Лариса Петровичева

Няня для волшебника

Глава 1.

(Дора)

— Скорее! Скорее идите сюда! Это как раз то, что вам нужно! Вы ищете именно это!

Работорговец ухватил покупателя за рукав темного сюртука и вежливо, но настойчиво повлек к большой клетке с товаром. Я угрюмо подняла голову и смерила подошедшего господина тяжелым мрачным взглядом. Немолодой, седой, с аккуратной бородкой клинышком, он напоминал врача или писателя. Но был, скорее всего, домоправителем. Ни врачи, ни писатели не приходят на рынок за невольниками, у них нет денег на такую роскошь, как собственный раб.

— Взгляните, господин, на дам и дев! — продолжал работорговец самым масленым тоном. — Это не какие-то шлюхи, пучок за монетку, которых вам продадут у ворот рынка! Этим женщинам вы доверите свой дом и хозяйство, они прекрасные работницы, неутомимые труженицы! Все в руках горит, все ладится, а как вымоют пол да накроют на стол — м-м! Отличная покупка за небольшие деньги, будет радовать вас каждый день!

Седой осмотрел стайку девушек в клетке, скользнул по мне оценивающим взглядом, а потом посмотрел уже внимательнее. Так, словно искал именно меня. Работорговец тотчас же уловил, куда ветер дует, и дернул серебристую цепочку, которая вела к моему ошейнику, вынуждая подняться и подойти к решетке.

— Подойди, Дора. Вот, господин, полюбуйтесь на Дору. Молодая, здоровая, сильная девушка, и нет такой домашней работы, к которой она не была бы пригодна.

Что верно, то верно. Ты будешь пригодна к любой работе, если живешь одна, и положиться тебе не на кого. Я никогда не упускала своего шанса, на это меня и поймали работорговцы. В тот день я шла на работу, уныло глядя по сторонам. Была осень, низкие тучи сыпали мелким раздражающим дождичком, прохожие шлепали по грязи и лужам, а меня ждала очередная смена в колл-центре, где я втюхивала банковские кредиты и с трудом выплачивала собственный. Сперва я не поверила, что вижу в луже пятитысячную купюру. Даже за руку себя ущипнула. Быстро подняла рыжую бумажку, помяла в пальцах — настоящая. Самая настоящая, выронил какой-то раззява богатей!

Господи, как же я, дура такая, обрадовалась тогда…

Купюра оказалась ловушкой, заброшенной из другого мира. Так работорговцы набирали бедолаг, польстившихся на потерянные деньги. Кого только не было в лагере рабов, куда меня привезли после поимки. Люди всех возрастов и цветов кожи, из самых разных стран мира. Всем нужны деньги, и все бросались на купюру, что заманчиво валялась на земле.

Мне не хотелось об этом думать. Не хотелось вспоминать. Я потеряла родину и дом и не могла вернуться. Вот и все.

— Сколько вы за нее просите? — осведомился седой, придирчиво осматривая мою одежду. Эти пестрые тряпки мне выдал один из работорговцев: платью с бесчисленным множеством складок и карманов следовало делать меня яркой и выделять из остальных. Почему-то у здешнего люда сложилось впечатление, что меня купят быстрее прочих девушек, загнанных в клетку.

— Пятнадцать золотых карун, господин, — с готовностью ответил работорговец. — Поверьте профессионалу, такая девушка стоит каждой монеты.

Насколько я успела понять, пятнадцать карун были очень значительной суммой. На какой-то миг мне стало страшно — этот покупатель казался очень приличным человеком, и мне подумалось, что мы найдем общий язык. Что, если он сейчас уйдет? И вдруг потом меня купит какая-нибудь сволочь вроде тех, что вчера набирала девушек в публичный дом? Но седой снова окинул меня пристальным взглядом и вынул из внутреннего кармана сюртука кожаный кошелек. Работорговец довольно смотрел, как покупатель отсчитывает деньги ему на ладонь, а затем молниеносно спрятал полученное и зазвенел ключами.

С меня тотчас же сняли ошейник — теперь за свою покупку отвечал покупатель. Но я даже радоваться боялась: вчера видела, как человек, забравший из нашей клетки пухленькую блондинку-француженку, велел снова надеть на нее ошейник. Так и повел, как собаку. Француженка плакала до тех пор, пока новый хозяин не закатил ей оплеуху. Потом они исчезли из виду, и я не знала, что с ней было дальше.

Этот мир был похож на картинку из книги сказок: дворяне в расшитых золотом камзолах, экипажи на улицах, напоминавших пряничные домики, сторожевые драконы, которые величаво парили в небе — и возможность пойти на рынок и купить живого человека. А потом, допустим, убить его. Никто и слова тебе не скажет, ты можешь делать со своей собственностью все, что захочешь. Мир выглядел сказочным — а был уродливым.

Мне стоило огромного труда скрывать свое презрение.

Седой не стал возвращать на меня ошейник. Получив выписанный от руки чек от работорговца, он взял меня за руку и повел между клеток к выходу с рынка. Я уныло плелась за ним, прикидывая, что меня заставят делать за миску супа. Хорошо, если я буду просто служанкой, а если нет?

…помнится, осматривая меня, один из работорговцев вдруг захохотал, запустив лапищу мне между ног: «Ребяты, да у нас неломанная девка! Ценный товар!» Дома я страшно стеснялась того, что в свои двадцать так и была девственницей — а в новом мире моя невинность спасла меня от надругательства. Девственницы на рынке стоили намного дороже…

— Меня зовут Энцо Эвретт, — с достоинством дворянина представился седой. — Для вас — господин Энцо. Вы Дора, я верно запомнил?

Я не ошиблась, мой покупатель оказался хорошим человеком. Сам факт того, что он обратился к рабыне на «вы», свидетельствовал в его пользу.

— Да, господин Энцо, — дружелюбно ответила я. Чем быстрее мы найдем общий язык, тем лучше. — Я Дора.

Идиотское имечко, которое дали мне родители, оказалось счастливым. На местном языке «Дора» означало «отмеченная удачей». Вот только пока особой удачи и не было. Я потеряла дом, стала бесправной рабыней… видно, удача прошла где-то стороной.

— Вам приходилось работать с больными?

Мы подошли к стоянке — экипаж господина Энцо оказался самым большим и дорогим, и я заметила, что остальные кучера расположили свои экипажи подальше. То ли не хотели случайно задеть, то ли боялись. Во мне шевельнулось неприятное, гнетущее ощущение. Кучер спрыгнул с козел, открыл дверь перед господином Энцо, и мы разместились внутри, на мягких теплых скамейках.

— Я досматривала свою бабушку, — сказала я, когда кучер закрыл дверь. — Давала ей лекарства по часам, кормила, мыла.

Горло перехватило спазмом горя, и я кашлянула в кулак. Бабушка умирала два долгих года. Из энергичной и активной женщины она превратилась в злобное существо, которое визжало на весь дом и день, и ночь, поливая меня самой грязной руганью. Я не закончила институт — пришлось уйти, чтоб ухаживать за ней.

Господин Энцо понимающе кивнул.

— Вам предстоит похожая работа, — сказал он. — Видите ли, я слуга самого сильного волшебника в этой части Мира. И вам предстоит ухаживать именно за ним.

Я удивленно посмотрела на него. Сиделка при волшебнике? Невероятно!

— Он болен? — осторожно спросила я. По лицу господина Энцо было видно, что он искренне переживает за судьбу своего хозяина.

— Он создал новое заклинание по заказу его величества, — с искренней горечью произнес господин Энцо. — Но, сработав так, как требовал король, оно погрузило милорда Мартина в сон. Глубокий сон, подобный смерти.

Значит, волшебник в коме. И его надо мыть, кормить — пока неясно, как — и менять под ним пеленки.

— А он может поправиться? — спросила я. Господин Энцо кивнул.

— Сейчас над этим работают лучшие маги из академии чародейства и волшебства, — ответил он. — Именно они и посоветовали мне найти невинную деву для ухода за милордом. Ваша жизненная сила и чистота помогут сдвинуть все с мертвой точки… — господин Энцо снова вздохнул. — По крайней мере, так говорят волшебники. И мы ничего не теряем, если попробуем помочь милорду таким образом.

Экипаж свернул сперва на один широкий проспект, затем на другой, миновал пышный осенний парк с изящными статуями возле входа, и, прокатив по мосту через свинцово-серую холодную речку, выехал за город. Теперь мы ехали среди бескрайних угрюмых полей, с которых давным-давно убрали урожай, и, осторожно выглянув в оконце, я увидела пылающий гребень красно-рыжего леса на горизонте.

— Я поняла, — промолвила я. — Что ж, буду делать, что прикажете. Выбора у меня все равно нет.

Господин Энцо пристально посмотрел на меня и улыбнулся.

— Когда милорд Мартин придет в себя, вы получите щедрую награду, — сказал он. — А впридачу милорд вернет вас домой. В ваш мир.

Я удивленно посмотрела на господина Энцо. Меня вернут на родину?! Да теперь я с утроенной энергией буду выносить горшки из-под волшебника! Да я все сделаю, лишь бы снова оказаться дома! Мыть лежачего больного — не обслуживать всех желающих в публичном доме.

— Спасибо, — с искренним теплом улыбнулась я. — Я сделаю все, что смогу.

* * *

Мартин Цетше, самый могущественный волшебник этой части Мира, жил в старинном замке на холме. Я не знала, как это место выглядело в те времена, когда его хозяин был здоров, но сейчас над белыми стенами висела почти ощутимая завеса тоски, горя и какого-то упадка. Экипаж въехал в ворота, остановился возле фонтана в изящном внутреннем дворике, и я наконец-то вышла на твердую землю.

От езды по местным дорогам меня мутило так, что я с трудом держалась на ногах. Кто-то из проходивших по дворику слуг посмотрел на мою побледневшую физиономию с искренним сочувствием.

Господин Энцо провел меня к входу в замок, и около четверти часа мы шли к покоям волшебника. Нам приходилось то подниматься по лестницам, то идти через просторные светлые залы, где в прежние времена наверняка давали балы, то проходить через маленькие угрюмые комнаты с портретами и старинным оружием на стенах. Откуда-то издали доносился сытный запах обеда, и, вспомнив, что в последний раз я ела кашу на воде ранним утром, я поинтересовалась:

— А обед будет?

Господин Энцо посмотрел на меня так, словно я поймала его на чем-то невероятно глупом.

— Да, разумеется! — воскликнул он и даже хлопнул себя по лбу. — Я совсем забыл об этом, извините. Сейчас вы познакомитесь с милордом, а потом вас проводят в столовую. И дадут вам нормальную одежду вместо этих лохмотьев.

Что ж, похоже, пока все было не хуже, чем дома. Родных и близких у меня не было ни на родине, ни в новом мире, а вот скучная работа нашлась и там, и там. Значит, буду делать то, что суждено, и не переть против судьбы.

Наконец, мы поднялись по широкой, устланной алым ковром лестнице и оказались возле высоких белых дверей, вокруг которых разливалось туманное золотистое свечение. Господин Энцо толкнул эту дверь, и мы вошли в огромную спальню, озаренную закатным светом — большие окна комнаты выходили на запад, на поросшие рыжим лесом горы.

Большую часть комнаты занимала большая белая кровать — именно от нее и разливалось золотистое свечение. На кровати лежал человек. Одетый в белую рубашку и прикрытый до груди белым одеялом, он казался ненастоящим, куклой, которую уронили в снег.

— Здравствуйте, милорд, — с неподдельным уважением и любовью произнес господин Энцо. — Вот, познакомьтесь, это Дора. Она будет заботиться о вас вместе со всеми нами.

Повинуясь его жесту, я подошла ближе и тоже сказала:

— Здравствуйте, милорд.

Спящий волшебник был молод — я не дала бы ему больше тридцати пяти — и исключительно хорош собой. Я редко встречала мужчин с такой внешностью. Светлые, аккуратно расчесанные волосы, тонкое, аристократическое лицо с аккуратно вылепленными чертами, изящно очерченные губы и острые скулы — да его бы на обложку журнала или в кино… Но волшебник спал глубоким сном, лишь едва заметно дрожали ресницы, показывая, что Мартин Цетше все еще жив.

На мгновение я ощутила пронзительную жалость. Сильный и красивый мужчина не должен лежать вот так, ни живым, ни мертвым. Это было несправедливо и неправильно.

— Есть ли какой-то распорядок дня? — спросила я. Господин Энцо кивнул.

— Да, разумеется. Пойдемте, Дора, я все вам покажу.

Спустя четверть часа мы пришли в небольшую светлую столовую, и служанка в клетчатом платье тотчас же прикатила столик, уставленный тарелками. Господин Энцо сел на стул и, набросив на колени салфетку, спросил:

— В вашем мире едят супы, Дора?

В тарелке, которую служанка поставила передо мной, плавали какие-то овощи и аккуратные розовые кусочки чего-то, что могло быть мясом. Все это издавало просто непередаваемый аромат. Я взяла ложку и ответила:

— Да, разумеется. И желают приятного аппетита всем, кто сидит за столом. Приятного аппетита, господин Энцо.

Домоправитель рассмеялся.

— Это и у нас принято. И вам приятного аппетита, Дора.

Некоторое время мы ели суп. Розовое мясо по вкусу напоминало самую обычную курицу, и, проглотив первую ложку, я наконец-то поняла по-настоящему, насколько устала и вымоталась в новом мире. Конечно, замок господина Цетше вряд ли станет для меня гостеприимным домом, но здесь у меня будет хоть какая-то стабильность и предсказуемость.

Знать бы только, сколько все это продлится.

— День милорда начинается в шесть утра, — сказал господин Энцо, когда служанка убрала опустевшие тарелки и принесла второе: жареное мясо в завитках овощей. — Сперва гигиенические процедуры. Вам выдадут особые губки, которыми вы очистите его тело. Потом черед свежего белья. Затем часовой перерыв и прием пищи.

— Как он ест? — спросила я. Почему-то у меня совершенно пропал аппетит. Я вспомнила бледное красивое лицо спящего человека и вновь подумала, что все это очень страшно и нечестно.

— Мне нравится, что вы говорите о нем как о живом, Дора, — признался господин Энцо. Он действительно любил спящего волшебника и переживал о нем. — На завтрак милорд всегда предпочитал традиционный хаалийский завтрак. Яичница, ветчина, фасоль и грибы. У нас есть специальный артефакт, который превращает еду в чистую энергию и внедряет в тело милорда. Работать с ним несложно, вы научитесь.

Я понимающе кивнула. Меня гораздо сильнее пугала и смущала необходимость мыть молодого мужчину, причем в самых интимных местах.

— Затем идет час чтения, — продолжал Энцо. — Обычно мы читаем милорду Мартину «Хаалийское время», он всегда читал эту газету по утрам, и мы не стали менять распорядок. Врачи сказали, что это для него очень важно. Даже сейчас, в таком плачевном состоянии, он остается человек, а не кусок мяса, и относиться к нему следует по-человечески.

С этим было сложно не согласиться.

После того, как служанка принесла десерт — крошечные чашечки кофе и хрустальные креманки, в которых золотились персики со сливками — господин Энцо продолжал:

— После обеда милорд отдыхает. Врачи говорят, что ему нужно время, которое он проводит в одиночестве. Да и вам тоже нужен отдых. Потом наступает вечер. Ужин, снова чтение, и вы уходите уже до утра.

— Извините, что спрашиваю под еду, — сказала я. — Но как обстоит дело с…

Господин Энцо понимающе кивнул, и мне не пришлось договаривать.

— Не волнуйтесь, Дора, — сказал он. — Для этих нужд тоже есть артефакты.

****

После обеда мы поднялись в спальню Мартина. Белое покрывало было откинуто, и маленькая смуглая девушка колдовала над телом спящего волшебника, делая ему массаж. Господин Энцо указал мне на одно из кресел у стены и произнес:

— Это Минь И с Дальнего Восхода, одна из врачей милорда Мартина. Минь И, это Дора, новая сиделка милорда Мартина.

Смуглые руки, скользившие по светлой коже спящего волшебника, на мгновение замерли. Минь И внимательно посмотрела на меня, и я невольно поежилась. Взгляд девушки был доброжелательным, но почему-то пробирал до костей.

— Добрый день, — улыбнулась я, и чувство неловкости, охватившее меня, исчезло.

— Здравствуйте, Дора, — с улыбкой сказала Минь И и посмотрела на домоправителя. — Вы все-таки смогли найти невинную деву, господин Энцо.

Домоправитель с достоинством кивнул.

— Видит Бог, это было непросто. Но теперь… — он сделал паузу и дотронулся до переносицы. Минь И понимающе кивнула и вновь вернулась к массажу.

В ее маленьких руках таилась невероятная сила. Минь И то мягко скользила раскрытыми ладонями по телу Мартина, то буквально ввинчивала пальцы в мышцы. А я не могла оторвать от волшебника взгляда. Нельзя было не представлять, как этот мужчина двигался, разговаривал, занимался любовью… Наверняка он обладал грацией танцора и фехтовальщика, его тело было стройным и гибким, оно не могло не влечь к себе каждым движением. Я представляла, как он подходит, наклоняется, и тонко очерченные губы приоткрываются в поцелуе, а руки обнимают все крепче и крепче, и моя обида на судьбу все росла и росла. Красивый молодой мужчина, который должен был жить и любить, сейчас стал неподвижной куклой. И откуда нам было знать, сколько времени это продлится. Может, он так и будет лежать на этой кровати, Минь И будет делать массаж, а один день станет сменять другой, и на лице Мартина появятся морщины, и он так и не проснется…

Минь И с легкостью перевернула волшебника на спину, и я на мгновение оцепенела. Подумала только: у меня сейчас наверняка самый дурацкий вид на свете. Нет, я прекрасно знала, что именно находится у мужчин в штанах, потому что посматривала ролики в интернете, но столкнуться вот так, внезапно…

Член у милорда Мартина был большой — это было первым, что я подумала. А дальше думалось не словами, а образами. Захотелось опустить на него ладонь, сжать и неторопливо начать двигать рукой вверх-вниз, чувствуя, как чужая плоть становится упругой, наливается силой и желанием…

К щекам прилило пламя. Я опомнилась, сумела взять себя в руки, постаравшись придать себе максимально спокойный вид. Должно быть, господин Энцо все-таки уловил мое смущение, потому что спросил:

— Все в порядке, Дора?

Я кивнула.

— Да. Да, разумеется.

Если бы! Ну как смотреть на этого спящего красавца и не думать о том, что может быть… Впрочем, для меня-то вряд ли может, даже если Мартин и проснется. Для таких мужчин я всегда была пустым местом. Они предпочитали стройных высоченных девиц с длинными волосами и ногами, а я никогда не прошла бы их отбор.

— Забыл спросить, — тон господина Энцо обрел извиняющиеся нотки. — Умеете ли вы читать?

Я с достоинством кивнула. Не знаю, как именно перемещение в этот мир влияло на речь, но я говорила на хаалийском языке так, словно он был моим родным. И читать тоже могла: вывески и объявления в городишке, в который меня привезли работорговцы, не оказались китайской грамотой.

— После массажа милорд Мартин будет отдыхать. Я дам вам книгу, будете читать ее до ужина. А там вас научат, как управляться с артефактами питания.

Я кивнула. Минь И обтерла руки, с необыкновенной легкостью натянула на спящего волшебника белье и тонкую белую пижаму и сказала:

— Я закончила. Пойду принесу артефакт легкости для Доры, без него ей будет тяжело.

Я невольно вздохнула с облегчением.

Книга, которую принес господин Энцо, была большой энциклопедией хаалийских птиц. Я удивленно взяла в руки тяжеленный том и спросила:

— А почему именно эта книга?

Господин Энцо вопросительно поднял левую бровь.

— Милорд Мартин любил птиц. Почему вас это удивляет?

— Я предложила бы сказки, — призналась я. Домоправитель усмехнулся.

— Для девицы это подошло бы. Но милорд Мартин не девица.

В нужном месте была проложена тоненькая костяная закладка. Я открыла книгу и увидела гравюру, изображавшую большую растрепанную сову, что сидела на ветке и угрюмо пучила глаза. Над глазами топорщились лохматые кустистые брови.

— Филин — это хищная ночная или сумеречная птица, которая относится к типу хордовые, классу птицы, подклассу новонёбные, отряду совообразные, семейству совиные, подсемейству настоящие совы, роду филины и роду рыбные филины, — прочла я. — Филины — самые большие представители семейства совиных. Например, хаалийский филин — это самая большая птица семейства. Самый маленький филин — это гванейский филин. Среди филинов ярко выражен половой диморфизм: самки всегда крупнее и тяжелее самцов…

Ресницы Мартина едва заметно дрогнули. Глаза двинулись под веками и снова замерли, словно он услышал, что ему читают книгу, и разобрал, о чем она. Неужели ему интересно слушать о совах?

— Давайте просто поговорим, — сказала я. — Меня зовут Дора, я попала сюда из другого мира. Он совсем не похож на ваш. У нас по небу летают самолеты, а по дорогам едут машины. А лошадь я увидела только когда попала сюда, представляете!

И снова ресницы дрогнули, словно Мартин понял, что с ним говорят. Я невольно улыбнулась. Солнце село за изломанную линию гор, и комнату заполнил угрюмый сумрак, который не могли развеять маленькие лампы вдоль стен. Зачем делать их ярче, если хозяин дома в таком состоянии… Комната была полна унылой безотчетной тоской. Да, в замке все еще есть трудолюбивые слуги, кладовые полны сокровищ, и замок по-прежнему живет. Но со временем обстановка тут станет совсем удручающей, слуги разбегутся, желая служить живым господам, а не мертвым, и замок погрузится в сон. В нем останется лишь господин Энцо да Минь И.

Я отложила книгу и пересела из кресла на край кровати. В сумерках лицо спящего волшебника казалось таинственным и слегка лукавым, словно он знал какой-то секрет. Тени, скользившие по щекам и лбу, делали Мартина живым. От него едва заметно пахло хорошими духами, и я подумала, что завтра, после того, как закончу его умывать, возьму большой золотистый флакон и нанесу несколько ароматных капель на шею и запястья.

— Вы бы просыпались, — мягко сказала я. Немного помедлила и взяла Мартина за руку: изящная кисть оказалась неожиданно тяжелой, словно вырезанной из мрамора. Но никакой мрамор не бывает теплым — где-то там внутри была жизнь. — Вы лучший волшебник в Мире, вы нужны всем, кто вас знает. Без вас тут очень плохо…

Я понимала, что несу какую-то наивную чушь, но не могла перестать. Мне хотелось плакать. На безымянном пальце волшебника была светлая полоска кожи: он долгое время носил кольцо, которое потом снял. Значит, Мартин был женат? И жена ушла от него?

— Просыпайтесь, пожалуйста, — промолвила я. В носу защипало, и я поняла, что вот-вот расплачусь.

Он не проснулся.

* * *

Моя комната была маленькой, но очень уютной. Здесь было все, что нужно для спокойной жизни, а заглянув в шкаф, я нашла достаточно одежды — пусть она собрана с бору по сосенке, со всего замка, но теперь она моя, и мне не нужно о ней беспокоиться. Белье тоже было: надев длинную ночную рубашку с кружевами по подолу, я посмотрела в зеркало и решила, что похожа на испуганное привидение.

Ну и ладно. Нырнув под одеяло, я подумала, что впервые с момента попадания в другой мир, мои дела идут относительно неплохо.

На новом месте мне приснился странный сон.

В нем я долго-долго шла по какому-то коридору, едва не задевая головой низкий потолок. Откуда-то доносился тоскливый тягучий звук капающей воды. Редкие факелы, торчавшие в ржавых держателях, не могли развеять тьму. Они пугали: огонь метался по стенам, заставляя тени копиться возле пола, и казалось, что за мной идет что-то живое и очень опасное.

Но я упрямо шла вперед. Мне нужно было добраться в какое-то место — я понятия не имела, куда именно иду, и что ждет меня впереди, но не сдавалась. И коридор наконец-то вывел меня в просторный зал, где в старом кресле сидел Мартин собственной персоной и читал книгу.

Некоторое время я смотрела на него и не могла обрести дар речи. Мартин был жив, и, судя по румянцу на красивом мужественном лице, он прекрасно себя чувствовал. На какой-то миг меня накрыло самым настоящим гневом. Значит, великий волшебник просто изволит прохлаждаться, пока все вокруг него бегают с подскоком.

— Читаете про хаалийского филина? — я скрестила руки на груди и посмотрела на Мартина самым испепеляющим взглядом. Впрочем, его это не проняло.

— Я люблю птиц, — признался Мартин и с любопытством посмотрел на меня. — А вы та сиделка, которую нашел Энцо?

— Совершенно верно, — ответила я. — И что, вам тут настолько интересно, что вы готовы лежать там бревном?

По губам Мартина скользнула печальная улыбка.

— Видите ли, решительная леди, — произнес он, — я не могу найти отсюда выход. Знали бы вы, сколько раз я пробовал вырваться — но все оказалось напрасным.

Он не врал. Глядя на него, я прекрасно понимала, что он искал выход, а потом просто устал и отчаялся.

— Не сдавайтесь, — сказала я. — Не смейте сдаваться, Мартин. Я ведь смогла сюда добраться, значит, и вы сможете вырваться.

В темно-карих глазах Мартина появился энергичный блеск, придавший его лицу смелое и решительное выражение. Таким он и был на самом деле — отважным, бескомпромиссным, умеющим только побеждать и в магии, и в любви.

— Вы запомнили, как пришли сюда? — поинтересовался он, и видит Бог, в этих словах таился какой-то подвох.

Я обернулась и увидела, что теперь вместо одного коридора из зала выходят целых три.

Страх, охвативший меня, был таким, что я с трудом удержалась на ногах. Что же… теперь я останусь здесь с Мартином? Господин Энцо придет утром будить разоспавшуюся сиделку и не сможет этого сделать?

Все во мне дрожало от ужаса. Должно быть, я настолько изменилась в лице, что Мартин начал волноваться за меня — он встал с кресла, отложил свою книгу и подошел ко мне. Несколько мгновений волшебник медлил, словно собирался с духом, а потом обнял меня и негромко произнес:

— Теперь ты понимаешь, почему я не могу выйти. Тут всегда так. Но ты вернешься, ты ведь не попала под действие заклинания… Как тебя зовут?

— Дора, — ответила я. Мне сейчас хотелось двух противоположных вещей: проснуться, вырвавшись из пугающего подземелья — и продолжать спать, чтоб Мартин не разрывал объятия, и я, прильнув к его груди, могла слышать ровное биение его сердца и ощущать тепло тела.

— Красивое имя, — по голосу было понятно, что Мартин улыбается. — Ты сейчас проснешься, Дора. И вот что ты сделаешь после этого…

Я села в постели и несколько мучительных минут не могла понять, где нахожусь, и что со мной. Кругом царили золотистые сумерки, которые едва-едва развеивала лампа у кровати. За окном была густая, непроглядная ночь. Я покосилась на стену своей комнатки — часы показывали половину пятого. Осенний мир еще даже не начинал просыпаться. Все спали, даже слуги, которые традиционно встают раньше всех.

В комнате было прохладно. Вчера господин Энцо принес мне обогревающий колобок — золотистый шарик на тарелке, который крутился, негромко жужжал и наполнял помещение теплом. Но сейчас колобок спал, довольно похрапывая на все лады. Я толкнула пальцем пушистый бок, и шарик заворчал, заугукал и принялся крутиться на тарелке.

— Уйду! Уйду! — бубнил он. — Я от бабушки ушел и от дедушки ушел, и от вас я тоже уйду!

Колобок зевнул, разинув пасть, и умолк.

Постепенно по комнате поплыли волны тепла. Я подошла к окну и заглянула за стекло. Сплошная тьма, в которой дрожало мое отражение. Где ты находишься на самом деле — бог весть.

И где сейчас Мартин — тоже неизвестно. Тело, оболочка лежит в спальне на огромной кровати — а душа бродит в подземелье и понимает, что не найдет выхода. И остается ей только сидеть в кресле и читать книгу про сов. Недаром костяная закладка лежала именно в разделе про филинов.

Когда в половине шестого я вышла из комнаты, то замок уже начал просыпаться. Откуда-то снизу доносились негромкие голоса и звон оружия, с кухни летел едва уловимый запах бекона, а дверь в спальню Мартина была приоткрыта. Я скользнула внутрь и увидела слугу, который придвинул к кровати столик на колесах и, позевывая, раскладывал на нем артефакты, предметы для мытья в бумажных пакетиках и свежую одежду. Увидев меня, слуга поклонился и произнес:

— Все готово, миледи.

Похоже, на меня действительно возлагаются большие надежды, если прислуга не считает иномирянку-рабыню ровней себе. Я поблагодарила молодого человека, и слуга вышел, бесшумно закрыв за собой дверь.

— Доброе утро, милорд Мартин, — улыбнулась я спящему человеку. — Надеюсь, вам хорошо спалось?

Разумеется, мне никто не ответил, и я сказала:

— Давайте умываться.

Вчера мне показали, как работать с артефактами, и, покрутив в ладонях ярко-красный шарик, я обнаружила, что тело спящего волшебника действительно очень легкое. Снять одежду оказалось нетрудно. Я вынула из одного пакетика серебристую губку, а из второго — банку с белым порошком, который пронзительно пах ландышем, и, высыпав его на губку, принялась неторопливо протирать тело Мартина. Кожа была ровной и гладкой, без родинок и шрамов, губка плавно скользила по ней, и я никак не могла избавиться от смущения. Я против воли представляла, как Мартин берет меня за руку и осторожно, словно боясь спугнуть, прикасается губами к губам, как эти изящные пальцы неторопливо тянут шнуровку платья и стягивают ткань вниз, освобождая грудь, а потом накрывают соски…

— Интересно, есть ли совы в этих местах? — негромко спросила я, пытаясь избавиться от обжигающих мыслей. Хорошо, что никто не видел моего раскрасневшегося лица и не знал, какой жар сейчас разливается по телу. Я провела губкой по животу и, решительно вздохнув, насыпала порошка на ладони и нерешительно взялась за член.

Кто бы мог подумать, что мое непосредственное знакомство с мужским достоинством будет именно таким… Я аккуратно провела пальцами по стволу, стараясь не думать о том, как Мартин занимается любовью, и как бы мы могли делать это вдвоем, пытаясь не обращать внимания на тонкую кожу и крошечную прозрачную каплю, что выступила на головке, не думая…

Чужие пальцы стиснули мое запястье. Я взвизгнула, попробовала вырваться и отбежать — не вышло, ноги отнялись от страха. Мартин сел на кровати и блеклым невидящим взглядом скользнул по комнате. Дыхание, что срывалось с губ, было прерывистым и хриплым, и мне казалось, что я слышу, как гулко колотится его сердце.

— Милорд Мартин? — позвала я. Пальцы впились в мое запястье еще сильнее, и Мартин прошептал:

— Кто ты?

— Дора, милорд, — ответила я. — Ваша сиделка.

Мартин обернулся ко мне, и слепая муть в его глазах стала рассеиваться. Он выпустил мою руку, и несколько мгновений мы просто смотрели друг на друга. Я не знала, что пугает меня больше: то ли то, что Мартин пришел в себя, то ли совершенно недвусмысленная эрекция.

— Позови Энцо, — прошептал Мартин и уткнулся лицом в ладони.

* * *

Конечно, суматоха была просто невероятная. На мгновение мне показалось, что замок сошел с ума — залы, комнаты и лестницы накрыло восторженными возгласами, слуги толпились у дверей спальни, стремясь хоть одним глазком увидеть хозяина, а те, кому это уже удалось, радостно открывали бутылки шипучего вина — выпить за здоровье милорда.

Господин Энцо смотрел на Мартина с такой искренней любовью и заботой, что у меня замирало сердце. Я устроилась в углу спальни, подальше от всеобщей суеты, и смотрела, как Мартин очень медленно и осторожно надевает тонкую белую рубашку. От моей помощи, равно как и от помощи домоправителя, он отказался, гневно сверкнув темными глазами:

— Я не ребенок, чтоб меня одевали. Я вполне способен справиться со своей рубашкой.

— Как вам будет угодно, милорд, — подчеркнуто уважительно произнес господин Энцо.

— Сколько я спал? — спросил Мартин, и на бледных щеках появились мазки румянца, словно он боялся услышать ответ.

— Два с половиной года, милорд, — ответил господин Энцо.

Мартин негнущимися пальцами застегнул первую пуговицу и бессильно уронил руки на колени. Его губы дрогнули, словно он хотел что-то сказать и не мог, а в глазах появился тоскливый влажный блеск. Господин Энцо бросил взгляд в мою сторону, и я неслышно подошла к Мартину и принялась застегивать его рубашку. Сейчас он не сопротивлялся. Он выглядел слишком растерянным, чтобы спорить.

Должно быть, он представить не мог, что все настолько плохо.

— А Инга? — негромко спросил Мартин, посмотрев на свою руку — туда, где когда-то было обручальное кольцо. — Где моя жена?

— Инга получила развод у его величества и уехала, — сухо ответил домоправитель. — Два года и четыре месяца назад.

Бледное лицо Мартина на несколько мгновений приобрело несчастное выражение — как у ребенка, которого родители бросили в глухом лесу. Я погладила его по плечу, не зная, что еще можно сделать в такой ситуации, и как утешить того, кого бросили в трудную минуту.

Конечно, это было ударом: думать, что у тебя есть любимая женщина, и вдруг обнаружить, что все давным-давно рухнуло. От такого можно и не подняться.

— Не захотела выгребать из-под меня дерьмо, — глухо сказал Мартин, и на мгновение его лицо дрогнуло — он пытался сдержать внутреннюю боль. Кажется, получалось плохо, и я могла его понять. Как тут еще реагировать, когда узнаешь, что родной человек бросил тебя сразу же после того, как случилась беда… Но Мартин не хотел, чтоб мы видели его слабость, и пробовал себя сдержать.

— Именно так, милорд, — с презрением ответил господин Энцо и почтительно протянул Мартину тонкие брюки. — Так она и сказала королю. Его величество пытался ее образумить, но она была настроена решительно.

— А где кольцо?

— Я счел нужным снять его, милорд. Оно сейчас в отдельной шкатулке в вашем сейфе

Силы Мартина окончательно иссякли после того, как он застегнул брюки — Мартин снова опустился на кровать и еле слышно сказал:

— Это было правильное решение.

Из-под острых ресниц выкатилась слеза, пробежала по правой щеке. Господин Энцо подошел ближе и произнес:

— Я немедленно вызову врачей и магов из академии чародейства и волшебства. А вам сейчас нужно немного поесть и отдыхать, милорд.

Мартин криво усмехнулся. На его высоком лбу проступили капли пота.

— Не хочется мне есть. Потом, — он посмотрел в мою сторону и спросил: — Что это за девушка? Не помню ее среди слуг.

Это было сказано таким тоном, что я похолодела. Мартин говорил так, словно я была не человеком, а его вещью — игрушкой, которая вдруг появилась среди остальных его игрушек. Конечно, я понимала, что меня купили на невольничьем рынке, но…

— Это Дора, милорд, — ответил господин Энцо так, что для толкований не оставалось возможности: он относится ко мне с искренним уважением, и для этого есть все основания. — Ваша сиделка и няня. Господа из академии чародейства и волшебства недавно посоветовали мне найти невинную деву для ухода за вами. Ее жизненная сила должна была помочь вам проснуться, — домоправитель развел руками и сказал: — Как видите, так и вышло.

Темные глаза одарили меня пронизывающим пристальным взглядом, и на мгновение я ощутила себя раздетой. Руки невольно дрогнули и потянулись вверх, прикрыть грудь.

— Действительно, невинная дева, — равнодушно заметил Мартин. Я вдруг подумала, что когда он спал, то выглядел намного приятнее. Можно было смотреть на него и представлять, что милорд Цетше — добрый и сердечный человек. А теперь на месте моих представлений появился не самый приятный тип…

Мне почему-то подумалось, что домой я попаду не скоро. Такие люди нелегко расстаются со своими законными покупками.

— Где же вы ее выкопали? — продолжал Мартин, не глядя в мою сторону. Вещь никуда от него не денется, так что и рассматривать ее незачем. Будет нужно — рассмотрят.

— На невольничьем рынке, — ответил домоправитель. — Дора — иномирянка, и я обещал, что когда вы проснетесь, она получит награду и вернется домой, в свой мир.

— Награду? — устало усмехнулся Мартин. — Бога ради. А для переброски живого существа между мирами я еще слишком слаб.

Я прекрасно понимала, что не вернусь домой прямо сегодня — но обида все равно царапнула меня остреньким коготком, возможно, от того, каким тоном это все было сказано.

— Отдыхайте, милорд, — сказал господин Энцо и едва заметно качнул головой в сторону двери. — Мы вернемся позже.

— Да, я должен прийти в себя, — угрюмо сказал Мартин и снова тоскливо посмотрел на свою руку, которая лишилась обручального кольца.

Мы вышли в коридор, и господин Энцо провел ладонью по лбу. Он выглядел невероятно потрясенным и счастливым.

— Вы не представляете, Дора, насколько я вам признателен, — произнес он. — Откровенно говоря, я уже перестал надеяться, что милорд когда-нибудь придет в себя. А он очнулся.

Мы медленно побрели по коридору в сторону лестницы. Откуда-то снизу доносилось пение и запах глинтвейна. Обитатели замка праздновали выздоровление милорда Цетше — его здесь любили.

А мне было грустно.

— Поскольку я являюсь вашим покупателем и непосредственным владельцем, Дора, — продолжал господин Энцо, — то вы немедленно получаете полную свободу. И я предлагаю вам работу сиделки при милорде Мартине. Хотя он и проснулся, но ему еще долгое время понадобится помощь. Разумеется, ваша служба будет оплачена, а в замке вы найдете и стол, и квартиру. Вы согласны?

Я улыбнулась и благодарным порывистым движением обняла доброго старика. Что ж, как бы ни смотрел на меня Мартин, теперь я не была рабыней. Я не ошиблась, когда решила, что господин Энцо — порядочный человек.

— Спасибо вам, господин Энцо, — искренне сказала я. — Даже не знаю, как вас и благодарить за вашу доброту.

— Что вы, — улыбнулся домоправитель, и я заметила, что он несколько смущен. Хорошие люди всегда так смущаются, когда их благодарят за сделанное добро. — Это наименьшее, что я могу сделать для вас за исцеление милорда.

— Вы очень его любите, я заметила, — сказала я. Домоправитель кивнул.

— Я был с ним рядом с самого рождения. Я не женат, у меня нет детей, и милорд Мартин для меня как сын.

«Что ж, — подумала я. — Это многое объясняет».

* * *

(Мартин)

В зеркале отражался незнакомец.

Я смотрел на него и никак не мог сопоставить с человеком, которого видел прежде. Это мог быть мой брат, например. Или кузен. Или какой-то другой родственник, благо я не испытываю в них недостатка — большое семейство Цетше очень плодовито, двое детей у пары это мало.

Детей у меня не было. Сперва Инга говорила, что хочет пожить для нас и нашей любви, потом до истерик боялась испортить свою божественную фигуру — «мои груди превратятся в уши спанельеля, представляешь!» — а потом я выполнил задание короля и уснул. И все закончилось.

— Поразительно, — сказал я вслух. Старый добрый Энцо тотчас же выступил из тени. Он всегда был именно таким: вроде бы рядом, постоянно на подхвате, и вроде бы его и вовсе нет. Ты свободен и можешь делать все, что сочтешь нужным, но тебя всегда подхватят, когда ты вдруг станешь падать. Именно эта надежность моего друга сейчас не давала мне по-бабьи разрыдаться от горя.

— Что именно, милорд?

— Поразительно, какая дрянь лезет мне в голову, — ответил я и, взъерошив волосы резким движением руки, снова посмотрел в зеркало. Незнакомец, который устало взглянул на меня, выглядел изможденным и больным. Ну и неудивительно, после такого-то сна. Еще вопрос, сколько времени займет восстановление, и кем я буду, когда болезнь окончательно уйдет.

Сейчас-то я, понятное дело, экспонат для магов из академии чародейства и волшебства. Пример того, как могут подействовать слишком сильные заклинания на своего создателя. Кто-нибудь из этих протирателей штанов на ровном месте даже диссертацию защитит на этом случае. И, конечно, заказов у меня будет мало. Даже очень мало, потому что клиентам надо быть уверенным в силе волшебника. А тут уверенности у них не будет, увы.

Вот исход Мартина Цетше, который был величайшим волшебником в этой части мира — превратиться в экспонат. В обезьянку за решеткой зоопарка.

Я передал зеркало Энцо и, опираясь на трость с собачьей головой, попробовал подняться с кровати. Получилось, но, стоило мне встать на ноги и выпрямиться, как пол заскользил куда-то в сторону, и, если б не Энцо, вовремя подхвативший меня под руку, я бы рухнул на ковер.

— Осторожно, милорд. Вот так.

Энцо усадил меня в кресло на колесиках, и, откинувшись на удобную мягкую спинку, я вдруг понял, что по мне ручьями стекает ледяной пот. Это было самым жутким и язвящим: я провалился в этот проклятый сон молодым и сильным мужчиной, а проснулся жалким калекой.

Вспомнилось, как я самоуверенно заявил, что способен справиться с собственной рубашкой, и чем это закончилось. Я устало вздохнул и закрыл глаза.

Может, и магии во мне не осталось. Я боялся проверять.

Энцо отошел к маленькому столику возле окна и вернулся, держа в руках рамку с дагерротипическим снимком. Разумеется, я узнал эту рамку, видел ее в последний раз тогда, когда у нас с Ингой все было хорошо. А теперь моя жизнь поменялась, зато дрянная бумажонка за стеклом осталась прежней. Даже не выцвела.

— Помните, милорд, вы умели поджигать бумагу силой мысли, — мягко, но с отчетливой внутренней силой произнес Энцо. Добрый мой Энцо, ты заменил мне и отца, и мать, ты всегда знаешь, что и как нужно сделать. — Попробуйте.

Я усмехнулся, с трудом сдерживая слезы. Энцо был единственным человеком, рядом с которым я мог бы заплакать, но мне не хотелось пугать его. А Энцо наверняка бы испугался.

— Ты выбрал для этого дела как раз то, что нужно, Энцо. Но… — я помедлил и признался чуть ли не шепотом: — Я не уверен, что справлюсь. Прости.

Энцо не убирал рамку. Пристально смотрел на меня, и я не понимал этого взгляда. Только в животе стало тянуть — так, как бывает, когда стоишь на вершине башни, и невидимая сила влечет тебя броситься в пропасть.

Инга на снимке была счастливой и веселой, как и полагается невесте в день свадьбы. Я смотрел на эту дрянную бумажонку за стеклом и не мог перестать представлять, каким было ее лицо, когда она уезжала из замка навсегда. Возможно, радовалась тому, что не придется нести тяжкую ношу соломенной вдовы. Возможно, вздыхала с облегчением. Возможно…

Она всегда была сукой, моя Инга. Породистой, идеально красивой, но редкостной сукой, которая думала только о том, как бы потеплее пристроить свой очаровательный упругий зад. Должно быть, она уже давно замужем за кем-то другим. Может, все-таки родила, и ее груди не стали похожи на уши спанельеля. С чего бы этому случиться, если отдать ребенка кормилице?

Сука. Ненавижу.

Рамка вспыхнула так, что пламя рвануло под потолок. Энцо отбросил ее в сторону, шипя от боли и тряся опаленными руками — а я нервно дернул пальцами, и пламя угасло. От рамки остался лишь обгорелый остов. Толкни — рассыплется пеплом.

— Энцо, дайте руки, — сказал я, чувствуя, как щеки краснеют от стыда. — Простите меня, Бога ради, простите. Я не думал, что выйдет настолько сильно.

Лицо моего друга по-прежнему искажала гримаса боли, а на ладонях наливались волдыри ожогов, но я знал, что Энцо сейчас счастлив. Я тоже мог радоваться: магия по-прежнему жила во мне, и пусть я пока еще плохо ее контролировал, но она была со мной. Остальное — уже детали, и я знал, что справлюсь.

Хоть какие-то хорошие новости.

— Ничего страшного, милорд, — улыбнулся Энцо, но его лицо сводило от боли. Он с трудом сдерживал крик. — Я рад, что ваши способности с вами.

Я медленно подул на его ожоги, и волдыри размазались по коже клочками белесого тумана. Дунув снова, я развеял туман по комнате и с удовольствием убедился, что руки Энцо в полном порядке.

— Еще раз простите меня, — сказал я. — И та девушка, которая была моей сиделкой… Лора, да?

— Дора, милорд, — поправил Энцо, с довольной улыбкой рассматривая исцеленные ладони. — Иномирянка, невольница. Но я уже дал ей свободу в благодарность за ваше выздоровление.

Я мысленно усмехнулся. Конечно, невинная дева из другого мира никак не могла повлиять на мое пробуждение. Она стала для Энцо той соломинкой, за которую хватается утопающий.

Да и на здоровье. Если Энцо от этого чувствует себя уверенней, то кто я такой, чтоб ему мешать?

— Пригласите ее, — попросил я. — Хочу посмотреть повнимательнее.

* * *

Девица появилась так быстро, словно стояла под дверью и ждала, когда ее позовут. Значит, иномирянка, рабыня, которой мой добрый Энцо на радостях дал волю.

— Здравствуйте, милорд Мартин, — с искренней до дурачества улыбкой промолвила она. — Как вы себя чувствуете?

Я невольно поморщился. Девчонка выглядела милой и доброжелательной. Ее можно было даже назвать хорошенькой — но для этого я не настолько оголодал. Да и не в моем вкусе такая порода женщин, я предпочитаю совсем другой типаж. Наподобие того, который сгорел вместе с дагерротипическим снимком.

— В нашем мире, Кора, слуги и рабы говорят только тогда, когда к ним обращаются господа, — сухо сказал я, сразу давая девчонке понять, где именно находится ее место в Мире. — Рекомендую это запомнить.

Щеки девицы сразу же залило румянцем. Да мы злимся, надо же. Нет, она все-таки хорошенькая, с этим не поспоришь. Светлые волосы с легкой рыжинкой, заплетенные в длинную косу серые глаза с пушистыми ресницами, круглое личико — деревенский идеал, мечта конюха. Только овал лица поистине благородный, в качестве исключения.

— Меня зовут Дора, — сказал деревенский идеал. — И я не рабыня.

Я усмехнулся. Похоже, доброму Энцо посчастливилось купить самую строптивую девицу в этой части Мира. Ни одна здешняя простолюдинка не осмелилась бы говорить со мной в подобном тоне. Впрочем, в каком-то смысле это простительно. Наверняка девица не знает ни семьи Цетше, ни ее славных деяний.

Впрочем, она могла решить, что ей можно открывать рот, если уж она успела подержать меня там, где не следовало.

— Но ты служанка, — ответил я. — Тебе уже рассказали, что ты должна делать?

Дора поджала губы. Обиделась. С рабами-иномирянами всегда так: они продолжают считать, что имеют какой-то вес в нашем мире. Поэтому семья Цетше никогда не покупала рабов. Пусть они стоили и недорого — их строптивость иногда выходила дороже денег.

— Да, милорд, — ответила Дора. — Я должна заботиться о вас, потому что маги из академии чародейства и волшебства считают, что сила невинной девы…

Я презрительно фыркнул. Эти заплесневелые маразматики из академии живут понятиями позапрошлого века. Если бы невинные девы обладали какой-то особой магической силой, то мне пришлось бы дефлорировать всех пейзанок в округе, как это делали мои предки, спасая поселян от напастей. Удовольствие ниже среднего, прямо скажем. Не люблю упражнения на бревне.

— Нонсенс, — ответил я. — Неужели ты и в самом деле считаешь, что я проснулся потому, что ты дернула меня за член?

Дора покраснела еще сильнее, хотя куда бы еще… Я оживил в памяти свое первое воспоминание после пробуждения: мягкие девичьи руки, которые с какой-то умелой нежностью орудовали у меня в паху. Организм среагировал именно так, как и должен, и это меня обрадовало. Я мог бы довольствоваться крошками магии, но лишиться мужской силы — нет, это было бы слишком.

— Я бы дернула вас за язык, — промолвила она, — чтоб вы не говорили гадостей. В вашем мире принято так общаться с девушками?

Вот как! Мне почему-то стало очень весело.

— Таких говорливых у нас порют на конюшне, — сказал я самым милым тоном.

— А у нас — нет. У нас принято общаться друг с другом, как воспитанные люди, а не как быдло на кортах.

Я вопросительно поднял бровь.

— Быдло на кортах? Это еще что за чудо?

— Это тупые бездумные люди, — хмуро ответила девица. — Сидят на корточках, лузгают семечки и разговаривают примерно так, как вы со мной.

Нет, она действительно хочет попасть на конюшню!

— Да, похоже, Энцо поторопился дать тебе вольную, — сказал я и, с трудом развернув свое кресло от окна, попробовал подняться. Получилось, хотя к голове сразу же подплыла боль и принялась стучать в виски острыми клювиками. Я медленно прошел по комнате, опустился на край кровати и сказал:

— Что ж, с тобой все понятно, иномирянка. Принеси мне кофе и книги.

— Про хаалийских филинов? — хмуро уточнила девчонка. Я вспомнил герб своего рода: огромный филин, раскинувший крылья, держал в лапах меч. Мудрость и сила, способные защищать — вот чем была магия.

Впрочем, об этом вряд ли стоит говорить этой иномирянке. Все равно она ничего не поймет.

— Да, — кивнул я. — Это древнейший символ семьи Цетше.

