дурбар определенно отличается в лучшую сторону. Не удивлюсь, если совет закончится сегодня. Обычно на разговоры уходит три дня, а потом они договариваются отложить решение до следующего раза.

– Полагаете, договорятся сегодня? – Сальер цинично усмехнулся.

– Ничего другого им не остается. Они просто не в состоянии держать столь большую армию в одном месте. Фуража уже не хватает, а вокруг голая местность.

Солдаты еще получали пищу, кавалеристы кое-как кормили коней, но все прочие, в первую очередь женщины и дети, страдали от голода, и было понятно, что в самое ближайшее время такое положение начнет сказываться на боевом духе войск. Утром Полман собственными глазами видел, как какая-то женщина резала то, что на первый взгляд показалось ему черным хлебом. Потом он вспомнил, что индийцы не пекут европейский хлеб, и понял, что женщина ломает засохшую слоновью лепешку в надежде отыскать непереваренные зерна. Откладывать сражение было больше нельзя.

– Итак, если будем воевать, то как победим? – спросил Сальер.

Полман улыбнулся:

– Думаю, мы сможем создать для Уэлсли парочку проблем. Оставим солдат раджи за стенами, чтобы они никому не навредили, поставим наши пушки колесо к колесу и встретим британцев плотным огнем. Потом пустим кавалерию.

– Но когда? – спросил Дюпон.

– Скоро. Очень скоро. Беднягам уже нечего есть.

В палатке вдруг наступила тишина, и Полман с опозданием понял, что ему задали вопрос. Суржи Рао, о жестокости которого все знали не понаслышке, вскинул бровь, пронзая ганноверца пристальным взглядом.

– Дождь, ваша светлость, – нашелся полковник, – дождь не позволил мне расслышать ваш вопрос.

– Мой господин желает знать, можем ли мы разбить британцев.

– О, разумеется, – уверенно ответил Полман.

– Они хорошо дерутся, – напомнил Бени Сингх.

– Но и гибнут, как все смертные, когда им не уступают, – возразил полковник.

Скиндия наклонился вперед и прошептал что-то на ухо Суржи Рао.

– Властелин нашей страны и покоритель чуждых земель желает знать, как ты разобьешь британцев?

– Так, как предложил это сделать его высочество. Я воспользуюсь мудрым советом, который он дал мне вчера.

Накануне Полман действительно разговаривал со Скиндия, но советы, разумеется, исходили не от магараджи. Полковник, однако, понимал, что дурбар скорее прислушается к мнению Скиндия, а не чужака.

– Расскажи нам, – распорядился Суржи Рао, прекрасно знавший, что если магараджа и способен дать совет, то лишь относительно того, как увеличить налоги.

– Как все мы знаем, – начал ганноверец, – британцы разделили свои силы на две армии. Сейчас обе эти армии наверняка знают, что мы находимся у Боркардана, а потому, как и все обуреваемые жаждой смерти глупцы, уже спешат сюда. Обе находятся сейчас к югу от нас и разделены несколькими милями. Они, несомненно, планируют соединиться, чтобы ударить по нам объединенными силами, но вчера его высочество, мудрость которого не знает равных, предложил передвинуть наши армии восточнее. Таким образом, мы увлечем за собой ближайшую из неприятельских колонн, оторвем ее от другой, а затем сразимся с обеими по очереди, разобьем их одну за другой. И пусть наши псы дочиста обчистят от плоти их презренные тела. А когда все закончится, я сам приведу их закованного в цепи генерала в палатку наших вождей. Их женщины станут вашими рабынями.

«А главное, – подумал Полман, – я захвачу их обоз с продовольствием». Высказывать эту мысль он не стал, поскольку ее могли принять за критику. Тем не менее бравые слова ганноверца были вознаграждены жидкими аплодисментами, быстро, впрочем, прерванными из-за того, что целый пролет брезентовой крыши внезапно рухнул, не выдержав веса собравшейся на нем воды.

– Если положение их настолько безнадежно, почему они все-таки наступают? – спросил Суржи Рао, когда в палатке восстановилась тишина.

Именно этого вопроса Полман и опасался, а потому заранее продумал ответ, который мог, как ему представлялось, унять беспокойство тех, от кого зависело решение.

– Потому, ваше высочество, что глупцы всегда уверены в себе. Они считают, что их объединенная армия сможет одолеть нашу. Они не знают, что наши солдаты подготовлены не хуже их солдат. К тому же их генерал молод и неопытен и желает заработать репутацию победителя.

– И вы полагаете, полковник, что сумеете не дать их армиям соединиться?

– Да, уверен. Но только если мы выступим завтра.

– Велики ли их силы?

Полман позволил себе улыбнуться:

– В распоряжении Уэлсли пять тысяч пехоты и шесть тысяч кавалерии. Если мы потеряем столько, то даже не заметим этого. Всего у него одиннадцать тысяч, но положиться он может только на упомянутые пять тысяч пехотинцев. Пять тысяч! – Он выдержал паузу, чтобы все смогли понять, сколь незначительно названное им число. – А у нас восемьдесят! Пять против восьмидесяти!

– У него есть пушки, – с кислым видом напомнил Суржи Рао.

– На каждое его орудие приходится пять наших. Пять против одного. Наши пушки крупнее, а прислуга ничем не хуже.

Скиндия снова шепнул что-то на ухо министру, и тот потребовал, чтобы и остальные офицеры-европейцы высказали свое мнение относительно предложенного плана. Сальер и Дюпон, предупрежденные Полманом, дули в одну дудку. Отойти восточнее, отвлечь одну вражескую колонну, разбить ее и нанести удар по другой. Поблагодарив европейцев за совет, министр демонстративно повернулся за комментариями к браминам. Некоторые высказались в том смысле, что не помешало бы послать гонцов к Холкару, но уверенность Полмана уже подействовала на собравшихся самым магическим образом, и голоса осторожных заглушили протесты тех, кто не желал делиться с Холкаром плодами и славой близкой победы. Настроение дурбара резко изменилось в пользу ганноверца, от которого уже не потребовалось дополнительных усилий.

Совет продолжался еще весь день, но формально план действий принят не был. Тем не менее на закате Скиндия и раджа Берара коротко посовещались, после чего Скиндия покинул дурбар, пройдя между низко склонившими голову браминами. У выхода из палатки правитель остановился в ожидании паланкина и, только когда паланкин доставили, повернулся к собранию и достаточно громко, чтобы слышали все, объявил:

– Завтра мы выступаем на восток. Что делать дальше, решим позднее. Все необходимые распоряжения отдаст полковник Полман.

Магараджа постоял еще секунду, глядя на дождь, и нырнул под навес.

– Слава богу, – пробормотал Полман. Решение идти на восток уже предопределяло дальнейшие действия, другими словами, прокладывало дорогу к сражению. Вражеские колонны сближались, и, если бы маратхи остались на месте, они неминуемо встретились бы. Теперь встреча откладывалась. Полковник нахлобучил треуголку и вышел из палатки, сопровождаемый остальными офицерами-европейцами. – Пойдем вдоль Кайтны! – возбужденно заговорил он. – И сразимся с ними тоже на берегу! Там всех и зароем! – Ганноверец едва не подпрыгнул от восторга. – Один короткий переход, джентльмены, и мы сблизимся с Уэлсли. А еще через два-три дня померимся с ним силами – хотят того наши хозяева или нет.

Армия выступила на следующее утро, покрыв землю наподобие гигантского черного роя, медленно двинувшегося под яснеющим небом вдоль мутной Кайтны, становившейся шире и глубже по мере того, как ее воды уходили все дальше на восток. Марш был действительно короткий, всего шесть миль, так что первые конные отряды достигли назначенного Полманом места, крохотной деревушки в двух милях от Кайтны, еще до рассвета, а последние пехотинцы подтянулись к временному лагерю перед закатом. Скиндия и раджа Берара распорядились установить шатры в самой деревне, тогда как пехота раджи получила приказ забаррикадировать улицы и проделать бойницы в толстых глиняных стенах ближних к окраине домов.

Деревушка приткнулась на южном берегу притока Кайтны, и к югу от нее тянулись еще на две мили поля, заканчивавшиеся у крутого берега. Свою лучшую пехоту, три отлично обученные бригады, Полман поставил на северном берегу Кайтны, поместив перед ними восемьдесят лучших орудий. Уэлсли, пожелай он достичь Боркардана, пришлось бы идти к Кайтне, где путь ему блокировала бы река, мощная артиллерия, три пехотные бригады и, за их спинами, превращенная в крепость деревушка с солдатами раджи Берара. Ловушка была готова.

В полях деревни под названием Ассайе.

* * *

Теперь, когда две британские армии разделяло всего лишь несколько миль, генерал Уэлсли смог наконец навестить полковника Стивенсона. В путь он отправился со своими адъютантами и в сопровождении эскорта индийских кавалеристов. Никаких признаков присутствия неприятеля на зазеленевшей после недавних дождей равнине не встретилось. Полковник Стивенсон, человек достаточно пожилой, чтобы годиться сэру Артуру в отцы, был заметно встревожен боевым настроем генерала. Повидавший на своем веку восторженных молодых офицеров, он хорошо знал, как часто самонадеянность приводит к унизительным и горьким поражениям.

– Вы уверены, что мы не слишком торопимся?

– Надо спешить, Стивенсон. – Уэлсли расстелил на столе карту и ткнул пальцем в Боркардан. – Насколько мне известно, они еще пробудут здесь какое-то время, но навсегда, конечно, не останутся. Если мы не поспешим сейчас, они просто уйдут.

– Если они так близко, – вглядываясь в карту, заметил Стивенсон, – то, может быть, нам стоит соединиться уже сейчас?

– И тогда мы потеряем в скорости, а путь до Боркандана займет вдвое больше времени.

Две дороги, по которым шли армии, были весьма узкие и южнее Кайтны пересекали неширокий, но весьма крутой и опасный хребет. Переход через него объединенной армии занял бы целый день, и за это время маратхи могли уйти на север.

Генерал же планировал, что каждая из армий продолжит путь отдельно, а встретятся они уже у Боркардана.

– Завтра вечером вы станете лагерем здесь, – приказал он, перечеркивая крестом деревушку Хуссайнабад. – Мы будем здесь. – Другим крестом Уэлсли отметил местечко под названием Наулния, лежавшее в четырех милях к югу от Кайтны. Деревни находились милях в десяти друг от дружки и примерно в равном удалении от Боркардана. – Выступаем двадцать четвертого и соединяемся здесь. – Главнокомандующий обвел кружком Боркардан. – Здесь, – добавил он и для убедительности ткнул карандашом в карту, сломав кончик грифеля.

Стивенсон колебался. Хороший солдат, давно находившийся в Индии, он был осторожен по натуре, и сейчас ему представлялось, что Уэлсли перебирает в упрямстве, а потому действует опрометчиво. Маратхская армия во много раз превосходила британскую в численном отношении, и тем не менее генерал рвался в бой. Обычно хладнокровный и рассудительный, Уэлсли был опасно возбужден, и Стивенсон попытался охладить пыл командующего.

– Мы могли бы соединиться и в Наулнии, – предложил он, намекая на то, что благоразумнее встретиться за день до сражения, чем маневрировать под огнем противника.

– Нет времени, – решительно заявил сэр Артур. – Нет времени! – Он смел со стола грузики, удерживавшие края карты, и лист мгновенно свернулся. – Провидение дает нам шанс ударить по неприятелю, и мы не должны его упустить!

Генерал бросил карту адъютанту, стремительно вышел из палатки и остановился, увидев прямо перед собой полковника Маккандлесса, восседающего на низенькой, тощей лошаденке.

– Вы! – удивленно произнес он. – Я думал, вы ранены, полковник.

– Так оно и есть, но рана почти зажила. – Шотландец похлопал себя по бедру.

– В таком случае, что вы делаете здесь?

– Ищу вас, сэр, – ответил Маккандлесс, что не совсем соответствовало действительности, поскольку в лагерь Стивенсона его занесло по ошибке. Один из разведчиков Севаджи увидел красные мундиры, и Маккандлесс решил, что это люди Уэлсли.

– На чем это вы разъезжаете? – поинтересовался генерал, забираясь в седло. – Честное слово, Маккандлесс, я видел пони покрупнее.

Полковник потрепал лошадку по холке:

– Лучшее, что я могу себе позволить, сэр. Моего прежнего увели.

– Можете купить моего запасного мерина. За четыреста гиней. Только скажите, и он ваш. Весь ваш. Кличка – Эол. Шестилеток. Из Ирландии, графство Мит. Хорошие легкие, быстрые ноги. Увидимся через два дня, – бросил генерал вышедшему из палатки вслед за ним Стивенсону. – Через два дня! Проверим наших маратхов, а? Посмотрим, умеют ли они держать удар. Доброй ночи, Стивенсон! Вы со мной, Маккандлесс?

– Так точно, сэр, с вами.

Шарп пристроился сзади, рядом с генеральским ординарцем Дэниелем Флетчером.

– Никогда не видел его таким довольным, – заметил он.

– Закусил удила, – отозвался Флетчер. – Думает свалиться неприятелю как снег на голову.

– А его пугает, что их там тысячи?

– Если и пугает, он этого не показывает. Вперед и в бой – такое у него настроение.

– Тогда да поможет нам Бог.

На обратном пути Уэлсли поговорил с Маккандлессом, но никакие предупреждения последнего относительно эффективности вражеской артиллерии и хорошей тренированности пехоты не поколебали решимости генерала.

– Все это мы знали, еще когда начинали войну, – возразил он, – и если не пошли на попятную тогда, то почему должны идти теперь?

– Их не стоит недооценивать, сэр, – покачал головой шотландец.

– Надеюсь, они недооценят меня! – рассмеялся Уэлсли. – Так вы берете моего мерина?

– У меня нет таких денег, сэр.

– А, перестаньте! Компания платит вам жалованье полковника! Небось, уже поднакопили приличное состояние?

– Кое-что отложил, сэр, мне ведь скоро в отставку.

– Ладно, так и быть, отдам за триста восемьдесят. Смотреть на вас жалко. Через пару лет продадите его за четыреста. Нельзя ведь идти в бой на такой кляче.

– Я подумаю, сэр. Я подумаю, – хмуро пообещал Маккандлесс.

Он от всей души молил Господа вернуть ему собственного коня, а заодно и лейтенанта Додда, но знал, что, если чуда не произойдет, покупать приличную лошадь все равно придется. Перспектива расставания с такой огромной суммой удручала старика.

– Поужинаете сегодня со мной? – спросил Уэлсли. – Есть отличная баранья нога. Редкая нога!

– Я воздерживаюсь от мяса, сэр, – ответил шотландец.

– Воздерживаетесь от мяса? И что же? Налегаете на овощи? – Он рассмеялся, напугав резким звуком Диомеда, который беспокойно заржал. – Чудно́! Воздерживаться от мяса, чтобы налегать на овощи. Ладно, Маккандлесс, все равно приходите. Мы уж сыщем для вас какую-нибудь съедобную травку.

Так и получилось. Поужинав, Маккандлесс извинился и отправился в предоставленную Уэлсли палатку. Полковник устал, нога к вечеру разболелась, но лихорадка за весь день не напомнила о себе ни разу, и это радовало. Он почитал Библию, помолился и, погасив лампу, лег спать. Через час его разбудил стук копыт, звук приглушенных голосов, хихиканье и шорох, как будто кто-то едва не упал на палатку.

– Кто там? – сердито спросил Маккандлесс.

– Полковник? – Голос принадлежал Шарпу. – Это я, сэр. Прошу прощения, сэр. Споткнулся.

– Я же сплю!

– Простите, сэр. Я и не хотел вас будить. Да стой ты, негодник! Это я не вам, сэр. Извините, сэр.

Маккандлесс откинул полог палатку.

– Вы пьяны, сержант? – тоном судьи вопросил он и проглотил язык, увидев коня, которого держал под уздцы Шарп.

Это был красавец-мерин, с чуткими, острыми ушами, живой, готовый в любой момент сорваться с места в галоп.

– Шестилеток, сэр, – сказал Шарп. Стоявший рядом Дэниель Флетчер попытался вбить в землю колышек, но получилось плохо, – похоже, адъютант влил в себя лишнего. – Из самой Ирландии, сэр. Вы же знаете, какая там зеленая травка. То, что и надо, чтобы… вырастить доброго коня. Эол, сэр. Это его так зовут.

– Эол, бог ветра, – пробормотал Маккандлесс.

– Местный, сэр? Из тех, у кого кругом руки и голова змеиная?

– Нет, Шарп, Эол – греческий бог. – Полковник взял у Шарпа поводья и погладил коня по носу. – И что? Уэлсли решил одолжить его мне?

– Никак нет, сэр. – Шарп отнял у едва стоявшего на ногах Флетчера молоток и с одного удара загнал колышек в глину. – Он ваш, сэр. Весь ваш.

– Но… – Полковник замолчал – ситуация складывалась совершенно непонятная.

– За него уплачено, сэр.

– Уплачено? Кем? – решительно потребовал объяснений Маккандлесс.

– Уплачено… Уплачено, и все, сэр.

– Что вы такое несете, Шарп!

– Извините, сэр.

– Объяснитесь!

Точно то же самое сказал и генерал Уэлсли часом ранее, когда адъютант доложил, что сержант Шарп просит принять его по срочному делу. Генерал, только что выпроводивший последнего из припозднившихся гостей, неохотно согласился.

– Только побыстрее, сержант, – бросил он, прикрывая отличное настроение привычной холодностью.

– Полковник Маккандлесс, сэр, – бесстрастно произнес Шарп. – Он решил купить вашего коня, сэр, и прислал меня с деньгами. – Сержант сделал шаг вперед и положил на стол мешочек с золотом.

Золото было индийское, монеты представляли разные княжества и имели разное достоинство, но все равно это было настоящее золото, и оно лежало на столе, блестя, как масло под огоньками свечей.

Уэлсли с изумлением уставился на кучу монет:

– Он ведь жаловался, что у него нет денег!

– Шотландец, сэр, вы же понимаете, – сказал Шарп, как будто это объясняло все. – Полковник сожалеет, что деньги не наши, сэр. Не гинеи. Но здесь полная цена, сэр. Все четыре сотни.

– Триста восемьдесят, – поправил его генерал. – Скажите полковнику, что я верну двадцать гиней. Но зачем? Достаточно было простой расписки! И как я теперь буду таскать все это золото?

– Простите, сэр, – виновато пробормотал Шарп.

Представить за полковника расписку он не мог. Гораздо легче оказалось разыскать следовавшего с обозом маркитанта, который согласился выменять на золото несколько изумрудов. Шарп подозревал, что маркитант изрядно нагрел руки на сделке, но ему так хотелось купить полковнику отличного коня, сделать приятное, что он согласился на предложенные условия.

– Все в порядке, сэр? – обеспокоенно спросил он.

– Весьма странный способ вести дела, – заметил Уэлсли и кивнул. – Справедливая сделка, сержант.

Он уже протянул руку, чтобы, как полагается при продаже лошади, скрепить договор рукопожатием, но вовремя вспомнил, что перед ним сержант, и поспешно обратил жест в некое неловкое движение. Уже после того, как Шарп ушел, генерал, пересыпая монеты в мешочек, вспомнил про сержанта Хейксвилла. Впрочем, его это не касалось, а потому он решил, что поступил правильно, ничего не сказав стрелку.

Маккандлесс любовался конем с нескрываемым восхищением:

– Так кто за него заплатил?

– Хорош, да, сэр? Я бы сказал, не хуже того, что у вас был.

– Прекратите, Шарп! Что вы опять виляете! Кто за него заплатил?

Отвечать не хотелось, но сержант понимал, что полковник просто так не отстанет, а значит, допроса не избежать.

– Уплатил, сэр, можно сказать, Типу.

– Типу? Вы что, рехнулись?

Шарп покраснел:

– Тот парень, что убил Типу, сэр, он взял у него немного камешков.

– Да уж представляю. Целое состояние, – буркнул полковник.

– Ну вот, сэр, я и убедил его купить этого коня. В подарок вам, сэр.

Маккандлесс вперил взгляд в Шарпа:

– Это были вы.

– Извините, сэр?

– Вы убили Типу. – В голосе шотландца явно проступили обвинительные нотки.

– Я, сэр? – Шарп невинно заморгал. – Никак нет, сэр.

Маккандлесс посмотрел на коня:

– Я не могу его принять.

– Мне он ни к чему, сэр. Сержанту конь не нужен. Тем более такой, из Ирландии. Да и то, сэр, если б я не прозевал тогда, в лагере Полмана, ничего бы и не случилось. Так что, сэр, все по справедливости.

– Так нельзя, Шарп, – запротестовал полковник, смущенный щедростью сержанта. – К тому же через пару дней я, может быть, смогу вернуть своего. Вместе с Доддом.

Об этом Шарп не подумал, и в какой-то момент ему стало жаль выброшенных на ветер денег. И все-таки, порассудив, он пожал плечами:

– Что сделано, сэр, то сделано. Вы всегда поступали со мной по справедливости, и мне захотелось сделать что-то для вас.

– Невозможно! Неслыханно! Мне придется расплатиться с вами.

– Четыреста гиней, сэр. Столько стоит патент прапорщика.

– И что? – Маккандлесс недоверчиво посмотрел на сержанта.

– Мы пойдем в бой, сэр. Вы на этом коне, я на маратхском пони. Это шанс, сэр. Если я сделаю все как надо, сэр, если смогу… мне нужно, сэр, чтобы вы поговорили с генералом. – Шарп снова покраснел – на сей раз от собственной смелости. – И тогда вы будете со мной в расчете. Только, сэр, я не потому его вам купил. Просто хотел, чтобы у вас был настоящий конь, сэр. Полковнику, как вы, сэр, не пристало сидеть на какой-то чахлой лошаденке.

Ошарашенный просьбой, Маккандлесс не знал, что сказать. Поглаживая коня, полковник отвернулся – в глазах вдруг защипало, и он не мог понять, вызваны ли подступившие слезы жалостью к Шарпу, вздумавшему мечтать о невозможном, или его так сильно тронул невероятный подарок.

– Если отличитесь, Шарп, – сказал шотландец, – я поговорю с полковником Уоллесом. Уоллес мой хороший друг. Может быть, у него и появится вакансия. Но на многое не надейтесь! – Старик замолчал – не слишком ли далеко он зашел в своих обещаниях под влиянием чувств? – Как умер Типу? – спросил он немного погодя. – И не лгите мне, Шарп, это вы его убили!

– Умер как мужчина, сэр. Смело. Достойно. Дрался до конца.

– Да, хороший был солдат, – пробормотал Маккандлесс. Хороший солдат, но встретил лучшего. – Полагаю, у вас еще что-то осталось? Драгоценности?

– Драгоценности, сэр? Не знаю я, сэр, ни о каких драгоценностях.

– Конечно. Откуда? – Полковник понимал, что, если в Компании пронюхают о сокровищах Типу, ее агенты налетят на Шарпа как саранча. – Спасибо, сержант. Большое спасибо. Я вам, конечно, заплачу, но вы меня тронули. Честное слово, тронули.

Он пожал Шарпу руку. Сержант с ординарцем удалились. Провожая их взглядом. Маккандлесс думал о том, сколько вокруг греха и сколько доброты. Жаль только, что Полман вбил Шарпу в голову бессмысленную идею стать офицером. Ничего хорошего из нее не выйдет, а сержанта ждет одно лишь разочарование.

Проводил Шарпа взглядом и еще один человек. Рядовой 33-го Королевского полка Лоури поспешил вернуться в обоз.

– Он, сержант, – сказал Лоури Хейксвиллу.

– Уверен?

– Точно он.

– Благослови тебя Бог, Лоури. Благослови тебя Бог.

И конечно, Бог смилостивился над ним, Обадайей Хейксвиллом. Сержант уже начал опасаться, что попадет, чего доброго, в гущу сражения, но тут Шарп наконец вернулся, и теперь Хейксвилл мог предъявить ордер и отправиться на юг. Пусть армия воюет. Пусть побеждает или проигрывает. Ему наплевать. Потому что он, сержант Хейксвилл, получил то, что хотел, и теперь будет богат.

Глава восьмая

Генерал Уэлсли оказался в положении карточного игрока, высыпавшего на стол содержимое кошелька и теперь ожидающего раздачи. Пока еще было не поздно сгрести деньги в карман и выйти из игры, но, если такого рода соблазн и посещал сэра Артура, ни адъютанты, ни кто-либо из старших офицеров этого не замечали. Полковники в армии были старше, некоторые намного старше Уэлсли, и он с должным почтением выслушивал их советы и рекомендации, но поступал все же по-своему. Оррок, командир 8-го пехотного Мадрасского полка, предлагал экстравагантный обходной маневр с маршем на восток, единственной целью которого, как представлялось, было максимально удалиться от несметных вражеских орд. Труднее приходилось с двумя Уильямами, Уоллесом и Харнессом, командовавшими не только шотландскими батальонами, но и двумя бригадами.

– Если соединимся со Стивенсоном, может, что и получится, – с сомнением говорил Уоллес, давая понять, что в любом случае враг сохранит слишком большое численное преимущество. – Думаю, Харнесс со мной согласится.

Харнесс, командир 78-го батальона, вроде бы даже удивился, когда генерал поинтересовался его мнением.

– Дело ваше, Уэлсли. Поступайте как хотите, – буркнул он. – Дайте моим людям цель, и я сам погоню их вперед. И пусть дерутся как подобает, а если не захотят, я из них последние мозги выколочу.

Уэлсли так и не сказал, что если 78-й откажется идти в бой, то и наказывать будет некого, потому что не будет и самой армии. Впрочем, Харнесс в любом случае его бы не слушал, потому что воспользовался моментом, дабы прочитать генералу лекцию о пользе телесных наказаний:

– Мой бывший полковник завел такой порядок, что раз в неделю с кого-то обязательно спускали шкуру. Считал, что порка помогает держать дисциплину, не дает людям забывать о долге. Однажды, помню, приказал выпороть сержантскую жену. Хотел выяснить, способна ли женщина сносить боль. И что вы думаете? Не выдержала. Дергалась, извивалась. – Харнесс печально вздохнул, припоминая былые, куда более счастливые денечки. – Вам сны снятся, Уэлсли?

– Простите, что?

– Сны. Вы видите что-нибудь, когда спите?

– Временами.

– После порки все пройдет. Ничто так не способствует доброму сну, как хорошая порка. – Харнесс, высокий, с густыми черными бровями, постоянно сведенными к переносице, отчего на лице его неизменно присутствовало выражение неодобрения, удрученно покачал головой. – Не видеть снов, вот о чем я мечтаю! И к тому же прочищает кишечник.

– Сон?

– Порка! – сердито бросил Харнесс. – Стимулирует кровообращение, понимаете?

Уэлсли не любил и считал непорядочным наводить справки о старших офицерах, но на сей раз счел возможным отступить от правила.

– Скажите, в семьдесят восьмом многих пороли? – осторожно спросил он своего нового адъютанта Колина Кэмпбелла, служившего прежде, до взятия Ахмаднагара, под началом Харнесса.

– Разговоров было много, сэр, но до практического применения дело не доходило.

– Ваш полковник, похоже, большой энтузиаст этого метода.

– Энтузиазм у него приходит и уходит, – ответил Кэмпбелл. – Еще несколько недель назад ничего такого за ним не наблюдалось, а теперь вот вдруг проявился энтузиазм. Причем дело не только в порке. В июле он призывал нас употреблять в пищу змей, хотя особенно и не настаивал. Насколько мне известно, полковник и сам попробовал вымоченную в молоке кобру, но пошло вроде бы плохо, желудок отказался принимать.

– Ага! Вот оно что. – Генерал кивнул, поняв слабо завуалированный смысл сказанного. Неужели полковник Харнесс и впрямь теряет рассудок? Уэлсли упрекнул себя за невнимательность – мог бы и сам догадаться, достаточно обратить внимание на остекленелый взгляд полковника. – В батальоне есть врач?

– Можно подвести лошадь к воде, сэр, – осторожно сказал Кэмпбелл.

– Да, да, конечно.

Уэлсли прекрасно понимал, что поделать ничего нельзя, по крайней мере до тех пор, пока безумие не проявится в полной мере. С другой стороны, Харнесс не совершил ничего такого, за что его можно было бы уволить. Сумасшедший или нет, а батальоном он руководил вполне сносно, и генерал знал, что в близящемся сражении у Боркардана от шотландцев будет зависеть многое.

О Боркардане он думал постоянно, хотя само место оставалось не более чем точкой на карте. В воображении Уэлсли деревушка представала клубящимися вихрями пыли, мчащимися лошадьми, громом плющащих воздух орудий, пронзительным воем раскалывающего небо железа и смертоносным градом пуль. Боркардон должен был стать для него первым полевым сражением. Генерал побывал во многих переделках, участвовал в закончившейся кровавой мясорубкой кавалерийской атаке, но ни разу не командовал собранными вместе орудиями, кавалерией и пехотой и еще никогда не сходился в битве, когда воля одного генерала противостоит воле другого. Уэлсли не сомневался в своих способностях, как не сомневался и в том, что сумеет сохранить хладнокровие среди дыма и пыли, крови и огня, но боялся, что случайный выстрел убьет или искалечит его, и тогда армия окажется в руках человека без перспектив на победу. Уоллес и Стивенсон офицеры достаточно компетентные – хотя про себя Уэлсли и считал их чересчур осторожными, – но не дай бог, если армия окажется под командой такого энтузиаста, как Харнесс.

Другие полковники, все они люди Компании, придерживались того же, что и Уоллес, мнения, что соединить армии следует еще до сражения. Уэлсли понимал их озабоченность, хотя и не спешил следовать рекомендациям. У него просто не было на это времени. Пусть обе армии идут к Боркардану, и та, которая достигнет его первым, вступает в сражение, рассчитывая на то, что вторая войдет в бой с ходу. Исходя из этого плана левый фланг следовало оставить открытым для Стивенсона, но поместить туда основную часть кавалерии и один из двух шотландских батальонов. Что еще он будет делать, когда выйдет к Боркардану, Уэлсли не знал, и вся его стратегия исчерпывалась тремя словами: атаковать, атаковать и атаковать. В столкновении двух неравных сил шанс меньшей заключается в непрерывном движении, в стремлении разбить противника по частям, тогда как остановка чревата риском окружения и неизбежного уничтожения.

Боркардан – место, двадцать четвертое сентября – дата. Держа в уме эту цель, Уэлсли гнал своих людей вперед. Уже в полночь вперед были высланы кавалерийский авангард и пехотные пикеты, а час спустя генерал приказал разбудить и всех остальных, чтобы возобновить марш на север. К двум часам ночи армия пришла в движение. Деревни встречали кавалеристов злобным лаем собак. Затем на сонных улицах появлялись быки, тянущие тяжелые орудия. За ними шла пехота, горцы и сипаи под свернутыми и убранными в кожаные чехлы знаменами. Армия Стивенсона двигалась параллельным курсом, но в десяти милях к западу, а десять миль – это полдневный марш. Если одна вдруг встретит врага, другая сможет прийти ей на помощь только через несколько часов. Все зависело от встречи в Боркардане.

Большинство солдат понятия не имели о том, куда они идут и что их там ждет. Они ощущали напряжение, видели озабоченные лица офицеров и догадывались, что спешат к месту сражения, но, вопреки слухам о многократном превосходстве врага, не теряли уверенности. Разумеется, они ворчали – солдаты всегда ворчат. Одни жаловались, что голодны. Другие кляли командиров, заставляющих их шагать по конскому навозу. Третьи поносили духоту, которая ничуть не спала с наступлением ночи. Каждый марш заканчивался к полудню, когда пехотинцы ставили палатки и падали под их тенью, конные патрули выезжали на охрану лагеря, кавалеристы поили лошадей, а интенданты забивали быков, чтобы обеспечить солдат обязательной порцией мяса.

Самыми занятыми были кавалеристы. Их задача состояла в том, чтобы встречать на дальних подступах и отгонять подальше вражеских разведчиков, и каждое утро, когда восточный край неба сначала серел, затем розовел, потом алел и окрашивался золотом и наконец взрывался слепящим светом, они выезжали вперед и на фланги в напрасных поисках неприятеля. Маратхи, похоже, не проявляли к противнику ни малейшего интереса, и некоторые офицеры уже высказывались в том смысле, что враг снова улизнул.

Армия подходила к Наулнии, последнему привалу перед ночным маршем к Боркардану, и Уэлсли приказал патрулям держаться поближе к колонне, не удаляясь больше чем на две мили. Если противник спит, объяснил он адъютантам, то его лучше не беспокоить. Было воскресенье, и следующий день мог стать днем решающего сражения. Всего один день – времени вполне достаточно, чтобы страх прогнал надежду. Впрочем, адъютанты генерала, во всяком случае, страха не выдавали. Майор Джон Блэкистон, инженер при штабе Уэлсли, подтрунивал над капитаном Кэмпбеллом, утверждая, что у шотландцев на полях вообще ничего не родится.

– Только овес, верно, капитан?

– Вы не поймете, что такое ячмень, пока не побываете в Шотландии, – отвечал Кэмпбелл.

– Не представляю, зачем это нужно, но, очевидно, у вас есть на то свои причины. Верно ли, Кэмпбелл, что вы, безбожные горцы, не имеете даже установленного порядка благодарения Господа за щедроты Его?

– Разве вы не слышали о кирне, майор? Празднике обмолота последнего снопа?

– О кирне? Нет.

– У вас он называется праздником урожая. Это когда вы, англичане, собираете жалкие сорняки, которые называете хлебами, а потом клянчите еду у нас, щедрых шотландцев. И мы, будучи сострадательными христианами, конечно, не даем умереть с голоду тем, кому в жизни повезло меньше. Кстати, о тех, кому не повезло. Вот список больных.

Кэмпбелл протянул Блэкистону листок с перечнем тех, кто, занедужив, не мог идти в строю. Больных везли на обозных повозках, а не подающих надежд на быстрое исцеление отправляли с конвоями назад. Блэкистон знал, что сейчас, накануне сражения, генерал вряд ли согласится выделить для конвоев конное охранение.

– Скажите Сирзу, что больным придется подождать до Наулнии, – распорядился майор, – и предупредите капитана Маккея, чтобы имел наготове по меньшей мере с десяток свободных повозок.

Для чего именно нужны свободные повозки, Блэкистон уточнять не стал; он лишь надеялся, что десяти для эвакуации раненых будет достаточно.

Капитан Маккей, как выяснилось, потребность в транспортных средствах предвидел и уже пометил мелом те, груз которых можно было распределить по другим повозкам. Заняться этим он планировал в Наулнии, а поручить нехитрое дело собирался сержанту Хейксвиллу. Но не тут-то было.

– Мой преступник вернулся, сэр.

– И вы его еще не арестовали? – удивился Маккей.

– В цепях человека на марше вести трудно, сэр. А если мы станем лагерем в Наулнии, я возьму его под стражу. Как и полагается, сэр.

– Так, значит, на вас мне рассчитывать не стоит?

– Я бы и сам хотел пойти до конца, сэр, – легко соврал Хейксвилл, – но у меня свои обязанности. Так что если будем оставлять обоз в Наулнии, то и мне придется остаться с арестованным. Приказ полковника Гора, сэр. Это ведь Наулния там, впереди?

– Кажется, да.

В далекой деревушке солдаты уже размечали места под палатки.

– Тогда простите, сэр, но мне надо заняться своими обязанностями.

Хейксвилл намеренно оттянул момент ареста, посчитав, что держать Шарпа под конвоем на марше будет слишком хлопотно. Гораздо удобнее дождаться, пока армия станет лагерем, и перевести арестованного в обоз. Потом начнется сражение, и если в результате одним убитым красномундирником окажется больше, этого никто и не заметит. Итак, освободившись от настырного капитана Маккея, Хейксвилл со своей верной шестеркой поспешил в голову колонны, чтобы найти полковника Маккандлесса.

Нога у полковника еще побаливала, болезнь отняла много сил, но дух его воспрянул, потому что лучшего, чем Эол, коня он еще не видел. Неутомимый, прекрасно обученный, послушный, быстрый – достоинств было не перечесть. На прекрасное настроение Маккандлесса первым отозвался Севаджи:

– Вы так его расхваливаете, полковник, словно обзавелись новой любовницей.

– Считайте, как вам угодно, – сказал шотландец, не клюнув на подброшенную приманку. – Но посмотрите сами – разве не красавец?

– Да, великолепен.

– Из графства Мит. Они там выращивают хороших гунтеров. Учат их брать барьеры.

– Графство Мит в Ирландии? – осведомился индиец.

– Да-да, в Ирландии.

– Еще одна страна, оказавшаяся под пятой Британии, а?

– Для человека, пребывающего под моей пятой, Севаджи, вы что-то уж больше хорошо выглядите. Обсудим завтрашние действия? Шарп! Я хочу, чтобы вы тоже послушали.

Шарп подъехал ближе на своей маратхской лошадке. Подобно Уэлсли, Маккандлесс уже распланировал, чем нужно заняться в Боркардане, и если планы полковника по масштабам уступали генеральским, по важности они стояли на таком же уровне – по крайней мере, для самого Маккандлесса.

– Предположим, что мы выиграем завтрашнюю битву, – начал он и остановился, ожидая реплики от Севаджи. Индиец, однако, промолчал. – Так вот, – продолжал полковник, – наша задача отыскать Додда. Выследить и схватить.

– Если он еще будет среди живых, – заметил Севаджи.

