Франсин Тун

Дочь ведьмы

FRANCINE TOON

Pine

© Francine Toon 2020

© ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2021

* * *

Правду скажи, непутевая дочь,

Где провела ты вчерашнюю ночь?

В чаще сосновой, где воют ветра,

Я продрожала всю ночь до утра.

«В чаще сосновой», американская народная песня

Вы про́сите меня верить в чудеса.

Runrig «Every river»

Глава 1

Они замечают ее, когда отправляются на традиционную охоту за сладостями накануне Хеллоуина…

Дорога сужается, прорезая кромку леса. Некоторые сосны растут здесь так плотно, что сквозь них почти не видно ночного неба. Поудобнее устроившись на пассажирском сиденье, Лорен качает ногами в эластичных спортивных туфлях, иногда задевая перекатывающиеся по полу банки с энергетиком и потертый теннисный мячик. Заплетенные в косичку волосы словно венок украшают ее голову. Найл, ее отец, управляет старым пикапом и слушает «Аэросмит». В салоне пахнет собачьей шерстью, хотя Джеймсона в машине нет.

– Ты губы помадой накрасила? – косясь на нее, спрашивает отец.

– Нет, краской для грима. – Лорен врет. Хеллоуин – единственный день в году, когда она может взять что-нибудь из вещей матери. Тайком, конечно.

Она держит на коленях ведерко в форме тыквы. Ее лицо напудрено до белизны, из уголка рта словно вытекает бордовая струйка крови. Такую вполне можно нарисовать краской для грима, не так ли? На ней черное платье с кремовым кружевным воротничком. Его купили на похороны бабушки одиннадцать месяцев назад, когда ей было девять с половиной лет. Рукава уже коротки, в следующем году платье может стать ей мало. Отец говорит, что больше они, наверно, не поедут выпрашивать сладости. Но сегодня она вампир. Ей очень по душе этот наряд. Они живут в крошечной деревушке, и здесь никто не станет дразнить ее, в отличие, например, от школы. В кармане у нее складной нож из оленьего рога.

Фары отбрасывают в темноту два белых луча. Впереди на дороге виден съезд, и при их приближении дорожный знак ярко светится. В кустах на краю обрыва Лорен неожиданно замечает тощую фигуру в длинном белом халате.

– Господи, – бормочет ее отец, когда они проносятся мимо.

– Кто это? – Лорен вглядывается в темноту. Деревья постепенно редеют.

– Ты о чем? – отвечает Найл и делает музыку погромче.

Лорен сует руку в карман платья и проводит пальцем по ребристой поверхности ножа, затем по металлической полоске и по краю лезвия. В последнее время она часто так делает. Вскоре они выезжают из леса и мчатся вниз по склону к Клаванмору. Четыре дома, разбросанных вдоль дороги; маленькое созвездие огней среди темного поля.

Найл паркуется возле дома ее друга Билли Мэтисона, у заброшенной телефонной будки. Лампочка в ней все еще цела и освещает часть тротуара. Сквозь потрескавшийся асфальт пробиваются сорняки. Лорен долго не отрывает глаз от зеркала заднего вида, пока там не появляется фигурка Билли в шортах ярко-синего цвета. Его мать Кирсти и младший брат Льюис спускаются следом по узкой тропинке от своего дома. Лицо Билли, а также вратарская рубашка, поверх которой накинута куртка, измазаны бутафорской кровью. А волосы на голове торчат дыбом, как шипы.

– Во что ты превратил свою футболку? – хрипло спрашивает отец Лорен, захлопывая дверцу пикапа.

– Он зомби! – Голос Кирсти разрезает ледяной воздух. В своем полосатом желто-синем пуховике она напоминает Лорен большого шмеля. Ее волосы цвета кукурузной лепешки почти полностью спрятаны под шляпой. Выглядит мило. – Я использовала красный пищевой краситель, – с улыбкой добавляет Кирсти, глядя на Лорен маленькими блестящими глазками. – Мой Льюис совсем как маленькое чудовище, правда?

Малыш облачен в кигуруми динозавра, его пухлые щеки пылают румянцем.

– Точно, – кивает Найл, и в его бесстрастном голосе слышится насмешка.

Льюис смотрит на него снизу вверх и что-то радостно бормочет, но никто не может толком разобрать его слов.

– Он очень взволнован, – говорит Кирсти.

Где-то вдалеке завывает ветер.

– А у тебя что за костюм? – спрашивает Билли у Лорен, как будто и так непонятно. За последнее время он вытянулся и уже стал выше ее ростом.

– Я вампир, – отвечает Лорен. Она старается не выглядеть слишком взволнованной. В супермаркете закончились все светящиеся клыки, так что пришлось довольствоваться помадой-кровью.

Они оставляют Найла в пикапе. По мере того как Лорен и Билли спускаются вниз по дороге, звуки радио стихают. Кирсти и Льюис неторопливо следуют за ними. Темноту разрезает свет, пробивающийся из окон сквозь хлопчатобумажные занавески, дорогу освещает пара уличных фонарей, похожих на оранжевые леденцы. Они идут в гости к соседям, которых знают с рождения.

Первым на их пути попадается дом Алана Мэкки. Возле коттеджа пахнет растворителем краски и опилками. Лорен спотыкается о сложенную в коридоре стремянку и почти падает в бежевую гостиную Алана. Кирсти поднимает Льюиса на руки, он начинает капризничать, его пухлые пальцы тянутся к отвертке на столике в прихожей. Лорен занимает свое место рядом с Билли перед ревущим телевизором. По телику транслируют футбольный матч, и экран залит насыщенным ярко-зеленым цветом. Над телевизором висят выцветшие фотографии. На них запечатлены Алан и его жена на красных велосипедах в холмистом Авиморе, тогда они были молоды, полны сил. Есть и более поздняя фотография его жены, сделанная незадолго до смерти: сухая и бледная, она сидит на диване с большим рыжим котом, свернувшимся у нее на коленях.

Мать Билли пристроилась рядом с Аланом на том же диване ирисового цвета. Она закидывает одну ногу на другую, и диван отчаянно скрипит. Алан выключает широкий телевизор. Запах в комнате кислый и затхлый, как в пабе. С Аланом Лорен почти не видится. От него у нее мурашки бегут по коже, а увидеть его дом изнутри – большая редкость. Изредка она бывает здесь вместе с Найлом. Отец заезжает к старику, чтобы одолжить что-то по хозяйству. Найлу комфортно, только когда общение носит чисто практический смысл. В одну из таких поездок Алан показал Лорен коллекцию своих трофеев, растянувшуюся на всю стену. Он подошел к ней ближе, чем ей хотелось бы, и она чувствовала запах его тела. Он сказал, что когда-то был учителем физкультуры у ее отца, и показал свои награды за толкание ядра, метание диска и бросание камней на Хайлендских играх. Больше всего ей нравился хрустальный трофей, чуть меньше – трофей с маленьким золотым человечком, на шее у которого виднелся крошечный золотой камешек.

– Итак, – говорит Алан, – что интересного расскажете?

Билли на одном дыхании отвечает:

– Как думаете, а почему скелет не танцует?

– Вот загадка. – Алан качает головой. Он смотрит на Кирсти, потом снова на детей. И улыбается, обнажая желтые зубы. – И в самом деле, почему скелет не танцует?

Билли выдерживает паузу.

– Потому что… он скелет ходячий.

У Алана вырывается хриплый смех.

– Ах вот оно что… Ну что ж, очень хорошо, сынок.

Наступает черед Лорен. Она поет песню «Летучая мышь из ада». Она готовилась к этому вечеру и даже репетировала свое выступление несколько раз, но, когда начинает петь, у нее ужасно сдавливает горло. «Летучая мышь из ада» – песня, которую ее отец постоянно включает в своем пикапе или когда воскресным утром жарит бекон. Однажды летом, проезжая мимо группки свидетелей Иеговы, он открыл окно и включил песню на полную громкость, напугав их до смерти. Ей очень хотелось, чтобы он был сейчас здесь и послушал, как она поет. Но отец бывает вежлив лишь по необходимости и чурается любого общества, в отличие от Кирсти или ее мужа Крейга. Он из тех людей, которые стараются не мозолить никому глаза и при первой возможности ускользнуть незамеченными. При виде такого жители Страт-Хорна, ближайшего к ним городка, удивленно вскидывают брови.

Алан Мэкки протягивает Лорен один из батончиков «Марс», разложенных на низком стеклянном столике. На деревянной раме журнального столика виден большой скол, как будто на него упало что-то тяжелое. Он наклоняется вперед, держась за спину. На свитере Алана не хватает пуговицы, и оттуда выглядывает краешек грязно-белого поло. Он хрипло говорит маме Билли:

– Мы ведь увидим ее по телику? На «Х-факторе». – Он ерошит Билли волосы и тоже вручает ему батончик «Марс», когда они собираются уходить. Наклоняясь к Билли, он бормочет: – Этот точно станет следующим Билли Доддсом, правда? Билли Мэттисон. – От смеха у него даже перехватывает дыхание. Лорен не понимает, что тут смешного.

Она бежит со всех ног, и скоро ей становится жарко. Ее плащ, сделанный из мешка для мусора, парит в воздухе. Она смеется беззвучным смехом, подобно злодеям в фильмах ужасов.

– Я твой заклятый враг! – выкрикивает она, подражая американскому акценту.

– Как это? – недоумевает догоняющий ее Билли.

– А вот так! – Лорен резко оборачивается. – Может, сходим к Диане? – спрашивает она у его матери.

– Слишком далеко, милая, – говорит Кирсти. – Нам придется тогда в темноте пересечь парочку полей. В любом случае, думаю, она сейчас ухаживает за матерью. Нам лучше не мешать.

– Мы с ней почти никогда не видимся, – канючит Лорен.

– Разве ты не встречаешь ее в школьном автобусе? – удивляется Кирсти.

– Ну, как сказать… – тихо отвечает Лорен.

Она стоит на правой ноге, как фламинго, почесывая левую щиколотку. И правда, когда Диана садится в школьный автобус в своем черном худи, она иногда касается рукой волос Лорен. Этот жест подобен благословению. В такие дни сверстницы оставляют Лорен в покое, хотя все еще шепчутся у нее за спиной. Все знают негласное правило: места в задней части автобуса предназначены для детей постарше, которые учатся в средней школе. Она расположена по соседству с начальной. Диана из тех девочек-подростков, которые занимают место в самом центре на последнем ряду. И ей наплевать, что ее гортанный смех разносится по всему проходу. Однажды водитель автобуса, Рой, даже высадил ее за курение. Лорен смотрела на каменистую обочину когда они отъезжали. Диана показала водителю средний палец, позади нее простиралась пурпурная пустошь, сливающаяся с бесконечным белым небом.

Лорен хотелось показать Диане свой костюм для Хеллоуина. Она из тех, кто любит старые фильмы про вампиров. Если бы Лорен разрешили пойти к Диане и посмотреть парочку она бы не испугалась…

Лорен часто бывает страшно: в школе, в автобусе, даже дома, когда отец то и дело прикрикнет на нее за то, что она задает слишком много вопросов. Диана вызывает у нее скорее не страх, а легкий трепет. Однажды они поспорили, что Лорен не сможет дотронуться до электрической изгороди. Лорен удалось коснуться изгороди и держаться за нее несколько секунд. Неделю спустя Диана подарила ей флакон ярко-голубого лака для ногтей под названием «Электрический угорь». Она показала Лорен место, где оторвала бирку, чтобы не сработала сигнализация на выходе из магазина.

– Этот лак напомнил мне о тебе… хотя ты больше похожа на креветку, – сказала Диана, и ее губы, густо намазанные темной помадой, скривились в улыбке. Для Лорен тот день до сих пор был одним из лучших воспоминаний…

– А если бы она велела тебе спрыгнуть с моста, ты бы спрыгнула? – спросил Найл, когда услышал об электрической изгороди. Лорен покачала головой, но в глубине души понимала, что, наверное, не удержалась бы…

* * *

Маленькие «вампир» и «зомби» подходят к коттеджу Вейри Грант, их приближение встречает лай крошечных собачек, они воют как маленькие обезьянки. Лорен пытается осторожно приоткрыть пластиковую дверь веранды. В этот момент мама Билли и младший брат их догоняют. Дверь, как обычно, не заперта. Из глубины дома слышно, как в ответ на собачье тявканье Вейри Грант хрипло кричит:

– Пс-ст! Тихо!

«Старая женушка» – так иногда шутливо называет ее отец. Женщина ростом немного выше Лорен, у нее зычный голос и нетвердая походка. Она стоит на небольшой скамеечке у высокого кухонного шкафа и усердно роется в нем, видимо, пытаясь что-то отыскать. Люстра перегорела, и комнату освещает настольная лампа.

– Помощь не нужна, Вейри? – спрашивает Кирсти. Приподняв брови, она смотрит на детей и отпускает Льюиса в коридор.

Тот топает маленькой ножкой на собак, которые вновь заливаются лаем. Вейри молчит. Она достает из шкафа открытый пакетик с арахисом и кладет его на стол. Пакетик точно такой же, как и в прошлом году.

– Как поживаешь, малыш? С каждым днем он все больше! – Вейри растягивает рот в беззубой улыбке, поглядывая на Льюиса, который топчется рядом с матерью. – А ты разве не разучил какой-нибудь номер?

– Он еще совсем маленький, – отвечает Кирсти.

Когда Лорен затягивает «Летучую мышь из ада», Вейри хмуро смотрит на Кирсти, а потом щурится на Лорен, как цыпленок. На жилистых руках женщины нет колец. На подоконнике лежит бинокль и стоит цветок-паучник.

– О, такого я, кажется, не слышала, – удивляется Вейри, протирая зеленоватую столешницу. Одна из собак лает и встает на задние лапы. Вейри беззвучно что-то напевает. – Как поживает твой отец?

Прежде чем Лорен успевает ответить, Вейри поворачивается к Кирсти.

– Никогда не вижу их по воскресеньям.

Тявкает другая собака, как будто соглашаясь с хозяйкой. Кирсти натянуто улыбается.

Когда они снова выходят на улицу, Билли спрашивает мать:

– Почему Вейри такая странная?

– Ну, ведь она пожилая дама – и, уж конечно, не молодеет. В таком возрасте многие становятся странными. Ох уж любит она поболтать, впрочем, как и все, кто здесь живет.

Перестав слушать, Билли бежит через пустую дорогу, но Лорен обгоняет его. Мальчик швыряет ей в спину арахис. Она поднимает орешки с холодной земли и на бегу бросает их через плечо. Кирсти, немного отстав от детей, велит им остановиться.

– Ну ты и зомби! – кричит Лорен.

– Она мой заклятый враг, – вторит Билли.

Льюис начинает хныкать. Его костюм динозавра испачкался, весь в соплях.

– Пойдем, – говорит Кирсти. – Тебе не понравилась шутка, ну что ты, малыш? – Хныканье перерастает в крик, и она поднимает голову, глядя на фургон Найла, размытый в пятне света от телефонной будки. – Послушайте, ребята, идите-ка вперед. Он не любит холода, поэтому мы пойдем и погреемся у Найла. Давай-ка, пошли!

Лорен жует губу.

– Ступайте к Анджеле, это не так уж далеко отсюда.

– А папа придет? – спрашивает Лорен.

– Ты же знаешь, что он не самый большой ее поклонник. Не бойся. Она не кусается.

Оставшись одни, Лорен и Билли приближаются к третьему дому, спрятанному на узкой проселочной дороге среди деревьев. Они проходят через открытые черные ворота и поднимаются по извилистой подъездной дорожке, утопая ногами в крошечной гальке, украденной с местного пляжа. По обе стороны от дома гнутся на ветру тощие березки.

Дверь открывают Анджела и Малкольм Уокеры. Оба в мягких просторных рубашках, стоят, прислонившись к каменной стене. Они одновременно оглядываются через плечо и кричат куда-то вглубь темного коридора:

– Анн-Мари!

Анн-Мари Уокер недавно вернулась домой из школы-интерната. Ей шестнадцать лет, у нее бледная кожа, темные, как у отца, глаза и волосы цвета школьных туфель. В ее левой ноздре блестит серебряная сережка.

– Ты коротко подстриглась, – замечает Лорен, останавливаясь у перегруженной одеждой вешалки. Она не знала, что мальчишеская стрижка может так хорошо выглядеть. Когда Анн-Мари поворачивает голову Лорен судорожно пересчитывает количество сережек у нее в правом ухе, невольно прикасаясь к своему собственному.

– Она не носит их во время учебы в интернате, – говорит Анджела Уокер. Она растягивает гласные, как все англичане, хотя в Англии никогда не жила.

Анн-Мари косится на мать и качает головой.

– Вернулась домой вся в этих железках, – произносит Малкольм Уокер с лоулендским акцентом. – Я ее предупредил: еще парочка проколов, и ухо превратится в швейцарский сыр!

– Папа! – Анн-Мари бросает на отца многозначительный взгляд и проскальзывает обратно в подвал, который семья превратила в кухню.

Лорен только хотела затянуть свою песню, но, увидев, как Анн-Мари уходит, осеклась. Когда она все-таки исполняет «Летучую мышь из ада», Анджела и Малкольм Уокеры от души хлопают и дружно кивают. Анджела берет со стола в прихожей пеструю тарелку с кусочками яблок в ирисовой карамели, и ее каштановые волосы выскальзывают из черепаховой заколки.

– Угощайтесь, яблоки из нашего фруктового сада, – торжественно объявляет она.

Лорен берет одну дольку. Угощение на тонкой шпажке выглядит забавно. Девочка пытается откусить кусочек, но янтарная глазурь не поддается, под зубами хрустит затвердевший сахар. Она просит показать ей здоровенных, как медведи, ирландских волкодавов, которых держат в переоборудованном под кухню подвале.

Следом за ней в подвал спускается Билли. Здесь пахнет сыростью и лошадиной упряжью. Он удрученно бормочет:

– Моя шутка никому не понравилась…

Из потрепанной стереосистемы в углу доносится классическая музыка. Анн-Мари Уокер сидит за широким дубовым столом и, наклонив голову, вырезает в тыкве отверстия в виде глаз, носа и рта. Рукава ее серой водолазки закатаны выше локтей, и Лорен видит, как под тканью напрягаются мышцы. Рядом покоится кучка серебряных браслетов и колец. Она показывает детям, сколько работы уже проделала.

– Туговато идет, – говорит она. – Ну, как дела в школе?

Билли пожимает плечами и пинает мяч в сторону одной из собак, которая мигом вскакивает со своего места.

– Отлично, – рассеянно отвечает Лорен; вторая собака подходит к ней, принюхиваясь. Жесткая шерсть на загривке двигается словно морская волна.

– Точно? – спрашивает Анн-Мари.

– Да, – кивает Лорен и снова смотрит на собаку, которая играет с Билли.

Анн-Мари подпирает голову локтем.

– Ты ведь скажешь мне, если эта девчонка снова к тебе пристанет?

– Да. – Лорен пытается натянуть на запястье кружевную манжету рукава.

– Кстати, у тебя очень красивые волосы. – В голосе Анн-Мари слышится радость, когда она вновь начинает резать тыкву. – Кажется, мамочка припасла для вас сладости.

Они слышат, как Анджела тяжело поднимается по скрипучей лестнице, осторожно перенося вес со ступеньки на ступеньку.

– Анн-Мари, ты уже показывала свою тыкву? В прошлый раз, когда мы заезжали в Инвернесс, мы купили книгу о традициях Хеллоуина.

Анн-Мари на минуту отрывается от своего занятия:

– Она называется «Самайн». – И продолжает свою работу.

Лорен оглядывается в сторону лестницы, мимо развалившихся там Аги и Хантера.

– А ты разве не ходишь в школу? – спрашивает она Анн-Мари, которая смотрит на нее каким-то странным взглядом.

– У нас уже были картофельные каникулы[1].

Лорен хочется спросить, не вернулся ли старший брат Анн-Мари, Фрейзер, но она тут же вспоминает, что в прошлом месяце тот уехал учиться в университет. Прежде чем Анн-Мари успевает ответить, в разговор вмешивается ее мать.

– От этой школы нет никакого проку. Они сами не знают, что делают. Иногда, – говорит она, словно разговаривая с равной себе. – Думаю, нам следовало бы отправить ее в школу в Страт-Хорне вместе с тобой, Лорен, а не в Эдинбург.

К Анджеле подбегает собака, дышит часто и тяжело.

– Сидеть, – командует Анджела, протягивая руку к корзине. – На этот раз ты меня не обманешь.

В свете кухонной лампы ее лицо кажется абсолютно чистым, лишенным всякого макияжа, если не считать помады коричневого оттенка и толстых фиолетовых очков. У Анджелы любопытный взгляд – кажется, она из тех, кто любит подсматривать за жизнью соседей.

– Не забудьте вымыть руки, прежде чем приметесь за сладости, – говорит она детям, которые гладят собаку. – В той книжке написано, что раньше вместо тыквы использовали репу, так-то вот, – продолжает она, кивая на репу, которая лежит на столе. – Вырастить ее было непросто, скажу я вам. Немалых трудов стоило. – Она подходит к вишнево-красному чайнику. – Кто будет чай?

Билли увлекся собаками и не реагирует на приглашение.

– Можно мне чашечку, пожалуйста? Анджела, зачем они выращивали репу? – тихо спрашивает Лорен.

– О, не знаю, это ведь было давно. Еще до того, как стали выращивать тыквы. Погоди. Я приготовила для вас другие лакомства. – Она стремительно идет к кладовой.

– Анн-Мари, а ты? – говорит Лорен. – Надолго вернулась сюда?

– Гм… Не знаю, на несколько дней. – Анн-Мари, не поднимая глаз, продолжает обрабатывать тыкву.

Анджела возвращается к столу с коробками из-под мороженого, которые она использует как контейнеры. Поправляя очки, она снимает крышечки; внутри видны шляпки из маршмеллоу[2] и меренги.

– Счастливого Хеллоуина!

Лорен откусывает кусочек от шляпки, размазывая по щеке струйку помады.