— Хорошо, — на удивление мирно ответила Дора. — Я сейчас.

Сам не знаю, почему мне пришла в голову именно орнитология. Возможно, потому, что птицы намного вернее нас, людей. Если они создают семью, то это навсегда.

Впрочем, стоит ли винить Ингу? Мы клялись быть вместе, пока смерть не разлучит нас, а мой сон был подобен смерти. Несправедливо требовать от человека, чтоб он сидел рядом с живым мертвецом и лишался своих надежд и своей жизни.

Пол неожиданно оказался возле моего лица, а ковер укусил меня за лоб шершавым ворсом — только тогда я понял, что сполз с кровати в каком-то полуобморочном состоянии и распластался на полу. Это было обидно до слез. Я же помнил, каким был — и видел, каким стал. Лягушонок на столе ученого, беспомощный и жалкий. Вот и все.

— Кофе, милорд, — услышал я знакомый голос. Девчонка всеми силами старалась поступать и говорить так, как принято в Мире — получалось у нее плохо. Примерно как у меня держаться на ногах. До меня донеслись шаги, а потом Дора ойкнула, и я услышал звон посуды.

— Милорд!

Она попробовала меня поднять — и это тоже не вышло, а артефакты легкости из комнаты уже вынесли. Дора потянула меня снова — увы, таскать на себе мужчин не ее конек.

Не крестьянка. Любая крестьянская девка запросто перетащила бы меня на горбу, они к такому приучены. Сперва таскают пьяных отцов и братьев из кабака, потом мужей.

— Оставь меня, — едва слышно сказал я. — И позови Энцо.

— Да… — выдохнула Дора. — Да, я сейчас…

Потом, конечно, была уже какая-то привычная суета — Энцо принес артефакт легкости и без всякого труда переместил меня на кровать, а затем сказал с укоризной:

— Вам следует быть осторожнее, милорд. Вы ведь еще не успели оправиться.

Я хмуро посмотрел на него и подумал, что все, сказанное мной сейчас, может глубоко его обидеть. А обижать Энцо я хотел меньше всего. Причинять боль тому, кто когда-то носил тебя на руках и мазал щиплющей зеленой жижей сбитые коленки — это, как минимум, гнусно.

— Невыносимо, Энцо, — признался я. — Это очень тяжело.

Энцо кивнул, прекрасно понимая, что я имею в виду. Когда из сильного и здорового становишься ватной куклой — это как минимум неприятно, знаете ли. Дора, которая робко стояла у дверей, смотрела на меня так, словно тоже понимала, о чем я говорю. Словно жалела меня.

И это было хуже всего.

* * *

Вечером мне стало легче.

Я всегда любил это время, когда солнце падало за горы, и мир накрывали недолгие сумерки, смягчая краски и словно бы присыпая все вокруг золотистым пеплом. Потом наваливалась тьма, и все исчезало, бесследно растворяясь в ней. Однажды я возвращался домой поздним вечером и увидел замок на фоне леса и гор. Он казался исполинским кораблем, медленно плывущим во мраке, и мне тогда подумалось: жизнь есть только здесь. Остальное только тьма и пустота.

Теперь о прогулках можно было забыть. О чтении тоже. Я справился с двумя страничками — потом чьи-то невидимые руки щедро плеснули мне в глаза обжигающего колючего песку, и книга расплылась. Мне даже послышался чей-то язвительный смешок: дескать, обойдешься, Мартин. Хорошенького понемножку.

Пришлось снова звать Дору. Следует отдать ей должное, девчонка всегда была на подхвате. Я смотрел на ее довольную улыбающуюся физиономию и думал, что у иномирянки веселый и легкий нрав. Это правильно: выйдет замуж за конюха, он не будет ее бить за угрюмость.

— Снова филины? — спросила девица, открывая книгу. Я кивнул и устало откинулся на подушки, заботливо подложенные мне под спину. Шарики четок крутились в пальцах: Энцо сказал, что мне будет полезно их перебирать, и я с ним согласился.

— Хорошо, — сказала Дора и принялась читать: — В культурах многих племен Древней Хаали филин олицетворял сверхъестественное знание, пророчество, магическую силу. У племени хауло филин был символом защиты, у моджибве — символизировал высокий статус духовных лидеров племени, у пугобло — ассоциировался с божеством плодородия. Ленапты верили, что увиденный во сне филин становился духом-защитником человека. В священных преданиях некоторых племен полярный филин олицетворял север и северный ветер. Все племена Приполярья почитали полярного филина, и воины, отличившиеся в битве, награждались его перьями. В древности у племени соину было особое общество, которое называлось «Ложа Филина». Его члены верили, что силы природы будут благоволить тому, кто заслужит больше перьев этой птицы. У некоторых племен перо филина считалось магическим талисманом, и матери клали возле ребенка перо, чтобы ему было легче уснуть. У племен Заречья кроличий филин считался духом-защитником храбрых воинов. У племени Пригорья филин был тотемом. Все древние племена считали, что кроличий филин, являясь божеством подземного царства, присматривает за всеми подземными вещами, включая проростки растений. По их представлениям, хаалийский филин помогал расти фруктам. Племена хаали верили, что совы и филины — это души людей. Если убить сову, погибнет и тот, кому принадлежала душа…

Дор задумчиво оторвалась от книги и спросила:

— А что, филины и совы это разные породы птиц? Я всегда думала, что это просто самка и самец…

Я устало вздохнул. Похоже, девушка прибыла из очень отсталого мира. Удивительно, что она читает не по складам.

— Нет, — ответил я. — Это разные птицы. Все филины совы, но не все совы — филины, — я оценил выражение ее лица и добавил: — Ворон и ворона тоже не муж с женой.

Дора посмотрела так, что я сразу понял, что просветитель поселян из меня никудышный.

— Я это знаю, — сказала она. — В своем мире я училась в университете.

Так, должно быть, назывались их академии — очень уж важным тоном это было сказано. Дескать, вам читает книгу студентка, а не какая-нибудь неотесанная деревенщина.

— Но готов спорить, что ты его не закончила, этот твой университет, — сказал я и угодил в яблочко: Дора смущенно отвела глаза.

— Нет, — ответила она, и я заметил, что в ее голосе поселилась едва заметная дрожь. — Мне пришлось уйти, чтоб ухаживать за бабушкой. Она была тяжело больна, несколько лет назад умерла. А восстановиться в университете я так и не смогла…

Под конец голос Доры стал тихим, почти неразборчивым.

— Что ж, соболезную, — сказал я и полюбопытствовал: — Почему тебя не взяли обратно?

Дора угрюмо посмотрела на меня.

— Все упиралось в деньги, — ответила она и добавила: — Не хочу об этом говорить.

Мне никогда не было особенного дела до иномирян. Рабы, которые иногда пытались бунтовать — у семьи Цетше и без них хватало слуг и забот. Но сейчас меня в определенной степени заинтересовал мир, из которого пришла Дора.

— Кем ты работала у себя дома? — спросил я.

Во взгляде девушки появились огоньки, а губы дрогнули в улыбке. Ей, должно быть, было грустно — и я ее понимал. Я бы тоже грустил, если бы чья-то воля выдернула меня из родного замка.

— В банке, — с достоинством ответила Дора. — Предлагала людям разные кредиты. Не скажу, чтоб это было очень уж интересно, но платили нормально.

Вот как. Выходит, я ошибся, когда назвал девицу деревенщиной и мечтой конюха. Впрочем, еще большой вопрос, каковы банки и финансовая система в их мире. Может, обмениваются листочками с деревьев, как дети, которые играют в покупки.

— Что же еще есть в вашем мире? — поинтересовался я. Дора снова улыбнулась. Мне показалось, что воспоминания одновременно доставляют ей радость и причиняют боль.

— Огромные города, — ответила она. — На дорогах, — Дора произнесла непонятное слово, что-то вроде «ма-шайны», и я подумал, что это нечто вроде самобеглых экипажей. — Мы победили множество болезней, а вот войны все равно еще бывают. Ну а так… — она задумалась. — Мы живем. Любим друг друга. Дорожим нашими близкими и своим миром. Вот так…

Я неопределенно пожал плечами. Судя по всему, их мир был технологически развит лучше нашего — пожалуй, это может быть интересно службе безопасности его величества. Впрочем, если судить по тому, что рабство существует многие века, а охрана короны никак не волнуется по этому поводу, то вряд ли из иномирян можно извлечь какую-то иную пользу. Контакты возможны, а вот экспансия нет. Магия способна лишь выдернуть человека из соседнего мира, но не вернуть его обратно.

И еще никому не удавалось выдернуть из того мира ученого или оружейника. Должно быть, они не испытывали нужды в деньгах или были достаточно умны, чтоб понимать, что иногда крупные купюры приносят не менее крупные проблемы.

— Насколько я понимаю, Энцо пообещал, что ты вернешься обратно, — уточнил я. Дора кивнула и вдруг посмотрела на меня так, словно я захотел ее ударить.

— Да, — прошептала она. — Да, он так и сказал.

— Энцо не знает принципов магии, — произнес я. — И, к сожалению, верит, что мои возможности безграничны. Тебя можно выдернуть из твоего мира в наш. Но вернуть назад — вот это уже не получится.

Дора смотрела на меня глазами побитой собаки. Она побледнела, слепо дотронулась до щеки и опустила руку. Ее губы дрожали.

— Это невозможно, — сказал я. — Прости.

И тогда Дора разрыдалась.

* * *

Я надеялся, что смогу самостоятельно справиться с ужином, тем более, что на столе сейчас была всего лишь протертая индюшиная грудка с овощами — такое дают совсем маленьким детям. Когда мы с Ингой только поженились, я, бывало, представлял, как буду сидеть в столовой и осторожно кормить с ложечки своего первенца, белобрысого смешного мальчугана — как отец кормил меня. Мальчишка будет важно глотать ароматную кашицу и улыбаться мне во все два зуба, а я буду невероятно горд тем, что у меня родился сын. Мой наследник, моя радость и гордость.

Теперь это не имело смысла. Никакого.

Я осторожно поднес ко рту ложку с едой и обнаружил, что на этом мои силы иссякли. С трудом проглотив протертую индейку, я отложил ложку и устало прикрыл глаза, стараясь не расплакаться от бессилия. Ну что за дьявольщина, у меня даже не было сил, чтоб рассердиться на себя.

Пришел в сознание, называется. Должно быть, для того, чтоб окончательно почувствовать себя слабым, ненужным и немощным. И окончательно удостовериться в том, что ничего и никогда уже не будет так, как раньше.

Дора, которая сидела рядом со мной, взяла ложку и, зачерпнув из тарелки, аккуратно поднесла пищу к моему рту.

— Давайте потихоньку? — сказала она. — Потихоньку, мы же никуда не торопимся, правда?

Прорыдавшись, она пришла в себя и почти полчаса изводила меня вопросами: неужели я не смогу вернуться? Как, совсем нет? А если придумать артефакт? А если использовать магию? Почти на все ее вопросы я ответил отрицательно: мне не хотелось расстраивать Дору, но и врать ей я тоже не мог. В конце разговора она лишь вздохнула, и мне показалось, что она смирилась.

— Знаешь, что? — сказал я, когда мне окончательно надоело созерцание ее зареванного покрасневшего лица. — Мне нужно окончательно оправиться после болезни. Узнать, как изменился магический мир. Вполне возможно, что я смогу тебе помочь, я всегда любил заковыристые загадки.

И девица просияла. Вот и хорошо, ее печальная физиономия вряд ли улучшит мое настроение. Да и про заковыристые загадки я не соврал, мне всегда нравилось находить такое решение проблемы, до которого еще никто не додумывался.

Вот только пока у меня не было сил даже на то, чтоб таскать ко рту ложку с едой.

— Начнем с одной ложки, милорд, — промолвила Дора.

Мне захотелось закрыть глаза — просто ради того, чтоб не видеть ни доброты иномирянки, ни своей немощи. Но мужчины семьи Цетше никогда не отводят взгляда от проблем. Даже если с ними ведут себя, как с детьми — они все равно смотрят на свое горе и стыд. Это больно — но сбегать от этого позорно.

И я послушно открыл рот и проглотил содержимое ложки, подумав, что если Дора станет настаивать на продолжении ужина, то я точно отправлю ее на конюшню. Хватит с меня унижений. На сегодня действительно достаточно, всему есть предел.

— Давайте, я принесу артефакт, — предложила Дора, отложив ложку на скатерть. — Есть все-таки надо, вы понимаете.

— Хорошо, — кивнул я. Артефакт казался не таким унизительным выходом из ситуации. Я ненавидел эту слабость, это чувство беспомощности, самого себя — и Дору, за то, что она видит меня в таком состоянии. Это было странное ощущение, ненависть с примесью благодарности. Противное чувство, прямо скажу.

Вскоре на столе передо мной уже лежал артефакт. Сияние, которое сочилось из его золотистых боков, буквально впитывало в себя протертое мясо и овощи с тарелки. Дора задумчиво смотрела, как исчезает еда, а потом сказала:

— Жаль, что у меня не было такого, когда я ухаживала за бабушкой. Она постоянно капризничала и отказывалась есть, а будь у меня этот артефакт…

Она вздохнула. Мысленно я фыркнул. Можно подумать, мне надо знать про ее бабушку… Дора взяла заряженный артефакт и приложила его к моей груди. Артефакт дрогнул, и я почувствовал, как по телу потекли волны тепла.

— В твоем мире так и не создали артефактов? — спросил я. Вот кому стоит по-настоящему посочувствовать — людям, которые не знают волшебства. Несчастные калеки, которые не осознают собственного увечья.

Дора отрицательно мотнула головой.

— Нет. У нас ведь нет магии. Зато есть технологии.

Артефакт издавал едва слышное легкое жужжание. Дора смотрела на него с таким видом, словно перед ней было настоящее чудо. Технологии, тоже мне. Разве они могут подарить ощущение прикосновения к настоящему волшебству?

— Ваши технологии плохо вам помогают, — заметил я. — Войны никуда не делись, верно?

Дора кивнула. Артефакт чирикнул и свалился в ее подставленную ладонь.

— Везде свои проблемы, — сказала она. — И своя несправедливость. Меня не восстановили в институте. А от вас ушла жена. И нам не помогли ни магия, ни технологии. И вообще, у вас рабство есть.

С этим было сложно спорить. Я лишь кивнул, ощутив, как боль потери в очередной раз царапнула в груди. Я любил Ингу и был благодарен судьбе за эту любовь, но теперь уже ничего нельзя было исправить. Ничего.

И этой дерзкой иномирянке не стоило говорить об этом. Мои семейные отношения — не ее умишка дело.

— Мой развод тебя не касается, — сказал я так жестко, чтоб не оставлять возможности для превратных толкований. — Больше не упоминай о нем. Это понятно?

Дора снова посмотрела на меня с сочувствием. Она воспринимала меня как ребенка, который не мог ни ходить, ни есть самостоятельно, но при этом бунтует против того, кто кладет еду ему в рот.

Я не любил злиться. Злость всегда была для меня разрушительным чувством. Но сейчас она снова начинала кипеть во мне, и я не знал, что с этим делать.

Я признавал, что меня бросила любимая женщина. Ушла сразу же, как только я превратился в кусок мяса. И эта история моего крушения и слабости стала всеобщим достоянием. Весь Мир был в курсе, кто-то жалел меня, кто-то злорадствовал, и я прекрасно бы обошелся и без сочувствия, и без злобы.

Семейные дела Цетше всегда были семейными делами Цетше. А теперь в них сунула нос девчонка из другого мира.

— Я все поняла, милорд Мартин, — миролюбиво сказала Дора. — А сейчас вам пора вернуться в комнату.

Мне оставалось лишь подчиниться.

Глава 2

(Дора)

Да уж, похоже, мои неприятности только начинались.

Мартин из моего сна и Мартин, который сейчас угрюмо сидел в своей комнате, были двумя разными людьми, совершенно непохожими друг на друга. Мне приснился добрый, сильный и смелый человек — а наяву он оказался упрямым и капризным, и в нем не было ни следа ни доброты, ни силы.

Дикий помещик, который собирался выпороть меня на конюшне, вот и весь Мартин Цетше.

Я смотрела на него и не могла не вспоминать бабушку. Она очень любила меня до болезни, она заменила мне погибших родителей — и возненавидела какой-то страшной, запредельной ненавистью, когда слегла и лишилась рассудка. И мне хотелось закричать в лицо Мартину то же самое, что я когда-то все же закричала бабушке, измотанная ее злобой и непрерывной матерной бранью:

— Я сделаю для тебя все, что смогу! Но я не виновата в том, что жива и здорова, а ты нет! Я! Не! Виновата!

Мартин Цетше был неприятным типом — пусть и исключительно хорош собой, но и неприятен на редкость. Возможно, с другими людьми, особенно с теми, кого не подвело благородное происхождение, он вел себя более приветливо и сердечно, а я была всего лишь служанкой из другого мира, няней, которая должна была терпеливо кормить его с ложечки ради призрачного шанса все-таки попасть домой.

Когда я начинала думать о том, что, возможно, так и не сумею вернуться, по спине начинал бегать противный холодок, а в животе тянуло. Пусть Мартин пообещал, что он все-таки попробует отправить меня назад, это обещание могло остаться только словами. Если судить по моему опыту, то люди вроде господина Цетше как правило считали так: я своему слову хозяин — сам дал, сам назад возьму. Декан моего факультета, который прекрасно знал, почему я ушла, так и не восстановил меня, хотя прежде клялся, что восстановит. Когда дошло до дела, он предпочел забыть свои обещания и сделать вид, что ничего и не было…

И теперь мне придется с этим жить. Быть заботливой няней и терпеть чужие капризы и выходки, старательно скрывая слезы. Я не дома, я в чужом мире, я совершенно одна, и вряд ли сопротивление пойдет мне на пользу. Лучше быть милой и улыбчивой, чем нарываться на плети.

Краем уха я подслушала разговор двух служанок, натиравших перила воском. Они говорили о том, как в замке, что располагался за горами, взбунтовался раб-иномирянин — свежекупленный, только привезенный с рынка.

— И главное, такие дурные вещи кричал, — говорила одна из девушек. — Дескать, я глава… странное слово такое, кор-пора-тио, что ли.

— Это что еще за ужас? — поинтересовалась вторая, дотронувшись до сердца. Этот жест в Хаалии должен был отгонять нечистых духов.

— А то и значит, Марьянка, что сортиры чистить ему не по чину. Какие ему сортиры, когда у него пять тысяч душ в подчинении. Смекаешь?

Я невольно закусила губу от страха.

— Смекаю, — ответила Марьянка и предположила: — Плетей, небось, получил?

— Не. Повесили на стене.

Я едва не закричала. Тут со строптивцами разговор короткий, и мне не хотелось, чтоб в моем случае все закончилось петлей на замковой стене.

Да, пока ты никто по имени никак, тебе нет смысла как-то восставать или возмущаться. Я решила быть спокойной и милой — оставалось надеяться, что это поможет мне вернуться домой. Кто знает? Может, характер Мартина смягчится после того, как он пойдет на поправку…

Он ведь был очень гордым, этот милорд Мартин Цетше. Я читала эту гордость и в повороте головы, и во взгляде, и в манере вести разговор. И наверняка ему было не по себе от собственной слабости — вот он и скрывал свою горечь за придирками.

И, когда на следующее утро господин Энцо сказал, что к вечеру в замок приедет Огюст Цетше, младший брат Мартина, я невольно обрадовалась. Если рядом с тобой родные люди, то любые невзгоды переносятся намного легче, чем в одиночку.

Огюст приехал гораздо раньше, к обеду. Сперва в небе появились огромные сторожевые драконы — такие изящные и тонкие на фоне синевы и такие громадные и неуклюжие на посадочной площадке. Мартин, который вместе со мной смотрел на драконов из окна спальни, вдруг признался с легкой грустью:

— Огюст всегда боялся летать. Его невозможно было заманить на дракона. А теперь он крупнейший заводчик, кто бы мог подумать…

— Вы вместе росли… — сказала я. — А у меня никого нет. Ни сестер, ни братьев.

Мартин усмехнулся.

— Знаешь, сколько у нас сестер? Семь!

— Ничего себе! — воскликнула я. — Девять детей в семье!

Мартин скептически посмотрел на меня.

— Хочешь сказать, у вас такого не бывает?

— Бывает. Но редко. Очень редко.

Со спины одного из драконов соскользнула гибкая человеческая фигурка, и дракон фыркнул, выбросив из ноздрей струйки пара, и улегся на площадку: весь его вид говорил о том, что он крайне устал и съест любого, кто помешает ему отдыхать. Я зачарованно смотрела на острые лоснящиеся гребни, блестящие пластинки панциря и острый кончик хвоста, украшенный золотой насадкой. Чувство восторга и любопытства, что нахлынуло на меня, было очень ярким и детским.

— Однажды я все-таки заманил Огюста на дракона, — произнес Мартин так, словно воспоминание не делало ему чести. — Он не хотел идти, но все-таки пошел и сел в седло — потому что я его просил. А дракон его сбросил.

Я не знала, что можно на это ответить.

— Во всяком случае, теперь он поладил с драконами, — сказала я. Мартин кивнул и произнес:

— Я должен стоять. Не хочу встречать его такой развалиной.

Я помогла ему подняться с кресла и, поддерживая за руку, промолвила:

— Он будет очень рад просто увидеть вас проснувшимся. Живым. Сидите вы или стоите, это неважно.

Мартин посмотрел на меня так, что я сразу же пожалела о сказанном.

— Ты ничего не понимаешь, — сказал он и повторил: — Ничего.

Я не отважилась с ним спорить.

* * *

Я имела все основания полагать, что Огюст Цетше такой же капризный и заносчивый, как и его брат. Но молодой мужчина, который вошел в спальню, оказался совсем другим. Высокий, с белыми волосами, выжженными солнцем, и смуглым обветренным лицом, на котором словно вырезали веселую улыбку, он был лихим путешественником и авантюристом, готовым на все ради новых приключений.

— Март, — произнес он с такой глубокой радостью, что у меня замерло сердце. Братья обнялись, и Огюст добавил с непоколебимой уверенностью:

— Если ты сейчас не сядешь, то я уеду.

И он сразу же мне понравился. Младший брат, который всегда был в тени старшего, вырос очень хорошим человеком. Возможно, мне и показалось, но по лицу Мартина скользнула тень облегчения, и он двинулся к своему креслу — с таким видом, словно на самом деле он уже достаточно окреп для того, чтоб стоять, и теперь просто подчиняется просьбе любимого брата, потому что не хочет обижать его отказом. Огюст бросил лукавый взгляд в мою сторону и вдруг подмигнул.

Я сделала вид, что не заметила. Не такое мое положение, чтоб обращать внимание на подмигивания господ.

— Как только узнал о твоем пробуждении, то сразу же прыгнул на дракона, — с губ Огюста не сходила счастливая улыбка. — И вот я здесь. Как я рад, братка, ты не представляешь!

Он действительно был счастлив, этого не подделать. Мартин смотрел на брата с какой-то мягкой грустью.

— Раньше я заботился о тебе, — промолвил он, и его голос дрогнул. — А теперь ты собираешься меня нянчить.

Огюст бросил быстрый взгляд в мою сторону и сказал:

— По-моему, у тебя все в порядке с няней. Это и есть та прекрасная невинная дева, что прервала твой сон?

Мартин скептически посмотрел на меня и презрительно фыркнул.

— Она меня не будила, разумеется, — сказал он, давая понять, что с ним лучше не спорить. По крайней мере, по этому вопросу. — Просто мне пришла пора проснуться. Должно быть, заклинание иссякло, я пока не проверял остаточные магические следы.

— И это совершенно случайно совпало с появлением юной леди, — Огюст улыбнулся и жестом предложил мне сесть. Когда я послушно опустилась в одно из кресел, то Мартин равнодушно заметил:

— Она не леди, Огюст. Она иномирянка. Бывшая рабыня, теперь прислуга.

Это было сказано так, что я ощутила себя оплеванной и жалкой. Щеки вспыхнули румянцем, словно Мартин от души надавал мне пощечин. Он ведь не солгал, не обозвал меня — но я давно не чувствовала такой обиды.

Мартин Цетше был умельцем втоптать человека в грязь, не сказав при этом ни единого дурного слова и не солгав.

— Будет тебе наводить сословный туман, братка, — махнул рукой Огюст. — Пройдет меньше ста лет, и все это перестанет иметь значение. Все будут равны со всеми.

Мартин посмотрел на него так, словно имел все основания подозревать, что любимый младший брат тронулся умом.

— Так говорят твои друзья в клубе? — спросил он.

— И они тоже, — кивнул Огюст. — Но, в основном, такие разговоры ведут мои поставщики. Впрочем, не будем пока о делах, лучше расскажи, как ты сейчас.

Мартин вздохнул.

— Тебе нужна правда, братка? — спросил он.

Огюст кивнул.

— И ничего, кроме правды. Ты ведь меня знаешь.

— Я уснул человеком, а проснулся развалиной, — с какой-то обжигающей откровенностью признался Мартин. — Мне нужна чужая помощь даже для самых простейших вещей, и я еще долго не приду в себя. Вот и вся правда, Огюст. А, еще меня бросила Инга, но ты наверняка в курсе того, как закончился мой брак.

Огюст выслушал брата с искренним теплом, сочувствием и любовью.

— Да, я слышал об Инге, — сказал он и, поднявшись, подошел к креслу Мартина и присел рядом с ним на корточки. — Братка, это уже случилось и прошло. И ты сам знаешь, насколько все было предсказуемо. Ты просто сейчас потрясен всеми новостями, и знаешь, что… Помнишь, как я упал с дракона?

Мартин горько усмехнулся, словно до сих пор сожалел о том, что заставил брата забраться на чудовище.

— Помню, — ответил он. — И не перестаю просить у тебя прощения за это.

— Я к тому, что слабость тела ничего не значит, если силен твой дух, — продолжал Огюст. — Я ведь потом залез на дракона еще в повязках. И он не сбросил меня, не укусил, а сделал круг над замком. И потом мы с ним подружились.

Мартин удивленно вскинул брови — похоже, это откровение было для него новостью.

— Вот как! — изумленно воскликнул он. Я вдруг подумала, что именно сейчас, в эту минуту капризный гордец Мартин Цетше начинает оживать. Может быть, когда он окончательно оправится, вернется и тот человек, которого я видела во сне.

Вернется настоящий Мартин.

— Да, — Огюст снова расплылся в широкой белозубой улыбке. — И сейчас тебе в первую очередь нужно воспрянуть духом, потому что ты подавлен, и я знаю, что это не доведет тебя до добра. Тебя надо встряхнуть и пробудить к жизни. Понимаешь, о чем я?

— Нет, — устало ответил Мартин. — Ничего я не хочу. И ничего не могу. Это правда, братка, с ней можно только смириться.

Огюст закатил глаза. Мне он нравился все больше и больше. Я любила таких людей — энергичных, сильных и добрых. Если бы они правили миром, мир бы стал намного лучше.

— Но сидеть-то ты можешь, — сказал Огюст. — Вот и сиди, а я все устрою. Через три дня наступит день Тыквенника, и не говори, что ты забыл, как весело мы его отмечали.

Бледное лицо Мартина обрело какое-то теплое мечтательное выражение, словно он заглянул в прошлое и увидел там только хорошее — семью, друзей, любовь… Все это у него было, и все еще вернется. Никогда не надо отчаиваться.

Я же не отчаивалась, хотя моя ситуация была намного хуже. Я просто прекрасно понимала, что если сдамся, то все закончится. Пусть не сразу, но закончится.

— День Тыквенника, — с мягкой задумчивостью повторил Мартин. — Нам ведь и правда было весело, братка, ты же помнишь.

— Конечно! — воскликнул Огюст. — И в этот раз тоже будет не скучно. Тыквы по-прежнему растут за Белыми камнями?

* * *

Жизнь у больных всегда идет по расписанию. Беседа братьев завершилась тем, что пришла Минь И. В ее корзинке было множество баночек и каких-то деревяшек для массажа, и Мартин, увидев ее, вздохнул с облегчением.

— Завтра сюда приедут маги из академии чародейства и волшебства, — сообщила Минь И после обмена приветствиями. — Полагаю, милорд Мартин, они привезут что-то, что поставит вас на ноги намного быстрее моего искусства.

— Хотелось бы верить, — устало вздохнул Мартин, и мы с Огюстом вышли из комнаты.

В коридоре я хотела было поскорее удрать на кухню и перекусить: у меня было два часа свободного времени — но Огюст плавным цепким движением подхватил меня под руку и спросил:

— Куда так проворно, селянка младая?

— Обедать, куда же еще, — ответила я ему в тон. Рядом с Огюстом было как-то спокойно, что ли. Я знала его меньше часа, но чувствовала себя в полной безопасности рядом с ним. Такие добрые и светлые люди никому не сделают ничего дурного.

— А успеется, — сказал он. — Пойдем тыкву сорвем?

— Пойдем, — согласилась я. К чему спорить там, где не надо? Тем более, брат хозяина замка лучше в друзьях, чем во врагах. — Но только потом обязательно пообедаем, я завтракала очень рано.

— Я тоже, — признался Огюст. Мы неторопливо спускались по ступеням, и я невольно замечала, что замок изменился с пробуждением Мартина. Все здесь сразу же стряхнуло с себя уныние и тоску — лампы горели ярче, на рамах картин не было ни пылинки, даже охрана на этажах выглядела более подтянутой и молодцеватой. Какая-то из деловито спешивших служанок кокетливо улыбнулась гостю, и Огюст проводил ее таким восхищенным цоканьем, что девица зарделась и махнула рукой с томным:

— Нахал!

Огюст послал ей воздушный поцелуй.

— А на драконе страшно летать? — поинтересовалась я. Было в этом что-то детское и сказочное: под тобой огромный зверь, над тобой небо, и вы с ним летите куда-то, завороженные полетом, и вам не хочется, чтоб это прекращалось.

Огюст неопределенно пожал плечами.

— Смотря какой дракон, — сказал он. — Если контакт еще не установлен, то страшно, конечно. Поди знай, что он выкинет! Все-таки животное с высоким уровнем разума. Ну а если дракон свой, которого ты из яйца нянчил, то ничего такого пугающего. В твоем мире есть драконы?

— Нет, — ответила я и вдруг поняла, что ничуть об этом не жалею. Иногда реальность ничем не уступает сказке. — Слоны есть, а драконов нет.

— Что такое слон? — деловито поинтересовался Огюст. Мне показалось, что он оценивает новую информацию исключительно как делец. Какая польза может быть от слона, кому и как его продать, как обустроить слонятню.

— Похож на мышь, — ответила я. — Ростом с твоего дракона, уши, как паруса, а вместо носа растет второй хвост, но толще.

Огюст невольно прижал руку к сердцу.

— Слава Господу, у нас такого нет, — ответил он.

Мы вышли из замка и побрели по тропинке, которая обегала белые стены и уходила в горы. Идти постепенно становилось все труднее, и, если бы не Огюст, поддержавший меня за руку, я бы обязательно упала, споткнувшись на очередном камне. А камни здесь были коварные, они так и норовили подвернуться под ногу — или наоборот, выскользнуть, когда нужна опора.

— Насколько я знаю, артефактов в твоем мире тоже нет? — спросил Огюст, когда тропинка стала более-менее ровной. — И магии?

— Нет, — ответила я. — Как-то обходимся без них. Ученые изобретают новые вещи, и мы ими пользуемся.

— Даже странно, — усмехнулся Огюст. — Мир, лишенный волшебства… Тебе, наверно, тут не по себе. У нас волшебство повсюду.

— Мне не по себе, потому что твой брат считает меня человеком второго сорта, — призналась я и вдруг обнаружила, что с самого начала мы обращались друг к другу на «ты». Интересно, что мне теперь за это будет? Порка на конюшне?

— Видишь ли, в чем дело, — Огюст забрался на очередной выступ и протянул мне руку. — Мартин всегда был очень сильным, а ты увидела его в минуты слабости. Он сейчас стыдится самого себя, ну а поскольку ты рядом, то тебе невольно приходится быть громоотводом. Понимаешь, что такое громоотвод?

— Да, — кивнула я. — Мы не отсталые.

— Ну и хорошо. Так что просто потерпи и дай ему время. Он оклемается и станет джентльменом, это с гарантией. Все больные капризничают, не бить же их из-за этого черпаком по голове.

Я представила, как размахиваю черпаком, гоняя Мартина по замку, и не сдержала смеха.

Тропинка перевалила через очередной валун, и я увидела большой огород, устроенный во впадине. Почти все овощи уже были убраны, лишь крупноголовые тыквы по-прежнему лежали на грядках. Из расщелинки высунулся человек в теплой одежде, посмотрел на нас и приветливо вскинул руку:

— Милорд Огюст!

— Здравствуй, Ивеш! — весело крикнул Огюст. Похоже, он был не так щепетилен со слугами, как его брат — Ивеш заговорил с ним первый, и его никто не обещал отправить на конюшню. — Как тыквы?

— Уродились, милорд! — с гордостью ответил Ивеш. Коренастый и лохматый, он напоминал лесовика, которому пришла в голову блажь покинуть родные чащобы и пойти в огородники. — На славу уродились! Помните, какую кашу из них делала старая Нэн?

— Помню, — улыбнулся Огюст. — Мы с братом всегда ею объедались.

Ивеш вернулся в свою расщелину, а мы с Огюстом прошли к тыквам. Они лежали на земле в завитках засыхающей зелени — большие и маленькие, яркие и окрашенные приглушенным цветом, но все одинаково солидные и красивые. Огюст выбрал одну, размером с человеческую голову, и, вынув из кармана складной нож, срезал хвостик и поднял тыкву на руки.

— Мы всегда любили праздник Тыквенника, — сказал он. — Родители запрещали нам сюда забираться, но мы с Мартином все равно первыми срезали тыквы. А потом приносили их в замок и вырезали из них фонари… — он задумчиво улыбнулся. — Было весело.

— У нас тоже есть похожий праздник, — улыбнулась я в ответ. — Мы вырезаем рожицы на тыквах, чтоб отпугивать злых духов.

Огюст оценивающе посмотрел на меня, и я вдруг пожалела, что у Мартина нет такого же хорошего характера и легкого нрава.

— Думаю, мы в этот раз славно повеселимся, — сказал Огюст. — Это точно.

* * *

— Нас девять детей в семье, — сказал Огюст. Выбрав тыквы, мы спускались по тропинке обратно в замок. Глядя на белую стену, я прикинула, что два больших окна с приоткрытыми створками как раз принадлежали спальне Мартина. Интересно, что он сейчас делает? Должно быть, спит — и во сне он по-прежнему силен и здоров. — Но магические способности есть только у братки. А магия, чтоб ты понимала, это огромная сила и такая же огромная ответственность. И великая честь, особенно если могущество почти не знает границ. Так что не удивляйся, что Мартина иногда заносит на вороных.

Я не удивлялась.

— Меня выдернули из моего мира в чужой, — промолвила я. — Больше удивляться нечему.

— Ха! — воскликнул Огюст. — Это ты еще нашего папеньку не знала. Вот однажды вышел почти анекдот. По традиции короля положено приветствовать поклоном, а отец не стал! Потому что четыре века назад предки его величества еще не были дворянами, а наши уже были.

Да, семейство Цетше было весьма и весьма заносчивым и спесивым. Интересно, что сделал король? Собственноручно выпорол гордеца на конюшне или проглотил обиду?

— А что было потом? — поинтересовалась я. Мы обошли замок, вошли в ворота и оказались во внутреннем дворе. Навстречу нам торопливо прошли слуги — на огромных деревянных подносах они несли горы свежей зелени и аккуратно нарубленные ломти мяса. Должно быть, собирались кормить драконов.

Огюст придирчиво осмотрел драконий обед и, одобрительно кивнув, сказал:

— Его величество сделал вид, что ничего не заметил. Потом сказал, что не захотел превращать встречу благородных мужчин в петушиные бои. Но отца на два года сослали в замок с запретом появляться в столице. Это в какой-то степени научило его уму-разуму, во всяком случае, потом он всегда кланялся первым.

В столовой для нас уже накрыли обед: фарфоровые тарелки с ароматным куриным супом, копченая красная рыба и золотистые клубни картофеля, обжаренные с травами — только сейчас, сев за стол, я поняла, насколько проголодалась. Огюст мигом опустошил тарелку с супом и довольно заявил, глядя на меня:

— Если мерить старинными мерками, то ты отличная работница, Дора. В былые времена работников усаживали за обед, и если они хорошо кушали, то считалось, что и работать будут хорошо. Братке повезло, что добрый Энцо нашел именно тебя.

Я вздохнула. Жаль только, что этого не понимал Мартин. Я была для него раздражающей помехой и свидетелем его немощи, вот и все.

— Надеюсь, Мартин однажды это поймет, — через силу улыбнулась я. — Я очень стараюсь, правда, мне хочется, чтоб он скорее поправился… но иногда у меня просто опускаются руки.

Огюст понимающе кивнул и придвинул ко мне тарелку с овощным салатом.

— Ты ведь хочешь вернуться домой? Вот и не сдавайся. Братка иногда бывает невыносим, это правда, но он всегда держит слово. К тому же, прежде ни один иномирянин не отправился обратно, так что для Мартина это в определенной степени вызов.

— Хотелось бы верить, — вздохнула я. Мне стало очень-очень грустно. Вспомнился родной город, длинные светлые улицы и зеленые парки, люди — добрые и злые, веселые и раздраженные, сейчас все они казались мне родными.

— Верь, — улыбнулся Огюст. — Молись святому Аскольду-работорговцу, он поможет.

— Святому? — искренне удивилась я. — Как работорговец может быть святым?

— О, это невероятная история! — Огюст проглотил очередной кусок картошки и провел по губам салфеткой. — Аскольд был самым обычным работорговцем. Вроде тех, которые привезли тебя на невольничий рынок. Но однажды он закинул наживку и выдернул к нам женщину с ребенком. Он ожидал всего, чего угодно, иномиряне ведут себя очень и очень по-разному… но эта женщина, когда поняла, что ее вырвали из родного мира, упала на колени и стала целовать Аскольду руки. Она рассказала, что в их мире идет страшная война, их город в блокаде врагов, и люди в нем умирают от голода, но не сдаются.

Мне вдруг стало очень холодно, словно в тепло столовой ворвался ледяной ветер блокадной ленинградской зимы. Я поежилась, опустила руки на скатерть.

— Да, — сказала я едва слышно. — Да, так у нас и было. А что потом?

— В тот же день Аскольд освободил всех своих рабов и принялся забрасывать приманки в тот город, — продолжал Огюст. — Каждый день, хотя это и очень опасно, но он был словно одержим идеей спасти как можно больше людей. Многие называли его безумцем, но нашлись его товарищи по ремеслу, которые тоже стали забрасывать наживку в тот город. Какая-то наживка сработала, какая-то нет, в общем, Аскольд с товарищами спас полторы сотни человек.

Некоторое время мы сидели молча — должно быть, выражение моего растерянного лица было очень живописным. Потом я сказала:

— Да, это наша история. У нас и правда была война… и знаешь, я сейчас благодарна Аскольду. Просто за то, что он сделал, что смог.

— Не ты одна, — улыбнулся Огюст. — Бабушка и мать нашего доброго Энцо как раз и были теми, кого Аскольд вытащил в первый раз.

Я открыла рот от удивления и некоторое время так и сидела, как рыбка, выброшенная на берег. Это ведь и была рыбалка — люди забрасывали удочки в другой мир и выхватывали добычу.

— Невероятно, — только и смогла вымолвить я. Огюст ободряюще улыбнулся.

— Так что молись святому Аскольду. Он поможет.

Дверь в столовую открылась, и вошел господин Энцо — сейчас я смотрела на него совсем другими глазами. Он вдруг стал тоненькой ниточкой, что связывала меня с моим миром.

— Милорд Мартин пока отдыхает, — сообщил он и, сев за стол, придвинул к себе кофейник и чашку, — так что я тоже отдохну. Как же хорошо, что вы приехали, милорд Огюст! Я невероятно счастлив вас видеть. И милорд Мартин очень рад.

— Я тоже рад, дорогой Энцо, ты не представляешь себе, насколько, — на лице Огюста вновь расцвела добрая улыбка. Глядя на него, мне тоже хотелось улыбаться. Ну почему Мартин не хочет быть таким!

— А у вас, Дора, еще четверть часа, — сообщил господин Энцо. — Потом у милорда Мартина вечерние процедуры, отдых и ужин.

Я почувствовала, что щеки снова багровеют от румянца.

* * *

Слуги уже подготовили свежее белье, чистую белую рубашку и легкие домашние штаны — я придвинула к кровати столик со всем необходимым для умывания и сказала:

— Милорд, время вечернего туалета.

Сразу же поймала себя на мысли о том, что снова заговорила с Мартином первой. Мартин отложил в сторону книгу о совах и посмотрел на меня с какой-то угрюмой тоской, будто ему предстояли не водные процедуры, а пытки.

— Неужели ты думаешь, что я позволю тебе до меня дотрагиваться? — мрачно поинтересовался он. В его тоне мне послышалась брезгливость. Я взяла баночку с очищающим порошком, щедро сыпанула его на губку и ответила:

— Если сможете привести себя в порядок самостоятельно, то я буду только рада. Видите ли, — продолжала я, не позволяя Мартину меня перебивать, — мы все очень переживаем за вас. И если к вам вернулись силы, то я буду только рада.

И улыбнувшись самой очаровательной улыбкой из всех возможных, я протянула Мартину губку. Он посмотрел на меня с искренним презрением и принялся расстегивать рубашку. Первые две пуговицы дались ему хорошо, а потом пальцы стали дрожать. Я не подавала вида, внимательно рассматривая узоры на светлых обоях. Золотые листья, птицы и невиданные звери — это ведь очень интересно.

Мартин стянул рубашку с плеч, и она упала на кровать смятой белой тряпкой. Похоже, он был настроен более, чем решительно, и не собирался показывать мне своей слабости. Глупо, конечно, но гордецам из семьи Цетше полагалось вести себя именно так. Не кланяться королям и упираться с теми, кто готов помочь.

— Ну что ты так смотришь, Дора, — устало сказал Мартин и, протянув руку, взял губку.

— А что не так?

Я вдруг поняла, что очень внимательно рассматриваю Мартина, и мой взгляд вполне можно было назвать жадным. Мартин не обладал той фигурой, которой хвалятся культуристы после сушки, но во всем его теле чувствовалась внутренняя сила: и в развороте плеч, и в груди, и в плоском твердом животе…

— Как будто впервые видишь мужчину, — фыркнул Мартин. — Ах, да. Забыл. Ты же невинная дева, которая чуть меня не оскопила.

Он сжал губку и медленно-медленно повел ею по плечу. У меня во рту сделалось сухо, как в пустыне. Я смотрела, как мелкие песчинки скользят по коже и тают, как едва заметно дрожат пальцы Мартина, и мне хотелось прикоснуться к нему. Просто дотронуться, провести пальцами по руке от плеча до локтя и убедиться, что этот человек живой, и в самой глубине его души все-таки существует тот Мартин, которого я видела во сне.

— Ничего я такого не сделала, — только и смогла ответить я на язвительную реплику. Мартин презрительно усмехнулся. Если во всем остальном он был пока еще слаб, как дитя, то на презрение у него вполне хватало сил.

— Ну конечно. Слава богу, что не оторвала. Спасибо, Дора.

Я завела глаза к потолку. Надо же, кто бы мог подумать. Какая-то иномирянка, в тот момент еще бесправная рабыня, дотронулась до самой главной части в организме великого Мартина Цетше, да еще, небось, и немытыми лапами! Мне стало обидно. Очень обидно. Что бы ни говорил Мартин, я знала, что его пробудило именно мое появление в замке.

Мартин передал мне губку — он все-таки смог обтереть ею руки и торс — и произнес:

— Спину я не достану.

Вот ведь гонор у человека: вроде бы и помощи попросил, и стойкость показал. Я послушно взяла губку и принялась медленно и осторожно водить ею по спине Мартина.

— Еще можете сидеть, милорд? Или все-таки перестанете валять дурака?

Мартин фыркнул.

— Конюшня, девчонка. Мои предки всегда учили слуг тому, как надо себя вести, именно там.

— Не будете вы меня пороть, — сказала я и легонько дотронулась до плеча Мартина. Он сразу же послушно опустился на кровать с невероятным облегчением на лице. — Если бы хотели — давно бы сделали.

По губам Мартина скользнула улыбка, на мгновение сделав его теплым и сердечным. Но миг душевного тепла погас, и Мартин вновь посмотрел на меня со знакомым насмешливым презрением. Я ожидала очередную колкость, но он сказал только:

— Ты можешь идти. Я отдышусь и дальше справлюсь сам.

Вот как. Боится допускать меня до нежных мест. Я и сама не горела особенным желанием прикасаться к Мартину ниже пояса, но ладони до сих пор верно хранили воспоминание о том, как чужая плоть налилась в них силой и жизнью.

Я обманывала саму себя. Мне хотелось прикоснуться снова. Наверняка по моему лицу все было понятно, потому что Мартин пристально посмотрел на меня и добавил:

— Иди уже, невинная дева.

— Можно подумать, я горю желанием с вами работать, — фыркнула я. Губы Мартина дрогнули в той веселой улыбке, которая никогда и никому не сулит ничего хорошего.

— Что ж, считай, что ты уволена, — он протянул руку и взял из стопки белья свежую рубашку. Я с любопытством посмотрела на Мартина — вряд ли у него получится сесть и одеться самостоятельно.

Получилось. Он все-таки умудрился снова сесть и натянуть рубашку — на чистом упрямстве. Потом Мартин снова лег, и я принялась застегивать пуговицы. Он одарил меня обжигающим взглядом, но ничего не сказал.

— Не вы меня нанимали, — сказала я. — И не вам меня увольнять. И если бы не я, вы бы до сих пор спали мертвым сном. Даже не отрицайте.

Мартин устало вздохнул.

— В чем-то ты права, — сказал он. — Мне нужно больше двигаться и преодолевать трудности. Присыпь губку и отвернись, окажи любезность.

Я послушно насыпала на губку очищающего порошка и спросила:

— Вам точно хватит сил?

— Использую магию, — буркнул Мартин. — На это у меня хватит сил.

Я послушно отвернулась, стараясь не думать о том, как мягкие штаны и белье Мартина сейчас сползают с его тела, повинуясь магическому приказу, как губка неторопливо плывет по коже… Мне почему-то стало не по себе — я не знала, куда себя деть от стыда.

— Почему же вы сразу не использовали магию? — спросила я, пытаясь хоть как-то отвлечься и обуздать воспоминания. До меня донеслась негромкая усмешка, и я услышала, как снова зашелестела одежда.

— Можешь обернуться, — сказал Мартин и, когда я подчинилась, добавил: — Честно говоря, я никогда раньше не использовал магию по таким пустякам, — он помолчал и произнес. — Я и не думал, что так можно. И сейчас забивал гвозди микроскопом… если ты, конечно, понимаешь, что такое микроскоп.

— Я понимаю, — ответила я максимально миролюбиво. — Главное, что это вам пошло на пользу.

Мартин пристально посмотрел на меня — так, словно увидел впервые.

— Да, — ответил он. — Да, это оказалось полезным.

* * *

(Мартин)

Когда я впервые обнаружил в себе способности к волшебству, то даже и предположить не мог, что однажды буду использовать магию, чтобы вымыть себе задницу.

Магия — это чудо. И относиться к нему надо соответственно, как к чуду, с уважением и достоинством. Иначе, как бы смешно это ни звучало, можно его утратить и никогда больше не найти.

И вот я воспользовался чудом, чтобы привести себя в порядок.

Невыносимая Дора стояла ко мне спиной. Изредка я косился в ее сторону, вспоминая, как пришел в сознание после почти трехлетнего сна, и первым, что увидел, были ее широко распахнутые от удивления и страха глаза. Понимание того, что она держит меня цепкими ручонками за нежные места, пришло уже позже.

Она не нравилась мне. И то, что я сейчас от нее зависел, не нравилось мне еще больше. Можно было бы попросить Энцо приставить ко мне другую служанку, но это было бы похоже на каприз, а я меньше всего хотел превращаться в барина, которому все не так и не этак.

— Спасибо, — сказал я, и губка легко опустилась на столик с банными принадлежностями. Дора накрыла меня одеялом и промолвила:

— Сейчас чтение, милорд. Какую книгу вам принести?

Я бы предпочел «Кодекс Ганта», учебник, по которому когда-то давно обучался высшей магии. Но глаза еще пекло от долгого чтения, а заставить Дору читать эту книгу — все равно, что приказать ей броситься в пропасть. Магия не создана для непосвященных, и девчонку могло попросту изувечить.

— Садись, — приказал я, и Дора отодвинула от кровати стойку с губками и порошками и послушно опустилась в кресло. — Какие книги есть в вашем мире?

Дора улыбнулась. Должно быть, ей было приятно вспомнить о своем доме.

— Самые разные, милорд, — ответила она. — Приключенческие романы, любовные, классическая литература, конечно… Еще стихи. В вашем мире ведь есть стихи?

Я усмехнулся. Ну еще бы их не было. Стихотворный ритм и размер как раз и являются частью той силы, что создает волны жизни, которые пронизывают все миры.