– Надеюсь, что будет. Изменник должен предстать перед британским судом, прежде чем отправиться на суд Божий. Вот почему с началом сражения мы должны не ввязываться в драку, а искать людей Додда. Думаю, это будет нетрудно. Насколько я знаю, только его полк носит белые мундиры. Обнаружив их, мы постараемся держаться поближе, с тем чтобы не упустить добычу, когда они сломаются и побегут.

– А если не сломаются? – поинтересовался индиец.

– Мы будем драться, пока они сломаются, – нахмурился полковник. – И этого человека, Севаджи, я буду преследовать даже в песках Персии. У Британии не только тяжелая пята, но и длинные руки.

– Длинные руки легче отрубить.

Шарп уже не слушал. За спиной послышались женские крики, и сержант, обернувшись, увидел решительно шествующую через лагерь группу красномундирников. В следующий момент он заметил знакомую алую кайму и успел удивиться – каким это ветром занесло сюда парней из 33-го полка? – но еще через секунду удивление сменилось беспокойством: во главе небольшого отряда шагал не кто иной, как сержант Хейксвилл.

Обадайя Хейксвилл! Надо же! В ужасе и изумлении взирал Шарп на давнего врага и не верил собственным глазам. Поймав его взгляд, Хейксвилл злобно ухмыльнулся, и ухмылка эта не предвещала ничего хорошего.

– Сэр! – вскричал Хейксвилл, прибавляя шагу и переходя на неуклюжий, косолапый бег, отчего ранец, мушкет, патронная сумка и штык запрыгали, колотя его по спине и бокам. – Полковник Маккандлесс! Сэр!

Недовольный посторонним вмешательством, шотландец обернулся и на секунду застыл с открытым ртом. Маккандлесс знал Хейксвилла, потому что четыре года назад судьба свела их в темнице султана Типу, и за несколько дней полковник проникся к сержанту далеко не самыми теплыми чувствами. Он нахмурился:

– Сержант? Далеко же вы забрались.

– Как и все мы, сэр. Исполняя долг перед королем и отечеством, сэр. – Полковник не остановился, так что Хейксвиллу приходилось говорить на ходу. – Приказано обратиться к вам, сэр. Самим генералом, сэр. Сэром Артуром Уэлсли. Да благословит его Господь.

– Я знаю, кто у нас генерал, – холодно ответил Маккандлесс.

– Рад слышать, сэр. У меня для вас бумага, сэр. Срочная, сэр. Требует вашего рассмотрения, сэр. – Хейксвилл мстительно взглянул на Шарпа и протянул ордер полковнику. – Выдана полковником Гором, сэр.

Шотландец развернул документ. Севаджи уехал вперед, ему еще нужно было разместить своих людей. Пока полковник читал ордер, Хейксвилл пристроился рядом с Шарпом:

– Сейчас, Шарпи, потерпи. Мигом стащим тебя с лошадки.

– Шел бы ты, Обадайя!

– Уж больно вознесся, Шарпи. Взял в голову, что тебе все позволено, да? Не пройдет! Только не в этой армии. Мы не лягушатники какие-нибудь. Не носим красные сапоги. Нет у нас ихнего изящества. Здесь все попроще. Так сказано в Писании.

Шарп дернул поводья, и Хейксвилл отпрыгнул в сторону, чтобы не попасть под копыта.

– Ты арестован, Шарпи! – закаркал сержант. – Арестован! Будешь предан трибуналу! За такое к стенке ставят! – Он осклабился, показав неровные желтые зубы. – Бац, бац – и нету Шарпи. Не сразу получилось, но теперь-то я с тобой посчитаюсь. Все, Шарпи. Конец. Тебе конец. Так сказано в Писании.

– Ничего подобного там не сказано, сержант! – одернул его Маккандлесс. – Я уже предупреждал вас однажды, и, если услышу еще раз, вам несдобровать! Понятно?

– Так точно, сэр! – бодро отозвался Хейксвилл. Он не очень-то верил в то, что Маккандлесс, офицер Компании, в состоянии причинить серьезные неприятности сержанту королевской армии, но скептицизм предпочитал держать при себе, поскольку свято верил в иерархию власти. – Прошу прощения, сэр. В мыслях не имел ничего такого. Просто так брякнул.

Шотландец в третий раз перечитал документ. Что-то в нем было не так, но что именно, он никак не мог понять.

– Здесь сказано, Шарп, что вы ударили офицера. Пятого августа сего года.

– Что я сделал? – изумился Шарп. – Кого ударил?

– Капитана Морриса. Вот! – Полковник протянул сержанту бумагу. – Возьмите и прочитайте сами.

Пока Шарп читал, Хейксвилл постарался объяснить, чем именно провинился сержант:

– Напал на офицера, сэр. Ударил по голове помойным горшком. Полным горшком, сэр. Вывернул содержимое на голову. Да, сэр, на голову капитану Моррису.

– И вы единственный свидетель? – спросил Маккандлесс.

– Я и капитан Моррис.

– Не верю ни единому вашему слову, – проворчал полковник.

– А это уже трибуналу решать, сэр, прошу прощения. Ваше дело, сэр, передать преступника мне.

– Не учите меня, что я должен делать! – сердито бросил полковник.

– Так точно, сэр. Никак нет, сэр. Вы-то свой долг исполните, как и все мы. За исключением некоторых. – Хейксвилл ехидно усмехнулся и посмотрел на Шарпа. – Ну что, Шарпи, длинные слова не складываются?

Маккандлесс, наклонившись, забрал бумагу у Шарпа, который и впрямь понял из прочитанного не все. Если полковник и не верил в обвинение, то лишь потому, что верил в Шарпа. Тем не менее, хотя что-то в документе и цепляло глаз, составлен он был по всем правилам.

– Это так, Шарп? – строго спросил он.

– Конечно нет, сэр! – возмутился сержант.

– Врет, сэр. Всегда врал. У него это хорошо получается, – быстро заговорил Хейксвилл. – Брешет как сивый мерин, сэр. Вы спросите, вам каждый так и скажет. – Поспевать за конем становилось все труднее, и сержант начал задыхаться. – Вы не сомневайтесь, сэр, доставим в целости и сохранности. До самого дома. А уж там он свое получит.

Маккандлесс задумчиво грыз ноготь. Шарп возмущался, но полковник не слушал. Проехав молча несколько шагов, он взял бумагу и снова поднес к глазам, делая вид, что читает. Далеко на востоке, примерно в миле от лагеря, взметнулась вдруг пыль и заблистали клинки. Несколько маратхских всадников, притаившись в роще, наблюдали за британской армией, но выдали себя и теперь спешно отступали на север, преследуемые майсурской кавалерией.

– Жаль, – пробормотал он, качая головой. – Теперь они знают, где мы. А это что такое? Посмотрите-ка сюда, Шарп. Вы ведь пишете свою фамилию через «а»?

– Так точно, сэр.

– Поправьте меня, если я ошибаюсь, но ордер, кажется, выдан на кого-то другого. – Он подал документ Шарпу, и сержант увидел, что хвостик у «а» стерт, благодаря чему «а» превратилась в «о».

Невероятно! Чтобы полковник, воплощение честности, строгости и справедливости, пошел на такое откровенное мошенничество!

– Так точно, сэр, фамилия не моя, – с каменным лицом подтвердил он.

Хейксвилл, изумленный творящейся на его глазах несправедливостью, перевел взгляд с Шарпа на Маккандлесса, потом снова на Шарпа и опять на Маккандлесса.

– Сэр! – Слово вырвалось из него само собой.

– Вижу, сержант, вы запыхались, – сказал полковник, забирая у Шарпа бумагу. – Посмотрите сам. Ордер предписывает арестовать сержанта по имени Ричард Шорп. Этот сержант пишет свою фамилию с «а». Следовательно, он не тот, кто вам нужен, и я определенно не могу позволить вам взять его под стражу. Держите.

Маккандлесс протянул руку с документом, но разжал пальцы за мгновение до того, как Хейксвилл успел его взять, и бумажка упала на пыльную дорогу.

Хейксвилл торопливо поднял ордер и поднес к глазам.

– Чернила, сэр! – воскликнул он. – Чернила растеклись! Сэр? – Спотыкаясь на неровной дороге, сержант устремился за полковником. – Посмотрите сами, сэр! Это чернила!

Маккандлесс покачал головой:

– Мне ясно, сержант, что фамилия написана с ошибкой. Действовать на основании данного документа я не могу. Вам нужно связаться с полковником Гором и попросить его прояснить ситуацию и исправить недоразумение. Лучше всего было бы выписать новый ордер. А до тех пор я при всем желании не могу освободить сержанта Шарпа от его нынешних обязанностей. Вы свободны, Хейксвилл.

– Вы не можете так поступить, сэр! – запротестовал сержант.

Шотландец улыбнулся:

– Похоже, вы имеете в корне неверное представление об армейской иерархии. Это я, полковник, определяю ваши обязанности и решаю, что вам делать. Я говорю – свободен, и солдат исчезает с глаз долой. Так сказано в Писании. До свидания. – С этими словами Маккандлесс тронул шпорами бока Эола, и резвый скакун перешел на рысь.

Хейксвилл повернулся к Шарпу, в бессильной ярости сжимая кулаки:

– Я все равно тебя достану, Шарпи. Все равно достану. Я ничего не забыл.

– И ничего не понял, – ответил Шарп и, хлопнув лошадку по крупу, понесся за Маккандлессом. Проезжая мимо Хейксвилла, он поднял два пальца.

Свободен!

Пока.

* * *

Симона Жубер разложила восемь бриллиантов на подоконнике крохотного домика, в котором квартировали жены европейских офицеров Скиндия. Сейчас она осталась одна, потому что остальные женщины ушли на северный берег Кайтны, где расположились все три бригады. Делить их общество ей не хотелось, и Симона сослалась на недомогание, решив, что навестит Пьера, может быть, позже, перед сражением. Само сражение, как, впрочем, и его исход, ее не интересовало. Пусть дерутся, думала она, ведь потом, когда река потемнеет от британской крови, жизнь не станет лучше. Взгляд ее снова упал на бриллианты, а мысли снова повернули к тому, кто подарил их ей. Пьер, конечно, разозлится, если узнает, что его жена прячет такое сокровище, но, когда злость уляжется, он продаст камни и отправит деньги своей ненасытной семейке во Франции.

– Мадам Жубер!

Симона торопливо, одним движением смела бриллианты в кошелек, хотя окликнувший ее человек стоял снаружи, под окном, и не мог их заметить. Перегнувшись через подоконник, она увидела полковника Полмана, бодрого и улыбчивого, в нижней рубахе и подтяжках стоящего во дворе соседнего дома.

– Да, полковник?

– Хочу оставить здесь своих слонов. – Ганноверец указал на трех животных, которых именно в этот момент вводили во двор. Самый высокий из них нес на спине домик, два других были нагружены деревянными сундуками. Поговаривали, что в них-то ловкий полковник и хранил золото. – Я могу оставить свой зверинец под вашей охраной?

– И от кого мне их охранять?

– От воров, – весело ответил Полман.

– Не от британцев?

– Они сюда не пройдут, мадам. Разве что как пленные.

Перед глазами молодой женщины снова возник сержант Ричард Шарп. С детских лет ей внушали, что британцы – народ практичный, бессовестный, по глупости и недомыслию препятствующий распространению французского просвещения. Но, подумала вдруг Симона, может быть, в этих пиратах и есть некое обаяние.

– Хорошо, полковник, я присмотрю за ними, – крикнула она.

– А вы со мной пообедаете? У меня есть холодный цыпленок и теплое вино.

– Я обещала навестить Пьера, – сказала она, со страхом представляя двухмильную поездку через равнину к берегу Кайтны, где разместился полк майора Додда.

– В таком случае, мадам, я сам сопровожу вас туда, – любезно предложил Полман.

Ганноверец уже решил, что по завершении баталии предпримет наступление на мадам Жубер, проверив твердость ее добродетели. Кампания обещала стать забавной и любопытной, но вряд ли особенно трудной. Обойденные счастьем женщины легко уступают сочувствию и терпению, а времени у него после разгрома Уэлсли и Стивенсона будет в избытке. К тому же победа над мадам Жубер доставит дополнительное удовольствие, поскольку позволит обойти на этом направлении майора Додда.

Для охраны трех великанов Полман выделил двадцать солдат. Он никогда не отправлялся в бой верхом на слоне, чтобы не стать мишенью для вражеских пушкарей. Другое дело прокатиться во главе парадного шествия после окончания кампании. Победа, как надеялся ганноверец, сделает его по-настоящему богатым, богатым настолько, чтобы начать строительство собственного мраморного дворца, в залах которого будут висеть знамена поверженных врагов. От сержанта до князя – немалый путь за десять лет, и основой для последнего шага было припрятанное в Ассайе золото. Полман приказал начальнику стражи не допускать во двор никого, даже самого раджу Берара, войско которого тоже разместилось в деревне, потом распорядился снять с домика и убрать в сундуки золоченые панели.

– Если случится худшее, – предупредил он назначенного начальником стражи субадара, – жди меня здесь. Хотя, конечно, ничего не случится.

Стук копыт возвестил о возвращении конного патруля. Три дня Полман держал кавалерию на коротком поводке, не разрешая удаляться от лагеря более чем на милю, чтобы не спугнуть спешащего на север к приготовленной для него ловушке Уэлсли, но нынче утром все же выслал на юг несколько дозоров. И вот один из них, возвратясь, принес радостное известие, что неприятель находится на расстоянии всего лишь четырех миль от Кайтны. Полман уже знал, что вторая британская армия под командованием Стивенсона идет западнее, параллельным курсом и что от первой ее отделяет не менее десяти миль. Это означало, что британцы допустили ошибку. Дали маху. Стремясь как можно скорее достичь Боркардана, Уэлсли вел своих людей именно туда, где их и ожидала вся маратхская армия.

Решив не терять времени на ожидание мадам Жубер, полковник приказал седлать коня и, отдав последние распоряжения, поспешил на берег Кайтны в сопровождении телохранителей и адъютантов, не занятых охраной золота. Передав радостную новость Сальеру и Дюпону, он собрал своих офицеров и дал каждому четкие инструкции. Последним был майор Додд.

– Я слышал, что британцы собираются стать лагерем в Наулнии. Думаю, нам следует пройти на юг и ударить первыми. Одно дело подпустить Уэлсли так близко, и совсем другое – втянуть его в сражение.

– Тогда почему мы этого не делаем? – спросил Додд.

– Потому что Скиндия не разрешает. Настаивает на оборонительной тактике. Нервничает. Боится. Не желает делать первый шаг. – (Майор сплюнул, но от каких-либо замечаний в адрес магараджи воздержался.) – Между тем ожидание чревато опасностью, – продолжал полковник. – Уэлсли может остановиться и подождать Стивенсона – в таком случае его силы возрастут вдвое.

– Что ж, мы разобьем их разом, – уверенно заметил Додд.

– Разбить-то разобьем, – сухо согласился Полман, – но я бы предпочел сразиться с каждым по отдельности. – Разумеется, он не сомневался в победе – для сомнений просто не было оснований, – но, будучи человеком осторожным и не склонным к неоправданному риску, предпочел бы сразиться с двумя маленькими армиями, а не с одной средних размеров. – Нам остается лишь рассчитывать на самоуверенность Уэлсли. На то, что он не пожелает ждать и атакует первым. Если у вас есть бог, майор, молитесь ему.

Молиться было за что. Решив атаковать, Уэлсли послал бы своих людей через реку, ширина которой составляла шестьдесят–семьдесят шагов. В период муссона глубина Кайтны достигала двенадцати–пятнадцати футов, но, поскольку дожди запаздывали и уровень воды понизился, она уменьшилась до шести-семи. Разумеется, ни один командующий не погнал бы армию форсировать такую преграду, но непосредственно перед позициями Полмана на реке было несколько бродов. Полман рассчитывал на то, что британцы не устоят перед соблазном воспользоваться ими и, перейдя на северный берег, продолжат движение и атакуют Ассайе с ходу. Он заранее собрал крестьян из соседних деревень, от Ассайе до Варура, от Кодулли и Таункли до Пипулгаона, и поставил перед ними один вопрос: в каком месте через реку перегоняют быков. Он нарочно упомянул о быках, потому что там, где проходят быки, могут пройти и пушки. Все ответили одинаково: в такой сезон для переправы пригоден только один участок, между Кодулли и Таункли. Можно, конечно, говорили крестьяне, перегнать быков и выше по реке, у Боркардана, но зачем тратить полдня на дорогу до Боркардана, если у тебя под носом, между двумя деревнями, целых восемь бродов?

– Есть ли переправы ниже по реке? – спросил Полман.

Все крестьяне, не сговариваясь, покачали головой:

– Нет, сахиб, только не в дождливый сезон.

– Но сейчас-то сезон не дождливый.

– Все равно, сахиб, других переправ нет. – Они отвечали твердо, как люди, прожившие здесь всю жизнь и знавшие реки, деревни и земли не хуже чем свои пять пальцев.

И все-таки полной уверенности у полковника еще не было.

– А если человеку надо перейти реку одному, без скота, где он может переправиться?

Крестьяне дали тот же ответ:

– Между Кодулли и Таункли, сахиб.

– И нигде больше?

Других переправ нет, заверили старожилы, и это означало, что Уэлсли придется переходить Кайтну буквально на глазах ожидающего его на другом берегу противника. Задача перед британцами стояла нелегкая: спуститься с орудиями по крутому южному берегу, пересечь довольно широкий участок топи, переправиться через реку и подняться на отвесный северный берег, находясь все это время под огнем маратхских батарей. Мало того, на равнине их ждали еще и стрелки. Выбор брода ничего не менял – растянувшиеся в длинную линию три бригады Полмана прикрывали весь участок реки от Кодулли до Таункли. И пусть примерно половину из размещенных на этом отрезке восьмидесяти орудий составляли легкие пушки, стреляющие пяти-шестифунтовыми ядрами, вторая половина представляла собой силу куда более грозную, а обслуживающие тяжелую артиллерию пушкари-португальцы из Гоа знали свое дело отлично. Сгруппированные в восемь батарей, по одной на каждый брод, орудия не оставляли противнику ни малейшего шанса оказаться вне сектора обстрела: буквально каждый дюйм земли мог быть либо измолочен картечью, либо изрешечен ядрами. Лучшие пехотные части Полмана были готовы ударить по деморализованным артобстрелом красномундирникам из мушкетов, а сдвинутая к западу, в сторону Боркандана, несметная кавалерия ждала сигнала, чтобы довести дело до конца, изведав радость преследования и резни.

По оценке Полмана, передовая линия обороны должна была нанести британцам решающий урон, а кавалерия утвердить победу, не позволив противнику организованно отступить. И все же он предусматривал возможность того, что враг переправится через Кайтну и даже сумеет выйти на равнину неким подобием организованного строя. Ганноверец сильно сомневался, что потрепанным красномундирникам удастся отбросить три его бригады, но предполагал в таком случае отступить на две мили к деревне Ассайе, спровоцировав британцев на штурм миниатюрной крепости, который стоил бы им дополнительных потерь. Жители Ассайе, как и многих других равнинных деревень, пребывали в постоянном страхе перед разбойниками, а потому все крайние дома примыкали друг к другу и были защищены глухой глиняной стеной, лишь немного уступающей по высоте и толщине стене Ахмаднагара. Улицы деревни Полман приказал блокировать повозками. В сплошной внешней стене пробили амбразуры для установки малокалиберных, двух- и трехфунтовых орудий. За ней же разместились и двадцать тысяч пехотинцев раджи Берара. Их боевые возможности ганноверец оценивал скептически, но наличие резерва, который можно бросить в бой, если на Кайтне что-то пойдет не так, придавало дополнительной уверенности.

Оставалась последняя проблема, и, чтобы решить ее, полковник предложил Додду проводить его на левый фланг обороны.

– Если бы вы были на месте Уэлсли, где нанесли бы основной удар?

Недолго подумав, майор пожал плечами, как бы желая показать, что ответ очевиден:

– Я бы сосредоточил лучшие силы, чтобы попытаться пробиться на фланге.

– На каком?

Додд осмотрелся. Логично было бы ответить, что Уэлсли предпочтет атаковать западный фланг, ближе к Кодулли, поскольку армия Стивенсона подходила именно оттуда, но Стивенсон был еще далеко, а полковник почему-то направлялся на восточный фланг.

– На восточном? – неуверенно предположил он.

Полман кивнул:

– Согласен. Прорвав наш левый фланг, он окажется между нами и Ассайе и таким образом расколет нас надвое.

– Но тогда нам будет легче взять его в кольцо, – указал Додд.

– Я бы предпочел не допустить такой вариант развития событий.

Полман опасался, что, прорвавшись на левом фланге, британцы могут захватить Ассайе, и, хотя в общем тактическом плане это не имело бы большого значения, поскольку все три бригады сохраняли свободу оперативного маневра, над спрятанным в деревне золотом могла бы нависнуть серьезная опасность. Вот почему он хотел по мере возможности укрепить восточный фланг, а самой боеспособной из имеющихся в его распоряжении частей был, несомненно, полк Додда. Сейчас левый фланг защищал один из полков Дюпона, неплохо обученный и вполне надежный, но все же не столь хороший, как Кобры майора.

Полман кивнул в сторону одетых в коричневые мундиры пехотинцев голландца, взгляды которых притягивала расположенная за рекой деревня Таункли.

– Хорошие солдаты. Но ваши лучше.

– Лучших найти трудно.

– Остается лишь надеяться, что они не дрогнут, потому что на месте Уэлсли я бы атаковал именно на том участке. Лобовой удар, фланговый обходной маневр и выход в тыл с захватом Ассайе. Признаюсь, мне немного не по себе.

Не разделяя не вполне понятной тревоги полковника – Додд полагал, что даже самые лучшие в мире части не смогли бы сохранить боеспособность после переправы через реку под убийственным огнем артиллерийских батарей, – майор соглашался с ним в оценке важности левого фланга.

– Так дайте Дюпону подкрепление, – не подозревая подвоха, предложил он.

Полман довольно убедительно изобразил удивление, словно мысль о подкреплении не приходила ему в голову:

– Вы думаете? Хм, действительно. Почему бы и нет? Вы готовы, майор? Закрыть левый фланг?

– Левый фланг? – с сомнением протянул Додд.

Согласно традиции, самым почетным местом в боевом порядке считался правый фланг, и, хотя в войсках Полмана этого правила не придерживались, а многие о такого рода тонкостях даже не слыхивали, Уильям Додд мог счесть перевод на левый фланг унизительным. Именно поэтому Полман разыграл спектакль, спровоцировав капризного англичанина на неосторожное предложение.

– Разумеется, Дюпон командовать вами не будет – вы остаетесь в моем прямом подчинении и сохраните полную оперативную самостоятельность, – заверил майора Полман и, выдержав паузу, добавил: – Конечно, если вы откажетесь, я пойму ваши резоны, но тогда честь разгромить правый фланг британцев придется уступить кому-то другому.

– Мой полк справится с задачей, сэр! – торжественно провозгласил Додд.

– Имейте в виду, на вас ложится большая ответственность.

– Я выполню задание! – твердо пообещал майор.

Полковник благодарно улыбнулся:

– Признаюсь, я надеялся, что именно это вы и скажете. Другими полками командуют лягушатники и голландцы, а я хотел бы иметь на самом ответственном участке именно англичанина.

– Я в вашем распоряжении, сэр.

Вот и нашел глупца, думал Полман, возвращаясь к центру обороны. С другой стороны, что может быть лучше надежного и проверенного идиота? Через несколько минут Кобры Додда снялись с прежней позиции и передислоцировались на левый фланг. Строй сомкнулся. Все было готово. Оставалось лишь подождать, пока противник усугубит первую промашку еще одним просчетом и бросится в атаку, и тогда можно будет завершить карьеру блистательной победой, окрасив мутные воды Кайтны британской кровью. Только бы они не остановились, повторял как заклинание Полман. Только бы атаковали. И тогда этот день покроет его вечной славой.

* * *

Британский лагерь раскинулся вокруг Наулнии. Выстроившиеся шеренгами палатки приняли под свою тень усталую пехоту, квартирмейстеры отправились договариваться с сельчанами насчет покупки хлеба, а кавалеристы повели лошадей к протекавшей к северу от деревни реке Пурна. Один из эскадронов 19-го драгунского полка получил задание переправиться на другой берег и провести неглубокую, на пару миль, разведку.

Полковник Маккандлесс палатке предпочел раскидистое дерево. Ординарца у него не было, брать слугу он не хотел, а потому сам вытер Эола пучком соломы. Шарп принес с реки ведро воды.

– Вы понимаете, сержант, что мне пришлось пойти на подделку ордера? – строго спросил шотландец, когда Шарп поставил ведро.

– Так точно, сэр. Хотел вас поблагодарить…

– Сомневаюсь, что заслуживаю благодарности, и тешу себя надеждой, что, возможно, предотвратил большую несправедливость. – Он поднял седельную сумку, вынул из нее Библию и протянул книгу Шарпу. – Положите на Писание правую руку и поклянитесь, что не совершали того, в чем вас обвиняют.

Сержант положил руку на потертый переплет. Чувствовал он себя при этом довольно глупо, но Маккандлесс подошел к делу со всей серьезностью, и Шарп тоже попытался придать лицу соответствующее значимости момента выражение.

– Клянусь, сэр. Я его не трогал и даже не видел. – Прозвучало убедительно, в меру торжественно, с долей праведного возмущения и святой невинности, но то было слабое утешение. Пусть пока опасность прошла стороной, но просто так – и это Шарп понимал – от обвинения не открутишься. – И что теперь, сэр?

– Наш долг сделать все для торжества истины, – туманно ответил Маккандлесс. Он все еще не мог избавиться от чувства, что в ордере что-то не так. Забрав у Шарпа Библию, полковник спрятал ее в сумку и, устало вздохнув, потер поясницу. – Сколько мы сегодня прошли? Миль четырнадцать? Или пятнадцать?

– Около того, сэр.

– Возраст, Шарп. Я его чувствую. Нога зажила, так теперь спина разболелась. Хорошего мало. Слава богу, завтра нас ждет совсем короткий переход. Миль десять, не больше. А потом – драчка. – Маккандлесс достал из кармашка часы и откинул крышку. – У нас пятнадцать минут, так что, пожалуй, стоит приготовить оружие.

– Пятнадцать минут, сэр?

– Сегодня воскресенье, Шарп! День Господень. Капеллан проведет службу, и я настаиваю, чтобы вы пошли со мной. Его стоит послушать. Но сначала почистите мушкет.

Сержант залил в дуло кипятка, поболтал, чтобы смыть остатки пороха, и вылил воду. Вообще-то, по его мнению, мушкет в чистке не нуждался, но спорить с Маккандлессом не хотелось. Потом смазал замок и поставил новый кремень. Позаимствовав у одного из конников Севаджи точильный камень, наточил до блеска штык. Протер лезвие смоченной в масле тряпицей. Убрал штык в ножны. Оставалось только прослушать службу, поужинать, напоить коней и лечь спать. Обычные, рутинные дела. И неотступная, не дающая покоя мысль о том, что враг уже близко, на расстоянии короткого марша, в Боркардане. Шарпа била нервная дрожь. Что такое настоящее сражение? Выдержит ли он? Или сломается, как тот капрал в Бокстеле, который вдруг понес какую-то чепуху насчет ангелов, а потом помчался, как мартовский заяц, через фландрский дождь?

В полумиле от того места, где предавался тревожным размышлениям Шарп, разворачивался обоз. Там стреножили быков, привязывали к кольям быков и к деревьям слонов. Водоносы таскали воду для животных из мутных оросительных канав. Фуражиры, вооружившись косами, отправлялись на поиски корма. Слонов кормили свежими пальмовыми листьями и сдобренным маслом рисом. И капитану Маккею, носившемуся в этом хаосе на низенькой гнедой лошадке, приходилось решать десятки вопросов, от складирования боеприпасов до обеспечения кузнецов подковами. Неудивительно, что, увидев Хейксвилла и его людей, капитан от души обрадовался:

– Сержант? Вы еще здесь? А я думал, вы уже заковали этого негодника в цепи!

– Проблемы, сэр, – ответил Хейксвилл, замирая по стойке смирно.

– Вольно, сержант, вольно. Так что, вы его не нашли?

– Еще нет, сэр.

– И вернулись в мое распоряжение? Отлично. Просто отлично.

Маккей был еще молодым офицером, изо всех сил старавшимся видеть в людях только лучшее, и, хотя сержант из 33-го полка не внушал симпатии, он всячески стремился заразить его своим энтузиазмом.

– Пуккали, сержант. Пуккали.

Щека у Хейксвилла задергалась.

– Пуккали, сэр?

– Да, водоносы.

– Я знаю, сэр, кто такие пуккали, как-никак столько лет провел среди этих нехристей, что и не сосчитать, но, простите, сэр, не понимаю, я здесь при чем?

– Нам нужно устроить для них сборный пункт, – объяснил Маккей. Пуккали были в каждом подразделении и во время сражения занимались тем, что доставляли солдатам воду. – Кому-то надо за ними присматривать. Ребята они хорошие, но уж больно боятся пуль! Их надо подгонять. Я завтра буду занят доставкой боеприпасов, так что… не могли бы вы взять эту обязанность на себя? Приглядеть за тем, чтобы парни делали свое дело как положено? – Среди «парней» были и мальчишки, и старики, и калеки, и слабоумные, и глухонемые. – Отлично! Прекрасно! Проблема решена! А теперь, сержант, вам следует хорошенько отдохнуть. Завтра нас всех ждет веселый денек! И кстати, в семьдесят четвертом сейчас проводят службу. Рекомендую для бодрости духа. – Майор улыбнулся сержанту и, заметив прокатившуюся мимо повозку, устремился в погоню. – Эй! Эй! Подождите! Не туда! Поворачивайте сюда!

– Пуккали. – Хейксвилл сплюнул под ноги. – Пуккали! – Ему никто не ответил – все уже знали, что, когда сержант чем-то особенно недоволен, от него лучше держаться подальше. – Ну да ладно, могло бы быть и хуже.

– Хуже? – не удержался рядовой Флэгерти.

Хейксвилла передернуло.

– У нас проблема, парни, – мрачно сообщил он. – Эта проблема – один шотландский полковник. Не желает, видите ли, соблюдать установленный порядок. Этого я не позволю. Не допущу! На кону, парни, честь полка. Да. Крутит-вертит, мнит себя самым хитрым. Но я-то вижу его насквозь. Вижу насквозь его гнилую шотландскую душонку. Шарпи, похоже, приплачивает ему. Не иначе. А что? Так оно и есть! Порча и гниль, парни, кругом порча и гниль. – Хейксвилл мигнул. Мозг его напряженно работал. – Завтра, парни, мы погоним этих чертовых лодырей туда, где убивают. И тогда у нас обязательно будет шанс. Ради чести полка мы должны воспользоваться шансом. Ради чести полка, да!

– Воспользоваться шансом? – спросил Лоури. – Как это?

– Шлепнуть мерзавца, дубина!

– Убить Шарпа?

– Вот наградил Господь помощничками, придурок на придурке. Не Шарпа! Он нам нужен в тихом местечке, где никто не помешает порезать его на ремни. Убрать надо полковника! Как только подстрелим мистера чертова Маккандлесса, так и Шарпи, считай, уже наш.

– Полковника нельзя убивать! – возразил Кендрик, повергнутый в ужас одной лишь мыслью о том, что придется поднять руку на офицера.

– Ты, рядовой Кендрик, – процедил сквозь зубы Хейксвилл и с силой ткнул в бок солдату дулом мушкета. – Ты поднимешь мушкет… взведешь курок… – Он взвел курок, и все услышали сухой щелчок. – А потом выстрелишь. – Сержант спустил курок. Порох на полке вспыхнул и зашипел. Кендрик шарахнулся в сторону. Из замка вырвался дымок, но выстрела не последовало. Хейксвилл загоготал. – Поймал, а? Ты, небось, и штаны уже обмочил? Думал, я пущу тебе пулю в брюхо, а? Нет. Но ты завтра это сделаешь. Подстрелишь проклятого шотландца. Пустишь пулю в брюхо, или в башку, или куда еще – главное, чтоб он сдох. Завтра. – Все промолчали. Хейксвилл прошелся взглядом по нахмуренным лицам. Ухмыльнулся. – Каждому дополнительную долю, парни. Если сделаете. Каждому дополнительную долю. Хотите брать офицерских шлюх, когда вернетесь домой? Всего-то и надо, что пустить одну пулю куда следует. – Он хищно оскалился. – Завтра, парни, завтра.

Но в этот момент за рекой, там, куда отправился на разведку конный разъезд 19-го драгунского полка, все вдруг изменилось.

* * *

Уэлсли спешился, сбросил мундир и подошел к стоящему на треноге тазику. Командовавший в тот день пикетами подполковник Оррок воспользовался моментом, чтобы пожаловаться на приданные его скромному отряду две легкие пушки.

– Они за нами не поспевают, сэр. Постоянно отстают на триста, а то и четыреста ярдов. На четыреста ярдов!

– Я ведь просил вас, Оррок, идти рысью, – сказал генерал, вытирая насухо лицо и проклиная привязавшегося зануду.

– А если бы на нас напали! – запротестовал подполковник.

Генерал вздохнул, понимая, что Оррока нужно как-то успокоить.

– Кто ими командует?

– Барлоу, сэр.

– Хорошо, я с ним поговорю, – пообещал Уэлсли, поворачиваясь к промелькнувшему между палатками дозору 19-го драгунского полка. Драгунам было приказано провести разведку на другом берегу Путны, и их скорое возвращение озадачило генерала. Присмотревшись, он увидел, что разведчики сопровождают группу индийских торговцев, бхинджари. – Извините, Оррок, – бросил Уэлсли, набрасывая мундир.

– Так вы поговорите с Барлоу, сэр? – спросил подполковник.

– Я ведь уже сказал, не так ли? – отозвался генерал, направляясь к всадникам.

Командир дозора, капитан, легко спешившись, кивком указал на одного из бхинджари, очевидно старшего:

– Наткнулись на них в полумиле к северу от реки, сэр. У них восемнадцать повозок с зерном. Утверждают, что противника в Боркардане уже нет. Зерно они собираются продать в Ассайе.

– В Ассайе? – Генерал нахмурился – название ничего ему не говорило.

– Деревушка, сэр, в четырех или пяти милях отсюда. Утверждают, что войско там.

– В четырех или пяти милях? – удивленно переспросил генерал. – Вы уверены?

Капитан пожал плечами:

– Они так говорят, сэр. – Он повернулся к торговцам, безмятежно стоявшим в окружении кавалеристов.

Господи, подумал Уэлсли. Неужели враг так близко? Неужели его обманули? Противник сыграл на опережение и теперь в любую минуту мог ударить с севера по практически беззащитному британскому лагерю. И Стивенсону уже никак не успеть. Шотландцы распевают свои гимны, а неприятель всего в четырех милях! Генерал резко обернулся:

– Баркли! Кэмпбелл! Лошадей! Живо!

Внезапная суета у генеральской палатки не осталась незамеченной – по лагерю мгновенно разлетелись слухи. Тревога усилилась, когда вслед за командующим и его двумя адъютантами к реке устремился весь 19-й драгунский и 4-й полк индийской кавалерии. Полковник Маккандлесс возвращался в расположение 74-го батальона вместе с Шарпом, но, заметив промчавшихся всадников, повернул к привязанному у дерева Эолу.

– Быстрее, Шарп!

– Куда, сэр?

– Сейчас узнаем. Севаджи!

– Мы готовы.

Отряд полковника оставил лагерь через пять минут после генерала. Впереди еще висела в воздухе поднятая кавалерией пыль. Маккандлесс дал коню шпоры. Они мчались между крохотными полями, прорезанными глубокими сухими оврагами и отгороженными друг от друга колючими изгородями. Через некоторое время генерал со всей кавалерией свернул на скошенное поле, но полковник не стал следовать его примеру.

– Нет смысла гонять понапрасну лошадей, – объяснил он, хотя скорее дело было не в заботе о животных, а в желании первым добраться до реки и выяснить, в чем причина внезапной суматохи.

Два кавалерийских полка уходили все дальше на восток, но никаких признаков неприятеля пока не обнаружилось.

Ускакавшие вперед Севаджи и его люди поднялись на гребень холма, остановились и круто повернули назад. Шарп напрягся, ожидая, что вот сейчас из-за холма вылетит орда маратхских всадников, но горизонт оставался пустым. Индийцы же, спустившись, остановились у подножия гряды и спешились.

– Не надо, полковник, чтобы вас увидели, – сухо сказал Севаджи, когда Маккандлесс остановился рядом.

– Увидели? Кто?

– Взгляните сами. Только лучше сойдите с коня.

Спешившись, Маккандлесс и Шарп поднялись по склону к зарослям кактусов и, притаившись за ними, осторожно выглянули. Сержант, никогда не видевший ничего подобного, замер от изумления.

Это была не армия, а настоящая орда, целый народ, снявшийся с обжитого места и перекочевавший сюда, на пустынное плоскогорье. Десятки тысяч людей, бесчисленные ряды палаток растянулись на несколько миль. Мужчины и женщины, дети и пушки, верблюды и быки, палатки и ракетные батареи – казалось, этому нет конца.

– Вот дьявол! – вырвалось у Шарпа.

– Сержант!

– Извините, сэр.

