Бернар Миньер

Долина

Bernard Minier

La Vallée

© Егорова О.И., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Бессознательно он снова отхлебнул из фляжки.

Вкус бренди вызвал у него в памяти дочь, вошедшую с яркого солнечного света в хижину, – ее хитрое, насупленное, недетское лицо. Он сказал:

– О Господи, помоги ей. Я заслужил твое проклятие, но она пусть живет вечно.

Грэм Грин, «Сила и слава»[1]

Прелюдия 1

– Зачем… вы… это делаете?

Он поднял глаза и вгляделся в неподвижный силуэт. Может, привиделось? В горах часто случаются галлюцинации. От лихорадки ли, обезвоживания, от высотного отека мозга… или от переохлаждения, – но его била дрожь.

Альпинисты и любители горных походов часто рассказывали о призрачных фигурах, какое-то время шедших рядом с ними. Такая фигура маячила сейчас у него перед глазами. Вот только ведро ледяной воды, которое он получил прямо в физиономию, явно не имело ничего общего ни с призраками, ни с бредом.

От холода захватило дух. Дыхание зачастило, сердце забилось быстрее. Он понял, в чем дело: если дрожит – значит, все в порядке, классические симптомы легкого переохлаждения.

Тело тут же включило механизм защиты: сосуды сузились и на уровне конечностей сильно сжались, позволяя крови достигнуть жизненно важных органов: сердца и легких. Вот почему он не чувствовал ни рук, ни ног.

Он повернул голову и увидел крутые обрывы вокруг маленького горного озера, накрытого плотным слоем льда, и остроконечные скалы, глядевшие прямо в серое небо… И ощутил тысячелетнее безразличие хмурой горы, которая не открывала взгляду ничего, кроме омерзительного образа его собственной смерти. А он умирал. Ни малейшего сомнения. Легкое переохлаждение перейдет в умеренное, потом в серьезное, и наконец – в глубокое, ведущее к коме и остановке сердца. Это неизбежно. С него сняли всю одежду. Он лежал голый, как червяк, – разве что красная повязка стягивала сзади его дреды, – а плечи, спина и бедра оказались прямо на льду. Температура упала намного ниже нуля, и сейчас около минус пятнадцати.

Прошу-у-у вас, прошу-у-у вас, прошу-у-у…

Это он произнес? Или простонал призрак?

Он начинал терять чувство реальности.

Скверный знак…

Он понемногу погружался в туман, завесу между реальностью и помешательством.

Прелюдия 2

Тот же туман полностью окутывал пейзаж, когда он устремился в горы нынче утром.

Он вошел в это «молоко», никак не желающее рассеиваться. Можно, конечно, никуда не ходить, – но что делать в долине зимой в воскресный утренний час?

И он упрямо шел наверх, подставляя лицо холоду, в туманном полусвете, где ориентирами были только снежная белизна, серый свод неба и острые гребни скал. Потом там, где начинался лес, туман начал понемногу расползаться. Сквозь полупрозрачную пелену стали проглядывать очертания стражей леса – молодых пихт. Он на миг остановился. Несмотря на холод, пот катился с него крупными каплями. И тут он услышал… Какой-то шум. Внизу что-то треснуло. Хруст сломанной ветки прозвучал, как взрыв петарды. Похоже, кто-то поднимался в тяжелых ботинках.

– Эй! Есть тут кто-нибудь?

Никто не отозвался. Может, зверь… Но у какого зверя такой тяжелый шаг? У медведя? Он тысячи часов провел в этих горах, но ни разу не встретил косолапого.

Выйдя из лесу, он направился к крутому склону. Маршрут был не слишком трудным. Летом туристы добирались до озера часа за три, но зимой на тропе никого не было, и это одиночество ему нравилось.

Выше по склону, там, где становилось все холоднее, последние крючковатые сосны намного превосходили силой своих сородичей. Деревья как люди: среди них тоже есть и чемпионы, и все остальные. В природе те же неравенство и несправедливость, что и в человеческом обществе. Камель в равенство не верил. Он верил в конфликт, в состязание, в то, что выживает сильнейший. И не догадывался, что жить ему осталось всего четыре часа.

А что бы он сделал, если бы знал? И что сделал бы тогда на его месте любой из нас? Отдал бы распоряжения по поводу дел и имущества? Попросил бы прощения? У кого? И за что? Раскаялся бы в худшем, что совершил? А ведь за всю свою жизнь он натворил столько мерзостей, причем ничуть не колеблясь и без тени раскаяния. Он считал их необходимостью. Такова была его натура, извращенная и жестокая. И тот, другой, прекрасно это почувствовал. Сразу понял, с кем имеет дело, едва увидел.

Туман стал снова густеть, и он уж было решил, что заблудился, потому что ледник все не показывался. Однако гранитная плита, отмечавшая его нижний край, была там же, где и в прошлые годы. И тут Камель понял: край ледника чуть сместился наверх. Несколько раз подряд были жаркие месяцы лета, да и осени выдавались мягче обычного, вот ледник и отступил. Что предвещало ему гибель: лет через двадцать-тридцать от него ничего не останется. И в городах и деревнях, что стоят на равнине, станет так же жарко и душно, как в Оране в разгар лета.

Но сейчас он лежал на льду, и холод превращал его щеки в клубки колючек, а лицо – в такую страшную маску, словно роковую ошибку совершил какой-то пластический хирург. Он глубоко вздохнул и на секунду потерял сознание. А когда пришел в себя, дрожь прекратилась.

Это плохо. Значит, температура воздуха понизилась до минус тридцати одного. Тут-то он и увидел склонившийся над ним силуэт.

– Зачем… вы… это… делаете? – простонал он, но словам почти не удавалось прорываться сквозь растрескавшиеся губы.

Он попытался приподнять голову. Не получилось. Лента в волосах заледенела и теперь напоминала корону. И тело тоже покрылось тонким слоем льда, который потрескивал, стоило ему пошевелиться. Ведро с водой сделало свое дело: слой льда быстро затвердевал, и теперь он как будто оказался в скафандре. В твердом, смертельном ледяном скафандре.

Должно быть, воду таскали из проруби неподалеку.

Вдруг его окатило волной жара. Как такое может быть? Он вдруг вспомнил, что это один из признаков тяжелого переохлаждения: мышцы, ответственные за сокращение сосудов, перестали работать. И кровь снова хлынула к конечностям.

Пульс замедлился. Брадикардия. Падение давления. Симптомы множились…

Когда он добрался до убежища – маленькой хижины на берегу озера, сложенной из камней и сланца, – то решил немного передохнуть здесь и спускаться обратно: для подъема на пик день был явно неподходящий.

Он отпил немного кофе из термоса, облегчил мочевой пузырь и сгрыз маленькую шоколадку. Потом с легким рюкзаком за спиной подошел к распахнутой двери, пропускавшей жесткий северный свет и стонавшей на ледяном ветру. Но едва переступил порог – резкий свист, и дальше ничего… Как раз в эту секунду его окатили ледяной водой из ведра.

Расплата за все, что он совершил, это ясно. Но он никак не мог понять, зачем позвали… этого.

– Кто… кто вы? – пролепетал он.

Как и ожидалось, ответа не последовало. Вместо него еще одно ведро воды. И тут он осознал, что кожа рук, бедер и икр прочно приклеилась к озерному льду, буквально вросла в него.

Если бы он мог увидеть себя, то ужаснулся бы – до чего уже напоминает покойника: кожа посинела и пошла белыми пятнами там, где соприкасалась со льдом, зрачки не реагируют на свет. Ветер свистел над гладкой поверхностью озера, мягкие хлопья снега покрыли неподвижные глаза.

Он попытался широко раскрыть их – и в этот краткий миг смог увидеть только нож.

Острое лезвие поднесли к животу, и на секунду в нем отразились облака на сером небе.

Ему хотелось закричать, но голосовые связки тоже заледенели. Он ничего не почувствовал, когда нож вонзился в тонкий слой льда и раскроил живот от грудной кости до лобка. Было очень холодно, и он весь онемел. Не чувствовал и того, как чья-то рука раздвигает края раны, а нож разрезает внутренние органы. Только услышал чей-то смех.

Прелюдия 3

В тот же вечер в жандармерии высокогорного района Эгвив раздался телефонный звонок. По словам юной супруги Камеля Эсани, ее двадцатидевятилетний муж не вернулся с воскресной прогулки. Провести ночь в горах он не планировал. Спальный мешок, матрас и спиртовку оставил дома и сменной одежды с собой не брал. С ним наверняка что-то случилось.

Голос девушки дрожал от волнения, казалось, она вот-вот расплачется.

Жандармы не стали терять времени. Не прошло и получаса после звонка, а вертолет спасательной службы уже стартовал с просторной лужайки рядом со зданием жандармерии. Лужайка служила полицейским аэродромом. На борту было четыре человека: пилот, механик, врач и спасатель.

Все знали, каким маршрутом ходил Камель. Вопрос был в том, остановится ли он на Черном озере или двинется дальше, до пика. Давно стемнело, что отнюдь не облегчало поиски, и отряд собирался уже их прекратить и возобновить утром. Примерно в час тридцать ночи они пролетали над Черным озером.

В этот час оно поистине соответствовало своему названию: его продолговатую поверхность, гладкую, как зеркало, амфитеатром окружали крутые скалы и освещал огромный прожектор луны.

А прожектор вертолета обшаривал слепящим лучом гладкий лед, пока не наткнулся на явные очертания человеческой фигуры. Несмотря на расстояние – вертолет не мог снизиться из-за окружавших озеро крутых и острых скал, протыкавших темноту, как кинжалы, – все разглядели, что Камель Эсани был обнажен, и отряд охватила тревога. Белизна заснеженного льда. Посиневшее распростертое тело. Черная тень. Красная бандана. Но ужаснее всего выглядел его распоротый живот. Все четверо переглянулись.

Посадить вертолет в скальный амфитеатр было невозможно. Но можно было попытаться сесть прямо на лед, знать бы только, что он достаточно прочен. Наконец решили высадить врача и спасателя на широкую площадку возле берега, метрах в двадцати от тела.

– Вы уверены? – крикнул пилот, пытаясь перекричать шум мотора. – Находиться здесь все труднее. Я так считаю, парни, дело может и до завтра подождать.

Врач жестом велел ему снижаться. Пока они со спасателем надевали снаряжение, всех на борту охватило какое-то нездоровое возбуждение: шутка ли, оказаться тут в полной тьме, да еще с мертвецом, лежащим внизу в свете луны. В атмосфере чувствовалась некая театральность. Воздух был пронизан острым ощущением необычайности и в то же время опасности. А из всех возбуждающих снадобий отряд предпочитал адреналин.

Спасатель Ян Фогель первым соскользнул в пустоту. За ним доктор Лоридан в красной куртке, белом шлеме и в очках. Он раскачивался на узкой лесенке вертолета под порывами ледяного ветра, как легкий груз или как паук на конце паутины, он висел над самым центром каменного круга. Достигнув скал, они внимательно осмотрели лед. На вид он казался достаточно крепким, но кто его знает… Решили обойти озеро, добраться до хижины и уже оттуда идти к распростертому телу, то есть пройти тем же маршрутом, что и бедняга Эсани.

На озеро он пришел один или с ним кто-то был? Эта мысль сразу промелькнула в голове врача: не сам же Камель Эсани сделал себе харакири, как поступали в древности японские самураи?.. Наверное, кто-то другой?

При этой мысли доктор содрогнулся, и холод здесь был ни при чем.

Они пошли по ледяной площадке, не сводя глаз с распростертого внизу тела. Если несчастный Камель Эсани еще жив, его надо как можно скорее интубировать, наладить вентиляцию легких, ввести лекарства, а потом уже поднимать. Может быть, сделать непрямой массаж сердца. В этой команде, в отличие от других, был лишь один доктор, и рассчитывать он мог только на себя.

Все ближе к телу…

В молочно-белом свете луны оно отбрасывало длинную тень, и та ложилась на лед, как на сцену мюзик-холла. На уровне живота была какая-то странность…

Он не только был разрезан надвое огромной глубокой раной, которая была видна издалека, а был круглым, раздутым, как бурдюк… или как живот беременной.

– Твою мать! – вскрикнул Фогель.

Они в десять прыжков подскочили к трупу.

Это был далеко не первый мертвец, которого им довелось видеть. Они насмотрелись и на сорвавшихся альпинистов, и на лыжников, потерявших трассу и засыпанных лавиной. Попадались и получившие черепно-мозговые травмы при камнепадах, и замерзшие, чья кожа хрустела под пальцами, когда их спускали вниз. Не говоря уже о погибших спасателях, – этой страшной дани, заплаченной за людскую глупость, эгоизм и безответственность. Но такой странной и такой жуткой смерти им видеть еще не приходилось. Этого они никогда не забудут. Голое синеватое тело, вмерзшее в прозрачный лед, почерневшие губы, широко раскрытые глаза, какие бывают у слепцов, круглый живот, раскроенный пополам, как ореховая скорлупа.

Лоридан поморгал. Нет, такого не бывает… того, что он увидел, быть не может…

Профессия не раз сталкивала его с самыми нелепыми случаями, но здесь было нечто уму непостижимое. Во всяком случае, уму доктора Лоридана. Внутри распоротого живота, в окружении брюшных мышц, раздвинутых инородным телом, как пародия на беременность лежал пластиковый пупс, втиснутый между кишок, и сквозь корку льда изучал Лоридана глазками небесной синевы.

Сердце доктора отчаянно колотилось, руки в перчатках вспотели, когда он доставал нагрудный радиопередатчик и нажимал кнопку приема.

– Он мертв! – резко бросил он в трубку. – Все кончено! Теперь тут нужен только судмедэксперт…

– Дело может подождать до завтра, – подытожил пилот. – Температура ночью не поднимется выше минус десяти. А значит, он сохранится лучше, чем рыба в ледяной крошке… прием…

Потрясенному увиденным доктору столь удачное сравнение в голову не пришло. Он снова нажал кнопку.

– Сам он такого сделать не мог! А тот, кто такое сотворил, больной на всю голову! Поехали. Я вовсе не жажду дальше шататься по берегу. Прием…

– О чем вы говорите, доктор? Прием…

– Это убийство. Поразительно жестокое убийство.

– Как так?

– Заберите нас отсюда, и побыстрее!

Пятница

1

– А по утрам, проснувшись, ты через сколько закуриваешь? Сколько можешь ждать?

– Когда как.

– Пять минут? От шести до получаса? От получаса до часа? Или больше?

– Я бы сказал, от шести до получаса.

– А там, где запрещено, трудно не курить? В самолете, в кино, в ресторанах?..

– Нет.

– Уверен?

– Уверен.

– А от какой сигареты тебе труднее отказаться: от первой или от второй?

– От первой.

– И сколько сигарет в день в среднем выкуриваешь?

– От десяти до двадцати.

– А интервалы между сигаретами короче в начале дня?

– Э… пожалуй, да.

– Куришь, даже если болеешь и не можешь вставать?

Он подумал немного.

– Нет.

Она быстро подсчитала в уме. Это называлось тестом Фагерштрёма.

– Пять пунктов. Зависимость средняя. Могу прописать никотиновый пластырь и жевательную резинку – ее на тот случай, если пластырь перестанет помогать. Но с резинкой будь осторожен. Почему ты хочешь бросить курить?

Он снова повторил все причины: 1) не хочет загнуться от рака гортани или легких: это слишком отвратительно; 2) все чаще беспокоят бронхиты: признак старения легочной ткани; 3) надо заботиться о своем здоровье ради Гюстава; 4) и потом, не очень приятно целоваться с курящим, когда сама не куришь, правда?

Доктор Леа Деламбр кивнула.

– Ты готов? – спросила она.

– Готов.

– Тогда начнем… немедленно.

Она обворожительно улыбнулась ему. Потом хлопнула себя по бедрам, встала и сунула четырехцветную ручку в нагрудный карман халата, бросив взгляд на светловолосого мальчугана, который метрах в трех от них играл с отцовским телефоном.

– Гюстав меня беспокоит, – сказал пациент.

– Знаю. Мы ведь говорили об этом.

– Ему все труднее сосредоточиться на уроках, проблемные оценки, а дома ни к чему нет интереса. Часто просто не слышит, что я ему говорю, а бывает и агрессивным.

Она пожала плечами.

– Надо подождать. Если такие симптомы сохранятся еще полгода, можно будет говорить о синдроме дефицита внимания. С гиперактивностью или без. Тогда я покажу его специалисту по этой части.

– А пока? Что делать, пока мы ждем?

Она внимательно его разглядывала.

– Мартен, главное не в этом: со здоровьем у Гюстава все в порядке. Похоже, пересадка удалась. Ты хоть понимаешь, что это большая победа?

Сервас кивнул.

Разумеется, она права.

Сын страдал сужением желчных протоков. У детей такое заболевание – одно на двадцать тысяч. Суженные протоки мешают свободному оттоку желчи из печени, а ее застой может привести к необратимым последствиям, а если ничего не предпринять – то и к смерти. У таких детей множество проблем со здоровьем: они меньше ростом и худее сверстников, часто болит живот, случаются желудочные и кишечные кровотечения, они чаще подвержены инфекциям. Основное лечение состоит в том, чтобы обеспечивать нормальный отток желчи. Для этого удаляют некротизированный фрагмент протока и заменяют его трубкой, свернутой из кусочка кишки. Такой метод называют процедурой Казаи, и в одном из трех случаев все проходило благополучно. А вот в случае Гюстава процедура не удалась.

Тогда было решено провести пересадку здоровой печени от донора с совместимостью от 60 % до 70 %, то есть от близкого родственника. Сервас предложил себя. Операцию подпольно провели в австрийской клинике в абсолютно гротескных условиях. После нее Сервас чуть не умер.

Вспоминая об этом, он всегда убеждался: то был один из самых сюрреалистических и пугающих эпизодов в жизни[2].

Сервас взглянул на доктора Деламбр. Она была выше его ростом, широкоплечая (много занималась плаванием), рыжеволосая, с лукавым и живым блеском зеленых глаз. Четкие и определенные черты лица под стать характеру: ничего не скрывали и не утаивали. Она работала в детском отделении больницы Пюрпан в Тулузе и специализировалась на гастроэнтерологии, гепатологии и лечебном питании. Лечить детей в больнице – есть ли на свете профессия труднее, требующая больше компетенции и преданности? Она подошла к Гюставу, перекинулась с ним парой шутливых слов, потрепала по светлым волосам и что-то шепнула на ушко, отчего тот прыснул со смеху.

Доктору Леа Деламбр было сорок три, а вот Сервасу в декабре стукнет пятьдесят.

Интересно, его сын принял бы в доме вот такую женщину? Гюстав ворвался в его жизнь непредвиденно[3]. И Сервас стал вдруг одним из отцов-одиночек, которых в этих краях насчитывалось около ста сорока тысяч. Конечно, всего лишь капля в бескрайнем океане неполных семей, – но все-таки они с Гюставом привлекали внимание, и их провожали взглядами и в летнем лагере, и в школе. Забудьте о равенстве полов, господа, когда стоите перед работниками социальных служб или в бутике, где программа надежности называется… «Клуб мамочек». А еще забудьте о том, чтобы оставлять ночевать кого-нибудь из подруг дочери или приятелей сына. Забудьте.

Он вдруг почувствовал себя очень старым. Слишком старым, чтобы воспитывать семилетнего ребенка. И когда по утрам смотрелся в зеркало, видел там старика, хотя и выглядел моложе своих лет, и волосы еще не начали седеть, и морщин почти не было. Что же до его музыкальных и литературных вкусов, то в этих вопросах он принадлежал к поколению, которое теперь почти утратило право голоса.

По счастью, на свете есть Шарлен, красавица-жена его заместителя. Шарлен Эсперандье лучше всех знает, что нравится детям и подросткам. И они с Гюставом друг друга обожают.

Бывшего заместителя, подумал Сервас: он около часа проговорил с представителем профсоюза полиции, чтобы выяснить, что с ним будет. После событий февраля 2018 года[4] он был временно отстранен от должности. Теперь ни оружия, ни жетона, ни кабинета, ни заместителя.

Отстранение смахивало на наказание, даже если не было им в официальном смысле. Например, его отстранили якобы «с сохранением полного содержания», а на самом деле сняли все надбавки, и вот он лишился 30 % зарплаты. Еще ему запрещалось вступать в контакт с коллегами. Ну, это уж все равно: большинство из них и так старались держаться от него подальше. Наверное, боятся заразиться.

За исключением двоих – Самира и Эсперандье. Оба находили способы подбодрить и поддержать. Неудивительно: Венсан Эсперандье и Самира Чэн были самыми верными из его лейтенантов, он их вырастил, воспитал стойкими и надежными, и они стали его друзьями.

У отстранения от должности было одно преимущество: теперь он мог проводить с Гюставом целые дни. Ему уже не надо было подстраиваться под расписание сына, под его дела, не надо было звонить Шарлен или приходящей няне. Он прекрасно понимал, что тратит слишком много психической энергии на роль отца. Гюстав полностью занимал все его мысли, все его время. Он стал отцом во второй раз, и ему не хотелось оплошать.

Телефон доктора Деламбр запел голосом Лео Ферре[5].

– Сейчас выезжаю, – ответила она.

Поцеловав Гюстава, она подошла к Сервасу.

– Завтра вечером дежурю. Увидимся в воскресенье?

2

– Административное расследование закончено, – объявил профсоюзный деятель тоном, не предвещавшим ничего хорошего. – Теперь тебя ждет дисциплинарный совет.

Было 15 июня 2018 года. Стояла прекрасная погода – солнечная и жаркая. От должности Серваса отстранили в феврале. По закону отстранение не должно превышать четырех месяцев. Правда, начальство могло его и продлить в ожидании результатов уголовного процесса, который возбудили по причине смерти Эрика Ланга, знаменитого автора детективов, и одного из его фанатов, Рене Манделя. Оба погибли при пожаре, причем устроил пожар Мандель, а Сервас оказался свидетелем[6]. Дальнейшие события терялись в тумане, по крайней мере, власти о них не знали: он сообразил, что полиции не обязательно докладывать, как он, когда его выволакивали из комиссариата, угрожал оружием Лангу, «человеку со змеиной кожей». Еще он не признался, что не оказал помощи пострадавшим при пожаре, потому что был слишком занят спасением сына и спешил отвести мальчика как можно дальше от горящего зернохранилища.

Сервас покосился на Гюстава; тот сидел рядом и уплетал рожок с мороженым. Сегодня не было уроков: школа бастовала. Перед глазами отца снова встало зарево той ночи, и он ощутил на лице жаркое дыхание пламени, как будто опять бежал с Гюставом из горящего здания.

Он снова посмотрел на улицу. Встречу с представителем профсоюза назначили в одном из кафе в Карме, очень далеко от полицейского отделения. Сейчас, в июне, Тулуза вибрировала от жары. Каждое окно, каждый металлический предмет словно нарочно пытались ослепить, направляя в их сторону вспышки раскаленного света.

– Они хотят дождаться решения суда, прежде чем установить дату дисциплинарного совета, – продолжал профсоюзный деятель.

Закон предусматривает, что «за проступок сотрудника, совершенный им при исполнении служебных обязанностей, на него может быть наложено дисциплинарное взыскание, не наносящее ему вреда». В переводе на нормальный язык это звучит так: сотрудник может быть оправдан судом, но при этом понести наказание от собственного начальства. Добро пожаловать в дивный мир полиции…

– Мартен, – разъяснял профсоюзный деятель, – ты ведь не так давно уже прошел дисциплинарный совет и схлопотал временное отстранение на три месяца… и понижение до капитана…

Коротышка отчеканивал административные истины, как Моисей со скрижалями закона в руках. Сервас заметил, что посередине лба, как раз над линией очков, у него, как третий глаз, красовалось родимое пятно.

– … следовательно, вполне возможно, что на этот раз, учитывая серьезность фактов, которые тебе вменяют в вину, и наличие рецидива, тебя ожидают санкции четвертого разряда…

Четвертый разряд. Лишение полномочий или отставка. Сервас почувствовал, как по затылку прошелся ледяной ветерок. Профессия сыщика то редкое исключение, когда сотрудник за один проступок может одновременно понести и уголовное, и профессиональное наказание и утратить право на пенсию. Ни одна другая профессия подобной взыскательностью не отличается. Если бы такие требования предъявляли еще где-нибудь, то куча народу оказалась бы на улице.

– Кроме того, в отличие от трибунала, они будут тебя спрашивать не только о тех фактах, что привели к отстранению. Они вольны поднять любые события и профессиональной, и личной жизни. Словом, если захотят, то просеют всю твою жизнь как сквозь сито.

Сервас бросил на него равнодушный взгляд. А внутри все кипело. Ему вдруг стало страшно. Что будет с ним и с Гюставом, если он потеряет не только дело, которому посвятил огромную часть жизни, но вдобавок еще и лишится права на пенсию? Ему скоро пятьдесят. А что он умеет, кроме сыска?

– Ну, есть и положительная сторона. У тебя будет право ознакомиться со всеми материалами дела, и у меня тоже. Ты можешь явиться в сопровождении адвоката, если он есть. Но адвокату уготована только роль наблюдателя. Ему нельзя вмешиваться в ход заседания. Единственный, кто сможет тебя защищать, это профсоюз.

Профсоюзный деятель почесал в ухе, густо заросшем волосами.

– Мы тебя не бросим в этой передряге, Мартен. Мы будем биться. Будем с тобой рядом и на совете, и на обсуждении и дойдем до высших инстанций. Некоторые деятели профсоюзов больше заботятся о том, чтобы сохранять хорошие отношения с администрацией, чем о защите своих подопечных. Но, знаешь, наша организация сосредоточена прежде всего на достижении цели, на защите полицейских и в плане индивидуальном, и в плане коллективном.

Он разглагольствовал, словно заносил в дебет каждое слово, как торговец автомобилями.

– Но есть и еще кое-что, – заявил он таким тоном, словно сообщал, что ты не только уже потерял ногу, но сейчас тебе оттяпают еще и вторую. – Поскольку они ждут результатов судебного расследования, тебе, скорее всего, продлят срок отстранения, сохранив при этом только половину зарплаты.

На этот раз Сервас отреагировал. Буквально испепелил собеседника взглядом. Конечно, он понимал, что профсоюзный деятель – из соображений идеологии, обстановки или по призванию – на его стороне. Но разве во времена античности не убивали гонца, принесшего дурные вести?

– Тебя послушать, так я даже не имею права сменить род занятий. А с каких шишей я буду счета оплачивать?

Выходя с Гюставом из кафе, он увидел на стене какого-то дома граффити, адресованное людям его профессии:

На хер полицию

– А что такое «на хер»? – спросил Гюстав.

– «Люблю», вот что.

Воскресенье

3

Девять часов. Вечер медленно гаснет и переходит в ночь. Тулуза, конечно, не Нью-Йорк, но летом этот розовый город тоже почти не спит. Альбер Камю писал, что «самый удобный способ познакомиться с городом – это попытаться узнать, как здесь работают, как здесь любят и как здесь умирают»[7]. В Тулузе работали, любили и умирали шумно. Тулузцы никогда не позволяли ни властям, ни правилам, ни законам повелевать собой. Вечно неудовлетворенные, они всегда говорили громко. По существу, Тулуза никогда по-настоящему не отдыхала.

А уж тем более – во время кубка мира по футболу. Накануне концерт клаксонов и радостные вопли сопровождали победу Франции над Австралией со счетом 2:1, если верить информационным каналам. Не бог весть какое достижение: одержать победу с разницей всего в одно очко над нацией, известной прежде всего успехами в регби. Однако, похоже, некоторым этого вполне хватало для счастья.

Вот о чем думал Сервас в этот вечер, наблюдая, как небо из светло-розового становится пепельным. На миг ему захотелось достать сигарету, как обязательно сделал бы по привычке два дня назад, но он тут же вспомнил об антиникотиновом пластыре.

– Папа!

Сервас оторвался от своих мыслей, прошел коридором в комнату Гюстава.

– Зубы почистил? – спросил он.

Сидя уже в кровати, мальчуган кивнул.

– Почитаешь мне какую-нибудь историю?

Сервас улыбнулся и подошел к этажерке с детскими книгами… Прошлой зимой Гюстав попросил планшет. Наверняка слышал о нем в школе. С некоторых пор у детей в комнатах сплошь эти экраны… Прежде чем положить планшет под елку в Новый год, он решил посоветоваться с учительницей. И та нарисовала ему поистине апокалипсическую картину: мальчик не всегда может сосредоточиться, невнимателен на уроках, витает в облаках, часто словно впадает в спячку. А когда спросил о том же у доктора Леа Деламбр, та его успокоила: «Дети все разные, хотя это действительно так: многие тесты на концентрацию, речь и память выявляют определенную связь между временем, проведенным перед экраном, достижениями в учебе и сном… Главный вопрос в том, сумеешь ли ты ограничить его пользование планшетом». Говоря все это, она пристально на него посмотрела, и он решил с планшетом пока подождать.

Сервас взял с полки книгу, открыл ее и устроился рядом с Гюставом.

– «Когда Бари родился, – начал он, – мир показался ему большой темной пещерой. Его мать, Серая Волчица, была слепа…»

– А почему она была слепая? – спросил Гюстав, у которого уже слипались глаза.

Пятью минутами позже, вернувшись в гостиную, Сервас поставил два прибора на угловой стол и направился в кухню. Кролик в винном соусе по-деревенски. Рецепт нашел в поваренной книге для новичков. А рецепт соуса – в интернете. Даже он не смог не поддаться неумолимому ходу прогресса.

Сквозь раскрытую балконную дверь послышались два гудка клаксона.

Он высунулся из окна. Автомобиль быстро мигнул фарами, а он в ответ помахал рукой: «путь свободен».

Потом зажег две свечи на столе, сменил пластинку Малера на другую и пошел к двери.

– Добрый вечер, Коломбо, – сказала, выходя из лифта, доктор Леа Деламбр.

На ней была длинная черная юбка и красное болеро[8] поверх черной блузки со вшитым бюстгальтером. Кожу ее уже покрыл прелестный медовый весенний загар, и Мартен не смог отвести глаз от нежного рисунка ключиц и от того, что медики именуют грудино-ключично-сосковой мышцей. Но долго любоваться она ему не дала: приблизила лицо, и руки легко, как крылья бабочки, взлетели к его затылку. Она прижалась губами к его губам, и он увидел свое отражение в огромных глазах, тут же заслонивших весь мир.

– Гюстав спит?

Он кивнул. Доктор Леа Деламбр быстрым легким шагом обогнула его, вошла в гостиную, бросила сумочку на диван, отпустила реплику по поводу запаха дымка из кухни и обернулась к Сервасу.

– Держишься?

Он спросил себя, о чем она, уже решил, что о Гюставе, и вдруг сообразил: о недавнем обещании бросить курить.

– С пятницы ни одной сигареты.

Она снова его поцеловала и потерлась носом о его шею, как ласковый щенок.

– Ты действительно ничем не пахнешь. А я уже почти привыкла к запаху…

Он положил руки на ее округлые бедра, ощутив под легкой юбкой стройное тело, и притянул ее к себе.

– Я нуждаюсь в полном медицинском осмотре, доктор.

– Всего через три дня?

– Это никогда не помешает…

– Давай сначала поедим, я с утра ничего не ела и голодна, как волк.

Они чокнулись бокалами с вином и принялись за еду. Мартен любовался тем, как ее красивые зубы расправляются с мясом. Леа похвалила его кулинарное искусство, но он прекрасно знал, что передержал кролика. Завела разговор о своем детском центре, о больнице, и у него, как всегда, сжалось сердце при мысли не о том, сколько несправедливостей в этом мире, а о том, что женщина, которую он полюбил, со всем этим сталкивается каждый день. Известное дело: нас трогает то, что к нам ближе.

Она рассказывала о детском центре с деланой отстраненностью, но Сервас знал, что для нее это способ защиты. Девочка четырнадцати лет забеременела, но родители запретили ей делать аборт, и Леа подозревала, что своим состоянием девочка обязана отцу. Мальчик десяти лет, жертва травли в социальных сетях, уже трижды пытался покончить с собой. Четырехлетний ребенок с синдромом Ушнера, который проявляется во врожденной глухоте и постепенно прогрессирующей слепоте. Если Бог существует, то он тот еще засранец. А вот более обычный случай: мать забыла грудного ребенка в автомобиле на самом солнцепеке, и вид у него был, как у курицы, которую только что достали из духовки. Легко предвидеть, каковы будут неврологические последствия. Или вот: новорожденный, страдающий анальной имперфорацией, проще говоря, у него в попке нет дырочки. И еще куча детишек с проблемами питания и психомоторики…

Серваса угнетал этот поток слов. Дети… Он не решался признаться Леа, что, когда она перечисляет все беды, которые валятся на головы детей на этой планете, он неизбежно думает о Гюставе. А ей было необходимо с ним поделиться. Интересно, что она подумает, если он попросит ее перестать?

Замечательно то, что им обоим удается отстраниться от работы и встречаться, чтобы заняться любовью, освободившись от повседневности и пристав к тем берегам, где они все лучше узнавали друг друга и друг друга открывали. И у Серваса всякий раз внутри все сладко замирало, когда он видел, как наслаждение меняет лицо Леа, и она почти кричит, впившись ногтями ему в плечи, в руки или в простыни, толкая лобок навстречу ему, уйдя взглядом куда-то внутрь себя и позабыв обо всем, и о нем тоже. Он больше всего ценил эти моменты – ведь он долгое время считал, что остаток жизни проведет в одиночестве.

В ту ночь, когда она заснула, он лежал, прислушиваясь к уличному шуму за открытым окном, и вдруг подумал, что появление в жизни Леа и Гюстава сделало его одновременно и сильнее, и уязвимее.

Отныне Мартен волновался не только за себя.

Он удержался и не пошел посмотреть, как там Гюстав, а любовался спиной лежащей на боку женщины, плавным изгибом ее бедер, ее ногами. Вслушивался в ее дыхание и чувствовал, как в нем что-то расправляется, и простое счастье возникает словно ниоткуда, как легкий аромат из флакона. Он взглянул на экран мобильника. Через несколько часов он ее разбудит, и она убежит, как воровка, прежде чем рассветет, а главное – прежде чем проснется Гюстав. Сервас не хотел, чтобы сын видел их вместе. Пока не хотел. Время еще не пришло. Гюстав все реже и реже вспоминал о матери, но изредка она возникала в разговорах, как неотступный призрак.

Марианну Бохановски когда-то похитил серийный убийца Юлиан Гиртман. Это случилось восемь лет назад, в июне 2010 года, когда она была беременна Гюставом. Сервас помнил этот день, как будто все произошло только вчера: пустой дом и гремящая на полную мощность музыка Малера… Медь и скрипки неистовствовали в том месте финала Шестой симфонии, которое Теодор Адорно[9] назвал «Все плохо, что плохо кончается». Она родила сына в неволе, и именно Гиртман сам доверил его Сервасу, когда мальчик тяжело заболел. Прежде чем полиция его арестовала, он сам отвез Мартена в австрийскую клинику. Марианна больше не появлялась. Швейцарец отказался даже сообщить Мартену, жива она или нет.

А потом он получил эту фотографию. На Рождество 2017-го. На фото была Марианна в том же платье-тунике, как и в последний раз. Она читала журнал. Сервас велел провести анализ снимка: следов монтажа не обнаружили. На фото было написано только: «Счастливого Рождества» и подпись «Юлиан».

Потом долго не было никаких вестей. Гиртман сидел в «пятизвездочной» тюрьме в Леобене, в Австрии. Последний раз написал Сервасу в феврале.

Почему именно нынче вечером ему все это вспомнилось? Он сел на краю кровати, убедился, что Леа спит, и, как был, в пижамных штанах отправился на кухню налить себе стакан воды. Ночь стояла тихая и теплая. Легкий ветерок задувал в открытые окна и ласкал голый торс, как невидимая женская рука. Ему уже давно не было так хорошо. Вдруг какой-то настойчивый звук ворвался в сознание, и ему потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что это.

Телефон… он оставил его на столике у кровати.

Мартен быстро вернулся в спальню. Звонок разбудил Леа, и она повернулась на звук.

А телефон надрывался, как голодный грудной младенец.

Половина второго ночи.

«Звонок посреди ночи редко приносит хорошие вести», – подумал он.

Сердце сильно заколотилось; он подбежал к кровати и посмотрел на экран: номер был незнакомый.

– Ты бы лучше музыку включил, – насмешливо произнесла Леа.

Волосы ее растрепались, лицо чуть опухло со сна.

Она улыбалась, но в глазах угадывалась тревога. Он стоял в нерешительности.

– Ну что, ответишь или нет?

Он нажал зеленую кнопку и приложил телефон к уху.

– Мартен! Мартен, ты?

Этот голос… По телу пробежала дрожь.

Он едва замечал, что Леа наблюдает за ним. Этот голос… Он уже восемь лет не слышал его, но узнал сразу же. Словно слышал в последний раз только вчера. Прошлое воскресло, как комета в ночи, словно и не было всех прошедших лет.

Он опустился на край кровати и закрыл глаза.

Невозможно.

Понедельник

4

Он понял, что не может выговорить ни слова, – такими оглушительными литаврами застучало его сердце.

– Марианна?!

Голос жесткий, как наждак.

– Мартен… Мартен, это ты?

В голосе чувствовалась паника, и в мозгу у Серваса сразу взметнулась тысяча вопросов.

– Ты где? – спросил он.

Ему хотелось продолжить: И где ты была все эти годы? Откуда узнала мой номер? С чьего телефона звонишь? Почему звонишь среди ночи? Почему не давала о себе знать? Не было возможности? Гиртман сидит в тюрьме. Кто же тогда держал тебя взаперти? ГДЕ ТЫ БЫЛА? Ну, по крайней мере на один вопрос ответ имелся: он ни разу не менял телефонного номера за эти восемь лет. Как чокнутый. Эсперандье как-то сказал ему: «Ты, парень, ошибся веком».

– Мартен, прошу тебя, ты должен мне помочь!

– Где ты? – повторил он.

– Не знаю! – почти выла она. – Где-то в лесу!

– В лесу? А где этот лес?

– Мартен, я никогда не была так далеко… совсем не то, что ты… (Тут на линии послышался треск, и контакт ненадолго прервался). Пиренеи… я… я где-то в горах…

Снова помехи. Он очень испугался, что связь вообще прервется.

– МАРТЕН, Я… Я УБЕЖАЛА!

Он сглотнул. Кровь с такой силой стучала в виски, что голоса в трубке он почти не слышал. Сам не заметил, как сполз на пол и теперь сидел, прислонясь спиной к матрасу. Не заметил, что Леа встала и с тревогой стоит за его спиной… Не заметил, как стиснул телефон так, что даже пальцы побелели.

– Прошу тебя! – повторяла Марианна. – Здесь плохая связь… я почти час не могла до тебя дозвониться!.. Слава богу, хоть сейчас…

Снова раздался треск, а дальше – угрожающее молчание.

– Ты в Пиренеях, так? В горах? Но не знаешь, где именно, так?

– Да!

Сервас почувствовал, что его тоже охватывает паника, так изменившая голос Марианны.

– Опиши мне, что ты видишь!

Наступило короткое молчание.

– Я на склоне горы… в лесу… на тропе… над долиной…

Она еще что-то сказала, но слова снова потонули в скрежете помех.

– Что? Ничего не слышу! – крикнул он.

– Слышишь меня?

– Теперь да!

– Примерно час назад я видела… церковь… и старые постройки… что-то вроде… мо…

– Монастыря?

– Да! Мартен, я!..

– А впереди есть река и мост?

– Да, да!

– На каком расстоянии горы?

– Совсем близко.

– Высокие?

– Да!

Он догадался! Аббатство Эгвива… Другого, так точно подходившего под описание, он в Пиренеях не знал.

– Марианна, – быстро сказал он, – я предупрежу жандармерию, они там совсем рядом и сразу придут на помощь!

– НЕТ!!! – Вопль был полон тоски и ужаса. – Нет! Не зови никого!.. Приезжай сам!

– Марианна, да что с тобой такое? – крикнул он так громко, что рисковал не только напугать Леа, но и разбудить Гюстава.

Сервас обернулся и увидел, как сильно расширились глаза у Леа. Она действительно выглядела такой перепуганной, что он быстро понизил голос.

– Марианна, их обязательно надо предупредить!

– Умоляю тебя… не надо… полицию! Только не полицию!.. Обещай мне… Я все объясню…

Он помедлил, не зная, какое решение принять. Почему ее так напугала мысль вызвать жандармов?

– Тогда поворачивай назад к аббатству! – велел он.

– Нет! Не могу… он наверняка меня ищ… Он…

– Что? Кто тебя ищет, Марианна?

Молчание.

– Марианна, кто тебя ищет?

Снова треск и скрежет.

– Марианна… Марианна?!

Что-то оборвало связь. Или… кто-то?

– Марианна!

– Это была она?

Вопрос риторический… Леа просто хотела восстановить контакт с любимым, который в одно мгновение вдруг оказался далеко отсюда… Она прекрасно знала ответ. Сервас кивнул. И вдруг устыдился: ну и видок у него, наверное… Он уже рассказывал ей историю Марианны, ее похищения и исчезновения из мира живых… И не скрыл, что мать Гюстава была большой любовью его юности, а потом обманула его и манипулировала им. И сделала это ради спасения старшего сына, Юго, сводного брата Гюстава, который сейчас в тюрьме.

– Что же все-таки случилось? – спросила Леа.

Он рассказал в нескольких словах. Она выслушала, не перебивая, не двигаясь, только глаза мрачнели все больше, пока он говорил. Он знал, что она думает: Эта женщина сумела высвободиться после восьми лет в неволе и теперь хочет, чтобы ты пришел ей на помощь… Именно это и привело тебя в такое состояние…

– Мне надо позвонить, – сказал он, взял телефон и вышел.

Прежде всего он убедился, что Гюстав спит. Потом вошел в гостиную и набрал номер, по которому ему можно было звонить и днем, и ночью.

– Мартен? Что случилось? – раздался в трубке голос его бывшего заместителя, Венсана Эсперандье.

Сервас не знал, с чего начать. Случившееся только что было так… странно, так невероятно.

– Мне только что позвонили, – сказал он.

– Кто позвонил?

Мартен коротко пересказал разговор: и про панику в голосе Марианны, и про то, как она пыталась описать место, где находилась, и особенно – об ее крике: «Я убежала».

На том конце линии помолчали.

– Ты уверен, что это была она?

Тон у Венсана был откровенно скептический.

– Конечно.

– Вот ведь паскудство… После стольких лет… это… это…

Невероятно, поразительно, немыслимо, потрясающе, фантастически, пугающе? «Да, все вместе, сразу», – сказал себе Сервас. Он вспомнил тот случай, когда какой-то папаша из Сен-Дени-на-Сене всучил маленького ребенка кормилице и исчез… на сорок лет. А Люси Анн Джонсон, мамаша из Канады, без всякого предупреждения оставила дом, где жила ее семья, и дочка обнаружила ее следы только через пятьдесят лет. А три пленницы из Кливленда: одной из них удалось позвать на помощь только после десяти лет неволи.

«И пусть мне не говорят, что в мире все благополучно», – подумал Сервас.

– Мартен, малыш, а что ты думаешь предпринять? – спросил Венсан.

– Не знаю.

– Мартен, – спустя минуту отважился Венсан, – то, что произошло, совершенно невероятно, но надо, чтобы ты с этим справился сам… Я даже знать об этом не должен. Не забывай, что я вообще права не имею с тобой разговаривать.

– Я знаю. Но мне нужна помощь, здесь и немедленно.

Он помнил, как Марианна сказала: «Не надо полиции». В трубке послышался тяжелый вздох.

– Ладно, – сказал Венсан. – И чего же ты от меня хочешь?

– Мне надо, чтобы ты пробил номер и определил, откуда звонили.

Эсперандье долго не отвечал.

– А как я смогу без запроса операторов?

Сервас задумался. Ему не хотелось компрометировать друга, но больше всего хотелось найти Марианну.

– Придумай что-нибудь. Пристрой запрос к другой процедуре.

– Дьявол, ты же знаешь, если шеф меня на этом поймает, мне тоже не уйти от дисциплинарного совета. Ну, ладно, ладно, я посмотрю, что тут можно сделать… Но учти, придется дождаться утра: если я перебужу всех среди ночи, от меня потребуют целый пакет объяснений. О’кей?

– Есть еще одна просьба…

– Давай, выкладывай, я слушаю.

– Можно я привезу к вам Гюстава, прямо сейчас, сразу?

– Сейчас, ночью?

– Нельзя терять времени…

Он услышал в коридоре шаги Леа.

– Конечно, – ответил Венсан. – Без проблем. Ты же знаешь, что Гюстав нам как родной. И Шарлен его обожает. Мартен?

– Да?

– Твоя карьера висит на волоске. Не наделай глупостей…

– Эта женщина… ты все еще ее любишь?

Вопрос был задан явно не к месту, учитывая обстоятельства, но логично и в некотором смысле неизбежно.

– Нет, – ответил Сервас.

Он обернулся и пристально посмотрел в глаза Леа. Она опустила взгляд и увидела, что он разминает в пальцах сигарету.

– Мартен… Ты ведь носишь пластырь от курения… – сказала она, выйдя к нему на балкон.

Он тоже опустил глаза.

– Прости. Это последняя.

Она кивнула, явно не очень-то поверив, и Сервас подумал, что видит у нее такое впервые: реакцию женщины, которая не вполне доверяет партнеру. Вот уже три месяца, день в день, как они знакомы. Не так уж и плохо: все-таки целых три месяца, и только сейчас между ними – первая крошечная трещинка.

Леа подошла и положила прохладную ладонь на его разгоряченную грудь.

Сердце у него бешено колотилось, и он был уверен, что ее пальцы ощутили это биение сквозь кожу и мышцы. Она снова посмотрела на него.

– Мартен, – произнесла она тихо и твердо, – делай все, что нужно. Эта женщина в опасности, и ты должен ехать без промедления…

Он молча кивнул, погасил сигарету о перила балкона, оставив на них маленькое черное пятнышко, и посмотрел на часы. Было около двух ночи.

– Мне надо разбудить Гюстава и отвезти его к Венсану и Шарлен.

Она поняла. Тебе нельзя здесь оставаться, ты должна уйти раньше, чем он увидит тебя.

Леа хотела что-то сказать, но вспомнила, что для того чтобы войти в жизнь отца-одиночки, необходимо соблюдать несколько главных правил. Во-первых, терпеливо принимать его беды. Во-вторых, не торопить события. В-третьих, проявлять гибкость. Она повернулась и направилась в спальню собирать вещи.

Сервас быстро подошел к письменному столу и выдвинул ящик. Там лежал конверт с адресом отправителя: образцовая тюрьма Леобен, Австрия. Письмо пришло в феврале.

Дорогой Мартен,

ты не поверишь, но здесь, в камере, я думаю о тебе. Жизнь моя проходит почти приятно. Австрийцы натворили немало варварских дел, и это их цивилизовало. Рядом с вашими их тюрьмы – просто дома отдыха. И у меня здесь предостаточно времени, чтобы поразмышлять.

Уильям Блейк[10] писал, что Милосердие и Жестокость владеют человеческим сердцем, Жалость и Ревность – человеческим лицом, а Любовь и Страх – это формы проявления божественного начала в человеке… А в какой форме божественное начало проявляется у тебя, Мартен? В виде Страха или в виде Любви? Держу пари, что в виде Страха. И что владеет твоим сердцем? Жестокость или Милосердие? Надеюсь, ты думаешь обо мне так же часто, как я о тебе.

Твой друг

Юлиан.

Сервас вложил письмо обратно в конверт. Рядом лежала папка-скоросшиватель с газетными вырезками. Он быстро и внимательно их просмотрел, нашел ту, что искал, и отложил ее вместе с открыткой и фотографией Марианны.

5

Ночь вся переливалась звездами. Их россыпи целиком покрыли небо над прямой лентой шоссе и над темными полями, словно бог-сеятель бросил в небо пригоршню песка. «Вольво» Серваса прорывался сквозь тьму по темной автостраде А64 со скоростью, намного превышавшей разрешенную. На трассе он был один, и никто его не заметил.

Мартен считал минуты, километры, съезды с автострады: Сен-Мартори, Лестель, Сен-Годан. Он подсоединил гарнитуру и снова и снова вызывал номер, с которого звонила Марианна, но ответом была тишина. А километры все тянулись и тянулись, отчаянно медленно.

Успеет ли он? Найдет ли ее, и в каком состоянии? А вдруг его кто-нибудь опередит?

Тревога. Темнота. Километры за километрами. Он несколько раз собирался закурить, но потом вспоминал, как посмотрела на него Леа, и принимался жевать антиникотиновую жвачку.

Через час после выезда из Тулузы он съехал с автомагистрали А64 на уровне Ланмезана и по департаментскому шоссе 929 повернул на юг, в горы. Их темные зубчатые силуэты виднелись вдали, они походили на челюсти, пожиравшие ночь.

Доехав до Арро, он съехал с департаментского шоссе, переехал через реку, миновал спящий поселок и направился в сторону Эгвива, к границе двух округов: Верхней Гаронны и Верхних Пиренеев. Спустя короткое время он уже мчал среди темных пихт, суровых стражей, застывших плечом к плечу и бросавших на шоссе угрожающие тени. От Марианны по-прежнему не было никаких вестей. Сервас ощутил, как внутри все сжалось от тревоги и волнения.

Пиренейские склоны вплотную подступали к нему. Лес кончился, и автомобиль покатил по берегу реки, которая играла бликами лунного света, словно в ней всплывали и снова ныряли косяки серебряных рыбок. Потом показался широкий каменный мост и за ним – дорожный указатель:

ЭГВИВ

4 383 жителя,

Термальные воды,

Аббатство,

Лес

Электронные часы на автомобильной панели указывали 3.45, когда Мартен въехал в городок на термальных водах, мирно спавший, как кот у печки. Окна на фасадах домов, в хорошую погоду обычно распахнутые настежь, были заперты наглухо, как сейфы в швейцарском банке.

Не останавливаясь, он проехал через город – вглубь, к горам, замыкавшим долину.

В этот предрассветный час долина казалась такой безжизненной, словно он высадился на погибшую планету. На повороте Мартен чуть не пропустил съезд с дороги, где на обочине, почти полностью закрытая листьями орешника, стояла стрелка: «АББАТСТВО ОТФРУАД». Он тормознул, резко дал задний ход и бросил свой «Вольво» направо в лес. Автомобиль взобрался на холм по настоящему туннелю из тонкоствольных деревьев и густого папоротника, и на спуске Сервас увидел просеку, на другом конце которой, внизу, в небольшой лесистой седловине стояли монастырские постройки. Типичная монастырская церковь XII века, судя по башне и по планировке в виде латинского креста – цистерцианская[11]. Во внутреннем дворе, опоясанном аркадами, располагались помещения для монахов – столовые и спальни, – выстроенные из пористого камня с таким расчетом, чтобы не бояться зимних холодов и, в случае чего, отпугнуть любопытствующих. Все это выглядело монументально и враждебно. Вдоль реки, на низком берегу, виднелись освещенные лунным светом лужайки, а горные склоны, окружавшие монастырь, густо поросли лесом.

Марианна… именно отсюда она и посылала призывы о помощи…

Мартен миновал спуск, проехал по небольшому каменному мосту в виде арки и поставил машину в нескольких метрах от ворот, под дубом, который, наверное, прожил не одну сотню лет.

Выйдя, он поразился вековой тишине этого застывшего пейзажа, вне времени и вне мира.

Широким шагом подошел он к высоким деревянным воротам и увидел выбитую на камне надпись Vultum Dei quaerere, то есть Искать Лик Божий. Слова блестели в лунном свете. И Сервас вдруг словно перенесся на несколько веков назад, в те времена, когда монахи вырубали и выкорчевывали окрестные леса, чтобы торговать древесиной и распахивать землю. Или в самое начало религиозных войн, когда протестанты еще не успели разграбить и уничтожить большую часть монастырей на юго-западе. Или во времена, когда Революция еще не выгнала монахов.

Вдруг он вздрогнул.

В тишине зазвучал хорал. Вверх взметнулись звуки такой красоты, что он на миг застыл и слушал, как завороженный. Звуки доносились из одного из зданий. Мужские голоса своей чистотой напоминали детские и взмывали легко, как летящие скворцы. Мартен взглянул на часы. 4.15. Всенощная. Первая служба. Монахи, соблюдавшие устав святого Бенедикта, вообще почти не спали. По правилам, они все дни целиком посвящали труду и молитвам, совсем не оставляя времени для сна.

Массивная дверь, украшенная гербом, была снабжена бронзовым молотком, но рядом виднелась и кнопка переговорного устройства. Когда Сервас нажал на кнопку, в лесу заухала сова.

Прошли две бесконечно тянувшиеся минуты, и в устройстве раздался голос:

– Кто там?

– Капитан Сервас, Региональное Управление уголовной полиции Тулузы, я хотел бы поговорить с вашим настоятелем, – решительно заявил он, молясь про себя, чтобы монахи не позвонили в ближайшее отделение жандармерии.

– Какой капитан?

– Сервас. Уголовная полиция.

– Вы на часы смотрели?

– Да. Но у меня вопрос чрезвычайной срочности.

– Что за вопрос?

Судя по голосу, ни его принадлежность к уголовной полиции, ни позднее время визита на собеседника никакого впечатления не произвели. Видимо, жизнь вдали от мира, «так близко к Богу», делала монахов в известной мере нечувствительными к непредвиденным ситуациям повседневности.

– Суть вопроса я изложу только настоятелю, – категорически отрезал Сервас.

– Подождите.

Он стал ждать. Еще добрых минут пять. Нетерпение, как кислота, разъедало желудок. Еще трижды нажимал он кнопку, но никто не ответил.

Наконец пение стихло. Спустя минуту одна из створок двери открылась, и на пороге появилась высокая фигура. Человек был выше Серваса ростом, одет в длинную белую тунику, перехваченную в талии поясом, и в черный наплечник. Резкие черты лица и мощный подбородок чуть смягчала окладистая, с проседью, борода. Глаза под густыми бровями блестели за стеклами очков в металлической оправе, и это придавало ему строгий, высокомерный и хищный вид. Сервас подумал, что договориться с ним будет нелегко.

– Меня зовут отец Адриэль. Мой приор сказал, что вы капитан полиции, это так?

Никакой преамбулы, ни даже «здравствуйте». Сразу перешел к делу. Голос оказался звучным и ясным баритоном. Сервас дал бы настоятелю лет семьдесят.

– Да, я…

– У вас есть какой-нибудь документ или что-нибудь?

Вопрос был задан раньше, чем рассчитывал Сервас. Нет, ничего нет, потому что я отстранен от работы. Лампа над дверью светила тусклым желтоватым светом. Мартен достал свой тулузский проездной, помахал им перед лицом аббата, как фокусник, и сразу спрятал.

– Прошу прощения, я не разглядел, – не унимался настоятель. – Вас не затруднит дать мне взглянуть более внимательно?

Вот оно что, аббат, оказывается, подозрительный. И было отчего, учитывая, что в этих краях церкви грабили каждый день.

Тогда он вытащил из нагрудного кармана газетную статью, которую выудил в ящике стола: «Ля Депеш» за 2009 год. Статья была напечатана в региональной газете после завершения дела о коне без головы[12]. Он надеялся, что настоятель узнает его на фото, хотя и прошло уже девять лет. Тот быстро пробежал статью, не обращая внимания на тусклый свет, поднял глаза, чтобы увидеть лицо Серваса, и в очередной раз посмотрел на фотографию.

– Извините, – сказал священник, возвращая заметку, – за последнее время было несколько краж и порчи имущества в аббатстве, и это сделало нас подозрительными. Мы не настолько далеки от мира, как нам бы того хотелось.

Аббат не сводил с Мартена изучающего взгляда.

– Не скрою, что из этого ничего не следует. Что привело столь… выдающегося сыщика в наше аббатство, да еще в такой час?

В его голосе не было и намека на сарказм.

– Это довольно долго объяснять, – сказал Мартен. – Но в то же время дело очень срочное. Вы позволите мне войти?

Он видел, что аббат колеблется. Дверь аббатства, и он это знал, была границей между миром внешним и здешним, между миром светским и уставным – то есть подчиненным уставу – миром монахов. Когда-то властители заезжали сюда, чтобы сделать пожертвования, а беднота – чтобы получить еду. Но дальше двери они не заходили. Даже в XXI веке монастырь был территорией закрытой, и визитерам здесь не всегда были рады.

– Входите, – сказал, наконец, аббат.

В полумраке монастыря лицо аббата напоминало посмертную маску, восковая кожа была словно натянута на впалые скулы и крупный орлиный нос. Тонкие губы дрожали в густой бороде. Аббат откашлялся.

– Это поистине ужасная история, – прокомментировал он.

Глаза его сверкнули в темноте.

– Как же можно так долго причинять страдания, пытать и унижать?

Сервас посмотрел на часы. Он не имел времени бросить даже беглый взгляд на средневековый интерьер, на галереи, подчеркнутые аркадами из круглых арок, которые при других обстоятельствах привели бы его, ценителя архитектуры, в восторг. Время подхлестывало, и ему удалось быть настолько кратким и убедительным, насколько возможно, применяя выражения «похищена», «изнасилована», «убежала», «находится в опасности».

– Отец мой, нам нужно…

– Если все это настолько не терпит отлагательств, почему вы отправились один? – осторожно спросил священник. – Отчего не запросили подкрепление? Я не понимаю.

Сервас почувствовал, как его охватывает отчаяние.

– Я же сказал вам: время поджимает. Если бы я поднял среди ночи своих коллег, то привести их в движение заняло бы несколько драгоценных часов.

– Но вы же могли оповестить жандармерию Эгвива, они были бы на месте гораздо раньше вас…

А он вовсе не глуп, этот аббат… Ему снова послышался голос Марианны: «Не обращайся в полицию. Обещай мне!» Его вдруг охватило жуткое, опустошающее сомнение: а что, если вот этим самым, приездом сюда, он погубил ее? Но ему тут же пришла в голову успокоительная мысль: в ночном лесу уж точно можно найти, где спрятаться. Она где-то здесь, она его ждет.

– Да послушайте же! – крикнул он. – У меня нет времени все вам объяснять! Есть среди ваших монахов кто-нибудь, кто хорошо знает лес?

– Почти все: мы здесь делаем порубки и любим гулять по лесу и предаваться размышлениям…

Аббат встряхнулся, словно до него, наконец, дошло, что медлить нельзя.

– Я сейчас их соберу, и мы вместе отправимся на поиски! У вас есть ее фото?

6

Ночь выдалась темная-темная. Перед Сервасом разворачивалась картина, которой ему никогда раньше видеть не доводилось: монахи, словно прибывшие прямиком из Средневековья, разгоняли тьму электрическими фонариками. Они шли молча, царапая тонкими иглами фонарных лучей мощные стволы и иголки пихт, призрачные белые туники развевались во мраке, а ночь за пределами островков света становилась еще темнее. Можно было подумать, что это легион призраков явился из кошмарного сна какого-нибудь кающегося грешника. Из-под ног у них выпрыгивала всякая мелкая живность, напуганная такой активностью в неурочный час, и спешила юркнуть в кусты. Стволы деревьев поблескивали в свете фонариков, и каждая выбоинка, каждый корешок были обведены черной тенью. Весь этот растительный лабиринт, с его непроходимым переплетением ветвей, кустов терновника, паутины и мха, сам по себе был прекрасным убежищем, и это немного успокаивало. Если Марианна пряталась здесь, то вероятность, что преследователь обнаружит ее, мала. Однако эта мысль навевала тревогу: кто же ее преследовал? Гиртман сидел в тюрьме далеко отсюда. Выходит, он кому-то передал «эстафету». Но кому? Такому же, как он сам? А может, кому-нибудь заплатил?

Сервас посмотрел на часы: 4.53. С звонка Марианны прошло уже больше трех часов. Что она делала все это время? Пряталась или бросилась бежать дальше? Где она сейчас?

– Марианна! – позвал он.

По ту сторону леса невидимая гора ответила ему эхом. Он прислушался. Никаких звуков, кроме эха. Давящая тишина над долиной и чернота ночи, которую прорезали лучи фонариков, больно били по нервам. Где же она? Тревога и тоска охватили Серваса. Его рассудок, подпавший под власть непроглядной тьмы леса, стал настолько беззащитен, что в нем иссякли все мысли. Теперь имела значение только одна: Марианна где-то здесь, может быть, всего в нескольких метрах, может быть, без сознания, и он вполне мог пройти мимо и не увидеть ее. Минуты бежали одна за другой, и паника все возрастала. Он обязательно должен найти Марианну. Немедленно. Он не мог позволить себе потерять ее во второй раз.

Эта бесконечная ночь была самой ужасной из всех, что ему довелось пережить. Монахи в своих белых, почти фосфоресцирующих в темноте балахонах казались участниками какого-то бессмысленного балета. А он все шел и звал, и ему казалось, что перед ним какой-то заколдованный замок из зловредных растений.

В эту тревожную ночь ему приходилось отгонять от себя поистине дантовские видения, одолевавшие разум. Ему чудились истекающие кровью деревья, с которых в свете фонариков, как брызги краски, сыпались яркие красные капли… Он видел Марианну с веревкой на шее, висящую на одной из окровавленных ветвей и дергающую ногами в пустоте… На тропе между деревьями возникала высокая мужская фигура с ножом в руке… По мере того как они углублялись в лес, надежда найти Марианну постепенно таяла, и Серваса охватывала лихорадка.

Он не смог бы сказать, сколько времени прошло, но в просвете между стволами пихт увидел, что небо начало светлеть. Теплый воздух с приближением рассвета стал дрожать, проснувшаяся долина запахла хвоей и смолой. Где же она? Он звал еще и еще, и его голосу каждый раз насмешливо вторило эхо.

– Сюда! – крикнул вдруг один из монахов.

Они с настоятелем поспешили на зов. Высокий монах с головой, похожей на птичью, направил луч фонарика на землю. Они посмотрели вниз. Там лежал мобильник… Разбитый. Видимо, на него наступили или ударили камнем. У Серваса кровь застыла в жилах. Он обшарил лучом фонарика окрестные пихты. Оставалась надежда, что, может быть, это не телефон Марианны. Правда, эта надежда была не крепче тонкой шелковой нити.

Он присел на корточки, поднял телефон, завернув его в бумажный носовой платочек, и опустил в прозрачный полиэтиленовый мешок.

Вставая, он поймал на себе взгляд настоятеля. Тот явно помрачнел: аббат, может, и жил в отдалении от мира, но, по всей видимости, был знаком с его темными сторонами.

– Продолжим поиски, – сказал он.

Прошел еще час, и все были вынуждены уступить очевидности: они отмахали по горам километры, но не обнаружили никаких следов Марианны. Монахи, которые рассредоточились по лесу, чтобы расширить пространство поиска, теперь собрались вокруг них на перекрестье двух дорог и стояли, не говоря ни слова. Сервас вспомнил, что они давали обет молчания или что-то в этом роде: имели право говорить, только когда в том действительно была необходимость. Со всех сторон слышался шелест ткани и поскрипывание сандалий, и он, сам не зная почему, вдруг подумал о хищных грифах, которые хозяйничали в горах, сбивались в стаи и жестоко бились за каждый кусок падали. А еще он заметил, что далеко не все монахи были в хорошей физической форме: некоторые из них тяжело, со свистом, дышали, кое-кто присел на камень или прислонился к дереву, чтобы передохнуть, словно они пробежали марафон. Они вытирали вспотевшие лбы, и рты их были широко открыты, как у рыб, выброшенных на берег.

– Я буду продолжать, – сказал он.

Большая узловатая рука настоятеля легла ему на плечо.

– Это ни к чему не приведет. Будь она здесь, мы бы ее нашли. И она бы отозвалась. Мне очень жаль.

Сервас хотел еще что-то сказать, но рука крепко сжала его плечо. И он понял. Аббат хотел сказать: «будь она здесь, да еще живая…» Вдруг по верхушкам пихт пронесся ветер.

– День начинается, нас ждут Laudes, службы после заутрени, – вмешался краснолицый толстяк со светло-голубыми водянистыми глазами, – настоящая карикатура на каноника: его солидный живот натягивал и тунику, и наплечник.

Сервас узнал голос в переговорном устройстве. Должно быть, это был приор. Мартен знал, что в задачи приора входило управлять монастырем и замещать настоятеля. С самого начала поисков он выглядел раздраженным и время от времени бросал на Серваса злобные взгляды, и у того появилось подозрение, что перед ним сторожевой пес монашеского сообщества. Такой всегда найдется.

Аббат согласно кивнул и посмотрел на Серваса.

– Вам надо бы предупредить жандармов.

– Я собираюсь это сделать. Но сначала хочу попросить вас еще об одном одолжении. У вас есть какая-нибудь мастерская, словом, помещение, где вы что-то мастерите или чините?

– Конечно, – ответил настоятель, начиная понемногу спускаться со склона, и за ним, как овцы за пастухом, потянулись остальные.

– Мне понадобится сильный клей вроде «Суперглю», газовая горелка или плита и пластиковая коробка. И буквально на один момент я бы попросил впустить меня на кухню.

– На кухню… а зачем? – послышался сзади голос приора, который, видимо, не соблюдал обет молчания.

Если настоятелю и не понравилось его вмешательство, он не подал виду.

– Довольно, Ансельм, – спокойно сказал он. – У господина комиссара есть свои соображения.

– У капитана, – поправил его Сервас.

Брат Ансельм от высказываний воздержался, но Мартен спиной почувствовал тяжелый взгляд толстяка. Свет уже проникал между пихтами узкими полосками, которые освещали подлесок, как позолота освещает часослов. Это место, несомненно, обладало известной магией, и даже в таких обстоятельствах Сервас ее ощущал. Было в долине что-то щемящее и в то же время торжественное. В общем, почти религиозное. Неудивительно, что много веков назад монахи выбрали ее, чтобы выстроить здесь церковь.

Склон становился все круче, и теперь надо было внимательно смотреть, куда ставишь ногу, потому что после каждого шага вниз сыпались камни. Они вышли из леса, и внизу их глазам внезапно открылся весь ансамбль монастыря: церковь с колокольней, большое монастырское здание, старинные постройки, где жили послушники и монахи. Возле реки, за оградой, Сервас заметил фруктовый сад, огород и садик с лекарственными травами. Тут же, у стены аббатства, в том месте, куда выходили «врата мертвых», располагалось маленькое кладбище. А справа, километрах в трех, высокие вершины величаво взмывали к подернутому дымкой небу, которое быстро светлело.

От монастыря поднялся легкий, прозрачный колокольный звон, призывающий монахов ко второй службе, к Laudes. Было только семь утра. И Сервас подумал, что не случайно святой Бенедикт создал такой устав, чтобы изнурять монахов работами и недосыпом, тем самым избавляя их от искушений. Он и сам чувствовал себя утомленным и опустошенным.

У него был шанс, а он его пропустил. Где же сейчас Марианна? Может, похититель увез ее далеко отсюда? От этой мысли он похолодел. Мысль, что ей удалось бежать после восьми лет неволи, а потом ее снова поймали, была невыносима.

Он не мог ни думать, ни дышать как следует. Грудь словно сжало тисками, и на секунду какие-то белые точки закрыли собой пейзаж, и перед глазами все поплыло.

– Вам плохо? – спросил аббат.

Да уж, от него решительно ничего не скроешь.

– Нет, нет, все в порядке.

Но в следующую секунду ноги у него вдруг стали легкими, а горы и лес закачались, словно кто-то поддал ногой по картине, и он провалился в какую-то черную дыру.

7

– Резкое падение давления, вагальный криз[13], – поставил диагноз врач. – Несомненно, это из-за пережитого вами сильнейшего стресса. Мы вас забираем, необходимо провести дополнительные обследования в больнице.

– На это нет времени, – сказал Сервас, сидя на краю узкой кровати. – Забудьте об этом.

– Тогда вы должны расписаться в отказе от госпитализации.

Вокруг них суетились санитары «Скорой помощи», готовые пустить в ход всю свою аппаратуру: многофункциональный монитор, аптечку неотложной помощи, и кто-то уже приклеивал ему на грудь электроды для кардиограммы, кто-то накладывал на руку браслет для измерения давления, а на указательный палец – оксиметр. И все это делалось в рекордное время и фактически одновременно.

– Вам надо отдохнуть, – настаивал доктор.

Сервас кивнул, но без особой убежденности. Минуты через три бригада уехала. Под тяжелыми веками аббата пробежала молния.

– Вся эта история – очень личная для вас?

Чтобы задать этот вопрос, он дождался, когда они останутся одни. Сервас помедлил, поднял голову, заглянул в его серо-стальные глаза и кивнул.

– Вы когда-то знали эту женщину…

На этот раз вместо вопроса прозвучало утверждение.

– Я очень давно был с ней знаком.

Он поднял глаза на распятие, висевшее на выбеленной стене за спиной аббата: Cristus dolens, Христос страдающий. Лицо его искажено болью, он один на кресте, покинутый и Богом, и людьми.

– И она когда-то была вам очень дорога.

Снова утверждение, произнесенное спокойным, глубоким голосом.

– Итак, если я вас правильно понял, восемь лет назад ее похитили, и после этого вы не имели о ней никаких известий. А теперь она вдруг объявилась, попросила у вас помощи и снова исчезла… И все, похоже, указывает на то, что ее силой удерживали какое-то время недалеко отсюда, совсем рядом с нашим монастырем…

Высокий священник, казалось, снова вернулся в свое прежнее состояние. Глаза его подернулись дымкой, словно он страдал катарактой.

Сервас еле удержался, чтобы не поморщиться.

– Возможно, ей пришлось пройти много километров, прежде чем удалось мне позвонить.

Аббат пожал плечами.

– Очень может быть… Здесь не так много мест, где телефон берет. Даже в монастыре не везде есть сеть. Но это не создает нам больших проблем.

– А не приходилось ли вам часто видеть возле монастыря одни и те же лица?

– Не припоминаю. Есть, конечно, любители путешествий, которые паркуются на площадке чуть поодаль. Оттуда в долину расходятся все туристские тропы. Несколько раз сюда забредали любопытные. Вот, пожалуй, и все.

– А она не могла укрыться где-нибудь здесь? – рискнул Сервас, прекрасно понимая, что таит в себе подобный вопрос.

Глаза старого величавого орла снова сверкнули.

– Это невозможно, – отрезал он. – Наша община очень маленькая. И я, и приор оба знаем в монастыре каждый уголок. И совершенно немыслимо, чтобы кто-то мог здесь укрыться без того, чтобы это сразу не стало нам известно. Весьма нелепая мысль.

Сервас понимающе кивнул.

– У вас нашлось все, что я попросил?

Аббат поднял бровь и погладил бороду.

– «Суперглю» и плитка?

Сервас оглядел инвентарь. По-деревенски грубоват, но сгодится. По крайней мере, он на это надеялся. Налив «Суперглю» в бутылочку с дыркой в пробке, он соединил ее трубочкой с пластиковой коробкой, где лежал разбитый мобильник. Затем он герметизировал коробку широкой клейкой лентой и поместил в наполненную водой раковину, оставив ее плавать по поверхности. Бутылочку же он поставил в кастрюлю с водой, а саму кастрюлю – на огонь.

– Это называется «фумигацией», – объяснил он. – Принцип такой: цианоакрилатный клей нагревают, чтобы он обратился в пар, который попадает в трубку и затем вступает в реакцию с секретами сальных желез. В результате формируется полицианоакрилат, который красит отпечатки пальцев в белый цвет. Если, конечно, отпечатки есть. А предмет исследования, в данном случае телефон, надо поместить в герметичную емкость с высокой влажностью, отсюда и раковина с водой.

– Впечатляет, – заметил аббат.

– Такую процедуру провести легко, а главное – она дешевая…

Вода в кастрюле закипела. Они открыли окна в кухне, чтобы пары не распространились по помещению, и наблюдали, как они медленно вползают в трубку, а из нее – в пластиковую коробку.

– Должно хорошо получиться, – оценил Сервас.

Он выключил газ под кастрюлей, подождал несколько секунд, потом отсоединил трубку от коробки и поднес коробку к окну. На подоконнике он ее разгерметизировал и снял крышку.

– Посмотрите.

Аббат подошел и стал рядом. На черном пластике проявились три великолепных четких отпечатка.

Комплекс жандармерии Эгвива представлял собой ансамбль из нескольких типичных горных шале с деревянными резными балконами и шиферными крышами. Вот только фасады явно нуждались в покраске, а оконные рамы давно пора было заменить. Это относилось и к больницам, и к университетам региона… В 2017 году Франция, по сведениям Организации экономического сотрудничества и развития, стала одной из стран, где люди платили самые высокие налоги. Куда же девались деньги?

«Подразделение высокогорной жандармерии», – прочел Сервас на одном из зданий. Но вошел в то, что стояло сбоку и где было написано просто «Жандармерия».

Подойдя к небольшой конторке, он обнаружил за ней совсем молодого парня, вряд ли старше тридцати. И снова перед ним встал вопрос, как себя вести без знаков отличия. Он решил сыграть на авторитете.

– Капитан Сервас, уголовная полиция Тулузы, – отрекомендовался он. – Я хотел бы поговорить с командиром подразделения.

Капитан Элюа Ангард посмотрел на Серваса, как фотограф-любитель посмотрел бы, наверное, на Анри Картье-Брессона[14] или Ричарда Аведона[15], будь они еще живы. Он исправно читал прессу, и имя самого знаменитого в этих краях сыщика, который расследовал дело о коне без головы, распутал убийства в Марсаке и поймал серийного убийцу Юлиана Гиртмана, наверняка было ему известно. Он служил в жандармерии, а потому не особенно доверял сыщику из уголовной полиции[16], который не поладил с правосудием. А вот того, что Серваса отстранили от службы, он, видимо, не знал – откуда ему знать? И Мартен решил воспользоваться той искрой интереса, что вспыхнула в глазах капитана, когда он положил перед ним на стол фото Марианны.

– Нет, к сожалению, я ее не знаю и никогда здесь не видел, – сказал Ангард, подняв голову от снимка. – Говорите, она снова объявилась через восемь лет и позвонила вам откуда-то отсюда?

Он поскреб пучок соломы, служивший ему бородой.

– Совершенно верно, – ответил Сервас, – я получил телефонный звонок нынче ночью.

– И вы только сейчас об этом заявляете?

– Я помчался в аббатство и просил монахов помочь мне обыскать лес. Нельзя было терять времени, и потом, они хорошо знают эти места.

– Мои люди тоже… Мы бы прибыли через пять минут, – заметил капитан, – и в вашем распоряжении было бы больше людей.

Сервас снова вспомнил о предупреждении Марианны.

– Я запаниковал, – соврал он. – Вы правы, возможно, я рассудил неправильно.

– И все, что вы нашли, это… телефон.

Жандарм мрачно взглянул на черный мобильник с белыми отпечатками пальцев, лежащий у него на письменном столе.

– Надо отправить отпечатки в отдел технической службы, чтобы их сравнили с отпечатками Марианны Бохановски. И проверьте, пожалуйста, доступны ли хоть какие-нибудь данные с этого телефона.

– Для этого я должен связаться с отделом департамента По, – подчеркнуто значительно произнес капитан. – Это исследовательский отдел, там имеются все технические средства, чтобы провести такой анализ.

Сервас одобрительно кивнул.

– Незачем говорить им, кто я такой. Это только все усложнит: полицейский вмешивается в расследование жандармерии… впрочем, на ваше усмотрение.

Офицер все больше удивлялся.

– Но мне же надо будет объяснить, как мы нашли телефон и почему мы разыскиваем эту женщину, – возразил он, не скрывая недоумения.

– Назовите мое имя, но не надо привлекать внимание уголовной полиции: я здесь как частное лицо. Официально никакое дело не возбуждено.

Несколько секунд Элюа Ангард изучал Серваса, пытаясь понять, где тут подвох.

– Ладно, – сказал он, наконец.

«Этот парень – просто прелесть», – подумал сыщик. Капитан обладал внешностью мясника: огромные лапищи, короткое бочкообразное тело, кроткий взгляд, а вокруг головы ореол светлых рыжеватых волос. На вид ему было лет сорок пять. Сервас принялся разглядывать небольшой кабинет, окна которого выходили на горы. На картотеке с металлическими ящиками красовались десятки спортивных трофеев, стены были увешаны афишами разных фильмов, а на столе стояли стаканчики, битком набитые авторучками всех сортов и калибров. Ангард перехватил его взгляд.

– Ну да, знаю, – смущенно сказал он, – я не люблю расставаться с вещами. И дома у меня все то же самое.

Сервас никак не отреагировал.

– Мои люди хорошо знают здешние горы, – продолжил офицер. – Я попрошу их еще раз все прочесать…

Сервас снова ничего не сказал.

– У вас есть компьютер и приличный принтер? – вдруг спросил он.

– Э… да, конечно.

– Кто-нибудь у вас в лаборатории умеет пользоваться фотошопом?

Спустя десять минут он вышел с пачкой листовок в формате А4, с портретом Марианны, объявлением о розыске и контактным телефоном (своим собственным), совсем как при розыске потерявшихся кошек. Он вернулся в машину и поехал, останавливаясь на каждом значительном перекрестке, у каждого выезда и расклеивая листовки, как на предвыборной кампании. На улицах было полно народу. Настало лето. Солнце в зените и сильная жара вытащили обитателей города из домов, и улицы выглядели весело, нарядно и оживленно. Луга на горных склонах звенели коровьими бубенчиками, а солнце норовило сокрушить снежные вершины под ярко-голубым небом. Но стоило отдалиться от центра, как на глаза сразу попадались стандартные индустриальные наслоения: глубокие шрамы карьеров, пыль цементных заводов, склады, опорные башни, вездесущие сталь и бетон в самом центре нетленной красоты гор.

Сервас расклеивал фото Марианны, а внутри нарастали тоска и беспокойство. Больше, чем беспокойство: какое-то бешенство. Возникла уверенность, что все его усилия напрасны и он суетится без всякой пользы, только для очистки совести, чтобы потом иметь возможность сказать: вот я пытался сделать все, что от меня зависело.

Где-то совсем рядом рыскал похититель Марианны. Он один знал, где она. Это его территория… Он здесь у себя дома. Увез он ее куда-нибудь далеко или, наоборот, прячет где-то поблизости? У Серваса возникло впечатление, что он предал Марианну. Не надо было ее слушать, а надо было сразу же, с первой секунды, вызывать жандармов, поручить Гюстава заботам Леа и мчаться сюда, не теряя времени. А он попусту растратил драгоценные часы. Расклеивая последние фотографии, он мысленно обращался к ней: «Если тебе удалось бежать, значит, где-то ты должна была оставить следы. Ты умна, хитра, возможно, истощена и немного не в себе после всех лет, проведенных в неволе. Какую стратегию выбрал бы на твоем месте я? Я бы себя повел, как Мальчик-с-пальчик… Ну да, я бы сыпал камешки или еще что-нибудь, оставлял какие-нибудь знаки, которые указывали бы на моего похитителя…»

Почему она не назвала похитителя по телефону? Потому что связь прервалась раньше, чем… Или она потеряла сеть, или у нее сел аккумулятор, или тот, кто ее преследовал, догнал ее и вырвал телефон из рук? Разбитый телефон, найденный на тропинке, говорил в пользу последнего предположения, и Сервас содрогнулся.

Вернувшись в машину, он притормозил возле булочной и взял себе сэндвич с тунцом и майонезом и бутылку воды, а в спортивном магазине приобрел карту Инспекции национальной жандармерии масштаба 1:25 000 и походный компас. Потом снова повернул к аббатству. Спустившись в долину, припарковался на небольшой утоптанной стоянке, мимо которой проехал, когда искал монастырь. От стоянки отходило множество троп. Несомненно, аббат говорил именно об этой площадке.

Дверца автомобиля хлопнула в тишине долины, которую нарушало только журчание реки. Стояла жара, термометр показывал выше 35^2. Высокая трава вокруг площадки трепетала от снующих в ней бабочек и прочих насекомых. А под бледно-голубым небом на склон горы волнами взбирался лес.

Сервас достал телефон и проверил: сеть была. Всего одна палочка. Он терпеть не мог эту тиранию технологий, проникавших даже в самые отдаленные места. Хотя приходилось признать, что без этих технологий Марианна не смогла бы позвать его на помощь.

На стоянке не было ни души. Он разложил карту на капоте, установил репер, достал фломастер и поставил на карте метку «С» (сеть). Потом отправился пешком по одной из трех тропинок, которые, похоже, проходили над монастырем. Его было отсюда видно, до него было метров двести. Сервас вошел в лес. В лесу тоже стояла тишина, только птицы заливались вовсю. Под деревьями стало еще жарче. Ни ветерка, ни дуновения… Долина словно застыла в желтом янтаре.

Через каждые сто метров – взгляд на экран телефона. Одна палочка… ни одной, ноль… Показатель сети ни разу не поднялся выше. На карте он методично отмечал крестиком места, где сети не было, и буквой «С», где сеть была, собираясь таким образом разграфить все окрестные тропинки и разделить их на участки.

Сервас углубился в лес, в зеленый собор с витражами из листьев, пронизанных солнечными лучами, и почувствовал, как сменяют друг друга запахи с изменением высоты, направления и почвы. Липа, орешник, клены, дубы, буки, лиственницы, папоротник… Очень быстро он запыхался, спина взмокла, струйки пота покатились по щекам. В мире зелени воцарилась удушающая жара. И ни души кругом. Только мухи изводили его, тучи мелкой мошки вились над головой, над тропой зудели комары, привлеченные запахом человечьей крови. Сервас терпеть не мог эти деревенские прелести.

Вдруг он резко остановился. За спиной послышались крики. Ярости, волнения или страха? Понять было невозможно. Голоса пронзили лес, как копья. И в голове промелькнула мысль: «Пришел и мой черед…» Он обернулся, но ничего не увидел. Крики звучали все ближе, вот они уже за ближними деревьями и кустарником, радостные, дикие и воинственные. С бьющимся сердцем Мартен вгляделся в зеленый туннель, который чуть дальше образовывал плавный поворот, и услышал нарастающий гул. «Вертолет», – подумал он и весь подобрался, почуяв опасность. Что-то происходило, но он не понимал, что именно.

И вдруг он их увидел. Они выскочили из-за поворота и мчались прямо на него, как отряд легкой кавалерии. Застыв на месте, он проводил глазами три квадроцикла, которые с грохотом пронеслись мимо и обдали лес дымом движков. На них сидели орущие и хохочущие подростки. Хохот и воинственные вопли быстро стихли за поворотом, остался только едкий дымок выхлопов.

Сервас немного подождал, пока успокоится сердце. Он очень рассердился: выходит, больше нигде уже невозможно обрести покой.

Он пошел дальше и вдруг заметил, что солнце исчезло, подлесок наполнился тенями и где-то заворчал гром. Сквозь листву проглядывало теперь низкое и мрачное небо, все в серых облаках. Приближалась гроза. Над тропой, шурша листвой, пролетали порывы холодного ветра. А еще через несколько секунд сверху упали первые крупные капли, небо разверзлось, и вниз обрушились потоки дождя. Сервас сразу промок. Внизу перед ним что-то виднелось, какое-то маленькое белое строение… Он побежал туда и очутился в крохотной часовне, готовой вот-вот обвалиться. Однако обросшая мхом крыша, похоже, могла еще укрыть от дождя. Он с разгону влетел в полумрак часовни, где воняло гнилью и мочой, и теперь смотрел на стену дождя, бушевавшего снаружи. Промокший и дрожащий, он укрылся в темноте, слушая, как барабанит дождь по дырявой крыше, которая ручьями пропускала воду и совсем не заглушала раскаты грома. Ему вдруг отчаянно захотелось закурить.

Мартен удивился, отчего это желание не возникло раньше. Может, дело в антиникотиновом пластыре, а может, просто было некогда. Он ведь весь день пробегал. Тогда он нашарил в кармане антиникотиновую жвачку.

Когда же в последний раз на равнине шел такой дождь? Весь Юго-Запад замучила засуха. Земля трескалась, урожай выгорал на корню, ручьи и ирригационные каналы пересохли. Минут через двадцать ливень прекратился. Сервас шагнул из своего убежища в лес, наполненный новыми запахами и прохладой, и уже собирался вернуться на стоянку, как его внимание привлекла надпись на внешней стороне одной из стен часовни.

Назначение надписи сомнений не вызывало. Кто-то наскоро, грубо намалевал стрелу и рядом – слова «шмаль» и «кокс». Такие надписи попадались ему на глаза в Бельфонтене, одном из районов Тулузы, и в других западных пригородах. Он сфотографировал надпись и пообещал себе рассказать о ней в жандармерии: а вдруг кто-нибудь из их клиентов или торговцев наркотиками что-нибудь видел. Потом снова сел в машину и поехал в Эгвив, но меньше чем через километр затормозил и повернул назад. Может, монахи знали, кто из молодых парней приторговывает наркотиками в лесу?

Сидящего у себя в кабинете аббата этот вопрос, казалось, поставил в тупик.

– Их уже ловили в лесу, но у нас с ними нет никаких контактов. Они даже, как бы это сказать… не воцерковлены…

Кабинет аббата соответствовал стилю часовни: массивные каменные стены, стрельчатые арки потолка, а за большим, как стол Тайной вечери, дубовым столом – небольшой цветной витраж.

– Благодарю, отец мой, – сказал Сервас, с которого ручьем стекала вода. Дождь пошел снова, и ему пришлось довольно долго ждать под ливнем, пока приор откроет дверь.

Он встал. Снаружи небо сотрясал гром, летний дождь непрерывно барабанил по высоким узким окнам. Священник внимательно на него смотрел.

– Вы вернетесь в Тулузу или рассчитываете провести ночь в Эгвиве?

– Я заночую в отеле, а завтра продолжу поиски.

Аббат широко повел руками, словно приглашая посмотреть на стены, и взгляд Серваса задержался на библиотеке, где он заметил «Сумму теологии» Фомы Аквинского и «Словарь библейской теологии». А на столе он заметил ноутбук… Tempora mutantur: времена меняются, даже для монахов.

– А почему бы вам не остаться на ночь здесь? Здесь вас никто не побеспокоит.

– Я полагаю, вы не особенно жалуете визитеров…

Губы священника растянулись в тонкую улыбку.

– Не обманывайте себя, – ответил он. – Гостеприимство – наша традиция. Случается, что мы принимаем художников или даже политиков, только что вышедших на пенсию, которые хотят хоть на несколько дней отдалиться от безумной жизни. Но мы не так широко развиваем эту деятельность, как другие аббатства. Наши гости обретают здесь душевный покой, возможность отойти от мирского шума… Поживите у нас, сколько захотите. Добро пожаловать.

Это предложение застало Серваса врасплох. Он его совсем не ожидал, как не ожидал и такого проявления симпатии.

– Я, пожалуй, уступлю искушению и соглашусь, – сказал он с улыбкой.

В глазах аббата промелькнула насмешливая искорка, и он улыбнулся в ответ.

– Вам простится слабость перед таким искушением.

Он поднялся с места.

– Пойдемте, я покажу вам вашу комнату. Если хотите отдохнуть и хорошо выспаться, но с трудом засыпаете, у нас есть брат-аптекарь, который своими простыми средствами сможет помочь заснуть… В любом случае я вам обещаю, что здесь вы обретете покой.

8

Всю ночь, не смолкая, гремел гром и шел дождь. Растянувшись на высокой жесткой кровати, в сероватом тусклом свете, льющемся из окна, Сервас вслушивался в шум дождя, сбегавшего с крыши в желоба и хлеставшего по окнам. А тем временем где-то вдали гром сотрясал небо, и комнату то и дело освещали вспышки молний.

Он ждал, когда же придет сон, когда тиски тревоги, сжимающие грудь, ослабнут и обещанный аббатом покой наконец-то на него сойдет. Но покой все не приходил, хотя обычно звуки и шумы природы его убаюкивали. После последней службы, повечерия, на монастырь спустилась полнейшая тишина. Стало так тихо, что Мартен решил, будто остался один в опустевшем здании.

Келья представляла собой маленькую комнатку около девяти квадратных метров, с выбеленными стенами и полом из неструганых досок. Освещалась она крошечным окошком, пробитым в толще стены, высокая и тесная кровать была вдвинута в альков, рядом стоял письменный стол, похожий на школьную парту, и на стене над ним висело изображение святого.