— Почитайте что-нибудь, — приказал я и мысленно дал себе оплеуху. Обратился к служанке на «вы», словно к даме! Дора смущенно опустила глаза, словно я внезапно потребовал не прочитать стихи, а раздеться донага перед толпой народа. Возможно, она просто не помнила никаких стихов — но Дора вдруг села ровнее и начала читать:

Люблю тебя, Петра творенье,

Люблю твой строгий, стройный вид,

Невы державное теченье,

Береговой ее гранит,

Твоих оград узор чугунный,

Твоих задумчивых ночей

Прозрачный сумрак, блеск безлунный,

Когда я в комнате моей

Пишу, читаю без лампады,

И ясны спящие громады

Пустынных улиц, и светла

Адмиралтейская игла,

И, не пуская тьму ночную

На золотые небеса,

Одна заря сменить другую

Спешит, дав ночи полчаса.

Люблю зимы твоей жестокой

Недвижный воздух и мороз,

Бег санок вдоль Невы широкой,

Девичьи лица ярче роз…

Дора замялась, словно забыла строчку, и ее собственное лицо стало ярче роз от смущения. А стихи мне понравились. Было в них что-то очень настоящее и искреннее, и я готов был поклясться, что человек, который их написал, был просто переполнен любовью к своему миру и жизни. Дора слегка нахмурилась и продолжала:

И блеск, и шум, и говор балов,

А в час пирушки холостой

Шипенье пенистых бокалов

И пунша пламень голубой.

Люблю воинственную живость

Потешных Марсовых полей,

Пехотных ратей и коней

Однообразную красивость,

В их стройно зыблемом строю

Лоскутья сих знамен победных,

Сиянье шапок этих медных,

Насквозь простреленных в бою.

Люблю, военная столица,

Твоей твердыни дым и гром,

Когда полнощная царица

Дарует сына в царской дом,

Или победу над врагом

Россия снова торжествует,

Или, взломав свой синий лед,

Нева к морям его несет

И, чуя вешни дни, ликует.

Дора помолчала, а потом промолвила:

— Дальше не помню. Вообще там целая поэма, милорд. Петра творенье — это столица нашей страны, России. Вторая столица. Петр был государем, который ее заложил.

— Это я уже понял, — кивнул я. — Твой поэт говорит об этом городе, как о любимой женщине.

— Да, — согласилась Дора. — Он наш лучший поэт, — и назвала совершенно непроизносимое имя: — Александр Сергеевич Пушкин.

Со стороны дверей негромко кашлянули, и я увидел Энцо. Он, должно быть, собирался войти, но услышал стихи и замер на пороге.

— С вашего позволения, милорд, — произнес он каким-то чужим голосом, — именно эти стихи мне когда-то читала бабушка. Я тогда был совсем маленьким… Кажется, это была другая жизнь.

Мне почему-то стало очень неловко, и я как всегда начал злиться на себя за эту неловкость. В конце концов, что тут особенного? Стихи и стихи. Можно подумать, на свете мало стихов.

— Дора их для вас запишет, Энцо, — сказал я, стараясь, чтоб мой голос звучал потеплее. В конце концов, я понимал, что может чувствовать мой добрый Энцо, внук иномирянки, и не хотел его огорчать.

— Благодарю, — кивнул Энцо, и я вдруг подумал, что никогда его таким не видел. Он выглядел счастливым, но это счастье было щедро приправлено горечью. Я помнил мать Энцо: она работала на кухне первой помощницей повара и никогда не рассказывала о своем детстве в другом мире, но иногда на нее наплывала какая-то невнятная тоска, и тогда суп оказывался пересоленным.

— Благодарю, — повторил Энцо и улыбнулся, снова став привычным домоправителем. Минута растерянности и воспоминаний о детстве окончательно миновала. — Милорд Огюст собирается резать тыквы.

Я вдруг понял, что тоже улыбаюсь какой-то широкой детской улыбкой. Праздник Тыквенника всегда был одним из моих любимых — яркий и веселый, он озарял скучную осень огнями и помогал встряхнуться, поверив в то, что сказка может быть совсем рядом. Когда-то мы с Ингой приносили тыквы с огорода и вырезали фонари. Интересно, отмечает ли она Тыквенника сейчас, или тогда просто делала вид, что ей нравится? Хотела, чтоб наша семейная жизнь была гладкой и красивой, как в книгах, вот и притворялась, что ей нравится то же, что и мужу.

— Дора, — сказал я. — Бери нож.

* * *

Все было в точности так же, как и раньше, словно я вдруг перенесся на много лет назад.

Мы устроились в малой гостиной, и я вдруг поймал себя на мысли, что наша компания пусть и крайне разносортная, но очень и очень хорошая и уютная. Даже Дора меня почти не раздражала — возможно, потому, что сидела рядом с Огюстом. Если с прошлых времен ничего не изменилось, то главным увлечением моего брата после драконов были девушки. Помнится, кто-то из шутников, имеющих возможность шутить без последствий для здоровья, предложил ему добавить в фамильный герб вертикально стоящее копье с надписью «Для всех» — и Огюст вполне одобрил эту идею.

Судя по тому, как он посматривал на Дору, невинной деве недолго оставалось хранить невинность. Ну и прекрасно, должно же у моего брата быть развлечение.

— Что я должна делать? — спросила Дора. На коленях у нее лежала небольшая тыква, гостиную озаряла изящная золотая лампа, что парила под потолком, а обогревательный колобок, лежавший на своем блюде, задумчиво жевал сорванный листок от тыквы и негромко бормотал:

— Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел, я и от вас, сволочей, тоже уйду. Только поем. Хоть листочек пожую, и то слава Богу.

Помнится, Огюст всегда подкладывал колобка мне под бок — и колобок ворчал, бубнил и засыпал, прижавшись к моему боку. Хаалийские зимы суровы… Женские покои в замках традиционно не отапливаются, чтоб девицы спешили провести время с мужчинами, и Инга приходила ко мне каждую ночь. Я смотрел, как колобок возится на блюде, и от его тельца текут волны тепла, и никак не мог поверить, что все кончено, и женщина, которая настолько страстно целовала меня в то утро моего эксперимента, давным-давно покинула этот замок и забыла обо всем.

Это не могло быть правдой — и это было правдой.

— Для начала возьми карандаш, — Огюст вынул из внутреннего кармана пиджака кожаный футляр и, вынув три карандаша, протянул их мне, Энцо и Доре. Он вел себя с девчонкой так, словно она была не служанкой в его доме, а гостьей. Неудивительно, что и Дора стала вести себя вольнее. — И нарисуй на тыкве рожицу. Потом будешь ее вырезать. Братка, в замке еще есть светлуны? Не вывелись?

— Есть, милорд, — ответил Энцо вместо меня. — Гнездятся в малой башне, я уже послал слугу наловить их.

— А что такое светлуны? — тотчас же подала голос Дора. Нет, она просто невыносима. Я никогда не встречал настолько дерзкой служанки — а Огюст еще и поощряет все это. И он уедет, оставив у меня под боком очаг сопротивления.

— Это такие большие жуки, — ответил Огюст. — Мы сейчас вырежем из тыквы наши фонари, посадим туда светлунов, и нам не придется зажигать огонь. А светлуны заодно и поедят тыкву.

— Ф-р-р! — буркнул колобок. — Я бы тоже поел тыкву. Я от дедушки ушел, и от бабушки ушел, и от вас тоже уйду, только тыквы поем.

Я нарисовал зубастую тыквенную физиономию и взял со стола нож. У меня даже получилось вырезать ножку тыквы, которая потом станет крышкой фонаря — после этого накатила слабость, и я смог лишь вынуть рыжий кусок тыквенной мякоти и протянуть ее колобку. На этом силы меня покинули, и, откинувшись на спинку своего кресла, я стал смотреть, как Дора ловко орудует маленьким ножом, вырезая тыкве раскосые глаза.

Сейчас, когда мягкий свет лампы легко охватывал ее, рассыпая мятные блики по волосам, небрежно заплетенным в косу, иномирянка выглядела вполне привлекательной. Неудивительно, что она понравилась Огюсту: пока Дора была свежей и хорошенькой, как и полагается юной девушке, мой брат решил не тратить времени даром. Потом она останется в замке, выйдет замуж за конюха, и жизнь пойдет своим чередом. Или я все-таки сумею открыть ворота в другой мир и отправлю Дору домой.

— В твоем мире есть праздник Тыквенника? — спросил я. Энцо осторожно взял мою тыкву, забрал нож и принялся вырезать фонарь по намеченному мной рисунку. Когда я был маленьким, он садился рядом со мной на ковер в спальне и точно так же начинал резать тыкву — иногда я даже пугался тех жутких морд, которые порождало его воображение.

— Есть, — ответила Дора. — Мы тоже делаем фонари из тыкв, чтоб отгонять злых духов.

Я усмехнулся.

— Как это наивно. Никаких злых духов не существует. Все зло порождает искаженная людская воля, только и всего.

— Мы и не думаем, что они существуют, — чуть ли не с обидой ответила Дора, одарив меня обжигающим взглядом потемневших глаз. — Это суеверие. Самое обычное суеверие. Не надо считать нас дикарями.

Она действительно почувствовала поддержку, когда Огюст обратил на нее внимание. Я пожал плечами.

— Откуда же мне знать, насколько вы дикари? У вас по-прежнему есть войны, вряд ли это можно считать примером разумности.

Противная слабость вновь обняла меня влажными руками. Я подумал, что сегодня смог сделать очень много, а завтра уже будет намного легче. Постепенно я поправлюсь окончательно, и все будет хорошо.

И тогда я поеду в столицу и найду там Ингу. Просто для того, чтоб ударить ее по щеке и уйти. Тогда все на самом деле закончится, и я снова смогу дышать и надеяться.

Тыквенные фонари у нас вышли на славу. Энцо рассадил по ним дремлющих светлунов и унес. Огюст задумчиво почесал дремлющего на блюде колобка и сказал:

— Помнишь, братка, как было весело, когда у нас еще не водилось этих колобков?

Я невольно рассмеялся. Да уж, были времена! Дора посмотрела на меня с таким удивлением, словно не могла предположить, что я в принципе способен на улыбку и смех. Мне стало немного грустно. Когда-то, в те времена, когда Инга жила здесь, я был действительно добрым волшебником. Добрым и веселым. Но постепенно времена менялись, и теперь я чем-то напоминал своего отца, как и полагается старшему сыну. Серьезный, холодный, знающий всему цену и не ценящий ничего.

— Я был мастером на страшилки, — сказал я. — Когда отец поссорился с тогдашним королем, у нашей семьи остался только этот замок да фамильная гордость. Зима в том году выдалась суровая…

— О да! — встрял Огюст. — От мороза лопнуло стекло в одной из комнат. И мы, дети, спали в одной спальне, под одним одеялом, чтоб не замерзнуть. А братка рассказывал нам такие страшные истории, что Эмилда мочила постель. Эмилда — наша младшая сестра.

Дора улыбнулась. Сейчас, сидя рядом с нами, она чувствовала себя не служанкой, заброшенной в другой мир чужим коварством, а ровней братьям Цетше. Она ощущала себя почти частью семьи — и мне это не нравилось. Огюст вел себя слишком вольно, и это было неправильным. Однажды он уедет, а расхлебывать последствия этой вольности придется мне.

Хотя чего еще ждать от человека, который разводит драконов? Когда летаешь верхом на чудовище, то все сословные различия теряют для тебя смысл. Остается только то, кем человек является на самом деле.

Должно быть, я изменился в лице, потому что Огюст пристально посмотрел на меня и спросил:

— Ты как, братка? Что-то случилось?

«Тебе не следует давать слугам волю», — подумал я, но вслух, разумеется, не сказал ничего подобного. Огюст был не виноват в том, что я устал и чувствую лишь раздражение. Этой девчонки, Доры, было слишком много. Слишком. Она очень быстро заняла крупный кусок моей жизни и моего мира.

Никогда раньше никакая служанка не вырезала бы со мной тыквенный фонарь. Слишком много чести

— Что-то я устал, — признался я. — Сейчас Энцо вернется и отвезет меня спать.

Лицо Доры тотчас же стало встревоженным. Мне почему-то понравилось это выражение — деревенскому идеалу следовало помнить, что она не в гостях. А то, похоже, она стала забывать об этом в общении с Огюстом.

— Не стоит его ждать, я тебя сам откачу, — Огюст улыбнулся и, встав с дивана, взялся за ручки моего кресла. — Ты и правда давно сидишь, уже пора отдыхать.

Я не чувствовал ничего, кроме грусти и обжигающего стыда. Брат катил меня по коридору, и я с трудом сдерживал слезы. Так не должно было быть. Это было неправильным. Я всегда был старшим, сильным и смелым, я был поддержкой и опорой для всей своей семьи — и вот младший брат везет меня в комнату в кресле-каталке, и я могу только старательно делать вид, что все хорошо.

Я всегда боялся стать обузой для родных — и вот я стал ею. Превратился в сломанную куклу, которую надо одевать и кормить. И еще менять исподнее, конечно же.

Потом мы пожелали друг другу доброй ночи, и Огюст ушел. Дора ловко подключила артефакт легкости, без труда переложила меня на кровать и с заботливой улыбкой спросила:

— Что-то еще, милорд Мартин?

Я угрюмо посмотрел на нее. Как быстро она освоилась в чужом мире, просто загляденье. Ни следа смущения, неловкости и неудобства — с такой ловкостью она выйдет замуж не за конюха, а за Огюста, а тот и рад будет.

— Не строй глазки моему брату, — посоветовал я. — Он любит женщин больше, чем небо и драконов, и он обязательно разобьет твое сердечко, потому что верность — это не про Огюста Цетше.

Дора сразу же посуровела, стала серьезной и строгой — и за этой строгостью я увидел обиду. Мои слова задели ее намного глубже, чем я предполагал. Я будто бы дотронулся до того, к чему не имел права прикасаться.

— Я всего лишь старалась быть вежливой с милордом Огюстом, — проговорила девушка. — Я с ним не кокетничала и не строила глазки, но знаете, Мартин… — она вдруг шмыгнула носом и продолжала: — Вы злой человек со злым языком. И если бы в вас была хотя бы треть доброты и искренности вашего брата, вы пошли бы на поправку гораздо быстрее.

Я опешил. Действительно опешил, на мгновение утратив дар речи. Еще ни одна женщина не позволяла себе заговорить со мной в подобном тоне — а эта Дора в принципе не считала нужным следить за языком.

Мне захотелось взять ее за плечи и встряхнуть, как следует. Чтоб опомнилась, чтоб зубы клацнули, а светлые волосы рассыпались по плечам и спине… Я бы и встряхнул, да вот только сил осталось только на то, чтоб удивленно смотреть на нее. День был большой и сложный.

— А если вы ревнуете, — продолжала девчонка, — то не надо это показывать настолько открыто. Потому что…

— Вон из замка, — отчетливо произнес я. Видит Господь, с меня довольно. Уж как-нибудь проживу без невинной девы. В конце концов, еще не факт, что ее присутствие мне хоть как-то помогло. — Пошла отсюда вон, чтоб я тебя не видел больше.

Она сразу поняла, что я не шучу — поняла и осеклась. В широко распахнутых серых глазах заблестели слезы. Должно быть, в ее мире такие бойкие дамочки говорят все, что взбредет в их очаровательные головки, а окружающие с трепетом внимают этому словесному ливню, вот только у нас не так — и я предупреждал ее, что не так. Она не послушала, так что пусть не ищет других виновных в своей глупости.

— Ночь на дворе, — всхлипнула Дора, сразу став очень хрупкой и маленькой. — Куда я пойду?

Должно быть, мне следовало сжалиться и оставить ее в замке. Я не стал.

— Об этом надо было думать до того, как открываешь рот, — ответил я и устало откинулся на подушку. — Счастливого пути.

— То есть, вы меня просто выбрасываете за порог? — голос Доры дрожал, и первая слезинка прочертила по бледной щеке влажную полосу. Я вдруг подумал, насколько быстро уходит хорошее. Вроде бы и часа не прошло с тех пор, как мы настолько мирно и семейно сидели в гостиной с тыквенными фонарями, и вот Дора уже все испортила, и на душе погано…

— Вот именно, — произнес я и закрыл глаза. — Прочь.

Дора шмыгнула носом, и я услышал легкое цоканье ее каблучков.

Потом хлопнула дверь.

Глава 3

— Добрый вечер, милорд.

Энцо бесшумно вошел в комнату и приблизился к моей кровати с подносом в руках. Лекарства и чашка чаю.

— Ваши лекарства, милорд.

Я послушно выпил все, что было предложено — горечь пилюль раскатилась по языку, заставила болезненно скривиться. Но вскоре горечь прошла, и голова прояснилась, я даже стал глубже дышать. Энцо взял поднос и шагнул к двери так, словно отступал на безопасное расстояние, а затем произнес:

— Вам это, конечно, не понравится, но я оставил Дору в замке, милорд. Купил ее я, и нанимал ее потом на службу тоже я, — он вздохнул и добавил: — И отвечаю за нее тоже я как покупатель и наниматель. Милорд, это ведь не похоже на вас… вот так взять и выгнать бедняжку из дому на ночь глядя. Я помню вас совсем другим.

Мне захотелось постучать головой обо что-нибудь твердое. Я уже начинал привыкать к собственному бессилию, но судьба в очередной раз макнула меня в грязную лужу. Я, Мартин Цетше, не могу уволить строптивую служанку в собственном замке. Если раньше все мои распоряжения безоговорочно выполнялись, то теперь они обсуждались!

— Лучше бы я не просыпался, — с искренней болью сказал я. Энцо присел на край кровати и посмотрел на меня с теплом и любовью.

— Вы ведь и сами понимаете, милорд, что вам не будет ни добра, ни пользы от того, что вы прогнали Дору, — произнес он.

Я устало прикрыл глаза. Энцо ведь прекрасно понимал, что я никогда не выгоню того, кто когда-то мыл меня в детской ванночке, и это давало ему серьезную свободу действий. И он пользовался ею вовсю. Я ведь действительно не сделал бы ничего дурного человеку, который во многом был для меня больше отца и матери.

И Дора это знала.

— Она мне надерзила, — сказал я. — Мой дед за такие слова отрезал бы ей язык.

Энцо понимающе кивнул.

— Но вы же не ваш дед, милорд, на наше счастье. Прежде вы были совсем другим. Добрым, сильным и благородным — и скоро снова станете таким, — Энцо ободряюще улыбнулся и дотронулся до моей руки. — А пока в вас просто говорит болезнь и слабость. Не стоит их слушать.

Я угрюмо посмотрел на него, понимая, что Энцо во многом прав. Но ядовитое чувство обиды продолжало вгрызаться мне в живот. Возможно, это была всего лишь моя болезнь, которая отступила, но пока не сдалась.

— Где она сейчас? — поинтересовался я.

— В своей комнате, — с готовностью ответил Энцо. — Дора понимает свою неправоту, милорд. Она действительно говорила с вами неподобающе дерзко и сейчас искренне об этом сожалеет. Ей следует научиться быть более сдержанной, и она об этом знает. Я уже поговорил с ней об этом и уверяю вас, я был серьезен, и она меня поняла. Ничего подобного больше никогда не повторится.

Энцо заступался за мечту конюха, словно за собственную внучку. Да, за короткое время Дора успела стать частью моего мира — или Энцо просто уверен, что она смогла меня разбудить, и поэтому все прощает и разрешает. Неудивительно, Энцо всегда умел быть благодарным.

— Она ведь разбудила вас, милорд, — сказал Энцо так, словно прочел мои мысли. Я только фыркнул.

— Конечно. Так рванула, что мертвый бы ожил.

Энцо добродушно рассмеялся, и я вдруг понял, что все закончилось — завтра с утра Дора вернется к своим обязанностям так, словно ничего не случилось. Дьявол побери, это невыносимо — в своем доме я никто и не могу сделать то, что считаю нужным.

— Я злой, и язык у меня злой, — сообщил я, стараясь, чтоб мои слова не были похожи на жалобу обиженного ребенка большому и сильному взрослому, который способен решить его проблему. — А кстати, еще я ревную эту деревенщину, когда она перемигивается с моим братом. Сколько плетей задал бы ей мой дед, как считаете?

Энцо помолчал, прикидывая. Мой дед славился по всей стране своим крутым нравом. Дора рядом с ним дышала бы через раз, ей и в голову бы не пришло ему дерзить.

— Минимум десять, милорд, — ответил Энцо. — По счастью, вы не он. Дора искренне сожалеет о своей несдержанности.

Я кивнул. Говоря о моем деде, Энцо забывал, что Рихард Цетше сбросил с балкона домоправителя, который осмелился обсуждать одно из хозяйских распоряжений. Просто обсуждать, а не делать по-своему и не отменять.

Я не мой дед. Возможно, к сожалению.

— Энцо, только потому, что за нее просишь ты, — сказал я. Домоправитель понимающе кивнул.

— Я ценю ваше уважение, милорд, — ответил он. — И поверьте, что я уважаю и люблю вас всем сердцем и искренне желаю вам только добра. Вы поступите правильно и благородно, когда простите Дору. Она уже вынесла свой урок.

Мне оставалось только усмехнуться и устало махнуть рукой.

— Под твою ответственность, Энцо. Побуду добрым, если ты настаиваешь, но у моей доброты есть пределы.

Энцо лишь улыбнулся в ответ.

— Я понимаю, милорд, — ответил он. — Я понимаю.

* * *

(Дора)

Уходя к Мартину для разговора, господин Энцо велел мне успокоиться, умыться и лечь в кровать. Время позднее, а слуги встают рано. Конечно, ни о каком сне и речи быть не могло. Я проплакалась, привела себя в порядок и, сев у окна, уныло уставилась на собственное отражение в стекле на фоне черной беспросветной ночи.

И ведь как хорошо все было! Провели вечер вместе, за хорошим добрым занятием, и мне показалось, что я чувствую что-то действительно похожее на дом и семью. И пусть я для Мартина всего лишь служанка из другого мира — я человек, я живая, я умею чувствовать, понимать и любить.

И относиться ко мне надо по-человечески, а не выбрасывать прочь, словно надоевшую игрушку.

Впрочем, вряд ли Мартин Цетше понимал, что значит «относиться по-человечески». У меня сложилось впечатление, что он был довольно строгим хозяином.

Но как у него сверкнули глаза, когда я сказала, что незачем ревновать! На какой-то миг от болезни и следа не осталось — передо мной действительно был не изувеченный и несчастный человек, а самый лучший волшебник в этой части Мира. В этот момент он был настоящим, и он в самом деле ревновал…

Хотя в этом, конечно, не было смысла. Огюст мне нравился — добрый, красивый и смелый мужчина не может не нравиться. Но я прекрасно понимала, что между нами ничего и быть не может — я давно научилась отличать влюбленность от вежливости.

А вот Мартин этого пока не умел. И со своим привычным гонором дворянина и волшебника решил, что я собираюсь пролезть в благороднейшее и древнейшее семейство Цетше. Глядя в окно, я невольно вспоминала лицо Мартина: решительное, злое, с заострившимися от гнева чертами… Я задела его глубже, чем ожидала. Так, словно он действительно мог испытывать ко мне какие-то чувства.

Нет. Невозможно.

В дверь постучали, и в комнату заглянул господин Энцо. Я встрепенулась — притихшее было сердце снова нервно застучало в груди. Пусть домоправитель и заверил меня, что я останусь в замке, все будет хорошо, и он не позволит Мартину взять и выгнать ту, которая его спасла — я не верила в это до конца. Все-таки хозяином тут был Мартин, и он мог выкинуть в сырую осеннюю ночь нас обоих.

— Почему не спите? — господин Энцо улыбнулся. — Вы ведь помните, что слуги встают намного раньше хозяев.

— Помню, — ответила я, поднявшись со стула. — Что решил милорд? Мне уходить?

Господин Энцо вошел в комнату, и на его лице снова появилась довольная улыбка.

— Ни в коем случае, Дора, даже не думайте. Он признал, что погорячился. Но и вы тоже были хороши, не забывайте об этом! — тотчас же добавил господин Энцо, когда я открыла рот, чтоб сказать, что Мартину следует учиться держать себя в руках.

— Конечно, господин Энцо, — сдержанно ответила я. — И спасибо вам огромное за помощь. Если бы не вы… — и я кивнула в сторону темного окна.

Домоправитель вздохнул.

— Я бы этого не допустил. Да и милорд… Все Цетше вспыльчивые, такова их природа. Вспыльчивые, но отходчивые. Он хочет поговорить с вами сейчас, так что я надеюсь, что вы будете скромны и благоразумны, как и положено барышне.

Мне оставалось только согласиться.

Мартин сидел на кровати и делал вид, что поглощен чтением. Книга висела перед ним в воздухе, а над страницами летало желтое облачко — должно быть, оно заменяло очки, увеличивая буквы и делая их четче. Когда я вошла, то книга мягко опустилась на колени Мартина, а облачко погасло.

— Невероятно! — искренне воскликнула я. Магия, должно быть, будет меня удивлять до конца жизни. А ведь то, что я сейчас увидела, было простеньким и незамысловатым, я в этом не сомневалась.

— Энцо меня уговорил оставить тебя в замке, — голос Мартина звучал устало, и мне вдруг подумалось, что на самом-то деле волшебнику очень и очень тяжело. Не знаю, каково было бы мне проснуться и узнать, что любимый человек бросил меня в горе и болезни — приятного мало, мягко говоря.

— Спасибо, милорд, — ответила я. — Простите меня, пожалуйста, мне не следовало так себя вести.

Пальцы Мартина мягко скользнули по книге, пробежались по острым уголкам обложки.

— В следующий раз Энцо меня уже не уговорит, — произнес Мартин. — Так что веди себя прилично.

— Хорошо, милорд, — кивнула я. — Конечно. Вот только знаете… я все-таки должна вам сказать. Не сердитесь, но… Я очень вам сочувствую. Я вас жалею и хочу помочь. Вы обязательно встанете на ноги, Мартин, это даже не обсуждается. А потом ваша жена увидит вас и поймет, от какого человека отказалась. Кого бросила на произвол судьбы. И это будет самая лучшая месть. Она не последняя женщина в мире, и вы еще будете счастливы. Вы обязательно найдете ту, которая полюбит вас всем сердцем, не сомневайтесь. Вы достойны счастья, Мартин. Просто поверьте.

Мартин смотрел на меня так, словно не мог поверить, что слышит именно то, что слышит. Я была служанкой из другого мира, бывшей рабыней, я не могла говорить ему таких слов.

— Просто поверьте, — повторила я. Запал схлынул, и подумалось, что теперь-то заносчивый волшебник точно выставит меня из дому. Но лицо Мартина вдруг нервно дрогнуло, и он поднес руку к глазам.

— Я любил ее, — услышала я едва различимый шепот. — И до сих пор не могу поверить…

Я отважилась сесть на край кровати рядом с Мартином и дотронулась до его руки.

— Вы справитесь, — уверенно сказала я. — Вы обязательно справитесь. Вы ведь очень сильный… ну а я вам помогу.

* * *

На следующее утро Мартину стало легче. Возможно, он действительно встряхнулся и сумел дать отпор своей слабости — войдя в его комнату, я увидела, что Мартин стоит у окна, опираясь на трость. Он успел привести себя в порядок и переодеться без моей помощи. Дверь, что вела в ванную, примыкающую к спальне, была приоткрыта, и я увидела, что из слабо завернутого крана сочится вода.

— Невероятно! — похоже, ко мне прилипает это словечко. — Вы справились!

Мартин посмотрел на меня так, словно хотел напомнить, что слуги не говорят, пока их не спросят, но передумал.

— Что-то сделал сам, — со сдержанной гордостью произнес Мартин. — В чем-то помогла магия. Возможно, скоро мне уже не понадобится ваша помощь.

— Я за вас очень рада, — искренне улыбнулась я. Все-таки я поступила правильно, когда попыталась подбодрить Мартина. Сейчас он смотрел на меня, как на человека, а не на вещь, и тепло в самой глубине его глаз было настоящим. — Но в столовую лучше поехать, а не пойти. Или я принесу завтрак сюда, если хотите.

Губы Мартина дрогнули в едва заметной улыбке.

— Нет уж, — ответил он. — Пойдем.

Сейчас, когда мы неторопливо брели по коридору, я чувствовала, что до своего сна Мартин был именно таким: сильным, решительным и не умеющим отступать перед препятствиями. Он шел с неспешной величавостью льва, что движется через джунгли, и в этом было что-то настолько величественное, что у меня по спине пробежали мурашки. Слуги кланялись Мартину так низко, что почти подметали волосами пол.

— Сегодня приезжают маги из академии чародейства и волшебства, — сказал Мартин, когда мы остановились отдохнуть: спуск по лестнице дался ему с заметным трудом. — Понимаешь, что именно они хотят?

— Осмотреть вас? — предположила я. — Понять, насколько вы здоровы, и как вас надо лечить.

Мартин презрительно ухмыльнулся. Один из часовых поймал эту ухмылку и изменился в лице.

— Это, скажем так, малая доля. Те, кто сегодня приедет в замок, хотят убедиться, что я сломан и слаб. Что я никогда не стану тем магом, которым был прежде, и уже не играю никакой роли в волшебном мире.

Мартин был главным конкурентом для всех остальных волшебников, его ненавидели и боялись, и теперь хотели убедиться в том, что великий враг повержен. Наверняка, они плясали от счастья, когда Мартин погрузился в свой сон, и уже давным-давно успели переделить всех его заказчиков. А теперь он вернулся, и это никого не обрадовало.

— Они могут вас убить, — негромко сказала я. Мартин одобрительно посмотрел на меня и кивнул.

— Это уж непременно. Как ты догадалась?

— Я читала много детективных романов, — призналась я. — Пыталась как-то сохранить рассудок, когда ухаживала за бабушкой… это было тяжело. Так вот, по законам детектива вас очень хотят убить.

Одобрение во взгляде Мартина стало еще глубже и значительней. Мы спустились по лестнице и наконец-то вошли в столовую.

— И почему они этого хотят?

Мы сели за стол, и Мартин вздохнул с облегчением. Он очень старался держаться молодцом, он хотел восстановиться, но это утро далось ему нелегко. Служанка тотчас же поставила перед ним завтрак — тарелку с яичницей, таращившей желтые глаза, полосками жареного бекона и фасолью в красном соусе. Мартин задумчиво взялся за вилку, и я предупредительно предложила:

— Может, артефакт?

— Я справлюсь. Так почему меня хотят убрать?

Он поддел вилкой фасолинку и осторожно отправил в рот. Разжевал, проглотил и довольно прикрыл глаза. Я невольно обрадовалась за Мартина: он не сдавался, и постепенно у него все получится.

— Потому что вы не нужны, — ответила я. — Наверняка они уже переделили сферы влияния и не собираются вас туда пускать.

Должно быть, Мартин был уверен, что я дурочка — конечно, а кем же мне еще быть, если я схватила наживку работорговцев. И теперь мои слова удивили его. Он отправил в рот кусок яичницы, прожевал и сказал:

— Похоже, дела в твоем мире делаются так же, как и у нас.

Я пожала плечами. Зло похоже во всех мирах, и я уже успела в этом убедиться.

— А у вас есть какой-то план? — поинтересовалась я. Мартин повертел в пальцах ломтик поджаренного белого хлеба и ответил:

— Разумеется. Как думаешь, кого им надо увидеть, сильного волшебника или развалину?

— Вы ведь пока не сильны, — откровенно сказала я. Было ясно, что наши отношения с Мартином именно в эту минуту выходят на совершенно другой уровень, и мне надо было показать себя в самом лучшем свете. Не прислугой, которую порют на конюшне, а человеком не хуже и не глупее великого Мартина Цетше. — А сюда приедут не те люди, которых можно обвести вокруг пальца какими-то фокусами.

Мартин кивнул.

— Совершенно верно. Они должны увидеть, что я слаб и едва ворочаю языком. Что будет потом?

Честно говоря, я не думала, что Мартин справится с яичницей и беконом. Но он справился.

— Потом на вас нападут, — предположила я. — Попытаются убить так, чтоб не оставить следов. Мало ли, какие последствия у вашего сна… Можете и умереть. А виноватых не найдут, потому что все, кто сюда едет, планируют вашу смерть.

Мартин отодвинул тарелку и откинулся на спинку кресла. Теперь он действительно смотрел на меня, как на равную — и мне было тепло от его взгляда. Мы могли бы поладить и подружиться, мне очень этого хотелось.

— Вы ведь уже придумали, что делать, — сказала я. В глазах Мартина мелькнули веселые искры.

— Придумал, — ответил он. — Будет интересно.

* * *

Магов было шестеро. Я смотрела, как они входят в просторный зал, выделенный для места встречи, и не могла поверить, что кто-то из них замышляет дурное. Все они выглядели так, словно искренне переживали за судьбу Мартина, который раньше был их лучшим другом.

Но магия была сродни политике, а в политике друзей не бывает. Я в этом не сомневалась.

Возглавлял делегацию древний старик, похожий на Гэндальфа из «Властелина колец». Судя по тому, с каким трепетом и почтением на него смотрели остальные волшебники, старик действительно был значительной персоной.

— Ну здравствуйте, — едва слышно прошелестел он, и один из приехавших помощников тотчас же подбежал к нему с раскладным стульчиком. Старик уселся и посмотрел на меня очень цепким и молодым взглядом, словно пытался прочитать мои мысли. Я тотчас же придала себе лихой и придурковатый вид, всеми силами показывая, что я не имею никакого значения и веса.

— Здравствуйте, господин Аттель, — почтительно промолвил Огюст. Именно он сейчас представлял семейство Цетше и должен был рассказать о том, что случилось с Мартином. — Вот… Все перед вами.

— Ага, ага, — старик покивал и поманил пальцем: Огюст послушно подкатил к нему кресло с Мартином. Остальные маги, вставшие за Аттелем, нервно вытянули шеи, и выражение их лиц мне не понравилось.

Они с трудом скрывали торжество под любопытством.

Мартин действительно выглядел очень плохо — он не был настолько слабым и беспомощным даже в первый день после пробуждения. Сейчас милорд Цетше сидел, бессильно откинувшись на спинку кресла, острые черты его осунувшегося лица придавали Мартину сходство с покойником, и глаза были мутными и тоскливыми.

— Аттель… — серые губы дрогнули, но улыбки не получилось. — Аттель, старый друг…

— Ага, ага, — закивал Аттель. Он взял Мартина за руки и принялся водить пальцами по ладоням. — Ну что, ожил, ожил, это уже хорошо. Это хорошо. Пойдешь на поправку, да, пойдешь.

Он снова зыркнул в мою сторону так, что я подумала, что весь облик немощного старца просто маскировка. Мне вдруг стало очень холодно, словно в натопленный зал ворвался студеный зимний ветер.

— Как голова? — спросил Аттель, и, схватив Мартина за голову, стал ее крутить, то всматриваясь в глаза, то заглядывая в уши. — Голова темный предмет, темный… Но твоя светлая. Справишься.

— Надеюсь, — прошелестел Мартин, и Огюст тотчас же уважительно добавил:

— У него головные боли по утрам, господин Аттель.

— Судороги бывают? — поинтересовался один из магов. Черноволосый, некрасивый, с обжигающим взглядом, он напоминал нахохлившегося ворона.

— Нет, господин Бруно, — ответил Огюст. — Врачи сказали, что мозговое кровообращение не нарушено.

Бруно вынул из складок балахона потрепанный блокнот и открыл его на чистой странице. Из рукава мага выпорхнул карандаш и заплясал над листком, готовясь записывать.

— А эта юная леди? — Бруно посмотрел в мою сторону, и мне сразу же захотелось опустить глаза к полу и никогда их не поднимать.

— Иномирянка, Бруно, иномирянка, — ответил Аттель, который вынул из рукава полупрозрачный желтый кристалл и теперь аккуратно водил им по лбу Мартина. В мою сторону он не обернулся. — Невинная дева, флюиды жизненной силы которой смогли вернуть нашего Мартина, да, вернуть…

Бруно посмотрел на меня так, словно собирался прямо здесь раздвинуть мне ноги и проверить, насколько я невинна. Меня вновь пробрало ознобом: это был взгляд исследователя, который видел во мне лишь предмет для изучения, лягушку под микроскопом.

— Флюиды, — поддакнул один из магов. — Мы всегда об этом говорили.

— Что скажете, господин Аттель? — поинтересовался Огюст: осмотр начинал затягиваться, и Мартин то и дело закрывал глаза, словно его клонило в сон. Аттель наконец-то выпустил голову Мартина из рук и произнес:

— Ожил, да. Ожил. Будет жить, никуда не денется! Но до работы ему еще далеко, очень далеко, — старик склонился к Мартину и заговорщицки произнес, уже не повторяя слов: — Ты никогда не станешь магом такой силы, как прежде. Так, мелкая магия для дома и семьи и пустячки вроде амулетов. Но ты будешь жить, вот что самое главное.

Губы Мартина дрогнули — на этот раз ему все-таки удалось улыбнуться. По левой щеке пробежала слеза.

— Лучше бы я не просыпался… — с трудом разобрала я.

Аттель ободряюще похлопал Мартина по руке.

— Все в воле Господа, и мы в его руках, — ответил он. — Ты жив и проснулся, это самое главное. Хотя стать прахом после силы… это больно, да. Больно.

По лицу Мартина скатилась еще одна слеза, и во взглядах магов мелькнуло сочувствие. Все они понимали цену пробуждения бывшего великого волшебника. Утрата волшебства была для них сродни потери конечности.

— Ты устал, я вижу, устал, — произнес Аттель и посмотрел на Огюста: тот с готовностью взялся за ручки кресла. — Лучше тебе отдохнуть пару часов, полежать. И мы все тоже отдохнем с дороги. Да и время обеденное.

— Обед уже накрыт и ждет, — сказала я. — Позвольте проводить вас в столовую.

Аттель рассмеялся каким-то неприятным дробным хихиканьем.

— Найдем ее по запаху мясной подливки, — ответил он. — А с тобой, девица, пока пообщается Бруно.

Я испуганно посмотрела на Мартина и Огюста. Старший брат провалился в дрему, а младший только кивнул.

— Разумеется, господин Аттель. Господин Бруно, вы останетесь здесь?

Бруно кивнул и закрыл свой блокнот. Перо нырнуло в его рукав.

— Здесь вполне удобно, благодарю вас, — ответил он и взял меня под локоть, будто не хотел позволить мне сбежать. Прикосновение цепких пальцев заставило меня вздрогнуть от наползающего липкого страха. Маги потянулись к дверям, Огюст осторожно выкатил из зала коляску с Мартином, и мы с Бруно остались одни.

И этого Мартин предвидеть не мог.

* * *

Когда шаги в коридоре стихли, Бруно обернулся ко мне и некоторое время оценивающе рассматривал меня — я снова почувствовала себя посаженной в клетку работорговца.

— Что вам нужно? — спросила я, стараясь, чтоб голос не дрожал. Это было трудно. В присутствии Бруно мне казалось, что я вот-вот упаду — настолько пугающим он выглядел. Угрюмый, черноволосый, с тонкой нитью шрама на правой щеке, Бруно заставлял буквально трястись от страха. Он был очень опасен и не думал этого скрывать.

— Значит, иномирянка, — произнес Бруно так, словно речь шла о чем-то неимоверно приятном. Он выпустил мой локоть и опустил ладонь на шею таким же уверенным цепким движением. — Давно попала?

Его глаза были похожи на угольки, подернутые пеплом, под которыми медленно движется пламя. Я не могла отвести взгляда и чувствовала, что тону.

— Нет, — ответил кто-то, и я вдруг поняла, что это я и говорю. — Нет. Меньше двух недель.

— Что ты делала для Цетше?

Из одной из складок черного балахона выпорхнул зеленоватый камень и принялся кружить над моей головой. «Не думать, — сказала я себе. — Не думать…»

— О чем не думать? — почти ласково поинтересовался Бруно. — Рассказывай, будь умницей.

Мелькание камня становилось все более и более неприятным. Бруно смотрел на меня неотрывно, и я чувствовала его взгляд как прикосновение осторожных пальцев, которые в любой момент могли бы причинить мне нестерпимую боль.

Я вспомнила, как мы с Огюстом ходили за тыквами. Каким был день тогда — по-осеннему серым и прозрачным, и тыквы на грядках лежали рыжими фонариками… А потом мы сидели в гостиной, и Огюст иногда смотрел на меня так, будто между нами могло что-то случиться. Что-то очень хорошее.

— Дьявольщина, — презрительно фыркнул Бруно и разочарованно добавил: — Тут всего лишь романчик между господином и служанкой.

— Вы так говорите, будто это плохо, — прошипела я ему в лицо. — И выпустите меня! Больно!

Разумеется, он и не подумал убрать руку.

— Цетше чувствует себя гораздо лучше, чем хочет показать нам, — негромко произнес Бруно. Сейчас, когда его лицо было совсем рядом, я увидела еще один шрам возле правой стороны рта — слабенький, едва различимый. — Цетше очень скоро восстановится и вновь станет самым сильным магом в этой части Мира. Почему вы все скрываете?

— Не понимаю, о чем вы говорите, — ответила я, стараясь не думать о том, что волшебник может начать меня пытать. Он выглядел как человек, который не считает чем-то зазорным применить силу, чтоб получить нужное. — Милорд Мартин едва дышит, вы и сами видели.

Бруно усмехнулся.

— Я видел то, что вы сочли нужным мне показать, а не то, что есть на самом деле. Аттель старый пенек, который не соображает, кто перед ним, волшебник или его труп. Но я вижу побольше, и хорошо, что его величество это понимает.

Этого мы не предполагали. Мартин даже не думал, что волшебник, возглавляющий группу, будет всего лишь ширмой, а настоящий глава просто встанет чуть поодаль и будет наблюдать. Вот что бывает, когда оперируешь знаниями почти трехлетней давности…

Должно быть, в моем лице что-то изменилось, потому что Бруно усмехнулся и спросил:

— Так как вы замаскировали Мартина? Артефакты?

— Понятия не имею, о чем вы, — процедила я сквозь зубы. Хоть бы кто-то вошел сюда! Хоть бы господин Энцо подумал, что меня давно не видно.

— Никто не войдет, — сказал Бруно почти с издевкой. Зарылся пальцами в мои волосы, нащупал одну из шпилек и аккуратно вытянул, освобождая прядь. Я вдруг почувствовала, что от него пахнет сухими травами — приятный, в принципе, запах, который заставлял меня ежиться от страха.

— Иномирянка, — задумчиво произнес он. — Невинная дева.

Я зажмурилась. Прикосновение кончиков шпильки к веку было легким и дразнящим: дотронулся — убрал.

— Буду кричать, — прошептала я. — Вы не посмеете.

— Кричи, — с какими-то легкомысленными нотками ответил Бруно. — Кричи, сколько захочешь. Никто ничего не услышит, а мне только понравится, — он снова дотронулся кончиками шпильки до моего зажмуренного глаза и произнес: — Мне нужна только правда. И либо я ее получаю, либо протыкаю этой шпилькой твои очаровательные глаза — а потом все равно получаю правду.

Я шмыгнула носом. Кто мне Мартин, в конце концов, чтоб лишаться из-за него глаз… Дикий помещик, который хотел выпороть меня на конюшне и выбросил из замка практически без причины. Одинокий и несчастный человек, который все-таки смог увидеть во мне живую душу, а не мебель или вещь…

— Вы не посмеете, — прошептала я. Шпилька надавила сильнее. Рука волшебника, лежавшая на моем плече, скользнула вниз и сжала запястье.

— Итак? — мягко спросил Бруно. — Почему Цетше решил прятаться от нас?

— Я не знаю, — прошептала я. — Ничего я не знаю, я всего лишь служанка… Кофе ему подаю, вот и все.

Шпилька с усилием вжалась в мой зажмуренный глаз. Бруно хватит всего одного движения, чтоб вогнать ее внутрь и ослепить меня.

— Ты вернула его к жизни, — с прежней мягкостью сказал он. — И для него ты не просто служанка, можешь мне поверить. Будь умницей, иномирянка. И все будет хорошо.

Если я скажу хоть слово, то они убьют Мартина. Они сюда приехали именно за этим. Бруно негромко рассмеялся, и я почувствовала, что он убрал шпильку от моего лица. Видимо, на этот раз мои мысли были настолько отчетливыми, что он прочел их и остался вполне доволен.

— Упрямая девчонка, — устало, но без злости сказал Бруно. Я осторожно открыла глаза — он пропустил в пальцах выпавшую из прически прядь моих волос и, подцепив ее шпилькой, отправил к остальным волосам настолько легко и умело, словно всю жизнь занимался прическами. — У моих коллег есть самые разные планы, в том числе и убийство твоего хозяина. Но я приехал сюда совсем для другого. И напрасно ты тратила мое время своей твердолобостью.

Я удивленно посмотрела на него.

— Что вы имеете в виду?

— Цетше здоровее, чем показывает. Он маскируется, потому что подозревает, что господа из академии хотят видеть его в гробу. И весь этот маскарад направлен на то, чтоб вывести убийцу на чистую воду. Верно?

— Верно, — выдохнула я. Бруно улыбнулся и погладил меня по щеке — прикосновение заставило меня вздрогнуть.

— Ну и сказала бы сразу, — произнес он и с прежней вкрадчивой негромкостью добавил: — Когда его величество узнал, что Цетше проснулся, то предположил, что господа из академии захотят усыпить его вечным сном. И отправил меня с ними, чтоб этого не случилось.

Я удивленно посмотрела на Бруно. Неужели этот угрюмый и зловещий тип в самом деле на нашей стороне? И мне стоит не судить людей по внешности?

— Значит, вы с нами? — спросила я. Бруно устало кивнул.

— Разумеется. И совсем скоро вам понадобится моя помощь.

* * *

Итак, у нас появился союзник, хотя глядя на Бруно, я могла лишь повторить пословицу о том, что с такими друзьями врагов не надо.

— Вы замаскировали его с помощью драконов, — сказал Бруно и посоветовал: — Стой пока спокойно, не дергайся. Будет неприятно, но не больно.

Он снова накрыл ладонями мою голову и принялся бегать пальцами по затылку. Прикосновения действительно были неприятными, словно в моих волосах запуталось какое-то мелкое животное.

— Да, Огюст предложил использовать драконов как генераторы, — ответила я. — В них есть изначальная магия, так что хватило бы самого маленького усилия волшебника, чтоб замаскироваться.

Бруно усмехнулся. Прикосновение его рук вдруг стало мягким, почти любящим. Я замерла, словно заяц при виде хищника, молясь лишь о том, чтоб удержаться на ногах.

— У вас получилось, — сказал он. — И усилие потребовалось не такое уж и маленькое, так что да, Цетше силен. Обманул Аттеля и всех остальных…

— Кроме вас, — выдохнула я. — Что вы делаете?

— Кроме меня, — снова улыбнулся Бруно, и я подумала, что сейчас он искренне старается быть дружелюбным, хотя это ему и не свойственно. — Сейчас я тебя маскирую, чтоб у остальных не возникло вопросов, чем именно мы тут с тобой занимались.

У меня даже живот свело от страха.

— И что именно мы делали? — спросила я, кажется, понимая, что Бруно имеет в виду.

Волшебник очень выразительно посмотрел на меня.

— Невинная дева способствует выздоровлению мага и росту его силы. Значит, моя задача в том, чтоб лишить эту деву ее невинности. Уж такова моя натура, не умею устоять перед нетронутыми цветами.

Мое лицо вспыхнуло таким румянцем, что даже глазам стало больно. Вот, значит, как… Бруно провел по моему затылку в последний раз, и я вдруг увидела очень красочную картинку того, что случилось в этом зале.

…под балахоном Бруно скрывалась обычная темная рубашка, тело волшебника под ней было крепким и жилистым, а руки — сильными и в то же время нежными. Я пробовала сопротивляться, но он лишь дотронулся до моего виска, и я послушно отступила к диванчику у стены и с той же покорностью потянула за потайной шнурок. Какой удачный фасон платья — нужно всего одно движение, чтоб оно стекло на пол с твоего тела. А потом мне было больно, но боль очень скоро прошла, уступив место нарастающему удовольствию, что качало меня на теплых волнах, заставляя впиваться в плечи волшебника, подаваться ему навстречу и откликаться на его поцелуи…

Я тряхнула головой и прижала ладони к щекам. Конечно, ничего этого не было, но мне сейчас хотелось провалиться сквозь землю от стыда.

— Как реалистично… — только и смогла сказать я. Бруно улыбнулся и погладил меня по щеке.

— Ну еще бы, — ответил он. — Мои коллеги должны быть уверены, что мой изъян служит их замыслам, пусть я о них и не знаю.

На всякий случай я сделала осторожный шаг назад и спросила:

— А вы правда не можете устоять перед невинными девами?

Кто его знает, как ему может в голову ударить… Хотя если Бруно и правда не сдержится, то вряд ли я успею спастись.

В темном взгляде волшебника скользнули огненные искры.

— Я умею бороться со своими страстями, — сказал он. — Но ты сама видишь, насколько выгодно, когда другие не знают об этой борьбе.

С этим нельзя было не согласиться.

— Что я теперь должна делать? — спросила я, когда мы вышли из зала. Снизу доносился восхитительный аромат пирога с персиками — гостям подавали десерт. Наверняка маги, которые сейчас сидят в столовой, поговорят и о том, что ужасный Бруно тоже успел получить свое сладкое. Мне было очень не по себе. Я не сделала ничего дурного, видение, мелькнувшее у меня в голове, было всего лишь видением, мороком, но я все равно никак не могла совладать с собой и успокоиться.

Одно дело — мечтать о чем-то, и совсем другое — вдруг увидеть себя в объятиях совершенно чужого, пугающего человека. И поверят ли мне Мартин и Огюст, или будут считать просто дрянью, которая с удовольствием раздвинула ноги перед первым встречным…

Впрочем, какая мне разница, по большому счету, что они будут думать? В мои обязанности служанки не входит вечное сохранение девственности.