Впрочем, извинением Шарпу служило уже то, что подобной армии не доводилось видеть и полковнику. Ближайшие люди находились не более чем в полумиле от холмистой гряды, за мутной, неопределенного цвета рекой, катившей свои воды между крутыми глинистыми берегами. На ближнем из них раскинулась деревушка, на дальнем, в сотне ярдов от воды, вытянулась цепь артиллерийских орудий, крупных и мелких и раскрашенных в разные цвета. Именно их видел Шарп в лагере Полмана. За пушками располагалась пехота, а за пехотой бесчисленная, теряющаяся к востоку из виду кавалерия. Еще дальше начинался лагерь. Острые глаза Шарпа рассмотрели вдалеке занятую пехотой деревушку. Кое-где мелькали яркие пятна знамен.

– Сколько ж их здесь?

– По меньшей мере тысяч сто, – неуверенно предположил Маккандлесс.

– Никак не меньше, – согласился Севаджи. – Но большинство пришли сюда за добычей, а не воевать. – Индиец приник к длинной подзорной трубе. – А от кавалерии в сражении толку мало.

– Да, драться – дело вон тех парней. – Маккандлесс указал на растянувшуюся за артиллерией шеренгой пехоту. – Тысяч пятнадцать, да?

– Четырнадцать или пятнадцать. В любом случае слишком много.

– Орудий тоже слишком много, – хмуро заметил полковник. – Придется отступать.

– Разве мы пришли сюда не драться? – подал голос Шарп.

– Сюда мы пришли с тем, чтобы отдохнуть и завтра двинуться к Боркардану, – язвительно отозвался Маккандлесс, – а не для того, чтобы атаковать такую вот армию с пятью тысячами пехоты. Они знали, что мы идем, они приготовились и теперь только ждут, когда мы полезем под огонь. Уэлсли не дурак, сержант. Сейчас мы отступим, соединимся со Стивенсоном, а потом посмотрим, что делать дальше.

Шарп облегченно вздохнул – знакомство с реалиями битвы откладывалось. Вместе с облегчением он испытал, однако, странное разочарование. Разве не должен солдат стремиться в бой? А если не стремится, уж не трусость ли это?

– Отступать будет нелегко, – предупредил Севаджи. – Они пошлют за нами кавалерию.

– От кавалерии как-нибудь отобьемся, – уверенно заявил полковник и похлопал коня по крупу. – Вон он! На левом фланге! – Шотландец вытянул руку, и Шарп, повернув голову, увидел на дальнем краю вражеской шеренги белые фигурки. – Толку мало, но, по крайней мере, мы знаем, что он здесь.

– Не могу разделить вашу радость, – заметил Севаджи и протянул трубу Шарпу. – Посмотрите сами, сержант.

Шарп положил трубу на толстый лист кактуса и медленно провел взглядом по растянувшейся вдоль берега оборонительной линии. Люди спали в тени, ставили палатки, сидели группками на траве, а некоторые, похоже, даже играли в карты. Между солдатами прогуливались офицеры, как индийцы, так и белые. Не столь миролюбиво выглядели пушки, рядом с которыми стояли ящики с боеприпасами. Направив подзорную трубу на дальний, левый фланг неприятельской шеренги, он увидел не только людей Додда в белых мундирах, но и кое-что еще. Два огромных орудия, превосходящие все, с чем ему когда-либо приходилось сталкиваться.

– У них есть осадные орудия, сэр, – сказал Шарп, и Маккандлесс тут же повернул свою трубу.

– Восемнадцатифунтовики. Или крупнее? – Полковник сложил трубу. – Интересно, почему их патрулей нет на этом берегу?

– Потому что они не хотят нас спугнуть, – ответил Севаджи. – Им надо, чтобы мы выскочили прямо под пушки и полегли все в реке, но я не сомневаюсь, что в лесу прячутся разведчики, которые немедленно донесут Полману, если мы начнем отступать.

Стук копыт заставил Маккандлесса обернуться. Полковник даже схватился за рукоять сабли, ожидая, наверное, появления упомянутых индийцем вражеских разведчиков, но это был всего лишь генерал Уэлсли в сопровождении двух адъютантов.

– Они все здесь, Маккандлесс! – весело крикнул генерал.

– Похоже, что так, – откликнулся полковник.

Уэлсли натянул поводья, ожидая, пока шотландец спустится с холма и подойдет ближе.

– Они уверены, что мы предпримем лобовую атаку. – Генерал покачал головой, как будто мысль о фронтальном наступлении представлялась интересной и ему самому.

– По крайней мере, выстроились как раз для нее.

– Похоже, принимают нас за полных идиотов. Который час?

Один из адъютантов посмотрел на часы:

– Без десяти полдень, сэр.

– Вполне достаточно, – пробормотал генерал. – Вперед, джентльмены. И не высовывайтесь – нам никак нельзя их спугнуть.

– Спугнуть, сэр? – с улыбкой спросил Севаджи, но Уэлсли оставил вопрос индийца без ответа и, пришпорив Диомеда, понесся параллельно реке на восток.

В полях шныряли кавалеристы. Шарп подумал было, что они разыскивают притаившихся неприятельских разведчиков, но драгун больше интересовали местные крестьяне. Проскакав две мили, генерал остановился под прикрытием невысокого холма. Через несколько минут к нему привели группу запыхавшихся крестьян. Уэлсли, поднявшись на вершину, опустился на колени и развернул подзорную трубу.

– Спросите у них, есть ли здесь брод! – крикнул он адъютантам.

Поспешная консультация завершилась тем, что крестьяне покачали головой. Единственное место для переправы, уверяли они, там, где расположилась армия Скиндия.

– Найдите кого-нибудь посмекалистей и приведите сюда! – приказал генерал. – Полковник, помогите с переводом.

Маккандлесс выбрал одного из крестьян и поднялся вместе с ним на вершину холма. Шарп, хотя его и не звали, последовал за полковником. Генерал не стал его прогонять и лишь еще раз предупредил не высовываться.

– Вот там, – он указал на деревушку на южном берегу Кайтны, – что это? Как она называется?

– Пипулгаон, – ответил индиец и добавил, что там живут две его сестры и мать.

Пипулгаон лежал в полумиле от холма и примерно в двух милях от Таункли, деревни, расположенной напротив левого фланга маратхской оборонительной линии. Обе деревни находились на южном берегу Кайтны, тогда как противник поджидал британцев на северном, и Шарп генеральского интереса не понял.

– Спросите, есть ли у него родственники на северном берегу.

Получив ответ, Маккандлесс перевел его генералу:

– У него там брат, сэр, и две двоюродные сестры.

– И как же его мать навещает своего сына, который живет за рекой? – спросил Уэлсли.

Объяснение получилось длинное. В сухую погоду, рассказал крестьянин, она просто переходит реку вброд, а в дождливый сезон, когда вода поднимается, проходит выше по течению и пользуется переправой у Таункли. Уэлсли недоверчиво хмыкнул.

– Кэмпбелл! – крикнул он, не опуская трубу, и, не получив ответа, обернулся. – Шарп? Хорошо. Идите сюда.

– Сэр?

– У вас глаза молодые. Подойдите ближе, но только пригнитесь.

Сержант поднялся на холм и встал на колени. Генерал сунул ему подзорную трубу:

– Посмотрите сначала на деревню, потом на другой берег и скажите, что вы там видите.

Шарп не сразу нашел Пипулгаон, а когда нашел, перед ним вдруг выросли глиняные стены. Он медленно повернул трубу, скользя взглядом по быкам, козам и курам, развешанному на прибрежных кустах белью, бурой воде, обрывистому берегу и деревьям. Внезапно за пологими холмами снова появились крытые соломой крыши.

– Там еще одна деревня, сэр.

– Точно? Вы уверены?

– Уверен, сэр. Хотя, может быть, это только сараи для скота.

– Скот вдалеке от деревни держать не станут, – тоном знатока заметил генерал. – Тем более что здесь на него всегда найдутся охотники. – Маккандлесс, спросите, есть ли на том берегу, напротив Пипулгаона, какая-нибудь деревня.

Выслушав вопрос, крестьянин кивнул.

– Варур, – сказал он и услужливо добавил, что староста деревни приходится ему двоюродным братом.

– Шарп, какое между ними расстояние?

Шарп задумался на пару секунд.

– Примерно триста ярдов, сэр.

Генерал забрал у него подзорную трубу и сбежал с холма.

– Не знаю случая, чтобы две деревни, расположенные одна против другой, не соединялись переправой.

– Он утверждает, что переправы нет. – Маккандлесс кивнул на крестьянина.

– Он либо мошенник, либо лгун, либо просто дурак, – бодро заметил Уэлсли. – Последнее наиболее вероятно. – Он задумчиво наморщил лоб, постукивая пальцами по трубе. – Уверен, брод здесь есть.

– Сэр! – крикнул, сбегая с соседнего холмика, Кэмпбелл. – Противник сворачивает лагерь!

– Вот как? Не может быть. – Генерал вернулся на только что оставленный наблюдательный пункт и снова развернул трубу. Пехота на северном берегу Кайтны осталась на месте, но далеко за ее спиной, у укрепленного поселка, солдаты действительно снимали палатки. – Опять убегают, – раздраженно проворчал Уэлсли.

– Или готовятся атаковать нас, – предположил настроенный на худшее Маккандлесс.

– Кавалерия переходит реку, – добавил Кэмпбелл.

– Нам беспокоиться не о чем. – Уэлсли снова повернулся к двум деревушкам. – Должен быть брод. Нельзя здесь без брода, – прошептал он тихо, так что услышал его только Шарп. – Иначе быть не может. – Он надолго замолчал.

– Кавалерия, сэр, – напомнил Кэмпбелл.

Генерал вскинул голову:

– Что?

– Вон там, сэр.

Кэмпбелл вытянул руку – из-за деревьев появилась большая группа всадников. Однако, вместо того чтобы напасть на противника, явно уступающего им числом, они остановились, не решаясь двинуться дальше.

– Пора возвращаться, – сказал Уэлсли. – Кэмпбелл, дайте этому вруну рупию. Уходим.

– Планируете отступить, сэр? – спросил Маккандлесс.

Генерал, уже спустившийся на половину склона, остановился и удивленно посмотрел на шотландца:

– Отступить?

Полковник моргнул:

– Но, сэр, вы ведь не собираетесь атаковать их?

– А вы знаете другой способ исполнить волю его величества? Конечно, мы их атакуем! Там есть брод. – Уэлсли выбросил руку в направлении Пипулгаона. – И пусть этот тупица утверждает обратное, но переправа должна быть. Перейдем реку, сомнем их левый фланг и разнесем в клочья! Но надо спешить! Скоро полдень. У нас с вами, джентльмены, три часа. Три часа до начала боя. Три часа до удара по их флангу. – И с этими словами генерал поспешил к своему белому арабскому жеребцу.

– Боже помилуй!.. – вздохнул Маккандлесс. – Боже помилуй…

Вспомнить о Боге было и впрямь нелишне, поскольку пятитысячной армии предстояло переправиться через реку там, где ее никто не переходил, и атаковать неприятеля, имеющего по меньшей мере десятикратное численное превосходство.

– Боже помилуй, – в третий раз повторил полковник и последовал за генералом.

Враг опередил их на целый переход, солдаты шли всю ночь, устали и не успели как следует отдохнуть, но Уэлсли не было до этого никакого дела – он не желал упускать момент.

Глава девятая

– Вон там! – Майор Додд протянул руку.

– Не вижу, – пожаловалась Симона Жубер.

– Отложите трубу и посмотрите невооруженным взглядом, мадам. Вот! Видите блеск?

– Где?

– Там! – Додд снова поднял руку. – За рекой. Низкий холмик с тремя деревьями.

– А!

Симона увидела наконец блеск отраженного стеклом солнечного света. На другом берегу реки, намного ниже левого фланга, где стоял полк Додда, кто-то тоже смотрел в подзорную трубу.

Симона и ее муж обедали с майором, пребывавшим в заметно приподнятом настроении: сражение неизбежно и основной удар британцев неизбежно придется на левый фланг, где стояли его Кобры.

– Это будет бойня, мадам, – хищно улыбаясь, говорил Додд. – Настоящая бойня!

Вместе с капитаном они уже побывали на берегу Кайтны, и майор, показав молодой женщине броды, подробно и красочно расписал, как британцы попадут под перекрестный огонь маратхской артиллерии и как, в отсутствие иного варианта, им останется только идти вперед под смертоносным градом ядер и картечи.

– Если хотите посмотреть, мадам, я найду для вас безопасное местечко. – Он указал на протянувшуюся непосредственно за позициями полка невысокую гряду холмов. – Оттуда все будет прекрасно видно, и, уверяю, ни один вражеский солдат к вам и близко не подойдет.

– Не думаю, что смогла бы наблюдать за бойней, – с чувством ответила Симона.

– Такая щепетильность делает вам честь, мадам, – галантно заявил Додд. – Война – мужское дело.

Именно в этот момент он заметил на противоположном берегу Кайтны людей в британской форме и подал Симоне трубу. Зная, куда смотреть, она положила инструмент на плечо мужа и навела окуляр на холм. На вершине его были двое мужчин, один в треуголке, другой в кивере. Оба, похоже, старались остаться незамеченными.

– Почему они так далеко от бродов? – поинтересовалась мадам Жубер.

– Выискивают дополнительную переправу ниже по течению, чтобы попытаться обойти нас с фланга, – объяснил Додд.

– А переправа там есть?

– Нет, мадам. Им придется форсировать реку здесь либо отказаться от наступления вообще. – Он указал на небольшой кавалерийский отряд, галопом влетевший на мелководье. – Эти, очевидно, собираются проверить глубину.

Симона вернула трубу Додду.

– Возможно ли, что они откажутся от наступления?

– Скорее всего, – ответил ей муж. – Британцы – люди достаточно благоразумные.

– К Малышу Уэлсли это не относится, – презрительно усмехнулся Додд. – Вспомните, как он атаковал в Ахмаднагаре. Лобовая атака! Вперед и на стену! Ставлю сто рупий, что он выберет наступление.

Капитан Жубер покачал головой:

– Я не играю, майор.

– Солдат не может без риска, – уколол его Додд.

– Но если они не перейдут реку, то и сражения не будет? – спросила Симона.

– Сражение будет в любом случае, мадам, – твердо ответил майор. – Полман отправился к Скиндия за разрешением переправиться на тот берег. Если они не придут сюда, мы сами пойдем к ним.

Полман действительно поехал к своему господину. В предвкушении сражения ганноверец принарядился: надел свой лучший синий шелковый мундир, отделанный алой каймой и украшенный золочеными галунами и черными аксельбантами, перепоясался белым шелковым поясом с вышитой бриллиантами звездой и повесил саблю с золотой рукоятью. Однако сопровождавший Полмана Дюпон обратил внимание, что бриджи и сапоги на полковнике старые и потертые.

– Ношу их на удачу, – объяснил ганноверец, заметив недоуменный взгляд голландца. – От моей старой формы. Я носил их еще в те времена, когда служил в Ост-Индской компании.

Полковник был в прекрасном расположении духа. Совершив короткий переход к востоку, он легко добился желаемого результата: одна из двух британских армий оказалась прямо перед ним, попав в уготованную ей западню. Оставалось только разжевать ее, как мелкую рыбешку, и двинуться навстречу Стивенсону. Проблема заключалась в том, что Скиндия упрямо стоял на своем: пехота не должна переходить реку без его разрешения. Получить это разрешение Полман и спешил. Он вовсе не собирался использовать его сразу же, планируя вначале убедиться, что британцы действительно отступают. С другой стороны, полковник не хотел обращаться за разрешением потом, когда враг действительно отступит.

– Наш повелитель и господин боится наступления, – сказал Полман. – Так что придется его умасливать. Скажите ему, Дюпон, что он станет властелином всей Индии, если даст нам свободу действий.

– Лучше сказать, что Уэлсли везет в обозе сотню белых женщин. Тогда Скиндия сам поведет нас в наступление, – сухо заметил голландец.

– Хорошо, так и сделаем. И пообещаем, что все они станут его наложницами.

Обещать ничего не пришлось. Добравшись до рощи на берегу реки, где магараджа Гвалиора ожидал известия о победе своей армии, Полман и Дюпон не обнаружили его роскошного шатра. Шатер исчез, как и полосатые палатки раджи Берара, а то, что осталось, уже лежало в сложенном виде на запряженных быками повозках. Ушли и слоны. Все, кроме одного. Не видно было ни лошадей, ни стражи, ни наложниц.

Оставшийся слон принадлежал Суржи Рао, который уже сидел в клетке-хоуде. Увидев двух взмокших и запыхавшихся европейцев, министр жестом остановил обмахивавшего его опахалом слугу и милостиво улыбнулся.

– Его светлость предпочел удалиться в более безопасное место, – беспечно сообщил Суржи Рао, – и раджа Берара согласился с ним.

– Что? – прорычал Полман.

– Знамения, – туманно ответил индиец, сопровождая это объяснение жестом, который, очевидно, должен был внушить белым людям уважение к загадочной природе посланий, приходящих из некоей недоступной пониманию Полмана сферы.

– Чертовы знамения! Они все говорят в нашу пользу! Мы держим этих ублюдков за яйца! Какие еще знамения вам нужны?

Суржи Рао снова улыбнулся:

– Его светлость целиком полагается на ваши способности, полковник.

– В чем?

– Вы вольны делать все, что сочтете необходимым, – с неизменной улыбкой продолжал министр. – Известий о вашем триумфе мы будем ждать в Боркардане. Ничто не порадует его светлость больше, чем созерцание вражеских знамен, брошенных к подножию его трона.

С этим выражением надежды индиец щелкнул пальцами. Погонщик хлопнул слона по шее, и великан, покачиваясь, двинулся на запад, в сторону Боркардана.

– Ублюдки, – сказал Полман Дюпону, но достаточно громко, чтобы его услышал и министр. – Трусливые, малодушные ублюдки! Ничтожества!

Лично ему было наплевать, наблюдает магараджа за сражением или отсиживается в безопасном убежище, – он даже предпочел бы драться без него, – но его люди, как и все солдаты вообще, сражались лучше на глазах повелителя. Бегство Скиндия полковник приравнивал к предательству. Ничего, утешал он себя, возвращаясь в лагерь, они не подведут, порукой в этом их гордость, уверенность в себе и обещание добычи.

Последние слова Суржи Рао, решил Полман, вполне можно интерпретировать как разрешение перейти Кайтну. Ему позволили делать все, что он сочтет необходимым, то есть развязали руки, а раз так, он добудет Скиндия победу, пусть даже этот мерзавец ее и не заслуживает.

Подъезжая к левому флангу, Полман и Дюпон обнаружили, что майор Додд уже поднял своих людей. Скорее всего, это указывало на приближение неприятеля, и полковник, пришпорив коня и придерживая одной рукой украшенную плюмажем шляпу, понесся вдоль берега. Остановившись рядом с Доддом, он повернулся к реке.

Неприятель и впрямь появился, но лишь в виде шеренги всадников с двумя легкими пушками. Прикрытие, конечно. Кавалерия должна была не допустить на другой берег его разведчиков, сохранив в тайне то, что происходило за невысокими холмами по ту сторону реки.

– Пехота не показывалась? – спросил Полман у Додда.

– Никак нет, сэр.

– Бегут! – обрадованно воскликнул полковник. – И не хотят, чтобы мы видели их задницы! Поэтому и заслон выставили. – Заметив с опозданием Симону Жубер, он торопливо стащил шляпу. – Простите, мадам. – И, нахлобучив шляпу на голову, развернул коня.

– Что происходит? – заволновалась Симона.

– Мы собираемся переходить реку, – негромко ответил капитан Жубер, – а вам нужно вернуться в Ассайе.

Симона понимала, что должна сказать мужу что-то ободряющее, ласковое – ведь именно в этом и состоят обязанности супруги?

– Я буду молиться за вас, – робко пообещала она.

– Возвращайтесь в деревню, – повторил задетый сдержанностью супруги Жубер, – и оставайтесь там, пока все не закончится.

Капитан не сомневался, что долго ей ждать не придется. Орудия еще надо пристегнуть к передкам, но это не займет много времени; зато пехота уже готова выступить, а кавалерия рвется в погоню. Присутствие британских всадников указывало на то, что Уэлсли готовит или уже начал отступление, а значит, Полману осталось только форсировать реку и сокрушить убегающего противника. Додд вытащил саблю с рукоятью в виде слоновьей головы, провел пальцем по заточенному клинку и бросил взгляд на полковника – сейчас начнется бойня.

* * *

Едва генерал и его немногочисленная свита покинули наблюдательный пункт на холме над рекой, как маратхская конница бросилась в погоню.

– Пора подумать о себе, джентльмены! – крикнул Уэлсли и с такой силой вогнал шпоры в бока Диомеда, что жеребец рванулся вперед словно подброшенный пружиной.

Другие последовали примеру главнокомандующего, и только Шарп, восседавший на трофейной низкорослой лошадке местных кровей, отстал с самого старта. В седло стрелок забрался в спешке, и спешка сыграла с ним злую шутку: правая нога не попала в стремя. Положение усугублялось еще и тем, что скачущий ритм движений маратхской лошаденки не совпадал с ритмом движений всадника, а остановить ее он не осмелился, ибо слышал за спиной стук копыт и воинственные вопли погони. В первые мгновения сержант поддался панике. Крики преследователей становились все громче, его спутники уходили все дальше, кляча под ним хрипела все громче и при этом всячески сопротивлялась отчаянным пинкам, коими Шарп старался ее подогнать. Пытаясь удержаться, сержант вцепился в луку седла. Неизвестно, чем бы все закончилось, если бы на критическую ситуацию не обратил внимание скакавший справа Севаджи.

– Всадник из вас никудышный, сержант.

– Так точно, сэр. Не по мне эти чертовы скачки.

– Воин и лошадь, сержант, то же, что мужчина и женщина.

Индиец наклонился и одним ловким движением вправил ногу Шарпа в стремя. Сделал он это на бешеном скаку и без малейших усилий, а выпрямляясь, шлепнул лошадку по крупу, и она стрелой рванулась вперед, едва не сбросив своего незадачливого наездника.

Свисавший с левого локтя мушкет подпрыгнул и ударил Шарпа по бедру, кивер сдуло с головы, и спасать его было некогда, но тут справа протрубил горн, и сержант увидел цепь устремившихся наперерез преследователям британских кавалеристов. Другой отряд летел на подмогу из Наулнии, и Уэлсли, проезжая мимо, повернул их к Кайтне.

– Спасибо, сэр, – сказал Шарп, догоняя Севаджи.

– Вам следует обучиться этому искусству.

– Я уж лучше останусь пехотинцем, сэр. Так спокойнее. Не то что сидеть на этих зубастых тварях. Каждая только и мечтает, как бы лягнуть тебя копытом или цапнуть за руку.

Индиец рассмеялся. Уэлсли уже остановился и теперь поглаживал своего жеребца по влажной шее. Вопреки ожиданиям, короткая погоня только добавила ему энтузиазма. Повернувшись в седле, он посмотрел вслед удирающей маратхской кавалерии.

– Добрый знак! – весело воскликнул генерал.

– Знак чего, сэр? – спросил Севаджи.

Уэлсли уловил в голосе индийца скептическую нотку:

– По-вашему, от сражения лучше воздержаться?

Севаджи пожал плечами, очевидно не зная, как бы потактичнее выразить несогласие с решением генерала:

– Сражение, сэр, не всегда выигрывает сильнейший.

– Вы имеете в виду, не всегда, но чаще всего, не так ли? И полагаете, что я чересчур импульсивен? – (Индиец, не пожелав вступать в обсуждение спорной темы, отделался тем, что снова пожал плечами.) – Что ж, посмотрим. Посмотрим. Согласен, выглядит их армия внушительно, но, как только мы разобьем их регулярные части, остальные просто побегут.

– Надеюсь, что вы правы, сэр.

– Все зависит от этого. – Генерал отвернулся и продолжил путь к лагерю.

Шарп вопросительно посмотрел на Севаджи:

– Что, сэр? Считаете, драться глупо?

– Это безумие, Шарп. Совершенное безумие. Но возможно, у нас нет выбора.

– Нет выбора?

– Мы допустили ошибку. Зашли слишком далеко и оказались слишком близко к противнику. Теперь остается либо атаковать его, либо убегать – и в обоих случаях драться. Беря инициативу на себя, мы просто делаем драку короче. – Индиец повернулся и протянул руку в сторону скрытой холмами Кайтны. – Знаете, что там, за рекой?

– Нет, сэр.

– Еще одна река. – Он указал на восток. – В двух милях отсюда обе эти реки сливаются. Если мы переправимся на том участке, то окажемся на косе, и тогда путь только один – вперед, через стотысячную армию маратхов. Смерть слева и вода справа. – Севаджи рассмеялся. – Такова цена спешки, сержант!

Впрочем, если Уэлсли и ошибся, на его боевом духе это никак не сказалось. Вернувшись в Наулнию, он первым делом распорядился расседлать и протереть Диомеда, после чего принялся раздавать приказания. Армейский обоз останется в Наулнии. Повозки втащить на улицы, а улицы перекрыть, дабы обоз не разграбили маратхские кавалеристы. Для охраны его выделить батальон сипаев. Мера необходимая, но Маккандлесс, услышав, что и без того малочисленная армия лишается еще пятисот пехотинцев, застонал от отчаяния.

Оставшейся в Наулнии кавалерии было приказано седлать коней и отправляться к Кайтне, чтобы выставить заслон на южном берегу. Уставших после утреннего марша пехотинцев выгоняли из палаток и строили в шеренги.

– Ранцы не брать! – орали сержанты. – Только мушкеты и патронные сумки! Никаких ранцев! Вперед, ребята, на воскресную битву! Кончай молиться, становись в строй! Шевелись, парень, ноги в сапоги! Кому-то же надо убивать нехристей! Живей, живей! Проснись! Давай!

Первыми выступили дозорные отряды, сформированные из семи полурот – по одной от каждого батальона. На другой стороне протекавшей к северу от Наулнии мелкой речушки их ждал один из генеральских адъютантов, который направлял войска на дорогу к Пипулгаону. За дозором выступил 74-й Королевский батальон, сопровождаемый своей артиллерией. За ним проследовали 2-й батальон 12-го Мадрасского полка, 1-й батальон 4-го Мадрасского полка, 1-й батальон 8-го Мадрасского полка и 1-й же батальон 10-го Мадрасского полка. Замыкали колонну горцы 78-го Королевского батальона. Шесть подразделений перешли реку и двинулись дальше по протоптанной дорожке между засеянными просом полями под жгучим индийским солнцем. Врага видно не было, но слухи о близости неисчислимой маратхской армии уже гуляли по колонне.

Около часа дня где-то ударили две пушки. Звук получился сухой и резкий, эхо всколыхнуло дрожащее над землей марево, но никто ничего не увидел. Стреляли слева, и офицеры сказали, что где-то там должна быть кавалерия, и это означало, что либо кавалеристы открыли огонь по неприятелю, либо неприятель встретил кавалерию своим огнем. В любом случае ничего страшного не случилось, поскольку за двумя этими выстрелами наступила тишина. Маккандлесс, нервы которого были напряжены до предела ожиданием неминуемой катастрофы, повернул было на запад, чтобы выяснить, что там происходит, но, подумав, отказался от напрасной затеи и вернулся на дорогу.

Через какое-то время пушки заговорили снова, но и в этих выстрелах не было ничего тревожного, и прозвучали они как-то монотонно, скучно и одиноко. В горячке боя орудия бьют иначе, чаще и настойчивее, а эти стреляли как будто от безделья, лениво и вяло, словно бомбардиры выполняли скучную обязанность где-то на Олдершот-Хит.

– Их или наши? – спросил у Маккандлесса Шарп.

– Думаю, наши, – ответил шотландец, сворачивая в сторону, чтобы пропустить отряд примерно из шестидесяти пионеров-сипаев, вооруженных кирками и лопатами.

Их задача состояла в том, чтобы побыстрее достичь Кайтны и убедиться, что ее берега не слишком круты для тащивших орудия быков. Вслед за саперами к голове колонны проскакал Уэлсли, сопровождаемый вереницей адъютантов. Маккандлесс присоединился к кавалькаде, а Шарп пристроился к Дэниелю Флетчеру, восседавшему на крупном чалом скакуне и державшему на длинном поводе расседланного Диомеда.

– Это ему на смену, когда гнедой устанет, а чалый, – ординарец пошлепал коня по крупу, – про запас, на случай если тех обоих убьют.

– А твои какие обязанности?

– Мое дело быть рядом, чтобы подвести, когда потребуется, коня и не дать генералу умереть от жажды. – И действительно, на ремне у Флетчера болталось не меньше пяти фляжек, под которыми висела тяжелая сабля в металлических ножнах. Оружие у ординарца Шарп увидел впервые. – Страшная штука, – поймав взгляд сержанта, гордо сообщил драгун. – Широкий клинок. Отлично режет.

– Уже испробовал?

– Однажды. Против Дхундия, – ответил Флетчер. Дхундия был вожаком хозяйничавшей в Майсуре разбойничьей шайки, чьи бесчинства в конце концов истощили чашу терпения Уэлсли, бросившего против бандита кавалерию. Дело решилось в короткой схватке, из которой британцы вышли безусловными победителями. – А неделю назад я отрубил им голову козе. Пошла генералу на ужин. – Ординарец вытащил загнутый клинок. – Впрочем, думаю, бедняжка сдохла еще раньше от страха, когда увидела это лезвие. Представляешь, срубил начисто, одним ударом. Посмотри сам. – Он протянул саблю Шарпу. – Видишь, что там написано? Над рукоятью.

Шарп повернул клинок к солнцу.

– «Гарантировано – никогда не подведет», – прочитал он вслух и усмехнулся – шутливое хвастовство казалось неуместным на орудии, предназначенном для убийства.

– Сделано в Шеффилде, – продолжал, забирая саблю, Флетчер. – С гарантией. Не подведет! Отличный резак, английское качество. Таким можно разрубить человека пополам, если, конечно, ударить правильно.

Шарп ухмыльнулся:

– Я больше на мушкет полагаюсь.

– Это для пехоты. А всаднику полагается сабля. Верхом из мушкета стрелять не станешь – здесь клинок нужен.

Шарп пожал плечами:

– Не знаю. Никогда таким не пользовался.

– Дело не такое уж и трудное, – снисходительно, как человек, освоивший нелегкое ремесло, заметил Флетчер. – Руку надо держать прямо. Когда дерешься против кавалерии, пускай в ход острие, потому что, если согнешь руку в локте, противник запросто рубанет тебя по запястью. А пешего просто руби – сделать тебе он все равно ничего не может. Особенно при отступлении. Только вот конь тебе нужен другой. – Драгун презрительно взглянул на безымянную лошаденку Шарпа. – Знаешь, она у тебя больше на пса-переростка смахивает. Не лает?

Дорога вышла на пригорок, самое высокое место между двумя реками, и Флетчер в первый раз увидел развернувшуюся на дальнем берегу Кайтны вражескую армию.

– Да их там миллион! – Он негромко присвистнул и вложил саблю в ножны.

– Будем бить по флангу, – сказал сержант, повторяя слова генерала.

Насколько он смог понять, план состоял в том, чтобы перейти реку по не существующей для всех, кроме Уэлсли, переправе, атаковать левый фланг неприятельской пехоты и выйти в тыл основным силам маратхской армии. План представлялся ему вполне разумным, потому что, обойдя с востока развернутого к югу противника, британцы получили бы неоспоримое преимущество перед не ожидавшим такого маневра врагом.

– Вот уж точно орда! – выдохнул в изумлении Флетчер, но тут дорога пошла вниз, и противник скрылся из виду. – И все-таки он в себе уверен.

Драгун кивнул в сторону едущего впереди Уэлсли. Перед сражением генерал переоделся в старую форму 33-го полка и повесил на ремень тонкую, прямую саблю. Другого оружия, даже пистолета, у него не было.

– Он всегда такой. Спокоен и уверен.

– Хороший парень, – охотно поддержал разговор Флетчер. – Настоящий офицер. Не больно обходительный, зато справедливый.

Он шевельнул шпорами, потому что генерал и адъютанты уже вступали в деревню, жители которой равнодушно взирали на чужаков в красных мундирах и черных треуголках. Разгоняя суетливых кур, Уэлсли проскакал по пыльной улочке до того места, где дорога резко уходила вниз и терялась в глинистом русле Кайтны. На противоположном берегу она появлялась снова, убегая в лесок, частично заслонявший деревню Варур. Похоже, генерал был прав, решил Шарп, потому как если есть дорога, то должен быть и брод. Вот только никто не знал, насколько глубока здесь река.

Остановившись над обрывом, Уэлсли задумчиво барабанил пальцами по седлу. Только это и выдавало нервозность командующего. Глядя на реку, он размышлял. Врага видно не было, но это и неудивительно, поскольку оборонительные порядки маратхов остались в двух милях к западу. Таким образом, между ним и армией Стивенсона находилось теперь вражеское войско. Уэлсли нахмурился, поняв, что нарушил первый принцип еще не начавшегося сражения: обезопасить левый фланг до подхода второй армии. Разумеется, услышав канонаду, Стивенсон прибавит ходу, но сможет ли старик эффективно вступить в битву? Впрочем, сейчас трудности Стивенсона волновали генерала в последнюю очередь, потому как само Небо даровало ему прекрасную возможность ударить противнику во фланг. При условии, конечно, что переправа окажется проходимой.

Капитан саперов уже привел к реке с десяток сипаев.

– Сейчас займусь тем берегом, сэр! – крикнул капитан.

Его голос заставил Уэлсли очнуться.

– Назад! – сердито крикнул он. – Вернитесь!

Капитан, уже спустившийся к воде, остановился и растерянно посмотрел на генерала.

– Уступ, сэр. Его надо сровнять, – крикнул он в ответ, указывая на круто уходящую вверх дорогу на северном берегу Кайтны. – Иначе орудиям не подняться, сэр.

– Вернитесь! – приказал генерал. Сипаи вернулись, и капитан подбежал к командующему. – Противник просматривает реку, капитан, – объяснил Уэлсли, – и я не хочу, чтобы он увидел нас раньше времени. Так что вам придется подождать, пока пройдет пехота, а потом подготовить дорогу для артиллерии.

Но было уже поздно – враг заметил саперов. Даже нескольких секунд, пока сипаи находились на открытом пространстве, оказалось достаточно, чтобы кто-то доложил об их присутствии маратхским бомбардирам. Фонтан брызг всплеснулся вдруг над водой, и почти одновременно с ним воздух содрогнулся от гулкого звука выстрела.

– Хороший прицел, – негромко сказал Маккандлесс, когда пятнадцатифутовый столб воды рассыпался, разбежался кругами и оставил после себя только кружащий водоворот.

Расстояние было более двух миль, и тем не менее маратхи не только развернули тяжелое орудие, но и успели прицелиться. Ухнула вторая пушка. Ядро прочертило борозду в спекшейся глине на противоположном берегу и уткнулось в обрыв, разбросав куски сухой земли.

– Восемнадцатифунтовики, – предположил полковник, вспомнив два тяжелых осадных орудия, стоявшие на позиции Додда.

– Проклятье! – пробормотал Уэлсли. – Впрочем, пока ничего страшного не случилось.

Первые пехотные части уже выходили из деревни и поворачивали к реке. За полуротами подполковника Оррока показалась гренадерская рота 74-го батальона. Барабаны отбивали маршевый ритм, и от одного лишь этого звука по спине Шарпа побежали мурашки. Бой барабанов предшествовал сражению. Все происходило как будто во сне, но сержант понимал: битва неизбежна и это воскресенье станет кровавым.

– Слушайте, Оррок. – Уэлсли подал коня навстречу авангарду. – Думаю, пойдем напрямик.

– Брод промерили? – нервно спросил подполковник Оррок, полный мужчина с обеспокоенным выражением на скорбном лице.

– Полагаю, это наша задача, – бодро ответил генерал. – Джентльмены? – Приглашение было адресовано адъютантам и ординарцу. – Откроем первый акт?

– Вперед, Шарп! – приказал Маккандлесс.

– Вы, капитан, после нас! – крикнул Уэлсли командиру саперов и, тронув шпорами гнедого, первым устремился к воде.

За генералом, держа в поводу Диомеда, последовал Дэниель Флетчер. Адъютанты, Маккандлесс, Севаджи и Шарп потянулись за ним. Всего их было человек сорок, и первым – Уэлсли. Шарп не спешил, решив посмотреть, насколько глубокой окажется река, но внезапно небо расколол глухой удар осадного орудия. Вскинув голову, сержант заметил над горизонтом дымное пятно и сразу услышал лошадиное ржание. Он оглянулся – конь Флетчера вздыбился у края воды. Сам ординарец еще сидел в седле, но головы на месте не было, а из разорванной шеи пульсирующими струйками вытекала кровь. Правая рука мертвеца держала поводья. Тело странным образом оставалось в седле, и испуганная, залитая кровью всадника лошадь ржала от страха.

Вдалеке бухнула вторая пушка, ядро прошло мимо и упало среди деревьев на южном берегу. Третье снова врезалось в реку, обдав брызгами Маккандлесса. Конь Флетчера рванул вверх по течению, но наткнулся на поваленное дерево и остановился, дрожа. Обезглавленное тело ординарца упрямо держалось в седле, хотя и свешивалось уже над водой; пальцы мертвой хваткой сжимали поводья Диомеда.

Для Шарпа время как будто остановилось. Он слышал чьи-то крики, видел стекающую с воротника драгуна кровь, чувствовал под собой дрожь испуганной лошадки, но внезапная, стремительная ярость налетевшей смерти парализовала его. Еще один выстрел. Ядро, на сей раз калибром поменьше, чиркнуло по воде в сотне ярдов выше по течению, срикошетило и исчезло в россыпи белых брызг.