Возле стола имелась электрическая розетка, а значит, можно было зарядить телефон и сделать несколько звонков. Первый звонок был Венсану, который выложил ему все новости о Гюставе. Похоже, его сын был гораздо общительнее и уживчивее в компании друзей, чем вдвоем с ним.

– Кажется, ты запрашиваешь меню в школьной столовой, чтобы на ужин не приготовить то же самое, – веселился Венсан. – Да ты просто супергерой…

– Интересно, почему отцы-одиночки считаются более героическими, чем матери? – парировал Мартен.

– Может, в мире просто больше супермам, чем суперпап, просто к этому все давно привыкли.

Венсан получил информацию от телефонных операторов. По всей видимости, звонок Марианны был сделан с предоплаченной карты. Как и ожидалось, в зоне одной из трех промежуточных вышек, что в нескольких километрах от монастыря. Других вызовов с этого аппарата не было. «Что думаешь предпринять?» – осторожно спросил его Венсан. Он ничего не ответил и сразу позвонил Леа.

– Ну, вы ее нашли?

– Нет…

Молчание в трубке.

– Что собираешься делать?

– Продолжать поиски.

– А если не найдешь?

– Надеюсь, найду.

Она спросила, сколько еще времени он думает провести в Эгвиве. Он пообещал вернуться завтра и сразу же об этом пожалел.

В восемь вечера он спустился в трапезную пообедать. Просторный, тихий и пустынный зал походил на крипту: низкий потолок, деревянные панели на стенах, полумрак. В монастыре и вправду повсюду царил ночной сумрак, пронизанный тысячами звездочек: свечи былых времен теперь сменили маленькие лампочки. Наверное, сумрак и тишина призваны были напоминать монахам, что все мы смертны. Во рту у Серваса растеклась такая горечь, что он даже не почувствовал вкуса форели, которую ему подал один из монахов. Он спросил у него, куда все подевались, почему в трапезной никого нет.

Монах, на вид такой же старый, как монастырские стены, почти прошептал:

– Братья обедают гораздо раньше, перед последней службой.

И, словно в подтверждение его слов, над аббатством зазвучало песнопение: «Интроитус», вступление к службе. Вернувшись к себе в келью, Сервас пожалел, что не взял с собой ни снотворного, ни зубной щетки, ни пижамы. По длинному тихому коридору он дошел до душевой, включил воду и, наклонившись над раковиной, плеснул себе в лицо. В зеркало он смотреться не стал, чтобы не увидеть на лице отражение собственных пораженческих мыслей, которые уже подкрадывались к нему в темноте. Он рассчитывал, что его свалит усталость, но ложе было слишком жесткое, да и мысли о Марианне не оставляли его.

Марианна, где ты?

Когда-то он любил эту женщину. Может быть, сильнее, чем любую другую до и после нее… Когда они познакомились, оба были студентами в Марсаке и учились на приготовительном курсе литературного факультета, где собиралась интеллектуальная элита региона. В то время они были как одно целое: одинаково смотрели на мир, одинаково жаждали перемен, вместе надеялись, вместе сердились и восторгались. С прямо-таки нечеловеческой четкостью он вспоминал сейчас два зеленых светящихся озера ее глаз, ее смех, ее ласки и поцелуи. А потом она его отвергла, уехала с другим, и при этом умудрилась все устроить так, что виноватым оказался он. Прошло девятнадцать лет, прежде чем он снова ее увидел. Тогда она, как и сейчас, попросила о помощи. Ее двадцатилетнего сына Юго обнаружили сидящим на бортике бассейна в доме преподавательницы литературы, которую только что задушили и утопили в этом бассейне[17].

Сервас погрузился в воспоминания, когда вдруг услышал за дверью какой-то шорох.

В коридоре справа раздались почти бесшумные шаги и замерли напротив двери в его комнату.

Он затаил дыхание и прислушался.

Кто-то с другой стороны двери тоже вслушивался, он был в этом уверен. Этот кто-то явно хотел узнать, спит он или нет… Мартен уже начал сомневаться, не паранойя ли его одолела, но тут легкий, как сон, шелест шагов повернул в сторону лестницы, ведущей в главное монастырское здание.

Сервас колебался не дольше секунды. В шорохе сандалий было что-то осторожное и скрытное. Что-то, что возбудило сразу и любопытство, и подозрение. Тот, кто бродил тут ночью, не хотел, чтобы его обнаружили. Интересно, почему?

В голове промелькнула мысль, что, если человек за дверью со всеми предосторожностями старался выяснить, спит он или нет, значит, то, что он собирается сделать, может сильно его заинтересовать.

Через секунду он был уже у двери.

Вторник

9

По счастью, когда Сервас потянул за ручку, дверь открылась совершенно бесшумно.

Реакция у него была молниеносной, а потому он успел заметить тень внизу лестницы в тот самый момент, когда незнакомец, свернув влево, исчез в опоясывающей внутренний двор галерее. Куда это ты, интересно, направился? Обуться уже времени не было. Он успел только, подпрыгивая, натянуть джинсы, схватил в руку спортивные туфли и босиком помчался вниз по лестнице в галерею. Быстрым и цепким взглядом он окинул просторный квадратный двор со сторонами около тридцати метров. В центре, на пересечении четырех газонов с цветами, виднелся колодец с взметнувшимися по углам четырьмя темными тисами. Шум дождя перекрывал все остальные звуки. Мартен посмотрел налево и сквозь круглую арку увидел удаляющийся силуэт, который двигался по галерее от одной арки к другой.

Он тоже углубился в галерею, бесшумно и легко скользя босыми ногами по прохладным плиткам пола. Дойдя до центра двора, он рискнул выглянуть. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как бессонный монах исчезает в черной пасти двери на другом конце двора. Сервас рванул вперед что есть мочи и на бегу подумал, что сказали бы высокие полицейские чины, если бы кто-нибудь из них увидел, как он за полночь несется по монастырю. Наверное, его досье, и без того увесистое, стало бы еще тяжелее. Дверь вела в длинный темный коридор. Он пробежал по коридору и оказался в аптекарском монастырском садике.

Силуэт в капюшоне мелькал между деревьев и явно направлялся к окружающей монастырь стене. Его было хорошо видно в блеске молний, разрывавших ночную темноту. Тысячи капель дождя, вспыхивая в свете молний, обстреливали садик, а ветер, раскачивал яблони, как кукол-марионеток. Прежде чем перебежать садик вслед за монахом, Мартен наспех надел туфли и сразу же промок. Мало того что дождь замолотил ему прямо по голове, он оказался на открытом месте: если монах обернется, он пропал. Но тот, похоже, привык к ночным эскападам, поскольку не выказывал никаких признаков тревоги или беспокойства.

Сервас видел, как он подошел к низкой двери в углу садика. Сверху дверь была подперта досками. Монах их раздвинул, повернул ручку, нагнулся, прошел в дверь и прикрыл ее за собой.

Сыщик тоже подошел к двери и отметил, что она прогнила, а доски разошлись. Он нагнулся, чтобы заглянуть в щель, но увидел только бешеный ливень в ночном мраке. Тут снова сверкнула молния, а за ней раскат грома, и Сервас воспользовался случаем, чтобы открыть дверь.

Следующая вспышка молнии осветила монаха на подъеме по склону к лесу.

Черт побери, куда тебя несет?

Моргая глазами, в полных воды туфлях, в джинсах, промокших, как половая тряпка в ведре, Сервас шел следом за монахом, прячась за стволами деревьев и то и дело натыкаясь то на колючий куст ежевики, то на какую-то корягу. Монах дважды обернулся, словно что-то услышав, несмотря на шум дождя и раскаты грома. Мартен еле успел заскочить за дерево. Ему показалось, что он разглядел совсем юное румяное лицо монашка: вот почему тот двигался так быстро и ловко. Когда молния не освещала пейзаж, тьма была такая, что вообще ничего не разглядеть. Карабкаясь в полной темноте, он рисковал столкнуться нос к носу с объектом слежки. Не считая того, что с каждым шагом он обо что-то ранился. Однако при новой вспышке он увидел, что монах, повернувшись к нему спиной, упрямо карабкается вверх и находится выше его на склоне. Вот черт, что же он ищет в лесу в такой час?

Две минуты спустя монах вышел на небольшую поляну возле большого заржавевшего креста, вбитого в обросший мохом и лишайниками пьедестал, и свернул влево. Здесь тропа выпрямлялась и начинала спускаться в долину, образуя в лесу туннель. Сервас напрягся.

Внизу на тропе кто-то неподвижно стоял, сурово выпрямившись, с непокрытой головой…

Сервас различил высокого человека в черном, с бледным, чуть вытянутым лицом. Его белокурые, коротко остриженные волосы блестели при каждой вспышке молнии, и даже в полной темноте было видно, какие светлые у него глаза.

Вдруг блондин повернулся к нему лицом и буквально впился взглядом в заросли. Сервас испугался, что тот его заметит, и застыл, затаив дыхание. Кровь стучала в висках. Это был настоящий всплеск адреналина. Охотничье возбуждение. Запах опасности. Но блондин повернулся к нему спиной и пошел навстречу монаху.

10

В его походке и нарочито замедленных движениях было что-то театральное. Что-то такое, от чего Сервасу сразу стало не по себе. Он не смог бы точно сказать почему. Так двигаются хищники или танцоры. От этой походки веяло опасностью. Монашек застыл на месте. Он ждал у креста и смотрел на величаво приближавшегося человека, как собака на хозяина.

Снова вспыхнула молния. Сервас затаил дыхание. Блондин стоял перед монахом. Вокруг его блестящих волос блестел ореол дождевых капель. На какую-то долю секунды сыщик испугался, что он сейчас ударит монаха. Или сделает что-нибудь похуже. Но монах в ответ кивнул головой, потом сунул купюру блондину в руку, а тот взамен дал ему какой-то пакет. Так вот оно что… Это наркодилер… А монах – его клиент. Наркотики разрушали души даже здесь, в долине. Сервас подумал, не время ли ему появиться. Нет, ни в коем случае. У него на руках никакого предписания. Вообще ничего, что давало бы ему право вмешиваться в ситуацию. Официально он вообще уже не сыщик. Члены дисциплинарного совета вряд ли оценили бы его охоту на дилеров, притом что он сам отстранен от службы. Его здесь не должно быть.

Если бы об этом кто-нибудь узнал, его бы немедленно попросили вернуться в Тулузу. Без разговоров.

В следующий миг произошло событие, которого Сервас никак не мог предвидеть. Сначала робко, а потом все более развязно монашек потянулся губами к блондину и поцеловал его. Оба слились под дождем в долгом, сладострастном поцелуе. Ливень усилился, и Сервас почувствовал, как струи воды текут по волосам и по спине. Блондин отпрянул и взглянул на купюру, которую все еще держал в руке.

– Этого недостаточно, – сказал он.

Монашек тоже отстранился, испуганно закивал и вытащил из кармана еще две купюры. Когда же он присел на корточки перед блондином, Сервас отвернулся и воспользовался шумом непогоды, чтобы вернуться к двери. Спускаясь со склона то в темноте, то в ярком свете молний, он пытался понять, откуда монашек берет деньги. Ограничиваются ли все ночные похождения этой парочки только тем, что он сейчас увидел, или оба могут быть замешаны еще в чем-нибудь… Надо будет побольше о них разузнать. Кто они? Откуда родом? Нет ли их в картотеке полиции?

Когда он вернулся к себе в комнату, был уже час ночи. Его била дрожь. Слава богу, на дворе июнь. Дожди в горах вообще холодные и пронизывающие. Он схватил со стула полотенце, вытер им голову, лицо и растер все тело. Потом, как был, голый и дрожащий, нырнул под одеяло, моля бога, чтобы одежда высохла к утру.

11

Когда Сервас вошел в трапезную, там было гораздо шумнее и веселее, чем накануне. Утреннее солнце проникало сквозь витражи, и просторный зал купался в свете. Человек двадцать монахов сидели вокруг длинных деревянных столов и завтракали, болтая и перешучиваясь, как рабочие в столовой. Видимо, обет молчания в их дневной распорядок не входил.

Он поискал глазами юного монашка и заметил его среди других. В отличие от соседей по столу, парень не разговаривал, а в основном слушал.

Сервас тоже уселся за стол и зевнул. После ночного приключения ему долго не спалось. В 4 часа утра монастырский колокол, призывавший монахов к первой службе, выдернул его из сна. После этого он безуспешно пытался снова заснуть и накрывал голову подушкой, чтобы спастись от яркого света, заливавшего келью.

Потягивая утренний кофе, он обдумывал то, что произошло, и уже успел сделать для себя несколько выводов. Во-первых, монахи могли входить и выходить из монастыря по ночам без ведома настоятеля и приора, разве что оба совсем не спят. Во-вторых, они вовсе не так «образцово преданы» своему религиозному призванию, как делают вид. В-третьих, возможно, кто-то из них что-то видел в ту ночь, когда убежала Марианна, но не может рассказать, не признав собственной вины. Накажут ли его, если расскажет? Возможно. А как накажут? Исключат из монастыря? Он должен найти способ их допросить… Но пока у него такой возможности нет.

Он целиком погрузился в свои размышления, когда прямо перед ним на деревянной столешнице, возле самой чашки, обозначилась тень.

Сервас поднял глаза и застыл. Перед ним стоял отец Адриэль. Лицо его было смертельно бледно и будто судорогой сведено. Он хмурил брови, словно столкнулся с трудной загадкой.

– Только что кое-что случилось, – произнес он каким-то особенно низким и хриплым голосом. – Не знаю, имеет ли это отношение к вашей… подруге… Но это нечто ужасное… и непонятное…

На лице его отпечаталась та же боль, что искажала лицо Христа на распятье, висевшем на стене монастыря.

– Может, мир сошел с ума? – говорил священник. – Все это насилие… бешенство… эта ненависть к другим…

Казалось, он вот-вот расплачется, и Сервас мгновенно насторожился.

– У нас убийство… Труп обнаружили недалеко отсюда, в соседней долине.

У сыщика оборвалось сердце и кровь застыла в жилах.

– Это… женщина? – рискнул спросить Сервас.

Аббат покачал головой.

– Нет, нет… Молодой парень… Я пока что знаю только одно – убили его с особой жестокостью… Мне только что сообщил один из наших рабочих.

Сервас испытал огромное облегчение. Но тотчас же возникли вопросы. Может ли это преступление быть связано с появлением и очередным исчезновением Марианны? И не могут ли два таких необычных случая, происшедших с интервалом всего в несколько часов, да еще в сельской местности, не привыкшей к таким событиям, быть связаны между собой?

– Где? – спросил он, допил свой кофе и встал.

– В глубине долины Лис. Если двигаться по дороге в Эгвив, вместо того, чтобы свернуть налево на департаментскую дорогу, сверните направо. Дорога там колдобистая, по ней надо проехать километра три. В конце дороги небольшое озеро, там его и нашли…

– Поеду, взгляну, – сказал Сервас. – Я буду держать вас в курсе.

Монахи приумолкли, пытаясь уловить, о чем они говорят. Видимо, их смутил мрачный вид настоятеля. Отец Адриэль покачал головой. Вид у него был подавленный.

– Зло существует, – произнес он замогильным голосом. – И Сатана существует. И он – не абстракция, а конкретный человек. Тот, что толкает нас удалиться и отделиться от Бога.

Он бросил на Серваса строгий, проницательный взгляд.

– «Зло – это то, что существует, но существовать не должно. А мы не в состоянии сказать, почему оно существует», – ответил Сервас, цитируя Поля Рикёра[18].

Аббат не мог скрыть удивления: сыщик-философ, надо же! А Сервас положил руку ему на запястье, крепко стиснул и вышел из трапезной.

Он ехал по освещенной ярким солнцем дороге, и пейзаж перед ним расстилался прекрасный. По краям дороги уступами поднимались горные склоны, не уступавшие полям для гольфа свежей зеленью травы с россыпью белых цветов; виднелись тенистые подлески и высокие вершины, которые касались голубого неба; на границах лугов и песчаных осыпей фонтанчиками били источники. И то, что в таком буколическом, просто райском месте было совершено жестокое преступление, возмущало еще больше.

Чем дальше в горы он уезжал, тем уже становилась дорога. Описывая крутой вираж, она шла вдоль реки, и чистый голос воды долетал до Серваса через открытое окно. За последним поворотом, напоминавшим шпильку для волос, за небольшой рощицей он, наконец, увидел автомобили региональной полицейской службы По: «Форд Рейнджер» и «Пежо Партнер», оба синие с белой полосой, и фургон с приподнятой крышей, где располагались техники и научный отдел. В этом месте дорога изгибалась буквой S, и на уровне первого изгиба он заметил много припаркованных машин.

Он остановился позади них и зашагал к желтой ленте, которая перегораживала дорогу чуть дальше, там, где кончался асфальт, и едва не вывернул себе лодыжку, ударившись о какой-то булыжник. Там уже собралась небольшая толпа. Он подошел к молодому регулировщику.

– Капитан Ангард здесь?

Жандарм бросил на него осторожный взгляд.

– Кто его спрашивает?

– Сервас, Региональная служба уголовной полиции.

Молодой жандарм повернулся и направился к густым зарослям, которые наклонялись к самой воде чуть поодаль. Там, за деревьями и колючим кустарником, угадывались человеческие фигуры. Из-под густой зелени на серую стену вертикально падал белый от пены водопад. До них долетали шум воды и облачка свежести, принесенные легким ветерком с водопада. Облачка как будто появились из увлажнителя воздуха. Пели птицы, сияло солнце, подчеркивая полнейшее равнодушие природы, ее простодушие и жестокость. Вернувшийся молодой жандарм подошел к Мартену и приподнял заградительную ленту.

– Проходите.

Сервас слышал, как у него за спиной щелкали фотоаппараты, и надеялся, что его физиономия не попадет на страницы «Ля Депеш». Шагая по большим валунам, лежавшим вдоль берега, он обогнул рощу. Шум воды усилился.

И тут он увидел… Это было адское зрелище, тщательно продуманная мизансцена. Ни одной лишней детали. Высокая вспененная колонна воды разбивалась внизу о скалы, образуя несколько таких же бурных и шумных мини-каскадов и несколько углублений в скалах, напоминавших бассейны на термальных водах. Эти естественные бассейны, обрамленные скалами, были неглубоки: всего несколько десятков сантиметров. И в одном из них, в самом первом, у подножия водопада на коленях стоял убитый. Голова его была запрокинута назад и привязана к сцепленным за спиной рукам веревкой, которая несколько раз обвивалась вокруг лба и висков. Сервас видел его в три четверти со спины, но заметил, что рот у него широко открыт – возможно даже, что туда что-то вставили, чтобы держать его в таком состоянии. Скорее всего, он захлебнулся, потому что один из мини-каскадов падал ему прямо в горло. Конец веревки опускался в зеленоватую воду как раз на уровне его ягодиц, и Сервас заметил привязанный к нему плоский камень. Множество других камней были привалены к коленям и бедрам несчастного, вероятно, чтобы он не мог двигаться, и образовывали холм, из которого виднелся его голый торс.

Сервас за свою карьеру нагляделся всяких мизансцен, но то, что он сейчас видел, вне всякого сомнения, входило в топ-5. Но прежде всего он сразу узнал того самого блондина, что видел прошлой ночью: его короткие светлые волосы топорщились точно так же, как во время грозы…

Вокруг тела сновали техники. В дополнение к белым комбинезонам с космическими шлемами, к маскам-скорлупкам и синим силиконовым перчаткам, они надели еще большие резиновые сапоги. Они то и дело переходили от своих чемоданчиков и инструментов, лежавших на берегу, к телу посреди бассейна и обратно от тела к берегу.

У Серваса забилось сердце. Марианна, которая звонила ему из леса, блондин, увиденный в том же лесу, а теперь еще и труп блондина – во всем этом было слишком много совпадений. А он в совпадения не верил.

Что-то происходило в этих горных долинах… Что-то, что началось с момента побега Марианны. А может быть, и вызвало сам побег… Между всеми этими событиями есть связь, и эта связь приведет его к Марианне.

Его внимание привлекла группа людей, стоящих на берегу. Он сразу узнал толстый живот и копну рыжеватых волос Элюа Ангарда. А потом вдруг вздрогнул. Над всеми возвышался двухметровый гигант с длинной массивной шеей и квадратной башкой, как у какого-нибудь тотема или у статуи с острова Пасхи. Торчащие уши, глубоко сидящие черные глаза под выступающими надбровными дугами, военная стрижка…

Ролан Кастень…

Сервас с ним пересекся, когда занимался делом об убийствах в Марсаке, в элитном лицее, где училась его дочь Марго и где он и сам когда-то был студентом. Кастень был тогда прокурором при Территориальной инспекции жандармерии Оша. Порой их отношения переходили в настоящие бои, но потом молодой прокурор все-таки признал, что методы Серваса приносят свои плоды[19].

Осторожно вскарабкавшись по нагромождению скал на краю берега, Сервас подошел к группе, стоявшей на песчаном берегу.

Двое из них и еще один жандарм разговаривали с блондинкой, стоявшей к нему спиной. Она была в штатском. В легкой кожанке и джинсах. На вид он дал бы ей от тридцати до сорока. Но он знал, как обманчив может быть взгляд, когда смотришь со спины. Пистолет по-ковбойски висел у нее на боку… Несомненно, она была из полицейского отделения По. Он почувствовал в этой женщине что-то до дрожи знакомое. Этот силуэт ему явно о чем-то говорил… И вдруг по телу пошли мурашки. Не может быть…

Он подходил все ближе, и все взгляды обратились на него. Она тоже оборвала разговор и медленно обернулась. Сервас оторопел. Эти глаза, в которых танцевал свет, это лицо скандинавской красоты, одновременно холодной и сильной, которую она намеренно не подчеркивала макияжем…

Он постарался припомнить, когда же они виделись в последний раз. 2010 год. Целых восемь лет назад.

Она совсем не изменилась. Ну, по крайней мере, на первый взгляд. А пристально разглядывать ее он не решился.

Те же светлые волосы, тот же проницательный и ясный взгляд. И серебряное колечко в левой ноздре на месте, посверкивает на июньском солнышке.

– Привет, Мартен, – сказала Ирен Циглер.

12

– Привет, Ирен.

Она на миг замерла. Наверное, пыталась понять, что он здесь делает. Марианна, Кастень, а теперь Циглер. Такое впечатление, что он попал в машину времени.

– Ну, ясное дело, вы знакомы, – сказал Кастень. – Две тысячи десятый. Дело в лицее Марсака… Ну и дела, а?.. Майор, как поживаете? – спросил он и протянул ему свою огромную ручищу, в которой рука Серваса просто утонула, и он вспомнил, что кулак у Кастеня был тоже о-го-го.

– Капитан, – поправил его Сервас, осторожно пожимая ручищу, и снова повернулся к Циглер.

Он не знал, как себя вести. Обняться им при всех, как старым друзьям, или ограничиться рукопожатием в рамках устава?

– Мартен, – заговорила она, ничуть не заботясь об этом, – столько времени прошло… Что ты здесь делаешь?

Он пожал плечами.

– Да я тут был неподалеку… И кто-то мне сказал, что здесь произошло. Вот и приехал взглянуть. Никак не думал, что тебя увижу. И вас тоже, – добавил он, адресуясь к прокурору.

Такое объяснение, конечно, никого не убедило, но все сделали вид, что этого достаточно. По крайней мере, на настоящий момент.

– Любая добровольная помощь приветствуется, – философски прокомментировал Кастень. – Я запросил следственный отдел По и вот-вот должен получить информацию. Странно все это… Последний раз такое видели, когда у себя в бассейне утонула несчастная учительница литературы. А теперь этот… Вот уж точно сказано: жидкость нас всех объединяет.

Сервас подумал, что этой ночью видел блондина, но рассудил, что пока об этом говорить рано. Придет время – и он все расскажет Ирен. Наедине… Без свидетелей. Потому что придется объяснять, почему он оказался в этих лесах. Кто знает? Может быть, она сможет ему помочь снова найти Марианну.

– Личность установили? – спросил он.

– Тимотэ Хозье, – ответил Ангард. – Тридцать один год, житель Эгвива. Холост. Муниципальный служащий. Мелкий наркодилер.

– Причина смерти известна?

– Утопление, – отозвался гигант. – Взгляните на его живот.

Сервас обернулся к трупу. Живот парня, стоявшего на коленях в воде, был раздут, как бурдюк.

– Но на первый взгляд его чем-то ударили сзади. Наступил сильнейший шок, и он, несомненно, потерял сознание. Этим и воспользовались, чтобы его связать и оттащить к воде, как раз к тому месту, куда обрушивается водопад. Неизвестно, в какое время он там появился. Веревка, которой обмотаны его лоб и запястья, привязана к тяжелому камню на дне бассейна. Этот камень завален кучей других, каждый по несколько килограммов. Кроме того, у жертвы связаны руки, ступни и колени, так что высвободиться он вряд ли мог. Его приволокли и поставили прямо под струю водопада, а в рот засунули палку, чтобы он все время был открыт. Он наверняка сопротивлялся, потому что у него выбито несколько зубов, и есть глубокие раны на языке и на нёбе. Остальное можете себе представить. Его пищевод, желудок, кишечник и легкие сразу заполнила вода, он стал задыхаться, и в конце концов сердце остановилось, и он утонул. Вскрытие покажет.

Кастень произнес все это мрачным тоном, словно ему нелегко было говорить о таких мерзостях вместо утреннего приветствия. Он указал на лежащую в нескольких метрах от них у воды кучку одежды, отмеченную желтым пластиковым указателем с черным номером: одежда жертвы.

– На берегу нашли еще кое-что, – сказала Ирен, обращаясь к Сервасу.

Она махнула ему подбородком, чтобы шел за ней, и обогнула колючий кустарник. Наклонилась, чтобы показать ему песчаный берег, и на ее лице заиграли солнечные блики, отраженные водой.

Очередной желтый указатель с черным номером отмечал еще одну улику: четыре плоских камушка, лежавших на песке. На каждый из них красным маркером был нанесен знак: круг, треугольник, квадрат и буква X.

– Есть соображения, что это такое? – спросил он.

Ирен покачала головой: нет.

– Неплохо, а? – оценивающе протянул Кастень. – Ну и клиент нам попался. И нигде ни малейшего следа…

Сервас почувствовал, как волосы у него на затылке встают дыбом: да уж, это дело можно назвать как угодно, только не банальным. Он бросил взгляд на берег пониже бассейнов. Там уже собрались зеваки.

– Он мог приплыть по реке, – сказал он. – Надо хорошенько осмотреть берега.

– Я тоже так считаю, – с готовностью согласилась Циглер. – Вот только надо будет закрыть дорогу вниз по течению. А то сейчас там топчется куча народу, и если какие-то следы там есть, от них уже никакого толку нет.

Она испепелила взглядом Ангарда, который сразу втянул голову в плечи, как черепаха.

– Пусть кто-нибудь сфотографирует всех этих зевак, – прибавила она, – только незаметно.

«Обычная тактика, – подумал Сервас, – и в наше время, с его-то детективными телесериалами, все ее знают». Неподалеку работали техники: один делал замеры на берегу реки и по сторонам бассейна и диктовал их другому, а тот заносил все в планшет. Место происшествия фотографировали с разных точек. Циглер подошла к судопроизводителю, который записывал каждую деталь, опечатывал улики и готовился письменно изложить результаты осмотра места происшествия специально для магистрата-инструктора.

– Если понадобится, ты мне все это представишь на проверку хоть три раза. Я не хочу, чтобы адвокат потом придирался к каждой ерунде и развалил дело.

Она обернулась к Сервасу:

– Там, на берегу, есть еще кое-что.

Потом отошла от группы на несколько шагов.

– Здесь кто-то курил, – сказала она, указывая на очередную желтую табличку. – Там обнаружили десяток окурков. Либо убийца довольно долго здесь простоял, наблюдая, как его жертва умирает… то ли здесь стояли несколько человек… то ли окурки набросали задолго до убийства… трудно сказать.

– А время смерти?

– Около двух ночи.

Сервас снова подумал о своей ночной прогулке в лес. Он был в каких-то двух метрах от жертвы за два часа до ее смерти. Держать такую информацию при себе невозможно. Рано или поздно она всплывет и дойдет до начальства.

Когда Ирен Циглер наклонилась к земле, он увидел маленькую китайскую идеограмму, татуировку, которую она давно нанесла на шею. И растрогался, сам не зная почему. Когда-то они крепко дружили и во всем были заодно. А потом время и обстоятельства разлучили их. Несколько месяцев назад он узнал, что она снова вернулась в эти края, прослужив довольно долго в далеком полицейском участке. Он несколько раз собирался ей позвонить, но все откладывал звонок на завтра. Интересно, возникало ли у нее такое желание. А может, она про него просто и честно позабыла. Словно прочитав его мысли, Ирен подняла голову и посмотрела на него.

– Я много раз хотела тебе позвонить, с тех пор как вернулась сюда, – сказала она, пользуясь тем, что остальные от них довольно далеко. – Но знаешь, как это бывает: все откладываешь и откладываешь на завтра…

– Совсем как я…

Он поднял глаза на вершину водопада. Там, наверху, солнечные лучи пробивались сквозь зелень и, преломляясь, образовывали над водой маленькую радугу. В воздухе пахло сыростью подлеска и цветами. В душе у Серваса нарастала тревога.

– Вы столкнулись с чем-то необычным, – произнес он. – С чем-то действительно исключительным… и вызывающим беспокойство…

Она кивнула.

– Кто-то пытается оказать на вас серьезное давление, – прибавил он.

– Если бы это было в первый раз…

– В смысле?

Она помедлила в нерешительности, покосилась на остальных, стоявших поодаль, и тихо заговорила:

– Было еще одно убийство… несколько месяцев назад… Недалеко отсюда. Каким-то чудесным образом пресса не пронюхала о деталях этой истории: человек был убит в горах, и кроме его жены, нашедших его спасателей и нескольких жандармов никто не знает, в каком состоянии было тело.

Сервас напрягся. У него за спиной в лесу распевали птицы. Вернее, одна птица, сидевшая очень близко, повторяла одну и ту же ноту, без конца повторяла и повторяла.

– То есть?

– Этой зимой недалеко от хижины, у подножия горы, нашли человека примерно того же возраста, что и наш убитый. Его тоже сильно ударили, но не по затылку, а по лбу. Замерзший труп нашли на Черном озере. Его кто-то… раздел, положил на лед и в двадцатиградусный мороз поливал водой до тех пор, пока тело не покрылось ледяной коркой… Он умер от переохлаждения почти сразу после того, как ему вскрыли живот и засунули туда… гм… пластикового пупса.

Пластиковый пупс… Сервас содрогнулся. Чувство беспокойства и тревоги усилилось. То, что произошло здесь, намного превосходило все, с чем им приходилось сталкиваться ежедневно. И он тут же спросил себя: «А что, если эти люди имели контакты с Марианной и ее побег был как-то связан с обоими убийствами?»

– А расследование убийства в горах хоть что-то дало?

Лицо Ирен помрачнело.

– Ничего. Абсолютно ничего. Ни улик, ни следов, ни подозреваемых. Тем не менее я всех поставила на уши.

Значит, теперь она командует Региональной службой полиции. Он взглянул на блондина, которого техники были уже готовы освободить от камней и веревок, и ему подумалось, что живот у него был так же раздут, как у парня, убитого в горах. Два убийства с такими театральными мизансценами – и никаких улик. Он вздрогнул, и тревога усилилась еще больше.

– Мало шансов, что оба убийства совершили разные люди, – задумчиво сказал Сервас.

Ирен бросила на него острый, отчаянный взгляд.

– Да ни одного.

Она указала на четыре камушка, лежащих на земле.

– Возле озера нашли два таких же: один с крестом, другой с треугольником.

13

– Мы можем поговорить? – спросил Сервас.

Она быстро огляделась.

– Ты имеешь в виду… только я и ты, и больше никто?

– Да.

Она стряхнула с руки осу.

– Я слушаю.

Он посмотрел на остальных. На них никто не обращал внимания, да и шум водопада заглушал голоса.

– Прошлой ночью я кое-что видел…

Она не сводила с него глаз.

– Что именно?

– Недалеко отсюда есть монастырь…

– Аббатство Отфруад, – подтвердила она.

– Около полуночи я был в лесу за монастырем и видел этого типа (он махнул рукой в сторону блондина, которого вытаскивали из воды) в компании монаха. Монах дал ему деньги в обмен на наркотик.

Ирен посмотрела на него с недоверием.

– А что ты забыл в лесу в полночь?

– Сложно объяснить… Я разыскивал одного человека…

– Кого?

– Ты помнишь Марианну Бохановски?

Она нахмурила брови.

– Конечно.

– Знаю, что тебе это покажется невероятным, но она недавно снова объявилась… Позвонила мне и попросила о помощи… За две ночи до того… Все заставляет думать, что звонила она из леса. Но я потерял ее след…

Ирен Циглер с минуту молча его разглядывала.

– Ты кому-нибудь рассказывал о Марианне?

– Только Венсану.

Она, казалось, обдумывала все, что только что услышала.

– Невероятно, – прокомментировала она, наконец. – Сколько же лет прошло?

– С тех пор как она пропала? Восемь…

– Господи! И ты собираешься снова открыть дело?

– Я не могу. Это должен сделать кто-то другой.

– Почему?

– Я отстранен от работы.

Ирен вытаращила глаза.

– Что?

По ее телу прошла дрожь. Мартен махнул рукой, словно хотел сказать: да это все не так уж важно.

– Долгая история. Мне предстоит дисциплинарный совет.

Он увидел, как вспыхнуло ее лицо, и понял, что она очень рассержена. Она бросила на него мрачный взгляд.

– Мартен, черт тебя побери! Что ты здесь делаешь, если ты отстранен?

– Надо допросить того монаха, – настаивал он.

– Ты не имеешь права здесь находиться! Я вовсе не хочу, чтобы кто-то одним своим присутствием развалил мне дело!

– Предположим, что меня здесь нет…

– Кастень тебя видел, Ангард тебя видел, и остальные тоже… Может, ты и на фото попал. Вот дьявол! Если узнают, меня точно отстранят от расследования!

Несколько секунд они молча глядели друг на друга.

– Скажем, что я просто мимо проходил… Но монаха кто-то должен допросить, Ирен.

– Что значит «кто-то»? А кто его будет допрашивать?

Она подавила вздох.

– Ты сам-то сможешь его опознать?

Он решительно на нее взглянул.

– Да. Я абсолютно уверен.

Ролан Кастень отделился от группы жандармов и техников и теперь медленно шел к ним вдоль берега. Его высокую фигуру освещало утреннее солнце, и, увидев его, Мартен вдруг подумал о глиняном великане, который в мистической еврейской легенде назывался Голем.

– Жди меня через три часа возле жандармерии, – быстро сказала Ирен. – А пока ждешь, не маячь лишний раз перед глазами, постарайся, чтобы о тебе позабыли.

14

Ирен Циглер дожидалась его за рулем огромного внедорожника «Форд Рейнджер» цветов национальной жандармерии, который он уже видел на месте преступления. Сервас вспомнил, что их первая встреча состоялась на борту вертолета. Она тоже была за рулем, и они поднялись тогда к самым вершинам. У него кружилась голова, и он чувствовал себя маленьким и беспомощным в компании этой женщины.

Потом несколько раз она спешивалась с мотоцикла, амазонка в черном кожаном костюме, без комплексов, с пирсингом, с татуировками, вооруженная ноутбуком и кучей идей, как надо строить новую полицию. Рядом с ней он, наверное, выглядел старым, заплывшим реакционером. Впрочем, наверное, так его и воспринимали те, кто был не способен отличить видимость от сути и шагал по жизни, вооруженный несокрушимой уверенностью.

Потом он лучше узнал Ирен и обнаружил, что под этой кирасой скрывалась личность сложная и незаурядная, из породы людей, которым всегда бывает мало только одной истины. Они подружились, во всяком случае, тогда ему так казалось.

Едва он уселся на пассажирское сиденье, она тронула машину с места, не произнеся ни слова. Примерно через километр, уже выехав из города, она сказала:

– Давай договоримся: если меня кто-нибудь спросит, я скажу, что не знала о твоем отстранении. Ты здесь оказался по своим делам, и мы случайно пересеклись. Ты в расследование не вмешивался, а просто наблюдал со стороны. Ты не давал никаких советов, и твое имя не будет нигде фигурировать. Это понятно?

Они взглянули друг на друга.

– А теперь рассказывай. За что тебя отстранили?

Сервас, зная, что дорога предстоит не ближняя, по возможности кратко рассказал о событиях прошлой зимы. Она внимательно слушала, но ему показалось, что с каждой фразой в ней нарастает недоверие. Наконец она улыбнулась.

– Значит, ты теперь стал отцом-одиночкой.

– А ты? Когда мы виделись в последний раз, ты была с…

– С Жужкой… Мы и сейчас вместе.

Жужка была девушкой, с которой Ирен жила, когда они познакомились. Такая же яркая брюнетка, как Ирен – яркая блондинка. Во время расследования серии убийств в Сен-Мартен-де Коменж она руководила ночным клубом «Розовый рай» или что-то вроде того. Похоже, Ирен не хотела больше касаться этой темы, по крайней мере, сейчас: в ее голосе он уловил напряжение.

– А Региональная полицейская служба? – спросил Мартен.

– Я получила должность директора управления в прошлом году. Дело движется. Работа хорошая. Но это расследование будет непростым.

– Тебе же всегда нравились непростые дела. Здесь поверни направо.

Они въехали в лес, и дорога пошла наверх в горы.

– На этот раз дело обещает стать резонансным, – сказала она. – Это еще чудо, что в первый раз никто не проболтался. Зато сейчас пресса возьмется проводить параллели.

– А ты заметила, что у жертв есть еще общая деталь?

– Вздутый живот, то есть намек на беременность?

– Да.

Сервас вдруг почувствовал, что все идет как в старые добрые времена. У них создалась особая группа. Они полностью друг друга дополняют, а внутреннее соперничество заставляет их превосходить друг друга. Он взглянул на Ирен. По ее лицу скользила тень листвы, а солнечные лучи, пробегая по загорелой коже, высвечивали легкий светлый пушок.

– А этот блондин, Тимотэ Хозье… Ангард сказал, что он был дилером… Он есть в TAJ, картотеке ранее судимых?

– Да. Видимо, в его прошлом надо порыться. С его родителями уже связались. Они живут в Тулузе. Отец – гинеколог.

– Гинеколог?

Она быстро на него взглянула.

– Да, знаю. Я подумала о том же. Но, может быть, это совпадение. Парня, которого нашли на озере замерзшим, звали Камель Эсани, ему было двадцать девять лет. Служил в охране. Спортивный, увлекался горным ориентированием. Был женат, имел сына трех лет. По свидетельству жены, употреблял травку, а если предоставлялся случай – то и кокаин, и экстази. Надо проверить, не являлся ли Хозье его дилером. У нас было время порыться в его прошлом.

– Ну и?

– Был способен на жестокость. Его жена не раз оказывалась в больнице. И всякий раз она, так сказать, о чем-то оживленно дискутировала с дверью, а однажды принялась грызть стену. Соседи часто слышали крики, и это отнюдь не были крики радости. На его счету и другие факты агрессии. Он был осужден за то, что избил шофера, который ему посигналил.

– «Служил в охране» – а это как понимать?

– Он устанавливал камеры слежения и тревожные кнопки частным лицам. Занимался слежкой по поручению своей конторы.

Сервас удивился.

– А разве прошлое людей, которые занимаются подобной работой, контролю не подлежит?

Она снова усмехнулась, словно он сказал что-то забавное.

– Конечно, подлежит. Им выдают удостоверение в Национальном Совете частных охранных предприятий сроком на пять лет. По правилам работодатель обязан раз в год подтверждать, что удостоверение его работника действительно. Для этого существует специальный сайт. Но – вот беда: там очень неудобный интерфейс, это раздражает. И если на предприятии служат десятки человек, как в случае с Эсани, то хозяин зачастую забывает зайти на этот сайт. В результате, если работник был осужден в течение этих пяти лет, как наш клиент, то работодатель узнает об этом, только когда пятилетний срок пройдет.

Ирен подмигнула Сервасу.

– Более того: в формуляре обновления удостоверения Национального Совета частных охранных предприятий Совет сам предупреждает служащих, что согласие или отказ на его запрос будет послан ему на дом, однако работодателя никто и никаким образом не известит. Иными словами, он сам должен решить, информировать Совет или нет, на кого он работает!

Ирен вела машину споро, на взгляд Мартена, слишком быстро проходя повороты и поднимая в воздух прошлогоднюю листву из ложбинок.

– А ты? Объясни мне, что произошло, когда Марианна тебе позвонила.

Он коротко описал ту кошмарную ночь, когда получил звонок.

– Один из монахов нашел телефон на дороге, – заключил он, – и я проявил на нем отпечатки пальцев. И попросил Ангарда отдать их на анализ.

– И для этого надо задействовать наши службы…

– Именно.

– Думаешь, удастся выявить связь?

Они переглянулись.

– Я об этом думал… Но на данном этапе выдвигать гипотезы пока рано.

Внизу появилось аббатство. Выдержанное в охряных и розовых тонах, с шестиугольной колокольней и сдвоенными дверными и оконными проемами, оно казалось каменным ковчегом, выброшенным на зеленый берег. Символом веры, который люди разместили внутри грозного и безмолвного Бога.

– Выглядит довольно уединенно, – заметила она. – Как можно жить в таком месте?

Сервас улыбнулся: он помнил, что Ирен всегда нравилась ночная жизнь.

Взгляд аббата перебегал с нее на него и наконец остановился на Сервасе. Молчание длилось всего несколько секунд. Когда отец Адриэль заговорил, в его голосе звенел с трудом сдерживаемый гнев:

– Вы утверждаете, что видели одного из наших монахов прошлой ночью в лесу с тем, кто потом был убит? И видели, как он давал этому человеку деньги в обмен на… наркотик?

Сервас кивнул, не открывая рта. О поцелуе, который за тем последовал, он предпочел умолчать. И о пачке купюр у монаха тоже. Это он припас для допроса.

– Чего вы ждете от меня? – спросил священник.

– Чтобы вы собрали ваших монахов, – твердо ответила Циглер, – для того, чтобы мы могли идентифицировать этого человека и задать ему соответствующие вопросы.

Опять наступило молчание. Не говоря ни слова, аббат кивнул. Ему в очередной раз объявили новую религиозную войну, которую, похоже, он вряд ли выдержит.

Двадцать пять монахов выстроились в ряд в зале капитула. Черные наплечники, из-под белых одеяний еле видны сандалии. Высокие и низкорослые, старые и молодые. Старых больше, чем молодых. Старение монашеских общин наблюдалось во многих аббатствах. За спинами монахов Сервас различал, как в садах внутреннего двора, освещенных солнцем, яркими красками вспыхивали цветы.

Аббат медленно шел вдоль строя, заложив руки за спину, как генерал перед своим войском. Сервас подумал, что в стенах монастыря он оставался pater familias, отцом семейства, всегда насупленным, строгим и бдительным. Но сейчас бдительность его потерпела поражение, и глаза сверкали яростью. По мере того как он рассматривал монахов одного за другим, он все больше становился похож на разъяренного орла.

Сервас был согласен с Ирен, что не стоит перед всеми называть имя того, кого он видел в лесу, а лучше будет допросить их всех по одному. Они попросили аббата выделить им комнату, где они могли бы заняться этим с полным соблюдением тайны следствия, но тот вдруг воспротивился:

– Что же, вы не скажете мне, кто это был?

Сервас засомневался: может ли он скрыть от главы общины личность монаха-беглеца?

– Будет лучше, если вы потом сами их допросите, – сказал он, смягчая удар. – Ведь вы дадите виновному возможность сознаться и, возможно, сделать первый шаг к искуплению.

– Искупление – слово великое и прекрасное, – резко бросил настоятель. – Негоже его употреблять налегке… В наше время такими словами слишком легко разбрасываются. Только и слышишь: искупление, прощение, раскаяние, покаяние, исправление. Словно достаточно щелкнуть пальцами или преклонить колена, чтобы искупить свою вину и войти в согласие с Богом и людьми… Впрочем, вы, несомненно, правы.

Он отступил на несколько шагов и осмотрел небольшую аудиторию.

– Эти люди из полиции, – быстро сказал он. – У них есть к вам несколько вопросов. Как вам известно, недалеко отсюда произошло ужасное событие. Вас будут вызывать по одному. Я прошу вас ничего не скрывать и отвечать с полной искренностью, как отвечали бы мне.

Если в последней фразе и содержалась некоторая доля иронии, он не подал виду. Допросы начались в маленькой комнате с совершенно голыми стенами, если не считать большого деревянного креста и скамеечки для молитвы. В комнату принесли стол и три соломенных стула. Первыми явились трое монахов. Брат Этьен, темноволосый, курчавый и невероятно худой, работал на кухне. Брат Эрве, колосс, который разговаривал тоненьким фальцетом, занимался огородом и фруктовым садом. Брат Эли, маленький лысый человечек с бегающими глазками, ведал счетами, учетом и контролем.

Сервас вспомнил, что все трое участвовали в ночном поиске. Помимо этого никто ничего не видел и не слышал.

Ему очень захотелось закурить, и он сунул в рот антиникотиновую жвачку, прежде чем открыть дверь четвертому. От группы ожидающих своей очереди монахов отделился толстый приор. Проходя мимо, он бросил на Серваса угрожающий взгляд.

– Можете не закрывать дверь, мне скрывать нечего, и выйду я быстро, – сообщил им брат Ансельм.

– Мы сами решим, закрывать или нет, – оборвала его Циглер, и Сервас увидел, как расширились две черные точки в середине мутных голубых глаз, когда приор на нее взглянул.

«А ведь этот человек способен на вспышки гнева», – подумал он.

– Садитесь, – твердо сказала Ирен, поскольку приор остался стоять.

Тот нехотя подчинился.

– Вы управляете монастырем и замещаете отца Адриэля в его отсутствие. Это так?

– В основном да.

И тут же стал искать другое определение:

– Скажем так, он занимается делами духовными, а я – земными. Мы представляем собой два столпа, на которые опирается это аббатство.

По всей видимости, брат Ансельм был высокого мнения о своей роли в общине.

– Следовательно, если кто и знает обо всем, что происходит в стенах монастыря, так это вы?

– Совершенно верно.

– Известно ли вам о некоторых нарушениях устава или о… скажем так, проступках братьев?

Толстые губы любителя покушать растянулись в улыбку.

– О проступках против чего? Против нашего устава или против правосудия?

– Отвечайте, пожалуйста.

Приор пожал плечами.

– Мы достаточно изолированы, но полностью не избежали того упадка, что царит повсюду в это бурное время. У нас есть паршивые овцы, это верно…

– И одна из этих паршивых овец имеет дурные наклонности?

– Уже не имеет.

– А раньше?

– Раньше имела…

– Можете изложить подробнее?

– Брат Циприан. У него были проблемы с наркотиками. Мы помогли ему избавиться от зависимости и отказаться от них. Сегодня он вернулся в наши ряды. Он чист, как у вас говорят.

– А какой наркотик он употреблял?

– Кокаин, крэк…

– Вы держите его под наблюдением?

Приор бросил на Циглер острый взгляд.

– Устойчивость нашего сообщества зиждется на ответственности каждого из его членов и на доверии, – отчеканил он. – Здесь взрослые люди, а не дети. Я здесь не для того, чтобы строить из себя… полицейского.

– Короче, по ночам вы чувствуете себя в полной безопасности.

Брат Ансельм оглядел Ирен с головы до ног.

– Я действительно очень крепко сплю.

Стоявший за его спиной Сервас видел жирный затылок приора. Сбритые наголо волосы начали отрастать и топорщились седым пухом, образуя на шее валик вроде ошейника.

– К чему эти вопросы? – огрызнулся монах. – Вы кого-нибудь подозреваете?

– Мы пытаемся понять, мог ли один или несколько ваших монахов ночью покинуть монастырь и, гуляя по лесу, что-нибудь увидеть, – ответила Ирен.

Толстяк нахмурил брови.

– Какого дьявола, прошу прощения за выражение, кому-то из нас понадобилось бы гулять ночью по лесу? Абсурдная идея.

– Необязательно, – вступил Сервас, понимая, что вторгается на территорию Циглер, и выходя из роли наблюдателя.

Приор обернулся.

– Это что, трюк такой у сыщиков: один спереди, другой сзади? Типа добрый коп – злой коп?

Э, да он, в конце концов, не так уж и далек от мира. И куда делся весь его церковный лексикон? Небось заходит к братьям посмотреть какой-нибудь сериал или фильм со сценами насилия. А вот где границы, отделявшие их от общества, Сервас пока не знал.

– А вы сами, – сказала Циглер не без коварства, – не имеете дурных наклонностей, вас не мучает бессонница или тревога?

В том, как приор заерзал на стуле, Сервас уловил признаки беспокойства.

– Нет.

Что-то ты слишком быстро ответил.

– Я вам уже сказал: сплю довольно крепко. Наш жизненный распорядок не оставляет времени на праздность. К тому же праздность – враг души. Между литургией и множеством дневных работ промежутки очень редки. Летом мы встаем в четыре утра к первой службе, ко всенощной, еще до рассвета. Потом в семь пятнадцать идут лауды, в девять пятнадцать час третий, час шестой незадолго до полудня, час девятый в два часа пополудни, вечерня в пять пятнадцать пополудни и повечерие в восемь часов. Есть еще Часы Большие и Малые, есть время индивидуальной молитвы. И при этом надо еще заниматься своими делами, выполнять ежедневные работы по поддержанию порядка. Как видите, наши дни длинны и утомительны. Здесь вовсе не лагерь отдыха, – подытожил он с беспримерным самодовольством.

Сервас подумал, что приор пытался утопить их в потоке абсолютно лишней информации, как обычно делали в Тулузе главари мелких банд, которые проходили через комиссариат.

– Благодарю, отец мой, – сказала Циглер, – позовите, пожалуйста, следующего.

Толстяк тяжело поднялся и зашагал к выходу. Открыл дверь. Подал знак монахам, ожидавшим своей очереди. Отвернувшись от двери, Сервас переглянулся с Циглер. Она пожала плечами.

Когда же он повернулся, чтобы взглянуть на следующего, перед ним в луче солнца, падавшем из окна, стоял тот самый монах-беглец, за которым он следил прошлой ночью.

15

Совсем мальчик, подумал Сервас. Детское лицо, большие светло-голубые глаза, обрамленные длинными каштановыми ресницами, маленький рот с красными, как смородина, губами… Пухлые щеки сразу же зарделись под пристальным взглядом сыщика. Ростом парень был около метра семидесяти, а на подбородке пробивалась бородка, больше похожая на юношеский пушок.

Он уставился на Циглер, и Сервас понял, что присутствие женщины его смутило.

– Садитесь, – сказала Ирен.

В ее голосе послышались сухие нотки школьной директрисы той эпохи, когда в ходу еще были телесные наказания. Парень повиновался, стараясь занять на стуле как можно меньше места. Вне всякого сомнения, будь у него плащ-невидимка (Сервас читал Гюставу «Гарри Поттера», хотя тот и понял далеко не все), он бы поспешил исчезнуть.

– Итак, вы…? – спросила Ирен.

– Э-э… брат Циприан.

Что там говорил отец Ансельм? Что мальчик чист. Ага, как же… Из-за спины монашка Сервас сделал Циглер незаметный знак, и она тут же выпрямилась на стуле и посмотрела парню прямо в глаза. Ледяным взглядом. Лесной скороход опустил глаза. Сервас был уверен, что не пройдет и пяти минут, как он сознается.

– Вы страдаете бессонницей? – спросила Ирен.

– Что?

– Вы собираетесь заставить меня повторять каждый вопрос?

Тон был безапелляционный. Брат Циприан съежился.

– Я… Бывает, что я плохо сплю… Несмотря на то, что у нас нет времени, чтобы…

– Чтобы что?

– Чтобы отдыхать…

– Я вижу. И что вы делаете, когда вам не удается… заснуть?

– Читаю… слушаю музыку… молюсь, – быстро прибавил он, словно только что вспомнил, что он монах.

– Вы молоды, наверное, нелегко такому, как вы, все дни проводить здесь.

– Это жизнь, которую я выбрал.

– Почему вы сделали такой выбор?

Он оглядел полицейских одного за другим.

– Я… я думал, что меня станут спрашивать, не видел ли я чего.

– Когда? – ледяным тоном произнесла Циглер.

– Ну… в ту ночь, когда…

– И что? Вы что-нибудь видели?

– Нет, нет, я был в постели.

– В самом деле?

Он быстро закивал.

– Тимотэ Хозье, – это имя о чем-нибудь вам говорит? – спросил Сервас.

– Нет.

Ирен Циглер изобразила удивление.

– Нет?

Монашек смутился.

– Ну, может быть…

– Так «нет» или «может быть»?

Голос ее все больше леденел.

– Не знаю.

– Ах вот как? Однако тебя видели с ним вместе в лесу за два часа до его смерти.

– Что?

Сервас увидел, как Циглер встала, взяла свой стул и медленно потащила его вокруг стола, чтобы сесть как раз позади монашка. Потом она наклонилась к нему так близко, что он, наверное, почувствовал в ухе ее дыхание, и очень тихо, но ясно шепнула ему на ухо:

– Еще одно идиотство – и я посажу тебя в камеру с сутенерами, проститутками и насильниками. Они с восторгом проведут ночь с таким, как ты…

На мгновение он совсем растерялся. Нижняя губа задрожала, глаза наполнились слезами, а дыхание стало сиплым.

– Я слушаю, – шептала ему на ухо Циглер с терпением почти материнским. – Отсюда просто так не выходят, ты мое слово знаешь.

Молчание.

– Тимотэ продает мне наркотик… Я… Я начал, еще когда был студентом в По… Но сейчас я употребляю гораздо меньше, чем раньше, клянусь вам. Господь помогает мне избавиться от демонов. Шаг за шагом, понемногу. Такие дела в один день не делаются…

Стоя рядом со стулом Циглер, Сервас наклонился к другому уху парня.

– Я видел, как ты с ним целовался.

Румяные щеки брата Циприана стали багровыми.

– Я его не убивал… – пробормотал он. – Это не я!

Сервас взглянул на него. Теперь он буквально пылал и вытирал пот со лба тыльной стороной ладони.

Циглер встала, взяла свой стул и вернулась на прежнее место напротив монашка.

– Расскажи нам о Хозье. Как ты с ним познакомился?

Монашек долго подыскивал слова.

– Когда я приехал в Эгвив, я знал, на что иду. Знал, что без травки или порошка долго не протяну…

– То есть все, что рассказывал тут брат Ансельм про то, что ты чист, полная ерунда?

Она посмотрела ему прямо в глаза, и он отвел взгляд.

– Да, на какой-то момент так оно и было. Но я снова сорвался…

– А дальше?

Он помедлил.

– Это случилось уже потом. Тимотэ словно читал мои мысли… словно угадывал каждое мое… желание…

– Расскажи нам о нем.

От волнения глаза у него заволокло дымкой, зрачки замерцали.

– Тимотэ был недобрым человеком… Человеком без морали. Для таких, как он, делать зло – вторая натура. Врать, мошенничать, воровать, угрожать, обманывать… Он все это обожал. Он подчинялся только своим самым… разрушительным и нездоровым порывам. Не знаю, до каких пределов он мог бы дойти. Иногда он меня просто пугал.

Сервас вспомнил то ощущение опасности, которое охватило его, когда он увидел в лесу блондина.

– Но бывали моменты, когда я не мог противиться его… притягательности.

– Ты знал кого-нибудь из его клиентов? – спросила Ирен. – Его круг общения?

– Нет, к сожалению.

– Может, он чувствовал себя в опасности? Чего-нибудь боялся? Или кого-нибудь?

Он покачал головой.

– Я бы рад вам помочь, – жалобно оправдывался парень, – но я не знаю. Клянусь. Он никогда со мной об этом не говорил.

– А о чем он с тобой говорил? Он тебе доверялся?

– Несколько раз.

– И что он тебе поверял?

Юный монах помолчал, собираясь с мыслями.

– Ну, вот, к примеру, у него была навязчивая идея…

Циглер дожидалась продолжения.

– Он был одержим всем, что относилось к религии. Предметами культа, ритуалами, статуями, живописью, текстами… Об этом он знал все, это его завораживало, он обожал об этом говорить. И все спрашивал себя, существует ли ад. И еще постоянно говорил мне, что я должен помочь ему спасти душу… Что в прошлом он совершил что-то ужасное.

Ирен отреагировала, и от Серваса это не укрылось.

– И что он говорил?

Взгляд брата Циприана скользнул с одного на другую, потом остановился на Ирен.

– Он рассказал, что в шестнадцать лет убил свою сестренку. И даже посещал психиатра.

Циглер смотрела на монашка, разинув рот.

– И ты поверил? Думаешь, он говорил правду?

– Я нашел в интернете статьи того времени. Он был несовершеннолетний, и его имя не указывали. Но все сходилось: возраст, внешность, то, что отец был гинекологом…

– А кто был психиатр? Он тебе говорил?

– Нет.

Циглер и Сервас переглянулись.

– А что еще ты знаешь о Тимотэ?

– Он ненавидел отца…

Монах произнес это как вещь абсолютно очевидную, и Сервас подумал, что именно это их и объединяет.

– Откуда ты достаешь деньги? – спросила Ирен.

– Отец… Он посылает мне деньги каждый месяц, я заставил его поверить, что это для аббатства.

– А что ты делал в ту ночь после того, как встретился с Тимотэ? – поинтересовалась Циглер.

Они снова вогнали его в краску.

– Вам ведь это хорошо известно, вы следили за мной… И вы прекрасно знаете, что потом я сразу пошел спать.

Сервас не стал уточнять, что при сем он не присутствовал.

16

Вокруг бушевало теплое лето. Но у Серваса вдруг возникло ощущение, что на землю опустился сумрак, хотя солнце стояло в зените.

– Не нравится мне эта история, – сказала Циглер, направляясь к машине. – Совсем не нравится.

Сервас ничего не ответил, но чувствовал примерно то же самое. За всем этим стояла какая-то жестокая реальность, и они видели только ту ее часть, которая была снаружи. Он вспомнил молодого светловолосого парня, стоящего на коленях у водопада с широко открытым ртом и раздутым от воды животом. Мартен боялся худшего. Сейчас они стояли на пороге чего-то несоизмеримого. Снова сев за руль, Ирен сделала несколько телефонных звонков по поводу психиатрического досье Тимотэ Хозье и попросила, чтобы узнали имя врача, который его наблюдал.

– Надо как можно скорее поговорить с родителями, – сказала она. – Их только что предупредили, они уже едут. А пока ждем, можно взглянуть на место, где он вырос. Бригада уже там.

Они доехали до Эгвива, свернули на каменистую, всю в выбоинах дорогу, идущую вверх по холму над городом, и припарковались у бровки тротуара за фургоном научной бригады. Низкое кирпичное здание стояло в заброшенном саду, заросшем акациями и сорной травой.

Они двинулись по аллее, мощенной растрескавшейся плиткой, которая шла между старым прицепом, стоявшим на стеновых блоках, и корпусом «Фольксвагена» без лобового стекла. А дальше виднелись съеденные ржавчиной велосипеды, напоминавшие кораллы, какие-то обломки и консервные банки, сквозь которые проросла крапива. Вдоль левой стены они дошли до входной двери без крыльца. Сервас попытался заглянуть внутрь, но окна плотно закрывали коричневые шторы. Когда они прошли в дом, надев латексные перчатки и бахилы, их поразил ужасающий запах отбросов и сгнившей еды. Вонь стояла такая, что, казалось, воздух сгустился. Повсюду жужжали полчища мух.

По дому сновали техники в комбинезонах и защитных масках. Они снимали отпечатки пальцев, брали на анализ следы ДНК, различные волокна. Их сравнят с материалом, взятым на месте преступления, и занесут в каталог.

– Фу, гадость, – сказал Сервас, зажимая нос.

Внутри дома царил невообразимый кавардак: вещи громоздились в полном беспорядке, как в пещере Али-Бабы. Что-то действительно ценное валялось рядом с каким-то барахлом, не оставляя ни сантиметра свободного места. Стопки старых газет и журналов, разные безделушки, гроздья пластиковых мешков, набитых предметами, опознать которые было невозможно.

Синдром Диогена.[20]

В гостиной, на столе, заставленном невероятным количеством полных пепельниц, грязных стаканов, пивных и винных бутылок, валялись, еще в алюминиевой обертке, пробирная чашечка и медицинский жгут. Внимание Ирен привлек ноутбук, лежавший на стойке американской кухни. На нем было полно пыли и отпечатков. Она указала на него технику, и тот утвердительно кивнул. Открыла ноутбук, что-то напечатала и снова закрыла.

– Он запаролен.

Он понял, что она ищет. Возможно, Хозье хранит в ноутбуке список своих клиентов? Номера телефонов? Телефон Ирен зажужжал, она ответила. Звонили из Региональной службы, и она нажала кнопку громкой связи.

– Все, что рассказал вам монашек, верно, – объявил голос в трубке. – После того как Тимотэ Хозье в две тысячи втором убил свою двенадцатилетнюю сестру Юдифь, он восемь лет провел в специализированных институтах. Двое психиатров, осмотрев его, пришли к заключению, что он не подлежит уголовному наказанию, и поместили его в психиатрическую клинику. Шесть лет он провел в одном учреждении и два года в другом. А потом, видимо, кто-то решил, что он выздоровел, и его выписали. Затем он получил место муниципального служащего, но мадам мэр Эгвива отстранила его от охранной деятельности, поскольку он находился в психиатрической больнице.

– А почему он поменял место лечения? – поинтересовалась Циглер. – Возникли проблемы? У него были приступы агрессии? Его отправили в Клинику для сложных больных?

В Клинике для сложных больных содержались пациенты, которые могли представлять опасность для окружающих и для самих себя.

– Нет, просто в заведении, где он находился, произошел пожар, – ответил голос в трубке. – Пришлось распределить пациентов по всей Франции. Речь шла об опасных пациентах, агрессивных, весьма специфических профилей.

Ирен и Сервас нервно переглянулись. Напряжение нарастало. Сервас почувствовал, как у него свело желудок.

– А в какой клинике он находился в первый раз? – спросила Ирен низким, глухим голосом.

– В Институте Варнье. Институт находился…

– Я знаю, где он находился, – оборвала она.

Она на секунду замолчала и быстро взглянула на Серваса.

– Есть психиатр, который наблюдает его сейчас?

– Да. Габриэла Драгоман, психиатр. В том числе и детский. Родилась в Румынии, во Францию переехала в возрасте десяти лет. У нее в Эгвиве частный кабинет, и она практикует в местных больницах. Дать вам ее адрес?

– Да, пожалуйста.

Ирен отсоединилась и пристально посмотрела на Мартена. А у того возникло чувство свободного падения. Институт Варнье… Вот прошлое и всплыло на поверхность еще раз… Напросилось к ним за стол, как гость, которого никто не хочет видеть, потому что все знают, что он испортит праздник. Зима 2008–2009. Снег, белизна. И внутри, и снаружи. Безлюдное место. В глубине долины. Архитектура, типичная для зданий, выстроенных в начале XX века. В Институте Варнье содержались чрезвычайно опасные преступники, которых суд признал невменяемыми. Несколько секунд Циглер и Сервас молча смотрели друг на друга.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – сказала она. – Это может быть и простое совпадение.

– Что-то слишком много совпадений.

В Институте Варнье, когда там находился юный Тимотэ Хозье, содержался еще один пациент, знаменитый на всю клинику: бывший прокурор трибунала Женевы, серийный убийца Юлиан Гиртман[21]. Человек, который похитил Марианну.

Связь между Марианной и этими двумя убийствами все же была. Очень тонкая. Косвенная. Почти неуловимая. Но все-таки связь.

– Ну, что, навестим психиатра? – спросил он.

17

– Говорю тебе, ты держишься в стороне, – наставляла его Ирен. – В разговор не вмешиваешься, а только наблюдаешь.

Сервас молча кивнул и снова принялся разглядывать окружающий пейзаж. Они проехали последние дома Эгвива и поднимались по склону среди лугов, сбегавших с высоченной скалы над самыми городскими крышами, как вдруг перед ними возник дом Габриэлы Драгоман, словно подвешенный в небе.

Ультрасовременный бетонный бункер со сверкающими на солнце застекленными дверями. Выверенные линии, причудливая отделка углов, все плоскости с наклоном. Ну просто цементный корабль на фоне пейзажа, достойного «Звуков музыки»[22].

Сервас где-то читал, что в мире в год производят по кубометру бетона на душу населения. Он представил себе, как каждый житель планеты получает в подарок куб из великолепного бетона с длиной ребра в метр. К этому еще прилагаются кубы прошлых лет и кубы для всех членов семьи. Это же получается настоящая «мировая бетонизация».

Он прекрасно понимал, что такого рода мысли возникают, чтобы вытеснить другие. Он нашел связь между убийствами и Марианной. Найти-то нашел, а как истолковать – не знает. Тимотэ Хозье содержался в Институте Варнье. Встречался ли он с Юлианом Гиртманом? Гиртмана держали в полной изоляции вместе с шестью другими постояльцами в блоке А. Он никогда оттуда не выходил. Обычно у пациентов профиля Хозье не было ни малейшего шанса с ним пересечься. Но что считать нормальным для Института в то время?

Ирен припарковала свой «Форд Рейнджер» на трехместной стоянке рядом с новеньким сверкающим «Рейндж Ровером». Сервас оглядел вездеход, потом дом. Интересно, какие еще источники дохода, кроме психиатрии, были у Габриэлы Драгоман? Может, она удачно инвестировала на бирже? Или написала много статей о том, как лучше всего подавить негативные эмоции и жить в гармонии с природой? Надо будет проверить.

Они поднялись по широким бетонным ступеням, ведущим на террасу, и позвонили. От вида на горную гряду и долину захватывало дух. Вместо колокольчика или звонка они услышали звук тибетского гонга.

Белая дверь распахнулась, и на пороге появилась Габриэла Драгоман. Взглянув на нее, Сервас решил, что такая худоба либо вызвана анорексией, либо дама побывала в руках пластического хирурга. Об этом говорили слишком полные губы, слишком прямой нос и неестественно натянутая кожа. Светлые волосы, остриженные сзади до состояния короткой щетины, спереди падали затейливой прядью на густые черные брови и водянистые серые глаза. Он дал бы ей лет сорок пять. Циглер достала удостоверение.

– Капитан Ирен Циглер, следственный отдел полиции По. Мы бы хотели пообщаться с вами по поводу вашего пациента, Тимотэ Хозье. Его обнаружили…

– Да, я в курсе, – отрезала докторша, поджав губы. – Ужасная новость.

– Нам хотелось бы задать вам несколько вопросов.

Доктор Драгоман смерила их взглядом одного за другим.

– Да, конечно, я понимаю. Однако надеюсь, вам известно, что я обязана хранить медицинскую тайну.

– От этого обязательства мы с легкостью вас освободим в рамках уголовного расследования, – возразила Циглер. – Я не уверена, что оно применимо к мертвому пациенту… Если вы не против, лучше не терять времени зря. Тем более что ваши пояснения как практикующего врача будут для нас очень ценны.

По губам доктора Драгоман скользнула легкая усмешка, верный признак того, что на лесть она не купилась. Тем не менее она отошла в сторону, чтобы дать им пройти.

– Прошу прощения, но я должна кое-что доделать.

Первый этаж виллы представлял собой открытое пространство, которому придавали ритм колонны и переборки. Льющийся из огромных окон яркий свет открывал изящную перспективу с лестницей и высоким камином, расположенным посередине. Сквозь окна можно было со всех сторон разглядеть вершины и склоны гор.

Открывшаяся им картина казалась тихой и мирной, хотя внутреннее убранство зала и противоречило этой безмятежности. Многочисленные стены переборок покрывали листы серебристого металла, усеянные острыми колючками, и Сервас спросил себя: неужели никому из пациентов Габриэлы Драгоман не приходила в голову мысль броситься на эти колючки? Не занятые колючками стены покрывал блестящий черный лак, и по нему, как вены, вились красные прожилки, а напротив располагались огромные полотна в золоченых рамах, выполненные в гиперреалистической манере. Сюжет на всех был примерно одинаковый. Распятие. Только на огромных деревянных крестах вместо Иисуса висели рыжеволосая женщина, немецкая овчарка, лошадь или летучая мышь. Все животные были самцы. Кресты и тела отливали цветом красного дерева, пронизанного золотистыми отблесками, как на закатном солнце, а небо на каждой из картин было мрачное, неспокойное и все в тучах. По спине у Серваса прошел холодок. Как можно жить в пространстве, которое вот так оформлено, а главное – как можно здесь принимать людей, страдающих психическими расстройствами? Разве что весь этот декор, достойный пещер с сайта «Мировая спелеология»[23], не преследовал цель вызвать эффект электросудорожной терапии…

В очередной раз религия вмешивалась в расследование…

Пока Мартен в волнении разглядывал картины, за окнами солнце закрыли облака, и весь просторный зал вдруг наполнился тенями и приобрел тревожный вид, пробирающий буквально до костей.

Он обернулся к дамам. Сидя за прозрачным столиком, докторша уткнулась в свой ноутбук, намеренно давая понять, что ее важная работа их не касается, словно их в зале вообще не было. Циглер стояла перед столиком, и в ее глазах он уловил искорки раздражения и нетерпения.

Теперь он мог хорошенько рассмотреть доктора Драгоман. На ней было черное платье под самую шею, оставлявшее, однако, обнаженными плечи. Она быстро бегала пальцами по клавиатуре, что наверняка еще больше выводило из себя Циглер. Потом отодвинула стул из прозрачного поликарбоната и направилась в глубь дома, громко стуча высокими каблуками, словно хотела впечатать их в пол.

– Следуйте за мной.

Габриэла Драгоман уселась на черный кожаный диван и жестом пригласила их сесть на точно такой же, стоявший напротив. Оба дивана разделял столик, где крепостным валом поднималась стопка книг по искусству. Закинула загорелые ноги одна на другую и заглянула прямо в глаза сначала Сервасу, потом Ирен, словно оценивала пациентов.

– Позвольте мне кое-что уточнить: я охотно отвечу на ваши вопросы, но сама буду решать, какие из них существенны, а какие – нет. Кроме того, вы не будете иметь доступа к досье моих пациентов или к моим записям без официального запроса. Я достаточно ясно выражаюсь?

– Ясно, до прозрачности, – отчеканила Циглер.

– Итак, я вас слушаю.

– Как я уже сказала, мы расследуем убийство Тимотэ Хозье, который был вашим пациентом.

Психиатр кивнула.

– И весьма интересным пациентом.

– В каком смысле?

Вместо ответа она наклонилась над стоявшей на столе золоченой шкатулкой и достала сигарету и золотую зажигалку.

– Не возражаете, если я закурю?

Предложить им то же самое или угостить кофе ей, видимо, в голову не пришло. Сервас догадался, что эта игра затеяна, чтобы испытать их эмоциональное равновесие, если выражаться ее терминами, но пока не понимал, с какой целью. Она щелкнула зажигалкой. От запаха табака у него свело желудок, и он уже собрался вынуть из-за щеки антиникотиновую жвачку, но воздержался: кто ее знает, как дама, сидящая напротив, истолкует такой жест.

– Я полагаю, вы в курсе, что в возрасте шестнадцати лет Тимотэ убил свою сестру?

Циглер спокойно кивнула. Психиатр затянулась сигаретой и выпустила немножко дыма.

– Во Франции есть около тридцати тысяч психиатров, – начала она. – Этого мало для шестидесяти миллионов жителей, подверженных вспышкам психических заболеваний. Вы, несомненно, знаете, что большая часть моих пациентов родом не из долины. Даже если изоляция, условия жизни в высокогорных деревнях и тяжелая работа являются факторами риска, очень мало кто из жителей имеет привычку консультироваться. Два раза в неделю я принимаю в объединении медицинской помощи в Ланмезане. Именно там я и познакомилась с Тимотэ.

Она сделала еще затяжку, чуть наклонив вперед безукоризненно прямую спину и сдвинув колени.

– Он только что вернулся к привычной жизни, и ему было предписано амбулаторное лечение. Я сразу разглядела его скрытый недуг.

– Скрытый недуг? – переспросила Ирен.

– Да. Тимотэ – случай исключительный. Придет время – и я напишу о нем книгу. Я его называла Пациент Икс.

Сервас украдкой посмотрел на Циглер. Вид у нее был безразличный, но он понял, что внутри она закипает.

– По типу личности Тимотэ относился к тем, кого мы называем «пограничными». Он обладал выраженной импульсивностью, нестабильным представлением о себе и своих чувствах, предрасположенностью к наркомании, к рискованному сексуальному поведению и неконтролируемым вспышкам гнева. К тому же он страдал синдромом Диогена (Сервас вспомнил немыслимый бардак в его доме) и другими парафилиями.

– Парафилиями?

Психиатр посмотрела на Ирен с высокомерной улыбкой.

– Парафилиями называют фантазии, возбуждающие сексуальное напряжение, болезненное влечение или иное девиантное сексуальное поведение, идущее вразрез с социальными нормами, например, педофилию…

– Тимотэ был педофилом?

– Нет. Его фантазии уносили в другие области.

– Какие?

– Трансвестизм, фетишизм, иерофилия…

Циглер приподняла бровь.

– Сексуальное влечение к предметам культа, – пояснила доктор Драгоман.

Сервас сразу же представил себе блондина и монашка в лесу.

– Это ведет к мастурбации с использованием предметов культа, к извращениям религиозных ритуалов. Маркиза де Сада, например, обвиняли в том, что он предавался содомским утехам с монахом при помощи церковной свечки. А Казанова насиловал молоденьких монашек у выхода из монастырей. По существу, иерофилия вытаскивает на свет божий вопрос, который христианство систематически старается спрятать: на кой черт Господь изобрел пенис, клитор и вагину?

Она усмехнулась уголком рта. Сервас пробежался взглядом по картинам: несомненно, Тимотэ Хозье чувствовал себя здесь в своей стихии…

«А ты-то сама, – подумал он, – у тебя-то что за парафилии?»

– Он страдал также пигмалионизмом, то есть сексуальным влечением к статуям, в его случае религиозным…

– Он получал лечение?

– Да. Когнитивно-поведенческую терапию и антиандрогенные гормональные препараты. Я прописывала ему и препараты против импульсивности, из линейки антидепрессантов.

– Можно получить копии назначений? – спросила Циглер.

– Не вижу связи с убийством.

– Мы стараемся не пропустить ни одной детали, – спокойно ответила Ирен.

Сервас заметил, что Габриэла Драгоман осторожно на нее взглянула.

– Он часто приходил на прием? – не унималась Ирен.

– Раз в неделю, всегда по вечерам.

– Почему по вечерам?

Психиатр снова усмехнулась.

– Это был его выбор. Ему нравилось появляться поздно. Он любил эту обстановку, рассеянный свет, мои картины… Он легче раскрывался, когда наступала ночь… Как некоторые цветы. Летом мне приходилось даже задергивать шторы.

– Вы знали, что он занимался наркодилерством? – спросил Сервас.

Габриэла Драгоман перевела глаза на него.

– Да. Конечно, знала. Он ведь и сам употреблял свой товар в больших дозах. Можете не сомневаться, из-за этого возникали большие проблемы с медикаментами. У Тимотэ не было от меня никаких секретов…

Сервас представил себе блондина и блондинку лицом к лицу, в окружении огромных полотен с распятиями, черных стен и металлических колючек, ночью, в молчании бункера-пещеры – и его пробрала дрожь.

– В таком случае он мог поведать вам что-то такое, чего не сказал бы никому, но что могло иметь отношение к его смерти, – напомнила Циглер. – Были ли у него враги, боялся ли он чего-то или кого-то… Не чувствовал ли себя в опасности.

Габриэла Драгоман покачала головой и выпустила струйку дыма.

– Я ничего об этом не знаю, но вы правы: будь оно так, он бы обязательно мне сказал.

– Доктор, – неожиданно вмешался Сервас, – ваш дом очень красив и полон прекрасных вещей. Я видел ваш автомобиль. Психиатрия так хорошо оплачивается?

Она пристально на него взглянула. С таким холодным презрением ему редко приходилось сталкиваться, и он почувствовал, как внутри поднимается гнев.

– Я вдова. Мой муж был человеком… скажем так, успешным… Он сорок лет управлял одним из крупнейших предприятий продовольственной промышленности Франции. В те времена никакие нормативные акты не препятствовали обогащению посредством отравления населения. Если бы рак признали одним из средств массового уничтожения, моего мужа вполне могли бы отдать под суд за преступление против человечества. Справедливости ради надо заметить, что он и сам умер от рака гортани. Не то чтобы он поедал то дерьмо, которым кормил остальных, просто он был сумасшедший курильщик. Он курил в среднем около шестидесяти сигарет в день и выпивал не меньше десяти бокалов виски. К тому же мы поженились, когда мне было двадцать восемь, а ему пятьдесят. Через семь лет он умер. Детей у нас не было. Это избавило меня от нужды на всю оставшуюся жизнь. Я удовлетворила ваше любопытство?

И вдруг, прежде чем Ирен успела отреагировать, он быстро вытащил из кармана фото Марианны и положил на низкий столик.

– Вы знакомы с этой женщиной?

Габриэла Драгоман наклонилась и равнодушным взглядом скользнула по снимку. Потом снова покачала головой.

– Нет.

– Вы уверены, что никогда с ней не пересекались?

– Уверена. А кто это?

– Благодарю, – сказал он.

Он сунул фото обратно в карман, заметив, каким убийственным взглядом стрельнула в него Циглер.

– Вам известны еще какие-нибудь детали, которые могли бы помочь следствию? – спросила Ирен.

– Как я вам уже говорила, Тимотэ имел тенденцию к импульсивности в сексуальном поведении, да и во всей жизни в целом. И на него часто накатывали приступы гнева. Он не раз ввязывался в драки, у него была нехорошая тенденция попадать в опасные ситуации. Может быть, он повстречал дурного человека, и тот на него плохо влиял. Он болтался по гей-барам в этом районе. Наверное, вам следует поискать и в этих местах…

– Если мы вам кое-что расскажем, это останется между нами? – неожиданно спросила Ирен.

Психиатр быстро кивнула, и в глазах ее загорелось острое любопытство.

– Его смерть была обставлена как объект постановки, как мизансцена, и все говорит о тщательной подготовке. Кроме того, это уже второе убийство такого типа в регионе. Мало шансов, что это была случайная встреча среди ночи.

Они увидели, как сузились водянистые глаза психиатра, и под длинными ресницами вспыхнул огонь живого интереса.

– Он сообщал вам названия тех мест, которые посещал? – спросила Циглер.

– Его любимым баром был «Бой энд Бой» в Тулузе.

– А эта история с сестрой… Ее убийство… Что там на самом деле произошло?

Было заметно, что она старается собрать воедино все, что помнила.

– В один прекрасный день он вернулся домой из лицея, ворвался в комнату сестры и задушил ее. Просто так… без всякой причины. Никто не знал, что на него нашло. Психиатры сошлись во мнении, что это был «острый приступ бреда», как подобные состояния называются во французской нозографии[24]. «Учебник диагностики и статистики умственных расстройств» Американской ассоциации психиатров говорит о «кратком психотическом расстройстве». «Приступам бреда» подвержены в основном подростки или очень молодые люди без психиатрических диагнозов в анамнезе. Начинается приступ неожиданно и остро: его обычно называют «гром среди ясного неба». Он полностью разрывает связи сознания с предыдущим состоянием и может наступить в любой момент, без всякого пускового механизма, каким обычно выступает стресс или депрессия. Короче, может поразить любого «на пустом месте», без предыдущих проявлений. Страшно, если вдуматься, правда?

Она выпустила дым прямо в сторону Серваса, и тот зажал нос.

– И никакой интоксикации: в свое время в его крови не обнаружили ни следов медикаментов, ни алкоголя, ни наркотиков. Никаких проявлений ранее. Никаких «предвестников». Ничего.

Она стряхнула маленькое облачко пепла в пепельницу, такую же золоченую, как шкатулка с сигаретами.

– У него это так и начиналось… Он говорил, что ему вдруг «непреодолимо захотелось убить сестру». Он ее очень любил, но ему хотелось испытать, каково это: убить человека. А в его окружении она оказалась таким человеком, которого легче всех можно убить.

Сервас не без дрожи вспомнил светловолосого парня, которого видел в лесу. Тем вечером он мог показаться кем угодно, но только не «больным без психиатрических диагнозов в анамнезе».

– Он ссылался на тон ее голоса, на скверный запах в ее комнате. Психотический бред, как правило, бессвязен, но очень богато расцвечен всяческими галлюцинациями: звуками, запахами, ощущениями… Погружение в бред обычно полное.

При этих словах она оглядела полицейских одного за другим.

– Мозг все еще во многом «черный ящик», загадка, как говорят о нем нейрофизиологи… и, несомненно, сложнейшая в мире система. Всего полтора килограмма весом, но включает в себя сто миллиардов нейронов и десять миллионов миллиардов нейронных связей. Что касается наших воспоминаний, то мы их не откладываем про запас, мы их непрерывно заново выдумываем. На самом деле нарушения функций мозга обходятся человечеству намного дороже, чем рак или кардиоваскулярные нарушения.

Она переводила взгляд с Циглер на Серваса, и тот вдруг снова почувствовал легкую дрожь, пробежавшую по шее и затылку. Эта женщина наводила на мысли о какой-нибудь рептилии или об акуле, словом, о существе с холодной кровью. Но тем не менее он вынужден был признать, что в ней есть обаяние, даже обольстительность. Ирен закрыла блокнот, куда заносила заметки, и встала.

– Если у нас возникнут еще вопросы, мы можем вам позвонить?

Психиатр сдержанно кивнула. Потом с улыбкой повернулась к Сервасу:

– Вы уверены, что вам больше не хочется закурить?

Оказывается, она его раскрыла, расшифровала. Они в последний раз прошли мимо картин, и Мартен задержал на них взгляд. Художник обладал почти фотографической точностью и чувством детали.

– Какое мастерство, а? – раздался у него за спиной голос Габриэлы Драгоман. – Кирос Христофорос – гений. Но его картины невероятно дороги.

Сервас ничего не ответил. Современным искусством он не увлекался. Но, глядя на эти болезненные полотна, он испытывал тягостное чувство тревоги.

– Ну, и как это понимать? – спросила Циглер, когда они спускались по бетонным ступеням. – Я же просила тебя не вмешиваться, а ты вылез с фотографией. Какого черта, Мартен?

– Что ты обо всем этом думаешь? – спросил он, не обращая внимания на выговор.

Небо над ними заволокло облаками, где-то далеко погромыхивал гром.

– О Тимотэ или о ней? Она умна, уверена в себе, дерзка и расчетлива… но чокнутая какая-то… И ей плевать и на правосудие, и на все жертвы, вместе взятые.

– И мой диагноз тот же, – сказал он, открывая дверцу автомобиля.

– И она явно что-то скрывает, – прибавила Ирен.

Сервас уже ничего не слышал. Он думал о Марианне. Где она сейчас?

18

Марсьяль Хозье курил сигарету, стоя перед застекленной стеной больницы в По. Его жена дожидалась в автомобиле на парковке. Прошло пятьдесят минут. По-прежнему ничего. Наконец, в дверях показалась медсестра и пригласила их войти.

Длинный стеклянный коридор, хлопанье дверей, шумы и запахи: пахло дезинфекцией и каким-то моющим средством. Их провели в маленький кабинет, где их встретил врач: подразделение судебной медицины при больнице По не располагало залом ожидания. Как, впрочем, и приглашенным судмедэкспертом. С конца мая из-за недостатка специалистов оно работало ни шатко ни валко. В случаях побоев и ранений пострадавшему приходилось дожидаться по три недели, пока его раны и гематомы кто-нибудь осмотрит, если они к тому времени не зажили. Хуже того: в случаях изнасилований, когда меры надо принимать как можно скорее, пострадавшим приходилось проделывать четырехчасовой путь в такое же подразделение в Тулузе. Можно представить их психологическое состояние.

Дирекция больницы разъясняла, что судебная медицина – падчерица, бедная родственница профессии, отсюда и ее неспособность обеспечить достойные судебно-медицинские услуги. Прокуратура возражала, что только на эту службу она перечислила 700 000 евро из ежегодных субсидий, и денег больше нет. Проблему отфутболивали из одной инстанции в другую. А в результате родителей Тимотэ Хозье приняли в обстановке, совершенно не подобающей их несчастью.

Спустя час они отправились обратно, а перед глазами неотступно стоял их сын, распростертый на металлическом столе, белый, как бумага, но без видимых следов насилия. Патологоанатом воздержался говорить им, что перенес Тимотэ. Пусть уж это возьмет на себя кто-нибудь другой… К тому же для проведения вскрытия надо было дождаться приезда судебного медика из Тулузы, который прибудет не раньше завтрашнего дня.

Как некогда проделал этот путь Сервас, только в обратном направлении, Марсьяль и Адель Хозье свернули с шоссе А64 на уровне Ланмезана на юг, в горы.

Когда они ближе к вечеру приехали в Эгвив, там уже были готовы. Сервас смотрел на возбужденных людей и думал о Марианне. Он прикидывал, сможет ли в нужный момент воспользоваться расследованием, чтобы продолжить поиски и убедить Ирен ему помогать. А ведь действовать надо было очень быстро.

– Приношу вам свои соболезнования, – сразу сказала Ирен родителям. – Я капитан Циглер из следственного отдела жандармерии По. Я буду вести расследование.

Сервас заметил, как грозно покосился отец на серебряное колечко ее пирсинга.

– Мы видели тело Тимотэ в больнице… Скажите, он очень страдал?

Это сказала мать, женщина лет шестидесяти, с сухими и безжизненными крашеными волосами, с покрасневшими глазами на опустошенном горем лице.

– Боюсь, что да, – ответила Ирен.

Сервас увидел, как сразу осунулось лицо Адель Хозье. Он взглянул на отца, маленького коренастого человечка, у которого центр тяжести был смещен вниз, как у чемпиона по классической борьбе. Плоское широкое лицо с настороженными глазами напоминало бульдожью морду… На нем была коричневая куртка, рубашка в клетку и дешевые брюки. Мартен сразу почувствовал в нем натуру заурядную и скучную, хотя и не без склонности к подозрительности и враждебности.

– У вас есть какие-нибудь предположения, кто мог это сделать? – поинтересовался Марсьяль Хозье.

– Пока рано что-то предполагать, – ответила Ирен, обернувшись к нему. – Мы обнаружили множество косвенных улик на… месте преступления, допросили нескольких людей, из тех, кто общался с вашим сыном. А также начали выяснять детали его прошлой жизни.

Она помедлила, колеблясь, говорить или нет.

– Мы узнали, что он… убил свою сестру. Это правда?

Мать разрыдалась. Отец бросил на Ирен мрачный взгляд.

– Это старая история. Ему тогда было шестнадцать. А с чего вы решили, что это имеет отношение к делу?

Циглер бросила быстрый взгляд на плачущую мать и снова повернулась к отцу.

– Вы знали, что ваш сын был дилером?

– Кем?

– Он торговал наркотиками…

И тут на лице отца впервые отразилось страдание.

– Мы с ним почти не общались. Он с нами не разговаривал, никогда не звонил, а на наши звонки не отвечал. Мы почти год не виделись. А перед этим он стал грубить, вел себя вызывающе и агрессивно. И со мной, и с матерью. Он нас ненавидел. Что касается вашего вопроса, то да, я знал, что он принимает наркотики. А насчет торговли – не знал… Конечно, это наша вина. Мы живем в обществе, где люди все меньше и меньше чувствуют ответственность и всегда сваливают вину на других… И Тимотэ был таким: он не отвечал ни за что, даже за собственные промахи.

– То есть у вас тоже нет никаких предположений, кто мог это сделать? – спросила Циглер, пропустив мимо ушей его речь.

Она, наоборот, считала, что многие представители старшего поколения слишком держатся за свои кресла, за свою ренту и привилегии в ущерб новым поколениям.

Мать отрицательно покачала головой, а отец стиснул зубы:

– Я ведь только что сказал, – произнес гинеколог голосом, режущим, как лезвие ножа, когда оно входит в масло.