— То, что ты делаешь всегда, — ответил Бруно. — Иди к милорду Мартину и расскажи ему о нашей беседе. А вечером загляни ко мне в комнату, возможно, у меня будет информация для твоего господина.

Как же ловко он сделал меня связной. Никто не станет ни в чем подозревать девчонку, которая пробирается в покои гостя — ей настолько все понравилось, что она хочет продолжения банкета. И ей не откажут, и Бруно наверняка вложит в мою голову очередное несуществующее воспоминание-морок.

Мне захотелось вымыться. Сбросить одежду и залезть под горячую воду. Должно быть, Бруно понял, что я могу чувствовать после нашего общения, потому что произнес:

— Тебе совершенно нечего стыдиться. Ты помогаешь своему хозяину, а он неплохой человек и достоин помощи. К тому же, морок развеется после того, как волшебники покинут замок, и твоя честь будет восстановлена.

Я угрюмо посмотрела на него.

— Хотелось бы верить… — помедлив, я добавила: — Вы так уверены, что Мартин Цетше хороший человек?

Бруно посмотрел на меня так, словно снова пытался прочесть мои мысли.

— Да, — ответил он. — Хороший. Редкий сноб, конечно, но с его уровнем можно быть только снобом. Ничего, со временем он исправится, иногда беды и несчастья делают людей лучше.

Я вздохнула.

— Хотелось бы верить.

* * *

— Вот так все и было.

Мартин и Огюст, которые слушали мой рассказ, смотрели на меня с абсолютно одинаковым выражением удивления и определенного недоумения. Мартин лежал на кровати в спальне — общение с волшебниками стоило ему значительных сил, и он действительно ослаб и нуждался в отдыхе. Сейчас он смотрел на меня настолько пристально, словно хотел понять, что на самом деле произошло в закрытом зале.

— Да, ваша встреча… — он усмехнулся и покачал головой, словно затруднялся подобрать нужные слова. — Весьма и весьма пикантна.

— Не тратьте силы, — только и смогла посоветовать я, чувствуя, что снова краснею. Значит, он все-таки заглянул в мои мысли, увидел то, что в них вложил Бруно, и сделал выводы. — Вам лучше отдыхать, милорд.

И зачем я так смущаюсь и не могу найти себе места? Кто мне Мартин, кто мне Огюст? Между нами никогда и ничего не будет, не может быть. И кому какое дело, с кем и как я провожу время?

Мне стало и смешно, и обидно.

— Внедренные воспоминания, да? — деловито осведомился Огюст. В нем не было способностей к магии, но он в ней разбирался — почему бы и нет, если твой брат волшебник?

— Они самые, — ответил Мартин и вновь окинул меня цепким взглядом, всматриваясь в мой разум. — Хотя выглядят очень реалистично. Идеальная работа, ничего не скажешь. Но, насколько я успел понять Дору, у нее не та натура, которая кладет под первого встречного.

Это прозвучало как похвала. Я решила, что не стоит кружить вокруг одной темы и спросила:

— Так что же мы будем делать дальше? Маги ведь убедились, что вы беспомощны?

— Совершенно верно, — кивнул Мартин, а Огюст, сидевший у окна с чашкой кофе в руке, добавил:

— Господин Изи сказал Аттелю на керенийском, что ты превратился в бревно. Остальные только кивнули, — он сделал глоток и добавил: — Когда мы выходили.

— Значит, мы добились своего, — улыбнулся Мартин, — и нашли внезапную поддержку в лице сильного мага. Вдобавок, о ситуации знает его величество.

— Теперь надо думать, когда нанесут удар, — произнес Огюст и пристально посмотрел на Мартина. — Будь ты на их месте, братка, когда бы ты ударил?

Мартин помолчал, прикидывая ответ. Я заметила, что на его лбу выступили капли пота. Бруно недаром упомянул про снобизм, но упрямство и гонор Мартина были намного больше любого снобизма. Он ведь сейчас держался исключительно на упрямстве, не позволявшем растечься по кровати киселем.

— В три часа утра, — наконец, ответил Мартин. — Самое глухое и темное время, все крепко спят, а ночная стража уже не такая бдительная. Она ждет смену караула, а не смотрит по сторонам. Нам стоит ждать гостей именно в это время.

Сказано было так, что я невольно поежилась. Предчувствие неприятностей стало глубоким и знобящим. Маги, которые приехали сюда убивать Мартина, не лыком шиты.

— Надо будет взять их с поличным, — я вдруг поймала себя на том, что сказала это шепотом, словно боялась, что нас могут подслушать. Во взгляде Мартина неожиданно появились искорки, будто он сейчас смотрел на меня, но думал совсем о другом.

Мне вновь стало не по себе. Я напомнила, что мне нечего стыдиться, и добавила:

— Надо будет схватить их за руку. А для этого надо подумать, как именно нападут.

Мартин только рукой махнул:

— Направленный магический удар, что же еще. Его проще всего выдать за смерть от естественных причин.

Огюст заерзал в кресле, словно в сиденье обнаружилось что-то неудобное.

— Дьявольщина, братка… — произнес он. — Я понимаю, что в нашем деле следует держать ухо востро, все друг друга ненавидят и так и норовят вцепиться в глотку… Но у нас ведь кто успел вырваться выше, тот и молодец, а мне всегда казалось, что в магии все идет по-другому.

Мартин грустно усмехнулся.

— В магии заваривают каши покруче, чем у вас, — ответил он. — Жаль, что я не видел, как все они радовались, когда я заснул.

Везде одно и то же, подумалось мне. Везде люди пытаются забраться на вершину и безжалостно сбрасывают тех, кто оказывается внизу. И неважно, как именно называется твой мир — принципы всех миров одинаковы.

— Даже удивительно, как вы в таком случае смогли избавиться от войн, — задумчиво сказала я. Огюст лишь улыбнулся.

— Война всегда обходится дороже, — ответил он, — к тому же, некоторые ресурсы невосполнимы. Ну так что, братка? У тебя хватит сил?

Мартин улыбнулся, и я почувствовала, как упрямство заставляет его подниматься и идти вперед. Он допустил, чтоб его увидели слабым, униженным и раздавленным, и теперь всеми силами стремился побороть это воспоминание. Я прекрасно его понимала: мне тоже хотелось навсегда вычеркнуть из памяти то, что вложил в нее Бруно. Слишком уж настоящим было воспоминание о том, как прохладные, чуть шершавые пальцы волшебника неторопливо скользили по моему телу, заставляя тянуться к тому, кого я видела впервые в жизни.

— Хватит, — ответил он. — Но мне надо поспать пару часов.

— Это правильно, братка, отдыхай, — Огюст понимающе кивнул и, поднявшись с кресла, двинулся к двери. Я пошла было за ним, но Мартин вдруг остановил меня.

— Останься, Дора, — произнес он. — Есть кое-какое дело.

И в его взгляде мелькнуло что-то непривычное, заставившее меня замереть на месте.

* * *

Я закрыла дверь за Огюстом, сделала небольшую паузу и поинтересовалась, обернувшись к Мартину:

— Что вам угодно, милорд?

Лицо Мартина выглядело изможденным до крайности, но глаза по-прежнему были веселыми и живыми. Должно быть, именно так он смотрел в детстве, когда задумывал очередную каверзу. Он осторожно похлопал ладонью по кровати рядом с собой и произнес:

— Иди сюда.

Я не поняла. Честное слово, не поняла.

— То есть? — спросила я. — Что… что вы имеете в виду?

Мартин посмотрел на меня так, словно его невероятно, чуть ли не до зубной боли раздражала моя непонятливость. Должно быть, он чувствовал разочарование: сперва я смогла показать себя умной и понимающей, а затем вдруг резко поглупела.

— Снимай туфли, — сказал он тем ровным тоном, которым разговаривают с совершенными дураками, набитыми невесть чем. — И ложись на кровать.

Сказанное прозвучало, как оплеуха, у меня даже в ушах зазвенело, словно Мартин действительно меня ударил. Я ожидала всего, чего угодно, но только не этого. Несколько мгновений я растерянно смотрела на Мартина, не зная, что делать и как реагировать на сказанное. «Но ведь он так слаб… — подумалось мне. — Он ничего не сможет сделать».

И следом тотчас же прибежала другая мысль, как в глупом анекдоте: «Лежать-то он может».

— Может, не нужно? — прошептала я, чувствуя, как дрогнуло лицо. — Вы еще слишком слабы.

Мартин ткнул пальцем в сторону моих ног.

— Туфли снимай.

У меня затряслись руки, а уши снова наполнило шумом. Не помню, как я расстегнула ремешки, охватывавшие щиколотки, и ступила босыми ногами на пушистый ворс ковра. В носу щипало, а глаза жгло. Вот, значит, чем все закончится. И я не смогу ничего сделать, а потом меня никто не пожалеет и не поймет. Мартин Цетше хозяин этого места, и он в своем праве. А я — всего лишь бесправная иномирянка. Прислуга. Вещь.

Можно было бы заорать, звать на помощь и отбиваться. Но ни к чему бы это не привело. Меня бы просто никто не услышал — я уже знала, что в стены спален вплетены заклинания, которые гасят все звуки.

Не помню, как я села на край кровати. Мартин едва заметно улыбнулся и взял меня за запястье. Прикосновение пробежало по руке до плеча разрядом тока, и напряжение, что сковало меня до этого, слегка разжало захват, позволив дышать.

— Эти старые пни из академии до сих пор верят, что в невинной деве есть сила, что может питать волшебника, — с прежним неторопливым спокойствием произнес Мартин. — Я никогда в это не верил. Но сейчас подумал, что можно попробовать.

Он вновь похлопал свободной рукой по одеялу и предложил, едва заметно улыбнувшись:

— Ложись сюда. Просто ложись рядом. И перестань трястись, я не насильник.

— Хотелось бы верить, — выдохнула я. Мартин был исключительно хорош собой, и такой девушке, как я, никогда не светило бы заняться с ним любовью, но при мысли о том, что он собирается взять меня против моей воли, мне становилось душно и зябко.

Мартин презрительно фыркнул, словно его задевала сама мысль о том, чтоб со мной спать.

Я послушно легла поверх тонкого одеяла, и Мартин снова взял меня за руку. У него были гладкие и мягкие ладони человека, никогда не знавшего тяжелой работы, но в них сейчас чувствовалась та сила, которая позволила бы Мартину сделать все, что он захочет.

— Что я должна делать? — негромко спросила я. Прикосновение было наполнено таким искренним теплом, что я вдруг подумала: только бы он не выпускал мою руку. Только бы мы и дальше так лежали… От Мартина веяло легким запахом дорогой туалетной воды и чем-то еще, очень живым и настоящим, чему я никак не могла дать названия. Может, покоем? Или надеждой?

— Ничего особенного, — ответил Мартин. — Ложись поудобнее и подумай о чем-нибудь хорошем.

— Мы однажды пошли на пикник с подругами, — сказала я. — Устроились на лугу, за городом… Был такой хороший солнечный день, мы уже сдали экзамены, и никуда не надо было спешить. И я сидела в траве и плела венок. Ромашки, какие-то колоски…

Я вдруг почувствовала, что проваливаюсь в сон, и тряхнула головой. Мартин довольно улыбнулся. Его пальцы на моей руке были сухими и горячими, и мне казалось, что на моем запястье навсегда останутся его отпечатки. И мне нравилось это обжигающее прикосновение…

— Все хорошо, — сказал Мартин где-то в стороне. — Есть контакт. Возможно, старые пеньки не так уж и не правы.

Я улыбнулась и вдруг обнаружила, что мы когда-то успели сменить позу и теперь лежим на боку лицом друг к другу. Откуда-то издалека доносился пряный запах глинтвейна — оказывается, в замке по-прежнему шла жизнь, и на кухне варили глинтвейн для гостей, а я провалилась в воспоминания и чужое волшебство и совсем забыла, где нахожусь, и что со мной происходит. Мне не хотелось двигаться — так бы и лежать рядом с Мартином, глядя, как в его глазах плавают теплые искры…

— Получается? — спросила я. — Тебе легче?

— Немного, — ответил Мартин и мягко погладил меня по щеке. — А теперь давай спать, Дора. Время еще есть.

И я заснула.

Глава 4

(Мартин)

Конечно, старые пеньки из академии чародейства и волшебства принимали желаемое за действительное. Когда они ставили эксперименты на невинных девах, им просто хотелось пощупать юное и свежее тело, и кто будет их за это винить? Вполне естественное желание, которое, впрочем, совершенно незачем привязывать ни к науке, ни к магии.

Разумеется, в Доре не было никаких сверхъестественных сил, но мне в самом деле стало немного легче рядом с ней. Просто потому, что я был мужчиной, а она — юной девушкой, пусть и мечтой конюха.

Я так и сказал после того, как мы проснулись, и Дора стала задавать вопросы.

Она надулась.

— Я уже говорила вам, что у вас злой язык? — спросила она. Я поморщился, и пуговица, которую я застегивал, выскользнула из прорези.

— Просто признайте наконец, что я придаю вам сил, — сказала Дора. Она сидела на кровати и быстрыми движениями переплетала растрепанную светлую косу. — Это ничего вам не будет стоить.

Я вспомнил нашу первую с Ингой брачную ночь, вернее, утро — Инга сидела на этом же месте, ее каштановые пышные волосы волнами сбегали по обнаженным плечам, и, задумчиво накручивая локон на палец, она спросила: в замке есть куафер? Или мне выписать его из столицы?

Наверняка теперь у нее есть все, что душе угодно. И она понимает, что жизнь удалась без моего наличия в ней.

— Ладно, — ответил я. — Ладно, невинная дева. Ты действительно восстановила мои силы, и сейчас я чувствую себя ничуть не хуже, чем утром. Конечно, на самом деле мне помог сон и лекарства, но я готов пойти на попятную, лишь бы ты не доставала меня с этой чушью.

Во взгляде Доры появилось торжество, сделав ее личико на редкость приятным. Хорошенькая девушка, ничего не скажешь. Даже очень хорошенькая.

— Вот и хорошо, — довольно улыбнулась Дора. — Что теперь, милорд? — она покосилась на часы и продолжала: — Скоро ужин, и наверняка эти волшебники снова захотят вас увидеть.

Я рухнул на кровать, как мешок, набитый невесть чем, и беспомощно разбросал руки в стороны. Дора тотчас же изменилась в лице, став испуганной и по-настоящему взволнованной, и, склонившись надо мной, опустила руки мне на грудь. Ладони были мягкими и теплыми, и я против воли вспомнил прикосновение тем утром…

— Милорд! Мартин, что с вами?

Я рассмеялся и ответил:

— Они увидят слабого и беспомощного человека, который едва остается в сознании. А больше им ничего не нужно показывать.

Если бы взглядом можно было сжигать, то на моем месте осталась бы лишь горстка пепла. Теперь Дора смотрела на меня с гневом и неподдельной обидой.

— Шутите! — воскликнула она. — Вам так нравится надо мной глумиться?

Я улыбнулся и серьезно посмотрел в рассерженные серые глаза.

— Мне нравится, что ты относишься к своей работе так, как подобает, — сказал я, внутренне признав, что мне понравилась реакция Доры на мою шутку. Она была искренней в своей заботе. — А теперь все шутки в сторону. Собираемся и едем в столовую.

Семейство Цетше было хлебосольным даже в трудные времена, что уж говорить о нынешних счастливых днях — стол был накрыт так, что сделал бы честь королевскому ужину. Меня как хозяина усадили во главе стола рядом с братом, и Энцо, убедившись, что я по-прежнему не смогу есть самостоятельно, принес артефакт. Я клевал носом, старательно изображая больного. Драконы Огюста поддерживали этот облик беспомощного и жалкого человека, и я постоянно напоминал себе, что обольщаться не стоит — я действительно еще очень слаб.

— Академия чародейства и волшебства приготовит необходимые смеси, — сказал Изи, тот самый маг, который сравнивал меня с деревяшкой. Я медленно повернул голову в его сторону: Изи и сам был похож на потрескавшееся полено, настолько морщинистой была его сухая физиономия. — Нельзя обещать, что они тотчас же поднимут вас на ноги, но в течение полугода ваше состояние улучшится.

— Полгода, полгода, верно, — поддакнул Аттель. Мне подумалось, что старый маразматик не настолько глуп, как хочет казаться. — Прости, мой милый, быстрее ты не поправишься.

Я сделал вид, что с усилием раздвигаю губы в улыбке.

— У меня хотя бы есть надежда, — выдохнул я. Дора, которая прислуживала мне за столом, активировала артефакт, и я почувствовал насыщение. Бруно зыркнул в сторону девушки таким взглядом, словно хотел разложить ее прямо сейчас, на этом столе. Невольно вспомнилась картинка, которую он внедрил в разум Доры. О Бруно ходили самые удивительные слухи и разговоры, но я не ожидал, что он такой умелец и затейник. Неудивительно, что Дора пришла от него краснее свеклы — с такими-то несуществующими воспоминаниями в голове!

— Надежда всегда есть, всегда, — проскрипел Аттель и указал на большое блюдо с осетром: один из слуг тотчас же отрезал ему самый лакомый кусочек. Огюст довольно улыбнулся и произнес:

— Непременно отведайте рыбы! Я ее выловил по дороге сюда, когда давал драконам отдых.

Некоторое время все отдавали должное ужину, а я смотрел на волшебников из-под ресниц и думал о том, кто из них сегодня должен меня убить. Ничего не придумалось — все мои гости выглядели крайне невинно.

В груди вдруг вспыхнул огонь. Я откинулся на спинку своего кресла и заскреб пальцами по рубашке, понимая, что это и есть конец. Мы не предусмотрели, мы не поняли, мы ждали нападения, которое произошло совсем не так, как мы думали. Где-то далеко-далеко закричала Дора, Энцо схватил меня за руку, и мир заскользил куда-то в сторону, во тьму и сон. И последним, что я услышал, был голос Бруно:

— Всем оставаться на местах! Именем короля!

А потом все исчезло.

* * *

Когда я очнулся, то все уже было кончено.

Собственно, картина не изменилась: господа волшебники по-прежнему сидели за столом, вот только теперь над ними парили золотистые нити пут, которые не позволяли им сделать что-то лишнее. Дора сидела на корточках рядом с моим креслом и держала меня за руку с таким испуганным и трогательным видом, что хоть картину с нее пиши. Добрый Энцо стоял рядом так, словно хотел закрыть меня от злоумышленников. В груди пекло по-прежнему, но теперь этот жар можно было терпеть.

Я поморщился, мысленно осмотрев повреждения. Сгусток чужой убивающей энергии попал в меня вместе с едой из артефакта, но был отброшен драконьей магией, что прикрывала меня. Я снова перевел взгляд на магов и с удивлением отметил, что Аттель с болезненным выражением лица потирает левую сторону груди.

Вот как! Мы считали его пеньком, но пенек оказался дубом, и этот дуб еще был готов шуметь.

— Если эта старая сволочь дернется, то я стреляю, — сказал чей-то холодный уверенный голос, и я с искренним удивлением узнал в нем голос брата. Огюст стоял чуть в стороне и держал в руке многозарядный пистолет. Весь его вид говорил о том, что младший Цетше не тот, с кем можно шутить.

Я вдруг очень обрадовался. Именно сейчас, в эту минуту я понял, что мой младший брат давным-давно вырос, он не ребенок, а настоящий мужчина. И мне одновременно стало хорошо и очень горько.

— Значит, ты все-таки оклемался, — произнес Аттель, уже не повторяя слов по своей дурацкой привычке. Все действительно серьезно. — И сумел подложить всем нам грандиозную свинью.

Он вновь дотронулся до груди, и по его лицу скользнула гримаса боли. Мне было нисколько не жаль его — он хотел убить беспомощного больного человека, который никак не мог себя защитить.

— Опустите ваше оружие, юноша, — посоветовал Бруно. Он лениво откинулся на спинку кресла и изредка подергивал пальцами — тогда нити наливались светом, а остальные маги начинали морщиться от боли. Впрочем, сейчас досада была сильнее любого физического страдания. Они ехали убивать Цетше, а он их переиграл.

— Как все это было? — спросил я. Изи поморщился — видно, он полагал, что я и дальше буду сипеть и хрипеть, как умирающий. Вот только ошибочка вышла: впервые с момента пробуждения я почувствовал себя по-настоящему живым. Все было хорошо.

— С артефактом поработали во время обеда, — сообщил Бруно, небрежно поигрывая вилкой с насаженным на нее маринованным грибком. — Все следовало выставить как несчастный случай: милорд Мартин Цетше умер при множестве свидетелей, он был слишком слаб после пробуждения, и помощь волшебников не смогла его спасти.

Дора испуганно посмотрела сперва на меня, потом на Аттеля, и в ее глазах появилась настоящая злоба, словно эти идиоты из академии покусились на того, кто был ей действительно близок и дорог. Я не знал, что можно об этом подумать.

— Когда еда попала по назначению, артефакт сработал, — продолжал Бруно. — Он должен был остановить ваше сердце, Мартин, но его отбила драконья магия, а уж я поспешил отправить удар тому, кто хотел отправить вас на тот свет.

Аттель зыркнул на него из-под насупленных седых бровей, но ничего не ответил. Что тут можно сказать? Магия всегда оставляет следы, по которым можно вычислить злоумышленника, и теперь Аттелю и его товарищам не отвертеться.

— Надеюсь, вы не сочтете меня бестактным, Бруно, — произнес я, — но я предлагаю вам выпить кофе и отправляться в столицу. Не хочу ночевать под одним кровом с теми, кто хотел меня убить.

Бруно отложил вилку с грибом и ответил:

— Что вы, Мартин, я прекрасно вас понимаю. Обойдемся без кофе. Я буду рад, если вы мне предоставите несколько парней покрепче, в дороге всякое может случиться. Разумеется, послезавтра они уже будут дома.

Я покосился на Энцо, и тот кивнул.

— Слушаюсь, милорд Мартин. Все будет немедленно сделано, господин Бруно.

Аттель устало вздохнул. Мы оба играли роль, прикидываясь слабее, чем мы были. Но я выиграл.

— Даже не знаю, Аттель, что я сделал тебе плохого, — сказал я. — Я никогда не переходил тебе дорожку и не собирался этого делать. Я считал тебя великим мастером и другом.

Мне вдруг стало очень-очень горько. Мой сон расставил все по своим местам, сделав любимую и любящую жену предательницей, которая ценила свой комфорт, а волшебника, которого я уважал всей душой — несостоявшимся убийцей, который теперь трясся за свою шкуру.

— Иногда очень трудно делиться тем, что ты успел сделать своим, — сообщил Аттель и поднялся с кресла. — Бруно, незачем медлить.

Бруно понимающе кивнул, и его сеть потянула заговорщиков к дверям. Проходя мимо моего кресла, Бруно негромко произнес:

— Его величество приказал их казнить, если заговор все-таки есть. Я напишу вам через пару дней.

— Хорошо, — кивнул я. Эйфория победы сошла, и теперь я снова чувствовал лишь усталость и беспомощность. Когда за магами закрылись двери, Огюст убрал пистолет и опустился в кресло.

— Вот так, братка. Мы их ждали с моря, а они с гор на лыжах.

Любимая пословица нашего отца пришлась как нельзя кстати. Я вздохнул и взял чашку с давно остывшим кофе. Кто бы мог подумать, что однажды мне придется спасаться от заговорщиков, которыми станут те, кого я уважал и ценил.

Магия жестокая штука. С этим ничего не поделаешь.

— Все уже позади, — ободряюще промолвила Дора. Я чувствовал, как от нее пахнет страхом — похоже, она до сих пор не могла поверить, что все уже кончено, заговорщиков увели, а мы можем спать спокойно.

Мне и самому с трудом в это верилось. Но теперь я знал, что все будет в порядке. Пусть пока я еще слаб — но это не продлится долго. Я обязательно поднимусь и снова стану тем Мартином Цетше, которого когда-то видел в зеркале.

— Да, — ответил я и улыбнулся. — Все плохое позади.

И это наконец-то было правдой.

* * *

На следующий день я решил, что набрался достаточно сил, чтоб приступить к серьезным тренировкам.

Магия не терпит простоя. Если я не буду заниматься один день, то это замечу и пойму лишь я сам. На второй день без занятий это заметят мои коллеги и конкуренты, а на третий это станет понятно всем, кто не имеет к магии никакого отношения. Я не собирался сдаваться и сразу же после завтрака приказал Энцо доставать мою теплую одежду.

— Милорд, вы действительно собираетесь на полигон? — озадаченно поинтересовался Энцо. Он был хмур и очень серьезен, должно быть, размышлял о вчерашнем разоблаченном заговоре. Я ободряюще улыбнулся и ответил:

— Разумеется. Я никогда не верну прежний уровень без тренировок.

Дора, которая стояла рядом с моим креслом, удивленно посмотрела на меня — так, словно думала, что ей послышалось. Сегодня она тоже выглядела угрюмой и невыспавшейся: наверняка, как и Энцо, всю ночь думала о заговорах и заговорщиках.

Зато Огюст оживился и энергично потер руки. Я обрадовался и его бодрой улыбке, и светлому выражению лица. Он был здесь, со мной, он обещал, что пробудет до тех пор, пока я не восстановлюсь окончательно, и поддержка брата придавала мне сил.

— Вот и славно! — воскликнул он. — Что, братка, пальба по тарелочкам?

Я кивнул, и Энцо тотчас же пошел на кухню за посудой. Помнится, давным-давно, в детстве, когда магия только проснулась во мне, я начал именно с разбивания тарелок направленным ударом. Посмотрим, собью ли сегодня хотя бы одну тарелку.

— Она самая, — улыбнулся я и сказал: — Надеюсь, сегодня хоть что-то получится.

Энцо настоял, чтоб я оделся как можно теплее, и на свою старую площадку для тренировок я прибыл закутанным во множество одежек, словно капуста. Впрочем, это были сущие мелочи: я смотрел на маленькую площадку, что приткнулась к стене замка, и вспоминал, как когда-то давно пробовал научить Огюста отражать магические удары. У него ничего не вышло, зато мы славно повеселились. Вот и сейчас он забрался на подставку для метания, Энцо протянул ему первую стопку тарелок, и Огюст довольно спросил:

— Ну что, братка? Все, как в старые времена?

Сегодня было ветрено. Деревья беспомощно мотали ветвями, рассыпая круглые красно-оранжевые листья, и Дора, которая стояла рядом с моим креслом, ежилась, кутаясь в легкую курточку не по погоде. Энцо, конечно, принарядил ее, собрав одежду со всего замка, но никто из служанок не захотел поделиться с моей сиделкой чем-то потеплее.

— Иди в замок, Дора, — посоветовал я. — Здесь холодно.

Упрямая девчонка отрицательно мотнула головой.

— Я останусь, — ответила она и, чуть ли не смущаясь, добавила: — Мне же интересно.

А, ну конечно. Она прибыла из мира, лишенного магии, и ей хочется еще раз увидеть волшебство. Я снял перчатки и принялся растирать ладони.

— Заряжай, братка, — сказал я и, когда Огюст опустил тарелки в метатель, продолжал: — Сейчас эта штука будет выбрасывать тарелки, а я попробую их сбить направленным ударом. Возможно, у меня даже получится.

Я говорил об этом нарочито спокойным тоном, но во мне все горело. Я знал, что магия жива, и ее можно вернуть регулярными тренировками, я помнил, как вспыхнула рамка со свадебным снимком в руках у Энцо, и знал, что вчера справился с задачей прикрытия. Но сейчас мне почему-то сделалось очень холодно, словно была не поздняя осень, а зима.

Я и сам не разобрал, как сказал:

— Огонь.

Воздух наполнился свистом, и первая тарелка полетела над площадкой. Руки сработали сами, выбросив маленький серебристый шар — тарелка упала где-то в кустах на краю площадки, а мой шар, не поразивший цели, растаял в воздухе.

Что ж, примерно этого я и ожидал. Внутренний озноб усилился, и я снова принялся растирать руки. Должно быть, Огюст, Энцо и Дора заметили, как дрогнуло мое лицо, потому что наперебой заговорили:

— Милорд, это же первая попытка!

— Братка, ну что ты! Не переживай так, все нормально!

— Милорд, попробуйте снова…

Я покосился на Дору, и она тотчас же добавила:

— Все получится. Правда-правда.

Это было сказано настолько трогательно и по-детски, что я лишь улыбнулся и сказал:

— Заряжай, братка.

Огюст опустил рычаг метателя, и очередная тарелка отправилась в полет. Я швырнул шарик, попробовав прицелиться получше, и вновь промахнулся. Магия скользила по ладоням, но не шла в руки, и это начинало меня раздражать.

— Еще одну, братка, — сказал я и швырнул третий шар, уже не целясь. Просто выбросил в нем свою боль, свою рухнувшую жизнь и тоску о том, чего уже никогда не случится.

Тарелку разметало по площадке стеклянной крошкой, и мир накрыло тишиной.

Некоторое время все молчали. Дора ожила первой — она восторженно захлопала в ладоши, несколько раз подпрыгнула на месте и воскликнула:

— Ура! Ура! Вы попали!

По лицу Энцо скользнула счастливая улыбка, и он ободряюще дотронулся до моего плеча, а Огюст довольно улыбнулся и произнес:

— Узнаю братку, наконец-то узнаю! Ну что, еще одну?

За время тренировки я поразил еще десять тарелок и пропустил пять — вполне приличный результат для того, кто почти три года провалялся в кровати. Я был готов тренироваться до заката — торжество наполняло меня силой и радостью — но Огюст все-таки настоял на том, чтоб мы вернулись домой. Я опомнился и обнаружил, что смертельно устал и начинаю замерзать — что уж говорить о Доре в ее курточке-лепестке, она, должно быть, совсем окоченела.

— Ну что? — я обернулся к брату. — В моей войне выиграна битва?

Огюст торжествующе улыбнулся.

— Ты и войну выиграешь, братка, — твердо ответил он. — Я знаю.

* * *

Вечер я провел в кресле возле камина. Дора сидела рядом, и я лениво думал о том, на кого она сейчас больше похожа: на предмет интерьера или на верную служанку, которая всегда на подхвате, как Энцо. Все-таки ни то, ни другое — она была чем-то большим. У меня редко завязывались дружеские отношения с людьми, в основном, в моей жизни были лишь деловые связи — но то, что я постепенно начинал чувствовать к Доре, было похоже на дружбу.

Мне это не нравилось — но не нравилось уже как-то привычно.

— Это было невероятно! — Дора до сих пор пребывала в каком-то детском восторге от моей тренировки, и ее серые глаза наполнял энергичный блеск. — Ловко вы с ними расправились! А завтра тоже будете тренироваться?

— Буду, — кивнул я. — Магия требует ежедневных занятий. Но ты со мной не пойдешь. Там холодно, а мне не нужна служанка, которая хлюпает носом.

Дора понимающе кивнула, и ее личико обрело обиженное выражение ребенка, который смиряется с судьбой.

— Забыл спросить, сколько тебе лет, — поинтересовался я.

— Двадцать, — ответила Дора. Я не сдержал усмешки: невинная дева в двадцать лет! Неужели в ее мире не нашлось конюхов? Дора заметила, что я улыбнулся, и нахмурилась.

— Что-то не так? — спросила она с нарочитым спокойствием и вежливостью. Я только руками развел.

— По нашим меркам ты старая дева. Уже два года как.

Во взгляде Доры появилась какая-то усталая тоска, и я подумал, что задел свою служанку глубже, чем следовало. Наверняка Дору и дома попрекали тем, что никто не хочет брать ее замуж.

— Наверняка это очень смешно, — с достоинством ответила Дора. — Но я не обязана давать вам отчета, милорд Мартин, особенно в таких деликатных делах.

Мне показалось, что она с трудом сдерживается, чтоб не залепить мне пощечину. Любая благородная хаалийская леди давно бы отходила меня по физиономии за беседы о старых девах.

— Я и не требую отчета, — начал было я, но Дора меня перебила:

— И то, что я невинна, еще не означает моей ненужности и бракованности. Надеюсь, вы это понимаете.

Это было сказано настолько спокойным тоном, что я ожидал, что за ним последует взрыв. Но этого не произошло.

— У тебя был жених дома? — полюбопытствовал я. Дора отрицательно качнула головой.

— Нет. Не было. Я не отходила от бабушки, какие уж тут женихи… — она шмыгнула носом и отвернулась, чтоб я не заметил, но я все равно увидел, что в ее глазах появился влажный блеск.

Ее можно было понять. Когда ровесницы выходят замуж, Дора была вынуждена ухаживать за старухой. Неудивительно, что ей сейчас тоскливо.

— Ты еще выйдешь замуж, — уверенно сказал я. — Встану на ноги, верну тебя домой, и ты начнешь все сначала.

По губам Доры скользнула очень тонкая и очень вежливая улыбка. Тепла в ней было примерно столько же, сколько в снеге на горах.

— Должно быть, по меркам твоего мира я хам, — сказал я. — Хам со злым языком, который не должен обсуждать с девушкой ее невинность.

Серые глаза сердито сверкнули.

— Вы хам по меркам любого мира, — ответила Дора. — Впрочем, я лучше промолчу, а то вы снова выгоните меня из дому.

— Я меньше всего хотел тебя обидеть, — искренне сказал я, и лицо Доры дрогнуло. — Ты хорошая девушка, просто меня иногда заносит.

Дора удивленно посмотрела на меня, словно не могла поверить, что услышала именно то, что услышала. Да и я, честно говоря, плохо верил, что сказал именно это. Я, Мартин Цетше, практически извинялся перед служанкой, я говорил с ней так, словно она была благородной дамой.

И что-то в глубине души подсказывало, что я веду себя правильно.

— Я и не собираюсь замуж, — негромко сказала Дора. — Можно подумать, все упирается в кольцо на пальце. Вовсе даже нет… я хочу найти хорошее интересное дело, посмотреть мир.

Я улыбнулся.

— Ты посмотрела не только свой мир. Мало кому так везет.

Дора скептически хмыкнула.

— Ну да… попасть в клетку работорговца. Свезло так свезло.

— Зато потом ты попала в замок Цетше, — парировал я. — Получила свободу и работу. Приключения и магию.

Дора улыбнулась, и мне понравилась ее улыбка. Она была чистой и светлой, озарявшей лицо, словно блуждающий огонек.

— Да, — ответила Дора, и мне хотелось, чтоб она улыбалась и дальше. Тогда ее лицо делалось одухотворенным и нежным, как у фей со старинных картин. — Потом стало намного интереснее.

Мысленно я задал себе оплеуху. Становиться романтиком — что может быть хуже в моем состоянии? Я должен быть сильным и циничным, должен цепляться за жизнь обеими руками, а не сравнивать служанок с феями на картинах.

Но я все-таки сказал:

— Я и в самом деле бываю невыносим. Прости меня, если я тебя обижал, это было не со зла.

Дора посмотрела на меня так, словно что-то прикидывала в уме, а потом ответила:

— Не стоит извиняться, милорд. Я знаю, что вы совсем другой, и пока в вас говорит только ваша болезнь.

— Вот как! — только и смог сказать я. Мне казалось, что в голосе Доры должна прозвучать жалость и сочувствие — но их не было.

— Да, — сказала Дора и, задумчиво дотронувшись до виска, снова опустила руку на колени. — Я видела вас настоящего и точно знаю, что однажды вы вернетесь именно таким.

— Вот как! — снова повторил я, чувствуя, что постепенно начинаю теряться. — И где же ты меня видела?

— Во сне, — просто ответила Дора. — И вы рассказали, как нужно вас разбудить.

* * *

(Дора)

Разумеется, Мартин не поверил ни единому моему слову. Хорошо, хоть не высмеял — просто выслушал рассказ о моем сне в первую ночь в замке, потом помолчал, оценивая сказанное, и ответил:

— Это был всего лишь сон, не более того.

Я ожидала именно такой ответ. Потому что иначе Мартину пришлось бы признать, что именно мое появление и разбудило его — а для этого он был слишком горд. Какая-то рабыня-иномирянка прервала сон великого Мартина Цетше и почти победила смерть — Мартин никогда такого не скажет.

Но я все-таки спросила:

— Почему нет?

— Потому что для подобных снов необходимо теснейшее сплетение умов и душ, — ответил Мартин голосом преподавателя за кафедрой. — Вещие сны, конечно, бывают, и иногда людям снится один и тот же сон… но не в нашем случае, Дора, — он сделал небольшую паузу и добавил: — Я лежал бесчувственным бревном, а ты только приехала в замок. У нас не было времени на то, чтоб узнать друг друга.

Мне казалось, что с учетом характера Мартина в этих словах должна прозвучать насмешка или язвительный укол. Но ничего этого не было. Была лишь отстраненная печаль.

— Что ж, сон так сон, — миролюбиво заметила я. Если не учитывать то, как Мартин назвал меня старой девой, наши отношения вполне могли бы стать дружескими. Теперь он видел во мне не просто тупую иномирянку, а человека.

Это не могло не радовать. Он по-прежнему был заносчивым гордецом, который цеплялся за свою силу и гордость, чтоб окончательно не прийти в отчаяние — но я знала, что это ненадолго, и настоящий Мартин вернется очень-очень скоро.

Мартин оценивающе посмотрел на меня.

— Даже удивительно, что ты не хочешь со мной спорить, — сказал он. Я пожала плечами.

— Чему же тут удивляться? Я хочу жить с вами дружно и мирно. И история с волшебниками показала, что мы вполне можем ладить.

Мартин окинул меня пристальным оценивающим взглядом.

— Расскажи о своем мире, — попросил он и расслабленно откинулся на спинку кресла.

— А что рассказать? — спросила я и поспешила добавить: — Насколько я успела понять, вы считаете нас дикарями. Недоразвитыми и ленивыми дикарями. И я не понимаю, почему так.

Мартин хмыкнул.

— Никто не считает вас дикарями. Просто никому нет дела до того, чем вы занимались у себя дома. Великие инженеры, механики, врачи сюда не попадали… — Мартин слегка нахмурился. — Да, ни разу.

— Интересно, почему так, — задумчиво спросила я. На крупную купюру клюнут все, и дворники, и академики.

— Когда-то давно я читал статью об иномирянах, — сказал Мартин. — Автор совершенно серьезно предположил, что на наживку работорговцев клюют только те, кто не нужен в своем мире. Получается, что ученые и инженеры нужны именно у вас, ваш мир правильно работает только с ними. А такие, как ты, кто продает кредиты банка, не нужны, и мир от них избавляется.

Я опустила голову и с преувеличенным вниманием принялась рассматривать узор паркета. В словах Мартина была жестокая правда. В моем мире мне было не за кого держаться, и никто не нуждался во мне. Те немногочисленные знакомые, которые у меня были, не доросли до уровня моих друзей и наверняка забыли про меня сразу же, как только я исчезла. А на мое рабочее место сразу же посадили другого бедолагу, который готов вкалывать двенадцать часов за копейки — невелика потеря.

— Похоже, ты прав, — негромко сказала я, поняла, что обратилась к Мартину на «ты», и подумала, что это не сойдет мне с рук. Но он, похоже, пропустил это тыканье мимо ушей. — Мне не к кому вернуться, и в моем мире я не нужна.

На глаза навернулись слезы, и я принялась быстро-быстро моргать, чтоб не разреветься. Мартину ведь нет никакого дела ни до моих чувств, ни до моих слез. Но он вдруг сказал с неожиданной заботой и мягкостью:

— Если ты не нужна там, это еще не повод переживать. Ты можешь пригодиться и на новом месте.

Я удивленно посмотрела на него, а Мартин добавил:

— Ты ведь еще молода, Дора. У тебя еще будет и новая жизнь, и любовь, и семья. Или интересные дела, если ты так хочешь заниматься делами. Пока ты жива, все можно исправить.

Я улыбнулась — через силу, но улыбнулась. Должно быть, великий Мартин Цетше никогда не пробовал утешать плачущих иномирян. Но надо отдать ему должное, у него неплохо получилось.

— Хочется верить, — вздохнула я. — Но только не говорите, что вы передумали и не будете отправлять меня обратно.

Мартин очень выразительно посмотрел на меня.

— Слово Цетше не тряпка, которую треплет ветер, — сухо ответил он. — Я не имею привычки сначала давать его, а потом забирать, и советую это запомнить.

Вот так, совершенно неожиданно, я задела фамильную честь Цетше. Похоже, куда ни шагни, всюду наткнешься на невиданное благородство и достоинство.

— Я рада, что это так, — ответила я. — Просто поймите, Мартин… мне страшно. Я очень хочу вернуться домой и понимаю, что возвращаться-то мне и некуда. И я чувствую только растерянность и тоску.

Я сделала небольшую паузу и промолвила:

— Конечно, я не ровня ни вам, ни вашему брату, ни вашим друзьям. Но я живая. Я человек. И я точно так же, как и вы, умею чувствовать, бояться, любить…

Я осеклась, понимая, что говорю совершенно не то, что нужно. Мартин печально усмехнулся.

— Любить… — откликнулся он и отвел взгляд, а потом произнес каким-то чужим, дрогнувшим голосом: — Иди отдыхать, Дора. Уже поздно.

Я не стала спорить.

* * *

День Тыквенника отмечали с таким весельем и размахом, словно это был Новый год. Тыквы были повсюду: таращились с подоконников, выглядывали из-за дверей и выстраивались на лестницах, корча самые невероятные рожи. Из тыквенной мякоти готовили еду, и я невольно прикрывала глаза от удовольствия, ловя ароматы с кухни. Драконов Огюста тоже угостили — он рассказал, что звери остались довольны.

— А им не холодно тут? — поинтересовалась я перед тем, как братья Цетше отправились на полигон. — Все-таки зима.

Огюст только рукой махнул.

— У них же внутреннее пламя. Они спокойно спят на снегу и не волнуются.

Жаль, что у меня такого не было. Мне хотелось посмотреть, как Мартин снова будет сбивать тарелки направленным магическим ударом, но перспектива замерзнуть на холодном ветру совсем не радовала. Некоторое время я постояла у окна, глядя, как Мартин легким движением правой руки выбрасывает серебряные сгустки пламени и разбивает тарелки одну за одной, а потом решила посмотреть, что еще интересного есть в его комнате.

Это было какое-то неправильное, чуждое любопытство. Я всегда знала, что шарить по чужим вещам нехорошо — и все-таки открыла маленький книжный шкаф.

Тома, тома, тома — множество книг в истертых обложках. От позолоты остались лишь редкие чешуйки, а растрепанные корешки словно говорили о том, что неважно, каков вид у этих книг — внутри они хранят подлинные сокровища. «История магии», «Введение в артефакторику», «Принципы работы направленного магического воздействия», «Магия слова» — от названий веяло тяжелым духом тайны, которая не любит, когда к ней прикасаются непосвященные. Такие тайны способны убивать.

Назад

1…5678

Вперед

Я перевела взгляд на очередную полку и увидела тонкий конверт, лежавший на книгах. Повинуясь все тому же зову, который заставил меня открыть шкаф, я взяла конверт и, открыв его, увидела то, что в нашем мире назвали бы фотографией. Мартин — красивый, веселый, одетый в легкий светлый костюм, сидел на скамейке в саду, среди пышно цветущих роз. Девушка, которая стояла рядом, прильнув к его плечу, тоже улыбалась, и в ее улыбке было торжество победителя.

Это могла быть только жена Мартина. Та самая Инга, которая уехала и развелась с ним почти сразу же после того, как он уснул.

Меня пронзило жалостью и гневом. Мне было невероятно, до дрожи жаль Мартина — сейчас, глядя на снимок, я видела, что он всем сердцем любил свою жену. Этого не подделать — ни этого счастливого взгляда, ни всей атмосферы тепла, которой так и веяло от куска плотной бумаги. Он любил эту идеальную красавицу с точеной фигуркой фарфоровой статуэтки и легкомысленно подкрученными локонами — и она бросила его сразу же, как только от нее потребовалось что-то в ответ.

— Тебе не надо было его мыть, — негромко сказала я, глядя на Ингу. — Ни кормить, ни менять белье. Тут слуг полный замок, есть, кому этим заняться. Тебе надо было просто оставаться рядом, вот и все…

Инга смотрела на меня веселыми глазами, в которых сейчас была лишь тьма и полное безразличие. А когда-то она наверняка смотрела на Мартина с любовью — он не дал бы облапошить себя притворством или женским кокетством, он любил и был уверен, что его чувство взаимно.

Но все оказалось по-другому. Я не знала, почему мне сейчас настолько обидно за Мартина. В конце концов, он совсем недавно не считал меня за человека и готов был выкинуть из замка среди ночи. Но сейчас я смотрела на снимок и чувствовала презрение и боль, словно Инга обидела человека, который был по-настоящему мне дорог.

— Какая ты все-таки гадина, — сказала я и в этот момент ощутила укол в палец.

Я зашипела, отдернула руку. На подушечке указательного пальца выступила крупная капля крови, и кровь была на снимке. Я перевернула его и посмотрела на обратную сторону — но там было не за что зацепиться или уколоться.

Снимок был, как скорпион, который ужалил меня и тотчас же убрал жало.

А потом ковер вдруг оказался как-то слишком близко, и я вдруг поняла, что упала. Рука наливалась огнем и болью, комната Мартина качалась так, словно превратилась в огромный корабль, попавший в шторм, и ее безжалостно крутило во все стороны. Я летела куда-то вниз, в наступающую тьму, и не знала, то ли мне мерещится, то ли я действительно слышу голоса:

— Дора! Дора!

— Братка, осторожно! Не трогай… не тро…

— Да что за дьявольщина…

— Нет! Не бери это!

Черные волны постепенно утихли, и я наконец-то смогла открыть глаза. Рука по-прежнему болела, но мне почему-то было ясно, что опасность позади, и я чудом смогла избежать большой беды. На ковре рядом со мной сидел Мартин и медленно водил пальцами по моей голове, а Огюст стоял чуть поодаль и рассматривал брошенный снимок так, как могут рассматривать ядовитую змею, которую смогли вовремя заметить и убить.

— Мартин… — прошептала я, чувствуя, что плачу. Мартин провел ладонями по моему лицу, и прикосновение было таким, что мне захотелось закричать от того чувства, что сейчас переполняло мою душу.

— Молчи, — ответил он. — Молчи. Ты попала под направленный удар. Он был старый, но… — Мартин кашлянул, ему и самому было сейчас несладко.

— Мы пришли вовремя, — закончил Огюст его фразу. Присев на корточки, он вынул из кармана складной ножик и, раскрыв его, поддел снимок одним из лезвий и перевернул. Огюст всмотрелся в снимок, и его лицо сделалось тяжелым и мрачным.

— Я так и знал, братка, — сказал он. — Ты заснул не случайно.

* * *

Спустя полчаса и две чашки горячего чая на травах я наконец-то пришла в себя, и боль отступила. Огюст сидел на кровати рядом со мной и аккуратно поил меня чаем с ложечки, Мартин расположился в кресле и, надев специальные перчатки, изучал снимок.

Он был искренне встревожен, он волновался за меня так, словно я значила для него намного больше, чем простая служанка, которая помогает ему одеваться. Я до сих пор чувствовала прикосновение его пальцев к голове и к лицу, и это ощущение заставляло меня дрожать.

— Это был риск, милорд, — сказала я, глядя на Мартина. — Вы могли пострадать.

Мартин посмотрел на меня так, будто не мог понять, о чем я говорю, будто мои слова были странными и дикими.

— Цетше всегда спасают тех, кто в беде, — сказал он с уже знакомым гонором. — Это единственно возможное и правильное поведение.

— Она права, братка, — заметил Огюст и вдруг улыбнулся: — Но как ты кинулся! Словно никакого сна и не было, и все твои силы при тебе.

Мартин отвел взгляд. Ему действительно становилось легче с каждым днем, и я невольно этому радовалась. Значит, совсем скоро появится тот Мартин, которого я видела во сне. Настоящий Мартин Цетше, сильный и благородный волшебник.

— Так что там? — спросил Огюст, мотнув головой в сторону снимка, который Мартин до сих пор не выпускал из рук. Будь моя воля, я бросила бы его в камин, чтоб от Инги и воспоминаний о ней остался бы лишь пепел.

Мартин осторожно взвесил снимок в ладонях и сказал:

— Внедренное заклинание. Очень-очень старое, почти выдохлось. Будь оно свежим, наша Дора бы уже умерла.

Я поежилась. На мгновение мне стало очень-очень холодно. Смерть прошла мимо, зацепив меня краем плаща, и это невесомое призрачное прикосновение было настоящим.

— Можешь определить, когда его сделали? — спросил Огюст. — И на кого именно?

Мартин горько усмехнулся, и я поняла, что знаю ответ. Знаю и боюсь, что он окажется правдивым.

— На меня, конечно, — ответил он. — На кого же еще? И знаешь, что самое интересное?

— Что его сделали незадолго до того, как ты уснул, — ответил Огюст, и Мартин утвердительно качнул головой.

— Совершенно верно, братка. Я должен был умереть, — он поднялся с кресла и, медленно пройдя по комнате, бросил снимок в камин. Я радостно смотрела, как по бумаге побежал огонь — вот снимок вспыхнул и рассыпался по поленьям зеленоватыми искрами.

В комнате мелькнула тонкая лента мятного запаха и исчезла. Мартин очень медленно снял перчатки и вернулся в кресло. Было видно, что он очень устал — не столько от дел, сколько от понимания того, что его сон был подстроен.