– Шарп! – рявкнул кто-то. Несколько всадников окружили лошадь, со спины которой свисало тело Флетчера. – Шарп! – кричал Уэлсли. Генерал был на середине реки, но вода не доходила даже до стремян, так что переправа все-таки оказалась проходимой. Плохо было то, что застигнуть противника врасплох не получилось. – Смените ординарца! Поживее!

– Ну же, Шарп! – подогнал его Маккандлесс. – Быстрее!

Капитан Кэмпбелл поймал наконец лошадь Флетчера.

– Пересядьте на нее, сержант! – крикнул он. – Ваша за нами не угонится. Отпустите ее. Отпустите!

Шарп спрыгнул в воду и подбежал к капитану. Кэмпбелл пытался стащить убитого драгуна, но нога Флетчера застряла в стремени. Сержант сдернул сапог, потянул за мундир, и тело соскользнуло на него. Шарп подался назад – окровавленные ошметки кожи, сухожилий, плоти и перебитых костей хлестнули по лицу. Труп свалился на мелководье, и сержант переступил через него.

– Захватите фляжки, – распорядился Кэмпбелл, и мгновением позже над головами просвистело еще одно ядро. – Фляжки, солдат! Шевелитесь!

Шарп шевелился, но никак не мог снять проклятые фляжки с ремня. Он приподнял тело. Из страшной раны хлынула, смешиваясь с водой, кровь. Сержант расстегнул ремень, не теряя времени, нацепил на себя поверх собственного – с фляжками, патронной сумкой и тяжелой саблей – и неуклюже вскарабкался в седло. Кэмпбелл держал на поводу Диомеда.

– Извините, сэр.

– Держитесь поближе к генералу, – распорядился адъютант и, наклонившись, потрепал Шарпа по плечу. – Не отставать, смотреть зорче и… приятного дня! – Он усмехнулся. – Похоже, денек нас ждет жаркий!

– Спасибо, сэр.

Первый батальон уже был на переправе, и Шарп, развернув серого к дальнему берегу, потащил Диомеда за собой. Кэмпбелл умчался вперед, догонять Уэлсли, а сержант, не без труда заставив коня перейти в галоп, едва не свалился, когда тот споткнулся о камень. Слева от него сыпанула по воде картечь. Мушкет сполз с плеча и повис на локте. Справиться одновременно с ружьем и Диомедом не получалось. Шарп сбросил оружие в реку, поправил саблю, подтянул фляжки и уселся поудобнее. Надо же, не прошло и часа, а он уже ухитрился лишиться кивера, лошади и мушкета!

Саперы еще срубали обрыв на северном берегу, уменьшая крутизну склона, а первые орудия уже катились к реке. Это были легкие пушки, и пионеры-сипаи, услышав крики бомбардиров, бросились врассыпную, спеша убраться с пути несущихся во весь опор лошадей. Проскочив реку, животные, поощряемые свистом хлыста, рванули вверх. Передок запрыгал по камням и опасно накренился, сбросив на землю пушкаря. Солдат, однако, быстро вскочил и бросился догонять орудие. Шарп выбрался из реки одновременно со вторым и, взлетев по склону, оказался вдруг в низине, защищенной от неприятельской канонады холмистой грядой слева.

Но где, разрази его гром, Уэлсли? На холме никого не было, а на дороге виднелась только марширующая на север передовая колонна. За спиной громко зашелестело, и Шарп, обернувшись, увидел, как полоснуло картечью по растянувшейся вдоль переправы пехоте. В мутном, окрашенном кровью водовороте плавало тело. На мгновение колонна дрогнула, но сержанты не дали ей рассыпаться, и пехота продолжила движение. Все хорошо, подумал Шарп, но куда, черт возьми, двигаться ему? Справа виднелась деревня Варур, и он решил было, что генерал там, но тут слева мелькнул подполковник Оррок. Сообразив, что Оррок наверняка ждет дальнейших распоряжений генерала, Шарп повернул влево.

Холмистая гряда пересекала равнину, поделенную на крошечные поля, размеченные кое-где деревьями. Оррок гнал коня вверх и вверх, к линии горизонта, и сержант, по-прежнему не видя никого, кроме подполковника, последовал за ним. Неприятельские пушки продолжали палить по как бы несуществующей переправе, но потом смолкли, и сержант слышал только стук копыт, бряцанье бьющейся о стремя сабли и приглушенный бой шотландских барабанов.

Оррок повернул на север, и через пару минут Шарп увидел под прикрытием деревьев группу офицеров, рассматривающих что-то в подзорные трубы. Он подъехал ближе и остановился в тени, без Маккандлесса чувствуя себя в столь почтенной компании не в своей тарелке.

– Молодцом, сержант. Не отстал? – добродушно усмехнулся заметивший его капитан Кэмпбелл.

– Стараюсь, сэр, – ответил Шарп, поправляя съехавшие за спину фляжки.

– О боже! – пробормотал подполковник Оррок. Он тоже посмотрел в подзорную трубу, и, очевидно, увиденное пришлось ему не по вкусу. – О боже!

Шарп привстал на стременах, пытаясь рассмотреть то, что так расстроило подполковника Ост-Индской компании.

Враг перестраивался. Уэлсли переправился через реку, чтобы ударить противнику в левый фланг, но командующий маратхской армией, похоже, разгадал маневр британцев и вовремя принял контрмеры. Промаршировав по направлению к Пипулгаону, колонна развернулась влево, заняв новый оборонительный рубеж, который пролегал через косу между двумя реками. Теперь Уэлсли, вместо того чтобы атаковать фланг, был вынужден предпринять фронтальное наступление. Впечатляла не только быстрота маневра, но и то, насколько спокойно и четко, без малейшего намека на панику, осуществил перестроение неприятель. Вместе с пехотой развернулась и артиллерия – орудия у маратхов тащили не только быки, но и слоны.

– Они нас опередили, сэр! – доложил Оррок, как будто генерал мог не понять значения и цели совершенного противником маневра.

– Да, опередили, – спокойно согласился Уэлсли. – Опередили. – Он сложил подзорную трубу, потрепал по шее коня и с восхищением, словно наблюдая за парадом бригады в Гайд-парке, добавил: – Какое отличное исполнение, а? Ваши люди переправились?

Вопрос был адресован Орроку.

– Так точно, сэр. Переправились все. – Подполковник заметно нервничал и через каждые несколько секунд вытягивал шею и дергал головой, как будто воротник мешал ему дышать. – И готовы вернуться, – со значением добавил он.

Генерал сделал вид, что не заметил пораженческих ноток.

– Проведите их на полмили, – приказал он, – и развернитесь в боевой порядок по эту сторону дороги. Перед наступлением я к вам загляну.

– Развернуться? – Глаза у подполковника полезли на лоб. – Перед наступлением?

– Не забудьте, по эту сторону дороги. Вы сформируете правый фланг. Слева от вас будет стоять бригада Уоллеса. Так что давайте поторопимся, подполковник. Будьте любезны, сделайте одолжение.

– Одолжение… – пробормотал Оррок. Голова резко, как у черепахи, выдвинулась вперед. – Конечно, сэр, – поспешно добавил он и, развернувшись, поспешил к дороге.

– Баркли? – обратился генерал к одному из адъютантов. – Отправляйтесь к полковнику Максвеллу. Пусть возьмет всю нашу кавалерию и займет позицию справа от Оррока. Местных оставьте южнее Кайтны. – На южном берегу оставалась неприятельская кавалерия, и индийские союзники британцев должны были не дать ей свободы маневра. – Потом останьтесь на переправе, – продолжал Уэлсли, поворачиваясь к Баркли, который записывал указания на клочке бумаги, – и передайте, чтобы остальная пехота выстроилась в две шеренги. Семьдесят восьмой сформирует левый фланг. Первая линия, слева – семьдесят восьмой, десятый Далласа, Восьмой Корбена, пикеты Оррока. Вторая линия, слева – четвертый Хилла, двенадцатый Маклеода и семьдесят четвертый. Развернуться и ждать приказа. Понятно? Ждать.

Баркли кивнул, спрятал бумажку и умчался к переправе, а генерал снова поднял трубу.

– Хорошая работа, – одобрительно сказал он. – Сомневаюсь, что мы сделали бы это лучше. Как думаете, они собираются перейти реку и атаковать нас?

Стоявший рядом майор Блэкистон кивнул:

– Другого объяснения, сэр, я не нахожу.

– Что ж, остается только посмотреть, так ли хорошо они дерутся, как разворачиваются. – Сложив трубу, Уэлсли отправил Блэкистона разведать позиции на севере. – Вперед, Кэмпбелл.

К удивлению Шарпа, генерал не повернул к переправе, а поскакал дальше на запад, навстречу неприятелю. Адъютант последовал за ним. Шарп тоже.

Сначала они оказались в густо поросшей лесом и кустарником глубокой долине, потом, поднявшись по отвесному склону, выехали еще на одну равнину. Продрались через неубранное поле. Пересекли луг. Впереди выросла еще одна холмистая гряда.

– Буду весьма признателен, Шарп, если у вас найдется фляжка, – бросил на скаку Уэлсли.

Пришпорив серого, сержант догнал генерала и неуклюже расстегнул ремень. В одной руке он держал поводья Диомеда, в другой злосчастную фляжку, и конь, мгновенно почувствовав свободу, понес незадачливого седока в сторону. К счастью, Уэлсли сам поспешил на помощь.

– Вы бы привязали поводья к ремню, – посоветовал он, – тогда бы и рука освободилась.

Шарп подумал, что для такой работы не помешала бы третья рука, но выражать свое мнение вслух поостерегся. Впрочем, поднявшись на вершину гряды, генерал остановился, и у сержанта появилась возможность воспользоваться советом. От противника их отделяло не более четверти мили, но орудия молчали – то ли пушкари были еще не готовы открыть огонь, то ли им приказали не расходовать порох на трех всадников. Шарп между тем запустил руку в сумку Флетчера. Ничего ценного в ней не нашлось: заплесневелый и вдобавок промокший кусок хлеба, немного сушеного, похоже козьего, мяса и точильный камень. Последний навел его на мысль проверить клинок. Он вытащил саблю наполовину и осторожно провел по острию пальцем.

– Пренеприятная деревушка! – заметил Уэлсли.

– Так точно, сэр! – согласился Кэмпбелл.

– Это, должно быть, и есть Ассайе. Как думаете, капитан, поделимся с ней славой?

– Обязательно, сэр.

– Только бы не славой неудачников, – сухо рассмеялся генерал.

Шарп понял, что речь идет о поселке, лежащем к северу от новой оборонительной линии противника. Как и все деревни в этой части Индии, Ассайе была окружена глиняной стеной, которую составляли примыкающие друг к другу соседние дома. Высота их могла достигать пяти-шести футов, и, хотя такое укрепление обычно рассыпалось после нескольких пушечных выстрелов, для пехоты оно представляло внушительное препятствие. На крышах стояли солдаты, а многочисленные амбразуры с выглядывающими из них разнокалиберными жерлами орудий придавали поселку сходство с ощетинившимся ежом.

– Да, местечко малоприятное, – повторил генерал. – Лучше нам туда не соваться. Я вижу, Шарп, там и ваши приятели.

– Мои приятели, сэр? – растерялся сержант.

– Да, в белых мундирах.

Действительно, полк Додда занял позицию к югу от Ассайе. Кобры по-прежнему стояли на левом фланге боевых порядков, только теперь армия Полмана растянулась к югу от укрепившейся деревни до берега Кайтны. Пехота уже завершила маневр, последние орудия тоже занимали свои места. Шарпу вспомнилось предупреждение Севаджи, сказавшего, что Уэлсли либо придется отступить к переправе, либо предпринять лобовую атаку.

– Думаю, сегодня мы должны доказать, что едим хлеб не даром, – сказал, не обращаясь ни к кому в отдельности, генерал. – Как по-вашему, Кэмпбелл, каково расстояние между орудиями и пехотой?

– Ярдов сто, сэр? – предположил шотландец, посмотрев в подзорную трубу.

– Думаю, больше. Около ста пятидесяти.

На улице, идущей от восточной стены, появились кавалеристы.

– Надеются, что мы клюнем на их приманку и попытаемся захватить артиллерию, – рассуждал Уэлсли. – Пойдем в лобовую, а когда доберемся до пушек, они двинут вперед пехоту. Рассчитывают угостить нас двойной порцией! Пушками и мушкетами!

Выехав из деревни, кавалеристы добрались до леска и исчезли в глубоком овраге, выходившем к холму, с которого Уэлсли обозревал неприятеля. Стайка поднявшихся в воздух потревоженных птиц указала, что отряд приближается.

– Всадники, сэр, – предупредил Шарп.

– Где?

Шарп показал на овраг:

– Их там полным-полно, сэр. Не меньше сотни. Выехали только что из деревни. Вы их сейчас не видите, но они приближаются.

Спорить генерал не стал.

– Понятно, рассчитывают взять нас тепленькими. – Он покачал головой. – Наблюдайте за ними, Шарп. У меня нет ни малейшего желания следить за сражением из палатки Скиндия.

Уэлсли снова повернулся к боевым порядкам Полмана. Последними заняли позиции два громадных восемнадцатифунтовых осадных орудия, из которых неприятель еще недавно вел огонь по переправе. Теперь эти чудовища стояли перед Кобрами Додда. Доставивших их к месту слонов выпрягли и уводили за деревню.

– Сколько у них пушек? – спросил генерал.

– Восемьдесят две, сэр, не считая тех, что в деревне, – мгновенно ответил шотландец.

– И там, я думаю, около двадцати. Мы определенно отработаем свое жалованье! Линия получилась длиннее, чем я ожидал. Придется и нам растянуться. – Все это Уэлсли говорил не столько Кэмпбеллу, сколько себе самому. – А пехоту вы посчитали?

– Тысяч пятнадцать в строю, сэр.

– И примерно столько же в деревне. – Генерал сложил трубу. – Не беря в расчет кавалерию. Да, вся проблема в этих пятнадцати тысячах. Разобьем их, разобьем всех. – Он записал что-то в маленькую черную книжечку и еще раз взглянул на выстроившуюся под пестрыми знаменами неприятельскую пехоту. – Себя они показали. Впечатляющий спектакль. Но так ли хорошо они дерутся? Вот в чем суть. Будут ли они драться?

– Сэр! – воскликнул Шарп, вытягивая руку в сторону оврага, из которого только что показались первые всадники.

Обнаженные клинки тулваров и пик блеснули на солнце. Было до них не более двухсот шагов, и расстояние это быстро сокращалось.

– Назад тем же путем! – скомандовал генерал. – И поживее.

Второй раз за день Шарпу пришлось уходить от погони, но в первый под ним была низкорослая местная лошаденка, а теперь он скакал на коне самого генерала, и разница ощущалась как ночь и день. Маратхи шли на полном галопе, Уэлсли и его спутники на легком, но при этом дистанция между преследователями и преследуемыми не только не сокращалась, но и увеличивалась. Минуты через две Шарп рискнул оглянуться и с облегчением понял, что маратхи отстают. Вот почему, подумал он, офицеры готовы платить за английских и ирландских лошадей сумасшедшие деньги.

Они проскочили долину, взлетели по склону, и сержант увидел, что британская пехота, уйдя в сторону от дороги, выстраивается в атакующую линию вдоль идущего параллельно дороге невысокого хребта. По сравнению с неприятельской армией, чьи позиции находились всего лишь в миле к западу, британский строй выглядел угнетающе малочисленным, а артиллерия, представленная преимущественно легкими пушками и лишь одной батареей из четырнадцати более крупных орудий, едва ли не игрушечной. Пятнадцати тысячам вражеского войска Уэлсли мог противопоставить лишь пять тысяч своей пехоты. И тем не менее столь неравное соотношение сил нисколько, похоже, не беспокоило генерала. Что касается Шарпа, то он просто не понимал, за счет чего может быть достигнута победа. Нет, он даже не представлял, как можно начинать сражение при таком подавляющем перевесе одной из сторон. Однако стоило сомнениям открыть дорогу страху, как одного взгляда на преисполненного непоколебимой уверенностью Уэлсли оказывалось достаточно, чтобы успокоить тревожно заколотившееся сердце.

Сначала генерал направился на левый фланг, где стоял 78-й шотландский батальон.

– Вы сейчас выступаете, Харнесс, – сказал он полковнику. – По прямой! Штыки, полагаю, не помешают. Предупредите стрелков, что там может быть кавалерия, хотя я и сомневаюсь, что она будет вас ждать.

Харнесс как будто и не слышал командующего. Он восседал на крупном вороном коне, в черной медвежьей шапке и с тяжеленным палашом, выглядевшим так, словно враги Шотландии страдали от него все последнее столетие.

– Сегодня воскресенье, день отдохновения, – заговорил наконец горец, глядя мимо генерала. – Помни день субботний, дабы святить его. Шесть дней работай и делай всякие дела твои, а день седьмой – суббота Господу Богу твоему: не делай в оный день никакого дела. – Полковник сурово посмотрел на Уэлсли. – Уверены, что драться надо именно сегодня?

– Уверен, полковник, – спокойно ответил генерал.

Харнесс скорчил гримасу:

– Черт с ней – заповеди я и раньше нарушал! – Он грозно потряс своим внушительным палашом. – Насчет моих мерзавцев не беспокойтесь – убивать они умеют даже по воскресеньям.

– Не сомневаюсь.

– Значит, наступаем, а? – Полковник повернулся к застывшим за его спиной горцам. – А кто будет отставать, того я лично угощу плетью. Слышали, ублюдки? Шкуру сдеру!

– Всего наилучшего, полковник, – пожелал Уэлсли и поехал дальше.

Каждый из батальонных командиров получил короткие, но четкие инструкции, и только перед мадрасскими сипаями генерал задержался, предупредив, что шанс на успех один: идти на врага, устоять под огнем и добыть победу штыками. Командирам двух батальонов второй линии было приказано дополнить первую.

– Встанете справа, между Корбеном и Орроком.

От первоначального плана атаковать двумя шеренгами, чтобы вторая поддерживала первую, пришлось отказаться, поскольку противник расположился слишком широкой линией. Это означало, что в бой будут брошены все силы и на резервы рассчитывать не приходится. Последним, к кому подъехал генерал, был полковник Уоллес, которому предстояло командовать бригадой из собственного, 74-го шотландского батальона, двух батальонов сипаев и пикетов Оррока. Все вместе они составляли правое крыло атаки. Уэлсли обратил особое внимание Уоллеса на растянутость линии:

– Я попрошу Оррока держаться правее, чтобы он не прижимал сипаев, и поставлю ваш батальон на его правый фланг.

Полковник, поскольку ему досталась целая бригада, уже передал командование батальоном своему заместителю, майору Суинтону. Увидев рядом с Уоллесом Маккандлесса, генерал бодро приветствовал его:

– Ваш приятель держит левый фланг.

– Я видел, сэр.

– Не спешите с ним связываться. У него за спиной деревня, и они превратили ее в крепость. Поэтому мы ударим правее, потом повернем к северу и прижмем остальных к реке. Шанс у вас будет, Маккандлесс. Обязательно будет.

– На это я и рассчитываю, сэр. – Полковник молча кивнул Шарпу, проследовавшему за Уэлсли к 74-му батальону.

– Вы окажете мне большую любезность, Суинтон, – сказал генерал, – если встанете за пикетами подполковника Оррока и сформируете новый правый фланг. Я уже попросил Оррока сместиться вправо, так что места вам хватит. Ясно?

– Так точно, сэр. Оррок отходит вправо, мы становимся за ним новым правым флангом, а наше место здесь занимают сипаи.

– Молодец! – Уэлсли направился к Орроку. Шарп уже понял, что генерал не доверяет нервному полковнику и перестановка 74-го батальона вызвана именно этим. Сборный контингент Оррока представлял немалую силу, но ему недоставало согласованности. – Держитесь справа, но не отрывайтесь. Вам понятно? Не отрывайтесь! Потому что справа от вас укрепленная деревня. Не приближайтесь к ней.

– Значит, я иду вправо?

– Вы держитесь справа, не прижимаясь, но и не отрываясь. Потом выравниваетесь. Двухсот шагов будет достаточно. Отходите вправо на двести шагов, выравниваетесь и идете вперед, на врага. Справа от вас будет Суинтон. Его не ждите, он сам вас догонит. И никаких шатаний. Примкнуть штыки, и вперед.

Оррок вытянул шею, потер затылок и моргнул:

– Значит, я иду вправо?

– А потом вперед, – терпеливо повторил Уэлсли.

– Есть, сэр. – Полковник вздрогнул – одна из стоявших впереди шестифунтовых пушек внезапно выстрелила.

– Какого дьявола?

Генерал оглянулся. Пушка отпрыгнула ярдов на пять-шесть. В кого стреляли, было непонятно – орудие скрыло густое облако дыма, – но секундой позже неприятельское ядро прорвало завесу и врезалось в землю между двумя полуротами Оррока. Противник открыл огонь, и, хотя пока вражеские бомбардиры только пристреливались, Уэлсли понимал: оставаться на месте нельзя.

Командующий вернулся к левому флангу. Солнце миновало зенит, и лучи его безжалостно жгли землю. Дышать было трудно, солдаты обливались потом. Еще одно ядро ударилось перед строем и, срикошетив, перемололо в кровь и кости нескольких сипаев. Выстрелы звучали все чаще, все настойчивее, воздух вздрагивал и трещал, ядра ложились все ближе. Британские орудия ответили, но их канонада не шла ни в какое сравнение с нарастающим огневым давлением маратхов. К тому же поднявшийся над позициями дым позволил бомбардирам противника лучше целиться. Тяжелые снаряды один за другим вспахивали равнину, вырывая куски глины и камней. Одно ядро попало в лафет небольшой пушки. Разлетевшиеся щепки хлестнули по пушкарям. Жерло взлетело, цапфы вылетели из лафета, и тяжеленное дуло упало на раненого. Другой отшатнулся, хватая открытым ртом влажный воздух. Третий остался лежать в позе спящего.

Генерал проезжал мимо 78-го, когда заиграл волынщик.

– Я, кажется, приказал, чтобы все музыканты, за исключением барабанщиков, оставили инструменты! – раздраженно бросил Уэлсли.

– Без музыки, сэр, в бой идти трудно, – укоризненно ответил Кэмпбелл.

– Кто будет раненых спасать?

В сражении обязанность волынщиков состояла в том, чтобы выносить раненых, но Харнесс беззастенчиво нарушил приказ, разрешив им идти в бой с волынками. Впрочем, сейчас разбираться в том, кто и почему проявил непослушание, было некогда. Еще одно ядро нашло цель в батальоне сипаев, разбросав солдат, точно поломанные игрушки. Другое потрясло высокое дерево, стряхнув листву и согнав с насиженного места маленького зеленого попугайчика.

Уэлсли остановился перед 78-м, бросил взгляд вправо и повернулся к врагу, от которого его армию отделяло восемьсот или девятьсот шагов. Орудия били непрерывно, звуки пальбы слились в оглушающий гром, дым совершенно скрыл ожидающую наступления маратхскую пехоту. Генерал выглядел спокойным и только барабанил пальцами по седлу. Начиналось его первое полевое сражение: пушки против пушек, пехота против пехоты.

Шарп облизал сухие губы. Лошадь под ним нервно подрагивала, Диомед прядал ушами при каждом залпе. Прямым попаданием разбило еще одно британское орудие – от него отлетело колесо. Пушкари подкатили новое, командир батареи схватил ганшпуг. Пехота топталась в ожидании приказа под яркими шелковыми знаменами и сияющими наконечниками штыков.

– Пора, – негромко сказал Уэлсли. – Вперед, джентльмены. – Похоже, его никто не услышал. Генерал набрал воздуху. – Вперед! – крикнул он и, сорвав треуголку, махнул ею в сторону неприятеля.

Ударили барабаны. Заорали сержанты. Рванули сабли офицеры. Качнулись шеренги.

Сражение началось.

Глава десятая

Красные мундиры наступали шеренгой в два ряда. С первых шагов строй стал растягиваться, и тут же справа и слева послышались крики сержантов, призывающих держаться плотнее. Сначала пехота прошла мимо британской артиллерии, уже понесшей серьезные потери в неравной дуэли с португальскими бомбардирами. Враг вел огонь не только ядрами. Шарп вздрогнул и невольно пригнул голову, когда снаряд взорвался между парой быков, привязанных в сотне ярдов от их орудия. Животные заревели. Один бык сорвался с привязи и, волоча перебитую ногу, устремился в сторону 10-го Мадрасского батальона. Офицер-британец облегчил страдания истекающего кровью животного выстрелом из пистолета, а шедшие за ним сипаи почтительно переступили еще дергающуюся тушу. Полковник Харнесс, понимая, что две батальонные пушки будут непременно уничтожены, если останутся на месте, приказал прислуге впрягать быков и двигаться за наступающим строем.

– Да поживей, мошенники! Не отставать!

Противник, видя, что перестрелка между батареями закончилась в его пользу, перенес огонь на пехоту. Орудия били с расстояния в семьсот ярдов – далековато для картечи, но вполне достаточно для того, чтобы удачный залп превратил в кровавые ошметки целую шеренгу. Пушки палили беспрерывно, один выстрел сливался с другим, и от непрерывного оглушающего грома закладывало уши. Неприятельские позиции скрылись за сплошной серо-белой завесой дыма, которую постоянно разрывали огневые вспышки. Время от времени та или иная батарея делала паузу, давая дыму рассеяться, и тогда Шарп, державшийся шагах в двадцати от генерала, видел, как пушкари выкатывают орудие на позицию, как отступают потом в сторону, как капитан подносит пальник к запальному отверстию, как исчезает все в клубе порохового дыма и как, мгновением позже, ядро раздирает землю перед наступающей британской пехотой. Иногда оно отскакивало и перелетало через головы людей, но чаще врезалось в человеческую массу, ломая кости и разбрызгивая кровь. На глазах у Шарпа исковерканный мушкет взлетел над строем, перевернулся и упал, воткнувшись в землю штыком.

Налетевший с севера легкий порыв ветерка обнажил центр маратхской линии, где орудия стояли, едва не прижимаясь друг к другу, колесо к колесу. Сержант увидел, как пушкари забили в жерло ядро, отскочили в сторону, и в следующий момент над позицией снова расцвел белый цветок, а над головой у него с пронзительным свистом пронеслась смерть. Один за другим из дымной завесы вырывались языки темно-красного пламени. Свинцово-серые шары дугой прочерчивали небо. Снаряды с зажженными фитилями, бешено вертясь, сверлили воздух. Пока наступающим везло: ядра падали позади шеренги или бороздили землю перед ней.

– Держать строй! – ревели сержанты. – Плотнее! Сомкнуть ряды!

Барабанщики отбивали ритм атаки. Впереди начиналась низина, и шеренга невольно прибавила шагу, спеша поскорее нырнуть в ложбину, укрыться, пусть ненадолго, от неприятельских канониров.

Бросив взгляд вправо, Уэлсли увидел, что Оррок остановился, а вместе с ним остановился и составляющий правый фланг 74-й батальон.

– Скажите Орроку, чтобы не задерживался! Подгоните его! – крикнул генерал Кэмпбеллу, и адъютант умчался вперед.

Он прошил облако дыма, пролетел над разбитым лафетом и пропал из виду.

Уэлсли поскакал к 78-му, оторвавшемуся от своих соседей, из Мадрасского батальона. Горцы были выше сипаев, шаг у них получался шире, и они торопились поскорее достичь мертвого пространства, где вражеские пушки были бы уже не страшны. Скачущий снаряд уткнулся в кочку перед гренадерской ротой на правом фланге батальона и завертелся, шипя и разбрасывая искры с тлеющего запала. Какой-то смельчак, выскочив из строя, прижал неприятельский подарок ногой и ловким ударом приклада сшиб фитиль.

– Ну как, сержант, наказание отменяется? – крикнул он.

– Становись в строй, Джон, – ответил сержант, – становись в строй.

Уэлсли усмехнулся и вздрогнул – ядро едва не сбило с него треуголку. Генерал оглянулся, ища адъютантов, и увидел Баркли.

– Затишье перед бурей, – заметил он.

– Вы это называете затишьем, сэр?

– Я бы сказал, буря уже началась, – вставил ехавший рядом с ним индиец, один из нескольких маратхских вождей, перешедших на сторону британцев.

С Уэлсли были трое – другие остались с кавалерией, на южном берегу реки, – и лошадь одного шарахалась в сторону при каждом взрыве.

Майор Блэкистон, которого генерал посылал на разведку к северу, вернулся с неутешительными новостями:

– Подходы к деревне плохие, сэр. Все изрыто оврагами. Наступать невозможно.

Уэлсли молча кивнул. Посылать к деревне пехоту он пока не собирался, так что большой пользы от доклада майора не было.

– Видели Оррока?

– Так точно, сэр. У него проблемы с орудиями – лошади убиты. Но Кэмпбелл его подгоняет.

Привстав на стременах, Уэлсли увидел, что пикетчики Оррока наконец-то двинулись вперед. Шли они без обеих пушек, оставляя место для двух запаздывающих батальонов сипаев. Шеренга 74-го терялась за пригорком.

– Только бы не забрал слишком вправо, – пробормотал генерал, спускаясь за горцами в ложбину. – Когда мы прижмем их к воде, как, по-вашему, они смогут отступить за реку?

– Боюсь, что да, сэр. Там довольно мелко, – ответил Блэкистон. – Сомневаюсь, что им удастся перетащить больше десятка орудий, но люди перейдут легко.

Уэлсли снова кивнул и проехал вперед.

– И это все? Ради чего же я рисковал жизнью? – с притворным возмущением воскликнул майор.

– А ты рисковал, Джон? – поинтересовался Баркли.

– Черт возьми, еще как! За мной гнались десятка два этих мерзавцев!

– Но похвастать нечем? Пулевых пробоин нет?

– Ни одной, – с сожалением ответил Блэкистон и, заметив удивленный взгляд Шарпа, объяснил: – У нас что-то вроде соревнования. Как говорят лягушатники, пари. Кто предъявит больше дыр от пуль, получит денежный приз.

– Я могу участвовать, сэр?

– Вы сменили Флетчера, а он участвовал без вступительного взноса, потому как объявил себя банкротом. Приняли мы его, можно сказать, по доброте душевной. Но больше никакого жульничества. А то кое-кто уже пытался заработать очки собственной саблей.

– Сколько очков набрал Флетчер, сэр? – спросил Шарп. – Ему ведь снесло голову.

– Нисколько. Исключен из числа претендентов по причине крайней неосторожности.

Шарп рассмеялся. Ничего смешного в словах Блэкистона, конечно, не было, но смех вырвался сам. Генерал, обернувшись, наградил сержанта недовольным взглядом. Сказать по правде, Шарп пытался сдержать нарастающий страх. Сейчас он был в относительной безопасности, поскольку левый фланг атаки достиг мертвого пространства и противник перенес огонь на два батальона сипаев, которые еще не спустились в ложбину, но сержант слышал свист рвущих воздух ядер и громыханье пушек, видел, как падают в долину и взрываются снаряды, разбрасывая хлопья окрашенного пламенем дыма. Никакого вреда они пока не причиняли, но Шарп не мог не замечать вырванные взрывами и опаленные кусты, не мог не слышать шелеста стригущих листья осколков. Кое-где пламя перекидывалось на сухие ветки и высокую траву.

Он пытался отвлечься, сосредоточиться на мелочах. Связал порвавшийся ремешок на фляжке. Уши у его мерина подрагивали при каждом выстреле – интересно, чувствуют ли страх лошади? Воспринимают ли опасность так же, как люди? Он смотрел на шотландцев – те стойко шли вперед через кусты и деревья, великолепные в своих высоких медвежьих шапках и клетчатых килтах. Как далеко они от дома, подумал Шарп и с удивлением обнаружил, что сам этого не чувствует. Да и где его дом? Уж точно не в Лондоне, хотя он и вырос там. Может, его дом Англия? Наверное. Только что для него Англия? Вряд ли то же самое, что для майора Блэкистона.

Снова вспомнилось предложение Полмана. Мог бы стоять сейчас там, за маратхскими пушками, препоясанный кушаком и с саблей в руке. И не свистели бы над головой ядра. Стоял бы да смотрел сквозь дым на тоненькую шеренгу красномундирников, идущих навстречу ужасу и смерти. Если так, то почему не согласился? Почему не принял предложение Полмана? Шарп знал – настоящая причина не в какой-то лишь смутно ощущаемой любви к родине, не в отвращении к Додду, нет. Мундир и сабля нужны ему только для того, чтобы вернуться в Англию и поквитаться с теми, кто презирал его и унижал. Только для этого, и ни для чего другого. Сержантов не производят в офицеры. По крайней мере, такое случается не каждый день. Шарпу вдруг стало стыдно: и зачем он только приставал к Маккандлессу с теми дурацкими вопросами. Хорошо хоть, что полковник не высмеял его пустые мечты.

Уэлсли подъехал к полковнику Харнессу:

– Подойдем ближе, полковник, – дайте залп. По вашему усмотрению. Так, чтобы успели перезарядить. Но второй поберегите для пехоты.

– Я уже и сам так решил, – ответил, насупившись, шотландец. – Стрелков пускать не буду – не воскресное это дело.

Обычно впереди батальона шла легкая рота. Выйдя на огневой рубеж, стрелки рассыпались вдоль фронта и били по противнику еще до начала атаки главных сил. Сейчас Харнесс, очевидно, решил приберечь их для одного-единственного залпа по неприятельским пушкарям.

– Недолго уже осталось, – обронил Уэлсли, предпочтя не оспаривать решение полковника удержать стрелковую роту в строю, и Шарп подумал, что генерал тоже нервничает: последние три слова определенно предназначались не Харнессу.

Генерал, должно быть, и сам понял, что невольно выдал свои чувства, и еще больше помрачнел. От бодрого настроения, с которым он вступал в сражение, после начала канонады не осталось и следа.

Миновав ложбину, шотландцы начали подъем. Каждый знал: еще минута-другая, и он окажется на бровке, на виду у маратхских канониров. Сначала враг увидит два батальонных знамени, потом верховых офицеров, потом черную полосу шапок и наконец всю красно-бело-черную атакующую шеренгу с сияющими на солнце примкнутыми штыками. И тогда, подумал Шарп, да поможет нам всем Бог, потому что орудия уже перезаряжены и бомбардиры только и ждут, когда появится цель. Он не успел представить, что будет потом, потому что впереди вдруг грохнула невидимая пушка, и ядро, ударившись о гребень, перелетело через головы наступающих, так никого и не задев.

– Кто-то поторопился, – сказал Баркли. – Парня надо бы взять на заметку.

Шарп глянул вправо. Все четыре батальона сипаев уже спустились в ложбину, а вот пикеты и Оррока, и 74-го пропали за деревьями к северу от долины. Первыми перед врагом предстанут горцы Харнесса, и они же встретят самый горячий прием. Некоторые спешили, как будто стремясь приблизить развязку.

– Держать равнение! – заревел Харнесс. – Не в таверну бежите, мерзавцы!

Элси. Точно, Элси! Шарп вдруг вспомнил, как звали девушку, работавшую в таверне около Уэзерби, куда он сбежал из приюта на Брухауз-лейн. Почему она вспомнилась именно сейчас? Перед глазами встала пивная: зимний вечер, пар от мокрых курток посетителей, девушки с подносами, потрескивающий в камине огонь, мертвецки пьяный слепой пастух и спящие под столами собаки. Он представил, как входит туда, в офицерском мундире и с саблей на боку, как… Но тут 78-й батальон вышел из ложбины, ступил на равнину и оказался прямо перед неприятельскими пушками, и йоркширская таверна исчезла, словно смытая волной страха.

Первой реакцией, однако, было удивление: как же они близко! Миновав ложбину, наступающие оказались всего лишь в ста пятидесяти шагах от неприятеля, и второй реакцией Шарпа было восхищение: как красиво они стоят! Словно на картинке – ровнехонький, будто для смотра, строй пушек, а за ними под пестрыми знаменами маратхские батальоны. Наверное, подумал Шарп, именно так и должна выглядеть смерть. Больше он ничего не успел подумать, потому что в следующий момент весь этот эффективный боевой порядок вражеской армии скрыла плотная дымовая лавина. Лавина вскипела, завихрилась, белую завесу пробили огненные копья, набухшие клубы лопнули, сплющились, разорванные взорвавшимся порохом, и вырвавшиеся из жерл тяжелые ядра ударили по красномундирной цепочке.

Казалось, кровь была повсюду, словно хлынула вдруг из огромного, разом треснувшего по швам мешка, и люди скользили и падали, скошенные косой смерти. Раненые хрипели, умирающие стонали, но никто не кричал. Какой-то волынщик, бросив инструмент, подбежал к несчастному, которому начисто оторвало ногу. Шеренга наступающих рассыпалась, тут и там лежали убитые, вырванные звенья цепи. Молоденький офицер пытался успокоить лошадь – напуганное животное мотало головой и пятилось. Полковник Харнесс объехал распростершегося на земле солдата с вывернутыми кишками, даже не взглянув на убитого. Сержанты орали, требуя сомкнуть строй, и голоса их звучали сердито, как будто это сами горцы были виноваты в том, что в шеренге возникли бреши. Потом все вдруг умолкли. Наступила странная тишина. Уэлсли повернулся и что-то сказал Баркли, но Шарп не расслышал ни слова – в ушах после страшного залпа стоял звон. Диомед рванулся в сторону, и сержант потянул за повод, удерживая испуганного коня. Кровь Флетчера на боку жеребца уже засохла, превратившись в бурую корку. Над ней вились мухи. Какой-то горец клял уходящих без него товарищей. Он стоял на коленях, опираясь на руки, и крови на нем Шарп не видел. Но потом горец поднял глаза, посмотрел на сержанта, выплюнул последнее проклятие и завалился вперед. На растекшиеся, отливающие синевой кишки устремились мухи. Рядом, волоча за ремень мушкет, полз по стерне еще один солдат.