– Благодарю. Мы свяжемся с вами, если возникнут еще вопросы.

– А его собака, – осведомился Марсьяль Хозье, – как с ней поступили?

Ирен Циглер вскинула голову.

– Собака? Какая собака?

– У Тимотэ был бойцовый пес… Черный ротвейлер… Думаю, пес был единственным, кого он действительно любил.

Циглер пристально на него взглянула.

– Мы не нашли никакой собаки.

19

21.30. Наступала ночь, и склонами гор завладела тьма. Она растеклась среди пихт и домов, а долину уже давно накрыла горная тень. Как и каждый вечер, уменьшенная модель человечества, населявшая долину, возобновила войну с сумраком, и внизу загорелись тысячи огоньков, похожих на рождественские гирлянды. То был ежедневный вызов, брошенный сказочным вершинам, темным лесам, звездному небу – всей природе, которая существовала здесь задолго до заселения долины.

Марсьялю Хозье не было до леса никакого дела. Он любил город. Его шум, его грязь, сигналы клаксонов. И его бесчисленные возможности. Он отпер дверь шале, которым они с женой владели здесь, в высокой части города, в самом изысканном квартале Эгвива, где над крышами красивых, стоящих вдали друг от друга домов возвышались деревья.

Он был очень сердит. Расследование поручили женщине.

Хуже того, женщине слишком молодой, да еще с пирсингом в носу и татуировкой на шее. Черт побери, куда катится мир? А тот второй тип, что держался рядом с ней и не сказал ни слова… Еще один, кого женщины лишили мужественности. Мерзость эпохи. Вот он сам – гинеколог. Но скоро мужчины вообще не смогут заниматься этой профессией. Женщин он ненавидел. Вот уже тридцать лет он раздвигал им бедра и с самого начала их ненавидел и презирал.

Он открыл дверь. За спиной раздавались всхлипы жены.

– Ты можешь помолчать хоть минуту? – бросил он.

Марсьяль Хозье был очень зол. А еще он боялся. Боялся, потому что эта шлюшка сказала: Тимотэ страдал перед смертью. Он понимал, что это значит: так или иначе, а его сына мучили. Едва он об этом подумал, как все тело покрылось мурашками. Кто его мучил? Зачем? Неужели это имеет отношение к тому, другому делу? Он щелкнул выключателем у двери, но свет не зажегся. Что ты будешь делать… Нет электричества. Счетчик в очередной раз выключился.

Он обернулся, прислушался к раскатам грома, которые доносились с быстро мрачневшего неба. Верхушки деревьев качались от ветра. Воздух наполнился ожиданием, как бывает перед раскатом грома. «Наверное, это из-за грозы», – подумал он.

– Марсьяль, чего ты ждешь?

– Электричества, оно отключено.

Он вошел в просторный вестибюль первого этажа. Справа, – должно быть, из гостиной, – сочился слабый сероватый свет. Он проникал сквозь шторы, и его хватало, чтобы различить в темноте очертания мебели. Он двинулся в этом направлении и почти ощупью пробрался в гостиную. И тут же вздрогнул так сильно, что даже икнул.

Там, в полумраке, что-то было, и это «что-то» ярко сияло в темноте. Светящиеся буквы:

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ

Марсьяль застыл на месте, вытаращив глаза, и страх хлестнул его так, словно он получил увесистый апперкот. Открыв рот, он часто задышал. Ему не хватало воздуха. Оглядев комнату, он подошел к светящейся надписи. Казалось, она плыла в воздухе в нескольких сантиметрах от пола. Да еще и двигалась. Да, точно: надпись шевелилась, она явно не была нанесена на ровную поверхность и то поднималась, то опускалась в очень быстром ритме.

– О боже… – раздался у него за спиной голос жены.

– Заткнись…

Грудь тисками сдавил страх, но он все же сделал шаг… еще шаг… К буквам. Они трепетали. Как живые… Теперь он разглядел, что они начертаны грубо, кое-как. Их явно наносили специальной краской, и она немного растеклась. Он не мог только понять, на что же ее нанесли. Тьма вокруг него сгущалась, и он уже думал, не повернуть ли назад. Не дезертировать ли… Или все-таки скрепя сердце… Он должен был узнать…

– Давай уйдем отсюда, – умоляла из-за спины Адель. – Давай вызовем полицию.

– Замолчи!

Что же это такое? Что же это все-таки такое? Ему вдруг захотелось помочиться. Ему все время хочется… Проклятая простата… Он присел на корточки и различил на ковре гостиной что-то продолговатое и черное. Оно было живое. И оно умирало… Марсьяль вдохнул его запах. Резкий мускусный запах смертельно напуганной собаки. Ригл. Ротвейлер его сына. Он вздрогнул и отшатнулся от страха, когда провел рукой по густой мягкой шерсти возле мощной холки. Пальцы его окунулись в какую-то липкую жидкость, и это была не краска.

– Ох, да мать же твою!.. – вскрикнул он, отскочив назад и с размаху плюхнувшись на ковер.

Сердце колотилось, зашкаливая за сто ударов в минуту, а грудь ходила ходуном почти в том же ритме, что и у собаки. Он сидел в темноте и прислушивался к тяжелому, сиплому дыханию пса. Зловонный запах из собачьей пасти быстро распространялся по нагретому за день воздуху и бил ему в ноздри.

– Что же это творится? – простонал у него за спиной тонкий голос Амели. – Марсьяль, что все это значит?

Он встал на ноги и снова вгляделся в темноту. Ему показалось, что катящийся по спине пот вдруг стал ледяным, а сердце уже пробило туннель в груди.

– Понятия не имею.

– Надо вызвать полицию, надо…

– Нет! – рявкнул он, чтобы она замолчала.

Он хотел сказать что-то еще, но воздух вдруг заходил ходуном, стекла задребезжали, и сильный взрыв сотряс шале от фундамента до крыши. За взрывом последовал низкий гул, который не стихал несколько секунд, и от этого гула у Марсьяля сплющило живот. Было такое впечатление, что под ним задрожала сама земля… И внутри, как ядовитое растение, пустил корни страх. Черт побери, да что же здесь происходит? На этот раз грохот шел снаружи. Гинеколог обогнул застывшую соляным столпом жену и бросился к двери.

– Что это было?

Ирен Циглер подняла глаза от карты, которую рассматривала.

– Понятия не имею, – отозвался Элюа Ангард, – но похоже на взрыв.

– И довольно близко, – добавил Сервас.

Все трое, как по команде, бросились к выходу, а следом – почти вся жандармерия. С севера долины, эхом отражаясь от скал, доносился страшный грохот.

– Ух ты! – выдохнул Ангард.

Во дворе жандармерии все повернули головы на север. Там, освещенное закатным солнцем, к небу поднималось огромное облако пыли и каких-то испарений.

В городской ратуше, в полутора километрах от жандармерии, в этот вечер точно так же задребезжали стекла. В зале муниципального совета мэр Изабель Торрес объясняла своим подчиненным, составлявшим «Комитет по охране окружающей среды в центре города», что она вовсе не шериф, не носит звезды и не намерена устанавливать «детское время» для малолеток. Напротив, она стремится наладить отношения с жандармерией. Тут поднялся невообразимый шум. Суть проблемы состояла в том, что подростки по ночам устраивали в центре Эгвива мотоциклетные гонки с шумом и грохотом и нападали на тех прибрежных жителей, кто имел неосторожность пожаловаться. Мэр невозмутимо выслушивала одного из сограждан – публичные дебаты уже были открыты, – который резко выступал против ее политики и инициатив муниципального совета. В свои пятьдесят лет она избиралась уже трижды. Когда ее выбрали в первый раз, ей было двадцать восемь, правда, тогда против нее не было настоящей оппозиции. Но с тех пор она так и избиралась раз за разом.

Вокруг стола сидели двадцать четыре члена совета – для кворума этого было достаточно, – и все они принадлежали к муниципальному большинству. На последних выборах избирательный список оппозиции не превышал 5 %. Все спокойно выслушивали протестующего, который перечислял случаи ненадлежащего поведения: шум, ругательства, плевки, угрозы – и говорил о небезопасном климате в городе. Изабель Торрес подавила вздох. Следующий член совета сожалел, что подростков упрекают, вместо того чтобы предложить им какие-нибудь занятия или анимации. Хозяйка города подняла глаза к потолку. В зале поднялся шум. Она жестом успокоила коллег.

– Жандармы примут в расчет все предложения, – решительно сказала она. – Опросные листы уже распространены. Но нельзя удовольствоваться всего одним…

Фразы она не закончила. Стекла и люстры в зале муниципального совета задрожали от взрыва. Изабель Торрес посмотрела в сторону балкона, и ее глаза вылезли из орбит. Она отодвинула свой стул, быстро подошла к застекленной двери и открыла ее. Во влажном вечернем воздухе все еще висел низкий, глухой гул. Один за другим к ней присоединились еще несколько членов совета, потом за ними подтянулись остальные. Без малейшей надежды привлечь к себе внимание, горожанин, который долго готовил свое вторжение в обсуждение, надсаживался в крике, но все уже выбежали на улицу. И все разглядывали огромное облако пыли, поднявшееся над крышами.

– Заседание закрыто, – объявила мэр, вернувшись в зал и пробиваясь к выходу среди всеобщей суматохи.

– Поедем-ка, посмотрим, – решилась Циглер, направляясь к своей машине.

К ним присоединились еще жандармы, и конвой тронулся в сторону выезда из города. Они миновали одну круговую развязку, потом другую и прошли широкий поворот, повторявший изгиб реки за последними домами, и Ирен вдруг резко остановилась.

– Вот черт! – выругалась она, выключая мотор.

Сервас уже выскочил из автомобиля. Вокруг них подъезжали и так же тормозили машина за машиной. Он повернул голову к небольшой толпе, которая быстро росла, и услышал, как хлопают дверцы. Отовсюду слышались крики, восклицания, люди окликали друг друга.

Потом Мартен переключил внимание на дорогу, точнее, на то, что от нее осталось. Двухполосное шоссе было погребено под тысячами кубометров земли и скальных обломков. Огромный кусок горы обвалился вниз и рассыпался по всей ширине шоссе, а кое-где и дальше, до самого берега. И было такое ощущение, что пыльное облако из поднятой в воздух земли и раздробленных камней сильно отдавало пентритом[25].

– Вот дьявол, – сказал Ангард, – прямо часть горы сползла. Теперь, чтобы починить дорогу, понадобится не один день, – подытожил он.

Ирен Циглер повернулась к Сервасу.

– В общем, похоже, мы попали в западню, – констатировала она.

Было 19 июня, вторник, 21.47.

Я их вижу.

Всех. Они мечутся, как обезумевшее стадо.

Вижу, как они переговариваются: думают, что все только начинается, а дальше будет только хуже. Знали бы они, насколько они правы. И до какой степени будет хуже.

Знали бы – пришли бы в ужас. Испугались бы гораздо сильнее, чем сейчас.

До чего же легко их напугать, добраться до них.

Вся эта благонамеренность, это их благородство и лицемерие сделали их такими уязвимыми и чувствительными, такими поверхностными…

Ну, просто как элои, дегенераты из романа Герберта Уэллса[26]. И, как элои, они одновременно и трусливы, и равнодушны к страданиям других.

До той поры, пока сами не начнут страдать…

Вот кого породило наше общество с его культом индивидуализма и природы: с одной стороны блеющее стадо, послушное своим инстинктам, с другой – хищники, такие, как я.

Но, по сути, разве в природе такие вещи не происходят на каждом шагу?

Антилопа гну лихо убегает от опасности, надеясь, что будет спокойно жевать свою травку, но настанет день – и она попадет в когти к леопарду.

Если не считать, что они пригрели у себя на груди гадюк. Ядовитых змей. Они это знают, но делают вид, что об этом и не вспоминают и понятия об этом не имеют. И не чувствуют себя за это в ответе. И пока змеи их самих не укусят, они на все закрывают глаза.

Но только не я.

И только не с этого момента.

Особенно после всего, что они мне сделали.

Все они еще заплатят. Невиновных не бывает. Есть только преступники, которые совершают преступления, и лицемеры, которые отводят глаза.

Да, они должны заплатить. Время настало. Время, когда каждый получит по заслугам. Каждый…

20

– И не только мы, – сказал Сервас.

Она сразу поняла, на что он намекает. Тот, кто устроил этот взрыв, стремился засадить в западню всю долину. Отведя глаза от осыпи, Ирен оглядела собравшихся на шоссе людей и увидела, как от толпы отделилась маленькая женщина и теперь решительным шагом направляется к ним. Одета она была в джинсы, черную футболку и легкую красновато-коричневую куртку. Лицо ее обветрилось и задубело от солнца, как у альпиниста.

Она остановилась перед Ангардом и коротко пожала ему руку.

– Что случилось?

Жандарм тряхнул головой:

– Видимо, оползень… Дорогу завалило.

– А можно определить, сколько времени будут ее расчищать?

Ангард растерянно пожал плечами. В такой ситуации любой ответ будет только догадкой или предположением. Прежде всего надо связаться с Междепартаментским дорожным управлением Северо-Запада.

– Несколько дней… может быть, больше. Прежде чем расчищать дорогу, надо удостовериться, не приведет ли это еще к одному оползню… Потом необходимо укрепить склон, и только после этого можно будет возобновить движение.

По лицу женщины стало видно – она не согласна.

– Все слышали взрыв, – сказала она. – Насколько мне известно, никаких работ по укреплению этого склона предусмотрено не было…

– Вы журналистка? – спросила Циглер.

Женщина бросила на Ирен возмущенный взгляд, и глаза ее сверкнули слюдяным блеском.

– Капитан Циглер заведует следственным отделом жандармерии По, – вмешался Ангард, прежде чем Ирен успела ответить. – Ей поручено расследование убийства Тимотэ…

Мэр в упор уставилась на Циглер. Долю секунды обе женщины изучающе разглядывали друг друга, и наступившую тишину нарушало только журчание реки. Изабель Торрес, казалось, обдумывала все, что только что услышала, потом снова заговорила:

– Эта долина целиком зависит от дороги: снабжение продуктами, неотложные медицинские нужды, административные связи… Не говоря уже о тех ее обитателях, кто каждый день ездит отсюда на работу в Ланмезан, По или Тарб. Вы понимаете, что может произойти, если ее на несколько дней закрыть?

Ангард с минуту размышлял.

– Ну… я полагаю, что супермаркеты и магазины располагают резервами, – начал он. – То же самое можно сказать о медицинских кабинетах и водолечебницах[27]. Надо прикинуть наши ресурсы на несколько дней, составить список возможных дефицитов. А потом продовольствие и лекарства можно будет доставлять на вертолете. Я пока не вижу другого решения проблемы.

– Что предполагает ограничения в необходимом и четкое определение приоритетов, – уточнила Циглер. – Вертолет не сможет увеличить количество рейсов в обе стороны. Что же до тех, кто работает за пределами долины, то их перемещение на вертолете исключено. Им придется на время стать безработными по техническим причинам.

Взгляд, которым стрельнула в нее Изабель Торрес, имел температуру высокогорного потока.

– Гм… убийство (мэр запнулась на этом слове: видимо, такой термин в ее словаре отсутствовал) одного из моих сотрудников… а теперь еще и это… У вас есть какие-нибудь предположения, что здесь произошло?

– Мадам мэр, вам известно, что произошло?

Все как один повернулись к человеку с фотоаппаратом, который подходил к ним. Сервас узнал гриву седых волос и четырехдневную щетину: они уже видели этого человека перед полицейским заграждением возле водопада. Журналист. И тоже, как и они, оказался в ловушке. Да уж, известие не из приятных…

Уже наступил вечер, и фонари, стоящие вдоль шоссе, бросали на тротуары круги света, желтоватые, как топленое молоко. Половина людей, собравшихся под фонарями, словно здесь готовилось какое-то деревенское празднество, не выглядели такими озабоченными, как местные жители. Дети со смехом носились между взрослыми, возбужденные необычным приключением, которое к тому же сулило им продление каникул.

Тут не замедлили появиться несколько самозваных представителей города, и вопросы посыпались, как из пулемета.

– Сколько времени будет закрыта дорога?

– Не знаю, – отвечала мэр.

– Уже известно, что все-таки случилось?

– Все слышали какой-то взрыв, это была авария?

– Как теперь добираться до работы? Завтра дорогу расчистят?

– Я должна ездить в больницу на химиотерапию, – послышался женский голос, – это нельзя пропускать!

– Знаю, Соланж, – ответила Изабель Торрес. – Завтра, при содействии жандармерии, все необходимые медикаменты прибудут на вертолете. Мы составим список приоритетов. Если понадобится, поработаем всю ночь. Но это коснется не всех! – прибавила она, повысив голос. – Придется отнестись к этой беде с терпением.

В толпе поднялся шум, число вопросов удвоилось. Оставив мэра под этим массированным обстрелом, Ирен и Сервас стали пробираться сквозь толпу к «Форду Рейнджеру».

– Мне надо позаботиться о ночлеге, найти что-нибудь. Побудь пока здесь, – сказала Циглер, сев за руль.

Сервас подумал о Гюставе, о Леа, о дисциплинарном совете… но ничего не сказал. Он сунул в рот антиникотиновую жвачку, поднял глаза и посмотрел на горы, возвышавшиеся вдали от городских огней.

Они, как все, чего-то ждали. Вопрос только в том, чего.

21

В зале ресторана стояла строгая тишина. Как и во всем отеле. Время от времени из-за двери слышались короткие и быстрые отзвуки голосов, может, из кухни. А потом все снова стихало.

– Думаешь, тот, кто убил Тимотэ Хозье, Камеля Эсани и взорвал гору, – одно и то же лицо? – спросила Циглер. – Если это так, то у него солидные возможности.

– И у него есть доступ к взрывчатке. Я по дороге заметил карьеры…

Она нахмурилась.

– Чтобы обращаться со взрывчаткой, нужны определенные навыки.

– Да…

– Получается, один и тот же тип прошлой зимой убил Эсани, только что убил Хозье и сразу же взорвал гору, только чтобы заманить нас в ловушку? Бессмыслица какая-то.

Сервас задумался, держа на весу вилку.

– Представим себе, что наш незнакомец – житель долины. Эту территорию он знает как свои пять пальцев (он в очередной раз подумал о похитителе Марианны). Именно здесь он знает, как ударить без промаха и абсолютно неожиданно. Эсани жил в долине. Его убийца спокойно дожидался случая, когда он будет в лесу один. И ничем не рисковал.

Сервас огляделся кругом, чтобы удостовериться, что никто их не слышит. Убранство ресторана «Отель у вершин» было выдержано в стиле горного приюта: выступающие потолочные балки, камин, головы пиренейских серн и оленей на стенах, обшитых светлым деревом.

– Телятина и ризотто с шампиньонами для кого?

Сервас с удивлением взглянул на того, кто это сказал: мальчишке было не больше тринадцати. В этих местах детский труд был запрещен, и он подумал, что мальчик просто помогает родителям после школы, и обслуживать клиентов для него что-то вроде забавы.

– Это для меня, – сказал Сервас. – Тебя как зовут?

– Матис.

– Сколько же тебе лет, Матис?

– Двенадцать.

– Отель принадлежит твоим родителям?

Мальчик был смуглый, с длинной прядью курчавых волос, спадавшей на лоб. Он кивнул, прямо, без всякого смущения взглянул на Серваса и поставил перед Циглер тарелку с хеком по-бордоски.

– Приятного аппетита, – сказал он.

– Спасибо.

Но мальчик не ушел, а остался стоять возле их столика, молча и очень внимательно их разглядывая.

– Ты хочешь что-то спросить, Матис? – с улыбкой спросила Ирен.

Тот энергично кивнул.

– Это вы – те полицейские, что приехали из-за убийств?

– А где ты об этом услышал?

– В коллеже.

– Такие истории – не для ребят твоего возраста.

– Я уже видел убийства по телевизору…

– Знаешь, здесь тебе не телевизор.

– Так это вы или нет?

– Мы, – ответила Циглер. – А теперь ступай-ка к родителям. Разве тебе спать не пора?

– Я поздно ложусь, – бросил он, уходя.

Ирен и Сервас с улыбкой переглянулись и склонились над тарелками. Оба сильно проголодались. Несмотря на поздний час, их согласились обслужить. С первого же куска им стало ясно почему, а Ирен даже назвала марку замороженных продуктов.

– Но почему именно сейчас, и почему Хозье? – спросила она, когда мальчик ушел. – Он тоже здесь жил. Если убийства как-то связаны, зачем было так долго ждать?

– Не знаю. Ясно одно: Хозье промышлял наркодилерством, отличался склонностью к паранойе и был очень осторожен. Я думаю, убийца должен был дождаться, пока он ослабит бдительность… А на это требовалось время.

– За два часа до смерти он оказался в лесу один.

– Вот именно.

Циглер выпрямилась.

– Думаешь, приманкой служил брат Циприан?

Сервас пожал плечами.

– Не знаю.

– А взрыв?

– Очевидно, кого-то хотели поймать в западню, сделать так, чтобы этот кто-то, а может, и эти кто-то не смогли покинуть долину.

– Ты хочешь сказать, что некто в долине смог узнать, за что убили Хозье, и мог увидеть, кто его убил, а потому очень испугался.

– А что, ведь похоже на то?..

Ирен кивнула:

– Да.

– Или же…

– Или что?

– Или же этот некто сначала заманил его сюда, чтобы потом поймать в западню…

Циглер вдруг насторожилась.

– А каким образом он его заманил в долину?

Сервас задумался. Кажется, он угадал схему, нащупал план. Все было еще зыбко, нечетко, неощутимо, но контуры уже начали медленно проступать у него в голове, как сквозь туман.

– Кто сегодня приехал в долину и оказался в западне вместе с нами? Кто появился здесь перед самым взрывом? – сказал он.

И увидел, как в глазах Циглер зажегся огонек.

– Родители.

– Ты отдаешь себе отчет, что это означает? – сказала Ирен скептически. – Он что, убил Тимотэ Хозье только для того, чтобы заманить в долину родителей?

– Необязательно. Он мог держать под наблюдением и сына, и родителей.

– Значит, надо искать между ними иные связи, кроме родственных?

– Прежде всего надо искать связь, которая существует между Тимотэ Хозье и Камелем Эсани, и связь между родителями Хозье и Эсани.

– Связь первых двоих просто бросается в глаза.

– Наркотики… Но ты не хуже меня знаешь, что всегда надо идти дальше внешних видимостей. Эти видимости порой могут скрывать более глубокие истины.

С минуту они молча сидели над опустевшими тарелками.

– Ну, что, будем заказывать десерт? – сказал он. – Или кофе?

– Нет, сегодня ночью я хочу выспаться.

Сервас подумал об аббатстве, о жесткой постели и холодных простынях, которые дожидались его, и о пении монахов в 4 утра, и у него свело желудок. Он посмотрел на Циглер.

– Ты не особенно была разговорчива в машине, когда я тебя спросил, как дела.

Она подняла глаза.

– Может быть, потому, что дела совсем не очень…

– Не хочешь рассказать мне, в чем дело?

Она помедлила.

– Все очень сложно.

– Я понимаю. Ты вовсе не обязана…

– Дело в Жужке, – перебила она.

Он ждал продолжения.

– Она больна, – сказала Ирен, словно с трудом подбирая слова. – Болезнь серьезная… Это называется амиотрофический латеральный склероз. Название такое же жестокое, как и симптомы.

«Есть и еще одно название, – подумал он. – Болезнь Шарко». И по спине пробежала дрожь.

– Поначалу это казалось ерундой… Небольшое неудобство: слабость в правой руке и короткие судороги, которые быстро проходили… Это списали на проблемы с нервным каналом запястья или на нехватку магния. Ей становилось то лучше, то хуже…

Ирен глубоко вздохнула.

– А потом стала слабеть и левая рука… За ней другие мышцы. Однажды утром она проснулась и почувствовала, что ей трудно глотать. Ей становилось все хуже: прогрессивный паралич языка, проблемы с речью, с дыханием и координацией при ходьбе… Ей стало все труднее и труднее удерживать в руках предметы…

Она, не отрываясь, смотрела в свою тарелку, потом подняла глаза. Сервас увидел, как они затуманились и какая нестерпимая мука в них светилась.

– Конечно, на этой стадии мы поняли, что будет дальше… Эта проклятая мерзкая болячка в пятидесяти процентах случаев приводит к смерти через три года. Причин не знает никто. И понимаешь, от этой мерзости даже лечения не существует. Это в двадцать первом веке! Мы наблюдаем за далекими галактиками, тратим сотни миллиардов долларов на киноиндустрию, на спорт, а от какой-то гребаной болячки до сих пор нет лечения? Ну какой идиот сказал, что в природе все прекрасно устроено?

Ирен говорила с горечью и злобой. И Сервас поневоле подумал о Гюставе и обо всех детях, которых лечила Леа в детском центре больницы Пюрпан.

– Теперь Жужка уже не может ходить, не может самостоятельно есть, – продолжала Ирен. – Она передвигается в кресле на колесиках, почти не разговаривает, слабеет и худеет на глазах. С ней постоянно находится сиделка… Думаю, теперь ты легко поймешь, до какой степени мне некстати оказаться сейчас запертой в этой долине.

Он вдруг вспомнил одну дурацкую фразу, которую выудил из интернета: «Смерть – это болезнь, полученная при рождении». И подростка, пойманного на карманной краже, которого он допрашивал. На мальчишке была футболка с надписью: «Если жизнь такая сука, буду сукой похуже ее».

– Ну почему, почему все так устроено? Почему жизни обязательно надо украсть то, что у нас есть? Почему после великой радости всегда приходят великое горе и великая мука?

– Не знаю. Но был бы счастлив, если бы смог тебе ответить.

У него сжалось горло, и слова выговаривались с трудом. В глазах у Ирен блеснули слезы.

– Прости, – сказала она. – Сама не знаю, что на меня нашло.

– А как долго будут чинить дорогу?

В голосе Леа сквозило напряжение.

– Трудно сказать… несколько дней… может, и больше.

– А где же ты будешь ночевать?

Он окинул взглядом свою келью.

– В аббатстве. Тебе нечего бояться: на километры вокруг нет ни одной юбки.

– Не смешно, Мартен.

– Ну, извини…

Молчание в трубке слишком затянулось.

– Ты думаешь… ты думаешь, она жива?

Он сглотнул.

– Не знаю. Но очень этого хочу.

– Кошмар какой… – выдохнула она.

– …

– Мартен?

– Да?

– Я хочу, чтобы ты знал: я всем сердцем с тобой, и я действительно надеюсь, что ты ее найдешь и что с ней ничего не случилось. Я понимаю, насколько это важно для тебя… И мне страшно от одной мысли о том, что тебе приходится выносить.

Он вспомнил, как увидел Леа в первый раз в детском центре больницы. Его тогда поразила ее необыкновенная способность понимать и сочувствовать. У Леа был талант действительно ставить себя на место другого.

– Спасибо, – сказал он. – Но я должен отсоединиться: пришли новости о Гюставе.

– Да, конечно. Люблю тебя.

– И я тебя люблю.

– Я понял, что произошло, – сказал Эперандье, когда Мартен ответил на вызов. – Ты застрял в этой чертовой долине…

– Как там Гюстав?

– Не волнуйся, приятель, твой сын в полном порядке: он спит.

– А он… не спрашивал, как у меня дела?

Молчание.

– Знаешь, – секунду спустя ответил Венсан, – ведь он у нас пробыл всего две ночи, да и наши дети и Шарлен с ним все время играют. Он еще не успел ощутить, что тебя нет рядом, Мартен. Но время придет, и через несколько дней ему начнет тебя недоставать.

«Пляска смерти», – подумал он.

В боковом нефе клироса располагался триптих со створками два на восемь метров. На нем была изображена Смерть в виде множества скелетов с косами. На скелетах болтались какие-то грязные лохмотья. Каждый из них танцевал вокруг одного из персонажей триптиха, мучая его и что-то шепча ему на ухо. Тут были представлены все классы общества: король, епископ, рыцарь, бедняк и богач, юноша и старик, шут… И все умоляли Смерть не трогать их. Но Смерти до них не было никакого дела: она всех увлекла в хоровод, в котором все равны, чего никогда не бывает в мире живых. Для нее не существовало ни пола, ни возраста, ни ранга.

– Эта живопись датируется пятнадцатым веком, – сказал голос за спиной. – Тогда такие сюжеты были очень популярны.

Сервас кивнул главе аббатства, не отрывая взгляда от картины. Аббатство уже погрузилось в темноту, только несколько свечек еще горели, распространяя вокруг запах воска. Вверху своды центрального нефа терялись во мраке, поднимаясь к неясным очертаниям каменных колонн, туда, где в головокружительной высоте, вдали от людей и близко к Богу, они надеялись ощутить Его присутствие. Удавалось им или нет? Эта темнота и тишина заставляли каждого вглядеться в себя и в свое одиночество. И осознавать, что все мы – не более чем атомы, короткие всплески энергии, которые быстро погаснут в вечном безмолвии.

Вернувшись в аббатство, Сервас понял, что спать совсем не хочет, и, поговорив с Леа и Венсаном, решил осмотреть аббатство: ведь пока у него не было ни минуты, чтобы полюбоваться его внутренним убранством.

– Эти «пляски смерти», – продолжал аббат, – были задуманы как предупреждение власть имущим и как источник надежды для бедняков. И еще как призыв вести жизнь ответственную и благочестивую. Есть еще «Vado mori», «Иду к смерти», стихотворения на латыни, в которых люди той эпохи сетуют на то, что должны вскоре умереть. Когда я сегодня вижу на телеэкране стареющих знаменитостей, у которых и во взглядах, и в речах сквозит страх скорой смерти, я всегда думаю о «Vado mori».

Значит, у отца Адриэля тоже есть телевизор.

– А что вы скажете насчет чашечки травяного отвара от нашего аптекаря? Пойдемте со мной, у меня в кабинете есть все необходимое.

Сервас двинулся вслед за ним. Они вышли из церкви, прошли по одной из галерей внутреннего двора и поднялись по лестнице на вторую галерею, которая нависала над двором и смотрела на высокую восьмиугольную башню, освещенную луной.

На дубовом столе уже дымились две фарфоровые чашки. По-видимому, аббат не предполагал, что гость может отказаться от целебного отвара.

– Отвар из липового цвета, цветов апельсина и лаванды, – сказал аббат. – Приготовлен по рецепту, который наш брат держит в строгой тайне.

– Благодарю вас, – сказал Сервас, тяжело опустившись на стул с высокой спинкой.

Он поднес напиток к губам: вкус был даже приятный.

– Я только что узнал, что подруга моей приятельницы тяжело и неизлечимо больна, – сказал он вдруг. – А нынче утром я видел труп совсем молодого парня, убитого чудовищным способом. Еще одна из моих приятельниц работает в детской больнице, где лечат детей со страшными диагнозами. Как, по вашему мнению, отец мой, Господь оправдывает подобные ужасы?

Аббат долго и пристально на него глядел, не отводя глаз. Наверное, спрашивал себя, в каком диком лесу родился этот сыщик с такими крамольными взглядами, чуждыми служителю культа.

– Да, – произнес он. – Так называемые теодицеи, то есть рациональные теологии, пытаются объяснить видимые противоречия между существованием Бога и существованием Зла. Но поскольку сказано, что Бог вездесущ и благ, то как тогда может существовать Зло?

Глаза аббата сверкнули, в их черных зрачках на миг отразился свет настольной лампы.

– Аргументов множество, – продолжал он. – Аргумент сатанический, к примеру: Господь желает человечеству добра, но Сатана, восстав против него, внедрил в этот мир Зло.

– На этот аргумент его противники отвечают, что, если уж Бог создал все в этом мире, значит, создал и Сатану.

Аббат коротко взмахнул рукой.

– Я в таких дебатах не участник, – сказал он. – Приверженцы аргумента сатанического веками доказывали, что Люцифер, ангел, несущий свет, стал Дьяволом добровольно, поскольку Бог, который есть Любовь, предоставил ему полную свободу действий. Есть еще аргумент скрытой гармонии, аргумент онтологический, аргумент свободы воли, аргумент…

– И все они неубедительны, – ответил Сервас. – Вам известно, отец мой, что за последнее время в интернете участились упоминания о насилии над детьми? Педофилы смотрят на детей как на средство наживы и понуждают их к сексуальным контактам. Как ваш Бог оправдывает такие вещи?

Лицо аббата помрачнело.

– Мы утратили чувство греха, понятие о Добре и Зле, – резко ответил он. – Греха никто не видит, и никто не распознает, что грешно, а что нет. Мы слишком желали себя оправдать, избавить от ответственности, найти какие-то медицинские или социальные объяснения…

Сервас вспомнил, что говорил о своем сыне Марсьяль Хозье.

– Стремясь облегчить свою совесть и упростить прощение, мы отказываемся называть Зло Злом и отдаем свои души в его распоряжение.

В ночной тишине его слова падали, как снежные хлопья на унылый пейзаж: извечное поле битвы, которая каждый день разыгрывается между силами Добра и силами Тьмы.

– А ведь вы, кажется, интересуетесь такими вещами, хотя вы и неверующий человек. Я вот верю в монстров, которые дожидаются своего часа, притаившись в глубинах нашего сознания. Я верю в сумрак, который пытается задушить свет. Я верю в могущество Слова и Любви как антидотов от Зла. А вы, капитан, во что верите вы?

Сервас пристально посмотрел на аббата.

– Я верю в свободу выбора и в личную ответственность, – заявил он. – И еще в честь и достоинство.

– Этот оползень… – прозвучали в наступившей тишине слова священника, – мне сказали, что сначала прозвучал взрыв, словно кто-то его хотел спровоцировать. И это очень тревожно. Особенно после… убийства, как вы думаете? Вы не находите, что между этими двумя событиями есть связь?

– А вы сами, отец мой, что об этом думаете? – спросил Сервас, отметив про себя, что новости здесь распространяются очень быстро и что аббат умеет сложить два и два.

Отец Адриэль взглянул на него, и глаза его хищно сверкнули. И в этом взгляде вдруг возник темный отсвет.

– А сам я думаю, что кто-то собирается действовать так, словно он и есть Бог. Вот что я думаю.

Среда

22

Когда на следующее утро Сервас открыл глаза, его келья была залита солнечным светом, по яркости не уступавшим сверхновой. Он взглянул на телефон и выругался: восемь часов утра! Колокол, призывавший монахов к первой службе, накоротко выдернул его из сна в четыре часа, но он так устал, что снова заснул.

Он в спешке принял душ, быстро собрал вещи и отправился на поиски аббата.

– Итак, дело решенное: вы нас покидаете? – сказал тот.

Вид у аббата был искренне разочарованный.

– Мне удобнее переехать в город. В интересах следствия…

– Да-да, конечно, – одобрительно кивнул отец Адриэль, но было понятно, что его нелегко провести. – Но вы будете к нам заглядывать?

Они обменялись теплым рукопожатием.

– Я на это надеюсь. Благодарю за гостеприимство, отец мой, и за то, что уделили мне столько времени.

Сервас повернул к Эгвиву, припарковался у пешеходной зоны в центре города и кое-что себе купил: нижнее белье, несколько футболок на смену, джинсы, шерстяной пуловер на вечернюю прохладу, две рубашки и прежде всего – зубную щетку и пасту. В аббатстве он чистил зубы мылом, к тому же у него кончился запас антиникотиновой жвачки. После этого он отправился в «Отель у вершин».

– У нас осталась всего одна комната, под самой крышей, – устало ответила женщина средних лет, словно ей было невыносимо видеть свой отель заполненным. – Обычно мы ее не сдаем, но, учитывая обстоятельства… Я распоряжусь, чтобы ее проветрили и убрали. Через час будет готова.

– Привет, – послышался рядом чей-то голос.

Он посмотрел вниз и увидел кудрявого мальчугана, который прислуживал им с Ирен накануне.

– Привет, Матис. А почему ты не в школе?

– Математичка не может приехать из-за оползня, – ответил мальчик. – Коллеж ищет кого-нибудь на замену.

– Они хотят пригласить другого учителя, который живет здесь, – пояснила мать Матиса. – Но для этого им надо все организовать.

– А лично мне и не к спеху, – заметил Матис, барабаня пальцами по клавиатуре планшета.

Дожидаясь, пока ему приготовят комнату, Сервас отправился в жандармерию и обнаружил там Ангарда. Новости были скверные: ремонтники оценили ущерб и решили, что на починку дороги уйдет не меньше нескольких недель, а может, и целый месяц.

– Даже так? – удивился Сервас.

– Надо расчистить завал размером в десять тысяч кубов, а для этого нужны пятьсот грузовиков. К тому же надо укрепить склон, чтобы в непогоду на дорогу не обрушилось еще несколько тысяч кубов земли, камней и обломков скал… Как в Андорре, где пришлось работать две недели, чтобы расчистить дорогу, и задействовать четыре экскаватора и двадцать рабочих. Дорога там была более важная, чем у нас: четыре тысячи машин в день… Тут еще вот какое дело, – озабоченно прибавил Ангард.

Сервас взглянул на него.

– Наверху нашли следы взрывчатки: это явно криминал…

«Ну, вот вам и сюрприз», – подумал Сервас. А где-то недалеко рыскал тот, кто дергал за ниточки. И пока все они оказывались его марионетками. А он всегда был по крайней мере на шаг впереди… И в этой долине, где всем все известно, он был в курсе каждого их движения. Сервас услышал стрекот винта, взбивавшего воздух, и посмотрел в окно. Сквозь плексиглас кабины он различил силуэт пилота.

– Вертолеты начали летать, – прокомментировал Ангард. – Всем вдруг срочно понадобилось выехать из долины, но трафик ограничили четырьмя полетами в день.

Створки застекленной двери раздвинулись.

– Вот вы где, – сказала Циглер, входя в жандармерию и посмотрев на часы. – Через пять минут по видео начнут показывать вскрытие. Куда пойдем смотреть?

Все выбрали кабинет Ангарда, у которого на компьютере стояла программа видеоконференции. На экране появились два силуэта в зеленых блузах. В одном из них Сервас узнал высокую, стройную брюнетку: доктора Фатию Джеллали. Она возглавляла институт судебной медицины в Тулузе. То, что она здесь, новость отличная: доктор Джеллали была очень компетентным и преданным делу специалистом. В ее темных, таких же черных, как и волосы, глазах вспыхнуло удивление.

– Мартен? Вот уж не ожидала вас здесь увидеть… Я полагала, что это расследование ведет ведомство жандармерии?

Он уловил то, что читалось между строк: «А разве вы не отстранены?»

– Я здесь случайно, – сказал он, – и никакого отношения к расследованию не имею. Дело поручено Региональной службе полиции, и ведет его капитан Циглер. Но, поскольку мы когда-то работали вместе, она попросила меня… бросить взгляд.

Он с сомнением покосился на Ирен, в надежде, что доктор Джеллали не станет упоминать о его отстранении в присутствии Ангарда.

– Ну, в таком случае начнем, – нетерпеливо подытожила Джеллали. – Не будем терять времени. Позвольте представить вам доктора Крауса из отделения пульмонологии больницы По. Он будет мне сегодня ассистировать.

Курчавый, как баран, доктор Краус выглядел небрежно и устало, что не должно было внушать доверие его пациентам. Но тот, кто был распростерт на металлическом столе, вряд ли станет возражать.

Тимотэ Хозье, казалось, о чем-то задумался. Живот его уже не был раздут, и тело выглядело даже худым. Ребра выпирали из-под синеватой кожи, покрытой сетью очень темных вен, похожей на рисунок, который выдувают дети, когда дуют через соломинку на чернила, смешанные с водой. Светлые волосы были сбриты, череп вскрыт, так что можно было различить серое вещество мозга, которое поблескивало в свете лампы, как коровья печенка. Серваса удивило, что Ангард так побледнел. Офицер жандармерии явно не привык любоваться на покойников на прозекторском столе.

Оба медика надели пластиковые фартуки, перчатки, маски, защищавшие нижнюю часть лица, и защитные очки.

– Вид синюшный, с почерневшими венами, что типично для агонии при утоплении, – начала доктор Джеллали, – и вызвано попытками утопленника вынырнуть на воздух. Как вам известно, если бы жертва была убита до утопления, тело ее было бы белым, а не синюшным. Кроме того, в дыхательных путях повсюду обнаружены диатомовые водоросли, и возможно, что при вскрытии мы их найдем в тканях и в органах. Диагноз утопление у меня сомнений не вызывает.

Она взглянула на доктора Крауса, который подтвердил ее слова кивком. Казалось, он был одновременно и заворожен, и парализован зрелищем этой высокой красивой женщины, расхаживающей вокруг трупа, как аукционист вокруг произведения искусства.

– Кроме того, мы проанализируем водоросли, найденные в легких, и сравним их с водорослями из водопада, чтобы удостовериться, что тело не утопили в другом месте и не перевезли сюда.

«Учитывая кучу камней, наваленных на него, и веревок, которыми он был обкручен, шансов у него было мало», – подумал Сервас.

– Мы осмотрели головной мозг и черепную коробку жертвы. Этот осмотр позволил заключить, что два сильнейших удара, нанесенных сзади по затылку, не могли его убить, но он, несомненно, потерял сознание.

– Два? – переспросил Сервас.

– Да. И это неудивительно: не так-то легко кого-либо нейтрализовать сразу, так бывает только в кино. Но в этих двух ударах есть кое-что интересное: они разные. Первый был гораздо слабее второго и нанесен в район затылочной кости, второй же нанесен в темя, стало быть, на несколько сантиметров выше… Когда я говорю «первый» и «второй», не относите это к порядку ударов.

– А чем вы объясняете эту разницу? – быстро спросила Циглер.

– Сейчас скажу… Все заставляет думать о том, что нападавших было двое: один меньше жертвы ростом, другой – того же роста или выше и гораздо сильнее первого.

– Двое нападавших? – повторила Циглер.

– «Один меньше жертвы ростом, другой – того же роста или выше и гораздо сильнее первого». К примеру, мужчина и женщина? – поинтересовался Сервас.

– Я сообщаю факты, и все, – ответила доктор Джеллали. – А уж интерпретировать – задача ваша. Ну, да, это одна из гипотез. Но есть и другие.

23

– Двое нападавших, – задумчиво повторила Циглер.

Сервас посмотрел на нее: она целиком погрузилась в свои мысли. В глазах ее загорелся огонек, но тут же погас. Он догадался, что у нее появилась гипотеза, но она не решается ее сформулировать. Вскрытие закончилось, и Ангард вышел из комнаты.

– О чем ты думаешь?

Она бросила на него вопросительный взгляд.

– Ты что, думаешь… ты думаешь, что это были отец и мать?

От этой гипотезы Мартен лишился дара речи.

– Что же, они убили… собственного сына? А мотив какой? – прибавил он, подумав.

– Наркотики… Может быть, он изводил их, требуя денег, и превратил их жизнь в настоящий ад… Может, они больше не могли терпеть… а может, все это время не могли простить ему убийство сестры… Достаточно было крошечной искры, чтобы один из них ударил, а другой довершил дело.

На лице Серваса появилось сомнение.

– И они соорудили всю эту мизансцену, чтобы отвлечь внимание? Ты забыла о смерти Эсани…

– Может, именно он и заставлял Тимотэ ишачить на него дилером и поставлять ему дурь… Они начали с него, думая, что все прекратится. Но все продолжалось…

– Ты что, действительно думаешь, что эти двое способны вот так вот убить? Одного заморозить на льду озера, а собственного сына сунуть под водопад? И что за камушки с символами? Ты их видела, родителей? Два пенсионера… И мать ты видела… А отец ростом намного ниже сына. Нет, что-то тут не складывается. И потом, их сын был наркодилером и в деньгах не нуждался. Я уж не говорю о взрыве, который нас всех тут держит в капкане.

– Пожалуй, ты прав. Получается, что он идиот.

– Нет, – сказал Сервас. – Здесь надо еще подумать. И воздержаться от самоцензуры.

Вернулся Ангард.

– Для совещания все готово.

Белая доска, программа «ПауэрПойнт», низкий потолок и большой разборный стол, на котором уже лежали айпады и ноутбуки: все решили, что оказались в зале заседаний предприятия средней руки. Войдя, Ирен первым делом подошла к окну и задернула шторы, чтобы какому-нибудь фотографу не пришло в голову обессмертить совещание.

– Уберите от меня этот «ПауэрПойнт», – бросила она, указывая на логотип на доске. – Правильно кто-то сказал, что он делает из нас дураков. Я не хочу, чтобы наши рассуждения были сведены к упрощенным схемам и базовым таблицам, и я против установки искусственной субординации, которая приведет к тому, что все мы вслепую пойдем в неверном направлении.

Вокруг стола разместились шесть человек: Циглер, Ангард, двое офицеров из следственного отдела По, которые расследовали убийство Камеля Эсани и прилетели сюда на вертолете, и двое жандармов из Эгвива, проводивших обследование окрестностей, которое ничего не дало. Ближайший населенный пункт находился в километре от водопада, а его обитатели в ночь убийства Тимотэ Хозье крепко спали. Сервас уселся вместе с ними, не представляясь: ему хотелось, чтобы все о нем позабыли. Да и Циглер не стремилась его представить: он вообще не имел права здесь находиться.

– Теперь по поводу компьютера, – продолжила она. – Исследование компьютера Хозье что-то дало?

– Мы обнаружили список клиентов, – ответил один из жандармов, – и указание, сколько кому было продано, а также уплаченные суммы: восемьдесят евро за двадцать пять граммов гашиша, пятьдесят евро за грамм кокаина… Всего около пятидесяти контактов. В общем, самый настоящий мелкий торговец. Беда только в том, что все клиенты зашифрованы под псевдонимами.

– Например?

– Например, Tinderland, elcolombiano57, swaggglife, lunealphane, ubik31, harmony31 – зачитал жандарм, сверяясь со списком.

– Это псевдонимы для «Снэпчата», – послышался чей-то голос.

Ирен с безнадежным видом пожала плечами: то, что наркодилеры пользуются для своих дел мессенджерами, далеко не новость. Это дает им много преимуществ: возможности вести зашифрованную переписку, посылать фото и видео, которые самоуничтожаются через несколько секунд, и сообщения, самопроизвольно исчезающие с сервера получателя, если он их не откроет в течение 24 часов. В Тулузе сделки происходили среди бела дня: на рынках под открытым небом продавали доступ к «интернет-магазинам с самовывозом», где каждый мог найти нужное ему «меню», как в фастфуд-забегаловках. Клиент получает в «Снэпчате» скриншот экрана программы Google Earth, где обозначен выход из метро, наличие наркоты на сегодняшний день и навигатор – как проехать или пройти к означенной станции метро. На месте он ориентируется по стрелам, нарисованным на стенах домов, и по ним выходит на дилера. Разжиться кокаином никогда еще не было так легко. Но это считалось нормальным в стране, которая стала одним из главных потребителей марихуаны в Европе и которую даже колумбийские наркодилеры считали будущим Эльдорадо для сбыта кокаина.

– Мне нужно, чтобы вы идентифицировали все псевдонимы один за другим, – потребовала Ирен, – и нанесли визиты всем, кто под ними скрывается.

В старых кварталах Тулузы за последние два года колоссальное увеличение наркотрафика привело к солидным проблемам для жителей: разрушения, насилие, самовольный захват холлов жилых домов. В некоторых случаях дилеры просто перегораживали лестничные клетки металлическими барьерами, и съемщики жилья не могли попасть домой.

А потом появились чеченцы.

В «Эмпало» в Мирее, в «Семи Денье» в Труа-Кокюс, на площади Фаон в Рейнери появилась новая категория агентов безопасности, которых вербовал главный арендодатель города. Никаких слезоточивых газов, никаких телескопических дубинок, но, когда на чеченцев нападали, они, вместо того чтобы спасаться бегством, бежали навстречу нападавшим. Все или почти все прошли через военные действия в Грозном. Появление этих неуязвимых бойцов, которые не боялись менее опытных и обстрелянных бандитов, было равноценно удару сапогом по муравейнику, уже и так разворошенному в ходе операций антикриминальных бригад. Сработал старый добрый закон пищевой цепочки: зебры и антилопы гну – добыча хищников, а гиены и шакалы услужливо уступили свои места львам и леопардам. Как только самый жадный и свирепый хищник стал на сторону закона, возникли подозрения, что новые «ангелы-хранители» каким-то образом связаны с наркодилерами.

Помнится, Рим незадолго до падения позвал на помощь наемников, чтобы обеспечить безопасность удаленных районов империи.

– Вы можете воспользоваться вертолетом в любое время, если того требует расследование, – подчеркнула Ирен.

– А также туристическими тропами, – съязвил кто-то из присутствующих, – это приобщит нас к спорту.

Послышалось несколько сдержанных смешков, но разрядить напряжение не удалось. Все понимали, что ставки высоки и теперь с них не будут спускать глаз. Да еще вся эта история с оползнем, когда жители долины оказались в западне, отрезанными от мира, может быть, в компании с убийцей… Вот вам все составляющие сценария, который будет занимать внимание публики и всех СМИ на протяжении недель.

– Учитывая личность убитого, первой гипотезой вполне могло бы стать сведение счетов между наркодилерами, – сказала Циглер. – Однако очень уж мудрено обставлено убийство, со странной мизансценой у водопада… Кроме того, здесь есть много общего с убийством Камеля Эсани, которое тоже не подходит под первую гипотезу. На этом этапе расследования, наверное, будет правильным не делать поспешных выводов. И надо еще посмотреть, что скажет отдел по борьбе с наркотиками и их «барабаны»: вдруг кто-то что-то да и услышал…

Затем она в общих чертах обрисовала клиническую картину, установленную доктором Драгоман.

– Машину Хозье нашли в ста метрах от водопада на обочине дороги, – доложила она. – Это говорит о том, что у него с кем-то была назначена встреча… Он не случайно приехал в этот заброшенный уголок долины в два часа ночи.

Все задумались над таким выводом.

– А возле машины есть какие-то следы?

Жандарм, который занимался машиной Хозье, втянул голову в плечи.

– Она… она была припаркована вне ограничительной зоны, – произнес жандарм. – А это значит, что вокруг нее было полно других машин, и там топталось много народу. Если и были какие-то следы, то их… гм… затоптали.

Циглер послала ему убийственный взгляд.

– Но автомобиль отправили в лабораторию прежде, чем произошел оползень, – поспешил он с виноватым видом выложить все, что знал. – Его там сейчас осматривают.

Ирен хмуро кивнула. Уже второй раз случайные улики были утрачены из-за того, что неудачно поставили ленту заграждения.

– Что еще известно насчет Хозье? – спросила она, обернувшись к молодому жандарму с веснушчатым лицом.

– По отзывам тех, с кем он работал в мэрии, у него почти не было друзей, он был одиночка. Говорил мало и не прислушивался к разговорам коллег, большинство из которых его либо ненавидели, либо презирали.

– А был ли такой, кто ненавидел его больше других? Попробуйте порыться в этом направлении.

– Думаю, с нашей стороны кое-что есть, – сказал Ангард, сидевший в торце стола.

– Слушаю.

Элюа прокашлялся.

– Шесть месяцев назад на Тимотэ Хозье напали. Кто-то избил его так сильно, что его положили в больницу. Разумеется, он жалобу не подал, но из больницы в полицию сообщили. Нет заявления – нет расследования. Но в городе говорят, что его избил некий… Жильдас Делайе. Делайе преподает французский в коллеже Эгвива, – прибавил он.

Циглер взглянула на Ангарда с уважением.

– А известно, за что этот Делайе его избил?

– Видимо, его сын был одним из основных клиентов Тимотэ. Он сейчас проходит детоксикацию в больнице. Но повторяю: он о расследовании ничего не слышал.

Циглер быстро взглянула на Серваса.

– Очень хорошо, – сказала она. – Надо нанести учителю визит. Есть что-нибудь еще?

– Почему рядом с первым трупом нашли только два символа, а рядом со вторым – четыре? – неожиданно громко осведомился молодой жандарм с густой, аккуратно остриженной бородой. – Что нам хотел этим сказать убийца? Может, это зашифрованное послание специально для полиции? Так сказать, вызов? Что-то вроде криптограмм знаков зодиака?

Сервас сразу распознал в этом парне зубастого волчонка, который жаждет признания и славы, мечтает быстро прорваться в высшие эшелоны иерархии и которого мало интересуют неприметные и неблагодарные стороны сыскного ремесла.

– Криптограммы знаков зодиака, говоришь? – саркастически повторила Циглер, смерив всезнайку взглядом, начисто лишенным малейшей теплоты. – А почему не Джека Потрошителя?

Вокруг стола раздались смешки. Сервас увидел, как побледнел парень.

– Но мысль интересная. И в самом деле: что убийца пытается нам сказать этими камешками? Круг, треугольник, квадрат и буква X, то есть косой крест… Написаны красным маркером… Что они означают? Напрягите извилины. Идите в своих гипотезах до конца. Не пропускайте ни малейшей детали. И вы поймете: это дело требует невероятных усилий. С такими расследованиями, как это, вам, может быть, и не придется больше столкнуться за всю карьеру. Оно станет расследованием вашей жизни… И вы еще долго будете о нем помнить и думать, даже когда уйдете на пенсию. Будете рассказывать о нем внукам и друзьям, чтобы они поняли, каким увлекательным делом вы занимались. Ну же, сделайте это усилие. Работайте. Копайте. Не довольствуйтесь первой мыслью, пришедшей в голову. Идите дальше. Через страдание к радости, как говорил Бетховен. Или, как говорят спортивные тренеры: no pain no gain, без боли нет победы.

Сервас медленно обвел взглядом сидящих вокруг стола мужчин и женщин, только что с почти религиозным восторгом выслушавших маленький спич Циглер. Надо обязательно найти способ использовать их знания в поиске Марианны. Его неодолимо тянуло вернуться в лес. Где она? Успела ли уйти из долины до оползня? Или осталась здесь в ловушке, как все?

Она где-то здесь, совсем близко, но я не вижу и не слышу ее… Она мертва? Или выжила? Или все еще у похитителя?

Вопросы не давали ему покоя. У него снова возникло ощущение, что дело это не терпит отлагательств. Что время истекает и надо действовать быстро. Но как действовать? И с чего начать?

24

Он вернулся в лес. Поставил машину на залитой солнцем стоянке и направился в чащу. Надо попытаться рассуждать по-другому. Он внимательно вгляделся в карту, в те квадраты, что были помечены буквой R, выбрал ближайший квадрат, метрах в ста от него, и зашагал дальше. Надо представить, что кругом ночь и нет никаких ориентиров. Он шел наугад, как человек, который заблудился, вглядываясь в края тропинки, в надежде найти хоть какой-нибудь след: кусочек ткани, капельку крови…

Назад он пришел примерно через час, так ничего и не обнаружив. Задыхаясь от июньской жары, он взял курс на второй квадрат с маркировкой R.

– Да? – сказал Жильдас Делайе, обнаружив Ирен и Ангарда на пороге своего дома.

Делайе оказался высоким худым человеком лет пятидесяти. На его костистом носу сидели очки в роговой оправе, длинные седые волосы спускались на шею. Он походил на ощипанную голенастую птицу.

– Капитан Циглер, следственный отдел жандармерии По. Можно войти, господин Делайе?

Крошечный сквер за их спинами загораживали кирпичная стена, витражи и колокольня церкви Эгвива, над которой кругами летали стрижи. Сквер прятался в середине переплетения улочек, куда выходили окна дома, зажатого между двумя другими фасадами.

Жильдас Делайе посторонился, и им пришлось нагнуться, чтобы ступить за порог, не ударившись о плиту перекрытия над головами. Они вошли в тихое и темное нутро дома, в длинный, как пещера, коридор, заставленный старинной мебелью и увешанный фотографиями в рамках. Эта часть дома находилась ниже уровня улицы. Ирен двинулась вперед. В коридоре повис затхлый запах одиночества, затворничества и ухода в себя. Она пробежала взглядом по фотографиям. Везде одно лицо. Светловолосая женщина, запечатленная в разном возрасте, в разных ракурсах, крупным и общим планом. И на всех фото она занимается каким-нибудь домашним делом. Фотограф словно хотел увериться, что время не сможет прервать ее жизненный путь. Циглер заметила, что женщина знала, что ее фотографируют, и иногда смотрела прямо в объектив. Но ни на одном снимке она не улыбалась.

– Входите, – сказал Жильдас Делайе, указав на дверь справа.

В тесной гостиной, такой же темной, как коридор, были задернуты шторы, и в стенных шкафах ровными рядами стояли книги. Стопки книг громоздились и на низком столе, и на креслах. Хозяину пришлось снять несколько стопок с просиженного дивана, чтобы гости могли сесть. На дворе стоял июнь, а на Жильдасе Делайе был шерстяной коричневый кардиган, и Ирен уловила в комнате запах пота. Гостиную явно надо было проветрить.

– Мы не отнимем у вас много времени, – начала она, усевшись. – Скажите, где вы были в ночь с понедельника на вторник?

– Мое время не так уж и драгоценно, – ответил он. – Когда я не веду уроки, то трачу время на чтение, прогулку или на проверку тетрадей учеников. Бергсон[28] говорил, что время можно удержать двумя способами: с помощью сознания и с помощью техники. Я вдовец. В моем возрасте, поскольку я живу один, субъективное ощущение времени гораздо важнее, чем время на часах. Могу ли я узнать, по каким странным соображениям вы сделали из меня подозреваемого?

Его речь была не лишена изящества. Но ею вся элегантность и исчерпывалась: серый цвет лица, красные глаза, а прежде всего прогорклый сивушный запах изо рта говорили о том, что с гигиеной он не в ладу.

– Вас ни в чем не подозревают, господин Делайе. Мы просто пытаемся воссоздать по возможности полную картину общей ситуации в ту ночь.

– Я понимаю. Как на картине, полной разных персонажей. Брейгель Старший… Веронезе… И каждый из персонажей должен встать на место, правильно?

– В каком-то смысле. Нам известно, что ваш сын наркоман. И я уверена, вы в курсе, что жертва была наркодилером. Следовательно, у вас тоже есть свое место на картине, как и у него.

– Мой сын вот уже две недели проходит курс детоксикации в Шато д’Юссе, – заметил Делайе. – В настоящее время он в той фазе лечения, когда ему полностью отменили наркотик, и он адаптируется к его отсутствию.

Циглер кивнула. Она слышала об этом центре адаптации в Монтобане, где пациенты, которых сняли с наркотиков, находились под постоянным жестким контролем. Однако в районе находились еще больше двадцати центров лечения и поддержки наркоманов. «Общество все больше и больше становится жертвой собственных дурных привычек», – подумала она.

– Об этом мы поговорим, когда придет время. Но вы мне не ответили: что вы делали в ночь на вторник?

Он посмотрел прямо в глаза Ирен своими воспаленными глазами.

– Я был здесь, думаю, читал или спал, в зависимости от времени, о котором идет речь…

Ирен немного помолчала.

– Господин Делайе, верно ли, что вы уже однажды поколотили Тимотэ Хозье так, что его даже пришлось отправить в госпиталь?

Учитель вздрогнул и вздохнул.

– Снова этот вопрос… Я уже отвечал: нет. Это все деревенские сплетни. Когда ты вдовец, преподаешь в коллеже, а сын у тебя наркоман, сплетни обязательно поползут.

Он встал и подошел к камину, окруженному стопками книг. Его высокая худая фигура выделялась на фоне низкого потолка, как статуя святого в церковном полумраке.

– Вы действительно думаете, что я способен кого-нибудь убить? Вы меня видите? Да я самый мягкий и кроткий человек на свете, капитан. Я не способен ни на какое насилие, разве что над самим собой… Вы сейчас задали мне кучу вопросов. Просто потому, что кто-то где-то что-то сказал. Вы вторглись в мое личное пространство… Вы не знаете, кто я, сколько мне пришлось вынести. Вам просто нужны ответы, и вы небо и землю сдвинете с места, только бы их получить. Когда же вы найдете виновного, кто бы он ни был, и уедете отсюда, – все это уйдет для вас в прошлое, а нам придется жить среди тех руин, что вы оставите за собой, со всеми подозрениями и злобой, которую вы разбудите. Что ж, надеюсь, что хоть не зря…

В этом человеке жила какая-то всепоглощающая печаль, непобедимая мука. Он снял с каминной полки фотографию женщины.

– Взгляните. Это та, что была моей женой… Ее портрет всегда стоял на камине. И всегда напоминал мне, что я любил и был любим… Сын меня ненавидит… Он считает, что это я виноват в смерти матери. И я уже недалек от того, чтобы тоже считать себя виновным. И в его наркомании тоже… Он начал принимать наркотики разу после ее смерти… Марихуану, кокаин, потом героин…

Он с болью смотрел на фото. Циглер узнала блондинку с портретов в коридоре. Ту, что никогда не улыбалась.

– Что до меня, то я стал плохо спать и потерял всякий интерес к своей профессии… Мне снятся кошмары, в которых появляется она… Живая, любящая… Я не могу ничего планировать, живу одним днем. Это длится уже четыре года…

– А что произошло с вашей женой? – мягко спросила Циглер.

– Четыре года назад она внезапно впала в тяжелую атипичную депрессию. Она потеряла всякий вкус к жизни и вынашивала мысли о самоубийстве. Мы консультировались с несколькими психиатрами, и один из них в конце концов настоял на МРТ. У жены обнаружили обширную опухоль в правой височной доле мозга.

Он по очереди оглядел Ирен и Ангарда. Где-то в глубине дома часы роняли зернышки секунд, словно четки перебирали.

– Месяц спустя ее срочно положили в больницу: опухоль спровоцировала кровоизлияние… Через неделю она умерла.

Он поставил фотографию обратно на каминную полку, обогнул диван и уселся напротив них. Снова болезнь… Циглер содрогнулась. Она почувствовала себя в окружении. Ей захотелось встать и бежать отсюда.

– Мне было очень плохо, и я не мог заниматься сыном в той мере, в какой это было необходимо. Прежде всего я отправился к психотерапевту и прошел курс поддерживающей терапии для «смягчения мучительных ощущений и оживления в памяти ощущений позитивных после смерти близкого человека», пользуясь терминологией психиатров… Не помогло… А потом в аббатстве я познакомился с отцом Адриэлем. Он очень мне помог: благодаря ему я обрел Бога. «Сердце чистое сотвори во мне, Боже, и дух правый обнови внутри меня». Псалом пятидесятый, стих двенадцатый.

– А к какому психотерапевту вы обращались?

Делайе поднял глаза.

– К доктору Драгоман.

Циглер снова вздрогнула. Опять аббат, опять психотерапевт… В этой истории все время натыкаешься на одних и тех же персонажей. Наклонившись вперед, Делайе смотрел на них повлажневшим взглядом, и в полумраке белки его глаз отливали перламутром, как жемчужины в створках раковин.

– Вы намерены допрашивать моего сына? Я уже говорил, что его сняли с наркотиков, но он еще очень уязвим… Он готовится вернуться к нормальной жизни, но на данный момент находится в таких условиях, где он защищен от ужасов и опасностей внешнего мира. Ваш визит и ваши вопросы могут разрушить это хрупкое равновесие… Поэтому я вас умоляю: если в вас осталась хоть капля человечности, пощадите его.

– Мы не варвары, – парировала Циглер.

– Сирил такой же, как его отец, – снова заговорил Делайе, видимо, не отдавая себе отчета, что перебил собеседницу. – Он мягок и не способен ни на какое насилие, он предпочтет скорее сделать зло себе, чем другим. Конечно, в наше время это считается слабостью. Взгляните, ведь повсюду снова в чести сила и грубость: таковы руководители государства, таковы простые граждане, полиция, социальные сети… Прав тот, кто орет громче, кусает больнее и бьет сильнее…

С улицы, со стороны входной двери, донесся шум мотоциклетного мотора. Мотоцикл замедлил ход, немного подождал, а потом уехал. В эти несколько секунд в глазах учителя сверкнул ужас.

– Что с вами, господин Делайе? Вы, по-моему, сильно испугались.

– Нет, нет…

– Что вас так напугало?

– Не говорите глупостей.

Мотор снова зажужжал, на этот раз далеко, но надоедливо, как одуревшая муха, и Циглер снова заметила, как напрягся учитель. Теперь он стал похож на затравленного зверя.

– Жильдас, что с вами? – спросила она, тоже наклоняясь вперед.

Он нервничал все больше и больше.

– Вы знаете… или думаете, что знаете… кто это сделал?

Вопрос заставил его отреагировать. Он поднял глаза.

– Нет! Зачем вы так говорите? Это абсурд!

Он быстро заморгал, и вид у него сделался совершенно перепуганный.

– Но тогда чего вы так испугались?

Учитель сглотнул.

– Ничего! Я вовсе не испугался.

– Неправда.

Жильдас Делайе сморщился.

– Оставьте меня в покое! Я не желаю быть в этом замешан!

– Замешан в чем?

– Да во всем этом… В убийстве, в горном взрыве…

Ирен пристально на него посмотрела.

– А почему вы решили, что эти два события связаны друг с другом?

Он яростно замахал руками, словно отбиваясь от невидимых врагов, и сильно побледнел.

– Я ничего не знаю. Я сказал то, что сказал… Оставьте меня в покое… пожалуйста!

– Вы что-то скрываете от нас?

– Ничего!

Крикнул он громко, с какой-то лихорадочной горячностью.

– Значит так, Жильдас Делайе, с сегодняшнего дня, то есть с двадцатого июня, с семнадцати тридцати трех, вы…

– Телефонные звонки, – выпалил он вдруг, не дав Ирен произнести слово «задержаны». – Мне все время кто-то звонил…

По нервам Ирен словно побежал электрический ток. Она нахмурилась и снова нагнулась вперед, за ней нагнулся Ангард.

– Кто-то звонил?

– Ночью… он не назывался… И молчал, на том конце не было ни звука…

Он провел рукой по посеревшему лицу.

– И еще было вот что…

Он встал, подошел к книжному шкафу, выдвинул нижний ящик и достал оттуда листок А4, сложенный пополам. Потом вернулся на место и протянул листок Циглер.

– Я нашел это в почтовом ящике утром, перед взрывом, – уточнил он.

Ирен развернула листок. Напечатано на машинке. Что-то вроде… стихотворения… Это еще что такое? Она прочла:

Как ниже Тренто видится обвал,

Обрушенный на Адиче когда-то

Землетрясеньем иль паденьем скал.

«Но посмотри: вот, окаймив откос,

Течет поток кровавый, сожигая

Тех, кто насилье ближнему нанес».

Я видел ров, изогнутый дугой

И всю равнину обходящий кругом,

Как это мне поведал спутник мой;

Меж ним и кручей мчались друг за другом

Кентавры, как, бывало, на земле,

Гоняя зверя, мчались вольным лугом.

«Их толпы вдоль реки снуют облавой,

Стреляя в тех, кто, по своим грехам,

Всплывет не в меру из волны кровавой»[29].

Она в изумлении передала листок Ангарду. Делайе взглянул на них:

– Мне не понадобилось много времени, чтобы найти оригинал. Это выдержки из Двенадцатой песни «Ада» Данте, круг седьмой, пояс первый. Здесь говорится о наказанных за «насилия против ближних», которые плавают в раскаленном «кровавом потоке»… Тот, кто это написал, выдернул из текста Данте разные строки и соединил их вместе…

– У вас есть предположения, кто мог состряпать такой текст?

Он отрицательно покачал головой.

– Однако, услышав только что мотор скутера, вы отреагировали очень остро.

– Это был кто-нибудь из парней Эгвива, и ничего больше, это не имеет никакого отношения к недавним событиям. Кто-то из бывших учеников, лодырь, которого я выругал или еще как-нибудь ему насолил. Они так мне мстят, просто покоя не дают. Они меня достают и днем, и ночью и кладут всякую гадость мне в почтовый ящик… «Простите им, ибо не ведают, что творят». Вы сами понимаете, у меня нервы сейчас оголены…

Он указал на листок бумаги в руке Ангарда.

– Но вот это… это – другое дело. Это писал человек больной, с расстроенной психикой.

– Можно мы это заберем? – спросила Ирен.

Учитель кивнул. Он весь дрожал, как лист на ветру.

Солнце клонилось к западу, когда Сервас решил вернуться в жандармерию. У него создалось впечатление, что лес по-прежнему его презирает и отторгает, дразня птичьим пением и какой-то гробовой неподвижностью. Марианна, где ты? Внутри у него все сжималось от тревоги. Снова он обшаривал лес абсолютно напрасно. Он очень быстро проехал весь обратный путь до Эгвива и притормозил возле шале жандармерии. На большой поляне рядом с жандармерией дожидался очередного рейса вертолет. Оба винта застыли, как чучела птиц. Пилот сидел в кабине, склонившись над экраном мобильника. Сервас поискал глазами «Форд Рейнджер» Циглер, но не увидел его. Он помедлил и направился через поляну к вертолету.

– Вы знаете, кто я? – спросил он пилота.

Тот кивнул.

– Да, вы вместе с капитаном Циглер и Элюа расследуете это дело, я вас здесь уже видел.

– Вы кого-нибудь ждете?

– Нет, я жду приказа. А пока могу перекурить.

При этом слове у Серваса напряглись все нервы, но он не ослушался командира.

– Покурите, если хотите. А потом надо сделать облет леса и горной гряды у аббатства.

Густые леса заливал золотой закатный свет. Огромные пихты уже погружались в сумрак, и их головокружительные макушки задевали фюзеляж, когда вертолет летел над этим зеленым морем, по которому прокатывались волны. Сквозь сумрак вспыхивало небо. Буйство теплых красок и солнца на фоне горных вершин…

Сквозь игольчатые кроны огромных пихт, как среди колонн кафедрального собора, Сервас еле различал тропинки, уже тонущие в полумраке. Аббатство осталось позади, чуть правее, и теперь они летели почти вровень с деревьями. Но ничего интересного видно не было.

Чтобы нагнуться и вглядеться в проплывающий внизу пейзаж, ему пришлось преодолеть головокружение.

– Вон, там, – сказал он вдруг. – Что там такое?

– Понятия не имею.

Они летели уже над краем другой долины, и перед ними среди деревьев появилось какое-то здание, стоящее на отшибе, на склоне горы. Длинное, серое бетонное здание с плоской крышей. Они быстро к нему приближались. Строение индустриального типа, стоявшее на прогалине, выглядело заброшенным: стекла были выбиты, стены разрисованы граффити.

– Мы сможем здесь сесть?

Пилот притормозил и сделал круг, чтобы осмотреть прогалину. Высокая ее часть располагалась на склоне, а низкая выглядела более плоской и в длину имела несколько сот метров.

– Думаю, сможем.

Он медленно стал снижаться, на этот раз с помощью рычага, похожего на рычаг автомобильного ручника, и вертолет завис в пяти метрах от земли. Тогда пилот начал вращать машину, работая то левой, то правой педалью. Сервас приподнялся, чтобы увидеть, как все это работает, хотя его ненависти к вертолету это не убавило. Наконец, последнее движение – и полозья коснулись земли.

Шум двигателя затих, Мартен открыл дверцу, спрыгнул в траву, полегшую от ветра, поднятого винтом, и стал карабкаться вверх по склону к зданию.

Кто построил это странное сооружение в таком Богом забытом месте? И зачем? Трава доходила ему до колен. И чем ближе он подходил, тем больше сооружение казалось ему полной развалиной. Солнце спряталось за гору, и прогалину накрыла тень, а в воздухе над верхушками деревьев все еще висел светящийся туман. Из ближнего подлеска поднимался густой, как патока, запах хвои и смолы.

Двери в странной постройке не было. Вместо нее зияла дыра, в которую мог бы проехать грузовик. Внутренность освещали ряды окошек с выбитыми стеклами.

Сервас отметил, что все это походило на просторный завод. Может быть, на бывшую лесопилку. Он не понимал, зачем было строить завод так далеко от всех коммуникаций. Если поверхность вокруг него и была когда-то забетонирована, то от бетона почти ничего не осталось, и он шагал по утоптанной земле, по штукатурке и трухлявым доскам. Мотор вертолета замолчал, и его поразила тишина, царившая вокруг. Какая-то могильная тишина. Все повисло в воздухе, словно оборвавшись накануне. Но никаких следов машин, которые когда-то наполняли это место шумом моторов и звуками человеческих голосов, видно не было. Он спросил себя, могли ли в таком месте держать Марианну. Граффити на наружных стенах говорили о том, что сюда заглядывала местная молодежь из Эгвива. Он не увидел ни одного местечка, где можно было бы спрятаться. Однако на противоположном торце здания, за опорами, в полумраке виднелись несколько дверей. Должно быть, это были когда-то кабинеты с гардеробными.

Мартен пошел вперед, вздрагивая от внезапной сырости и прохлады. Последние, уже слабые лучи солнца угасали в немногих целых окнах. По дороге он всматривался в пол: в многочисленных следах от обуви поблескивала пыль… Следы были разных размеров… Может, их оставили те, кто расписал стены граффити. Попадались и круги серого пепла от костров.

Что он хотел здесь найти? Надпись, знак, предсказание? Он сам себе напомнил археолога, изучающего следы исчезнувшей цивилизации. Ничего тут нет. Может, надо было осмотреть граффити, что были снаружи. Он хватался за любую мелочь. Но время, уверенность и надежды ускользали сквозь пальцы, как песок.

Впереди что-то виднелось…

Он затаил дыхание. Может, это оптический обман?

Да нет, какая-то тень среди теней…

Точно… На утоптанной земле…

Не отрывая глаз от этого места, он двинулся вперед. Вдруг какой-то шум заставил его вздрогнуть, и сердце бешено заколотилось. Отчаянный, истерический шум и шорох продолжался всего несколько секунд, ровно столько, сколько нужно перепуганной птице, чтобы найти дорогу и вылететь через окно.

Он вслушивался в затихающее хлопанье крыльев в лесу, и сердце понемногу успокаивалось. Еще несколько шагов…

Ну конечно, там что-то есть…

Что-то вроде геометрического рисунка…

На самом деле тень была не одна, их было несколько, и они падали от одного окна, которое осталось целым. Тени выступали на пыльной поверхности стекла, они были частью прямоугольные, частью составляли треугольники, как раздвинутые ноги… Это были буквы:

МАРТЕН

25

МАРТЕН

Сервас поднял глаза к верхнему окну. Он был окончательно сбит с толку.

Кто-то написал на стекле его имя… Краской… Кровь стучала в горле, и было такое впечатление, что сердце выросло вдвое.

Могло ли это быть еще одним совпадением? Может, надпись относилась к другому Мартену, а вовсе не к нему?

Или кто-то, знавший его, пришел сюда и оставил ему послание? Но зачем? Может, это написала сама Марианна? Он с трудом мог представить такое, тем более что она убежала среди ночи. Или она написала это раньше? Но ее ведь похитили, как же тогда ей удалось? А если не Марианна, тогда кто?

В самой чаще на прогалине торчит одинокое здание, и именно там, внутри, написано его имя… Это явно не совпадение: кто-то знал, что он прочесывает лес, и хотел удостовериться, что послание получено.

Кто же в этой долине настолько хорошо его знал, чтобы обратиться с посланием? И что он хотел сказать?

Мартен ничего не понимал.

Значит, его заманили сюда, чтобы задержать вместе с остальными, устроив для этого взрыв в горах?

Он методично обыскал ангар, открыл каждую дверь, осветил темные, засыпанные мусором комнаты фонариком. Потом вернулся к вертолету. Гора уже погрузилась в тень, воздух на прогалине посвежел. Вертолет поднялся над верхушками деревьев, и Сервас содрогнулся при мысли, что Марианна много лет провела в одиночестве в этом заброшенном месте, где само время, казалось, остановилось. Они миновали лес, череду долин, водопадов, речек и дорог и приземлились в Эгвиве.

Едва они коснулись земли, как из шале жандармерии выскочила Ирен Циглер и направилась к ним по взлетному полю.

– Кто тебе разрешил брать вертолет? – набросилась она на Мартена, не заботясь присутствием пилота. – Эта машина зарезервирована для неотложных нужд следствия! Какого черта ты ее взял?

– Я кое-что нашел, – сказал он.

Она бросила на него злой и в то же время вопросительный взгляд. Он показал ей фото на экране мобильника, где на грязном оконном стекле виднелась надпись: МАРТЕН.

– Где ты это снял?

– В каком-то заброшенном ангаре, в горах, километрах в четырех от аббатства.

– И как думаешь, что это значит?

В голосе ее сквозило раздражение.

– Понятия не имею. Разве что кто-то хочет привлечь мое внимание.

– Может, это касается совсем другого Мартена…

– Не думаю.

– Кому понадобилось писать на стекле твое имя? Думаешь, это она?

– Не знаю… Не вижу, как ей это удалось…

Ирен помолчала.

– Я бы не хотела, чтобы впредь ты брал вертолет, – решительно заявила она, – или привлекал ресурсы жандармерии для своего мелкого частного расследования. Ты меня понял? Но все-таки нужно с этим местом познакомиться поближе. Я пошлю туда своих ребят… Мы тоже кое-что нашли.

Они вошли в здание жандармерии и прошли по длинному коридору в кабинет Ангарда. Ирен достала прозрачный конвертик со стихотворением и протянула Сервасу.

– Жильдас Делайе утверждает, что получил это послание накануне взрыва. И отрицает, что когда-то избил Тимотэ Хозье.

Взгляд Серваса остановился на фразе:

Тот, кто насилье ближнему нанес

– Есть мысли, к кому обращены эти строки?

Ирен покачала головой.

– Что ты об этом думаешь? – спросил Мартен.

– Может быть, тот парень на совещании был прав: убийца или убийцы словно хотят с нами потягаться. Они послали эти стихотворные строки Делайе, потому что знали: рано или поздно мы станем его допрашивать. Не исключено, что это послание больше касалось нас, чем его.

Сервас не смог сдержать улыбки.

– Вот видишь, и заносчивому молодняку в голову приходят хорошие мысли…

Но улыбка быстро исчезла с его лица. Если он или они намереваются затеять игры с полицией, они скоро снова заставят заговорить о себе. И кто знает, не обратятся ли они в следующий раз к средствам массовой информации?

– Идите-ка сюда, посмотрите, – вдруг позвал Ангард, сидя за компьютером.

Они обошли стол и склонились над экраном.

– Это еще что такое? – удивилась Циглер.

Страница «Фейсбука»… наверху – маска в капюшоне, которую она, в отличие от Серваса, узнала сразу: лицо Сальвадора Дали с лихо загнутыми усами и огромными удивленными глазами. Такую носили грабители в испанском сериале «Бумажный дом». Современные робингуды, анархо-гангстеры, подвергавшие сомнению легитимность полиции, равно как и государственной власти. Модная идея. И еще один вариант маски, более старый: из комикса «V – значит вендетта», то есть кровная месть. Эту маску в прошедшие десятилетия снова использовали такие движения, как «Захвати Уолл-стрит», «Анонимус» или молодежь из «арабской весны»[30]. По социальным сетям символы революции и анархии циркулировали с той же скоростью, что исполненные негодования высказывания или самые карикатурные изображения. Страница называлась «Милиция[31] самообороны долины Эгвива».

«Призыв не то чтобы к анархии, – подумала Ирен, – но к установлению нового порядка». Дальше шло множество постов. Они вчитывались в такие строки:

Жандармерия и полиция не способны нас защитить.

Мало того, что закрыли дорогу, так мы теперь еще и в западне.

Мэрия ничего не станет предпринимать, она в подчинении у властей и толстосумов, которым наплевать на народ.

Кто защитит наших детей? Кто защитит нас?

Ответ прост: мы сами.

Или еще:

Присоединяйтесь к Милиции самообороны долины Эгвива, МСДЭ.

Никто не помешает нам вершить справедливость и обеспечивать безопасность наших детей.

Когда государство покидает народ, народ должен взять власть в свои руки.

Присоединяйтесь к нам!

Сервас отметил, что страница набрала уже больше 5000 лайков, то есть больше, чем обитателей в долине. А ведь пост был запущен всего три часа назад.

Это означало, что те, кто жил за пределами долины, решили поддержать эту инициативу, которая совсем их не касалась и о которой они просто только что прочли в интернете.

– Не нравится мне все это, – сказала Циглер. – Вот-вот могут возникнуть проблемы…

Она резко выпрямилась.

– Запросите отдел Технической службы уголовных расследований и документации жандармерии. Мне нужно знать, кто запустил в сеть эту штуку, пока дело не вышло из-под контроля.

Сервас узнал прежнюю Ирен, с которой когда-то работал бок о бок: всегда прямую и честную, не склонную к пустой болтовне и всегда готовую восстать против бесконечных проявлений человеческого скотства. Она нервно теребила пирсинг в ноздре.

– Если мы быстро не найдем убийцу, все это рискует перерасти в крупные неприятности. Надо серьезно подумать, какими силами мы располагаем, и всех уведомить о том, что здесь происходит…

Ангард схватился за телефон. Ирен взглянула на Серваса.

– Может, по стаканчику, а? Как ты на это смотришь? Мне надо сменить обстановку. Заодно и узнаем градус возбуждения в городе…

Они вышли из жандармерии и пешком отравились в центр, вдоль улиц, обрамленных павильонами. Немного погодя появились приземистые дома и показались первые витрины. Вечер выдался жаркий: на часах девять, а в воздухе двадцать девять по Цельсию. Мимо с треском промчался скутер, и Ирен подумала о Жильдасе Делайе. По дороге она пересказала Сервасу свой разговор с учителем. Он заметил, что центр города, очень приятный на вид, выглядел утомленным и поблекшим, как и во всех маленьких городках в этом районе Пиренеев. Просевшие тротуары, пустующие жилые дома. Не то что на стороне Испании, где деревни были нарядными и ухоженными. Откуда такое различие? Из открытых окон доносились звуки футбольного матча. Комментаторы говорили сдержанно, из чего Сервас заключил, что сегодня вечером французская команда не играет.

– Посмотри, – сказал он вдруг.

На стене одного из жилых домов кто-то вывел аэрозольным баллончиком: ПРИСОЕДИНЯЙТЕСЬ К МИЛИЦИИ САМООБОРОНЫ ДОЛИНЫ ЭГВИВА. Еще метрах в двухстах красовалась вторая надпись: НАРОДНОЕ ПРАВОСУДИЕ. Была ли она раньше или ее только что нарисовали, – неясно. Выйдя на площадь, они увидели еще одно воззвание:

ВЕРНЕМ СЕБЕ ВЛАСТЬ

– Дело принимает скверный оборот, – сказала Ирен.

Марсьяль Хозье выбежал в туалет, мучимый сильным желанием помочиться. Но, заняв позицию перед писсуаром и приготовившись, он понял, что ничего не получается. Когда же, наконец, струя соизволила появиться, то это был какой-то робкий ручеек, который привел его в ярость. Подлые гадости простаты. Он поднатужился, но опорожнить мочевой пузырь не смог. Капли только разбрызгались по унитазу. Ну, в конце концов, не ему здесь убирать. Еще не закончив застегивать ширинку, он вернулся в гостиную. Его всегда одолевало одно и то же надоедливое беспокойство, одна и та же нерешительность, и он принялся шагать взад и вперед вдоль застекленной двери.

Время от времени он бросал взгляд на темные горы и на светящийся огнями город внизу.

– Это все из-за тебя, это ты виноват, – произнес неожиданно голос у него за спиной.

Он обернулся. Посреди гостиной стояла Адель, и глаза ее сверкали каким-то новым светом. В них больше не было покорности, в них была ненависть. Марсьяль почти взбодрился: наконец-то она отреагировала, как живой человек.

– Все, что происходит, все, что случилось с нашим сыном… – целиком и полностью твоя вина.

Эти слова взвились и ударили, как снаряды. Они резали, ранили, как острые куски металла.

– Думаешь, я ничего не замечала? – выплевывала она слово за словом. – Всех этих… шлюх, которые приходили к тебе в кабинет за консультацией… Тех, что приходили, чтобы сделать аборт или получить лечение от венерической болезни… Девчонки, которым ты велел являться к тебе тайком, скрытно… Кто их тебе посылал? Тебе дорого платили? Говори! А может, ты их трахал, старый мерзавец?

Он вгляделся в исхудавшее, угловатое лицо жены, в черные круги под сверкающими глазами.

– Ты разрушил наши жизни своим эгоизмом, и жизнь твоего сына, и мою. Ты, ты и только ты. Наш сын был деликатным, умным и невинным мальчиком. А с его сестрой… – она икнула, – с его сестрой ты обошелся еще хуже, чем с нами. Ведь он из-за этого ее убил. Чтобы спасти. Чтобы освободить от твоего насилия и господства. Чтобы ее миновало то, что ты проделывал с ним. Он не был сумасшедшим. Во всяком случае, до трагедии.

– Если ты все знала, то почему ничего не предприняла?

Он увидел, как лицо жены сморщилось, перекосилось и по высохшим щекам потоком побежали слезы, словно родник, чудесным образом забивший из земли посреди пустыни.

– Потому что я была слаба… я боялась твоих побоев… потому что я обманывала себя и говорила себе, что на самом деле этого ничего не было, а все существовало только у меня в голове… потому что я не хотела соглашаться с тем, что большую часть жизни прожила с таким презренным существом…

Она подняла глаза и впилась в него взглядом, который способен убить. В ее зрачках пылала ненависть.

– Я тебя ненавижу. Я хочу, чтобы ты умер в жестоких муках, гораздо страшнее тех, что вытерпели дети по твоей вине.

Марсьяль почувствовал, как ледяной страх пробежал по позвоночнику, и вспомнил сына на больничной койке.

– Замолчи, – приказал он.

– Ты сдохнешь, как собака. Я не знаю, кто за этим стоит, кто убил нашего сына, кто убил его собаку, зато твердо знаю: тебе страшно… Страшно, что тот, кто это сделал, найдет тебя и сделает с тобой то же самое. Вот чего я тебе желаю…

– Прекрати!

26

– Он спит? – спросил Сервас у Эсперандье.

«Как и предсказывал Ницше, ценности обратились в свои противоположности: зло стало почетным, а добро – постыдным. И зло везде совало свой нос. Даже детей это не миновало», – подумал он.

– Нет. Он слишком расшалился. А сейчас смотрит кино вместе с Шарлен и детьми.

– Дай-ка мне его. Хочу с ним поговорить.

Бывший заместитель Серваса только что поведал ему, что в школе случился инцидент, и касался этот инцидент Гюстава. Одноклассники дразнили его, что его отец – полицейский. Учитель был вынужден вмешаться. Когда за Гюставом приехала Шарлен, чтобы забрать его, он плакал и не хотел больше возвращаться в школу.

– Не переживай, – сказал Эсперандье, его лицо как раз появилось на экране телефона. – Пойду схожу за ним.

Сервас подумал, что во Франции никто не стыдится своей профессии, кроме полицейских. Какого же мнения о себе страна, где дети следователей вынуждены скрывать профессию родителей, когда их о ней спрашивает учитель в классе? Они ответят: «Папа или мама – служащий, учитель физкультуры, повар…», но никогда не скажут: полицейский, сыщик, фараон, легавый… Что же такое могли наговорить своим чадам родители тех, кто дразнил Гюстава только за то, что тот открыто сказал: «Мой отец – полицейский»? Какой искаженный, извращенный обществом взгляд на профессию они вдалбливали в головы своих детей… Чем можно объяснить подобную ненависть? Каждую неделю в этой стране кончает с собой сыщик. Это вдвое больше, чем в любой другой профессии, кроме разве что фермеров или учителей. И всякий раз, когда реальный или ложный промах полиции становится добычей социальных сетей, на нее немедленно обрушивается поток полных ненависти посланий: «Пойдите и пустите себе пулю в лоб!», «Профессия, где самое большое количество дураков и рогоносцев», «В Тулузе самый лучший сыщик – это мертвый сыщик», «Насилуйте своих баб!». Иногда у этих посланий есть конкретные адресаты. Мартен с ужасом предвидел день, когда его профессия будет никому не нужна и никто не захочет ею заниматься. Может, полицейские сами во всем виноваты? Какая-то их часть – несомненно. За свою карьеру он знавал и коррумпированных до мозга костей, и расистов, и по-звериному жестоких. Но их было не так много, как заставляли поверить некоторые. В стране насчитывалось 144 000 полицейских. А негодяев хватало везде… В любой профессии… В каждой социопрофессиональной категории… Среди богатых и бедных, буржуа и работяг, среди интеллигентов и необразованных, старых и молодых.