— Я брал его в день эксперимента, — произнес Мартин, откинувшись на спинку кресла. — Это мой счастливый снимок, он мне нравится… — по губам Мартина скользнула горькая улыбка, и он поправился: — Он мне нравился. И заклинание ударило меня исподтишка, я и не заметил ничего.

— А потом ты активировал заказ для его величества, — сказал Огюст. — И он отбил заклинание, но отдача погрузила тебя в сон.

Мартин кивнул.

— Все верно, братка. Если бы не заказ, я бы умер к вечеру. От каких-нибудь естественных причин.

Его лицо сейчас было мертвенно-бледным, словно кто-то надавал Мартину пощечин, прилюдно унизил его, а потом изувечил и оставил умирать. Мне было так жаль его, что я с трудом сдерживала слезы.

— Поэтому Инга и уехала, — сказала я. — Испугалась, что кто-то станет копать и выкопает ее причастность к твоему сну. А покушение на убийство — это не шутки. У нас с этим все серьезно, и у вас наверно тоже.

Я снова назвала Мартина на «ты», но ни он, ни Огюст этого не заметили. Мартин провел ладонями по лицу, вздохнул и признался:

— Я раздавлен, Дора. Просто раздавлен. Да, ты права, — он посмотрел на Огюста и сказал: — Там след ее магических нитей, братка. Это она.

Должно быть, именно поэтому он и сжег снимок — не хотел лишний раз видеть его и понимать, что любимая жена приложила руку к тому, что случилось. Мартин снова провел рукой по лицу, и я вдруг с ужасом поняла, что он плачет. Именно сейчас, в эту минуту, его жизнь разрушилась по-настоящему, похоронив Мартина под обломками.

Я вдруг поняла, что сижу рядом с креслом, обнимаю Мартина, как ребенка, и глажу по голове. Надо же, и сама не заметила, как соскочила с кровати… Мартин уткнулся влажным лицом в мое плечо, и я вдруг по-настоящему почувствовала, как рушится и его фамильная гордость, и опора на магию, и все то, что заставляло его жить. Он любил Ингу, а она не просто бросила его умирающего, а приложила руку к его беде. И ничего ему не помогло. Ни волшебство, ни семейная честь, ничего.

Мартин сейчас был ребенком, который потерялся в темном лесу и не мог найти дороги домой.

Огюст подошел и тоже обнял его. Я разобрала едва слышные слова, которые он шептал Мартину на ухо:

— Братка, держись. Мы с тобой. Справимся, перебедуем. Держись.

Мартин не отвечал. Я чувствовала его горячее лицо на своем плече и знала, что никакими словами не исправить и не вылечить ту боль, что сейчас терзала его. Нужно просто ждать и держать его за руку — и постепенно все закончится.

И еще я знала, что это самый грустный день Тыквенника, который когда-либо отмечался в замке Цетше.

* * *

Эту ночь мы провели вместе.

Постепенно Мартин успокоился, и какое-то время оставался мрачным уже не из-за того, что Инга хотела его убить, а потому, что мы с Огюстом видели его слезы. Мужчинам не положено плакать ни в этом мире, ни в моем, и у Мартина появился еще один повод считать себя униженным до глубины души.

Я считала, что все это пустяки. Если в твоей душе поселилась боль, то ее лучше всего выплеснуть со слезами.

— Что вы будете делать? — спросила я, когда Мартин отстранился от меня и смахнул влагу с покрасневших щек. Он недовольно покосился на меня, свидетельницу своей слабости, но видимо увидел во мне лишь понимание и сочувствие, а не насмешку. И это его успокоило.

— Ничего, — ответил он. — Что тут можно сделать?

— Отправить эту дрянь за решетку, — хмуро ответил Огюст и тотчас же добавил: — Впрочем, ты сжег снимок. Мы ничего не докажем.

Мартин усмехнулся и ничего не ответил. Я сейчас понимала, почему он отправил этот снимок в огонь. Не могла объяснить это понимание словами, но знала, что на его месте поступила бы точно так же. Потому, что когда вместо любви оказывается грязь и сор, то бросить его в камин — лучшее, что вообще можно сделать.

— Есть у меня один товарищ в столице, — сказал Огюст, и сразу стало ясно, что этот товарищ из тех, с кем надо держать ухо востро. — Напишу ему, пусть наведет справки о том, чем сейчас занимается твоя бывшая супруга.

Мартин покосился на брата, и его лицо нервно дрогнуло.

— Незачем, Огюст, — сказал он. — Пусть живет, как хочет. Мне сейчас надо думать не об этом.

Огюст улыбнулся и поднял руки ладонями вперед.

— Сколько угодно, братка, это твое дело. А мое — наказать мерзавку, которая хотела тебя убить.

Огюст хмыкнул и покачал головой.

— Она стала бы наследницей Цетше. Забрала бы все. Замок, земли, счета в банках. А вот не выгорело.

Мартин каким-то нервным жестом дотронулся до переносицы. Я погладила его по плечу, и он взял мою руку и крепко сжал пальцы. Мне сразу стало спокойнее за него.

— Я даже не знаю, братка, что было не так, — я боялась, что голос Мартина будет дрожать — но нет, теперь он был ровным и почти спокойным. Мартин просто признавал, что совершил ошибку. — Я бы сделал для нее все.

Его рука дрогнула и сжала мою руку еще сильнее.

— Ей не хотелось твоей любви, — устало заметил Огюст. — Ей нужны были деньги Цетше, которые она могла бы тратить, как захочет.

По лицу Мартина скользнула судорога, словно сейчас он испытывал настоящую боль.

— Я дал бы ей денег. Неужели все упиралось только в это?

— Таким, как она, не хочется просить, — я решила, что теперь и мне можно вставить слово. — Такие хотят быть полноправными хозяйками. Жить по своей воле.

Мартин покосился на меня и вдруг сказал, обращаясь к Огюсту:

— Мне что-то нехорошо, братка.

Это было неудивительным.

Мартина уложили в постель, Энцо принес лекарства, и, после того, как он ушел, я вдруг посмотрела на часы и поняла, что день Тыквенника подходит к концу. Осеннее ленивое солнце сползло за горы, и мир затопило тьмой, которая кажется вечной. Осенью всегда думаешь, что солнце не вернется — но все-таки оно возвращается.

Когда за Энцо и Огюстом закрылась дверь, я встала у кровати Мартина и с самым спокойным и доброжелательным видом спросила:

— Что-то еще, милорд?

Видит Бог, во всей этой суете и беготне я совсем забыла о том, как снимок меня ранил. Едва заметно саднил палец там, где осталась крошечная царапинка, вот и все. Мартин провел ладонью по одеялу и сказал:

— Снимай туфли. Ложись.

Я прекрасно его понимала. Когда тебе больно, то хочется, чтоб рядом был кто-то живой. Тот, кто разделит твою боль. Послушно сняв туфли, я опустилась на кровать, и Мартин негромко произнес:

— Я должен извиниться. Я был несправедлив с тобой.

Возможно, мне следовало поотпираться для вида: ну что вы, ничего особенного, все хорошо — но я решила, что сейчас не тот случай, когда следует проявлять вежливость.

— Да, порой вы меня задевали очень глубоко, — призналась я. — Но думаю, теперь все будет по-другому.

Светильники на стенах начали медленно гаснуть. Скоро останется гореть лишь один, справа от кровати, и спальня погрузится во мрак. Я вдруг подумала, что снова лежу в одной кровати с мужчиной, что в комнате жарко, и что Мартин снова держит меня за руку.

Все чувства вдруг обострились до предела. Я и подумать не могла, что мир может быть настолько насыщен красками, звуками и запахами. И от этого мне на какой-то миг сделалось страшно — настолько, что я сжала пальцы Мартина и обернулась к нему.

— Я надеюсь, — признался Мартин. Бледный и осунувшийся, он сейчас выглядел так, словно увидел себя и свою жизнь со стороны — и ему не понравилось. Его жизнь была лишь руинами, но Мартин готов был начать все заново. Я видела эту готовность и в блеске его глаз, и в сжатых губах.

— Так и будет, можете мне поверить, — сказала я твердо и решительно. Лампы гасли, Мартин смотрел в потолок и был одновременно рядом со мной и где-то далеко — в прошлом, в воспоминаниях, в минувшей жизни, которая вдруг взяла и нанесла ему удар.

— Я просто хотел любви, — признался Мартин. — Любить и быть любимым. Оказалось, это слишком много для одного меня.

Я вздохнула. Что тут можно сказать? Я разделяла его тоску и знала, что однажды боль пройдет, и все будет хорошо. Обязательно будет. Какой бы темной ни была ночь, утро всегда наступает.

— Вы еще очень молоды, Мартин, — я могла лишь повторить то, что он говорил мне. — Вы еще обязательно будете счастливы.

Он вздохнул.

— Спи, — ответил Мартин, и последний светильник погас.

Глава 5

(Мартин)

Честь и гордость семьи Цетше всегда была для меня щитом и опорой. Так меня воспитывали, такими были мои предки. Но сейчас я лежал в темноте и думал, что оказался слаб — и не нашел поддержки в том, на что всегда хотел опереться.

Мой мир окончательно утратил смысл. И надо было искать опору в чем-то другом.

Ночь была густой-густой, темной и угрюмой. Тыквенные фонари погасли — уже к утру их доедят светлуны. Дора лежала рядом со мной, дышала тихо-тихо. Я вдруг подумал о ней с непривычной для себя нежностью. Иномирянка, мечта конюха — и великий и ужасный Мартин Цетше, которому она вытирала слезы. От такой картины только смеяться, но смешно мне не было.

Все кончилось. Все прошло. Надо было жить дальше, но я пока не знал, как это делать. Лежал в темноте, смотрел туда, где едва заметно выделялся силуэт окна, и думал о том, что наступает зима. Скоро горы укутает снегом, небо станет серым и низким, и задуют ветры, выбивающие дух морозными кулаками. Мы с Ингой обычно уезжали из замка на зиму и проводили время до весны на юге, в приморском поместье семьи Цетше. В это время там цветут абрикосы, птицы вьют гнезда. Однажды я сидел у моря и думал о том, что наконец-то и у меня есть свое гнездо.

Мне захотелось подняться с кровати и постучать головой о дверцу шкафа, чтоб выбить из нее все дурные мысли. Интересно, чем в это время занималась Инга? Размышляла, как меня убить? У меня больше нет семьи, нет. С этим трудно смириться, я проснулся меньше недели назад — но это сделать все-таки придется.

Дора что-то пробормотала во сне и вдруг села на кровати и обернулась в мою сторону. Один из светильников среагировал на движение и тотчас же ожил, залив комнату теплым золотым светом. Дора смотрела так, что я на мгновение испугался, что она заболела какой-то из своих иномирянских болезней.

— Что с тобой? — почему-то шепотом спросил я. Дора слепо дотронулась до лица и ответила:

— Ты умеешь проверять, есть ли в человеке магия?

Это было сказано так, что впервые за долгое-долгое время меня охватило неприятным липким страхом — тем самым, который парализует, а не подстегивает.

— Могу, — ответил я. Это было самым простым действием в практической магии. Все ученики могли с ним справиться уже на первом уроке, оно почти не требовало сил.

— Проверь, пожалуйста, есть она во мне, — попросила Дора, и в ее глазах мелькнули слезы. Наверняка ей просто приснился кошмар, и она до сих пор не могла опомниться. Я сел с ней рядом, взял ее за руку и сказал так, словно обращался к ребенку:

— В тебе ее не было, когда ты появилась в замке Цетше. Это точно. Но я проверю, если тебе так будет спокойнее. Бояться нечего.

Дора вздохнула и с надеждой посмотрела на меня. Я бросил в ее сторону крошечную искорку, и, когда та проплыла над головой Доры, заметил, что ее цвет не изменился.

— Нет, — сказал я. — В тебе по-прежнему нет магии, Дора. И потом, волшебство не может появиться просто так. Оно либо есть с рождения, либо нет.

Дора вздохнула с облегчением и, прикрыв глаза, легла на кровать и снова завладела моей рукой. Я вдруг понял, что уже довольно давно она обращается ко мне на «ты» и ведет себя крайне вольно. Впрочем, сейчас это меня не задевало, это казалось простым и правильным, и я сам себе удивлялся.

Возможно, мой брат прав. Пройдет совсем немного времени, и все сословные различия окончательно сотрутся, сметенные ветром новой эпохи.

— Точно? — спросила Дора. Я кивнул.

— Точно. Тебе просто приснился дурной сон.

Дора шмыгнула носом и сказала:

— Я никогда такого не видела. Я… — она помедлила, собираясь с духом, и продолжала: — Я была кем-то другим, не собой. Очень опасным кем-то. И знаешь… я хотела твоей смерти. Чтоб тебя не было.

Вот вам и здравствуйте.

Мне подумалось, что это нормально. Дора эмоциональна и впечатлительна, как и положено девушкам ее возраста, и на нее, конечно же, повлияло то, что за моей головой сперва приехали маги из академии чародейства и волшебства, а затем обнаружился убийственный артефакт, заготовленный моей бывшей женушкой.

— Ты просто переволновалась, — уверенно сказал я. — Неудивительно, что тебе снятся чудовища.

Дора всхлипнула.

— Я ведь сама была чудовищем, — сказала она. — И мне это не понравилось.

Ну еще бы. Редко кому по-настоящему приятно убивать. Дора была явно не из таких людей.

— Рассказывай, — произнес я. — Как все было?

Дора повозилась, устраиваясь поудобнее. Я вдруг подумал, что именно это мне сейчас и нужно. Живой человек рядом. Хороший человек.

— Я шла в подземелье, — прошелестел ее голос. — Низкий такой, сводчатый потолок… Потом появился зал, темный… И в центре был ты. Ты просто стоял ко мне спиной, а я почему-то так ненавидела тебя в это время, что мне было тесно с тобой в одном мире. Вот и все, потом я проснулась.

Да, это был всего лишь страшный сон. Пока Дора говорила, я запустил еще одну искру над ее головой — ничего, ни малейшего следа магии. Хотя было в ее рассказе что-то, что заставляло меня испытывать какое-то внутреннее неудобство, словно кто-то действительно стоял за моей спиной и хотел нанести удар.

Возможно, я тоже стал излишне впечатлительным.

— Спи, — негромко сказал я. — Утро вечера мудренее.

— У нас тоже так говорят, — негромко откликнулась Дора и закрыла глаза.

* * *

Утром пошел первый снег.

Я проснулся от того, что в комнате вдруг стало очень светло — за окном неторопливо кружили снежинки, и мир стал белым-белым. Снег стер рыжий цвет лесов, укутал горы, надел пушистые шапки на башни замка. Конечно, зима быстро мне надоест, я не любил зиму, но в появлении первого снега всегда было что-то волшебное. Обыкновенное чудо, которое должно быть одинаковым во всех мирах.

Дора спала, уткнувшись лицом в подушку. Платье разметалось вокруг ног, и я заметил, что ноги у нее очень красивые — стройные, мягко обтянутые чулками. К ним хотелось прикоснуться. Но я, разумеется, не стал делать ничего подобного — просто ушел в ванную и, включив воду, посмотрел на себя в зеркало.

Незнакомец, которого я увидел после пробуждения, постепенно уходил. Я знал того человека, который сейчас смотрел на меня из зеркала, я снова становился собой. Умывшись и приведя себя в порядок, я вдруг оторопело опустился на край ванны — я вдруг понял, что без малейших проблем и усилий сам поднялся с кровати, побродил по комнате и пришел сюда. Еще вчера такие фокусы заставляли меня покрываться холодным липким потом. А сейчас все было в порядке, я чувствовал себя вполне свежим и сильным.

Получается, старые маразматики из академии чародейства и волшебства все-таки были правы? И недаром царь Шломо в свои девяносто лет спал в объятиях невинных дев и был силен, как юноша?

Я выглянул из ванной — Дора по-прежнему спала. Светлые волосы разметались по подушке, левая рука расслабленно лежала на складках одеяла. Только сейчас я заметил на пальце Доры тоненькое серебряное колечко.

Значит, меня все-таки оживила сила невинной девы. Ну и хорошо, значит, признаем этот факт и не будем упираться.

Я переоделся, довольно отметив, что делаю это спокойно, уверенно и без посторонней помощи. Приоткрыл дверь спальни, выглянул в коридор — никого. Утром после дня Тыквенника всегда было так: тихо, сонно и лениво, все всегда вставали на два часа позже. Но по коридору уже брел сытный запах традиционного хаалийского завтрака — на сковородках шкворчал бекон и яичница таращила желтые глаза.

Я бесшумно прикрыл за собой дверь и пошел в сторону комнаты Энцо. Мой добрый друг наверняка уже проснулся, а мне нужно было с ним поговорить.

Мы столкнулись на лестнице, и Энцо какое-то время смотрел на меня так, словно увидел привидение. Я придержал его под руку, чтоб он не оступился, и, улыбнувшись, сказал:

— Это я. Все в порядке.

Энцо был, мягко говоря, изумлен.

— Милорд, — произнес он, не сводя с меня взгляда. — Вы без трости?

Я кивнул.

— Без трости, Энцо. Все в порядке, думаю, что она мне больше не понадобится. Я чувствую себя вполне здоровым.

Энцо помедлил, а потом вдруг обнял меня с той искренностью, с которой отец мог бы обнимать сына. Я почувствовал, как кольнуло сердце, и произнес:

— Спасибо вам, Энцо. За все, что вы делали и делаете для меня.

В глазах моего друга появились слезы — похоже, он действительно не ожидал ни того, что я окончательно пошел на поправку, ни того, что поблагодарю его за доброту.

— Мне нужно поговорить с вами, — произнес я. — Вы ведь знаете, что случилось вчера?

Энцо сразу же стал серьезным — миг искренности и душевного тепла отступил, сменившись готовностью делать свою работу.

— Да, милорд, — кивнул Энцо. — Милорд Огюст рассказал мне все подробности. Что вы собираетесь делать?

— Пойдем в мой кабинет, — сказал я. — Это долгий разговор.

Когда мы вошли в кабинет, я сел за свой старый письменный стол и некоторое время сидел молча, глядя на аккуратные стопки бумаг и тетрадей. Вот мои записи по артефакторике, вот тетради с чертежами магических схем, а вот и книги — по ним я работал, создавая заклинание для его величества… На столе все было так, как я и оставил в тот злополучный день. Кто бы сказал, что прошло почти три года?

— Я все сохранил так, как было при вас, — произнес Энцо, заметив направление моего взгляда. — Только убрал реактивы в шкаф. На всякий случай, мало ли…

— Вы все сделали правильно, Энцо, — сказал я и откинулся на спинку стула. Я ждал первого укола усталости, но по-прежнему чувствовал себя свежим и бодрым. — Огюст рассказал вам, что Инга хотела меня убить?

Энцо утвердительно качнул головой.

— Да, милорд. Откровенно говоря, я не могу в это поверить. Я понимаю, что это правда, но…

Я полностью разделял это чувство. Мне тоже было трудно поверить в то, что Инга хотела моей смерти. Что это из-за нее я почти три года пролежал бесчувственным чурбаком. Но мне пришлось это сделать.

— Это только часть проблемы, — сказал я. Энцо вопросительно поднял левую бровь, тотчас же напомнив мне моего отца — тот всегда так делал.

— Что же еще, милорд?

— Дора, — сказал я. — Пока не знаю, как это произошло, но у меня есть все основания утверждать, что она принадлежит к сноловцам.

Энцо посмотрел на меня так, словно я позволил себе матерную брань на приеме у его величества.

— Сноловцы? — переспросил он. — Но ведь их уже нет. Последнего обнаружили еще в прошлом веке…

Он окончательно растерялся. Я кивнул.

— Она поймала мой сон, как только появилась в замке, — сказал я. — И видимо, я как-то направил ее силы, чтоб проснуться. Дора пересказала мне свой сон, она видела меня в подвалах замка Цетше — а эти подвалы снились мне почти три года. Я сидел в кресле, читал книгу о хаалийских филинах и не мог выйти.

Энцо провел ладонями по лицу, и этот жест был таким, что я невольно ощутил дрожь.

— Я решил, что это совпадение, — продолжал я, — и ничего не стал говорить Доре. Но сегодня ночью она поймала уже не сон, а энергетический отпечаток вчерашнего заклинания. И это уже намного хуже.

Лоб Энцо прочертила глубокая морщина — он все понял. Он не был магом, но прочел очень много книг по магии, и знал, что я имею в виду.

— Она может умереть, — сказал Энцо. — Поймает какой-нибудь сон, и на этом все закончится.

Я кивнул.

— Если сделать для нее защитный артефакт, то она будет жить долго и счастливо. Но у меня сейчас нет для этого ни ингредиентов, ни условий, — я помедлил, крутя в руках перо. Оно было чистым, а чернильница рядом — наполненной. — Именно Дора меня разбудила, и я должен ответить добром за добро. Завтра мы отправляемся в столицу, Энцо. Я хочу, чтоб ты поехал с нами.

Энцо посмотрел на меня с благодарностью и надеждой, словно увидел за столом не меня, а человека, который был намного лучше и сильнее, чем я.

— Разумеется, милорд, — ответил он. — Я прикажу слугам собрать все необходимое.

* * *

(Дора)

У семьи Цетше был собственный особняк в одном из самых престижных районов столицы, и, когда Мартин вошел в дом, то слуги, которые выстроились встречать хозяев, смотрели на него так, словно видели перед собой восставшего из мертвых. В каком-то смысле это так и было — должно быть, все просто ждали, когда Мартин тихо умрет в своем сне, и никто не думал, что однажды он снова станет таким — сильным, уверенным, решительным.

— Добрый день, — сказал он тем тоном, который заставляет вздрагивать и подчиняться, и слуги поклонились и прошелестели:

— Добрый день, милорд Мартин. Добрый день, милорд Огюст.

Драконы Огюста домчали нас до столицы за три часа — несмотря на обогревающие артефакты, я замерзла так, что почти не чувствовала ни ног, ни рук. Но холод зимних небес был просто пустяком в сравнении с полетом на огромном сильном животном. Драконы сперва обнюхали нас, негромко фыркая и водя чувствительными ноздрями, а затем один из них посмотрел на меня и едва заметно повел огромной шипастой головой.

— Отлично, Дора! — радостно воскликнул Огюст. — Он тебя выбрал! Давай-ка в седло!

Меня усадили в маленькое седло, закрепленное среди гребней на драконьей спине, Огюст затянул добрую дюжину ремней и, укутав меня толстым одеялом, больше похожим на броню, сказал:

— Ничего не бойся, Дора! Он не сбросит, если не захочет — а он не захочет.

Дракон согласно фыркнул, и огромные крылья слегка дрогнули, готовясь к полету. А потом волна воздуха ударила меня в лицо, и кругом вдруг взгромоздились облака, а замок Цетше внизу стал совсем маленьким — игрушкой в стеклянном шаре, вокруг которой кружат снежинки. Рядом летел дракон с Мартином и Огюстом, и младший Цетше восторженно орал какую-то веселую и совершенно нецензурную песню…

Это было сказкой или сном. Это было невероятно.

В столичный дом Цетше я вошла уже не служанкой милорда Мартина, а помощницей и гостьей семьи. Для меня отвели небольшую комнату по соседству с хозяином дома, и, устало вытянувшись на мягкой кровати, я подумала, что все это вполне можно было бы назвать хорошим.

Вот только Мартин выяснил, что я стала сноловцем. И это могло меня убить.

Сначала я не восприняла эту информацию всерьез — меня больше потрясло то, что упрямый гордец Мартин Цетше все-таки признал, что именно я пробудила его ото сна. Но сейчас, когда мы были в столице, и Мартин сидел в своем кабинете над каталогами артефактов и ингредиентов, я наконец-то осознала, насколько все скверно.

— Мне теперь не стоит спать? — спросила я. Мартин ободряюще усмехнулся и заботливо погладил меня по плечу.

— Спи на здоровье, — сказал он. — На ближайшие пару дней я выставлю охранные заклинания, так что ты просто будешь спать без снов. А к тому времени уже приготовится твой личный артефакт, в общем, переживать тебе не о чем.

В тот момент я так растерялась, что смогла ответить лишь:

— Спасибо, Мартин. Я признательна.

— Это я должен тебя благодарить, — он вновь дотронулся до моего плеча и убрал руку. — Ты меня разбудила.

Я через силу улыбнулась. Кто бы мог подумать, что несколько дней назад этот красавец мужчина был готов выставить меня на мороз среди ночи. Вот что значит вовремя отодвинуть гордость и увидеть в том, кто находится рядом с тобой, человека, а не вещь.

В дверь комнаты постучали, и вошла маленькая рыжеволосая служанка с подносом. Я узнала ее: при встрече хозяина девушка кланялась ниже всех.

— Ваши травы, миледи.

Вот как. Похоже, теперь лекарства пьет не только Мартин, но и я. Девушка поставила поднос на прикроватный столик и добавила:

— Милорд Мартин и господин Бруно ждут вас в библиотеке.

Бруно! Я невольно села, не совсем понимая, что именно чувствую. При мысли о том, какое именно воспоминание он вложил в мою голову, меня бросало одновременно и в жар, и в холод. Волшебник покинул замок с арестованными, но цветные картинки никуда не делись, всплывая перед глазами в самый неподходящий момент.

Впрочем, мне нечего стыдиться. Я выпила отвар — такой горький, что сбивало дыхание — и послушно отправилась в библиотеку.

Бруно, сидевший на диванчике, сейчас не выглядел ни угрюмым, ни пугающим — просто джентльмен в скромном черном одеянии, который заглянул в гости. Зато стойка возле него действительно пугала — увешанная самыми невероятными инструментами, она заставляла вздрагивать и искать пути отступления.

— Сноловец? — спросил Мартин, стоило мне войти в библиотеку. Бруно бросил в мою сторону цепкий оценивающий взгляд и ответил:

— Да. Сноловец. Хотя и очень-очень слабенькая.

Мартин откинулся на спинку кресла и устало прикрыл глаза.

— Ты часто такое видел у иномирян? — поинтересовался он. Бруно пожал плечами и принялся перебирать инструменты на стойке.

— Я вообще не рассматриваю иномирян, — признался он. — Мне в них ни пользы, ни интереса. Рабов я не держу, — Бруно вытащил нечто, похожее на щипцы с десятком зубьев, и сказал: — Ну-ка, подойди сюда.

Я послушно приблизилась к нему, стараясь не смотреть ни на стойку, ни на инструменты. Щипцы клацнули где-то за моей головой, и я закусила губу, чтоб не вскрикнуть. Представилось, что Бруно успел вскрыть черепную коробку и сейчас с интересом копается в моих мозгах, а я ничего не чувствую и не могу сопротивляться.

— Что там? — спросила я. Щипцы щелкнули еще один раз, и Бруно повесил их на стойку и взял очередной инструмент самого пугающего вида. Я бы убежала — да ноги приросли к полу.

— Мартин, советую тебе садиться за диссертацию, — сказал Бруно, и инструмент защелкал настолько громко и пугающе, что я даже присела. — Бери меня в соавторы, и мы перевернем научный мир. Тем более, в академии чародейства и волшебства сейчас нет ректора. Амзуза сидит на замещении и клянет весь белый свет.

Мартин только фыркнул.

— Нет, это точно не по мне. Не хочу сражаться с этим старьем каждый божий день.

— Ну и зря, — ответил Бруно. Я вдруг обнаружила, что от страха покрылась потом с ног до головы. — Она действительно сноловец, причем ее иномирное происхождение позволяет ей ловить клочки чужой магии. Вот твой лоскуток. А вот этот, — за спиной снова защелкало, — от твоей жены. Очень тонкий и старый, но он все же есть. Любопытно, очень любопытно.

Бруно бросил инструмент на стойку и похлопал меня по плечу. Оцепенение миновало, дав мне возможность двигаться, и я почти без сил опустилась в кресло возле стола Мартина. Я хотела дотронуться до головы и убедиться, что с ней все в порядке, но мне страшно было поднять руку и прикоснуться к затылку.

— И что мне теперь делать? — спросила я. Голос прозвучал на удивление жалобно. Бруно щелкнул по стойке, и она негромко заскрипела и, сложившись вместе со всеми инструментами на своих ребрах, нырнула в раскрытый саквояж.

— Тебе — ничего, — ответил он. — Сноловчество это не болезнь и не увечье, это, скажем так, определенная особенность твоего организма. Но она может убить тебя, если ты уловишь, например, петлю Меркавы.

Название заклинания прозвучало очень пугающе и почему-то знакомо.

— А что это? — спросила я. Бруно выдернул из кармана носовой платок и принялся тщательно оттирать пальцы от невидимой грязи.

— Это коллективное заклинание, которое соединяет нескольких магов, — ответил Бруно и посмотрел на Мартина. — Защитная решетка просто отличная, поздравляю. Честно говоря, не думал, что у тебя хватит на нее сил.

Мартин улыбнулся и развел руками: вот так, справился вопреки всему.

— Думаю, ее хватит, — сказал он. Бруно согласно кивнул.

— На первое время вполне достаточно. А там и артефакт поспеет. Я уже приготовил кое-какие разметки.

Он нырнул в саквояж и вынул несколько свернутых в трубочку листов. Мартин поднялся, взял бумаги и, разложив их на столе, некоторое время всматривался в схемы. Я тоже посмотрела — разумеется, ничего не поняла, но черные тонкие линии показались мне живыми. Они двигались — неторопливо, очень осторожно, словно не хотели, чтоб эти волнообразные движения кто-то увидел.

У меня закружилась голова, и я вцепилась в подлокотники.

— Удивительная схема, — с глубоким уважением и восторгом исследователя произнес Мартин и, взяв с подставки перо, окунул его в чернильницу. — Я бы добавил еще несколько узелков силы вот здесь, — на желтое поле легла еще одна черточка, — и здесь. Как думаешь, вытянет?

Бруно нахмурился и несколько минут пристально изучал схему, а затем указал на переплетение линий в центре и ответил:

— В принципе, может вытянуть. Но только надо будет усилить здесь и еще вот тут, — указательный палец волшебника, украшенный тяжелым серебряным кольцом, ткнул в бумагу.

— Камни? — предположил Мартин. — Как раз две штуки в гнезда.

Бруно кивнул и оценивающе посмотрел в мою сторону.

— Тебе повезло, Дора, — заметил он. — Ни одна служанка в Мире не носит бриллианты.

— Я больше не служанка, — сказала я и вдруг поняла, что он сказал.

Бриллианты? Девчонка из колл-центра, которая едва сводила концы с концами, будет носить бриллианты? Мне одновременно стало хорошо и жутко, и я смогла лишь ответить:

— Спасибо. Это неожиданно, честно.

— Это тебе поможет, — сказал Мартин. — Подвеска, которую ты никогда не должна снимать, вот и все. И больше волноваться не о чем.

Бруно свернул листки и произнес:

— Что ж, тогда завтра жду тебя на рынке артефакторов, будем закупаться. В полдень сможешь?

— Вполне, — кивнул Мартин. — Дора, пойдешь с нами, камни должны откликнуться именно на тебя, а не на нас.

Мне показалось, что у меня сейчас ужасно глупый вид.

— И вот еще что, — сказал Бруно так, что стало ясно: скверные новости он приберег напоследок. — Огюст все мне рассказал, и я навел справки. Твоя бывшая жена вчера вернулась в столицу. Не замужем, владеет двумя доходными домами. Конечно, это просто предположение… но возможно, она захочет встретиться с тобой.

Я испуганно посмотрела на Мартина. Он неторопливо перебирал вещи на столе, пытаясь скрыть волнение, но получалось плохо.

— Что ж, — произнес он, резким движением загнав перо в подставку. — Я буду к этому готов.

* * *

Рынок артефакторов располагался в огромном здании, похожем на дворец, не меньше. Я так и замерла, рассматривая огромные мозаичные картины, украшавшие стены возле входа — на них в сиреневом с золотом зареве рождалась жизнь. Из водоворота красок выходили люди и животные, вылетали птицы и выпрыгивали рыбы. На мгновение мне показалось, что мозаики живые — вот лосось дернул хвостом, вот олень вскинул благородную голову в короне рогов, вот обнаженный мужчина улыбнулся своей спутнице… Мартин легонько подтолкнул меня в спину и сказал:

— Не стой, замерзнешь.

Перед нами открылись высокие дубовые двери с лиственной резьбой, и мы вошли внутрь. Меня сразу же оглушило звуками и запахами — со всех сторон неслись голоса, мелодичный звон, какие-то цокающие удары, а крепкий аромат чего-то похожего на очень дорогие духи просто выбивал слезу и заставлял морщиться. Швейцар с поклоном принял мою легкую курточку и пальто Мартина с пушистым воротником, и мы пошли к лестнице.

— Они движутся, — негромко сказала я, увидев, что статуя карлика, одетого в кудрявую шкуру, повернула голову в нашу сторону. Мартин только кивнул — для него-то все эти чудеса были не в диковинку.

— Это не просто статуи, — ответил он. — Это древние артефакты, они оценивают всех, кто входит на рынок. Потом можно будет спросить у них совета в делах, если захочется.

— А ты спрашивал? — поинтересовалась я. В зеркале сбоку мелькнула испуганная и заинтересованная девушка с длинной косой, и я узнала в ней себя. Отражение сразу же изменилось: теперь в зеркале отражалась не мраморная лестница, а морская гладь, и на светло-зеленой волне плясала золотая рыбка.

— Когда-то давно, — ответил Мартин. — Я тогда был ребенком, и мы с отцом приехали сюда в первый раз.

— А что тебе сказали?

— Что надо думать своим умом, а не надеяться на древний мрамор, — улыбнулся Мартин. — А вот и Бруно!

Бруно спускался нам навстречу — судя по бумажному пакету в руке, он уже успел сделать какие-то покупки. Сегодня волшебник выглядел вполне спокойно и мирно, в нем не было ничего пугающего, и я подумала, что постепенно начинаю к нему привыкать.

— Прекрасное утро для покупок! — сообщил Бруно, и пакет в его руке дернулся несколько раз. — В магазин Абертетта завезли золотых кивсяков.

Я вспомнила, как однажды видела в Интернете картинку с кивсяком — черная многоножка с бесчисленным количеством желтых лап вызывало лишь одно желание: зажать рот и попробовать избавиться от тошноты. Но Мартин проявил невиданный интерес.

— Уже купил? Покажи!

Бруно открыл пакет, и из него выползло круглое пушистое существо, совсем не похожее на кивсяков из моего мира. Открыв огромные темно-голубые глаза, кивсяк посмотрел на меня и негромко мурлыкнул.

— Жирненький, — одобрительно произнес Мартин. — Дюжина карун, не меньше.

Бруно лишь усмехнулся, погладил кивсяка кончиком пальца и осторожно опустил обратно в пакет.

— Три дюжины, — ответил волшебник. — Но он того стоит.

— А зачем они вообще нужны? — полюбопытствовала я. — Питомцы?

Вспомнилось, что господин Энцо купил меня на рынке всего за пятнадцать карун. Кивсяк стоил дороже людей…

— Кивсяки производят живь-пыльцу, — тоном преподавателя за кафедрой ответил Мартин. — Одной капли хватит на то, чтоб поставить на ноги человека, подхватившего болотную лихорадку. Полезные существа эти кивсяки, надо будет тоже прикупить парочку.

Я не стала уточнять, что такое болотная лихорадка. Ясное дело, ничего хорошего в ней нет.

Мы поднялись по лестнице и вышли на второй этаж, к рядам с товарами. На мгновение я потеряла дар речи — чего тут только не было! С одних прилавков вспархивали золотые птицы, делали круг под потолком и, опускаясь на насесты, превращались в крохотные изящные статуэтки, от других лотков доносилась едва уловимая музыка, с которой распускались тончайшие механические цветы, а от третьих, с ровными разноцветными пирамидками пряностей, веяло свежестью лугов и полей. Были здесь и драгоценные камни, рассыпавшие во все стороны пестрые брызги света, и связки перьев, и груды мелких черепов, принадлежавших, должно быть, каким-то животным, и бесчисленное множество волшебных палочек на особых подставках. Я медленно побрела за Мартином и Бруно, стараясь не сильно отвлекаться на здешние чудеса, но взгляд все равно выхватывал то белые статуэтки пузатых божков, то крошечных единорогов в золотых клетках, то круглые колбы, в которых плавали самые настоящие глаза.

— Барышня сноловец! — вдруг окликнули меня. Я посмотрела на Мартина — он со знанием дела копался в ларце с драгоценными камнями и не обращал на меня внимания — и подошла к прилавку. Продавец, сидевший за ним, обладал настолько черной кожей, что некоторое время я удивленно смотрела на него, а не на товар.

— Сноловец, иномирянка, дева, что родилась под счастливой звездой для счастливой судьбы, — произнес продавец хорошо поставленным актерским голосом. — Возьми шнурок на руку. Он сплетен из путеводных нитей и однажды спасет тебе жизнь.

На его прилавке действительно были горы цветных шнурков, украшенных бусинками. Порой среди нитей вспыхивали мелкие белые звездочки. Мне вновь показалось, что шнурки живые — они вздрагивали и старались изменить положение.

— Спасибо, — улыбнулась я. — Но у меня нет денег.

Продавец белозубо улыбнулся в ответ.

— Я не сказал «купи». Я сказал «возьми». Денег не нужно.

Жизнь уже приучила меня к тому, что за внезапными приобретениями может скрываться ловушка, и я ответила:

— Спасибо, но мне как-то неловко. Не стоит, правда.

— Однажды Мартин Цетше спас жизнь моей дочери, — произнес продавец уже без улыбки, и я почувствовала, что все на самом деле серьезно и подвоха нет. — Но ему не нужны мои защитные шнурки, зато они пригодятся тебе. Бери, я даю с чистым сердцем.

Я улыбнулась и взяла первый попавшийся шнурок, сплетенный из красных и белых нитей и украшенный сердоликовой бусинкой. Красно-оранжевая, с белыми прожилками, она была теплой и казалась живым существом, а не камнем. Продавец одобрительно улыбнулся и завязал шнурок на моем запястье.

— Когда тебе будет грозить опасность, сердолик побелеет, — сказал продавец. — Вспомни тогда Нгози Благословенного и шесть его хвостов, и шнурок подскажет тебе путь.

— Спасибо, — ответила я и благодарно пожала протянутую ладонь. — Спасибо вам и удачи.

— Иди, сноловец! — произнес продавец и нырнул за ширму.

* * *

Среди покупок, сделанных Мартином, были квадратные слитки заговоренного серебра, какой-то изящный механизм, отдаленно похожий на разобранные часы, и пакет с оранжевой пыльцой. Два крупных бриллианта, упакованные в бархатные мешочки, сейчас лежали во внутреннем кармане господина Цетше. Когда мы вышли из здания на улицу, в солнечный зимний день, то Бруно поинтересовался:

— Тебе помочь с артефактом или ты справишься сам?

Мартин пожал плечами.

— В артефакторике что-то поменялось за время моего сна?

— Нет, — ответил Бруно. — Принципы все те же, меняются лишь какие-то детали. Пришлю тебе «Вестник хаалийской артефакторики», если хочешь.

— Пришли, — согласился Мартин. — Пожалуй, стоит на него снова подписаться. Я справлюсь, Бруно, спасибо.

Волшебник улыбнулся и, пожав Мартину руку на прощание, посоветовал:

— На всякий случай, если ты забыл: хаалийские зимы очень суровы, а твоя помощница одета не по сезону. Купи ей что-нибудь потеплее этого лепесточка.

Мороз давным-давно стиснул меня в студеных объятиях, и я думала лишь о том, чтобы поскорее вернуться домой и выпить пару чашек горячего чая. Мартин негромко рассмеялся.

— И верно! — воскликнул он. — Спасибо за подсказку. Магазины Литтона еще открыты на Морском?

Бруно кивнул и вдруг залихватски подмигнул мне.

— Открыты, я вчера заезжал туда за новым пальто. И ты не трать времени, а то будешь иметь сосульку вместо девушки.

Павля, мой супервайзер в колл-центре, сказал бы, что шутка звучит очень двусмысленно.

Бруно махнул нам на прощание, и через несколько мгновений мы уже садились в экипаж. Кучер, который открывал нам дверь, сообщил:

— Все прогрето, милорд!

В экипаже действительно было тепло и уютно. Я устроилась на скамеечке и протянула Мартину руку со шнурком:

— Посмотри, что мне подарили.

Он взял меня за запястье и некоторое время оценивающе рассматривал шнурок. А я смотрела на Мартина и понимала, что не хочу, чтоб он выпускал мою руку. Пусть бы так и держал ее дальше, у него были теплые сильные пальцы, и от прикосновения в душе тоже становилось тепло и как-то правильно.

— Легкие защитные заклинания, — наконец, сказал Мартин и все-таки выпустил мое запястье. — Это Мафуза? Его плетение.

— Он не назвался, — ответила я. — Чернокожий человек, его лавка была слева от лестницы.

Мартин понимающе кивнул.

— Да, Мафуза. Хороший маг, пусть и необученный. Когда-то я спас его дочь.

— Он так и сказал, — промолвила я. — А еще — что однажды этот шнурок защитит меня и подскажет мне путь.

Мартин снова качнул головой. За окошком проносилась столица — светлый, торжественный город, настолько красивый и легкий, что захватывало дух.

— Будем надеяться, что это тебе не понадобится, — улыбнулся Мартин. Он старался держаться спокойно и не подавал виду, что его что-то тревожит, но я прекрасно понимала, о чем он думает.

Вряд ли Ингу сильно обрадует тот факт, что муж, которого она хотела убить, жив и здоров. И либо она снова попробует его устранить — просто ради упреждающего удара, чтоб Мартин не успел начать расследование ее причастности к своему сну, либо захочет помириться, потому что старая любовь якобы не ржавеет.

И поди знай, что тут лучше!

— Ты ведь думаешь об Инге, — осторожно сказала я. Мартин посмотрел на меня так, словно хотел высказаться по поводу того, что не нужно совать свой нос не в свое дело, но потом просто кивнул и ответил:

— Да. Мне пока трудно об этом не думать. Понимаешь, — он угрюмо посмотрел в окно, на колоссальный памятник какой-то царице, и продолжал: — По моему восприятию, всего неделю назад я был счастлив в чудесном браке. А теперь выяснилось, что любимая меня бросила, да еще и убить хотела. Так что о ней трудно не думать.

— А ведь у нее вполне хватит наглости прийти к тебе в гости, — заметила я. — Дескать, люблю, осознала свои ошибки, прости и давай будем вместе.

Мартин взглянул на меня и вдруг рассмеялся.

— Похоже, у вас частенько так бывает, — произнес он. — Ты говоришь об этом со знанием дела, невинная дева.

— Я прочитала много книг, — сказала я, вспомнив, как сидела в комнате с очередным открытым романчиком на коленях и пыталась не свихнуться от того, что бабушка за стеной орала и проклинала меня. Благородные рыцари и прекрасные дамы с книжных страниц тогда просто не дали мне кинуться в окно.

Мартин понимающе кивнул.

— Да, она может прийти, — он задумчиво дотронулся до кончика носа, словно пытался представить Ингу в гостиной. — Другой вопрос, что я не буду с ней разговаривать. Все кончено, все в прошлом, и пусть будет благодарна, что я сейчас еду в магазин за шубой для тебя, а не за следователем королевского приказа для нее.

— Следователь не помешал, — хмуро заметила я, и в это время экипаж остановился. Открылась дверь, впуская морозный воздух — похоже, на улице стало еще холоднее.

— Приехали! — заявил кучер. — Прямо к дверям подогнал!

У меня никогда не было шубы — я всегда обходилась пуховиками. И денег нет, и незачем выглядеть самой богатой в маршрутке или трамвае. Я никогда не смотрела в сторону шуб, не впуская их в свой мир и закрываясь от них спокойным равнодушием, но сейчас, когда мы с Мартином вошли в магазин, вдруг удивленно замерла, глядя на сверкающие переливы меха. Теперь я будто бы снова попала в другой мир — яркий, легкий, искрящийся, мир, в котором можно быть по-настоящему красивой и желанной. К нам уже спешил продавец, чопорный господин с таким важным видом, словно в магазин заходили как минимум принцессы, а не такие, как я. Мартин равнодушно посмотрел на него и сухо произнес:

— Вернейский соболь для миледи.

Продавец всмотрелся в Мартина и тотчас же изменился в лице.

— Милорд Мартин… ох, простите, не узнал вас. Простите великодушно, — он обернулся ко мне и произнес: — Миледи, пройдемте в примерочную. Буквально вчера к нам привезли новую партию, я как раз придержал шубку вашего размера.

Когда я вскоре вышла к Мартину и посмотрела в высокое зеркало рядом с ним, то снова не узнала себя в светловолосой красавице, тонувшей в легком меховом облаке. Шубка была теплой, она невесомо опустилась на меня, окутав мягкими объятиями, и я вдруг растерянно подумала, что… красива.

Девушка в зеркале была красавицей — нежной и хрупкой красавицей. И, переведя взгляд на Мартина, я с не меньшей растерянностью увидела, что он любуется мною. Смотрит не как на иномирянку, служанку, помощницу и друга — как на красивую девушку.

— Сто двадцать тысяч карун, — негромко, но отчетливо произнес продавец, и Мартин вынул чековую книжку.

* * *

(Мартин)

Сто двадцать тысяч карун для человека уровня семьи Цетше — пустяк. Я расплатился за шубку, добавил еще полторы тысячи на маленькую аккуратную шапочку, и теперь Дора, которая шла рядом со мной к экипажу, ничем не отличалась от девушек из благородных хаалийских фамилий. В ее глазах сейчас был энергичный блеск, золотая коса лежала на плече, и я обратил внимание, как кто-то из проходивших по улице молодых людей натурально раскрыл рот, глядя на мою спутницу.

Если выдастся случай, то она вполне сможет произвести фурор в высшем свете столицы. Впрочем, сейчас это нам ни к чему. Я собирался какое-то время жить тихо и скучно, окончательно восстановить силы и постепенно набрать новых клиентов для работы. Банковские счета Цетше не меньше, чем у королевской семьи, но любые кладовые можно исчерпать.

Я не хотел этого. Семья научила меня пополнять, а не проматывать.

Однако человек предполагает, а бог располагает.

Дворецкий, открывший двери нам с Дорой, выглядел так, словно его ударили по голове чем-то тяжелым, и он никак не может прийти в себя.

— Что-то не так, Аввард? — спросил я. Дворецкий указал в сторону гостиной и произнес, чуть ли не заикаясь:

— К вам пришли, милорд.

Дора изменилась в лице, и я, должно быть, тоже. Это могла быть только Инга. Я расстегивал пальто негнущимися пальцами, представляя, как сейчас может выглядеть моя бывшая жена, моя несостоявшаяся убийца. Наверняка все так же прекрасна и гибельна, словно мифическое чудовище.

Цетше никогда не отворачиваются — они всегда смотрят чудовищам прямо в глаза.

Мы вошли в гостиную, и, увидев посетителя, я невольно вздохнул с облегчением и согнулся в поклоне.

— Ваше величество!

Краем глаза я заметил, что Дора поклонилась так, что коса махнула по полу. Должно быть, моя иномирянка тоже почувствовала облегчение от того, что к нам в гости пришла не Инга, а всего лишь Георг, король хаалийский и эттивенский.

— Ну встань, дружище, встань, — в голосе его величества звучала неподдельная радость, словно я был не магом, который когда-то выполнял самые опасные задания хаалийской короны, а близким другом или родственником. — Ты не представляешь, насколько я счастлив.

Король крепко, по-отечески обнял меня, и я смог сказать только:

— И я счастлив, ваше величество.

— А эта юная леди? — Георг обернулся к Доре, которая уже успела выпрямиться и теперь смотрела на него с таким же любопытством, с каким рассматривала дракона. — Та самая иномирянка, твоя спасительница?

На щеках Доры тотчас же зацвели розовые пятна смущенного румянца.

— Да, это она, — ответил я, и Дора негромко сказала:

— Да, это я. Дора.

Король улыбнулся. Когда-то в молодости, еще будучи принцем, он прославился своей невероятной охочестью до женского пола, но потом остепенился и теперь смотрел на красавиц как на предметы искусства: мило, даже очень, но трогать руками совершенно незачем.

— Вы вернули нам величайшего волшебника, Дора, — с улыбкой произнес король, — и я благодарю вас от всего сердца, — он обернулся ко мне и сказал: — У меня к тебе два дела, дружище, и я надеюсь, что ты не откажешь ни в одном.

— Не откажу, ваше величество, — ответил я.

Мы сели на диван — Дора смущенно пристроилась на краешке кресла в самом дальнем углу — и Георг извлек из внутреннего кармана крошечную пилюльницу с женским портретом. Агата, его первая жена, вспомнил я. Помнится, ее величество Отта, вторая законная супруга, ненавидела эту пилюльницу и устраивала мужу скандалы…

— Уставать я что-то начал, — как-то очень по-свойски сообщил король, словно был не королем, а пекарем. Я вспомнил эту его манеру: он так вел себя только с преданными друзьями, которым можно открыться полностью, не опасаясь удара в спину. Георг извлек из пилюльницы крошечный белый шарик и, отправив его в рот, добавил: — Вроде бы все по-прежнему, а сил ни на что нет.

Я только руками развел.

— Если я чем-то могу помочь, государь, то вам стоит лишь сказать.

Георг махнул рукой.

— Сможешь убрать от меня мою законную мегеру — скажу только спасибо.

Я горестно усмехнулся, в очередной раз вспомнив Ингу.

— Полагаю, ее величеству Отте снова скучно во дворце?