Мамы Билли нигде не видно. Дети возвращаются, переходя дорогу, и поднимаются наверх, мимо дома Вейри. У телефонной будки машины нет, но, когда они добираются до дома Билли с толстыми каменными стенами, Лорен замечает отцовский пикап на подъездной дорожке. Его двигатель урчит, а фары отбрасывают свет на гравий. Она подходит к машине и прижимается лицом к холодному стеклу. Льюис, уже переставший хныкать, сидит рядом с Кирсти на пассажирском сиденье. Льюис дергает мать за руку. Та ловит взгляд Лорен и пытается открыть дверцу.

– Вот и я, – говорит она, выходя из машины. – Не беспокойся, Найл, все в порядке.

Она спешит в дом, таща за собой Льюиса.

– Зайди к нам на минутку, – просит она Лорен. Девочка ступает в ярко освещенный коридор дома Билли. – Думаю, ты тоже можешь взять несколько, – говорит Кирсти сыну, насыпая из пакетов пригоршню шоколадных конфет «Фреддо» и «Свиззелс Мэтлоу».

– Спасибо, Кирсти, – благодарит ее Лорен, высыпая конфеты в свое тыквенное ведерко.

– Тогда до завтра! – отвечает Билли, поворачиваясь к лестнице. – Хочешь снова поработать над хижиной?

– Пожалуй, – отвечает Лорен. – Пока, Кирсти.

Лорен проходит мимо растущих у дома платанов, их сухие листья тихо шуршат, словно разговаривая друг с другом. До нее доносится плаксивый гитарный рифф, и девочка различает силуэт отца в машине.

По пути домой Найл спрашивает дочь:

– Что тебе подарила Анджела?

Его подбородок вздернут вверх, словно вопросительный знак.

– Шляпки из маршмеллоу.

– Боже правый… шляпки…

Он потирает щеку тыльной стороной ладони.

– Папа! Ну что в этом такого?!

Он всегда иронизирует над Анджелой. Но ведь она по крайней мере мне хоть что-то приготовила, мелькает в голове у Лорен.

– Да шучу я! Пытаюсь заставить тебя улыбнуться. Ты уже совсем как подросток. – Лицо у отца совершенно не выражает эмоций. Так часто бывает, когда он смотрит вперед на дорогу, но Лорен научилась распознавать отцовское настроение, тонкую грань между гневом и иронией, как сейчас.

Они молча слушают рок-радио. Впереди одна и та же однообразная черная дорога, фары то и дело высвечивают выбоины и щебень. Потом сбоку вновь мелькает тот указатель…

Затем появляется что-то белое, и на дорогу выбегает фигура… Фигура женщины.

– Чтоб тебя! – Найл давит на тормоза и еще сильнее вцепляется в руль, но машину заносит. Сосны совсем близко мелькают за окном, доносится крик, но Лорен кажется, будто кричит не она. Она слышит стук веток о стекла, пронзительный визг шин и голос Стивена Тайлера…

В наступившей тишине она замечает, что тыквенное ведерко упало вниз, а фруктовые конфеты перекатываются между банками и клоками собачьей шерсти на разодранном ковролине. Лорен поднимает голову и смотрит вперед, не замечая качающийся туда-сюда, словно метроном, освежитель воздуха. Когда Найл заводит мотор, женщина вновь мелькает за стеклом. Когда он выезжает на дорогу, из динамиков доносится «Я не хочу ничего пропустить», и свет фар выхватывает ее, сидящую неподвижно, словно притаившийся заяц, с мертвенно-бледным лицом.

– Опять та женщина, – говорит Лорен.

Приглядевшись повнимательнее, она понимает, что слово «женщина» не совсем уместно. Уж слишком она молода. Девушка скорее, да и то с натяжкой. Может быть, ей столько же лет, сколько Анн-Мари и Диане. Ну, или она все-таки постарше… Но всего на несколько лет. Трудно сказать.

Отец, кажется, не слышит ее, но потом тихим голосом говорит:

– Я знаю, кто это.

Он выключает свет, и теперь можно различить завязанные в пучок светлые волосы. Девушка-женщина встает и делает неуверенный шаг в их сторону. Халат полураспахнут, он ей явно не по размеру. Девушка очень худая, к тому же босая. На ногах у нее видны темные ссадины.

– Да что с ней такое? – недоумевает Лорен.

Найл хмурится, уткнувшись в свою большую ладонь, словно пытаясь прикрыть все лицо.

– Она… не может нормально ходить, – говорит Лорен.

На молодой женщине нет ничего, кроме халата. Лорен никогда раньше не видела столь обнаженного человека. Ей становится страшно. Она подтягивает ноги на сиденье к груди и упирается коленями в подбородок.

– Папа?..

Они ведь должны ей помочь. Она точно знает, что должны…

Женщина тем временем уже доковыляла до капота машины, и в свете фар ее тень растянулась по дороге. С обеих сторон дорогу обступили черные сосны.

– Все в порядке, милая, не беспокойся. – Найл ерзает в кресле, плотная куртка шуршит о спинку сиденья. – Побудь здесь.

Лорен натягивает на голову свою вампирскую накидку. Она чувствует, как отец дотрагивается до ее плеча, как затем медлит, открывая дверцу, чтобы выйти из пикапа. Когда дверца хлопает, ее легкая накидка слегка приподнимается от потока воздуха.

– Папа, – шепчет она, но язык пересох, как осенний лист.

Она слышит, как тяжело стучат по асфальту его рабочие ботинки. Затем некоторое время не слышно ни единого звука, кроме ее собственного дыхания и шелеста целлофанового плаща. Она то открывает глаза, то закрывает их, но кругом все та же непроглядная тьма. Она представляет, как скукоживается от страха, как становится все меньше и меньше, как ее плащ расправляется, превращаясь в вырастающие из спины крылья летучей мыши. И вот-вот она вылетит из окна машины, став такого же цвета, как ночь, слившись с нею…

Но ничего такого не происходит. Она прислушивается к собственному дыханию, чувствуя, как ее кожа становится липкой; затем приподнимает край плаща и видит отца, который стоит у капота, подхватив незнакомку под локти. Женщина гораздо ниже его ростом, у нее узкие плечи. Лицом она уткнулась в ветронепроницаемую ткань его куртки, а он смотрит прямо на нее, втягивая подбородок и проводя грубой рукой по ее растрепанным волосам. Из-под натянутой на голову лыжной шапочки выглядывает хвост его собственных волос. Лорен ерзает на сиденье и тихо вскрикивает…

Найл хватает женщину за тонкую руку и подводит к той стороне машины, где сидит Лорен. Незнакомка заглядывает в окно и смотрит куда-то сквозь Лорен, у нее такое изможденное и бледное, как луна, лицо… У Лорен даже кости холодеют от ужаса. Найл машет рукой, показывая, что девочка должна пересесть на водительское сиденье. Он открывает пассажирскую дверцу, и женщина, дрожа от холода, забирается внутрь, но выражение ее лица остается совершенно непроницаемым. Всю дорогу домой Лорен сидит на коленях у Найла. Здесь тесно, но зато спокойно. От работы обогревателя стёкла заволокло белой дымкой…

– До дома уже недалеко, – говорит Найл, вглядываясь в темноту. – Мы отвезем тебя домой. Осталось совсем недолго. – Он похлопывает по рулю и медленно едет вверх по лесистому холму к их дому.

За мягкой рукой отца Лорен не может разглядеть женщину целиком. Она видит лишь ворот ее халата и кусочек волос. Женщина по-прежнему дрожит, смотрит куда-то перед собой, сидит прямо. Лорен не может взять в толк, откуда ее отец знает ее, эту женщину с таким юным лицом и взглядом старухи…

Кажется, сейчас само время застыло, остановилось. В машине пахнет отцовским потом и лесом. Бородой и подбородком отец то и дело касается заплетенной косички Лорен. Она вынуждена наклониться на правый бок, и ее тошнит.

– Мы отвезем тебя домой, – бормочет Найл. – Всех отвезем домой.

Женщина молчит, а Лорен смотрит вперед. Ее взгляд стекленеет. Деревья обступили их со всех сторон, окружили своими могучими ветвями, в лунном свете похожими на когти. Лорен представляет себе, как пикап во время езды пожирает дорогу, всасывая ее в себя, словно смолистый суп, а деревья пытаются сбить его своими костлявыми деревянными конечностями…

– Перестань дергаться, – выговаривает ей отец.

Лорен начинает мысленно напевать слова из «Летучей мыши из ада». Она повторяет стихи, не задумываясь о смысле. Просто слова и звуки…

До дома они добираются за считаные минуты. Пока Лорен возится с ключом в замке, Найл набирает уголь из металлического контейнера в железное ведро. Она чувствует, что женщина стоит прямо у нее за спиной. Но когда, открыв входную дверь, она оглядывается через плечо, то слышит позади лишь мрачный шелест деревьев. Лорен смотрит по сторонам. Женщина стоит позади Найла у контейнера. У нее скрюченное тело, а халат такой белый, что почти светится в тусклом сиянии ночного неба.

Женщина бесшумно входит в дом следом за Найлом. Теперь они все внутри, и ее глаза напоминают Лорен замерзшие лужи. Они впалые, с темными кругами. Женщина садится на кожаный диван в гостиной. Тот самый, на котором они с отцом обычно смотрят телевизор. Или едят. Незнакомка, почти не моргая, смотрит на картину на стене, на ней изображен волк в снегу.

От незнакомки почти невозможно отвести взгляд, но Лорен вынуждена уйти на кухню, чтобы помочь отцу. Она открывает дверцу бойлера, Найл вытряхивает уголь из ведерка. В этот момент Лорен резко поворачивает голову.

– Откуда ты ее знаешь? – спрашивает она. Несмотря на включенный котел, ей все еще холодно.

– Разве я так сказал? Слушай, сейчас уже поздно, утром я тебе все объясню.

Голос отца звучит как-то отстраненно, мечтательно – совсем как в те моменты, когда она, собираясь ложиться спать, пытается растолкать его на диване…

Вытряхнув уголь, он проходит мимо Лорен, глядя прямо перед собой, и опускается на корточки у камина. Он переводит остекленевшие глаза с пустого лица женщины на скомканные газетные листы, которые вот-вот загорятся. Над ним, на каминной полке, стоит гималайская соляная лампа и аметист, разрезанный пополам, внутренности которого ловят свет, превращая части камня в пурпурные плоды. Над раздвижными дверями, ведущими в сад, свисают кристаллы. Все эти вещи принадлежали матери Лорен. Она ушла, когда Лорен была еще совсем ребенком. Отец Лорен не любит говорить про это, не любит, когда она задает слишком много вопросов. В их доме до сих пор полно соляных ламп и свечей. Найл говорит, что это его вещи, но Лорен знает, что они принадлежат ее матери. Найл изредка сам заговаривает с ней о матери – после того как выпьет четыре кружки пива. Или больше. Он говорит: о твоей матери. Два слова, которые так ласкают слух. Однако он никогда не рассказывает слишком много – лишь о том, что ее мать была целительницей и была не похожа на других людей.

Они познакомились, когда ей было восемнадцать. Поработав в Эдинбурге, она переехала в Страт-Хорн. Лорен иногда спрашивает, где сейчас ее мама, и Найл всегда отвечает, что она, должно быть, нашла нечто получше, поинтереснее. И Лорен боится приставать к отцу с расспросами и пытаться узнать больше. Она боится, что была плохой дочерью, неинтересной для своей мамы, раз та решила поискать себе что-нибудь получше. Может быть, отец не любит говорить об этом, потому что знает: правда Лорен не понравится. В доме есть всего одна фотография, сделанная бабушкой Лорен. На той фотографии ее мама еще совсем молодая, даже юная. И можно подумать, что это снимок одной из одноклассниц Лорен. Иногда, когда Лорен заходит в магазин в Страт-Хорне, городке, который лишь немногим больше обычной деревни, она замечает, что местные женщины всегда косятся на нее и о чем-то шепчутся. Дети в школе тоже сначала подолгу перемигивались, поглядывая в ее сторону, прежде чем поболтать между собой. Лорен надеется, что однажды ей удастся подслушать их приглушенный разговор, чтобы наконец понять, в чем дело.

Со своего места на диване незнакомая женщина смотрит на сидящую на полу Лорен. Она не выглядит ни счастливой, ни печальной – скорее опустошенной. Лорен силится понять, о чем она думает, если вообще думает…

– Хотите?.. – спрашивает Лорен. – Вам хотелось бы… – Она внезапно закусывает губу и отводит взгляд. Она думает, что, может быть, эту женщину нужно обнять, как она обнимает Анн-Мари, когда той грустно, но что-то останавливает ее.

Пауза длится долго, Найл сминает в комок журнальные страницы, чтобы подбросить в огонь. Лорен делает глубокий вдох и оглядывается.

– Хотите чего-нибудь выпить?

Женщина сидит неподвижно, глядя на картину. В своем халате она похожа на груду грязного белья, которое свалили в кучу перед стиркой. Тощее тело, ноги напоминают куриные лапки, а кожа – яичную скорлупу. Нос с горбинкой, на переносице ссадина.

Отец Лорен уверенными движениями ломает щепки и подбрасывает в камин. Щепки чем-то напоминают Лорен ломкую пенопластовую упаковку в которую заворачивают интернет-посылки, Найл забирает их на почте. Иногда она хочет использовать пенопласт для растопки, но папа предупреждает, что пластик жечь не стоит. Это неприятно и даже опасно. В комнате и так тяжело дышится, как будто воздух пропитан невидимым дымом.

Лорен вспоминает, как однажды спасла от кошки птицу. Птица была так больна, что казалась совершенно ручной и сидела у нее на плече, и девочка надеялась, что она станет ее питомцем. Она накормила ее и соорудила гнездо в ящике комода. Но на следующий день птица умерла. Отец тогда сказал, что кошачьи зубы – это как яд и у птицы не было ни единого шанса.

Он сминает еще одну газету и складывает растопку в горку, добавляя брикеты торфа, напоминающие толстые ломти шоколадного пирога. Он чиркает спичкой, и бело-зеленый мох на растопке начинает потрескивать и скручиваться. Найл задергивает тяжелую синюю штору на дверном проеме. Он снова смотрит на огонь, потом идет в другой конец комнаты и достает из буфета полупустую бутылку виски. Потом пьет, сгорбившись на диване. Входит Джеймсон и ложится у камина. Лорен опускается на колени и поглаживает спаниелю животик. Скорее он ласкает ее, чем она – его…

Могу я вас кое о чем спросить? Вы вампирша? Вы келпи?

Вслух этих слов она не произносит. Посмотрев на отца, она говорит женщине:

– Все хорошо. Мы о вас позаботимся.

Бледная молодая женщина все еще смотрит куда-то в стену, а Лорен пытается понять, не глухая ли она и понимает ли вообще по-английски. Словно прочитав ее мысли, женщина смотрит ей в глаза и улыбается.

Лорен отворачивается.

– Папа, я хочу есть. – Сказав это, она вновь оглядывается.

Ткань халата и цвет волос женщины – все в ней таинственное, загадочное. И все же знакомое. Возможно, знакомым ей показался запах женщины – в момент, когда та сидела рядом с Лорен в пикапе. Она пахла теплой кровью и землей, как ночной зверь, только что выбравшийся из своего логовища. Женщина сидит неподвижно, но Лорен кажется, будто женщина двигается… У нее огромные черные глаза. Когда Лорен отворачивается, она чувствует, как они впиваются ей в спину.

– Папа, а что мы будем есть сегодня вечером? – Ей хочется, чтобы вечер прошел как обычно.

Отец медлит с ответом.

– Сколько вопросов, Лорен… У меня от них голова кругом идет.

– Я просто…

– Потерпи немного, хорошо? Ради всего святого!

Когда он говорит вот так, плотно сжав губы, с резкими нотками в голосе, Лорен знает, что лучше помолчать. Вздохнув, он садится в кресло и начинает скоблить ножом маленький деревянный обрубок, придавая ему форму совы. Лорен кажется, что он не может быть слишком уж раздражен, раз вырезает сову для нее. Вейри как-то сказала ей, что с гэльского сова переводится как «ночная ведьма». Именно такими она и представляет себе сов, когда слышит их уханье в темноте. Вскоре деревянная «ночная ведьма» окажется возле ее подушки…

– В морозилке есть тушеное мясо. Кролик. – У отца грустные глаза. Вот так он выглядит, когда никого не слушает и целиком погружен в свои мысли.

Молодая женщина встает, за ней неотступно следует ее тень. Отец Лорен поднимается со своего места и минуту смотрит ей в лицо. В свете камина его глаза все еще выглядят сонными и остекленевшими.

– Только посмотри на себя, – бросает он женщине.

Та не отвечает, потом садится в коричневое кресло, молчаливая, как ночной мотылек. Найл качает головой и идет в сырую и холодную подсобку, чтобы достать из морозилки тушеное мясо. Он кладет ледяной комок в металлическую кастрюлю и ставит на огонь. Обычно они едят простую пищу: картофельное пюре, яичницу-болтунью, сосиски. По воскресеньям он иногда зажаривает курицу или тушит кроличье мясо. Лорен наблюдает, как отец достает из буфета вторую бутылку виски.

Отцовская винтовка стоит у кухонной двери. С ней он охотится на кроликов, фазанов и лис. Лорен никогда не видела, как погибают эти животные, но зато часто слышала выстрелы в лесу. Она видела кроличьи шкурки и их тушки, подвешенные в саду и разложенные на кухне. И даже как-то коснулась одной рукой. «Осторожно, – всегда напоминает ей отец, – клещи». Джеймсон ест внутренности этих животных, ну, то есть те части тела, которые человек обычно выбрасывает. Ему они нравятся. И когда он находит в лесу мертвое животное, то переворачивается на спину и начинает кататься. Наблюдая за женщиной, Лорен думает об этих животных, об их внутренностях…

Отец Лорен опускается на корточки перед женщиной, но та по-прежнему не смотрит ему в глаза. Он пытается заставить ее поесть из дымящейся миски, поднося к ее губам стальную ложку. Он дует на еду и вновь протягивает ей. Но рот женщины плотно закрыт. Он пробует в третий раз, ложка снова оказывается у ее плотно закрытого рта.

– Я страшно голоден, – говорит отец.

Он берет свою миску, садится рядом с Лорен за деревянный кухонный стол, и они молча едят вместе. Еда успокаивает. Лорен поднимает голову. Седеющая отцовская борода немного трясется, когда он ест. Над миской возвышаются плечи и голова. У него такие сильные и загрубевшие от работы руки. Вообще, он постоянно чем-то занят: чинит изгороди, рубит столбы, вбивает их в землю, раскручивает проволочную сетку. И внутри дома у него тоже полно всяких дел. Стулья, ящики и полки сделаны из дерева, которое он достает на лесопилке. На предплечье у него татуировка – голубая роза.

Когда огонь начинает затухать, он берет женщину за руку и подводит к комоду в своей спальне. Здесь, наверху, еще холоднее. Он достает свою черную футболку «Моторхед» с изображением пламени на спине и засовывает под мышку. Лорен видит, как женщина дрожит от холода. Она стягивает клетчатое одеяло с постели и посильнее в него закутывается. Свет отец так и не включил.

Найл ведет женщину в ванную и запирает дверь. Там они находятся довольно долго. До нее доносится звук льющейся воды. Ей тоже хочется под горячую воду или поближе к растопленному камину в гостиной. Она прижимает ухо к двери ванной и слышит низкий голос отца, который что-то напевает.

– Папа, тебе помочь?

– Нет, детка. Я буду через секунду.

Лорен медленно расхаживает по коридору, завернувшись в одеяло, как в тогу. Ее тыквенное ведерко стукается о колено. В их доме никогда не бывает светло, разве что возле мансардного окна над лестницей. Пол во всех комнатах, в том числе и в пропитанной сыростью ванной, застелен ковролином ярко-синего цвета. Маленькие окна закрыты сетчатыми занавесками, а вход в гостиную завешен тяжелой бархатной шторой. Столик на тонких ножках в коридоре завален нераспечатанными письмами. Стены обшиты темно-желтой сосной. Висит несколько картин с холмистыми пейзажами, ледяными реками и дикими животными, написанными в мягких, пастельных тонах…

Лорен напряженно вслушивается, но слышит лишь стук капель в холодной подсобке. И больше ничего. Ручейки воды капают с потолка в красное ведро, которое отец выставил накануне. Он обещал скоро починить водосток. Снаружи ветер усиливается, и начинается дождь. В ее спальне на стенах нарисованы контуры лошадей, приколоты страницы, аккуратно вырванные из журналов. На карнизе висят ловцы снов с густыми перьями.

Забравшись в постель, Лорен нащупывает угловую щель в стене и достает оттуда маленький зашнурованный мешочек и старую потрепанную записную книжку. Мешочек из темно-синего бархата украшен золотистыми звездочками. В нем хранится колода карт Таро. По вечерам она часто тасует карты, они кажутся такими большими в ее ручках. Она старается правильно читать и изучать карты, но иногда сама выдумывает их значения, когда чего-то не понимает. На первой странице записной книжки в кожаном переплете написано по-гэльски: «Книга предсказательницы». Ее она нашла в нижнем отделении туалетного столика своей матери и вскоре узнала, что книга раскрывает разные секреты магии и объясняет законы целительства.

Некоторые из пожелтевших страниц покрыты каракулями бабушки, которая написала свое имя на обложке. Другие исписаны более старомодным почерком. Третьи – покрыты жирными буквами с завитушками, которые кажутся ей более разборчивыми – как почерк школьной учительницы. Некоторые страницы взяты из записных книжек и вклеены в книгу с помощью скотча. Многие из них посвящены чтению карт, снабжены рисунками и схемами.

Лорен слишком устала и никак не может сосредоточиться, она листает страницы книги, пытаясь отыскать на них что-нибудь интересное. Кто-то нарисовал здесь пятиугольники, дубинки, палочки, переполненный кубок и голубя, а на одном замечательном рисунке изображена женщина с завязанными глазами и скрещенными мечами.

Рядом с записной книжкой на ее подушке лежит коробочка с маленькими куколками, сделанными из кусочков шерсти и ткани. С ними она беседует едва ли не каждую ночь. И каждой дала свое имя. Она достает их из коробки и кладет рядом с подушкой.