У Серваса сжалось сердце, когда он увидел сына на экране телефона. На мальчугане была слишком большая пижама, которую они покупали вместе, но Гюстав потребовал, чтобы размер точно соответствовал его возрасту, хотя и был из-за атрезии более хрупким и щупленьким, чем сверстники. Он подошел с опущенной головой; прядь светлых волос падала на глаза, как шторка. Мартен решил не начинать с неприятного инцидента.

– Ну, как дела, хорошо? – спросил он.

Гюстав молча кивнул, опустив глаза и не глядя на отца.

– Знаешь, а я тут застрял на какое-то время. Но думаю, что, когда вернусь, мы сможем зайти в книжный магазин и… накупить целые тонны комиксов…

– Папа, в школе говорят, что я должен стыдиться профессии своего отца. Что, я правда должен стыдиться?

Мартен почувствовал, как в нем закипает гнев, но постарался сдержаться.

– Нет, это неправда, не слушай их. Они просто повторяют то, что говорят родители.

– А почему родители так говорят? Разве родители не всегда говорят правду?

– Послушай меня, Гюстав. В моей профессии встречаются самые разные люди. И занимаются они самыми разными вещами. И иногда некоторые из них ведут себя очень скверно. Так бывает в любой профессии. С одной оговоркой: людям моей профессии этого не прощают. К примеру, если твой учитель или его коллеги сделают что-то плохое, то родители учеников ужасно рассердятся, даже если среди них есть такие, кто поступает так же, и даже хуже. Понимаешь?

– Нет…

Тогда Сервас решил слегка все упростить и обобщить. В конце концов, с этим мы сталкиваемся напрямую каждый день.

– Мое ремесло состоит в том, чтобы сажать людей в тюрьму, чтобы не дать им возможности воровать, превышать скорость, все вокруг ломать и разбивать и подвергать опасности жизни других. Потому-то те, кто превышает скорость, ворует или ломает все на своем пути, нас ненавидят.

– Значит, родители ребят, которые меня дразнят, воры или превышают скорость? Так, что ли?

– Не совсем…

Он видел, что Гюстав силится понять, наморщив брови, но у него не получается.

– А что ты скажешь по поводу целой кучи комиксов, каких только захочешь? – повторил он, чтобы сменить тему.

Никакой реакции.

– А еще… гм, гм… планшет?

На этот раз сын поднял голову.

Его лицо озарила широкая улыбка, словно солнышко проглянуло вдруг из-за облаков и залило золотом пейзаж, который еще минуту назад был серым и мрачным.

– Правда? – спросил Гюстав, и в голосе его послышалось недоверие.

– Клянусь.

Взгляд сына сразу переменился, неприятный эпизод был забыт, и его целиком захватила перспектива обладания несметным сокровищем. Сервас почувствовал такое облегчение, что и сам удивился.

– А как там Меган и Флавиан? Все в порядке?

Пятнадцатилетняя Меган и девятилетний Флавиан были детьми Венсана и Шарлен. Когда родился Флавиан, Мартен стал его крестным. Он вспомнил то время, когда Шарлен носила Флавиана зимой 2008–2009, а они с Венсаном ловили убийцу в Сен-Мартене.

– Они смотрят Паддингтона.

– Паддингтона?

Сын посмотрел на него так, словно он свалился откуда-нибудь с Марса.

– Ну, фильм про медвежонка… про Паддингтона.

– Ага, значит, Паддингтон – медвежонок?

– Папа! Ясное дело, Паддингтон – медвежонок! Медвежонок, который любит варенье. Его приютила семья Браун, и еще Джуди и Джонатан. Понимаешь, он приехал из-за границы, и у него никого не было, и Паддингтон искал дом и семью.

Совсем как ты, малыш… Ты тоже искал дом и семью, когда он доверил тебя мне. Вот черт… Что это на него нашло? Он поморгал. Вдохнул побольше воздуха. И застыдился своих повлажневших глаз, давящей тяжести в груди и глупого, смешного желания разреветься.

– Ты хорошо чистишь зубки? – спросил он внезапно осипшим голосом, чтобы заглушить волнение, которое грозило вот-вот задушить его.

Гюстав приблизил лицо к экрану, широко раскрыл рот, вывернул губы и крупным планом продемонстрировал зубы. Из гостиной послышались крики и смех, и мальчуган быстро повернул голову, как котенок, увидевший клубок шерсти.

– Можно я пойду? – весело спросил он, не скрывая нетерпения.

– Беги, беги.

Сервас отсоединился и увидел, что по «Уотсаппу» его вызывает Леа.

Ему не хотелось, чтобы она увидела, до какой степени его разволновал разговор с Гюставом и как ему сейчас тревожно. И за сына, и за обитателей долины.

Потому что там поселился страх. Он вошел без спросу, как вор-взломщик, который нашел пустой дом и решил там остаться.

К концу дня у него появилась уверенность, что все это – только начало.

Четверг

27

Летнее солнцестояние. Еще один жаркий и солнечный день, – фермеров с равнины он привел в отчаяние, а вот горы выглядели торжественно и весело, словно не было тех событий, что повергли всю долину в тревогу и печаль.

Облокотившись на подоконник своего номера, Сервас рассматривал крыши Эгвива, сбившиеся в кучу, как овцы, которые боятся нападения волка. Они словно прятались в узких улочках, куда уже добиралось ослепительное солнце с бледно-голубого неба.

Он выпрямился и допил кофе. Эту пачку «Нескафе» он обнаружил на комоде, рядом с чайником. Спускаться вниз и завтракать вместе со всеми не хотелось. Сделав последний глоток, он вынул из кармана антиникотиновую жвачку и сунул в рот. По утрам особенно сильно хотелось курить.

Ирен вышла на утреннюю пробежку в шортах, открытой майке и бейсболке, которую откопала в какой-то местной лавчонке. Солнце уже изрядно припекало, и спина быстро вспотела. На бегу она слушала концерт «Депеш мод» в Берлине. «Мне надо добраться до тебя раньше, чем они. Это вопрос времени», – пел Дейв Гаан у нее в наушниках[32], и это было созвучно ее мыслям.

Стоя под душем, она рассуждала, что занимается расследованием, которое наверняка попадет на страницы национальной прессы. Это тоже уже вопрос времени. Все взгляды будут обращены на нее и на ее команду. Один неверный шаг или недостаточно быстрое продвижение следствия – и критика посыплется дождем, а социальные сети и доморощенные эксперты информационных линий сорвутся с цепи. Они ошибаются слишком часто, зато норовят всем давать советы.

Ирен вспомнила страничку «Фейсбука» о милиции самообороны. Я бы советовала тому, кто высказал эту блестящую идею, дать звезду шерифа, и пусть он нам покажет, на что способен. Она произнесла это вслух, пока вытиралась после душа. До чего же надоели эти любители всех поучать…

Ей довелось пожить в чужих краях. Она вернулась из тех областей Центральной Азии, где траты на социальные нужды были в пятьдесят раз ниже, чем во Франции, которая поистине в этом вопросе была самой щедрой в мире страной. Дети там работали с самого раннего возраста. Полицейские там обстреливали толпу боевыми патронами и избивали подозреваемых в комиссариатах, всех без разбору. Там изнасилованных женщин изгоняли из собственных семей, там все еще умирали с голоду, а в результате преступлений каждый год погибали сотни людей. Причем эта страна была во многих отношениях привлекательной и даже чарующей, а население отличалось парадоксальным оптимизмом и заразительным вкусом к жизни. Однако случались дни, когда Ирен испытывала острую тоску по родным местам. Настолько острую, что плакала ночи напролет, уставившись на ящериц на потолке и мечтая о солнечной террасе какого-нибудь кафе, о булочной с ее запахом свежего хлеба, о книжных лавках, полных скандально свободных книг, о пляже, где можно загорать топлес, или о Пиренеях.

Вернувшись во Францию и сойдя с самолета, она встала на колени и поцеловала бетонку аэродрома. Совсем как политические изгнанники, что возвращаются на родину после сорока лет чужбины. Об этой родине они грезили, каждый день, представляя ее в воображении. И, как и они, она очень быстро отдала себе отчет, что за эти несколько лет Франция изменилась. Она стала более жесткой и нетерпимой и гораздо менее беззаботной. Ирен была поражена, поняв, до какой степени здесь теперь насаждают ненависть к другим, несправедливость, прямолинейность, сектантство и насилие. Куда девалась та страна, из которой она уезжала?

Войдя в жандармерию, она обнаружила, что все уже вышли на тропу войны. Телефоны надрывались без умолку. Звонили те, у кого была важная информация: кто видел, как сосед выходил из дома в час убийства или выносил из дома что-то, похожее на тело. Дежурные жандармы все отмечали, записывали и проверяли. Работа кропотливая, и Циглер знала, что найти что-нибудь конкретное – один шанс из тысячи.

«Истина не там, где мы ищем», как говорилось в одном знаменитом телесериале девяностых годов[33]. Ирен теребила пальцами пирсинг, ища глазами Серваса, но его здесь не было. Она рассчитывала отправиться вместе с ним туда, где он сделал снимок. Кто знает, может быть, между Марианной и гибелью Тимотэ Хозье существует связь? Совпадение этих двух событий тревожило. И потом, она его должница. К тому же, если Мартен не ошибался, она, конечно же, не могла оставить женщину на милость похитителя.

Черт бы тебя побрал, Мартен, где тебя носит?

Сервас уже собирался протянуть книгу Матису, когда у него завибрировал телефон. «Гарри Поттер и философский камень». Он нашел книгу в ящике стола у себя в номере.

– Вот что я тебе принес, – сказал он, увидев мальчика в столовой. – Ты это читал?

– Я не люблю читать, – ответил мальчик.

– Это потому, что тебе не попадались хорошие книги. Попробуй.

– Я уже видел фильм.

Матис отложил планшет и неохотно взял книгу, но все-таки улыбнулся.

– Спасибо, – сказал он.

– Ты сегодня не в школе?

Парнишка улыбнулся еще шире.

– Я туда не хожу…

В кармане у Серваса снова завибрировал телефон. Номер был незнакомый.

– Да?

– Я по поводу тех объявлений, что вы развесили по городу, – сказал мужской голос.

Сервас напрягся. Матис не сводил с него любопытного взгляда. Пришлось отойти в сторону.

– Слушаю.

– Я ее видел. Здесь, в Эгвиве.

28

Он почувствовал, как сердце забилось где-то в горле, и все жилки – на шее, в висках и в груди – запульсировали в едином бешеном ритме.

– Когда? Где?

– Несколько месяцев назад. Она входила в дом одного из моих соседей.

Мартен вздохнул. Опять какой-то бред. Он попытался на слух определить возраст звонившего. Молодым его назвать нельзя. Скорее, лет шестидесяти, а может, и старше. И говорил он спокойно, без страстной увлеченности. Ни по голосу, ни по тону он под категорию фантазеров не подпадал. Пульс у Серваса стал еще чаще.

– Как ваше имя?

– Могренье, – ответил тот. – Жан-Поль Могренье. Я живу в Розовом Тупичке, в пятьдесят первом доме. А мой сосед, к которому она входила, живет в пятьдесят четвертом. Его фамилия Маршассон, Франсуа Маршассон.

Точен. Говорит только о фактах. Но можно ли допустить, что он говорит правду?

– Расскажите, пожалуйста, подробнее. Она была одна или с кем-то? Как все происходило?

– Не одна. Она выходила из машины.

– А не припомните, когда это было?

– Я вам уже сказал: несколько месяцев назад. Тогда я не особенно обратил на это внимание, разве что Маршассон не имел привычки принимать молоденьких женщин… Я думаю, это было… в ноябре или декабре. Ближе к вечеру.

– Вы дома?

– Э-э… дома.

– Пожалуйста, никуда не уходите. Я сейчас приеду. Будет лучше, если мы поговорим не по телефону.

Могренье явно сбрызнул щеки лосьоном после бритья, прежде чем открыть дверь, и выглядел торжественно, – ни дать ни взять банкир, собравшийся предложить вам выгодное вложение капитала. Сервас не ошибся. Ему было лет шестьдесят-семьдесят, судя по совершенно седым волосам и морщинистой шее, стянутой слишком тугим галстуком. Мартен где-то вычитал, что галстук – гнездовье микробов, а еще он зажимает все шейные вены и тем самым урезает приток крови к мозгу.

Он оглядел улицу. До самого тупика стояли скромные маленькие особнячки, вид у них был мрачный даже в лучах яркого солнца. Ни одной розы нигде не наблюдалось. Возле палисада торчало старое, изувеченное молнией дерево, вокруг его корней тротуар вздулся. Асфальтоукладчик заливал дорогу асфальтом, и Сервас зажал нос, вдохнув резкий углеводородный запах. Он встретился взглядом с одним из рабочих в желтом комбинезоне и вздрогнул: у того через всю щеку шел шрам, а злющие глаза уставились на него с таким откровенным недоброжелательством, что он удивился.

Но это длилось всего миг: рабочий снова склонился над дымящимся асфальтом и занялся своим делом.

Могренье принял его в маленьком доме постройки семидесятых годов. Он мельком увидел женщину, которая быстро поздоровалась и сразу куда-то подевалась. Хозяин пригласил его сесть в гостиной весьма непривлекательного вида, которую хоть немного оживляли солнечные лучи.

– Вы смотрите футбол? – поинтересовался пенсионер.

– Простите, что?

– Кубок мира… Собираетесь смотреть матч?

– Какой матч?

Могренье посмотрел на него так, словно он прилетел с другой планеты.

– Франция сейчас играет с Перу. Если она выиграет, то пройдет во второй тур. Гризман был хорош в первом матче. Он намного превосходит Канте и Мбаппе.

Сервас выложил на низкий столик фотографию Марианны.

– Это действительно она? Вы уверены?

Пенсионер кивнул.

– Да. Я еще спросил себя, что делать такой классной женщине с таким старым грибом. Но она была чуть худее, чем на фото. И вид у нее был не слишком здоровый…

Сервас пристально на него взглянул и снова ощутил, как по венам разливается холод.

– Расскажите, пожалуйста, как все это было…

Могренье уже собрался начать, как у Серваса зазвонил телефон. Он бросил короткий взгляд на экран. Ирен. Ладно, позвонит ей позже.

– Говорите, пожалуйста, – сказал он, не скрывая нетерпения под невозмутимо спокойным взглядом хозяина. Несмотря ни на что, его одолевало сомнение. То, что Марианна вот так, среди бела дня могла, как ни в чем не бывало, войти в соседский дом, казалось ему невероятным.

– Ну, так вот, – начал пенсионер, наморщив брови. – Теперь, когда я об этом подумал, я понял, что было там что-то непонятное…

Сервас прищурился.

– Как это – непонятное?

Тот помолчал, собираясь с мыслями и вспоминая.

– Ее какой-то тип вел за руку. Я уже говорил, что вид у нее был не то усталый, не то больной… а может даже, она была под наркотиком… Если хорошенько подумать, то так оно и было: под наркотиком, в полной отключке…

Сервас сглотнул.

– Вы отдаете себе отчет, что каждое ваше слово чрезвычайно важно? – медленно и раздельно проговорил он.

– Я не идиот, – парировал пенсионер, задетый за живое.

«Правда, – подумал Сервас, – ты не идиот. И ты очень любишь торчать целыми днями у окна. А для меня это – шанс».

– Тот человек, что держал ее за руку, – ваш сосед?

– Нет. Тот был молодой. И я помню, что он на меня произвел очень нехорошее впечатление. Сам не знаю почему. Маршассон поджидал их возле двери. И чем больше я об этом думаю, тем больше мне кажется, что, выходя из фургона, она чуть пошатывалась. Во всяком случае, шла она неуверенно.

– Из фургона? – живо отреагировал Мартен.

– Да. Это был черный фургон… с тонированными стеклами… Внутри ничего не было видно.

Ах, ты, чтоб тебя! Сервас повернул голову в сторону улицы, которую было видно в щель между шторами. Рабочий со шрамом перестал класть асфальт и, опершись на лопату, пристально разглядывал дом.

– А номер фургона вы, случайно, не заметили?

Могренье подозрительно на него покосился.

– А с чего бы мне его замечать?

И правда, с чего бы…

– Но я помню, что это был «Пежо». И выглядел он отлично, может, был даже новый…

– А что за человек ваш сосед?

Взгляд Могренье стал жестким.

– Маршассон? Да настоящий придурок, я уже говорил. В прошлом году он больше шести месяцев провозился со своей хибарой… Думаете, он хоть раз пришел извиниться за грохот и беспорядок? Как бы не так. Ни разу…

Серваса вновь охватило нетерпение.

– А работы были до того, как вы увидели женщину, или после?

– До того.

Мартен вдруг ощутил внутри пустоту. Руки, сложенные на коленях, взмокли.

– Эту женщину вы еще хоть раз видели?

– Нет, – настороженно ответил пенсионер. – Хотя, – снова заговорил он после секундного колебания, – я припоминаю, что парень и фургон уехали без нее.

«Вот так вот, проще некуда», – подумал Сервас. Сердце отчаянно колотилось. Даже с таким наблюдательным соседом, как Могренье, можно сделать так, что человек исчезнет, и никто ничего не увидит и не услышит. И все же в нем засело пугающее сомнение. А что, если он ошибся и отклонился от линии расследования? Что, если все, что он услышал, – не более чем фантазии бездельника, который только с виду кажется здравомыслящим?

– А который дом вашего соседа?

Хозяин встал и подошел к застекленной двери.

– Вон он.

Сервас присоединился к нему и посмотрел на соседский дом, заметив при этом, что рабочий не сводит с двери глаз. Наверху, в конце тупика, примерно метрах в двадцати по диагонали возвышалось сооружение, более импозантное, чем остальные. Оно стояло спиной к лесу. Он вздрогнул, глядя на обветшалую двухэтажную постройку, которая маленькой квадратной башенкой, цементным парапетом и вычурными балконами напоминала какой-нибудь замок в Карпатах. Таких вилл в барочном стиле и в Пиренеях хватало. Все они были построены в начале прошлого века. Эта вилла придавала улице мрачный вид, хотя, может быть, ему так только казалось. Зашторенные окна напоминали о мотеле Нормана Бейтса[34], а лес за домом – сказку про Гензеля и Гретель.

Мартен повернулся к пенсионеру.

– Вы не знаете, Маршассон сейчас дома?

– Он умер.

Мартен вздрогнул.

– Что? Когда?

– Около пяти месяцев назад. Упал с лестницы и сломал себе шею. Жил он один, труп нашла домработница.

Сервасу кое-что пришло в голову.

– А у кого ключ, не знаете?

Пенсионер отрицательно мотнул головой. Серваса опять охватило нетерпение.

– Спасибо за помощь, – сказал он. – Не говорите об этом никому.

– Думаете, вам удастся что-то найти? – скептически спросил хозяин дома.

Как почти все местные, Могренье сомневался в эффективности полиции и судебных органов, доведенных до полного бессилия перестраховкой законодательной власти, нехваткой средств и страхом перед крепнущей преступностью.

Как только он вышел из дома, его сразу окутал запах асфальта. Он быстрым шагом направился к машине, но тут рабочий с недобрым взглядом окликнул его, стоя на дымящемся шоссе:

– И когда вы собираетесь открыть дорогу?

Сервас обернулся и остановился на тротуаре. Ага, значит, рабочий знал, что он из полиции. По долине новости разлетаются быстро. Разве что парень видел его в компании мэра или выходящим из жандармерии.

– Понятия не имею, а что?

– А то, что моя маленькая дочка лежит в больнице в Ланмезане, – рявкнул рабочий. – Ей вырезали аппендицит. Я вчера спросил, можно ли слетать туда на вертолете, чтобы ее навестить, а мне ответили, что вертолеты только для неотложных случаев, а мой случай не тот.

– А с ней там есть кто-нибудь?

– Бабушка, – неохотно ответил рабочий.

Голос его звучал враждебно и агрессивно.

– Как вас зовут? Я попробую что-нибудь сделать…

Рабочий пожал плечами под взглядами остальных.

– Да бросьте вы. Я отлично знаю, что все это чушь собачья, и ничего вы не сделаете.

– Говорю вам, что…

– Всегда одно и то же, – перебил его рабочий. – На маленьких людей, таких как мы, всем наплевать. Нас словно и нет. Будьте уверены, если бы я был политиком или денежным мешком, я бы уже сидел в вашем гребаном вертолете…

И он свирепо уставился на Серваса.

– Но все это, все ваши блатные привилегии скоро кончатся, и нагрянут перемены. Финито. А когда они нагрянут, вы окажетесь в первом ряду, банда ублюдков.

Сервас соображал, стоит ли реагировать на оскорбление, но решил, что не стоит: у него были другие дела. И потом, на месте парня он поступил бы точно так же.

29

– Да, – сказал Ангард. – Маршассон. Конечно, помню. Его нашли внизу лестницы с разбитым затылком. Судебный медик не заметил ничего необычного. И все заключили, что падение было случайным.

Сервас заглянул жандарму в глаза.

– Вы хорошо тогда обыскали дом?

На лице Ангарда он прочел смущение и замешательство.

– А зачем? Ведь несчастный случай…

Сервас обернулся к Циглер. Ирен преспокойно слушала, не пропуская ни слова и теребя пальцами пирсинг.

– Надо обшарить дом, – сказал Мартен. – Очевидно, что Марианна Бохановски какое-то время там жила.

– Если верить пенсионеру, которому нечего делать, который ненавидел соседа и который, по словам присутствующего здесь Ангарда, имел привычку по каждому ничтожному поводу звонить в жандармерию… – прокомментировала она и обратилась к Ангарду: – Сейчас дом пустует?

– Да. Он выставлен на продажу. Время от времени туда заходит нотариус. Если бы там кто-то был, он бы заметил…

– Так ключи у нотариуса? Ладно. Пошли, – приказала она, снимая с вешалки кожаную куртку.

– У нас нет постановления, – заметил Ангард.

– С каких это пор нужно постановление, чтобы осмотреть дом, выставленный на продажу? – парировала Циглер.

Нотариус ждал их у дома. Когда Ирен попросила его ненадолго оставить работу и дать им ключи, он не смог скрыть удивления.

– Вы можете хотя бы подписать мне разрешение на вход?

Можно подумать, что они собрались покупать эту чертову развалюху… Массивная, серая и мрачная, она, казалось, поджидала их. Милая и приветливая, как крокодил в джунглях. Они толкнули скрипучую заржавевшую калитку и поднялись по ступеням, на ходу натягивая акриловые перчатки и бахилы, которыми их снабдила Ирен. На входной двери имелись два овальных окошка, обрамленных сложным орнаментом из кованого железа.

Ирен повернула ключ в замке и толкнула створку двери. Их обдало запахом затхлости, словно они открыли мусорное ведро. Они на секунду застыли на пороге, чтобы глаза привыкли к темноте. Первый этаж тонул в полумраке, и свет узкими полосками проникал только сквозь щели на закрытых рассевшихся ставнях. Они знали, что ищут… Нотариус объяснил, что в доме имелся подвал, переоборудованный под студию. Это сразу насторожило их, и Сервас едва не ринулся туда бегом.

Напротив них узкая лестница вела на верхние этажи. Справа виднелась открытая дверь, видимо, тоже наверх, в спальню. Слева стоял письменный стол, за ним камин, потом книжный шкаф и электрическая печка, а за ней сразу вход в гостиную.

– Туда, – сказал Сервас.

Он указал Ангарду и Ирен на низенькую дверцу, которая располагалась справа, перед дверью в спальню, и толкнул ее. Там оказался коридор не больше трех метров в длину, а за ним еще дверь. Сервас внимательно ее осмотрел. По краям виднелись четыре просверленных в дереве отверстия, образующие прямоугольник. И точно такие же отверстия были просверлены в раздвижной филенке. Дверь закрывалась снаружи на щеколду. Он ее открыл, и лицо ему обдало прохладой, словно он заглянул в холодильник. Почти вертикально вниз шла бетонная лестница в подвал. Наклонившись, он нащупал выключатель. Неоновый свет мигнул, а потом вспыхнул, заполнив собой все пространство.

Сервас застыл на верхушке лестницы.

Это здесь…

Пока он стоял, не двигаясь, и вглядывался сверху в подземелье, в мозгу носились мысли, одна страшнее другой.

К нему подошла Ирен.

– Ни фига себе! – не удержалась она.

Мартен начал спускаться по крутым ступеням. Его пронизало холодом, словно чья-то ледяная рука сжала все внутри. Все его страхи, все кошмары обрели плоть. Это здесь жила Марианна… Как долго? Судя по рассказу соседа, ее сюда привезли в ноябре или в декабре. Она вышла из черного фургона с тонированными стеклами. А до этого где ее держали? И почему сменили место?

Он огляделся. И увидел просторное подземелье с бетонированным полом, с маленькой кухонькой и потрепанным матрасом в углу. Матрас был накрыт полиэтиленом и замызганным, в пятнах, одеялом. На каменных стенах никаких украшений. На стенах он сразу заметил два маленьких окошка, заделанных пробковыми панелями. Звукоизоляция… Он повернулся кругом, чтобы понять, как сориентированы окошки, и понял, что они выходят на лес позади дома. Марианна могла кричать сколько угодно…

Из мебели были еще стол и стул, стоявшие в кухонном углу. Он потрогал газовую отопительную батарею: холодная. Раковина есть, а плиты нет. Пустой холодильник и всего один выдвижной ящик. Он показал его Ирен: там лежали пластиковые приборы и картонные тарелки.

Сервас открыл кран. Вода была отключена. Он наклонился к тумбе под раковиной и отвинтил сифон. А когда он выпрямился и осмотрел сифон в ярком неоновом свете, сердце стиснул ледяной страх: на дне виднелись три светлых волоска.

– Теперь ты мне веришь? – спросил он.

Ирен мрачно кивнула, аккуратно взяла волоски рукой в перчатке и положила в пластиковый пакетик. Потом взглянула на Мартена и прочла в его глазах смятение и печаль.

– Мне очень жаль, – созналась она. – Я должна была тебя выслушать, должна была больше тебе доверять… Это была ошибка. Надо предупредить прокуратуру По, чтобы возбудили уголовное дело по поводу ее исчезновения. И надо расследовать смерть Маршассона и прочесать по миллиметру этот подвал.

Потом продолжила, повернувшись к Ангарду:

– Мне нужно, чтобы обзвонили всех дилеров «Пежо» в регионе, покопались в системе выдачи автомобильных номеров и сделали список фургонов «Пежо», зарегистрированных в этом секторе. Вот черт, похоже, работенки у нас прибавится.

Сервас почувствовал, как сердце постепенно успокаивается и обретает нормальный ритм.

– Так ты думаешь, что все это как-то связано? – спросила она. – Убийства, похищение Марианны, взрыв?..

– Не знаю.

Он еще раз огляделся. Где же сейчас Марианна? Почему не подает никаких признаков жизни? Именно сейчас он физически это ощутил. Как уходит время. Как песок пересыпается в часах. Как часовая стрелка описывает очередной круг… И он стал молиться, чтобы следующий труп не оказался трупом Марианны. Чтобы она сейчас была в безопасности. Чтобы хоть какая-то мелочь навела их на ее след. Это не была настоящая молитва, он ни к кому конкретно не обращался.

А может, как раз и обращался.

30

Можно было подумать, что весь склон горы изрыт каким-то гигантским животным. Зияющая рана карьера, несомненно, портила пейзаж.

Они миновали заградительную сетку-рабицу, проехали мимо объявления «ВХОД НА СТРОЙПЛОЩАДКУ ПОСТОРОННИМ ЗАПРЕЩЕН» и доехали до модульного строения фирмы «Альжеко», стоявшего чуть поодаль и немного нависавшего над карьером. Перед ним были припаркованы «Рейндж Ровер», мини «Кантримен» и бульдозер с гусеницами, выпачканными в охряно-желтой земле.

Когда они вышли из машины, на них обрушился ужасающий грохот. Все деревья и кусты вокруг были покрыты тонким слоем серой пыли. Дойдя до барака, они поднялись по деревянным ступенькам. Внутри было еще жарче, чем снаружи. Справа от входа сидела за компьютером девушка. Несмотря на легкую, почти прозрачную ткань кофточки, под мышками у нее расплылись темные пятна. Девушка была молоденькая, не старше двадцати, и сильно накрашенная.

– Господин Жанс, здесь… жандармерия хочет с вами э-э… поговорить, – еле слышным голосом пробормотала она в интерфон.

Ее звали Люсиль, об этом гласила надпись на бейджике, приколотом к блузке.

Из аппарата донеслась ругань, и через несколько секунд дверь открылась. Они ожидали увидеть здоровенного детину, «косая сажень в плечах», но Жанс оказался маленьким, сухоньким человечком в очках. Из закатанных рукавов клетчатой рубашки выглядывали до смешного тонкие руки.

– Да? – сказал он, смерив всех троих взглядом.

Ирен Циглер объяснила ему, зачем они приехали, и при мысли о том, что сейчас он потратит свое драгоценное время, Жанс, похоже, оказался на грани нервного срыва.

– Пойдемте со мной, – сухо бросил он. – Люсиль, пусть меня никто не беспокоит.

Он говорил высокомерным тоном мелкого тирана, который привык срывать раздражение на подчиненных. Люсиль в ответ только пожала плечами: можно подумать, что в эту крысиную нору могут разом забрести несколько посетителей.

Ирен, Ангард и Сервас втиснулись в крошечный кабинет, где главенствовал солидных размеров кондиционер. Как и в кабинете Ангарда, на полках этажерки выстроились спортивные трофеи. Были там и фотографии Жанса, который целился из карабина. Очевидно, хозяин кабинета увлекался стрельбой.

– Должен вас предупредить: у меня мало времени. Половина народу из канцелярии ушли смотреть футбольный матч, и я должен все делать сам… Что конкретно вас интересует?

– Вы используете взрывчатку на карьере? – спросила Ирен.

Жанс взглянул на нее сквозь очки.

– Да. В скальных массивах иногда приходится применять взрывчатку.

– Я полагаю, для этого нужны специалисты…

– Несомненно. Направленный взрыв может произвести только квалифицированный профессионал… – Он выдержал паузу и продолжил: – Если вы намекаете на то, что случилось в Эгвиве, то там, конечно, поработал тот, кто в деле разбирается.

Жанс встал и подошел к металлической картотеке.

– Поскольку я ожидал вашего визита, я для вас приготовил вот это.

Он протянул им картонную папку.

– Здесь вы найдете список всех взрывчатых веществ и всех детонаторов, которыми мы пользуемся, со всеми характеристиками, номерами по регистру, учетом использованного количества, а также учет прибытия-убытия материалов на складе. У нас все строго выверено. Ничего не пропало. Вы можете сравнить следы наших взрывов и взрывов на месте происшествия, которые вы наверняка обнаружили. Я тут еще приложил список всех моих сотрудников, их квалификацию и должности. Вы можете их вызвать и допросить. Мне скрывать нечего.

Циглер на ум пришел центр дистанционного разминирования в Равнинных Пиренеях, в сорока километрах от Байонны, который в данный момент привлекли к работам на осыпях. Центр располагал роботами со специальными захватами, множеством камер и водяной пушкой на случай обнаружения несработавшего детонатора. В ходе разминирования самыми опасными бывают детонаторы, содержащие около грамма взрывчатки.

– Сколько ваших сотрудников работают со взрывчаткой?

– Семеро.

– Вы включили их в свой список?

Директор, похоже, был задет. В глазах его сверкнул гнев, и Сервас вдруг подумал о словах доктора Джеллали: «нападавших было двое: один высокий, другой низенький».

– Нет, – ответил директор. – Но там, на карьере, вы найдете одного из сотрудников, который работал в тот день, когда произошел взрыв, и еще два дня до того. А теперь прошу меня извинить, у меня работа.

«А этот тип обожает рискованную игру», – подумал Сервас.

– Я думаю, что имена людей из этого списка надо, не теряя времени, сразу внести во все картотеки, – резко бросила Ирен, когда они вернулись в машину. – Проверьте все по порядку. Скорее… И не забудьте включить в список директора. – Она вынула список из картонной папки и, уже усевшись в машину, пробежала его глазами:

Винченцо Бенетти

Грегори Боше

Надер Османи

Фредерик Розлан

Антониу Соза Антунеш

Мануэл Тейшейра Мартинш

Абделькадер Зеруки

31

20.45, 26ºC, высветилось на бортовом табло. Он повернул ключ в зажигании и вздохнул. Обычно запах новенького «Вольво XC90» и бесшумный ход мотора наполняли его приятным чувством достатка и внутреннего спокойствия. Но не сейчас. Сейчас Марсьяль Хозье был охвачен сомнениями и тревогой, которые бегали под кожей, как муравьи.

Отъехав от тротуара, он взглянул на свое шале. Адель стояла за застекленной дверью и провожала его глазами с тем нескрываемым презрением, которое теперь всегда возникало у нее на лице, когда она к нему обращалась. И это после всего, что он сделал для нее… Если она жила в достатке, не опасаясь за завтрашний день, так это только благодаря ему. И если они могли поехать отдыхать на Мальдивы, на Сейшелы, кататься на яхте на Карибах, ездить на сафари в Южную Африку, так только на деньги, которые он добывал. Это на его деньги она могла играть в теннис, в гольф, обедать с подругами у Сарана и посещать лучшие спа-салоны и салоны красоты в Тулузе. А теперь она швырнула ему в лицо всех шлюх, любовниц и измены… Что же она раньше этого не сделала? Видимо, ей было что терять. А теперь, когда дела пошли хуже, крысы рванули с корабля.

Со злости он ударил по рулю, въезжая в Эгвив. В беседке маленькая рок-группа истязала электрогитары перед публикой человек в тридцать подростков, и он вспомнил, что, кроме футбольного матча, сегодня еще и Праздник музыки. GPS-навигатор указывал дорогу и сообщал, что до пункта назначения осталось ехать двенадцать минут. Час назад ему позвонили. Звонившая полагала, что знает, кто убил Тимотэ. Но ей категорически не хотелось, чтобы их видели вместе. И он назначил встречу возле старой водяной мельницы, в шести километрах от города. Марсьяль помнил, что когда-то был возле мельницы: собирал шампиньоны. Тропа к мельнице почти полностью заросла ежевикой, и по ней никто больше не ходил. И он слегка удивился, что дама назначила ему встречу в таком месте: «Я думаю, что знаю, кто убил Тимотэ, нам надо поговорить. Может быть, вы не в курсе, но я тоже причастна к тому, о чем знаете вы… Вероятно, вы будете удивлены, но у этого дела множество ответвлений…»

И он действительно удивился. Он никогда не думал, что звонившая каким-то образом замешана в той истории. А вдруг это ловушка? Он не вчера родился, а потому знал все уловки и трюки. Да нет. Чепуха. Не ее стиль. Кто-нибудь другой – может быть… Хотя голос в телефоне был очень похож.

Он въехал на вершину пологого склона, подпрыгивая на ухабах и чувствуя, как по днищу кузова скребет высокая трава. Потом затормозил и выключил двигатель. Лес пронизывали лучи заходящего солнца. Полосы света проникали сквозь листву и темный подлесок. Лес словно истекал кровью заката, наполняясь тревожными тенями.

Марсьяль вышел из машины и почувствовал, как зачастил пульс в сонных артериях. А не напрасно ли он поехал сюда под конец дня? Он ожидал увидеть на тропе машину своей конфидентки, но среди подлеска не было ни одной машины, кроме его «Вольво».

– Вы здесь?

Никто не отозвался. Его вдруг охватило сильное желание сесть за руль и уехать отсюда. Но тут на телефон пришло сообщение: «Я за мельницей, не кричите так громко». Он улыбнулся. Можно подумать, что их кто-то услышит. Решив воспользоваться случаем, он пристроился возле дерева помочиться, но, как и всегда, неудержимое желание закончилось тонкой струйкой, которую тут же сдуло ветром. Он застегнул ширинку и отправился наверх, через заросли травы и ежевики, скрывавшие верхнюю часть тропы. Развалины мельницы, похожие на китайскую теневую картинку, виднелись чуть поодаль. Слева слышалось журчание ручья.

В обычное время он нашел бы все это красивым, ему бы понравились покой и тишина, которые нарушал только плеск ручья. Всю жизнь он наслаждался тем, что ему удавалось одновременно существовать в нескольких ипостасях. Он был безобидным любителем прогулок и знал грибные места, как никто другой. Он слыл уважаемым гинекологом и имел полное право раздвигать женские ноги. Он дошел до высших ступеней в масонской ложе, и это не мешало ему нюхать кокаин, лежа между грудей какой-нибудь шлюхи в притоне Тулузы. Никто не догадывался, какой сложной личностью он был, не пробовал сложить все фрагменты пазла. Никому не приходило в голову прозондировать глубины мрака и лжи, которые скрывались за его всепрощающей улыбкой и спокойной речью. Он давно уже изучил этот мир, он опускался на самое дно и видел все его мерзости. Но в его глазах именно эти мерзости и были самым ценным, ибо его аппетиты отличались низостью, а злоба была безгранична. Он с этим мирился и этим кичился. Единственным, кто читал в его душе, как в открытой книге, был тот, другой. Человек, похожий на него. Нет, не так: тот был гораздо хуже его, но бесконечно могущественнее и опаснее. Этот человек понял, с кем имеет дело, с первого взгляда, с первой секунды знакомства.

Марсьяль Хозье прошел последние заросли травы и добрался до мельницы. От нее остались только торчащие из зеленоватой воды полуразрушенные каменные стены, обросшие мхом и обвитые корнями, как лианами. Ручей напевал свою песенку, когда-то веселую, но ныне безжизненную, холодную и зловещую.

– Эй, покажитесь! – крикнул он. – Можете выходить! Кроме нас с вами, здесь никого нет!

Никакой реакции.

– Вы здесь?

Ответа не последовало. Какая-то птица шумно взлетела, зашуршав листвой, он вздрогнул от неожиданности и громко выругался. И тут же устыдился своего страха. Мало того, что он был человеком жестоким, он был еще и гордецом, каких поискать.

Он огляделся, всматриваясь в переплетения темных стволов и кустарников, озаренных закатным солнцем.

Теперь его охватила тревога.

Он принялся уговаривать себя, что никто не придет. Что никого там нет. Тогда зачем было посылать сообщение? Он обернулся. Там, внизу… Какая-то тень. Меж двух деревьев. Зверь? Он что-то там увидел. Или кого-то…

Он был почти в этом уверен, хотя и уловил движение буквально краем глаза. Он напрягся. Сквозь шум ручья невозможно было что-либо расслышать.

Вдруг он уловил еще одно движение, на этот раз с другой стороны, и опять быстро повернул голову. На этот раз он увидел убегающую тень, за которой оставался только шорох листьев. Тень была, несомненно, человеческая…

– Эй, вы!

Теней было две… Они слишком далеко разбегались, чтобы принадлежать одному человеку. Значит, и людей было двое. Он стал лихорадочно оглядываться, внутри зашевелилась паника. Потом вспомнил Камеля Эсани и своего сына, погибших в страшных мучениях, и волосы на затылке встали дыбом.

И еще он вспомнил, как принимал у себя в кабинете молоденькую беременную девочку. Тринадцать недель. Она очень плакала. Она не хотела этого ребенка. Сама мысль стать матерью приводила ее в ужас. Он с улыбкой объяснил ей, что во Франции хирургическое извлечение плода разрешено только до конца двенадцатой недели беременности. Что касается ее, то было уже слишком поздно… На неделю. Тем более, что плод не имел никаких отклонений в развитии, – коварно прибавил он, хотя и знал, что это не так.

– У вас нет шанса, – нежнейшим голосом шепнул он ей на ухо. – Будь вы голландкой или шведкой, вы могли бы сделать аборт. В Голландии это разрешено до двадцать четвертой недели… Ах, что за люди эти голландцы!.. Но увы… вы француженка, и боюсь, что вам придется произвести этого ребенка на свет, нравится вам это или нет. Это суд божий.

Он не верил в бога, но ему приятно было видеть, как она расплакалась при этих словах: «суд божий». Цедака. Дикайосуне. Юстициа[35]… А может, и сейчас произойдет что-то подобное? Он тщетно пытался замедлить бешеный галоп сердца.

– Да покажитесь же, наконец! – с вызовом крикнул он, но ответом было молчание. – Покажитесь, черт вас дери!

Марсьяль Хозье хотел еще что-то добавить, что он их не боится, – еще одну ложь, еще одну небылицу из тех, что он плел всю свою жизнь, – но тут мощный удар по затылку отшиб все связи у него в мозгу и отключил все мысли.

Затемнение…

Сервас и Циглер находились в заброшенном ангаре. Они рассматривали маленькое окошко, на котором кто-то написал МАРТЕН. Солнце село за горами, и та же тень точно так же постепенно поглощала поляну, что и в тот день, когда Сервас приезжал сюда один. И тот же влажный холодок заставил их поежиться, и вокруг царила та же тишина, что царит в кафедральном соборе.

С ними вместе приехали двое техников, которые на совесть прочесали весь ангар, светя фонарями и беря на анализ все, что казалось им интересным. Ирен попросила Ролана Кастеня, республиканского прокурора По, прилететь сюда со следующим рейсом вертолета. Теперь магистрат, задрав голову, рассматривал изрисованное окошко так внимательно, словно это был витраж. Сервас доложил Кастеню обо всех событиях, и тот вполне мог вспомнить о деле Марианны Бохановски: ведь это он в 2010 году доверил следствие Мартену, когда сын Марианны оказался замешан в убийстве учительницы.

– Вы хотите, чтобы я возобновил расследование исчезновения Марианны Бохановски, – сказал он, – но я не могу поручить это дело вам, потому что вы отстранены от работы. Однако я понимаю, что возобновить надо. И быстро. Надо было раньше мне сказать… Вы можете кого-нибудь порекомендовать?

Сервас подумал о Венсане и Самире, но регламент отстранения от следствия запрещал ему с ними контактировать. А ему хотелось участвовать в расследовании, остаться в игре.

– Не могу, – ответил он.

Кастень взглянул на него с высоты своего почти двухметрового роста.

– С моей точки зрения, лучший следователь, кому я могу поручить дело о похищении несчастной женщины, это вы. Но, поскольку я прокурор, не может быть и речи о том, чтобы нарушить регламент, доверив следствие вам. До следующего приказа вы больше не сыщик. Я отдаю себе отчет, что ситуация сложилась из ряда вон выходящая… И время поджимает. Нам надо найти какое-то решение.

Магистрат уставился на носы своих лакированных ботинок, покрытые цементной пылью ангара, и небрежно отбросил в сторону какой-то мусор. На несколько секунд воцарилось молчание. Циглер перевела глаза с Серваса на прокурора.

– Я полагаю, что мой отдел вполне может взять на себя эту дополнительную нагрузку, – неожиданно вмешалась она, снова посмотрев на Мартена.

Кастень тоже покосился на Серваса, потом снова на Ирен.

– Вы хотите сказать, что это не нанесет вреда другому расследованию?

– Мы сделаем все, чтобы этого не произошло. Кроме того, не исключено, что оба дела связаны между собой: совпадения места и времени действия, по крайней мере, настораживают…

– Разумеется, майор… простите, капитан Сервас не входит ни в первое, ни во второе дело, договорились?

– Разумеется.

– Но если уж он, по воле случая, оказался здесь и начал собственное расследование, – продолжил Кастень, – то пусть сам и несет за это ответственность…

– Причем без нашего ведома, – Ирен пошла еще дальше.

– Без вашего ведома… – задумчиво произнес прокурор, качая головой. – Ну да, конечно… И тот факт… тот факт, что он сейчас находится здесь, среди нас, – чистейшее совпадение.

– И нелишне заметить, что он, как простой гражданин, а не как полицейский, счел нужным информировать нас о том, что нашел здесь, и мы его заслушали как свидетеля, – продолжила она все тем же «процедурным» тоном.

– Он и дальше будет свидетелем, – одобрил Ролан Кастень.

– Совершенно верно.

– И никем другим…

– И никем другим.

– Ведь никто не может запретить простому гражданину вести собственное расследование и всюду совать свой нос, – продолжил прокурор, снова посмотрев на Серваса, – в той мере, в какой не возникает противоречий с законом… конечно…

– Конечно, – подтвердила Ирен.

– Ну, ладно, – решительно отрезал гигант, удовлетворенный результатом, и хлопнул в ладоши. – Вопрос улажен. За дело! Ни слова из того, что здесь было сказано, не должно выйти за пределы этого ангара, и я не произносил того, что вы только что услышали. Понятно?

На пороге ангара вдруг появилась собака. Она довершила команду единомышленников.

Хозье очнулся от сильнейшей боли в затылке. Было такое впечатление, что кто-то забавы ради просверлил ему черепную коробку дрелью. Он открыл рот, чтобы вдохнуть немного воздуха, и сразу почувствовал на языке какую-то теплую жидкость с железистым привкусом. Кровь… Наверное, когда его ударили, он прикусил себе язык.

Он попытался приподнять руки, но они были к чему-то привязаны, а сам он лежал на земле с разведенными в стороны руками и ногами. Кроме листвы, отливавшей на закатном солнце багрецом, вокруг ничего не было. Он приподнял голову, уперся подбородком в грудь и увидел массивные металлические колья, вбитые в землю на уровне его лодыжек и кистей. К ним он и был привязан, его тело сейчас походило на косой крест Святого Андрея… Говорят, такой крест служил орудием пытки святого, потому его и назвали андреевским.

В ушах неотвязно гудел шум потока. Под затылком у него оказался здоровенный камень, лежать на котором было очень больно, левую щеку обжигала крапива. Он попытался оглядеться, подняв голову, но шея быстро устала.

А внизу, в Эгвиве, должно быть, наступил обычный вечер. Или почти обычный, учитывая сложившиеся обстоятельства. Зато здесь, в отдаленном подлеске, вот-вот разверзнется настоящий ад. Ужасная перспектива неминуемой смерти, и вместо палача, вместо смертельного удара, будет… вот это…

Разве такое возможно? Вот уж никогда не думал, что будет побежден и убит… вот так. Он вдруг разразился громким смехом, из горла вылетали звуки, похожие не то на рыдания, не то на стоны.

– Да мать вашу, не верю-у-у!!!

Смех внезапно оборвал сильный удар по ребрам, и грудь прорезала острая боль: наверняка одно ребро было сломано. Марсьяль Хозье заорал. Принялся ругаться. Потом захотел что-то сказать, но получил в лицо порцию вонючего теплого душа, который растекся по волосам и шее, заставив его задохнуться и закашляться. Моча… На него помочились! Он икнул, сплюнул и поднял глаза на две ноги, крепко стоявшие на земле у него за головой. Потом скользнул взглядом вниз, к собственным ногам. Чьи-то руки лихорадочно расстегивали на нем пряжку брючного ремня и уже принялись за ширинку.

– Что вы делаете? Вы с ума сошли! Прекратите! Что вы делаете?

Грудь его подпрыгнула от короткого, отчаянного вдоха. Сердце пустилось в галоп, пот и моча стекали со лба. Но когда, вытаращив полные слез глаза, он увидел, что к его промежности подносят огромные щипцы, он впервые за много лет помочился без усилий.

Сервас не слышал душераздирающего вопля в лесу. Его никто не слышал, кроме самих убийц. Все приникли к телевизорам, вслушиваясь в комментарии по результатам матча. Ну, во всяком случае, те, кто увлекались спортом по телевизору. Но только не он. Ему спорт по телевизору не нравился, да и сам по себе спорт тоже. В отеле он выпил сразу три порции виски, и этого хватило, чтобы захмелеть или почти захмелеть. Он никогда не дружил с алкоголем. И теперь, когда он, скинув ботинки, не раздеваясь, растянулся на кровати, его разум превратился в дом, открытый всем ветрам, и любые мысли могли туда забраться, как домушники, без всякого приглашения. И все они возвращались к Марианне:

Что ты сейчас делаешь? Где ты? Где прячешься?

Ты молчишь, потому что боишься, что он тебя найдет? Но кто «он»? Или он тебя уже нашел, схватил и увез далеко отсюда? Нет: ты здесь, ты совсем близко, я это чувствую…

Откуда тебя привезли в том фургоне? Скорее всего, он тебя накачал наркотиком. Ты не сопротивлялась и даже не пыталась убежать… А что за парень держал тебя за руку? Маршассон умер, и он тоже… Это не может быть простым совпадением. Они явились, чтобы свести с ним счеты. Чтобы он не заговорил и не раскрыл, кто за всем этим стоит?

Так он один или их несколько? Нет, в любом случае двое: молодой парень и Маршассон. А теперь молодой держит тебя взаперти? Это от него ты убежала той ночью?

В подвале были картонные тарелки и стол со спиленными углами, чтобы ты не могла пораниться… Но ты же могла попытаться вскрыть себе вены пластиковой вилкой или ножом… или отодрать пробковую звукоизоляцию… Тебя заковали? Или ты не сделала этого, потому что не хочешь умирать? Или по другой причине? После всех этих лет у тебя должны были случаться моменты слабости…

А может, Маршассон за тобой следил? И не сводил с тебя глаз?

Ирен ответила после первого же гудка. Он понял, что она не может заснуть, так же как и он.

– Надо проверить, нет ли в подвале потайной комнаты, – сказал он.

– Комнаты?

– Ну да. Я уверен, что Маршассон охранял ее круглосуточно. Он не мог позволить себе роскошь ее упустить. И надо попросить соседа составить фоторобот того парня, что привез ее в фургоне.

– Ты же прекрасно знаешь, что после стольких месяцев у нас очень мало шансов получить достоверный портрет.

– Надо все же попытаться. Соседу целыми днями нечем себя занять, кроме как наблюдать, что происходит на улице. Я уверен, что он скорее забудет даты рождения своих детей, чем возникшее перед ним незнакомое лицо…

– Ладно, я завтра туда кого-нибудь пошлю. А тебе надо попытаться выспаться, Мартен.

Ирен отсоединилась. На самом деле ей не спалось. И не только из-за треволнений расследования и возбуждения сыщика, взявшего след и начавшего перебирать гипотезы. Час тому назад она говорила с Жужкой по скайпу, и сейчас ей хотелось кричать, что-нибудь разбить, самой биться в стену и плакать.

Она увидела себя на Санторине, в отеле «Дельфини», несколько лет назад. Жужка потягивалась на балконе, как кошечка на солнце, море и небо перекликались синевой, ослепительно белые дома ступенями поднимались на прибрежные скалы. Эти черные скалы породил вулкан, и тот же вулкан бушевал в их сплетенных телах. Они проводили время за танцами, вином и поцелуями… Жужка была самой красивой женщиной, какую она видела в жизни. Все мужчины на острове оборачивались ей вслед. Они догадывались, что шансов у них нет, и втайне бесились, видя, что такая красота проплывает мимо.

Ирен знала, что ее мысли – глубочайшая несправедливость, но сам факт, что болезнь поразила такую женщину, как Жужка, она воспринимала как аномалию. Как ересь. Как ошибку космического масштаба. Потому что если бог существует, то ее подруга – самое красивое из всех созданий, родившихся согласно его проекту. Но оказалось, что бог – косорукий кустарь, который что-то там мастерит в своей паршивой мастерской по воскресеньям. И он в очередной раз все просрал…

Она посмотрела на часы. Десять минут первого. Город за окнами спал. Или делал вид, что спит.

Интересно, сколько обитателей Эгвива говорили или думали о происшествии? Сколько из них, сидя под защитой домашнего очага, втайне подозревали такого-то или такого-то из своих соседей? Сколько из них сомневались в эффективности работы полиции?

Она встала, подошла к окну и всмотрелась в городские огни, в сумрак гор.

Ирен не видела, как два силуэта в черных капюшонах и черных спортивных костюмах скользнули в ближайшие к отелю улочки, с баллончиками краски в руках, и вывели на фасаде: ПОЛИЦИЯ ПРИКРЫВАЕТ УБИЙЦ, а потом растворились в той же темноте, откуда появились.

Пятница

32

Мобильник завибрировал и помешал досмотреть сон. Во сне Сервас наблюдал за Леа, которая танцевала с другим. Танцевала и флиртовала. На какой-то вечеринке с людьми, с которыми он не был знаком. Каким образом их занесло на эту вечеринку, он не знал. Играла музыка, потешный микс: босанова, Элвис Пресли и «Куин». Венсан когда-то давал ему их послушать, приговаривая при этом: «Король и Королева». Леа танцевала с парнем лет на двадцать ее моложе. На ней было слишком облегающее платье, и парень пялился на нее, как на румяный аппетитный фрукт.

Не нравится мне все это, думал он во сне, перехватывая беглые взгляды, которые она ему посылала.

Неужели он ревновал? Ну, разве что совсем немножко…

Телефонная вибрация выдернула его из сна, как раз когда он, пройдя всю танцплощадку, взял Леа за руку и сказал: «Ладно, на сегодня хватит». А она рассмеялась и снова бросилась в объятия партнера. Интересно, что вообще снится мужчинам, когда они спят? Что их жены им изменяют? Или что их дети их убивают? Что у них украли деньги? Что потеряли работу, что их гнобит хозяин? Мартен был сыщиком. И во сне он видел то, что видят сыщики. Ему извлекали пулю из сердца, надевали на голову полиэтиленовый мешок, двое людей, прижавшись друг к другу, сгорели заживо у него на глазах, он шел босиком по снегу после операции на печени, его тащила за собой снежная лавина, он ехал по встречной полосе автострады, а за рулем сидел студент, замысливший покончить с собой. Нет, это были не сны, а скорее воспоминания, затесавшиеся в сновидения, как фальшивые ноты в оркестровую партитуру. Но на этот раз ему приснилась Леа…

– Мартен, это Ирен, – сказала Циглер.

Он спросил себя, который же сейчас час. За окном был ясный день.

– Надо, чтобы ты приехал.

– Что случилось?

Она помолчала.

– Нашли тело Марсьяля Хозье. Примерно час назад позвонила его жена и сказала, что он не пришел ночевать. Его нашли только благодаря телефону.

Теперь помолчал он.

– Как это случилось?

– Как и в прошлые разы… отвратительно. Приезжай скорее, сам увидишь. Я послала сообщение с координатами джи-пи-эс тебе на телефон.

– А как ими пользоваться?

Видимо, Ирен забыла, что он с гаджетами не в ладах. И сразу ему объяснила.

– Хорошо.

Он отсоединился и только сейчас обнаружил, что всю ночь проспал, не раздеваясь, на высокой и широкой кровати с просевшим матрасом, которая занимала почти все пространство его тесной комнатки под крышей. Он наскоро принял душ и почистил зубы, не переставая думать о сновидении. Он знал, откуда оно взялось: недели две назад он без предупреждения приехал к Леа в больницу. Идя по коридору, он увидел, что она увлечена разговором со своим коллегой, молодым врачом лет тридцати, с коротко остриженными темными волосами. Парень был хорош собой, атлетически сложен, а ростом чуть пониже Леа, совсем как он сам.

Вид у молодого доктора был холодный и самоуверенный, но Леа как-то по-особенному смотрела ему прямо в глаза и что-то говорила, стоя совсем близко и почти шепча на ухо, и Мартену стало неловко. Он подошел к ним с чувством, что ему не хватает кислорода. А когда Леа увидела его, ему стало неловко, будто он им помешал. И еще ему показалось, что между ними есть некое тайное единство, к которому он не допущен. Он тогда машинально взглянул на бейджик врача, где было написано: «Доктор Жером Годри».

Сервас вытерся, вернулся в номер и проверил телефон. Там обозначился непринятый вызов от Леа. Должно быть, она звонила, когда он был в душе. Вчера вечером он не заметил, как заснул, и ночных звонков не слышал. Перезванивать он не стал: на это не было времени.

Выйдя из лифта в холл, Мартен обнаружил там сидящего на стуле Матиса. Вместо планшета на коленях у него лежал «Гарри Поттер». Это его порадовало. Однако вид у мальчугана был не очень счастливый. Даже если он улыбался, в глубине глаз таилась печаль, совсем, как у Гюстава, и от этого у Серваса сжалось сердце. Он рассердился на себя, что не позвонил сыну вчера, и дал себе слово, что позвонит в первую же свободную минуту.

– Ну, и как тебе? – осведомился он, проходя мимо мальчика.

Матис оторвал глаза от книги и улыбнулся:

– Это лучше, чем фильм!

– А я что говорил? – торжествующе заметил Сервас и пошел дальше.

– Матис, где тебя носит? – крикнула мать из-за стойки. – Вечно ты копаешься! Ты еще хуже отца! Иди сюда! Да пошевеливайся!

В ее голосе не было ни капли нежности, и Сервас увидел, как мальчик обреченно пожал плечами и послал ему разочарованную улыбку.

Ирен оказалась права. Трудно решить, чья смерть была страшнее: отца или сына. Он старался не смотреть на огромную кровавую рану над спущенными брюками и на запачканные трусы. Внимание его привлекли веревки, которыми Марсьяля Хозье за кисти и лодыжки привязали к массивным, вбитым в землю столбикам. Они были синие, плетеные, каждая несколько раз обвивалась вокруг столбика.

– Это страховочные веревки, – сказала Циглер, проследив за его взглядом. – Они предназначены для обеспечения безопасности на спуске или подъеме.

– Что? – удивился, ничего не поняв, Сервас.

– Ну, в альпинизме, в каньонинге[36], – объяснила она.

Ему вспомнились слова одного гида о разнице между альпинизмом и пиренеизмом. Первый соотносится исключительно со спортом, а второй включает в себя понятия и спортивные, и культурные, и эстетические. Альпинизм – спорт, а пиренеизм – философия.

– Должно быть, он ужасно кричал, – заметил Мартен, скользнув глазами по страшной ране между ног трупа, и содрогнулся.

Хозье срезали и соски. Скорее всего, ножницами, тупым ножом или каким-нибудь более примитивным режущим предметом, потому что в ранах было полно черных сгустков крови. На лице Марсьяля Хозье и в вылезших из орбит глазах застыло выражение всепоглощающего ужаса.

– Ближайший населенный пункт километрах в пяти отсюда. И этой дорогой больше никто не ездит, разве что грибники, но для них сейчас не сезон.

Сервас вслушивался в журчание ручья и вдруг заметил в отдалении кучу одежды.

– Как и все прошлые разы, шум воды заглушил все прочие звуки… Зачем он бросился волку прямо в пасть, если его сына только что убили примерно в таком же месте?

Циглер нашла опечатанный пакет с уликами и показала Сервасу телефон.

– Ему позвонили за несколько минут до того, как он вышел из дома. Должно быть, он очень доверял звонившему, если приехал на встречу сюда…

– Значит, он был знаком с убийцей…

– По-моему, об этом все говорит.

– И для него этот человек был вне подозрений.

– Совершенно верно.

– Ему прямо на месте пришло еще и сообщение, – сказала Циглер. – Надо проследить, откуда был звонок, и опросить жену. Пусть вспомнит все его связи в долине. Мы должны выяснить, кому он настолько доверял, чтобы одному явиться на встречу в такой момент…

«Доверие оказалось не к месту», – подумал Сервас, посмотрев на труп с раскинутыми крестом руками и ногами. Он нагнулся и наморщил нос.

– Он, похоже, описался.

– И не только он… Ему мочились прямо на лицо: хотели унизить, опустить…

– Но в таком случае мы можем получить ДНК убийцы, – сказал он.

– Да, такую возможность мы не можем исключить. По крайней мере, были случаи, когда удавалось найти, но очень мало, – умерила его пыл Циглер.

– Надо еще, чтобы данные оказались в картотеке. А вокруг есть следы? – спросил он, стараясь, хотя и без особого успеха, представить себе последние минуты Марсьяля Хозье.

– Следы кто-то методично уничтожил. Как и другие жертвы, он был жестоко избит, а потом с ним расправились, когда он был уже без сознания… Так уже было, и не раз…

Ирен немного отошла в сторону, туда, где земля и камни заросли травой. Два гладких камушка… А на них – треугольник и буква X.

– А… гениталии? – спросил он.

– Исчезли… Может, их стащил какой-нибудь зверь и устроил себе полдник.

Ирен произнесла это очень серьезно. Все это зрелище, казалось, не произвело на нее особого впечатления, но Сервас знал, что это только видимость. Вряд ли кто останется равнодушным и спокойным, полюбовавшись на такое.

– Нет, решительно, там, где вы появляетесь, непременно что-нибудь случается, – прозвучал сзади чей-то голос.

Сервас обернулся. С высоты своего огромного роста на него глядел Ролан Кастень.

– Так и с вами – то же самое, – парировал Мартен.

По тому, как нервно прокурор на него покосился, он понял, что ему не до шуток.

– Нас здесь всего трое, – сказал гигант.

Он принялся легонько гонять камушек носком ботинка, как делал с мусором в заброшенном ангаре. Наверное, он не отдавал себе отчета в этой странной привычке.

– Надо продвигаться дальше. Немедленно вызывайте подкрепление…

– Это будет нам мешать и заставит бесполезно расходовать силы, – запротестовала Ирен. – Руководить новичками, «притравливать» их, ждать, пока привыкнут к нашей системе работы, – все это заставит потерять много драгоценного времени… И поставит под угрозу единство группы.

Кастень мрачно на нее взглянул.

– Я не хочу, чтобы нас обвиняли в том, что мы не сделали того, что должны были сделать. Вы не хуже меня знаете современные СМИ. И социальные сети. Вся эта камарилья, только и выискивающая, к чему бы прицепиться, и измышляющая поучения, как следовало поступить… Чертов конвейер, который раздувает до невероятных размеров каждый эмбрион информации и весь день кряду его по-разному обставляет. Я не желаю пополнять этой шайке склад боеприпасов…

– Но ведь расследование еще только началось, – запротестовала Ирен.

– Совершенно верно, и у нас уже два убийства. А считая Эсани – целых три… Кто-нибудь смотрел вчерашний матч? – спросил он вдруг.

Прокурор не сдавался. И пытался, так сказать, прикрыться. Ирен это взбесило. Теперь так было везде: чем больше росло желание обезопасить себя от критики и учитывать все вокруг мнения, чтобы не задеть какую-нибудь группу или меньшинство и избежать негативных комментариев, тем больше народу не осмеливалось и мизинцем пошевелить.

– Как вам будет угодно, – ответила она, рассчитав, что иногда яйца без мозгов бывают, пожалуй, лучше, чем мозги без яиц.

Такое суждение, несомненно, было вдохновлено состоянием Марсьяля Хозье.

33

– Дату дисциплинарого совета еще не установили, – объявил по телефону представитель профсоюза, – и ее нельзя установить, пока суд не вынесет свой вердикт.

Сервас подумал, что торопиться некуда, потому что дорогу пока не открыли, но от комментариев воздержался. Он ходил взад-вперед у шале покойного Марсьяля Хозье. Ирен с Ангардом были внутри: беседовали со вдовой. Как по волшебству, исчезли все журналисты. Хоть в этом оползень пошел на пользу. Единственный прикрепленный к ним репортер не мог одновременно находиться на всех фронтах, но с учетом нового убийства остальные, надо полагать, не замедлят объявиться.

– Как только узнаю что-нибудь новое, я тебе сообщу, – прибавил профсоюзный деятель. – Так что будь готов.

Мартен был в нерешительности, говорить ему или нет, где он находится.

– Мы сделаем все возможное, – заключил тот, и Мартен отметил, что этой формуле очень недоставало оптимизма.

Он поблагодарил и отсоединился, прекрасно зная, что нет ни малейшего шанса избежать распространения информации о том, что произошло в феврале во время следствия по делу Ланга. Желание закурить мучило его все сильнее, и он с отвращением отправил в рот антиникотиновую жвачку.

– Мой муж не был хорошим человеком, – говорила Адель Хозье, когда он вернулся в дом.

– В каком смысле? – спросила Ирен Циглер.

Взгляд вдовы скользнул с Ирен на Ангарда, потом на Серваса, который усаживался на стул. Ее неуверенный, ломкий голос вдруг обрел твердость и решимость. Едва тело мужа остыло, она словно обросла звериной шерстью. Теперь перед ними сидела совсем другая женщина.

Он уже не раз наблюдал такую метаморфозу у вдов, которые прожили жизнь в тени своих мужей. Смерть мужей снимала с них тяжкий груз, и они открывали сами себя. Они вдруг начинали чувствовать, что могут свободно прислушиваться к своим инстинктам и желаниям, которые долго сдерживали, могут высказывать свое мнение, не боясь, что их осудят или осмеют.

– Мой муж был порядочным мерзавцем, – твердо заявила она вместо надгробного слова.

Циглер подняла на Адель Хозье вопросительный взгляд.

– Он… делал тайные аборты малолетним проституткам… Не спрашивайте меня, как они к нему попадали, я ничего об этом не знаю. Наверняка по телефону, потому что ему часто звонили по ночам. Он всегда уходил в другую комнату, чтобы ответить. Думаю, кто-то их к нему посылал. Знаю только, что они заходили всегда с черного хода. Очень молоденькие, совсем девочки.

«Сутенеры, – подумал Сервас, – вот кто звонил Марсьялю Хозье насчет этих соплюх, как называли уличных малолеток полицейские». В Тулузе они побирались на севере сектора Миним-Барьер де Пари, на Пон-Жюмо и вдоль канала Дю Миди. Из центра их выгнали муниципальные постановления и полицейские облавы. Но, поскольку их вытесняли все дальше на север города, ситуация для них становилась все более шаткой и опасной, не говоря уже о том, что местные жители воспротивились бесконечному шнырянию клиентов и девчонок.

– Зачастую он куда-то уходил на всю ночь. Меня трудно провести: я знаю, что мой муж общался с преступным миром. Ему платили, и не только деньгами, но еще и натурой. Он был большим любителем порнографии… и женщин. И… уж точно не со мной он мог удовлетворить свои самые низменные инстинкты.

Циглер очень пристально на нее смотрела.

– А откуда вы все это знали?

Вдова пожала плечами.

– Когда столько лет живешь с человеком, то узнаешь все глубины его натуры, все секреты – словом, все, что он старательно скрывал все эти годы.

Сервас увидел, как она напряглась, стараясь ничего не упустить.

– Когда я познакомилась с Марсьялем, – снова заговорила Адель, – он был молодым врачом, только что закончившим учебу, амбициозным, обворожительным и занятным. Я не понимала, что это всего лишь маска. Я была тогда наивной девчонкой, до него у меня был только один мужчина, мальчик моего возраста. Марсьяль был старше, опытнее… Я не знала, каковы на самом деле мужчины. Эти животные, эти свиньи… А потом, шаг за шагом, он открывал свою истинную природу и становился все мрачнее и порочнее… Он желал делать вещи, которые мне были противны. Которые меня пугали, и я отказывалась. Тогда он начал меня презирать и унижать. И искать женщин на стороне… А потом… я уже говорила, началось это ночное хождение девчонок с улицы.

– И вам никогда не хотелось что-то узнать об этом хождении? Никогда не приходило в голову проследить за ним? И вы никогда не задавали ему вопросов? – удивилась Ирен.

Адель Хозье покачала головой.

– Я слишком боялась того, что мне открылось бы, – через силу сказала она. – В нем было что-то нездоровое, нехорошее. Это меня и беспокоило, и пугало. И потом, мой муж был очень авторитарным человеком. И мог при случае впадать в неистовство, быть жестоким.

В каждом слове Адели Хозье Сервас угадывал ненависть.

– Жестоким в физическом смысле или в моральном?

– В обоих.

– И вам ни разу не пришло в голову предупредить полицию? – неожиданно спросила Ирен.

Адель Хозье поморгала и ничего не ответила.

– И вы никогда не говорили себе, что эти девочки, может быть, нуждаются в помощи и поддержке, что их надо вырвать из когтей сутенеров? Вам известно, как натаскивают малолеток? И кто стоит за этими сетями?

Циглер не сводила глаз с вдовы.

– В Тулузе существуют мафии Востока, Албании и Центральной Африки, которые контролируют девочек. Это сверхжестокие люди, особенно албанцы…

Ирен говорила ровным, ледяным голосом.

– Их еще подростками разлучают с семьями, лишают свободы, потом их пускают по рукам нескольких мужчин подряд, а потом отправляют в Западную Европу… Представьте себе, что вы девочка-подросток шестнадцати лет от роду, и вы неожиданно оказываетесь в чужом месте, далеко от родителей, от братьев и сестер, от дома и даже от домашнего любимца… Совсем одна в стаде этих свиней… Вас держат в грязи… Вас ежедневно избивают и насилуют мужики, да еще и орут на вас. На вас дождем сыплются удары и ругательства, с вами проделывают все, что только могут проделать извращенные садисты с беззащитной девчонкой… Представьте себе, как вам сигаретами прижигают груди, как насильно, будто тавро на скотине, татуируют у вас на теле имя главаря банды. Вот что происходило с девочками, которые попали в лапы разоблаченной в прошлом году албанской банды. Это банды семейные: отец, сыновья, братья. Эти сволочи контролировали километр тротуара на авеню Соединенных Штатов. Думаете, с их арестом девочки исчезли с тулузских тротуаров? Да ничего подобного. Преступники продолжали из тюремных камер контролировать свои территории… благодаря сообщникам… и таким, как вы.

Теперь Адель Хозье стала бить дрожь.

– Если бы все зависело только от меня, я бы им всем поотрывала яйца еще до того как посадить, – прошипела Ирен. – Но им сказочно повезло: их защищает закон этой страны. Судьи и адвокаты этой страны. И граждане, которые считают, что рассказать все полиции – дурной тон. Просто не страна, а эльдорадо для бандитов.

Она говорила очень жестко, и Сервас заметил, в какое смятение ее слова привели Адель Хозье.

– Это не моя вина, – прошептала она трясущимися губами.

– Вы же наблюдали, что происходит что-то скверное, – продолжила Ирен. – Вы видели девочек, заходивших в кабинет к вашему мужу, провожали их глазами – и ничего не сделали, ничего не сказали. Просто предпочли закрыть на это глаза.

– Это не моя вина, – повторила вдова, смахивая слезы с ресниц.

– Может быть, кто-то вас попросил не доносить полиции, сказали, что все эти скотские выходки – дело жестокой эпохи, – резко бросила Ирен. – А как тогда быть с золотым правилом, что промолчать в подобных случаях означает стать сообщником в еще более страшных преступлениях? Когда закон молчания позволяет варварству процветать? Когда все наши великие принципы наталкиваются на дикость, которая преследует только одну цель: развращать и сбивать с пути ради своей выгоды? Если у вас есть хоть какая-то мысль о личности убийцы, если вы думаете, что знаете, кто может за этим стоять, я советую сейчас рассказать нам, – заключила Циглер. – Самое время искупить свою слабость. И не забывайте, что этот человек убил не только вашего мужа, но и вашего сына.

Лицо Адель Хозье передернулось. Голос ее дрожал от гнева и боли, когда она крикнула:

– Поверьте мне, я ничего не знаю!

Ирен не пошевелилась. Наступила тишина.

– Когда мы вошли в шале после смерти Тимотэ, то в гостиной нашли его собаку… Она тоже была мертва. И кто-то на ней написал: «Добро пожаловать» люминесцентной краской… А потом сразу прогрохотал этот взрыв. Видимо, кто-то нас поджидал, чтобы поймать в ловушку…

– А где сейчас собака?

– Марсьяль зарыл ее в саду.

Циглер обернулась к Ангарду, и тот встал и вышел.

– Ваш муж получил еще и какой-то телефонный звонок. Несомненно, его этим звонком выманили в горы, и он поехал, – сказала Ирен, пристально глядя вдове прямо в глаза. – Соберитесь и подумайте. Он доверял этому человеку. Доверял настолько, что один отправился в лес после того, что случилось с вашим сыном.

Адель Хозье покачала головой.

– Мой муж не доверял никому… Но я знаю, – поколебавшись, произнесла она, – что в последнее время он чего-то боялся.

– Боялся?

– Да. Но не в Тулузе, а когда приезжал сюда…

– Мне нужно, чтобы взяли образцы ДНК с тела собаки, образцы краски и проехались по всем магазинам в регионе, которые этой люминесцентной краской торгуют. И надо заново осмотреть это чертово шале: тот, кто подложил туда пса, мог оставить следы, – сказала Ирен, глядя, как двое техников в латексных перчатках нехотя вытаскивают закопанный на другом конце сада труп собаки и очищают черную шерсть от налипшей глины.

Глаза у пса были закрыты, он спокойно лежал, вытянувшись, и казался спящим.

Ирен обернулась к Сервасу.

– Тайные аборты… две жертвы сильно напоминают беременных… третья кастрирована… Похоже, мы нащупали красную нить?

Сервас задумчиво покачал головой. Ему пришла мысль, но было еще рано торопиться. И эта мысль наполняла его и ужасом, и надеждой. У Циглер зазвонил телефон, она ответила.

– В подвале у Маршассона нашли камеру, – сказала она, кладя телефон обратно в карман. – Камера крошечная, той модели, что автоматически обнаруживает движение и подает аварийный сигнал на телефон. Она снабжена инфракрасными светодиодами и широкоугольным объективом. Была прикреплена над кухонным шкафом и охватывала все пространство подвала. Помимо камеры там были несколько сверхчувствительных микрофонов, которые сразу информировали Маршассона о малейшем движении Марианны.

Сервас уже встречался с этим типом маленьких, не больше пальца величиной, камер-шпионов в других расследованиях. Теперь их можно было купить через интернет меньше чем за пятьдесят евро.

В очередной раз вставал тот же вопрос. Судя по свидетельству соседа, Марианна недолго побыла в подвале у Маршассона… Но где же она была до этого? Все эти годы?

Леа Деламбр вернулась с балкона в гостиную и взглянула на часы. До отъезда в больницу оставалось полчаса. Она сварила себе еще чашку кофе в машине-полуавтомате за баром. У машины была мельница с гомогенизатором для зерен и паровое устройство для взбивания пены. Квартира Леа выходила окнами на променад Базакль, одно из самых красивых мест Тулузы. Из гостиной на пятом этаже были видны мельницы, шлюз Сен-Пьер и Нотр-Дам-де-ла-Дорад с одной стороны и собор с капеллой Сен-Жозеф-де-ла-Грав с другой. А прямо – вид на Гаронну и мосты.

В это утро солнце не спешило пробиться сквозь туман, повисший над водой, но пожар рассвета уже угадывался, он тлел внутри тумана, как на полотне Тёрнера.

То была обманчиво идиллическая картина, словно повязка, наложенная на раны города. Грубость и насилие, преступность, темные торговые дела, мятежи… За последние годы город порастерял свое простодушие и умение радоваться жизни. Тулузу сотрясали судороги общественных волнений, и она стала театром напряженных отношений и раздоров.

Результаты этого Леа видела у себя в больнице, где отношения с родителями детей, которых она лечила, становились все хуже и хуже. Одни заявляли, что все знают лучше врача, потому что прочли три статьи в интернете, другим религиозная концепция не позволяла пожимать женщине руку, а третьи считали докторов классовыми врагами, потому что они, все как один, были буржуа. Можно подумать, что весь мир вошел в стадию переплавки… Леа выключила телевизор, настроенный на информационный канал, где один из тех трибунов, что изо дня в день раздувают тлеющие угли недовольства, изрекал очередные пустые слова и самодовольные фразы. «Пока единственным ответом на коррупцию и бесхозяйственность будут идеологические разглагольствования, мы не вылезем ни из коррупции, ни из бесхозяйственности», – подумала она.

Взяв с буфетной стойки телефон, она застыла в нерешительности.

Как Мартен это воспримет? Она знала, что он ужасно рассердится. Что ее поступок его ранит, и он взовьется. Он слишком прямой, слишком честный, слишком требовательный к себе и к другим, чтобы понять то, что она собирается сделать.

Он будет это переживать как предательство. Но на самом деле это не так. Это всего лишь попытка восстановить равновесие и расставить все по своим местам.

Она набрала номер.

– Алло, это Леа…

34

– Тот же способ, что и в двух предыдущих случаях, – констатировала доктор Фатия Джеллали, сидя у экрана два часа спустя. – Очень сильный удар по затылку, в результате чего он потерял сознание. А очнулся уже связанным. Он отчаянно сопротивлялся, о чем говорят глубокие борозды содранной кожи на кистях и лодыжках.

На этот раз со вскрытием не затягивали. С появлением еще одного трупа все процедуры были по возможности ускорены.

Сервас заметил, что доктор Джеллали надела сережки, а ее макияж – черный карандаш и румяна – был чуть ярче, чем в прошлый раз. И подумал, что сейчас она очень хороша. Еще до знакомства с Леа он не раз подумывал пригласить доктора Джеллали пообедать. Однако всякий раз, увидев ее за тем, чем она занималась большую часть времени – стоящей перед вскрытым трупом со скальпелем, расширителями и прочими инструментами, холодно поблескивающими в свете хирургической лампы, – этакую скульптурную богиню страны мертвых, земное воплощение японской Изанами или северной Хель, он отказывался от этой идеи.

– Причиной смерти стало обильное кровотечение, возникшее при ампутации пениса и яичек, – продолжила Фатия безучастным тоном, указывая на огромную зияющую рану на уровне таза.

И Мартен понял, почему дал задний ход: он спросил себя, что будет, когда они оба окажутся рядом совершенно нагими, и она дотронется до него руками. А вдруг он подумает в этот момент, что теми же нежными руками она недавно копалась во внутренностях трупа и дотрагивалась до его гениталий?

Час спустя Ирен собрала следственную группу в малом зале собраний в жандармерии. Лица у всех были усталые, глаза покраснели. Любой, кто увидел бы ее среди этих людей, наверняка усомнился бы, что эта женщина с пирсингом и татуировками, разменявшая четвертый десяток и недавно вернувшаяся из дисциплинарной ссылки, обладает достаточной компетенцией и хладнокровием, чтобы справиться с таким делом. Вероятно, еще попадались мужчины, правда, все реже и реже, которые считали, что женщина вообще не должна возглавлять следственную группу.

В прошлый раз Сервас по-своему оценил по крайней мере четверых, сидевших за столом. Молодая женщина-жандарм, вся в красных пятнах: робкая. Явно не хватает уверенности в себе. Такой лучше задавать конкретные вопросы. Хипстер-выскочка: мятежник. Пребывает в постоянном несогласии со всеми. Ищет, с кем бы выяснить отношения. Только что со школьной скамьи, в нем еще не угас дух всезнайства, и он убежден, что старые методы себя изжили. Но его иногда посещают здравые идеи. Впрочем, его надо доводить до того, чтобы он выдавал эти идеи и менял позицию при справедливой критике. Ангард: дотошный. Перфекционист, придает слишком много значения деталям. В экстренной ситуации ему не хватает комплексного взгляда. Зато бесподобно делает записи и заметки. А вон тот длинный, что без конца что-то шепчет на ухо соседу, – болтун. Ему надо пореже давать слово: всех утопит в бесконечных отступлениях от темы.

– Итак, чем мы располагаем? – сразу спросила Циглер.

Ангард помедлил.

– Телефон, который доверил нам капитан Сервас, – начал он, – тот, что он нашел в лесу… Мы получили результаты анализов: на нем отпечатки Марианны Бохановски. Она воспользовалась этим телефоном только один раз: когда звонила капитану Сервасу. Он этот звонок принял. Результаты анализа найденных в сифоне волосков еще ожидаются.

Ирен покосилась на Мартена, который молча кивнул.

– Вернемся к убийствам Тимотэ и Марсьяля Хозье, – сказала она. – Что дал обыск?

Они попросили Региональную службу Тулузы произвести обыск в кабинете и в квартире Марсьяля Хозье.

– Обыск пока в процессе…

– Мне нужно еще, чтобы они придирчиво покопались в его банковских счетах, разыскали его нотариуса, если таковой был, проверили все его налоговые декларации и составили список принадлежащей ему недвижимости. И нужно опросить соседей на предмет посещавших его девиц и прочих случайных визитеров. И провести билинг мобильного телефона. Пусть запросят операторов. По словам жены, он часто отлучался по ночам. Свяжитесь с Региональной службой уголовной полиции Тулузы и попросите их обойти все ночные рестораны и кабачки и выяснить, в каких он бывал. И узнайте в Финансовой бригаде отдела расследований, какие банковские операции он производил.

– Что там у нас еще? – спросила она дальше. – ДНК с места преступления: окурки, моча?

– В картотеках не значатся, – ответил один из бригады.

Кто-то развернул свой компьютер экраном к собранию. На экране был фоторобот: мужчина лет от тридцати до пятидесяти, с правильными чертами лица. Волосы короткие, рот средней величины, нос средней величины, расстояние между глазами тоже среднее. Короче говоря, абсолютно не пригодный ни для какого опознания.

– Это фоторобот того парня, который вылез из фургона возле дома Маршассона, – с сожалением пояснил один из жандармов. – Мы его сделали по описанию соседа, но тот утверждает, что видел парня всего несколько секунд и исключительно в четверть оборота, к тому же спиной…

– Непригоден, – отрезала Ирен, – забудьте о нем. Надо теперь сосредоточиться на других лицах. Что еще?

– Письмо, которое Жильдас Делайе нашел у себя в почтовом ящике, сейчас в процессе графологической экспертизы.

– Что значит в процессе? И сколько времени это займет?

– У них специалист в отпуске.

Ирен удивленно подняла брови.

– И никого больше под рукой не оказалось?

Сервас подумал о разнице между «технической» экспертизой, призванной идентифицировать рукопись или обнаружить подделку подписи по точному и неукоснительному протоколу, и графологическим изучением документа с целью установления авторства. Второе, очень популярное в литературе и кино, вызывало у него мало доверия.

– Тут можно было бы воспользоваться средствами стилометрии из открытых источников, – предложил бородатый хипстер, которого Ирен когда-то поставила на место.

– Чем-чем? – не поняла Циглер.

– Стилометрия позволяет устанавливать личность автора текста по его лексикону, – пояснил бородач. – К примеру, вот уже много лет журналисты и члены сообщества пользователей биткойнов пытаются определить реальную личность Сатоси Накамото: под этим псевдонимом скрывается создатель криптовалюты. Однако говорят, что NSA, то есть американскому Национальному Агентству Безопасности, это удалось, причем именно благодаря стилометрии. Инструменты есть в открытом доступе в интернете…

Все смотрели на него с таким выражением, словно он говорил на чужом языке.

– У нас есть список фургонов «Пежо» и их владельцев или арендаторов? – спросила Циглер, уже не обращая внимания на бородача.

Молоденькая девушка-жандарм с веснушчатым лицом протянула ей два листка бумаги. Ирен поручила ей и еще одному из сотрудников отправиться к торговцам автомобилями и к их владельцам.

– А что насчет той страницы в «Фейсбуке»? – спросила она, намекая на страницу под названием «Милиция самообороны долины Эгвива». – Что говорит Техническая служба уголовных расследований и документации? Им известно, кто за этим стоит?

– Они послали запрос в «Фейсбук», – сказал хипстер, – и ждут ответа.

Хипстер протянул им напечатанный листок с условиями использования персональных данных «Фейсбука». Сервас прочел: «Мы осуществляем доступ к вашей информации, храним ее и предоставляем ее регулирующим и правоохранительным органам и другим лицам по официальному запросу, если у нас есть достаточные основания полагать, что мы обязаны сделать это по закону. Среди прочего, мы можем отвечать на официальные запросы, если у нас есть достаточные основания полагать, что ответ должен быть предоставлен по законам этой страны или территории, затрагивает пользователей в этой стране или на этой территории и не противоречит международно признанным стандартам».

Иными словами, сотрудники «Фейсбука» присваивают себе право на «достаточных основаниях» отказываться давать ответы на совершенно законно заданные вопросы. С точки зрения «Фейсбука», его собственные законы превалируют над всеми законами всех стран, где присутствует «Фейсбук», и даже над международными соглашениями. «А что об этом думают судебные инстанции стран, которых это касается? – рассуждал ошарашенный Сервас. – В конце концов, это ведь касается пустячка, безделицы в два с половиной миллиарда человек».

Циглер оглядела собрание. Нет никаких причин раздувать страсти. И потом, следствие только-только началось… Расследование такого масштаба – это все равно что сложное восхождение на Монблан. Первые дни относительно легкие, энергии хватает, желание всех порвать и адреналин зашкаливают… А потом начинает сказываться нехватка сна, одолевают сомнения, раздаются упреки, принимается давить начальство – разве только они очень быстро не возьмут след или убийца сам не облегчит им работу своей бестолковостью. Но в это Ирен не верила: они имели дело с одним или с несколькими жестокими хищниками, не оставлявшими своим жертвам ни малейшего шанса. С хищниками похлеще матерых косаток, белых акул или нильских крокодилов…

– Я знаю, что вы сейчас чувствуете, – сказала она, повысив голос. – У нас очень мало зацепок и еще одно убийство. И все-таки решение находится вот здесь, – продолжила она, указав на пакетик с печатью, – в том количестве данных, которыми мы уже располагаем! Здесь содержится информация, которая поначалу от нас ускользнула, деталь, которая может все прояснить… Не падайте духом. И пресса, и начальство, конечно, будут оказывать давление. Но следствие никогда не идет по закону времени СМИ. И в тот день, когда мы арестуем виновного, все забудут о том, сколько времени на это ушло.

– Если не появятся новые трупы, – заметил хипстер.

Вокруг стола повисло молчание. Он пытался открыто подорвать ее авторитет. Сервас взглянул на Ирен, ожидая, что она сейчас даст резкий отпор. Но Ирен смерила ледяным взглядом длинного парня с холеной бородой так, словно его выходка ее не коснулась. Она уже миновала эту стадию.

– Приготовьте, пожалуйста, отчеты, – закончила она.

Они пробирались по узким улочкам к зданию городского муниципалитета. Теперь Сервасу казалось, что даже состав воздуха изменился и тишина стала какой-то другой. Город уже не тот, каким он нашел его, только приехав. Теперь это территория, на которой произошло три жестоких убийства. И маловероятно, что этим местам удастся оправиться и отделаться от этого образа. Разве что сменить название, как Брюэ-ан-Артуа.

Мэр ожидала их в зале, размером больше зала муниципального совета. Он вполне мог вместить две сотни горожан Эгвива, пришедших послушать совместную конференцию мэрии и жандармерии.

Едва они вошли, Сервас сразу почувствовал царившую здесь атмосферу нетерпения и нервозности. Зал гудел от приглушенных разговоров, которые то возникали, то затухали без ответа. Между рядами прокатывались волны напряжения. Они прошли по центральному проходу к сцене, где за длинным столом величественно восседала Изабель Торрес в окружении своих муниципальных служащих. Прямо над столом сверкали хрустальные люстры, напоминавшие о славной, но сошедшей со сцены эпохе.

Сервас смотрел на Изабель Торрес и думал, что женщина с такой внешностью скорее ассоциируется с активностью на свежем воздухе: ей пошла бы альпинистская обвязка, и она ловко орудовала бы карабинами, страховочными крючьями и зажимами на какой-нибудь горной стенке. Может быть, это удавалось бы ей лучше, чем управлять изрядно потускневшим золотом Республики. Она относилась к очень немногочисленному типу женщин, которых так ценил Сервас, и была той самой неприступной скалой, опорой для Эгвива, его надежным наставником и советником.

Слева от мэра стояли дожидавшаяся Ирен, свободное кресло и микрофон. Но для Серваса там места не нашлось, и он уселся в пятом ряду, поскольку первые уже были полностью заняты.

Ирен прошла вдоль всего длинного стола и под взглядом двух сотен пар глаз опустилась в кресло, ни с кем не обменявшись приветствиями. Щеки ее горели. Мэр постучала пальцем по микрофону, и шум в зале стих.

– Добрый вечер, – сказала она.

– Ничего не слышно! – послышался чей-то голос из задних рядов.

У Изабель Торрес тоже было усталое лицо и покрасневшие глаза. Она пододвинула к себе микрофон, стоявший перед Ирен.

– Добрый вечер всем, – повторила она, и в динамиках зазвучал ее голос, на этот раз сильный и ясный.

Одна из лампочек в люстре над ее головой выбрала именно этот момент, чтобы замигать. Изабель подняла голову.

– Будем считать, что таким образом я просигналила техническим службам, – пошутила она.

Остроту встретили несколько натянутыми смешками. Но все поняли, куда она клонит: необходимость постоянно думать обо всех сразу отнюдь не означает, что откуда-нибудь не посыплются жалобы.

– У вас есть хоть одна зацепка? – крикнул какой-то пенсионер, которого, видимо, мало трогал муниципальный юмор.