— Скучно, — кивнул Георг. — Предложил ей развеяться в поездке к морю — отказала. Господь милосердный, эта женщина выела мне все мозги десертной ложечкой! Не так стою, не так пою, не тем концом сую щетку в зубной порошок.

Я прикинул, что Отте почти пятьдесят, и это говорило о многом. Когда матушке было сорок семь, отец тоже не знал, куда деваться от ее капризов.

— Женщины, ваше величество, — вздохнул я. — Такова их природа.

Король понимающе посмотрел на меня.

— Завтра я устраиваю первый зимний бал. Без большой охоты, сам понимаешь, но Отта вроде бы прикрыла рот и довольна. Приходи, отказа я не приму. Миледи Дора познакомится с моими младшенькими, славные девчонки, хвала святой Агате, что удались не в мать. А мы с тобой распишем партию в карты, как в старые времена.

В старые времена король играл в карты, выставив на стол пиршественную чашу, наполненную бриллиантами. Выигравший брал ложку и черпал из чаши — стоит ли говорить, что желающих расписать партию с его величеством было очень и очень много.

Я не любил балы, но сейчас был не тот случай, чтоб говорить о своей нелюбви. Королям не отвечают отказом.

— Разумеется, ваше величество, — искренне улыбнулся я. — Максим все еще играет?

Максим Хорн, министр охраны короны, славился тем, что ни разу не выиграл ни одной партии. Георг говорил, что тем, кому не везет в игре, везет на службе — и тут Хорну действительно везло. Стать министром в тридцать лет исключительно по рабочим заслугам, без протекций и профитов — везение, не иначе.

— Так до сих пор и не выиграл, — король улыбнулся в ответ. — Я ему сказал: «Максим, как выиграешь — заберешь всю чашу».

— Мы обязательно будем, — сказал я и напомнил: — Вы говорили о двух делах, ваше величество.

Георг кивнул.

— Академия чародейства и волшебства сейчас без ректора, — ответил он, и я сразу понял, куда дует ветер. Понял и ощутил прикосновение какой-то липкой скуки. — Амзуза ест мне мозги не хуже Отты — дескать, он всего лишь теоретик, а на месте ректора должен сидеть практик. Ты, дружище, подходишь для этого как никто другой.

Должно быть, я снова изменился в лице, потому что Георг предупредительно вскинул руку.

— Я понимаю, что ты не в восторге от этого предложения. И я не настаиваю, а только прошу. Этим ты очень выручишь и академию, и меня — уж что греха таить. Но если ты скажешь «нет», то я пойму.

Некоторое время я смотрел в окно — там по ветке яблони прыгала толстая красногрудая птица — а затем ответил:

— Я скажу «да», ваше величество. Но только потому, что вы просите меня как друга, а не требуете, как венценосец.

Георг довольно рассмеялся и похлопал меня по колену.

— Ну вот и слава богу! Завтра жду вас с миледи Дорой во дворце.

Когда Георг ушел, и неприметный темный экипаж отъехал от ворот, увозя государя, я вдруг подумал, что мои неприятности не развеялись вместе с заколдованным сном.

Мне казалось, что все только начинается.

* * *

Первый зимний бал всегда был ярким и веселым. В нем не было чопорной торжественности — только смех, искрящиеся глаза девушек и совершенно непринужденная, какая-то домашняя атмосфера, словно ты находишься не во дворце, а в гостях у любящих родственников. На зимнем балу я, кстати, и познакомился с Ингой — давно уже не дебютантка, она тогда пришла на праздник в белом платье и была похожа на ангела или фею, а не человека. Эта легкая запредельность и была тем крючком, на который я клюнул.

Огюст не пропускал ни одного бала или раута — при этом его нельзя было назвать ни кутилой, ни светским бездельником. На праздниках он решал исключительно деловые вопросы в неформальной обстановке. За ужином, когда я рассказал о визите его величества и приглашении на бал, Огюст вдруг хлопнул себя по лбу и воскликнул:

— Ведь Дора — дебютантка этого года! Ей нужен соответствующий наряд!

Дора с растерянностью посмотрела сперва на Огюста, потом на меня, будто только сейчас поняла, что действительно пойдет на праздник в королевском дворце, и что ей в самом деле требуется платье и украшения. Я кивнул — спутница братьев Цетше должна выглядеть соответственно — и подумал, что моя давешняя мысль о ее возможном светском триумфе может оказаться правдой.

— Знать бы заранее, — сказал я. — Мы сегодня были в магазинах Литтона на Морском…

С языка едва не сорвалось, что Инга всегда закупалась именно у Литтона — и то белое платье, которое я до сих пор помнил в мельчайших подробностях, было приобретено именно там. Дьявол с ней, с Ингой, ее нужно просто выбросить из головы — но я прекрасно понимал, что все равно буду вспоминать о ней. Это мое прошлое, моя жизнь, то, что уже не сотрешь из памяти.

— Сейчас так не принято, — махнул рукой Огюст, словно я сморозил неимоверную глупость. — Сейчас вызывают мастера на дом, и он делает все, что нужно, — брат оценивающе посмотрел на Дору и добавил: — А дебютантки по-прежнему в белом и с бриллиантами.

— Бриллианты уже есть, — улыбнулся я. Артефакт с вправленными в серебро камнями лежал в ларце и вызревал — завтра к полудню все будет готово, Дора наденет изящную подвеску и больше не будет ловить чужие сны и чужую магию. — И мастера вызовем. Спутница братьев Цетше должна быть самой красивой среди всех гостей.

Дора посмотрела на меня так, что я не сразу понял ее взгляд. Догадался лишь чуть позже — ей не понравилось то, что я смотрел на нее лишь как на красивый аксессуар, который прилагался к мужчинам из благородной семьи. А она хотела быть интересной сама по себе, а не в качестве добавки.

— На балах еще выбирают Королеву Бон-Бон? — поинтересовался я, и Дора тотчас же спросила:

— Что это за Королева?

Огюст рассмеялся.

— О, конечно! Все гости пишут имена понравившихся девушек, бросают листки в артефакт, и кто-то из принцесс его включает. Артефакт называет имя победительницы, слуги ввозят весы, и девушка садится на одну чашку, а на другую сыплют трюфельные конфеты, пока весы не сравняются. И Королева Бон-Бон потом забирает все сладости себе, а каждая десятая конфета, между прочим, украшена настоящей жемчужиной!

Дора задумчиво возвела глаза к потолку, словно прикидывала, сколько она сейчас может весить.

— Я столько не съем, — сказала она в конце концов и, рассмеявшись, добавила: — Придется поделиться!

Я невольно улыбнулся — до того она сейчас была непосредственна и мила. Славная и добрая девушка, которая в корне отличалась от манерных светских дурочек, желавших лишь выйти замуж.

Хотя откуда мне знать, чего хочет Дора, и куда стремится ее сердце? Может, она по-прежнему хочет вернуться домой, в родной мир, в тот город на Неве, о котором так красиво писал поэт с непроизносимым именем.

— Ты уверена, что станешь Королевой Бон-Бон? — с улыбкой поинтересовался я. Дора посмотрела на меня с вызовом, и было видно, что она с трудом сдерживает смех.

— Почему бы и нет? Я всегда прикидываю что-нибудь хорошее.

— Тебе пойдет белое платье, — сказал я и спросил: — В вашем мире девушки одеваются в белое?

Во взгляде Доры появилась тихая теплая пелена воспоминаний — вроде бы она была здесь и в то же время унеслась далеко-далеко, в другой, недостижимый мир.

— Да, одеваются, — ответила она и добавила: — Это цвет наших свадебных платьев. Очень красиво и торжественно.

— И у нас так, — поддакнул Огюст. — Невинность, чистота и свежесть.

Я вспомнил, какой была Инга в день нашей свадьбы — мог ли я подумать тогда, когда входил с ней в высокие двери храма, чем все это закончится… Должно быть, Дора правильно поняла выражение моего лица, потому что быстро сменила тему, обратившись к Огюсту:

— Ты знаешь, что король предложил Мартину стать ректором академии чародейства и волшебства?

— Невероятно! — воскликнул брат: он искренне обрадовался за меня. Все-таки стабильная должность с деньгами и почетом до конца жизни — это намного лучше, чем постоянная суета с клиентами, пусть даже они платят столько, что никакому ректору и не снилось. — Великая честь, братка. Рад за тебя, ты достоин этого.

— Я бы предпочел отдать это место Бруно, — признался я, — но он ненавидит бумажную работу.

Огюст снова посмотрел на меня так, словно я ляпнул, не подумав.

— Не говори глупостей, — сказал он. — Ты должен согласиться, братка.

Я улыбнулся.

— Я уже согласился. Королям не отказывают. Со следующей недели начну вникать в работу, а то Амзуза уже места себе не находит.

Когда-то давным-давно Амзуза вел на моем курсе введение в артефакторику, а потом практические работы по созданию артефактов. Из этих прекрасных предметов я запомнил только постоянные причитания наставника, что у него никогда не было настолько глупых студентов, и он мечтает лишь о том, чтоб все бросить и уехать в Заюжье.

Может, его мечта скоро сбудется. Хотя, конечно, Амзуза и помыслить не может об отставке, а просто кокетничает по старой привычке.

— Должно быть, это интересно, — заметила Дора так, словно хотела меня подбодрить, и в это время дом наполнил мелодичный дверной звонок.

— Ты кого-то пригласил? — поинтересовался Огюст.

Я напрягся, предчувствуя неприятности — не нужны мне были никакие гости. Но дворецкий вошел в столовую один и, поклонившись, протянул мне маленький белый конверт на серебряном подносе.

— Милорд Мартин, вам письмо.

Конверт казался крошечной змейкой, свернувшейся в тугие белые кольца. Я узнал легкий изящный почерк — «Мартину Цетше, улица Альпини, 19» — и почувствовал прикосновение ледяной руки к животу.

— Инга, да? — догадался Огюст, и Дора тотчас же прошептала:

— Инга?!

Я кивнул и, взяв конверт, сломал маленькую золотую печать и вынул карточку с видами Южного Аверна, на которой все тем же почерком было написано:

«Мартин!

Я узнала, что твой сон закончен, и ты здоров. Ты, конечно, возненавидел меня, но знай: я всегда буду рада нашей встрече. Я живу в собственном доме на проспекте Покорителей, и ты можешь не предупреждать о своем визите.

Инга Цетше»

Я протянул открытку Огюсту и смог сказать только:

— Хватило же наглости подписаться моей фамилией.

Огюст прочел послание и передал открытку Доре — та взглянула на ровные аккуратные буковки, ахнула и воскликнула:

— И она еще смеет тебе писать! Ждет в гости, словно ничего и не случилось! Вот же дрянь!

— Редкостная дрянь, да, — согласился я. Гнев бил в виски тяжелыми молотками, я старался держать себя в руках и не показывать вида, но не мог успокоиться. Инга прислала мне письмо, Инга использовала фамилию Цетше и делала вид, словно ничего особенного и не случилось.

Вспомнилось мое желание встретить ее и дать ей пощечину — детское желание ребенка, который хочет обидеть наказавшую его мать. Его продиктовали мое горе и слабость, но теперь я опомнился.

— Что будешь делать, братка? — глухо поинтересовался Огюст, словно хотел хватать меня за руки и в прямом смысле слова удерживать от неосмотрительных поступков. Я убрал послание в конверт и протянул его к огню свечи, украшавшей стол. Когда пламя жадно принялось лизать бумагу, я бросил конверт на пустую тарелку и равнодушно ответил:

— Ничего.

И это показалось мне правильным.

Глава 6

(Мартин)

Портной и куафер прибыли рано утром: проснувшись, я услышал восторженное аханье, которое долетало из гостиной, и память снова унесла меня в прошлое. Семья Цетше всегда ходила на балы, и утро перед праздником начиналось одинаково — сестры и матушка суетились вокруг своих платьев, портниха возилась с тканью, то что-то подрезая, то пришивая, то подкалывая, а сестры то заливались смехом, то принимались плакать от того, что Анетт заявляла о своем намерении стать королевой бала, а все остальные рядом с ней — просто ощипанные курицы.

Отец как-то сказал, что это часть праздника. Без этих писков, смеха и слез, без запаха духов и пудры, без всей суеты с примеркой бал можно считать неудачным.

Спустившись в гостиную, я обнаружил Огюста, который сегодня ночевал у меня, куафера с огромным растрепанным альбомом причесок и Дору — ее уже успели одеть в белое платье с пояском под грудью, по античной моде, и портной возился с лифом, прикрепляя к нему крошечные бриллиантовые звездочки. Огюст пил кофе и с видом бывалого знатока и женского пола, и балов говорил:

— Дебютантка должна быть только в белом, и даже не пытайтесь меня переубедить, господин Каруш. Персиковый? Она не какая-нибудь непромытая деревенщина!

Из огромного чемодана действительно выглядывал краешек персикового шелка. Портной закрепил очередную звездочку, пославшую Огюсту кокетливый сиреневый луч, и запустил пальцы в раскрытую шкатулку. Дора, кажется, не дышала — с таким трепетом она смотрела на платье.

Я понимал, что она чувствует в этот момент. Обитательница скучного мира, лишенного и волшебства, и воображения — для нее, конечно, все было чудом.

— Но, мирорд, — произнес портной с режущим восточным акцентом. — Сейчас искрючитерьно модно добавлат сиреневий дымка. Рёгкий паутинка поверх пратья, очень красиво. Ее веричество и их высочества добавряют.

Огюст только рукой махнул.

— Это их дело. Они могут хоть жабу на голову надеть, а наша гостья должна следовать правилам.

Дора вопросительно посмотрела на Огюста, а потом вдруг обнаружила, что я вошел в гостиную и пристально смотрю на нее — она сразу же смутилась, опустила глаза, снова став невероятно хорошенькой и трогательной, и сказала:

— Доброе утро. А я тут… с платьем.

— Доброе утро, — ободряюще улыбнулся я, сел на диван и спросил: — Помнишь, братка, как наши сестры собирались на балы?

— О да! — воскликнул Огюст и рассмеялся. — Еще бы я не помнил, Оливия однажды прижгла мне ухо щипцами для завивки!

Дора ахнула.

— Почему? Что ты сделал?

— Он сказал, что Оливия похожа на цаплю в юбке, — ответил я. — Весело у нас было, ничего не скажешь.

Портной прикрепил еще одну звездочку и сказал:

— Все, миреди может снимать пратье. Я приготоврю остарьное уже посре обеда, — он обернулся ко мне, прекрасно понимая, кто в доме хозяин и кому следует задавать вопросы, и поинтересовался: — Мирорд Мартин, но все-таки, может, стоит добаврат сиреневий дымка?

Дора умоляюще посмотрела на меня. Сейчас она была настолько хорошей, что и у меня на душе сделалось хорошо.

— Давай хотя бы посмотрим! — попросила она. — Ведь ее можно будет и снять, если что.

Мне оставалось только кивнуть. Все это было таким трогательным и забавным, что я не хотел портить все веселье. Огюст лишь завел глаза к потолку и махнул рукой.

— Доставайте вашу дымку, — улыбнулся я, и портной нырнул в чемодан и вынул круглую бляху артефакта.

— Удивительно, — заметил я. — Швейных дел мастера теперь работают с артефактами?

Портной кивнул и ответил:

— Недавный изобретение. Очен удобный.

Артефакт с легким жужжанием начал работу, и над Дорой заискрились мелкие сиреневые звездочки. В воздухе запахло грозой и морем. Звезды становились крупнее, липли друг к другу, выбрасывая длинные тонкие лучики, и опускались на белую ткань платья. Спустя несколько мгновений бальный наряд Доры был накрыт невесомой сиреневой паутинкой, нити которой переплетались, создавая причудливые цветы и диковинные узоры. Портной опустил артефакт, Дора обернулась к зеркалу и восторженно ахнула, прижав ладони к губам.

Она действительно была красива — какой-то далекой, почти недостижимой красотой. Я вдруг поймал себя на том, что улыбаюсь так же, как когда-то давным-давно, в юности, так светло и беспечно, словно наша жизнь могла бы быть только хорошей. Портной правильно оценил мою улыбку, потому что сразу же уверенно произнес:

— Очен красивый. Очен. Все будут смотрет торько на миреди.

Я покосился на Огюста и кивнул.

— Тогда оставляем. Наша дебютантка будет в сиреневом.

Это было какое-то очень доброе и домашнее чувство. Отец всегда выносил вердикт по поводу платьев дочерей и жены, и сейчас я вдруг ощутил, что мое прошлое было не просто картинками в памяти — оно было настоящим и живым. Оно было хорошим.

Дора улыбнулась, и в ее глазах появился сиреневый отблеск.

— Спасибо, — негромко ответила она и повторила: — Спасибо.

* * *

Артефакты неторопливо вращались высоко под потолком, и на всех, входящих в бальный зал, сыпались золотые снежинки, напоминая: наступила зима, а с ней придут Новый год, санки, глинтвейн с яблоками и дольками апельсинов, снежные горы и колядки на Рождество. Про морозы, от которых трескаются стекла в окнах, сейчас никто не думал — всем было весело, на лицах девушек цвел румянец, и музыка была легкой-легкой, словно хотела подхватить и унести на волнах.

Дора, которая сейчас держала меня под руку, смотрела по сторонам с детским восторгом. Я видел, что ей нравится все — и гирлянды из белых роз, украшавшие стены и колонны бального зала, и тропические бабочки в прическах дам, и оркестр, который сейчас играл на балконе, и винные фонтанчики, окруженные горами сладостей. Огюст предложил:

Назад

123…9

Вперед

— Думаю, самое время для первого бокала шипучего.

И мы неторопливо направились к янтарному фонтану, по игристой поверхности которого прыгали золотые рыбки. Все, как в старые времена: король Георг всегда следовал традициям и не менял их, если они работали так, как надо. Нас провожали любопытные взгляды гостей — всех интересовал и я, которого считали мертвым при жизни, и моя спутница, о которой уже знали, что Дора иномирянка, невинная дева, которой удалось пробудить волшебника. Вдобавок, сиреневая дымка на белом платье сразу же выделила Дору из всех девушек, впервые выходящих в свет, и я краем уха услышал разговор возле соседнего фонтана:

— Думаешь, Цетше отпустит ее танцевать?

— Держи карман, братец. Эти Цетше, как драконы. Своего не отпустят.

«Конечно, не отпустим», — мрачно подумал я и, подставив бокал под одну из струй, покосился в сторону говоривших. Два молодых человека были явно из семьи герцогов Карносса, если судить по рыжим волосам, ранним залысинам и длинным носам, которые они мочили в бокалах с красным вином. Один из них, повыше ростом, поймал мой взгляд и с достоинством поклонился. Я улыбнулся и негромко сказал Доре:

— Братья Карносса уже хотят с тобой танцевать.

Дора бросила быстрый взгляд в сторону молодых герцогов, отвернулась и негромко рассмеялась.

— Эти рыжие? Ну нет, — и она посмотрела на меня с теплом и надеждой, словно хотела сказать что-то еще, но не решалась. Зато сказал я:

— Конечно, нет. Тебе ведь есть, с кем танцевать. А я соскучился по танцам, скажу честно.

Лицо Доры озарило счастливой улыбкой, и в этот момент оркестр заиграл торжественное «Славься!» — в бальный зал вошел государь с супругой. Все согнулись в поклонах, мужчины опустились на одно колено, приветствуя его величество. Король отдал всем общий поклон, и музыка сменилась на более легкую и плавную — начинался первый танец.

По традиции бал открывала правящая фамилия — потом Георг отправлялся за карточный стол, и я помнил о его приглашении. Сейчас, когда пары выходили в центр зала, меня вдруг охватило давно забытое чувство, похожее на пузырьки в бокале, которые бьют в нос и заставляют смеяться и чувствовать себя молодым, веселым и открытым всему, что приготовила жизнь. Я протянул Доре руку и произнес:

— Миледи Дора, позвольте пригласить вас на танец.

Дора улыбнулась, взяла меня за руку, и вдруг на ее лице появился самый настоящий страх. «Она ведь не умеет танцевать», — подумал я. Да и когда ей было учиться? В своем мире она ухаживала за лежачей больной, в нашем тоже было не до танцев. А теперь все будут смотреть на нее и подмечать каждую ошибку.

Но ведь рядом с ней Мартин Цетше. Этого нельзя упускать.

— Я не умею танцевать, — с ужасом прошептала Дора. Я тряхнул свободной рукой, освобождая заклинание легкого парения, и ответил:

— Я научу. Не бойся.

Мы вышли к остальным парам, и я опустил руку на талию Доры и произнес:

— Не дрожи так. Левую руку — мне на плечо. И не сопротивляйся.

Я помнил по старым временам, что с дебютантками такое случается: взволнованные, испуганные, не уверенные в себе, они начинают сопротивляться ведению партнера, и в итоге от танца остается какое-то смазанное, непонятное впечатление и, разумеется, никакого удовольствия. Рука Доры невесомо легла на мое плечо, и только сейчас я понял, насколько хрупка моя спутница. Ее можно было ранить неосторожным движением.

А в следующий миг мы уже кружились по залу, словно снежинки, подхваченные ветром. Дора закрыла глаза, отдавшись танцу, и мне казалось, что мы стали осенней листвой в листопаде, снежинками в метели. Заклинание легкого парения освобождало разум и подчиняло человеческое тело тому первобытному ритму, который заставляет двигаться все миры. Что и говорить, танец в таких обстоятельствах всегда был идеальным.

Какое-то время я не слышал музыку — потом она пробилась ко мне, бальный зал снова наполнился цветами, запахами и звуками, я чувствовал тепло, идущее от Доры, и читал ее простые мысли: хорошо, как же это все хорошо… Она была несчастной девчонкой, потерявшей свой дом, но теперь наконец-то и к ней пришло простое, почти невесомое счастье.

Музыка стихла, и мы остановились. Дора растерянно смотрела на меня, ее глаза сверкали радостно и возбужденно, а рука в моей руке была просто обжигающей. Я смотрел на девушку и ни о чем не думал — после этого танца уже не надо было ни о чем думать, я и так все понял.

— Это было удивительно, — прошептала Дора. Я слегка обнял ее за талию, как и принято танцевальным этикетом, и повел в сторону столов с напитками: после заклинания легкого парения обязательно нужно выпить воды, чтоб прояснить отуманенную голову.

— Да, — кивнул я и добавил: — И правда удивительно. Спасибо тебе.

Дора удивленно посмотрела на меня, словно не могла понять, почему я сейчас поблагодарил ее. Потом она улыбнулась и ничего не сказала. Просто взяла стакан воды и сделала глоток.

* * *

(Дора)

После первого танца король отдал короткий поклон всем гостям и направился в отдельный зал — там уже все приготовили для игры в карты, и я увидела, как помощники принесли большую чашу для вина, наполненную бриллиантами, и выложили на карточный стол маленькие серебряные черпаки.

— Тот, кто выиграет, может зачерпнуть бриллианты из чаши, — объяснил Мартин и мягко пожал мою руку, добавив чуть ли не извиняющимся тоном: — Я должен идти, Георг приглашал меня лично. Приятного вечера, Дора.

Я улыбнулась. Конечно, королю никто не отказывает, но мне так хотелось, чтоб Мартин остался в бальном зале!

— Да, конечно, — ответила я и снова улыбнулась, надеясь, что не похожа на дурочку. — Надеюсь, ты выиграешь.

Мартин выпустил мою руку и спокойным ровным шагом двинулся в сторону зала с карточным столом — король и другие игроки уже занимали места, обмениваясь рукопожатиями. Я поискала взглядом Огюста и увидела, что он по старой привычке решает вопросы своего дела в неформальной обстановке: Огюст сидел на мягкой скамеечке с каким-то очень важным господином и что-то подсчитывал на золотой дощечке, передвигая по ней янтарные шарики.

— Миледи, — негромко окликнули меня. Я обернулась и увидела одного из герцогов Карносса. Молодой человек был таким рыжим, что жгло глаза.

— Меня зовут Лотар Карносса, — с поклоном представился герцог. — Позвольте пригласить вас на танец, миледи.

Я всеми силами старалась скрыть свою растерянность: заклинание легкого парения утратило власть, что я теперь натанцую? Потом обязательно пойдут разговоры, что дебютантка и спутница Мартина Цетше может похвалиться коровьей грацией. Но Карносса оценил мое молчание по-своему, вновь поклонился и отошел в сторону, туда, где возле фонтанчика с игристым вином стояло трое молодых людей, которые оценивающе смотрели в сторону девушек. Должно быть, он собирался рассказывать о том, что я угрюмая бука, которая не умеет разговаривать с приличными людьми. Ну и пусть.

— Еще ни одна девушка не отказывала в танце братьям Карносса, — одобрительно сказали откуда-то справа. Я обернулась и увидела высокую темноволосую леди в наряде цвета морской волны. Пряди в прическе дамы были перевиты жемчужинами, а над бокалом, который она держала в руке, порхала бабочка.

— Я и не отказывала, — призналась я. Дама выглядела так, что казалось, будто с ней можно быть вполне откровенной. — Просто растерялась, это мой первый выход в свет.

— Для дебютантки вы выглядите очень смело, — одобрительно сказала дама и протянула мне руку со словами: — Конечно, жест мужской, но я себе его позволяю. Адеола Росса, маг первой ступени, к вашим услугам.

Я осторожно пожала руку Адеолы и ответила:

— А меня зовут Дора. Я иномирянка и помощница милорда Мартина Цетше.

Адеола ободряюще улыбнулась.

— Ваше имя тут всем известно, — сказала она и, взяв меня под руку, повлекла в сторону огромного стола с десертами. — Когда узнали, что Цетше будет на балу, это произвело настоящий взрыв. Все говорили и говорят только о вас.

Каких только сладостей тут не было! И нежно-розовые меренги, украшенные спелой малиной, и крошечные шоколадные кексы с кокетливыми завитками разноцветного крема, и массивные пирожные с какими-то странными бело-розовыми фруктами, и прозрачные звезды мармелада… Адеола легко подхватила большую креманку с желе и ягодами, и над десертом тотчас же принялась порхать фиолетовая бабочка.

— Не робейте, Дора, возьмите этот пирог, — волшебница указала на пышные куски пирога с кремом и фруктами, — его тут замечательно готовят. Девушкам полезно сладкое.

Слуга протянул мне тарелочку с ложкой, и вскоре я убедилась, что моя новая знакомая права: пирог так и таял во рту, заставляя замирать от удовольствия.

— Действительно очень вкусно, — согласилась я, и Адеола сказала:

— Вы ведь знакомы с Бруно, не так ли?

Я кивнула, надеясь, что волшебница не станет спрашивать о деталях нашего знакомства.

— Он просил меня присмотреть за вами на балу, — сообщила Адеола. — Мартин Цетше стал ректором академии чародейства и волшебства, но это не всем по нраву. Так что я на всякий случай прослежу, чтоб ни с ним, ни с вами не случилось ничего дурного.

— Спасибо, — с искренней признательностью ответила я. Адеола мне нравилась, в ней чувствовалась та внутренняя свобода, которая делает человека настоящим. — А вы работаете в академии?

Волшебница протянула слуге пустую креманку и, взяв со стола нечто похожее на розовое зефирное облако в шоколадных стружках, ответила:

— Уже пятнадцать лет. Приходится, конечно, терпеть старых дураков в ректорате, но теперь, полагаю, нам всем будет полегче.

— Мартин не хотел работать в академии, — призналась я. — Но король его убедил.

Адеола понимающе кивнула.

— Да, такая работа не по нему, он человек другого склада. Но кто знает? Я тоже не хотела работать в академии в свое время, но теперь… О, взгляните-ка! Младшая дочь семьи Лаветт идет по вашим стопам.

Я взглянула туда, куда смотрела Адеола, и увидела, что тоненькая блондинка в белом платье разговаривает с Лотаром Карносса, и ясно, что и тут он потерпит фиаско. Адеола довольно улыбнулась.

— Ну вот вы положительно влияете на дебютанток! Эти Карносса невыносимы, их давно пора проучить.

— А что с ними не так? — спросила я.

— Как правило они продолжают общение с дебютантками уже в постели, — ответила Адеола. — Не знаю, как в вашем мире, а в нашем господам такого ранга никто не отказывает.

— Я просто не умею танцевать, — призналась я, чувствуя, как к щекам снова подступает румянец. Адеола оценивающе посмотрела на меня и сказала:

— Заклинание легкого парения, ну конечно. Не стоит переживать, Дора, еще научитесь. А вот смотрите-ка, сейчас начнут выборы Королевы Бон-Бон!

Закончился очередной танец, и слуги внесли в зал большой ларец с прорезью в крышке, рядом с которым лежала стопка золотой бумаги и порхал мотылек с карандашом. Один из гостей, немолодой джентльмен с сияющей лысиной, подошел к ларцу и сказал:

— Что ж, по старой традиции буду первым. Присоединяйтесь, господа!

Поймав мотылька, он что-то написал на листке бумаги и, сложив его вчетверо, опустил в прорезь. Гости зааплодировали, и к ларцу направилась дама в пышном сиреневом платье.

— Давайте и мы проголосуем, — улыбнулась Адеола и хлопнула в ладоши. Бабочка, которая теперь парила над ее запястьем, полетела к ларцу и, сбросив в него четыре крылышка, окуталась золотой пыльцой и вернулась к хозяйке уже с новыми.

— За кого вы голосовали? — поинтересовалась я, глядя, как Огюст пишет чье-то имя.

— За вас, конечно же, — ответила волшебница. — Потом возьму у вас пару конфет, если вы не против.

* * *

Королеву Бон-Бон выбрали через три часа. За это время все дебютантки успели отказать герцогам Карносса, Огюст продал трех драконов председателю Южного банка, Мартин успел дважды зачерпнуть из чаши с бриллиантами, а мы с Адеолой подружились. Несмотря на возраст — я с удивлением узнала, что волшебнице давно за пятьдесят — она была какой-то очень легкой и непринужденной, и я не видела в ней ни солидности, ни властности, которые, по идее, должны бы жить в душе мага такого высокого уровня. Когда слуги выкатили в центр бального зала огромные весы, а король отложил карты и вышел к ларцу, наполненному листками с именами, мы уже чувствовали себя старыми приятельницами, и мне очень нравилось это чувство.

Все-таки я была в другом мире — а в новом мире нужно находить знакомства и связи.

…Мы поговорили о моем попаданчестве за ужином, между маринованными креветками с дыней, наполнявшими рот удивительно тонкими сладкими нотками, и картофельным пирогом и стейком из говядины — нарочито грубым, почти крестьянским блюдом.

— Что Мартин думает о вашем возвращении? — поинтересовалась Адеола. Я невольно любовалась тем, как она работает ножом и вилкой: движения были легкими и плавными, как у музыканта.

— У него есть теория, — ответила я, вспомнив наш разговор и почувствовав, как что-то давит на сердце. — В другие миры попадают только те люди, которые не нужны в своем. Или те, кому в своем мире грозит неминуемая гибель, как тем, кого спасал святой Аскольд-работорговец. И знаете, мне кажется, что он прав. В моем мире у меня не было ни какого-то особенного места, ни важности. Наверняка никто и не заметил, что меня не стало.

Это было горько, и это было правдой: после таких слов мне сделалось не по себе. Да, я не была кем-то значимым. Просто девчонка, которая потеряла родителей, не доучилась в институте, несколько лет ухаживала за обезумевшей бабкой и зарабатывала тем, что звонила незнакомым людям, предлагая кредиты и иногда плача в туалете от их ругани. Однако Адеола посмотрела на меня с подлинным уважением, и я поняла, что уважение этой женщины дорогого стоит.

— Знаете, Дора, вы действительно очень умны, — призналась волшебница. — Но рядом с вашим умом живет еще и хорошая, сильная душа. Я не сомневаюсь, однажды вы будете счастливы…

Музыканты на балконе заиграли неторопливую мелодию, похожую на вальс, и король подошел к весам и произнес:

— Ну что ж, дорогие друзья, давайте выбирать нашу Королеву Бон-Бон. Сладости готовы, жемчужины привязаны к оберткам, так что медлить незачем. Я открываю сундук.

Мартин, стоявший рядом со мной, улыбнулся и негромко сказал:

— Мне кажется, я знаю, кто сегодня увезет домой пять лунов конфет.

Должно быть, лун — это здешняя мера веса, мне еще не приходилось с ней сталкиваться. Девицы и дамы заахали, кокетливо глядя на своих кавалеров, а я негромко спросила:

— И кто же?

— Ты, — с улыбкой ответил Мартин. — Все, кто играл в карты, голосовали за тебя.

Мне захотелось стукнуть его, да посильнее, чтоб не смел надо мной смеяться. Адеола согласно кивнула, и бабочка, которая устроилась на отдых в ее прическе, несколько раз взмахнула крылышками.

— Ты прав, друг мой, — сказала Адеола. — Кто-то хочет тебя поддержать, кому-то понравилась сиреневая дымка дебютантки, а кому-то пришлось по душе то, что Дора отказала герцогу Карносса.

— Я не отказывала, — промолвила я, глядя, как король берет с пышной подушечки ключ от ларца. — Я просто растерялась и не знала, что сказать, а он принял мое молчание за отказ!

Адеола и Мартин рассмеялись.

— О, разумеется! Братьям сразу же дают согласие, и с заминкой они еще не сталкивались! — Адеола сняла с прически бабочку и, легонько подув, отправила ее к ларцу. Король поднял крышку, и бабочка, пролетев над золотыми листками, рассыпала пыльцу и оживила их.

Исписанные листки медленно всплыли из ларца и закружились по залу, подхваченные невидимым ветром. Кто-то из девушек ахнул, кто-то восторженно захлопал в ладоши. Листки взмыли под потолок и, с треском рассыпавшись в пыль, неторопливо сложились в изящную золотую корону с маленькими зубцами и обручем, увитым розами.

— Какое чудо! — мечтательно выдохнула Адеола. — Никогда не перестану им любоваться.

Корона неторопливо принялась опускаться вниз, и девушки замерли, ожидая, на чью голову она ляжет. И я, зачарованная, смотрела, как корона неспешно плывет по воздуху, окруженная золотистой пыльцой, похожая на комету.

Я не сразу поняла, что корона опустилась на мои волосы. Но бальный зал взорвался аплодисментами, все смотрели на меня, и я испуганно подняла руку к голове и дотронулась до теплого золотого зубца. Мартин с улыбкой посмотрел на меня и, взяв за руку, вывел из толпы и повел к весам.

— Моя королева, — негромко сказал он, — поздравляю вас с заслуженной победой.

Только теперь я окончательно поняла, что победила в конкурсе, совсем не желая победы. Меня накрыло шипучей волной радости, бьющей в нос, как глоток игристого вина, и я рассмеялась, смущенно закрыв лицо ладонями. Король Георг указал на весы и произнес, обращаясь к гостям:

— Новая Королева Бон-Бон выбрана! Несите сладости!

Гости зааплодировали, с потолка посыпались серебряные звездочки, и двое слуг усадили меня на весы, а еще четверо, пыхтя и кряхтя, внесли в зал гигантскую коробку, в которой громоздились золотые шары конфет, и принялись высыпать конфеты на весы. На всякий случай я схватилась за цепочки, державшие чашу, и почувствовала, как медленно поднимаюсь вверх.

Мартин смотрел на меня с таким теплом, словно я была не просто иномирянкой, которая пробудила его от сна. Не просто помощницей и спутницей, а чем-то намного больше и важнее. Гости хлопали в ладоши, скандируя:

— Ко-ро-ле-ва! Ко-ро-ле-ва! — а я поднималась на весах все выше, смотрела на Мартина и не могла оторвать от него глаз.

Из коробки достали последнюю конфету, и чаши уравновесились.

В воздухе прокатился едва слышный звон, цепи, державшие чашу лопнули, я я сорвалась с весов и упала на паркет. Чаша с конфетами тоже рассыпалась, люди в зале испуганно и удивленно закричали, и первым, что я увидела, когда подняла голову, была Адеола, которая стояла, закрывая меня и выбросив вперед руку с зажатой в ней палочкой для волос. Темные локоны волшебницы рассыпались по плечам, и на конце палочки загорелся сиреневый огонек.

Мартин стоял рядом с ней, и в его левой руке крутился маленький огненный шар.

Люди расступились, и в самом конце зала я увидела молодую женщину в красном — она пронзила мир, словно молния. Инга стояла, спокойно опустив руки, и смотрела на Мартина сожалеющим и чуть насмешливым взглядом.

— Так вот, что тебе нужно на самом деле, Мартин. Королева среди фантиков на полу.

А в следующий миг ее уже не было. Алая вспышка — и Инга исчезла.

* * *

Браслет из ниток на моем запястье почернел и обуглился. Сердоликовая бусина была по-прежнему светлой и прозрачной, но теперь в оранжевой глубине появились какие-то темные растрепанные волокна. Мартин оценивающе посмотрел на браслет и сказал:

— Теперь можно выбросить. Но он сделал все, что от него зависело.

Мы сидели в гостиной дома Мартина. Некоторое время назад я слышала бой часов. То ли полночь, то ли час ночи… Успокоиться я смогла совсем недавно — до этого я плакала и хотела сгореть со стыда. А еще лучше — умереть.

— Самое главное, что ты жива, — Адеола убрала волшебную палочку в прическу, и бабочка снова развернула над ней сиреневые крылышки и осыпала волосы пыльцой. — Судя по тому, что появилось в сердолике, эта дрянь хотела наслать на тебя хзаленскую порчу.

Огюст, сидевший рядом с чашкой кофе, невольно поежился и сказал:

— У моих драконов была такая. Думал, не выведем. Тьфу, мерзость!

— Хзаленская порча? Что это? — поинтересовалась я, в последний раз шмыгнув носом. Ну вот и все, довольно слез — жертвой колдовства и интриг может стать любой. А корона осталась у меня, и конфеты тоже, и его величество Георг, после того, как Инга исчезла, приказал принести мне маленькую подвеску с изумрудом в утешение.

— Ты бы покрылась парой сотен гнойных фурункулов, — ответил Мартин. — Приятного мало. Потом они проходят и оставляют мелкие шрамы.

— Что-то вроде ветрянки или оспы, — поняла я и добавила: — У нас есть такие болезни.

— У нас тоже, — заметила Адеола. Волшебница выглядела энергичной и довольной, словно все, что случилось на балу, как-то развеяло ее скуку. — Пару раз работорговцы ловили больных рабов.

— Так им и надо, — вздохнула я и провела по лицу ладонями. — Господи, как же мне стыдно!

Мартин погладил меня по плечам. Сейчас он сидел рядом со мной на диванчике, и я чувствовала себя спокойнее. Теперь это наконец-то был тот человек, которого я увидела в подземелье во сне — жаль только, что он видел, как я грохнулась с весов. Все это видели.

— Ты ни в чем не виновата, — твердо сказал Мартин. — В том, что случилось, нет твоей вины. Зато теперь у тебя есть шоколад, сотня прекрасных жемчужин, корона и подвеска с изумрудом. Я бы сказал, неплохое начало. Положишь в банк и через пару лет получишь состояние.

— Ну шоколад-то я лучше съем, — я улыбнулась, и, к моему удивлению, улыбка вышла вполне живой. Адеола одобрительно посмотрела на меня и сказала:

— Все очень довольны тем, что ты разделила шоколад между дебютантками. Такого раньше не было, и это плюс и тебе, и Мартину. Не только прекрасна, но и щедра, и даже в неприятные минуты думаешь о других.

— Ну а как же, — вздохнула я, вспомнив, как дебютантки окружили меня и с каким теплом и любовью принялись утешать. — Я только так могла ответить добром на добро.

Мартин кивнул и взял меня за руку.

— Это правильно, — сказал он. — На добро надо отвечать добром. А на зло — справедливостью. Я уже подал заявление в полицию. Магическое нападение в присутствии короля — что-что, а это Инге с рук не сойдет.

Адеола и Огюст одновременно усмехнулись.

— И ясно, что она ответит следователям, — презрительно сказала волшебница, устало махнув рукой. — Что была где-нибудь в театре или в гостях, ее алиби подтвердит множество свидетелей, а кто-то просто решил использовать облик порядочной женщины в своих гнусных целях. Это была не Инга, а мираж — ну а мираж может наслать кто угодно. Назначение Мартина Цетше ректором вряд ли прибавило ему друзей.

— Что, если это действительно так? — предположил Огюст. Мартин посмотрел на него так, словно младший брат сморозил несусветную глупость.

— Даже если и так, — сухо сказал он, — то все равно следует найти злоумышленника. Хотя знаешь, братка, я уверен, что это именно Инга. Только ей пришло бы в голову выставить соперницу в неприглядном свете.

Я хотела было сказать, что нет никакого соперничества, и я не претендую на руку и сердце Мартина, но вовремя решила прикусить язык и помолчать. Великий Цетше явился на королевский бал в сопровождении девушки, которая не является ему родственницей — значит, тут наверняка любовь и будущий брак. Никто не выводит в высший свет страны обычных приятельниц или служанок.

На мгновение мне стало холодно, и холод почти сразу же сменился жаром. Я — невеста Мартина Цетше? Невозможно! Но все наверняка именно так и думают — и Инга тоже. Поэтому она и пришла опозорить меня перед всеми. Неужели ты, Мартин, хочешь взять в жены именно это? Ввести в дом Цетше девицу без семьи, манер и приличий?

Гнев ударил в нос, как пузырьки от шампанского. Да, по меркам этого мира я никто и звать меня никак. У меня нет ни богатства, ни родовитой семьи, ни идеальной внешности. Зато я нигде не потеряла свою совесть, вот что важно.

— И что будем делать дальше? — поинтересовалась Адеола. — Мартин, хочу напомнить, что скоро ты начинаешь работу. Академия тебя ждет.

Мартин усмехнулся и снова мягко сжал мою руку.

— Мне кажется, Инга очень скоро себя проявит, — ответил он. — Похоже, ее дела идут не так хорошо, как ей хочется, и она собирается вернуться к бывшему мужу, — по лицу Мартина скользнула тень, словно он сражался с дурными мыслями и тягостными воспоминаниями, но он почти сразу же справился с собой и продолжал: — Пожалуй, мне есть, с чем ее встретить.

* * *

(Мартин)

Адеола уехала домой в половине первого. Огюст остался ночевать в той комнате, которая когда-то давно была нашей детской. Я всегда знал, что если зайду туда и положу руку на светлые обои, то мысленным взглядом прочту те надписи, которые они закрывают. Мы с браткой много писали на обоях, за это нам регулярно попадало от родителей, но карандашные строчки были для нас чем-то важнее игры, за которую могут наказать.

Я проводил Дору до дверей ее комнаты — помнится, здесь жила наша няня Энгва — и вдруг неожиданно для самого себя сказал:

— Останься со мной.

Дора удивленно посмотрела на меня. Коридор озарялся тихим светом маленькой лампы, бросавшей рыжие мазки огня в ее светлые волосы. В глазах Доры едва заметно поблескивало влажное золото недавних слез.

Она была красивой. Очень красивой. И это была не просто красота юной девушки — это было чудо, идущее изнутри, из глубин ее души, настоящее и не зависящее от времени. Оно всегда будет с нами, стоит лишь протянуть руку.

Дора шмыгнула носом и посмотрела на меня с почти детской доверчивостью.

— Хочешь восстановить силы? — спросила она. Я мысленно рассмеялся: ну конечно, для чего бы еще нужны девушки? Только восстанавливать силы. От Доры едва заметно пахло простенькими духами, которые утром принес куафер, и этот тонкий, почти неуловимый запах будил во мне какое-то старое, почти забытое чувство.

Я понимал, что все делаю правильно. Что сейчас все идет так, как нужно нам обоим.

— В каком-то смысле, — улыбнулся я и, взяв Дору за руку, повел к дверям своей комнаты.

За окном шел снег, и комнату наполняло каким-то прозрачным, таинственным светом. Я не стал включать лампу, опасаясь разрушить то волшебство, что сейчас творилось рядом с нами. Бывают такие минуты, когда изначальная магия проникает в мир и наполняет собой каждую его частичку — не упусти эти невесомые мгновения, и тогда счастье тебя не покинет.

— Инга сама не знала, что играет нам на руку, — негромко сказал я. Шнурки домашнего платья Доры были мягкими и тонкими, и достаточно было легонько потянуть за один из них, чтоб ткань платья дрогнула с едва слышным шелестом. — Когда ты упала с весов, я наконец-то понял, что нужно делать.

Дора порывистым движением прижала руки к груди, стараясь удержать платье и не позволить ему стечь на пол с ее тела — но я знал, что в действительности кроется за этим жестом. Желание любить и принадлежать полностью и без остатка. Точно такое же, какое сейчас владело мной.

— И что же нужно? — едва слышно спросила Дора.

— Защищать тебя, — так же тихо ответил я и с невероятной осторожностью, словно Дора была хрупкой фарфоровой статуэткой, привлек ее к себе. — Беречь. Любить.

У Доры оказались очень мягкие и теплые губы, но сама она на какое-то мгновение просто окаменела в моих руках — не ожидала, что я стану ее целовать. Но потом она вздохнула и, прижавшись ко мне всем телом, откликнулась на поцелуй: робко и неумело, но настолько искренне, что мое сердце пропустило удар.

Меня ведь тоже можно было любить. Не за количество денег на счетах, не за происхождение и власть, а просто потому, что я — это я. И сейчас я точно знал, что Дора любит.

— Мартин… — прошептала она, обняв меня чуть ли не испуганно. — Мартин, мы…

— Мы не торопимся, — ответил я. — Мы никуда не торопимся, Дора. Мы все делаем правильно.

Метель усиливалась. Свет уличного фонаря дрожал в ней, словно рыба в сети. Я избавил Дору от платья и сорочки и с прежней осторожностью уложил на кровать. Теплый запах девушки щекотал мне ноздри и заставлял сердце то замирать, то бежать еще быстрее. В ушах шумело. Сейчас, скользя губами по коже Доры, я будто бы становился кем-то другим, не собой.

Давнее, почти забытое чувство накрывало меня с головой, словно соленая волна. Я забыл, что значит быть живым и любить — а теперь вспомнил. Пальцы Доры впивались в мои плечи, словно она хотела одновременно оттолкнуть меня и прижаться сильнее — они обжигали, оставляя огненные отпечатки на коже.

Я никогда не был настолько осторожным и деликатным. Ни с одной женщиной. Сейчас, когда я сжимал Дору в объятиях, она казалась мне настолько хрупкой и нежной, что ее можно было сломать излишне резким движением. Я легко надавил ладонями на ее колени, и она послушно развела ноги, открываясь мне навстречу. Сердце стучало так, словно готовилось разорваться в любую минуту. Дора вздрогнула всем телом, когда я вошел в нее, и закусила губу — но не от боли, я сейчас ловил ее чувства, словно свои, и знал, что в этот миг ей по-настоящему хорошо. Тот внутренний огонь, что разгорался в нас, катился по нашим телам растрепанными лепестками, заставляя двигаться в едином ритме и угадывать желания за мгновение до того, как они возникают. Я целовал Дору, ловя губами скомканное нервное биение ее сердца, и понимал, что наконец-то нашел то, что мне действительно нужно.

Беречь. Любить. Только это было правильным.

Потом, когда все закончилось, мы долго лежали в обнимку. Снег валил и валил, заметая столицу, и Дора негромко сказала:

— Не верится…

— Во что именно? — спросил я, легонько поцеловав ее в щеку. Дора шевельнулась, удобнее устраиваясь в моих руках, и ответила:

— Что все это приключилось с нами.

Я вдруг подумал, что ей стыдно. За то, что она настолько легко рассталась со своей невинностью, за то, что каждое мое движение срывало с ее губ прерывистый стон, за испытанное удовольствие и за то, что настанет утро и все закончится. Сказки всегда заканчиваются с рассветом.

— Тебе не о чем беспокоиться, — сказал я, улыбнувшись. — Я с тобой, я буду с тобой. Все только начинается.

Все мужчины говорят такие вещи своим женщинам. Я знал, что сдержу слово, данное иномирянке зимней ночью.

* * *

Я проснулся в восемь утра: очень рано для того, кто вчера вернулся с бала. Обычно светские леди и джентльмены не открывают глаз раньше полудня. Дора спала — маленькая и хрупкая, она свернулась комочком под одеялом, светлые косы рассыпались по подушке, и во всем ее облике было что-то настолько невинное и чистое, что я в очередной раз залюбовался ею — так любуются произведением искусства или даром природы.

Должно быть, Дора почувствовала мой взгляд, потому что шевельнулась под одеялом и едва слышно вздохнула. Я подхватил пылинку, плывущую по воздуху, напомнил себе сделать пару замечаний слугам по качеству уборки и, подув на нее, превратил в бабочку с нежно-зелеными крыльями. Бабочка сделала несколько кругов над Дорой и сперва опустилась на ее щеку, а затем перепорхнула на раскрытую ладонь и замерла. Дора снова шевельнулась, открыла глаза и, увидев бабочку, улыбнулась и сказала:

— Ой… Какая красивая!

— Доброе утро, — сказал я и, уже почти привычным движением обняв Дору, поцеловал ее и продолжал: — Сегодня я хотел съездить в академию. Вот так, внезапно и без предупреждения — посмотрю, как на это отреагируют. Возможно, увижу что-то интересное. А вечером можно будет, например, сходить в театр.

Дора улыбнулась, и я почувствовал, как исчезло напряжение испуганного зверька, которое наполнило ее сразу после пробуждения. Чего она ждала от меня? Что я, допустим, дам ей по заднице и велю выметаться? Да, пожалуй, это вполне в духе владетельного сеньора, который затащил в постель хорошенькую служанку — но только я не был таким сеньором, да и Дора давно стала не прислугой, а другом.