– Стейси. Кристалл. Спенсер. Кендалл.

Она молча общается с каждой из кукол и, кладя под подушку, просит оберегать их с отцом от всяких бед. Лорен дышит часто и прерывисто, прислушиваясь к сильному дождю за окном. Она вспоминает, что на губах у нее мамина помада, и направляется обратно в ванную. Там никого нет.

– Папа? – зовет она.

Но никто не отзывается. Ей холодно, поэтому она подставляет под горячую воду ладони и запястья и потом касается шеи согретыми руками. В тусклом свете она замечает в раковине крошечные пятна крови. В какое-то мгновение ей кажется, что крови было больше, но она смыла ее водой. Лорен вспоминает, что, когда чистит зубы, тоже иногда выплевывает кровь, но эти пятна совсем другие. Она пытается стереть их и в темноте гадает, откуда они все-таки взялись…

Прищурившись, она смотрит в зеркало. Откуда-то сквозит. Что-то мелькает в зеркале, и она бросает взгляд в нижний угол, чтобы понять, что творится у нее за спиной. Однажды она подслушала, как старшие девочки говорили о женщине, которая появлялась ночью в зеркале, если трижды произнести ее имя. Лорен снова смотрит на свое лицо, чтобы убедиться, что оно не изменилось. Ее волосы стали влажными, вокруг глаз растеклась черная тушь. Она расплетает косу, и ее волосы тут же начинают кудрявиться. Она выглядит еще более странно, чем вечером накануне, когда они ходили по домам и выпрашивали сладости. Лорен трет заплаканные глаза, а по холодному стеклу по-прежнему барабанит дождь. Ветер завывает, словно брошенная хозяевами собака…

Глава 2

Сквозь занавески пробивается солнечный свет. Сад за домом состоит из трех бетонных уровней – гигантские ступени с клумбами, гравием и зарослями ежевики. Летом Лорен иногда берет старую ракетку и колотит теннисным мячом о стену дома. Зимой она часами сидит дома и смотрит на бескрайний лес, устилающий склоны холма.

Проснувшись, Лорен замечает, какой беспорядок царит в ее спальне: скомканная одежда, разбросанные по всему дивану книги с исчирканными страницами. В доме снова стало холодно. Пока она спускается по лестнице, ее желудок болезненно сжимается от голода. В памяти потихоньку всплывает вчерашний вечер, и она останавливается у голубой занавески в гостиной. Она очень голодная, и ее мучает жажда. В доме не слышно ни звука, кроме капель с протекающей крыши в подсобке. Она отодвигает край занавески и проскальзывает внутрь. Мягкий бархат приятно касается ладони. В комнате пусто и пахнет пеплом. На диване нет одеял и вообще каких-либо признаков того, что в комнате кто-то ночевал. Включена гималайская соляная лампа. Она не помнит, чтобы ей когда-нибудь пользовались, и сразу же выключает лампу. Лорен осматривает кухню и подсобку, но там тоже никого нет. Все миски и тарелки сложены в шкафу. Она выглядывает из-за раздвижной стеклянной двери в тамбур, надеясь увидеть там отца, который в тусклом свете рубит дрова, но его там нет. Она не знает, сколько сейчас времени. Небо затянуло тучами, кусты потемнели, их листья стали скользкими от накрапывающего дождя.

От запотевшей плитки на кухне веет таким холодом, что не спасают даже толстые вязаные носки. Она наливает молоко в миску с рисовыми хлопьями и наполняет водой любимую кружку с пингвинчиком. На звон посуды прибегает Джеймсон, садится у ее ног и протягивает лапу. Она ласково потряхивает ее, а мокрый нос собаки касается кончиков ее пальцев. Под жесткой шерстью она нащупывает когти.

Лорен отворачивается к окну и ест. Керамическая миска неприятно холодит ладони. Она доедает кашу и приглядывается к узорам на молочном осадке: просматриваются очертания птицы, контуры дома. Часы на стене показывают десять тридцать утра. Она никогда не просыпается так поздно, и ее отец – тоже. За исключением тех дней, когда он вообще не работает.

– Папа? – зовет она. Она мчится наверх и стучится в его дверь. Тишина. Тогда Лорен медленно заходит в комнату, щурясь на кучу скомканных одеял в полутьме. – Папа?

– В чем дело, Лорен? – Голос звучит тихо, отец охрип спросонья.

– А где эта… женщина?

– Какая еще женщина?

– Ну та, что была здесь вчера вечером.

Наступает долгое молчание. Как только Лорен кажется, что отец снова засыпает, тот спрашивает:

– Ты о чем?

– Женщина в халате.

– Понятия не имею, о чем это ты…

Он часто срывается на гэльский, когда нервничает. Тишина отступает.

– Лорен, оставь меня в покое. Я плохо себя чувствую.

Когда она поворачивается, чтобы уйти, из-под одеяла доносится:

– Нашла что-нибудь поесть?

– Да.

– Я скоро спущусь вниз… и приготовлю жаркое.

– Хорошо.

– Ты можешь запустить котел?

– Да, сейчас постараюсь.

Стоя у прикроватной тумбочки, она видит его затылок и длинные спутанные волосы. Он поворачивается к ней, не открывая глаз. Его подбородок покрыт светло-серой щетиной.

– Папа, неужели ты не помнишь ту женщину? – Она застывает в дверном проеме, зная, что чем больше вопросов она задает, тем больше злит его. И действительно, его тон меняется на предостерегающий.

– Лорен, уходи и почитай лучше свою книгу. Пообщайся с Билли. Пожалуйста, иди. Сегодня я что-то неважно себя чувствую. Наверное, простудился.

Его глаза остаются закрытыми. Лорен качает головой, возвращается в свою комнату и раздвигает шторы. Тусклый свет в окне навевает тоску. Среди груды футболок на полу она находит книжку Жаклин Уилсон, которую взяла в школьной библиотеке, и пьет горячий чай. В одном из углов на потолке расползается мокрое пятно.

Доносится музыкальный звук, звонит их оранжевый бакелитовый телефон. Не услышав скрипучего голоса отца, она бежит вниз.

– Привет, Лорен. Это Билли.

– Привет… – Она и так поняла, что это он.

– Мама говорит, что приготовит сегодня яблочные сконы. И спрашивает, не хочешь ли ты зайти.

– Да, конечно.

В трубке слышится голос матери Билли, Кирсти.

– Она говорит, что послезавтра мы уезжаем на каникулы, она чистит холодильник. – Билли замолкает, слушая, что ему говорит Кирсти. – У нее осталась кое-какая еда, которую ты, возможно, захочешь забрать себе.

– Спасибо.

– Сейчас я собираюсь в лес. Надо еще немного потрудиться над хижиной. Пойдешь со мной?

– Да, хорошо, надо только собраться.

– Тогда буду тебя ждать.

Она быстро одевается, из пестрой кучи белья под подоконником вынимает еще одну футболку – с белыми лошадками, скачущими по берегу, – и джинсы. Подоконник усыпан деревянными фигурками зверьков, которые вырезал для нее отец: совами, кошками и рыбками. Она снова тихонько стучит в дверь его комнаты.

– Папа. Я собираюсь в лес вместе с Билли.

Тишина.

– Как ты себя чувствуешь?

– Через некоторое время буду в порядке.

– Я принесу тебе пару сконов. Ну или какой-нибудь другой еды. Джеймсона я возьму с собой.

– Прости, что не приготовил жаркое. Я просто не очень хорошо себя чувствую.

– Не беспокойся.

Сейчас ей просто хочется побыть наедине с Билли и с лесом.

Лорен сбегает вниз по скрипучей лестнице, свистом подзывает собаку и подхватывает на бегу свою куртку на молнии.

* * *

По дороге к дому Билли Лорен срезает путь, перелезая через проволочную изгородь на заднем дворе, Джеймсон пробирается следом. Затем она пересекает по диагонали опушку леса и бежит через поля. Ботинки вязнут в грязи. Над головой, словно облако осенней листвы, проносятся три фазана. Она думает об их опустевшем доме и об отце. Она знает, что вчерашняя женщина ей вовсе не привиделась. Иногда, когда ее отец пьет слишком много, он становится очень грустным и злым и пьет до тех пор, пока не заснет и не забудет обо всем. Ей нетрудно представить, что та женщина испугалась и сбежала, но этого нельзя было делать. Они ведь живут черт знает где, среди мрачных лесов Северной Шотландии. Что, если ей понадобится помощь?

Билли ждет ее у покрытых лишайником задних ворот своего сада. Он опускается на корточки и треплет Джеймсона за мягкие уши цвета ржавчины.

– Как дела, Джеймсон?

Пес пытается вложить лапу в руку Билли. Они направляются в сторону леса по каменистой тропинке, окаймленной колючим кустарником и обвитыми плющом березами. Холмистая местность разукрашена в ярко-желтые, темно-зеленые и оранжевые цвета. Джеймсон, почти слившись с пейзажем, обнюхивает живую изгородь в поисках кроличьих и барсучьих нор. Лорен роется в кармане, нащупывая среди салфеток бугристую рукоятку перочинного ножа. Нож она нашла в сарае отца несколько недель назад, хотя заходить туда ей было всегда запрещено. Впрочем, как и в комнату у входной двери. Отец говорит, что это комната «для гостей», но в тех редких случаях, когда к ним кто-нибудь приходит, комната остается закрыта…

В отсутствие отца сарай заперт, но, если отец дома, Лорен подкрадывается к продуваемому сквозняком входу и разглядывает свисающие со стен металлические инструменты, такие пугающие и вместе с тем манящие. Если он заметит ее рядом, то рассердится и потребует, чтобы она вернулась в дом. Несколько недель назад, когда он работал у кого-то в доме, она заметила на земле ключи от сарая. Видимо, отец случайно обронил их. Зная, что он вернется в лучшем случае через пару часов, она вставила ключ в массивный висячий замок и с трудом его повернула. Внутри она увидела развешанные на стенах пилы разных размеров, веревки и электрические провода на огромных катушках. Эти предметы были для нее настоящими сокровищами, просто потому что их запрещалось трогать.

Ее сердце бешено колотилось лишь от осознания того, что она зашла в сарай и прикасается ко всем этим предметам, что никто об этом не узнает и ее не наругают. Она оглядела полки и коробки, словно пытаясь отыскать еще что-нибудь неведомое. Какой-нибудь намек на то, что Найл – не только ее отец, но и просто человек, что есть какая-то часть его жизни, сокрытая от нее. Стол в центре сарая был сделан из толстого дерева, которое, как и все вокруг, было забрызгано краской. На полу возле мешков с песком и рулона ковровой сетки Лорен обнаружила ржавый синий ящик с инструментами, две половинки которого раскладывались, как крылья жука. Среди отверток и гвоздей она нашла гладкий кусок оленьего рога с широким и длинным стальным лезвием. Это было ее сокровище, трофей. То, что с лихвой оправдывало весь риск. Теперь она держит его в руке и наслаждается его тяжестью.

На тропинке, ведущей в лес, она находит кусочек собачьего печенья и швыряет его Джеймсону. Пес подпрыгивает, как лосось, вынырнувший из воды.

– Спорим, ты не съешь собачье печенье? – спрашивает Билли.

– Это уж точно, – отвечает Лорен, засунув руки в карманы и продолжая брести вперед.

После кражи ножа она оставила инструменты в сарае на прежних местах и, уходя, заперла за собой дверь. За минуту до того, как отец вернулся домой, она положила ключ на край дивана. Ей очень хотелось поделиться историей о своем приключении с кем-нибудь и похвастать своей сметливостью.

Билли старается не отставать.

– Помнишь, Грант Макбрайд ел эти собачьи галеты – тогда, в автобусе?

Лорен молчит. Они еще немного гуляют, вдыхая прохладный ноябрьский воздух. С обеих сторон тропинку обступают кусты можжевельника и заросли гигантского борщевика. Билли достает из кармана несколько завернутых в фольгу шоколадных конфет. Видимо, остатки добычи со вчерашнего вечера.

– Меняемся?

– На что, на собачье печенье?!

– Не-ет! У тебя же еще есть мармелад? Ну, тот, что давала нам Анджела Уокер.

– Нет.

Она вспоминает, что мармелад прилип к резиновому коврику на полу пикапа. Она пытается выбросить из головы странную женщину в халате; может быть, оно и к лучшему, что незнакомка ушла. В Страт-Хорне любят посудачить про ее отца, Лорен это знает. А случай с этой женщиной выходит из ряда вон, о таком не рассказывают.

– У меня их больше нет, я все сжевала, – говорит Лорен.

– Обжора…

– Билли!

Она пытается стукнуть его, но тот уворачивается. Перекидываясь остротами и устраивая шутливые потасовки, они плетутся по каменистой дорожке. Потом, когда добираются до края леса, они успокаиваются. Здесь уже нет никаких полей, а разноцветные лиственные деревья уступают место соснам.

Раскинувшийся впереди лес огромен – больше, чем их деревушка, поля, фермы и маленький городок, вместе взятые. Они идут по тропинке, известной местным жителям как Петля, она врезается в участок леса на пару миль и выходит обратно. Сюда забредают разве что дети и случайные прохожие, выгуливающие собак. Дети знают этот путь наизусть. Они ходят одной и той же дорогой, забывая о том, что их окружает черный, глухой лес…

– В школу я пойду только завтра, а потом уезжаю в парижский Диснейленд, – хвастает Билли, стараясь придать своему тону непринужденный оттенок. – Мама купила билеты.

Лорен пристально смотрит на него. Ее представления о Диснейленде и Париже ограничиваются парочкой фотографий, которые Билли показывает ей после своих поездок каждый год, и еще кадрами из мультика «Рататуй».

– Никогда раньше не летала на самолете.

– Поверить не могу. Серьезно?

Лорен пропускает его слова мимо ушей.

– Как бы то ни было, мы всего лишь летим из Инвернесса в Лондон, а потом садимся на «Евростар». – Он замолкает и смотрит на Лорен. – Ну, тот самый поезд, который едет в туннеле под водой.

– Ты уже рассказывал об этом раньше.

Она закатывает глаза.

– Смотри! – Он вдруг хватает ее за руку и указывает куда-то в сторону.

Ей кажется, что кто-то бродит среди деревьев, слева от тропинки. Среди темно-зеленых ветвей мелькает белая материя. Она смотрит в небесно-голубые глаза Билли, а потом снова на деревья. Фигура удаляется от них все дальше и дальше в лес… Билли уже направился дальше по тропинке, но Лорен все еще стоит на месте и тяжело дышит.

– Она ушла…

Лорен уверена, что это та самая молодая женщина с дороги.

– О ком ты? – спрашивает Билли, продолжая брести вверх по тропинке.

– Та женщина. Та, которую мы только что там видели.

– Я никого не видел.

– Да нет же, видел. Ты ведь сам схватил меня за руку! Две секунды назад. А теперь она исчезла.

Он, должно быть, пошутил. И просто заводит ее.

– Я? Видел? Да я не хотел… У меня побаливает голова.

– Мы оба ее видели.

– Ее?

– Ну как ты можешь не помнить?

Она застыла на месте, но Билли отошел довольно далеко, и ей приходится почти кричать, то и дело с опаской вглядываясь в заросли. В ответ мальчик пожимает плечами. Теперь ей хочется вернуться домой. Но идти обратно в одиночку кажется совершенно неправильным. Она бежит вперед, догоняя друга.

– Ты, наверное, видела там Стюарта или Мэйзи, – говорит Билли.

Стюарт и Мэйзи Макалистер живут на соседней ферме, которая граничит с опушкой леса. Иногда они приходят поиграть в лес, а в школе всем говорят, что эта земля принадлежит им. Билли считает, что с ними надо быть осторожнее. Летом кто-то разрушил построенную Лорен хижину из прутьев и украл брезентовую крышу, а также огромную жестянку из-под торта. В ней хранились бутылка лимонной «Фанты» и пять старых выпусков детского журнала комиксов «Бино».

– Если я их видела, то и ты тоже.

– Ничегошеньки не помню, – отвечает он, как будто разговаривает с маленьким ребенком.

Они оказываются в зарослях болотного папоротника. Среди ярко-зеленых и ржаво-коричневых листьев, среди множества ярких оттенков от темно-оранжевого до золотисто-желтого, в которые растение разукрашивает лес, придавая ему сходство с закатным небом. Лорен любит переворачивать листья папоротника и срывать с них яркие споры.

Дети проходят мимо старого источника. Сверху построен сарай из бурого рифленого железа. Они пробираются сквозь папоротники и болотный тростник, заглядывая в заросли в поисках лягушек.

– При-и-ивет, лягушатки, видели здесь кого-нибудь? – Голос Билли отражается от темных металлических стен сарая, но из черной воды на них смотрят только их отражения.

Билли убегает, но Лорен остается и смотрит на колеблющийся свет в воде. Иногда ее охватывает необычное чувство, и мир на несколько мгновений замирает. На воде вдруг появляется легкая рябь, которая расходится кругами. Значит, под поверхностью воды что-то движется…

Вскоре дети добираются до высоких сосен и замшелого каменного фундамента старой лачуги, расположенной прямо у тропинки, рядом с тем местом, где они начали строить свою собственную хижину. Их укрытие состоит из тщательно отобранных ветвей, каркасом служат несколько близкорастущих березок, испещренных оленьими лишайниками. Дети начинают ходить вокруг в поисках упавших веток. Упругий мох под ногами и слой сосновых иголок поглощают любые звуки.

Пока они осматривают свое детище, проверяя, крепко ли держатся стены хижины, Лорен начинает срезать перочинным ножом мелкие ветки. Она то и дело оборачивается. Ее не покидает ощущение, что за ней кто-то тайком наблюдает. А что тут удивительного? Кто-то вполне мог бы жить в этих лесах…

Подойдя к дереву, Билли опускает на землю рюкзак. Он развязывает шнурок и достает упаковку хлопьев «Голден Грэхемс».

– Есть хочешь? – Он протягивает ей коробку.

Лорен набирает себе горсть и, слегка улыбаясь, пытается запихнуть в рот.

– Ты как хомяк, – усмехается Билли.

– Заткнись, – бросает она, чавкая. Потом указывает в угол хижины, где меньше веток. В этом месте домик будет протекать во время дождя или снегопада… – Нам нужно собрать больше веток. – Она берет еще одну горсть хлопьев и запрокидывает голову.

– Нам нужно превратить это местечко в функционирующую военную зону, – важно говорит Билли. – Я планирую построить здесь несколько смотровых люков. А вон там устроить амбразуру.

Лорен вздыхает. Она не знает, что такое амбразура, но звучит довольно скучно.

– По-моему, это все-таки больше похоже на дом, – говорит она. – Вроде тайного убежища.

На игре трудно сосредоточиться, она по-прежнему думает о том, что случилось прошлой ночью. Отголоски вчерашних событий продолжают преследовать ее при свете дня. Интересно, она и в самом деле видела ту же самую женщину, что и прошлой ночью? Лорен пытается переключиться на то, что говорит ей Билли.

– Но мы должны защитить себя, – увлеченно объясняет он, продолжая копаться в рюкзаке.

Играть с ним уже не так весело… Ей не дает покоя желание поделиться историей о прошлой ночи. Тогда на душе станет спокойнее, тогда ей перестанет казаться, что она сходит с ума… Лорен задумчиво рассматривает плесень на стволе дерева. Плесень ползет вниз, словно кто-то разматывает катушку с ниткой.

– Когда мы с папой ехали домой, то видели женщину на дороге. Папа взял ее на руки, и мы отвезли ее домой.

– А кто она такая?

– Да откуда мне знать? Она не произнесла ни слова.

Билли поправляет несколько веток на крыше хижины.

– И что?

– Мы отвезли ее домой. А утром она исчезла.

– А где она сейчас?

– Не знаю.

– Что, приглянулась твоему отцу?

Лорен вздыхает и отворачивается. Она спускается с небольшого склона, поросшего папоротником, и садится на мокрый холмик. Положив руки на колени, она срывает камыш. Ногтем вскрывает его посередине и выковыривает губчатые белые внутренности, похожие на набивку крошечной подушки.

– Лорен! Я ведь просто пошутил. – Голос Билли доносится из деревьев.

Джеймсон тыкается в нее носом, протискиваясь между ее руками. Она дает ему еще один кусочек собачьего печенья и спускается ниже, чтобы набрать побольше веток. Ботинки хлюпают по грязи.

Она слышит, как Билли бродит где-то рядом, среди высоких папоротников, и возвращается, чтобы починить хижину. Взяв ножницы и бечевку, которые принес Билли, она начинает связывать кривые ветки вместе. В этот момент Билли выскакивает из-за деревьев, хватает ветку, словно винтовку, и имитирует хлопок выстрела.

– У меня обязательно будет собственная винтовка. Как-то попросил папу дать подержать, но он не разрешил.

Они слышат, как Джеймсон рычит, засунув голову в кроличью нору.

– Лорен, ты сегодня явно не в духе.

– Это ты ведешь себя странно.

Лорен представляет, будто та женщина бродит рядом среди деревьев, но в лесу по-прежнему тихо.

– То есть?

– Ну, ты все время что-то забываешь.

– Например?

– Того человека… девушку.

– Лорен, клянусь тебе, я ничего не видел. Прости.

– Ничего ты не понимаешь.

Ей очень хотелось бы жить и относиться ко всему вокруг как Билли: плыть как утка по пруду, не задумываясь о том, что творится там, внизу, под водой…

– Хорошо, что я захватил их с собой.

Он достает из рюкзака пару портативных радиостанций, похожих на гигантских черных насекомых. Два месяца назад Лорен умоляла отца тоже подарить ей такую штуку, но он сказал, что в этом нет никакого смысла, раз она может воспользоваться рацией Билли. Она пыталась его убедить, что телефон редко работает в деревне и никогда не ловит в лесу, но он лишь покачал головой и пробормотал что-то про зарядку.

Лорен хватает увесистую рацию и бежит дальше в лес. Когда она включает ее, в воздухе раздается статический треск. Она крадется к большому дереву и садится на корточки, прислонившись спиной к коре.