– К этому мы и подходим, Роже, – устало ответила Изабель Торрес. – Слева от меня сидит капитан Циглер из следственного отдела По. Она любезно согласилась дать нам небольшое интервью, разумеется, с учетом того, что она не имеет права разглашать некоторые элементы расследования.

– Тогда зачем весь этот цирк, если нам могут сообщить только то, что мы уже знаем? – проговорила властным голосом женщина с длинными седыми волосами а-ля индианка нового времени и в очках в люминесцентной оправе.

По залу пронесся шумок одобрения. Мэр плавным жестом пригласила Ирен к микрофону.

– Мне очень жаль, – сказала Ирен час спустя. – Я действительно дала слабину.

– У каждого свое ремесло, – с уважением сказала Изабель Торрес, не пытаясь ее опровергнуть, и быстро повела их по узкому коридору.

Открыв дверь своего кабинета, она пригласила их войти.

– Но я боюсь, что ваши колебания и сомнения на самом деле были, скорее, контрпродуктивны.

Сервас увидел, как побледнела Ирен. На языке дипломатии слова мэра означали: «Да, моя девочка, совершенно верно, ты дала слабину». Надо признать, что Циглер немного запуталась, и ее отстраненная реакция на сплошной поток вопросов сослужила ей плохую службу. Заседание очень быстро переросло в бурную полемику, а закончилось и вовсе гулом возмущенных криков, ругательств и протестов.

Как только закрылась дверь, мэр обернулась к ним:

– Я собираюсь повторить первый вопрос, который вам задали: у вас есть хоть одна зацепка? Пожалуйста, поделитесь хорошими новостями.

– Боюсь, что их пока нет, – ответила Циглер. – Если мы введем вас в курс дела, можем ли мы быть уверены, что сведения не выйдут за пределы этого кабинета?

В глазах мэра блеснуло раздражение.

– Разумеется.

Ирен коротко изложила те результаты, которых они достигли, и те, которых ожидали. Торрес слушала ее, качая головой.

– Я понимаю, что расследование только началось, но, честно говоря, все, что я услышала, негусто, – мрачно сказала она.

– Легко не будет, – согласилась Циглер. – Мы имеем дело с прекрасно подготовленным, умным, методичным, отважным и осторожным преступником… Вряд ли можно ожидать, что он совершит много промахов, но рано или поздно один промах все-таки допустит. Так всегда бывает.

Изабель Торрес бросила на нее острый взгляд. Настолько пристальный, что Ирен удивилась, а секунду спустя у нее по позвоночнику пополз неприятный трепет. Затем мэр открыла застекленную дверь и вышла на балкон. Они последовали за ней. Перед ними в чаше, окаймленной лесистыми горами, простиралось спокойное море крыш Эгвива. Вдали, как на заднике театральной декорации, виднелись высокие вершины. Снизу долетал городской шум, не имевший ничего общего с шумом Тулузы: тишину нарушали пара автомобилей, надоедливый треск скутера, да издалека доносились обрывки рэпа, где доминировали басы…

Облокотившись на железную балюстраду балкона, мэр повернулась к ним.

– Я много размышляла о человеке, который умудрился натворить столько бед здесь в долине…

Сервас и Ирен сразу сосредоточились и насторожились.

– Ну и?.. – спросила Циглер, тоже облокачиваясь на балюстраду.

– И не смогла найти среди наших горожан того, кто мог бы быть способен на такое… А вы не допускаете возможности, что убийца мог быть не отсюда родом, что он появился откуда-то извне?..

Циглер нахмурилась.

– Вы хотите сказать, что он намеренно позволил себе оказаться пленником вместе со всеми, но сам в долине не живет? Что он появился к какой-то определенной дате?

Изабель Торрес кивнула. «Волк, рыщущий среди овец», – подумал Сервас. Ему показалось, что где-то вдали раздался странный звук. Может, прогремел гром.

– Мысль интересная, – признала Циглер. – Но надо учитывать, что тот, кто здесь совершил все преступления, имеет привычку прятаться, изворачиваться и скрываться под маской. Он обладает двойственной натурой… Возможно, он из тех, кто к вам очень близок, кого вы хорошо знаете… и кто прекрасно знает вас… и знает давно. Тот, кого вам и в голову не придет подозревать. Не будь этого, Марсьяль Хозье не поехал бы на злополучную встречу один. Я, наоборот, думаю, что убийца где-то здесь, скрывается в гуще толпы, как тень, что он именно из горожан, и вы сталкиваетесь с ним ежедневно, его лицо вам знакомо, но он последний, кого вы станете подозревать…

Ирен говорила низким, чуть хриплым голосом, и Сервас заметил, что ее слова произвели впечатление на мэра: кожа у нее покрылась мурашками. И на этот раз он уже четко услышал глухой, но вполне различимый раскат грома.

– Я связывалась с дорожными службами, – сказала Торрес, понизив голос. – Они большие пессимисты и полагают, что работы займут больше времени, чем ожидалось. У нас два трупа, и убийца разгуливает на свободе. Население начинает нервничать. Надо, чтобы вы нашли убийцу. И как можно скорее. Иначе все перерастет…

– Что вы хотите сказать?

Изабель Торрес вынула из кармана листок бумаги и протянула Ирен. Та подошла к свету, льющемуся из открытой двери кабинета. То, что она прочла, походило на подборку посланий из соцсетей:

«Почему вы покрываете убийцу? Он что, из ваших людей?

Ты ничтожество, Торрес. Тебе пора уходить. Иначе мы сами тебя устраним.

Виновный наверняка живет в этом городе в этой стране нет правосудия, но очень скоро все изменится.

Ты дура, Торрес ты мало что понимающая сволочь»

Сервасу снова пришло на ум «Дело Брюэ-ан-Артуа», прогремевшее в 1972 году. Шестнадцатилетний подросток из семьи среднего достатка был найден зарезанным на пустыре рядом с домом нотариуса в одном из северных городков, где с закрытием угольных шахт началась безработица. Идеальным обвиняемым стал здоровенный, весьма несимпатичного вида горожанин, член местного «Ротари-клуба»[37] и большой любитель пробежаться по проституткам. И в свете этого предположения горожане устраивали демонстрации возле его дома, требуя справедливости, и обвиняли судью в предвзятости. Народный комитет возглавил Жан-Поль Сартр[38], а пресса превратила это дело в настоящий роман с продолжением, в символ классовой борьбы. Несколько месяцев газеты только об этом и писали. Если в Эгвиве в кратчайший срок не найдут обвиняемого, то в городе начнется то же самое.

– Мы сидим на бочке с порохом, и в любой момент может рвануть, – подытожила Изабель Торрес.

«Классический образ, все не устаревающий, – подумал Сервас. – И применимый сегодня ко всей стране».

Раскаты грома приближались, и от них содрогалось почерневшее небо. Они стояли на балконе, и их волосы трепали сильные порывы жаркого ветра.

35

Телефонный звонок застал их на выходе из мэрии.

– Циглер слушает, – ответила Ирен.

Одновременно она разблокировала автомобильный замок и встала, не двигаясь, перед водительской дверцей машины. Подчиняясь рефлексу подражания, Сервас тоже застыл перед пассажирской. И увидел, что в десятке метров от них за ними наблюдает, сидя верхом на стоящем скутере, какой-то парень в спортивной кенгурушке с капюшоном, спущенным на лоб. Он посмотрел на Ирен. В небе снова прогремел гром.

– Хорошо, спасибо, сейчас, – закончила она разговор и села за руль своего «Форда Рейнджер».

– Пришел список рабочих карьера, – сказала она, когда Мартен сел на пассажирское сиденье. – Одно имя нам уже попадалось. Грегори Боше. У него длиннющий список судимостей.

Они тронулись с места. Сервас посмотрел в зеркало заднего вида. Скутер ехал за ними, светя фарой, а потом отделился от них и свернул в боковую улицу. Они выехали из города и направились в горы, туда, где на склоне холма виднелось серое пятно карьера. Гроза разразилась километра через два, когда они проходили последние повороты, и в лобовое стекло ударили струи воды.

Когда они миновали ограду карьера и надпись «Посторонним вход воспрещен», ливень уничтожил видимость, несмотря на бешено работающие дворники. «Рейндж Ровер» и мини «Кантримен» стояли на месте. Сервас посмотрел на часы: 20. 12. Должно быть, рабочий день еще не кончился. Они вышли из машины прямо под дождь, и он пожалел, что не взял куртку. Рубашка сразу же намокла. Они взбежали по ступеням барака и, не останавливаясь, прошли мимо Люсиль.

– А вы что тут?.. – бросил Жанс, увидев их на пороге своего кабинета.

– Грегори Боше, где он? – осведомилась Циглер, потрясая каким-то документом, который не был отдельным требованием, и она держала его подальше от глаз коротышки, чтобы он ничего не мог разобрать.

– А что вы ему…

– ГДЕ ОН?

Жанс втянул голову в плечи. Он знал свое место в пищевой цепочке.

– Они проводят минирование, – ответил он. – Сегодня вечером Грегори ответственный за взрыв. Вам придется немного подождать: это опасно.

– Минирование? – переспросила Ирен.

– В скале бурят отверстия очень точного размера, в зависимости от величины скалы, которую надо расколоть, и помещают туда взрывчатку. Взрыв производится электрическими детонаторами, тоже помещенными в отверстия. Время взрыва точно рассчитывают, чтобы ограничить воздействие на окружающую среду, которое измеряют сейсмографами. Взрыв должен произойти через несколько минут.

Жанс неопределенно махнул рукой. Они быстро прошли мимо Люсиль, вышли под ливень и приблизились к краю обрыва.

В ушах у Серваса зашумело. Он боялся высоты. Не так, конечно, как Джеймс Стюарт в фильме «Головокружение», но почти так. Акрофобия… У них под ногами, под черным небом, где метались синеватые сполохи молний, разверзлась пропасть. Он вдохнул влажный воздух, на миг закрыл глаза и сразу же открыл.

Дождь хлестал по лицу, и поэтому пришлось зажмуриться. Внизу, под открытым небом, раскинулся амфитеатр из отвесных скал и наклонных дорог, по которым курсировали гигантские самосвалы на огромных колесах, доверху нагруженные горной породой, и скользили ленты транспортеров, подвозящих породу к камнедробилкам. Все это напоминало один из кругов ада, где царили камни и металл. И шум тут стоял поистине адский: грохотали камнедробилки; с глухим металлическим стуком падали в кузова крупные куски скал; глухо ревели нагруженные ленты транспортеров; пронзительно пищали сигнальные приборы самосвалов, когда они подавали назад. И всю эту жутковатую картину дополняли вспышки молний. «Интересно, почему они не приостановят работы, пока не кончится гроза? – подумал Сервас. – Кто отдает распоряжения? Несомненно, Жанс… Но должны же быть строгие нормативы для работ со взрывчаткой»…

Вдруг земля ходуном заходила у них под ногами. Сервас отступил на шаг, а снизу, с противоположной стены карьера, поднялась туча пыли и каменных осколков, похожая на дым из выстрелившей пушки. Это и был обещанный взрыв…

Он нервно сглотнул. Вода стекала по затылку, и воротник рубашки совсем промок. Он взглянул на Циглер.

– Пошли, – сказала она.

Вот черт… Ирен обогнула скалу, нависшую над дорогой, которая вела к тому месту, где работали взрывники. Мартен шел следом за ней. Он увидел трех мужчин в касках и рабочих комбинезонах. Один из них наверняка был Грегори Боше… Под непрерывными вспышками молний пейзаж все время менялся. Наверху карьера, там, где дождь особенно старательно стучал по взъерошенным кустам, было темно, зато внизу все ярко освещали мощные прожектора, стоящие на машинах. Один из них, самый яркий, на несколько секунд оставлял след на сетчатке глаза. Когда они стали спускаться по наклонной дороге, соединявшей край карьера со средним уровнем, им показалось, что они, как спелеологи, попали в просторную пещеру. Внизу работало много народу, и их заметили. Рабочие подняли головы. И только тут они поняли, что на них единственных нет касок.

На среднем уровне, на пологом участке дороги, трое рабочих осматривали какой-то аппарат, стоящий на треноге. Видимо, это и был сейсмограф. Вокруг под дождем быстро оседала поднятая взрывом пыль. Один из рабочих указал на них рукой и сощурился под козырьком каски.

– Эй, вы! Что вы там делаете? Сюда посторонним нельзя! Где ваши каски?

– Грегори Боше? – крикнула Ирен.

Взгляд одного из рабочих, который смотрел на них в упор, резко изменился и потемнел. Такие взгляды они хорошо знали.

– Ну? – хрипло отозвался тот.

И в ту же секунду он уже улепетывал в противоположном направлении, как кролик, услышавший ружейный выстрел.

– Вот гад! – крикнула Циглер, бросаясь вдогонку.

Сервас рванул за ней. В ярком свете прожекторов было видно не так уж много путей для беглеца. Боше выбрал дорогу вниз, на дно карьера. Но вдруг резко свернул и пропал из поля зрения, скрывшись в широком проеме. Они подбежали к краю проема и увидели, что он спускается, спотыкаясь и падая, по крутому гребню из земли и камней, который вздыбился до уровня камнедробилок и ленты транспортера. И в тот самый момент, когда Сервас бросился к гребешку, а Циглер решила его обогнуть и тройным галопом добежать по дороге, весь свет в карьере внезапно погас.

– Дьявол! – выругался Мартен.

От неожиданности он потерял равновесие и покатился вниз, царапая руки и спину об острые края камней. Потом встал и начал спускаться дальше, стараясь держать равновесие, что было непросто без света, на уплывающей из-под ног осыпи, где со всех сторон со стуком катились камни. Но куда делся Боше? Время от времени карьер озаряли вспышки молний, и, когда он обнаружил, что буквально висит посередине спуска на крутой скале, у него так закружилась голова, что он не мог пошевелиться.

Однако дальнейшего спуска вниз не было. Он застыл на месте и насторожился. Рядом с ним кто-то был… чей-то силуэт. И этот кто-то поджидал его в темноте. Справа… Тут снова сверкнула молния, и Мартен его увидел: Боше пристально глядел на него из-под шлема вытаращенными, блестящими глазами. В них сверкало бешенство. В следующую секунду он бросился на Серваса, схватил за воротник рубашки и принялся толкать к краю обрыва. Мартен попытался высвободиться, но тот был выше ростом и сильнее.

Волна страха захлестнула сыщика: этот тип заставляет его балансировать над пустотой! Он вцепился в Боше, и они оба с криком полетели вниз.

Что-то острое больно впилось в спину Серваса, когда он приземлился на гудящую движущуюся поверхность. Десятки острых граней, выступов и иголок терзали его спину, бока и бедра. Поверхность под ним вибрировала и дрожала. Да к тому же еще и двигалась: они с Боше куда-то перемещались. Лента транспортера. Они приземлились прямиком на груженную камнями ленту транспортера. Но времени обдумать ситуацию у него не было: Боше уже сидел на нем верхом и дубасил его кулаками по ребрам так, что у него захватило дыхание. Грудь обожгла боль, и боль пронизала все межреберные нервы, когда они с Боше отчаянно и яростно дрались и толкались на острых камнях. Мартен чувствовал тяжесть навалившегося на него массивного тела, горячее тяжелое дыхание и резкий запах пота. Боше был мускулистый, но жирный. Еще через секунду он получил по лицу удар каской: противник бил жестким козырьком, как обычно в драке бьют головой, и нос Серваса словно взорвался, обдав губы горячей соленой кровью. В следующий миг он ничего не видел, кроме белых сверкающих точек. Наконец, ему удалось сплюнуть кровь, а дождь охладил лицо, и он попытался дать сдачи, но Боше почти лежал на нем, не давая как следует размахнуться. Дождь хлестал по лицу, заливал рот. Усталость проникала в каждую клеточку тела, и он чувствовал, как отчаянно часто бьется сердце, и вдруг испугался, что сейчас начнется приступ. А над ним поблескивало в темноте лицо Боше, и в ушах раздавалось его сиплое дыхание, которое время от времени перекрывало гудение транспортера и шум прыгающих по ленте камней. Сервас посмотрел вниз, и то, что он увидел, привело его в ужас: лента тащила их прямиком в мощные челюсти камнедробилки, которые ворочались в гигантском металлическом конусе. Их же может размолоть!

– Боше! – рявкнул он. – Отсюда надо выбираться! Нас разорвет в клочья!

Боше поднял голову, вращая побелевшими глазами. Мартен воспользовался этим и ударил его по носу и губам острым камнем, зажатым в руке. Ударил изо всех сил, хотя замахиваться было трудно, и услышал, как хрустнули нос и зубы Боше. «Око за око», – пронеслось у него в голове. Его вдруг охватило странное, дикое чувство, захлестнули ярость и адреналин, полностью уничтожив и страх, и боль. Но Боше, еще больше разъярившись из-за потери нескольких зубов, снова без оглядки бросился молотить его кулаками по ребрам, обливаясь потом и взревывая, как бык. Оба боксера повисли на канатах ринга. Но этому идиоту было плевать, что они сейчас окажутся в камнедробилке! Ему надо было взять верх! Выиграть матч… Вот скотина! Или он рассчитывал спрыгнуть с ленты в последний момент…

– Боше! – задыхаясь, крикнул Сервас. – Прекратите! Да прекратите же, черт вас побери!.. Мы же сейчас!..

Еще секунду он не мог понять, что произошло. Лента… Она остановилась… И свет зажегся. Теперь их заливал яркий свет, водопад белого света. Удивленный ничуть не меньше Серваса, Боше перестал его мутузить, и его бычья шея напряглась, ворочая головой направо и налево. Сервас увидел, что к ним бежит Циглер с пистолетом в руке.

– Слезай оттуда, засранец! – взревела она, целясь ему в щеку. – Слезай немедленно, и сразу – мордой в землю! Или я прострелю твою гребаную каску!

– Ха! – осклабился парень, ничуть не смутившись и вытирая тыльной стороной руки окровавленный рот. – Можно подумать, что ты льва сожрала, моя цыпочка!.. А ты вроде ничего…

Ирен подождала, пока он перекинет одну ногу через бортик транспортера, а вторая останется на ленте: так было легче прицелиться в самую деликатную часть жирного тела. Боше испустил долгий пронзительный рев, похожий на предсмертный стон, поднес обе руки к низу живота и рухнул на землю возле ленты.

– Ах ты, шлю-у-у-уха! – простонал он, стоя на коленях и упершись лбом в камень. За последним словом последовало то, что и должно было: крепкий удар носком ботинка по ребрам, от которого он покатился по земле, взвыв от боли.

– Я буду жаловаться, грязная потаскуха! – рычал он.

– Валяй, – отозвалась Циглер, помогая Сервасу слезть с транспортера и встать.

Он вытер о джинсы запачканные землей руки и стряхнул воду с намокших волос. Откуда-то донесся жалобный вой сирен. Он поднял голову и увидел наверху, за скальным выступом, крутящиеся проблесковые маячки полицейских машин. Их отсветы вспыхивали в густых облаках. Дождь немного поутих. В голове не было ни единой мысли. Он еще пребывал в вихре неистовства, который начисто выдернул его из времени. Ноги дрожали, все тело пронизывала боль, он продрог до костей, изодранная одежда была вся в грязи. Но кровь унялась. А может, это дождь ее смывал, как только принималась течь? Чувствовал он себя прекрасно, легко и пребывал в эйфории. У них появилась зацепка. И наконец-то появился подозреваемый.

– У него алиби, – сказала Ирен, входя в маленькую комнату, где разместили Серваса.

Лететь в город на вертолете он отказался. Вызвали врача, который осмотрел и выстукал его, спрашивая, где болит (ну, немножко было больно), и сразу назначил рентген грудной клетки и шейного отдела позвоночника. Чудо, что нос сломан не был, хотя и кровил изрядно. У Мартена из ноздрей торчали ватные турунды, и он был похож на старого боксера, которому пришло время повесить перчатки на стену. Многочисленные царапины и порезы на спине ему продезинфицировали.

– Что? – поморщился он.

Он сидел на краю стола, в синеватом неоновом свете, и медсестра бинтовала ему грудь шестисантиметровыми лентами эластопласта – грудь вся в синяках, и ребра поломаны. Такую же сцену он уже переживал совсем недавно. Это начинало входить в привычку…

– У этого кретина алиби. Он, несомненно, совершил какое-то преступление и, надо думать, потому и оказался здесь. Он многократный рецидивист. Сейчас у него условный срок… потому он и дал стрекача, когда увидел нас. Но к убийству Марсьяля Хозье он непричастен: ту ночь он провел с женщиной.

– И она это подтвердила? – спросил он, ежась от прикосновения к коже пластыря и пальцев медсестры.

– Да…

– Ее свидетельство достойно доверия?

Сервас посмотрел на темное пятно, расплывшееся по потолку. С него начинало капать, и кто-то подставил под него ведро. Ангард объяснил, что оно появляется во время сильных дождей, и они уже давно хотели вызвать мастера, но тот отказался: администрация платит мало и всегда с опозданием. Еще и раньше Сервас заметил, что и в зале заседаний не хватало одной планки в обшивке потолка. Это напомнило ему одного полицейского, который однажды сопровождал его при задержании. Перед отъездом он натянул на себя бронежилет – тот был весь в дырках: «Понимаю, это не в силах ни от чего защитить, – объяснил он. – Это для жены и детей. Просто если меня подстрелят, а на мне не будет жилета, то они не получат пенсию».

Циглер помедлила.

– Думаю, достойно, – сказала она, покосившись на стоящего рядом Ангарда. – Элюа, а вы как думаете?

У жандарма сделался такой вид, словно ему жали ботинки.

– У меня нет оснований сомневаться в ее искренности, – сказал он, заметно смутившись.

Сервас поднял бровь.

– Вы с ней знакомы?

– Э-э… она жандарм моей бригады.

Циглер шумно вздохнула.

– Я пойду пока допрошу Боше. При его коллегах… Он знает, что пойдет обратно в тюрьму, так что в его интересах сотрудничать со следствием.

Но ее тону явно недоставало убежденности.

Суббота

36

Боше в этот вечер ничего не сказал. Ровным счетом ничего. Врач прописал Сервасу обезболивающее: 500 мг парацетамола и 10 мг кодеина, из расчета по шесть раз в день. И рекомендовал немедленно перестать принимать, как только боль утихнет, предупредив, что есть риск сильной сонливости. Однако пока что Сервас, поднявшись в свою комнату после быстрого ужина в компании Ирен, ощущал что угодно, но только не сонливость.

Он спрашивал себя, когда ему еще приходилось сталкиваться с подобной ситуацией: чтобы все жители города оказались пленниками долины и убийца был где-то здесь, среди них. Боше с его алиби вычеркнули из списка подозреваемых, но это вовсе не исключало, что подозреваемый мог быть одним из взрывников. В списке оставались еще шесть имен:

Винченцо Бенетти

Надер Османи

Фредерик Розлан

Антониу Соза Антунеш

Мануэл Тейшейра Мартинш

Абделькадер Зеруки

Циглер решила, что завтра допросит их по одному. Сервас надеялся, что один из них как-нибудь себя выдаст: выражением лица, жестом, взглядом. А он сядет в уголке и будет внимательно наблюдать за всеми их невербальными сообщениями, за языком тела, пока они будут громоздить привычное вранье. И крупное, и мелкое… Но первой была мысль о Марианне.

Где-то здесь находилась дверь, ведущая к ней. Дверь, которую надо просто открыть. Маршассон мертв. Упал с лестницы. Может, столкнули? Возможно… Что еще? Послание на стекле… Кто его написал? И зачем? Он встал с кровати и подошел к окну. Лицо отекло, кожа на скулах натянулась, из носа торчали турунды. И очень хотелось курить. Он сунул в рот антиникотиновую жвачку и подумал о Леа. Вгляделся в городские огни. Марианна… Она была здесь… Где-то рядом…

Потом подумал, что обезболивающее начало, наконец, действовать, и взял телефон, чтобы позвонить Гюставу и Леа, пока сон не накрыл его.

Уже засыпая, женщина открыла глаза. Прислушалась. В ночи разбушевалась гроза. Гром грохотал в горах, как канонада. В отличие от мужа, женщина никогда не была на войне. А муж, спящий сейчас рядом с ней, несколько месяцев назад вернулся из Северного Мали, где его ранили в ногу из автомата Калашникова. И женщине казалось, что до нее сейчас доносится грохот сражения.

Небо дрожало, в окна бил дождь, и она слышала, как ветер свистит под козырьком шиферной кровли. Но она не боялась. Она была в безопасности. Грозу она любила. За стенами бушевала непогода, а здесь, внутри, ей было тепло, спокойно, ее защищали толстые стены и водонепроницаемая крыша, а уютная постель была надежной, как спасательный плот в ночном море.

Она вслушивалась в ровное дыхание лежавшего рядом мужа. Он не храпел и дышал глубоко и ровно. И вдруг ее одолело сомнение: а закрыла ли она все ставни? Ей даже подумать об этом не хотелось… Всякий раз, садясь в машину, она трижды проверяла, заперла ли она входную дверь, хотя прекрасно знала, что заперла. Это было сильнее ее.

И у этого было название: НКР, навязчивое компульсивное расстройство. И все об этом знали. Но одно дело знать, и совсем другое – корректировать и регулировать.

Ладно. Она закрыла все окна. И была в этом уверена на сто процентов: она никогда не ленилась обойти все окна перед сном. Вслушалась в близкий раскат грома, в завывание ветра, в шум дождя… Потом закрыла глаза и попыталась уснуть. Снова их открыла. Делать нечего… Этот ставень, который она, возможно, забыла закрыть, хотя и точно знала, что закрыла, просто не давал покоя…

ДА БЛИН… Она сбросила одеяло. Не так уж это и сложно. Она быстро проверила все окна и ставни и успела скользнуть в постель, прежде чем окончательно проснулась. А потом уснула до утра с плотно сжатыми кулаками.

Мужа, спавшего глубоким сном, такие вопросы не мучили: он принял снотворное. Но она знала, что и у него тоже хватало тревог, только других… Ему каждую ночь снился один и тот же кошмар. Он заново проживал все, что однажды уже пришлось пережить: джихадисты, атакующие их лагерь, их одержимые ненавистью глаза под темными платками, крики, выстрелы, взрывы, паника, запахи пороха, пота, страха… И пуля, угодившая ему в ногу… Восемьдесят процентов военных, получивших ранения, страдают от острого стресса несколько недель, а треть из них остаются в этом состоянии и дальше. Так ей объяснили в комитете сухопутных войск. Как и все, ее муж прошел антистрессовую терапию на Кипре, перед тем как вернуться во Францию. Там он находился под постоянным наблюдением.

Все симптомы она знала наизусть. Он мог впадать в ярость по пустякам, он защищал дом, словно это был разбитый в пустыне лагерь, и не впускал никого, даже членов своей семьи. Он часто прятался где-нибудь, чтобы поплакать, потому что не желал, чтобы жена и сын видели его слезы. Он вздрагивал при каждом звуке, даже когда она ставила какую-нибудь музыку… Однако постепенно, благодаря мягкому дипломатическому подходу и умению слушать, ей удалось его немного успокоить и ослабить напряжение, которое его так и не оставляло. Но военный психиатр предупредил ее, что синдром посттравматического стресса может затаиться на месяцы, а потом вдруг проявиться еще сильнее, чем раньше.

У нее вдруг возникло безумное желание бегом проверить еще раз все окна и двери и удостовериться, что ни один ставень не болтается и ни одно окно не открылось. Но она сдержалась: никуда не побежала, а встала с постели так медленно, как только могла, и вышла в коридор. Неизвестно еще, кто из них двоих более чокнутый… Дойдя до темной гостиной, она зажгла свет, открыла одно за другим все три окна. Снаружи ветер выл, как на покойника, и в закрытые ставни барабанил дождь. Как она и ожидала, все было закрыто. Постепенно ее беспокойство утихало, стресс спадал. Блин, ну, мы с ним и парочка… Она вернулась в коридор, ведущий в их спальню, и по дороге заглянула в комнату Тео. А потом вернулась к себе и заснула, как младенец.

Вдруг она ощутила на щеке холодное дуновение. Холодное и сырое… Широко открыв глаза, она не шевелилась… Сердце пустилось в галоп.

Увиденное в спальне сына повергло ее в ужас. Освещаемая яркими вспышками молний, она, в отличие от других комнат, не утопала во мраке. Клетчатые занавески на открытых окнах трепал ветер, а дождь струями поливал деревянный пол. Ей сразу показалось, что мир ее семьи рухнул, разбился на мелкие кусочки. И все окружающее вдруг обрело вид пугающего, ирреального кошмара. Горло перехватило, стоило ей лишь взглянуть на кровать сына.

Кровать была пуста.

В следующую секунду она закричала.

Он стоял на пороге, голый по пояс, худой и бледный до синевы. В руке зажат автоматический пистолет.

Оружие он не привез с собой, а купил потом у оружейника. «Глок 19», 9 мм. По его словам, этому оружию он мог «доверить свою жизнь и жизнь всех, кого любил». Он объяснил, что оружие надежное, что оно прошло через руки многих служб безопасности, включая Группу вмешательства национальной жандармерии и полицейский спецназ. Однако присутствие в доме оружия ее беспокоило. Она знала, что защита защитой, но он порой помышлял о самоубийстве, и спрашивала себя, не повернет ли он однажды это оружие против себя. Или против них с сыном…

Но сейчас все это было так далеко.

– Тео исчез, – прошептала она почти беззвучно.

– Ты поискала в доме?

– Окно открыто…

– Обыщи весь дом… А я посмотрю на улице…

Она взглянула на пистолет с направленным вниз дулом.

– Положи пистолет, – умоляюще сказала она. – Он тебе не нужен, чтобы найти Тео. Он может случайно выстрелить… Твоему сыну одиннадцать лет, Вальтер. Он же не… террорист.

– Это для безопасности, – возразил он.

Она заглянула ему в лицо: худые щеки, запавшие глаза, длинный нос, красные губы, всклокоченная редкая бородка. «Божий человек, – подумала она, – Христос с пистолетом в руке»… Или Чарли Мэнсон в своей самой крупной и прекрасной роли. Но не такой слабак был Чарли Мэнсон, чтобы себя убивать, он на это дело подбивал других.

– Найди нашего сына, – умоляла она.

Он взглянул на нее, но в его глазах была пустота.

– Не волнуйся. Он не мог далеко уйти. Я его найду.

И он бегом бросился к черному ходу, нагнувшись вперед, шлепая босыми ногами по ковру, как дьявол из группы коммандос… И в эту секунду она поняла, что война сломала его окончательно.

Он выскочил под ливень, пижамные штаны еле держались на тощих бедрах, и припустил бегом вокруг шале, все время настороженно пригнувшись и утопая босыми ногами в мокрой траве.

– Тео! – кричал он. – Тео!

Он бежал, стиснув оружие, и ночь казалась ему такой враждебной, такой опасной. Он снова был там. В окружении врагов, притворных друзей и предателей, плетущих козни в ночи. Все они ненавидели ту жизнь, которой жил он, ненавидели нашу цивилизацию, наше богатство, нашу свободу… Он ждал, что вот-вот покажется один из этих мерзавцев, в черном тюрбане, с маленьким серебряным свитком сур Корана надо лбом, и начнет поливать дом из АК 47 и орать, что Аллах велик. Он выскочил на улицу, добежал до залитого дождем шоссе, позвал еще несколько раз и вернулся в дом.

– Ну что, нашла его? – резко спросил он жену.

– Нет! – ответила она. – Я звоню в полицию.

– Пропал мальчик, – объявил Ангард.

– Что?

Ирен слушала его разъяснения, а сознание ее все еще было там, во сне, среди кусочков сновидений. Ей снилось, что она при всех ласкала Жужку на танцполе: они целовались, и ее рука забралась под юбку подруги, между бедер, под зачарованными и завистливыми взглядами завсегдатаев клуба. Жужка тяжело дышала, вибрировала, как мотор, и постанывала, а Ирен чувствовала под пальцами ее влажную, горячую плоть. Она отогнала от себя этот сон. Жужка больше не могла танцевать. Но еще могла любить.

– Думаешь, это как-то связано…

– Я ничего не знаю.

– Сейчас еду.

Она отсоединилась, немного помедлила и набрала Мартена.

Он отозвался после первого гудка. Судя по голосу, он не спал. Она посмотрела на часы.

Было два часа ночи.

37

Свет мигалок на крышах полицейских машин разбудил соседей. Под дождем собралась маленькая группа зевак: кто успел одеться, кто выскочил в пижаме, домашних тапочках и наброшенном сверху халате. И все держали в руках мокрые зонтики.

Внутри шале топталось народу не меньше: жандармы, соседи, друзья, прибежавшие на помощь… Ирен злилась: привет вам, следы… Она ловила на себе обеспокоенные взгляды: рядом стояла молодая пара лет тридцати, ровесники родителей Тео. Может быть, у них тоже был одиннадцатилетний сын. Были тут и конные полицейские, представители отживающей ветви полиции. В доме горели все огни. Можно было подумать, что тут праздновали чей-то плохо обставленный юбилей. Она вышла в коридор и заглянула в комнату мальчика. Возле открытого окна стоял Сервас, повернувшись спиной к двери. Он осматривал пространство под окном.

Циглер огляделась. Типичная комната одиннадцатилетнего подростка. На стенах постеры: супергерои «Марвел» Железный Человек, Тор, Человек-паук, Росомаха… И Рафаэль Надаль с теннисной ракеткой под мышкой, поднимающий очередной трофей после турнира Ролан Гаррос[39]. По синему ковру разбросаны роботы-трансформеры. Низкая кровать. Из гостиной доносились голоса и потрескивание переговорных устройств.

– Что-то здесь слишком много народу, – заметила она.

– Возможно, все это не имеет к убийствам никакого отношения, – отозвался Сервас, не оборачиваясь и пристально вглядываясь в луга и темнеющий позади дома лес.

– Одиннадцатилетний мальчишка бежит из дома? – предположила она, не скрывая скепсиса.

– А почему бы и нет?

Они поразмыслили в тишине над этой гипотезой.

– Ты отца видела? – спросил он. – Какое впечатление он на тебя произвел?

Ирен искала подходящее слово.

– Немного того? Чокнутый?

Он, наконец, обернулся и посмотрел на нее, не вынимая рук из карманов. Его силуэт четко вырисовывался в проеме открытого окна, за которым как из ведра лил дождь. Завораживающее зрелище. Когда он подошел к желтоватому потолочному светильнику, на лице у него вокруг носа и на распухших щеках обозначились коричнево-фиолетовые прожилки, как на мраморе. Из-за них его лицо напоминало карнавальную маску волка. А щеки распухли так, словно какой-нибудь эстетический хирург накачал их гиалуроновой кислотой.

– Я поговорил с Ангардом, – сказал он. – Отец – военный ветеран. Ранен в Мали. Посттравматический стресс. Он находится под наблюдением. Соседи видели, как он босиком бегал вокруг дома в одной пижаме, с пистолетом в руке. Ангард говорит, что у него действительно есть разрешение на оружие. Хорошо бы узнать, где оно.

– Ни одна из жертв не была застрелена, – подчеркнула Ирен. – Ты о чем?

– Да пока ни о чем. Но этот человек столкнулся с серьезным насилием и получил психическую травму. Должно быть, его мучают кошмары, и он лелеет какие-то мысли об отмщении… Такие данные нельзя оставить без внимания.

– Но это действительно не вяжется с профилем нашего убийцы… Да и исчезновение мальчика тоже.

Оба, как по команде, обернулись, когда в комнату влетел Ангард с переговорным устройством в руке.

– Мальчишку нашли!

– Где?

– В лесу, метрах в трехстах отсюда.

– С ним ничего не случилось?

– Абсолютно. Жив и здоров. Больше я ничего не знаю…

Они быстро прошли по коридору, потом через гостиную, где сновал народ, миновали маленькую веранду с цветами, которые усердно поливал дождь, и по ступеням сбежали вниз, прямо на луг за домом. В лесу поблескивали огоньки. Ирен заметила, что трава между домом и лесом почти полностью вытоптана, и поморщилась. Из-за деревьев слышались голоса. Вскоре они увидели мальчика, его вели два жандарма. Конусы света от их фонарей, приближаясь, дрожали, обшаривая луг во всех направлениях. Мальчик, выходящий из леса между двумя взрослыми… Сервасу на ум пришли сказки братьев Гримм и Шарля Перро. Мать Тео бежала по лугу – обнять сына.

Сервас посмотрел на отца. Вид у того был отсутствующий. Словно все это его не касалось. Он неподвижно стоял под проливным дождем рядом с ними, глядя на подходящего мальчика, будто это был не его сын, а какой-то чужой ребенок. Мартен подумал, что в нем было что-то очень знакомое. Он порылся в памяти. «Божий человек». Ну да, он был похож на актера-непрофессионала Энрике Иразоки в «Евангелии от Матфея»[40]. Самый великий Христос в истории кино. Юный испанец, борец против франкизма[41], который верил не в бога, а в Маркса!

У отца, на вид лет тридцати, был такой же, как у актера, взгляд, жгучий и одновременно нежный. Он стоял под дождем, голый по пояс. Пижамные штаны съехали так низко, что стали видны волосы на лобке. Но его это ничуть не задевало, а может, просто не замечал. Сервас подумал, что в армии он с такими сталкивался.

Когда сын, которого, заботливо обнимая за плечи, вела мать, поравнялся с ним, он погладил мальчика по голове. Скорее машинально, чем от души. Тео не обратил на него ни малейшего внимания, просто прошел мимо, словно его и не было. Сервас вгляделся в отца. Тот, казалось, тоже не испытывал никаких эмоций, его все это не трогало. Он был далеко, совсем в другом месте. Может, опять в Мали. Мартен повернулся к мальчику. Пижама на нем намокла и сильно испачкалась, к растерянному личику прилипли мокрые волосы, и выглядел он так, словно его только что вывели из лунатического состояния. Однако он был в ботинках, и к каждой подошве прилипло по куску вязкой глины.

Все молча вошли в дом.

– Мне надо задать ему несколько вопросов, – сказала Циглер матери, когда та закончила вытирать мальчика полотенцем и переодевать.

Потом обратилась к жандармам, которые его привели:

– Где вы его нашли?

– На тропе, – ответил один из них, – в чаще. Когда он увидел свет фонарей, то сначала испугался, а потом успокоился и всю дорогу молчал…

– А точнее?

– Мы его спросили, что он тут делает и что случилось. Он не ответил. Он вообще ничего не говорил.

Сервас взглянул на мальчика. Ему было одиннадцать, но выглядел он едва на девять, ниже ростом и худее. И Сервас невольно подумал о Гюставе. Мальчик неподвижно смотрел перед собой, пока мать сушила ему волосы феном. Он не выглядел ни травмированным, ни беспокойным. Скорее, безразличным. Может быть, ежедневно видя в таком заторможенном состоянии отца, он и сам впал в апатию. Дети всегда подражают родителям… А может, ему что-то вкололи.

– Надо, чтобы его осмотрел врач, – сказала Циглер, словно угадав его мысли. – У вас здесь есть такие специалисты?

Ангард кивнул.

– Позвоните ему, из постели вытряхните и велите приехать.

Она повернулась к Сервасу:

– Мальчика надо допросить, но я не знаю специалиста, который мог бы его разговорить. А ты?

Он немного подумал.

– Габриэла Драгоман. У нее на визитке написано «психиатр» и «педопсихиатр». Можно попросить ее присутствовать на допросе.

Ирен бросила на него подозрительный взгляд.

– Ты уверен, что это хорошая идея?

В этот момент в переговорном устройстве Ангарда чей-то голос прохрипел: «Мы кое-что нашли».

– Что? – сказал тот и нажал кнопку: – Прием…

– Следы рядом со следами мальчика. Следы взрослого человека… Прием…

Они переглянулись.

– Пошли, – сказала Ирен.

Размер 41–42. Мужские ботинки на рифленой подошве. На тропе, едва проступавшей в лесной тьме. «Слишком уж темно в лесу для ребенка», – подумал Сервас. Следы шли рядом со следами Тео сначала в одну сторону, потом в другую, словно оба разговаривали, прохаживаясь по тропе полночи. Потом следы взрослого исчезли в лесу, а следы мальчика остались. И они были четкие, дождь еще не успел их размыть.

– Есть среди вас тот, кто обнаружил эти следы? – спросила Циглер у Ангарда, указав на тропу.

– Да, – ответил он.

– А это не могут быть следы кого-то из жандармов?

– Нет, – сказал жандарм, который их обнаружил. – Досюда никто не доходил, кроме тех, что нашли мальчика. И это не их следы. Вот их следы, – показал он на другие отпечатки на тропе.

– О’кей. Но проверьте на всякий случай всех, кто находится в доме: не ходил ли кто по тропе, пока мы не приехали.

Она снова взглянула на следы. Их уже начал понемногу размывать ливень и поток грязи, текущий по тропе. А сделать слепки они не успевают. Вот черт!..

– Найдите какую-нибудь линейку или рейку с насечкой! – крикнула Ирен. – Хоть одна должна найтись в комнате мальчика! Скорее! И позовите фотографа!

А пока что она опустилась на четвереньки, прикрыла след рукой, навела на него камеру телефона, и яркая вспышка осветила глиняную тропу.

– Ну что? – осведомился Сервас пятью минутами позже.

– Она была не в восторге, что ее разбудили посреди ночи, – сказала Циглер, убирая в карман телефон, – и сказала, что я не дала ей досмотреть эротический сон, в котором она целовалась с… Они или с кем-то вроде того. Но когда я рассказала про Тео, она сразу проснулась и согласилась немедленно приехать. И просила дождаться ее и пока не расспрашивать мальчика. И поместить его в спокойную, знакомую комнату, подальше от людей, что толкутся в доме. Ну, например, в его комнату или в любую другую, где он будет себя чувствовать в безопасности. И пусть мать остается все время с ним, чтобы его успокоить… И пусть он больше ни с кем не разговаривает… Слушай, а что такое «Они»?

– Японский демон, – ответил он. – Эти ребята огромного размера, они носят набедренные повязки, и у них на лбу рога.

– Японские демоны, говоришь… Для сновидения сюжет интересный…

– Да она тебя разыгрывала.

– И мне так показалось. Я вот думаю: как бы я отреагировала, если бы какой-нибудь мужик стал мне отливать такие пушечки по телефону…

38

Габриэла Драгоман расстегнула свой короткий двубортный плащ и протянула его одному из жандармов, словно гардеробщику в роскошном ресторане. Под плащом оказались комбишорты[42] цвета розового дерева с глубоким запашным вырезом сверху: одежда, позволявшая оценить как длинные загорелые ноги, так и обнаженные плечи и силиконовую грудь. Арсенал дополняли золотые часы и туфли на высоченных каблуках.

В гостиной было полно мужчин, и все, как по команде, проводили ее глазами, когда она прошла мимо них. Сервас заметил, что это не понравилось Ирен: видимо, она сочла такой наряд не очень подходящим к обстоятельствам.

Но не успела она и рта раскрыть, как доктор Драгоман заговорила тем же высокомерным и холодным профессиональным тоном, что и в прошлый раз.

– Где он?

– У себя в комнате, – ответила Циглер.

Психиатр окинула беглым взглядом набившихся в шале жандармов, которые откровенно на нее пялились.

– Здесь слишком много народу. Какой-нибудь врач его осматривал?

Циглер назвала имя доктора, которого Драгоман, похоже, знала.

– Никаких ран или следов на теле, никаких признаков сексуальной агрессии… но рядом со следами мальчика в лесу нашли следы взрослого человека…

Габриэла Драгоман прищурилась. Ирен уже обрисовала ей ситуацию по телефону.

– Мать с ним?

– Да.

– А отец? К отцу он подошел?

Ирен отрицательно покачала головой.

– Он его проигнорировал, – ответила она. – Его отец… страдает посттравматическим синдромом. Бывший военный, был ранен в бою. Его наблюдает военный психиатр.

– Я слышала об этой истории.

Габриэла Драгоман наморщила красивые черные брови под светлой челкой.

– Я всегда очень внимательна к конфигурации семьи, когда впервые встречаюсь с ребенком. Ребенок в возрасте одиннадцати лет с матерью – это нормальная конфигурация, и она нам ни о чем не говорит. Ребенок с обоими родителями – конфигурация, больше характерная для молодых семей, стремящихся дать детям хорошее воспитание и разделить обязанности между собой. И гораздо меньше – для семей, где родители не ладят и где каждый пытается поймать другого на слове. Конфигурация, когда ребенок остается с отцом, – часто результат раздора или развода. Но когда мать в одиночку воспитывает ребенка, она старается не впускать на свою территорию клиницистов, а впоследствии – полицейских. Она охраняет свою полную власть над миром ребенка и будет сознательно или бессознательно препятствовать его контактам с другими взрослыми. Сейчас, когда мальчик успокоился, мать надо увести и допросить его без нее. Однако с другой стороны, если вы хотите добиться результатов, вам надо установить с ним отношения взаимного доверия и ни в коем случае не спровоцировать отторжения, которое может вызвать интрузивный характер ваших вопросов. Предоставьте действовать мне. Пойдемте.

Они прошли по коридору, обшитому панелями, как и большинство помещений в шале, и вошли в комнату Тео. Мальчик сидел на полу на подушке. Как и Матис, он играл с планшетом. Мать сидела рядом.

– Здравствуй, Тео, – сказала Габриэла.

Голос у нее был теплый, дружеский и уверенный. Сервас заметил, что мальчик с любопытством на нее посмотрел, а значит, ей удалось привлечь его внимание, чего так и не смогла добиться Циглер.

– Можно я сяду?

Не дожидаясь ответа, она взяла другую подушку и уселась на нее сантиметрах в пятидесяти от Тео, как отметил Сервас, как раз на границе личного и интимного пространства. «Интересно, – подумал Мартен, – а что, значение социальных дистанций и управление межличностным пространством одинаково и для детей, и для взрослых?»

Следующие минут пять Габриэла Драгоман расспрашивала Тео об игрушках. Эта тема, похоже, очень ее заинтересовала. Она развеселилась и все время смеялась. Сервас не узнавал ту отстраненную, высокомерную даму, что недавно принимала их в своем экстравагантном бункере, завешанном странными картинами.

Потом она обратилась к матери:

– Мне бы хотелось попросить вас выйти.

– Но я…

– Пожалуйста, я вас прошу…

Это прозвучало не как просьба, а как приказ. Сухой и властный. Мать побледнела и встала. Габриэла повернулась к мальчику и заговорщицки ему улыбнулась.

– Тео, – сказала она, когда мать вышла, – все, что будет здесь сказано с этой секунды, я не сообщу твоим родителям, я вообще об этом не стану с ними разговаривать. Но ты потом можешь им все рассказать, если захочешь. Тебе решать. Понимаешь?

Тео медленно наклонил голову.

– Ты должен знать, что все, о чем мы будем разговаривать, – это наш маленький секрет, договорились?

Мальчик снова медленно кивнул.

– Хорошо. Когда жандармы тебя нашли, ты был в лесу. А что ты там делал?

– Что?

– Что ты делал в лесу?

– Я не хочу об этом говорить, – ответил мальчик.

– Почему, Тео?

– Потому.

– Тео, я тебе обещала. Родители ни о чем не узнают. Все останется между нами.

– Вот этого зовут Мегатрон, – сказал Тео, показывая на одну из фигурок, – он предводитель Десептиконов[43].

– Тео, ты не хочешь говорить о том, что произошло в лесу?

– Нет.

– Почему?

– Я не хочу об этом говорить! – вдруг крикнул он изо всех сил. – Не хочу! Уходите!

– А этого как зовут? – не сдавалась Габриэла Драгоман, указав на другого трансформера.

Мальчуган вздохнул и вдруг успокоился.

– Это Оптимус Прайм[44]! Пф-ф-ф…

Похоже, его разочаровало, что докторша не знает ничего о трансформерах.

– Тео, а ты любишь рисовать?

Он поднял глаза от игрушек, взглянул на психиатра и кивнул.

– Нарисуешь мне что-нибудь?

Он подошел к своему столику и вернулся с листком бумаги и цветными карандашами.

– Можешь нарисовать сам себя в лесу нынче ночью?

Сервас затаил дыхание. Тео размышлял. Потом взял карандаши и принялся рисовать. Габриэла встала и подошла к ним.

– Детей от семи до одиннадцати лет в условиях расследования рекомендуется попросить нарисовать ситуацию, которая вас интересует. Это лучший из способов коммуникации. Но сначала – игра. А потом то, что на нашем медицинском языке именуется «диалог по-взрослому».

Сервас подумал, что между взрослыми пациентами, страдающими различными парафилиями, и детьми, которых лечила Габриэла Драгоман, ее психиатрическая практика делает большое различие. Но, в конце концов, общество все больше и больше впадало в детство, и огромное количество взрослых людей не желали с детством расставаться.

– Готово! – крикнул у них за спинами Тео.

Они обернулись и подошли к мальчику. Габриэла наклонилась и не спеша взяла рисунок наманикюренными пальцами.

– Можно взглянуть, Тео?

Мальчик энергично кивнул, видимо, гордый результатом. Все обступили Габриэлу и вгляделись в рисунок. Деревья довольно скверно были нарисованы черным карандашом, а поверх них шли густые короткие полосы дождя, нарисованные голубым. В лес вела коричневая тропа, и по ней шли рядышком два силуэта: один большой, другой маленький.

Взрослый и ребенок…

– Тео, а кто это?

Габриэла Драгоман указала на силуэт рядом с детским. Сервас вздрогнул. В этой едва обозначенной фигуре было что-то опасное, не внушающее доверия, что-то такое, от чего ему стало не по себе. Глядя на нее, он испугался. Словно рисунок внезапно ожил и спрыгнул с листа. Он отвел глаза от рисунка и сосредоточил внимание на мальчике, который снова замкнулся и явно не хотел говорить.

– Не хочешь мне сказать?

Голос ее все время звучал очень тихо, мягко и приглушенно, и Сервас сам не избежал обаяния этого ласкающего тембра, словно перебирающего мозг. Но мальчик покачал головой.

– Почему?

Никакого ответа.

– Тео, ты ведь знаешь, что я твой друг?

Мальчик молча кивнул.

– Тогда почему ты не хочешь рассказать мне о твоем друге?

Нет ответа.

– Зачем ты надел ботинки? Зачем так поздно пошел в лес?

Нет ответа.

– У тебя была с ним назначена встреча?

Нет ответа.

– Ты не имеешь права об этом говорить, да?

Они увидели, как Тео кивнул, не глядя на них, и неподвижно уставился в одну точку прямо перед собой.

– Ты разрешишь мне взять рисунок? Ты ведь для меня нарисовал?

Мальчик снова кивнул. Габриэла встала, держа в одной руке рисунок, а другой одергивая комбишорты, и Сервас на секунду залюбовался ее красивыми загорелыми ногами.

– Сегодня он больше ничего не скажет… Я полагаю, что на него слишком много навалилось для его возраста. Он просто очень устал. И если он действительно кому-то обещал ничего не говорить, то его слишком рано вызывать на разговор. Для этого потребуется несколько сеансов. Но он заговорит…

– У нас не так много времени, – заметила Ирен.

Доктор Драгоман бросила на нее высокомерный взгляд.

– Если у вас есть идея получше – я вся внимание…

Сервас увидел, как вспыхнула Ирен. Они вышли, и мать, дожидавшаяся в коридоре, поспешила в комнату. Гостиная опустела. В ней оставался только отец. Он безвольно сидел в кресле, закинув голову назад и положив ноги на стоявший перед ним низкий столик, и смотрел в потолок. Совсем как Христос перед снятием с креста.

Циглер подошла к бывшему военному и что-то тихо ему сказала. Сервас догадался, что она просит его завтра явиться в жандармерию. Тот выслушал с отсутствующим видом, не отрывая взгляда от потолка.

Выйдя из шале под ночной ливень, он почувствовал, что в нем поселилось тягостное беспокойство, которое появилось, когда он разглядывал рисунок Тео. И беспокойство росло. То, что происходило в долине, выходило далеко за пределы серии убийств, как бы ужасны они ни были. Призыв о помощи, Марианна, убитые, которых пытали перед смертью, осыпь, взрывчатка… а теперь еще и взрослый, что отправился на встречу с ребенком в лесу среди ночи. И ребенок отказывается об этом говорить…

Понять что-либо невозможно.

– Вот-вот должно произойти событие, которое мы начисто выпустили из внимания, – сказал он, садясь в автомобиль. – Что-то еще более ужасное, чем мы можем себе представить…

Дождь барабанил по крыше автомобиля.

– Еще ужаснее, чем заледеневший мертвец с пластиковым пупсом в животе? – скептически заметила Циглер, включая зажигание. – Или чем другой, привязанный под водопадом с разинутым ртом?

– Еще более ужасное, чем мы с тобой вообще видели до сих пор, Ирен…

Она запустила дворники. Капли дождя плясали на лобовом стекле.

– Ты забыл зиму две тысячи восьмого – две тысячи девятого.

– Нет, я ничего не забыл. Но те, кто действует сейчас, те, с кем мы столкнулись, может быть, еще изворотливее и коварнее, чем Юлиан Гиртман. И я думаю, что те, кто общается с ними каждый день на работе или просто на улице, даже не подозревают, с каким воплощением зла имеют дело. До какой степени опасно это воплощение зла. И здесь никто не может от них спрятаться…

– О господи, ты сам-то себя слышишь?

Но она давно знала интуицию Мартена, чтобы отнестись к ней серьезно. И знала, что после всего услышанного у нее нет шансов заснуть в эту ночь.

39

Они слишком поздно заметили у дверей отеля толпу человек в пятьдесят. Люди скандировали какие-то лозунги, видимо, желая разбудить жандармов, дежуривших внутри, потому что больше на улицах никого не было.

– Вот проклятье, – сказала Циглер.

Едва толпа заметила «Форд Рейнджер» цветов жандармерии, как сразу устремилась к ним и окружила автомобиль. Сервас увидел разгневанные и просто любопытные лица, пару наскоро намалеванных плакатов, обличавших бездействие полиции и мэрии. Один из них гласил: «Защитите наших детей!». По кузову застучали кулаки. Отступать было поздно. Видимо, несмотря на поздний час, новость об истории с Тео просочилась в социальные сети и мобильные телефоны, и кому-то пришла в голову мысль вытряхнуть всех из постелей.

– Что за бардак! – рявкнула Ирен, открывая дверцу.

В ответ раздались свистки и крики. Ирен подняла руки, призывая всех утихомириться, а Сервас тем временем вышел со своей стороны.

– Успокойтесь! Дайте нам пройти…

Крики и свист усилились, никто не обратил внимания на ее реплику.

– Есть среди вас кто-нибудь, кто мог бы высказаться за всех?

Сервас заметил, что по толпе прошла легкая волна сомнения. Потом от нее отделился здоровенный бородач и шагнул вперед. Широкоплечий, сильный, но без особой стройности, он обладал той статью, которая обычно ассоциируется с профессиями, требующими физической силы и крепости. С энергичного лица с сильными надбровными дугами из-под густых бровей твердо смотрели холодные глаза. Несмотря на все это, в нем не было ничего от фанатика. Он выглядел прежде всего человеком свободным, который не признает авторитетов, не совпадающих с его представлениями о законности, и подчиняется только своим собственным моральным принципам, давно принятым. Сервас дал бы ему лет пятьдесят.

– Я могу.

– И вас зовут?..

– А какая разница, как меня зовут? Вы что, хотите меня арестовать? – парировал он с вызовом, но без враждебности, словно призывая толпу в свидетели.

Снова раздались крики и свист. Сервас оглядел задние ряды, на случай, если какой-нибудь псих решит, что двое полицейских в ночи – легкая добыча. Но толпа, по всей видимости, состояла из обыкновенных честных горожан, обеспокоенных и разгневанных, что было вполне понятно.

– Не сразу, – улыбнулась Ирен. – Я просто хотела узнать ваше имя.

– Уильям, – осторожно ответил бородач, словно эта уступка граничила в глазах стражей порядка с отказом отвечать.

– Ладно, Уильям, так чего же вы, собственно, хотите?

Сервас заметил, как по толстым губам здоровяка скользнула веселая улыбка: он наслаждался моментом славы. Но тут же снова посерьезнел.

– Чего мы хотим? – повторил он, изобразив удивление, и повернулся к остальным. – Чтобы открылась истина. Мы хотим знать, до чего вы уже докопались. Сегодня ночью одиннадцатилетнего ребенка нашли в лесу в компании взрослого мужика… И мы хотим знать, что вы собираетесь делать, чтобы защитить наших детей и нас всех.

– Вы прекрасно знаете, что на этой стадии о расследовании ничего нельзя говорить, – ответила Циглер очень громко, так, чтобы слышали все. – Расследование движется. Придет время – и вы узнаете больше.

– Когда? – спросил бородач.

– Не хочу вам врать: понятия не имею, – твердо сказала Ирен.

Бородач был выше ее ростом и массивнее, но она с вызовом выдержала его взгляд. Похоже, колосс это оценил. Он погладил бороду.

– Я уверен, что у вас есть след, есть подозреваемый, – сказал он. – Но, поскольку речь идет о человеке именитом, вы все это держите в секрете, потому что либо сами не особенно уверены, либо у вас нет еще одного обвиняемого. Если бы речь шла о ком-нибудь из нас, его имя уже давно появилось бы в газетах…

Он оглядел толпу, и ответом ему был одобрительный шум.

– Ну, началось, – констатировала Ирен. – Старый добрый трюк об элите против народа… Это всегда проходит на ура…

– А еще мы хотим знать, когда откроют дорогу, – заявил он. – Передайте мэру, что нам надо ездить на работу. Кто решает, чье право пользоваться вертолетом? Мы хотим решать это сами. Здесь полно людей, которые могут вообще потерять работу. Есть те, кто еле держится на плаву, а с каждым потерянным днем тонет все глубже. Есть те, кто нуждается в лечении, и те, кому надо оформить документы в супрефектуре.

Ирен держалась непреклонно.

– Перелеты расписаны только на случаи срочной медицинской помощи и на случаи доставки необходимых лекарств. Но я передам мэру все ваши просьбы.

– Этого недостаточно, – вскинулся Уильям.

Ирен смерила его взглядом.

– И что вы собираетесь делать?

– Передайте мэру, что отныне ни одно решение не будет принято без нас или против нас, иначе…

– «Мы» – это кто? – спросила Циглер, скользнув глазами по маленькой толпе. – «Иначе» – что?

Сервас увидел, как она спокойно обогнула стоящего на пути колосса и, решительно вклинившись в толпу, двинулась к отелю, не обращая внимания на свист и протестующие крики. Он пошел следом. Поднимаясь под аккомпанемент этих воплей по ступеням, он думал о том, что говорил психолог на одной из конференций, где ему довелось побывать. «Вот таким толпам нравятся простые ответы, слова вроде «справедливость» или «свобода». Нравятся лозунги. Они предпочитают ирреальное реальному, а слепую веру – фактам. Неповиновение предпочитают весу и авторитету, ярость предпочитают здравому смыслу, а упрощенные понятия – сложным. Требования толпы могут быть вполне легитимными, и чаще всего так оно и есть. Однако такие психологи, как Ле Бон, Фрейд, Фестингер или Зимбардо, изучавшие психологию масс, установили, что большинство индивидуумов, составляющих толпу, – это люди здравомыслящие, но, попадая в толпу, они утрачивают не только волю к противостоянию, но и здравый смысл, и способность к рассуждению, и независимость характера, а зачастую – и личностные ценности. В психологии это называется растворение личности в группе». Сервасу тогда эта формула очень понравилась. «А вследствие этого, – прибавил психолог с гурманской улыбочкой, – толпу привлекает кровь: гильотина, пожары, побивание камнями, линчевания, разрушения, а также козлы отпущения…» А на экране за его спиной проплывали кадры событий в Индии, Пакистане, Центральной Африке, а также в Гарж-ле-Гонесс[45].

А разве сегодня социальные сети не окунают граждан, еще недавно вполне здравых и самостоятельных в суждениях, в пучину, где растворяется личность, в море фактов и фантасмагорий, которыми разные группы подпитывают друг друга?

– Вот ведь черт, – ругнулась Ирен, входя в отель. – Что значит весь этот бред? Достали уже!

– Хочешь выпить? – предложил Сервас.

Она обернулась.

– Ты серьезно? Почти четыре часа утра…

– Да наверняка весь город уже проснулся. Я думаю, выпить стоит.

Крики на улице стали понемногу стихать. Люди вступили в первый контакт с властями, а следующую попытку предпримут потом, позже. Сервас поймал себя на мысли, что Уильям не произвел впечатления человека неразумного, что им, несомненно, двигало искреннее стремление что-то изменить. Но взаимное доверие в этой стране уже давно было подорвано. Решив, что в какой-то мере он уже официально вновь вступил в ряды блюстителей закона, Мартен подошел к бару, взял бутылку «Лафройга»[46] и налил себе стаканчик.

– Ситуация выходит из-под контроля, – признала Циглер, протянув ему свой стакан. – Они начнут сами искать виноватого. И этим займется кто попало…

– Мартен, в чем дело? Ты на часы смотрел?

– Прошу прощения, доктор, – ответил он. – Мне очень захотелось с вами поговорить.

Она секунду помолчала, и он представил ее в постели. Одну.

– Расследование продвигается? – спросила она сонным голосом.

– Это уже не мое расследование, – сказал он. – И мое, и не мое. Я слишком много знаю.

– М-м-м… – зевнула она. – Помощь нужна?

Он улыбнулся.

– Все в прядке, Шерлок.

– Как вам будет угодно, Ватсон. Я читала газеты, – сказала она, сразу посерьезнев. – Ужас какой… Как можно убить кого-то таким жутким способом?

– И не только таким…

– М-м-м… Я не то хотела сказать…

Он услышал, как она заворочалась в постели.

– Хочешь, чтобы я дал тебе поспать?

– Все в порядке, Мартен. Ты же знаешь, что я часто просыпаюсь ночью. У вас есть какая-нибудь зацепка? Хоть что-нибудь?

– Пока ничего определенного. А ты как? Как прошел день?

Он подумал, что поздновато задавать такие вопросы, и испугался, что придется выслушать очередную историю болезни. Но вместо этого она направила разговор в другое русло.

– На меня вчера напал один мой коллега. Он перед всеми оспорил мой метод диагностики и пытался меня унизить… Этот дурак считает, что знает все лучше других. Все медсестры у его ног, и он воображает, что перед ним не устоит ни одна женщина. Нет, ты только представь себе! Терпеть таких не могу!

Он вдруг насторожился.

– А как зовут этого коллегу?

– Годри. Жером Годри. Ты его не знаешь.

Она коротко рассмеялась. Но он уловил горечь в ее голосе. И вдруг внутри все сжалось. Леа редко впадала в такое состояние из-за неприятностей на работе. А сейчас она была просто в ярости, ее что-то явно ранило. Может, это потому, что доктор Жером Годри в один прекрасный момент стал значить для нее больше, чем сотрудник?

– Мне очень жаль, сокровище мое.

– Сама не понимаю, чего я так разволновалась из-за какого-то придурка.

– Ты давно работаешь с ним?

– Два года.

Вполне достаточно, чтобы сблизиться и разойтись. Он рассердился на себя за такую мысль: это было несправедливо.

– Мне тебя не хватает, – сказала она вдруг.

– Мне тебя тоже.

– Очень.

Он ничего не сказал. Он снова увидел, как она разговаривала с доктором Жеромом Годри в коридоре больницы, вплотную приблизив к нему лицо. И не было заметно, чтобы она в тот момент его так уж ненавидела.

– Мартен, что-то не так?

– Нет, что ты, все в порядке.

– Мартен, я тебя знаю. Ты о чем сейчас думаешь?

– Правда, ни о чем.

– Мартен…

– Да все о работе, – соврал он. – И об этой долине… Оказаться пленником, вместе с убийцей… – запнулся он, чуть не сказав «с убийцами», но и без того дело было достаточно тревожным, – и все время думать, нападет он еще раз или нет… Мы топчемся на месте. А сегодня вечером случилась и вовсе забавная история.

– Что за история?

– На входе в отель нас остановила небольшая группа людей… примерно час назад… Они нас окружили, словно собирались побить. Было не очень приятно.

В трубке наступила тишина.

– Час назад?

– Да. А почему ты спрашиваешь?

Снова тишина.

– А потом что ты делал?

– Мы пошли в бар выпить по стаканчику.

– «Мы»? Кто это «мы»? Разве бар не закрыт в это время?

– Я его велел открыть по такому случаю. «Мы» – это мы с Циглер.

– Ах, вот как… И вы были там только вдвоем?

Он не смог удержаться и улыбнулся.

– Просто не верится. Ты что, ревнуешь?

– А ты догадайся.

– Ты не доверяешь мне?

– Доверяю, Мартен. Но я тут немного порылась в интернете: она очень привлекательная женщина, Ирен Циглер.

– Что-что ты сделала?

Он услышал ее коротенький смешок.

– Да я тебя разыгрываю, дурачок… Сама не знаю почему, но ты о ней так рассказывал… поэтому что-то мне говорит, что она недурна, твоя Ирен Циглер.

– Она лесбиянка, Леа. И она вовсе не «моя Ирен».

– Да неужели… А может, бисексуалка, кто ее знает?

– А ты? У тебя когда-нибудь появлялись мысли о женщинах?

– Предупреждаю, я уже не раз слышала такое, – ответила она чуть охрипшим голосом.

Он понял, что оборот, который приняла их болтовня, ей понравился, когда она тихо спросила:

– А тебе не захотелось себя поласкать?

– Я очень хочу, чтобы ты себя поласкала…

Она помолчала.

– Мне рано вставать, Мартен… Не уверена, что это хорошая идея… Ты хочешь, чтобы я себя ласкала? Правда?

Голос Леа опустился на октаву вниз.

– Да, – ответил он.

– Правда-правда?

– Не умолять же тебя…

– В этом нет нужды, малыш. Если ты этого хочешь.

40

Туман.

Серая ватная стена.

Город, как ладонью, накрыла дымная пелена.

Восемь часов утра.

Стоя в пижаме у окна, Сервас полюбовался на крыши, почти полностью потонувшие в этом гороховом пюре, потом поспешил в крошечную ванную, чтобы выпить таблетку парацетамола с кодеином. Все тело болело, боль даже разбудила его. И во рту угнездился какой-то неприятный привкус.

– Вы нашли убийцу? – спросил его Матис за завтраком.

Сервас взъерошил мальчугану волосы.

– Почти, – соврал он. – А ты прочел книгу?

– Почти, – ответил Матис и подмигнул.

Помимо воли Сервас почувствовал разочарование: парень снова взялся за планшет, а книгу где-то оставил. Он внимательно посмотрел на Матиса, на его серьезное и печальное лицо маленького взрослого, рано повзрослевшего мальчишки, и вспомнил Гюстава.

– А кем ты хочешь стать, Матис, когда вырастешь?

Он увидел, как мальчик весь подобрался и нахмурил брови.

– Не знаю… Но уж точно не сыщиком…

Такой ответ застал его врасплох.

– Почему?

– Потому что мой отец ненавидит легавых, да все их ненавидят…

Сервас вздрогнул и подумал, что потом надо будет поговорить с отцом. Его снова охватил гнев.

– Но ведь я сыщик. Ты что, меня ненавидишь?

– Вы совсем другой, – сказал Матис.

– Вот как? Почему?

– Потому что вы не такой, как остальные легавые… Потому что вы принесли мне книгу. Потому что вы хороший.

Мартен вышел из отеля во взвинченном состоянии, а когда подходил к машине, у него создалось впечатление, что он вошел в хаммам. Туман все время двигался: он растекался по улицам, лизал фасады домов. Вдруг в затылке появилось привычное напряжение. Он обернулся. На долю секунды ему показалось, что кто-то за ним следил. Наблюдал. Но рядом никого не было…

Войдя в жандармерию, он обнаружил, что кабинет Ангарда пуст, и направился прямо в зал собраний. Дурное настроение еще не окончательно выветрилось. Туман совсем залепил окна, а потому в зале зажгли свет, и работа была уже в разгаре. Вокруг стола то и дело пробегала искра, как в редакции какой-нибудь крупной газеты, где готовили к выпуску важную статью о последних событиях.

– Трое убитых взрослых, и вслед за этим – история с одиннадцатилетним ребенком в лесу… Там с ним был кто-то взрослый… Это один и тот же человек? Он и есть убийца? Он собирался убить мальчика, а потом передумал? Или все события никак друг с другом не связаны?

Ирен дважды легонько стукнула линейкой по белой классной доске. Сервас увидел на доске схему, нарисованную стираемым фломастером.

– Не будем забывать, что в случае с Хозье сначала убили сына, а уж потом взялись за отца. Надо поискать в биографиях родителей Тео: отец прибыл из Мали. У него посттравматический стресс. Поинтересуйтесь этим человеком… Я просила вас воссоздать облик убийцы, исходя из того, что человек, находившийся в лесу вместе с Тео, и есть убийца Камеля Эсани и отца и сына Хозье.

– Но у нас нет ни одного подтверждения этой гипотезы, – громко сказал хипстер. – И она может отбросить нас назад, вместо того чтобы продвинуть вперед. Может быть, эти случаи надо, наоборот, разделить?

Ноздри у Ирен вздрогнули, как у встревоженной лошади. Она неприветливо покосилась на бородача. Но Мартен должен был признать, что возражения этого парня редко бывают лишены смысла.

– Ну, и что ты предлагаешь? – язвительно спросила Циглер. – Отмахнуться от того, что случилось нынче ночью, и предоставить в этом разбираться бригаде жандармов?

– Да нет, я не об этом говорил, – возразил бородач, словно призывая остальных в свидетели. – Но я думаю, что не надо пытаться искусственно объединить два дела, которые, может, не имеют ничего общего.

– И кто же, по-твоему, был с мальчиком в лесу?

– Откуда мне знать! – поднял руки бородач. – Может, там вообще никого не было, и мальчишка сам все выдумал…

Чего-то подобного Ирен ожидала.

– Ага, и сам надел ботинки сорок второго размера…

Вокруг стола раздался смех. Сервас заметил, как помрачнел хипстер, и решил, что пора вмешаться.

– Я согласен. Думаю, не надо во что бы то ни стало связывать воедино эпизод с мальчиком и убийства. Пока еще слишком рано. Пусть кто-нибудь пороется в жизни парня и его родителей, но остальная группа пусть пока эту тему оставит… до поры до времени.

В глазах Ирен вспыхнул огонек раздражения.

– Мартен, напоминаю тебе, что тебя тут вообще нет, – прошипела она, – и участия в группе ты не принимаешь.

– Ну, тогда будем считать, что вы просто слышали голос…

Снова раздался смех, на этот раз гораздо громче. Даже среди сотрудников жандармерии все знали, что с этим залом связана легенда. Сервас заметил, что хипстер посмотрел на него с благодарностью. Зато Ирен была в бешенстве.

– Идем дальше, – продолжила она. – Рабочие на карьере. У Боше алиби. Следовательно, остальных надо допросить по одному. Я понимаю, что сегодня воскресенье. Но разыщите их и приведите сюда. И выясните, нет ли каких-нибудь новых событий или слухов. Велика вероятность, что тот, кто взорвал гору, значится в нашем списке.

Она выдержала паузу, двигая руку с фломастером по доске, и Сервас прочел: убийц 2.

– Так вот: не будем забывать, что, по мнению судебного медика, Тимотэ Хозье мог стать жертвой двух нападавших. Его отец получил только один удар… Но значит ли это, что убийц было двое? Не исключено, что убийца просто воспользовался сложной ситуацией.

– Кажется, у «Ля Депеш» есть свое соображение по этому поводу, – сказал жандарм, который только что вошел в комнату.

Он бросил на стол газету, и все сразу склонились над ней.

СКОЛЬКО УБИЙЦ В ЭГВИВЕ?

Гипотеза доктора Деверни, стр. 6–7

Ирен открыла указанные полосы.

Доктор Деверни хорошо знал Тимотэ Хозье, одного из убитых в долине Эгвива. Это он обследовал Тимотэ, еще подростка, после того как тот сознался в убийстве своей малолетней сестры. Это он, в сотрудничестве с другим психиатром, вынес заключение о невменяемости юноши. Тимотэ Хозье было 16 лет, когда, вернувшись из школы, он зашел в комнату к собственной сестре и убил ее. Родителей дома не было. Теперь, когда после той трагедии прошло более пятнадцати лет, его труп нашли связанным под водопадом в окрестностях Эгвива, на территории коммуны из 4000 человек, на границе департаментов Верхняя Гаронна и Верхние Пиренеи.

Можно ли допустить, что мотивы убийцы (или убийц) были связаны с прошлым молодого человека? В свою очередь, и отец жертвы, Марсьяль Хозье, гинеколог из Тулузы, тоже был найден убитым в долине. Таким образом, это уже третье тяжкое испытание, выпавшее на долю семьи, где в живых осталась только мать, Адель Хозье… Однако по сведениям достойных доверия источников, Тимотэ Хозье стал жертвой не одного, а двух нападавших. Следовательно, в уединенной долине в Пиренеях орудуют двое убийц. Своего рода криминальный дуэт. И теперь можно обвинить их в третьем убийстве, в убийстве Камеля Эсани в прошедшем феврале. Судебные власти Эгвива перестали его расследовать, объявив несчастным случаем в горах.

Что же происходит в Эгвиве? Кто убивает и за что?

А главное – собирается ли криминальный дуэт снова нападать? Прибавим к этому, что население Эгвива находится в ловушке из-за оползня, который перекрыл единственную дорогу в город. Дирекция Междепартаментского дорожного сообщения Юго-Запада заверила нас, что дорога будет открыта через несколько дней, – читай: через несколько недель. Можно легко представить себе, в какой тревоге живут обитатели города. На наши настойчивые запросы мэр Эгвива, мадам Изабель Торрес, ответила, что «задействованы все средства, подключена жандармерия, чтобы обеспечить безопасность жителей долины». Надолго ли?

– Криминальный дуэт! – крикнула Ирен. – Что за штучки? Кто слил им эту информацию?

Она оглядела собравшихся, и Сервас заметил, как внимательно каждый уставился в столешницу перед собой.

– Очевидно, это идет от представителей судебной медицины, – прибавила она, чтобы никто не подумал, что она подозревает присутствующих.

– Доктора Джеллали можно исключить, – вмешался Сервас. – С ней никогда не возникало проблем, она специалист высшего класса.

– Тогда кто-то из госпиталя По… Ну, надо же! Теперь люди запаникуют, узнав, что убийц может быть двое. Они и так все на нервах. Проклятье!

Глаза Ирен метали искры.

– Я хочу поговорить с этим доктором Деверни! И со вторым психиатром! Узнайте, как с ними связаться. Хотела бы я знать, права «Ля Депеш» или нет и было ли что-то такое в прошлом Тимотэ Хозье, что могло бы прояснить ситуацию в настоящем…

– Никогда больше не позволяй себе таких штучек!

– Ты о чем?

– О твоем вмешательстве – когда я говорила о сегодняшней ночи, а ты заявил, что этот придурок прав и дела надо разделить. Вы с ним так считаете…

– Ну, прости, – покаянным тоном произнес он, следя глазами, как опускается и наполняется стаканчик в кофейном автомате.

– Ты подрываешь мой авторитет, – прибавила она.

– Но ведь придурок-то прав…

– Нет, не прав! Это просто ваша… мужская солидарность. Ты увидел, что женщина его вроде бы унизила…

– Чего?

Он поднял голову и ошарашенно уставился на Ирен, держа в руке полный стаканчик.

– Ты что, серьезно?

– Куда уж серьезней, – упрямо заявила она.

Он вздохнул.

– Мужская солидарность, говоришь? – повторил он, не веря своим ушам. – Ирен…

– Вот всегда так… Стоит только женщине стать во главе службы, как вы не можете отказать себе в удовольствии ее покритиковать, заявить, что она плохо работает…

Сервас был ошеломлен.

– Что? Ирен, я просто хотел…

– Нравится тебе это или нет, но так устроен мир, Мартен. Женщины, которые добиваются успеха в чисто мужских профессиях, сразу становятся мишенью для насмешек и критики, и происходит это раз в десять чаще, чем с мужчинами. Женщин, которые появляются на определенных улицах определенных кварталов, начинают дразнить и оскорблять, а мужчин – нет. Во все времена женщин обесценивали, унижали, насмехались над ними, они терпели нападки и насилие… И теперь, когда эта традиция притеснения женщин начала меняться, такие, как ты, ее поддерживают…

– Что? – взвился он. – Да за кого ты меня принимаешь?

– Вот видишь: стоит тебе слово сказать, как ты…

Он не слушал дальше. Конечно, она права, и он это знал. Относительно мужчин и женщин в целом… Он помнил, что она и сама когда-то стала жертвой насилия. Тогда, в 2008 году, она все ему рассказала: через какую Голгофу она прошла, в какой капкан угодила и какие хищники ее подстерегали[47]. Но в том, что касалось его, она заблуждалась: он поддержал хипстера вовсе не из мужской солидарности, а потому, что тот был прав, и, что самое главное – вовсе не обязан был расплачиваться за других. И еще ему подумалось, что социальная система трещит по швам и линии разрыва все множатся. Вот-вот произойдет взрыв. Может, Ирен и права, но никогда раньше они не стояли на таких противоположных позициях… Казалось, сегодня все ищут себе врагов.

– Карл Роджерс, – сказал он вдруг.

– Что?

– Карл Роджерс, один из величайших психологов двадцатого века. По его мнению, мы предпочитаем судить друг друга, потому что выслушать – занятие рискованное. Для тех, кто ведет словесную войну и чьи несогласия неразрешимы, он предложил такой метод: «Прекратите дискуссию и установите следующее правило: никто не имеет права взять слово, пока не изложит в корректной форме идею и чувства оппонента, а тот, в свою очередь, не признает, что такая формулировка соответствует тому, что он хотел сказать». Карл Роджерс… Может, стоит попробовать, как думаешь?

В глазах Ирен он прочел крайнее раздражение, смешанное с удивлением. Тут неподалеку от них кто-то кашлянул.

– Мне удалось связаться с доктором Деверни, – перебил их Ангард. – Он готов с вами поговорить. Прямо сейчас… Он сказал, что хочет сделать несколько заявлений по поводу сына Хозье. И по поводу своей коллеги, которая вместе с ним когда-то признала Тимотэ невменяемым: доктора Габриэлы Драгоман.

41

Распятия. Женщина с обнаженной грудью. Собака. Конь. Летучая мышь. И все они прибиты гвоздями к святому Кресту. Каждый раз, приходя сюда, аббат спрашивал себя, что же хотел сказать художник.

Было ли то богохульство – крайнее средство, к которому прибегают художники, исчерпавшие вдохновение, – или за этим крылся какой-то более глубокий смысл? Однако надо признать, что художник не лишен ни таланта, ни техники. Аббат готов был поспорить, что эти полотна ушли бы за астрономическую сумму на любом рынке современной живописи, если бы потребовались средства на ремонт монастыря. Ведь продал же Джефф Кунс[48] своего нелепого стального кролика за 91 миллион долларов.

Интересно, хватит ли современному художнику отваги нарисовать одетую женщину вместо женщины с обнаженной грудью? Пожалуй, нет…

– А ведь они вас очаровывают, гипнотизируют, а, отец мой? – сказала у него за спиной Габриэла Драгоман.

– Скорее, интригуют, – уточнил он, обернувшись. – Я спрашиваю себя, что хотел сказать художник. А вы как думаете, вы, психиатр?

– Я думаю, что они прекрасно смотрятся у меня на стене, – с улыбкой ответила она.

Она провела аббата в угловую гостиную с черными диванами.

– Входите. Давайте сядем.

Аббат уселся на один диван, Габриэла на другой. За огромными застекленными дверями клубился туман, закрывая горы, загораживая пейзаж и со всех сторон обступая похожее на корабль бетонное здание. Он возбуждал воображение, располагал к фантазиям, к близости. Отец Адриэль приходил сюда, как на исповедь. В общем-то, психиатр и была его исповедником. Оба они были связаны своими профессиональными тайнами. Но он ни за что не признался бы ей, что по ночам на своей жесткой постели он часто грезит, как овладевает ею среди всех этих картин, возле черной стены, а она умоляет ее распять.

– Мне всякий раз странно сюда приходить, – сказал он. – Открываться вам, вместо того чтобы исповедаться в рамках религии… вместо того чтобы прийти к другому священнику…

Габриэла посмотрела ему прямо в глаза и сказала бесстрастным, «профессиональным» голосом:

– Может, это оттого, что здесь вы себя чувствуете менее судимым или, как бы это сказать… чуть более удаленным от… глаз божьих… Но ведь был момент, когда вы перестали приходить, отец мой. Я уже думала, что вы отказались от встреч со мной.

– Так оно и было. Пока…

– Пока не начались эти убийства?

Аббат погладил свою бороду с проседью и кивнул.

– И что они внушают вам?

– Страх… непонимание… и сомнения.

Психиатр пристально на него взглянула.

– Какие сомнения? Вы усомнились… в существовании Бога?

Она заметила, что у него расширены зрачки, а широкая грудь дышит часто и тяжело.

– Нет… не в существовании… в его победе.

– И давно?

– Довольно давно…

Священник нахмурил свои черные кустистые брови и под бородой провел пальцем по белому воротничку сутаны.

– Все эти скандалы в церкви… что в Ватикане, что в приходах… Кардиналы и епископы, которые проповедуют одно, а делают совсем другое, которые ведут разгульную жизнь в нескольких шагах от папского престола, живут в роскоши и грехе… Все эти священники-педофилы… И ладно бы еще их была горстка… но у меня такое впечатление, что их тысячи… Они наводнили церковь… Вера, воздержание, моральная сила, справедливость – где все это сейчас?

– «Имя нам легион, поскольку нас много»…

Аббат бросил на свою собеседницу удивленный и одновременно испуганный взгляд.

– А теперь еще эти убийства, здесь, в Эгвиве… Эти безымянные ужасы вокруг нас… Я полагал, что мы защищены от мирских смятений. Мне казалось, что, скрывшись в горах, мы укроемся от зла.

– Вы хотите сказать: ваши братья и вы?

– Да.

– И зло проникло в аббатство?

Он опустил глаза, потер огромные руки, где вены выступали над кожей, как плохо зарытые трубы.

– Конечно, – сказал он, – зло проникает повсюду, даже в дом Божий.

– Может, это потому, что Бога не существует? – подсказала она.

Аббат поднял голову. Габриэла сидела очень прямо, закинув ногу на ногу, и холодно разглядывала его. Суровая и беспристрастная. Как богиня.

– Что вы хотите сказать?

– Что наука отовсюду вытесняет Бога. Бертран Рассел[49] еще в прошлом веке говорил, что огромное количество выдающихся ученых отказались от христианской религии, как, впрочем, и от всех остальных. Когда апологеты вашего Бога пытаются найти по-настоящему верующих нобелевских лауреатов, находят шесть человек на несколько сотен. Бенджамин Франклин однажды заявил: «Маяки приносят больше пользы, чем церкви». Вам известен Ричард Докинз, отец мой?

Старик отрицательно покачал головой.

– Нет.

– Докинз – биолог, теоретик эволюции, член Британского Королевского общества. Он атеист. Так вот, Докинз заявил, что мир без религий, как его представлял себе Джон Леннон, был бы миром без самоубийств, в этом мире не произошло бы одиннадцатое сентября, не было бы крестовых походов, разделения Индии, резни в Северной Ирландии. Не было бы телепроповедников, обчищающих карманы доверчивых людей, не было бы публичных казней, талибы не взрывали бы статуи, и женщин бы не секли за то, что они открыли чужим вглядам маленький кусочек кожи…

Она говорила, наклонившись вперед и впившись перламутровыми ногтями в загорелые колени. Он не смог удержаться и не взглянуть в эту сторону. Но старый властный орел не замедлил восстать из пепла.

– Абсурд, – вскинулся он, резко выпрямившись. – Ваш Докинз – идиот… А Хиросима? А две мировые войны? А Третий рейх? А ГУЛАГ? А «красные кхмеры»[50]? Вторая конголезская война[51]? «А культурная революция»[52]? Ни одно из этих чудовищных событий не имело религиозной подоплеки. Наоборот, большинство из них были порождены идеологиями, которые подменили собой религию!

– Очко в вашу пользу, отец мой, – признала Габриэла, тонко улыбнувшись. – Разве Ханна Арендт[53] не говорила, что идеология сравнима с психотическим бредом? Что, как и бред, она не имеет ничего общего с реальностью? А вы не задумывались над тем, что человек все равно не удержится и начнет придумывать новые верования и станет убивать и разрушать во имя этих верований? Вы позволите мне закурить?

Он ответил нетерпеливым и одновременно великодушным жестом.

– Вы не находите странным, отец мой, что ни Иисус, ни Сократ, ни Будда ничего не написали? Все, что мы знаем об их речениях, дошло до нас через третьи лица… Кто докажет нам, что Сократ действительно говорил все, что приписывает ему Платон? Что Иисус действительно произносил все, что приписывают ему евангелисты? Если только он на самом деле существовал…

Аббат не ответил. Он выглядел сейчас как старый подстреленный кабан.

– То же самое – убийца в нашей долине, – снова заговорила она. – Он не разговаривает, он ничего не говорит… От его имени говорят другие: полиция, пресса… Мы его знаем только через них… через их слова… А его слов до сих пор никто не слышал.

Глаза аббата сверкнули.

– Вам, наверное, хочется увидеть его здесь, на моем месте, – констатировал он.

Она вытащила из пачки сигарету и улыбнулась еле заметной опасной улыбкой.

– Признаюсь, это был бы волнующий вызов. Я имею в виду, – проникнуть в его психику, понять мотивацию его безумия.

Аббат наклонился вперед и буквально вырос на глазах.

– Как знать, может, вы это уже сделали…

– Как это?

– По правде говоря, я пришел сюда не только затем, чтобы поговорить о себе самом, – собравшись, продолжал он.

Габриэла выпустила дым сквозь полные губы, и в глазах у нее загорелся огонек любопытства.

– Вот как?

Он посмотрел ей прямо в глаза.

– Вот так… У нас с вами есть нечто общее. Вы как-то сказали: мы выслушиваем человеческие исповеди. Люди приходят поведать мне о своих грехах, о своей смертельной тоске. А к вам они идут со своими неврозами, психозами и проблемами. И вы, как и я, связаны тайной исповеди…

– Я не совсем вас понимаю, отец мой.

– Сколько еще смертей должно случиться, чтобы вы пошли в полицию и рассказали все, что знаете?

– Я понимаю вас все меньше и меньше.

– Только не говорите мне, что вы об этом не думали.

– О чем?

– О том, что убийца, может быть, находится здесь, где-то на вашей территории, – ответил он, обведя широким жестом и кабинет, и весь дом.

– Но вы же сами только что сказали: «мы оба связаны тайной исповеди», – дерзко ответила она, сощурив глаза и выпустив затейливый завиток дыма почти ему в лицо.

– Даже если на кону человеческие жизни? Даже если монстр опять возьмется за свое и снова будут жертвы? Ваши душа и совесть, Габриэла, готовы взять на себя такую ответственность?

Она улыбнулась.

– Вы сейчас впервые назвали меня по имени, отец мой.

Он заметил, что она о чем-то задумалась и заколебалась. Ноги ее по-прежнему были скрещены, туфля соскользнула на ковер, и он залюбовался великолепной лепкой ступни с блестящими ногтями.

– Ну, конечно, я об этом думала, – согласилась она.

– И?..

– Есть один человек, который может соответствовать…

Аббат почувствовал, что его старое усталое сердце забилось чаще, и кадык на шее дернулся туда-сюда.

– Кто?

– Это я скажу в полиции, когда придет время…

Аббат вздохнул.

– Когда придет время? Габриэла, действовать надо срочно, сразу. Он может все начать заново в любой момент. Может быть, он уже готовит очередное преступление, подумайте об этом!

Она пожала плечами.

– Вы же не думаете, что я вот так, без твердой уверенности, могу кого-то обвинить?

Их обступила тишина.

Старый аббат побледнел, задыхаясь от волнения и от сомнения, раздиравшего его. Он покорно склонил голову.

– Да… Какой выбор сделать: оставить монстра на свободе или обвинить невиновного – вопрос вечный. Но вы все-таки будьте осторожней: если он поймет, что в вашей власти его демаскировать, он может на вас ополчиться.

Она снова улыбнулась.