Стала любимой. Я усмехнулся сам себе, настолько это открытие удивило меня и обрадовало.

— Я была в театре в детстве, — сказала Дора. Бабочка медленно поднялась вверх и села на ее обнаженное плечо. — Давным-давно… Мартин, прости, но мне и правда не верится.

Я удивленно посмотрел на нее, хотя почувствовал, что именно Дора имеет в виду.

— То есть?

— Что мы вместе, — откликнулась Дора. — Что ты хочешь все продолжать, хотя я тебе и не пара. Вот это и есть настоящее волшебство, это в самом деле невероятно.

Я усмехнулся и ответил:

— Глупенькая. Я всегда делал только то, что считал нужным. И любил тех, кого хотел любить. И если я хочу любить тебя, иномирянка Дора, то я буду это делать. Что еще тебе растолковать до завтрака?

Дора улыбнулась, и в этой улыбке не было ничего, кроме спокойствия и легкого, почти невесомого душевного тепла.

— Ничего, — ответила она. — Я услышала все, что хотела.

Но спокойно позавтракать нам не дали. Стоило нам сесть за стол, как в столовую вошел домоправитель и, поклонившись, произнес:

— Милорд, к вам гостья.

Ложка Доры едва слышно звякнула, опустившись на тарелку. Огюст даже кашлянул от изумления и произнес:

— Невиданная наглость.

Да, все мы сразу поняли, что это за гостья. Внемли, стою и стучу у порога твоего — Инга воспитывалась в очень верующей семье, и ей вполне подходила эта фраза.

— Набралась же наглости, — продолжал было Огюст. Я отложил салфетку и поднялся.

— Все-таки поговорю с ней.

Лицо Доры болезненно дрогнуло, словно она всеми силами старалась сдержать подступающие слезы и не справлялась.

— Не ходи, — сказала она, и Огюст тотчас же промолвил:

— Не стоит, братка.

— Я не прячусь от своих бед, — сказал я, давая понять, что со мной не стоит спорить. Рано или поздно мы бы все равно встретились с Ингой, так зачем откладывать неизбежное…

Спорить никто не стал, только Дора посмотрела так, словно я шел на войну.

В каком-то смысле так и было. Я старался сохранять спокойствие, но возле открытых дверей в гостиную мной овладела какая-то тягучая тоска, и мир посерел — так бывает на старых кладбищах, где под корнями деревьев прячутся надгробия, за которыми таится угрюмое древнее зло.

Впрочем, Инга ничем не напоминала чудовищ — изящная молодая женщина в дорогом платье поднялась навстречу мне из кресла, и мягкий голос, похожий на журчание тихого ручейка в траве, произнес:

— Мартин. Рада видеть тебя живым и здоровым.

Этикет требовал подойти к даме и поцеловать ей руку. Напомнив себе о том, что в траве прячутся не только ручейки, но и змеи, я сел на диван и, сцепив пальцы на колене, поинтересовался:

— У тебя хватило ума и совести прийти сюда?

Инга одарила меня белозубой улыбкой и опустилась в кресло. Стройная, легкая, она была похожа на туго натянутую струну. Коснись — и будет музыка. Или полетит стрела. Я против воли вспомнил тепло и запах ее кожи, волосы, рассыпанные по подушке, гибкое тело, которое извивалось подо мной, задыхаясь от страсти, и голос, умолявший: еще, Мартин, еще… Это была тяжелая страсть, помрачающая рассудок, и Инга прекрасно понимала, какое впечатление сейчас производит на меня. Она нисколько не изменилась.

— А что не так? — ответила она вопросом на вопрос. — Я рада, что ты жив. Я рада, что ты проснулся. Мартин, я хотела обсудить с тобой вчерашнее происшествие на балу.

Я криво усмехнулся и махнул рукой.

— Говори.

Инга отдала мне короткий поклон.

— Разумеется, ты понимаешь, что я не имею никакого отношения к этому бесчинству, — промолвила Инга тоном оскорбленной добродетели. — Полиция пришла ко мне рано утром, удовлетворилась моим алиби, но я решила все-таки поговорить с тобой лично. Я не покушалась на твою невесту, Мартин. Вчера я была в опере, давали «Волшебную скрипку», — рука Инги нырнула в сумочку, усеянную мелкими камешками, и вынула цветной лист программы. — Это, конечно, не аргумент. Но меня видели в моей ложе в течение всего вечера. После этого я отправилась в ресторан «Альмерта», как ты помнишь, он располагается напротив здания оперы.

Инга умолкла и посмотрела на меня со странной смесью торжества и обиды. «Я не покушалась на твою невесту», — звучало эхом. Моя невеста. Ну и что?

— Я тебе не верю, — равнодушно сказал я, и видит Бог, это равнодушие стоило мне невероятных усилий. — Просто потому, что знаю, как именно строится морок. В нем были твои следы, Инга. Кто бы это ни сделал, он работал по твоей просьбе и с твоим непосредственным участием.

Следов там, конечно, не было, я блефовал напропалую. Все произошло настолько быстро, что никто бы не успел считать ауру наведенного морока. Инга даже бровью не повела.

— Мне жаль, Мартин, — сказала она. — Я помню, что Цетше всегда очень глубоко переживают прилюдный позор.

— Нельзя переживать то, чего нет, — парировал я. — Ты хотела убить меня, Инга. Именно твое заклинание погрузило меня в тот сон. Я все знаю, и если ты еще раз появишься здесь, то я дам ход этому делу.

Я снова блефовал. Снимок с заклинанием был сожжен, мне нечем было доказать вину бывшей жены. Сейчас она смотрела на меня с таким сладким соблазном в глубине потемневших глаз, что я снова почувствовал знобящее неудобство. Женщину, которая сидела в кресле, нельзя было не желать.

— Бедный, бедный Мартин, — вздохнула Инга и поднялась: словно солнечный луч разрубил комнату. — Мне очень жаль. Надеюсь, она действительно хорошая девушка и сможет сделать тебя счастливым. Хотя…

Я невольно поднялся навстречу. На мгновение меня остро кольнуло болью по несбывшемуся. Если бы она не желала моей смерти, если бы она не предавала! Инга погладила меня по щеке и с улыбкой сказала:

— Я не приду, если ты не хочешь. Но ты знаешь, где я живу. Приходи.

— Мне незачем приходить, — резко ответил я. По губам Инги скользнула очаровательная улыбка.

— Посмотрим, — сказала она. — Посмотрим.

* * *

Вернувшись в столовую, я невольно заметил, что ни Огюст, ни Дора так и не прикоснулись к завтраку. Когда я вошел, Дора оторвалась от омлета, который до этого машинально ковыряла двузубой вилкой, и взглянула мне в лицо, словно хотела найти в нем ответы на свои незаданные вопросы.

Наверняка она думала, что я, столкнувшись лицом к лицу со своей бывшей любовью, вспомню все то хорошее, что когда-то было между нами, и рухну в знакомый соблазн. Именно на это и рассчитывала Инга. Кто знает, если бы не тот дагерротипический снимок… Впрочем, нет. Инга сделала свой выбор, когда захотела моей смерти, а я сделал свой.

— Что она сказала, братка? — осведомился Огюст. Дора шмыгнула носом и опустила взгляд в тарелку. Я понимал ее теперешнее настроение. Когда после ночи любви вдруг появляется та, которая считает тебя соперницей — что ж, тут нечему радоваться. Я вспомнил, как Инга назвала Дору моей невестой, и вновь почувствовал укол гнева.

— Почти слово в слово то, что мы предположили вчера, — я взял чашку кофе и вдруг понял, что ничего не хочу. Ни завтрака, ни новой работы, ни кого-то рядом. Ощущение нарастающей внутренней пустоты было глубоким и знобящим. — У нее есть алиби, которое может подтвердить множество людей. Была в театре, потом в ресторане. Какой-то негодяй использовал ее образ в своих гнусных целях.

Огюст усмехнулся. Дора посмотрела на меня, и я ободряюще ей улыбнулся: все в порядке, тебе не о чем волноваться.

— Кто бы мог подумать, да? Обвиняют порядочную женщину, — Огюст отодвинул тарелку и откинулся на спинку стула. Аппетита в нашей компании не было ни у кого. — Что ты ей на это ответил?

— Что знаю о том, как она хотела меня убить, — ответил я. Все это было похоже на легочный жабс, которым я однажды болел в детстве: мир кажется угрюмым и серым, и деваться тебе некуда. — И что если она снова появится в моем доме, то я дам делу ход. Впрочем, это ее не напугало.

— Еще бы, — усмехнулась Дора. — Она ничего не боится, насколько я понимаю. Наглость второе счастье.

Я лишь кивнул. Прекрасная пословица.

— Но что, если она права? — предположил я. Дора и Огюст посмотрели на меня с одинаковым растерянным выражением, и я объяснил: — Если в том, что случилось вчера, действительно принял участие кто-то другой? Тот, кто знает нашу историю, и тот, кто, возможно, помогал Инге раньше.

Огюст поднялся из-за стола и, подойдя ко мне, демонстративно положил руку мне на лоб. Конечно, такие вещи можно говорить только в бреду. Но я прекрасно понимал, что мне сейчас нужно трезво оценивать любую, даже самую невероятную ситуацию. И если у меня есть еще один недоброжелатель, то лучше узнать о нем как можно раньше. Но Огюст и Дора, конечно, уверены, что Инга меня очаровала.

— Братка, ты хорошо себя чувствуешь? — поинтересовался Огюст. — Голова не болит?

— Нет, — хмуро ответил я и посмотрел на Дору: она по-прежнему выглядела удивленной и обиженной. — И Инга меня не очаровала, если вы об этом. У нее нет надо мной власти, мое сердце занято другой женщиной, и если вы…

Дора улыбнулась, и эта улыбка была как солнечный луч, широкий и ясный, который скользнул по ее лицу и озарил душу до краешка. Она услышала то, что хотела услышать и наконец-то поверила в мою искренность.

Я не лгал, называя ее любимой. И не собирался брать свои слова обратно. Как бы ни старалась Инга, у нее больше не было власти.

— По идее, она сама не смогла бы составить настолько сильное заклинание, — Огюст довольно улыбнулся и, вернувшись за стол, взял в руку колокольчик, давая слугам сигнал, что пора нести десерт. — Пусть она и волшебница, но очень слабенькая. Кто-то наверняка помог ей.

Я кивнул, признавая его правоту. Снимок с заклинанием сгорел, но я помнил изящный рисунок магических линий, который скрывался в бумаге и жалил, стоило к нему прикоснуться. Возможно, Инге помогал кто-то из академии чародейства и волшебства — пожалуй, стоит поговорить с Бруно по этому поводу.

— После завтрака я собирался в академию, — сказал я после того, как принесли десерт: золотые половинки персиков в меду. — Надеюсь, Бруно сегодня там, он наверняка даст мне какой-то совет насчет всего этого…

Дора чуть ли не с мольбой посмотрела на меня и спросила:

— Можно, я поеду с тобой?

— Нет, — ответил я тем тоном, который обычно не оставлял простора для толкований. Никто не водит на работу жен, любовниц и подруг. — Тебе лучше остаться дома, Дора. Мои нынешние коллеги не поймут твоего присутствия.

Мне сейчас нужна была поддержка тех магов академии, которые мыслили здраво и непредвзято, а не новые сплетни по поводу того, что Мартин Цетше всюду водит свою фаворитку. Дора не стала спорить — спокойно кивнула, признав мою правоту, и сказала:

— Хорошо, как скажешь. Я найду себе занятие.

В этом я не сомневался. Огюст опустошил креманку с персиками и сказал:

— Я сегодня собираюсь к новому выводку. Дора, если хочешь, поехали со мной. Посмотришь, как вылупляются драконы. Хочешь?

— Ничего себе! — воскликнула Дора. Теперь на ее лице была лишь чистая, почти детская радость. — Конечно, хочу!

Если бы я только знал, чем кончится для нее это приключение, то просто взял бы и запер Дору в особняке.

Но я не знал.

Глава 7

(Дора)

Кладка драконьих яиц находилась в особом отсеке фермы. Огюст быстрым шагом прошел в большой зал с высоким потолком и, завязывая за спиной тяжелый кожаный фартук, быстро спросил помощника:

— Первые трещины есть?

— Нет, милорд, — угрюмо ответил помощник и добавил: — Авга волнуется.

— Я бы тоже волновался, — сказал Огюст. Помощник протянул мне фартук, и я спросила, указав вперед, на большие серебристые емкости:

— Там яйца, да?

— Да, — кивнул Огюст и, подхватив из ближайшего бочонка кусище мяса, поднял голову к потолку: — А там мама.

Сверху донеслось шипение, и я увидела дракониху: светло-зеленая, небольшая в сравнении с ездовыми драконами, она ерзала на насесте и нервничала, выпуская из ноздрей струйки пара. «Должно быть, это ее первая кладка», — подумала я, и Огюст позвал, подняв руку с мясом:

— Авга! Авга, девочка моя хорошая! Ты ела?

Дракониха фыркнула и, развернув крылья, медленно слетела с насеста. Выхватив мясо, она проглотила кусок, нервно дернув длинной позолоченной шеей, и вернулась на прежнее место. Шипение, клокотавшее в ее горле, постепенно улеглось.

— Умница моя! — одобрительно улыбнулся Огюст и сказал: — Ну вот, теперь мы можем подойти к яйцам.

Серебряные контейнеры для яиц были наполнены густой прозрачной жидкостью. Сами яйца были самыми обычными — белыми с редкой россыпью зеленых искорок по скорлупе. Чем дольше я смотрела на них, тем увереннее видела свернувшиеся темные тени под скорлупой — крошечные драконы дремали, ожидая незримого удара, который заставит их пробудиться. Я смотрела на них, пытаясь отвлечься, но могла думать только о минувшей ночи и недавнем утре.

Мартин назвал меня любимой. Когда я вспоминала об этом, то, кажется, переставала дышать, и все чувства и мысли во мне замирали. Мне было одновременно и очень хорошо, и очень страшно. Ночью мы с Мартином на какое-то время действительно стали едины — наши мысли, чувства, желания слились, сделав нас настоящими. Сделав нас любящими. Если это действительно любовь, то…

Я была одновременно счастливой и несчастной.

— Им уже пора вылупиться, да? — спросила я, в очередной раз пытаясь отвлечься от мыслей о том, как Мартин вчера целовал меня — то легко, почти невесомо, то грубо и обжигающе.

— Уже три дня, как пора, — хмуро ответил Огюст. — Авга очень переживает, почти не ест. Ты ей понравилась, иначе она не взяла бы мясо.

Я улыбнулась и развела руками. Никогда не думала, что придусь по душе драконихе.

По жидкости в ближайшей к нам емкости прошла волна, и Авга тоненько закричала под потолком и ринулась вниз — пролетев над нами, она едва не перевернула кладку, почти задев ее длинным тонким хвостом, и опустилась на пол рядом с нами. Грациозная во время полета, сейчас, на земле, дракониха была большой и нескладной. Уткнувшись мордой в край емкости с яйцом, она зачарованно смотрела, как по белой поверхности бежит тонкая, едва заметная трещинка, и едва слышно пела. Это тихое журчание могло быть только песней.

— Умница моя, милая моя девочка, — приговаривал Огюст, поглаживая шипастую голову драконихи. — Вот видишь, он уже идет к нам. Все будет хорошо.

Послышался негромкий писк, и яйцо вздрогнуло — по нему пробежали трещины, и писк усилился. Дракониха ударила крыльями и, опустив нос к емкости, издала мелодичную трель. Яйцо содрогнулось, и от него откололась сразу половина скорлупы: Огюст тотчас же отбросил ее в сторону, и жидкость, в которой плавало яйцо, стала убывать. Крошечный темно-зеленый дракончик извивался, шипел и выплевывал струйки пара; Авга трепетно взяла его в пасть и с прежним мелодичным журчанием улетела вверх, на свой насест.

— Слава Богу, — выдохнул Огюст. — Первый пошел, сейчас за ним и остальные подтянутся.

— А что она там делает? — спросила я, глядя, как дракониха возится на насесте. Огюст прищурился, рассматривая Авгу, а потом отметил:

— Запечатляет и готовится кормить, — ответил он. — Сейчас отрыгнет немного мяса и покормит. Теперь мы тоже можем пойти отдохнуть — второй появится через пару часов.

Мы вышли в коридор, и я поняла, что дрожу от чего-то, похожего на возбуждение и страх. Рождение дракона было настоящим чудом, и лишь теперь я до конца почувствовала все его очарование. Мир был наполнен волшебством, и я, дотронувшись до него, наконец-то стала в нем своей. Огюст заметил, что я улыбаюсь, и сказал:

— С драконами всегда так. Я полюбил их только тогда, когда увидел появление из яйца. А братка полюбил тебя, когда проснулся. Понимаешь, о чем я?

Я удивленно посмотрела на него — Огюст улыбался доброжелательно и чуть лукаво.

— Чтоб понять, что тебе нужно на самом деле, надо проснуться, — произнес он, видя, что я не тороплюсь отвечать. — Отвергнуть предрассудки, сословные глупости, всю эту мишуру, которая мешает жить. Я рад, что Мартин это наконец-то сделал. И рад, что ты войдешь в нашу семью.

Мне показалось, что по щекам мазнуло пламенем, и я прижала ладони к покрасневшему лицу. Хотелось сказать, что Огюст торопит события, что Мартин не делал мне никаких предложений, что я еще не выхожу за него замуж. Все это было слишком неожиданно и…

Я не успела додумать и договорить. Плечи обожгло ударом, воздух хлестнул по лицу, и в следующий миг я увидела Огюста — крошечного, похожего на игрушку. Он что-то кричал, ферма становилась все меньше и меньше, уплывая куда-то вниз, а над головой размеренно хлопали тяжелые крылья, и изогнутые когти, державшие меня, казалось, говорили: только дернись. Нарежем порционными кусочками.

Кажется, я закричала, и ветер сорвал мой крик с губ и унес куда-то за облака.

* * *

…у Мартина были очень сильные и нежные пальцы — сейчас, когда они плавно скользили по моему телу, я чувствовала себя натянутой струной удивительного музыкального инструмента. Припухшие от поцелуев губы горели, словно обожженные, легкие наполнялись огнем, и я знала, что не выдержу, что сейчас вспыхну от нарастающего наслаждения. Казалось, что по позвоночнику медленно стекает струйка теплого меда — там, где только что прошлись пальцы Мартина. И я закусывала губу, чтоб не кричать, и все-таки не удерживала крика. Вот Мартин проник в меня осторожно и мягко, заполнив до краешка, и тотчас же отпрянул назад, не давая мне привыкнуть к нему, и я, ведомая каким-то древним, внутренним чутьем, подалась ему навстречу, не желая терять тот зарождающийся ритм, который сплавлял нас в единое целое, который и был любовью…

Кругом было темно — настолько, что я на мгновение испугалась, что ослепла. Но потом во тьме проявились очертания предметов, и я увидела, что нахожусь в какой-то захламленной комнате. Единственным источником света здесь было крошечное окно наверху, почти под потолком. Я потерла ладонями по щекам, тряхнула головой — надо было взять себя в руки, не поддаваться панике и попробовать найти выход.

Плечи, которые сжимали когтистые лапы, нещадно болели, а лицо до сих пор горело от ветра. Я вытянула руку, чтоб ни на что не наткнуться, и медленно двинулась вдоль стены. Обойду помещение по периметру, найду дверь и попробую выйти. В ушах до сих пор гремело хлопанье огромных птичьих крыльев — чудовище, которое притащило меня сюда, по размерам не уступало дракону. И Огюст не испугался, и даже выстрелил — как раз в ту минуту, когда в небе расцвело сиреневое марево, и птица рухнула в него с торжествующим воплем.

Значит, Мартин был прав — у Инги есть сообщники. Я не сомневалась в том, что именно она приложила руку к моему похищению. Несомненным плюсом всей ситуации было то, что я пока нужна была своим похитителям живой — значит, надо подумать, как все это обернуть себе на пользу.

Но зачем вообще меня похищать? Я все-таки наткнулась коленом на что-то острое и сдавленно зашипела от боли. Разумеется, чтобы как-то повлиять на Мартина, допустим, заставив его что-то сделать. И похитители наверняка были на балу — видели нас вместе и поняли, что теперь я не просто няня для волшебника или помощница. Ни помощницу, ни няню не станут брать на королевский бал — значит, я намного важнее. Значит, я…

Я остановилась и снова дотронулась до покрасневших щек. Меня считают невестой Мартина. И Инга, разумеется, в ярости. Возможно, она надеялась на то, что старая любовь не ржавеет, и у нее получится снова обвести Мартина вокруг пальца. Прикинется невинной жертвой злодеев, пустит в ход привычное очарование, и бывший муж станет нынешним. Господи, Мартин! Что с ним сейчас!

Пальцы, которыми я вела по стене, уткнулись во что-то изогнутое, что вполне могло быть дверной ручкой. Я надавила на нее и услышала щелчок: в ту же минуту справа открылся темный проем, и в лицо мне повеяло свежим воздухом.

То есть, меня похитили и даже не заперли? Некоторое время я стояла неподвижно. Считать окружающих идиотами — очень вредная привычка, которой у меня не было. Наверняка за дверью есть что-то как минимум неприятное…

И все-таки я потянула дверь на себя.

Зимний ветер, ударивший в лицо, на мгновение лишил меня возможности дышать. Кругом была звездная ночь, я стояла в пустоте, и прямо передо мной раскинулся огромный город, полный огней и света. Кажется, я закричала и захлебнулась криком. Можно было ошибиться, где угодно и как угодно — но я ни с чем бы не перепутала Московский Кремль и рубиновые звезды на башнях.

Это был мой мир. Мой. Просто сделать шаг, рухнуть в зимнюю ночь и вернуться домой — как же легко и просто! Должно быть, именно поэтому дверь была открыта, и похитители решили обойтись без охраны.

Москва лежала внизу огромной яркой звездой. Надо было просто сделать шаг и вернуться. Мартин Цетше сомневался в том, что умеет открывать врата между мирами, а те, кто похитил меня, смогли это сделать. Вот она, Москва. Всего лишь шаг вперед.

Я стиснула пальцы на ручке двери так сильно, что руку пронзило болью. Ветер, что бил мне в лицо, был знакомым ветром моего мира, он пах снегом, машинами, огромными городами и самолетами, он пах всем, что я потеряла, когда нагнулась за оранжевой купюрой среди листвы.

«Ты вернешься?» — едва слышно спросил город, лежавший внизу, и будто бы протянул мне руку — оставалось только взять ее и шагнуть вперед.

— Нет, — ответила я. — Здесь Мартин, я его люблю и не оставлю.

Порыв ветра был настолько резким и тяжелым, что меня буквально вбросило обратно в комнату. Рука онемела от боли и обвисла плетью, я наткнулась на что-то тяжелое, и меня протащило по полу, сбивая какие-то вещи моим телом. Дверь с грохотом захлопнулась, и мне почудилось, что откуда-то издалека доносятся отвратительные голоса — они захлебывались проклятиями и визгливым хохотом. Из-за двери донесся раскат грома, и стало тихо.

А была ли Москва на самом деле? Или же на меня просто наслали морок, и я, шагнув к своему миру, например, сорвалась бы в пропасть… Поди знай.

В любом случае, это была моя победа.

Я поднялась на ноги и тотчас же наткнулась на что-то мягкое, покрытое пушистой струящейся тканью. Диван и одеяло — ну и замечательно. Наступит утро, здесь станет светлее, и тогда можно будет что-то решать.

Я опустилась на диван, накрылась одеялом и рухнула в темный сон без сновидений.

* * *

Меня разбудило знакомое бормотание. Открыв глаза, я увидела, что снаружи наступило утро, и серый свет лениво озаряет огромный зал, заваленный самым разным хламом. Удивительно, как я вчера смогла пробраться к дверям и не переломать ноги, наткнувшись, допустим, на тот растрескавшийся комод, который вывалил черные пасти ящиков так, словно собирался отобедать мною.

— Я от дедушки ушел, и от бабушки ушел, и отсюда тоже уйду, — хмуро бубнили откуда-то с пола. — Холодина, сил нет. Сволочи. Уйду от вас, надоели.

Заглянув за спинку дивана, я увидела грязное блюдо, по которому лениво бегал такой же грязный и растрепанный колобок: от него едва заметно веяло теплом, колобок зевал и периодически останавливался и ерзал по тарелке, почесывая брюшко. Значит, похитители озадачились тем, чтоб я не замерзла ночью — получается, я нужна им живой и здоровой.

Что сейчас с Мартином и Огюстом? Если они живы, то наверняка ищут меня, в этом не было сомнений. Я поднялась с дивана и медленно направилась к знакомой двери — интересно, увижу ли я снова Москву, уже утреннюю, если открою ее?

Других выходов все равно не было. Вряд ли птица забросила меня в то крошечное окошко, в которое сейчас влетали редкие снежинки. Окончательно собравшись с духом, я нажала на ручку, и дверь открылась — за ней был темный коридор, скупо озаренный светом маленькой лампы.

Значит, вчерашнее видение было всего лишь мороком. Впрочем, даже если бы Москва, которая открылась передо мной, оказалась настоящей, я все равно бы сделала тот же самый выбор. Мартин назвал меня любимой, я любила его и не хотела потерять. Мир магии и чудес теперь стал моим домом, и я хотела, чтоб так и было дальше.

Я вышла в коридор, закрыла за собой дверь, и бормотание колобка стихло. Коридор уходил далеко вперед и таял в сумраке, но когда я прошла достаточно далеко, чтоб погрузиться во тьму, на стене вспыхнула еще одна маленькая лампа. Должно быть, они реагировали на движение — вот и хорошо, так я пойму, что кто-то приближается ко мне.

Я шла недолго. Спустя четверть часа коридор вывел меня к уже знакомой двери. Открыв ее, я увидела тот самый заваленный хламом зал, который покинула меньше часа назад. Колобок по-прежнему что-то бормотал, лениво нарезая круги по тарелке.

Странное место. Поэтому и охрана не нужна — бежать-то мне некуда. Я снова зашла в зал, угрюмо устроилась на диване и подумала, что мои похитители решили держать меня на сухом и голодном пайке. Вряд ли я долго протяну здесь без воды и пищи…

А что, если меня похитили не потому, что считают невестой Мартина, а потому, что невинная дева придавала ему дополнительные силы? Хотя я уже утратила невинность, но откуда бы об этом знать злоумышленникам?

В зале стало светлее — за стенами поднималось солнце. Тонкий одинокий лучик упал в окно и, соскользнув по стене, заиграл на старинном пыльном зеркале. Хорошо, что я не наткнулась на него впотьмах со всех сил и не разбила — меня бы обязательно изувечило осколками. В зеркальной глубине что-то ожило и шевельнулось, словно рыба проплыла в толще воды, неторопливо размышляя, надо ли ей на поверхность, или лучше взять и нырнуть во тьму.

Как зачарованная, я медленно приблизилась к зеркалу. Мое лицо в отражении казалось лицом незнакомки: я никогда не встречала эту растрепанную светловолосую женщину, которая смотрела на меня со страхом и надеждой.

Отражение наполнилось светом и размазалось, стертое невидимой рукой. Я увидела просторный зал, заставленный бесчисленным количеством книжных шкафов. На стенах красовались явно старинные портреты, страшные черепа животных с витыми рогами и кривые сабли, которые видели не одну битву. По залу бродил Мартин — растерянный и бледный, он то приближался к книжным полкам и рылся в книгах, то принимался перебирать какие-то листки бумаги в огромном ящике.

— Мартин! — закричала я и хлопнула по зеркалу. — Мартин, я здесь! Мартин!

Он не откликнулся — мы были в разных пластах реальности, и Мартин не слышал меня, но я продолжала шептать его имя. Я смотрела на Мартина, не в силах оторвать от него взгляда. Он был хмур, от всей его угловатой фигуры веяло такой решительностью и отчаянием, что мне становилось холодно. Очередная книга вернулась на полку, и Мартин опустился прямо на пол и устало зарылся пальцами в растрепанные волосы. Он искал ответ и не нашел его.

— Мартин… — прошептала я с теплом и любовью. Он искал способ найти меня, он хотел, чтоб я была рядом, он делал все возможное для моего спасения — я чувствовала это. Сейчас, глядя в волшебное зеркало, я твердо знала, что Мартин не лгал, называя меня любимой.

В зале появился Огюст — такой же растрепанный и встревоженный, он сел на пол рядом с братом и что-то сказал. Лицо Мартина дрогнуло, искаженное болезненной гримасой, и он устало махнул рукой и что-то ответил. Огюст понимающе кивнул, обнял Мартина и, продолжая говорить, помог ему подняться.

— Я жива, — промолвила я, понимая, что говорить бессмысленно, они меня не услышат. — Я жива. Не бойтесь за меня.

Мартин и Огюст медленно вышли из зала, и зеркало дрогнуло, стирая картинку. Вскоре я снова видела свое отражение: бледную светловолосую девушку, чье сердце сейчас рвалось на части от горя и надежды.

* * *

Спустя два часа сидения перед зеркалом я поняла, что больше оно ничего не покажет, и расстроилась до глубины души. Добраться до окошка под потолком и посмотреть, где я нахожусь, было невозможно, день медленно подбирался к середине, и я понимала, что очень скоро зал снова погрузится в темноту. Единственным живым существом здесь был колобок, который крутился по тарелке и нецензурно описывал свою незавидную судьбу.

Но Мартин и Огюст ищут меня — и обязательно найдут. Надежда не позволяла мне опустить руки.

— Что ж, — сказала я вслух, — пока светло, надо осмотреться.

Я планировала найти что-нибудь полезное, вроде одеял или лампы, но за время поиска не нашла ничего такого, что можно было бы использовать для побега или хоть какого-то уюта. Похитители снабдили меня обогревательным колобком, и на этом их забота закончилась. Вздохнув, я подошла к зеркалу и задумчиво погладила тяжелую бронзовую раму.

Как там было у Пушкина?

— Свет мой, зеркальце, скажи, — негромко промолвила я, — да всю правду доложи. Я ль на свете всех милее, всех румяней и белее?

Темная глубина, в которой плавало мое отражение, содрогнулась, и по зеркальной глади закружился водоворот. Я вскрикнула от неожиданности, отшатнулась от зеркала и увидела, как стеклянная поверхность складывается в карикатурное подобие лица.

— Ты, царевна, всех милее, — услышала я негромкий, чуть хриплый голос, — всех прекрасней и белее.

Некоторое время я зачарованно рассматривала зеркальное лицо: грубо вылепленные веки, нос картошкой, небрежно прорезанный рот — а затем сказала максимально вежливо:

— Здравствуйте!

Губы зеркала дрогнули, и я услышала:

— Какое вежливое дитя! Здравствуй, пленница!

Да уж, пленница в странном месте… Я подошла к зеркалу поближе — ведь не укусит оно меня! — и спросила:

— Вы ведь волшебное зеркало, да?

Послышался негромкий смешок.

— Да, дитя, я волшебное зеркало. Одно из девяти великих зеркал.

— А вы знаете, что это за место? — продолжала я. Веки зеркального лица дрогнули, открылись глаза, и я почувствовала, как от страха немеют ноги, а в животе становится холодно. Золотой взгляд был томительным и жутким.

— Да, — ответило зеркало. — Это изнанка мира, дитя. Ты будешь здесь до тех пор, пока это место не вывернут.

Мне захотелось схватиться за голову. Алиса в стране чудес, не иначе.

— Скажите, пожалуйста, а когда это произойдет? — поинтересовалась я. Зеркало негромко рассмеялось.

— У тебя хорошие манеры, пленница, — сказало оно. — Полагаю, тебя освободят после смерти твоего мага.

Мартина хотят убить! Я с трудом сдержала крик. Впрочем, это и так было понятно — Инга не затеяла бы такую опасную игру просто так, от скуки.

— Или же не освободят, — продолжало зеркало. — Зачем ты тогда?

— Умру тут от голода, — вздохнула я. — Этим все и закончится.

Зеркало рассмеялось так, словно у меня получилась очень удачная шутка.

— Видишь вот тот комод? — спросило оно. — В верхнем ящике лежит платок, достань его.

Я послушно подошла к комоду, с трудом вытянула нужный ящик и достала старый дырявый носовой платок. Я уже его видела во время поисков — ничего интересного.

— И что с ним делать? — поинтересовалась я.

— Такие платки испокон веков использовали путешественники, — ответило зеркало. — Встряхни и скажи: «Пожалуйста, обед!»

Я недоверчиво посмотрела сперва на зеркало, а затем на платок в своей руке. Грязный и мятый, он почти рассыпался в пальцах от старости. И этот кусочек ткани — артефакт? Впрочем, а что я теряю? Я взмахнула платком и сказала со всей возможной вежливостью:

— Пожалуйста, обед!

Платок ожил в моих пальцах — по ткани пробежали серебристые искры, платок вырвался из моей руки и, проплыв по воздуху, опустился на пол. Я увидела, что он увеличился до размеров скатерти, а дырявая и трухлявая ткань стала новой и чистой. Еще мгновение — и по скатерти поскакали белоснежные фарфоровые тарелки с легким голубым узором, а на тарелках был самый настоящий обед! Вот прибежала супница с ароматным куриным супом, вот на одной из тарелок появились жареные ломтики картофеля, на второй раскрылся пасьянс из тонко нарезанных сыров, а на третьей возникла груда мелких помидоров, огурчиков и перцев. Вот важно возникло блюдо, на котором красовались три шампура с ароматным дымящимся шашлыком, а вот прибежали графинчики с вином, водой и соком. Я с восторгом смотрела на это пиршество и знала, что обязательно заберу с собой этот платочек-самобранку. Пригодится.

— Приятного аппетита, — улыбнулось зеркало. Похоже, его забавляло то, как я выгляжу и веду себя. Я подтянула к скатерти трехногий стул, села и спросила:

— А вы ко мне присоединитесь?

По зеркальному лицу пробежала волна, словно мое предложение застало его врасплох. Я смутилась. Неужели я умудрилась как-то обидеть его?

— Что-то не так? — спросила я с искренней тревогой.

— Нет, — ответило зеркало чуть ли не смущенно. — Просто прежде никто не предлагал мне пообедать. Спасибо, дитя, ты очень добра.

Я тоже смутилась.

— Попробуете? — я взяла один из шампуров и продемонстрировала зеркалу аккуратные куски сочного мяса. Невидимый повар приготовил их по всем правилам, так, что от соблазнительного запаха сводило живот и хотелось только одного: откусить еще один кусочек. Зеркало усмехнулось и приоткрыло рот.

— Ну… давай попробуем.

Я осторожно сняла с шампура кусок мяса и аккуратно просунула его в ледяные зеркальные губы. Сначала ничего не происходило, а потом вокруг рамы закружились сиреневые искорки, и зеркало воскликнуло:

— Удивительно! Со мной никогда не было ничего подобного! Можно еще кусочек?

Я взяла помидор и добавила его к новому куску шашлыка. Зеркало довольно прикрыло глаза, и я заметила, что черты его лица стали тоньше, словно по ним бегло прошелся резец невидимого скульптора. Появились брови, вокруг глаз пролегли мелкие морщинки, нос сделался острее, и под ним легла ямка к губе, будто кто-то положил туда палец и сказал: Тс-с-с! Серебристая муть стала наполняться цветом — теперь из зеркала выступало вполне живое лицо. Съев кусок шашлыка, я предложила:

— Может быть, вина?

Зеркало рассмеялось. Над высоким лбом завилась прядь темных волос: молодое мужское лицо, которое сейчас смотрело на меня карими глазами, было вполне привлекательным.

— Лучше воды. Там ведь есть вода?

— Есть, — налив воды в высокий хрустальный бокал, я подошла к зеркалу и несколько минут держала бокал, давая ему напиться. Лицо дрогнуло, отстранилось и сказало:

— Отойди на пару шагов. Я попробую вылезти.

Я послушно отошла в сторону. Над рамой задымилось бледно-голубое облако, и я увидела руки, унизанные перстнями, которые цепко схватились за бронзу. Вот показались и остроносые ботинки на длинных ногах, мелькнула расшитая золотыми нитями ткань, и из рамы на пол спрыгнул молодой человек в старинном костюме. Облако, окружавшее зеркало, растаяло, и в раме вновь появилось знакомое отражение зала.

— Невероятно! — воскликнула я. Молодой человек сел прямо на пол и придвинул к себе тарелку с картошкой.

— Обитатель зеркала может выйти в мир, — сообщил он. — Но только если его поддержит чужая добрая воля. Честно говоря, я этого не ожидал.

— Почему же? — спросила я, сев в кресло и снова взявшись за шашлык.

— Потому что в последний раз это было около двух тысяч лет назад, — с печалью сообщил мой визави. — В мире мало добрых намерений, увы. Кстати, меня зовут Аврелий.

— А я Дора, — представилась я. Меня, конечно, удивляло ожившее зеркало — и в то же время не удивляло. Когда живешь в мире чудес, то постепенно привыкаешь к тому, что из-за угла может появиться очередное чудо.

— Значит, ты летала в когтях птицы Гроох, — Аврелий смахнул с губы каплю соуса и похлопал по краю скатерти: на ней тотчас же возникла тарелка с полупрозрачными розовыми ломтями соленой рыбы. Чуть позже появилась еще одна тарелка, наполненная яйцами с икрой. Я сглотнула слюну — в моем заточении есть и плюсы!

— Да, летала, — вздохнула я, вспомнив крылатое чудовище, которое несло меня по воздуху, почти протыкая плечи когтищами. — Откуда ты знаешь?

— Только птица Гроох может пролететь за изнанку мира, — объяснил Аврелий, придвигая поближе тарелку с яйцами. — Я чувствую в тебе ветер иных краев. Ты иномирянка?

Я кивнула и ответила:

— Да. Когда-то была рабыней, как и все иномиряне.

— Иногда птицы Гроох залетают и в другие миры, — сообщил Аврелий. — Но они никому не рассказывают о том, что там видели. Никому, кроме своих хозяев.

— Я и не сомневалась, что у той птицы есть хозяева, — сказала я. — Она притащила меня сюда не просто так.

— Птица Гроох подчиняется только могущественному волшебнику, — произнес Аврелий. — Кто самый сильный маг в окружении твоего колдуна?

Я задумчиво покрутила в пальцах двузубую вилку. На память невольно приходил Бруно — однако я не могла допустить и мысли о том, что он может участвовать в заговоре против Мартина. Бруно казался мне искренним и верным другом.

Хотя знаю ли я людей на самом деле?

— Самый сильный — это Бруно, — призналась я, вспомнив зловещую темную фигуру волшебника, который якобы не мог пропустить ни одной невинной девы. — Но я не верю, что он играет на одном поле с Ингой. И мне не хочется оговаривать друга.

Впрочем, это действительно многое объясняло. Например, алиби Инги — Бруно вполне мог создать мираж, который разрушил весы на королевском балу.

Аврелий понимающе качнул головой.

— Давай посмотрим, — предложил он. — Что сейчас делает твой друг?

* * *

(Мартин)

Я пытался сделать то, чему меня стали учить сразу же после того, как во мне открылись магические способности: взять себя в руки, отодвинуть эмоции и действовать подобно сложному механизму, который не отвлекается на такие пустяки, как собственные нервы. У меня даже получалось: я мог думать о Доре спокойно и не представлять, что ее уже может не быть в живых.

Она была жива и здорова — я был в этом твердо уверен. Дору похитили не для того, чтоб убивать.

— Ты ни в чем не виноват, братка, — сказал я. Огюст сидел в кресле возле стола, растерянно крутил в пальцах шарик артефакта-поисковика и выглядел совершенно расстроенным и убитым горем. Я мог его понять: когда у тебя практически из рук выкрадывают будущую родственницу, то ты не сможешь не оторопеть. — Сражаться с птицей Гроох бессмысленно, она распылит тебя по небу, вот и все.

— Я вылетел за ней, — в десятый раз повторил Огюст. — У меня же всегда наготове дракон, ты знаешь. Но…

Он вздохнул и махнул рукой. Я знал, что было потом: птица Гроох нырнула в прореху между мирами, которая открылась в небе, а дракон оказался достаточно умен, чтоб не лететь за ней.

— Осталось дождаться, когда похитители заявят о себе, — вздохнул я. Нет, все-таки у меня не получалось. Я вспоминал, как Дора смотрела на меня утром после пробуждения, думал о том, какую жизнь мы планировали совсем недавно, и чувствовал, что сердце то замирает, то начинает стучать быстро-быстро, словно готовится вырваться на свободу.

Теперь, потеряв Дору, я окончательно осознал, насколько большое место она заняла в моей жизни. Чистая, светлая, добрая девушка из другого мира. Мне хотелось найти ее похитителя и для начала переломать ему ноги, чтоб не сбежал.

— Они заявят, — вздохнул Огюст. — Всем ведь ясно, братка, что она для тебя важна. Вот и будут крутить… Еще бы узнать заранее, что именно им нужно.

Я не успел ответить: в дверь постучали, и в библиотеку заглянул дворецкий. Выглядел он весьма удивленным, и я мысленно сказал себе: вот и началось.

— К вам гостья, милорд Мартин, — произнес он. — Миледи Инга.

Я понимающе кивнул. Именно Ингу я и ожидал — интересно, откуда она узнала о похищении, если не имеет к нему отношения? Вот и спросим. Огюст поднялся с кресла и спросил:

— Что будем делать, братка?

— Допрашивать, — ухмыльнулся я так, что самому стало жутко. — Идем.

Инга ждала нас в гостиной — сидела на диванчике, раскинув руки по спинке, и весь ее вид небрежной светской дамы говорил о том, что у нее есть, что нам предложить. Я невольно сжал правый кулак и напомнил себе, что джентльмен никогда, ни при каких обстоятельствах не станет бить леди.

— Что тебе нужно? — спросил я. Инга одарила меня очаровательной улыбкой и ответила:

— Мартин, я знаю о том, что случилось в твоей семье. И я пришла предложить тебе помощь в поисках твоей невесты.

Чтоб прочесть мысли Огюста, не надо было владеть магией — сейчас они были предсказуемыми и насквозь нецензурными. Да и сам я несколько оторопел. Я ожидал увидеть Ингу — и все-таки не ожидал.

— А что случилось в моей семье? — поинтересовался я, опустившись в кресло. Инга посмотрела на меня с искренним сочувствием. Я просканировал ее ауру: в золотистом облачке, которое окутывало тело моей бывшей жены, не было ни следа лжи. Она действительно испытывала только сострадание и жалость.

— Твоя невеста похищена птицей Гроох, — сообщила Инга. — Птицы Гроох подчиняются только могущественным волшебникам, а значит тут не просто криминал и большой выкуп за невесту. Возможно, от тебя потребуют что-то более значительное — а помощь старых друзей всегда будет кстати.

Огюст открыл было рот, чтоб высказать все, что он думает по поводу таких друзей, но я опередил его и поинтересовался:

— Откуда ты вообще знаешь о похищении?

Инга понимающе прикрыла глаза. Я вновь посмотрел на ее ауру: полное спокойствие. Она ничего не скрывала и была совершенно откровенна.

— Я ехала домой от своего врача, — ответила она и добавила: — Доктор Эдриан ван Хольм, у него собственная больница в Западном районе. Улица Приморская, если говорить точнее. И я видела птицу Гроох, твою невесту в ее когтях и то, — она с уважением посмотрела в сторону Огюста и улыбнулась, — насколько отважно твой брат преследовал это чудовище. У меня есть множество связей, Мартин, и я, несмотря ни на что, считаю тебя своим близким человеком. Я хочу помочь тебе вернуть твою невесту.

Надо было быть дураком, чтоб ответить согласием на такое предложение. Круглым и набитым дураком. Но я лишь кивнул и сказал:

— И что же ты предлагаешь, Инга?

Огюст посмотрел на меня так, словно решил, что я сошел с ума.

— Братка, ты спятил, — негромко произнес он. — Ты ей веришь?! Ей?

Инга покосилась на Огюста, но ничего не сказала. Я вспомнил, что во времена нашего брака она всегда относилась к нему с подчеркнутым уважением, за которым скрывалась почти незаметная мысль о том, что младший брат всегда будет только младшим братом, и место Огюста — в моей тени. Огюст всегда это чувствовал.

— Я хочу услышать ответ, — равнодушно сказал я. — Пока только это. Итак, Инга, как именно ты собираешься нам помогать?

Во взгляде Инги было лишь глубокое тепло — то самое, которое появляется среди морозной зимней ночи и влечет, манит, обволакивает. Я всмотрелся: аура моей бывшей жены была чиста. Ни следа злых помыслов или интриг. Сложно поверить, что это возможно в случае Инги.

— Птица Гроох повинуется только могущественным волшебникам, как я уже сказала, — ответила она. — И тех, кто способен подчинить себе настолько грозное существо, не так уж и много. Госпожа Адеола, например. И господин Бруно.

— Братка, ты же видишь! — воскликнул Огюст. — Она хочет рассорить нас с нашими друзьями! А друзей у нас не так уж и много, прямо скажем!

Я прекрасно понимал, что Огюст прав. Но меня смущала чистота ауры Инги. Что, если она действительно не при чем и искренне хочет помочь? Хотя зачем ей так делать — мы уже не возобновим наших отношений. Какая может быть романтика после того, как она своими руками загнала меня в мертвый сон…

— Что мы теряем, если проверим? — ответил я вопросом на вопрос. Взгляд брата был обжигающим и обиженным: Огюст смотрел на меня так, словно хотел ударить. — Я поговорю с Адеолой. Съездишь к Бруно?

Огюст угрюмо отвел взгляд и кивнул. Младший брат подчинился старшему, пусть и считал, что старший рехнулся.

— Ты спятил, братка, — с болезненной искренностью произнес Огюст. — Ты действительно спятил, если веришь ей.

— Я не верю, — твердо сказал я. — Ни единому ее слову.

Огюст снова посмотрел на меня, как на идиота, но теперь в его взгляде появилось что-то еще. Он словно понял то, что никак не мог понять я сам.

— Хорошо, — сказал он и встал. — Я все узнаю. Угадай, что мне скажет Бруно?

Тут и угадывать не надо было: Бруно бы для начала сказал, куда нам всем следует сходить. А вот потом…

— Я с тобой, — сказал я, поднимаясь, и обернулся к бывшей жене. — Всего доброго, Инга. Если понадобится, я пришлю тебе весточку.

Губы Инги дрогнули в едва заметной улыбке. Она поднялась с дивана и, неслышно приблизившись ко мне, взяла меня за руку и сжала в дружеском прикосновении.

— Все будет хорошо, Мартин, — услышал я. — Я буду ждать.

Но поехать к волшебникам мы так и не успели: дворецкий принес письмо от Бруно, и я сделал Огюсту знак остаться. Инга решительно села обратно на диван, всем своим видом показывая, что она никуда не уедет, но я твердо сказал:

— Инга, всего доброго. Если будет нужно, я тебе напишу.

— Мартин, ты уверен, что… — начала было она, но я жестко добавил:

— Не советую меня злить. Я пока терплю тебя, как подобает джентльмену. Но я с легкостью отправлю тебя в тюрьму, если ты станешь мне мешать.

Инга лишь усмехнулась.

— В тюрьму? За что? Я не сделала тебе ничего дурного, Мартин, и ты это знаешь.

Похоже, я в первый раз в жизни понял, что означает выражение «разыгрались нервы». Мое тело вдруг стало похоже на музыкальный инструмент, в котором нет ни одной правильно настроенной струны — все чувства, одинаково горькие и злые, будто бы тянули меня в разные стороны.

— Ты бросила меня больным, — сказал я, стараясь говорить спокойно. — Ты создала заклинание, которое должно было убить меня, но по стечению обстоятельств просто погрузило в сон на два с половиной года. Я простил тебя, но не стоит думать, что я обо всем забыл.

Должно быть, я говорил достаточно убедительно, чтоб Инга поняла: я не шучу. Пусть у меня нет ни улик, ни доказательств, и все мои слова можно считать лишь обидой брошенного мужа — она поднялась и сказала самым доброжелательным и миролюбивым тоном:

— Хорошо, Мартин. Тогда береги себя. Буду ждать от тебя весточку.

Когда она покинула гостиную, то Огюст помотал рукой над головой жестом, отгоняющим нечистого, и сказал:

— Правильно, братка. Я уже успел подумать, что ты попался.

— Она меня больше не поймает, — сказал я. — Я готов притворяться и сделать то, что она захочет — но только ради того, чтоб спасти Дору.

Птица Гроох обычно уносит свою добычу на изнанку мира. Отвратительное место, в которое изначальная магия сметает свои изувеченные порождения. Там бывали только величайшие волшебники, и лишь троим удалось вернуться и рассказать о пугающем месте, где время и пространство скручиваются в огромный запутанный узел, все, что ты любил когда-то, уносит ветром на твоих глазах, а жизнь и смерть меняются местами. И сейчас Дора была там…

Вздохнув, я разорвал конверт и вынул письмо. Обычно ровный почерк Бруно сейчас отплясывал так, словно волшебник был пьян в стельку.

— Твоя бывшая жена купила у меня одну из птиц Гроох через подставное лицо, якобы для нужд музея артефакторики, — прочел я вслух. Огюст хлопнул себя ладонью по бедру и воскликнул:

— Ха! Так я и думал!