– Мне кажется, за нами кто-то наблюдает, – тихо говорит она.

– У меня идея, – раздается в динамике голос Билли. Лорен гадает, говорит ли Билли серьезно или продолжает играть. – Нужно отправить тебя в разведку.

– Что нужно делать?

– Пойди-ка отыщи Стюарта и Мэйзи.

– Ладно, хорошо. – Лорен выглядывает между стволами деревьев и хижиной, но Билли не видно. В кустах слева от нее мелькает белый хвост Джеймсона.

Она уходит все дальше в лес, спускаясь вниз по мшистому склону и попадая в заросли шуршащего папоротника. Лес потихоньку сгущается. Единственные тропинки здесь, в подлеске, – узкие, проделанные оленями. Ей нужны большие палки, такие можно найти в стороне, там, где растут большие березы и дубы, ближе к опушке. Она гладит шелковистую кору березы. В ее представлении так береза защищает себя; у рябины же защита иная, более яркая, агрессивная. Она проводит большим пальцем по сухой коре и осторожно отламывает ее; она берет пару маленьких березовых веток, упавших на землю, и разламывает на мелкие кусочки. Потом срывает листья линнеи и примулы.

В рации вновь слышится трескучий голос Билли:

– Видишь что-нибудь?

– Нет. Но зато нашла еще несколько хороших веток.

Она проходит вдоль ряда серых, глубоко усаженных в землю камней. Это остатки фундамента старого коттеджа или флигеля. Раньше лес принадлежал местному землевладельцу, а в Викторианскую эпоху здесь охотились на дичь. Но с годами деревья так разрослись, что для охоты эти угодья стали непригодны и пришли в запустение.

Лорен слышит какой-то шелест за спиной и останавливается. Она выключает рацию и оборачивается, но позади одни только деревья. Даже слышно, как они скрипят. Она думает о покрытом морщинами лице своего отца и о том, солгал он ей все-таки или нет. Может, он просто что-то делает и тут же забывает об этом? Она подходит к толстому стволу. Конечно, забывает. Иногда он словно отключается и так глубоко уходит в себя, что почти напрочь забывает о ее существовании. И, конечно, он врет. Она наблюдала, как он нес околесицу соседям, когда те донимали его расспросами. Он не пускает ее ни в дровяной сарай, ни в роскошную гостиную. Часть своего внутреннего мира и своей жизни он держит на замке и в тайне. Но обиднее всего, что ей лгать не разрешается. А он ведь даже не знает, что иногда в ванной она красит губы маминой помадой.

В этот момент она наступает на пропитанный влагой мох, выдавливая из него воду, как из губки, и та бьет струями вверх, затекая в ботинки. Она представляет себе сильные отцовские руки, которые волочат тяжелые бревна к кузову пикапа. Найл все еще запросто усаживает ее к себе на плечо, и она висит на нем как мешок. После дождя прохладная сырость пропитала все вокруг. Однажды она подслушала его разговор с Кирсти. Отец рассказывал, как нужно душить курицу.

Поморщившись, Лорен спускается через заросли папоротника к упавшему дубу и снова слышит тот странный звук. Она протягивает руку к стволу и замечает наросты черной эксидии возле корней. Среди деревьев расплывается большое пятно. Олень! Он замер на месте, опустив шею, и не сводит с нее глаз. Некоторое время они стоят лицом друг к другу, пока зверь наконец не исчезает в густом папоротнике…

Когда Лорен возвращается в свое логово, Билли там уже нет. Она начинает вплетать в стены новые ветки. На земле она видит то, чего раньше здесь не замечала. Кто-то аккуратно разложил вокруг хижины крупные камни. Она считает их: всего двенадцать. Все камни примерно одинаковы по размеру и расположены на равном расстоянии друг от друга.

Лорен выходит из круга и подносит к губам рацию. В динамиках слышно потрескивание.

– Билли? – зовет она.

Из рации раздается пронзительный скрип и треск. Зажмурив глаза, Лорен роняет аппарат на землю. Убедившись, что звуки стихли, она хватает радио за антенну, словно дохлую рыбу за хвост.

– Джеймсон? Джеймсон, пора домой!

Но вместо собаки из-за деревьев выскакивает Билли. И улыбается.

– Куда ты ходил? – спрашивает она.

– Только что был там, чуть дальше, – отвечает он, запыхавшись, и Лорен пытается понять, искал он ее или нет.

– Ты слышал, как я зову тебя по рации? Она сломалась, наверное.

– Нет, а что?

– Но я ведь так громко кричала! Хорошо, что ты появился. Я уже собиралась домой.

– Эй, хижина ведь еще не закончена, давай еще немного поработаем!

Она смотрит на него снизу вверх, разглядывая веснушки и голубые глаза. В последнее время она часто смотрит на них. И не только. Билли заметно подрос и теперь немного выше ее ростом. Она снова опускает глаза вниз.

– Видел эти камни?

– Видел, – отвечает Билли. – Ну и что?

Она бросает на него быстрый взгляд.

– Я их туда не приносила.

– Ну хорошо. Не ты, так кто-нибудь другой принес.

Начинается дождь. Сначала – несколько тяжелых редких капель, потом их становится все больше и больше. Дождь усиливается. Билли пожимает плечами.

– Ладно. Может, и правда пора…

Они натягивают капюшоны и отправляются обратно к дому Билли, а Джеймсон, весь в грязи, плетется следом.

– Может, раздобыть брезент для крыши? Сейчас там внутри все опять промокнет, – говорит Билли.

Лорен молчит, с тревогой озираясь вокруг. Для полудня слишком темно. Дождь опускается на землю плотной стеной, все шумит, и даже Билли перестает разговаривать. Далеко, за полями, раздаются слабые раскаты грома.

Когда они добираются до дома Билли, их джинсы уже мокрые по колено. Мэттисоны живут в старом доме с шиферной крышей. Рядом растет несколько неухоженных кустов ежевики. В саду, окаймленном сухой каменной кладкой, натянута футбольная сетка. На дальнем конце соседнего поля мать Билли, Кирсти, ведет коня Пеппера в конюшню…

Дети входят в дом через черный ход и начинают истерично визжать, когда Джеймсон энергично отряхивается в коридоре. На кухне пахнет свежей выпечкой. Они снимают обувь, помогая себе то одной, то другой ногой, и прислоняются к радиатору. От Джеймсона пахнет псиной. Лорен пытается встряхнуть волосы, но те липнут к голове. Ей давно кажется, что дом, в котором живет Билли, во многих мелочах ярче, светлее, чем ее собственный. Они греются, глядя на тарелку с яблочными сконами, стоящую на столе. В центре для украшения положены несколько бребурнов.

– Можно мне одно? – спрашивает Лорен, забирая себе яблоко.

Билли делает паузу.

– Надо только сказать маме.

Мальчик наливает в стаканы апельсиновый напиток, Лорен тем временем кладет яблоко в карман и говорит:

– Мне кажется, у тебя голубая аура.

– У меня – что?

– Аура.

– Надо же… А это еще что такое?

– Ну, такой цвет, который исходит от тебя.

– Типа… как кровь?

– Не будь идиотом. Аура.

Через черный ход к ним заходит мать Билли. Сняв свою полосатую куртку, она садится за стол и потирает руки.

– Ну и как продвигается ваша хижина?

– Прекрасно. Лорен говорит, что видит мою ауру и она у меня голубая.

– Это правда? – смеется мама Билли.

Лорен отворачивается.

– Билли, – говорит Кирсти, – ты уже собрал вещи?

– Скоро соберу.

– Тебе лучше поторопиться – завтра у тебя занятия, а потом мы уезжаем.

– А еще Лорен видела на дороге чью-то женушку.

– Никакая это не женушка, – перебивает его Лорен.

* * *

Лорен очень нравится смотреть у Билли телевизор, она сидит одна в гостиной и смотрит на огромный цветной экран, погружаясь в завораживающий мир канала «Никелодеон» и американских ток-шоу. Она обожает американцев и их странности. Это люди, живущие во вселенной детекторов лжи, наркозависимости и тестов на отцовство. Она любит смотреть реалити-шоу о женщинах с надутыми, застывшими лицами, которые беседуют в ресторанах с такими же женщинами о других женщинах. Там постоянно показывают большие особняки и маленьких собачек.

Лорен не знает, сколько времени просидела перед телевизором; обернувшись, она замечает Кирсти. Та устроилась с Льюисом на коленях и смеется.

– Гляди-ка, та девушка из телевизора вовсе не светится от счастья, правда ведь?

– Она узнала, что ее сестра потеряла память, когда они катались на лыжах, и держала это в тайне.

– Ну да, именно так она и говорит.

– Думаю, так и было на самом деле. Ой-ой! Мамочка, оказывается, не слишком обрадовалась… – Они вместе смеются, и малыш Льюис тоже пытается смеяться, хотя ничего не понимает.

– Лорен, – говорит Кирсти, – ты ведь позаботишься о себе, пока нас не будет?

– Ну конечно, со мной все будет в порядке. А что?

– Хочешь, мы привезем тебе уши Минни-Маус, как в прошлый раз?

Лорен пытается скрыть улыбку. Она смотрит на свои скрещенные ноги и молча кивает.

– Хорошо, я добавлю их в список покупок. А твоему отцу что-нибудь привезти? Может быть, и ему понравятся уши Микки-Мауса?

Лорен хихикает.

– Найл ведь знает, что ты здесь, не так ли?

– Угу.

– Хорошо, это я проверяю на всякий случай. У нас в холодильнике осталось довольно много продуктов. Пока нас не будет, они испортятся. Может быть, скажешь ему, чтобы он приехал и забрал?

Пока Кирсти говорит, малыш Льюис пытается схватить ее за волосы. Она шутливо отмахивается от его маленьких ручек.

– Окей.

– Билли сидит наверху и играет в футбол на компьютере. По-моему, он уже почти собрался. А я сейчас приготовлю чай. Выпьешь?

Лорен вспоминает отца: он выглядел так, будто слишком много выпил…

– Думаю, надо проверить, все ли в порядке с папой. Сегодня утром ему нездоровилось.

– О, неужели?

– Да.

– Он приготовит тебе что-нибудь поесть?

– Думаю, да.

– Я сделаю тебе бутерброд. Заберешь домой. Мало ли, вдруг проголодаешься по дороге.

– Спасибо.

– Твой папа вообще в порядке последнее время?

– Кажется, да. Вроде…

– Ты точно сможешь о себе позаботиться, пока нас не будет?

Лорен пытается улыбнуться.

– Не волнуйтесь, Кирсти…

Глава 3

Когда Найл просыпается, ему кажется, будто дом плывет по водной глади. Стены по нижнему краю отделаны лакированными сосновыми досками, будто маленьким забором. До того как дом купил его дядя, он принадлежал уроженке Лоуленда – видимо, она занималась дизайном интерьера. Он помнит восторженное лицо своей жены, Кристины, в первый день, когда они въехали сюда. Она назвала дом «идеальным». В те дни казалось, что совершенство, идеал жизни, к которому они стремились, достижимо. Правда, Найл идеальным дом не считал, и стены ему тоже не пришлись по душе. Однако через несколько лет жизни здесь он попросту перестал их замечать. Сейчас он будто увидел их в первый раз и сразу закрыл глаза. Он пытается не двигаться, то и дело на него накатывает тошнотворный туман. Сегодня он не будет работать. В голове все крутится одна песня, точнее музыка без слов, которую он никак не может узнать.

Однажды он все здесь поменяет и переделает. По-своему. Он любит по вечерам сидеть с банкой пива и беседовать с Лорен о том, что собирается перекрасить стены или соорудить пристройку. Он спрашивает у дочери, что ему нового построить, и та неизменно отвечает: башенку, бассейн, библиотеку с потайной дверью, собачью спальню для Джеймсона. Однажды она попросила его соорудить горку, по которой она могла бы съезжать из окна прямо в сад. Он сказал, что построит ей домик на дереве, но так и не построил. Теперь он гонит прочь мысли о мастерской и о плотницком деле, о наждачной бумаге, о сверлах и молотках. Он гонит прочь все эти мысли, душит в зародыше. С годами он стал довольно искусным в таких делах…

Бывшая владелица дома из Лоуленда была права лишь в одном, по мнению Найла: она изменила название дома на Данскейт. До нее дом принадлежал дяде Алана Мэкки и был известен как Домик охотника.

Дядя Алана был охотником и сильно выпивал. Он рассказывал, что флигель, который теперь превращен в мастерскую Найла, когда-то был увешан ловушками и капканами, тушами животных и заставлен бочками с домашним пивом. Алан говорит, что ногти его дяди всегда были черными от засохшей крови и земли. Однажды ночью охотник взял топор, подошел к лестнице и разрубил ее на куски, которые затем сжег на костре.

Обстоятельства его смерти остаются неясными. Однажды вечером, в пабе, Найл спросил Алана, что все-таки стряслось с его дядей. Но Алан не ответил. Он молча допил свой эль, поставил пустой бокал на маленький круглый столик и вытер рот. Наступила тягостная тишина. Затем он поднялся со стула и стал одеваться. Перед тем как уйти, он бросил, что прошлое лучше не ворошить, не будить мертвецов. Тогда Найл подумал о тех, кто покоится в земле…

Чери, владелица бензоколонки, как-то рассказала Найлу, что охотник умер вскоре после того случая с лестницей. Наклонившись вперед над кассовым аппаратом, заклеенным рекламой лотереи, она одними губами произнесла: «повесился», слегка коснувшись рукой основания шеи. От этой истории Кристина пришла в ужас и попыталась наполнить дом кристаллами Новой эпохи, чтобы как-то «рассеять плохую энергию».

То же самое сказал Найлу Хэмиш Мюррей в гостинице «Черная лошадь». По его словам, Алан нашел охотника во флигеле. Брюс Данбар, разносчик яиц, тоже это подтвердил, просунув голову в окно грузовика Найла; от него пахло табаком «Золотая Вирджиния». Он сказал, что тело охотника две недели провисело вместе с тушами убитых животных. Местные детишки часто спрашивали Кристину, не проклят ли ее дом. Найл ловил встревоженные взгляды некоторых людей, когда рассказывал, где живет…

Найл иногда вспоминает судьбу старой лестницы, когда раздумывает о том, чтобы построить новую. Теперь такое происходит гораздо чаще. «На меня, конечно, тоже иногда находит, – сказал он своему другу Сэнди несколько недель назад в пабе, – но чтобы повеситься? Ни за что. Никогда…»

Сэнди Росс в ответ лишь улыбался. Найл знал, что это улыбка сочувствия, но в такие секунды чувствовал неискренность, понимал, что его друг не может по-настоящему понять его боль. После нескольких рюмок ему и вовсе начинало казаться, будто над ним издеваются. Он смотрел, как Диана, девочка-подросток, работающая здесь по выходным, несет им несколько наполненных пивом бокалов.

– Сколько еще нужно выпить, прежде чем мы начнем швырять в огонь барные стулья?

Сэнди Росс был спокоен, а когда заговорил, то казалось, будто он считает себя эталоном мудрости.

– С мыслями ничего не поделаешь. Пора по домам, вот и все. И мне, и тебе, приятель.

Найл все чаще замирает как вкопанный, когда распиливает доски или забивает гвозди и смотрит на инструмент, который держит в руках. Потом распрямляет спину и прикасается к зубьям пилы или взвешивает в руке тяжелый молоток, иногда замахивается на столб в мастерской… и продолжает работать.

В последние несколько дней он размышлял о том, как Кристина называла начало года по кельтскому календарю, когда мертвые переходят в царство живых: Самайн или Оидхе Шамхна. Он помнит, как поздно ночью возле дома она устраивала ритуальный костер. Он так и не смог отучить ее от этих странных привычек. Однажды какой-то старик у паба сказал ему, что она ведьма. Остальные были слишком вежливы, чтобы заявить такое в лицо…

Незадолго до переезда в Страт-Хорн она решила научиться искусству разводить костры, наполнять небо дымом. Он догадывался, что она училась в Эдинбурге и тогда – в подростковом возрасте – начала изучать рэйки и эмоционально-фокусированную терапию. Она работала у Нейпира, старого знахаря-травника, и в кафе «Форест». Там она подружилась со студентами, которые учились в корпусах университета Джорджии, расположенных по соседству. А с некоторыми, как он теперь предполагал, не просто подружилась… Она целовалась с богатыми английскими мальчиками с пирсингом на губах, волонтерами из «Пипл-энд-Плэнет».

Свои догадки он строил на деталях, брошенных ею как бы мимоходом. Он помнит, как краснел от ревности и испытывал тихую ярость – чувства, нетипичные для него. Ему хотелось видеть ее одинокой семнадцатилетней девушкой, которая долгие летние вечера проводит на зеленых лугах среди трав и цветов. Он представлял ее среди барабанщиков, танцовщиц с пои и канатоходцев, читающей по ладоням, поедающей яблоки и получающей кайф от происходящего вокруг.

Из Эдинбурга она переехала в Страт-Хорн, устроилась на работу в отель «Касл». Как она всегда говорила, чтобы сменить обстановку. Город был для нее диким, неизведанным местом. Позже он узнал, что ее мать, Лилит, родом с западного побережья и к тому же наполовину цыганка. Возможно, так она стала говорить о матери после того, как начала предсказывать людям судьбу. Она считала, что у нее есть дар. В Страт-Хорне люди не вели себя так, как она. Эдинбург сформировал ее личность и характер, но, возможно, она научилась читать судьбы людей у своей матери.

Лежа в постели, он открывает глаза и, не поднимая головы с подушки, протягивает руку и включает радио. Убавив громкость, он слышит, как снаружи усиливается ветер и его вой становится громче, чем футбольный репортаж. Окно – светло-серый квадрат на стене. Оставленное в саду запасное постельное белье теперь точно намокнет… В приемнике слышны шипение и треск, которые перерастают в визг, как у неисправного микрофона. Он раздраженно хлопает ладонью по радиоприемнику, и тот падает со стола, но шум не прекращается. Выругавшись, он приподнимается на одной руке, чтобы наклониться и выдернуть шнур из розетки.

Найл откидывается на подушки, липкие от пота, и подкладывает под спину еще одну. Комната куда-то плывет у него перед глазами. Он замечает кружку чая, которую принесла ему Лорен, и смотрит на часы. Почти полдень. Чай совсем остыл, но он все равно с удовольствием пьет его.

Он снова ложится и проваливается в беспокойный сон. Его мозг сейчас – словно измятая постель. Ему снится, что он у себя в мастерской и на его плечо ложится чья-то рука. Он слышит скрип, слышит, как кто-то взводит курок. Потом снова просыпается, понимает, что голоден и замерз. Болезненные ощущения отступают, и он некоторое время лежит неподвижно, в лицо дует холодный воздух из щели в окне. Хочется встать и подкрепиться, но его тело сейчас – словно тяжелый мешок с углем. Он слышит, как Лорен все еще топчется внизу, потом поднимается и хлопает дверью своей спальни.

– Лорен?

Тишина, только шаги. Он надевает халат, встает, комната кружится у него перед глазами, и он направляется в ванную, то и дело прислоняясь к стенам, чтобы не упасть. Опускается на колени на влажный синий ковер. Его не тошнит. На некоторое время он прислоняется головой к краю ванны.

– Лорен? – окликает Найл и внимательно прислушивается. Раздается еще один хлопок дверью. Он медленно поднимается и встает под душ.

Он снова зовет Лорен, но в доме по-прежнему тишина. Он стучит в ее дверь и входит в комнату. Неприятный запах бьет ему в нос: странная смесь цветочного аромата с запахом протухшей курицы. По потолку растеклась вода. Ловцы снов отбрасывают причудливые тени. В комнате Лорен царит непривычный порядок: пуховое одеяло с рисунками морских обитателей аккуратно заправлено, а книги сложены стопкой на прикроватном столике. Вебстер, ее пушистая игрушечная утка, сидит на подушке. На полу не валяются одежда и маленькие лошадки, с которыми любит играть дочь. На подоконнике расставлены деревянные фигурки животных, которых он для нее вырезал: косяк рыб, семейство кошек и стая сов. Ее гардероб пополнился новыми вещами и стал намного опрятнее, чем в прошлом году. Он выглядывает из окна в пустой сад. Потом снова окликает Лорен. Когда он остается один дома, слышен каждый звук: скрипы, шорохи. И он это знает. По стене стекает капля воды. Его нога упирается во что-то твердое, внизу вокруг кровати дочери разложены камни. Они формируют овал на синем ковре, который, кстати, не помешало бы пропылесосить.

Он пинает камни, закидывая их под кровать, и открывает окно, чтобы проветрить комнату. Он берет одну из книг Жаклин Уилсон с картинками и вертит в своих мозолистых руках. Ни одну из этих книг он не читал, но всегда покупает их в книжном магазине Страт-Хорна в качестве подарка на день рождения Лорен или на Рождество. Она все чаще приносит эти книги из школьной библиотеки. Обычно он тайком переписывает названия книг себе в блокнот, чтобы потом найти те, которых у дочери еще нет. Дома книги обычно валяются в ванной или на диване, и он постоянно напоминает ей о том, что к вещам надо относиться бережнее. Его собственная домашняя библиотека состоит из экземпляров, добытых в благотворительном магазине или на распродаже: парочка биографий музыкантов, романы Толкина и Джорджа Мартина. Небольшая книжная полка в его спальне в основном завалена нотами.

Рядом с розовым рюкзаком Лорен он замечает оранжевое ведерко, похожее на тыкву с двумя черными треугольниками вместо глаз и зазубренным ртом. На мгновение ему кажется, что такую игрушку он раньше не видел, но потом он вспоминает прошлую ночь. Они купили ведерко на станции техобслуживания. Ну да, конечно! Он мысленно представляет, как странно они, должно быть, смотрелись вдвоем ночью. Лорен в вампирском костюме. Вчерашний вечер едва ли удается вспомнить, сплошные провалы в памяти. По телу пробегает холодок, и он понимает, что все еще в пижаме, а его длинные волосы до сих пор мокрые после душа. Он ковыляет в свою комнату, поднимает с пола измятую мокрую футболку «Моторхед» и пытается вспомнить…

Воздух в спальне необычайно влажный. К своему огорчению, в одном из углов комнаты он замечает крохотные цветки плесени. Шатаясь, он идет на кухню, щелкая коленными суставами, словно долговязый Джон Сильвер. Ничто так не успокаивает его, как запах и потрескивание лишайникового дерева в печке; ничто так не радует, как утро, когда на стол падают первые лучи солнца. Ну, это если не считать дочери, которая завтракает у камина, завернувшись в одеяло…

Телефон яростно звонит, и он с трудом поднимается со стула. Потом смотрит на настенные часы. Только что перевалило за полдень.