– Нет, не думаю. Но кто его знает…

Она встала, одернула юбку, и каждый мускул стройных ног вытянулся, как канат, под шелковистой кожей.

– Я полагаю, что на сегодня мы закончили, отец мой. Как обычно, вы мне ничего не должны. Дискутировать с вами для меня всегда означает набираться новых сил. Может быть, в обмен я когда-нибудь попрошусь к вам на исповедь. Думаю, вы найдете мои грехи интересными.

Стуча каблуками, она проводила его к двери.

– Габриэла, заклинаю вас, подумайте о том, что я вам только что сказал.

– Вы становитесь скучным, отец мой…

Она открыла бронированную дверь навстречу шевелящимся завесам тумана и обернулась к нему с широкой улыбкой.

– Я уверена, что у вас тоже есть свои небольшие соображения по этому поводу. И в этом случае вам точно так же следует остеречься…

Он вел машину в тумане. Туман то становился плотным, как белая стена, то рассеивался обманчивой дымкой, принимавшей на обочине разные формы. И пейзаж то скрывался из глаз, то снова появлялся вдали.

Вцепившись в руль своего винтажного «Ситроена DS», аббат чувствовал себя очень неспокойно. Он снова видел Габриэлу и слышал ее слова: «И в этом случае вам точно так же следует остеречься». Если он и боялся, то не за себя, а за других. Он уже свое отжил и теперь надеялся, что там, наверху, для него найдется местечко, даже если ему и случалось сомневаться.

Он миновал заросшую лесом вершину холма, спустился с другой стороны, проехал через реку. Темная масса аббатства выплыла из тумана, и он посигналил клаксоном. Приор сразу открыл ему ворота.

Брат Ансельм приветствовал его с видом тюремного сторожа, который впускает заключенного обратно в тюрьму после дозволенного выхода. В последнее время отношения аббата с приором стали напряженными. Он знал, что брат Ансельм претендует на его место.

Двумя минутами позже он уже входил к себе в кабинет. Зажженные свечи пахли воском. Подойдя к книжным полкам, он выбрал книгу под названием «Комментарии к “Сумме теологии” Фомы Аквинского» и открыл ее на странице «Различные законы»:

«Много ли существует таких законов, которые могли бы нас касаться и действительно нас касаются? Да, существует много законов, которые могут нас касаться и действительно нас касаются. Каковы различные виды законов? Это виды следующие: закон вечности, закон природы, закон человечества и закон божественный».

Между страниц виднелся листок бумаги.

Аббат вытащил его дрожащей рукой. Это был список.

Он вычеркнул два первых имени:

Камель Эсани

Марсьяль Хозье

Потом просмотрел остальные имена. Неужели это всего лишь совпадение? Он подумал о той особе, что когда-то дала ему этот список. В тот вечер, в тишине нефа и исповедальни, она говорила так, что аббат испугался. Ее слова прерывались взрывами мрачного смеха, похожими на стук костяных четок, и священника с другой стороны решетки пробирала дрожь.

– Отец мой, – звучал ее голос, – я ни о чем не жалею, и мне очень хотелось вам сказать, что плевала я на вашего Господа…

Ему на ум пришел еще один вопрос из «Суммы теологии»: «Является ли гордыня первым среди прочих грехов?» Ответ: «Да, гордыня – первый из всех грехов, ибо нет такого греха, который не заключал бы в себе или не допускал гордыни».

Аббат упал на колени на каменный пол и принялся молиться.

42

– Должен вас предупредить, что у меня не так много времени, – сказал доктор Деверни. – По субботам я тоже консультирую. Но я вас слушаю.

Он внимательно разглядывал их на экране. Сервас подумал, что он вполне соответствует тому образу, который обычно связывают с психиатром: густые и мягкие седые волосы тщательно причесаны, удлиненное, чуть «лошадиное» лицо излучает эмпатию, но не без примеси критического взгляда на вещи. Дополнял картину двойной виндзорский узел галстука цвета морской волны на розовой рубашке – в точности нужной толщины. Все в докторе настолько соответствовало традиционным представлениям, что соответствие показалось Сервасу несколько чрезмерным.

По правде говоря, ему больше нравилась доктор Драгоман и ее бетонное святилище сексуальных отклонений.

Воспоминание об этой женщине что-то всколыхнуло в нем. Было в ней нечто притягательное. Во время первой встречи она вела себя агрессивно, явно провоцируя их, но за этой агрессивностью он угадал совсем другое: игру. Парадоксальную форму обольщения. Он знал, что взаимоотношения психиатр – пациент предполагали одновременное включение разных процессов: и когнитивных, и чувственных, и бессознательных. Эти взаимоотношения были intuitu personae, то есть особыми для каждого отдельного человека. И он задал себе вопрос, до каких границ он дозволил бы простираться этим особенностям, будь он свободен. Потом он подумал о Леа. О докторе Фатие Джеллали. Может, он уже докатился до парафилии: у него явная сексуальная тяга к женщинам-медикам…

– Доктор, – сказала Ирен, глядя на экран, – вы были экспертом, который обследовал Тимотэ Хозье после того, как он убил свою младшую сестру?

– Да. Его обследовали мы с доктором Драгоман.

– Она нам ничего не сказала…

– На самом деле это входило в мою компетенцию, но я хотел услышать ее точку зрения. В то время она практиковала в Ланмезане, где у нее постоянно наблюдался Тимотэ до того, как она начала практиковать в Эгвиве. Она тогда была начинающим врачом, но мне понравилась ее манера рассуждать, «ухватить» проблему… И я попросил, чтобы ее подключили к психиатрической экспертизе Тимотэ.

В его голосе и в выражении лица промелькнула легкая тень меланхолии, и от Серваса и Ирен она не укрылась.

– Доктор Драгоман – человек, способный на очень резкие суждения по самым разным вопросам. Она личность блестящая. Но на сомнения неспособна. И ее невозможно заставить изменить мнение… Я всегда задыхался в обществе слишком уверенных в себе людей.

«Камю, – подумал Сервас. – Эту фразу он позаимствовал у Альбера Камю». В этот момент доктор провел рукой по густым седым волосам.

– Я должен вам кое-что сказать… В то время… Габриэла была очень молода. Если вы уже знакомы с ней, то знаете, насколько она соблазнительна и притягательна и как умело и сознательно этим играет. В тот промежуток времени, когда мы обследовали Тимотэ, мы стали любовниками…

На глаза доктора Деверни набежала дымка, словно он заглянул в прошлое и стал перебирать воспоминания.

– Мне это далось нелегко… Я тогда был молод, женат, у меня был пятимесячный сын, и я любил свою жену, но… Габриэла – личность, которой невозможно противиться, и она всегда знает, чего хочет. А в то время она хотела меня. О, долго это не продлилось… Когда Габриэла чего-то добивается, она сразу теряет к этому интерес и очень быстро бросает.

Теперь в его глазах появилась печаль, но всего на долю секунды.

– И потом, это все усложняло. Мы с Габриэлой были разного мнения о Тимотэ. Я утверждал, что он абсолютно вменяем, а она думала, что нет. И хотела любой ценой меня убедить, скорее, навязать мне свое мнение. Такова уж Габриэла… По ее мнению, она всегда права. Очень упряма и не любит уступать, а любую дискуссию пресекает на корню. С ней все должны соглашаться, чего бы это ни стоило. Ее разум не приемлет альтернативы. Права только она. И точка. И больше не хочет возвращаться к этому вопросу. До чего все-таки поразительны такие люди…

Сервас сразу вспомнил свою бывшую жену Александру.

– И вы все-таки признали его невменяемым, – заметила Циглер.

– Совершенно верно. Мы признали «острый приступ бреда», то есть то, что американцы называют «кратким психотическим расстройством». Эта патология наблюдается у подростков и у молодых людей без всяких «предвестников», то есть предваряющих состояний, на ровном месте.

– Но это был не ваш диагноз, – уточнила Ирен.

У Деверни был вид нашкодившего мальчишки, которого поймали на месте преступления.

– На самом деле – нет.

– Это был ее диагноз. И как это удалось?

– Она меня убедила… то есть, точнее, манипулировала мной. У меня даже возникла мысль, что она и спала-то со мной исключительно чтобы добиться своего… Габриэла способна на что угодно, когда чего-то хочет. Или ради того, что считает правильным. Более жесткого, непримиримого и несгибаемого человека я не встречал. Я не раз задавал себе вопрос, не вредит ли такая жесткость ее пациентам. Если вас интересует мое мнение, то эта женщина практиковать не должна…

Сервас сильно сомневался в объективности доктора. Скорее всего, здесь говорило его некогда разбитое сердце, которое так и не оправилось.

– И словно бы случайно наша связь прервалась сразу же после того как мы подписали экспертное заключение, – объяснил он. – Само собой, конец отношениям положила она.

Само собой. Ты-то ничем не рисковал. Ты, как бабочка, просто летел на огонь.

– А потом произошло еще кое-что…

Он откашлялся. На этой последней фразе он резко понизил голос, и вид у него вдруг стал еще более смущенный. Сервас и Ирен насторожились.

– Я не раз ловил ее на том, что она разговаривает с давно знакомыми людьми так… словно люто их ненавидит. Другого слова не подберешь. Она обращалась к ним, как к существам низшего порядка, оскорбляла, унижала такими грубыми и жестокими словами, что у меня мороз пробегал по коже… Не хотел бы я, черт возьми, побывать на их месте. Хотя потом все-таки однажды пришлось… Она никого из мужчин не щадила. Ее послушать – так все они презренные трусы, мерзавцы, идиоты и свиньи. Доходило до того, что я задавал себе вопрос: если уж они возбуждают в ней такую ярость, то как знать – вдруг она способна истребить их всех одного за другим?

Сервас и Циглер затаили дыхание. Лоб психиатра прорезали тревожные морщины.

– И когда она вас бросила, то, чего вы боялись, произошло?

Он затравленно покосился на них с экрана, потом протер глаза.

– Прошло несколько месяцев, и среди ночи у меня раздался телефонный звонок. Телефон звонил довольно долго, а потом замолчал… Нам с женой потом было не уснуть… Вы знаете, что это такое, когда вам звонят каждую ночь, в одно и то же время, и молчат в трубку?

Ирен взглянула на Серваса, и оба подумали о ночных звонках, которые получал Жильдас Делайе.

– А потом, – продолжал доктор, – моя жена нашла в почтовом ящике пакет. В нем были трусики с запачканными кружевами и записка: «Ваш муж обманул вас однажды и на этом не остановится».

Сервас вспомнил бывшего мужа Габриэлы, который умер от рака, сделав ее богатой вдовой, и тон, каким она рассуждала о нем.

– И как отреагировала ваша жена? – поинтересовалась Ирен.

– Я ей объяснил, что это наверняка штучки какой-то из пациенток. Такое случается сплошь и рядом, это классика жанра: пациентка влюбляется в доктора и начинает изводить его жену.

– И она вам поверила?

– Мы были молодой парой, у нас был маленький ребенок, и она предпочла поверить.

– Я думаю, вы заподозрили Габриэлу. А вы пытались с ней поговорить?

Он поднял глаза. В них светился всепоглощающий страх.

– Да… Я ей позвонил… И обвинил ее… Я был разъярен, просто вне себя. А она сначала рассмеялась мне в лицо, а потом заявила, что все мои обвинения смешны и абсурдны. А дальше пошли обвинения, унижения, она заявила, что в постели я полный ноль, что со мной она ни разу не кончила и что как психиатр я тоже ничего не стою. Чего я только не наслушался… Что, когда я ее целовал, она думала о другом, с которым была час назад, вот тот был «мужик с яйцами», так она выразилась. В общем, она велела не звонить ей больше, иначе она обвинит меня в сексуальных домогательствах, преследованиях и насилии над беззащитными людьми. Она обещала разрушить мою карьеру и личную жизнь… До сих пор помню ее голос в телефонной трубке. Она говорила очень тихо, но с тех пор я никогда не слышал такого пугающего шепота…

Даже через столько лет вид у него был потрясенный, и он все так же умирал со страху…

– А после этого вы с ней разговаривали?

– Нет, мы больше не общались. Я уже сказал: когда Габриэла больше не нуждается в человеке, она сначала его унижает, а потом выбрасывает из своей жизни, как мусор, и переходит к следующему объекту.

– Доктор, – вдруг сказала Циглер, – вам, должно быть, известно, что мы сейчас расследуем. Если мы попросим доктора Драгоман обрисовать нам профиль убийцы или убийц, могу я пригласить вас и спросить, что вы об этом думаете?

Наступило молчание. Судя по виду доктора, такая перспектива его не прельстила.

– Я далек от мысли критиковать коллегу, – пробормотал он, – невзирая на то, что я вам рассказал. Тем более в такой официальной манере.

Ну-ну… милейший доктор пытается обеспечить себе безопасность. Столько лет прошло, а Габриэла Драгоман все еще приводит его в ужас. Ирен покосилась на Серваса.

– В этом не будет никакой официальности. Мой коллега, присутствующий здесь, и я – единственные, кто в курсе дела. И вы сможете устно изложить ваше мнение, если не захотите записать его на бумаге.

Во взгляде доктора застыла нерешительность.

– Хорошо, но вы действительно должны дать мне слово, что она ничего не узнает.

– Итак, мы имеем дело с неуравновешенной манипуляторшей, которая нам врала и о которой ты сам сказал, что она что-то скрывает. И у нее по меньшей мере с одной из жертв были какие-то взаимоотношения, – заявила Ирен, как только сеанс закончился. – И, как сообщил нам наш друг, она чрезвычайно озлоблена на всех мужчин… У бедняги Деверни вид был напуганный.

– Мало для мотива, – отозвался Сервас. – С чего бы ей так ополчиться на мужчин?

– Это нам предстоит выяснить. Для мотива этого мало, а для подозрения – вполне достаточно. Нанесу-ка я ей маленький визит…

– Она станет прикрываться профессиональными секретами. Но должен признать, мне очень понравилась идея о психиатре, которая оценивает сама себя. Блестяще!

Ирен пожала плечами.

– Ладно. Предложим ей сотрудничать, взовем к ее гордыне. Если верить доктору Деверни, она огромна.

– Доктор Деверни – отвергнутый любовник, – заметил он. – А прежде всего – трус. Это не делает его надежным свидетелем.

Он заметил, что Ирен улыбнулась.

– Я сказал что-то смешное?

– Если бы такую фразу выдала я, ты бы решил, что это феминистские штучки…

На этот раз пришла очередь улыбаться Сервасу. Ирен поискала номер у себя в телефоне.

– Что касается свидетельства, то надо в любом случае получить санкцию на обыск.

43

На круглой развязке дороги из тумана показались чьи-то силуэты. Поначалу Сервас подумал, что это Ангард выставил на дороге патруль, не предупредив Ирен. Но зачем? Перед ними какая-то машина дожидалась, когда можно будет проехать. Ее красные габаритные огни еле пробивались сквозь туман, и хорошо еще, что они вовремя затормозили. Да уж, перегородить дорогу в этом «гороховом пюре» было не лучшей идеей…

Потом они разглядели того самого длинного парня, который попался им накануне, Уильяма. Он наклонился к водительскому окну первой машины, сказал несколько слов сидевшей за рулем женщине и велел открыть шлагбаум, которым была перегорожена дорога.

– Это еще что за штучки? – сказала Циглер.

Им приказали ехать вперед. Вокруг шлагбаума выстроились человек шесть. Длинный направился к ним с водительской стороны. Ирен опустила стекло, и Сервас почувствовал сырость от заползшего в салон тумана.

– Что вы здесь делаете? – спросила она.

– Контролируем все автомобили, которые ездят в долине. А, это вы… – прибавил он, погладив бороду.

– Что контролируете?

Сервас уловил в ее голосе недоверие на грани истерики.

– Немедленно откройте шлагбаум! – резко бросила она.

– Иначе что?

Зеленые глаза Ирен стали чернильно-черными.

– У вас больше нет никакой власти в долине, – продолжал бородач, наклонившись к дверце. – Учитывая, что вы неспособны обеспечить безопасность населения и что единственная забота полиции в наши дни – охранять элиту и подавлять народ, и поняв, что государство себя дискредитировало в наших глазах, мы решили своими силами обеспечить безопасность наших сограждан и установить в долине закон и порядок.

Сервас понял, что он говорит серьезно. И было в нем какое-то несокрушимое спокойствие, словно он уже принял решение, хотя и знает последствия и принимает их.

– Вы только что сами себя поставили вне закона, – прошипела Ирен. – То, что вы творите, называется преступлением, Уильям. Уголовным преступлением.

– Закон этой дискредитированной республики – уже не наш закон, – отчеканил бородач заранее заготовленную фразу, тем самым предупреждая жандарма, что она обязана соблюдать тот закон, который на данный момент одержал верх.

Она так резко распахнула дверцу автомобиля, что точно ударила бы бородача, если бы он вовремя не отскочил.

– Здесь закон – это мы, – продолжал Уильям, смерив ее взглядом.

– Вы совершаете серьезную ошибку, – тихо и грозно сказала Циглер, внимательно оглядев всю компанию.

– Куда вы следуете? – спросил великан.

– А какое отношение это имеет к вам?

Сервас вышел из машины и снова ощутил на щеках влагу тумана. Напряжение нарастало от минуты к минуте.

– Вы знаете, что вот-вот произойдет? – сказала она, нарочито громко вздохнув. – А я вам скажу: через несколько дней движение в долине восстановится. Полиция прибудет сюда в большом количестве и арестует вас. И вы пойдете под суд за неповиновение власти и за угрозы в адрес представителя закона… Скорее всего, ваших дружков-приятелей отпустят. А вот вы, Уильям, – понизив голос, почти прошептала она ему в самое ухо, – вы как зачинщик отправитесь в тюрьму.

– Вы думаете, меня это очень напугало? – вскинулся он.

Но она заметила, что он задумался. Надо признать, что в наши дни можно запросто замахнуться на полицейского арматуриной или бутылкой с кислотой, поджечь его машину, облить грязью его жену и детей в социальных сетях, а потом преспокойно вернуться домой и смотреть телевизор.

– Вы производите впечатление человека здравомыслящего, – убежденно сказала Циглер, – вы не пустой визионер и не фанатик. Я понимаю ваше беспокойство и ваш гнев, но…

– Вот только не надо пытаться меня задобрить!

– Уильям, подумайте хорошенько. Есть же и другие методы действовать. Вы будете гораздо полезнее на воле, чем в тюрьме. Вы же не идиот, в конце концов, я вижу.

– Вот как? И что же вас заставило так сказать?

– Ладно, да поступайте вы, как знаете, – бросила она в бешенстве.

– А как ваша фамилия? – вдруг спросил он.

Ирен помедлила.

– Циглер, капитан Циглер. А ваша?

– Герран, мое полное имя Уильям Герран, у меня лесопилка там, выше в горах… Вы мне очень нравитесь, капитан Циглер. Если бы все легавые были такими, как вы, все было бы совсем по-другому.

Он обернулся к остальным и приказал:

– Пропустить!

– Что? Но…

– Фабрис, будь так добр, открой шлагбаум, пожалуйста…

Сервас услышал, как тот, кого назвали Фабрисом, ворчал и фыркал, открывая шлагбаум. Вся компания переглянулась. К игре Уильяма в местного командира люди относились вполне здраво и не особенно стремились из-за этого порвать друг друга… И все-таки их действия превращали долину в зону бесправия. «Прямое всегда готово скривиться», – говорил один из преподавателей в школе полиции, который учил их безупречно формулировать свои мысли в протоколах.

– И пожалуйста, уберите этот шлагбаум, Уильям, – бросила Ирен, садясь за руль. – Если я обнаружу его на обратном пути, я буду вынуждена надеть на вас наручники, а мне этого вовсе не хочется, – предупредила она, трогаясь с места.

В спину им послышался свист. Кто-то поддал ногой по кузову уже отъехавшей машины. Они уловили даже «грязная шлюха» и «коллаборационисты», причем поразительно, что первое крикнула женщина.

– А ну, прекратите! – крикнул Герран, и в ответ раздались протесты.

– Это я постарела, или мир с катушек съехал? – спросила Ирен, нажав на акселератор.

44

– Войдите, – сказала Габриэла Драгоман.

На ней был облегающий полутоп из черного нейлона с открытой спиной, который позволял любоваться плоским животом, тонкими руками и плечами с прекрасной рельефной мускулатурой, а тщательно подобранные леггинсы обрисовывали крепкие бедра и ягодицы.

Она стояла на каучуковом коврике на голове, опершись на него предплечьями и локтями и обхватив ладонями голову. Ноги были вертикально подняты вверх, носки вытянуты к потолку, и торс тоже строго вертикален.

Ирен озадаченно на нее посмотрела, потом перевела взгляд на Серваса. Тот пожал плечами. Сделав двадцать дыхательных упражнений, Габриэла встала с головы на ноги.

– Стойка Ширшасана, – пояснила она. – Очень хороша для энергетических каналов мозга, которые очищаются притоком крови. Это укрепляет жизненную силу…

Циглер недоверчиво покачала головой.

– Что вас ко мне привело? – поинтересовалась психиатр, стирая салфеткой пот с тела.

– Вы, – ответила Циглер. – Вы забыли нам сказать, что были одним из психиатров, объявивших Тимотэ Хозье невменяемым после убийства сестры.

– Обыкновенная забывчивость. Мелкий грешок, – признала Габриэла.

– Однако в глазах правосудия это выглядит по-другому… Почему вы этого не сказали, почему скрыли?

Блондинка в костюме для йоги пожала плечами.

– Это не имело никакого отношения к вашему делу… И мне вовсе не хочется ворошить старые воспоминания… Это история прошлая. Я в то время была молода, фанатична, чрезмерно увлекалась теориями. Мне казалось, что старики ничего не понимают, их взгляды устарели, их все обошли, и уже один тот факт, что ты молод, дает тебе право на многое… Вы, должно быть, говорили с Жаком, – добавила она.

Жаком звали Деверни.

– Бедняга Жак… Им так легко было манипулировать. Он убил бы и отца, и мать, чтобы заманить меня в постель. И в то же время его мучило чувство вины. Он был такой… принципиальный. Говорил, что никогда не встречал такой женщины, как я. Такой… чарующей. Именно это слово он всегда произносил. И такой колдовской, разнузданной, бесстыжей и аморальной, – добавила она, глядя на Серваса. – У бедняги Жака был гораздо больший запас слов, чем сантиметров или воображения. Так что вы хотите?

– Получить доступ к досье ваших пациентов, – ответила Циглер.

Черные брови Габриэлы Драгоман поползли вверх.

– Вы шутите?

Циглер достала из внутреннего кармана форменной рубашки санкцию на выемку и протянула психиатру.

– Вам следует знать, что медицинская тайна, за исключением соображений закона, не должна препятствовать расследованию. И сам факт отказа предоставить сведения наказуем.

Сервас увидел, как на лице Габриэлы появилась ледяная улыбка.

– В данном случае все решает врач, – отрезала она. – Врачи имеют право, а не обязанность, предоставить затребованные документы… Статьи пятьдесят шесть-один и пятьдесят шесть-три…

Она непринужденно, даже развязно взмахнула рукой.

– Впрочем, даже если я рассмотрю ваш запрос положительно, то существует настоятельная рекомендация предоставлять такие документы только в присутствии одного из стражей порядка.

– Я вижу, вы проштудировали вопрос, – прокомментировала Циглер.

– Именно так.

Габриэла вызывающе смотрела на нее серыми глазами, и Сервас подумал, что не только мужчины соревнуются, чья струя попадет дальше.

– Я также располагаю полномочиями вас арестовать, здесь и сейчас, – холодно бросила Ирен. – Интересно, какое впечатление это произведет на вашу клиентуру, когда об аресте станет известно? Вы не хуже меня знаете, что в наше время сведения, просочившиеся в прессу, – самая ходовая монета. «Мадам психиатр взята под стражу в ходе расследования убийств в Эгвиве». Даже если ваше имя и не будет названо, о ком подумают люди, прочитав заголовок?

Она обратила к психиатру жестокую улыбку.

– Вы детский психиатр, – сказала она. – Представляете, какое впечатление произведет это на родителей ваших подопечных?

Габриэла попыталась бравировать напоследок:

– Кто знает? Может быть, это принесет мне новую клиентуру… поинтереснее…

– Смотрите сами, Габриэла, – пожала плечами Ирен.

Сервас прочел в глазах психиатра больше, чем гнев – глубокую и безрассудную нутряную ненависть ко всему, что представляют они с Ирен, и всепоглощающее презрение. Он сразу подумал о словах Деверни. А потом все исчезло так же внезапно, как возникло, и губы Габриэлы Драгоман растянулись в улыбке.

– Пойдемте.

Она направилась в глубину зала, прошла мимо картин и толкнула дверь в маленькую комнату без окон, с серыми бетонными стенами, где неоновые светильники освещали металлические стеллажи с десятками этикетированных картонок.

– Вот, пожалуйста, – сказала она.

Циглер пробежала глазами по картонным корешкам.

– Где начало?

Габриэла уже доставала часть папок сверху. Теперь она послала Циглер почти дружескую улыбку.

– Вот, смотрите… У меня нет мыслей на этот счет. Все зависит от того, что именно вы ищете.

– Вы прекрасно знаете, – раздраженно отрезала Циглер. – Мы ищем одного из больных вашего ведомства. Того ненормального, который вспарывает своим жертвам животы и кастрирует их… Такие не должны ходить по улицам.

Сервас заметил, что доктор Драгоман вдруг стала серьезной. Зрачки ее сузились. Она подошла к одной из картонок, сняла ее со стеллажа и открыла, протянув Ирен несколько тонких картонных папок.

Циглер задумалась и пристально посмотрела на Габриэлу.

– Как на ваш взгляд, может речь идти о личности, которая… ненавидит мужчин? – медленно сказала она, не сводя глаз с психиатра.

Сервас насторожился, следя за ее реакцией и вспомнив «беднягу Дюверне».

– Вы имеете в виду женщину, вы считаете, что именно женщина и есть та самая личность? Так, капитан? – сказала Габриэла, немного помолчав, и глаза ее заблестели сильнее. – Я не вижу, каким образом женщина смогла бы сотворить то, что сотворил этот монстр…

– Разве что их было двое, – рискнула Ирен.

Наступило молчание.

– Мужчина и женщина… да… я, кажется, понимаю… – осторожно отозвалась Габриэла.

Сервас вспомнил заключение судмедэксперта после убийства Тимотэ Хозье, когда Фатия Джеллали заявила, что два удара по затылку были нанесены в разные места черепа: один выше, другой ниже. Следовательно, нападавших было двое: один высокий, другой низенький. Такова была ее гипотеза, которую напомнила сейчас Циглер. Фатия Джеллали признала эту гипотезу предварительной: других тогда еще просто не было. И тут Сервасу в голову пришла мысль, которая ему ой как не понравилась: а что, если их было не двое, а больше? Габриэла первая прервала молчание:

– Тогда начните вот отсюда. Помимо моих записей, вы сможете увидеть все сеансы: они записывались на жесткий диск. Можете воспользоваться моим компьютером. А я пойду, приму душ. И не стесняйтесь, если у вас возникнут вопросы: я буду рядом, и пациентов у меня до вечера нет. Я так же, как и вы, надеюсь, что тот, кто сотворил все эти ужасы, будет арестован.

«Что-то очень быстро она вдруг стала сотрудничать, – подумал Сервас. – Может, ей снова удалось всеми манипулировать? Возможно. У Габриэлы Драгоман чувство собственного превосходства, помноженное на уверенность в том, что она всегда права, не выносило никаких отказов».

Уже потом, когда она выходила из комнаты, его поразило совершенно новое выражение ее лица со сжатыми зубами: страх. Она тоже была напугана, как и все (или почти все) в этой долине.

45

ГАБРИЭЛА. И что дальше?

ТИМОТЭ. Дальше мой отец, эта сволочь. Мне снится, как я застаю его, когда он спит, и втыкаю в него нож, втыкаю, пока он не проснется и не вытаращит глаза со страху. А я сижу у него на коленках и стараюсь наносить удары в грудь и в гениталии. И я вижу, как входит и выходит блестящее лезвие, как оно, как бумагу, режет кожу, как входит по рукоять и выходит, красное от крови. А отец мочится кровью, просто фонтаном, бьется в кровати, как карп, и орет благим матом… все простыни в крови, подушки в крови, кровь у него течет по шее, течет по моим рукам, повсюду…

ГАБРИЭЛА. Откуда такая злость, Тимотэ?

ТИМОТЭ. Думаю, это из-за того, что он проделывал с женщинами…

ГАБРИЭЛА. С какими женщинами?

ТИМОТЭ. Да со всеми, с кем пересекался. Он ненавидит женщин.

ГАБРИЭЛА. Но он же гинеколог, правда?

ТИМОТЭ. Правда. Если бы люди узнали, что он думает о женщинах, он растерял бы всю клиентуру… Не говоря уже о том, что он проделывает с некоторыми из них.

ГАБРИЭЛА. Уточните, пожалуйста…

ТИМОТЭ. Он делает аборты совсем юным девочкам, которых содержит одна из восточных мафий… а в благодарность мафия время от времени подкидывает этой старой свинье одну из девочек…

ГАБРИЭЛА. Откуда вам все это известно, Тимотэ?

ТИМОТЭ. Известно, и все.

ГАБРИЭЛА. А ваши фантазии, Тимотэ? Расскажите мне о своих фантазиях…

ТИМОТЭ. Мне нравится все религиозное.

ГАБРИЭЛА. Религиозное?

ТИМОТЭ. Да. Статуи в церкви, свечи, сцены распятия, снятия с креста, портреты мадонн, запах ладана, монашенки, монахи… Я могу ответить на любой вопрос о религиозной живописи: о Пьеро делла Франческа, Джотто, Мазаччо, Лоренцетти, Тинторетто, об Эль Греко и Рембрандте… Все религиозное меня возбуждает.

ГАБРИЭЛА. Возбуждает сексуально?

ТИМОТЭ. А о чем, по-вашему, говорят все религиозные произведения?

ГАБРИЭЛА. Предположим… Что еще?

– Мне снится, что я стою на просторной площади перед очень высокой и очень массивной квадратной башней, которая почти достает до неба. Наверх возит всего один лифт с металлическими дверями… а на площади огромная толпа людей. Их тысячи и тысячи… И я тоже в толпе, вместе с моими братьями-монахами. Я жду, когда лифт спустится вниз.

Это голос аббата.

– Когда двери кабины открываются, толпа напирает, чтобы войти в лифт. Меня толкают, теснят, но я не вижу рядом с собой моих братьев. Тогда я оборачиваюсь и ищу их глазами в толпе, которая все напирает и напирает, и не вижу. В конце концов лифт уезжает без меня. Хотя кабина и большая, она вмещает только малую часть толпы, а толпа все разрастается…

ГАБРИЭЛА. И что происходит потом?

АББАТ. Я ищу братьев повсюду и нахожу их на другом конце площади. И они говорят мне: «Войти не получится, это невозможно». Я осматриваюсь: людей становится все больше, и каждый раз лифт забирает только малую часть толпы.

ГАБРИЭЛА. Отец мой, символы очень ясны: совесть ваша чиста, и я полагаю, что лифт – это тот, кто провожает в рай. И вы, и ваши братья надеетесь подняться в рай, но вы остаетесь внизу. А эта толпа – толпа умерших. Одно из важнейших понятий, введенных Юнгом[54], – понятие архетипов, ментальных структур коллективного бессознательного, которые лежат в основе нашего сознания. Imago Dei, образ Бога – один из них. Точно так же, как и образ подъема на небеса… Эти архетипы присутствуют в каждом из нас, в нашей базовой ментальной архитектуре.

На полках стояли еще картонки, на которых вместо фамилий были обозначены только имена. Люка. Энцо. Хлоя. Осеан. Бенжамен. Циглер вытащила одну из них, перебрала папки с материалами и подошла к компьютеру. На одной из папок значилось: Валентен, 15 лет, внутри лежал CD.

ГАБРИЭЛА. Ты хорошо себя чувствуешь, Валентен, мы можем начать?

ВАЛЕНТЕН. Да.

ГАБРИЭЛА. Расскажи мне об отце.

ВАЛЕНТЕН. Этот полукровка, сын уличной девки. Он опять побил маму.

ГАБРИЭЛА. И как ты отреагировал?

Молчание.

ГАБРИЭЛА. Как ты отреагировал, Валентен?

ВАЛЕНТЕН. Я ничего не сказал…

ГАБРИЭЛА. Ты испугался?

Молчание.

Ирен и Сервас открыли следующую папку: «Бенжамен, 15 лет». Прежде чем поставить диск, они пролистали папку и прочли заключение.

Анализ синдрома:

– нарушения установленных правил (побеги, прогулы);

– часто агрессивен к другим;

– раздражителен, легко впадает в ярость;

– противодействует взрослым;

– ведет себя враждебно и вызывающе;

– осложнения: употребляет наркотики – марихуану.

Семейный анамнез:

– алкоголизм;

– личность отца: антисоциален;

– внутрисемейные конфликты, приводящие к насилию над супругой;

Сложности в школе и в обществе:

– учится плохо;

– маргинален;

– склонен к преступной деятельности.

– На это уйдет несколько дней, – заметила Ирен.

Они сидели в тесной комнатке, освещенной неоновыми лампами, перед бесконечными рядами картонок. Сервас чихал от пыли, которую они подняли, перебирая папки как бог на душу положит. Мужчины, женщины, дети, подростки… Клиентура доктора Драгоман была не менее разнообразна, чем болезни ее пациентов.

– Нам бы надо разработать какой-нибудь метод, – продолжала Ирен. – Неплохо было бы попросить ее сделать для нас хотя бы первоначальную подборку.

– Взгляни-ка сюда, – вдруг сказал он.

Она наклонилась к папкам. На одной из них, на той, что только что вытащили из картонки, было написано:

Франсуа Маршассон

Человек, который силой удерживал у себя в доме Марианну. Который погиб в собственном доме, в пьяном виде свалившись с лестницы. Они переглянулись, подошли к компьютеру и включили запись.

МАРШАССОН. Я больше совсем не могу спать! Мне почти каждую ночь снится один и тот же сон, и я просыпаюсь. Мне бы какого-нибудь снотворного, доктор.

ГАБРИЭЛА. Сначала расскажите, что за сон вас мучает.

МАРШАССОН. У вас закурить не найдется? Я бы закурил с удовольствием…

ГАБРИЭЛА. Сначала сон.

МАРШАССОН. Я слышу крики и удары в перекрытие: там, внизу, в подвале. От этих криков я просто схожу с ума, черт побери. Хорошо еще, мои соседи их не слышат.

– О Господи! – вскрикнула Ирен.

Снова раздался тихий, но твердый голос Габриэлы:

– В вашем сне в подвале кто-нибудь жил?

МАРШАССОН. Э… да.

ГАБРИЭЛА. Кто?

МАРШАССОН. Женщина…

ГАБРИЭЛА. Это вы ее туда привезли?

МАРШАССОН. Я не знаю, доктор, это же сон…

ГАБРИЭЛА. Ну, хорошо. А кто эта женщина?

МАРШАССОН. Ну, женщина и женщина… Не все ли равно? Я понятия не имею. Какой мне смысл врать? Но она орет и орет ночи напролет, дьявол. У меня звукоизоляция, и все равно слышно. Я спать не могу, мне нужны снотворные…

ГАБРИЭЛА. Но это же сон. Это же не по-настоящему… Это во сне вам нужны снотворные.

МАРШАССОН. Я думаю, снотворное поможет не видеть больше этого кошмара… и не просыпаться по двадцать раз за ночь, доктор.

ГАБРИЭЛА. И давно вам снится этот сон?

МАРШАССОН. Нет, недавно.

ГАБРИЭЛА. А точнее?

МАРШАССОН. Я не хочу об этом говорить.

ГАБРИЭЛА. А мне этот сон кажется очень интересным…

МАРШАССОН. Поговорим о чем-нибудь другом.

ГАБРИЭЛА. Мне бы хотелось поработать с ним более детально, если не возражаете.

МАРШАССОН. Я ведь уже сказал, черт возьми, что не хочу об этом говорить!

– Маршассон, – поинтересовалась Циглер, – давно он был у вас под наблюдением?

Габриэла задумалась.

– Полагаю… года два.

– А вы не помните, по какому поводу он пришел на первую консультацию?

Психиатр выдохнула сигаретный дым и оглядела их одного за другим.

– Помню. По медицинскому предписанию и по решению суда. В рамках статьи закона за преступления сексуального характера. Маршассон был осужден за изнасилование. Наказание он уже отбыл, но получил предписание регулярно наблюдаться у психиатра. Я была его медицинским координатором.

Сервас знал, как это делается. Судья по исполнению наказаний выбирает из предустановленного списка врача-координатора, который должен осуществлять связь между медицинскими и судебными службами. В этом списке значатся имена психиатров, освобожденных от уголовного учета, согласно бюллетеню № 2.

– Как и все насильники, он изворачивался, вилял, – сказала Габриэла, доставая сигарету. – В общем, пускал в ход обычные механизмы защиты: изображал, что его не поняли, пытался использовать двойственность ситуации… Он изнасиловал замужнюю пятидесятилетнюю женщину, мать троих детей, в кемпинге, когда муж с детьми ушли на пляж. А потом твердил, что он никого не насиловал, что все было по взаимному согласию двух взрослых людей… И это был уже не первый его приговор. Он себя показал человеком слаборазвитым, эгоцентричным и тревожным… В общем, классика жанра…

Габриэла Драгоман переоделась. Теперь на ней была тенниска с рукавами три четверти и сборчатым вырезом, джинсы и плетеные кожаные сандалии. Ирен посмотрела на нее.

– Вам не бывает страшно принимать осужденных за изнасилования один на один в кабинете?

Она понимающе улыбнулась:

– Не более чем вам страшно сажать в тюрьму преступников, которые ведь однажды выйдут на свободу. Я умею ими управлять, это мое ремесло, и они знают, что от меня зависит их свобода. И понимают, что вольны злиться на любую другую женщину, но не на меня. Я для них… гм… священная корова.

Взгляд Ирен стал жестким.

– Маршассон не показался вам каким-то другим прошлой зимой? Его поведение не изменилось?

На несколько секунд наступила тишина. Габриэла утвердительно кивнула.

– Именно в это время он завел разговоры о своем сне.

Циглер вздрогнула.

– И о подвале?

– Да…

Ирен взглянула на Мартена.

– Этот сон навел вас на какие-нибудь мысли?

Психиатр несколько секунд помолчала. И тут вдруг взгляд ее сверкнул, как лезвие ножа.

– В какой-то момент я подумала, что это вовсе не сон, что в подвале действительно кто-то есть.

– Что вас заставило так подумать?

Габриэла помедлила.

– Маршассон начал изворачиваться и вилять… Совсем как вначале, когда ему предъявили обвинение в изнасиловании. И начал требовать снотворные. Стоило мне заговорить о сне, как он выходил из себя.

– И вам ни на миг не пришло в голову предупредить полицию? – резко спросила Циглер.

– Зачем? – спросила Габриэла, поочередно вглядываясь в них. – Это был не сон, правильно? В подвале кто-то действительно находился… И вы ведь что-то нашли в том подвале… Да… Это имеет отношение к расследованию? К убийствам? И в этом замешан Маршассон? Но он погиб до того, как… был убит Тимотэ.

На этот раз вид у нее был растерянный.

– Я намеревалась это сделать, – принялась оправдываться она, – только…

– Только такие люди, как вы, не доверяют сыщикам, жандармам и даже судьям, – сказала Циглер. – Они считают, что мы нужны только для того, чтобы наказывать, бить и сажать в тюрьму. А ведь любой правонарушитель имеет право на свой шанс: второй, третий, десятый или двадцатый. Хуже того, ведь кто-то действительно невиновный запросто может быть принесен в жертву во имя этой вашей… идеологии.

Голос Циглер пробирал, как струйка ледяной воды. Сервас заметил, что психиатр вздрогнула, как чистокровная кобыла, которую пришпорили.

– Можно подумать, что полиция в этой стране всегда была без предрассудков, без расизма и без идеологии, – усмехнулась она. – Уж кому-кому, а не вам…

– Нам нужны все записи бесед с Маршассоном, – перебил ее Сервас, – и все заметки, сделанные вами по ходу бесед. Называл ли он еще кого-нибудь во время сеансов, упоминал ли о знакомствах, встречах или местах – нам надо знать все. И как можно скорее.

– Я точно не помню, – ответила Габриэла, – но просмотрю все, что у меня есть. А вам пока следовало бы послушать еще одного человека.

– Кого? – спросила Циглер.

– Жильдаса Делайе, учителя.

46

– Эти мальчишки внушали вам страх, Жильдас?

– Да.

Голос Делайе был тверд, но в нем слышалась тревога.

– Да ведь это всего лишь дети, всего лишь подростки на скутерах.

Молчание.

– Они подонки. Правонарушители. Преступники, у которых есть власть. И вот я вижу их у себя в классе… Они, не задумываясь, украдут и убьют, если будут уверены, что их не поймают. Это варвары.

– А вы пытались с ними поговорить?

– Зачем?

– Или с их родителями…

– Ну да, вы правы, ведь есть еще и родители, так сказать, ответственные лица… Они начисто неспособны растить своих детей и правильно их воспитывать и после этого еще обижаются на общество, на систему образования, на учителей… Но это они неспособны, это они виноваты. Они и все наши «поставщики» культуры насилия, которые богатеют за счет этих мальчишек… Вся их музыка, их рэп, эти их фильмы…

– Вы питаете к ним неприязнь?

– Я их ненавижу.

– Кого, родителей?

– А о ком мы сейчас говорим?

– Ненавидеть – слово сильное…

– И что с того? Думаете, мне никогда не хотелось поймать кого-нибудь из них и поколотить или придушить, когда они являлись ко мне с претензиями: почему я поставил их чаду плохую оценку или выгнал с урока?

– Я вижу, вы человек неистовый, Жильдас…

– Нет, я и мухи не обижу.

Что-то похожее он говорил и при встрече с ними: «Я самый мягкий и кроткий человек на свете, не способен ни на какое насилие».

– Я хотела сказать, внутренне неистовый…

– Да, весь свой гнев и все свои порывы я держу внутри… И они разъедают меня, как кислота. Но иногда мне очень нужно на кого-нибудь разозлиться. Не важно на кого. На первого встречного.

– На одного из мальчишек?

– Да. Или на кого-нибудь из их родителей…

– И что вам хочется с ними сделать, Жильдас?

– Что сделать? Какое-нибудь зло, сделать им больно.

– А до желания их убить дело не доходило?

– У любого могло бы дойти. Но это всего лишь желание, фантазии. Это не… не реальность.

– Такие мысли у вас возникают часто?

– Время от времени.

– И как давно?

– С тех пор как умерла моя жена…

– Мы поработаем с этими приступами гнева, Жильдас. Мы их ликвидируем.

– Есть только один способ их ликвидировать. Перестать злиться.

– А если слухи о том, что Жильдас Делайе избил Тимотэ Хозье, верны? – сказала Циглер, когда они шесть часов спустя выходили из кабинета с бетонными стенами. – Господи, дело все усложняется. У нас появилась целая цепочка подозреваемых.

– Или наоборот, упрощается.

Сервас вгляделся в гаснущий над горами дневной свет и в сумрак, расползавшийся внизу, в долине. Туман рассеялся и уступил место раннему вечеру, больше похожему на осенний, чем на летний. После недавней духоты наступила приятная прохлада.

– Что ты хочешь этим сказать?

– А то, что все подозреваемые, несомненно, принадлежат к пациентам Габриэлы.

Ирен тоже посмотрела вниз, на загоравшиеся огни города, и задумалась.

– И здесь есть те, кто хочет сделать работу за нас, – жестко сказала она. – Я попрошу Ангарда усилить патрули. Пусть даже его люди и без того сильно загружены. Ничего не поделаешь: потом поспят. А еще я хочу запросить подкрепление: нельзя позволить анархии взять верх в этой долине.

Она смотрела на крыши города, которые медленно погружались в темноту. Еще одна ночь, еще один день. А дальше?

– Сейчас воскресный вечер, – сказала она. – Если бы все женщины, которые сейчас наряжаются к выходу, знали, какое количество хищников и умалишенных шляется по улицам, они умерли бы со страху и остались дома еще на неделю.

Сервас повернулся к ней.

– Похоже, на настоящий момент все жертвы – мужчины, – сказал он. – Атмосфера Эгвива явно неблагоприятна для волосатых особей с низкими голосами, плечами шире таза, да еще и лишенных молочных желез.

– Ага, но все так быстро меняется… А ты можешь быть смешным, когда захочешь, – сказала она, улыбаясь.

Сидя в аэропорту «Тулуза-Бланьяк», Леа увидела, как на табло обозначился гейт ее рейса. Она как раз доедала ломтики испанского хамона в одном из новых залов ожидания для прошедших контроль пассажиров. Леа не знала, имело ли это отношение к китайцам, скупившим эту часть территории аэропорта, однако пока что все новые бутики выглядели совсем по-другому и не шли ни в какое сравнение с невзрачными и тесными магазинами, принимавшими посетителей раньше.

Несмотря на все плюсы, кто-то все-таки сравнил эти огромные современные, лишенные человечности аэропорты с современным обществом, чтобы объяснить, в чем суть нашей болезненной спешки. По мнению этого мыслителя, законодатели пожелали построить излишне нормативные демократии, чей идеал совершенства наткнулся на два подводных камня. Одним стала элита, недостаточно добродетельная, но и не окончательно погрязшая в коррупции, а другим – далекий от совершенства человек из народа, которому недостает идеализма, чтобы примкнуть к этим неповоротливым схемам с их непомерными требованиями к каждому. В таких сверхпротиворечивых условиях люди не чувствуют себя ни свободными, ни независимыми. У них нет другого выбора, кроме как следовать множеству инструкций, таких же далеких от человечности, хотя и рациональных, как в международных аэропортах.

Ну, как в таких условиях не восстать против лавины абсурдных нормативов, законов и моральных противоречий, все более и более лицемерных?

Леа взяла свою небольшую сумку и пошла к выходу на посадку. Она рассчитывала провести в Париже всего одну ночь, а наутро вернуться. Так, маленькая эскапада, без всяких последствий. Но что будет, если Мартен узнает? Если обнаружит, чем она занимается у него за спиной?

Когда она миновала дверь и встала в очередь, от этой мысли сердце у нее забилось. Он ей этого никогда не простит. Это сильно его ранит. И она начала это понимать. Существует определенное количество принципов, которые он никогда не перешагнет. И первый из них – верность. Однако, сидя взаперти в этой долине, он ни о чем не догадается, у него не будет такой возможности, говорила она себе, чтобы успокоить. А раз не догадается, то и страдать не будет.

Она вспомнила, что сказал ей Жером перед тем, как они поссорились: «Никто не совершенен, Леа, ни он, ни я, ни ты. Но время от времени надо отказываться от своих принципов и давать волю инстинктам».

Идя по туннелю к самолету, она спрашивала себя, правильно ли это и не собирается ли она совершить непоправимую ошибку. И, когда она уже поставила ногу на порог кабины, шаг ее стал уже не таким уверенным.

47

Дожидаясь лифта, Ирен получила сообщение и поспешила вернуться в номер.

Не могли бы вы зайти в мэрию? Благодарю вас.

Она взглянула на часы и вздохнула: 23.30. После совещания в жандармерии хотелось немного поспать. Но пришлось снова сесть за руль и поехать в мэрию. Она чувствовала себя совсем измученной, в голове было пусто. Нет, все-таки надо отдохнуть. Все больше нервничая, она быстро прошла по тесному коридору к кабинету мэра, готовясь давать отчет.

– Войдите! – раздался голос, когда она постучала в дверь.

Увидев ее, Изабель Торрес встала и сняла с вешалки свою сумочку. На ней была красная блузка с короткими рукавами и прямые джинсы с низкой посадкой, обтягивающие бедра и ягодицы. На задних карманах красовались вышитые крылья. Ирен отвела взгляд.

– Мы куда-то идем? – осторожно осведомилась она.

– Я подумала, что вам не помешает выпить стаканчик и немного расслабиться. А то с этой историей мы все на взводе. Я знаю одно симпатичное местечко.

Ирен вздрогнула. Изабель Торрес даже не спросила ее мнения. На секунду она испугалась, что это приглашение – всего лишь замаскированный призыв еще поработать.

– Не пугайтесь, – сказала Торрес, направляясь к двери. – О работе мы нынче вечером говорить не будем.

– А о чем же мы будем говорить? – поинтересовалась Ирен, идя по коридору за мэром.

– Расслабьтесь, капитан, – бросила та через плечо, стуча каблучками. – Сегодня мы не на службе. Сегодня мы просто выпьем.

Сразу после полуночи у Серваса зазвонил телефон. Габриэла. Голос у нее был напряженный и обеспокоенный.

– Извините, что беспокою вас, но мне показалось, что возле дома кто-то есть…

Он сел на постели.

– Вы хотите сказать, возле вашего дома?

– Да… Я видела за окном какую-то тень… и слышала шум. Он там… Бродит вокруг дома. Это он…

Слова налезали друг на друга, и он понял, что она очень часто дышит. Видимо, запаниковала.

– Вы закрыли ворота и все застекленные двери?

– Да. Все заперто.

– А стекло в дверях противоударное?

– Да, да… Специально предназначенное, чтобы выдержать попытку проникновения… если он вдруг… попытается вломиться…

Последнюю фразу она произнесла очень тихо, словно боялась, что тот ее услышит. Если там действительно кто-то есть… Но психиатр была не из тех, кто боится неизвестно чего.

– Не волнуйтесь. Не выходите из дома. Я еду.

Он еще не успел раздеться, а потому накинул куртку, надел и зашнуровал ботинки и выбежал из номера. Уже на бегу подумал, что надо, наверное, предупредить Ирен: у него не было оружия, а у нее было. Однако, может, там и нет ничего страшного. Так, игра ночных теней. Просто ночные страхи.

Габриэла поджидала Серваса на террасе перед своим ультрасовременным бункером.

– Я же вам велел не выходить.

Она пожала плечами и потерла руки, покрытые мурашками.

– Я вышла, только услышав, что вы приехали.

– Что именно вы увидели?

– Пойдемте, я вам покажу.

Она провела его внутрь. В этот час огромные пространства дома были подсвечены с театральностью, которая его ничуть не удивила: пятна тьмы и света искусно чередовались в результате тщательно продуманного расположения бра, прожекторов и ламп. Настолько тщательно, что, войдя в дом, они с Габриэлой словно шли сквозь гирлянду темных и светлых пятен.

Габриэла застыла у застекленной двери. Сервас взглянул на зеркальную поверхность стекла, где бок о бок стояли их полупрозрачные отражения, открыл дверь и шагнул на траву, растущую вокруг дома.

Стояла свежая июньская ночь, и легкий бриз погладил его по щеке, когда он сделал несколько шагов и оглянулся кругом.

Слева темнели горы, едва подсвеченные огоньками окраинных домиков, а справа светились огни Эгвива, которые уже начинали постепенно гаснуть.

Он оглядел сад: неподалеку, на небольшом выложенном плиткой пространстве, стояла садовая мебель, а за ней виднелась бамбуковая рощица, аккуратно подстриженные кусты и аллея, обвивавшая дом-бункер.

– Никого нет.

Он заметил, как она вздрогнула.

– И все-таки там кто-то был.

Он медленно обошел дом, вглядываясь в каждую тень. Послышалось пение сверчка… Господи, где-то еще водятся сверчки… Потом заглянул в дальние кусты, пытаясь там хоть что-то разглядеть. Кто угодно вполне мог там расположиться, оставаясь незамеченным даже на расстоянии метра. Сервас повернулся к дому. Ну конечно, идеальный наблюдательный пункт… Отсюда видно малейшее движение внутри дома. Он мог бы сейчас поспорить, что хозяйке все привиделось, но до конца не был в этом уверен. Кто-то там все-таки мог быть…

И этот кто-то за ними следил и проследил до самого дома-бункера. Он видел, как они с Ирен сюда вошли и провели здесь несколько часов. Он знал, и не без оснований, что разгадка кроется в досье, что здесь хранятся. Искушение было велико: либо сжечь все единым махом, либо заставить замолчать единственного человека, который прекрасно знал все досье… Сервас направился обратно. Габриэла стояла у открытой двери с другой стороны дома.

– Должно быть, он следил за вами. Давайте войдем.

Она закрыла за ним дверь и пошла впереди, направляясь в барный уголок гостиной.

– У вас есть сигнализация? – спросил он. – Она работает?

Она назвала обслуживающую фирму, и он детально изучил устройство. Ничего из ряда вон выходящего. Вполне годится, чтобы хозяйка была спокойна и, в случае вторжения в дом, могла поднять тревогу.

– Раз уж вы здесь, не откажитесь выпить стаканчик…

Он посмотрел на нее. Нет, конечно же, нет. Уже почти полночь, и через несколько часов ему предстоит долгий, трудный день. К тому же он помнил слова Дюверне об этой даме.

– Ну пожалуйста, – настаивала она. – Мне не хочется оставаться одной. Если здесь кто-то есть, ваше присутствие заставит его уйти… Останьтесь хоть на минуточку.

Она почти умоляла. У него были все основания сказать нет: он не был на службе; он все еще ходил в отстраненных от должности… И остаться один на один с опасной манипуляторшей, которая к тому же сама была под подозрением… И потом, у него была Леа… И во сне Леа флиртовала с другим мужчиной, с доктором Годри… Он пробежал глазами по картинам распятий и посмотрел на Габриэлу.

От него не укрылось, что она готовилась лечь спать. На ней был легкий топ канареечного цвета на тонких бретельках, не стеснявших открытую грудь, и прекрасно подобранные мини-шорты. В свете прожекторов ее плечи и руки казались еще более загорелыми.

– Только не говорите мне, что вы меня боитесь, – шепнула она, подойдя совсем близко.

Настолько близко, что он ощутил запах ее духов. Пряный аромат облегал его, как перчатка. А может, это мозг, наделенный набором хромосом X + Y[55], начал барахлить.

– Договорились, – сказал он. – Один стаканчик – и я уезжаю.

Симпатичное местечко называлось «Корова милк бар», и Ирен должна была признать, что ей здесь очень понравилось, хотя молока и не подавали. Все было просто и совсем без церемоний. Стены обшиты деревянными панелями в стиле шале. Неоновая вывеска. На стенах – афиши «Заводного апельсина», «Космической одиссеи 2001 года», «Сияния», «Доктора Стрейнджлава»[56]… И хорошая музыка. Наконец-то музыка, которая ей нравится. Тоже без претензий и выпендрежа: «White Stripes», «Rival Sons», «Fontains D.C».[57]

Возраст клиентов примерно от двадцати до сорока. По всей видимости, это место привлекало к себе молодежь, знающую толк… Конечно, за неимением лучшего. Здесь собирались молодые, богатые и агрессивные ребята, чье поведение обтесывалось тысячелетиями сексуального соперничества. Ирен улыбнулась, давая понять Торрес, что место оценила.

– Симпатично…

– Само место или музыка?

– И то, и другое.

– За ваше расследование, – сказала мэр, подняв бокал темного пива и взглянув на Ирен.

– А я думала, что сегодня вечером мы о работе не говорим.

Изабель Торрес улыбнулась.

– Извините. Это сильнее меня.

– Э, так вы – трудоголик?

Изабель поднесла свой бокал к губам.

– Думаю, в этом мы схожи… Или я ошибаюсь?

– Нет…

Циглер задумчиво посмотрела на свой бокал с коктейлем «Куба либре» и спросила себя, на что намекала мэр, говоря о работе. Может, на что-то совсем другое. Сейчас глаза Изабель Торрес смеялись, и это резко контрастировало с тем твердым, даже жестким взглядом, который был у нее, когда она выходила в строгой одежде мэра. Но было в ее взгляде еще что-то, более глубокое, затаенное. Особенно когда она смотрела на Ирен, и от такого ее взгляда у Ирен по спине побежали мурашки.

– Нелегкая работа, – быть мэром, а? – спросила Ирен, чтобы поддержать разговор.

– Это в наше-то время? Надо быть мазохистом, чтобы захотеть быть мэром.

Мэр обвела взглядом зал.

– Для этого ты целый день должен быть буквально оцинкован, защищен надежной скорлупой от тех, кто, например, в ответ на твою просьбу не занимать места для инвалидов посылает тебя подальше. Средств становится все меньше, а критиков все больше… Как прошел ваш день?

Ирен обошла молчанием их визит к доктору Драгоман, зато рассказала о шлагбауме на горной дороге. Лицо у мэра стало жестким.

– Я знаю, кто у них главный. Уильям Герран. У него лесопилка. Умный мужик. Он метит на мое место…

– По-моему, у него достаточно хорошо подвешен язык, чтобы повести за собой людей, – заметила Ирен.

«Все твои друзья…» – пела группа «The Snuts»[58].

– В этих краях полно случаев крайней бедности и социальных отклонений, – ответила мэр. – В Эгвиве – как и повсюду. И их положение ужасно. Люди целыми днями изыскивают способы продержаться хотя бы до конца месяца, теряются в лабиринтах административных прошений и заявлений, чтобы получить хоть какую-то помощь. И напарываются на подозрительные взгляды: их подозревают в том, что они хотят получить прибыль, им не доверяют и клеймят позором. А теперь представьте себе, что такое жить вот так, если вы женщина, которая должна поднимать троих детей… Или если вы старый фермер, который ишачил всю свою собачью жизнь напролет, чтобы в конце концов получить пособие по выслуге в сельском хозяйстве в двести восемьдесят девять евро и девяносто центов в месяц, плюс дополнительное минимальное пособие по старости в пятьсот семьдесят восемь евро и тридцать центов. Да неужели никому не пришло в голову хотя бы округлить эти чертовы цифры, а не швырять людям в лицо тридцать поганых центов? По-моему, это оскорбительно и непристойно. И я считаю ненормальным, что огромное число людей ведет ежедневную борьбу за выживание, и это притом что средний и высший класс платят самые высокие в мире налоги.

Она допила пиво и поставила бокал на стол.

– Однако такие типы, как Герран, только порочат эту битву. Они в нее ввязались не для того, чтобы решать проблемы. Они в этом ничего не смыслят. Им нужно, чтобы о них говорили, нужно попасть на экраны кино, телевизоров или в газеты. Банальная история. Они просто упиваются чувством собственной значительности.

Ирен поймала себя на мысли, что Герран произвел на нее впечатление человека искреннего.

– Мне кажется, что, во всяком случае, обитатели Эгвива вас ценят, – сказала она, чтобы разрядить обстановку. – Они систематически вас переизбирают.

Торрес поморщилась.

– Это тоже вот-вот переменится. Атмосфера у нас сейчас очень тяжелая. Половина мэров не хотят переизбираться в две тысячи двадцатом. Нынче каждый сам за себя. Если хотите мое мнение, то мы уперлись в глухую стену, в стену непонимания.

Она так и сказала, и в уголке рта у нее залегла горькая складка.

– Мэры один за другим выходят из борьбы, – продолжала она. – Принимать на себя все недовольство населения, все более взыскательного и агрессивного, выкручиваться из затруднений при постоянно тающих дотациях, выступать против государственных служб, которые ведут себя нагло… Нет уж, что слишком, то слишком…

Она покачала головой. «Побудь-ка в моей шкуре»[59], – подумала Ирен. Снова Дейв Гаан.

– И что вы предполагаете сделать с Герраном и его народной милицией? – вдруг спросила Торрес.

– Нанести ему небольшой визит… Но это ведь может подождать до завтра? – предложила Ирен с улыбкой.

Изабель Торрес не сводила с нее своих горячих, как расплавленный сахар, глаз, в них снова вернулся смех. Из громкоговорителя неслись голоса «The Lumineers»[60]: «Офелия, ты в моей душе с незапамятных времен».

– Надо же, а ведь мы собирались не говорить о работе…

– Надо думать, мы неисправимы, – дурачилась Ирен.

Они расхохотались. Обе прекрасно понимали, что это «мы» создает между ними некое сообщничество не только профессионального характера, и Ирен вдруг подумала о Жужке. В лицо сразу бросилась волна стыда. «Но я не чувствую никаких угрызений совести», – продолжали «The Lumineers».

Она посмотрела на часы.

– Мне пора возвращаться, – сказала она. – Допью и поеду.

Сухая и горячая рука мэра легла на ее руку.

– Я бы хотела, чтобы ты еще ненадолго осталась…

48

– За ваше расследование, – сказала Габриэла Драгоман, поднимая бокал и пристально глядя на Серваса.

Они чокнулись. Психиатр откинулась на спинку кресла и отпила глоток вина, раскачивая голой ступней. Она сидела нога на ногу, и на какую-то долю секунды Сервас не смог не залюбоваться пружинистой мускулатурой ее бедер. Она это заметила и явно была удовлетворена, а ему вдруг захотелось встать и уйти.

– Ваша коллега, похоже, меня невзлюбила, – снова заговорила она, не сводя с него глаз.

Он подумал, что с нее вдруг слетело все высокомерие, и сейчас она, наоборот, словно добивается его расположения. Хотя, возможно, это из-за страха, который ей пришлось пережить.

– С вами не так легко работать, – заметил он.

Вино было превосходное. Красное с севера долины Роны. Она вальяжно рассмеялась.

– Да, я иногда могу быть резкой. Мой бывший муж все время мне это говорил. Но ведь вы, майор, не находите, что меня так уж нелегко полюбить?

Вопрос застал его врасплох. И выбранное слово тоже. Она что, ждет от него безудержной агрессии? Ее серые глаза в ярком свете стали еще прозрачнее, их сверкающий взгляд еще напряженнее, и сейчас они смотрели на него с явной, хорошо рассчитанной настойчивостью.

– Это вы психиатр. Я всего лишь заурядный легавый.

– Вы слишком скромничаете. Я посмотрела в интернете: у вас было очень высокое положение на служебной лестнице…

Она провела рукой по ноге, нагнулась и помассировала себе ступню. Потом пошевелила пальцами.

– Мне будет гораздо спокойнее, если вы останетесь на ночь здесь.

– Если хотите, я могу прислать сюда машину, чтобы она охраняла дом. Тем более что преступник пока не найден…

– Это потому, что вы на самом деле думаете его поймать?

От него не укрылась ирония, прозвучавшая в голосе психиатра.

– Вы же сами сказали, что у меня было чрезвычайно высокое положение, – произнес он с обворожительной улыбкой.

Ему не понравился тот оборот, который начал принимать разговор. Он снова вспомнил слова Деверни по поводу этой женщины. Вот интересно, у нее действительно расходились нервы, или она из тех манипуляторш, которые непоколебимо уверены в своем могуществе и в своей власти над мужчинами? Он быстро допил свой бокал.

– Налить вам еще?

– Нет, благодарю. Я вызову машину охраны на сегодняшнюю ночь.

– Я бы предпочла, чтобы вы сразу ее вызвали и уже потом уехали. Мне вовсе не улыбается сидеть здесь одной, если этот сумасшедший бродит вокруг дома…

Он помедлил и вгляделся в ночную тьму за застекленными дверями, в этот громадный пустой дом, где стены ощетинились колючками, как средневековая палица «моргенштерн». Габриэла разглядывала его с интересом, смешанным с любопытством.

Вдруг он заметил, как она напряглась.

– Вы слышали?

У нее снова сделался затравленный вид.

– Что?

Она подняла глаза к потолку.

– Там, наверху… Там какой-то шум.

Он тоже посмотрел на потолок, усеянный, как звездами, крошечными светильниками.

– Нет, я ничего не слышал… А что это был за шум?

– Не знаю… будто упало что-то тяжелое… или уронили… Что-то в этом духе.

– А что располагается наверху?

– Спальни, ванные комнаты, моя гардеробная…

Он прислушался. Но не услышал ничего, кроме гудения холодильника за баром.

– Ничего не слышу, – сказал он, наконец.

– Но там был какой-то шум, – настаивала она.

Ему на память пришли трупы отца и сына Хозье, и на этот раз он пожалел, что не при оружии.

– Ну, хорошо, пойдемте, посмотрим.

Они встали. Она указала ему на лестницу и пропустила вперед. Напрягая слух, он осторожно пошел вверх по ступенькам. На обоих лестничных маршах светильники располагались на уровне пола, и устланный паласом пол второго этажа появился перед ним на уровне глаз. Сервас стал подниматься дальше. На втором этаже он снова прислушался. Ни звука. В конце коридора светилась открытая дверь, и за дверью он заметил кровать.

Он открывал двери комнат одну за другой, заглядывал в ванные и так, от двери к двери, дошел до конца коридора, до комнаты с кроватью. На широченной кровати постель была смята только с одной стороны, налево вела дверь в ванную, справа располагалось окно. Изголовьем кровати служила часть стены, открытая со всех сторон, а за ней угадывалась гардеробная. Сервас придирчиво осмотрел каждый закоулок.

– Здесь никого нет.

Он посмотрел на Габриэлу. Она закурила сигарету и потягивала вино из бокала. Когда он медленно обходил спальню, она следила за каждым его движением. И вовсе не казалась напуганной. Он заметил, что от кровати и от каждого предмета в спальне исходил легкий запах: смесь туалетной воды, мыла и женского дневного крема. Но самым сильным был запах сигареты, который его терзал. У него возникло ощущение, что все внутренности ухнули куда-то в пропасть. Габриэла глубоко затянулась, а когда медленно начала выпускать дым, взгляд Серваса задержался на ее полных, ярких губах и на голубоватом облачке.

– Я пойду позвоню, – сказал он.

Она подошла. Слишком близко. И сигарета, как и она, оказалась слишком близко. Обмакнув палец в почти черное вино у себя в бокале и держа и бокал, и сигарету одной рукой, она поднесла палец к самым его губам и нежно провела по ним, словно причащала. Палец источал запах табака. Тогда она медленно завела большой палец Мартену в рот и принялась двигать им вперед-назад. У пальца был вкус вина и табака, и он чуть-чуть его пососал, не отводя взгляда от ее глаз. Сигарета, палец, рот, взгляд… В голове у него стало пусто. В следующий миг она приникла к его губам и выдохнула струю вожделенного дыма ему в рот. Никотин сразу же ударил в голову. Как шар, пущенный виртуозным игроком в боулинг, он угодил прямиком в зону запретного наслаждения, мгновенно взломав все защиты. И волна наслаждения захлестнула его, все тело покрылось мурашками… Такой взрыв кого хочешь сведет с ума.

Габриэла поставила бокал на ночной столик. Потом развернула сигарету и, улыбаясь, вставила ему в губы. Он лихорадочно, как наркоман, затянулся, а она между тем расстегнула ему рубашку, обняла руками за шею и легонько прикусила мочку уха.

Под расстегнутой рубашкой ногти Габриэлы сразу нащупали обезболивающие тейпы на торсе Серваса. Глаза у нее загорелись, но она не стала задавать вопросов. Она вся изогнулась и стала тереться о его тело, чтобы усилить возбуждение, рука скользнула вниз и нашарила пальцами под тканью налившуюся, вздыбившуюся плоть. Он почувствовал, как проворные горячие пальцы расстегивают пряжку на его брюках и ныряют под одежду.

Она отобрала у него сигарету и села на край кровати, не переставая его ласкать, потом подняла руку, снова поднесла сигарету к губам Мартена, и он нагнулся, чтобы сделать длинную затяжку, спрашивая себя, какое из двух ощущений сильнее.

Мозг его был одурманен сигаретой и желанием, как мозг подопытной крысы, которой уже не надо ни есть, ни спать, лишь бы дали нюхнуть кокаина. И он подумал, что в искусстве игры на слабостях людей Габриэла достигла мастерства. Его слабость она вычислила с первого взгляда. Но сейчас ему на это было наплевать. Он хотел своей дозы. Никотина. Секса. Порока. Предательства… Потому что он собирался предать, и прекрасно это понимал. Он предавал Леа. Предавал свои принципы. И свое ремесло.

Он вдыхал дым, мозг его был полон яркого света и каких-то вспышек. Он перестал быть собой. Эгоист… Обдолбанный… Ему стало жарко. В висках стоял низкий гул. Губы пересохли, как песок в пустыне. Сигарета закончилась. Он затянулся в последний раз и загасил ее в пепельнице на ночном столике. Габриэла откинулась на постель, не отрывая ног от пола и раскинув бедра. Ее пристальный взгляд, ее молчаливый призыв, откровенный и властный, почти пугали. Ожидая его, она страстно себя ласкала.

Он наклонился и подменил ее пальцы своими. Она застонала, истекая… Действие никотина стало ослабевать в мозгу Серваса. Габриэла не сводила с него глаз, дожидаясь, когда же он войдет в нее.

– Презервативы на ночном столике.

Хорошо поставленный голос прозвучал холодно и трезво. Это была не просьба, это был приказ. Он продолжал ласкать ее, не вынимая пальцев. Он был напряжен, он был готов. И вдруг он увидел Леа в той же позе и пальцы молодого доктора в ее теле. Леа хотела, чтобы кто-то другой в нее вошел, Леа отдавалась Жерому Годри. И вся его готовность вмиг улетучилась.

– Что ты делаешь? – спросила она, когда он вытащил пальцы и вытер их о покрывало.

Он закрыл глаза и наклонился вперед, выпрямив руки и упираясь кулаками в постель по обе стороны от Габриэлы.

– Мартен…

Он выпрямился, застегнул рубашку и заправил ее в брюки.

– Что ты делаешь?

– Иду звонить, – ответил он. – Они будут здесь через пять минут.

– Не надо!

Она была взбешена. Теперь ее глаза метали молнии. Он покачал головой.

– Это была неудачная идея, Габриэла… Я… я очень сожалею… Так действительно делать нельзя…

Она села на краю кровати, потом вскочила.

– Что? Да кем ты себя вообразил? Ты что, думаешь, что можешь меня завлекать, провоцировать, совать в меня свои грязные пальцы, а потом бросить?

– Я тебя не провоцировал, Габриэла… Это ты на меня набросилась. Это ты сунула мне в рот пальцы вместе с сигаретой.

Стоя напротив него и нервозно смеясь, она снова попыталась расстегнуть ему ремень на брюках.

– Ах ты сволочь, ты не смеешь остановиться на полдороге! Ты что себе думаешь? Что сможешь вот так смыться? Ты же собирался меня трахнуть, гад!

Он схватил ее за запястье и резко встряхнул. Теперь он сам был в ярости.

– Я сказал – нет!

– Ты не имеешь права вот так останавливаться, слышишь? Не имеешь права!

Она уже кричала. Потом высвободилась и на этот раз ухватила его за брюки обеими руками. Он оттолкнул ее:

– Прекрати!

Едва он ее выпустил, как ему сразу прилетела пощечина. Она ударила изо всей силы. Зубы у него дернулись и скрипнули, щека запылала.

– Грязный мерзавец! – орала она. – Ничтожество!

Он пристально на нее взглянул. На какую-то долю секунды ему отчаянно захотелось дать сдачи. Но он знал, что не может. Не должен. Иначе он будет уже не он. Он никогда не бил женщин. Даже когда был обижен и взбешен. Даже когда на него нападала ошалевшая от злости гарпия.

Он вышел в ванную, зажег свет и посмотрел на себя в зеркало. Следы пальцев отчетливо отпечатались на щеке. Он намочил салфетку и протер щеку.

Когда он вернулся в спальню, Габриэла, уже холодная и отстраненная, курила, сидя в изголовье кровати.

– А ты порядочный идиот, – сказала она, смерив его взглядом, и губы ее растянулись в улыбке.

К ней вернулось самообладание: голос звучал насмешливо, презрительно и ядовито. Ни одному мужчине она не позволяла себя унижать: это она их унижала. Деверни сказал правду: теперь она была сама ненависть, само презрение.

Она резко выпустила дым в его сторону, словно плюнула.

– Ты никогда не поймешь, что потерял… Ты действительно жалок.

Теперь она разглядывала свои пальцы с накрашенными ногтями, ступни на одеяле, пошевелила пальцами, согнула колени…

– Чтоб ты сдох, – заключила она, не глядя на него.

– Габриэла…

– Пошел вон!

Он почувствовал, как в нем снова закипает гнев.

– Ты ненормальная, сама-то знаешь?

У него отпало всякое желание ее пожалеть, наоборот, ему захотелось ее унизить, припереть к стенке. Но она была тверда, как железо:

– ЧТОБ ТЫ СДОХ, ЖАЛКОЕ НИЧТОЖЕСТВО!

Он смотрел на бардачок, сидя в полумраке автомобиля, и спрашивал себя, наблюдает за ним Габриэла из окна, погасив весь свет в доме, или нет. Впрочем, сейчас это его уже не интересовало. Он думал о Леа. Только о Леа… Где она сейчас? Что делает?

Он знал, что это поражение. И Леа скажет, что он безвольный слабак. Да он и сам это скажет. Как говорил уже много раз…

А еще говнюк…

Он открыл крышку бардачка. Внутри лежала пачка сигарет. Неоткрытая пачка. Еще в целлофановой упаковке. И рядом зажигалка… Он дрожащей рукой потянулся к пачке, разорвал упаковку, постучал по ней и вытащил сигарету двумя пальцами.

Мимо него проехала патрульная машина, он увидел ее фары в зеркало заднего вида.

Когда он вдохнул дым, то подумал, что нет в мире ничего лучше поражения: ничего слаще, ничего ужаснее, ничего человечнее.

Язык Изабель Торрес во рту Ирен отдавал хмелем. К запаху хмеля примешивался слабый запах ментоловой жвачки. Их языки сплетались и обвивали друг друга уже секунд десять в полумраке автомобиля. Мэр расстегнула джинсы Ирен, скользнула ей в трусики, и Ирен почувствовала, как жаркая волна затопила живот.

Вокруг раскинулся темный лес, словно охраняя их любовную игру. Когда палец Изабель проник в нее, Ирен застонала и прижалась к ней. Тяжело дыша, она закрыла глаза и почувствовала, как напряглись и затрепетали мышцы бедер. Тело покрылось влагой. Ничего больше не существовало, кроме этих ощущений во рту и между ног.

Игравшая в салоне музыка умолкла, и сразу зазвучал новый голос – хрипловатый и какой-то бесполый и бесплотный: можно было поклясться, что он принадлежит женщине. Пел Грег Гонзалес, солист группы «Cigarettes After Sex»: «Ничто не сможет больше ранить тебя, малышка». Любимая песня Жужки.

Ирен напряглась и сжала запястье Изабель.

– Нет, – сказала она.

– ?

– Нет, прости, но я не могу.

– Что?

– Я не могу.

Изабель пристально на нее взглянула и убрала руку. Она увидела, как потемнели глаза Ирен, и на веках блеснули слезы.

– Ты можешь хотя бы сказать почему?

Ирен помедлила.

– Это из-за песни… она напомнила мне об одном человеке, который сейчас очень болен… И которого я люблю. Прости.

Изабель Торрес с минуту помолчала.

– Ладно, – произнесла она наконец, медленно покачав головой. – Ладно. Я понимаю. Я отвезу тебя.

И она провела рукой по светлым волосам Ирен.

Ирен вытерла слезы, текущие по щекам. Она не заметила, как помрачнел взгляд мэра, когда та маневрировала на дороге, чтобы развернуть машину и уехать с поляны.

Габриэла разглядывала себя в зеркале. На ее лице не было никаких следов ссоры, не то что на физиономии этого легавого. Но она знала, что пожалуйся она, поверят ей, а не ему. Он мужик: предатель и агрессор. Что бы он ни сделал. Или не сделал.

Еще через секунду она пыталась разбить себе голову о зеркало, а потом позвонить жандармам. Ей надо было хоть что-то сделать… Он не мог вот так скрыться.

На глаза навернулись слезы. Слезы бешенства и разочарования. Ее макияж потек. Она взяла салфетку и принялась яростно тереть лицо.

За ее спиной из тени выступил чей-то силуэт. Габриэла краем глаза заметила его отражение в зеркале, но не обернулась, а продолжила снимать макияж как ни в чем не бывало.

Сзади прозвучал голос:

– И за это он тоже заплатит, не переживай… И за это, и за все остальное.

Воскресенье

49

Можно ли сказать, что часть ответственности лежит на нем? Или это Габриэла манипулировала им и силой затаскивала к себе в постель? Нет. Никто его не заставлял силой… Он уже большой мальчик и способен сказать «нет». Стоп. В любое время.

Он знал, что наделал глупостей. Даже если ему и удалось сразу исправить ошибку, он все равно изменил своим принципам. И был готов изменить Леа. Нет, он уже ей изменил. Вся эта игра с пальцами, погруженными в тела друг друга… Какая разница, в рот или… Тьфу!.. Нет, неспроста все это. Да ничего и не бывает просто так.

В отличие от толпы, жаждущей простых истин, от политиканов, торгующих и упрощениями, и перегибами, от идеологов, верящих в собственное вранье, судьи, адвокаты и сыщики знают, что все ситуации отличны одна от другой. Как и те, кто оказался в этих ситуациях.

Восемь утра. Воскресенье. Сервас снял с торса тейпирующие пластыри и оглядел себя в маленьком зеркале в ванной. Раны почти затянулись, синяки пожелтели. Выйдя из-под душа, он уже собирался одеться, когда на ночном столике завибрировал телефон.

Он взглянул на экран.

Ирен… На какую-то долю секунды его охватил страх… А вдруг это Габриэла? Вдруг она осмелилась? Он схватил мобильник, стоя одной ногой в брючине, которую успел натянуть, а другую таща за собой, как ящерица свою шкурку во время линьки.

– Да?

– Ты где?

– В гостинице, заканчиваю одеваться. А что?

– Кое-что произошло в доме Тео, ну, того мальчика…

Он глубоко вздохнул.

– Что там случилось?

– Может, это и ерунда, но родители мальчика кое-что обнаружили у него в комнате.

Он уже собирался спросить, что именно, но она отсоединилась.

Я вижу его, и он меня видит.

Он ничем не отличается от остальных.

Он считает себя более справедливым, честным и менее коррумпированным. В общем, самым лучшим. Он считает, что все его сомнения и проблемы – это доказательства его правоты и гуманности.

Он глубоко и искренне считает себя гуманным.

Но он ошибается.

Он такой же слабый, аморальный и не достойный прощения, как и все остальные. Как и они, он не уйдет от наказания. Все его добрые чувства, личная мораль и попытки стать хорошим человеком его не спасут. Попытки сами по себе ничего не значат.

А зачем же отказываться от вознаграждения?

Он даже сам не знает, насколько на них похож.

В глубине души все считают себя добрыми людьми и полагают, что ведут себя правильно. И воображают, что живут достойной уважения жизнью. Даже тогда, когда унижаются, врут, ошибаются или предают. В их глазах эти грехи простительны. Ничего опасного. Ничего особенного.

Они никогда никого не убивали и не грабили.

Они думают, что и в очередной раз выйдут сухими из воды. Но эта эпоха закончилась. Все. Конец.

То время, когда они могли все себе позволять, как ни в чем не бывало заниматься своими делами, не замечая страданий, нищеты и того зла, что тянется за ними в кильватере, миновало.

Пришло время их раздавить, как давят ядовитых змей. Сапогом. Каблуком. Конец всем отсрочкам и проволочкам, красивым разговорам и добрым чувствам. Так встретим же грядущее варварство, хаос и страх.

Дрожите, порядочные люди. Волки уже здесь. Они найдут вас даже в домах. Они вытряхнут вас из постелей. Они заберут ваших жен, мужей и детей. Заберут у всех.

Это цена, которую вы заплатите.

Невиновных не бывает. Заплатят все.

А он – в первую очередь…

50

– И еще вот это. Это бросили в почтовый ящик жандармерии, – сказала Циглер, когда Мартен присоединился к группе.

Она протянула ему листок формата А4 с напечатанным текстом, уже положенный в файлик, чтобы опечатать его как улику.

Отныне око за око. ACAB.

ACAB – это «All cops are bastards», «Все копы – ублюдки». Это изречение появилось во время крупной стачки британских шахтеров в 1984 году. Забастовка продолжалась год. Маргарет Тэтчер тогда не уступила, чем и заработала себе прозвище «железная леди». Шахтеры ничего не добились. Тогда погибли три человека: двое бастующих и один шофер такси, которого убили за то, что он вез штрейкбрехера. С этой стачкой пришел конец рабочим профсоюзам Великобритании.

– Восхитительно, нечего сказать, – пробурчал Сервас.

– Изабель Торрес тоже получила письмо.

– Что было в письме?

– Если она ничего не предпримет, они сожгут мэрию.

– Так… Мы живем в поразительное время. Если уж ты мне сообщила, что родители Тео что-то нашли у него в комнате, то это, должно быть, что-то интересное.

– Пошли, я тебе в машине все объясню.

Веб-страница в планшете Тео. Мать вошла к нему в спальню без предупреждения, и ее насторожило то, как быстро он спрятал под одеяло планшет.

Она отбросила одеяло и успела схватить планшет прежде, чем Тео закрыл страницу. Изображение на экране сначала вызвало у нее любопытство, а потом напугало… Просматривая потом это изображение, они поняли почему. Это была динамичная закольцованная анимация. Силуэт человека спиной к зрителям шел по темному, очень узкому коридору, который выводил на освещенную луной поляну. Ее окружали очень высокие, словно в древних сказаниях, деревья. Они тенями врезались в усыпанное звездами небо. В этом пейзаже было что-то необычное, что-то нездоровое, и Сервас через несколько секунд уловил последовательность изображений, которая повторялась раз за разом. Рты. Крошечные рты тайком, почти на пороге сознания, возникали на деревьях, корчась в жестоких улыбках или беззвучно крича, и почти сразу исчезали. И в то же самое время из травы десятками, как грибы после дождя, вырастали человеческие черепа, чтобы так же быстро исчезнуть.

Цикл длился всего несколько секунд, но и этого хватало, чтобы после второго или третьего раза возникало ощущение болезненной дурноты. Такие анимации часто попадались в интернете. Однако Сервасу стало не по себе при мысли, что одиннадцатилетний ребенок каждую ночь любовался этим мрачным зрелищем.

Через несколько секунд анимацию сменил абсолютно черный экран, на котором огненные буквы складывались в такую фразу:

Добро пожаловать в

КОГДА РОДИТЕЛИ СПЯТ

Дальше следовало указание: Введи пароль и присоединяйся к нам.

Циглер вглядывалась в экран, и Сервас заметил, что она побледнела. Она посмотрела на Тео, который с недовольным видом забился в угол.

– Что это такое, Тео?

– Это игра.

– Игра?

– Да.

– И ты знаешь пароль?

Он немного помолчал.

– Нет.

Ясное дело, врет. Сервас пристально вглядывался в экран и спрашивал себя, что за новый кошмар возник на пути, и куда заведет их эта история? Когда родители спят… Что же происходит, когда родители спят? Имеет ли эта веб-страничка отношение к убийствам? Такая мысль показалась ему абсурдом. Нелепицей. Но, может быть, она имеет отношение к человеку, с которым Тео встречался в лесу? Может быть, они общались через эту страничку и пользовались ею, чтобы посылать друг другу сообщения? Силуэт на рисунке Тео… Кто был этот человек? И в очередной раз Сервас почувствовал себя в кольце собственных страхов и кошмаров, которые начали обретать плоть в этой чертовой долине. Зачем он сюда приехал? Надо сказать, что все началось с того полуночного звонка Марианны.

– Надо бы вызвать Габриэлу Драгоман, – сказала Ирен, переведя взгляд с планшета на мальчика.

Сервас вздрогнул.

– Не надо.

Он повернулся к Тео:

– А как ты вышел на эту игру? Кто тебе ее показал?

Мальчишка явно был растерян. Он заерзал, стал грызть ногти и теребить воротничок пижамы.

– Один мой друг.

– А как зовут твоего друга?

Снова колебания и беспокойство.

– Я не имею права сказать.

Ирен и Сервас переглянулись.

– Почему, Тео?

– Потому что… ну… Не имею, и все…

– Твой друг тебе запретил?

Парнишка кивнул. И вдруг Сервасу кое-что пришло в голову.

– Тео, твой друг – он ведь взрослый?

К его великому удивлению, Тео затряс головой: нет. «Что-то тут не клеится, – подумал он. – В лесу с ним был взрослый. Или он врет нам сейчас».

– Нет? Это твой ровесник?

Снова молчаливое отрицание.

– Но он старше тебя?

Тео утвердительно кивнул.

– Это единственный друг или таких, как он, несколько?

Парнишка явно колебался. Похоже, спрашивал себя, имеет ли он право отвечать на этот вопрос.

– Несколько…

Значит, группа… Со своими законами, тайнами, своими правилами, как бы просты они ни были.

– Хорошо, допустим. Но ты не имеешь права нам сказать, кто это.

Снова утвердительный кивок.

– Почему?

– Если скажу, меня убьют.

– Что?

– Они убьют меня, если я скажу.

По телу Серваса пробежала дрожь. «Обычная мальчишеская клятва», – подумал он, чтобы успокоить себя.

– Ты их боишься?

Он заметил, как застыло лицо мальчика, прежде чем тот кивнул.

– Тео, а кто этот человек, что был с тобой тогда в лесу? Как его зовут?

Молчание.

– Как его зовут? Скажи мне.

Он подождал. Снова никакого ответа.

– Тео, тогда в лесу с тобой был взрослый человек?

Мальчик кивнул.

– А как ты с ним познакомился?

Молчание.

– Тео, как его зовут? Ты должен мне сказать, как его зовут, Тео. Я не выйду отсюда, пока ты мне не скажешь, как его зовут.

Молчание.

– Тео, ты должен мне сказать…

Никакой реакции.

– Тео, но тебя придется отправить в тюрьму, если ты не скажешь…

– Мартен, – тихо сказала Ирен, сидевшая рядом.

Оба увидели, что мальчик поднял на них глаза, полные слез.

– Ты хочешь в тюрьму, Тео?

– Мартен… – настаивала Ирен.

Мальчик затряс головой.

– Ты что, и правда, хочешь в тюрьму?

Он так сильно тряхнул головой, что слезы закапали на палас.

– Тогда скажи мне, кто это был…

– Боже мой, Мартен… – выдохнула Ирен.

– Месье Делайе.

– Вот черт, Делайе… Ты думаешь, что…

– Я не знаю…

Они стояли в коридоре перед закрытой дверью спальни. Мальчика они оставили за дверью.

– «Когда родители спят», – сказала Циглер. – Господи. Мальчишка одиннадцати лет и эти жуткие штучки…

– Конечно же, он знает пароль и заходит на сайт, – заметил Сервас, глядя на крошечные рты, которые, корчась, орали в тишине на лесной поляне.

– Надо найти того, кто создал этот сайт. И еще связаться с тем, кто его разместил, и выведать этот чертов пароль.

– У вас есть свой человек в IT-службах?

– Есть. А пока что мы конфискуем вот это, – сказала она, потрясая планшетом. – И надо быстро ехать к Делайе…

Они прошли по обшитому панелями коридору в гостиную, где их дожидались родители Тео.

– Он сказал вам, что это такое? – спросила мать.

– Это игра.

– Игра?

– Да. Не волнуйтесь, – соврала Ирен, глядя на ее обеспокоенное лицо.

Отец ничего не сказал. Только посмотрел на них нездешним взглядом. И Сервас спросил себя, удастся ли когда-нибудь Христу из Эгвива покинуть Мали и снова оказаться среди них. Может быть… Со временем… На данный момент он был одет в белый балахон и бродил по гостиной босиком. На полу Сервас заметил гантели и захваты для отжиманий, а в дверном проеме был закреплен турник.

Он явно готовился…

Вот только к чему?

51

Никакого движения. Дом Жильдаса Делайе был тих и молчалив. Они трижды позвонили, но им никто не ответил, и тогда Циглер сделала знак слесарю. Следом за ними по узкому коридору, уходящему ниже уровня улицы, шли двое перепуганных соседей. В полном соответствии с законом их призвали в понятые.

– Вперед, – сказала Циглер жандармам. – Ищите повсюду, в каждом уголке.

Она бегло взглянула на фотографии на стенах – те самые, где была изображена женщина, которая никогда не улыбалась, – потом вошла в гостиную, где Жильдас Делайе их когда-то принимал. Там стоял все тот же запах: запах одинокого мужчины, давно махнувшего рукой на гигиену.