– Равнение! – прокричал Харнесс. – Не спешить, черт бы вас побрал! Не бежать! Думайте о ваших матерях!

– О матерях? – удивился Блэкистон. – При чем тут матери?

– Сомкнуть ряды! – рявкнул какой-то сержант. – Теснее! Сомкнуть ряды!

У маратхских пушек суетились бомбардиры. Только теперь вместо ядер жерла забивали картечью. Пороховой дым рассеивался, уносимый легким ветерком, и Шарп видел в просветах размытые фигуры со снарядами и банниками. Другие выпрямляли хобот лафета, наводя пушки на разреженную цепь горцев. Уэлсли придержал коня, чтобы не отрываться от пехоты. Справа никто еще не появился. Сипаи только поднимались по склону ложбины, а правый фланг скрывали деревья и неровности местности. Картина выглядела так, будто вся тяжесть сражения упала на плечи батальона Харнесса, будто против стотысячной армии британцы выставили всего лишь шестьсот человек. Но даже в этот тяжелый момент шотландцы не дрогнули. Оставив за собой убитых и раненых, они шли по равнине навстречу пушкам, в жерлах которых уже ждала смерть. Снова заиграл волынщик, и пронзительные, чудные, дикие звуки словно вдохнули жизнь в сжавшиеся от страха души. Шотландцы шли к смерти, но четко держали строй и, по крайней мере внешне, сохраняли поразительное спокойствие. Неудивительно, что о горцах складывают песни, подумал Шарп и, услышав за спиной топот копыт, оглянулся. Это был капитан Кэмпбелл.

– Я уж думал, что опоздаю, – с улыбкой сказал капитан, – и вы справитесь без меня.

– Никак нет, сэр. Вы вовремя, – ответил Шарп. Зачем? Чего ради он вернулся?

Кэмпбелл уже нагнал генерала и что-то говорил ему. Уэлсли выслушал, кивнул, и в эту секунду неприятельские пушки как будто очнулись. Только теперь они ударили не залпом, а одиночными, разрозненными выстрелами. Каждое орудие словно спешило поскорее избавиться от снаряда, и каждый выстрел оглушал, как удар по ушам. Поле перед шотландцами взрыли тысячи пуль, которые, отскакивая, били по наступающим. Каждый снаряд представлял собой металлический цилиндр, набитый мушкетными пулями или кусками металла и каменными осколками. Вылетая из дула, он разрывался, разбрасывая смертоносную начинку.

Один за другим снаряды толкли землю, и каждый отправлял в вечность свою долю шотландцев или обращал в калек здоровых мужчин, делая их добычей костоправов и бременем для церковных приходов. Барабанщики все еще отбивали ритм, хотя один заметно прихрамывал, а другой ронял кровь на натянутую кожу барабана. Волынщик заиграл что-то более живое и даже веселое, словно эта прогулка под огнем навстречу вражеской рати требовала праздничного сопровождения. Горцы прибавили шагу.

– Ровней! – закричал Харнесс. – Не зарываться!

Полковник уже обнажил палаш и, похоже, едва сдерживался, чтобы не рвануться вперед и дать волю жаждущему крови клинку, изрубить ненавистных пушкарей, чьи орудия изничтожали его батальон. Картечь разорвала его медвежью шапку, но чудом не задела самого полковника.

– Выровнять строй!

– Сомкнись! Сомкнись! – подхватили сержанты.

Назначенные замыкающими капралы разбежались вдоль шеренги, подтягивая солдат друг к другу, закрывая пробитые артиллерией бреши. А бреши увеличивались, потому что каждый заправленный картечью снаряд выбивал из строя пять-шесть человек.

Четыре пушки грянули разом, за ними пятая, а потом ударили едва ли не все. Шарпу показалось, что воздух наполнился свистящим, порывистым ветром и наступающий строй задрожал, сломался, не выдержав его жестокой силы. Но хотя опаляющий вихрь и выбил из шеренги десятки солдат, обливающихся кровью, глотающих собственную рвоту, кричащих, проклинающих, взывающих к товарищам или матерям, оставшиеся сомкнули ряды и двинулись вперед. Орудия снова выплюнули огонь, укрыв неприятельские порядки завесой дыма, и Шарп услышал, как бьет по людям картечь. При каждом выстреле горцы, выполняя прием, знакомый пехоте всего мира, вскидывали мушкеты, защищая широкими прикладами самые уязвимые части тела. Шеренга сократилась, словно усохла, сжалась, и уже почти достигла края выбрасываемой вражескими пушками дымовой лавины.

– Батальон, – взревел, покрывая весь прочий шум Харнесс, – стой!

Уэлсли осадил коня. Шарп повернул голову вправо и увидел выходящих из ложбины сипаев. Они шли одной вытянутой в ломаную красную линию шеренгой, с зазорами между батальонами, в изорванных колючками мундирах. Потом артиллерия на северном фланге маратхов дала залп, и в строю появились еще бреши. Однако сипаи, как и горцы слева, не уступили железу в твердости.

– На караул! – прокричал Харнесс, и Шарп услышал в его голосе новую нотку, нотку радостного предвкушения.

Шотландцы вскинули мушкеты. От неприятельских пушек их отделяло не более шестидесяти ярдов, а на такой дистанции даже гладкоствольное оружие достаточно эффективно.

– Не брать высоко, псы! – предупредил полковник. – Шкуру спущу с каждого, кто пальнет в небо! Огонь!

Мушкетный залп прозвучал жидко по сравнению с громоподобной канонадой больших пушек, но слышать его все равно было облегчением, и Шарп едва не закричал от восторга, когда над полем прокатился сухой треск ружей. Канониры исчезли. Кто-то наверняка получил пулю, но большинство просто спрятались за орудийными лафетами.

– Заряжай! – крикнул полковник. – Веселей! Заряжай!

Вот когда сказалась наконец отличная подготовка горцев. Мушкет – оружие неловкое, перезарядить его непросто, а пристегнутый к дулу семнадцатидюймовый штык задачу легче не делает. Треугольный клинок мешает забивать пулю, и некоторые просто отстегивают его при перезарядке. Сейчас долгие недели тренировок принесли дивиденды – руки сами совершали нужные движения: зарядить, забить пулю, взвести курок, пристегнуть штык. Все заняло считаные секунды.

– Прибережем залп для пехоты! – громогласно предупредил Харнесс. – А теперь, парни, вперед! Зададим нехристям жару! Покажем ублюдкам, что такое настоящая воскресная служба!

Час мести настал. Пришла пора выплеснуть злость. Неприятельские орудия стояли с пустыми жерлами, прислуга понесла немалые потери и боялась высунуться, а те немногие, кому все же хватило смелости выполнить долг, сделать ничего не успели – их опередили шотландцы. Маратхи не выдержали и побежали. Шарп видел, как какой-то конный офицер, размахивая саблей, пытается остановить своих людей, завернуть и отогнать на позиции. Впрочем, не все поддались панике. Краем глаза Шарп увидел, как два канонира, забив заряд в жерло раскрашенного монстра, отбросили прибойник и отскочили в сторону.

– Что ни получим, все наше, – пробормотал Блэкистон.

Пушка глухо ухнула, выбросив струю дыма, которая едва не накрыла генерала и его приближенных. В какой-то момент высокая фигура Уэлсли четко проступила на фоне бледного дыма, но уже в следующий миг дым окрасился красным, и Шарп понял, что генерал падает. Картечь просвистела справа и слева от него, и сержанта накрыла волна раскаленного воздуха и пушечных газов. Но он-то находился за спиной командующего, в его тени, а значит, удар принял на себя Уэлсли.

Или, точнее, его конь. Несчастное животное получило, наверное, с десяток ранений, тогда как всадник, словно заговоренный, остался цел и невредим. Словно споткнувшись, конь завалился набок. Генерал успел вырвать ноги из стремян и, оттолкнувшись руками от седла, спрыгнул прежде, чем мертвая лошадь коснулась земли. Кэмпбелл повернулся к нему, но Уэлсли только отмахнулся.

Шарп торопливо отвязал от ремня повод Диомеда. Но что делать дальше? Нужно ли снять седло с убитого коня? Он соскочил с серого и остановился в нерешительности. Что делать с лошадьми? Пока он будет возиться с седлом, они останутся без присмотра и запросто могут воспользоваться свободой по своему усмотрению. Привязать обеих к поводьям мертвого коня?

– Четыреста гиней и грошовая пуля, – съязвил Уэлсли, наблюдая за тем, как сержант снимает седло с убитого скакуна.

Впрочем, животное еще не умерло – конь дернулся и даже лягнул задней ногой, будто отгоняя слетевшихся на свежую кровь мух.

– Я возьму Диомеда, – добавил генерал и наклонился, чтобы помочь, и в этот момент над полем пронесся дикий, звериный крик – это батальон Харнесса устремился в штыковую атаку.

В крике, жутком и устрашающем вопле, выплеснулось, казалось, все: восторг, напряжение, страх, ярость и обещание смерти, беспощадной и жестокой. Шотландцы находили спрятавшихся под лафетами врагов, вытаскивали их и кололи штыками. Снова и снова.

– Ублюдок! – вопил какой-то горец, раз за разом погружая в жертву штык. – Черномазый нехристь! Погань! – Он пнул мертвеца ногой и еще раз воткнул клинок в исколотый, окровавленный живот.

Полковник Харнесс, зарубив пушкаря, вытер палаш о черную гриву собственного коня и, оглянувшись по сторонам, крикнул:

– Строиться! В шеренгу! Поживей, негодники!

Часть артиллеристов успела убежать от обезумевших шотландцев под прикрытие маратхской пехоты, передовая шеренга которой стояла не более чем в сотне шагов от того места, где шла резня. Наверное, подумал Шарп, им надо было не стоять, а атаковать. Пока горцы, охваченные жаждой мести, рубили бомбардиров, пехоте следовало выдвинуться вперед. Вместо этого ее командиры пассивно ожидали продолжения шотландского наступления. Справа пушки еще били по сипаям, но то была другая, отдельная битва, не имеющая отношения к кровавой свалке, из которой сержанты пытались вырвать своих людей. Они оттаскивали солдат от раненых, умирающих и мертвых и заталкивали в строй.

– Сэр, там еще остались живые пушкари! – крикнул Харнессу какой-то лейтенант.

– В строй! – проревел полковник, не обращая внимания на предупреждение лейтенанта. Сержанты и капралы загоняли людей в шеренгу. – Вперед! – скомандовал Харнесс.

– Пошевеливайтесь, сержант, – нетерпеливо, но беззлобно поторопил Шарпа Уэлсли. Шарп нахлобучил седло на спину Диомеда и наклонился, чтобы затянуть подпругу. – Ему не нравится, когда слишком туго, – заметил генерал.

Сержант застегнул подпругу, и Уэлсли, взяв у него поводья и не добавив больше ни слова, забрался в седло. Мундир его перепачкался кровью, но то была кровь убитой лошади.

– Отлично, Харнесс! – крикнул он шотландцу и тронул коня шпорами.

Шарп отвязал поводья от уздечки мертвого коня, вскарабкался на спину серого и последовал за генералом.

Три волынщика надули щеки. Судьба унесла их далеко от дома и бросила под палящее солнце, но и в Индию они принесли дикую музыку шотландских воинов. И теперь она звучала здесь. Безумие. 78-й вышел из-под огня с огромными потерями, пройденный путь был усеян телами убитых, умирающих и искалеченных, однако выжившие снова становились в строй, чтобы идти дальше, туда, где их ждала главная сила маратхского войска, его пехота. Горцы вытянулись двойной, ощетинившейся штыками шеренгой и двинулись на правый флаг неприятеля, где стояли три бригады Полмана. Высокие, почти гиганты, в черных медвежьих шапках, они выглядели ужасно, внушали ужас ибылиужасны. Воины севера, солдаты суровой и жестокой земли, горцы наступали уверенно и молча. Маратхам они, должно быть, казались порождениями кошмара, столь же страшными и непобедимыми, как и боги, корчащиеся на стенах местных храмов. Но и маратхская пехота, застывшая плотными голубыми и желтыми рядами, имела собственную гордость. Ее солдаты представляли воинственные племена Северной Индии, и сейчас они готовы были встретить неприятеля свинцовым градом пуль.

Силы были столь очевидно не равны, что Шарп не сомневался – первый же залп врага станет для горцев последним. Сам он пребывал в странном состоянии: голова гудела, в ушах все еще стоял звон канонады, а настроение колебалось от пьянящего восторга перед невиданной храбростью шотландцев до безумного ужаса от битвы. Услышав справа восторженные крики, он оглянулся и увидел, что мадрасские сипаи атакуют неприятельскую артиллерию. Канониры спасались бегством, а смельчаков и неповоротливых сипаи добивали штыками.

– Посмотрим, чего стоит их пехота, – стиснув зубы, процедил Уэлсли, и Шарп понял: пришло время истинного испытания, поскольку именно от пехоты зависит исход любого сражения.

Обычно пехоту презирают – у нее нет блеска и великолепия кавалерии, нет убийственной мощи канониров, но именно пехота выигрывает битвы. Разбейте вражескую пехоту, и кавалеристам с канонирами просто не за кого спрятаться.

Маратхи ждали врага с поднятыми мушкетами. Шотландцы шли в атаку молча. Девяносто шагов… восемьдесят… Офицер взмахнул саблей… Залп! Прозвучал он непривычно нестройно для уха Шарпа – может быть, потому, что маратхи стреляли не по команде, не все разом, а друг за другом, услышав выстрел соседа. Странно, но сержант даже не услышал свиста пуль. Он не сводил глаз с шотландцев и в момент залпа сжался от страха за них, однако ж – или ему только так показалось? – никто в шеренге не упал. Кое-кого пуля, конечно, настигла, по рядам как будто прошла зыбь, но 78-й, или то, что от него осталось, не сбился с шагу. Солдаты просто переступили через упавших, как будто ничего не случилось. Батальон продолжал наступать, и полковник Харнесс молчал. Почему они не стреляют?

– Промазали! – воскликнул восторженно Кэмпбелл. – Взяли слишком высоко!

– Вымуштрованы хорошо, стреляют плохо, – весело заметил Баркли.

Семьдесят шагов… шестьдесят… Один горец пошатнулся, отстал от строя и упал. Двое раненных картечью догнали товарищей и втиснулись в шеренгу.

– Стой! – скомандовал вдруг полковник Харнесс. – Товьсь!

Солдаты остановились, сдернули с плеч мушкеты с окровавленными штыками, и весь строй как будто развернулся на четверть вправо. Пороховой дым рассеялся, и маратхи увидели перед собой дула ружей и стоящую за ними ненависть. Короткой паузы хватило, чтобы враг понял – это смерть.

– Стрелять ниже, мерзавцы, ясно? С мазилами разберусь сам! – прорычал Харнесс и сделал глубокий вдох. – Огонь!

Горцы сделали все как надо: взяли пониже, и пули ударили в цель. Кому в живот, кому в бедро, кому в пах.

– А теперь – вперед! – крикнул Харнесс. – Порвем ублюдков!

Словно спущенные с цепи псы, шотландцы устремились на неприятеля, выставив вперед отведавшие крови штыки. Боевые крики их, пронзительные, нестройные, дикие, звучали жутким подобием столь же дикой и пронзительной музыки. Теперь они больше не были солдатами, а убийцами, жаждущими радостей резни, торжества бойни. И противник не стал ждать неминуемого, он просто повернулся и обратился в бегство.

Тем, кто стоял в задних рядах, сделать это было проще, а вот передним мешали задние, и они натыкались на спины товарищей. 78-й батальон достиг цели, о чем известили донесшиеся с неприятельских позиций отчаянные крики. Штыки взметнулись и упали – оргия смерти началась. Какой-то офицер лично возглавил атаку на кучку пытавшихся защитить свои флаги знаменосцев. Сопротивление продолжалось недолго – переступив через мертвых, горцы вонзили штыки в живых. Флаги упали и стали добычей победителей. Ликующие крики долетели справа, и Шарп повернулся. Мадрасские сипаи добрались со своих противников и, как чуть раньше шотландцы, обратили их в бегство. Хваленая маратхская пехота не выдержала первого же контакта. Глядя на приближающуюся тонкую линию красных мундиров, они, должно быть, ожидали, что эти мундиры станут еще краснее после артиллерийского залпа, но шотландцы выдержали испытание ядрами и картечью. Окровавленные и потрепанные, они шли и шли вперед и, наверное, казались маратхам непобедимыми. Громадные чужаки в странных юбках положили начало избиению неприятеля на его правом фланге, а продолжили его мадрасские сипаи в центре. И только левый фланг врага еще держался.

– Остановите их! – крикнул Уэлсли батальонным командирам, увидев, что сипаи преследуют бегущего противника. – Остановите их!

Но сипаи не желали останавливаться. Охваченные азартом погони, они забыли о дисциплине, о строе и о командирах. Генерал повернулся к Харнессу:

– Полковник!

– Хотите, чтобы я остановился здесь? – спросил шотландец. С его широкого палаша еще капала кровь.

– Да, здесь, – подтвердил Уэлсли. Пусть вражеская пехота и бежала, но не далее чем в полумиле от брошенных позиций находилась маратхская кавалерия, готовая в любой момент атаковать разрозненные силы британцев, если те продолжат преследование. – Разверните пушки, Харнесс.

– Я уже отдал приказ, – ответил полковник. И действительно, два орудийных расчета разворачивали маленькие шестифунтовые пушки. – В колонну поротно! – крикнул полковник.

Шотландцы, еще минуту назад не слышавшие, казалось, иного голоса, кроме голоса мести, сбегались на клич командира, торопливо занимая места в шеренгах. В данный момент батальону никто не угрожал, поскольку ни артиллерии, ни пехоты поблизости видно не было, но с кавалерией считаться приходилось, поэтому Харнесс и построил своих людей поротно. Образованный десятью ротами тесный боевой порядок напоминал квадрат. При таком построении батальон мог не только отразить любую кавалерийскую атаку, но и легко развернуться в шеренгу или перестроиться в атакующую колонну. Выпряженные шестифунтовики выстрелили в сторону всадников, хотя те, устрашенные разгромом пехоты, вовсе не спешили атаковать красномундирников. Пока британские и индийские офицеры собирали и возвращали увлеченных преследованием сипаев, 78-й батальон Харнесса стоял как крепость, к которой могли отступить индийские солдаты.

– Похоже, здравомыслие вовсе не есть обязательное качество солдата, – пробормотал генерал.

– Сэр? – Кроме Шарпа, рядом с командующим никого не было, и сержант решил, что слова адресованы ему.

– Вас это не касается, Шарп. Не ваше дело, – раздраженно бросил генерал, никак не ожидавший, что его кто-то услышит. – Будьте любезны фляжку.

Начало хорошее, думал Уэлсли. Правый фланг Полмана разгромлен всего за несколько минут. Сипаи бегом возвращались в строй, а с другой стороны, от берега Кайтны, к солдатам уже спешили водоносы-пуккали, обвешанные огромными флягами и бурдюками с водой. Сейчас люди напьются, а потом он повернет их на север, чтобы завершить сражение штурмом Ассайе. Уэлсли проехал немного вперед, оглядел местность, по которой предстояло наступать его пехоте, и в тот момент, когда он повернул назад, в деревне случилось непредвиденное.

Сначала грохнул ружейный залп. Генерал нахмурился, и в этот момент рядом с глиняной стеной поднялись густые клубы дыма. Стреляли не его красномундирники, а уцелевший левый фланг маратхов, но самое страшное было не это, а то, что вслед за залпом неприятельская конница, прорвав правый край британцев, беспрепятственно устремилась в тыл наступающей армии.

Что-то пошло не так. Кто-то дал маху.

* * *

Майор Уильям Додд чувствовал себя достаточно уверенно, и уверенности ему добавляло то обстоятельство, что его левый фланг находился в сотне шагов от глиняной стены Ассайе с расположенными непосредственно за ней двадцатью орудиями. Собственная артиллерия полка насчитывала шесть пушек. Две из них, тяжелые, длинноствольные восемнадцатифунтовики, успели обстрелять переправу и стояли сейчас перед боевыми порядками полка, а остальные, четыре легких четырехфунтовика, заполняли брешь между Кобрами и соседним полком. Полман предпочитал располагать орудия перед пехотой, но Додд, предполагая, что британцы будут наступать шеренгой, поставил свою маломощную батарею на фланг. Опыт подсказывал, что при фронтальной атаке огонь с фланга гораздо эффективнее лобового.

Позиция, на взгляд Додда, была неплохая: перед ним на двести ярдов простиралось открытое пространство, за которым начинался глубокий, уходящий на восток овраг. Противник мог воспользоваться оврагом, но и в этом случае ему пришлось бы выходить на равнину под убийственный огонь артиллерии. Единственным прикрытием для наступающих служил заросший кактусами пригорок, но и в колючей стене зияли широкие бреши. Будь у него время, Додд срубил бы проклятые кусты, но необходимые для этого топоры остались в обозе. В отсутствии инструментов майор, разумеется, обвинил капитана Жубера:

– Почему они там, а не здесь, мусью? Почему вы не потрудились захватить топоры с собой?

– Не подумал. Мне очень жаль… – растерянно ответил француз. – Извините.

– Вам жаль! Извинениями, мусью, сражения не выигрывают.

– Я немедленно пошлю за ними, – торопливо пообещал капитан. – Через час…

– Не сейчас, – оборвал его майор.

Отправить людей в лагерь означало бы ослабить – пусть даже ненадолго – полк, а неприятель мог начать атаку в любой момент. И Додд с нетерпением ждал этого момента, чтобы обрушить на англичан смертоносный шквал огня. Вот почему майор оставался в седле, каждую минуту привставая на стременах и пытаясь обнаружить признак приближающегося врага. Он видел британскую кавалерию, но она находилась слишком далеко, вне радиуса действия маратхской артиллерии. Что касается неприятельской пехоты, то она, скорее всего, атаковала на других участках. Додд слышал канонаду, видел поднимающиеся при каждом выстреле клубы серовато-белого дыма, но все это происходило намного южнее и никак не затрагивало его изнывающего в ожидании полка. Мало-помалу до майора стало доходить, что Уэлсли намеренно избегает атаковать Ассайе.

– Черт бы его побрал! – вслух выругался он.

– Мсье? – Капитан Жубер втянул голову в плечи, ожидая очередного выговора.

– Похоже, мы остались лишними, – пожаловался Додд. – Сражение идет без нас.

Капитан Жубер подумал, что такой поворот дела был бы не несчастьем, а скорее благословением. Француз давно откладывал часть скудного жалованья в надежде возвратиться со временем в Лион, так что невнимание Уэлсли его не только нисколько не смущало, но даже радовало. Чем дольше капитан оставался в Индии, тем сильнее его тянуло на родину, в Лион. Да и Симоне, рассуждал он, во Франции будет намного легче. Жаркий климат Индии, подозревал Жубер, влиял на нее не лучшим образом, пробуждая некие смутные желания, а вынужденное безделье вело к раздумьям, что никогда не идет женщине на пользу. Во Франции, как рассчитывал капитан, Симоне будет чем заняться: готовить, чинить одежду, ухаживать за садом, растить детей. Именно этим, по мнению Жубера, и положено заниматься женщине, и чем скорее он увезет Симону из Индии с ее соблазнами, тем лучше.

Привстав в очередной раз на стременах, Додд надолго приник к дешевой подзорной трубе.

– Семьдесят восьмой, – пробормотал он, опускаясь в седло.

Реплика майора оторвала Жубера от счастливых размышлений о доме, о покойной семейной жизни в милом Лионе, где его матушка помогала бы Симоне растить будущих наследников.

– Извините? Что, мсье?

– Семьдесят восьмой, – повторил Додд, и капитан, приподнявшись, увидел выходящий из ложбины на равнину перед позициями маратхов шотландский батальон. – И что, без всякой поддержки? – недоуменно добавил он, обращая вопрос самому себе, но никак не французу.

Майор уже начал было подумывать, что Малыш Уэлсли дал маху, но тут из ложбины стали выходить и сипаи. Атакующая шеренга выглядела безнадежно слабой, тонкой красной ленточкой, и Додд видел, как рвет ее пушечный огонь.

– Ну почему они наступают там, а не здесь? – обиженно воскликнул он.

– Они наступают и здесь, мсье, – возразил, указывая на восток, Жубер.

Додд резко повернулся, и лицо его просветлело.

– Слава богу, – негромко сказал он. – Дурачье!

Последнее замечание объяснялось тем, что неприятель двигался к позициям полка не шеренгой, а колоннами из нескольких полурот. Похоже, воспользовавшись для подхода оврагом, противник потерял ориентацию и слишком далеко отклонился от остальной части наступающей пехоты. Скорее всего, правый фланг врага задержался, и тот, кто командовал им, решил наверстать упущенное, перестроившись в колонну. Разумеется, непосредственно перед атакой британцы собирались развернуться в шеренгу, но пока никаких признаков этого маневра майор не наблюдал.

Он навел трубу на колонну и не сразу понял, в чем дело. Что за странное, разношерстное войско! Направляющая полурота определенно представляла королевскую пехоту – Додд ясно видел красные мундиры, белые штаны и черные кивера, – но идущие за ней сорок или пятьдесят человек были в клетчатых килтах, а форма остальных пяти полурот указывала на их принадлежность к войскам Ост-Индской компании.

– Пикетчики, – пробормотал майор. – Вот оно что.

Слева донесся крик – это командир орудия приказал навести пушку на цель.

– Не стрелять! – предупредил Додд и, повернувшись к Жуберу, добавил: – Не открывайте огонь раньше времени, капитан.

Он развернул коня и помчался к деревне.

Формально защищавшие Ассайе пехота и артиллерия Додду не подчинялись, но майора такие мелочи не смущали.

– Не стрелять! – бросил он пушкарям. – Не стрелять! Ждем!

Некоторые португальские канониры понимали английский и передали распоряжение майора остальным. Расположившиеся на глинобитной стене пехотинцы раджи Берара сообразительностью не отличались, и самые нетерпеливые разрядили в красномундирников мушкеты, не причинив врагу ни малейшего вреда. Додд не обратил на них внимания.

– Будете стрелять, когда мы начнем, понятно? – обратился он к пушкарям.

На смуглых лицах тех, что попонятливее, блеснули улыбки.

Майор вернулся к своим Кобрам. В сотне шагов за колонной пикетчиков появилась шеренга красномундирников. Это был целый батальон, отставший от колонны именно потому, что он двигался цепью. Пикетчики, не обращая внимания ни на своих товарищей, ни на поджидающих их защитников Ассайе, упрямо шли к заросшему кактусами пригорку. Наступление на этом участке развивалось само по себе, отдельно от того, что творилось южнее, и Додд полностью сосредоточился на своей войне. Судьба давала ему шанс отличиться в первом же крупном сражении, и он чувствовал нарастающее возбуждение. Все было на его стороне. Проиграть невозможно. Майор вытащил из ножен саблю с эфесом в форме слоновьей головы и, поддавшись внезапному порыву, приложился губами к стальному клинку.

Направляющая полурота дошла до зарослей кактуса и наконец остановилась, благоразумно решив, что следовать дальше колонной равнозначно самоубийству. Расположенные дальше по фронту орудия открыли по наступающим огонь, но белые мундиры молчали, и командир колонны, очевидно ободренный этим молчанием, решил, похоже, не менять построение.

– Почему они не разворачиваются? – спросил себя Додд, не смея надеяться и все же надеясь, что враг допустит промашку, что самонадеянность британского командира возьмет верх над здравым смыслом.

Но тут шедшая за первой полурота горцев, достигнув пригорка, начала перестраиваться в шеренгу, и майор понял – момент близок. Близок, но еще не наступил – надо подождать, пока они все выйдут из-за укрытия, и тогда потери будут больше. Колонна выходила на открытое пространство, офицеры и сержанты подгоняли солдат. Похоже, решил Додд, они решили развернуться уже за кактусами, там, где больше свободного места.

Капитан Жубер нервничал – майор никак не отдавал приказа открыть огонь, – но ограничивался лишь тем, что бросал на Додда обеспокоенные взгляды. Если к первой шеренге добавится вторая, огневая мощь противника возрастет вдвое. Додд не сводил глаз с трехсот–четырехсот пикетчиков, которые уже находились не более чем в восьмидесяти ярдах от пушек, но все еще не развернулись в цепь. Его собственная пехота находилась в сотне шагов за орудиями, и майор решил выдвинуться поближе.

– Полк! Вперед! Бегом – марш! – Толмач продублировал приказ на маратхском, и Додд ощутил гордость, увидев, как четко и слаженно, сохраняя строй, действуют его подопечные. Он остановил их в нескольких шагах от орудий. – Слава богу!

Пикетчики, словно лишь теперь осознав, какая опасность их поджидает, засуетились, спеша растянуться в шеренгу. Майор проскакал вдоль своей цепи.

– Брать ниже! – крикнул он. – Не задирать дуло! Целиться в пах!

Обычно пехотинцы целятся неприятелю в грудь, и пули уходят выше. Додд повернулся – пикетчики наконец-то развернулись и наступали теперь длинной двойной цепью. Он набрал воздуху…

– Огонь!

Сорок орудий и более восьмисот мушкетов смотрели на наступающих. Промахнуться было трудно. Они и не промахнулись. Зеленеющее поле с марширующими солдатами в одно мгновение превратилось в кладбище, над которым пронесся огненно-свинцовый вихрь. Все заволокло пороховым дымом, но Додд уже знал – противник уничтожен. Такого мощного залпа не выдержал бы никто. Майор жалел только о том, что два восемнадцатифунтовых осадных орудия были заряжены ядрами, а не картечью. Впрочем, ничто не мешало исправить ошибку ко второму залпу, который должен был смести только что достигший пригорка британский батальон.

– Заряжай! – скомандовал он.

Набежавший ветерок унес дымовую завесу, и взгляду майора открылось усеянное телами поле. Убитые лежали неподвижно, раненые пытались ползти, умирающие дергались в предсмертных конвульсиях. В числе немногих уцелевших был один-единственный всадник, офицер, гнавший лошадь назад, к кактусовым зарослям.

– Огонь! – прокричал Додд, и второй залп обрушился на кустарник и подошедший к нему батальон.

На сей раз орудия зарядили картечью, так что убойная мощь артиллерии резко увеличилась. Кактусы как будто срезало косой. Эффект оказался еще более ужасающим, чем после первого залпа. Легкие четырехфунтовики выстрелили не крохотными ядрами, а мешочками с самодельной картечью, приготовленной по приказу Додда. Сипаи быстро перезарядили мушкеты. Во многих местах от горящих пыжей занялась сухая трава.

– Огонь! – выкрикнул Додд.

Прежде чем пелена дыма скрыла неприятеля, он успел заметить, что британцы подались назад. Третий залп окончательно сломил волю наступающих. Воздух наполнился запахом тухлых яиц.

– Заряжай! – скомандовал майор, восхищаясь слаженными действиями своих солдат.

Никто не запаниковал, никто не выстрелил шомполом, как случается порой в разгар боя не только с новичками. Они работали как часы, четко и безукоризненно. Как и подобает настоящим солдатам. Ответный же огонь британцев был просто жалок. Кобры потеряли пару человек убитыми и около десятка ранеными, зато почти полностью уничтожили передовую часть неприятеля и вынудили остальных отступить.

– Полк! Вперед! – крикнул Додд.

Теперь уже они пошли в наступление. Сначала через висящий над полем дым от собственных ружей. Потом через тела убитых и умирающих пикетчиков. Некоторые наклонялись, чтобы сорвать с мертвеца сумку или запустить руку в карман, и тогда Додд подгонял их криком. Добыча подождет. Майор остановил цепь у пригорка. Британцы продолжали отходить, очевидно рассчитывая укрыться в овраге.

– Огонь! – Отогнать как можно дальше, чтобы они уже не вернулись. – Заряжай!

Лязгнули шомпола, щелкнули курки. Британцы уже не просто отступали – они бежали, но с севера от реки неслась черная туча маратхской кавалерии, спешившей принять участие в бойне. Додд предпочел бы обойтись без нее; он планировал загнать врага на косу между реками Кайтной и Джуа и перебить всех на топком мелководье, но дать еще один залп не решился – кавалерия подошла слишком близко.

– Вперед! – приказал майор через переводчика.

Что ж, пусть кавалерия утолит жажду крови, а потом его Кобры завершат разгром.

Командир британского батальона тоже увидел кавалерию и понял, что должен остановить своих солдат и организовать оборону. Они отступали по-прежнему шеренгой в два ряда, а для кавалеристов нет удовольствия больше, чем пройтись по растянутой в цепь пехоте.

– В каре! – прокричал он, и оба фланга шеренги послушно повернули к центру.

Два ряда сложились в четыре, эти четыре повернулись кругом и выровнялись, и кавалерия вдруг оказалась лицом к лицу с красной крепостью, ощетинившейся дулами мушкетов и штыками. Передние ряды каре опустились на колени, упершись прикладами в землю; остальные три вскинули оружие, готовясь открыть огонь по приближающимся всадникам.

Кавалеристам следовало бы уклониться, едва завидев каре, но они уже были свидетелями жестокой трепки, которую устроили британцам артиллерия и пехота, и желали доказать, что ничем не хуже стрелков и пушкарей. Вот почему, вместо того чтобы отвернуть, всадники выставили пики, подняли тулвары и с боевыми криками галопом устремились на каре. Шотландцы подпустили противника близко, опасно близко, и только тогда стоявший в центре каре офицер громко крикнул: «Огонь!» Грохнули мушкеты. Заржали лошади. Вскрикнули раненые. И только убитые свалились молча. Дым скрыл оборонительное построение горцев. Всадники отвернули, но их догнал залп второй стороны каре. И снова закувыркались кони. И снова взметнулась поднятая свалившимися телами пыль. Несколько лошадей умчались, унося убитых, ноги которых застряли в стременах.

– Заряжай! – прогремел тот же голос в центре каре.

Умчавшись в открытое поле, кавалерия остановилась и развернулась. Немало лошадей оказались без наездников, многие в крови, но через несколько минут приступ повторился.

– Пусть подойдут еще ближе! – предупредил офицер. – Подпустить поближе! Стрелять только по команде! Ждем! Огонь!

И опять полетели через голову кони, захрустели перебитые кости, наполнился криками, ржанием и пылью воздух. На сей раз кавалерия не ушла в сторону, подставляясь под фланговый залп, а притормозила и отпрянула. Двух уроков хватило, чтобы научиться осторожности, однако всадники не собирались отказываться от добычи. Они уже увидели на пригорке полк Додда и знали, что будет дальше: пехота атакует каре, разобьет его мушкетным огнем, и тогда наступит ее час добить оставшихся в живых и захватить знамена, чтобы бросить их к ногам Скиндия.

Додд все еще не мог поверить в свою удачу. Поначалу вмешательство кавалерии пришлось ему не по вкусу – кому понравится, когда у тебя из-под носа крадут победу! – но два беспомощных наскока вынудили противника перестроиться в каре, а даже человек, плохо разбирающийся в математике, понимает, что при таком построении батальон может использовать против атакующих только четверть своей огневой мощи. К тому же британцы – белый кант выдавал в них 74-й батальон – численно уступали его Кобрам. Мало того, поучаствовать в резне уже спешили пехотный полк раджи Берара из Ассайе и батальон из бригады Дюпона, занимавший позицию справа от Додда. Присутствие чужаков майору не нравилось – с какой стати делиться с кем-то славой? – но и прогнать их было не в его власти. А надо еще сломить шотландцев.

– Убьем, сколько сможем, из мушкетов, – сказал Додд своим людям и, подождав, пока толмач переведет, добавил: – Остальных прикончим штыками. И мне нужны те два флага! Хочу, чтобы сегодня же вечером они висели в шатре у Скиндия.

Шотландцы не ожидали безропотно решения своей участи. Додд видел, как время от времени от каре отделяются группки солдат, и поначалу решил, что они просто обирают убитых всадников. Оказалось, что нет. Горцы подтаскивали к каре убитых – как людей, так и животных – и складывали из них что-то, напоминающее баррикаду. Были среди шотландцев и несколько уцелевших пикетчиков. Вообще ситуация для 74-го батальона складывалась нелегкая: оставаясь в каре, горцы могли успешно отбиваться от кавалерии, но при этом становились легкой добычей для вражеской пехоты; развернувшись в шеренгу, они имели неплохие шансы противостоять пешему неприятелю, но непременно пали бы под ударом конных маратхов.

Командир принял решение оставаться в каре. Подумав, Додд согласился с ним; наверное, оказавшись на месте этого дурачья, он сделал бы то же самое. Так или иначе, врага следовало уничтожить, и это означало, что его Кобрам предстоит нелегкая работа, потому что 74-й по праву считался одной из самых боеспособных частей и славился своим упорством. На стороне Додда было численное и позиционное преимущество, и он не сомневался в успехе.