– Алло?

Наступает недолгое молчание, а затем слышится низкий, похожий скорее на шепот голос:

– Привет, Найл. Надеюсь, не отвлекаю тебя от чего-то важного.

– Э-э… да нет, что ты! Нисколько.

– Это Анджела.

– Привет, Анджела. Чем могу помочь? – Услышав ее голос, он пытается казаться бодрым и веселым. Потом встает и снова смотрит на часы. – Постой-ка, а который час?

– Три часа дня.

Выходит, Лорен нет дома уже несколько часов.

– Ох…

– А что? – Похоже, она искренне обеспокоена.

– Да так, не важно. Продолжай.

– Ладно. Я не знаю, наверное, с моей стороны глупо звонить, но…

Найл кашляет.

– И что же?

Нужно починить вставшие часы. Его дом потихоньку разваливается на части…

– Ну, я только что выглянула в окошко и… О, я и в самом деле не знаю, что сказать, Найл. – Снова пауза.

Он откашливается, пытаясь избавиться от хрипоты в голосе.

– А что нужно сделать-то? Ты про тот забор, который…

– О, нет! Боже, нет, ничего… ничего не нужно делать. – Он слышит, как она глубоко вздыхает. – Просто я вижу, что кто-то стоит рядом с нашим забором, Найл… – Анджела переходит почти на шепот. – Она уже давно там стоит.

– Где? То есть, я хотел сказать, кто?

– В саду. Ты ведь помнишь, что наша кухня выходит на сад? Я только что села полистать газету и…

– Погоди, ты говоришь про Лорен? Она ведь сейчас где-то с Билли. Ну, то есть… Мне показалось, я слышу шаги в доме, но ее здесь нет…

Анджела вдыхает и шепчет:

– Лорен? О боже, нет! Нет, я видела не Лорен. Это…

Анджела всегда любила драматизировать. Не зря она каждый месяц мотается в Инвернесс, в свой театральный клуб.

– Так-так, – растерянно отвечает Найл. – Но ведь ты говоришь, кто-то есть там, в твоем саду? Прямо сейчас? Разве не так?

Опять молчание.

– Это кто-то другой… Она… просто стоит там, и все. Я не знаю, она выглядит как…

– То есть?

– Она повернулась ко мне спиной.

Наступает тишина, и Найлу кажется, что барахлит телефон. Потом в трубке снова слышится шепот Анджелы:

– Просто я пробовала постучать в окно, и… она обернулась. И она ведь точно…

– Кто? Это Лорен?

– Нет! Нет… – Ее голос едва слышен. – Она просто там стоит. Как будто наблюдает за нами.

Найл изо всех сил пытается подобрать слова.

– О чем ты? Ты спятила, что ли?

Ее голос становится громче.

– Погоди. Сейчас она поворачивается и уходит.

– Если это шутка, то не очень смешная.

– Я не шучу, Найл. С чего бы мне шутить с тобой об этом? Она как раз направляется к яблоням на краю рощи. – Анджела как-то странно растягивает слова.

– Анджела. Еще раз говорю тебе: это совсем не похоже на шутку.

– Мне очень жаль, но я не хотела тебя расстраивать, Найл… Я уже почти потеряла ее из виду, она скрылась за деревьями.

Наступает долгая пауза. Найл представляет себе, как его жена исчезает в лесу, от мыслей о ней его тошнит. Он гадает, положила Анджела трубку или нет. И тут она снова заговаривает с ним. Но сейчас у нее совсем другой голос.

– Прости, Найл…

– Конечно, черт возьми, это не она. Глупая ты женщина…

– Не она? Прости, о чем это мы? – Она говорит так, словно только что очнулась от глубокого сна. Она всегда любила совать свой нос в чужие дела, но в этот раз явно перешла черту.

– Ты действительно хочешь, чтобы я в это поверил? Ты заметила какую-то женщину, которая… не знаю… выгуливает, например, свою собаку или бог знает что еще делает в твоем гребаном саду, и у тебя хватает наглости звонить мне и разыгрывать весь этот спектакль?!

– О! Напомни мне еще раз, по какому поводу ты звонишь?

– Анджела, ты сама мне позвонила.

Разговор отнимает у него последние силы. Ему нужно успокоиться. Но он не может отделаться от желания пойти и как следует проучить свою неугомонную соседку.

– Я тебе звонила?

– Ты совсем спятила… совсем спятила…

– Я… я не совсем понимаю, о чем ты. Извини, у меня голова раскалывается… – Он чувствует, что она пытается как-то успокоить его. – О чем ты хотел со мной поговорить, Найл?

Глава 4

Солнце зашло, и по голубым простыням, раскачивающимся на бельевой веревке, уже барабанит дождь. Найл видит, что простыни мокнут, но не двигается с места; стук капель в подсобке с каждой минутой все усиливается. Он выключает радио и включает телевизор. На экране какая-то женщина убирает со стола кухни-студии маленькие стеклянные тарелки, выливает их содержимое в большую стеклянную миску и перемешивает. Она соблазнительно смотрит в камеру и показывает, как превратить муку и масло в панировочные сухари. Наклоняясь над миской, она объясняет, как правильно приготовить тесто. Это передача для мужчин или для женщин? – мелькает у него в голове. Она между тем выпекает пирог с курицей и улыбается в камеру, демонстрируя ровные белые зубы. Он еще плотнее натягивает на себя одеяло и засыпает. Ему снится, как Кристина готовит еду в телевизоре, улыбается ему оттуда, поправляя рукой свои рыжие, как хна, волосы. В руках у нее электрический венчик.

Он просыпается. Отбрасывая одеяло, бьет кулаком по диванным подушкам. Не дает покоя головная боль. Как она могла оказаться там, в яблоневом саду? – думает он.

Теперь на экране телевизора крошечные лыжники пересекают белую горную трассу, лавируя между миниатюрными цветными флажками. Он снова чувствует запах гнили. Наверное, где-то в стене дохлая мышь… Он выключает телевизор и, забыв накинуть куртку выходит из дома. Снаружи темно и ветрено. В саду на огромном старом дубовом бревне, он колет дрова. Покончив с рубкой, он задевает топором соседний куст, который цепляется за рубашку острыми шипами. Собрав дрова в большую охапку, Найл заносит их внутрь через большую стеклянную дверь и бросает несколько щепок в огонь. Вверх поднимаются искры. Он наблюдает за языками пламени. На столбе забора, возле сарая, сидит сова. Он никогда еще не видел сову так близко…

Он зовет Джеймсона, но тут же вспоминает, что ни собаки, ни Лорен нет дома. Несмотря на включенный свет, в комнате по-прежнему сумрачно. Он молча сидит, переваривая события за день. Потом распыляет освежитель воздуха, натягивает на голову шерстяную шапочку, надевает лыжную куртку и принимает две таблетки парацетамола. Надо съездить в Каури-Пойнт и поскорее обо всем забыть…

Снаружи хлещет дождь. Найл втягивает носом влажный воздух, не переставая думать о том, как же все-таки его бесит неугомонная Анджела. Он запрыгивает в пикап и захлопывает дверцу.

– Да пошли вы все к черту…

* * *

Приехав в Каури-Пойнт, он оглядывает окрестности. Кругом тихо, ни души. В окна машины стучит дождь, и это его успокаивает. Когда дождь заканчивается и небо становится ясным, он выходит из пикапа. Шумит прилив, волны перекатываются по прибрежной гальке. Даже в сумерках видно, как вода добирается до подножий холмов, похожих на застывших под огромным небом великанов… На другой стороне залива есть крошечный домик с красной крышей, который тонет в сгущающейся темноте. В ясный день на склонах видны белые пятнышки – пасущиеся овцы. В пропитанном влагой ночном воздухе он ищет на берегу плоские камешки. Найдя несколько, он швыряет их вдоль темной поверхности воды. Каждый камешек подпрыгивает пару раз, прежде чем нырнуть и исчезнуть. Однажды летом он швырнул камешек так ловко, что тот коснулся воды целых шесть раз. Он делает еще одну попытку. Один-два. Все-таки он очень устал. Уже почти ночь, на небе ярко светит луна. Он швыряет еще один камешек, и из низких волн вдруг выныривает маленькая лысая голова. Тюлень? На него с удивлением смотрят большие выпученные глаза. Извини, приятель, ничего личного.

Он никогда не воспринимал тюленей так же, как коров, овец или даже собак. На некотором отдалении он замечает еще одну тюленью голову которая вскоре погружается обратно в темные волны вместе с первой. Тюлени ассоциируются у него с фольклором, со словами «царство» и «народ». Лорен нравятся байки о селки, людях-тюленях, которые рассказывала еще его бабушка, хотя эти истории порой грустно заканчиваются. Но ей они нравятся больше, чем рассказы о келпи, фольклорных чудовищах, которые превращаются в лошадей возле моря или реки. Несколько лет назад одна из школьниц рассказывала Лорен, что келпи подстерегают у воды детей, а когда те усядутся на них верхом, галопом бросаются в прибой, чтобы утопить и съесть. В последующие два года Лорен все время напоминала Найлу, чтобы он не оставлял ее одну возле моря или озера; это стало у них чем-то вроде игры. Он знает, что теперь, когда она становится постарше, ему больше не нужно убеждать ее, что келпи – это просто выдумка. А вот селки – они же почти настоящие.

Найл отмахивается от мухи и улыбается своей скупой, суховатой улыбкой. Улыбается, размышляя о том, как Кристина воспитала бы их дочь. Назвать ее было непросто. Кристина хотела выбрать особенное имя, например Солстис (солнцестояние), но Найл наотрез отказался. С именем Орен пришлось смириться, хотя это было все-таки мальчишеское имя, означающее ясень или сосну. В первые годы после исчезновения Кристины имя Орен постепенно превратилось в Лорен…

Обычно он никогда не приходит на пляж один. Рядом всегда слышен стук когтей по гальке и тяжелое дыхание верного Джеймсона. Найл поднимает камни покрупнее – такие нравятся Лорен, с налипшими на них длинными прядями водорослей, похожих на волосы. Будь дочь здесь, с ним, она бы наверняка забрала их домой, нарисовала бы на камнях лица и уложила сушиться в саду. Это ее стихия, человечки из гальки. Он кладет один из камней в карман куртки и снова прогоняет назойливую муху. Странно, обычно они не подлетают так близко к берегу. Когда он, Лорен и Билли приводят сюда Джеймсона, дети стараются отыскать самые красивые камни, по парочке на каждого. Потом они укладывают их в линию, а он должен оценить, какой лучше. Они часто останавливаются в дороге, чтобы купить еды домой. Теперь Найл понимает, как сильно проголодался. Когда он поворачивает к машине, нога погружается во что-то мягкое на травянистом берегу. Это холмик шерсти, покрытый грязью и измазанный в чем-то красном. Когда он отдергивает ногу, то чувствует, как к горлу подступает комок. Он замечает нежное розовое ухо с пластиковой биркой и голову, белую как кость. На месте глаза просто темное пятно. Темное от запекшейся крови и мух. Это овца… Она забрела слишком далеко и теперь лежит мертвая почти у самого берега.

* * *

Найл спускается вниз по улице от ресторанчика «Фиш энд Чипс», принадлежащего Линдси. Он замечает Катриону, она врач-терапевт и недавно переехала в город, в ее доме он сейчас делает ремонт. Она стоит на другой стороне улицы. На ней пальто в гусиную лапку и бордовые сапоги. Женщина отпирает свой «фольксваген». Увидев его, она широко улыбается. У нее огромные карие глаза. Он кивает и улыбается в ответ, зная, что скоро увидит и ее, и серо-желтый ковер в ее доме, который ждет не дождется, когда же его наконец окончательно разорвут и выкинут…

Приближаясь к пикапу, Найл натыкается на своего друга Сэнди Росса в пуховике и ботинках «тимберленд», о которых сам он давно мечтает. Под мышкой у него воскресная газета.

– Как ты? Все в порядке?

– Найл, привет… А у тебя?

– Неплохо, неплохо. Вчера вечером малость перебрал. Кажется, я даже потерял несколько клеток мозга. – Он многозначительно кивает на еще теплый пакет с едой. – Ну ничего, скоро буду как новенький.

– Да-да… – хрипло отвечает Сэнди Росс. – И не говори, приятель.

– Странно, почему они больше не заворачивают в газеты, как раньше?

– Ха. Об этом лучше спросить у Линдси!

– Да и вкус уже не тот!

– Это точно. Послушай, я тут подумал, что ты мог бы мне кое в чем помочь.

– Да? И в чем же?

– Так вот, во вторник мы с ребятами даем небольшое представление. Ну, ты знаешь, это одно из благотворительных мероприятий, которые проводят в отеле «Касл». К тому же неплохо платят. Ну, как бы то ни было. Да вот только Алек сломал себе запястье.

– Ты что? Как же так вышло?

– Ну, вот так… Он красил тот новый дом на Кирк-стрит. Поднялся по лестнице, стремянку поставил прямо за дверью, а из дома возьми да и выйди женщина – дверь-то она распахнула настежь. Вот так. – Сэнди изображает характерный жест открывания двери. – Вот и все… Ба-бах!

– Что такое?

– Ну и глупец же ты! Как что? Лестница упала, а он свалился вместе с ней! К счастью, он забрался не слишком высоко, это ведь была просто стремянка. Но, падая, он вытянул руку вперед. Хр-рясь! И все! В общем, ушибся, сломал запястье.

– Ему еще повезло, что он отделался одним запястьем…

– Вот и я ему так сказал. Но ничего, жить будет. Только, думается мне, ребята еще долго будут шутить по поводу его запястья!

Найл усмехается, но это скорее похоже на вздох.

– Так вот. Мы ищем кого-нибудь на его место гитариста.

– Тебе нужен гитарист для вечеринки?

– Да, именно. Ты ведь нас уже видел? Я вот, например, играю на скрипке. – Он улыбается.

– Да. Знаю.

– А если Алека там не будет, то, считай, все летит к черту. Ну что, присоединяешься? Тем более ужин за наш счет!

Найл улыбается.

– Что верно, то верно.

– Ну, вообще-то у меня в фургоне есть сет-лист. Хочешь посмотреть?

– Конечно. Скажешь, что играть, и тогда я сыграю.

Сэнди Росс прислоняется к открытой двери и подробно рассказывает Найлу о каждой песне. Он достает из багажника новую гитару которая вызывает у Найла искреннее восхищение. Он берет ее под мышку и быстро пробегает пальцами по струнам.

– Превосходный инструмент. Просто замечательный.

– Большое спасибо. Это же «Овейшн»! Хочешь блеснуть с ней во вторник?

– Ты серьезно?

– Ну да. Считай, это моя благодарность за помощь.

Найл задумывается.

– Какие благодарности, это ни к чему. Обойдусь своей старушкой «Бесси», ладно? Мне с ней надежнее, что ли. А то вдруг… облажаюсь! – Он смеется.

– Ах, да брось ты, возьми мою, чего ты упрямишься?

– Не надо, Сэнди. Как бы тебе это получше объяснить? Просто я знаю, что́ мне по зубам.

Снова льет дождь.

Глава 5

От Билли Лорен возвращается домой почти к полуночи. Отца дома нет. Она снимает мокрые простыни с веревки и запихивает обратно в стиральную машину. Пахнут они ужасно, хотя, может быть, это все-таки воняет из подсобки. Она гонит прочь охватившую ее непонятную тревогу от которой встают дыбом волоски на руках и затылке, и замирает, вслушиваясь в темноту. В доме тревожная атмосфера… Она гадает, чем сейчас занят ее отец и где прячется та странная женщина. У них нет ни чердака, ни подвала. Она обыскала все комнаты. Точнее, все комнаты, которые она может открыть…

Всякий раз, когда Лорен охватывает страх в темноте, она открывает в себе другие, ранее неведомые чувства. Как бы срастаясь с этим страхом, она начинает двигаться медленно и бесшумно, как только может. Подкравшись к каменному очагу, она вытряхивает серую золу в совок. Затем закладывает внутрь хворост, кладет на него половинку торфяного бруска и чиркает спичкой. Лорен обожает сгоревшие спички. Она подносит их к лицу, вдыхая тонкую струйку дыма. Ей так хочется чувствовать себя защищенной…

Когда огонь разгорается, она хватает яблоко, которое принесла из дома Билли, вытаскивает из кармана березовые веточки и разбрасывает их перед собой вместе с сухими листьями. Потом кладет яблоко на каменный очаг и разрезает его по окружности, разделяя сердцевину и сильно нажимая на нож тыльной стороной ладони. Она открывает две половинки, вырезая в середине каждой пятиконечную звезду. Она стряхивает семена на пол кончиком ножа и берет со стола огрызок карандаша. На скрученной полоске березовой коры она рисует вопросительный знак, затем бросает кусочки березы в огонь и шепчет:

Дерево горит в огне.

Пусть расскажет правду мне!

Она смотрит, как они потрескивают и пляшут в камине, потом бросает в огонь яблочные семечки. Они лопаются в пламени, жар очага заставляет ее отвлечься от тревожных мыслей.

Когда пламя догорает и остаются лишь тлеющие угли, ей становится тепло и довольно уютно. Даже в их мрачном доме. Напряжение исчезает. Она нарезает кусочки спелого яблока на кухне и кладет их на тарелку, капнув туда немного арахисового масла.

Потом начинает бродить по комнатам, зажигая повсюду свет. Это еще один ритуал, который спасает ее от одиночества. Единственная дверь, которую она не может открыть, ведет в ту самую запретную комнату, рядом с входной дверью.

Она возвращается в гостиную. Она мечтает о том, что однажды отец купит телевизор. Может быть, даже такой, как у Билли. Для этого ему надо бы найти какую-то подработку. А она могла бы, например, расклеивать рекламу в городе. Она мечтает в совершенстве овладеть искусством чтения по ладони, ей хотелось бы понять, что за человек ее отец. Интересно, отличаются ли руки плохих людей от рук всех остальных…

Она не уверена, что чтение по ладони способно ответить на мучающие ее сейчас вопросы. Она хочет включить саундтрек к фильму «Холодное сердце», но никак не может найти диск. Неужели отец и в самом деле куда-то спрятал его? Она роется в шкафу. Там хранятся отцовские диски: странная подборка, состоящая из хеви-метала и фолка. Она помнит, что в последний раз, когда заглядывала в этот шкаф, там царил полный беспорядок: из футляров торчали компакт-диски, повсюду были разбросаны гитарные аксессуары – пакеты со струнами, электрические кабели. Она открывает шкаф, в нос сразу ударяет невыносимый запах тухлого мяса и жимолости. В шкафчике идеальный порядок; прочитав названия на корешках компакт-дисков, она понимает, что они расставлены строго в алфавитном порядке. Зажав рукой рот и нос, чтобы хоть как-то уберечь себя от тошнотворного амбре, она находит саундтрек к «Холодному сердцу» между группой альбомов Faith No More и Na h-Oganaich. На полке аккуратно в ряд разложены небольшие полированные камни, бледно-желтые и фиолетовые. Лорен подносит один из них к свету и кладет в карман.

Она вставляет диск в стереопроигрыватель в нише. Сначала раздается странный скрип, и ей кажется, что она ошиблась диском. Потом по комнате разносится звук женского плача. Она выключает проигрыватель и достает диск. Трет его рукавом своей толстовки. Во второй раз играет ее любимая музыка…

Она поднимается в свою комнату, чтобы надеть еще один джемпер, и замирает на пороге: ее комната идеально убрана, все вокруг заполняет этот странный пьянящий запах, но еще более резкий и сладкий. Ее книги сложены на прикроватном столике, кровать аккуратно застелена, а на подушке, украшенной осьминогами и медузами, счастливо восседает ее плюшевая утка Вебстер. На полу нет ни разбросанной одежды, ни маленьких лошадок, с которыми она любит играть. Вся ее одежда лежит в шкафу, а деревянный зверинец марширует на подоконнике, словно направляясь к Ноеву ковчегу. «Спасибо, папочка», – думает она. Нет, он у нее хороший и никому не причинит вреда. Она рада, что приготовила ему чай перед тем, как ушла сегодня утром.

Лорен садится и перелистывает страницы маминой книги в кожаном переплете. Но в ней больше вопросов, чем ответов. Уже очень поздно. Лорен выходит в темный сад, прихватив с собой четыре стеклянных кувшина. Где-то наверху, среди крон деревьев, мелькает летучая мышь. За разросшимся кустарником, который опутал стену, пробиваются лаванда и другие полезные травы. Она обнаружила их там несколько лет назад, когда играла в саду, и теперь ухаживает за растениями. Это на случай, если все-таки к ним вернется мама. А потом ругает себя за то, что опять о ней вспоминает. Она срывает три стебля лаванды, три шалфея и три ромашки с двумя цветками для каждого из кувшинов. Вернувшись в дом, она насыпает в кувшины немного риса и соли и расставляет по дому в направлении четырех сторон света, прикасаясь к каждому, – она делает оберег дома от злых духов. Лорен просит о том, чтобы дома у них все было спокойно. Проходя по коридору, она пытается найти хоть какие-то зацепки: капли крови или пряди волос. Но везде все чисто.

Она берет три камня и кладет их на очаг. Потом внимательно прислушивается, но отцовского пикапа на подъездной аллее по-прежнему не слышно…

Она поднимается в его неубранную комнату и выглядывает из окошка на темную полосу дороги. Иногда она и вовсе не знает, где он пропадает. Она научилась не тревожиться, если вдруг он где-то задерживается. Она придумала нечто вроде игры. Из окна его комнаты она может различить форму и цвет автомобилей, когда они проезжают мимо фонарного столба. Их фары мелькают между елями и бесконечными полями вокруг. Когда мимо проезжает машина, она произносит одно слово из какого-нибудь предложения. Иногда интервал между машинами может длиться десять или даже двадцать минут. Все зависит от дня недели. Иногда движение вообще прекращается, а она не может добраться до конца придуманного предложения…

Вот мимо проезжает какой-то небольшой автомобиль.