Сервас пробежал глазами по переплетам старинных книг. Старые издания «Человеческой комедии»[61], романов Стендаля, и рядом Барре, Моррас, Леон Доде, Монтерлан, Дриё ла Рошель, Жуандо, Шардонн… Он нахмурился. Литературные вкусы Делайе явно соответствовали его политическим взглядам и отдавали той же затхлостью, что и его жилище[62]. На стеллажах он заметил еще несколько старых номеров «Нувель ревю франсэз» времен Дриё[63] и «Аксьон франсез»[64]. Коллекционер… Но с определенным уклоном.

Он начал понемногу понимать, кто был на самом деле Делайе. Учитель жил в прошлом и в своей ненависти. Вероятно, это проявилось не сразу, но, несомненно, обострилось после смерти жены и после того, как он обнаружил, что сын – наркоман. Он ненавидел молодежь, ненавидел родителей учеников, современную жизнь… Неужели этой ненависти было достаточно, чтобы убить? Что делал Делайе прошлой ночью в компании Тео? Зачем бродил по лесу с одиннадцатилетним мальчишкой? Сервас содрогнулся. Этот дом напоминал один из кругов Ада. Концентрическую вселенную… Один круг внутри другого: Эгвив ведь и сам оказался заключен в круге гор и долин. И выхода из круга пока не было… Ад в миниатюре, где, как микроорганизмы в питательном бульоне, росли и развивались ненависть и жажда мести.

Этот образ – круги Ада – вызвал в памяти Серваса послание, которое Делайе обнаружил у себя в почтовом ящике. Может, он сам его туда и опустил?

Он прошел мимо двух понятых, застывших в середине коридора. Теперь он знал, что будет искать: тайники, ящики, запертые на ключ, укромные уголки в шкафу за одеждой… Вырезки из газет, фотографии… Такие, как Делайе, не в состоянии отказаться от трофеев и будут обязательно их где-то хранить. Они считают себя выше сыска и самой юстиции, они все это презирают.

А жандармы пусть роются, вытряхивают, открывают. Отсюда было слышно, как они работают и как тяжело скрипит пол от их шагов.

Дом был полон старых книг, пыли и всякого безобразного старья. Но интересы Жильдаса Делайе мало походили на интересы настоящего антиквара. Скорее, на интересы скопидома.

Он вошел в кабинет. Скромная обстановка, письменный стол темного дерева, заваленный бумагами, большой стационарный компьютер с системным блоком, экраном и клавиатурой.

Что-то было не так. Он не мог представить себе Делайе, заходящего на сайт «Когда родители спят». Староват он для такой игры.

В доме ни следа современной техники, разве что телевизор и компьютер. Но почему Тео согласился прийти на встречу с учителем глубокой ночью? Он ведь далеко не смельчак. Ему наверняка было очень страшно. Сервас был готов побиться об заклад, что мальчик знал, с кем идет на встречу. О чем они говорили ночью в лесу? И как Делайе удалось выманить мальчика из дома?

Ясно одно: их было двое, ребенок и взрослый.

И, по словам Тео, взрослого звали Жильдас Делайе.

Сервас достал и надел латексные перчатки и быстро посмотрел на дверь. Ему нельзя было этого делать – ведь он просто наблюдатель. Потом включил компьютер. Никакого пароля, прямой доступ. На первый взгляд, в компьютере не было ничего особенного. Он открыл историю поисков. Делайе ее не удалял. А может, схитрил и удалил только те запросы, которые могли его скомпрометировать. Или соединялся с сайтами, требующими особого внимания, каким-то тайным способом.

Затем он осмотрел стол. Письменные работы учеников, приготовленные для проверки, заметки, книги по школьному курсу. Ящики стола тоже не дали никаких ответов. Выйдя из кабинета, он увидел в другом конце коридора закрытую дверь.

Сервас подошел, повернул ручку и толкнул дверь. Жалюзи были закрыты, и комнату заливал смутный, сероватый дневной свет. Он сделал всего один шаг, и сердце сразу забилось. На секунду ему показалось, что у него галлюцинация.

Его пристально разглядывала дюжина разных зверей, готовых прыгнуть и наброситься. Он нервно сглотнул.

Все чучела были расставлены на деревянном столе в центре комнаты, и их морды находились как раз на уровне лица стоящего человека.

Темная переливчатая шерсть, жесткая, как малярная кисть, оскаленные острыми зубами морды, сильные, мускулистые лапы, гладкие перья… Но самое главное – глаза: пристальные, злобные или вытаращенные от страха. Лиса. Сорока. Куница. Барсук. И даже олененок.

На него глядели мертвые глаза. Целый круг зрачков впился в него беспокойно и тревожно. Популяция призраков. Все эти создания когда-то были живыми. Они бегали, летали, охотились, ели. А теперь они мертвы, но тщательно расставлены, как в театральной мизансцене. Как жертвы преступного дуэта? Сервасу вдруг стало нехорошо. Его обдало волной жара, голова закружилась, ноги ослабели, а стены медленно завертелись вокруг него. Чтобы не упасть, ему пришлось схватиться за стол.

Он закрыл глаза, потом снова открыл и сделал глубокий вдох.

Дьявольщина, что это с ним такое? Он подождал, пока успокоится дыхание, а тело обретет хотя бы относительное равновесие.

Может быть, это последствия ночной гонки в карьере… А может, стресса… Будущий дисциплинарный совет и предстоящая возможная отставка подсознательно делали свою работу. Хотя он и заставлял себя не думать об этом, но все равно знал, что какая-то часть его мозга не выпускает это событие из поля зрения. А может быть, с ним сейчас случилось то же, что случалось с Гюставом.

Он поспешил выйти и в коридоре столкнулся с Ирен.

– С тобой что-то не так? Ты очень бледный.

– Да нет, все в порядке.

– Не похоже… Что там, в этой комнате?

– Ничего, только чучела животных.

Она удивленно на него взглянула, и он открыл дверь.

– Это может быть как-то связано с любителем мизансцен, тебе не кажется? – спросила она, внимательно оглядев зверей с порога.

Он кивнул.

– Вот-вот, и я подумал то же самое.

– Но пока зацепиться почти не за что…

– Может, где-нибудь здесь есть еще тайник…

– Ну, а сам-то он где, будь он неладен? На звонки не отвечает. А если он вообще сбежал из долины?

Они подошли к входной двери и вышли на маленькую площадь. Сервасу не хватало воздуха. Надо выкурить сигарету. Закурил он не без угрызений совести. Но жвачка кончилась. Ай, да ладно, вернемся снова к угрозе рака гортани…

– Отсюда не так-то легко выбраться, – заметила она. – Надо либо знать все тропы, ведущие в соседнюю долину, либо идти напрямик через лес.

– Думаешь, он так и поступил?

– Вероятно, испугался, когда увидел, что кто-то направляется к дому Тео…

– Никуда он не сбежал, – вдруг сказал Сервас, вглядываясь в площадь и в церковь на другой стороне, за лабиринтом улочек. – Он все время находится здесь. Этот уникальный спектакль он готовил слишком долго, чтобы от него отказаться. Для него это территория охоты. Здесь он чувствует себя всесильным. Это входило в его план: заставить нас явиться сюда. Здесь он за нами следит, он нас контролирует и все время нас опережает. Он здесь, никуда он не делся…

Ирен напряглась и взглянула на него.

– Ты хочешь сказать… они здесь… Помнишь идею о преступлении, совершенном вдвоем?

Не сводя глаз с церкви, он продолжал:

– Да… Они все время там… И второй – всего лишь пособник, ведомый. Он в подчинении у первого и слушается его. Власть и контроль полностью в руках одного из них. Это он играет роль Бога.

52

– Хост этого сайта, несомненно, размещен где-то в офшорах, – заявил специалист по компьютерам.

Он только что прилетел на вертолете. Рыжий парень лет тридцати, вместо униформы – футболка с надписью «Звездные войны». Он собирался осмотреть планшет Тео, а заодно состояние сети и скорость интернета в долине.

– Офшорный хостинг, – уточнил он, глядя на удивленные лица жандармов, – это служба размещения сайтов, которая дает вам доступ к серверам, расположенным в Панаме, на Бермудах, на Багамах или в России, то есть вне пределов досягаемости здешней администрации.

Он оглядел всех по очереди.

– Чтобы сайт был доступен круглосуточно, надо, чтобы он был размещен на сервере, постоянно соединенном с интернетом. Технически можно разместить свой сайт самостоятельно, но при условии достаточно высокой скорости отдачи. Так как заходящие на сайт совершают главным образом загрузку, то сервер, со своей стороны, перемещает информацию в обратном направлении – на отдачу.

Сервас ничего не понимал в этом, зато Ирен и Ангард, похоже, что-то улавливали.

– Тем не менее ему, видимо, посоветовали прибегнуть к хостингу. И, скорее всего, речь идет о хостинге анонимном. Как указывает само название, эта служба не требует от вас себя идентифицировать, и вы можете зарегистрироваться через VPN или «Tor»[65].

Он повернулся к экрану.

– Я должен взять все это под контроль. Как только я найду пароль, я дам вам знать. И мы увидим, каким образом его кодировали, а заодно поймем, с кем имеем дело: с настоящими профи или с любителями.

Он принялся печатать. Кто-то задернул шторы, чтобы сохранить полумрак в маленьком кабинете, и экран мрачно светился в середине. Они пока перешли в соседний кабинет, к Ангарду.

– Почему не допросили мальчишку, чтобы он назвал пароль? – спросила Циглер.

– Он ничего не скажет, – ответил Сервас. – Он слишком напуган.

– Кем? Чего он боится? Он же назвал нам Делайе.

– Это всего лишь говорит о том, что боится он не Делайе.

Ирен бросила на него быстрый беспокойный взгляд. Он выглянул в окно. Покрытое облаками небо выглядело черным, хотя была всего середина дня. Оно буквально давило. Серваса все сильнее и сильнее одолевала тревога. Что-то вот-вот должно было случиться. Преступная двойка не станет сидеть сложа руки.

А Марианна? В эти дни события буквально сыпались одно за другим, и он совсем забыл, что ему надо поторопиться. Но каким образом?

Тревога сидела внутри, как сжатый кулак.

– Надо что-то делать. Мы не можем просто сидеть и ждать. Надо…

– Делайе, – объявил хипстер, войдя в кабинет вместе с порывом ветра, – занимался спелеологией. У него нашли обвязку, каску и еще кое-какое снаряжение. Мы только что связались со спелеоклубом Коменжа.

Все повернулись к нему.

– Члены клуба говорят, что здесь неподалеку есть карстовый колодец, куда он любил наведываться. Вход туда находится в десяти километрах отсюда, и этот подземный каньон сообщается со всеми ответвлениями самой крупной спелеологической сети Франции.

Брови Циглер поползли вверх.

– Сеть «Тромб», названная по имени знаменитого спелеолога Феликса Тромба, родившегося в этом регионе, – пояснил он, заглянув в свои записи, – имеет в длину сто семнадцать километров и около пятидесяти семи входов… По ней можно легко выйти из долины. Возможно, Делайе боялся, что все горные тропы охраняются.

Он развернул на столе карту региона и указал на крестик, поставленный ручкой. Ирен и Сервас недоверчиво переглянулись.

– Этот вход здесь, – удивленно спросил Сервас, – в Коменже?

Он никогда об этом не слышал… А ведь в детстве часто бывал с родителями в этих горах.

– Но если снаряжение у него дома, то, может, он и не полез в каньон, – предположила Ирен.

– Я тоже сначала так подумал, – отозвался хипстер, – и задал вопрос президенту клуба. По его мнению, у спелеолога должно иметься несколько комплектов снаряжения.

Она кивнула:

– Хорошая работа.

Сервас увидел, как хипстер еле заметно улыбнулся. Циглер взяла карту, сделала знак Ангарду, и оба вышли из кабинета. Выглянув на улицу, Сервас вгляделся в темное небо, клубящееся гигантскими завитками облаков, которые скручивались и раскручивались над крышами Эгвива.

Изабель Торрес подняла глаза к вершине огромного дерева. Его двенадцать метров в высоту и шестьдесят сантиметров в диаметре возвышались над утрамбованной землей подальше от домов, поднимаясь прямо к облакам. А эти предвестники грядущего дождя сильно беспокоили мэра.

Ствол снизу доверху был весь в трещинах. В вертикальные желобки забили деревянные клинья, чтобы их раскрыть, и муниципальные рабочие натолкали туда соломы и стружек, чтобы дерево лучше горело. А спиленные ветки и вязанки хвороста сложили у подножия этого гигантского тотема, врытого в землю.

Их тоже беспокоило облачное небо. Сегодня ровно в 21.45 мэр должна будет разжечь костер согласно древней традиции этого района Пиренеев. В народе его называют Огонь Святого Иоанна, и он, как и многие праздники периода летнего солнцестояния, несомненно, восходит к ритуалам, приуроченным к сбору урожая. Не исключено, что и к шумерским праздникам, посвященным смерти и возрождению бога Думузи. Пришедшие позже христиане приспособили этот ритуал к своим верованиям и сделали это примерно на том же уровне, на каком Голливуд повествует нам об истории человечества.

Однако небо было не единственным, что тревожило мэра. Накануне она собрала муниципальный совет, чтобы получить ответ, стоит ли утверждать праздник.

Учитывая сложные обстоятельства…

Решение было принято.

Праздник утвердить.

«Ладно, – подумала она. – Быть празднику, так быть. Но что произойдет, если, как бы случайно, убийцы решат воспользоваться моментом и напасть?» И те же, кто требовал утвердить праздник, начнут ее упрекать в том, что она его не отменила. Отвечать в любом случае придется ей. И все, кто вместе с ней принял это решение и поддержал ее, сразу же об этом забудут. Совсем как обезьяны бонобо, у которых конфликты в стае разрешаются чаще всего тем, что все валят на козла отпущения.

«Да, – снова подумала она, – как они отреагируют, если в эту ночь совершится новое преступление?» Она осторожно огляделась вокруг, словно боясь, что кто-то подслушает ее мысли. Потом еще раз подняла глаза к огромному тотему. А что, если еще какие-нибудь силы задумают испортить праздник? Ну, к примеру, Уильям Герран со своей милицией… Жандармы заняты преследованием убийц, но Ангард пообещал ей выделить полбригады для обеспечения безопасности. Полбригады, конечно, не бог весть что… К тому же разгореться может не только этот костер.

Стояла полная тишина.

Вход в каньон оказался немногим шире, чем обыкновенный водосток. Вокруг дыры раскачивались листья, их шевелил теплый воздух.

Сервас взглянул на серое, набухшее облаками небо. Приближалась гроза. Не самое лучшее время, чтобы рискнуть спуститься.

К тому же ему не больно-то и хотелось: он страдал клаустрофобией. Даже в кабинах лифта ему было не по себе. А тут целая сеть коридоров и пещер, которые уходили на четыреста метров под землю… Нет уж, благодарствуйте.

Они уже имели удовольствие сплющиваться на каждом крутом вираже, когда спускались вниз на слишком резвом лесовозе.

А дальше, надев горные ботинки, шли пешком по бездорожью до самого входа в каньон у подножия горы.

Он ждал, что перед ними откроется вход, как в фильме «Битва за огонь»[66] или в пещере Мас-д’Азиль[67] в Арьеже. Вместо этого пришлось на четвереньках протискиваться в обыкновенную дыру, похожую на кроличью нору. Для него нора была слишком тесной. В кустах у самого лаза он заметил бутылки из-под кока-колы, сигаретные окурки и фантики от конфет. Место явно пользовалось успехом.

– И что нам тут делать? – спросила Циглер.

– Откуда у вас этот список? – спросил аббат.

С другой стороны фигурной решетки, в полумраке исповедальни, пахнущей ладаном и сырым камнем, помолчали.

– Это так важно, отец мой?

– Двое из этого списка умерли, с тех пор как вы мне его дали… Будут и еще смерти?

Дама, сидевшая по ту сторону решетки, воздержалась от ответа. Отец Адриэль впустил ее через дверь, выходившую на маленькое кладбище и лес. Обычно эту дверь называют «вратами мертвых».

– Я обращусь в полицию, – сказал он.

– Вы связаны тайной исповеди, – напомнили ему таким тихим голосом, что ему пришлось напрячь слух.

– Даже когда на кону человеческая жизнь?

– Да кто вам это сказал?

– Я все равно должен рассказать тому полицейскому…

– Он не лучше остальных.

– Вы хотите сказать, тех, что уже погибли? За это их и убили? Что вы об этом знаете? Исповедуйтесь!

В ответ на такое приказание в крошечной исповедальне раздался звонкий смех. Он, как мячик сквоша, запрыгал от стенки к стенке, и аббату вдруг стало тесно и душно.

– Отец мой… отец мой… Всему свое время. Вы уже однажды получили право на мою исповедь.

– В которой оказалось много белых пятен, – сказал аббат.

– Настанет время – и пятна заполнятся…

Аббат избегал поворачивать голову влево, где за решеткой был виден профиль собеседницы, а старался смотреть прямо перед собой.

– Что же касается тайны исповеди, – сказал вкрадчивый голос, от которого у аббата волосы на затылке встали дыбом, – то только три профессиональные тайны с точки зрения канонического права являются безусловными. Это врачебная тайна, адвокатская тайна и тайна исповеди. Она не терпит никаких исключений, а нарушившему ее грозит отлучение от церкви. Перечитайте кодекс канонического права, отец мой.

«Да, – подумал аббат. – Исповедник, нарушивший священную тайну, подлежит отлучению latae sententiae[68], утверждаемому апостольским судом». Канон 1388. Для французского же закона единственным исключением была исповедь о преступлении, совершенном в отношении ребенка младше пятнадцати лет. Кроме таких случаев священник мог исповедовать убийцу, но должен был хранить тайну исповеди. Но насколько мучительным и унизительным это оказывается для исповедника, который разрывается между соблюдением тайны и собственной моралью, не интересует никого – ни Бога, ни людей.

«Душа человеческая – бездонный колодец, – думал аббат, – куда священник должен погружаться один, сам себя обрекая на встречу с бесчисленными грехами человечества, которое, вместо пути мудрости, давно уже избрало себе дорогу безумия, мрака и резни».

– Я мог бы рассказать тому полицейскому все, что знаю, но что не входит в тайну исповеди, – заметил он.

Мысли его вернулись к той ночи, когда полицейский позвонил в дверь аббатства и когда они вместе потом прочесывали лес.

– Но вы этого не сделали…

– Нет.

– Почему?

Отец Адриэль искал подходящий ответ, сознавая, что из исповедника превратился в исповедуемого.

– Потому что вы попросили у меня защиты.

– Нет, отец мой… Потому что вы боялись последствий.

– Я ничего не боюсь.

Но из его голоса вдруг исчезла уверенность. Он уже был не пастырем, как ему и полагалось быть, а, скорее, овцой, которая отбилась от стада и чувствует близость хищника, совсем как овечка месье Сегена.

– Ну, конечно, вы боитесь. Я отсюда чувствую ваш страх…

За решеткой фыркнули. Под священническим платьем аббат почувствовал, как все тело покрылось мурашками.

Его мысли пытались выскользнуть из этой деревянной клетки, но только метались, не находя выхода, как птица, случайно залетевшая в дом.

– Если бы не было той тайны, вы пребывали бы в ранге надоедливого свидетеля, отец мой, – прошелестел голос почти у его самого уха.

Аббат ощутил, как у него под бородой ходуном заходил кадык.

Замечание таило в себе угрозу, и он почувствовал, что весь взмок, хотя в аббатстве было прохладно.

– Я догадываюсь, что ваше желание предотвратить дальнейшие преступления вступает в противоречие с долгом священника, – продолжала она сладчайшим шепотом. – Но никакой связи между моими признаниями и этими преступлениями нет. Уверяю вас.

Но он уже понял, что не верит ни единому ее слову.

– Тогда зачем было давать этот список? И почему имена жертв стоят вначале?

– В этом списке есть и другие имена…

– И этих людей вы тоже собираетесь убить?

Он содрогнулся. И зачем он только это сказал? Но это было сильнее его.

– Я?

Вот черт, надо было помалкивать. Он прикусил нижнюю губу и задышал тяжело, как бык.

В нефе не было никого, кроме них. Он был бы рад, если бы кто-нибудь из братьев пришел менять свечи или вытирать пыль на хорах.

Он немедленно положил бы конец исповеди и быстро вышел бы из исповедальни.

Но никто не приходил, и в нефе не было никого, кроме них.

– О чем вы думаете, отец мой?

– Думаю, что я в вас ошибся.

– Вот как? И каким же образом?

– Вы не овца, вы – волк.

Тишина. Запах воска пополам с запахом страха. И дыхание двоих: один дышит с трудом, другая – спокойно. Скрипнула скамья, дама встала и подошла к разделявшей их решетке. Тонкий голосок еле слышно зашептал через поперечину, легкое дыхание коснулось его уха:

– А вы, отец мой, кто вы? Овца? Пастырь? Или волк?

53

– Дьявольщина! – сказала Циглер. – Сто семнадцать километров подземных галерей, которые он знает как свои пять пальцев. Он может быть где угодно…

– И, несомненно, мог выйти через любой из пятидесяти семи выходов, – заметил Ангард, который уже стал задыхаться на подъеме из пещеры: форму он явно не держал.

– А кто обычно сюда спускается? – спросила Ирен у проводника-спелеолога, который их сопровождал.

– Это легендарная сеть карстовых пещер и колодцев, одна из самых сложных на планете. Спелеологи съезжаются сюда со всего мира, чтобы в ней побывать. Здесь есть региональные спелеологические клубы, лесные школы, бывает и местная молодежь… Здесь устраивают что-то вроде инициаций для работников предприятий и подростков из социальных центров. Маршрутов здесь более пятидесяти. Большой классический маршрут – по пещере глубиной в триста пятьдесят восемь метров. Есть еще куча переходов из пещеры в пещеру и целая цепь пещер, соединенных в анфиладу. В общем, в трудностях недостатка нет… И вы правы: Жильдас хорошо знает всю сеть. Он может быть где угодно, и найти его невозможно… В две тысячи первом году двадцати спелеологам понадобилось двадцать два часа, чтобы пройти всю цепь пещер.

Сервас разглядывал черную дыру, видневшуюся в чаще среди окурков, бутылок и конфетных фантиков, и представлял себе десятки темных галерей, потаенные залы, колодцы, полные тьмы, стекающей с гор… И тут его вернул к действительности яркий свет налобных фонарей, и он вздрогнул. Как можно любить спускаться в черноту подземелья? Он понимал название одной из пещер: «Смертельная ненависть», оно было подобрано на редкость удачно. Тут затрещал приемник Ангарда.

– Да?

– Капитан, вам надо на это взглянуть…

– Что случилось? – спросил жандарм.

– Возле тотема целое собрание.

– А кто собрался?

– Уильям Герран и его ребята.

– И что делают?

– Пока ничего, но говорят, они хотят испортить праздник.

Ангард в нерешительности покосился на Циглер. Та кивнула.

– Хорошо, мы едем.

Он отсоединился и проворчал:

– Вот черт!

Они осторожно спустились к автомобилю. Сервас подумал, что социальные, географические, исторические и генерационные разломы, проходящие в наше время в этой стране, грозят разрушить здание, давно выстроенное людьми гораздо более мужественными, проницательными, а главное – более ответственными, чем теперешние. Сейчас начало процветать неоманихейство[69]: все должно быть либо черным, либо белым. Никаких оттенков. Никаких серых тонов. Как будто на свете действительно существуют абсолютно виновные люди и люди абсолютно чистые, без малейшего пятнышка.

В пять часов вечера они затормозили перед просторной поляной на выезде из города, где стоял факел Святого Иоанна. На краю поляны вокруг высокого бородача столпилась группа людей. Они молча наблюдали за приготовлениями к празднику.

Здесь же стояла и мэр с двумя заместителями. Они тоже следили одновременно и за приготовлениями, и за собиравшейся толпой. Увидев подъехавшую бригаду, Изабель Торрес быстро направилась к ним.

– Они здесь уже около часа. Мне кажется, что они что-то готовят на сегодняшний вечер. Нельзя ли сделать какой-нибудь упреждающий маневр? Попросить их разойтись?

Ирен пожала плечами.

– Они имеют право собираться, – сказала она. – Закон этого не запрещает. Манифестаций они не устраивают. И общественный порядок не нарушают.

– Но все может измениться, когда соберется народ.

– Вот тогда и будем принимать меры.

Сервас заметил, что обе женщины избегают смотреть друг на друга и между ними увеличилась дистанция. Интересно, что произошло?..

19 часов. Делайе так и не нашли. Бригада вернулась к нему в дом и допросила соседей. Учитель исчез где-то на лоне природы. Улетучился. Подозреваемый № 1 пропал. И найти его надо очень быстро. Иначе над Ирен Циглер и ее следственной группой сгустятся тучи. Но они уже все перевернули вверх дном, а Жильдаса Делайе как не было, так и нет.

– Ну что за паскудство? – то и дело повторяла Ирен.

В 20.00 Ангард заявил, что он со своими людьми идет охранять территорию праздника. Ирен с Сервасом остались почти одни в опустевшем и на удивление тихом здании жандармерии. А тем временем программисту-фанату никак не удавалось взломать сайт «Когда родители спят». «Что же представляет собой компьютерный мир, который существует параллельно с миром реальным, – думал Сервас, – и грозит подменить его собой? Что же будет, когда реальность станет второстепенной, а порождения фантазии и иллюзия – реальными? А разве сейчас это с ними не происходит? Разве можно спасти от погружения в хаос страну, которая уже давно питается химерами, бешеной злобой и ненавистью?»

– Как думаешь, чем все это кончится? – вдруг спросила Циглер.

Она печатала рапорт, время от времени отрываясь от клавиатуры и теребя пирсинг.

– Не имею ни малейшего представления, – ответил он.

– Что же будет, если в мире все так деградирует? Где появится очередная жертва?

– А где, кстати, Кастень? – спросил он.

– Опять улетел. На вертолете.

Ну, ясное дело… Прокурору надо, чтобы его карьера не пошла под откос. Лучше держаться в сторонке от дела, где все идет не лучшим образом. Зато, если Циглер и ее следственной группе удастся быстро поймать преступника, он наверняка присвоит себе часть лавров. Все по-честному.

– Если это действительно Делайе, то кто его сообщник? – неожиданно спросил Сервас. – По-моему, учитель – человек довольно замкнутый, он одиночка…

Она подняла голову от экрана:

– Может, у него и нет никакого сообщника.

Он уставился на нее:

– Как так?

– Я снова подумала о гипотезе доктора Джеллали: нападавших было двое. Правда, она базируется только на том факте, что одна из жертв получила два удара, нанесенных с разной силой и на разной высоте. Но этому есть множество разных объяснений. Например, смена позы жертвы между ударами, что кажется вполне логичным: если тебе дали по башке, ты не будешь стоять на месте и дожидаться, когда дадут еще раз…

– Гм… Доктор Джеллали редко ошибается в своих гипотезах, – заметил он. – Думаю, она и эту тоже имела в виду. Но по какой-то причине ее отбросила. Но есть ведь еще и третья…

– Какая?

– А что, если в ту ночь с Тео в лесу был вовсе не Делайе? Мальчик назвал первое попавшееся имя, чтобы кого-то спасти, и первым в голову пришло имя его учителя.

– Но в этом случае мы снова оказываемся в исходной точке…

– Вот-вот.

Сервас заметил, как изменилось лицо Ирен. В этот момент у него в кармане зазвонил телефон. Номер был незнакомый.

– Да?

– Капитан? Это отец Адриэль…

Он выпрямился на стуле. Аббат говорил очень тихо, почти шептал, но в этом шепоте угадывалось напряжение натянутой струны.

– Что случилось, отец мой?

На другом конце линии сначала долго молчали.

– Я… М-м-м… хочу вам сказать нечто очень важное.

– Я слушаю.

– Женщина, которую вы разыскиваете… я видел ее.

– Что?

Он резко подался вперед.

– Когда?

– Несколько часов назад. Она приходила на исповедь… И уже не в первый раз… Я вам… солгал.

Мартен вздрогнул. Сердце колотилось как сумасшедшее. Он сделал глубокий вдох. Но голосу не хватило твердости и уверенности, когда он спросил:

– На исповедь? Что вы такое говорите, отец мой?

– Она заставила меня пообещать, что я ничего вам не скажу. Она не хотела, чтобы вы ее нашли…

Так. Теперь выдохнуть… Кровь глухо шумела в ушах. Он ничего не понимал.

– Что вы говорите? В чем она вам исповедовалась? Объяснитесь!

– Вы же хорошо знаете, что я связан тайной исповеди… Все, что я могу вам сказать, – она здесь, неподалеку…

– ГДЕ?!

Это он уже крикнул. И увидел, как пристально смотрит на него Ирен. Просто глаз не сводит. Сервас включил громкую связь и отодвинул телефон от уха.

– Этого я не знаю… Она мне не сказала… Но она недалеко, потому что пришла пешком.

– Никуда не уходите! Я сейчас приеду! – сказал он, отпихнув стул и вскочив.

– Есть еще кое-что, – продолжал аббат. – Когда она пришла в первый раз, она принесла список имен. В этом списке фигурировали Камель Эсани и Марсьяль Хозье.

– Что?!

Он поднял глаза на Ирен. Она сидела не шевелясь, словно ее приклеили к стулу скотчем.

– Этот список у вас?

– Да.

– Никуда не уходите! Мы едем! Главное – никуда не уходите!

Телефон стоял в его кабинете, похожем на часовню, на большом деревянном столе, напоминавшем стол Тайной вечери. Он обвел взглядом благочестивые полотна на стенах и христианскую литературу в книжном шкафу. Всю мудрость, накопленную за тысячелетие. Что она значила теперь? В этом мире, где, с одной стороны, все мнения стригут под одну гребенку, а все мысли выхолащивают, а с другой – разжигают ненависть и позволяют совершать чудовищнейшие преступления… Осталось ли здесь место для хоть какой-нибудь мудрости и независимости? Он ни секунды не сомневался, что человечество сошло с ума. И еще меньше сомневался в том, что Зло творит свои дела повсюду, и прежде всего – среди тех, кто хочет навязать другим свое видение Добра. Он был слишком стар и слишком устал, чтобы не видеть, что сражение проиграно. Запад стал на путь к новой эпохе тьмы.

Он тяжело поднялся. Сейчас он чувствовал себя хозяином положения. Он в точности знал, до малейшего движения, что ему надлежит сделать, и эта уверенность его ободряла. Он любил точность. Свою жизнь он подчинил уставу Святого Бенедикта: строгому равновесию труда физического, труда умственного и молитвы. У него были недостатки: холерическая вспыльчивость, нетерпеливость… Он мог слишком жестко требовать от людей того же, чего жестко требовал от себя. Но свои недостатки он обуздывал. Когда он думал об этом сейчас, то понимал, что больше всего в жизни ему не хватало свободы. Он познал восторг, радость и братство, он умел разделять с людьми их чувства, но отказался от свободы, от этого проявления любви к себе.

Выходя из кабинета, поднимаясь по галерее к аркаде и спускаясь два марша лестницы в монастырскую церковь, аббат улыбался.

Пока еще не было слишком поздно…

Он собирался поставить точку последним деянием свободы. Освобождением. Вдруг его пронзила головокружительная мысль: это деяние в глазах Господа и церкви считалось одним из самых достойных порицания – именно поэтому он и видел в нем свое величайшее освобождение.

Войдя в неф через маленькую дверь возле хоров, он ниоткуда не ощутил дыхания Господа. Ничего не ощутил, кроме кладбищенского холода и мрака. Ничего, кроме груды камней, воздвигнутой людьми в знак почтения к отсутствующему Богу. Подумать только, во имя этой отсутствующей величины в одной Франции было возведено более десяти тысяч аббатств и пятидесяти тысяч приоратов. Не говоря уже об остальном мире. Церкви, храмы, мечети, синагоги, бесчисленные шедевры живописи и скульптуры… Нет, человек решительно создание парадоксов и излишеств.

По боковому проходу он дошел дотуда, где накануне оставил стремянку – ею пользовались братья, когда меняли лампочки. Вечерний свет с трудом проникал сквозь высокое окно, сквозь которое виднелась островерхая крыша западной башни.

Алюминиевая стремянка была на месте. Оставалось найти то, что было спрятано за пьедесталом одной из статуй.

54

Они затормозили перед монастырем и быстро как один выскочили из машины. И сразу увидели приора, который шел им навстречу. Должно быть, он услышал шум мотора. Других звуков в долине слышно не было.

С него словно сошел налет высокомерия и враждебности, хорошо им известный.

Глядя на него, Сервас нахмурился, почуяв неладное. Видимо, толстый монах недавно плакал: глаза были еще красные от слез. Под черным наплечником прятались крепко стиснутые руки.

– Произошло нечто ужасное, – сразу же сказал он. – Очень страшное.

– Что? – в нетерпении спросила Циглер.

Но приор отвернулся, не в силах больше произнести ни слова.

Он пошел впереди через вымощенный плиткой двор к старинному проходу для послушников, который вел в монастырь. Дальше они шли по галереям сначала налево, потом направо, поднялись по галерее, ведущей в трапезную, где по стенам стояли каменные скамьи, и дошли до двери в церковь. Дверь вывела их в неф перед хорами, но приор снова свернул налево. И тут Сервас их увидел. Остальных монахов. Они сгрудились в боковом проходе и сейчас очень напоминали зверей Делайе: такие же застывшие, безмолвные, с вытаращенными глазами, уставленными куда-то вверх.

Аббат висел на грубой пеньковой веревке, и петля проходила у него прямо под черной с проседью бородой. Лицо склонилось набок – может быть, из-за сломанных шейных позвонков, – и на нем застыло по-христиански спокойное и безмятежное выражение. Ноги повисли в метре от пола и в нескольких сантиметрах от металлической стремянки, обычно служившей совсем для других целей.

Одна сандалия соскользнула с ноги на пол, и Сервас увидел грязную ступню с длинными скрюченными пальцами. Большой палец отстоял от остальных, словно хватательный палец у шимпанзе.

Он вспомнил, что в 1619 году итальянскому физику и философу Лючилио Ванини, бывшему в Тулузе проездом, отрезали язык и живьем сожгли на костре за то, что он, кроме всего прочего, заявлял, что человек не так уж далек от животных.

Он отогнал эту мысль и сосредоточился на теле и веревке.

Аббат перекинул веревку через горизонтальный брус, скреплявший несущую конструкцию нефа. Он повесился в доме Божьем. Мятеж в чистом виде. На лицах потрясенных монахов застыл ужас.

Сервас спросил себя, сколько же еще ему придется терпеть всю жуть этой долины. Он чувствовал себя на грани полного истощения и нервного срыва. Мысли в голове путались самым скверным образом. Он быстро взглянул на Ирен. Она смертельно побледнела и не отрываясь смотрела на повешенного.

Повернувшись к приору, он поймал его взгляд.

– Тот, кто убивает себя, убивает человека, – сурово сказал приор.

– Святой Августин, – заметил Сервас, и священник не смог скрыть удивления. – Список, – прибавил он.

– Простите?

– Дайте мне список.

Приор явно колебался, потом сунул руку в карман своего белого балахона и вытащил сложенный вдвое листок.

– Благодарю.

Сервас развернул листок и пробежал его глазами, и в мозгу вспыхнула догадка.

Он протянул список Ирен, и она сразу поняла. Порывшись в кармане куртки, она достала оттуда другой список.

Список рабочих карьера, имевших доступ к взрывчатке.

Она ткнула указательным пальцем сначала в один список, потом в другой.

Одно из имен фигурировало в обоих.

Фредерик Розлан.

Тучи рассеялись. Небо быстро темнело и скоро стало совсем черным. Над горами зажглись звезды. Воздух был абсолютно неподвижен, городские огни отбрасывали пятна желтого света. Где-то залаяла собака, и этот звук, то ли далекий, то ли близкий, придавал вечерней тишине ту глубину, какая бывает только у летних вечеров.

Один из служащих мэрии поднес зажигалку к факелу, который держала мэр. Факел сразу вспыхнул и затрещал.

Изабель Торрес торжественно подошла к костру и бросила факел в сложенные у подножия высокого дерева ветки и вязанки хвороста. Этот бросок немедленно запечатлел фотограф.

Пламя пробежало по веткам, потом лизнуло подножие огромного тотема и взметнулось по стволу огненными змеями до самой вершины, и ночь озарилась светом.

Раздались аплодисменты, радостные крики и восторженные свистки.

Изабель изобразила на лице легкую улыбку, положенную по протоколу. Огонь плясал в ее блестящих глазах, но тем не менее она не забывала бросать взгляды на группу людей, с Уильямом Герраном во главе, стоявшую по ту сторону костра. Они развернули транспарант с надписью:

ТОРРЕС В ОТСТАВКУ!

На что он надеялся? Что она позволит ему портить себе жизнь и никак не отреагирует? Подумал ли он о том, что хочет преуспеть там, где все его предшественники один за другим терпели неудачу? Что вряд ли жители Эгвива горят желанием избрать такого, как он? У нее было о нем достаточное количество сведений, которые могли бы сильно подпортить ему репутацию. Например, что он находится на грани банкротства, что он очень мало платит своим работникам и что за ним все время таскается кучка таких же банкротов.

А может быть, Уильяму Геррану просто хочется выделиться из общей массы.

В наше время каждый хочет стать заметной величиной, все равно какой.

Все хотят быть на виду.

Она оглядела площадку, начиная с группы, которая размахивала транспарантом, и переводя взгляд дальше, на высокую пылающую колонну тотема и на горожан, стоящих напротив. Они смеялись и аплодировали, и лица их освещало пламя. Хворост потрескивал искрами, весело отлетавшими в темноту под крики горожан, и она чувствовала на лице жар костра.

И в этот момент источенный пламенем тотем рухнул, и вверх, как стая светлячков, взметнулся целый сноп жарких угольков.

Подростки и молодежь принялись растаскивать горящие головни, как делали каждый год.

Взгляд Изабель Торрес блуждал по площадке, которая сейчас наполнилась людьми, движением и шумом. Она думала обо всем, что за недавнее время произошло в этой долине. Детишки носились между взрослыми, люди смеялись, и дым костра поднимался вверх вместе с криками и искрами. Все, казалось, позабыли об ужасе, что царил здесь. Она задумчиво покачала головой. Человечество обладает способностью отодвигать все худшее, чтобы сосредоточиться на моментах радости. «Но худшее еще не кончилось», – говорила она себе, вглядываясь в пламя, которое танцевало в ее черных глазах, как отсветы пожара танцуют в нефтяной лужице.

О нет.

Ничего еще не кончилось.

55

В 23.00 Фредерик Розлан выключил телевизор, встал и, как был, в шортах, голый по пояс, направился в ванную, прилегающую к спальне. Было все еще жарко и душно, и поэтому он оставил окна открытыми. До него долетали крики и смех праздника. Его дом – одно из приземистых жилых зданий, выстроенных тридцать лет назад, – стоял в нескольких десятках метров от площадки, где воздвигли тотем.

Ох уж этот смех, эти крики посреди ночи, словно сюда согнали все человечество… Он не любил, когда другие радовались. Не любил их голоса, ведь в них отражалось чужое счастье. Его унижало, что другие могут радоваться, а он – нет. От этого он всегда чувствовал себя идиотом. Одиноким идиотом.

Он тщательно почистил зубы, прополоскал горло, сплюнул в раковину и пустил теплую воду. Потом смазал лоб, щеки и кожу вокруг глаз кремом от морщин. Он устал. В карьере сегодня был тяжелый день. Этот гаденыш Жанс… Он ненавидел этого высокомерного и властолюбивого шпендрика. Если когда-нибудь тот его уволит, то он уж наверняка нанесет ему визит. И скажет Люсиль, чтобы бросила этого лузера, который обращается с ней, как с куском дерьма.

Теперь какой-то шум слышался уже совсем близко. Он доносился с улочки. Откуда-то меж двух ларьков. Он высунулся в открытое окно ванной. Сосед, в халате и домашних тапочках, выгуливал двух своих собачонок. Он, видно, тоже не пошел нынче на праздник.

Он заметил, что спина и подмышки стали мокрыми. Даже для лета было слишком жарко. А этот кавардак внизу только усиливал жару. Надо было купить кондиционер, но пришлось выбирать между глотком свежести и поправкой бюджета. Этот ублюдок Жанс платил мало.

Внизу, всего в нескольких домах отсюда, веселье было в разгаре. Смех, крики, а потом еще и сухие взрывы петард. Просто чертовщина. Слава богу, у него есть беруши.

Снова какой-то шум.

На сей раз ему показалось, что звук донесся изнутри дома. Но в такой жаркой и душной ночи звуки долетают издалека и кажутся совсем близкими. Пустив мощную струю в унитаз, он поправил шорты. Когда вошел в спальню, снова что-то зашумело.

– Эй! Есть тут кто-нибудь?

Он бы не удивился, если б какие-нибудь сопляки, воспользовавшись неразберихой возле тотема, залезли в открытые окна что-нибудь стянуть.

Если это так, то они ошиблись адресом. «В этом доме не подают. Здесь вы получите по заслугам на полную катушку», – подумал он, однако занервничал.

– Эй, вы, идиоты! Если вы здесь, то лучше мотайте отсюда! Потому что, если поймаю хоть одного, ему придется провести скверных четверть часа!

Никакого ответа.

Он должен был бы услышать, как они удирают. Но вместо этого до него долетали только звуки праздника и взрывы петард.

Не говоря больше ни слова, он пошел дальше.

Парень он не робкого десятка. Однако, учитывая все, что произошло в долине за последнее время, лучше быть настороже. Он быстро смекнул, что все это имеет какое-то отношение к тому, что случилось несколько лет тому назад. И к человеку, который удрал тогда из Института Варнье.

Из спальни он вышел в гостиную. Телевизор работал, только без звука. Фредерик Розлан застыл. Он точно помнил, что выключил телевизор. Из кухни доносилось какое-то легкое жужжание. Потом жужжание смолкло, и послышался пронзительный сигнал микроволновки, которую кто-то быстро выключил. По телу у него прошла дрожь.

Он не включал микроволновку.

Фредерик Розлан нахмурился и пошел на кухню. Еще с порога он увидел «ноль» на счетчике микроволновки, а когда ее открыл, то отпрянул назад. В нос ему ударил мерзкий запах горелого мяса и перьев.

– Проклятье! – рявкнул он.

На стеклянном круге скрючилось обугленное птичье тельце.

Он устоял и еще раз отогнал от себя страх, но тревога внутри все нарастала. А вместе с ней нарастала ярость. Он был не из тех, кого легко запугать. Эти засранцы еще увидят, из какого теста он сделан.

– Эй, вы, покажитесь, если не трусы! Если вы при яйцах, дери вас черт! – крикнул он.

Через гостиную он прошел к шкафу, что стоял возле телевизора. Застекленная дверь, выходившая в сад, была открыта, как он ее и оставил, и сквозь нее виднелись недвижные листья фикуса в свете уличного фонаря, струящемся в гостиную, как густой желтоватый лак. И ни малейшего движения воздуха.

Ладони у него взмокли, когда он нашарил на шкафу ключ и отпер шкаф. Ружье… Оно исчезло. Должно было лежать на месте, но его там не было. Сзади послышался шорох. Совсем близко.

Он обернулся. В проеме двери между гостиной и кухней виднелся чей-то силуэт. Фредерик Розлан улыбнулся. Это еще что за шутки? Силуэт не занимал и половины дверного проема. Он ожидал чего угодно, но не этого…

– Слушай, черт тебя дери, я не знаю, кто ты есть, но ты мне заплатишь, – просипел он, выступив вперед и вдруг развеселившись.

Когда его сзади ударили по затылку, он на миг отключился, как соскользнувшая с бороздки корундовая игла теряет связь с виниловой пластинкой. Но в следующий миг он стоял на коленях на полу и снизу вверх безмятежно наблюдал уже за двумя силуэтами, стоящими перед ним. Их губы шевелились, но, как он ни поднимал голову, не мог разобрать, что они говорили.

Два силуэта…

Нет, не может быть.

Ему вдруг захотелось смеяться.

Он попытался встать, но оказался на четвереньках между низким столиком и коридором. У него возникло чувство, что он либо в дымину пьян, либо под наркотой. Комната раскачивалась перед глазами, и сильно тошнило.

Он открыл рот и попытался пошевелить челюстью, но затылок пронизала острая боль.

Он поднял глаза.

– Да вашу мать… это вы? Не может быть…

Один из силуэтов спокойно его обошел и встал сзади, и он сразу понял, зачем: обеими руками тот держал железный ломик.

В следующий миг ломик с такой силой опустился ему на голову, что он мгновенно провалился в полную темноту.

56

Он открыл глаза, перед ними все плыло и качалось.

Повернув голову, он увидел себя в зеркале у входа: голышом привязан к стулу, а рот заклеен коричневой упаковочной лентой. Икры ног связаны, а ступни опущены в ведро, прикрепленное той же упаковочной лентой к поперечной перекладине стула. Точно так же закреплены руки за спинкой.

Зрение мутилось от какой-то жидкости, стекавшей по лицу. От нее щипало глаза и текли слезы.

Он сглотнул.

И сразу почувствовал запах, идущий от ведра. Ступни не в воде, и не вода текла по лицу.

Сердце вдруг сжалось от ужаса.

Бензин.

Какого черта…

Но ведь это же просто шутка, розыгрыш, его просто хотят напугать…

Когда же они вернулись и вылили остатки бензина на пол, до него дошло, что они собираются сделать. Ну что за хрень! Фредерик задергался на стуле, но они, видимо, примотали его целым рулоном упаковочной ленты. Он еле мог пошевелиться.

– М-м-м-м-м-м, – рычал он заклеенным ртом.

Это означало: «Прекратите, идиоты!» Но паршивцы только лыбились. Он точно знал, что если его освободят, он им такого задаст… Будет очень больно… Очень.

Ирен затормозила на краю просторной площадки и увидела множество людских силуэтов в освещенном огнем пространстве вокруг огромного костра. В костре потрескивали ветки и хворост, и к небу взвивались тучи искр. Кто-то смеялся, кто-то пел, тут и там бегали ребятишки. А кто-то размахивал горящими головешками, – совсем как на шабаше ку-клукс-клана в Алабаме в шестидесятые годы.

Ирен вылезла из машины и заметила в толпе Ангарда. Она сделала знак Мартену, и они вместе зашагали к Ангарду. Тот наблюдал за небольшой группой на другом краю площадки. Над ними был развернут транспарант «Торрес в отставку!», и вся компания явно выкрикивала какие-то лозунги, но услышать, что они кричат, в таком гвалте было невозможно. В ярком свете костра виднелись только их шевелящиеся губы.

Уже наступила полночь, на ясном небе высыпали звезды. Сервас подумал, что при других обстоятельствах это был бы замечательный праздник.

– Фредерик Розлан… – крикнула Ирен жандарму. – Вы знаете, где он живет?

– Конечно.

Ангард посмотрел на них, и глаза его расширились.

– А что случилось? Вы что-то обнаружили?

– Он ближайший в списке, – сказала Ирен.

– Ближайший… к чему?

– Ближайшая жертва. Ну? Где он живет?

Жандарм повернулся к домам, стоящим по ту сторону площадки, за группой с транспарантом.

– Тут, рядом. Вон, среди тех небольших домиков… А это еще что такое?

Они тоже увидели. Там, над домами, как над костром, взлетали снопы искр. Но это не были искры праздничного костра… Над одним из торговых павильонов теперь разгоралось зарево пожара. Огонь пульсировал, как неровно бьющееся сердце.

– Вызывайте пожарных! – крикнула Ирен Ангарду и помчалась через площадку.

На бегу она быстро взглянула на Серваса, и тот отозвался:

– Я с тобой!

Ирен бросилась в толпу, обогнула костер и прямиком понеслась на группу Уильяма Геррана, который ее увидел.

– Расступитесь! – кричала она. – Дайте пройти!

Сервас сначала подумал, что они откажутся повиноваться, но, поняв, что дело тут не в них, вся компания быстро расступилась перед Ирен, как Красное море перед Моисеем.

Она пробежала мимо низких каменных стенок, окружавших садики при небольших квадратных домах, какие тысячами строили после Второй мировой войны. Потом, держа телефон в руке, помчалась по переулку, где сквозь растрескавшийся асфальт пробивалась растительность.

Дом стоял третьим на улочке. Соседи уже собрались и держались на почтительном расстоянии. Из открытых окон вырывалось пламя, кверху поднимался крутящийся столб черного дыма. Едва они добежали до входа, как послышались сирены пожарных машин.

– Дьявол! – вскрикнула Ирен.

Толкнув заржавевшую калитку, она влетела в садик и тут же затормозила перед зияющей застекленной дверью. Сервас остановил ее, схватив за локоть. Внутри полыхал пожар. Пламя вырывалось отовсюду. Он загородился рукой от жара.

– Ты не сможешь войти, – сказал он.

– Но я уверена, что он там, в доме!

– Ты уже ничего не сможешь сделать, Ирен! В это пекло никак нельзя!

В переулок быстро въехала пожарная машина. Фары на мгновение ослепили их, и они загородились от вращающихся на крыше автомобиля фонарей, ярко освещавших фасады домов и собравшихся зевак. Пожарные в форме выскочили из машины и подбежали к ним. Двое из них уже подсоединяли наконечники к брандспойтам.

– Я думаю, там внутри кто-то есть! – крикнула Ирен бригадиру пожарных.

– Хорошо, хорошо! Отойдите в сторону! Выйдите из сада и не мешайте работать!

Молодой компьютерщик из региональной технической службы слушал в «Ютубе» Моррисси[70]. Альбом «Воксхолл и я». Ладно, допустим, сейчас Моррисси гордиться особенно нечем. К старости он сделался грязным придурком. Но это все ерунда… А разве ерунда его золотой голос, когда он поет «Теперь мое сердце довольно»[71]? Кто лучше Моррисси мог подобрать слова к его сердечной боли, к одиночеству, к хандре, которая его охватывает, едва он проснется, к депрессивной уверенности, что он принадлежит к семейству лузеров, кому жизнь никогда не улыбалась? И потом, разве Ноэл Галлахер[72] не сказал: «Сколько бы ни было написано о любви, ненависти или дружбе, он все равно скажет лучше. Потому что он лучший бард всех времен»?

Вот так-то, черт тебя дери, Моррисси…

Он огляделся вокруг. Можно подумать, что все разошлись по домам. Жандармерия опустела.

Парень крутнулся на стуле, вгляделся в экран. Все оказалось дольше, чем он рассчитывал. Порты и уязвимости он просканировал. Настало время перейти к атаке.

Он не был истинным хакером.

До сегодняшнего дня он занимался только тестовыми вторжениями в виртуальные объекты атаки, подготовленные инструктором. Эта атака будет для него первой реальной. В жаргоне хакеров есть выражения белые шляпы и черные шляпы, джедаи и ситхи. Джедаи – это «хорошие мальчики», хакеры этичные. Ситхи – «плохие мальчики», хакеры агрессивные и недобрые. И сейчас ему, джедаю в белом головном уборе, пришло время на практике осуществить все, чему он научился.

57

– Внутри тело.

Ирен посмотрела на бригадира пожарных. Сервас видел, как она потрясена. И в жаркой, недвижной ночи настал миг всеобщей полнейшей апатии, когда никто не смог вымолвить ни слова. Все началось заново… И они не смогли этого предотвратить. Они опять приехали слишком поздно. Им не удалось его спасти. Сервасу хотелось кричать. Они отдали и себя, и свое начальство в лапы прессы. Так сказать, оказались не на высоте. Теперь потребуют заменить их, чтобы полетели их головы.

На помощь Кастеня рассчитывать нечего: прокурор опять попытается обезопасить себя.

Но это все вещи второстепенные. Главное – погиб человек. И они не смогли предотвратить убийство.

Внутри у него все перемешалось: ярость, печаль, разочарование…

Над переулком стлался тошнотворный запах мокрой гари. Из калитки на асфальт, заросший травой, как паршой, вытекали потоки черной воды. От крыши поднимались десятки мелких дымков. С площадки все еще долетали звуки праздника. Толпа не заметила драмы, разыгравшейся меньше чем за полчаса в нескольких десятках метров. Пожарным удалось нейтрализовать и загасить огонь и не дать ему охватить весь дом. Но Фредерик Розлан погиб.

Это его тело обнаружили в доме.

– Вы снова потерпели поражение, – холодно сказала Изабель Торрес Ирен и Сервасу, буквально расстреляв их взглядом. – И последствия коснутся нас всех.

Она подошла к ним, когда подъехали пожарные. И именно она приняла решение не прерывать праздник: лишние зеваки тут были ни к чему.

– А мне еще предстоит разруливать эту паршивую ситуацию.

Сервас заметил, что мэр нервничает. Как и всякому хорошему политику, ей было свойственно считать себя центром мира. «Однако мир хранит хорошие воспоминания о политиках прошлых времен», – подумал он.

– С этого момента здесь место преступления, – заявила Циглер, не обращая внимания на все реплики и обращаясь к зевакам, стоявшим поодаль. – Эта зона будет огорожена.

Она достала телефон, чтобы запросить помощь, но его экран вдруг засветился.

– Ангард?

– Делайе появился, он здесь, – объявил в трубке жандарм.

Циглер тряхнула головой.

– Что?

– Жильдас Делайе… Я его вижу. В нескольких метрах от меня… В толпе…

Ирен нахмурилась.

– А что он делает?

– Ничего… Вид у него какой-то растерянный. Озирается кругом.

Она ушам своим не поверила.

– Хватайте его! – крикнула она в трубку. – Сейчас же! Мы идем! Делайе, – бросила она Сервасу, – он там, на площади…

Она ринулась бегом обратно на площадь. Сервас быстро взглянул на Изабель Торрес, потом на бригадира пожарных и кашлянул.

– Оставляем вас разруливать эту паршивую ситуацию, – поддел он мэра.

А после счел своим долгом догнать Ирен.

– Что вы делаете?! – визжал Жильдас Делайе в наручниках. – Что вы делаете?!

Он чуть не плакал. Все смотрели на них и отходили в сторону. Толпа следила за каждым их движением, и Сервас с тревогой наблюдал за группой Уильяма Геррана: они тоже не упустили ни одной мелочи в ходе ареста учителя. «Праздник достиг апофеоза», – сказал себе Сервас.

– Что вы делаете? – все повторял Делайе, пока его вели в жандармерию, располагавшуюся в трехстах метрах отсюда.

– Что это у вас? – спросила Циглер, указав на его перевязанную правую руку.

– Я обжегся!

– Вы… что?

– Обжегся!

Ирен взглянула на Серваса.

– И где это вы обожглись? – осведомилась она, пока они быстро шли по улице под взглядами всей столпившейся на площадке улицы.

Делайе поморгал, видимо, сообразив, к чему они клонят.

– Я сжигал одежду жены.

– Через столько лет? – резко оборвала она.

Их шаги гулко отдавались в темноте. Ирен вела Делайе под локоть, руки его были сцеплены за спиной наручниками. Их окружали с полдюжины жандармов. Ангард и Сервас замыкали процессию. Они проходили мимо уличных фонарей, оказываясь то в одном пятне света, то в другом, и тени то обгоняли их, то отставали.

– А почему бы и нет?

– Где вы были сегодня весь день? – строго спросила она.

– В горах! Мне захотелось подышать свежим воздухом.

Их маленький отряд шел очень быстро. Сервас поглядывал назад.

– Мы вас разыскивали, – сказала Ирен.

– Я увидел ваши непринятые вызовы, когда вернулся: телефон я с собой не брал.

– И вы не сочли нужным нам позвонить?

Он пожал плечами.

– Я подумал, что вы сами, так или иначе, мне позвоните, – ответил он, пошевелив за спиной руками в наручниках. – За что меня арестовали? В чем меня обвиняют?

– Жильдас Делайе, – объявила она официальным голосом, – с этого момента, с ноля часов тринадцати минут двадцать пятого июня, в связи с расследованием убийств вы задержаны на двадцать четыре часа с возможностью продления задержания еще на двадцать четыре часа…

58

0. 30

– Как вы получили ожог? – повторила Ирен Циглер.

– Я уже сказал: я сжигал вещи своей жены и случайно обжегся.

– Где это случилось?

– В горах. Она обожала горы. Там есть одно место, одна долина, которую она особенно любила. Именно там я развеял ее пепел после смерти.

– М-м-м… Почему вы выбрали именно эту дату? Именно сегодня?

– Три дня тому назад был ее день рождения. К тому же я принял одно важное решение. Я собираюсь уехать из долины. С меня хватит всех этих подозрений, слухов и обвинений… И я сказал себе, что настало время сжечь все, что напоминает мне о нашей прошлой жизни. Настало время перевернуть страницу. Я сохранил только фотографии. И хорошие воспоминания… Во всяком случае, я так думаю.

Сервас посмотрел на Ирен. Лицо ее было непроницаемо. Она пристально глядела Делайе прямо в глаза, как смотрят врачи.

– М-м… А что вы делали сейчас на площадке?

Учитель взмок и принялся вытирать запотевшие очки изнанкой рубашки.

– То же, что и все остальные: я пришел посмотреть на праздник. Обошел площадку кругом…

Голос его дрожал, хотя он и старался твердо выговаривать слова. Ирен согласно кивнула.

– А до начала праздника где вы были?

– Дома…

– Мы к вам заходили, вас дома не было.

– Я же вам уже сказал, – парировал он, и в голосе его зазвучало отчаяние. – Я еще был в горах и только что вернулся.

Ирен надолго задержала взгляд на дрожащей руке учителя, которая протирала очки. Сервас понял, что она это делает намеренно, чтобы тот заметил, что она видит дрожь.

– Понятно… Значит, вы отправились в горы, чтобы сжечь вещи вашей жены и помедитировать, так?

– В какой-то мере…

– Так или не так?

– Я не медитировал в полном смысле этого слова, как вы выразились. Я просто бродил… И думал о жене… И о сыне тоже…

Сервас увидел, как у него увлажнились глаза. Ирен помолчала.

– Хорошо. Господин Делайе, вы знакомы с Фредериком Розланом?

Он заметил, что учитель занервничал.

– Нет… А кто это?

– Рабочий с карьеров.

– А почему я его должен знать? У него дети есть?

– Насколько мы знаем, нет.

– Но в таком случае с чего мне его знать?

Это было логично. «Слишком логично, – подумал Сервас. – Врет. Он был знаком с жертвой».

Теперь Жильдас рассматривал свои руки.

– Господин Делайе, – снова заговорила Циглер, – я полагаю, что вы сказали нам неправду…

Она тоже это почувствовала. Жильдас удивленно поднял голову.

– Что?

– Я полагаю, что вы сказали нам неправду про Фредерика Розлана. Или я ошибаюсь?

– Да что же это такое! Я…

– Я напоминаю вам об ответственности за дачу ложных показаний в ходе задержания… – сурово отрезала она.

В ее тоне появилась угроза. Ирен ледяным взглядом впилась в Жильдаса Делайе. Тот опустил голову.

– Господин Делайе, вы меня слышите?

Тот кивнул.

– Да…

– Итак?

– Да… то есть нет… то есть да: я знаю, кто это.

Ирен посмотрела на Серваса.

– Откуда вы его знаете?

– Его племянник – мой ученик…

– А откуда вы знаете, что это его племянник?

Он долго молчал, прежде чем ответить.

– Розлан однажды поймал меня у выхода из коллежа. Он пытался меня… припугнуть.

– Припугнуть? Как это понять?

– Его племянник – тупица и хулиган, – сердито заявил Делайе. – И главный нарушитель порядка в классе. Он держит всех в страхе и изводит учителей своими выходками. Я его неоднократно вызывал к директору коллежа и писал замечания в дневник, чтобы дома обратили внимание на его поведение. А потом однажды вечером Розлан дождался меня у выхода. Я с ним знаком не был. Но он сказал, что этот парень – его племянник.

Делайе быстро всех оглядел.

– Он спросил, за что я так ополчился на его племянника и почему я к нему все время придираюсь. И не из той ли я породы людей, которые сильны со слабыми и слабы с сильными. И, говоря это, все пытался воздействовать физически: теснил, почти толкал.

В глазах учителя вспыхнула неприкрытая ненависть.

– Я ему напомнил, что слово «слабый» неточно по отношению к его племяннику, что тот всегда сам задирается, потому что он настоящий хулиган. И если дядюшка хочет сделать племяннику доброе дело, было бы лучше обучить его хорошим манерам, вместо того чтобы пугать учителей.

– И как он отреагировал?

Делайе вздохнул.

– Он сказал, что если я не уймусь, то он ко мне придет и набьет мне морду… И еще пригрозил, что пустит слух, будто я… педофил… Не знаю, какая из двух угроз напугала меня больше.

Ирен подняла брови.

– И что вы после этого сделали?

Он снова вздохнул, и правое веко у него задергалось.

– Вы же знаете, с какой скоростью распространяются такие вещи… В наше время малейший слушок… И ты уже виновен, задолго до того как тебя осудят.

Они ожидали продолжения.

– И я сдался. Перестал делать замечания племяннику. Может, по сути, он был прав. Наверное, я чересчур ополчался на парня…

Ирен, не отрываясь, смотрела в глаза Делайе.

– И это помогло? Парень перестал безобразничать?

Сервас уловил в ее тоне желчную насмешку.

– Нет, конечно… Стало только хуже…

На лице Циглер появилось выражение притворного сочувствия. Она немного помолчала.

– Жильдас, то письмо, которое вы нам показали, вы написали сами?

– Что?

– Мне повторить вопрос?

Он потряс головой. Лоб его покрылся каплями пота. Сервас и сам взмок. Должно быть, испортился кондиционер. Или его нарочно выключила Ирен.

– Нет.

– Что «нет»?

– Нет, это не я! Вам нужно сделать графологический анализ или что там еще… я не знаю. Но я же вам сказал: я нашел его в почтовом ящике!

– И тем не менее оно написано слишком… литературно. Такого рода трюк вы вполне могли найти в ваших книгах…

– Говорю вам, это не я!

– Ходят слухи, что вы избили Тимотэ Хозье. Это правда? Это из-за вас он попал в больницу?

– Нет! Я уже ответил на этот вопрос.

– Правда, что вы убили его?

– Что? Нет!

– А отца Тимотэ?

Он бросил на них затравленный взгляд.

– Что?

– Это вы убили Фредерика Розлана?

– Нет!

Он заерзал на стуле. И вдруг по его блестящим от пота щекам и по подбородку потекли слезы.

– Нет! – повторял он. – Я не убийца!

– Жильдас, вас видели вблизи дома Розлана сразу после поджога. И у вас обожжена рука. У вас были веские основания ненавидеть этого человека. Точно так же, как и Тимотэ Хозье, дилера, продававшего наркотик вашему сыну.

Он вскинул голову и выпрямился на стуле.

– Я требую адвоката!

Ирен вздрогнула.

– Напоминаю вам, что вы только что сами не пожелали тревожить адвоката и сказали, что будете отвечать на вопросы без его помощи, Жильдас. Зачем вам вдруг понадобился адвокат, если вы ни в чем не виноваты?

– Я требую адвоката, – упрямо повторил он.

Она вздохнула.

– Хорошо. Но, как вам известно, долина отрезана от внешнего мира осыпью. Вы знаете здесь кого-нибудь из адвокатов? Мы можем также назначить вам адвоката из офиса.

– Назначьте. Я больше ничего не скажу, пока не поговорю с адвокатом.

– Как пожелаете.

Она встала и вышла из кабинета. Сервас за ней. Ирен в сердцах поддала ногой по кофейному автомату.

– Дьявол!

Она повернулась к Ангарду, – тот выходил из своего кабинета, где следил за допросом по телевизору.

– Разыщите адвоката, который живет поблизости, – сказала она ему. – Иначе придется поднять с постели председателя коллегии адвокатов и попросить его позвонить в офис, чтобы доставили адвоката вертолетом. Ну что за паскудство!

– Возле дома Розлана нашли два камешка, – сообщил Ангард. – Круг и треугольник…

Ирен метнула в него пристальный взгляд.

– И есть еще одна проблема, – прибавил жандарм.

– Что за проблема?

В ее глазах Сервас прочел беспокойство.

– Пойдемте…

Они прошли по коридору к выходу. Решетка на двери была опущена. Сервас посмотрел на улицу сквозь стальные ромбики решетки и застекленные двери. Перед входом собралась толпа. И уже не такая маленькая, как была, а человек в пятьдесят.

Группа Уильяма Геррана разрослась…

– Чего им надо? – удивленно спросила Циглер.

– Я в точности не знаю, но, по-моему, они теперь выкрикивают враждебные лозунги в адрес Делайе.

– Как вы думаете, до драки не дойдет?

Ангард пожал плечами, но лицо у него было встревоженное.

– Не знаю. Не думаю… Но кто их знает. По-моему, они возбуждены. Там собрались местные радикалы. И я видел, что многие из них выпивали. Алкоголь горячит умы… А если к этому прибавить, что мы отрезаны от мира…

Ирен с каменным лицом покачала головой.

– Не спускайте с них глаз. И предупредите меня, если что. А я пойду, запрошу подкрепление, на всякий случай…

Она посмотрела на часы.

– Встречаемся через пять минут в зале совещаний.

59

– Значит, так, – сказала она, входя в зал. – Довожу до вашего сведения, что подкрепления не будет. По крайней мере, на данный момент.

Сервас увидел, как вытянулись лица всех сидящих за длинным столом. Ирен обошла стол и уселась на другом конце.

– Они там, наверху, считают, что ситуация не является, я цитирую: «экстренной по характеру». И что ее вполне можно держать под контролем. В общем, они не хотят выглядеть смешными, посылая группу быстрого реагировании жандармерии для усмирения какой-то банды горожан, которые выкрикивают лозунги у нас под окнами.

– И они не так уж и неправы, – прокомментировал хипстер.

Ирен уже хотела напомнить ему, что его мнения никто не спрашивал, но потом рассудила, что сейчас не время для сведения счетов.

– Я только что от мадам мэра. Она нас… э-э… поздравляет с задержанием виновного.

Все заметили, что она это объявила без особого энтузиазма.

– Если мы действительно арестовали виновного… – добавила она и подошла к белому экрану. – Ладно. Начнем. Кто верит в его виновность? Кто в нее не верит? И мне нужны аргументы…

Сервас оценил градус эмоций вокруг стола. Большинство присутствующих угрюмо молчали. Ирен повела себя, как те руководители, которые в самом начале совещания побуждают подчиненных включиться в работу, высказав свое мнение, а потом оказывают предпочтение сотрудникам, принявшим их точку зрения.

Он внимательно вгляделся в людей. У всех был такой вид, будто их только что вытащили из постелей, но он знал, что все как раз наоборот: они очень много часов провели без сна. Ему и самому приходилось подавлять зевоту, и не понимал, зевает он от нервозности ситуации или от усталости. А может, причиной всему была жара. Они задержали преступника, должно же это их хоть как-то расшевелить? Протрубить боевую тревогу… Отчего же этого не происходит?

Крики.

Свистки.

Гиканье.

Весь этот шум вдруг настолько усилился, что долетел до зала совещаний. А потом кто-то схватился за металлическую решетку и стал ее трясти.

– Черт побери, – крикнула Ирен, стоя перед экраном. – Это еще что такое?

– Откройте мне эту проклятую решетку!

Это был голос мэра… Ирен, Ангард и Сервас побежали ко входу, где дежурный жандарм уже держал палец на кнопке, управляющей решеткой, но не решался ее нажать. По ту сторону решетки они увидели взбешенную физиономию Изабель Торрес, а за ней, внизу – разъяренную толпу.

– Откройте! – приказал Ангард.

Едва решетка приподнялась до половины, мэр наклонилась и прошла под ней. С гидравлическим вздохом открылись застекленные двери. Крики усилились. Сервас различил: «Торрес в отставку!», «Пошла вон, идиотка!» и еще несколько сугубо сексуальных выражений, которые наглядно ссылались на древнейшую из профессий.

Войдя внутрь, мэр выпрямилась. Вид у нее был скорее взволнованный, чем испуганный. Сервас должен был признать, что, как и Ирен, храбрости ей было не занимать. Она не побоялась пройти сквозь враждебную толпу, чтобы добраться до них.

– А это ведь несанкционированная манифестация, если не ошибаюсь? – резко бросила она, указывая большим пальцем себе за спину. – Чего вы ждете, почему ее не разгоняете? Думаете, само рассосется?

– Их там человек пятьдесят, – стал оправдываться Ангард, как ребенок, пойманный на шалости. – Нас слишком мало, чтобы их разогнать.

– Ну, так вызовите подкрепление, – подгоняла она.

– Уже вызывали, – ответила Циглер. – Но там наверху считают, что ситуация под контролем.

– Под… контролем?!

У Изабель Торрес глаза вылезли на лоб.

– Кроме шуток? Они так сказали?

Она ошеломленно встряхнула головой и спросила:

– Где он?

– Делайе? В камере, – ответил Ангард. – Давайте уйдем отсюда, один наш вид их возбуждает…

Они пошли назад по коридору в бледном неоновом свете.

– Так это он, вы уверены?

Изабель Торрес перехватила сомневающийся взгляд Ангарда, брошенный в сторону Ирен.

– Что? Только не говорите мне… что это может быть вовсе и не он…

Она оглядела всех, одного за другим.

– Не говорите мне, что задержали его, не будучи уверены…

Ирен захотелось напомнить ей о ходе расследования.

– Все указывает на то, что он виновен в смерти Фредерика Розлана, – объяснила она. – Его не было целый день, у него обожжена рука, и он утверждает, что обжег ее, когда сжигал в горах вещи покойной жены. У него нет алиби, и он, по многим показателям, наш главный подозреваемый. Но вы не хуже меня знаете, что уголовное расследование – дело сложное. Мы хотим все пока держать при себе и хорошенько проверить, прежде чем отчитаться в прокуратуре.

– Ладно, ладно, – сказала мэр. – Однако уличная толпа не на шутку разгорячилась. Вы же знаете, как это бывает: толпе нужна искупительная жертва. На площади вы ей такую предложили: вдовца, учителя, интеллектуала, с сыном-наркоманом, человека неприятного и необщительного, который смотрит на всех свысока и всех против себя восстановил… Я вместе с вами надеюсь, что это действительно он. Потому что иначе, если получится, что вы всю его жизнь пустили под откос, а он окажется невиновен, всегда найдется дурак, который заявит, что нет дыма без огня…

Она посмотрела в глаза Ирен, потом Сервасу.

– Ступайте домой, – сказала ей Ирен, – мы будем держать вас в курсе.

Изабель Торрес не двинулась с места.

– Мы здесь на службе, – настаивала Ирен. – Вам лучше уйти запасным ходом, так будет безопаснее.

Народная избранница вздрогнула, как лошадь, которая не желает брать трензель.

– Нигде не сказано, что я должна прятаться в собственном городе, – заявила она. – Подымайте решетку. Я выйду с парадного крыльца.

Ирен пожала плечами и сделала знак дневальному.

Сервас восхитился, с каким достоинством мэр подошла к дверям и направилась к разозленной толпе. Она не отдала подчиненным приказа себя сопровождать. А может быть, они просто струсили.

Едва она миновала двери, как поднялся шум. У подножия лестницы Изабель Торрес встретили враждебные лица, полные ярости глаза, кричащие рты. Оторопев от такой агрессии, она приостановилась и втянула голову в плечи, а потом решительно выпрямилась, спустилась со ступенек и ринулась в толпу. И тут же чья-то высокая фигура преградила ей дорогу.

Она подняла глаза на бородатое энергичное лицо Уильяма Геррана.

– Дай пройти, – сказала она.

– Я просто хочу тебя проводить, – ответил он.

– Что?

– Я уже ничего не могу поделать с этим сборищем, Изабель. Я этого не хотел, но что-то упустил… и потерял контроль.

Она внимательно взглянула на него, подходя. Вид у него был такой же встревоженный, как у нее.

Он прокладывал себе и ей дорогу в толпе, работая плечами. Со всех сторон раздавались крики и откровенные оскорбления. Герран явно нервничал.

– Пожалуйста, без оскорблений! – то и дело бросал он.

Изабель Торрес заметила, что реакция толпы смягчилась. Она расслышала «Да было б из-за кого стараться?», и за этой репликой – целый хор упреков и обвинений.

– Вот видишь, что получается, когда подольешь масла в огонь, – сказала она.

– Наше недовольство вполне законно, – возразил он, расчищая им путь. – Этим краем слишком долго управляли люди, которые нас не слушали, не обращали на нас внимания… Это вопрос достоинства, вопрос справедливости.

– Справедливости? – взвилась она, когда им удалось выбраться из толпы и подойти к машине, которую предусмотрительно припарковала в сторонке. – Такие, как я, из кожи вон лезут, чтобы дела у нас шли нормально. Я не считаю часов, жертвую личной жизнью, я бьюсь за это каждый день. И все ради того, чтобы выслушивать угрозы и оскорбления?

– Но вы же ничего не слушаете и ничего не слышите.

– Не слышим чего?

– Вы что, не чувствуете, как она поднимается? ЯРОСТЬ… Как огромная волна, которая ширится, приближается… Волна из тысяч, из миллионов людских желаний, ярости, злобы и ненависти. Она сметет все, она сметет вас. Вам надо прислушаться, – говорил он на ходу, складывая ладонь рупором возле уха. – Я эту волну слышу. Она приближается… И она огромна.

– Уильям, я всего лишь мэр города с четырехтысячным населением. Я не президент Республики.

– Вы думаете, для волны есть какая-то разница? Она снесет все, что будет ей мешать, все, что не есть она сама.

– Ну, в таком случае, если ваша волна продержится хоть один день, это будет катастрофа для всей страны – лекарство, что хуже самой болезни. Революция – мечта художников, актеров, певцов, писателей, идеологов… Словом, людей, которые живут в мире собственных иллюзий и только и делают, что мечтают, а не вкалывают каждый день, чтобы прокормить семью. А люди вон там, возле лестницы, ожидают решений, а не глупостей. Это тебе не кино…

Она заметила, что Герран улыбнулся.

– Вынужден, однако, признать, что тебе постоянно нужен хороший запас мужества.

– Это мне снится или действительно похоже на комплимент?

– Я не собираюсь отнимать у тебя работу, – сказал он. – Я знаю, что это нелегкое дело. Да я и сам по уши в проблемах…

– И что ты собираешься делать? – поинтересовалась она.

– Заняться своей лесопилкой. Ты же знаешь, она пережила не самые легкие времена… А эти сражения больше не для меня.

– Твоя лесопилка была тут задолго до тебя, – сказала Изабель Торрес, подойдя к своей машине. – Она – часть наследия этого города. И мэрии тоже. Посмотрим, что можно сделать с нашей стороны и в какой мере тебе помочь. Если, конечно, не боишься, что тебя обвинят в сговоре с властями, – прибавила она, глядя ему прямо в глаза.

Сервас попытался пошевелиться. И сразу ощутил спиной выбоины. Он лежал на бетонной скамейке в одной из камер для задержанных – другую занимал Жильдас Делайе – и старался заснуть, но сон не приходил. Слишком много ненужных мыслей теснилось в голове. Слишком много лихорадочного возбуждения мерцало в черепной коробке.

Он закрыл глаза, потом открыл. Встал. Толкнул тяжелую застекленную дверь и вышел в коридор.

В жандармерии царила тишина. Даже крики снаружи поутихли.

Часы показывали 2.03. Хотелось кофе. Он прошел по темному коридору, где две из трех неоновых ламп не горели, и у него возникло странное ощущение, что только он один не спит.

Сервас побрел к кофейному автомату, и тут дверь справа распахнулась, заставив его вздрогнуть, и на пороге возник компьютерщик из региональной службы. На лице его сияла улыбка. Наверное, так улыбался Алан Тьюринг, когда наконец расшифровал закодированные записи нацистской шифровальной машины «Энигма» во время Второй мировой войны.

– Есть! Я зашел! Вам надо на это взглянуть!

– Зашел? – переспросил Сервас, еще плохо соображая.

– Я зашел на сайт мальчишки!

Ирен Циглер появилась почти сразу, за ней Ангард. Видимо, оба спали не больше, чем он. Вид у них был очень бодрый. Сервас посмотрел на кофемашину.

– Ну, что? – спросила Ирен.

Компьютерщик повторил. Сервас увидел, как глаза Ирен сверкнули в неоновом свете.

– Давай, показывай, – сказала она.

И ему сразу расхотелось кофе.

В маленьком кабинете рычали и ревели звуки одного из альбомов Моррисси. Парень выключил запись на середине «Стамбула»: «О Стамбууул, верни мне моего кареглазого сына»…

– Извините, – сказал он.

Он уселся перед экраном, единственным светлым пятном в темноте кабинета. Остальные встали вокруг. Он открыл страницу.

Снова по узкому коридору шагал силуэт человека, снова он выходил на освещенную луной поляну, которую окаймляли черные деревья. Сервасу вспомнился Мартин Шин, выходящий из храма в джунглях в конце фильма «Апокалипсис сегодня»[73]. И на ветвях опять кривились в жестоких улыбках еле заметные крошечные рты, а из травы поднимались в ночи черепа. По спине прошел ледяной озноб.

Потом на черном экране огненными буквами загорелась надпись: Добро пожаловать в «Когда родители спят». Затем шла инструкция: Введи пароль и присоединяйся к нам. Компьютерщик поправил очки и набрал пароль. Циглер впилась глазами в экран. Сервас тоже, и у него возникло ощущение, что сердце стало биться медленнее.

Послышалась зловещая музыка: глухое гудение баса. Мартен узнал его. Это был «Реквием» Лигети[74].

Затем появилась карта.

План Эгвива и окрестных долин. Некоторые места были помечены иконками идентификации, и у него быстрее забилось сердце: водопад, поляна возле старой мельницы, где нашли тело Марсьяля Хозье, замерзшее озеро, где обнаружили останки Камеля Эсани, и даже сожженный дом Фредерика Розлана. В ту же секунду он позабыл об усталости.

– Боже милосердный, – прошептала рядом с ним Циглер.

Иконки были миниатюрными фотографиями, и когда компьютерщик открыл одну из них, у водопада, Мартен вздрогнул. На снимке был Тимотэ Хозье, привязанный под струей воды. Живой.

Он кричал от ужаса, глядя в объектив.

– Охренеть, – снова прошептала Ирен, ее тоже передернуло.

Сервас почувствовал, как волосы встали дыбом. Ужас буквально заледенил кровь.

– И вот так на каждом снимке, – подал голос компьютерный умелец, и в его голосе тоже чувствовался страх.

Он открыл фотографию на замерзшем озере: совершенно голый Камель Эсани, уже совсем посиневший, беззвучно кричал, и в его глазах светился ужас.

– Это еще не все, – тихо сказал компьютерщик. – Смотрите…

То, на что он показал пальцем, находилось возле каждого помеченного места. Это были символы, нарисованные на камушках. Косой крест и треугольник возле замерзшего озера; комплект из четырех символов – круг, треугольник, квадрат и косой крест – возле водопада; два камушка – косой крест и треугольник – там, где нашли тело Марсьяля Хозье; и, наконец, круг и треугольник возле дома Фредерика Розлана.

– Внимание, – предупредил всех компьютерщик, – то, что последует дальше, повергло меня в полный шок. Я просто должен вас предупредить.

У Серваса возникло ощущение, что тишина завибрировала. Кровь стучала в висках. Наступил один из тех моментов очень трудных расследований, которые навсегда врезаются в память. В такой момент больше нельзя себе солгать, нельзя отрицать, что вселенная до основания пропитана скверной, а человек – создание демоническое.

– Давай, жми свою кнопку, – выдохнула Ирен, и из голоса у нее куда-то подевалась вся уверенность.

Он кликнул по одному из значков, и открылась следующая страница. На ней, на глубоком черном фоне, как на кусочке космоса, лишенном всякого освещения, слева в столбик были расположены все символы. Напротив каждого – портрет: улыбающееся, совсем юное, наивное лицо. Дети… Возраст – примерно от десяти до пятнадцати лет, – прикинул Сервас. Взгляд его скользнул по юным лицам, и сердце вдруг отчаянно забилось, а мозг буквально взвыл от ужаса: двоих он знал и совсем недавно с ними виделся.

Матис и Тео… Им соответствовали круг и квадрат.

– Это неправда, – прошептала рядом с ним Ирен. – Черт, этого не может быть…

Сервас застыл на месте. Напротив каждого портрета и символа было разное количество точек – возможно, ими отмечали степень участия в каждом убийстве… «Игра», – подумал он.

Он вдруг почувствовал, что комната стала погружаться в темноту, и все его существо пыталось освободиться от этого видения.

На этот раз они попали в цель, в самую точку.

В Ад…

– Вот это – Бенжамен, ему четырнадцать, – сказал Жильдас, – здесь он четвертый. А это – Валентен, пятнадцати лет. У обоих проблемы с учебой. Особенно у Валентена. Он уже дважды оставался на второй год. Оба из трудных семей, которые раздирают внутренние распри.

Сервас посмотрел на Ирен: досье Габриэлы. И Бенжамен, и Валентен наблюдались у психиатра. Он запомнил, что она написала по поводу этих мальчишек: часто противодействуют взрослым, склонны к агрессии по отношению к другим, правонарушители и маргиналы, противятся правилам поведения, употребляют наркотики. Она была недалека от истины…

– Почему вы интересуетесь этими ребятами? Вы что-то еще обнаружили? – спросил учитель.

– Это они разъезжали на мотоциклах возле вашего дома? – спросила Ирен, не отвечая на вопрос.

Делайе кивнул.

– Да… вот эти двое. У них есть скутера.

– Скажите, а Матис и Тео тоже ваши ученики?

Лицо его сморщилось.

– Сказал же: в ту ночь с Тео был не я.

– Я не про то хотела спросить. Хотела узнать, какие они ученики.

Он удивленно уставился на них.

– Почему вы ими интересуетесь? – переспросил он.

– Отвечайте.

– Тео учится через пень-колоду… Он робкий и до недавних пор был объектом насмешек со стороны большинства ребят. Но можно сказать, что сейчас он успокоился, и ему удалось интегрироваться в класс.

«Но какой ценой», – подумал Сервас. У него было такое чувство, что он оказался в непостижимом кошмаре, в каком-то абсурдном сне.

– А Матис?

– Блестящий мальчик. Экстраверт. Очень активен в классе. Этому мальчишке все интересно. И он ничего не боится. Но и у него бывают… мрачные моменты… и тогда он замыкается в себе. В такие моменты он может впадать в безрассудный гнев. Думаю, некоторые из одноклассников его побаиваются.

«Так случается иногда, когда ребенок не чувствует материнской любви», – сказал себе Сервас, очень рассердившись.

В его жизни редко случалось, чтобы расследование настолько задевало за живое. Сначала Марианна, теперь эти мальчишки… Он взглянул на Ирен. Сколько же еще им придется все это выносить?

Она встала.

– Благодарю вас, – произнесла она безжизненным голосом. – Вас отведут в камеру.

Делайе посмотрел на нее, и на лице его появился отсвет надежды.

– У вас есть какие-то новости? Вы что-то нашли? Почему вы так на меня смотрите, будто это не я?

60

2. 33

Стало очень тихо. Может быть, все, кто стоял вокруг стола, вспомнили своих младших братьев и сестер, своих подрастающих детей, племянников или соседских ребятишек? Сервас тоже в этот момент подумал о Гюставе… У всех был подавленный вид, и всех, несомненно, посетила одна и та же мысль: они достигли дна, страшнее уже не бывает.

Ирен коротко пояснила ситуацию, и никто не решился взять слово. В таких обстоятельствах ответом могло быть только молчание, сказал себе Сервас. Пройдут годы, и он вспомнит этот момент, когда они все как один испытали что-то похожее на удар молнии, оказавшись перед лицом омерзительной правды, чудовищнее и страшнее которой уже ничего не может быть.

Циглер попросила распечатать фотографии мальчиков и скотчем приклеила к белой доске четыре чистых, улыбающихся детских лица, которых еще не коснулось повзросление. У Серваса возникло странное чувство, что это мальчишки вглядываются в следственную группу, а не наоборот. Наконец, необходимость быстро действовать взяла верх над зовом генов.

– Итак, – сказала Ирен, стоя перед доской, – мы столкнулись с обстоятельствами более чем исключительными. И нам надо хорошенько подумать, прежде чем донести эту информацию до публики. На сей раз совершенно ясно, что мы попадаем в перекрестье множества прожекторов. Прежде чем задерживать этих… ребят, мы обязаны сами, без всякой огласки, во всем удостовериться. И пока не удостоверимся на сто процентов в их виновности, не может быть и речи о том, чтобы кого-то из них взять под стражу. Как не может быть речи о том, чтобы вести дело, словно со взрослыми преступниками: здесь нужна крайняя осторожность.

Она постучала линейкой по доске, с которой так беззаботно улыбались мальчишеские лица.

– Для начала: кто-нибудь из сидящих за этим столом имел дело с малолетками, виновными в насилии или убийстве?

Руку поднял хипстер.

– Я этим занимался в школе полиции.

– Мы тебя слушаем, – сказала Ирен.

– За год малолетками совершается около ста убийств, – начал он. – И примерно треть из них – это убийства родителей. В большинстве случаев убивают подростки. Реже – когда убивают дети. Причиной, как правило, называют неблагополучную семейную обстановку, склонность к компьютерным играм с насилием, к наркотикам. Однако все эти факторы не дают полного объяснения. Зачастую дети с дурными наклонностями вырастают в самых обыкновенных семьях…

Ирен кивнула.

– И потом, есть дети, острее других переживающие некоторые проблемы семейной жизни. В семье с неправильным укладом не обязательно вырастет ребенок с дурными наклонностями, а «правильная» семья не обязательно воспитает «правильного» ребенка…

– В том случае, которым мы занимаемся, – сказала Ирен, – надо обязательно выяснить в ходе допроса, кто коновод или коноводы. Есть ли ребята постарше, те, кто втягивает младших? Напоминаю, что здесь мы имеем дело с мальчишками пятнадцати, четырнадцати, двенадцати и одиннадцати лет. А это огромная разница. И, разумеется, нам нужен опытный следователь по делам несовершеннолетних.

Из этого Сервас заключил, что в настоящий момент женщина-судья, назначенная вести судебные расследования, такой квалификации не имеет.

– Но сейчас нам надо сконцентрироваться на тех выводах, на которые наводит сайт. Если верить карте, то символы указывают, кто присутствовал при каждом убийстве. Давайте проверим, подтверждается наша гипотеза или нет с точки зрения науки и исходя из тех элементов, которыми мы располагаем. Нам надо установить, кто в действительности имеет отношение к убийствам. Все ли реально причастны или некоторые были только наблюдателями? Вполне возможно, что нам придется в ходе допросов их стравливать, утверждая, что все друг друга выдают. Само собой, присутствие с их стороны взрослого намного усложнит нам задачу. И поэтому, прежде чем их задерживать и допрашивать, надо собрать максимум улик и доказательств. Пожалуйста, я вас слушаю: говорите все, что приходит вам в голову, – заключила она.

– Эти символы, – сказала молодая веснушчатая девушка-жандарм. – Мне кажется, я знаю, откуда они взялись: ведь в деле фигурируют подростки.

Все головы повернулись к ней.

– Все эти символы взяты из команд управления Play Station: крест, треугольник, круг, квадрат…

Наступила тишина. Наверное, все себя спрашивали, как это раньше не пришло им в головы.

– Ладно. А в чем смысл, где мотивация? – спросила Циглер.

– Может быть, в самой игре? – подсказала девушка, и Сервас подумал о количестве заработанных баллов.

– Объясни.

– Одно идиотское задание за другим, а потом идиотское становится опасным, и так, пока не дойдет до убийства… Кто уже начал играть, остановиться не может. Как в игре «Синий Кит»…

– В какой игре? – спросил Сервас.

– «Синий Кит», – ответил хипстер. – Подростковая игра, которая появилась в интернете несколько лет назад и поначалу так всех увлекла, что только о ней и говорили. Вроде как ее придумали в России, в соцсети «ВКонтакте», а потом игра распространилась по всему миру, включая и Францию. Это что-то вроде квеста: надо выполнить пятьдесят заданий, по одному в день. Первые задания несложные: нарисовать на руке синего кита, написать на руке F50, слушать печальную музыку… А потом они становятся все опаснее и предназначены для того, чтобы изолировать подростка: перестать разговаривать, учиться жертвовать собой, встать в половине пятого утра, когда родители спят, и смотреть мрачные видео… Потом залезть на крышу, изрезать себе руки и определить дату собственной смерти. А последнее задание – покончить с собой в назначенный день.