Вот только шотландцы не спешили с ним соглашаться. Укрывшись за невысокой стеной из мертвых тел, они встретили беломундирных Кобр стройным огнем. В центре каре снова заиграл ослушавшийся приказа оставить инструмент волынщик. Додд слышал звуки, но не видел волынщика, как не видел, впрочем, и сам батальон, затянутый клубящимся пороховым дымом. Серую завесу то и дело пронзали вспышки мушкетных выстрелов, и Додд слышал, как бьют пули в его людей. Во избежание бо́льших потерь Кобры прекратили наступление и остановились примерно в пятидесяти ярдах от каре. В скорости стрельбы они не уступали шотландцам, но эффективность их огня была значительно меньше, потому что противник стрелял из-за укрытия. Каре защищалось со всех сторон, потому что и враг подступал со всех сторон. С запада шотландцам угрожала цепь стрелков Додда, с севера – пехота раджи Берара, с востока и юга – маратхская кавалерия, рассчитывавшая опередить пехоту и первой захватить полковые знамена.

Кобры Додда, соединившись с батальоном Дюпона, начали обходить шотландцев с южного фланга. Майор рассчитывал дать еще три или четыре залпа из мушкетов и перейти в штыковую атаку. Впрочем, залпами уже никто не стрелял; охваченные горячкой боя, солдаты заряжали и палили без команды. Додд видел возбуждение на лицах и не сдерживал своих бойцов.

– Целиться ниже! – кричал он. – Не палите попусту! Цельтесь ниже!

Ему вовсе не улыбалось, пробившись сквозь вонючую дымную завесу, нарваться на штыки диких горцев. Майор никогда не питал симпатий к шотландцам, но признавал их отвагу и готовность драться до конца, а потому побаивался сходиться с ними в рукопашной. Сначала измотай неприятеля, обескровь, а уже потом добивай – таков был его девиз, но стрелки, предвкушая победу, били и били, не жалея пороху и пуль.

– Целиться ниже! Ниже! – снова и снова взывал Додд.

– Долго не продержатся, – заметил Жубер, для которого стойкость неприятеля стала неприятным сюрпризом.

– Не желают подыхать, ублюдки, – сказал майор, поднося к губам фляжку. – Ненавижу мерзавцев. Сплошь проповедники да воры. Подбирают все, что плохо лежит. Это из-за них в Англии никакой работы не осталось. Целиться ниже! – Рядом с майором рухнул на землю солдат. На белом мундире быстро растекалось кровавое пятно. – Жубер?

– Мсье?

– Доставьте сюда две полковые пушки. Зарядите картечью. – Хватит с ними возиться. Пальнуть по каре картечью из четырехфунтовиков, и можно идти в атаку. Оставшихся добить штыками. Будь он проклят, если позволит кавалерии завладеть знаменами. Они его по праву! Он остановил чертовых шотландцев на пригорке. Он заставил их отступить. И он же принесет шелковые полотнища в шатер Скиндия и получит заслуженную награду. – Поторопитесь, капитан!

Додд вытащил пистолет и выстрелил наугад в серую пелену, покрывавшую гибнущий батальон.

– Целиться ниже! – крикнул он. – Берегите пули!

Еще немного. Долго они не протянут. Пары залпов картечью будет вполне достаточно, а потом победу добудут штыки.

* * *

Майор Суинтон повернулся на запад – там расположилась беломундирная пехота, и оттуда исходила наибольшая угроза. Он слышал голос отдающего приказания англичанина, но не испытывал к соотечественнику ни малейшей симпатии. Скорее наоборот. Сам англичанин, майор поклялся, что не позволит какому-то английскому ублюдку взять верх над 74-м батальоном. По крайней мере до тех пор, пока им командует он, Суинтон. Майор уже сказал своим людям, что их враг – сакс, и новость, похоже, добавила им живости.

– Не высовываться! – напоминал Суинтон. – И не жалеть пороху!

Невысокая баррикада, за которой укрывались шотландцы, не только защищала их от вражеского огня, но и мешала перезаряжать мушкеты, поэтому некоторые смельчаки вскакивали после каждого выстрела, чтобы побыстрее забить пулю. На руку защищающимся был и висевший над позицией пороховой дым. А еще, думал Суинтон, им крупно повезло, что противник не догадался подтянуть пушки.

Огонь не стихал. И если пехотинцы раджи Берара палили по большей части наугад и их пули пролетали над головами осажденных, то беломундирники под командой англичанина стреляли прицельнее, демонстрируя хорошую выучку. Так или иначе, не все били мимо. Сержанты и капралы стягивали ряды, заполняя бреши, но периметр неумолимо сокращался, и Суинтон, находившийся в середине каре, все чаще натыкался на окровавленные тела убитых и раненых. Лошадь под майором свалилась, получив три пули, и он сам оборвал ее мучения выстрелом в голову. Без коня остался и незадачливый подполковник Оррок, под командой которого полегли на пригорке десятки пикетчиков.

– Я не виноват, – снова и снова повторял подполковник, и Суинтон едва сдерживался, чтобы не съездить нытику по физиономии. – Я только выполнял приказ Уэлсли!

Майор старался не обращать на него внимания. С самого начала наступления он понял, что пикеты забрали слишком далеко вправо. Приказ генерала был прост и ясен. Орроку следовало отклониться вправо, оставив место для двух батальонов сипаев, а потом, когда те встанут в строй, двигаться строго вперед. Однако этот идиот завел своих людей слишком далеко на север, и в результате Суинтон, пытавшийся обойти пикеты, чтобы поджать их с фланга, так и не вышел на заданную позицию. Майор даже отправил к Орроку своего адъютанта с просьбой взять левее, но подполковник Ост-Индской компании упрямо гнул свою линию и, отказавшись даже выслушать лейтенанта, продолжал идти к Ассайе.

Выбор у майора был невелик. Он мог оставить в покое Оррока и продолжать наступление на правом фланге атакующей линии Уэлсли, но в составе пикетчиков Оррока находились пятьдесят человек из 74-го батальона, и бросить их на произвол судьбы, оставив под командой недоумка, Суинтон не мог. В результате шотландцы последовали за Орроком в надежде поддержать его в критический момент своим огнем. Не получилось. Из пятидесяти солдат полуроты в батальон после отступления вернулись только четверо, остальные полегли на пригорке. И вот теперь из-за упрямства и глупости Оррока погибала вся часть. В шуме и дыму, окруженные неприятелем, шотландцы умирали, сжавшись в каре, но волынщик играл, солдаты дрались, и знамена 74-го по-прежнему гордо реяли над ними, хотя и превратились уже в изорванные пулями шелковые лохмотья. Прапорщик знаменной команды получил пулю в левый глаз и без звука свалился на землю. Державший флагшток сержант сжал алебарду – в любую минуту она могла стать его последним оружием. Он знал, что будет дальше: израненные и окровавленные, остатки каре собьются к флагштоку, враг нагрянет со всех сторон и судьба боя решится в короткой рукопашной, лицом к лицу. Сержант уже решил, что передаст знамя кому-то из раненых и возьмет в руки тяжелую алебарду на длинном древке. Умирать не хотелось, но он солдат, и, в конце концов, никто еще не придумал, как жить вечно, даже те умники в Эдинбурге. Сержант подумал об оставшейся в Данди жене и о своей женщине в лагере, в Наулнии. За ним числилось немало грехов, и сержант пожалел, что не прожил жизнь иначе – тогда и на встречу с Господом не пришлось бы идти с нечистой совестью, – но раскаиваться было поздно, и он лишь покрепче сжал рукоять алебарды и загнал поглубже страх, твердо настроившись умереть как подобает мужчине и прихватить с собой хотя бы парочку для компании.

Тяжелые приклады били в плечи при каждом выстреле. Горцы раздирали зубами пакетики с пулями и сплевывали соленую от пороха слюну. Сухой, задымленный воздух рвал горло. Водоносы давно уже отстали. Пороховые искры обжигали почерневшие щеки, но солдаты снова и снова, как заведенные, засыпали порох, забивали пули, опускались на колено и стреляли, а в ответ, откуда-то из-за дымной пелены, прилетали другие пули, разрывая в клочья мертвые тела на баррикаде или отбрасывая еще живых. Раненые оставались в строю рядом с товарищами – черные от копоти лица и забрызганные кровью красные мундиры делали их всех неотличимыми друг от друга.

– Теснее! Сомкнуть строй! – хрипели сержанты, и солдаты теснились, прижимаясь к соседу онемевшим от отдачи плечом, а убитого оттаскивали на середину.

– Я не виноват! – снова завел свое Оррок. – Я только выполнял приказ.

Суинтон не нашелся что сказать. Да и нечего было говорить. Оставалось только умирать. Майор подобрал с земли мушкет, снял с ремня убитого солдата патронную сумку и втиснулся в строй. Сосед справа был пьян, но Суинтон не стал его отчитывать – парень делал свое дело, дрался.

– Решили поработать по-настоящему, а, майор? – беззубо усмехнулся солдат.

– Точно, Тэм, решил поработать по-настоящему, – отозвался Суинтон, надкусил пакетик с пулей, зарядил ружье, забил пулю, взвел курок и выстрелил в дым. Перезарядил. Снова выстрелил. И помолился о том, чтобы умереть с честью.

В пятидесяти ярдах от каре Уильям Додд всматривался в скрывавшую врага дымную завесу. Дымков, как и вспышек, становилось все меньше. Противник терял силы, каре стягивалось, но упрямо продолжало огрызаться, отвечать свинцовыми плевками. Потом он услышал лязг цепей и скрип и, оглянувшись, увидел капитана Жубера во главе двух орудийных расчетов. Сейчас они дадут по каре один залп картечью, а потом его Кобры примкнут штыки, и он сам поведет полк на штурм этой крепости из мертвых тел.

И тут протрубил горн.

Глава одиннадцатая

Полковник Маккандлесс держался рядом со своим другом полковником Уоллесом, командиром бригады, составлявшей правый фланг наступательных порядков Уэлсли. Уоллес видел, как пикетчики и его собственный 74-й батальон скрылись из виду где-то к северу, но был слишком занят, чтобы беспокоиться о Суинтоне и Орроке. В первую очередь его тревожили два батальона сипаев, которые запаздывали и никак не могли занять свое место в атакующей цепи. Он, правда, поручил присматривать за Орроком своему адъютанту, но тут цепь, выйдя из ложбины, попала под огонь маратхской артиллерии, и полковнику стало не до пикетчиков. Картечь хлестнула по шеренгам, простучала градом по мушкетам и посекла листья на деревьях над головами мадрасских пехотинцев, но сипаи, как и горцы 78-го, держались стойко, не рассыпались и сохранили строй. Они шли упрямо, с бычьим упорством, как люди, не склоняющиеся перед бурей.

В шестидесяти шагах от артиллерийских позиций Уоллес остановил их, и пехота получила возможность нанести противнику первый ответный удар. Маккандлесс услышал, как застучали пули по раскрашенным жерлам орудий. Сопровождавший полковника Севаджи зачарованно наблюдал за тем, как сипаи перезарядили мушкеты, примкнули штыки и продолжили наступательный марш. Порядок ненадолго нарушился, когда они достигли передовой линии неприятеля и взялись вымещать злобу на португальских канонирах. Между тем Уоллес, глядя уже вперед, заметил, что хваленая маратхская пехота заволновалась, очевидно потрясенная легкой победой 78-го батальона. Полковник призвал сипаев оставить пушкарей, перестроиться и довести атаку до конца. Все получилось как нельзя лучше. Мадрасские батальоны продвинулись вперед, дали по врагу один залп, перешли в штыковую атаку, и маратхи показали, что готовы соревноваться только в скорости бега.

Маккандлесс знал, что того, кто ему нужен, здесь нет, и рассчитывал отправиться с Уоллесом севернее, на поиски 74-го батальона, но тут сипаям изменила выдержка, и они, позабыв о дисциплине, бросились преследовать бегущего неприятеля. Полковнику пришлось задержаться и помочь офицерам. Несколько минут ушло на то, чтобы остановить солдат, остудить особо разгорячившихся и вернуть в строй. Все это время Севаджи и его люди держались позади, чтобы их по ошибке не приняли за неприятельских кавалеристов. В какой-то момент ситуация обострилась, показалось даже, что маратхская кавалерия может провести быструю атаку с запада и перебить дезорганизованных сипаев, но противнику помешала собственная пехота. 78-й стоял на левом фланге неприступной крепостью, а потом и шотландские пушки уверенным залпом пресекли робкую попытку конников перевести потенциальную угрозу в реальную. Сипаи, довольно посмеиваясь, заняли места в шеренге, а Маккандлесс, исполнив офицерский долг, вернулся к Севаджи.

– Вот так дерутся ваши маратхи, – не удержался от подначки шотландец.

– Не маратхи, полковник, – возразил индиец, – а наемники. Всего лишь наемники.

Пять победоносных частей небольшой армии Уэлсли стояли теперь на южной половине поля битвы. Отступившая к западу неприятельская пехота все еще не могла оправиться от удара, хотя офицеры и пытались восстановить некое подобие порядка. Самую страшную картину являл восточный фланг, где наступательный марш красномундирников отмечали тела убитых и пятна крови. Выдержавшие огонь и прошедшие передовые позиции врага победители строились теперь в двухстах шагах от линии, на которой совсем недавно стояла маратхская пехота, так что, оглянувшись, каждый мог полюбоваться или ужаснуться творением своих рук. Над полем еще плавали сгустки дыма, носились оставшиеся без всадников лошади, собаки уже рвали на части тела убитых, на которых претендовали и слетающиеся на пир здоровенные птицы с жуткими черными крыльями. Еще дальше, там, откуда шотландцы и сипаи начали наступление, сосредоточилась теперь маратхская кавалерия, и Маккандлесс, вооружившись подзорной трубой, заметил, что противник уже начал прибирать к рукам оставленные британцами пушки.

– Где Уэлсли? – спросил Уоллес.

– Подался куда-то к северу, – ответил Маккандлесс.

Наведя трубу на деревню, он смотрел туда, где шел в этот момент отчаянный бой. Деталей различить было нельзя из-за деревьев, но и того, что видел и слышал полковник – клубы порохового дыма и безостановочный треск мушкетов, – было вполне достаточно, чтобы сделать верный вывод. Шотландец знал – его долг быть там, где идет этот бой, потому что где-то рядом наверняка и Додд. Но путь к месту сражения преграждала оборонительная линия маратхов, тот ее участок, который еще не подвергся атаке ни шотландцев, ни сипаев.

– Надо было мне остаться со Суинтоном. – Полковник сокрушенно покачал головой.

– Ничего, мы ему поможем, – сказал Уоллес, без особой, впрочем, уверенности. Оба прекрасно понимали, что 74-й уклонился слишком далеко к северу и оказался в самой гуще оборонительных порядков маратхов возле Ассайе. – По-моему, самое время поворачивать на север, – добавил полковник и, повернувшись к своим сипаям, отдал соответствующее распоряжение.

Два других батальона сипаев, как и 78-й, ему не подчинялись, поскольку входили в состав бригады Харнесса, но Уоллеса это не смущало – на выручку своим он был готов идти с тем, что оставалось.

Некоторое время Маккандлесс наблюдал за строящимися батальонами. Там, где только ухали пушки, свистела картечь и трещали мушкеты, наступило непривычное затишье. Предпринятая Уэлсли атака принесла неожиданный успех, и теперь, пользуясь передышкой, каждая из сторон занималась своим делом: проигравшие перегруппировывались, победители переводили дух и осматривались, определяя следующую цель. Полковник уже решился было отправиться в деревню, взяв в сопровождающие отряд Севаджи, но тут из низины в направлении Ассайе устремился еще один поток маратхской кавалерии, привлеченной, очевидно, известием о появлении там вражеского генерала. Прорываться через занятую уязвленным неприятелем территорию Маккандлесс не имел никакого желания, так что оставался только вариант с объездом.

Рассуждая таким образом, полковник вдруг заметил склонившегося над убитым врагом сержанта Хейксвилла. В одной руке сержант держал поводья оставшегося без всадника коня. Рядом крутились еще несколько красномундирников из того же 33-го полка. В тот самый момент, когда шотландец увидел Хейксвилла, сержант поднял голову и бросил на полковника взгляд, исполненный такой злобы и ненависти, что последний едва не отвернулся в ужасе. Тем не менее он подъехал к старому знакомому:

– Что вы здесь делаете, сержант?

– Нахожусь при исполнении, сэр, как и положено по должности, – отрапортовал Хейксвилл. Как и всегда при обращении к офицеру, он вытянулся во фрунт, выдвинул левую ногу вперед и выпятил колесом грудь.

– И какая у вас должность? – спросил Маккандлесс.

– Отвечаю за водоносов, сэр. Обеспечиваю доставку воды на поле боя, сэр. Чтобы каждый занимался своим делом, сэр, и ничем больше. Что они и делают, сэр, поскольку я присматриваю за ними. Как отец, сэр. – Он кивнул в сторону 78-го батальона, и полковник действительно увидел среди солдат нескольких пуккали с тяжелыми мехами воды, которую они принесли с реки.

– Вы уже написали полковнику Гору?

– Написал полковнику Гору? – переспросил Хейксвилл, и лицо его перекосилось, словно сержанта угостили чем-то горьким. Откровенно говоря, он совершенно забыл об ордере, потому что в последние дни строил все свои расчеты на том, что Маккандлесс погибнет и тогда никто не помешает ему арестовать Шарпа. Впрочем, сейчас время для убийства полковника было неподходящее – слишком много свидетелей. – Я сделал все, сэр, что требуется от солдата, – уклончиво ответил сержант.

– Я сам ему напишу, – продолжал Маккандлесс. – Потому что у меня есть сомнения относительно подлинности документа. Ордер у вас с собой?

– Так точно, сэр.

– Дайте его мне. – Полковник протянул руку.

Хейксвилл неохотно расстегнул сумку, отыскал успевший изрядно помяться лист и вручил офицеру. Маккандлесс развернул бумажку, быстро пробежал глазами по строчкам, и вдруг то, что не давало покоя несколько дней, само бросилось в глаза. Странно, почему он не заметил этого сразу!

– Здесь говорится, что капитан Моррис подвергся нападению вечером пятого августа.

– Так точно, сэр. Подвергся, сэр. Предательскому и подлому нападению, сэр.

– В таком случае Шарп совершить его не мог, поскольку вечером пятого августа он находился со мной. Именно пятого августа я забрал сержанта Шарпа из оружейного склада Серингапатама. – Полковник посмотрел на Хейксвилла сверху вниз, уже не скрывая отвращения. – Вы утверждаете, что были свидетелем происшествия?

Хейксвилл понял, что попался и проиграл.

– Было темно, сэр, – бесстрастно ответил он, глядя мимо полковника.

– Вы лжете, сержант, – оборвал его шотландец. – И теперь я точно это знаю. Я сам напишу полковнику Гору и поставлю его в известность о случившемся. Я также расскажу о вас генерал-майору Уэлсли. Будь моя власть, вы понесли бы наказание здесь и сейчас, но это будет решать генерал. Дайте мне лошадь.

– Эту лошадь, сэр? Я нашел ее, сэр. В поле. Без хозяина, сэр.

– Дайте мне поводья! – бросил Маккандлесс. Чтобы иметь лошадь, сержантам требовалось особое разрешение. Он выхватил у Хейксвилла поводья. – И раз уж вам поручено присматривать за водоносами, то предлагаю заниматься ими, а не шарить по карманам мертвецов. Что касается ордера… – Не сводя глаз с застывшего в ужасе сержанта, полковник разорвал документ надвое. – Всего хорошего. – С этими словами, как бы подводя черту под собственной маленькой победой, шотландец развернул коня и ускакал.

Хейксвилл постоял, провожая полковника взглядом, потом наклонился, подобрал обе половинки и спрятал в сумку.

– Шотландец, – презрительно пробормотал он.

Рядовой Лоури смущенно переступил с ноги на ногу:

– Если он прав, сержант, и Шарпи там не было, то и нам нечего здесь делать.

Хейксвилл сжал кулаки.

– С каких это пор, рядовой Лоури, ты решаешь, где кто должен быть? – прошипел он. – Уж не сам ли герцог Йоркский произвел тебя в офицеры? Произвел, а нам не сказал, да? Нет? – (Испуганный Лоури в страхе попятился.) – Что сделал Шарпи, не твое собачье дело.

Хейксвилл знал, что попался, понимал, что его ждут большие неприятности, но сдаваться не собирался. Маккандлесс, отдав коня кому-то из офицеров, разговаривал с Уоллесом. Судя по тому, что оба полковника посматривали в сторону Хейксвилла, речь шла о нем.

– Пойдем за шотландцем. А это – тому, кто зароет старика в землю. – Он выудил из кармана золотую монету и показал ее всем своим шести сообщникам.

Полюбоваться золотым они не успели – над головами просвистело ядро. Хейксвилл с проклятием плюхнулся на землю. В следующее мгновение разорвавшийся неподалеку снаряд сыпанул картечью.

Слушая Маккандлесса, Уоллес повернулся на восток. Уцелевшие маратхские канониры вместе с оставшимися без дела кавалеристами развернули пушки на запад и уже успели произвести несколько выстрелов как ядрами, так и картечью по ожидавшему продолжения битвы неприятелю. Потерю части орудий восполнили брошенными британскими пушками. Били они с расстояния в триста шагов, прямой наводкой, и застигнутые врасплох сипаи и шотландцы вдруг обнаружили, что маратхи, оказывается, вовсе не разбиты.

* * *

Уильям Додд чувствовал запах победы. Пальцы почти ощущали шелковистую мягкость захваченных знамен. Победа была близка: пара залпов картечью, штыковая атака – и от 74-го батальона ничего не останется. В Королевском конногвардейском полку название батальона вычеркнуто из армейского списка, отметив, что он был принесен в жертву талантам Уильяма Додда. Майор крикнул канонирам, чтобы заряжали самодельной картечью, проследил, чтобы хорошенько забили заряды, и уже приготовился скомандовать «Огонь!», когда прозвучал горн.

Британская и индийская кавалерия располагались в северной части поля и имели задание не допустить проникновения маратхских всадников в тыл пехоты, но теперь, видя бедственное положение 74-го батальона, она ринулась ему на помощь. 19-й драгунский, вырвавшись вдруг из оврага за спиной горцев, устремился по направлению к деревне. Служили в нем главным образом молодые парни, набранные из центральных английских графств, привычные к лошадям, крепкие и упрямые, приученные к тяжелой работе. А их главным оружием стала новая кавалерийская сабля, создатели которой утверждали, что она не подведет. И она не подвела.

Сначала они ударили по маратхской коннице. Англичан было меньше, но их преимущество заключалось в более крупных лошадях и лучших саблях. Казалось, на маратхов обрушился эскадрон не знающих пощады, кровожадных демонов.

Первым на их пути оказался батальон из бригады Дюпона. Не готовый к кавалерийской атаке, батальон стоял цепью, так что настоящего боя не получилось – получилась бойня. Всадники на рослых лошадях знали свое дело, их обучили и резать, и колоть, и защищаться, но сейчас от них требовалось только одно: рубить, рубить и рубить. И они рубили, рубили и рубили, используя широкие клинки по прямому назначению, как мясник использует секач. Режь, руби! Вперед и вперед! Дикие вопли, стук копыт, свист рассекающей воздух стали и кровь, кровь, кровь. Ошеломленный и повергнутый в ужас, неприятель и не помышлял о сопротивлении – бежать, прятаться, спасаться! Заточенная до остроты бритвы, изогнутая сталь рассекала кожу, плоть, сухожилия и кости. Кавалеристы рубили с оттяжкой, отчего раны получались не только глубокие, но и длинные.

Некоторые смельчаки попытались отразить атаку, но их легкие тулвары не могли соперничать с шеффилдскими клинками. 74-й приветствовал драгун восторженными криками, а за англичанами уже неслась кавалерия Компании. Индийцы на своих малорослых, но быстрых лошадках развернулись вширь, окружая маратхов с флангов, заставляя их отступать только в одном направлении, на север.

И все-таки Додд не запаниковал. Он понимал, что потерял стрелков, но беспомощный батальон Дюпона защитил его правый фланг, тем самым дав майору необходимые для маневра секунды.

– Назад! – крикнул он. – Назад!

Его поняли без переводчика. Кобры начали отступать к заросшему кактусами пригорку. Они не бежали, не ломали строй, а отходили быстро и организованно, уступая противнику пространство, и, когда британская кавалерия промчалась перед ними, те, у кого еще были заряжены мушкеты, дали залп. Словно оступившись, полетели через голову лошади, всадники покатились по земле, но люди Додда продолжали отступать.

При этом полк все еще сохранял прежнее, линейное построение, а на правом фланге роты Додда теснила запаниковавшая пехота Дюпона. В этот хаос и врубилась вторая волна драгун. И вновь белые мундиры окрасились кровью. Майор приказал перестроиться в каре, но маневр проходил так поспешно, что остатки двух изрубленных рот не успели присоединиться к товарищам, а само новое построение больше напоминало скучившуюся толпу, чем боевой порядок. Несколько десятков человек из числа переживших кавалерийскую атаку попытались втиснуться в их ряды, но среди них были конные, и Додд приказал открыть огонь. Залп оказался смертельным не только для неприятеля, но и для своих, однако полк все же получил передышку и отступил сначала на пригорок, а потом и еще дальше, вернувшись фактически на исходную позицию. Располагавшаяся слева пехота раджи Берара больших потерь не понесла, но драться не пожелала и отошла за глиняные стены Ассайе. Пушкари в деревне с перепугу встретили приближающуюся кавалерию картечью, уложив больше своих, чем чужих, но короткая канонада, по крайней мере, показала противнику, что деревня не беззащитна.

Кавалерийский ураган пронесся мимо, посеяв панику, разорение и смерть. Два четырехфунтовика, с помощью которых Додд рассчитывал покончить с 74-м, достались врагу, прислугу изрубили на куски, а на месте, где оборонялось каре, осталась только баррикада из мертвых тел. Шотландцы отошли к востоку, унося с собой раненых, и Додду вдруг показалось, что над полем сражения повисла тишина. Не настоящая, потому что южнее снова загрохотали пушки, топот копыт не смолкал ни на секунду и отовсюду доносились стоны раненых, но какая-то странная, жуткая, неестественная тишина.

Майор проехал чуть дальше, чтобы попытаться разобраться в ситуации. Бригада Дюпона, хотя и потеряла один батальон, сохранила в целости три других, и теперь голландец разворачивал их к югу. Позади шеренг Додд заметил Полмана. Британцы разгромили дальний фланг оборонительных порядков, но не разбили всю маратхскую армию, и теперь, похоже, ганноверец намеревался повернуть всю ее к югу.

Тем не менее опасность не миновала, и исключать возможность полного уничтожения Додд не мог. Постукивая пальцами по золоченой рукояти сабли, майор задумался о том, что всего лишь час назад представлялось невероятным. Черт бы побрал этого Уэлсли! Он приказал себе успокоиться: сейчас время не для злости, а для трезвого расчета. Два варианта исключались полностью: Додд не мог позволить себе попасть в плен и не имел ни малейшего желания умирать за Скиндия. А раз так, нужно позаботиться о создании безопасного пути отступления. Решено: он будет драться до последнего, а потом умчится как ветер.

– Капитан Жубер?

Француз подъехал ближе:

– Мсье?

Додд заговорил не сразу – он наблюдал за Полманом. По мере того как полковник перемещался вдоль фронта, намерения его становились все яснее. Новый боевой порядок должен был пролечь к западу от Ассайе, вдоль реки. Полки справа от Додда, еще не принимавшие участия в битве, отходили вместе с пушками назад. Перестраивалась вся армия, и Кобрам, судя по всему, предстояло переместиться с восточной стороны Ассайе на западную. Впрочем, важно было не это, а то, что самая лучшая переправа через Джуа находилась непосредственно за самой деревней. В планах майора именно она играла важнейшую роль.

– Вот что, капитан. Возьмите две роты, пройдите с ними через деревню и возьмите под охрану эту сторону переправы.

Француз нахмурился:

– Но, мсье, войско раджи…

– Войско раджи Берара ни на что не годно! – оборвал его протесты Додд. – Возможно, нам придется воспользоваться переправой. А раз так, то я хочу, чтобы она была под охраной моих людей. И эту охрану обеспечите вы. – Он ткнул в Жубера пальцем. – Ваша супруга в деревне?

– Да, мсье.

– Ну так воспользуйтесь шансом – произведите на нее впечатление. Покажите, какой вы храбрец! Идите и защитите ее. И позаботьтесь о том, чтобы брод не захватил кто-то еще и чтобы его не запрудили беженцы.

Капитану совсем не понравилось, что его отсылают с поля боя, но спорить он не стал, обеспокоенный пораженческим настроением майора. Взяв две роты, Жубер прошел с ними через деревню и расположился у переправы.

* * *

К месту разгоревшегося вдруг рядом с деревней боя Уэлсли отправился в сопровождении полудюжины адъютантов и Шарпа, тащившегося позади всех на чалой кобыле, последней запасной лошади генерала. Поездка выдалась рискованная, несколько раз маленький отряд едва не сталкивался с маратхской кавалерией, но генерал твердо верил в преимущество английских и ирландских коней над индийскими. На пригорок Уэлсли выехал в тот самый момент, когда 19-й драгунский, придя на помощь окруженному 74-му батальону, ударил по неприятелю с юга.

– Молодец, Максвелл! – крикнул он, хотя командир кавалеристов был слишком далеко, чтобы услышать своего генерала. – Отлично сработано!

Между тем английские всадники, изрубив две роты противника, обратили маратхов в бегство и устремились за ними. Боевой строй нарушился, всадники в синих мундирах неслись по полю врассыпную, вопя, как преследующие лису охотники, и рубя врага на полном скаку. Маратхи, еще несколько минут назад предвкушавшие победу над 74-м шотландским батальоном, даже не пытались сопротивляться. Не остановила их и река Джуа. Влетев с ходу в воду, они выбрались на северный берег и быстро исчезли из виду. За ними так же быстро укатилась и волна преследователей. 74-й, чья гибель совсем недавно казалась неминуемой, выходил из-под огня бьющих из деревни орудий. Уэлсли облегченно вздохнул.

– Разве я не говорил им держаться подальше от деревни? – обратился он к адъютантам, но прежде, чем кто-либо успел ответить, с юга донеслось громыханье орудий. – Какого черта? – воскликнул генерал, поворачиваясь в седле.

Отступавшая маратхская пехота прихватила с собой и артиллерию, но теперь и те пушки, которые стояли перед разбитым правым флангом и только что были в руках красномундирников, снова попали к неприятелю. Их развернули, зарядили и пустили в ход против разгромивших пехоту пяти батальонов. Мало того, за орудиями виднелись всадники, готовые в любой момент защитить своих канониров.

– Баркли?

– Сэр? – Адъютант выехал вперед.

– Сможете добраться до полковника Харнесса?

Баркли оглянулся. Южный участок поля, только что заполненный маратхской кавалерией, опустел, поскольку всадники отступили за батареи, но освободившаяся полоса была слишком узка и на всем своем протяжении простреливалась неприятельскими орудиями. Человек, промчавшийся под градом картечи, мог бы считать себя счастливчиком. С другой стороны, подумал Баркли, в случае удачи он наверняка станет первым претендентом на призовой фонд.

– Так точно, сэр, – выдохнул адъютант.

– Передайте мои поздравления полковнику Харнессу и попросите его отбить пушки силами горцев. Остальная часть бригады пусть остается на месте и сдерживает кавалерию. – Генерал имел в виду ту часть неприятельского войска, которая, сосредоточившись на западном участке, пока еще в боевые действия не ввязывалась. – Поздравьте от меня и полковника Уоллеса, – продолжал Уэлсли. – Пусть передвинет своих сипаев севернее, но в бой без меня не ввязывается. Отправляйтесь! – Он махнул Баркли и подозвал к себе Кэмпбелла. – Капитан?

– Сэр?

– Кто это? – Генерал вытянул руку, указывая на кавалерийский эскадрон, не участвовавший в атаке вместе с драгунами и остававшийся все это время в резерве.

– Седьмой индийский, сэр.

– Приведите их сюда. Живей! – Генерал обнажил саблю. – Ну что ж, джентльмены, – обратился он к оставшимся адъютантам, – пора и нам показать, что хлеб едим не даром. Харнесс отбросит неприятеля от самых южных орудий, а мы позаботимся о тех, что ближе к нам.

Шарп уже решил, что командующий собирается отбить пушки с кучкой офицеров, но потом понял, что он рассчитывает на 7-й эскадрон. Вообще-то, генерал подумывал привлечь к атаке остатки 74-го батальона, но шотландцы, только что вышедшие на равнину через овраг, еще не успели оправиться после выпавшего на их долю испытания: они собирали раненых, проверяли списочный состав и перестраивались из десяти рот в шесть. Тем временем Кэмпбелл вернулся с 7-м эскадроном, командир которого, краснощекий, с торчащими усами майор, подъехал к генералу.

– Я хочу добраться до нашей пехоты, – объяснил ситуацию Уэлсли, – и вы составите мой эскорт. Самый короткий путь – по прямой, через их артиллерию.

– Так точно, сэр, – ответил майор, нервно поглядывая на неприятельские пушки и прикрывавшую их маратхскую кавалерию.

– В две шеренги, – коротко приказал генерал. – Вы командуете первой линией и оттесняете кавалерию. Я беру на себя вторую и займусь канонирами.

– Вы займетесь канонирами? – растерянно, как будто генерал предложил что-то совершенно невероятное, произнес майор и тут же, поняв, что его сомнения могут быть истолкованы как неподчинение, поспешно добавил: – Конечно, сэр. Разумеется, сэр.

Он снова посмотрел на пушки. Наступать предполагалось с фланга, так что наибольшую опасность представляла не артиллерия, а стоявшая за ней кавалерия, численно намного превосходившая его эскадрон. Почувствовав, однако, нетерпение командующего, майор не стал высказывать свои сомнения вслух, а развернул коня и громко крикнул:

– Эскадрон, в две шеренги!

Под его началом было сто восемьдесят человек, и на лицах многих Шарп заметил довольные ухмылки.

– Как настроение, сержант? – окликнул его Кэмпбелл. – Приходилось участвовать в кавалерийской атаке?

– Никак нет, сэр, – честно ответил Шарп. – И желания такого не было.

– Я тоже пойду в первый раз. Должно быть, интересное дело. – Кэмпбелл вытащил палаш и лихо рубанул воздух, едва не срезав ухо собственной лошади. – Может быть, сержант, и вам понравится, если не забудете саблю в ножнах.

– Конечно, сэр, – ответил Шарп, чувствуя себя последним недотепой.

Представляя свою первую настоящую битву, он всегда видел себя в пехотном строю, с мушкетом, делающим знакомое дело, а вместо этого судьба превратила его в кавалериста. Шарп вытащил тяжелое, непривычное оружие, смутно понимая, что с ним делать. Впрочем, все это сражение проходило как-то странно. Сначала жуткий марш через поле под вражескую канонаду, потом непонятное затишье, и вот теперь новая атака, но уже не пешая, а конная. Битва то затихала, то разгоралась с новой силой, вспыхивала в одном месте и замирала в другом, как будто через всю серо-коричневую равнину катилась неспешная волна смерти.

– Наша задача – убить пушкарей, – объяснил Кэмпбелл, – чтобы стрелять в нас было уже некому. Кавалерией займутся мастера, поэтому нам останется только подчистить за ними то, что останется. Пустяковое дело.

Пустяковое? Шарп вовсе так не думал. Он видел черную, плотную массу неприятельских всадников и перед ними вытянувшиеся в ряд громадные пушки, подпрыгивающие при каждом выстреле и выплевывающие из жерл дым, огонь и смерть. Неужели Кэмпбелл и впрямь считает, что все будет так легко? Подумав, он решил, что молодой шотландец просто старается приободрить его перед атакой. Между тем капитан не сводил глаз с мчащегося мимо вражеской линии Баркли. Казалось, отважный адъютант непременно должен быть убит. В какой-то момент всадник очутился так близко от орудия, что исчез в пороховом дыму, но уже в следующую секунду выскочил из накрывшего его облака и повернул к расположению бригады Харнесса.

– Фляжку, Шарп, будьте любезны, – бросил генерал, вместе с остальными офицерами следивший за Баркли.

Сержант отвязал от ремня фляжку и протянул командующему. Потом откупорил свою и тоже сделал глоток. Пот катился по лицу и стекал под промокшую уже насквозь рубаху. Напившись, генерал заткнул фляжку пробкой и, вернув ее Шарпу, поскакал на правый фланг второй линии. Адъютанты тоже нашли себе место в шеренге, а вот сержанту свободного пространства не досталось, и он пристроился позади Уэлсли. Командующий выхватил саблю и бросил взгляд на майора:

– Вперед!

– Первая шеренга! – крикнул майор. – Шагом – марш!

Странный приказ. Шарп ожидал, что обе шеренги возьмут с места в галоп, а вместо этого первая двинулась вперед шагом, а вторая вообще осталась на месте. Понятно, что зазор должен быть достаточно широким, чтобы не мешать друг другу, чтобы вторая имела возможность обойти какие-то созданные первой препятствия, но почему шагом? Сержант облизал пересохшие губы, вытер о мундир потную ладонь и сжал рукоять сабли.

– Вперед, джентльмены, – как-то буднично сказал Уэлсли, и вторая линия двинулась за первой таким же неспешным шагом.