— Я вовремя сориентировался и продал ей специально обученный экземпляр, — продолжал я. — Он уволок твою Дору в особый отнорок в пространстве, с ней сейчас все в порядке, и тебе не о чем волноваться…

Я вздохнул и опустил руку с письмом. На мгновение мне стало настолько легко и спокойно, что казалось, я готов взлететь. Господи Боже, Бруно, ты спас всех нас! Огюст рассмеялся и воскликнул:

— Ну слава Богу! Жива!

— Да, — кивнул я и вернулся к письму: — Приезжай ко мне сразу же, как только сможешь. Надо решить, что нам делать дальше с планами Инги. Я подозреваю, что похищение Доры — это только часть ее замыслов.

— С этим не поспоришь, — кивнул Огюст, и в этот момент в гостиную снова зашел дворецкий. Письмо, которое он нес, было в конверте из нежно-розовой бумаги с серебряными нитями: такими обычно пользовались дамы высшего света и волшебницы. «Адеола», — подумал я и не ошибся.

— Что-то у меня плохое предчувствие, — сказал Огюст. Я разорвал конверт и вынул письмо. Адеола обошлась без приветствий, и, насколько я ее знал, это было дурным знаком.

— В моей лаборатории зафиксирован всплеск магической активности по твоим нитям, — прочел я. — Это значит, что ты лишился защиты, и на тебя оказывают воздействие при помощи артефактов. Усиль защиту! Я уже написала Бруно, он должен помочь.

Я сложил записку, сел на диван и энергично растер лицо ладонями. Инга и ее сообщники сначала решили похитить Дору — и лишь по счастливой случайности птица Гроох отнесла ее туда, куда велел изначальный хозяин, а не новые владельцы. Невинная дева усиливает мага, все успели в этом убедиться — и эта связь сохраняется даже тогда, когда дева теряет невинность. Значит, меня планировали ослабить, попутно внеся разлад между мной и моими друзьями: Инга бы не сказала о птице Гроох и ее связи с Бруно и Адеолой просто так.

— Она хочет, чтоб мне не на кого было опереться и негде получить помощь, — сказал я вслух, и Огюст кивнул. — А помощь мне понадобится, потому что похищена Дора, а значит, меня некому будет усиливать. Я нужен Инге слабым и покорным… для чего?

Огюст только рукой махнул.

— Подозреваю, братка, что она поставит приворот, — сказал он. — И снова замуж, по старой памяти. А там тебя можно будет, допустим, подушкой придушить.

Я усмехнулся.

— Инга будет действовать тоньше, — ответил я. — Сейчас у нас ничего нет, только наши домыслы. А домыслы это не доказательства. Понимаешь, к чему я веду?

Огюст недоверчиво посмотрел на меня.

— Хочешь ей поддаться? — предположил он. — И когда у тебя будут неоспоримые доказательства, припрешь ее к стенке?

— Совершенно верно, братка, — сказал я. — Именно так я и поступлю.

* * *

Бруно встретил нас в большой библиотеке: он бессильно обмяк в кресле, рядом с ним хлопотал ассистент, и я, всмотревшись в осунувшееся лицо волшебника, подумал, что дело плохо.

— Что случилось? — спросил я. Бруно махнул рукой в сторону диванчика и, когда мы с Огюстом сели, осведомился:

— Адеола уже написала тебе про магический импульс?

Я кивнул.

— Кто-то решил ослабить самых сильных магов королевства, — предположил я. — Меня, тебя, Адеолу, возможно, еще Цепрусса.

Бруно кивнул. Помощник осторожно повернул его голову в сторону, и я увидел, что на шее волшебника расположился тот самый кивсяк, который недавно был куплен на рынке артефакторов. Да, дело плохо, если дошло до кивсяков. Потянув за тонкую серую лапку, помощник отсоединил кивсяка от шеи Бруно и сообщил:

— Ну вот, готово. Можно отдыхать.

Бруно устало кивнул, и помощник, с неудовольствием покосившись на нас с Огюстом, вышел из библиотеки, унося кивсяка в прозрачном лотке.

— С Дорой все в порядке, — сообщил Бруно, и я в очередной раз вздохнул с облегчением. — Инга до сих пор уверена, что до твоей иномирянки не добраться. Но знаешь, что меня тревожит?

— Что же?

— То, что затевать такую игру ради тебя одного — это, прости, слишком мелко, — губы Бруно дрогнули в едва заметной усмешке. — Допустим, Инга хочет тебя соблазнить, разорить и уничтожить. Но зачем тратить так много сил и энергии на то, чтоб отвлечь остальных? Слишком много усилий ради мелкой цели.

Я пожал плечами. Бруно, в общем-то, был прав. Сообщники Инги сумели ослабить других волшебников так, чтоб им было дело только до себя — куда уж приходить на помощь мне! Но…

— Кто ей помогает? — спросил я. — Это должен быть маг невиданной силы. Ты такого знаешь?

Огюст взволнованно заерзал на диване. Бруно хмыкнул.

— Не знаю, — признался он. — Но сдается мне, ты просто элемент в большой игре, Мартин.

— Я планирую поддаться, — сообщил я. — Ровно до тех пор, пока ситуация не прояснится, и я не получу убедительные доказательства виновности Инги.

Бруно кивнул.

— Да, это разумно. Кстати, советую тебе пока не возвращать Дору. Если Инга сотоварищи следит за тобой, то мы проиграем быстрее, чем планируем.

Мне это не нравилось, хотя я понимал его правоту. Доре лучше сейчас быть в безопасности, подальше от той опасной каши, которую заваривала Инга.

— Согласен, но я должен ее увидеть, — твердо сказал я. — Не думай, что я тебе не доверяю, но мне нужно убедиться, что она в безопасности.

Бруно кивнул и со вздохом поднялся.

— Разумеется, дружище, — сказал он. — Идем.

Спустя четверть часа мы поднялись на чердак особняка Бруно, и, нырнув за хозяином дома во тьму, я вдруг понял, почему в страшных сказках про волшебников все самое жуткое творилось как раз на чердаке. Вроде бы тут не было ничего пугающего, но мне казалось, что из тьмы на нас смотрят внимательные злобные глаза. Настоящему хозяину этого места не нравились незваные гости, и я услышал, как Огюст, который шел позади, забормотал что-то похожее на молитву. Бруно пощелкал пальцами, и впереди затеплился свет лампы. Золотые блики заплясали по зеркальной глади, и я удивленно замер, увидев большое круглое зеркало в бронзовой раме.

Неудивительно, что Бруно хранил его на чердаке. Магических зеркал, которые давали возможность заходить на изнанку мира, было всего девять, и они обладали совершенно непредсказуемой силой. Иногда зеркало десятилетиями спокойно висело на стене, послушно отражая комнату, а иногда принималось бесноваться и, например, плевало кипятком.

— Я видел такое только в академии, — признался я. — В закрытой части музея, лет десять назад.

— Скажем так, оно там было, — уклончиво ответил Бруно. Мы подошли ближе, и некоторое время в тусклой стеклянной глади отражались только наши бледные физиономии. Собравшись с силами, Бруно постучал по краю рамы и на всякий случай сделал шаг назад.

— Вам тоже лучше отойти, — посоветовал он. — Иногда бывают прорывы некротической энергии, как раз через зеркала. Должно обойтись, конечно, но на всякий случай…

Мы с Огюстом послушно сделали шаг назад.

Несколько долгих минут ничего не происходило. В зеркале по-прежнему отражался чердак и наша троица. Но затем по стеклянной глади прошла волна, и наше отражение стало терять цвет. Трое мужчин в зеркале постепенно уменьшились, стали похожими на осенние листья, которые подхватило ледяной водой и понесло прочь. По зеркалу побежала рябь, окончательно размазывая отражение, и, когда она унялась, я увидел какой-то огромный зал, заваленный хламом. Зал тонул во мраке, который с трудом разгоняла маленькая лампа, кое-как пристроенная на полуразвалившийся комод. Сердце снова пропустило удар, а потом забилось с утроенной скоростью, сбивая дыхание, а кровь прилила к лицу и отхлынула: Дора, живая и здоровая, сидела на полу возле комода.

С ней все было хорошо. Она выглядела здоровой и улыбалась. Наконец-то мне стало по-настоящему легко. Что бы ни планировала Инга, мы с этим справимся. Я выведу эту дрянь на чистую воду, и мы с Дорой снова будем вместе. Я не сразу заметил, что Дора не одна — компанию ей составлял какой-то кучерявый молодчик, расположившийся в сломанном кресле чуть поодаль.

— Ого! — восторженно воскликнул Бруно. — Это же зеркальная суть!

— Где? — спросил я. Бруно указал на кудрявого и ответил:

— Вот он. Сущность, которая обитает в волшебном зеркале. Но они очень редко покидают его… значит, Дора как-то сумела его выманить.

— Она ведь сноловец, — сказал я, не в силах отвести взгляд от девичьего лица и светлых кос. Хотелось протянуть руку и дотронуться до нее, забрать домой и никогда больше не отпускать. — Может, это как-то повлияло на зеркало?

Бруно только плечами пожал.

— Возможно. В любом случае, зеркальная суть не причинит ей вреда.

Тем временем черноволосый юнец чему-то ухмыльнулся, поднялся, умудрившись окончательно развалить кресло, и шагнул к нам. Мы дружно отпрянули, но ничего страшного не произошло: юнец протянул руку, и мы услышали его голос, молодой и звонкий:

— Эй, там! Бруно, Мартин! Вы меня слышите?

— Слышим! — решительно откликнулся я. Удивление по поводу разговора с невероятной магической сущностью придет потом — сейчас важнее было другое. — Мы слышим! Дора, как ты?

Дора встрепенулась: должно быть, она услышала мой голос и увидела нас в отражении только сейчас. Узкая ладонь кучерявого стукнула по стеклу — для нас ничего не изменилось, но Дора бросилась вперед и воскликнула:

— Мартин! Господи, Мартин, это ты!

Я прикоснулся к стеклу, по-детски надеясь, что сумею ощутить тепло ее ладоней. Дора тоже прижала руки к зеркалу со своей стороны, и на мгновение мне показалось, что холодная зеркальная гладь потеплела. Я смотрел на Дору: ясные сверкающие глаза, растрепанные волосы, теплый румянец на щеках — Боже мой, как она была прекрасна в эту минуту…

— Это я, — ответил я и не узнал своего голоса. — Как ты, Дора?

— Я хорошо, все в порядке, — улыбнулась Дора и покосилась в сторону своего нового товарища. — Это Аврелий, он из зеркала.

Аврелий улыбнулся и помахал нам.

— Что происходит? — спросила Дора и тотчас же сказала: — Мартин, меня похитила птица Гроох, а они подчиняются магам. Мне кажется, у Инги есть сообщники, и очень сильные.

— Есть, — кивнул Бруно. — Эту птицу купили у меня через подставное лицо. Но я подсуетился, и она отнесла тебя не туда, куда планировали похитители.

Дора посмотрела в его сторону с удивлением и испугом. Конечно, она этого не ожидала.

— Тогда почему вы меня отсюда не вытащите? — осторожно спросила Дора. «И правда, почему бы и нет? — подумал я. — Почему бы не попробовать спрятать ее где-нибудь еще?»

— Некая сила сейчас резко прошлась по всем более-менее значительным магам, — ответил я. — Бруно предполагает, что Инга затеяла какую-то опасную интригу, в которой нам с тобой отведена очень важная роль. Я считаю, что ты будешь в безопасности только в этом месте.

Несколько мгновений Дора пристально смотрела мне в лицо, а затем понимающе кивнула, признавая мою правоту.

— Хорошо, Мартин, — через силу улыбнулась она, и в ее глазах заблестели слезы. — Если ты так считаешь, то я согласна, посижу тут. Но…

Аврелий вдруг вскинул руку, привлекая к себе внимание, и спросил:

— Что вы там сказали о магах? — спросил он, и тревога в его голосе мне не понравилась.

— Лаборатория госпожи Адеолы зафиксировала всплеск сторонней активности по нитям всех значимых волшебников, — ответил я. — На какое-то время все мы лишились того щита, который дает нам изначальная магия. Потом он вернулся. Вам что-то известно об этом, господин Аврелий?

Лицо зеркальной сути дрогнуло, на какой-то неуловимый миг став прозрачным, а затем Аврелий ответил:

— Некоторое время назад я почувствовал этот всплеск. Кто-то работает с изначальной магией, и мне кажется, он черпает силы из того источника, который открывает двери между мирами.

Я почувствовал, как по спине мазнуло холодком, словно упомянутая дверь распахнулась прямо за моей спиной. Дора побледнела.

— И что это значит? — спросил я. — К чему может привести?

Аврелий пожал плечами.

— К безграничным силам пока еще слабого мага, — ответил он. — А еще, возможно, двери между мирами закроются навсегда.

В ушах зашумело. Если врата между мирами закроются, то это, конечно, не уничтожит работорговлю — вместо невольников из другого мира работорговцы станут завозить рабов с юга, например, с Львиных островов. А вот магический баланс будет невозвратно нарушен. Возможно, это ослабит артефакторику. Может быть, безгранично усилит магов, дав им возможность вообще обходиться без артефактов. Одним словом, всех нас, не только волшебников, ждут очень опасные перемены.

И Инга собирается извлечь из этого собственные выгоды. Интересно, понимает ли она всю опасность этого предприятия?

— Я вчера видела Москву, — вдруг негромко сказала Дора. — Выглянула из этого зала и увидела свой мир. Москва — это столица моей страны.

Я неожиданно понял, что у меня дрожат руки. Дора могла вернуться домой — изнанка мира щедро предоставила ей такую возможность. И то, что она осталась, то, что я сейчас видел ее в зеркале, было чудом. Самым настоящим чудом, чистым и добрым.

Она могла уйти. Могла, но осталась. Я повторял это, словно заклинание.

— Ты не ушла, — произнес я вслух, чувствуя себя молодым и свободным. Чувствуя себя живым.

Дора смотрела на меня с теплом и любовью.

— Я не уйду, Мартин, — по ее губам скользнула улыбка, и я улыбнулся в ответ. — Ты же знаешь.

— Я тебя люблю, — сказал я, и зеркальная гладь под моей рукой наполнилась светом, передав мне тепло руки Доры.

* * *

Когда мы спустились с чердака и прощались с Бруно в гостиной, то волшебник вдруг заметил:

— В твоей ауре есть приворотные нитки. Ты в курсе?

Я быстро просканировал себя и ничего не обнаружил. Предсказуемо. Я и не должен был понять, что меня привораживают, в этом и была цель.

— Инга? — усмехнулся я. Прищурившись, Бруно вновь всмотрелся в мою ауру и кивнул.

— Она самая. Что собираешься делать?

— Слегка поддаться, — сказал я. — Вывести ее на чистую воду, добыв достаточно улик.

Огюст что-то пробормотал — ему не нравилась эта идея, мне тоже, но пока у нас не было ни малейших оснований для того, чтоб арестовать Ингу. Даже приворотные нитки, которые она так умело вплела в мою ауру, ничего не значили: приворот не считался криминальным или общественно опасным деянием. Инга всегда может сказать, что полюбила бывшего мужа, признала, что была виновата, и захотела начать все сначала.

— Будь осторожен, — посоветовал Бруно. — Кто знает, что у нее на уме на самом деле.

— Буду, — пообещал я. — Я достаточно благоразумен, чтоб не бросаться в пропасть, очертив голову.

— Да, хватит и того, что ты когда-то женился на этой дряни, — вздохнул Огюст, и мы направились к выходу.

— Завтра я попробую еще раз просмотреть ее ауру, — сказал я, когда мы подъехали к дому. — Поищу в ней следы того, кто работает с Ингой. Не сама же она вошла в такую силу…

— Если она черпает из источников изначальной магии, то все возможно, — произнес Огюст и напомнил: — Вспомни, как ты обвел вокруг пальца пеньков из академии с помощью моих драконов — а тогда ты был совсем слаб.

Я кивнул, и вдруг меня осенило: надо немедленно навести справки о том, кто из волшебников, готовивших мою смерть, сумел-таки остаться на свободе. Возможно, именно моя уловка с драконами и натолкнула его на такую маскировку… Войдя в дом, я сразу же написал сообщение Адеоле и, отправив его с письмоношей, пошел в спальню.

В принципе, я был готов к тому, что встречу там Ингу — и в то же время не ожидал этого. Моя бывшая жена была не из тех, кто теряет время даром: сейчас она лежала на моей кровати поверх одеяла. Всю ее одежду составляла легкая сорочка-паутинка, которая больше открывала взгляду, чем прятала от него. Я вдумчиво и со знанием дела принялся рассматривать ее: идеальное тело, которое могло бы служить моделью для скульпторов или живописцев, нежная кожа — дотронься и уже не захочешь убирать руку, покоренный ее теплом и мягкостью, глаза, искрящиеся лукавством и страстью… Инга была идеальна. Никто не смог бы устоять перед ее томительным, каким-то русалочьим очарованием. И еще совсем недавно я забыл бы о том, что она хотела меня убить, а потом выбросила из жизни, когда не смогла этого сделать. Забыл бы, махнул на все рукой и рухнул в омут этих томных зовущих глаз.

— Ты вроде бы уехала домой, — равнодушно сказал я и прошел к шкафу, расстегивая пуговицы пиджака. Нити приворота в моей ауре натянулись и зазвенели, призывая обернуться и пойти к кровати — туда, где лежала такая желанная женщина. Я знал ее, знал каждую частичку этого удивительного тела, я мог взять ее и присвоить снова, уже по своим правилам и на своих условиях.

И я прекрасно отличал то, что приказывал приворот, от того, что хотелось мне самому. Мне нужна была Дора с ее чистой душой и добрым сердцем. Вот и все. Но если сейчас немного подразнить женщину, что лежала передо мной настолько призывно, то можно будет увидеть в ее ауре больше того, что она хочет показать.

— Мне не хочется уходить, Мартин, — призналась Инга, и теперь ее голос был глухим, влекущим, похожим на мед, что обволакивает и погружает в сладкую глубину. — Я поняла, что совершила очень большую ошибку, и теперь хочу ее исправить, — в ее глазах мелькнули теплые искры, и Инга продолжала: — И я надеюсь, что ты откликнешься, Мартин.

Я промолчал, оценивающе рассматривая бывшую жену. Помнится, прежде ее раздражало, если ее прелести рассматривали взглядом покупателя на рынке, но сейчас Инга лишь улыбалась. Аура окутывала ее тело золотой кисеей, и пока в ней не было ни единого чужого следа.

— Моя невеста пропала без вести, — сухо сообщил я. — И ты думаешь, что я в радость такого случая соблазнюсь бывшей женой? В моих нынешних обстоятельствах?

— Ты можешь расторгнуть помолвку, — Инга повела плечами и слегка изменила позу, став еще соблазнительнее. В былые времена ей достаточно было склонить голову и распустить волосы, чтоб я потерял рассудок от любви и страсти. В былые времена, когда я любил и верил, что моя любовь взаимна…

— Слово Цетше не тряпка, которую треплет ветер, — ответил я, чувствуя, как нить приворота становится петлей и поводком. Меня тянуло к женщине на кровати, меня влекло к ней так, как ни к кому и никогда прежде.

И я знал, что эти мысли и желания, которые не давали дышать, не принадлежали мне. Они были чужими и не имели надо мной власти.

— Иди ко мне, — улыбнулась Инга. Господи Боже, а ведь совсем недавно я бы все отдал за эту улыбку и эту женщину. Но она сделала свой выбор тогда, когда решила меня убить. Если бы не заказ короля, то заклинание в снимке сработало бы так, как нужно, и отправило меня на тот свет.

Деньги и власть. Вот и все, что нужно таким, как Инга.

Протянув руку, я взял двумя пальцами поясок — золотистую косицу из ниток, которая не имела практической надобности на ночной сорочке, просто показывала, что ее хозяйка сегодня желает пылкой и страстной любви. Инга потянулась ко мне, и в этот момент ее аура наконец-то дрогнула. Легко-легко: предвкушение победы не разрушило того, что с таким трудом возводил ее создатель, но я наконец-то увидел его тень в сиянии золота.

Увидел и узнал.

Он был невысоким, тощим и незаметным, и я никогда не мог запомнить его имени. Молодой и невзрачный, он всегда держался рядом с Аттелем, и его никто не замечал. Тень — вроде бы она здесь, а вроде бы ее и нет. Я вспомнил, как внимательно он смотрел на меня, когда волшебники приехали в замок Цетше, вспомнил, с какой предусмотрительной услужливостью он наполнял кубок Аттеля за ужином, и из глубин памяти все-таки всплыло имя:

— Андреа!

Лицо Инги дрогнуло, и она отстранилась от меня, словно имя обожгло ей лицо. Теперь, когда имя волшебника было названо, его нити в ауре засветились так ярко, будто он стоял в комнате и смотрел на нас.

Мне, конечно, следовало промолчать. Приворот приказывал мне овладеть Ингой, не задавая лишних вопросов и не всматриваясь в ее ауру. Но я прекрасно понимал, что не сделаю этого.

— Ты о чем? — с напряженным испугом спросила Инга. Соблазнительница исчезла: теперь рядом со мной был испуганный хищник, которого загнали в ловушку. Он еще не выпустил когти — но готов был сделать это в любую минуту.

— Андреа, ассистент Аттеля, бывшего главы академии чародейства и волшебства, — сказал я, осторожно скручивая в пальцах нитку заклинания. — Он усилил твою ауру. И наслал на меня приворот. Верно?

Лицо Инги дрогнуло, словно я обвинил ее в чем-то непотребном.

— Понятия не имею, о чем ты го… — начала было она, но я бросил нитку в ее сторону, и заклинание вжало Ингу в постель. Нитка зазмеилась по ее рукам и ногам, приковывая Ингу к кровати. Как ни дергайся, освободиться не получится. Почти сразу же в Ингу полетело еще одно заклинание — Слава Болтливого Языка, оно использовалось на допросах, и еще никто не смог скрыть правду под его воздействием.

— Когда ты познакомилась с Андреа? — спросил я. Молодой волшебник, безликий и непримечательный, не обладавший какими-то значительными талантами в магии — сейчас я с трудом вспоминал его лицо. Но нити ауры не спутаешь ни с чем, они всегда назовут своего владельца.

Особенно если это слабый маг, который решил, что может сыграть на равных с Мартином Цетше.

— Четыре года назад, — откликнулась Инга каким-то чужим голосом. На бледном лбу проступили капли пота. Она сопротивлялась заклинанию, но не могла его победить. Ну конечно, куда бы ей.

— Вот, значит, как, — усмехнулся я. — В то время наш брак был крепким и счастливым, во всяком случае, именно так и выглядел. Кто из вас захотел моей смерти?

Инга до крови закусила губу, стараясь удержать слова. Бесполезно — Слава Болтливого Языка заставит говорить, хочешь ты того или нет. Надо было воспользоваться ею раньше, и Доре не пришлось бы летать в когтях птицы Гроох.

— Я, — прохрипела Инга и вдруг совершенно спокойно призналась: — Как же ты мне надоел, Мартин. Дрянь, которую надо было любить. Заносчивая сволочь…

— Ну-ну, — усмехнулся я. — Довольно комплиментов. Андреа создал то заклинание на снимке, верно?

Инга кивнула и, зашипев от боли, закусила губу. Да, иногда Слава Болтливого Языка причиняет страдания, уж такова ее природа. Особенно если ты не хочешь говорить…

— Да. Потом ты заснул, и я уехала.

Я устало прикрыл глаза. Как это странно получается: ты спокойно живешь, думаешь, что все в порядке, а в это время кто-то уже роет тебе могилу.

— Что вы планируете сейчас? — поинтересовался я. Инга заерзала на кровати, пытаясь освободиться, но у нее ничего не получилось. Нитка отпустит ее только тогда, когда я прикажу.

— Приворожить тебя, — прошептала Инга. — Мы бы снова поженились, а через пару лет, когда все разговоры утихнут, ты бы тихо умер. И я бы получила все, что мне нужно.

— Да, Инга, — усмехнулся я. — Ты бы получила все… А Дору вы зачем украли?

— Дора… — презрительно процедила Инга. — Иномирянка-деревенщина, ни манер, ни воспитания. Она не должна была тебя отвлекать. Приворот не действует, когда рядом есть искренне любящее сердце.

Несмотря на всю мерзость этой ситуации у меня стало тепло на душе. Мы с Дорой любили друг друга, и любовь помогала нам выстоять.

— Твой приятель черпает силы из источников изначальной магии, — сказал я. — Он понимает, что этим может разрушить магические основы нашего мира?

Инга пожала плечами.

— Я не вникаю в такие тонкости, — ответила она, и по ее лицу действительно было понятно: она не задумывается о том, как именно работают замыслы Андреа. Ей было все равно, лишь бы получить свое.

А Инга вдруг рассмеялась.

— Вот только ты ее все-таки потерял. Пусть птица Гроох все-таки подчиняется этому идиоту Бруно — Андреа все же сумел с ней поладить. Он многое может, не сомневайся.

Я похолодел. От слов Инги веяло смертью, и я вдруг отчетливо понял: не успею. Я больше ничего не успею сделать.

— Я просто несчастная женщина, которую маги вовлекли в свои игры. Пусть глупа — а женщинам и не надо быть умными, — снова рассмеялась Инга. — Отболтаюсь от любого суда. А вот твоя иномирянка… Андреа пошел за ней. Она никому не нужна живой.

Я не сразу понял, что стукнула дверь, и в спальню заглянул Огюст: он не пошел к себе — слушал, что происходило в моей комнате, готовился прийти на помощь. Огюст смотрел уверенно и хмуро, и я на мгновение подумал, что он сейчас ударит Ингу. Мне и самому хотелось плюнуть на все правила джентльмена и закатить ей пощечину покрепче.

— У Бруно есть еще пара птиц, — сказал Огюст. — Мы успеем, братка.

* * *

Шум прокатился по залу как раз тогда, когда мы решили все-таки лечь спать. Он был негромким, но в нем таилось что-то настолько пугающее, что я вскочила со своего диванчика, и мы с Аврелием вцепились друг в друга.

На меня нахлынула какая-то знобящая тоска, и сердце защемило. Шум продолжал разбегаться по залу невидимыми волнами, и я поняла, что Аврелий тоже испуган.

— Здесь такое бывает? — спросила я почему-то шепотом. Он отрицательно мотнул головой.

— Нет. То есть…

Из оконца полетели крупные лохматые снежинки, похожие на растрепанные перья, и снаружи донесся вой, пробирающий до глубины души. Когда он утих, я обнаружила, что стою на коленях и зажимаю уши ладонями. Жуть, охватившая меня, была непередаваемой.

— Дора, это волшебник, — негромко произнес Аврелий. — Птица Гроох несет сюда могущественного волшебника, и он летит с дурными целями.

— Пособники Инги, — сказала я и сжала руку своего нового друга. — Аврелий, тут есть, где спрятаться?

Он посмотрел по сторонам, словно должен был на что-то решиться. По залу вновь прокатился шум, и снаружи снова донесся крик — теперь кричавший был намного ближе. Заныли плечи, словно вспомнили сжимавшие их когти, а в лицо будто снова повеяло ветром из недостижимых вершин.

— Ты можешь задержать дыхание? — спросил Аврелий. Я решительно кивнула.

— Не больше минуты, — ответила я, — но смогу. Что ты собираешься делать?

Аврелий указал на свое зеркало и ответил:

— Мы с тобой спрячемся в моем мире. Там он не сумеет нас найти.

Я подошла к зеркалу вслед за Аврелием. Он ловко запрыгнул на раму, и я увидела, как стеклянная поверхность ожила и пошла волнами. От зеркала повеяло живым теплом, и Аврелий протянул мне руку и приказал:

— Закрой глаза! И не дыши!

Я сжала его ладонь, послушно зажмурилась и задержала дыхание. Зал накрыли грохот и утробный рев такой силы, что все внутри переворачивалось от ужаса — в тот же миг Аврелий дернул меня за руку, и я почувствовала, что падаю. В ушах засвистел ветер, и на какой-то миг мне стало очень холодно — настолько, что я почти лишилась чувств. Но потом ветер стих, и голос Аврелия приказал:

— Все, можно дышать.

Я с прежней покорностью вдохнула воздух, наполненный свежим ароматом жасмина, и шепотом спросила:

— А глаза открывать можно?

— Да! — весело ответил Аврелий. — Он нас не увидит и не услышит.

Зазеркалье ничем не отличалось от того мира, который был снаружи, только здесь было намного теплее, чем в зале, в который меня сбросила птица Гроох. Аврелий плавно провел ладонью над полом, и, повинуясь этому небрежному жесту, воздух сгустился, и из него соткались два очень удобных на вид кресла. Я села и тотчас же испуганно воскликнула:

— Наша еда! Он поймет, что мы где-то рядом!

Мы действительно оставили тарелку с закусками на импровизированном столике. Аврелий только рукой махнул.

— Конечно, ты здесь, раз он тебя тут оставил, — он поднял голову к потолку и резко втянул носом воздух. — Да, он идет сюда убивать. Я чувствую его злобу.

Я невольно вцепилась в ручки кресла, обитые красным бархатом. Конечно, сообщник Инги нас тут не достанет — но страх все равно не собирался отпускать меня. А Аврелий протянул руку и указал вперед.

— О, вот и гость. Ты его знаешь?

В покинутом нами зале теперь был человек. Сутулый, с каким-то блеклым, неприметным лицом он действительно казался мне знакомым. Незваный гость прошел среди завалов мебели, приподнял кусок того, что когда-то было знаменем, и заглянул под него, должно быть, полагая, что я прячусь там.

— Дора! — услышала я глухой голос, искаженный толщей стекла. — Дора, отзовитесь! Я пришел от Мартина!

Аврелий усмехнулся и покачал головой.

— Ловко придумано! Даже если ты и прячешься, то выйдешь, услышав имя мужа.

— Я бы не вышла, — ответила я. — Ни за что бы не вышла. Потому что Мартин придет за мной сам, а не станет посылать незнакомцев.

— И то верно, — согласился Аврелий, а я вдруг ахнула, поняв, почему лицо волшебника мне кажется знакомым. Он ведь приезжал в замок Цетше вместе с остальными заговорщиками! Держался в сторонке, был таким неприметным, что я смотрела на него и не замечала. Видела лишь расплывчатый силуэт.

— Дора! — снова позвал волшебник. — Дора, все кончено! Заговор Инги раскрыт, ее арестовали!

Я зажала рот ладонями, чтоб не вскрикнуть.

— Мартин ранен! — продолжал волшебник. Сделав круг по залу, он нырнул за одну из портьер, вполне предсказуемо никого не обнаружил, и я услышала, как он чихает от пыли. — Он не смог полететь сюда сам! Дора, выходите! Птица Гроох ждет!

А ведь я бы поверила в то, что Мартина ранили. От Инги можно было ожидать чего угодно. И я бы точно вышла бы и угодила в ловушку… Волшебник прошел к двери, и Аврелий снова провел ладонью по воздуху. Я увидела, как незваный гость вышел в коридор и замер от удивления. Перед ним расстилалась панорама ночной Москвы, сияющей бесчисленным множеством огней, и на мгновение я почувствовала укол тоски.

— Твой мир? — осторожно спросил Аврелий. Я лишь кивнула.

— Красивый, — уважительно произнес он. — Но ты, похоже, уже сделала свой выбор.

Я снова кивнула и услышала, как волшебник негромко произнес:

— Неужели сбежала?

В его голосе была голодная, алчная тоска хищника, упустившего жертву. Волшебник вскинул голову и несколько раз резко втянул носом воздух, как гончая, берущая след.

— Ага, — произнес он и улыбнулся сытой плотоядной улыбкой. — Ты где-то здесь, малышка.

Волшебник вернулся в зал и вынул из внутреннего кармана своего плаща длинную тонкую палочку — на кончике вспыхнул золотой огонек, и волшебник взмахнул ей, рассыпая во все стороны пригоршни разноцветных искр. Некоторое время ничего не происходило, пестрое марево таяло в воздухе, и хмурое лицо волшебника приобретало какое-то нервное выражение. Должно быть, он летел сюда для того, чтоб поохотиться на беспомощную дичь — я почему-то чувствовала, что он не просто убил бы меня, а придумал бы что-то особенно заковыристое и мерзкое — а дичь вдруг взяла и удрала.

— Аврелий, — вдруг окликнула я, — а он может войти в зеркало? Или разбить его?

Аврелий беспечно улыбнулся и махнул рукой.

— Нет, конечно, — ответил он. — Здесь нам ничто не угрожает.

Волшебник опустил палочку и медленно приблизился к зеркалу. Я вдруг почувствовала, как в груди стало печь, и невидимая сила заставила меня подняться с кресла и подойти к краю рамы. Волшебник задумчиво склонил голову к правому плечу, и я повторила его движение, словно кто-то опустил на мою макушку невидимую руку. Волшебник шмыгнул носом и потер щеку — я сделала то же самое.

— Повторяй все, что он делает, — негромко сказал Аврелий. — Таковы законы зеркального мира. Просто повторяй и ничего не бойся.

Волшебник протянул руку и дотронулся до стекла. Я повторила его движение, и пальцы на миг онемели от холода. Но потом я почувствовала, что холод уходит, ощутила живое тепло, и на мгновение мне показалось, что волшебник взял меня за руку. Я даже посмотрела на пальцы, чтоб убедиться в том, что все в порядке — между нами по-прежнему было стекло, и я вздохнула с облегчением.

— Я тебя чую, Дора, — вкрадчиво произнес волшебник. Практически прошептал: я прочла слова по губам. — Ты где-то здесь. Иди ко мне, и закончим с этим. Мартин убит, и его брат тоже. Все кончено.

Я закусила губу, чтоб не заорать от ужаса. И в этот миг из-за зеркала донесся знакомый голос:

— Рано ты нас хоронишь, Андреа.

Я вскрикнула от неожиданности, оторвала руку от зеркала и увидела, как в зал величаво влетает огромное существо — что-то среднее между птицей и драконом, одновременно прекрасное и ужасающее. И как оно сумело протиснуться в окошко? Впервые рассматривая птицу Гроох во всех подробностях — длинный иззубренный клюв, гигантские крылья, покрытые длинными черными перьями, когтистые лапы и голова, чересчур крошечная для такого громадного тела — я чувствовала, что сейчас потеряю сознание от страха.

Мартин соскользнул со спины чудовища, и я увидела в его руке саблю. Птица Гроох опустилась на пол, разметав хлам и крошево, съежилась, складывая крылья, и Огюст, сидевший на ее спине, небрежно подбросил на ладони маленький желтый шарик.

— Он ее не нашел, братка! — крикнул Огюст, и Андреа тотчас же вскинул волшебную палочку. Аврелий поднялся с кресла и подошел ко мне.

— Ох, это плохо, — взволнованно сказал он. — С мечом и взрыв-шаром против волшебной палочки… Безнадежно.

Я почувствовала, как по телу разливается ледяная волна страха.

— Мы можем им помочь? — спросила я, невольно схватив Аврелия за руку. Тот пожал плечами.

— Не уверен. Впрочем… Впрочем, есть тут у меня одна штука!

— Все действительно кончено, Андреа, — произнес Мартин. Он стоял совершенно спокойно и смотрел на огонек, который разгорался на кончике волшебной палочки так, словно в нем не было ничего опасного или пугающего. — Инге помогла Слава Болтливого Языка, а Огюст записал их показания. Они уже переданы в полицию, и примерно в это время Ингу как раз и забирают в тюрьму из моего дома.

Огонек становился все больше и больше. Теперь он был уже облачком, которое охватывало волшебную палочку и озаряло руку Андреа таинственным золотым светом. Аврелий осторожно потянул меня за руку и указал на что-то возле кресла.

Я не сразу поняла, что это было — больше всего эта полупрозрачная масса размером с мой кулак была похожа на лягушку. Лягушка шевелилась, на ней вздымались и опадали пузыри, и от маленького тельца поднимался отчетливый запах свежескошенной травы.

— Бери, — негромко сказал Аврелий. — Бери, не бойся. Не укусит.

Андреа презрительно усмехнулся, и я вдруг прочла в этой усмешке все: и уязвленное самолюбие, и ревность, и досаду от того, что Мартин стал величайшим волшебником своего времени, а он, Андреа, так и не достиг желанных вершин. Как он, должно быть, радовался, когда Мартин Цетше погрузился в сон, подобный смерти! Как он ликовал, когда увидел Мартина в кресле-каталке, жалким, ничтожным, раздавленным!

И теперь Мартин стоял рядом и не испытывал ни капли страха.

Я нагнулась, подхватила лягушку, и Аврелий взял меня за свободную руку. Мы шагнули вперед и встали на самом краю рамы — зеркальная глубина на мгновение стала густой и мутной, словно колдовское варево, и в ней закрутился знакомый водоворот.

— Как только мы окажемся снаружи, — произнес Аврелий, — бросай ее в этого ловкача.

Зеркальный холод мазнул по лицу, и в это время Андреа атаковал. Мы выпрыгнули из рамы и, на миг задохнувшись от затхлого воздуха в зале, я швырнула лягушку — и даже не увидела, куда она попала.

Птица Гроох заверещала так, что мы с Аврелием рухнули на колени и обхватили головы ладонями, пытаясь хоть как-то заслониться от этого рева, вынимающего душу. Я не увидела — скорее, почувствовала, как огненное облако сорвалось с волшебной палочки Андреа и рвануло в сторону Мартина и Огюста, и меня охватило такой болью, словно удар пришелся по мне.

Рядом что-то рухнуло, и я услышала болезненный стон, словно в зале вдруг появилось тяжело раненое животное, которому теперь больше нет дела ни до чего, кроме собственной смерти. Мартин, Мартин, Мартин! — застучало в висках. Я выпрямилась и увидела, что Мартин, целый и невредимый, поднимается с пола, смертоносное облако, выпущенное волшебной палочкой, обратило в пепел тот самый полуразвалившийся диванчик, на котором я провела минувшую ночь, а Андреа распластался на полу, окутанный чем-то дымящимся и полупрозрачным. Пузырящаяся масса ползла по его телу, приближаясь к шее, Андреа нервно дергал головой, и было ясно, что для него все закончилось.

Я зажмурилась и отвернулась. Мне не хотелось никого убивать, я и подумать не могла, что однажды стану причиной чьей-то смерти. В следующий миг Мартин уже обнимал меня, прижимая к себе так крепко, что я почти переставала дышать. Он гладил меня по голове, негромко повторяя:

— Дора. Господи, Дора… — и я вдруг почувствовала, как на мою голову упало что-то горячее. Мартин плакал.

— Он не умер, — подал голос Аврелий, торопясь успокоить меня. — Он просто стал стеклянной статуей и однажды обязательно оживет от поцелуя истинной любви. А пока постоит где-нибудь, подумает о своем дурном поведении.

Я уткнулась носом в грудь Мартина. Неужели наши опасные приключения в самом деле подошли к концу, и впереди нас ждет только тихая и спокойная жизнь?

— Да, любимая, — откликнулся Мартин и, осторожно поддев пальцами мой подбородок, посмотрел в глаза. — Теперь все будет хорошо. Наконец-то.

— Мы заслужили, правда? — улыбнулась я, и Мартин поцеловал меня с такой нежностью, что показалось, будто земля уходит из-под ног, а зал наполняется солнечным светом.

— Конечно, заслужили! — воскликнул Огюст. Спрыгнув со спины птицы Гроох, он подошел к стеклянной статуе, которая несколько минут назад еще была живым волшебником, и осторожно толкнул носком ботинка. — А этот? Оставим его здесь?

— Я о нем позабочусь, — заверил Аврелий. — В моем зеркале много места, найдется и для него. Иногда буду снимать стекло с его головы — когда захочу поболтать.

Мы с Мартином наконец-то оторвались друг от друга, и он поинтересовался:

— Аврелий, а вы разве не поедете с нами? Как насчет прогулки на спине птицы Гроох?

Аврелий улыбнулся и отрицательно мотнул головой.

— Благодарю вас, друг мой, но нет. В зеркальной глубине столько интересного, что я предпочту остаться. Счастья вам, я был рад с вами познакомиться.

— Спасибо, Аврелий, — улыбнулась я. — Спасибо за все!

Птица Гроох медленно принялась раскрывать крылья. Нас ждал полет домой.

* * *

Дом встретил нас спокойствием и тишиной. Мы вернулись уже заполночь, слуги давно отправились спать, и свет маленьких ламп, озарявших гостиную, казался таинственным и мирным. Все было хорошо, наше опасное приключение завершилось, и птица Гроох полетела обратно к Бруно.

— Мартин, а почему у тебя нет волшебной палочки? — спросила я. Наконец-то можно было опуститься на мягкий диван, вытянуть ноги и понять, что мир снова становится привычным, а не искаженным зеркалами и магией.

Мартин практически рухнул рядом со мной от усталости и, обняв меня, ответил:

— Потому что волшебные палочки — это подпорки, которые нужны магам низшего и среднего уровня. Я прекрасно умею справляться и без них.

— Должно быть, еще и поэтому Андреа невзлюбил тебя, — промолвила я. В объятиях Мартина было спокойно и уютно, и хотелось всю жизнь провести вот так, купаясь во взаимной любви, тепле и искренности. — Тебе и палочка не нужна…

— А он едва не своротил все равновесие миров, — сказал Огюст. Разбуженная им служанка уже несла нам кофе и приготовленные на скорую руку закуски. — Как там сказал Аврелий? Пусть подумает о своем поведении?

Мартин усмехнулся, а я вздохнула. Все-таки хорошо, что Андреа остался в живых. Мне не хотелось всю жизнь нести на себе клеймо убийцы, пусть это и было для того, чтоб спасти всех нас.

— А Инга? — вдруг встрепенулась я. — Что с ней? Чем все кончилось?

Огюст сунул руку в карман и извлек крошечный стеклянный шарик. В нем плавало что-то красное, и поначалу я испугалась, что какое-то заклинание уменьшило Ингу и погрузило в стекло, как Андреа. Но это оказались какие-то растрепанные нитки — просто нитки.

— Я применил заклинание Славы Болтливого Языка, — объяснил Мартин. — И Инга выложила мне все, что планировала сделать, а я записал ее рассказ в артефакт и передал в полицию. У Огюста копия — на всякий случай.

Вспомнив об Инге, я невольно почувствовала знобкую дрожь.

— И что теперь с ней будет? — спросила я. Мартин отпил кофе и произнес:

— Тюрьма, разумеется.

Я улыбнулась. Теперь можно действительно вздохнуть с облегчением — все мы наконец-то были в безопасности. Конечно, со временем обязательно появится кто-то, кто возненавидит Мартина. Неважно, за что — за талант, за богатство, за счастье. Но мы будем к этому готовы. Самое главное, что теперь мы вместе.

— И что же дальше? — спросила я. Мартин улыбнулся и крепче обнял меня за плечи.

— Ну, няня мне теперь не понадобится, — ответил он. — А вот любимая женщина — очень даже. Как там было в нянюшкиной сказке, братка? Пирком да за свадебку?

Огюст рассмеялся.

— Да, так и было! Ох, братка, представляю лица ревнителей наших сословных ценностей, когда они узнают, что ты женился на иномирянке!

Я вдруг растерялась. Мартин настолько ценит свое происхождение, он настолько горд и заносчив, что свадьба с иномирянкой, с бывшей рабыней, действительно не должна укладываться в его картину ценностей, и тот Мартин, который когда-то проснулся после двухлетнего сна в замке Цетше, и в мыслях не держал бы ничего похожего на свадьбу.

Но теперь он стал другим.

— Ну и что? — усмехнулся Мартин. — Цетше всегда выбирают свою судьбу сами, без оглядки на тех, кому хочется сунуть нос в чужую жизнь.

Он поднялся с дивана и неожиданно опустился на колени и взял меня за руки. Я ахнула, сердце забилось в груди, словно пойманная птица. Если раньше все разговоры о возможной свадьбе было только разговорами, то сейчас все стало всерьез. На мгновение мне стало легко и жутко, словно я стояла на вершине горы и смотрела вниз.

— Дора, — произнес Мартин, глядя мне в глаза. — Ты появилась рядом со мной в самые трудные минуты моей жизни. Я был не подарок, но ты поддерживала меня добротой и теплом своего сердца. Ты искренняя, верная, ты настоящая. В тебе есть свет. Я люблю тебя, иномирянка Дора, и хочу спросить, станешь ли ты моей женой?

Сердце пропустило удар. Я почувствовала, что сейчас расплачусь — слова Мартина затронули меня до глубины души. Казалось, я готова взлететь. Сейчас, в эту минуту, я наконец-то поняла, что все было не зря, и моя прежняя жизнь в старом мире была лишь ступенькой, лишь эпизодом на пути к счастью.

— Ты согласна? — улыбнулся Мартин. Я сжала его руки и ответила:

— Конечно! Конечно, я согласна!

* * *

Мы с Мартином поженились весной, когда всю страну укутало кружевом цветущих яблонь, а в мире не было ничего, кроме солнечного света, облаков и любви.

За это время Ингу успели осудить и отправить за решетку. Шумиха стояла страшная, журналисты ломились в зал суда, и не было такой газеты, которая не перемывала бы косточки Мартину Цетше. Докопались и до меня: разумеется, бывшая рабыня, которая вдруг стала невестой величайшего мага, стала главной новостью. Но вопреки всем ожиданиям и опасениям, большинство жителей столицы одобрили брак Мартина. Времена менялись, и держаться за сословные отличия было уже не нужно, Огюст оказался прав.

— Вы первопроходцы, — как-то сказала Адеола. — Вы оба открыты новому и однажды измените наш мир.

Может быть, и так, только нам с Мартином меньше всего хотелось что-то менять. Мартин возглавлял академию чародейства и волшебства, а осенью я собиралась поступить туда на первый курс. Во мне не было никакой магии, но на факультете травологии ее и не требовалось. Так и мы с Мартином станем ближе друг к другу, и я наконец-то получу образование.

День нашей свадьбы выдался настолько светлым и прозрачным, что я невольно сделала несколько танцевальных па — мне казалось, что невидимая сила поднимет меня в воздух и закружит над полом, как лепесток. Сегодня мы с Мартином станем мужем и женой — и это было настоящим чудом, не обещанным, а сбывшимся.

Потом пришло время свадебного платья. Белая ткань, окутавшая мое тело, была настолько легкой, словно платье было сшито из цветочных лепестков. Откуда мне знать, может, мастер собрал яблоневый цвет и соединил волшебством?

Потом зеркало, в которое я смотрела, вдруг пошло рябью, и в сверкающей глубине показались знакомые черты Аврелия. Он вынырнул из рамы и, спрыгнув на пол, протянул мне руку:

— Ну, доброе утро! — с улыбкой сказал он. — Пришел вас поздравить.

Я обняла его. Как же хорошо, когда друзья собираются вместе!

— Здорово, что ты пришел, — сказала я. — Я ужасно рада тебя видеть!

— А я-то! — рассмеялся Аврелий и, сняв со специальной подставки воздушную дымку фаты, протянул мне. — Наряжайся и пойдем. Твой посаженный отец тебя ждет, гости собрались, не стоит опаздывать!

Энцо, мой посаженный отец, ждал меня в гостиной. Глядя на него, седого, торжественного и взволнованного, я с искренним уважением и теплом сказала:

— Спасибо вам, господин Энцо. Огромное вам спасибо.

Он смутился и посмотрел на меня настолько растерянно и трогательно, что я почувствовала, как в носу защипало.

— За что же, Дора? — спросил он. — Я не сделал ничего особенного.

— Вы спасли меня из клетки, — сказала я. — Вы дали мне свободу. Вы мой настоящий друг, господин Энцо, и если я когда-нибудь смогу сделать для вас что-то хорошее, то…

— Ты замечательная девушка, Дора, — господин Энцо провел ладонью по лицу и добавил: — Я рад, что с Мартином будешь именно ты, а с тобой — именно Мартин. А теперь поедем, нас ждут.

Для венчания Мартин выбрал старинную церквушку на окраине, стоявшую в самом центре полудикого сада. Когда экипаж остановился возле ворот, и господин Энцо помог мне спуститься, то я на мгновение замерла — до чего же здесь было красиво! Золотистый шпиль застенчиво дотрагивался до синевы и облаков, церквушку окутывал яблоневый цвет — белый, розовый, нежный — и казалось, что это место не имеет никакого отношения к миру людей, оно было волшебным и запредельным. Аврелий оценивающе посмотрел по сторонам и заявил:

— Пожалуй, мне надо почаще вас навещать. Здесь красиво.

Народу в храме было немного: на венчание пригласили только близких друзей. Когда мы вошли под прохладные церковные своды, то на мгновение я растерялась. Неужели еще несколько шагов, и моя жизнь окончательно изменится?

Мартин стоял возле алтаря. Он смотрел на меня неотрывно, и в его взгляде была только любовь и счастье от того, как продолжается наша общая история. Появился священник, и, держа Мартина за руку, я думала о том, что все только начинается.

У нас еще будет множество приключений. Нас ждет долгая жизнь, наполненная самыми разными событиями. Но сейчас, стоя рядом с Мартином, я была уверена, что все будет хорошо. В воздухе плавал запах цветущих яблонь, наши друзья были рядом, и я никогда не чувствовала себя настолько счастливой.

После того, как церемония завершилась, и все мы пошли к выходу, Мартин вдруг поинтересовался:

— Чему ты так улыбаешься, госпожа Цетше?

«Госпожа Цетше…» — мысленно повторила я и ответила:

— Вспомнила, как попала сюда.

— И что же?

Я сжала его руку и ответила:

— Никогда бы не подумала, что моим счастливым билетом станет наживка работорговцев.

КОНЕЦ

Content

Лариса Петровичева
Няня для волшебника

Глава 1.

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7