Теперь Сервас вспомнил эту историю. Об этой городской легенде ходило много разговоров. Полиция даже распространяла тревожные сообщения через Твиттер и прочие сети, и одну девочку, решившую покончить с собой, едва спасли. Другие подростки наносили себе раны более или менее тяжкие, и в дело пришлось включаться врачам.

– «Синий Кит» затрагивал в основном подростков от двенадцати до пятнадцати лет, – продолжал хипстер. – В этом возрасте они хотят себя испытать, ими легко манипулировать, и они, не колеблясь, идут навстречу опасности. В игру вербуют ребят, чья жизнь не складывается. К ним подключается модератор, который их инициирует и передает задания через социальные сети. И подросток уже действует помимо воли, к тому же на него давит группа: все те, кто его подначивает и старается воздействовать на самые болезненные точки… Сначала ему кажется, что к нему относятся с интересом, что он способен выполнить задания, и вообще он чего-то стоит… А начав, он уже не может выйти из игры: он боится стать посмешищем и разочаровать других. Он изолирован, на него давят, он фактически загнан в угол. И если он недостаточно силен, чтобы высвободиться, он пойдет до конца. Есть и другие игры, которые устроены по той же схеме. Например, игра «Мариам» в Саудовской Аравии.

Сервас заметил, что глаза Циглер снова сверкнули: хипстеру удалось привлечь ее внимание.

– Очень интересно, – признала она. – Возможно, мы имеем дело с той же схемой: «модератор», который прячется, манипулирует подростками? Он их подталкивает к действию, пользуясь групповым эффектом, неблагополучным положением мальчишек и отсутствием у них жизненных ориентиров?

– Вполне возможно, – раздался голос.

Все повернулись к компьютерщику из Региональной технической службы, который специально дожидался конца обсуждения, стоя у порога комнаты.

– Я только что обнаружил, что они обменивались сообщениями на сайте еще с одним человеком, с пятым, – объявил он. – У него нет фото, нет имени. Только псевдоним: Дискорд[75]. По всей видимости, Дискорд дает им инструкции. И всех заставляет думать, что именно он все это и затеял. Не знаю, как ему удалось убедить мальчишек натворить таких мерзостей, возможно, что он их… гм… постепенно обрабатывал, как в той игре, о которой вы говорили. И ведь выбрал самых неприкаянных, уязвимых, самых необузданных. На данный момент мне удалось проследить, откуда посылались инструкции. До самого сервера, с которого Дискорд их отправлял. Моя программа вот-вот проболтается. Очень скоро мы узнаем гораздо больше.

Все притихли. Люди словно страшились того, что предстояло услышать.

– То есть получается, у нас совсем другой потенциальный обвиняемый, – наконец заговорила Циглер, чтобы подытожить. – Это все меняет.

Она подошла к Сервасу, который так и остался стоять, и отозвала его в сторонку.

– Я знаю, что ты сейчас думаешь: пора вызвать доктора Драгоман.

У него перед глазами опять возникла Габриэла в истерике, которая лупила его и угрожала, что обвинит черт знает в чем.

– А ты сама-то что думаешь?

– Мне кажется, что она видела знаки-предвестники и должна была понять, что мальчишки представляют опасность и для себя, и для окружающих, и тем не менее ничего никому не сказала. Я думаю, нам пока надо попытаться обойтись без нее…

Сервас с облегчением кивнул.

– В любом случае, – заметила она, – если люди там, в городе, узнают, что мы готовы освободить Делайе и задержать мальчишек, это им вряд ли понравится.

61

3. 43

Дискорд.

Сервас пытался понять, кто может скрываться под этим псевдонимом. Еще один подросток? Или взрослый? Эта бесконечная ночь принесла с собой ощущение глубочайшей нереальности происходящего и дурноты, которое уже не покидало его.

Его даже затошнило. Хотелось оказаться далеко отсюда, в Тулузе, с Гюставом, с Леа. И чтобы забыть все это, чтобы мальчишки не были в этом замешаны. Чтобы мир не был таким жестоким, несправедливым и глупым. Чтобы все наконец образумились.

Несмотря на тошноту, он все-таки выпил чашку кофе. И психические, и умственные силы были на исходе. Запасы воли и энергии иссякли, стрелка уткнулась в ноль. Осталось только одно желание: чтобы все это скорее кончилось. Интересно, Ирен испытывает то же самое?

Он отправился в туалет, а когда вышел, со стороны входной двери до него долетел звон разбитого стекла. У двери на полу, среди осколков, валялся здоровенный булыжник.

Почти сразу раздался звон другого разбитого стекла, и за ним вопли радости.

– Вот гады! – вскрикнула Циглер у него за спиной.

Метрах в десяти от жандармерии пылал автомобиль. Огонь трещал, вверх поднималась струя черного дыма, и отблески пожара отражались в пока еще целых стеклах. Сервас почувствовал запах «коктейля Молотова», и ему стало страшно.

– Ангард, вызывайте пожарных! – крикнула Ирен. – А когда приедут, выйдите и обеспечьте им безопасность! Я вызываю подкрепление!

Она бросилась к телефону. Снаружи крики становились все громче. Они напоминали воинственные вопли дикарей. Ангард стал собирать своих людей. Людей было мало, как римских центурионов, окруженных разъяренной толпой готов в германском лесу. Все выглядели очень бледными. Тем не менее они наверняка знали всех, кто орал снаружи, не раз здоровались с ними за руку, не раз разговаривали и спорили. Но теперь расклад стал другим: его поменяли и эта сумасшедшая ночь, и коллективная истерия, и пары алкоголя, разогревшие толпу. Этой ночью может случиться все. Стенка на стенку. Разъяренные полицейские так же опасны, как и те, кого науськивают бить окна.

«Растворение личности в группе, – подумал Сервас. – В такую ночь и самые разумные могут утратить здравый смысл. Сейчас в пожарах пылает весь мир, и эта долина – лишь крохотная часть главного пожарища».

Он увидел, что к ним направляется парень из компьютерной службы. Но Ирен разговаривала по телефону, а Ангард готовил своих ребят к бою. Парень подошел к нему. Когда Сервас к нему повернулся, пламя, пожиравшее автомобиль, плясало в его расширенных зрачках.

– Я определил, откуда были посланы сообщения Дискорда, – объявил компьютерщик.

– Откуда?

– Бухарест, Румыния.

Сервас помолчал, потом посмотрел на часы. Было без нескольких минут четыре. Интересно, она сейчас спит? Сердце его сразу замедлило удары. Он принял решение.

– Скажите это капитану Циглер, – сказал он. – Отличная работа.

Он прошел по длинному коридору в заднюю часть здания и несколько секунд искал запасной выход. Потом одним движением нажал на металлическую перекладину и на дверь. Еще секунду спустя дверь со стуком закрылась у него за спиной.

Он оказался один в жаркой ночной тьме.

62

ЧЕТЫРЕ ЧАСА

Приближался рассвет, но было еще темно. Между тем небо начинало светлеть и над горами уже стало серым. Городские огни постепенно уступали место первым рассветным лучам.

Сервас перешагнул через низкую каменную стенку соседнего садика, пересек его и вышел на улицу. Потом зашагал к центру города: его машина стояла напротив дома Делайе с утра, с того самого момента, как он вышел из дома Тео. Вечером они доехали до жандармерии на «Форде Рейнджере» Ирен.

Теперь он ехал вверх, к вершинам, возникавшим из темноты над крышами, и огни попадались все реже, а потом и совсем исчезли. Вскоре показался суперсовременный бункер. Все огни за застекленными дверями были погашены, и здание отбрасывало на окрестные луга зловещую тень.

Он припарковал машину на маленькой парковке. Сверкающий новенький «Рейндж Ровер» Габриэлы стоял там. Поднявшись по широким бетонным ступеням, он уже хотел позвонить, но увидел, что белая дверь приоткрыта и за ней внутри бункера темно.

Он остановился в неуверенности.

Западня была, конечно, грубая и сильно напоминала второсортный приключенческий фильм. Но у него с собой не было оружия… Видимо, психиатр воображала, что он покорно войдет внутрь, как жертвенный агнец? Или сделала ставку на его любопытство? Вот тут она не ошиблась.

Или же что-то произошло…

Сердце отчаянно колотилось. Он быстро обернулся, и от открывшегося вида у него перехватило дыхание. По вершинам гор и по долине несмело шла заря…

Вот черт… Дурак, какой же он дурак…

Вот что, несомненно, сказала бы Циглер. Но он уже вошел внутрь бункера. Однако дверь на всякий случай за собой не закрыл.

– Входи, Мартен. Тебя ждут.

Голос принадлежал Габриэле Драгоман. Спокойный, хорошо поставленный. Настолько спокойный, словно она ждала его, чтобы позавтракать вместе.

Она выступила из темноты. Он заметил, что не весь свет в доме был погашен. Где-то в глубине горела невидимая лампа. И в этом туманном свете обозначились два силуэта, и впечатление было такое, словно они бок о бок идут по дороге, а сзади их подсвечивают автомобильные фары. Габриэлу Драгоман он узнал сразу.

А вот женщина с ней рядом…

Сервас поморгал глазами, пытаясь лучше разглядеть обеих. Второй силуэт тоже был ему знаком. Он сжал кулаки, глубоко вдохнул и услышал, как кровь шумит в артериях.

– Раз ты здесь, то знаешь, что надо делать, – бросила из полутьмы Габриэла.

– Думаю, да… Здравствуй, Марианна.

– Здравствуй, Мартен.

Он отдал себе отчет, что голос его дрогнул, когда он назвал ее по имени. Марианна… А ведь он так часто произносил это имя в мыслях.

– Мартен, Мартен, – нежно прошептала Габриэла. – Вечно мечущийся между собственной неподкупностью, гордыней и слабостью. В вечных мучениях… Нелегкое это дело, каждый день быть Мартеном Сервасом, а?

Он ничего не ответил, стараясь держаться поближе к двери, чтобы убежать в любой момент.

– Закрой дверь, – приказала психиатр. – И не советую тебе пытаться отколоть какой-нибудь номер: у меня тут маленький и очень симпатичный длинноствольный спортивный револьвер двадцать второго калибра… И он запросто проделает несколько симпатичных дырок в твоей груди. Я тренируюсь два раза в неделю…

Она чуть двинулась, и он понял, что это не шутка: в вытянутой руке у нее действительно был револьвер, и она целилась прямо в него. Он колебался. Интересно, сколько у нее шансов попасть? Он стоял метрах в полутора от двери. Но чтобы выбежать, он должен либо повернуться к ней спиной, либо пятиться. Это будет слишком долго и слишком легко для нее…

«Какой же я дурак», – еще раз подумал он.

Ведь он знал, что этим кончится. Что возможность увидеть Марианну была приманкой, на которую он набросился, хотя прекрасно знал, что внутри крючок.

– Стой, где стоишь, Мартен, пожалуйста, – настаивала Габриэла все тем же слащавым голосом, полным скрытой угрозы.

– Так значит, Дискорд – это ты, – сказал он, чтобы отвлечь ее внимание. – И это ты манипулировала мальчишками, ты сделала из них убийц…

– Дверь закрой… пожалуйста.

Он повиновался.

– Ты ведь только и делала, – продолжал он, отпихнув створку двери, – что вылавливала из садка мелкую рыбешку, чтобы отыскать для себя марионеток… Ты их всех прекрасно знала… И знала, когда и на какую кнопку надо нажимать… Но зачем тебе понадобились мальчишки?

– Зачем? Да все очень просто. Они более внушаемы, их легче убедить, чем взрослых… А тебе известно, что с точки зрения статистики двухлетние дети отличаются самой необузданной жестокостью? Они дерутся, кусаются, орут, гоняются за другими детьми, чтобы удовлетворить свои желания и инстинкты. А еще, чтобы определить для себя границы дозволенного. Вырастая, дети не перестают тестировать эти границы, причем некоторые в этом более активны, чем остальные… Например, они доводят взрослых, точно так же, как молодые шимпанзе в стае. Потому что агрессивность у них врожденная… Конечно, чтобы подвести их к убийству, надо их понемногу деформировать, этап за этапом. Но подвести ребенка, подростка или молодого человека к совершению тяжкого преступления на самом деле не так трудно. Этим занимаются рекрутеры «Исламского государства», так делал Мао в «красных отрядах», так делали в Иране перед войной с Ираком. По существу, в каждом ребенке живет желание убить взрослого. Их сдерживает только страх перед последствиями. Убеди их, что они ничем не рискуют, что все это игра и что, в конечном итоге, взрослые того заслуживают, и ничто не сможет их удержать. Вот почему я воспользовалась мальчишками: это было легко… А когда ты догадался?

– Час тому назад мы обнаружили, что сервер сайта находится в Румынии. Прибавь к этому, что Валентен и Бенжамен твои пациенты и что это ты разоблачила Маршассона…

– Ну, конечно, Драгоман… С таким именем трудно скрыть свое происхождение, верно? Ты пришел один?

– Остальные не заставят себя ждать.

– Может быть, но они прибудут слишком поздно… Мы совершим суд раньше, и ты, ты…

– Матис и Тео, – вдруг сказал он, во-первых, чтобы узнать, а во-вторых, чтобы потянуть время. – Они ведь не были твоими пациентами… Они-то при чем?

– Я попросила Валентена и Бенжамена через «Когда родители спят» завербовать еще парочку ребят. То есть их об этом попросил Дискорд. Они же не знали, что Дискорд – это их психиатр. Они выбрали Матиса и Тео. Конечно, я их ввела в курс дела, объяснила, какого склада ребят надо искать.

– А как они узнали про сайт?

– Проще простого: я им дала ссылку в их любимых соцсетях, и она привела их к сайту. Им был дан пароль и предостережение: никому и ни под каким видом об этом не говорить и хранить тайну. Я знала, что любопытство возьмет верх. Мальчишки обожают тайны. Все было тщательно выверено, чтобы они оказались в ловушке. И когда они вошли во вкус на сайте, Дискорд выступил на сцену… У меня в Румынии есть приятель-программист, который все отрегулировал и доработал. Ты, может быть, не знаешь, но румыны – чемпионы европейского интернета, они одинаково сильны в скорости соединения и в разработке программ. Тебе известно, что румынский – второй язык общения в сети после английского? Мир настолько быстро меняется…

– Кто из мальчишек убивал?

– Все. Они все в этом участвовали. Они все помогали привязывать Тимотэ и укладывать его под водопад… И все наблюдали, как он умирает.

Сервас вспомнил, что возле водопада нашли тогда все четыре символа.

– А в других случаях?

– Бенжамен и Валентен, самые старшие, выслеживали в горах Эсани. И это они убили отца Хозье. А Розлана сожгли Валентен и Матис.

Возле дома Розлана были обнаружены круг и треугольник… У Мартена было такое впечатление, что вокруг него заплясали какие-то тени, что все завертелось… Матис…

– А в ту ночь, в лесу, кто был с Тео?

– Валентен… Ему пятнадцать, и у него уже сорок второй размер ботинок. Тео не хотел его выдавать. Он был слишком напуган. И потому донес на своего учителя.

– Это ведь ты звонила Хозье, чтобы выманить его к старой мельнице? Тебя он, конечно, ни в чем не мог заподозрить… Но зачем все это? – неожиданно спросил он. – Ради чего? С какой целью?

Сервас увидел, что к нему стал приближаться другой силуэт, и нервно сглотнул.

– Ты так до сих пор ничего и не понял?

Голос Марианны… Он застыл. Этот голос: он уже восемь лет его не слышал, если не считать того телефонного звонка, и все-таки ему казалось, что слышал его вчера. Он понимал, что это иллюзия. Голос принадлежал человеку, пришедшему из далекой, уже прошедшей эпохи. Эпохи проклятой.

В наступившей тишине он посмотрел на нее. Она сделала еще шаг вперед, и ее красивое лицо выступило из сумрака. Оно было так близко. Слишком близко. Почти такое, каким он его помнил. Пожалуй, немного похудевшее, немного увядшее. Но черты не изменились. Или их так смягчил полумрак? Огромные глаза словно плыли впереди лица, как два крупных опала, и пристально смотрели на него. Он уже забыл, как могли эти глаза и возбудить, и за секунду уничтожить. И снова почувствовал, как по нему прошла сейсмическая волна магнитудой в семь баллов по шкале Серваса, и произошло внутреннее землетрясение.

Сердце остановилось. А в следующий миг он уже чувствовал каждый его удар в груди, тяжелый, мощный. Словно он вдруг снова стал живым, каким не был уже много лет.

Потом он подумал о Леа и сказал себе, что это неправда. Леа живая. Гюстав живой. А Марианна – фантом.

– Прижми меня к себе, – сказала она, подойдя еще ближе. – Пожалуйста, обними меня, Мартен… Я так долго об этом мечтала.

Теперь он почувствовал ее запах, и тут же с самого дна памяти всплыли образы: нетронутые, сияющие, переливающиеся всеми красками.

Горло у него перехватило, и он раскинул руки.

Она прижалась к нему, и сквозь тонкий пуловер он почувствовал тепло ее тела, ее груди. Он позабыл об оружии в руке Габриэлы, позабыл об опасности. Позабыл обо всем. По его щеке сбежала слеза.

– Ты не понял, Мартен, – прошептала она ему на ухо. – Все эти мужчины мертвы, потому что они сделали мне зло…

Она обвила его руками и уперлась лбом ему в плечо. Он положил руки ей на талию и боковым зрением заметил, что Габриэла тоже подошла ближе, хоть и держалась на расстоянии, не спуская его с мушки.

В свободной руке психиатр держала сигарету. Время от времени она подносила ее к губам, и кончик загорался красным огоньком.

– Когда ко мне на сеанс явился Маршассон, – сказала она, – я очень быстро поняла, что его фантазмы вполне реальны и что у него в логове явно заперта женщина… Я могла бы позвонить в полицию, но, как тебе, наверное, сказал Деверни, я терпеть не могу мужчин, ненавижу. Считаю их существами ничтожными, пустыми и достойными только презрения. И вот однажды вечером, инкогнито, я наведалась к Маршассону. Этот идиот решил, будто я хочу, чтобы он меня трахнул. Ага, как же… Такая мерзкая жирная свинья, как он…

Он вдруг подумал, что если она выстрелит, то попадет в Марианну, что Марианна его загораживает.

– Я достала револьвер, заставила его открыть подвал и обнаружила там распростертую на матрасе Марианну. А потом я приказала Маршассону подняться по лестнице и сказала Марианне, чтобы она столкнула его вниз. Результат тебе известен.

Сервас слушал ее вполуха. Он ждал, когда по ту сторону дверей послышится вой полицейской сирены, но снаружи стояла тишина.

– Я привела Марианну сюда, день за днем ухаживала за ней, кормила, и она понемногу мне все рассказала. Как люди, нанятые швейцарцем, похитили ее, как Эсани установил камеру и систему слежки сначала в том месте, где ее держал Гиртман, потом у Маршассона. Как эта грязная сволочь Марсьяль Хозье когда-то принял роды у Марианны, а потом ее изнасиловал. Все они сообщники Гиртмана. Он их вербовал, и он их оплачивал. И мы решили, что кто-то должен их наказать, свершить над ними суд… Я поняла, что помочь Марианне – моя миссия, что это судьба распорядилась так, чтобы она оказалась на моей дороге. Только я, и никто другой, должна сделать так, чтобы все они были наказаны, а через них – и все им подобные. «Наказание за грехи – вопрос строгости правосудия»: Фома Аквинский.

– Вот уж не знал, что ты так религиозна.

– Мы часами беседовали с аббатом. Мир душе его. Хотя я и атеистка, я себя ощущаю ближе к небесному правосудию, чем к людскому, особенно если дело касается пустых бюрократических декретов. Никто тебе не поможет, кроме тебя самого, разве не так? Марианна исповедалась аббату, так сказать, мимоходом, и отдала ему список, объяснив, что эти люди – злодеи. Она сказала, что они все заплатят за то, что совершили. Ей хотелось, чтобы кто-нибудь знал, и она понимала, что он связан тайной исповеди.

– А кто-нибудь знает, каким образом Гиртман их завербовал? – спросил он.

– На самом деле – нет. После того как он бежал из Института Варнье[76], он, скорее всего, находился где-то поблизости, хотя все думали, что он очень далеко. – Сервас вспомнил Марсак и швейцарца, который дожидался его в сумраке, чтобы нанести удар – и похитить Марианну[77].

– Тогда-то он, – продолжала она, – и свел знакомство с папашей Хозье, Эсани и Маршассоном… Он обладает каким-то шестым чувством: разоблачать людей, разгадывать, что скрывается за их учтивостью и воспитанностью, и определять себе подобных: таких же предателей, садистов и извращенцев… Должно быть, он за ними следил, собирал информацию. Потом было уже нетрудно их вербовать и манипулировать ими: с его харизмой, с его знаниями о каждом из них… Но это всего лишь гипотезы.

– А Тимотэ? А Розлан?

– Смерть Тимотэ была нужна только для того, чтобы заманить сюда его родителей. Он был наживкой. А то, что он содержался в Институте Варнье после смерти сестры, причем в то же время, что и Гиртман, это простое совпадение. В этом регионе не так много подобных заведений. Я узнала, что мальчишки прекрасно проводили с ним время возле водопада… Розлану хорошо заплатили, чтобы он устроил взрыв. Но вы напали на его след в карьере, нашли взрывчатку… Рано или поздно вы бы все равно на него вышли. Вот так. Но остался еще один… Тот, кого нет в списке…

– Кто? – спросил он.

В горле и во рту у него пересохло. Ответ он уже знал, вопрос был риторический: так, чтобы выиграть остатки секунд.

– Ты, Мартен, – прошептала Марианна. – Я написала твое имя на стекле.

Ее шепот прошелестел возле уха, как мимолетная ласка воронова крыла. Все тело вмиг покрылось мурашками, сердце билось где-то в горле.

– Ты, который на целых восемь лет бросил меня. Ты, кто, при пособничестве Гиртмана, украл у меня Гюстава… Ты, кто засадил в тюрьму Юго[78]. Ты мог бы небо и землю перевернуть вверх дном, но не сделал ничего. Ты предал меня, Мартен. И я уверена, что сам того не осознал. Ты виноват больше, чем они все. Потому что ты был единственный, кто мог меня спасти…

Он почувствовал, как внутри нарастает тревога. Марианна все еще прижималась к нему живым щитом. А что, если все-таки попытаться открыть дверь? Но далеко ли он уйдет без оружия? Тревога не давала дышать.

– Как только ты умрешь, я верну себе Гюстава, – шептала ему на ухо Марианна. – И Юго должен скоро освободиться. И мы наконец-то станем одной семьей…

– Не получится. Полиция уже идет по вашему следу. Как только они поймут, где я, они придут…

Он очень медленно завел руку за спину, в направлении дверной ручки. И тут же вздрогнул от неожиданной горячей боли в шее. По артериям побежал огонь. Он схватился рукой за шею, резко оттолкнул Марианну и увидел у нее в руке шприц.

На какую-то долю секунды он испугался, что она оставит в игле пузырек воздуха и устроит ему эмболию и, как следствие, нарушение мозгового кровообращения.

Но нет: видимо, ей не хватило времени, чтобы полностью опустошить шприц. Наркотик уже затуманил мозг, и он почувствовал, что теряет сознание. Пол вздыбился ему навстречу, но это, конечно же, он сам падал в ничто, в ночь, в небытие. Когда он стукнулся об пол, он был уже без сознания.

В жандармерии Ирен Циглер оторвалась от телефона и посмотрела на Ангарда.

– В чем дело?

– Он определил, откуда шли сообщения Дискорда, – доложил жандарм, указав на стоящего рядом программиста.

Ирен повернулась к нему.

– Откуда?

– С сервера, который находится в Румынии…

Она оглядела комнату.

– А где Мартен?

– Когда я сказал ему, откуда шли сообщения, он велел сообщить тебе и куда-то умчался.

– Что?!

63

ПЯТЬ ЧАСОВ УТРА.

Он очнулся и открыл глаза. Какой-то зал. Храм в скале, тишина и полумрак. Метров двадцать в длину, около десяти в высоту. Выгнутые скальные блоки, вертикальные стены. Там, куда попадает свет ламп, они бледно-охряные, а в других местах – темные. Большие осыпи горной породы. Сталактиты. А в центре этой враждебной планеты распростерт он. Чтобы понять, где он находится, ему понадобилось время. Место было странное и очень просторное.

Кто он сейчас? Человек? Животное? Он в плену у этого каменного безмолвия. Где-то журчит вода. На вид место красивое, но очень холодное, пустое и какое-то бесчеловечное. И света здесь веками не бывает…

Ужасно болит голова…

Сеть пещер, подземный каньон Тромб. Сто семнадцать километров галерей, залов и карстовых колодцев. Он попал в самое сердце этого лабиринта. Но перед ним стоял не Делайе.

Он внимательно вгляделся в лица мальчишек. Возраст еще не поработал над этими совсем детскими, ангельскими, пока не сформировавшимися лицами. Они стояли вокруг него, а он лежал у их ног со связанными руками и ногами, сам как известковая скала. И их ясные, безразличные, лишенные всяких эмоций взгляды были устремлены на него.

Валентен, Бенжамен, Матис и Тео.

Все четверо. Крест, треугольник, круг, квадрат… По телу Серваса пробежала дрожь.

– Надо поторопиться, – сказал Бенжамен. – Уже пять. Мои предки рано просыпаются…

Эхо по частям присылало слова обратно: «просыпаются»… «паются»… «аются»… Просторный грот был прекрасным резонатором.

Все повернулись к нему спиной, отошли в сторону осыпи и нагнулись. Он услышал, как шумно стучат друг о друга камни.

Когда они вернулись, у каждого в руках был камень весом в несколько килограммов. У Серваса кровь застыла в жилах и перехватило дыхание. Веревки, которыми были связаны его кисти и лодыжки, больно врезались в кожу.

– Тот, кто разобьет ему камнем башку, заработает больше очков, – заявил Валентен. – Так сказал Дискорд.

Мартен судорожно сглотнул. Это просто кошмарный сон, он сейчас проснется.

– Лично я займусь ногами, – быстро, на одном дыхании проговорил Тео, самый младший, и в его голосе послышались умоляющие нотки.

– Ну, и не получишь ничего… Подумаешь, ноги! – отреагировал Бенжамен.

Сервас чувствовал себя очень неуютно: острые камни впивались в спину, вдруг, ни с того ни с сего, захотелось помочиться. Он попытался растянуть и чуть ослабить веревки, но узлы были крепкие. Пот катился с него градом. Сердце стучало так, словно хотело выскочить из груди.

Он заметил, что Матис избегает на него смотреть. Мальчик стоял молча, держа в руках осколок скалы с острыми гранями, которые вот сейчас вопьются ему в тело, переломают кости и выпустят кишки.

– Матис, – позвал он.

В пещере, что вот-вот станет его могилой, было тихо.

– Матис, – повторил он, стараясь, чтобы голос звучал одновременно и дружески, и отечески, и достаточно твердо, – посмотри на меня.

«Посмотри на меня»… «на меня»… «меня»…

– Закрой пасть! – грубо оборвал его Валентен. – Не слушай его, Мат, он просто тянет время.

– Матис, посмотри на меня.

– Не слушай его! Он – такой же подонок, как и все. Не забывай, что сказал Дискорд.

«Дискорд»… «искорд»… «корд»…

– Вы хотите сказать, доктор Драгоман…

– Чего? – протянул Валентен.

– А, так вы не знаете? Дискорд – это ваш психиатр, доктор Драгоман…

Все замолчали и посмотрели вниз, на него. Все, кроме Матиса.

– Чушь все это собачья! – рявкнул Бенжамен. – Ты это только что придумал!

«Придумал»… «думал»… «умал»…

Он поднял глаза на Бенжамена.

– Нарушения установленных правил (побеги, прогулы);

– часто агрессивен к другим;

– раздражителен, легко впадает в ярость;

– противодействует взрослым;

– ведет себя враждебно и вызывающе;

– Осложнения: употребляет наркотики – марихуану.

Семейный анамнез:

– алкоголизм;

– личность отца: антисоциален;

– внутрисемейные конфликты, приводящие к насилию над супругой;

Сложности в школе и в обществе:

– учится плохо;

– маргинален;

– склонен к преступной деятельности.

– Вот что она написала про тебя.

– Заткнись!

– Как по-вашему, откуда Дискорд мог так хорошо вас знать? Кого он приглядел раньше? Матиса и Тео? А может, вас с Валентеном, поскольку вы постарше? И оба, вроде бы как нарочно, ее пациенты? Если я не ошибаюсь, то именно вы завербовали Матиса и Тео, а не они вас?

Молчание.

– Или я ошибаюсь?

– Заткнись! – зарычал Валентен и пнул Серваса ногой в бок.

Он почувствовал, как ребра прогнулись под ударом, и от бока к плечу словно пробежал электрический разряд.

– Дискорд – это она! Она вами манипулировала! – крикнул он и закашлялся.

И тут же сморщился от боли, получив еще один пинок.

– Все было совсем не так, как вы думали… Она вас использовала, чтобы…

Еще один удар…

– Да черт же вас возьми! Чтобы избавиться от неугодных ей людей. Ведь это Дискорд говорил вам, кого и как надо убивать? Матис, посмотри на меня!

– Да, мать твою! – заорал Валентен. – Ты заткнешься или нет? Она или не она – это ничего не меняет!

Потрясенный, обессиленный, Сервас корчился на земле, пытаясь увернуться от ударов.

– А вот и нет! Еще как меняет! – крикнул он. – Дискорд вам врал! Он просто пользовался вами!

– Надо его кончать, – сказал Бенжамен, поднимая тяжелый камень над головой пленника.

– Где они? – прорычала Ирен, наклонившись к доктору Габриэле Драгоман, словно хотела вцепиться ей зубами в лицо.

Сидя на одном из прозрачных стульев возле углового стола, психиатр невозмутимо улыбалась. Она умудрилась положить ногу на ногу и сидеть прямо, несмотря на скованные за спиной запястья.

– Если вы сообщите, о ком идет речь, я, возможно, и смогу вам помочь…

Лицо Циглер находилось сантиметрах в пятидесяти от ее лица.

– Где Валентен, Бенжамен, Матис и Тео? Где капитан Сервас? – крикнула она.

– Вам бы следовало немного успокоиться. Злость – плохой советчик. И постарайтесь не брызгать на меня слюной.

Ангард увидел, что Циглер с трудом сдерживается, чтобы не отвесить психиатру хорошую затрещину.

– Мы разбудили их родителей: мальчиков дома нет… В этот час они должны спать, но в спальнях их нет… ГДЕ ОНИ?!

– Вы надели на меня наручники, и я требую адвоката.

Голос Габриэлы звучал, как всегда, холодно и без всякого выражения.

– Вы не имеете права допрашивать меня вне присутствия моего адвоката, – бесстрастно заявила она.

Ее светлые глаза с вызовом уставились на Ирен. А та не могла понять, откуда такая самоуверенность. Как бы там ни было, а это она приказала мальчишкам убить Мартена… Или она решила, что, если Мартен исчезнет, никому не придет в голову связать ее с этими ребятами, а следовательно, и с убийствами. Что какой-то там румынский сайт – вовсе не доказательство… Да она спятила, – подумала Ирен. – Она сумасшедшая, самая настоящая чокнутая. Значит, и тебе, старушка, придется стать чокнутой… Иначе Мартен погибнет… Она подошла к одной из картин, изображающей распятие, и достала зажигалку. И тут лицо психиатра впервые немного оживилось.

– Вы не посмеете, – бросила она, послав Ирен презрительный взгляд.

Пламя вырвалось из зажигалки совсем близко от холста.

– Что вы делаете? Вы не сможете!.. Это произведение искусства, черт вас побери!

Пламя еще приблизилось.

– Вы совершаете огромную ошибку… – сказала психиатр, но в голосе ее уже не было прежней уверенности.

Ангард решил, что Ирен блефует, что она не осмелится, но, когда пламя лизнуло нижний край полотна, он крикнул:

– Ирен!

– Да вы не в себе! – взвизгнула Габриэла. – Вы не имеете права!

Распятая женщина на картине вспыхнула, как факел, ее пышную грудь поглотил огонь, словно она была ведьмой на костре. В следующий миг завыла сирена пожарной тревоги.

Темные галереи, уходящие вдаль. Просторный зал, освещенный лампами. Ледяной холод во всех сосудах. Лежа на острых камнях, он поднял глаза. В ожидании конца.

– Кто начнет на этот раз? – спросил Валентен.

– Матис, твоя очередь, – сказал Бенжамен.

Сервас пристально смотрел на Матиса, а тот так же пристально разглядывал камень, который держал в руках.

– Матис, – сказал он, – ты вовсе не должен… Я знаю, что тебя не было в горах, что Эсани убили Валентен и Бенжамен…

– Заткнись! – заорал Валентен, и Мартен на секунду испугался, что мальчишка сейчас раскроит ему череп.

– И тебя не было рядом, когда убивали старика Хозье…

– Он помогал мне связывать этого ублюдка Розлана! – крикнул Валентен. – И смотрел, как умирает Тимотэ! Так что он ничуть не менее виновен, чем мы!

– Матис, – настаивал Мартен, – посмотри на меня…

– Давай, Мат, тебе начинать! – бросил Валентен. – Не слушай его!

– Нет, только не его, – резко ответил Матис.

– Что?

– Он не такой, как все. Он не злой.

– Дискорд на него указал, – не унимался Валентен. – А значит, он такой, как все. Давай!

– Дискорд врет, – ответил Матис.

– Он нас видел, он о нас знает, значит, должен умереть! – вмешался Бенжамен.

– Ага, – подначил Валентен. – Раскрои ему черепушку, ну!

– Дискорд нам врал.

– Ну, и что с того? Что это меняет?

– Нет, – твердо сказал Матис. – Я не буду.

– Ну, тогда это сделаю я, – сказал Валентен, подняв свой камень.

Но Матис встал между ним и Сервасом.

– Ты этого не сделаешь, – настойчиво повторил он.

– А что ты-то сам собираешься сделать? – крикнул Бенжамен. – Может, хочешь нам помешать? А ну, посторонись!

Матис не пошевелился. Валентен собрался уже его оттолкнуть, но тот вдруг ударил его по щеке своим камнем. Валентен вздрогнул и вытаращил глаза. Сервас увидел, как по губам и подбородку парня, как мазок красной краски, побежала струйка крови, и ощутил, как его охватывает бешенство. Секунду спустя Валентен набросился на Матиса, и оба покатились по земле.

Остальные стояли в нерешительности.

Их глаза перебегали с Серваса на дерущихся мальчишек… Поединок был коротким. Валентен взял верх и встал, оставив плачущего Матиса на земле.

– Дайте камень! – рявкнул он.

В три шага он оказался рядом с Сервасом. Бенжамен протянул ему камень, и он с недоброй кривой ухмылкой впился в сыщика глазами. Подошел поближе, обогнул ноги Мартена и собрался ударить камнем по голове. Этот момент и выбрал Сервас для горизонтальной подсечки. Он коротко и резко ударил Валентена связанными ногами по лодыжкам. Это был один из необычных приемов дзюдо, «окури-аши-барай». Валентен потерял равновесие и упал на Тео. В ту же секунду Бенжамен замахнулся на Серваса своим камнем, но тот быстро откатился в сторону. Парень снова пошел на него, но Валентен, быстро вскочив на ноги, крикнул:

– Оставь его мне!

Тут Сервас, броском выпрямив связанные ноги, как пружиной, хотел ударить Бенжамена по ноге. Но промахнулся. Мальчишка увернулся и выронил камень, который угодил сыщику по левой щеке. У Серваса было такое ощущение, что щека взорвалась. В глазах запрыгали белые искры, все поплыло, во рту стало солоно от крови. Он в последний раз лихорадочно и отчаянно пытался найти еще прием, еще выход. Вместо этого пришла мысль: «все кончено».

Вдруг в кармане Матиса запищал телефон: ему пришло сообщение.

– Да чтоб тебя, Мат! Телефоны должны быть выключены! Это одно из правил! – взревел Бенжамен.

Телефон Матиса снова подал голос. Еще одно сообщение.

«Они где-то рядом, – подумал Мартен. – Выход должен быть всего в нескольких метрах… Иначе у меня не хватит сил»…

– Мат, паршивец! Выключи свой гребаный телефон!

Еще сообщение…

Матис выпрямился, вытер кровь с лица, достал телефон и, вместо того чтобы выключить, принял все сообщения.

– Мат, ты что творишь?

Матис, не делай этого… Умоляю тебя… Остановись. Папа.

Матис побледнел и прочитал предыдущее сообщение.

Где вы? Вас все ищут. Нам все известно. Папа

– Они нас ищут, – сказал он, оглядев остальных. – Они знают, что это мы…

– Что?!

– Это мой отец… Они нас ищут: родители, жандармы…

Тогда все, один за другим, положили свои камни на землю, достали телефоны и включили их. И все телефоны разом зазвонили. Сообщения посыпались одно за другим…

«Они должны быть совсем близко от поверхности, рядом с вышкой, иначе связи бы не было», – подумал Сервас.

– Все кончилось, – сказал он. – Не усложняйте свое положение.

Но его никто не слушал.

Все уткнулись в телефоны. О нем все позабыли. Они вернулись в виртуальный мир, в их настоящий мир… Вдруг раздался чей-то голос.

– Все кончилось! Отойдите! Отошли все от него! Все отошли!

Эхо разнесло по галерее голос Ирен.

Циглер вместе с Ангардом ворвались в пещеру. Валентен собрался удрать в противоположном направлении, но был сразу схвачен двумя жандармами, которые появились с другой стороны и блокировали выход.

Ирен достала пистолет и держала его под прицелом, пока жандармы надевали на мальчишек наручники. Тео плакал. У Валентена и Бенжамена окаменели лица. Матис, наконец, посмотрел на Мартена, и тот увидел бесконечную печаль в его покрасневших от слез глазах. Похоже, мальчик очнулся. И начал возвращаться в реальный мир.

– Мартен, ты как, все в порядке? – спросила она, присев возле него на корточки.

– Да… да… все в порядке.

Он проводил глазами Матиса, которого уводили жандармы, и спросил себя, обернется ли мальчуган, чтобы в последний раз посмотреть на него. Но тот не обернулся. Ирен принялась развязывать веревки и в конце концов разрезала их ножом.

Он медленно поднялся, подвигал затекшими ногами, помассировал болевшие запястья.

– Как вы меня нашли?

– Мы были у Габриэлы, но она говорить отказалась, даже когда я подожгла ее картины…

– Что ты сделала?! – не поверил он.

– Надо было действовать быстро… Мы знали, что ты в опасности… А потом я вспомнила фантики от конфет у входа в пещеру, помнишь, в тот раз?

– А Марианна? – спросил он, и горло у него сжалось.

– Ее нашли в доме Габриэлы. В состоянии полной прострации. Сейчас ее осматривает врач. Не волнуйся, Мартен, вид у нее вполне здоровый. Во всяком случае, в плане… физическом.

Сервас слушал ее рассеянно.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Надо, чтобы ее осмотрел психиатр… Ее собираются госпитализировать.

Он покачал головой. А потом вдруг обнял ее.

– Спасибо, – сказал он.

– Не надо тебе было исчезать по-английски, – прошептала она, прижавшись к нему. – Похоже, я спалила ценных холстов на двести пятьдесят тысяч евро. Представляешь, какой штраф придется заплатить?

Он еще крепче прижал ее к себе.

– Могло быть и хуже: ты могла спалить и всю ее чертову хибару.

У него возникло впечатление, что они могут вот так простоять, обнявшись, часы и часы и говорить друг другу ничего не значащие фразы, нужные только для того, чтобы другой понял, насколько он важен для тебя.

64

10 ЧАСОВ

Утром в понедельник установилась ясная, солнечная погода, и Сервас, после осмотра у врача, вернувшись в отель и приняв душ, направился в жандармерию. Солнце, озарившее горы, уже стало припекать, и волна яркого света залила улицы, словно желая заставить всех забыть о недавних событиях.

Ну, а почему бы и нет? В эпоху, когда одна информация стремительно сменяет другую, а человеческая способность к концентрации и запоминанию так же стремительно ослабевает, убийства в Эгвиве быстро уступят место следующему делу, следующему скандалу.

Но он никогда этого не забудет. Как не забудут ни Циглер. Ни Ангард. Ни родители мальчишек. Ни сами мальчишки…

Вот почему у него слегка перехватило горло, когда он вошел в жандармерию и попросил, чтобы ему дали переговорить с ним один на один. На улице дожидались журналисты. Они друг за другом прилетали на вертолетах из Тулузы и даже из Парижа, когда стало известно, что дело об убийствах в Эгвиве раскрыто, а самое главное – что среди преступников четверо детей. Два информационных канала тоже прислали своих корреспондентов, и теперь все они дежурили возле жандармерии.

Сервас поднялся по лестнице, стараясь не морщиться от боли в сломанных ребрах, миновал застекленную дверь и вошел в коридор. Ирен осторожно на него взглянула. Несколько часов назад она дала согласие на встречу, но теперь, похоже, об этом пожалела.

– Тебя не смутит, если вас будут снимать? – сказала она. – На случай, если какая-нибудь газетенка вздумает воспользоваться вашей беседой и попытается пустить на ветер все расследование… Осторожность излишней не бывает…

Он кивнул, сжав зубы. В эту минуту он спрашивал себя, в каком состоянии найдет Матиса.

– Четверть часа, и не дольше… Не задавать ему никаких вопросов об убийствах… Не говорить о расследовании… И не пытаться получить разъяснения… Ты не имеешь права с ним общаться вне присутствия представителя закона, а он еще не прибыл. Ты меня слышишь? Ты вообще не должен с ним говорить, потому что ты отстранен…

Он все это знал: малолеток младше тринадцати лет нельзя брать под стражу. Только в исключительных случаях полиция имеет право задержать ребенка, но не более чем на двенадцать часов. И только в присутствии адвоката. Кроме того, все допросы должны быть записаны на видео.

– Я понял. Пишите все. На случай, если парень вдруг что-нибудь станет выбалтывать. А если не станет, то забудьте все, что я ему сказал.

Ирен провела его в конец коридора и открыла дверь. Матис сидел за письменным столом. Глаза его были опущены. Он поднял их, когда в комнату вошел Сервас, и тот удивился, когда красные, опухшие глаза мальчика озарились светом. Камера, которая их снимала, стояла в углу.

– Я сяду? – спросил он.

Мальчик кивнул. Чтобы немного потянуть время, Сервас отпил глоток мерзкого кофе, только что купленного в автомате.

– Матис, – сказал он не столько на камеру, сколько обращаясь к мальчику, – я пришел не для того, чтобы задавать тебе вопросы или выяснять у тебя, что произошло. Я не собираюсь вмешиваться в расследование и спрашивать о чем бы то ни было, касающемся его. Я не прошу, чтобы ты со мной разговаривал, я прошу, чтобы ты слушал. А говорить буду я, ладно? И говорить я буду о тебе и о твоем будущем.

Он заметил, что такая преамбула «по делу» привлекла внимание мальчика, особенно слово «будущее».

– Я пришел, чтобы сказать тебе, что, как бы там ни было, а в тюрьму тебя не посадят, и твой мир со дня на день не рухнет. Но всегда за содеянное надо платить. Понимаешь?

Мальчишка снова кивнул. Кивнул сдержанно и с достоинством, чего Сервас раньше в нем не замечал. А печаль в глазах была все та же.

– Валентен и Бенжамен, конечно же, сядут в тюрьму… Но тебя посадить не могут, потому что тебе еще нет тринадцати лет. Ребята моложе тринадцати не могут сесть в тюрьму, что бы они ни совершили. Ты понял?

Сервас подумал, что в этой стране каждый год привлекают к ответственности около шестидесяти тысяч подростков. Из них больше половины в возрасте от шестнадцати до семнадцати лет, а около сорока процентов – от пятнадцати до шестнадцати.

– Возможно, тебя поместят в закрытый воспитательный центр, и ты там останешься на какое-то время вдали от родителей. Тебе придется подчиниться обязанностям и дисциплине и выполнять все задания…

Эта новость, похоже, не особенно взволновала его: он и так уже был выбит из колеи. Удивительно было другое: его почти не обеспокоила перспектива долго не видеться с родителями. От этого у Серваса сжалось сердце: он подумал, как долго и трудно приучал к себе Гюстава в первое время.

– У тебя впереди вся жизнь, – сказал он. – У тебя есть будущее, что бы ты там ни думал сейчас. Но вы совершили много мерзостей, и ты, и все остальные, вы натворили ужасных вещей…

– Это была идея Валентена и Бенжамена, – отважился сказать Матис.

Он снова опустил глаза, и на ресницах показались слезы.

– Я знаю… А прежде всего это была идея взрослой женщины, которая за всем этим стояла… Главная преступница – она. И тем не менее ты принимал участие в этих… ужасах, в варварстве, какое мне редко доводилось видеть…

Мальчик втянул голову в плечи, и слеза покатилась по щеке, оставляя блестящий след.

– Я раскаиваюсь… Правда… Очень… – прошептал он.

Сервас выдержал паузу. У него и самого все сжалось внутри, и в горле стоял комок. Он взглянул прямо в полные слез глаза мальчишки.

– Матис, Дискорд вам врал, манипулировал вами, посылая так называемые «вызовы». Правосудие, разумеется, это примет во внимание… Но я пришел прежде всего сказать тебе: единственный настоящий вызов, который может быть принят, – это вызов от самой жизни.

Парнишка слушал очень внимательно, глядя на него широко распахнутыми, мокрыми от слез глазами.

– И твоя жизнь будет такой, какой ты сам ее сделаешь, понимаешь? – сказал Мартен, не осознавая, кому он это говорит: ребенку или самому себе. – Вот это и есть настоящий вызов… Тебе предстоит несколько очень трудных лет, но потом ты выйдешь. И снова начнешь жить, играть, расти, учиться… Может быть, ты снова встретишь в жизни и скверных людей, таких, как Валентен, как Бенжамен, но встретишь и людей замечательных. И тебе надо научиться распознавать, потому что очень часто злые прикидываются добрыми… а хорошие могут показать себя с неприятной стороны. Здесь нет никаких правил и рецептов. Но не забывай, что каждый человек, с которым ты повстречаешься, каждое событие, которое проживешь, каждый твой опыт помогут тебе вырасти, и ты многое узнаешь и о себе, и о других… Потому что в жизни бывают и поражения, и разочарования, и печаль, но будут и моменты радости, успеха и триумфа, если научишься осмыслять свои ошибки, понимаешь?

Матис энергично закивал. Да черт возьми, отчего у него самого так сжимается горло, почему он еле удерживается, чтобы не заплакать?

– Потому что в основе настоящего вызова лежит любовь и уважение к самому себе, – прибавил он, откашлявшись. – И не надо бояться или стыдиться того, что происходит, а наоборот, сделать так, чтобы все это придало тебе силы. Над тобой будут смеяться, говорить всякие гадости, будут пытаться тебя унизить, оскорбить, напомнить тебе о твоем прошлом. Будут провоцировать тебя на злобу, говорить, что разрушать, драться и чинить насилие – значит доказать свою силу и мужество, но это все вранье. Настоящая сила – это быть самим собой, не бояться любить и защищать тех, кого любишь, и желать для них лучшего мира, без насилия, ненависти и лжи. Ты еще не раз будешь спотыкаться и падать. Но если имеешь в себе эту силу, то поднимешься и каждый день будешь становиться все сильнее и лучше.

Господи, куда его занесло?.. Позволил эмоциям себя увлечь, а ведь это совсем не его стиль… Но при этом он знал, что говорит абсолютно искренне, что все это ему пришлось испытать на собственной шкуре.

– Потому что единственный смысл родиться на свет – это жить. Жить полной жизнью и сознавать каждую минуту, каждое мгновенье.

Он готовился сказать последние, главные слова, что-нибудь вроде того, что раскаяние слишком запоздало… Все равно ведь придется их сказать. Но он не собирался стать советчиком, который никогда не следует собственным советам.

– Когда ты выйдешь на свободу, – сказал он, – я буду рядом, если тебе понадоблюсь. Но для этого тебе придется научиться жить правильно и стать на прямую дорогу.

Он заметил, как полные слез глаза мальчишки засветились каким-то новым светом, которого раньше не было. Матис шмыгнул носом и вытер щеки.

– Это правда?

– М-гм…

Конечно, правда. Сервас поднялся с места с тяжелым сердцем. Внутри все сдавило. «Ставить на будущее – скверное пари», – подумал он.

Уже подходя к двери, он поймал взгляд Матиса. Двенадцатилетний мальчишка пристально на него глядел. В этом взгляде что-то изменилось. Подавленность и печаль никуда не делись, но появилось что-то еще: может быть, надежда?

Особых иллюзий он себе не строил: что случится, то случится. Сервас быстро вышел из комнаты.

В отличие от Матиса, двое старших, Валентен и Бенжамен, в тот день, казалось, еще не поняли всей тяжести содеянного ими. В ходе многочасовых допросов – граждан их возраста закон уже разрешает брать под стражу – они не выказали ни раскаяния, ни сожаления. Наоборот, всячески подчеркивали, как им все это безразлично, и не проявляли ни малейшего сочувствия к жертвам. Те, кто вел допрос, не могли отделаться от постоянно исходившего от этих парней ощущения леденящего холода. Чтобы определить, способны ли парни отвечать за свои поступки, вызвали троих психиатров. Сервас очень надеялся, что их не поместят в какое-нибудь заведение, откуда выпустят на свободу через несколько месяцев. Он был убежден: при первой же возможности они возьмутся за старое.

Может, они и не были такими опасными хищниками до встречи с Габриэлой Драгоман, но теперь уже назад им дороги не было. Если только он не ошибся…

Он чувствовал себя опустошенным, измученным и потрясенным. Вернувшись из кабинета после разговора с Матисом, он сказал Ирен, что хочет прогуляться. Ему надо было подвигаться и подышать. Почувствовать солнце на своей коже. Выпить кофе на террасе и услышать городской шум.

«Что же до Марианны, – думал он, поставив пустую чашку на освещенный солнцем столик, – то она, конечно, сядет в тюрьму, и как раз тогда, когда оттуда выйдет ее сын Юго. Может быть, она получит право на содержание в психиатрической клинике. Это вполне возможно. Хотя какая разница? Сколькими днями свободы сумела она насладиться между похищением и арестом? Совсем немногими…» Ему казалось, что он ее нашел, а она опять ускользнула. Может, она была права. Может, в глубине души он и не хотел этого возвращения. Сам себя обманывал, делая вид, что разыскивает ее, а на самом деле какая-то глубокая и скрытая от всех его часть не хотела, чтобы она возвращалась, считала ее мертвой.

Как бы там ни было, она попала в галерею тех, кто уже не может нанести вреда. Вместе с Габриэлой Драгоман. Коллекция охотничьих трофеев пополнилась еще двумя экземплярами. Да, он вызволил из заточения женщину, которую похитили много лет назад. Женщину, которую он когда-то любил. Но принесло ли ему это вызволение радость?

Он снова увидел ее в тот летний вечер на террасе на берегу Марсакского озера. На ней было платье-туника цвета хаки с застежкой спереди, перехваченное тонким плетеным кожаным ремешком. Нагрудные кармашки придавали ей воинственный вид. Он видел ее, как будто все это было вчера. Загорелые голые ноги. Чуть тронутые помадой губы. Дождь золотистых волос, упавших сбоку на лицо. И огромные, меняющие цвет, зеленые глаза, которые пристально его разглядывали, словно сканируя, когда они пили вино на террасе. «Ты выглядишь, как постаревший ребенок, Мартен Сервас», – сказала она тогда. А потом они занимались любовью. Как в самые лучшие дни. Как будто оба понимали, что это в последний раз… Но эти дни были уже так далеко, что порой ему казалось, что он не прожил их наяву, а увидел во сне.

Он прогнал эту мысль. Ему не хотелось больше думать о Марианне. По крайней мере, сейчас.

Без малейших угрызений совести он отодвинул в тень Габриэлу Драгоман, манипуляторшу, которая использовала детей, как оружие. Что за тайная травма случилась у нее в прошлом и привела к такой ненависти по отношению ко всем мужчинам? Узнают ли они когда-нибудь об этом? Стоило ей встретить Марианну, как она сразу же вступила в сражение за похищенную женщину. Почему? Из каких соображений? Он дал себе слово, что будет в зале суда во время процесса над ней. Он хотел понять.

Было уже около полудня, когда Сервас вернулся в жандармерию. Навстречу ему вышел улыбающийся Ангард, и он понял, что что-то произошло.

– Все в порядке! Дорогу открыли!

– Как, уже? А я думал, затянут еще на несколько недель…

– Во денек, а? – произнес Ангард, словно подводя всему итог…

Эпилог

Сервас вымыл руки, поправил перед зеркалом галстук и нервно сглотнул. Да неужто ему страшно? Ну, разве что немножко.

Ночью он почти не сомкнул глаз, снова и снова прокручивая в уме план защиты, если ему, конечно, предоставят возможность защищаться. Накануне вечером, в аэропорту Орли-1, его прямо на выходе из самолета встретила представительница профсоюза и предупредила: «У членов этой дисциплинарной комиссии дурная репутация: они мало с кем миндальничают».

Выйдя из туалета, он сказал себе, что быть сыщиком ему осталось всего несколько часов. А потом его насильно вернут к штатской жизни и к свободе, которой ему вовсе не хочется.

И ему в голову впервые пришла вот какая мысль: а что, если это и есть зло во имя добра? Что, если отставка окажется для него избавлением? Спасательным кругом? Его ремесло становилось таким трудным и неблагодарным, что он не раз задавал себе вопрос: продержится ли он еще хоть несколько лет, прежде чем заняться другим делом.

Мартен смотрел на них. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы понять, где он находится. Что здесь делает. Они молчали и тоже внимательно его разглядывали. В этой тишине он глубоко вздохнул. Он знал, что прежним уже не будет: решение примет высокое начальство, пэры полиции, и оно точно будет суровым. Все, кто через это проходил, говорили одно и то же: процедура так и бьет по мозгам, психологическое и моральное давление невероятное. И он понимал, что они говорят правду: для него это был уже второй дисциплинарный совет за последние два года.

Очень длинный стол. Четверо мужчин, две женщины. Трое из профсоюза, трое из администрации. Лица у всех каменные.

Вот эти, из администрации, и будут его долбать, и он не выдержит. Они здесь, чтобы его утопить, уличить, заставить самого подставить шею под нож. Они его закопают живьем, но сначала переворошат все дерьмо, какое только смогут найти. Заклеймят позором, а потом выкинут, как ветошь. Он стиснул зубы.

А за их спинами в окне виднелись парижские крыши, раскинувшиеся под июльским небом. И высотное здание на рю Нелатон, что в пятнадцатом округе, неподалеку от Сены.

– Капитан?

Это произнес директор главного управления национальной полиции. Длинный сухопарый субъект, улыбчивый, как гильотина, сурово уставился на него из-под очков. Поскольку он был председателем совета, то его голос считался за два. Сервас это знал.

Директор представил остальных членов совета. Мартен слушал вполуха. Он был в другом измерении, мысленно перебирая заготовленные аргументы. Накануне он смог ознакомиться со своим досье в тесном кабинете-клетушке. Он имел право делать заметки, что-то выписывать, но не фотографировать… Поди узнай почему. Из предосторожности ему пришлось отдать свой телефон секретарше, а та оставила дверь открытой, чтобы все время за ним наблюдать. Ровно полчаса, и ни минутой больше.

А он тем временем достал второй телефон, как ему советовали, и втихаря отснял все наиболее важные страницы, пока секретарша по своему вела весьма профессиональный разговор о йоге и о пользе пешей ходьбы, то и дело подкрепляя свои слова бодрым кудахтаньем. Сервас обнаружил, что в его досье не хватает страниц, и сказал об этом секретарше. Она сразу же спряталась за неотразимым бюрократическим аргументом: «это не по моей части». А вслед за этим наградила его изумительно лицемерной улыбкой, поправила на груди висящие на цепочке очки и принялась прихлебывать мятно-липово-ромашковый настой от стресса.

Любопытно, но, пробежав глазами сто страниц своего досье, он вдруг понял, что взволнован. Выходит, напрасно он уже собрался взойти на эшафот. Перед ним лежала вся его профессиональная жизнь – все переводы и продвижения по службе, все отчеты по расследованиям, его друзья, воспоминания, целый хоровод блестящих картин кружился у него перед глазами… И что же, эта жизнь, это ремесло, которое он так страстно любил и которому посвятил всего себя, – все это вдруг закончится? Был момент, когда он почувствовал, как глаза набухают влагой, и поднял голову, чтобы любительница йоги и успокоительных настоек, не дай бог, не заметила, что он готов расплакаться.

Потом они с дамой из профсоюза целый вечер просидели над этим досье. С позиции уголовного судопроизводства он был полностью оправдан: его признали не совершившим никакого преступления. Но это не освобождало его от необходимости предстать перед пэрами полиции, и он это знал.

Теперь он пытался представить себе, какие сведения из его досье могут использовать против него, кроме, конечно, того факта, что он, ничего никому не сказав, увез писателя Эрика Ланга из-под ареста, туда, где писатель погиб при пожаре. Во время разбирательства они базировались на своем любимом оружии: на закоснелом кодексе профессиональной этики, абсолютно неприменимом к живой работе «на земле». Если следовать этому кодексу, то на любого из французских сыщиков можно наложить взыскание.

– Капитан, – начал один из профсоюзных деятелей очень доброжелательным голосом, опустив глаза на свои заметки, – у вас весьма солидный послужной список… Не скрою, один из самых блестящих, какие мне доводилось когда-либо видеть.

– Благодарю, – сказал Сервас, стараясь продемонстрировать смирение и сдержанность.

Воротничок рубашки царапал шею. Рубашку он купил накануне. И галстук душил: надо было не так крепко затягивать узел. Он уже отвык носить галстуки.

– В своей профессии вы настоящая легенда. Пример для остальных. И не только в Тулузе, но и во всей полиции Франции…

«Эй, полегче, – подумал он, – не переусердствуй…» Он покосился на председателя совета и обомлел: тот впился в него ледяным взглядом, поджав губы. Не похоже было, чтобы он воспринял доводы профсоюзных представителей, которые уже минут десять расхваливали его и вспоминали все его достижения, его гуманный стиль руководства, специально задавая ему вопросы, ответы на которые без вариантов поднимут планку его оценки.

– Я полагаю, мы вас поняли, – перебил председатель совета непререкаемым тоном, потом повернулся к Сервасу. – Капитан, вернемся к интересующим нас фактам. Если не ошибаюсь, это уже не первое ваше отстранение от службы… Должен ли я напомнить вам о том, что произошло в прошлом году в госпитале в Австрии, где вы позволили себе незаконно воспользоваться оружием? А теперь еще и это…

На холодном и неподвижном, как маска, лице председателя совета была начертана абсолютная непреклонность.

– Мы собрались здесь для того, чтобы ответить на два вопроса, а вовсе не для того, чтобы восторгаться вашим послужным списком. А вопросы эти следующие: есть ли ваша вина в том, что спровоцировало смерть Эрика Ланга в том зернохранилище? Есть ли ваша вина в том, что произошло в австрийском госпитале в прошлом году? Резюмирую: являетесь ли вы компетентным и достойным подражания полицейским, как мы только что услышали, или же наоборот: вы офицер полиции, неспособный себя контролировать, и от вас надо избавляться как можно скорее.

И на него уставились зрачки председателя совета, похожие на шляпки двух черных гвоздей.

– Почему так долго? – спросил Сервас.

Представительница профсоюза неуверенно на него покосилась. Они сидели в приемной. За закрытыми дверями совещались уже дольше четверти часа.

– Не знаю… В любом случае есть тут одна штука, которая может нам помочь, – заметила она тоном, которому трагически недоставало уверенности.

– Что за штука?

– Ты на этом совете третий. Двоих из уголовной полиции, что были перед тобой, уволили… Может, они сейчас сомневаются, надо ли увольнять и третьего в тот же день…

«Ну, совсем как с автомобильными правами, – подумал он. – Если перед тобой двое провалили экзамен, у тебя больше шансов права получить».

– М-м-м… А что они натворили?

– Один с экипажем антикриминальной бригады патрулировал ночью в Гриньи, в Гран Борн. Они ехали по центру города и после поворота вдруг напоролись на стоящий поперек дороги здоровенный горящий автомобиль без номеров. Попытались его объехать, поскольку наперечет знали все такие машины, благо городские власти не считали нужным убирать их с дороги. На патрульный автомобиль посыпался град камней и шаров для петанка[79]. Ветровое стекло тут же разбилось. А вслед за камнями и металлическими шарами полетели бутылки с коктейлем Молотова, и машина загорелась. Офицер, сидевший за рулем, запаниковал, резко дал задний ход и сбил одного из подростков, пятнадцатилетнего мальчишку. Парень попал в больницу в коме, а в городе три дня бушевал мятеж. Проштрафившийся полицейский уже однажды получил взыскание за то, что достал оружие, когда их с коллегой в вестибюле жилого дома окружила банда враждебно настроенных подростков человек в сорок.

Как и все сыщики во Франции, услышав слова «коктейль Молотова», Сервас подумал о нападении на полицейских в Вири-Шатийоне в 2016-м, которое обернулось драмой. Несколько патрульных тогда здорово обгорели и получили тяжелые травмы.

Главари городских группировок использовали молодняк как щит и определяли границу, за которой они не желали видеть полицейских. Полицейская верхушка, как, кстати, и политическая, пошла на это условие, чтобы таким образом купить общественный порядок, и продолжала делать вид, что борется с его нарушителями. В результате засады и другие опасные для полицейских ситуации стали настолько частыми, что на долю прессы уже ничего не осталось.

– А второй?

– Задержание в городке Кэн, которое тоже плохо кончилось. Ребята из бригады по борьбе с наркотиками пытались задержать наркоторговца. Но, как только они подъехали, тот пустился наутек. Двое полицейских за ним погнались, в том числе и женщина, которая каждый год бегала марафон. Ясное дело, она быстро его догнала. Он притормозил, развернулся и сильно ее ударил. Напарник подбежал, увидел ее на земле и слетел с катушек: он хорошенько отдубасил парня, тем более что того уже десятки раз задерживали за сбыт наркотиков. А в больнице этот тип накатал жалобу, дополнительно объяснив: не мог, мол, вынести, что его в самый разгар рамадана задержала женщина.

Сервас слушал ее, рассеянно покачивая головой. Сыщики, в отличие от хулиганов, права на ошибку не имеют.

Вдруг двери зала распахнулись. Он вздохнул, расправил плечи и встал, проверив узел на галстуке. На этот раз узел был в порядке. Наступил момент истины.

– Майор, – начал генеральный директор.

Сервас вздрогнул и спросил себя, уж не издеваются ли над ним. Майор? Может, председатель совета ошибся званием?

А тот пробежал глазами свои заметки, собрал разбросанные по столу листки в аккуратную кучку и поверх очков поднял строгий взгляд на Серваса.

Ну вот, сейчас. Эшафот, гильотина, голова, катящаяся в корзину… Игра окончена.

– После долгого обсуждения, всесторонне изучив это дело и внимательно рассмотрев ваши действия в малейших деталях, совет пришел к заключению… что вас не в чем упрекнуть. Вы действовали с одной целью: защитить своего ребенка. Вы, конечно, нарушили некоторые правила профессиональной этики, но мы все знаем, до какой степени они неприменимы в определенных обстоятельствах. Мы не считаем вас виновным в гибели Эрика Ланга. Его смерть целиком и полностью вменяется в вину Реми Манделю, и вину эту правосудие считает доказанной. Напоминаю, что вас правосудие целиком оправдало.

Наверное, он все-таки спит.

И сейчас проснется.

Сердце у него билось слишком быстро, слишком сильно.

– Вследствие чего мы не только решили оставить за вами пост, признав, что вы уже достаточно наказаны за… прошлые ошибки… но, учитывая ваш блестящий послужной список, отлично здесь прокомментированный, принимаем решение восстановить вас в звании майора и в должности руководителя группы.

Лицо председателя совета расплылось в улыбке, как у человека, который удачно пошутил в компании, когда выпивали «на посошок».

– Объявляю заседание совета закрытым. Завтра можете зайти получить знаки отличия и оружие и приступить к службе, майор, – заключил высокий сухопарый человек, который вдруг показался Мартену гораздо симпатичнее.

Директор расправил свое длинное тело, остальные последовали его примеру, и в зале сразу стало шумно. Все друг друга благодарили, отовсюду слышались возгласы. В следующую минуту Сервас получил увесистый удар по плечу. «А я знал, что все обойдется», – сказал ему профсоюзный представитель. Он поискал глазами председателя. Тот стоял поодаль и пристально на него глядел. Лоб его пересекла глубокая морщина, словно он спрашивал себя, правильное ли решение принял. Сервас направился к нему.

– Отойдем, – сказал ему директор, едва тот с ним поравнялся.

Сервас не успел и слова сказать, как его отвели в угол зала. Председатель был сантиметров на десять выше и держался прямо, как военный. Он на удивление дружески протянул Мартену руку:

– Передайте, пожалуйста, привет Леа, когда вернетесь, – тихо сказал он.

– Простите?

Тот наклонился к нему.

– Доктору Леа Деламбр. Она к нам заезжала, пока вы сидели в этой долине. Они много о вас толковали, моя жена и она… А я всегда прислушиваюсь к тому, что говорит моя жена. За всю мою карьеру она всегда была моим лучшим советником. Супруга у меня врач, выросла в Тулузе. Они с Леа дружат уже давно… Познакомились в лицее, вместе учились на медицинском. Когда-то Леа, диагност от бога, спасла нашего сына, когда он серьезно заболел… Передайте ей, пожалуйста, привет от меня. Благодарю вас.

Директор пожал ему руку и пошел догонять своих пэров.

– Могла бы мне и сказать, – проворчал Мартен.

Леа опустила глаза с видом глубокого раскаяния. Но он понимал, что все это спектакль. Потом она снова подняла глаза и взглянула на него.

– Я боялась, что ты откажешься.

– И отказался бы.

– Ты сильно на меня сердишься?

– Очень.

– Даже так?

– Даже хуже.

– И непременно хочешь меня покарать?

– О, да…

– Свяжешь?

– Возможно…

– Отшлепаешь?

– Не исключено…

– Высечешь?

– Это будет уже не наказание, а удовольствие.

Она расхохоталась, подкатилась к нему через всю кровать, поддала ему подушкой и запечатлела поцелуй у него на голой груди.

– Ну, разозлитесь же на меня, мэтр, – зашептала она, – покарайте меня… Эй, где твои наручники? Где твоя резиновая дубинка?

– У меня нет дубинки.

– Правда? Вот досада…

Он ощутил запах ее горячего тела, ее кожи и тот запретный женский запах, что все еще летал над ней. Утреннее солнце просачивалось через пластинки жалюзи и сквозь простыню ласкало каждый изгиб ее тела, ее сияющие рыжие волосы, пушок на руках.

– Яичницу-болтунью?

– Давай!

До спальни и до его ноздрей долетел аромат горячего кофе. Он прислушался к затихающему бульканью кофемашины в кухне и почувствовал себя отдохнувшим, безмятежным и доверчивым. Спал он как ангел. Или как мертвый. «Теперь мое сердце довольно», как мог бы спеть Моррисси. Но он не знал ни Моррисси, ни Спрингстина, ни «U2», ни Рианны. Даже «Роллинг стоунз» не знал. В музыке он был отчаянным ретроградом и слушал только классику. И прежде всего Малера.

– Кофе хочется, – прозвучал голос Леа. – Гюстав скоро проснется.

По ее голосу он догадался, что у нее комок в горле.

– Проснется.

– И удивится, если увидит меня здесь.

Глаза ее вдруг затуманились от волнения.

– Гюстав тебя очень любит, – сказал он, чтобы ее успокоить.

– Но он любит меня как доктора, а не как приемную мать… Думаю, он станет ревновать, если ты будешь проводить утра не только с ним…

– Привыкнет. У него их будет много, таких утренних часов. Все будет хорошо, Леа. Я с ним об этом поговорил. Он согласен. Он даже обрадовался, что ты будешь жить с нами.

– Наверное, он решил, что я просто буду приходить на пару часов, а не на все время. Ты уверен, что действительно этого хочешь?

– Да, это именно то, чего я хочу.

Он посмотрел на будильник.

– В три часа приезжает Марго.

Его дочь должна прилететь из Монреаля. А с ней вместе его внук… Скоро уже полгода, как он их не видел. От приезда к приезду Марго становилась все более женщиной и все более… им. Она была удивительно похожа на него каждой черточкой: просто его женская копия. Он перехватил взгляд Леа.

– Все будет хорошо, вы с Марго просто созданы для того, чтобы друг друга понимать.

Она молча кивнула, и он пристально на нее посмотрел.

– Ну, так что? Я хочу есть.

Она в последний раз запустила в него подушкой и спрыгнула с кровати.

– Только не воображай, что так будет каждое утро! – бросила она, надев рубашку и влезая в джинсы.

– Уже начинаешь торговаться?

Он проследил глазами, как она выходила из спальни, босая, легкой, почти танцующей походкой, и думал о том, что ему уже известно об этой женщине и что еще предстоит в ней открыть. Он семь лет прожил с Александрой, матерью Марго, и под конец понял, что совсем ее не знал.

Из гостиной донесся голос Лео Ферре, и он сразу же вспомнил доктора Жерома Годри. Когда-то они с Леа флиртовали… Интересно, была у них интрижка до того, как Леа вошла в его жизнь? Возможно… А потом? Он снова подумал о своих сомнениях и ревности, когда он сидел в долине, и его поразила одна мысль. А что, если эта ревность была не более чем признаком его собственной неуверенности? Может, настало время чуть больше поверить в собственный шанс стать счастливым? Сколько подобных легковесных «подходов» такая женщина, как Леа, должна претерпевать каждый день? На этот вопрос не смог бы ответить ни один мужчина.

Он вышел купить «Ля Депеш» и круассанов, оставив Гюстава и Леа одних. Его сын, похоже, обрадовался, когда проснулся и увидел Леа на кухне. И Сервас решил, что лучший способ приучить его к новой семье – дать им с Леа больше времени проводить вместе.

О ней он ничуть не беспокоился. Леа умела обращаться с детьми. В конце концов, это ее профессия.

Он уселся на террасе кафе на площади Капитолия и заказал кофе. От яркого солнечного света он зажмурился и закрыл глаза. И ощутил красоту и глубокую гармонию этого утра, почувствовал, что все планеты вновь обрели свои орбиты, что порядок восстановился и все встало на свои места…

Когда официант поставил перед ним чашку кофе, Мартен открыл глаза. И подумал о Марианне. Ее перевезли в психиатрическую клинику, в отделение для особо тяжелых больных, представляющих опасность для себя и окружающих, в нескольких сотнях километров от Тулузы (клиника в Кадийяке, в Жиронде, принимала только мужчин). В этом тщательно охраняемом центре пациенты находились под круглосуточным надзором, но посещения не запрещались. С тех пор как Марианну поместили в клинику, он ездил туда несколько раз, но получал от психиатра один и тот же ответ:

– Сожалею, но она не хочет с вами разговаривать. И заставлять ее мы не можем…

– Понимаю. Скажите ей, пожалуйста, что я приезжал и приеду на следующей неделе. Скажите, что я буду приезжать каждую неделю, пока она не почувствует себя готовой.

Психиатр сочувственно на него посмотрел.

– Все это я уже ей говорил на прошлой неделе, – сказал он мягко, почти нежно. – Потерпите. Ей нужно время…

– Сколько времени? Когда она будет готова?

– Трудно сказать… Через неделю, месяц, год… Может быть, больше… А может быть, и никогда. Простите, но на этот вопрос я ответить не могу. Но пожалуйста, приезжайте. Не бросайте ее. Не отказывайтесь от нее.

– Не брошу и не откажусь.

Он засыпал психиатра вопросами, но тот предпочел отговориться профессиональной тайной. «Она чувствует себя настолько хорошо, насколько это возможно в ее теперешнем состоянии», – заявил ему заведующий клиникой, и Сервас потом долго ломал голову, что бы это значило.

Он подумал об Ирен. Две недели тому назад умерла Жужка, и Мартен ездил на похороны. Ее похоронили на маленьком кладбище в Жерсе, над могилами каркали вороны. В тот день шел теплый дождь, похожий на последний, мокрый от слез поцелуй. Последнее прости Жужке. Вид у Ирен был такой убитый и потерянный, что он решил остаток дня провести с ней. Ночевали они на маленькой ферме на пригорке, которую она арендовала. Когда солнце село и на прозрачное небо высыпали звезды, оба были слегка пьяны. Она много плакала, но, вспоминая счастливые моменты, они изрядно и посмеялись. Потом разговор зашел о грядущих временах, и оба пришли к выводу, что сейчас кончается эпоха. Грядет новая эра, когда многие впадут в иррационализм и насилие. Это будет эпоха разрушений и хаоса. Уже засыпая, он услышал внизу, в гостиной, музыку. Несомненно, это были любимые песни Ирен и Жужки.

Сервас достал телефон и нашел в записной книжке номер Ирен.

– Да? – ответила она, слегка запыхавшись.

– Ты где? Ты дышишь, как будто запыхалась…

– А я и запыхалась.

– А что ты такое делаешь?

– А как, по-твоему? Я поднимаюсь, спускаюсь… бегаю: выполняю вентиляцию легких, так сказать, обеспечиваю себе стопроцентное потребление кислорода в минуту.

– Что обеспечиваешь?

– Да брось, не заморачивайся… Что у тебя, Мартен? Что-нибудь срочное?

Он вспомнил, что Ирен готовилась к какому-то суперзабегу. Наверное, вот так, не давая спуску телу, ей удавалось отчасти заглушать внутреннюю боль и муку. Только отчасти…

– Ничего срочного, я позвоню позже.

– Договорились, майор. И, Мартен…

– Да?

– Ты знаешь, в чем смысл занятий спортом?

– Я уже бросил курить, и это не так уж мало. Но доказано, что слишком усердные занятия могут повредить здоровью.

Она саркастически хмыкнула.

– Ты опять бросил курить? Недаром же говорят, что некоторые положительно на вас влияют, Мартен Сервас… Поцелуй от меня Леа и Гюстава.

Он улыбнулся и отсоединился. Потом развернул газету.

Целых пять страниц занимал Кубок Мира по футболу. Кубок выиграла Франция. 4:2 в матче с Хорватией в финале. Голы забили Гризман, Погба, Мбаппе и Манджукич. В полуфинале Франция разбила Бельгию. Бельгийский вратарь, этот недотепа, заявил, что его команда самая лучшая и она заслуживает победы, а не поражения. Сервас улыбнулся. Победу невозможно заслужить: ты либо побеждаешь, либо терпишь поражение, вот и все.

Остальные газетные страницы пестрели ужасающими фактами, имевшими место в этом городе, как, впрочем, и в других тоже. Страна давно уже утратила способность к рациональному мышлению. Порой ему казалось, что люди просто взбесились. Покушения на жизнь, разбой, воровство, похищение детей, рэкет, угоны, моральная деградация, угрозы, убийства, вандализм…

Сервас закрыл газету. Думать обо всем этом не хотелось. Наоборот – ему думалось о том, как чертовски прекрасен этот день. И этот город. И как чертовски прекрасна сама жизнь… А вот пресса без конца талдычит, что этот век – век насилия. Но что такое этот век в сравнении с веком прошедшим? Первая мировая война – 18, 6 миллионов погибших. Гражданская война в Испании – миллион погибших. Гитлер – 25 миллионов. Сталин – 20 миллионов. Мао – 70 миллионов. Пиночет – от 3 до 9 тысяч. Пол Пот и «красные кхмеры» – 2 миллиона. Геноцид в Руанде – 800 тысяч. «Испанка» 1918–1919 в Китае и в Европе побила все рекорды теперешних коронавирусов: от 50 до 100 миллионов погибших. Ну, что вы на это скажете?

Между тем он прекрасно знал обо всех опасностях, которые принес с собой этот век. И о беспрецедентном разрушении среды обитания на планете, и о бесконечном расстройстве экономики, которая просто сошла с ума, и о поднявшем голову неообскурантизме, который отрицает и достижения науки, и всю мировую демократию.

Но, черт возьми, ему так хотелось быть счастливым, вот сейчас, немедленно, отбросив все остальное! Разве он просил чего-то лишнего? Всего-то несколько дней, несколько недель, несколько месяцев счастья…

С минуту он наблюдал за лабрадором, который весело скакал вокруг хозяина по залитой солнцем площадке. А раньше он бы, скорее, остановился перед какой-нибудь бездомной животиной: перед вороном, отбившимся от стаи, перед брошенной собакой, которая не может отыскать дом, перед кошкой, которую никто, даже дети, не хотят взять, потому что у нее нету лапы… Ему казалось, что он очень хорошо понимает этих одиноких, брошенных зверей. Он и сам был как они… И лучше, чем кто бы то ни было, понимал, каково им приходится. Но теперь с этим покончено.

Теперь у него был Гюстав, была Леа, Марго и маленький внук. У него была семья. Он уже не был брошенной собакой, которую никто не хочет взять…

Но он знал, что ничто не дается даром и жизнь рано или поздно потребует вернуть то, что дала, а потому в счастье верил не особенно. А вот Леа верила.

Теперь можно было верить во что угодно: в то, что земля плоская, что американцы не высаживались на Луну, что существует заговор для сокрытия истины о вакцинах… Верования на любой вкус. Интернет уж постарался на славу, столько чепухового легковерия еще не бывало. И одна чушь сменяет другую.

Но вдруг он осознал, что и сам верует. Верует в Гюстава, в Леа, в любовь… Может быть, это наивно? Иллюзорно?

Возможно.

Но это лучше, чем не верить вообще ни во что.

От автора

Как обычно, я немного поиграл с географией. Например, сеть подземных пещер «Тромб», самая протяженная спелеологическая сеть во Франции, находится на стыке Коменжа и Арьежа, а моя вымышленная долина расположена немного западнее, на стыке Коменжа и Верхних Пиренеев…

Я должен также поблагодарить полицейских, которые, как всегда, посвятили меня во все трудности и тонкости их ремесла, особенно по части того, сколь тяжкое испытание для следователей представляет дисциплинарный совет и какой глубокий кризис переживает сегодня полиция. Две истории, что я привел в эпилоге, придав им вид, соответствующий литературному произведению, отчасти подлинны. Их я обнаружил в двух увлекательных книгах: «Colère de flic» («Гнев сыщика») Гийома Лебо и «La peur a changé le camp» («Страх переметнулся в другой лагерь») Федерика Плокена.

Благодарности

Каждый новый роман – это урок стойкости и выдержки. Надо не потерять из виду самую первую мысль, которая уже пустила корни и дала ростки, и сохранить ее первоначальную свежесть, несмотря на тысячи часов, потраченных на то, чтобы выкачать из нее все, что возможно. А потому приношу огромную благодарность моим издателям, Бернару Фиксо и Эдит Леблон, за их доверие и, конечно же, всей команде издательства «XO», принимавшей участие в этой авантюре. И просто необходимо поблагодарить Лору, которая, сидя в сторонке, в тенечке, всегда была начеку.

Примечания

1

Перевод Н.А. Волжиной.

2

См. роман «Гадкая ночь».

3

См. там же.

4

См. роман «Сестры».

5

Лео Ферре (1916–1993) – франко-итальянский автор-исполнитель.

6

См. роман «Сестры».

7

«Чума»; пер. Н.М. Жарковой.

8

Укороченный жакет.

9

Теодор Людвиг Визенгрунд Адорно (1903–1969) – немецкий философ, социолог, композитор, теоретик музыки. (Прим. перев.)

10

Уильям Блейк (1757–1827) – английский поэт и художник.

11

Цистерцианцы – католический монашеский орден, отколовшийся в XI веке от ордена бенедиктинцев с целью строго соблюдать очень аскетичный изначальный бенедиктинский устав.

12

См. роман «Лед».

13

Также синдром Говерса – дурнота, вызываемая предположительно сильным раздражением шейного отдела блуждающего нерва.

14

Анри Картье-Брессон (1908–2004) – великий французский фотограф, один из первопроходцев фотодокументалистики. (Прим. перев.)

15

Ричард Аведон (1923–2004) – американский фотограф, мастер документальной, портретной и модной фотографии. (Прим. перев.)

16

Между национальными службами жандармерии и полиции Франции существуют исторические трения (в некотором смысле напоминающие конфликты ФБР и полиции штатов в США, знакомые по американской кинопродукции); жандармы, подчиняясь министерству обороны и являясь войском, одновременно находятся в ведении министерства внутренних дел и выступают – помимо прочих функций – в качестве провинциальной полиции (небольшие города, пригороды, сельская местность), тогда как собственно полиция действует в крупных городах и агломерациях.

17

См. роман «Круг».

18

Поль Рикёр (1913–2005) – французский философ, один из главных представителей философской герменевтики, анализа отношений между пониманием мира и самопониманием. (Прим. перев.)

19

См. роман «Круг».

20

Синдром Диогена (синдром старческого убожества) – полное равнодушие к одежде, санитарии, склонность тащить в дом любую гадость. В России этот синдром назвали бы «синдромом Плюшкина». (Прим. перев.)

21

См. роман «Лед».

22

Знаменитый фильм-мюзикл (1965), важной частью антуража которого являются альпийские ландшафты.

23

Спелеология – исследование пещер; часто так же называют пещерный туризм.

24

Классификация болезней.

25

Взрывчатое вещество, использующееся также, подобно ряду других органических нитратов, как медицинское средство, купирующее спазмы сосудов.

26

«Машина времени» (1895).

27

Район, в котором происходит действие романа, знаменит своими горячими источниками, а потому изобилует курортами и водолечебницами. (Прим. перев.)

28

Анри Бергсон (1859–1941) – французский философ, нобелевский лауреат по литературе, создатель одной из версий философии интуитивизма, где интуиция, понимаемая как непосредственное переживание предмета познания, является основным инструментом поиска истины.

29

Перевод М. Лозинского.

30

Серия восстаний и протестов в арабских странах в 2010–2012 гг.

31

Здесь в значении «народное ополчение».

32

Песня «A Question of Time» («Вопрос времени»). (Прим. перев.)

33

«Секретные материалы».

34

Убийца-психопат с раздвоением личности; герой романа Р. Блоха «Психо», одноименного триллера А. Хичкока и ряда других литературных и кинематографических произведений. (Прим. перев.)

35

«(Высшая) справедливость» – или же «праведность» – на иврите, греческом и латыни.

36

Прохождение горных потоков без плавсредств.

37

«Ротари интернешнл» – международная сеть негосударственных благотворительных организаций.

38

Жан-Поль Шарль Эмар Сартр (1905–1980) – великий французский писатель и философ, лауреат Нобелевской премии по литературе, от которой отказался.

39

Этот выдающийся испанский теннисист – рекордсмен по победам (13) в Открытом чемпионате Франции (также известном как Ролан Гаррос по названию места проведения).

40

«Евангелие от Матфея» (1964) – один из лучших фильмов итальянского режиссера Пьера-Паоло Пазолини (1922–1975). (Прим. перев.).

41

Диктатура генералиссимуса Ф. Франко в Испании в 1939–1975 гг.

42

Как правило – подобие короткого платья с низом в виде шорт. (Прим. перев.)

43

В вымышленной вселенной «Трансформеров» – группа злонамеренных роботов, противостоящая положительным автоботам.

44

Вожак автоботов.

45

Резонансные нападения молодежных банд в этом парижском пригороде.

46

Шотландский односолодовый виски. (Прим. перев.)

47

См. роман «Лед».

48

Джефф Кунс (р. 1955) – современный американский художник и скульптор, работающий в основном в манере тщательно подогнанной под конъюнктуру рынка вызывающей безвкусицы. (Прим. перев.)

49

Бертран Артур Уильям, 3-й граф Рассел (1871–1970) – выдающийся британский философ, математик, публицист, общественный деятель; лауреат Нобелевской премии по литературе.

50

Радикальная организация, в 1975–1978 гг. установившая диктаторский режим в Камбодже и устроившая одно из самых массовых истреблений народа в современной истории.

51

Война 1998–2002 гг. на территории Демократической Республики Конго с участием более десятка африканских государств, называемая также Великой африканской войной или Африканской мировой войной.

52

События 1966–1976 гг. в Китае, когда под видом установления истинного народовластия и борьбы с «реставрацией капитализма» уничтожалась оппозиция главе государства Мао Цзэдуну и шли масштабные репрессии против инакомыслящих во всех слоях населения.

53

Ханна Арендт (1906–1975) – немецко-американский философ, историк и политолог еврейского происхождения, основоположница теорий тоталитаризма и «банальности зла». (Прим. перев.)

54

Карл Густав Юнг (1875–1961) – швейцарский психиатр, философ, одна из крупнейших фигур психоанализа и основатель собственного учения о бессознательном – аналитической психологии. (Прим. перев.)

55

Имеется в виду, что Сервас мужчина (мужской пол, как правило, определяется наличием половой Y-хромосомы вместо второй X, как у большинства женщин) и начинает испытывать влечение к человеку противоположного пола.

56

Перечисляются фильмы С. Кубрика, герои одного из которых, «Заводного апельсина», являются завсегдатаями бара «Korova», где пьют наркотизированный коктейль «Moloko Plus» и говорят на наречии с вкраплением слов, заимствованных из русского.

57

«White Stripes» – американская инди-рок-группа; «Rival Sons» – американская блюз-рок-группа; «Fontains D. C.» – ирландская постпанк-группа. (Прим. перев.)

58

Шотландская инди-рок-группа.

59

Песня «Депеш мод» «Walking in My Shoes».

60

Американская фолк-рок-группа.

61

Цикл произведений великого французского писателя Оноре де Бальзака.

62

Имеется в виду, что убеждения перечисленных авторов относятся к ультраконсервативным (хотя Стендаль выделяется из этого ряда).

63

1940–1943 гг.; в это время указанный журнал во главе с П. Дриё ла Рошелем сотрудничал с оккупационными нацистскими и коллаборационистскими французскими властями.

64

Орган (основан Л. Доде и Ш. Моррасом) одноименного монархического и радикально-националистического движения.

65

Виртуальные сети, обеспечивающие анонимный обмен данными за счет шифрования.

66

Фильм 1981 г., очень вольная экранизация романа Ж. Рони-старшего о первобытных людях.

67

Знаменитая стоянка первобытных людей, в Античности, Средневековье и Новом времени использовавшаяся как убежище преследуемых религиозных групп.

68

Latae sententiae (лат.) – буквально: «заранее принятое решение», иными словами, когда священнослужитель отлучается от церкви самим фактом проступка, без его разбирательства. (Прим. перев.)

69

Манихейство – религиозно-философское учение, основанное в III в. персом Сураиком по прозвищу Мани (Манес), т. е. «дух», «гений». Основная черта учения – дуализм, первоначальная и неуничтожимая противоположность света (добра) и тьмы (зла), кроме которых в конечной перспективе ничего нет – все сущее так или иначе принадлежит к одной из этих сторон. (Прим. перев.)

70

Стивен Патрик Моррисси (р. 1959) – знаменитый английский музыкант, вокалист недолго просуществовавшей культовой инди-рок-группы «The Smiths» (1982–1987), после распада которой занялся сольным творчеством.

71

«Now My Heart Is Full», песня с указанного сольного альбома.

72

Ноэл Томас Дэвид Галлахер (р. 1967) – знаменитый английский музыкант, гитарист брит-поп-группы «Oasis».

73

«Апокалипсис сегодня» – культовый фильм Френсиса Форда Копполы о Вьетнамской войне. (Прим. перев.)

74

Дьердь Лигети – венгерский и австрийский композитор и музыковед. (Прим. перев.)

75

Рознь, смута (англ.).

76

См. роман «Лед».

77

См. роман «Круг».

78

См. роман «Круг».

79

Петанк – командная игра по бросанию больших металлических шаров в поле с ориентиром – маленьким деревянным шаром. (Прим. перев.)

Content

Бернар Миньер
Долина

Прелюдия 1

Прелюдия 2

Прелюдия 3

Пятница

1

2

Воскресенье

3

Понедельник

4

5

6

7

8

Вторник

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

Среда

22

23

24

25

26

Четверг

27

28

29

30

31

Пятница

32

33

34

35

Суббота

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

Воскресенье

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

Эпилог

От автора

Благодарности

Примечания