– Где…

Снова пустая дорога. Она видит, как сверху пикирует и садится на столб какая-то большая птица – видимо, канюк.

Вот едет белый фургон из пекарни.

– …же…

Снова пусто. Ее отец – хороший человек.

Вот из города возвращается джип Алана Мэкки.

– …мой…

Снова пусто. Она надеется, что ничего дурного с ним не случилось. На дороге пусто.

Пикап. Пикап. Пикап! Наконец-то. Джеймсон начинает лаять и несется вниз по лестнице вместе с ней. В дом заходит Найл: холодная мокрая куртка, борода, шапка… Он поднимает Лорен на руки.

– …ПАПА.

– Рано ты сегодня!

Она внимательно изучает его лицо, его морщины и поры.

– Нет. Ты поздно вернулся домой.

– Прости, малышка. Наткнулся на Сэнди Росса. Он хочет, чтобы я сыграл с его группой во вторник. Как тебе такая идея?

– А мне можно с тобой?

– Думаю, что для таких маленьких девочек, как ты, будет слишком поздно.

– Я вовсе не маленькая девочка.

– Ну да, конечно! Ты очень взрослая дама, которая любит… Погоди-ка! Это что, опять «Холодное сердце»? – Он смеется и качает ее еще раз, поддразнивая, что она уже выросла из диснеевских мультиков, а потом идет на кухню, чтобы включить котел и поставить чайник.

– Папа! – кричит она ему вслед.

– Да?

– Спасибо, что прибрался в моей комнате.

– Не понял?

– Ну, спасибо тебе. За то, что убрал у меня в комнате.

– Я твою комнату не убирал, это делала ты сама. Кстати, чуть не споткнулся о твои камни…

– Что? Да нет же, меня ведь не было дома…

Он снова исчезает в кухне, и оттуда доносится грохот кастрюль и сковородок. Потом отец приглашает ее ужинать. Она отмечает про себя, что во время разговора с ней он не выглядел грустным, сердитым или скрытным. Его лицо вообще никаких эмоций не выражало…

Склонившись над тарелкой с пюре и колбасой, Лорен осторожно спрашивает:

– И когда же ты собираешься играть на празднике?

– Во вторник.

– А мне, значит, туда нельзя?

– Боюсь, что нет. Я потом сыграю для тебя отдельно, и ты сможешь даже потанцевать. Ты и Билли. И Джеймсон.

– Не получится.

– Ни в какую? – Ее отец улыбается, поглядывая к себе в тарелку. – Ну-ну. А ты ведь не против переночевать в доме Билли?

– Когда?

– Ну, во вторник, естественно!

– Нет. – Она ковыряется вилкой в картофельном пюре. – Папа, послушай. Билли не будет дома. Они уехали.

– Куда?

– В парижский Диснейленд. – Она кладет в рот немного картофеля. – Так я могу все-таки пойти с тобой?

– Ах, нет, Лорен. Нам тогда придется подыскать кого-то еще. Как насчет Вейри? Знаю, как сильно ты ее любишь.

– Папа, перестань шутить. – Они молча доедают оставшуюся картошку. Лорен собирает тарелки. – Можно мне пойти к Анджеле?

– Нет, нельзя.

– Но почему? Они же не в отпуске. Анн-Мари уже дома.

– Ну, возможно, Анн-Мари сама сможет приехать сюда. И побыть с тобой. Не знаю. Но сама ты к Анджеле не пойдешь.

– Почему?

Он вздыхает.

– Просто… Сейчас не время, Лорен.

Она знает, что больше из него ничего не вытянуть, и вытирает тарелки, которые по одной протягивает ей отец. Мелодия «За окном опять сугробы» играет уже в четвертый раз…

Глава 6

Лорен и Билли ждут под дождем школьный автобус. Вскоре он подъезжает к остановке: старенький, грязно-белого цвета.

Она занимает свое место в середине салона, рядом с Дженни Ганн, которая на год ее старше. Лорен украдкой поглядывает на ее куртку из искусственной кожи с черными заклепками.

– Это из New Look, – объясняет Дженни.

Лорен никогда не была в магазинах New Look.

Дженни всегда одевается так же, как девчонки постарше, те, что сидят на задних рядах автобуса. Она смотрит на Диану и ее подруг, они красят глаза темными тенями, а ногти – светлым лаком. Может быть, Дженни подружилась с ней только потому, что она знает Диану? Лорен уверена: в следующем году, когда Дженни пойдет в среднюю школу, она будет курить с этими девочками на автобусной остановке в Страт-Хорне.

– Помнишь ту старушку, что живет напротив меня? – спрашивает Дженни. – Мне кажется, она ведьма.

– Как это?

– Она меня пугает. В прошлое воскресенье у нее была Вейри Грант, и из их дома доносился шум. Кудахтанье.

– Может быть, они просто громко болтали?

Дженни откидывает назад темные кудри. Она наклоняется поближе к Лорен и, заговорщически понижая голос, подносит руку ко рту. Ее пальцы покрыты нежно-голубым лаком.

– Однажды мы постучали в ее дверь, и оттуда выскочили кошки. Она похожа на… Ну, типа такого. – Дженни пытается изобразить пронзительный голос старой леди: – При-и-ве-ет… Чем я могу вам помочь?

Лорен хихикает, но на самом деле ей немного не по себе. Она даже представить себе не может, что скажет Дженни, если когда-нибудь найдет бабушкину книгу. Люди и так считают ее и ее отца довольно странными.

– Думаю, Вейри Грант тоже в этом замешана. Думаю, они заколдовали меня. Тебе нужно быть с ними поосторожнее.

– Ох, брось! – Лорен говорит добродушно, как будто это ее нисколько не беспокоит. Она поворачивается и вытирает запотевшее окно. На стекле кто-то вывел мелом: «Грант Макбрайд – педик».

Лорен рисует виселицу, которая мгновенно растекается по стеклу.

Автобус проезжает мимо стада черных коз, пасущихся на склоне холма. Высоко над полем парит канюк. Из-под крыши заброшенной фермы торчат пучки травы. Вдалеке холмы переходят в горы, а скалы становятся все больше и острее. Они останавливаются у фермы Мюрреев, и в автобус заходит Эйлид Мюррей. Одна из девчонок, через три ряда кресел от нее, кому-то увлеченно рассказывает, что у нее аж двести пять питомцев:

– Две собаки, две кошки, кролик… и еще двести овец.

Лорен начинает рисовать чернилами звезды на своем розовом рюкзаке. Рисует, рисует… до тех пор пока ее не начинает тошнить. В школу она всегда ходит в серой юбке и зеленом свитере. Под ними еще надета футболка – любая, какая ей приглянется. Сегодня на ней темно-синяя футболка с волком, который застыл на скале в лунном свете. Еще один волк, из тумана и звезд, маячит в небе на дальнем плане.

Чья-то рука дергает ее за косу сзади. Она поворачивается и видит, что Мэйзи и еще одна девочка из ее класса внимательно смотрят в окно.

– Куда пялишься? – говорит Мэйзи.

– Не твое дело.

Рядом смеется ее одноклассница Кэти. Лорен поворачивается и снова опускается на свое место. Впереди брат Мэйзи рассказывает Билли о нефтяных вышках. Ему дай волю, он только об этом и будет говорить.

– Видишь, это полупогружная платформа. Но нужно следить, чтобы она не затонула.

– Когда я завтра поеду в парижский Диснейленд, то, думаю, там будет полупогружной аттракцион.

Лорен хочется знать, на самом ли деле дети Макалистеров были накануне в лесу. Она уже собирается спросить об этом Стюарта, когда чья-то рука снова дергает ее за косу, вызывая новый взрыв смеха. Дженни, девчонка с пышной черной шевелюрой, резко поворачивается на своем сиденье, указывая куда-то в сторону пальцем.

– Я все видела. Вы двое! Завязывайте уже!

– О чем ты? – слышится ответ.

– Оставь ее в покое.

– Не твое дело.

Лорен подтягивает к себе колени:

– Все нормально.

* * *

День проходит спокойно. Шестой класс, в котором учится Лорен, рисует на цветной бумаге древних египтян и развешивает рисунки на стенах. Лорен рисует Тутанхамона в сине-желтом немесе. Она учится произносить слово «сфинкс» и шесть раз записывает его, стараясь вывести каждую букву. Героям серии учебников по математике, Оливии и Раджешу, она помогает решать разные головоломки, когда те пробираются через тропический лес. Ей нужно отделить синих пауков от красных и посмотреть, сколько понадобится камней, чтобы построить храм. Определить его высоту. Просчитать углы наклона стен.

В утренний перерыв она покупает в ларьке чипсы «Хайлендер» и, сидя у обогревателя в женской раздевалке, жует их, слизывая с пальцев соленые крошки. Большинство детей играют на улице, но она предпочитает посидеть здесь, в тепле, подальше от посторонних глаз. Сегодня в раздевалке никого нет, если не считать ее одноклассницы Рэйчел Манро, которая упражняется на скрипке возле вешалки. Рэйчел завязывает волосы в гладкий высокий хвост, который болтается в разные стороны во время прыжков или бега на уроках физкультуры. Она все время пользуется гелиевыми ручками с разными запахами.

Если кто-то всерьез занимается музыкой в школе, то обычно это скрипка или хоровое пение. Иногда – духовые инструменты. Каждый ученик разучивает на слух одни и те же мелодии в одном и том же порядке. Участники хора любят собираться вместе на игровой площадке, чтобы вместе порепетировать. Мистер Мюир, преподаватель музыки с пухлыми красными щеками, готовит юных трубачей для школьного оркестра.

Пройти субботним вечером на виду у всей деревни, играя на волынке, – вот мечта, которая не дает покоя Лорен. Но ей нравится и скрипка. В обеденное время школьные скрипачи предпочитают играть поодиночке. Если двое скрипачей окажутся в раздевалке одновременно, то они наверняка начнут соревноваться друг с другом. Рэйчел теперь отрабатывает гаммы начального репертуара, причем темп исполнения и сложность каждой следующей композиции выше, чем у предыдущей.

Лорен не берет уроки музыки, в отличие от многих, но их учитель, Сэнди Росс, время от времени приходит к ее отцу, чтобы поиграть на гитаре вместе с другими мужчинами. В такие вечера он обычно показывает ей какие-нибудь приемы игры и ей разрешают посидеть за столом допоздна и послушать музыку. Песни, которые они играют, чаще всего посвящены кругосветным путешествиям, тоске по Шотландии, безответной любви и разным переживаниям. В общем, они даже у суровых мужчин вышибают слезу, а потом все подхватывают и начинают петь хором. Лорен тоже активно подпевает, не сдерживая эмоций. В Шотландии есть песни, которые поют лишь в час ночной, и чувства, которым дают волю лишь до восхода солнца. Когда же изрядно подвыпивший отец с приятелями начинают куролесить, она отправляется спать.

Лорен перестает узнавать песни, которые играет Рэйчел, поэтому во время паузы Лорен спрашивает:

– А что ты играла после «Веселых мальчиков из Гренландии»?

– «Трехмачтовый корабль». А ты все еще играешь?

Звучит скорее как вызов, чем как вопрос.

– Ну так, время от времени. – Лорен твердо решила ничего не стыдиться и не давать повода унижать себя.

– А ты умеешь играть «Свадьбу Майри»? – спрашивает Рэйчел. – Я только что разучила.

– Нет. Но зато могу сыграть «Душка Тэмми Сколла».

Это вторая песня, которую обычно разучивают на скрипке после песенки «Бее-бее, паршивая овца». Вполне себе, думает Лорен; по крайней мере, это значит, что она уже не ребенок. Сначала она думала, что песня – про старшеклассницу, и представляла себе симпатичную девчонку с кипой книг под мышкой.

Где вы были целый день,

Душка Тэмми, душка Тэмми?

Где вы были целый день,

Душка Тэмми Сколла?

Но отец вскоре просветил ее, объяснив, что Тэмми – имя мальчика, это то же самое, что Тэм или Томас, а Сколла – просто такая фамилия, шетландского происхождения. Лорен расстроилась. По ее мнению, мальчишки не настолько хороши, чтобы о них складывали песни.

Рэйчел считает, что «Душка Тэмми Сколла» – это совсем не круто.

– О, эта совсем простая, – говорит она, наклонив голову набок.

Лорен хочется ответить, что гелиевые ручки Рэйчел пахнут блевотиной, но вместо этого она отвечает:

– Ну, твой «Дональд Блю» тоже.

Она понимает, что это неправда. В «Дональде Блю» сложная мелодия, она напоминает множество покачивающихся на воде ярких катеров. За штурвалом одного из них она всегда представляет себе Дональда Блю, облаченного в темно-синюю матросскую фуфайку гернси.

– Ты это серьезно? Хочешь попробовать сыграть? – Рэйчел тут же протягивает ей скрипку, явно желая вывести ее на чистую воду.

– Да ладно тебе! Тогда сыграй лучше «Свадьбу Майри».

Эта мелодия – одна из любимых у Лорен, одна из самых продвинутых для детей их возраста, и Рэйчел играет ее безупречно. Ее пальцы скользят по грифу скрипки так быстро, что Лорен едва успевает за ними уследить. Пока Рэйчел играет, ее глаза рассеянно устремлены вперед.

Когда ты учишься играть на скрипке, то наблюдаешь за тем, что делает учитель, и бесконечно повторяешь все движения. И так снова и снова, пока мелодия не впитается в твой мозг, а движения не достигнут автоматизма. Как только ты начинаешь задумываться о том, как сыграть ту или иную ноту то неминуемо совершаешь ошибку.

Слова песни проносятся у Лорен в голове:

Побольше в сарае еловых дровишек,

Селедки в бочонках и славных детишек,

Прелестных дочурок и крепких сынишек

Желаем на свадьбу мы Майри!

В будущем, когда вырастет, ей хочется стать похожей на женщину, которая оживает в этой песне, – обладательницу щедрой улыбки, всеобщую любимицу…

Румяные щечки рябиной горят,

Осенними звездами светится взгляд.

Прекрасней лебедушки белой стократ,

Идет под венец наша Майри!

Интересно, если бы в этой песне шла речь о ее матери, звучала бы она так же? Кто знает, скорее всего, это была бы совсем другая песня…

Рэйчел заканчивает на энергичном, звучном аккорде и слегка топает ногой.

– Тебя учит Сэнди? – спрашивает Лорен.

– Да.

– Он друг моего отца.

Она надеется, что по тону ее голоса Рэйчел сразу поймет: Лорен знает Сэнди куда лучше, чем она. В следующий раз, когда он к ним придет, Лорен попросит его научить ее играть «Миссис Маклеод». Лорен представляет себе эту миссис Маклеод. Она похожа на ее учительницу в начальной школе № 3: в длинной юбке, круглых очках и с черными волосами, собранными в пучок.

Когда она возвращается в класс после перерыва, то обнаруживает, что каждый из ее цветных карандашей сломан пополам. Отец купил ей эти карандаши в супермаркете, по акции.

Она оглядывается по сторонам. Мэйзи исподтишка наблюдает за ней из-за другого стола и отворачивается к доске, где сидит учительница…

* * *

В обеденный перерыв Лорен остается в раздевалке, стены которой отделаны дубовыми панелями. Она наблюдает, как девочки из седьмого класса сбиваются в кучу на грубом сером ковре и, накрывшись куртками, рассказывают друг другу истории о привидениях.

– Что вы там делаете? – спрашивает Лорен, хотя прекрасно все понимает. Она подходит к ним поближе, затем осторожно опускается на колени.

Наружу высовывается голова Дженни, а под куртками раздается хихиканье.

– Здесь только седьмой класс. Прости, но к нам нельзя. Мне влетит.

– А кто так говорит?

– Моя мама.

– Как же так? Почему?

– Потому!

– Но…

– Это все из-за твоей мамы, Лорен, – раздается чей-то голос из-под курток.

* * *

Вечером Лорен сидит, поджав ноги, на продавленном диване и ест тосты с сыром и бобами. Она смотрит, как отец настраивает свою гитару.

– Папа.

– Да?

– Ты когда-нибудь слышал, чтобы о нас в городе распускали какие-нибудь дурацкие слухи?

– Ты говоришь – о нас?

– Да.

– С чего бы о нас кому-то такое говорить?

– Папа. – Она ждет, когда он заговорит, но отец молчит. – Ну перестань же!

Он по-прежнему не отвечает; Лорен чувствует, как на глаза наворачиваются слезы.

– Ты же знаешь, что про нас тут говорят. А сам делаешь вид, что все в порядке. Ну ладно, я молчала, не рассказывала. А в школе мне достается. Такого дерьма порой наслушаешься!

– Эй, Лорен! Следи за языком.

Наконец-то он обратил на нее внимание.

– Как тут не ругаться? Тебе наплевать. Ты что же, даже не нашел мне няню на завтра?

Он качает головой, зажав в зубах медиатор.

– О боже, Лорен. Точно! Ты спросила Анн-Мари, она не придет?

Вообще-то он ей не давал такого задания. Ну, насколько она может вспомнить. Она пытается сдержать слезы, проводя кусочком тоста по узору на тарелке.

– Нет. – Она шмыгает носом. – Ты мне ничего такого не говорил. Можно мне все-таки поехать с тобой?

Она терпеть не может, когда ее голос становится вот таким… как у маленького нытика.

Отец встает, обнимает ее и возвращается к своей тарелке.

– Джеймсон! Прекрати попрошайничать. Лорен, ну же! Нет. Позвони им. Пусть она приходит к нам в гости. – Он начинает играть «Горы Морна». Я дождусь Дикой Розы, что тоскует по мне…

– А когда ты вернешься?

Найл потягивается.

– Не забыть бы каподастр. – Он встает, чтобы забрать флешку с клипом. – Довольно рано. Может быть, уже в одиннадцать.

Но Лорен знает, что, скорее всего, он будет дома ближе к четырем утра.

Глава 7

Лорен открывает пачку снеков «Монст Манч». В этот момент на игровой площадке появляется Дженни.

Начальная школа находится на вершине холма, здание построено из песчаника в викторианском стиле. Внутри – просторные квадратные классы с высокими потолками, отдельные входы для мальчиков и девочек и большой медный колокол в арке под шиферной крышей. Комплекс состоит из нескольких построек и игровых площадок, простирающихся до самого леса.

Ветер треплет флагшток. Тощие мальчишки играют в футбол. С побережья надвигается густой туман…

– Дженни?

– Да?

– Угощайся.

– Спасибо. – Дженни берет печенье из пакетика и отправляет в рот. На блеске для губ остается несколько крошек.

Лорен потуже затягивает свой «конский хвост».

– Может, все-таки расскажешь мне ту историю о привидениях?

Дженни отрицательно качает головой.

– Но почему?

– Я же тебе вчера говорила. – Дженни наклоняет голову набок.

– Но что ты имела в виду?

– Не хочу тебя расстраивать.

Лорен смотрит вниз, на черный асфальт. Ветер подхватывает шоколадную обертку…

– Я вовсе не расстраиваюсь из-за… этого. – Она старается говорить так, будто точно знает, что имеет в виду.

– Да, но вот твой отец… Моя мама сказала, что после этого его несколько недель не видели в городе.

– Ну так расскажи мне, ладно? А я погадаю тебе по ладони.

Вокруг носятся дети, их визги эхом отражаются от бетонных перегородок. Дженни мрачно смотрит на нее и берет из пакета еще одно хрустящее печенье.

– Я расскажу тебе одну историю, хорошо? – говорит она, прожевав. – Только никому не слова, что узнала от меня. – Она оглядывается через плечо. – Так вот, мой дядя рассказывал нам, что его друг однажды ночью выгуливал свою собаку в лесу и увидел нечто странное. Это было, кстати, неподалеку от тех мест, где живете вы с Билли. Когда стемнеет, он обычно приезжает на машине, потом заходит поглубже в лес и долго там гуляет. Однажды его собака убежала вперед и пропадала где-то в лесной чаще целую вечность. Ну и вот. Прошел час или больше. Он долго звал ее, и все без толку. Начал беспокоиться, что она заблудилась. А уже совсем стемнело, да так, что он едва видел собственные руки. Потом вдруг слышит, как собака, тяжело дыша, выскочила наконец из-за деревьев. Ему с трудом удалось разглядеть, что она тащит в зубах какую-то огромную палку. Палка такая тяжелая, что один конец волочится по земле.

– Угу, – кивает Лорен. Но она уже догадывается, что история эта хорошим не кончится.

– Добравшись до машины, он открывает багажник для собаки и зажигает свет. Он замечает, что палка обернута в какую-то тряпку. А собака поглядывает на него снизу вверх, высунув язык, и вид у нее очень довольный. Затем мужик опускает глаза и вдруг замечает на конце палки ботинок – ну, точнее, кроссовку. И понимает, что это вовсе не палка. В общем, оказывается, его собака приволокла человеческую ногу!

Лорен сминает хрустящий пакетик в кармане и чувствует себя так, как будто приливная волна с силой откатывается в море, увлекая ее за собой…

– Мне нужно в туалет, – говорит она.

– Я-то думала, ты погадаешь мне по ладони, – хмурится Дженни, но Лорен уже торопится обратно в женскую раздевалку, злясь на себя за то, что так струсила.

В раздевалке пусто и тускло, как в пещере. Она снимает куртку, садится на пол и с силой прижимается спиной к белому радиатору. Тело быстро наполняется теплом, и она сидит до тех пор, пока ей не становится слишком горячо.

* * *

На ферме Катрионы по времени уже обед и можно устроить перерыв, но Найлу хочется еще разобрать несколько старых встроенных шкафов в гостиной. Желудок уже сводит от голода, но он продолжает трудиться под громкую трескотню по радио.