Звякнули уздечки, качнулись пустые ножны. Через несколько секунд майор приказал перейти на рысь. Ветерок закружил поднятую копытами пыль. Запрыгали высокие алые плюмажи на черных шапках. Блеснули обнаженные клинки. Генерал сказал что-то едущему рядом Блэкистону, и Шарп услышал, как майор рассмеялся. И тут же, подчиняясь сигналу трубача, обе шеренги добавили ходу. Сержант старался не отставать, но получалось плохо – его чалую тянуло куда-то в сторону. Он сердито рыкнул на нее. Маратхские пушкари засуетились, наводя орудия на приближающуюся цепь, а кавалерия подалась вперед.

– Вперед! – рявкнул майор.

Трубач протрубил полный галоп, и Шарп увидел, как всадники первой шеренги опустили сабли остриями вперед. Совсем другое дело, подумал он. Кони неслись теперь во весь опор, копыта гулко били о землю, и все прочие звуки утонули в этом тяжелом, тревожном грохоте.

Первая шеренга уже врезалась в выбросившуюся навстречу вражескую кавалерию, но не остановилась, как ожидал Шарп, и даже не притормозила. Блеснула сталь, мелькнули падающие кони и люди, и в следующий момент всадники, прошив цепь противника, налетели на пушки. Взметнулись и упали сабли. Вторая волна перекатилась через убитых и раненых и едва не наткнулась на сбавившую наконец ход первую.

– Вперед! – крикнул Уэлсли. – Не останавливаться! К пехоте!

Эскадрон атаковал таким образом, что его правый фланг выходил на орудийные батареи, а центр и левое крыло сталкивались с маратхской кавалерией, расположенной к востоку от орудий. Но если на левом фланге наступление развивалось успешно, то справа продвижение затрудняли установленные позади пушек большие ящики с боеприпасами. Индийцы уже рубили канониров-португальцев, а те пытались прятаться под лафетами. Один бомбардир успешно отбивался от наседающего на него всадника прибойником и даже сбросил индийца с лошади. Затрещали мушкеты. Заржал и рухнул на землю подстреленный конь. Звякнули сабли. Над ухом у Шарпа просвистела стрела. Высокий кавалерист, привстав на стременах, с хэканьем рубанул артиллериста по спине и устремился за другой добычей. Чалая рванула в сторону, избежав столкновения с оставшейся без всадника лошадью, и Шарп едва успел ухватиться за седло. Он и сам не заметил, как оказался вдруг среди орудий. Две шеренги всадников прошли через них, но среди пушкарей все же осталось немало живых. Шарп полоснул одного саблей, но его лошадь в последний момент дернулась вперед, и клинок прошел над головой артиллериста. Все смешалось в кровавый хаос. Кавалерия продолжала пробиваться вперед, неприятель пытался обойти первую линию, чтобы ударить в тыл второй, а уцелевшие канониры успели вооружиться пиками и мушкетами и сражались не хуже пехоты. Держась за спиной Уэлсли, Шарп увидел, как из-за разрисованного восемнадцатифунтовика выскочила и устремилась к генералу небольшая группа маратхов. Он попытался предупредить генерала, но вырвавшийся из горла крик больше напоминал призыв о помощи.

Уэлсли оказался один. Майор Блэкистон свернул вправо, схватившись с высоким, ловко орудующим длинной пикой арабом, а Кэмпбелл увлекся погоней и уклонился далеко влево. Индийские кавалеристы ушли вперед, гоня перед собой отступающих пушкарей. Шарп отстал от Уэлсли шагов на десять. Шестеро маратхов атаковали генерала, и один из них выставил навстречу Диомеду длинную пику. Генерал натянул поводья, пытаясь увести коня в сторону, но скорость была слишком велика, и избежать удара не удалось.

Пика воткнулась в грудь коню, по инерции продолжавшему движение вперед. Индиец, выпустив древко, отскочил в сторону. Белый жеребец как будто споткнулся и начал заваливаться набок. Генерала бросило вперед, на шею лошади. Шарп увидел с полдюжины метнувшихся к Уэлсли врагов, и внезапно окружавший его хаос исчез, а ужас улетучился. Он вдруг ясно понял, что и как должен делать. Понял настолько отчетливо, как будто всю жизнь готовился именно к этому моменту.

Пришпорив чалую, сержант направил ее прямо на врага. Генерал все еще оставался в седле раненого Диомеда, но конь уже скользил по траве, волоча с собой засевшую в окровавленной груди пику. Чтобы не попасть под него, индийцы рассыпались, трое отскочили влево и трое вправо. Один успел выстрелить из мушкета, но пуля прошла выше. Тем не менее, когда Диомед остановился, все шестеро напали на генерала с обеих сторон. И тут в атаку перешел уже Шарп. Направив чалую едва ли не на командующего, он врезался в троих справа, разметал их и, вырвав ноги из стремян, спрыгнул с лошади и приземлился рядом с генералом. Споткнувшись, он упал, но мгновенно вскочил и широко махнул саблей. Рядом никого не оказалось – трое маратхов отпрыгнули, чтобы не попасть под копыта. Оглянувшись, Шарп увидел, что Уэлсли лежит на земле, а над ним, занеся штык, стоит канонир-португалец. Он выругался, ткнул саблей прямо перед собой и почувствовал, как острие, разрывая мышцы, вошло в живот. Толчок – и португалец завалился на окровавленный бок Диомеда.

Плохо то, что сабля застряла в ране. Канонир задергался, мушкет выпал у него из рук, но через Диомеда уже лез с тулваром один из товарищей убитого. Шарп дернул саблю, но она не выходила – клинок оказался зажатым между ребрами. Сержант перешагнул через Уэлсли, уперся ногой в пах канониру и, прижав его к земле, рванул саблю вверх. Индиец с тулваром успел нанести удар, и плечо обожгла боль, зато Шарп высвободил саблю и даже успел довольно неуклюже отмахнуться от противника. Индиец подался назад, зацепился за копыто и упал на спину. Шарп повернулся, наугад хлеща саблей направо и налево. Капли крови разлетались во все стороны. Но врагов рядом не оказалось. Генерал пробормотал что-то, вряд ли понимая, что происходит, и сержант осознал – они оба умрут здесь, если не успеют срочно найти какое-то укрытие.

Он оглянулся, но не увидел ничего, кроме ярко раскрашенного восемнадцатифунтовика. Выбирать не приходилось, и Шарп, бесцеремонно схватив генерала за воротник, потащил его к пушке. Уэлсли не потерял сознания, он не выпускал из руки саблю, но еще не пришел в себя от удара при падении и не мог подняться. Двое уже бежали наперерез, и сержант, бросив командующего, шагнул им навстречу.

– Ублюдки! – заревел он, поднимая саблю.

Советы несчастного Флетчера вылетели из головы. Он не думал о том, как держать саблю и что рука должна оставаться прямой. Сейчас было не до приемов – пришло время убивать. Убивать не за счет умения и выдержки, а за счет звериной ярости и силы. Сабля была неловким, но острым и тяжелым оружием. Первым ударом Шарп едва не снес голову одному противнику, а вторым прорезал до кости руку другому. Обернувшись, увидел всадника с нацеленной на генерала пикой. Времени не было, и сержант успел только выругаться, прыгнуть вперед и махнуть саблей перед мордой лошади. Животное вильнуло в сторону, и острие пики взлетело вверх. Араб с трудом удержался в седле. Воспользовавшись паузой, Шарп наклонился, снова схватил Уэлсли за воротник и затащил его в пространство между разрисованным дулом и высоким колесом орудия.

– Сидите здесь! – бросил он и повернулся.

Араб все-таки свалился с лошади, но успел подняться и даже возглавить очередную атаку пушкарей. Шарп не стал ждать, пока они подойдут ближе, и сам выступил из-за колеса. Отразив первый выпад, он повернул кисть и врезал арабу рукоятью в лицо. Что-то хрустнуло. Шарп пнул врага ногой в пах, отбросил на пару шагов и рубанул саблей. Развернувшись влево, он полоснул по глазам подкравшегося сбоку канонира.

Противник отступил, дав Шарпу передышку. Уэлсли наконец поднялся и даже попытался сделать шаг, держась за колесо.

– Сержант Шарп? – с оттенком недоумения спросил он.

– Стойте там, сэр, – не оборачиваясь, бросил Шарп.

Против него остались четверо, и каждый скалил зубы и покрепче сжимал оружие. Глаза их перебегали с Шарпа на Уэлсли и снова на Шарпа. Маратхи, конечно, не знали, что перед ними британский генерал, но видели на красном мундире яркие галуны, которые могли принадлежать только старшему офицеру. Конечно, было бы выгоднее не убивать англичанина, а взять его живым, но для этого требовалось устранить с пути сержанта. Двое зашли с тыла, и Уэлсли, парировав саблей выпад, шагнул к Шарпу. Маратхи тут же ринулись вперед.

– Назад! – рявкнул сержант и, шагнув в сторону, заслонил генерала от неприятеля.

Схватив направленную в живот Уэлсли пику, он рванул ее на себя и встретил ее владельца выставленной саблей. Сталь вошла в горло. Шарп вырвал клинок и рубанул наотмашь вправо. Лезвие скользнуло по чему-то твердому, но оценить результат сержант не успел – ему едва хватило времени, чтобы сделать шаг влево и ткнуть острием в третьего. Плечо кровоточило, но боли не чувствовалось. В ушах стоял дикий звон, и Шарп ощущал себя непобедимым. Как будто некий волшебник, взмахнув палочкой, заставил врагов двигаться вдвое медленнее. Каждое движение обрело необыкновенную точность. Каждый удар достигал цели. Он был выше своих противников, сильнее и быстрее их. Более того, Шарпу даже нравилось драться, хотя он и не чувствовал ничего, кроме безумия боя, того безумия, которое загоняет вглубь страх, притупляет боль и доводит человека до экстаза. Забыв обо всем на свете, он выкрикивал проклятия и призывал своих врагов поскорее напасть на него и встретить смерть.

Шаг вправо… косой удар с плеча… лицо маратха пересекла глубокая красная полоса. Неприятель снова подался назад, а Уэлсли опять сделал попытку прийти сержанту на помощь. Не ожидавшие встретить столь яростное сопротивление, индийцы никак не желали отказаться от богатой добычи. Шарп оттер генерала плечом.

– Оставайтесь там, – прохрипел он, – и держите тыл! – Повернувшим к нападающим, сержант сделал приглашающий жест. – Ну же, ублюдки! Давайте, вот он я! Возьмите, твари желторожие!

На призыв откликнулись двое. Шарп шагнул им навстречу. Удар двумя руками… сверху вниз… Клинок едва не развалил пополам голову ближайшего противника. Сержант бросил проклятие в адрес умирающего – сабля застряла в черепе. Вырвав ее в последний момент, он махнул вслепую, отгоняя второго. С острия разлетелись комочки серого желе. Индиец в ужасе вскинул руки, показывая, наверное, что отказывается драться, но Шарпа было уже не остановить.

– Получи, ублюдок! – взревел он, протыкая маратху горло. Тот пошатнулся и схватился за рану. Сержант плюнул на него и плюнул в сторону двух оставшихся врагов, взиравших на него со страхом и державшихся в сторонке. – Ну? Кто еще? Твари поганые! Ублюдки желторожие!

На помощь уже спешила своя кавалерия, но бой привлек и еще нескольких маратхов. Двое попытались добраться до Уэлсли с тылу. Генерал ткнул одного в лицо и полоснул по руке второго. Шарп продолжал выкрикивать оскорбления, понося индийцев последними словами, и один смельчак наконец не выдержал и бросился на сержанта со штыком. Сержант встретил его почти с радостью, как долгожданного гостя, и, парировав удар, двинул нападавшего рукоятью по зубам. Справа уже приближался второй, поэтому Шарп поспешил избавиться от первого ловкой подножкой и повернулся к новому противнику. Их было много, не сосчитать, но сержант и не собирался никого считать. Он пришел на это поле, чтобы драться, и Господь дал ему для этого отличную возможность. Маратх отбил шеффилдский клинок и сделал выпад. Шарп легко уклонился и врезал индийцу кулаком в глаз. Бедняга вскрикнул, но не отступил, а вцепился в англичанина, который безуспешно попытался отбросить его еще одним ударом. Остальные, увидев приближающуюся кавалерию, поспешили ретироваться.

И лишь один конный офицер-маратх рискнул воспользоваться удобным моментом. Видя, что Шарп никак не может освободиться от вцепившегося в него мертвой хваткой канонира, индиец подъехал сзади и ударил сержанта тулваром по шее.

Удар был сильный и хорошо рассчитанный. Он пришелся по шее, чуть ниже затылка, и клинок наверняка перерубил бы позвоночник и замертво свалил красномундирника на политую кровью землю, но в кожаном мешочке на косичке Шарпа лежал рубин покойного султана. Камень принял на себя смертельный удар. Сержанта бросило вперед, однако он сумел устоять на ногах. Цеплявшийся за него канонир разжал наконец объятия, и Шарп оглянулся. Офицер взмахнул тулваром, но его противник отразил выпад с такой силой, что шеффилдская сталь просто перерубила клинок маратха. Второй удар проверил на прочность и самого офицера.

– Ублюдок! – рявкнул Шарп, высвобождая саблю и резко поворачиваясь навстречу очередному врагу.

Но врагов больше не было, а за спиной у него стоял капитан Кэмпбелл, примчавшийся спасать генерала с дюжиной кавалеристов, которые уже успели затупить свои сабли.

Сержант растерянно оглянулся, еще не веря, что остался жив. Не веря, что все закончилось. Жажда крови осталась неутоленной. Он хотел убивать еще и еще. Ярость кипела и клокотала в нем, но враг умчался, и Шарп довольствовался тем, что раскроил саблей голову маратхскому офицеру.

– Ублюдок! – крикнул он, пиная убитого. И тут его вдруг начало трясти. Сержант отвернулся, увидел с ужасом глядящего на него Уэлсли и решил, что сделал что-то не так. Но что? – Простите, сэр.

– Простить? – удивился генерал. Он был еще очень бледен и говорил с заметным усилием. – За что?

– За то, что толкнул вас, сэр. Мне очень жаль. Я не нарочно, сэр.

– Черт возьми, надеюсь, что вы сделали это нарочно.

Уэлсли попытался улыбнуться, и сержант заметил, что командующего, обычно сдержанного и невозмутимого, тоже трясет.

Шарп чувствовал, что должен сказать что-то еще, но не мог придумать ничего подходящего:

– И лошадь вашу потерял, сэр. Последнюю. Извините, сэр.

Уэлсли молча смотрел на него. За всю жизнь он ни разу не видел никого, кто дрался бы так, как сержант Шарп. Впрочем, что именно произошло в последние две минуты, генерал представлял смутно. Он помнил, как начал падать Диомед, помнил, как пытался вырвать ноги из стремян, как упал и что-то, наверное копыто Диомеда, ударило по голове. Еще он помнил, как увидел над собой занесенный штык и мелькнувшую тогда страшную мысль: это смерть. Потом все смешалось. До него доносился голос Шарпа. Он слышал проклятия, способные смутить даже бывалого солдата. Он помнил, как Шарп затащил его под пушку, чтобы сразиться с неприятелем в одиночку. Он знал, что сержант принял верное решение – не потому, что избавил его от необходимости драться, а потому, что избавился от помехи.

Потом Уэлсли увидел, как убивает Шарп, и был поражен жестокостью, быстротой и эффективностью, с которыми стрелок применял свои навыки. Генерал знал, что обязан ему жизнью, что должен поблагодарить его, но почему-то не мог найти нужных слов и просто смотрел на смущенного сержанта. С забрызганным кровью лицом и растрепанными волосами, Шарп выглядел исчадием ада. Уэлсли попытался что-то сказать, но в этот момент какой-то кавалерист-индиец подвел чалую кобылу, чудом уцелевшую во всей этой кровавой суматохе, и генерал вышел из-за колеса, переступив распростершиеся тела. Внезапно он остановился, наклонился и поднял что-то с земли.

– Думаю, это ваше, сержант, – сказал Уэлсли, протягивая Шарпу рубин. – Я видел, как он упал.

– Спасибо, сэр. – Шарп взял камень. – Спасибо.

Генерал нахмурился. Рубин такого размера у простого солдата? Откуда? Впрочем, сомнения исчезли, как только камень исчез в руке сержанта. Конечно, никакой это не рубин, решил Уэлсли. Обычный камень, только перепачканный кровью.

– Вы в порядке, сэр? – забеспокоился майор Блэкистон.

– Да, майор. Спасибо. – Генерал потер лоб, встряхнулся и подошел к стоящему над Диомедом Кэмпбеллу. Несчастное животное тихо и жалобно заржало. – Его можно спасти?

– Не знаю, сэр. Не уверен, – ответил капитан. – Боюсь, пика вошла слишком глубоко. По-моему, пробито легкое.

– Вытащите пику, Кэмпбелл. Осторожно. Может, он еще выживет.

Генерал огляделся. 7-й эскадрон отогнал неприятеля и продолжал преследование, а 78-й батальон Харнесса после удачной атаки захватил левый фланг маратхской артиллерии. Адъютант Харнесса расхаживал среди орудий:

– Если хотите, сэр, мы можем вывести пушки из строя, только на это понадобится какое-то время.

– Не надо. Думаю, пушкари урок усвоили, а эти орудия нам еще пригодятся, – сказал Уэлсли, вкладывая в ножны саблю. – Жаль портить такую красоту. – Работа могла занять несколько часов, а поскольку почти все неприятельские канониры были убиты, никакой опасности артиллерия уже не представляла. Генерал повернулся к индийцу-кавалеристу, стоявшему рядом с Кэмпбеллом возле умирающего Диомеда. – Вы можете его спасти?

Индиец осторожно потянул за пику, но она не выходила.

– Посильнее. Тяните посильнее, – посоветовал ему Кэмпбелл, тоже берясь за окровавленное древко.

Потянули сильнее. Лошадь заржала от боли.

– Осторожнее! – бросил Уэлсли.

– Хотите, чтобы пика осталась, сэр? Или нам ее вытащить? – спросил капитан.

– Я хочу, чтобы его спасли, – ответил генерал, и адъютант пожал плечами, уперся сапогом в красную грудь Диомеда и резко дернул.

Пика выскочила, а на белую гриву хлынула из открывшейся раны кровь.

– Больше, сэр, мы сделать ничего не можем, – сказал Кэмпбелл.

– Присмотрите за ним, – бросил генерал индийцу и нахмурился, увидев на чалом старое седло. Его собственное осталось на Диомеде. Заменить седло должен был бы ординарец.

Уэлсли посмотрел на Шарпа, вспомнил, что так и не поблагодарил его, но снова не смог подобрать подходящих слов и обратился с просьбой к Кэмпбеллу поменять седла. Как только это было сделано, генерал сразу же взгромоздился на коня.

– Бригада Харнесса готова атаковать, сэр, – доложил, подъехав к генералу, Баркли.

– Надо включить его в строй. О Максвелле есть новости? – спросил Уэлсли.

– Никак нет, сэр, – покачал головой майор.

Полковник Максвелл, преследуя отступавшего противника, уже оказался за рекой Джуа.

Генерал повернулся к командиру 7-го эскадрона:

– Майор, займитесь пушкарями. Убедитесь, что их здесь не осталось и что пушки больше не будут захвачены. Потом выставьте здесь охранение. Джентльмены? – обратился он к адъютантам. – Продолжим?

Проводив взглядом скрывшийся за рассеивающейся пороховой дымкой отряд, Шарп посмотрел на зажатый в пальцах рубин. Камень был того же цвета, что и кровь, все еще капающая с кончика сабли. Может быть, подумал он, султан Типу окунул в фонтан Зум-Зум не только свой шлем, но и этот рубин. Не потому ли камень спас его от смерти? Типу он не помог, а вот его уберег. Получалось, что покойный правитель сохранил жизнь еще и генералу Уэлсли!

Впрочем, генерал ускакал, оставив Шарпа среди убитых и умирающих. Кавалерист-индиец пытался заткнуть рану на груди Диомеда какой-то тряпкой. Глядя на него, сержант вдруг громко рассмеялся. Индиец вздрогнул, вскинул голову и растерянно посмотрел на англичанина.

– Даже спасибо не сказал, – пробормотал Шарп, качая головой.

– Что, сахиб?

– Ничего. И не называй меня сахибом. Я просто солдат. Как и ты. Мелочь. Кусок мяса, годный только на то, чтобы драться. У них сражения и слава, а у нас – кровь и смерть. Ставлю десять против одного, что тебя тоже никто не поблагодарит. – Захотелось пить. Он снял с ремня фляжку и жадно приложился к горлышку. – Что с ним? Выживет или сдохнет?

Индиец вряд ли понял все, что сказал англичанин, но, очевидно, догадался, что речь идет о лошади, потому что снова повернулся к ней. Диомед оскалился, обнажив желтые зубы, между которыми проступала розовая пена. Кавалерист покачал головой.

– Понятно. А я пустил ему кровь. И генерал сказал, что премного мне обязан. Так и сказал, премного обязан. И еще, что он у меня в долгу. – Шарп горько усмехнулся. – Дал мне золотую монету. За коня. А вот теперь я спас ему жизнь и не получил ни слова благодарности. Даже спасибо не услышал! Надо было не коню, а ему самому пустить кровь! Чтоб он сдох! – Сержант снова приложился к фляжке, жалея, что там вода, а не арак или ром. – А знаешь, что самое интересное? – снова обратился он к индийцу. – Я ведь спас его не потому, что он генерал, а потому, что он мне нравится. Не лично, но как командующий. Странное дело, да? Ради тебя бы я ничего такого не сделал. Для Тома Гаррарда – да, сделал бы. Но он мой друг, понимаешь? Для полковника Маккандлесса тоже сделал бы, потому что он настоящий джентльмен. Но для других – нет.

Шарп говорил как пьяный и чувствовал себя соответственно, но при этом был абсолютно трезв и спокоен. Спокоен как камень, лежавший поблизости на притихшем вдруг после сражения поле. Солнце опускалось на западе. Близился вечер, но сумерки еще не наступили, и времени у желающих довести сражение до конца оставалось вполне достаточно. Шарп не знал, доведется ли ему еще повоевать, потому что он потерял все: временную должность генеральского ординарца, свою неказистую лошаденку и мушкет. Все, что осталось, – это чужая выщербленная сабля.

– Вообще-то, это вранье, – признался сержант молчаливому индийцу. – Ну, что он мне нравится. Это я хотел ему понравиться. Понимаешь, в чем разница? Думал, если понравлюсь, меня сразу произведут в офицеры. Размечтался, да? Как же, открывай рот шире. Не про меня, приятель, такая честь. Пора назад, в пехоту.

Он подошел к мертвому арабу, отрезал край рубахи и, свернув его в подушечку, приложил к оставленной тулваром ране на левом плече. Кость не пострадала, крови было немного, а потому сержант решил, что рана пустяковая. Да и руке она не мешала. Закончив, Шарп отшвырнул затупившуюся саблю, нашел брошенный маратхом мушкет, прихватил патронную сумку, снял с ремня убитого штык и отправился туда, где еще можно было кого-то убить.

* * *

На то, чтобы сформировать новый боевой порядок, понадобилось полчаса. Пять батальонов, прошедшие через неприятельскую канонаду и обратившие в бегство правый фланг Полмана, выстроились теперь лицом к северу, к новым позициям маратхов, начинавшимся слева от глинобитной стены Ассайе и тянувшимся вдоль южного берега реки Джуа. В распоряжении Полмана остались еще сорок орудий и восемь тысяч пехоты, а за самодельными укреплениями деревни укрывалась несметная кавалерия и двадцать тысяч пехоты раджи Берара. Пехота Уэлсли насчитывала не более четырех тысяч, артиллерия состояла их двух легких пушек, а кавалеристов едва набиралось шесть сотен, причем все они еле держались в седле от усталости. Нечего и говорить, что лошади устали не меньше.

– Мы их остановим! – взывал к своим людям Полман. – Сначала остановим, а потом разгромим! Остановим и разгромим!

С начала сражения ганноверец не слезал с седла и оставался в том же роскошном шелковом мундире. Он мечтал о том, как проедет на слоне по усыпанному телами неприятельских солдат полю между грудами захваченных орудий, а вместо этого приходилось призывать армию стоять до последнего.

– Остановим и разгромим! – прокричал полковник. – Остановим и разобьем!

За спиной его людей текла река Джуа, а впереди лежали исковерканные битвой поля и луга.

Потом зазвучали волынки, и Полман повернулся. На правый фланг его новой линии снова наступала шеренга солдат в высоких черных шапках и колышущихся килтах. Проклятые шотландцы! Заходящее солнце высвечивало белые перекрестья ремней и играло на начищенных до блеска штыках. Дальше, наполовину скрытая деревьями, виднелась британская кавалерия, продвижение которой, похоже, сдерживала расположенная на фланге батарея. Кавалерии Полман не боялся. Главная проблема – пехота. Неудержимая красномундирная пехота. Левее горцев наступали батальоны сипаев. Полковник развернул коня, чтобы успеть добраться до Сальера раньше британцев, и вдруг понял, что ему на все наплевать. Пусть дерется француз. Пусть мечтает о победе и славе. Полман знал – сражение уже проиграно. Он понял это, глядя на шеренгу приближающихся шотландцев. Они – непобедимы. Нет на земле силы, способной остановить этих людей.

– Лучшая в мире пехота, – сказал он.

Адъютант удивленно посмотрел на полковника:

– Сахиб?

– Посмотрите на них! Лучших солдат вы нигде больше не увидите, – с горечью добавил Полман, бросая саблю в ножны.

Пушки били по красным мундирам, но две шеренги продолжали невозмутимо идти через поле. Ганноверец понимал, что должен отправиться к Сальеру, поддержать его людей, только мысли своевольно сворачивали к оставленному в Ассайе золоту. Последние десять лет стали настоящим приключением, но… всему хорошему рано или поздно приходит конец. Маратхская конфедерация умирала у него на глазах, и Энтони Полман не собирался умирать вместе с ней. Пусть остальные княжества воюют, если хотят, а полковник от войны устал. Пришло время забирать золото и удирать.

Бригада Сальера уже подалась назад. Не дожидаясь шотландцев, солдаты в задних рядах поворачивались к ним спиной и бежали к реке. Несколько человек уже перебирались через Джуа вброд – вода доходила им до плеч. Да и те, что остались в строю, большого желания воевать не выказывали. Полман смотрел на них. Еще недавно он думал, что эти три бригады ни в чем не уступают самым лучшим пехотным частям, но вот пришел час испытаний, и они дрогнули. Британцы дали залп, и полковник услышал, как глухо застучали пули. В следующий момент красномундирники с криками устремились в штыковую, и грозной армии вдруг не стало – она рассыпалась, превратившись в охваченную паникой толпу, огромную массу бегущих к реке одиночек.

Полман сорвал украшенную плюмажем шляпу, которая могла привлечь к нему преследователей, отшвырнул ее подальше и, пришпорив коня, понесся к Ассайе. В запасе у него было несколько минут. Вполне достаточно, чтобы забрать деньги и убраться подальше. Битва, а с ней и война были проиграны. По крайней мере, для ганноверца. Пора уходить в отставку.

Глава двенадцатая

Теперь в руках неприятеля оставалась только деревушка Ассайе – большая часть армии Полмана просто-напросто рассыпалась. Кавалерия маратхов, проведшая весь день в роли наблюдателя, повернула на запад и устремилась к Боркардану. На севере, за рекой Джуа, остатки трех бригад ударились в паническое бегство, преследуемые горсткой британских драгунов и конных сипаев. Пороховой дым, подобно туману, накрывал огромное поле, где умирали раненые обеих армий. Стоны живых звучали все тише, растворяясь в молчании мертвых. Последняя дрожь пробежала по телу Диомеда. Конь попытался поднять голову, но глаза его закатились, и он затих. Стороживший несчастное животное кавалерист-сипай остался на посту, отгоняя слетевшихся мух.

Лучи предзакатного солнца окрасили медленно расползающуюся пелену дыма. Светлого времени оставалось не больше часа, а сумерки в Индии недолги – несколько минут, и ночь сменяет день. Вот почему сэр Артур Уэлсли так спешил закончить все засветло. По его приказу победоносная пехота повернула к глиняным стенам Ассайе. Пушкарям было приказано подтащить к деревне захваченные неприятельские орудия.

– Долго они не продержатся, – говорил адъютантам генерал. – Пара ядер, а потом увидят наши штыки и побегут.

Пока еще в деревне оставались немалые силы. За толстыми стенами укрывались двадцать тысяч пехотинцев раджи Берара. Сюда же привел свой полк и майор Додд. Он видел, как дрогнула и развалилась казавшаяся несокрушимой оборонительная линия маратхов. Видел, как Энтони Полман, избавившись от шляпы и мундира, бежал с поля едва ли не раньше всех. Желая уберечь от паники собственный полк, Додд развернул его на восток, приказал бросить неуклюжие орудия и сам возглавил отступление в Ассайе. Встретивший его там Бени Сингх, главнокомандующий раджи Берара и килладар деревенского гарнизона, явно обрадовался, увидев офицера-европейца.

– Что будем делать? – спросил он.

– Что делать? Уходить, конечно. Сражение проиграно, и ничего другого нам не остается, – ответил майор.

Бени Сингх недоуменно уставился на него:

– Просто уйдем? И даже не попытаемся защищаться? Но у нас хорошая позиция…

Додд спешился, взял килладара под руку и отвел в сторону, подальше от своих адъютантов:

– На кого вы можете положиться? Кто у вас дерется лучше всех?

– Арабы.

– Тогда идите и скажите им, что мы ждем подкрепления. Пусть обороняют деревню до рассвета, а на рассвете подойдут свежие силы. Убедите их, пообещайте что-нибудь. Все равно что.

– Но никто ведь не придет, – запротестовал Бени Сингх. – Никакого подкрепления не будет.

– Не будет, – подтвердил майор. – Зато если они продержатся хотя бы пару часов, то прикроют ваше отступление, сахиб. – Он вкрадчиво улыбнулся индийцу, понимая, что такой человек, как Бени Сингх, еще может оказаться полезным в будущем. – Британцы непременно будут преследовать беглецов, но ни за что не решатся напасть на отступающий в боевом порядке полк. Я знаю, о чем говорю, потому что сам отступал таким образом из Ахмаднагара. Вы, сахиб, разумеется, можете присоединиться ко мне. Обещаю вам полную безопасность. Мы не рассыплемся, как остальные. – Он забрался в седло, вернулся к своим Кобрам и приказал капитану Жуберу вести полк к переправе. – Ждите меня там.

Отдав последний приказ, майор взял две роты и повел их вглубь деревни.

Пусть сражение и было проиграно, солдаты не подвели командира, и Додд понимал, что должен вознаградить их за стойкость и преданность. Наградой могло стать золото Полмана, и поэтому майор направился к дому, где, согласно слухам, полковник хранил свое богатство. Он знал, что, если рассчитается со своими людьми одними лишь благодарностями и обещаниями, они запросто разойдутся в поисках командира более удачливого и щедрого. А если получат золото от него, то останутся под его командой и дальше, пока он будет искать другого, более богатого покровителя.

Вдалеке гулко громыхнуло большое орудие. Очевидно, решил Додд, британцы открыли огонь по стене. Он не рассчитывал ни на арабов, ни на стену – после нескольких выстрелов глиняные укрепления не выдержат, кирпичи рассыплются, крыши домов обвалятся, а в пыльные бреши хлынут красномундирники. И вот тогда узкие улочки Ассайе наполнятся криками, паникой и кровью.

Выехав на улочку, ведущую к дому Полмана, Додд увидел, что высокие ворота во двор, где полковник держал своих слонов, заперты. Ничего другого он, впрочем, и не ожидал. Ганноверец, конечно, где-то во дворе, готовится бежать вместе с золотом. Дожидаться, пока ворота откроются, Додд не мог, а потому приказал своим людям пробиться во двор через дом. Оставив на улице с десяток солдат и поручив одному из них своего коня, майор повел остальных сипаев к дому. Увидев их, телохранители Полмана, как и было приказано, открыли огонь, но сделали это слишком поспешно. Ни одна пуля не попала в цель. Майор первым бросился на штурм.

– Убить всех! – крикнул он, бросаясь с обнаженной саблей в густой пороховой дым.

Выбив ногой дверь, Додд оказался в кухне, битком забитой солдатами в фиолетовых мундирах. Достойного сопротивления они не оказали, испугавшись, казалось, одного лишь вида его сабли. Подоспевшие сипаи закололи нескольких штыками и погнали остальных вглубь дома.

– Гопал! – крикнул майор.

– Сахиб? – Верный фемадар вытащил клинок из тела убитого и поспешил на зов командира.

– Найди золото! Оно должно быть где-то здесь. Потом сам погрузи его на слонов и открой большие ворота!

Отдав приказание, Додд отправился добивать солдат Полмана. Гнев требовал крови. Как можно было проиграть сражение, имея в своем подчинении огромную армию? Каким глупцом надо быть, чтобы уступить противнику, обладая десятикратным превосходством? Во всем виноват Полман, и только Полман, и Додд рыскал по дому, чтобы найти проклятого ганноверца и выместить на нем злость, гнев и раздражение. Но полковник спрятался, и майор довольствовался тем, что убивал его людей, убивал без всякой жалости, преследуя их из комнаты в комнату. А между тем пушки били и били, сотрясая небо и круша толстую, но ненадежную стену.

Большая часть пехоты раджи Берара, поддавшись общей панике, бежала. Защитники наспех возведенных укреплений, узрев за клубами дыма красные мундиры, не стали дожидаться штурма, а устремились на север. Сражались только наемники-арабы, но и среди них нашлись такие, кто, поставив осторожность выше доблести, присоединился к маратхской пехоте. Сотни человек ринулись к переправе, у которой капитан Жубер, исполняя приказ, ожидал свой полк.

Жубер нервничал. Оборонявшие деревню солдаты бежали, Додд все не возвращался, а Симона осталась в доме. Повторялось то, что уже случилось однажды в Ахмаднагаре. Только на сей раз Жубер не собирался жертвовать женой ради воинского долга. В конце концов капитан не выдержал и, оставив вверенные ему роты на берегу, поскакал к дому, где укрылась Симона.

Дом этот примыкал к тому самому двору, где Додд пытался найти Полмана. Ганноверец как будто растворился в воздухе. Золото уже лежало в коробах, которые телохранители полковника успели погрузить на двух слонов еще до прихода майора, но бывший сержант исчез. Понимая, что теряет драгоценное время на бесплодные, может быть, поиски, майор убрал саблю в ножны. Пусть живет, черт с ним. Сплюнув, он подошел к воротам и убрал тяжелую задвижку.

– Где мой конь? – крикнул майор, обводя взглядом оставленных на улице солдат.

– Убит, сахиб! – ответил кто-то.

Выбежав за ворота, Додд увидел, что его новый жеребец лежит на земле, сраженный случайной пулей одного из телохранителей Полмана. Конь был еще жив, но голову уже не поднимал, глаза его помутнели, а между оскаленными зубами сочилась кровь. Майор выругался. Пушки продолжали палить, и это значило, что красномундирники еще не пошли в атаку. Вдруг канонада прекратилась, и Додд понял – у него остались считаные минуты. Однако без коня на спасение нечего было и рассчитывать. Словно в ответ на его мысли, в конце улицы появился всадник. В седле сидел Жубер.

– Капитан! – Додд побежал к французу.

Жубер не обратил на него никакого внимания. Остановившись у соседнего дома, где прятались офицерские жены, француз привстал на стременах и громко крикнул:

– Симона! Симона, где ты?

– Мне нужна ваша лошадь, капитан, – не терпящим возражений тоном приказал майор. – Быстрее!

Жубер даже не повернул головы.

– Симона! – крикнул он и, не дождавшись ответа, направил коня к воротам. Где же она? Прячется в доме или ушла к реке и ждет его там? – Симона?

– Капитан! – завопил, теряя терпение, Додд. – Немедленно дайте мне вашу лошадь! Я приказываю!

Жубер наконец оглянулся и, набравшись смелости, уже открыл рот, чтобы послать англичанина ко всем чертям, но в лицо ему смотрел пистолет.

– Нет! – воскликнул француз, вскидывая руки. – Нет!

– Да, мусью, – оборвал его Додд и выстрелил.

Пуля ударила капитану в грудь, и он, завалившись набок, медленно сполз вниз и мешком рухнул на землю. В окне вскрикнула женщина. Оттолкнув тело, Додд прыгнул в седло. Гопал уже выводил за ворота первую роту.

– К переправе, Гопал! Скорее! – крикнул майор, задержавшись ровно настолько, чтобы заглянуть во двор и увидеть, что второй слон отправился вслед за первым.

На улице все вдруг стихло. Большая часть гарнизона покинула деревню. Над проделанными в стене брешами клубилась пыль. Красномундирники ждали приказа идти на штурм. Судьба Ассайе была предрешена.

* * *

Полковник Маккандлесс видел, как Додд уводит свой полк в деревню, и понимал – предатель вряд ли горит желанием укрепить силы обреченных защитников Ассайе. Скорее всего, Додд собирался улизнуть.

– Севаджи! – крикнул шотландец. – Возьмите своих людей и отправляйтесь к реке!

– Переправиться на другой берег? – спросил индиец.

– Не спускайте глаз с Додда. Нам надо знать, уйдет ли он за реку или останется на этой стороне.

– А вы, полковник? Где вас потом искать?

– В деревне.

Полковник неуклюже выбрался из седла и, прихрамывая, направился к захваченным у неприятеля орудиям, которые били теперь по стенам Ассайе. Тени удлинились, солнце повисло над горизонтом, и сражение определенно подходило к концу, но Маккандлесс не терял надежды поймать Додда. Только бы он остался в деревне, заклинал полковник. Только бы повел себя как герой. Только бы не сбежал из-под носа, как тогда, в Ахмаднагаре.

Орудия отделяло от глинобитной стены не более трехсот шагов, и после каждого выстрела над укреплениями поднимались густые, как пороховой дым, столбы пыли и во все стороны разлетались осколки кирпичей. Позади артиллерии по приказу Уэлсли выстроились роты изрядно потрепанного 74-го батальона и батальон мадрасских сипаев.

– Драться они не будут, – уверял Уоллеса генерал. – Пять минут канонады, а потом ваши ребята просто войдут в деревню через бреши. Уверяю вас, мы обойдемся без потерь.

– Позвольте поздравить вас, сэр, – сказал полковник, отпуская поводья и протягивая генералу руку.

– Поздравить? С чем? – нахмурился Уэлсли.

– С победой, сэр.

– Что ж, полагаю, мы вправе говорить о победе. Честно говоря, я в ней не сомневаюсь. Спасибо, Уоллес. – Генерал наклонился, чтобы пожать протянутую руку.

– С великой победой, – вдохновенно добавил шотландец и, спешившись, зашагал к батальону, чтобы лично повести своих людей в последнюю атаку.

Маккандлесс присоединился к соотечественнику:

– Не против, если и я пойду с вами?

– Буду только рад приятной компании, – ответил Уоллес. – Отличный денек, верно? Великая победа!

– Господь был милосерден к нам, – согласился Маккандлесс. – Да славится имя Его.

Артиллерия умолкла. Ветерок подхватил и понес к северу серо-белые хлопья дыма. Заходящее солнце осветило разгромленные стены Ассайе. Защитников видно не было – только пыль, битый кирпич и поломанные деревянные балки.

– Вперед, Уоллес! – крикнул Уэлсли.

Волынщик 74-го раздул щеки. Резкие, пронзительные звуки как будто подтолкнули солдат вперед: шотландцы и сипаи двинулись к замершей в страхе деревушке. Остальные батальоны только наблюдали. Полдня они провели в сражении, успев за это время разгромить несметную армию, и теперь расположились вдоль Джуа, спеша утолить жажду и смыть с себя копоть, грязь и пот. Переходить на другой берег никто не стал. Лишь небольшой кавалерийский отряд переправился по мелководью, соблазнившись возможностью погонять отставших беглецов.

Майор Блэкистон принес Уэлсли захваченный штандарт, один из дюжины, оставленных в панике бежавшими маратхами.

– Побросали все пушки, сэр! Все до одной!

Генерал с улыбкой взглянул на неприятельский флаг:

– Было бы лучше, майор, если бы вы принесли мне не знамя, а немного воды. Кстати, где мои фляжки?

– Остались у сержанта Шарпа, сэр, – отозвался капитан Кэмпбелл, протягивая командующему свою фляжку.

– Ах да, у Шарпа… – пробормотал Уэлсли, вспоминая еще одно незаконченное дело. – Если увидите, капитан, приведите его, пожалуйста, ко мне.

– Есть, сэр.

* * *

При желании найти сержанта было бы совсем нетрудно. Пройдя пешком через разгромленные оборонительные порядки маратхов, Шарп добрался до бьющих по деревне орудий и в тот момент, когда канонада вдруг прекратилась, увидел Маккандлесса в арьергарде выступающего в атаку 74-го батальона. Полковник встретил сержанта приветливой улыбкой:

– А я уж думал, что вы потерялись.

– Почти что так, сэр.

– Так, значит, генерал вас отпустил? – спросил на всякий случай Маккандлесс.

– Так точно, сэр, отпустил. То есть можно и так сказать. Просто делать мне больше нечего, лошадей всех перебило, сэр. Генерал потерял двоих.

– Двоих! Ну и ну! Тяжелый для него денек выдался! Похоже, сержант, скучать вам не пришлось.

– Никак нет, сэр, не пришлось. Просто все немного непривычно.

Полковник нахмурился, заметив перепачканные кровью сержантские нашивки на левом рукаве, и недовольно покачал головой:

– Вы ранены. Нужно перевязать.

– Пустяки, сэр. Царапина, не больше. Один ублюдок… простите, сэр… В общем, пощекотал меня немного тулваром.

– Как вы себя чувствуете? – забеспокоился полковник. – Сильное кровотечение? Рука работает?

– Рука в порядке, сэр. – Шарп поднял руку и пошевелил пальцами, показывая, что рана не серьезная.

– День еще не закончился. – Маккандлесс кивнул в сторону деревни. – Додд там. По крайней мере был совсем недавно. Я рад, что вы вернулись. Он непременно попытается скрыться, но на другом берегу реки его поджидает Севаджи со своими людьми. Надеюсь, на этот раз негодяю не уйти.

Сержант Обадайя Хейксвилл держался в ста шагах за спиной Маккандлесса. Он видел, как полковник потянулся за наступающим батальоном, и последовал за ним, сохраняя безопасную дистанцию. Хейксвилл прекрасно понимал, что, если треклятый старик напишет полковнику Гору обещанное письмо и его обман вскроется, с сержантскими нашивками придется расстаться.

– Мне это тоже не нравится, – бубнил он, крадучись пробираясь за Маккандлессом, – но ничего другого не остается. Сам виноват. Нельзя загонять человека в угол. Сам виноват.

Группа Хейксвилла сократилась наполовину: трое участвовать в опасном предприятии отказались, несмотря на обещанное вознаграждение.

Выстрел с крыши дома показал, что не все защитники Ассайе ушли за реку. Пуля просвистела над головой Уоллеса, и полковник, не желая подвергать своих людей ненужному риску, решил ускорить атаку.

– Вперед, ребята! – крикнул он. – К домам! Выбейте их из-под крыш! Бегом!

Противник оживился, затрещали мушкеты, но батальон уже бежал к деревне. Одни устремились к брешам, проделанным в стене артиллерийскими ядрами, другие, отодвинув загородившую проход телегу, оказались на улице. Двойной ручеек шотландцев и сипаев растекался по Ассайе. Арабские наемники встретили торжествующего врага последними пулями и поспешили отступить. Некоторые, не успев выбраться из домов, пали под ударами британских и индийских штыков.

– Идите вперед, Шарп. Не ждите меня, – сказал Маккандлесс. Раненая нога разболелась, старик сильно хромал и все больше отставал от наступающих горцев. – Может быть, вам повезет схватить мерзавца.

Впрочем, большой надежды на успех полковник не питал. Додд, скорее всего, был уже далеко за рекой, но шанс все-таки оставался. По крайней мере, если бы предатель попал в руки горцев, Шарп мог остановить расправу и взять его живым.

– И поспешите! – крикнул старик вслед сержанту. – Поспешите!

Шарп послушно побежал вперед. Перебравшись через заполнившую брешь груду мусора, он оказался в разгромленной до основания комнате. Прошел по дому. Переступил распластавшегося у двери мертвого араба. Обошел выгребную яму во дворе. Выбрался на улицу. Со стороны реки доносились выстрелы, и сержант направился туда, мимо домов, в которых уже шныряли победители. Впрочем, богатой добычи после того, как в деревне побывали маратхи, никто не ждал. Кому-то достался разбитый горшок, кому-то сломанные латунные весы – ничего подобного сокровищам Ахмаднагара в бедной деревушке не нашлось. Услышав стройный мушкетный залп, Шарп прибавил шагу и, свернув за угол, остановился на обрыве за переправой.

Полк Додда был уже на другом берегу Джуа. Отступление прикрывали две арьергардные роты. Майор снова прибег к маневру, испытанному еще в Ахмаднагаре, где выход из города также обеспечивали две стрелковые роты. Переправились через реку и два слона. Немногих красномундирников, рискнувших приблизиться к переправе на южном берегу, заслон встречал прицельным огнем. В тот момент, когда Шарп выбежал на берег, обе роты повернулись и двинулись вслед за полком.

– Ушел, – произнес чей-то голос. – Этот паскудник всегда уходит.

Шарп обернулся и увидел у двери ближайшего дома человека в форме сержанта Ост-Индской компании. Мужчина преспокойно курил шерут и, похоже, охранял группу пленников, фигуры которых проступали в полутьме у него за спиной.

Шарп еще раз посмотрел вслед исчезающему за деревьями полку:

– Дрянь!

Он сплюнул. Додд ехал на лошади во главе двух замыкающих рот, и сержант даже потянулся к мушкету, но расстояние было слишком велико, а потом белый мундир скрылся в лесу. Тени поглотили и две роты. К западу от брода, на том же, дальнем берегу Шарп увидел и Севаджи. Но и индиец поделать ничего не мог. Полк Додда насчитывал не меньше пятисот человек, тогда как под командой Севаджи оставалось всего лишь десять всадников.

– Чтоб ему! – выругался еще раз Шарп и снова сплюнул. – Опять вывернулся.

– Причем с моим золотом, – грустно добавил человек с сигарой.

Сержант подошел ближе:

– Черт возьми!

Повод для изумления был – перед ним, облаченный в форму Ост-Индской компании, стоял сам Энтони Полман, в недавнем времени командующий маратхской армией. Прятавшиеся в доме люди были его телохранителями.

– Жаль. – Ганноверец выдохнул струйку дыма. – Еще десять минут назад я был одним из богатейших людей Индии. Полагаю, теперь я ваш пленник?

– Мне, сэр, нет до вас никакого дела, – ответил Шарп, забрасывая за спину мушкет.

– Разве вы не хотите отвести меня к Уэлсли? – спросил Полман. – Уверен, вам бы это зачлось. Может быть, вас даже произвели бы в офицеры.

– Черта с два. Наш генерал даже на спасибо не расщедрится. Ты можешь расшибиться ради него в лепешку, но на благодарность нечего и рассчитывать. Я бы скорее воткнул штык в него, чем в вас.

Ганноверец ухмыльнулся:

– Так я могу идти, сержант?

– Делайте что хотите, – махнул рукой Шарп. – Сколько вас здесь?

– Пятеро. Больше он мне не оставил. Остальных перебил. Вот так-то.

– Вы говорите о Додде?

– О ком же еще? Он и меня искал. Хотел убить, но я спрятался под соломой. Позорный конец великолепной карьеры, а? – Полман покачал головой и усмехнулся. – А вам, сержант, не отказать в прозорливости. Правильно сделали, что не приняли мое предложение.

Шарп невесело рассмеялся:

– Я знаю свое место, сэр. В самом низу. В дерьме. Таких, как я, офицеры в своем кругу видеть не желают. Можешь из кожи лезть, рвать задницу на парадах, проливать кровь – туда путь заказан. Не принимают – как будто ты им в суп помочился. – Сержант подошел к двери и заглянул в полутемную комнату. – Вы скажите своим людям, сэр, чтобы сняли мундиры, а то как бы их не постреляли. – Он замолчал, заметив забившуюся в угол женщину в скромном полотняном платье и соломенной шляпке. Это была Симона. Шарп сделал шаг вперед и снял кивер. – Мадам?

Она вскинула голову, но узнала его не сразу: сержант стоял против солнца и черт было не разобрать.

– Симона?

– Ричард? – недоверчиво прошептала она.

– Он самый, милая. – Шарп усмехнулся. – Только не говорите, что вас снова оставили!

– Он убил Пьера! – воскликнула молодая женщина и расплакалась. – Застрелил у меня на глазах! Из пистолета. Я сама видела.

– Застрелил вашего мужа? Додд?

– Кто же еще, – фыркнул у него за спиной Полман.

Шарп подошел к Симоне и протянул руку:

– Что ты хочешь, остаться здесь или пойти со мной?

Если она и колебалась, то не более секунды. Потом взяла его за руку и поднялась. Ганноверец вздохнул:

– Не везет. А я как раз собрался утешить вдову.

– Вы проиграли, сэр, – ответил Шарп. – Вы проиграли.

Он вышел из дома вместе с Симоной и намерением разыскать Маккандлесса и сообщить ему плохие новости. Додд снова ушел у них из-под носа.

* * *

Полковник Маккандлесс с трудом перебрался через гору мусора и вошел в Ассайе. Что-то подсказывало ему, что Додд сбежал. В деревне уже не стреляли, хотя от реки еще доносились отдельные выстрелы, но и они стихли к тому времени, когда он добрался до мертвеца у дверей дома.

Шотландец вошел во двор. А может быть, это уже не важно, подумал он. Неудача с Доддом – досадная мелочь на фоне великой победы, эхо которой раскатится вскоре по всей Индии. Британцы разгромили две армии, подорвали силу и влияние двух самых могущественных из местных князей, и теперь Додду ничего не останется, как только спасаться бегством, удирать все дальше и дальше на север. И в то же время власть Британии будет распространяться по стране. В этом Маккандлесс не сомневался. Каждое новое наступление объявлялось последним, но каждый раз оно приводило к новым границам и новым врагам, и красномундирники шли все дальше и дальше. Кто знает, может быть, их не остановят даже высокие горы на севере. И может быть, там, у неприступных, покрытых снегами хребтов, Додда наконец схватят и пристрелят как бешеного пса.

Маккандлесс вдруг поймал себя на том, что не хочет ни гоняться за Доддом, ни даже думать о нем. Он вдруг почувствовал себя стариком. Боль в ноге стала почти невыносимой. Лихорадка изрядно подточила силы, а оправиться после болезни полковник не успел. Пора, пора возвращаться домой. В Шотландию. Продать Эола, расплатиться с Шарпом, взять то, что причитается, и сесть на корабль. Вернуться домой, в Лохабер, к зеленым холмам Глен-Скэддл. В Британии его уже ждала работа. Полезная работа. Несколько последних лет полковник состоял в переписке с почтенными господами в Лондоне и Эдинбурге, учредившими общество для распространения Библии среди язычников. Маккандлесс рассчитывал купить маленький домик в Лохабере, нанять слугу и полностью посвятить себя переводу Слова Божьего на индийские языки. Такую работу полковник считал достойной и почетной и удивлялся лишь тому, что ждал так долго. Уютный дом, большой камин, библиотека, стол, запас чернил и бумаги, и тогда, с Божьей помощью, он, находясь вдалеке, принесет Индии куда большую пользу, чем охотой за одним-единственным предателем.

Мысль о стоящей впереди великой задаче ободряла. Полковник добавил шагу и, свернув за угол, увидел бредущего по улице в полном одиночестве слона.

– Ты потерялся, малыш? – обратился он к слону и, не получив ответа, взял великана за ухо. – Наверное, кто-то позабыл запереть ворота, да?

Слон покорно и даже, как могло показаться, с радостью последовал за человеком. Они прошли мимо убитой лошади и едва не наткнулись на мертвеца в белом мундире. В какой-то момент Маккандлесс подумал, что это Додд, но потом он узнал в несчастном капитана Жубера. Француз лежал на спине с дыркой от пули на груди.

– Бедняга, – пробормотал шотландец, проводя слона во двор. – Я позабочусь, чтобы тебя накормили, – сказал он, запирая ворота.

Оставив животное во дворе, полковник прошел через дом, заглянул в заваленную телами кухню, открыл дверь и обнаружил перед собой сержанта Хейксвилла.

– А я вас ищу, сэр, – сказал Хейксвилл.

– У меня с вами общих дел нет, – отрезал Маккандлесс.

– Есть, сэр, есть. – За спиной сержанта появились трое солдат. – Хотел с вами поговорить, сэр. Насчет письма. Вы ведь не собираетесь писать полковнику Гору, сэр?

Полковник покачал головой:

– Мне нечего вам сказать, сержант.

– Ненавижу чертовых шотландцев, – пробормотал Хейксвилл. Лицо его дергалось от тика, и со стороны могло показаться, что сержант злобно усмехается. – Вам бы только молиться да нравоучения читать, да, полковник? Только мне до ваших нравоучений дела нет. – Он ухмыльнулся, снял с ремня штык и вставил в бороздку на дуле мушкета. – Меня уже раз повесили, полковник, да только я жив. Потому что Господь меня любит. Да, любит. И больше меня никто уже не тронет. Ни вы, полковник, ни кто другой. Так сказано в Писании.

Сержант выставил штык и шагнул к Маккандлессу. Трое его соучастников остались на месте, и полковник понял, что они нервничают. А вот Хейксвилла стычка со старшим офицером нисколько не пугала.

– Сдайте оружие, сержант, – приказал полковник.

– Конечно, сэр, конечно. Но не раньше, чем вы пообещаете, что не станете писать полковнику Гору. Поклянитесь, сэр…

– Я напишу письмо сегодня же, – пообещал шотландец и вынул из ножен палаш. – А теперь, сержант, сдайте оружие.

Хейксвилл остановился в трех шагах от полковника. Смотреть на него было страшно.

– Собираетесь ударить меня, сэр? Потому что я вам не нравлюсь, да? Но Господь-то меня любит. И уж Он меня в обиду не даст.

– Вы арестованы, сержант, – объявил Маккандлесс, – за угрозу в адрес офицера.

– Хотите посмотреть, сэр, кого Господь любит больше? Меня или вас?

– Сдать оружие! – проревел полковник.

– Чертов шотландец! – огрызнулся Хейксвилл и спустил курок.

Пуля вошла Маккандлессу в грудь и вышла из спины, и полковник умер еще до того, как его тело упало на землю. Услышав выстрел, оставшийся во дворе слон поднял хобот и протрубил, но сержант даже не посмотрел в его сторону.

– Ублюдок! – Он прошел в дверь, склонился над убитым и принялся обшаривать карманы. – А если из вас кто хоть слово проронит, отправитесь за ним вслед. – Последние слова были обращены уже к трем молчаливым свидетелям убийства. – Сомневаюсь, что Господь принимает шотландцев в рай. – Найдя в спорране несколько золотых монет, Хейксвилл повернулся и показал их своим людям. – Хотите? – (Все трое кивнули.) – Тогда держите рот на замке.

Они снова закивали, не сводя жадных глаз с золота. Сержант бросил им монеты и прошел вглубь дома посмотреть, есть ли чем еще поживиться.

– Сейчас найдем генерала, парни, – продолжал он, – и заставим его отдать нам Шарпи. Вот так-то. Да, долгая получилась дорога. И местами трудная. Но мы уже почти дошли до конца.

* * *

В поисках Маккандлесса Шарп обошел всю деревню, но полковник словно сквозь землю провалился. Симона ходила везде вместе с ним. Из окна одного большого дома сержант увидел двор с последним слоном Полмана, но никаких следов шотландца не заметил и решил, что понапрасну тратит время.

– Наверное, его здесь нет, милая, – сказал он Симоне. – Думаю, полковник и сам меня ищет или ждет на переправе.

Они отправились к реке. Полман исчез. Додд ушел еще раньше. Солнце уже садилось за горизонт, и на поля к северу от Джуа легли длинные черные тени. Захватившие деревню солдаты набирали воду в реке, разводили костры и собирались готовить чай. Симона ни на шаг не отходила от Шарпа и все говорила и говорила о своем муже. Она чувствовала себя виноватой, потому что не любила его, однако ж Пьер Жубер вернулся за ней в деревню и погиб из-за нее. Шарп не знал, как утешить бедную женщину.

– Твой муж был солдатом, – сказал он в конце концов, – и погиб в сражении.

– Нет, это я его убила! – терзалась Симона.

– Ты его не убивала, – попытался утешить ее Шарп, и в этот момент за спиной у него простучали копыта.

Сержант обернулся в надежде увидеть старика, но увидел генерала Уэлсли, полковника Уоллеса, капитана Кэмпбелла и свиту адъютантов. Они направлялись к переправе. Он вытянулся по стойке смирно.

– Сержант Шарп, – несколько смущенно произнес Уэлсли.

– Сэр, – глухо отозвался Шарп.

Генерал спешился. Лицо у него горело, и Шарп решил, что это от солнца.

– Я был невнимателен к вам, сержант, – неловко начал Уэлсли, – а ведь вы спасли мне жизнь.

Шарп почувствовал, как у него вспыхнули щеки. Хорошо еще, что солнце садилось и этого никто не заметил, поскольку он стоял в тени.

– Сделал, сэр, что мог, – пробормотал смущенно сержант и поспешно добавил: – Это мадам Жубер, сэр. Ее муж, сэр, погиб, сражаясь на стороне полковника Полмана.

Генерал снял треуголку и почтительно поклонился Симоне.

– Примите мои соболезнования, мадам, – сказал он и снова повернулся к Шарпу. – Вы не знаете, где полковник Маккандлесс?

– Никак нет, сэр. Сам его ищу, сэр.

Уэлсли помял в руках треуголку, глубоко вздохнул и наконец решительно кивнул.

– Как выясняется, полковник Маккандлесс имел сегодня разговор с полковником Уоллесом. Как они ухитрились найти время для разговоров во время сражения, это только им двоим известно! – Генерал, очевидно, шутил, потому что попытался сопроводить свои слова улыбкой, но Шарп и бровью не повел. Отсутствие какой-либо реакции с его стороны, похоже, огорчило Уэлсли. – Я должен наградить вас, Шарп, – коротко добавил он.

– За что, сэр?

– За то, что вы спасли мне жизнь, – раздраженно пояснил командующий.

– Рад, что оказался в нужном месте, сэр, – ответствовал сержант, смущенный всей этой ситуацией не меньше, вероятно, генерала.

– Я тоже рад, что вы там оказались. – Уэлсли сделал шаг вперед и протянул руку. – Благодарю вас, мистер Шарп.

Удивленный неожиданным жестом, Шарп не сразу ответил тем же. И, лишь пожав генералу руку, обратил внимание на кое-что другое:

– Мистер, сэр? Вы так сказали?

– В этой армии, мистер Шарп, необыкновенную храбрость принято отмечать особой наградой. Уоллес говорит, что вы хотели бы стать офицером. Сейчас в его батальоне есть вакансии. Может быть, даже слишком много вакансий, так что, если вы не против, Шарп, присоединяйтесь к семьдесят четвертому батальону в качестве прапорщика.

Смысл сказанного дошел до Шарпа не сразу, а когда вдруг дошел, лицо его расплылось в улыбке. К глазам подступили слезы, но он решил, что это все из-за дыма.

– Спасибо, сэр, – с чувством произнес он. – Спасибо.

– Ну вот и отлично. – Уэлсли вздохнул с видимым облегчением. – Мои поздравления, Шарп, и искренняя благодарность.

Стоявшие за спиной генерала адъютанты заулыбались. Только теперь они улыбались уже не сержанту, а прапорщику Шарпу. Мистеру Шарпу! Капитан Кэмпбелл даже спешился, чтобы пожать ему руку.

– Ничего хорошего из этого, конечно, не выйдет, – сказал генерал капитану, когда они отвернулись. – Все будет как всегда. Мы производим их в офицеры, поднимаем выше привычного положения, и они неизбежно начинают пить.

– Шарп – хороший человек, – заметил Кэмпбелл.

– В этом я тоже сомневаюсь. Но солдат хороший, с этим не поспоришь. Итак, Уоллес, теперь он ваш. Весь ваш! – Генерал вскочил в седло и снова повернулся к Симоне. – Мадам, многое я предложить вам не могу, но приглашаю на обед. Почту за честь. Капитан Кэмпбелл вас проводит.

Кэмпбелл протянул Симоне руку. Она посмотрела на Шарпа и, когда тот кивнул, робко подала свою, и они с Кэмпбеллом пошли вслед за Уэлсли по улице. Полковник Уоллес задержался, чтобы поздравить своего нового офицера.

– Даю вам пару минут, Шарп. Почиститесь, приведите себя в порядок и спорите с мундира сержантские нашивки. И я бы посоветовал немного подрезать волосы. Неприятно об этом говорить, но если вы пройдете восточнее, то сможете подыскать себе красный офицерский ремень. Убитых там хватает. Не стесняйтесь, берите любой да прихватите еще саблю. А потом приходите в батальон, познакомитесь с офицерами. Боюсь, осталось их немного, так что вам будут рады. Думаю, рады будут даже солдаты, хоть вы и англичанин, – с улыбкой добавил полковник.

– Спасибо, сэр. Очень вам благодарен.

Шарп все еще никак не мог поверить в случившееся. Надо же, он – мистер Шарп! Мистер!

– А вам что нужно? – спросил вдруг ледяным тоном Уоллес, и Шарп, оглянувшись, увидел сержанта Обадайю Хейксвилла.

– Он, сэр, – указывая на однополчанина, ответил сержант. – Мне нужен он, сержант Шарп, коего приказано арестовать.

Полковник усмехнулся:

– Сержанта Шарпа, сержант, вы арестовать могли, но вот взять под стражу прапорщика Шарпа вам не плечу.

– Прапорщика?

Даже в сумерках было видно, как побледнела дергающаяся физиономия Хейксвилла.

– Мистер Шарп произведен в офицерское звание, – холодно пояснил Уоллес, – так что обращайтесь к нему с соответствующим почтением. Всего хорошего.

Полковник повернул коня и ускакал.

Хейксвилл уставился на Шарпа:

– Ты, Шарпи? Офицер?

Шарп шагнул к сержанту:

– Так к офицеру не обращаются, Обадайя, и ты это знаешь. Так что давай обратись по уставу.

– Ты? Ты? – повторял ошалело Хейксвилл. – Ты?

Шарп ткнул его кулаком в живот, и сержант согнулся.

– Называй меня «сэром», Обадайя.

– Никогда, – прохрипел, хватая ртом воздух, сержант. – Никогда я не назову тебя так. Раньше в аду выпадет снег. И даже тогда…

Шарп ударил его еще раз. Верная троица наблюдала за происходящим, однако вмешиваться не спешила.

– Обратись ко мне как положено, Обадайя: мистер Шарп, сэр.

– Ты не офицер, Шарпи, – упирался сержант и вдруг возопил от боли – Шарп схватил его за волосы и потащил по улице.

Трое подручных сержанта последовали было за ними, но новоиспеченный офицер сердито цыкнул, и они застыли на месте, не смея ослушаться.

– Я научу тебя, сержант, обращаться к старшему по званию. Я тебя научу. Вот увидишь.

Шарп проволок Хейксвилла до дома, из окна которого он видел слона в соседнем дворе, втащил через дверь в дом и потянул за собой по ступенькам. Сержант вопил, отбивался, сыпал проклятиями, но один на один против Шарпа не имел ни малейшего шанса. Шарп вырвал у него из рук мушкет, отбросил оружие в сторону и подтащил упрямца к открытому окну.

– Видишь того слона, Обадайя? – спросил он. – Я сам наблюдал, как он растоптал человека.

– Не посмеешь, Шарпи! – пискнул Хейксвилл и вскрикнул – Шарп ухватил его за штаны.

– Обратись ко мне как должно, и я тебя отпущу.

– Никогда! Ты не офицер!

– В том-то и дело, Обадайя, что офицер. Мистер Шарп. Я буду носить офицерский ремень и саблю, а ты – отдавать мне честь.

– Никогда! Не бывать этому!

Шарп приподнял своего давнего врага и положил на подоконник.

– Я тебя отпущу, если попросишь и обратишься по чину, – пообещал он.

– Ты не офицер! – упирался сержант. – И никогда им не будешь! Никогда!

– Вот ты и ошибся, Обадайя.

С этими словами Шарп перебросил Хейксвилла через подоконник, и сержант с воплем рухнул на кучку соломы. Стоявший неподалеку слон, размышления которого не в первый раз оказались бесцеремонно прерванными в этот странный день, подошел к источнику раздражающих слух звуков. Забившись в угол, Хейксвилл мог лишь отмахиваться от великана руками.

– Прощай, Обадайя, – крикнул сверху Шарп и, вспомнив слово, которым пользовался во время казни сипая Полман, добавил: – Хадда! Хадда!

– Убери от меня эту скотину! – завопил сержант – подойдя ближе, слон медленно поднял свою громадную ногу.

– Так не пойдет, Обадайя.

– Сэр! – не выдержал наконец сержант. – Пожалуйста, сэр! Уберите его от меня!

– Что ты сказал? – Шарп приставил к уху ладонь.

– Сэр! Сэр! Пожалуйста, сэр! Мистер Шарп! Сэр!

– Чтоб тебе гореть в аду, Обадайя! – крикнул сверху Шарп и выбежал из дома.

Солнце уже скрылось за горизонтом, в деревне воняло пороховым дымом, и на орошенных кровью полях вокруг Ассайе лежали останки двух великих армий, но не в том была великая победа Шарпа. Его победой был голос, несшийся ему вслед, голос, в котором не осталось ничего, кроме отчаяния.

– Сэр! Сэр! – взывал Хейксвилл.

Выйдя на улицу, Шарп остановился, прислушался и улыбнулся. Голос ненавистного сержанта возвещал его, Шарпа, великую победу. Триумф мистера Шарпа.

Историческая справка

Описание в романе событий, связанных с осадой Ахмаднагара и сражением при Ассайе, в целом соответствует действительности. Многие из действующих в «Триумфе стрелка Шарпа» персонажей действительно существовали и не являются плодом фантазии автора. Это относится не только к известным личностям, вроде Уэлсли, но и к таким фигурам, как, например, Колин Кэмпбелл, который первым поднялся на стену Ахмаднагара, и Энтони Полман, служивший сержантом в Ост-Индской компании, но при Ассайе командовавший маратхскими войсками. Что случилось с Полманом после сражения, не вполне понятно, хотя, согласно некоторым свидетельствам, он вернулся в армию Компании, но уже в должности офицера.

Полковник Гор, полковник Уоллес и полковник Харнесс – люди совершенно реальные. Бедняга Харнесс действительно потерял рассудок и вскоре после Ассайе вынужден был подать в отставку. Кровавая резня в Чазалгаоне выдумана автором от начала до конца, а вот некий лейтенант Уильям Додд на самом деле перешел к маратхам незадолго со сражения, чтобы избежать гражданского суда по обвинению в смерти ювелира, которого избили по его приказу. Разбиравший дело военный трибунал приговорил Додда к лишению жалованья на срок в шесть месяцев, и Уэлсли, разъяренный снисходительностью судей, убедил руководство Ост-Индской компании вынести более строгое наказание, предусматривавшее увольнение из армии. Генерал также планировал предать преступника гражданскому суду по обвинению в убийстве. Прослышав о таком решении, Додд сбежал к неприятелю, хотя я сомневаюсь, что он сумел увести с собой роту сипаев. Дезертирство, однако, было немалой проблемой для Ост-Индской компании, так как многие сипаи знали, что в княжествах Маратхской конфедерации солдаты, прошедшие британскую военную подготовку, получают очень хорошие деньги. Еще больше индийцы платили компетентным европейским (или американским) офицерам, многие из которых сделали в те годы целые состояния.

Город Ахмаднагар сильно разросся за прошедшие почти два столетия, так что большая часть следов стены ныне поглощена новыми строениями, зато примыкавшая к городу крепость сохранилась и по-прежнему выглядит достаточно внушительно. Сегодня в крепости размещается склад индийской армии. Для многих индийцев это место является в некотором смысле святыней, поскольку именно за этими стенами из красного камня британцы в годы Второй мировой войны держали лидеров борьбы за независимость Индии. Посетители имеют возможность осмотреть укрепления с их массивными бастионами и тайными галереями. Крепостные стены несколько выше городских, к тому же вокруг форта, в отличие от города, шел еще и защитный ров, но в целом любой желающий может получить представление о том, с каким препятствием столкнулось войско Уэлсли, когда начало свою внезапную эскаладу утром 8 августа 1803 года.

То было смелое и дальновидное решение. Уэлсли прекрасно понимал, что в войне с маратхами численное преимущество неизбежно будет на стороне противника, и, должно быть, решил подорвать боевой дух врага именно такой демонстрацией самоуверенной силы. Успех штурма и впрямь поразил некоторых индийских вождей. Один из них, Гокла, ставший позднее союзником британцев, так отозвался о взятии Ахмаднагара: «Эти англичане – странные люди, а их генерал – удивительный человек. Они подошли к городу утром, посмотрели на стену, перебрались через нее, перебили гарнизон и отправились завтракать! Что может остановить их?» Справедливые слова, заслуженная похвала; вот только солдаты, что «перебрались через стену», были не англичанами, а шотландцами. Именно их стремительная победа помогла Уэлсли утвердить за собой репутацию непобедимого командующего. Лейтенант Колин Кэмпбелл из 78-го батальона за проявленную при штурме храбрость был произведен в капитаны и переведен на штабную должность. Впоследствии он получил титул и стал сэром Колином Кэмпбеллом, губернатором Цейлона.

Эпизод с обнаружением переправы через реку Кайтна в районе деревни Пипулгаон подтверждается свидетельствами очевидцев, отмечавшими здравый смысл и наблюдательность генерала. Решение воспользоваться непроверенным бродом потребовало от Уэлсли немало мужества, потому что никто не знал, существует ли переправа на самом деле или нет. Известно, что генерал первым въехал в воду. Его ординарец, драгун 19-го полка, действительно погиб на подступах к Кайтне, но кто сменил его – неизвестно. Несомненно, однако, что кто-то должен был занять место драгуна, потому что в тот день под Уэлсли убили двух коней, и в каждом случае кто-то приводил запасного. Смерть обоих животных достоверно описана в романе: первая лошадь пала во время блистательного штурма горцами 78-го батальона правого фланга Полмана, а любимец генерала Диомед не пережил жаркой схватки на оборонительной линии маратхов. Именно тогда генерал не только лишился коня, но и был окружен врагами. Он никогда не рассказывал об этом эпизоде подробно, но известно, что ему пришлось отражать нападение саблей, и, вероятно, именно тогда генерал был ближе всего к смерти за всю свою долгую военную карьеру. Спас ли его некий безымянный солдат? Скорее всего, нет, потому что Уэлсли несомненно отметил бы такой акт доблести – и, не исключено, как раз производством в офицеры. Известно, что генерал не любил такого рода поощрения («они всегда спиваются», говорил он об офицерах из низов), но отметил присвоением офицерского чина двух сержантов, отличившихся при Ассайе особой храбростью.

Ассайе не самое знаменитое из сражений Артура Уэлсли, но именно им он, пожалуй, гордился более всего. Много лет спустя, уже после изгнания французов из Португалии и Испании и после победы над Наполеоном при Ватерлоо, герцога Веллингтона (известного нам как Артур Уэлсли) спросили, какое из своих сражений он считает самым лучшим. Он ответил без колебаний – «Ассайе». Не приходится сомневаться, что так оно и есть, поскольку тогда Уэлсли переиграл и победил противника, имевшего огромный численный перевес, и сделал это быстро, смело, твердо и с блеском. Причем – и это тоже следует отметить – без какой-либо помощи со стороны полковника Стивенсона. Известно, что Стивенсон, заслышав канонаду, поспешил на подмогу генералу, но его подвел местный проводник. Полковник так расстроился, что увидел в ошибке проводника предательство и велел повесить беднягу.

Победа при Ассайе далась Уэлсли совсем недешево; сражение стало одним «из самых кровопролитных» в его карьере, как утверждал впоследствии сам герцог. Армия Полмана потеряла 1200 человек убитыми и около 5000 ранеными, тогда как Уэлсли недосчитался 456 убитыми (из них 200 – шотландцы) и около 1200 ранеными. Британцы захватили все 102 вражеских орудия. Многие оказались в столь прекрасном состоянии и такого отличного качества, что пополнили арсенал британской артиллерии; другие же, в основном по причине несоответствия их калибра британским техническим стандартам, были взорваны на поле боя, где до сих пор можно увидеть сохранившиеся обломки.

Само поле боя осталось практически неизменным. Через него не проложено дорог, переправы выглядят так же, как и тогда, и нынешний город Ассайе лишь не намного больше Ассайе образца 1803 года. Внешние стены домов по-прежнему представляют собой глинобитные укрепления, а на полях до сих под находят кости и пули. («Большие были парни», – сказал мне один крестьянин, показывая место, где полегло так много солдат 74-го батальона.) Никакого памятника там нет, если не считать карты с расположением обеих армий, нарисованной на стене одного из деревенских домов, и могилы безвестного британского офицера, с которой украли бронзовую табличку. Тем не менее местные жители хорошо знают, что на их полях делалась история; они гордятся этим и проявили замечательное гостеприимство во время нашего посещения. Какой-то мемориал установить все же следовало бы, потому что сражавшиеся на полях Ассайе шотландские и индийские солдаты одержали замечательную победу. Все они продемонстрировали необыкновенную храбрость, и там их кампания еще не закончилась – какие-то силы противника избежали капитуляции. Война продолжится; Уэлсли и его маленькой армии придется преследовать отступающих маратхов вплоть до их знаменитой горной крепости в Гавилгуре. А это значит, что и мистера Шарпа еще ждет долгий путь.

Примечания

1

Тук – самое лучшее. Ссылка на Библию: «Ye shall eat the fat of the land» («…вы будете есть тук земли»; Быт. 45: 18).

2

Сержант Хейксвилл носил то же имя, что и пророк Авдий (англ. вариант – Обадайя). Авдию принадлежит одна из книг Ветхого Завета.

3

Пионеры – «впереди идущие», солдаты пешего спецподразделения, выступающего впереди армии или полка для строительства дорог и создания необходимых условий для успешного продвижения войск.

4

Правивший во время описываемых в романе событий английский король Георг III (1760–1820) принадлежал к Ганноверской династии.

5

Белая лошадь изображена на гербе старинной области Ганновер, из которой происходила тогдашняя династия британских монархов.

Content

Бернард Корнуэлл
Триумф стрелка Шарпа

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Историческая справка

Примечания