Слова Лорен буквально застряли у него в горле. Он делал все возможное, чтобы как-то сгладить положение. По правде говоря, он и подумать не мог, что в школе ее, оказывается, обижают. Она никогда особо и не рассказывала. Следовало бы, наверное, расспросить дочь поподробнее. Его терзали смутные сомнения, но он так и не смог заставить себя поговорить с ней об этом. Ну какой ты после этого отец, думает он про себя. Потом он мысленно переключается на бар с напитками на кухне Катрионы. Ну и какой ты мужик. Так себе, ничего особенного. Односолодовый виски «Айл оф Джура» и джин «Айл оф Харрис». Неудивительно, что она тебя бросила. Он пытается сосредоточиться на работе, открепить шкаф от угла гостиной. Протянув руку, он нащупывает скобу. И Лорен тоже тебя бросит. Придет день, сам попомнишь. Винты закручены слишком туго. Он раз за разом пытается открепить маленькую скобу, но пальцы не слушаются. Они кажутся такими толстыми и грязными на закругленных краях пластикового блока. Ничего особенного. Он сжимает зубы и прижимает отвертку как можно сильнее, до тех пор пока руки не начинают трястись.

Отвертка соскальзывает и вонзается ему в руку.

– Черт возьми!

Он откатывается назад, его джемпер цепляется за другой винт, который торчит из задней части ручки. Он машинально швыряет отвертку в стену и поворачивается, чтобы отцепиться. Потом он пытается голыми руками сорвать дверцу шкафа с петель. Та не поддается, зато сильно, до крови, царапает кожу.

– Вот же дерьмо!

Найл с силой ударяет кулаком по шкафу и предпринимает новую попытку, но снова безуспешно. Тогда он хватает молоток и, яростно замахнувшись, принимается молотить по дереву его обратной, острой частью с гвоздодером.

– Гребаный кусок дерьма!..

Его сердитый голос заглушает радио. Так он продолжает до тех пор, пока его спина не становится мокрой от пота. Шкаф начинает отходить от стены, в стороны летят куски штукатурки. Вскоре он полностью оторван от стены, но Найл продолжает всаживать в него молоток, потому что уже не может остановиться.

– Сволочь!

Он молотит по дереву, ломает штукатурку, его руки натыкаются на острые щепки. Он никак не может успокоиться и опустить молоток. Волосы стали уже мокрыми от пота, а рубашка и вовсе прилипла к спине. Рявкнув, он пинает разломанный шкаф и, оскалившись, отскакивает назад. В этот момент он замечает в дверном проеме хозяйку дома, Катриону.

В какую-то секунду на ее лице мелькает ужас. Но женщина быстро берет себя в руки, опускает голову и нетвердой походкой молча удаляется на кухню, осторожно прикрыв за собой дверь. Найл остается в комнате, посреди горы из обломков шкафа и кусков штукатурки.

– Чтоб оно все провалилось… – тяжело выдыхает он.

За окном быстро плывут облака. Он выключает радио. В мутное окно просачиваются тени. К голове приливает кровь.

– Вот ведь…

Найл принимается складывать разбросанные инструменты. Катриона – женщина деловая, она носит вельветовые брюки и платит наличными. Когда он только приступил к работе, то должен был приезжать к 7:30 утра. А она как раз уезжала на работу. Она выглядит по утрам такой бодрой и опрятной. И всегда встречает его в аккуратно выглаженных сорочках. Когда он опускает сумку с инструментами на терракотовую плитку в прихожей, его всегда охватывает какое-то чистое, теплое чувство. Сегодня он, правда, и предположить не мог, что хозяйка вернется домой так рано…

У них даже сложилась некая рутина. Когда Катриона возвращается домой после очередной операции, Найл выключает радио и поглядывает в сторону коридора. Обычно молочно-белая кухонная дверь закрыта, но иногда она немного приоткрыта. Обычно он не слышит, как она приезжает, до него доносятся лишь жужжание радио и свист чайника. Прежде чем войти на кухню, он всегда выжидает несколько минут за дверью с холодной медной ручкой. В воздухе висит запах свежей краски, и он предупреждает Катриону, что отлучится, чтобы потом принести еще клея, труб или чего-нибудь еще. Или просто сказать, что на сегодня работа окончена и он отправляется домой. Она, кажется, не придает особого значения его появлению и не замечает, часто он приходит на кухню или нет. Несколько раз он заходил на кухню, чтобы сказать, что ему что-то нужно. Но на самом деле ни в чем таком он не нуждался. Она едва поднимает голову, ее открытый ноутбук напоминает раковину моллюска на деревянном столе, плоский экран освещает ее светлое лицо.

– Катриона, – тихо говорит он, прислонившись к закрытой кухонной двери.

В ответ раздается невнятное бормотание, и он входит внутрь. Она поднимает голову и смотрит на него через круглые очки в черепаховой оправе. Ее нога покоится на краю стола, застеленного газетой, она красит ногти в персиковый цвет. Рука заметно дрожит. На газете виден след от пролитого лака. Найл растерян, он никак не может собраться с мыслями и придумать, что сказать. Только открыв рот, он тут же вспоминает, каким громким, наверное, показался его рев там, в другой комнате, где он устроил разборки со шкафом. Катриона распустила свои черные вьющиеся волосы, обнажив гладкий изгиб бровей.

– Ну, я пошел, – смущенно выдавливает он из себя.

– Не поняла, простите? – Ее брови слегка приподнимаются.

Найл откашливается.

– Ну… я говорю, что пошел. Домой. На сегодня я, пожалуй, закончил.

Она пристально смотрит на него.

– Хорошо. Значит, ухо́дите. Прекрасно.

Ему хочется поскорее сбежать.

– Мне очень жаль, вы простите. Я не знал, что вы уже здесь. Я потом наведу там порядок.

Она отрицательно качает головой.

– Да нет, вы делайте что нужно… – Она растерянно поднимает руки. – Ну, то есть я не должна была… вы понимаете?

Она храбрится, но в ее глазах читается страх. Он снова откашливается.

– Мне очень жаль. Сегодня выдалась довольно тяжелая работенка, да…

Она смотрит на него так, как будто он последняя строчка на плакате у офтальмолога. Найл опускает голову и протягивает руку к двери.

– Местные тут всякое болтают, – говорит она.

– Что-что?

Она качает головой. Найл слышит тихое «Увидимся в среду», а затем она вновь принимается красить ногти, как будто он уже вышел из комнаты.

* * *

Вторая половина дня в школе тянется медленно. Учитель пишет мелом на доске. Ученики по очереди читают отрывки из детского романа об изгнании шотландцев и графине Сазерлендской. Она жила в Белом замке с башней, там было полно оленьих голов и львиных шкур. Это история о злодее Патрике Селларе и пылающих крестьянских фермах. В ней есть и напуганные матери, и голодные дети, овцы, грязные жилища, девушки-ткачихи, морская болезнь, продуваемая ветром палуба корабля, Гудзонов залив, торговые посты, меха и сосны. Лорен размышляет о пустых полях, которые раскинулись вокруг, словно лоскутное одеяло, и представляет себе такие же пейзажи в Канаде. Менее чем за два часа можно добраться до самой северной части Шотландии и оказаться в трехстах милях к западу от Норвегии. Лорен удивляется, почему фермеры не отправились именно туда, почему многие предпочли все-таки уплыть в Канаду.

Перед уроком рисования дети разложили на столах газеты и надели старые, испачканные краской отцовские рубахи. Учитель поручает им нарисовать что-нибудь из любимой сказки. Лорен рисует корову, которая прыгает через полумесяц, и собаку, играющую на скрипке под зубчатыми звездами.

– Ты знаешь, – говорит она Гэри, мальчику в клетчатой рубашке, – что, глядя на звезды, можно увидеть разные фигуры и животных? Это знаки зодиака. По ним можно определить, что́ тебя ждет в будущем.

Гэри усердно рисует черную лошадь и молчит…

* * *

Около трех начинает смеркаться. Лорен с тоской выглядывает из створчатого окна на улицу. Звонок. Девочки и мальчики расходятся по раздевалкам в противоположных концах здания. Внезапно гаснет свет, и узкий коридор погружается в черноту.

Из-за темноты девочки поднимают визг и нервно переминаются с ноги на ногу. Доносится зычный голос учительницы, она призывает сохранять спокойствие и зажигает фонарик.

– Все сюда, к главному входу. Все сюда. Повернитесь.

Дети толкают Лорен с обеих сторон, они беспрерывно визжат и болтают. Ей становится трудно дышать. Возникает инстинктивное желание убежать, но она сдерживает себя как может.

Кто-то слева толкает ее и смеется. Над толпой мелькает луч фонарика, и она видит рядом с собой Мэйзи Макалистер.

– Лорен! Ты что же, боишься темноты? Неужели? – Мэйзи снова исчезает, а фонарик движется дальше.

– Пугливая кошка! – шепчет сзади еще одна девочка. – Кошка пугливая!

– Сейчас завоет во все горло. – Мэйзи еще сильнее толкает Лорен, и та спотыкается. Потом чья-то нога больно ударяет ее в голень, и она падает.

– Ох-хо-хо! – Фырканья и хохот.

Ее лицо горит, и она начинает беззвучно плакать, прижавшись щекой к жесткому ковру. Она пытается выбраться из-под движущегося вокруг нее леса ног. Руками она шарит по полу, ее снова пинают. Потом кто-то хватает ее протянутую ладонь и тянет вверх. Рука взрослая, но нежная. Вскоре она отпускает ее, и Лорен чувствует легкий хлопок по спине. Шумный детский поток следует за лучом фонарика, который теперь переместился далеко вперед. Она пытается разглядеть того, кто помог ей подняться, но перед глазами мелькают лишь силуэты маленьких девочек, которые выходят из своей раздевалки. Потом обзор загораживает еще одна девочка, повыше ростом, и Лорен понимает, что добралась до выхода…

Там она замечает Билли и подскакивает к нему.

– Ну, как дела? – сразу же спрашивает он. Похоже, Билли никогда не удивляется ее появлению.

Она начинает что-то отвечать ему, но потом пожимает плечами и замолкает. В сумерках они подходят к школьному автобусу.

* * *

Закончив работу, Найл встречается с Сэнди за кружкой пива в «Таверне». Это заведение меньше и заметно грязнее по сравнению с их обычным пристанищем, «Черной лошадью», но зато пиво здесь дешевле. Бар находится на холме – на главной дороге, – и длинное окно тянется через две стены, из него виден холмистый торфяник, где уже отцвел вереск. На суровом послеполуденном небе уже сияет луна…

Найл помнит, как, бывало, подростком приходил сюда с друзьями. В те бесконечные летние ночи с июня по август цветы окрашивали холмы в фиолетовые тона, он чувствовал себя оторванным от остального мира. Он помнит, как в долгие июльские дни учился ловить рыбу до самого вечера, когда яркое солнце начинало садиться. В те дни он с друзьями уезжал на лесные озера. Там они ловили радужную форель, пили пиво из желтых банок. И какая теперь разница, что этого было делать нельзя…

Найл садится в одно из буковых кресел и узнает в мужчине напротив себя бывшего одноклассника.

– Кении! Это ты, что ли? Как дела? Погоди, сейчас мы с тобой выпьем по пинте, – говорит он лысеющему мужчине, коротающему одиночество с кроссвордом в руке. – Тебе взять что-нибудь?

– Привет, да нет, все в порядке, спасибо. – Кенни как-то странно поглядывает на Найла. – В последнее время я тебя почти не вижу.

– Я тоже, – хрипло отвечает Найл, пытаясь прочесть выражение его лица.

– Ты ведь… все еще живешь с дочкой… ну, и все такое?

– Да… конечно.

Некоторые в городке до сих пор задают ему эти странные, холодные вопросы. Найл поднимает глаза и видит, что на него пристально смотрит бармен. Когда Найл ловит его взгляд, он отворачивается.

– Сэнди! – Кенни оживляется.

– Привет-привет, – говорит Сэнди.

– Все еще увлекаешься девчонками?

– Ну, ты же знаешь. – Тот подмигивает.

– И ходишь по вызовам на дом? Учишь музыке?

– А что тут скажешь? Надо ведь давать клиентам то, что они желают.

Оба хохочут, а Найл, покачав головой, заказывает три пива…

Глава 8

В килте, рубашке и жилете, отец Лорен выглядит необычайно нарядно. Он стоит напротив раздвижной стеклянной двери задней комнаты. Его конский хвост аккуратно уложен, а борода подстрижена.

– Папа, ты чего это так нарядился? – улыбается Лорен.

– Пришлось, дорогая. – Нахмурившись, он начинает расхаживать по комнате. – Ради парней, с которыми собрался играть. Ради их группы. Знаешь, как она называется? Кейли-бэнд «Никаких штанов». Это значит – прежде чем ты начнешь хихикать, – что нужно непременно надеть килт. На самом деле, конечно, не слишком-то нынче модная штука. Но деньги есть деньги. – Щелкнув застежками, он достает из футляра свою старую полуакустическую гитару и проверяет ее. Потом начинает играть вступление к «Параноику». – Не уверен, что им такая музыка подойдет… – Он останавливается и усмехается. – А ну-ка, напой мне ту песенку, Лорен? Ну же, давай! – И начинает наигрывать мелодию «Душка Тэмми Сколла». Зная, что она разучивает ее. Он кивком указывает ей на гитару. Лорен начинает петь:

– Где ты была весь день, Душка Мамми, Душка Мамми?

Отец, похоже, ничего не заметил, и она продолжает:

– Ну где же ты была в тот день, Душка Мамми Крис?..

Он вдруг прекращает играть и пристально смотрит в сторону. Какая-то тень мелькает в окне, раздается громкий стук в дверь.

– Ах да. – Он засовывает гитару обратно в футляр. – Это, наверное, Анн-Мари.

В дом входит Анн-Мари в синей парке. Сняв вязаную шапочку, она обнажает короткие волосы, собранные в несколько пучков.

– Здравствуйте, как поживаете? – спрашивает Анн-Мари. – Привет, Лорен!

– В общем, неплохо, – отвечает Найл. – Ты-то сама как?

– Спасибо, я в порядке. Сейчас экзамены, ну, и все такое. – Она тяжело дышит. Видимо, спешила. Глаза немного слезятся. Наверное, от холода…

– Понимаю, понимаю. Наверное, скучала по дому?

– Да, конечно. Ведь я уже целую вечность не была здесь! Приятно снова всех видеть. Вейри… На днях заходил Алан.

– Угу. – Найл опускает взгляд на футляр с гитарой и вздыхает. – Ну и отлично. Ладно, тогда я пошел. Лорен, слушайся Анн-Мари, слышишь? – Он притягивает голову Лорен к своей груди и целует ее, а потом уходит, хлопая дверью.

Анн-Мари поворачивается к двери запертой комнаты.

– Нет, – говорит Лорен. – Идем сюда, через эту дверь. А куртку… просто положи сюда, у лестницы. – Она ведет Анн-Мари в гостиную, они слышат, как Найл зводит пикап, а потом тарахтение затихает…

– О, здесь так мило и тепло. – Анн-Мари разглаживает рукой одеяло на кресле.

– А ты работала сиделкой у других?

Анн-Мари улыбается и качает головой.

– Я учусь в школе-интернате. Погоди. Эта лампа сама, что ли, включилась?

– Которая?.. – Лорен видит, что снова горит розовая соляная лампа. – Я точно не знаю…

– Может быть, она уже была включена, когда я вошла.

Лорен оглядывается и садится на ковер у камина.

– Наш телевизор сейчас немного барахлит…

Лучше бы они остались у Анн-Мари, а не наоборот.

– Все нормально. В любом случае я не думаю, что сегодня показывают что-нибудь интересное. – Она оглядывает комнату. – А вай-фай у вас есть?

– Боюсь, нет. Компьютер вон там. К нему подведен интернет.

Анн-Мари смотрит на компьютер, стоящий в углу на облезлом столике.

– Ничего, все нормально. Здесь у меня телефон еще ловит 4G. – Она делает паузу. – Слабо, правда. Я вообще-то уже подзабыла, что здесь не так, как там…

– Мобильник у меня есть, но на нем нет интернета.

– Неужели?

Лорен достает старую «Нокию».

– Какой симпатичный!

– Спасибо.

– Тебе пишут эсэмэски?

– На самом деле только мой отец.

– А девочки из школы, о которых ты говорила? Потому что…

Но Лорен быстро качает головой. Она понимает, что Анн-Мари хочется расспросить ее о том о сем, но вместо этого Лорен наклоняется поближе, чтобы рассмотреть ее сенсорный телефон. Чехол в форме ведерка с попкорном, на экране – цветные квадратики. На заставке – фотография Анн-Мари с белокурым мальчиком. Они стоят на берегу моря, совсем близко друг к другу, почти соприкасаясь головами. Оба улыбаются.

– А это кто?

– Мой бойфренд.

Лорен взвизгивает.

– У тебя есть парень!

– Ну да.

– А как его зовут?

– Рори.

– Наша Анн-Мари и Рори це-ло-ва-лись на заборе!

Анн-Мари закатывает глаза и пытается отыскать видео с котом на беговой дорожке, но подводит интернет.

– Можно мне воспользоваться твоей ванной?

– Конечно!

* * *

Анн-Мари нет уже довольно долго. Она должна быть в ванной, но скрипы и звуки шагов доносятся из другой части дома. Лорен гадает: не слишком ли любопытна Анн-Мари? Наверное, такая же, как ее мать Анджела… Но потом решает про себя, что это не так важно. Уж слишком ей нравится Анн-Мари, за это можно многое простить…

Когда Анн-Мари возвращается из ванной, Лорен спрашивает:

– Познакомишь со своим бойфрендом?

Та отрицательно качает головой.

– Он живет не здесь…

– Ну так пригласи его в гости!

Анн-Мари смеется.

– Кстати! Твой отец забыл сказать: во сколько ты обычно ложишься спать? – И в шутку сдвигает брови.

Лорен смотрит на часы.

– Сейчас уже половина седьмого. Времени полно. Папа вернется домой поздно. Уж я точно знаю. Анн-Мари, ты ведь не захочешь остаться на ночь?

– Он уехал в отель «Касл», верно? Мои родители тоже там. Благотворительная вечеринка. Чтобы помочь людям, которые болеют.

Лорен задумчиво поджимает губы.

– Как прошел твой день в школе? – спрашивает Анн-Мари.

– Нормально.

Она вдруг чувствует запах чего-то гнилого – вроде мяса, протухшего на солнце. Но только это не мясо, а что-то совсем другое… Анн-Мари снова смотрит на лампу.

– Не возражаешь, если я ее выключу? Она меня немного раздражает.

Лорен кивает. Кухня совсем рядом, но она уверена, что ее отец не выкидывал в мусорку никаких сгнивших продуктов из холодильника.

– Значит, – продолжает Анн-Мари, – в школе все нормально? А что вы учили?

– Да так… Про пирамиды.

– Пирамиды?

– Да, если умирал фараон, его хоронили в гробнице вместе со всеми его сокровищами. Нам нужно было описать, какие вещи дороги нам больше всего.

Она помнит, как однажды где-то в стене сдохла мышь, но сейчас пахнет совсем по-другому…

– Которые… нужно было бы положить вместе с тобой в могилу, что ли? Хм. Интересно.

– А что? – Ей уже неловко из-за этого запаха. А стук капель в подсобке, кажется, становится все громче и громче.

– А ты рассказала об этом уроке отцу?

– Нет, зачем? Учительнице я сказала, что хочу, чтобы вместе со мной в гроб положили книги Жаклин Уилсон.

– Что ж, понимаю.

– Да, и еще, наверное, Джеймсона. Но тогда ему тоже придется умереть.

– О, Лорен, какие страсти! Кстати, ты все еще играешь на скрипке?

– Да.

Лорен понимает, что Анн-Мари наверняка чувствует этот мерзкий запах, но из вежливости ничего пока не говорит.

– Может, тогда сыграешь мне что-нибудь? Что ты разучила за последнее время? Можешь сыграть «Свадьбу Майри»?

– Может быть, лучше ты почитаешь мне сказку у себя дома?

– Почему не здесь?

– Здесь неуютно. Нет настроения.

* * *

Дом называется «Вязы». Он построен из темного кирпича и черного шифера. Стекла выкрашены в белый цвет. Рядом – ухоженный огороженный сад с живой изгородью из топиариев и шиповника. В углу сада – красный курятник и белый утиный домик. По краям скошенной площадки растут березы. Ботинки Лорен неуверенно скользят по гравию, когда она поднимается по темному склону к дому. Позади Анн-Мари катит свой велосипед. Потом окликает Лорен:

– Совсем забыла, как здесь бывает темно. В Эдинбурге всегда вокруг люди и везде много света. А здесь… Здесь тихо. Так тихо…

Лорен видит, что девушке не по себе, но она старается не подавать виду.

– Тишины не стоит бояться. – Она останавливается как вкопанная и жестом просит Анн-Мари тоже остановиться. – Просто стой здесь. – Кругом так тихо, что даже слышно дыхание Анн-Мари. – Твои глаза видят гораздо лучше, чем ты думаешь. Но только если ты сама позволишь им видеть. Темнота – неплохая штука. Мой папа говорит, что темнота полезна. Например, для кроликов и других мелких зверей. Им легче спрятаться. Хотя и для людей тоже. Худшее, что можно сделать, – это пытаться убежать от темноты. Вот тогда действительно становится страшно.

Ее отец часто выгуливает собаку в темноте, когда дорогу освещают только луна и звезды. Но даже в кромешной тьме ее отец смотрит широко открытыми глазами и двигается дальше. Она позволяет своему телу слиться с темнотой, другие чувства – слух, обоняние – обостряются. В ночи можно раствориться, ей можно отдаться целиком. Воздух сухой и прозрачный, как стекло. Холод проникает сквозь перчатки, до самых косточек пальцев. У нее начинает течь из носа.

– Пойдем, – шепчет Анн-Мари, и они вместе двигаются дальше.

* * *

Анн-Мари разводит огонь в камине, и широкий холл быстро наполняется приятным теплом. Еще один источник света – лампа Тиффани. Перед камином стоит тонкая скамья с красной кожаной обивкой. За многие годы клубы дыма от покрытых мхом бревен и торфа пропитали дубовые панели и кожу. Этот запах действует на Лорен так же успокаивающе, как и запах похлебки, которую иногда готовит отец.

– Я знаю, что мы сейчас сделаем! – говорит Анн-Мари. Они спускаются в огромную кухню, и Анн-Мари достает из шкафа упаковку сладостей. – Пробовала когда-нибудь жареные маршмеллоу?

– Нет! А что, их можно жарить?

– Ну конечно!

Анн-Мари находит металлические шпажки. Лорен с удовольствием втыкает их в розовую мякоть. Она нанизывает вместе белые маршмеллоу, вспоминая о незнакомке в белом халате, о девочках в школе, которые шепчутся у нее за спиной. Эти мысли она гонит прочь, не желая нарушать очарование такого счастливого момента…

Вернувшись наверх, девочки придвигают скамейку поближе к камину в холле, и Анн-Мари показывает Лорен, как правильно держать шампур над огнем, чтобы не обжечься. Лорен тщательно повторяет все движения. Маршмеллоу начинает размягчаться и пузыриться, становясь коричневым.

– Мы ведь пошлем эсэмэску твоему отцу? Напишешь ему? А то будет гадать, где ты и что с тобой, когда вернется.

– Да, конечно. Иначе он рассердится.

– Но почему?

Лорен замечает на стене в тени картину, на которой изображена охотничья собака с фазаном в зубах. Никогда раньше она не обращала на нее внимания. Пасть собаки – в крови. Внизу, на каминной полке, стоят фотографии в серебряных рамках и декоративный канделябр со сгоревшими и покосившимися свечами.

– Вы зажигаете свечи? – спрашивает она.

– Да, можем хоть сейчас зажечь.

Анн-Мари достает из-за рамки с фотографией большой коробок спичек и зажигает огонь. Лорен собирает пустые спичечные коробки. Дома парочку таких она украсила серебряными блестками и вырезанными из газет картинками. В коробках она хранит то, что ей очень дорого: крошечную ракушку, палитру теней для век из маминого туалетного столика, иностранную монету. Иногда она использует их и для заклинаний, а потом закапывает в землю.

Спичка горит синим, оранжевым и желтым светом. Лорен наблюдает, как пламя перескакивает на обгоревший покосившийся фитиль первой свечи. Той же спичкой Анн-Мари, выпрямив спину и сосредоточившись, зажигает еще одну свечу, потом следующую.

– Ты знаешь, что свечи обладают магической силой? – спрашивает Лорен.

– Э-э… нет.

– Ну так вот, знай. Синий цвет означает защиту. Желтый цвет означает счастье. А красный – любовь.

– Откуда ты знаешь?

– У нас дома есть одна книга. – Лорен потирает ладонью угол скамейки, где красная кожа потрескалась и сквозь нее просвечивает желтая обивка. – Одна из моих любимых. Называется «Сила свечи: вдохновение, ритуал и магия».

– А что означают белые свечи? – спрашивает Анн-Мари.

– Не припомню.

– Сейчас узнаем! – Анн-Мари начинает энергично водить пальцами по экрану смартфона. – Белый цвет – это… А-а, вот! Психическое развитие. Чистота. Истина. Звучит неплохо, правда?

– Да. И что же означает первое из перечисленного?

– Не знаю…

– Послушай, прежде чем зажжешь свечу, надо прочитать один стишок.

Зачарованный огонь,

Озари мою ладонь.

Растопи, как снег, свечу,

Дай мне все, что я хочу.

Они наблюдают, как движутся три маленьких огонька.

– Духи света – раз, два, три…

Лорен затаила дыхание. Анн-Мари показывает на экран своего телефона, и они вместе произносят последнюю часть:

–...Будьте с нами до зари.

Лампы мерцают и гаснут, и в комнате становится темно. Лорен хватает Анн-Мари за руку, и обе пытаются разглядеть друг друга в угасающем пламени свечей.

– Такое иногда случается, – успокаивает Анн-Мари.

Перегорела лампочка. Теперь в комнате стало холодно и сыро, как будто они где-то под землей. Лорен вздыхает.

Внизу, в ярко освещенной кухне, ирландские волкодавы обнюхивают ноги девочек. Лорен не хочет гладить их чистыми руками. Собаки смотрят на нее снизу вверх, и одна из них пытается встать на задние лапы, почти касаясь носом ее носа.

– Роланд, сидеть! – командует Анн-Мари.

Некоторое время они молча едят. На столе миска с фруктами не первой свежести, пятна от пролитого вина, счета, штопор и садовая вилка…

– Анн-Мари.

– Да? – У Анн-Мари весь рот в зефире.

– Помнишь, ты просила рассказать, если девчонки в школе начнут меня донимать?

– А на этот раз что случилось?

– Ну, просто… я им не нравлюсь. Чувствую, они собираются сыграть со мной какую-нибудь злую шутку.

– Как можно кому-то не нравиться? Они, наверное, тебе просто завидуют.

Лорен отрицательно качает головой.

– Нет, это не так. Да и с чего бы вдруг?

– Потому что ты совсем другая, не такая, как они. – Анн-Мари обнимает Лорен одной рукой. – Ты классная, Лорен! Вот что, не заморачивайся. Скажи, чтобы шли куда подальше… и поцеловали тебя в задницу.

Лорен хихикает.

– Может, послушаем музыку? – предлагает Анн-Мари. – Что ты любишь?

– Гм. Мне нравится трек из «Холодного сердца»…

– Окей. Но у меня такого нет. – Она берет за ручку засаленный кухонный магнитофон, и они возвращаются к камину в холле.

Анн-Мари включает синтезаторную музыку, и Лорен, сидя на деревянном полу, покачивает руками в такт.

– Такое очень нравится моим родителям. Это ведь «Дюран Дюран», из восьмидесятых, – говорит Анн-Мари, насаживая на шампур еще одну зефирку.

Они снова подносят свечи к огню, чтобы осветить комнату. В камине потрескивает огонь. С шумом ломается толстая ветка…

– Анн-Мари? Знаешь, некоторые девочки последнее время часто шепчутся о чем-то. Они не хотят со мной дружить из-за мамы. Как ты думаешь, куда она подевалась?

Слова Лорен прозвучали словно гром среди ясного неба. Она видит, как Анн-Мари замирает и молча смотрит на нее, и продолжает:

– Я спрашивала об этом Кирсти, но та сказала, что мне лучше поговорить с папой. Но он не хочет об этом разговаривать.

Анн-Мари смотрит Лорен прямо в глаза.

– Да? – Она ободряюще кивает. И плотно сжимает губы.

Лорен видит, как шевелится ее язык, словно перебирая кусочки застрявшей между зубами еды. Или, может, она подбирает нужные слова?

Когда Анн-Мари вновь открывает рот, то говорит уже совсем как взрослая:

– Говорить об этом непросто. Дело в том, Лорен, что я ничего не знаю. – Она вздыхает, раздувая щеки. – Но мне бы очень хотелось узнать. Очень!

– Что ты хочешь этим сказать?

Она окидывает Лорен испытующим взглядом и закрывает глаза.

– Прости. Мне очень жаль, подруга. – Она снова обнимает Лорен за плечи. – Об этом трудно говорить. – Она немного отстраняется, оставляя руку на плече Лорен. – Мы не знаем, куда делась твоя мама. И никто не знает. Однажды она просто взяла и уехала. Когда ты еще была маленькой. Она никому не сказала, куда направляется.

– Но почему? – Лорен едва сдерживает слезы. Ей еще никогда так не хотелось стать взрослой…

– Почему. Вот именно – почему. Вот это меня и беспокоит. Ее внезапное исчезновение не имело никакого смысла. Диана говорила то же самое. Нам очень жаль, но мы просто не знаем, что с ней случилось. – Она наматывает прядь волос на палец. – Кристину я помню еще с тех пор, как ты была совсем крохотной. Я и сама была маленькой. Твоя мама… она была такая замечательная. И очень мне нравилась. Иногда она присматривала за мной. – Она вздыхает и сжимает плечо Лорен. – Она очень любила тебя, Лорен, не забывай об этом.

– А какой она была? Расскажи.

– Ну что тебе сказать? Довольно необычной. У нее были такие длинные волосы, что… – она тихо смеется, – …они были повсюду. Она носила очень крутые шмотки. И ей нравились всякие такие штуки, – говорит она, кивая в сторону канделябра. – Как вот эти свечи. Помню, однажды у меня разболелась голова. Она положила руки мне на голову, вот так. – Анн-Мари прикасается к макушке Лорен, ее пальцы соединяются на проборе волос, а ладони прижимаются к вискам Лорен. – Потом зажгла свечу и… принялась очищать меня от дурной энергии.

Лорен чувствует, что начинает потихоньку злиться, но старается не подавать виду.

– Но как?

– Ну, она совершала руками разные движения и отбрасывала плохую энергию, как бы отодвигая ее от меня подальше. И представляешь? Я стала чувствовать себя спокойнее – более расслабленной и не такой встревоженной и нервной. Даже начала смеяться; это было похоже на какую-то увлекательную игру. Твоя мама была очень добрым, светлым человеком.

У Лорен округляются глаза.

– Может, тебе стоит поговорить о ней с Вейри? Ведь Вейри с ней дружила.

– Вейри? – недоверчиво спрашивает Лорен.

– Да, я точно знаю! Временами она кажется не самым дружелюбным человеком, не правда ли? Но у нее с твоей мамой были схожие убеждения. Некоторые считают это предрассудками, но все же. Мама говорит, что они часто вместе готовили.

– А что они такое готовили? – недоумевает Лорен. Она чувствует себя чужой. Ей хочется вернуться домой.

– Не знаю… но ты расспроси потом Вейри. Уверена, что она все тебе расскажет. Вот, кстати, помню один случай на пляже…

Лорен чувствует, как ее накрывает какая-то мрачная тоска.

– Так вот, мы выгуливали собаку, рисовали на песке и дурачились. Потом Кристина велела мне не двигаться и закрыть глаза. Она начертила вокруг меня круг и разложила камни, гальку, водоросли и ракушки. Она сказала, что это особый круг, кайрн. Нет, погоди, «кайм». И он придает мне силы, защищает меня.

– Защищает от чего?

– Не знаю. Это было какое-то колдовство, магия. Заклинание, которое должно было уберечь от дурного, от всяких проклятий. От ведьм, от нехороших людей.

Лорен выковыривает грязь из-под ногтя и не поднимает головы. Сейчас ей хочется, чтобы Анн-Мари сменила тему. Потому что ей становится не по себе…

Анн-Мари обнимает Лорен за плечи.

– Извини, я тут много тебе всякого наговорила. Не знаю. Поверь мне, я бы хотела знать, что случилось. Кристина была такой замечательной. Она не была похожа ни на кого из местных. Вот почему я так хорошо ее помню, хотя это было очень давно. Всегда вспоминаю ее. – Анн-Мари делает паузу. – Она дарила мне подарки на день рождения.

– Почему же я никогда не получала подарков на день рождения? – Лорен чувствует, как у нее щиплет в носу.

– Нет… Нет… Вот что… Послушай меня! Мне было лет семь – или восемь, – когда я в последний раз получила от нее подарок. Это было летом, перед самым ее исчезновением. Я была тогда младше, чем ты сейчас…

Анн-Мари ускоряет шаг и перескакивает сразу через две ступеньки. Лорен неохотно следует за ней. Поднимаясь наверх, она отчетливо слышит, как внизу, в подвале, капает вода. Лестница у нее довольно грязная и чем-то напоминает извилистый вход в пещеру. Стены оклеены обоями с рисунками геральдических лилий. Из спальни Анн-Мари наверху падает луч света.

Стены темно-фиолетового цвета увешаны глянцевыми плакатами актеров, которых Лорен не узнаёт, и размытым изображением магического глаза. Камин в стиле модерн пестрит волшебными огоньками в форме цветков. Наверху булькает лавовая лампа. В углу комнаты сооружен оранжевый лабиринт из пластиковых трубок для крыс. Из-под большой железной кровати Анн-Мари вытаскивает полосатую коробку от обуви. Она стряхивает с крышки слой бежевой пыли.

– Думаю, она долго здесь пролежала. – Она роется в груде бумаг и фотокарточек. – Гляди-ка! – говорит она. – Открытка от Алана Мэкки. Мне казалось, я их давно все выкинула. А, вот она! Поздравительная открытка на день рождения от твоих родителей.

– Разве Алан не нагоняет на тебя страху? – спрашивает Лорен.

– Он прислал мне много поздравительных открыток, – отвечает Анн-Мари, не обращая внимания на вопрос. – Раз в год, с тех пор как мне исполнилось десять лет. И еще несколько подарков. Два года назад он прислал мне купальный костюм, и мама тогда попросила его прекратить. – Она пожимает плечами и протягивает Лорен другую открытку. Она светло-зеленая, с красивым кельтским узлом. – Мило, правда? С днем рождения и наилучшими пожеланиями от Кристины, Найла и малышки О.

– Малышки О.?

– Ну то есть от тебя.

У Лорен возникает странное ощущение, как будто ее заставляют надеть то, что она терпеть не может.

– Так вот, – продолжает Анн-Мари, – однажды она подарила мне кольцо с таким рисунком. Мне оно очень понравилось, но вот только я теперь не знаю, куда оно запропастилось. Может быть, в моей шкатулке для драгоценностей. Здесь. – Она достает подвеску: круглый кулон из горного хрусталя висит на серебряной цепочке. – Круто, правда? Помню, как она подарила эту подвеску мне на другой день рождения и объяснила, что та обладает какими-то особыми свойствами. Что она должна принести удачу, оберегать меня, понимаешь? Я поверила. И потом бегала по саду, произносила заклинания и все такое. Прости, Лорен. – Она протягивает подвеску Лорен. – Вот. Кулон должен по праву принадлежать тебе. Я так хочу.

Лорен ничего не чувствует, пока Анн-Мари застегивает цепочку у нее на шее. С таким же успехом она могла бы подобрать кулон где-нибудь на тротуаре.

– Ты говори с ним. Поговори, и, возможно, сможешь поговорить… с ней.

– Я этого не хочу, – говорит Лорен, затем громче, пытаясь сорвать цепочку: – Не хочу!

Застежка ломается, и кулон со стуком падает на пол.

– Лорен. – Анн-Мари опускается на колени.

– Нет. – Лорен вздрагивает и отстраняется.

Анн-Мари глубоко вздыхает.

– Постараюсь тебе помочь. Я уже все решила. Просто это потребует некоторых усилий. Я…

– Нет, мне не нужна… помощь! Ей было наплевать на меня, ей никогда ни до кого не было дела.

Она буквально выплевывает эти слова и рывком распахивает дверь спальни. Царапая ногтями перила, она бежит по коридору. Сейчас ей хочется куда-нибудь спрятаться и побыть одной. Она ненавидит этот дом – весь и каждый его дюйм…

Она запирается в ванной у лестницы и прислоняется спиной к дверному косяку с потрескавшейся белой краской. Здесь холодно, на веревках висят пушистые полотенца, а на низких полках вперемешку с мутными стеклянными бутылками стоят горшки с зелеными растениями. Она подходит к выцветшему желтому коврику, расстеленному на голубой плитке. Она забирается в пустую ванну на чугунных ножках. Джинсы скользят по плитке. Сверху, словно таинственный ядовитый цветок, нависает медная насадка для душа. Сев в ванной и поджав колени к подбородку, она достает свой перочинный нож и щелкает им, открывая и закрывая снова и прислушиваясь к шороху и щелканью. В углу с потолка капает вода. По краям некоторых плиток расползается черная плесень, по углам отслаиваются обои. Она чувствует, как ее грудь мягко втягивает и выдыхает воздух, как будто она за кем-то наблюдает. Сейчас она как моллюск в раковине, на самом дне океана. Раскладывая нож, она начинает тихо нашептывать:

Духи света,

Духи тьмы,

О защите просим мы…

Слова сливаются со щелчками раскладного ножа и эхом отдаются от стен. Через некоторое время раздается тихий стук в дверь.

– Выйду через минуту, – говорит Лорен.

Она медленно открывает кран с холодной водой, и тонкой струйкой вода начинает стекать ей на ноги. Она подносит под струю нож и наблюдает, как капли отскакивают от лезвия. Когда ледяная вода заливает ей пятки и доходит до края джинсов, она слышит за дверью скрип. Это наверняка снова Анн-Мари. Лорен складывает нож и торжественно кладет его на край ванны. Сделав еще несколько глубоких вдохов, она выплескивает воду из-под крана на распухшие глаза и рот, прижимая пальцы к векам и губам. Ее одежда забрызгана водой, но ей все равно. Она встает и бесстрастно смотрит на себя в зеркало, оценивая, долго ли сможет оставаться спокойной, невозмутимой, холодной…

Стук капель становится все сильнее. В маленькое окошко заглядывает полная луна – напоминая о том, что все изменится. На комоде стоит бутылка с надписью «Крем для тела». Лорен хочет намазать им руки. Крем приходится выдавливать из бутылки, как кетчуп.

На одной из стен в ванной комнате висит фотоколлаж. Она почему-то не заметила его раньше. Видимо, не до того было. Она смотрит на фотографии Малкольма, отца Анн-Мари. На них он намного моложе. И у него на голове больше волос. Он держит Анн-Мари и ее брата Фрейзера за руки. Судя по всему, они катаются где-то на лыжах во время каникул. Малкольм – хирург, и Лорен с ним почти никогда не видится. Анджела на фотографии выглядит почти так же, как сейчас. Правда, на фотке она худее и на носу у нее большие очки. Глаза Лорен перебегают с одной картинки на другую: роскошные платья, белые торты на день рождения, сиамские кошки, рождественские гирлянды, катание на банане. Анн-Мари и Фрейзер сидят, улыбаясь, в резиновой шлюпке вместе с четырьмя двоюродными братьями и сестрами. У всех короткие темные волосы, и все в оранжевых спасательных жилетах. На одной фотографии Анн-Мари – совсем маленькая, рядом с ней девочка постарше, в темных очках. Пожалуй, она даже постарше, чем Анн-Мари сейчас, у нее роскошные рыжие волосы. Она одета в платье цвета индиго, у нее приятная широкая улыбка. Лорен снова смотрит на фотографию. Лица крошечные, снимок немного засвечен, но Лорен никак не может от него оторваться.

Внизу одна из собак начинает выть. Анн-Мари начинает на них ругаться, но у нее выходит как-то очень по-детски. Лорен пытается нащупать свой телефон, но потом вспоминает, что оставила его внизу, в сумке. В полумраке у лестницы она видит стеклянный купол, под которым – чучело птицы. Она сидит на сучковатой ветке с лишайником. Птица крупная, похожая на фазана, вся черная как смоль, с красными кожистыми бровями и хвостом, который напоминает испанский веер. Ее длинная шея вытянута вверх, как будто птица тянется к чему-то своим тупым белым клювом. Чучело выглядит слишком пыльным, чтобы его можно было принять за живую птицу. К тому же видно, что глаза у этой птицы ненастоящие.

Когда Лорен наконец отправляется на поиски Анн-Мари, та сидит у камина и ведет себя так, будто отлучилась всего на пару минут.

– Послушай, Анн-Мари, я видела те фотографии в ванной. Ведь на одной из них… моя мама?

Анн-Мари на секунду задумывается.

– Да, да, прости! Конечно. Не сразу поняла.

– А у тебя есть еще что-нибудь? У нас в доме только одна, и…

Та фотография стоит на столике возле лестницы, юное лицо матери с надеждой смотрит в объектив, ее волосы украшены крошечными пластиковыми бабочками.

– Что? У тебя лишь одна фотография твоей мамы?

– Да. Думаю, у отца есть еще. Я пыталась уговорить его показать мне их, но он почему-то всегда так расстраивается… Он… – Она хотела сказать, что он слишком много пьет, но вовремя остановилась.

– Если я найду другие фотографии, то сразу же отдам их тебе, но вот только я не уверена, что они у меня есть. Эй, – говорит она Лорен, поглядывая на языки пламени в камине, – хочешь, расскажу кое-что по секрету? Ты ведь умеешь хранить тайны, правда?

– Да.

Анн-Мари пристально смотрит на нее.

– Хорошо. Слушай. – Она приподнимает край своей футболки и показывает большую черную татуировку на бедре.

Там есть усики, щупальца какого-то существа, похожего на осьминога, только более странной формы, с заостренной головой. На животе у него темно-синие чернильные пятна.

– О боже! Когда ты успела это сделать?

– В Эдинбурге.

– Но когда? – Лорен не может оторвать глаз от этих извивающихся конечностей.

– С месяц назад.

– И что же это такое?

– Кальмар. Он хватает свою жертву двумя передними щупальцами. – С этими словами она обхватывает руками Лорен, которая пытается вырваться, стараясь сохранить невозмутимый вид. – А потом щекочет ее. Вот так!

Лорен отталкивает ее, больше не сдерживая улыбки. Некоторое время они сидят молча, потом Лорен спрашивает:

– Было больно?

– Немного. Вообще-то да, больно.

– Вот и папа говорит, что больно. У него тоже есть тату. Но он говорит, что мне такое делать нельзя. А твои мама и папа знают?

– Они в курсе. В школе рассказали. Мной сейчас все недовольны. Мама пытается делать вид, что все в порядке, но она просто с ума сходит. Да. – Она смотрит в окно. – Меня отправили домой. Возвращаться домой так непривычно. В душе какая-то пустота. Мой отец… – Она обрывает себя на полуслове.

Лорен понимает, что, должно быть, еще не доросла говорить о таких вещах, но не может утерпеть.

– У тебя были неприятности?

– Гм. Мой отец не хочет, чтобы я кому-то говорила, но, в общем, да. Меня на время исключили из школы. Это значит, что некоторое время я не могу ходить в школу.

Лорен задумывается.

– А зачем ты сделала татуировку?

– Ну как сказать? Глупо, наверное, но тогда мне казалось, что будет красиво. – Анн-Мари на секунду замолкает. – Только ни слова моим родителям. И брату тоже. Они не хотят, чтобы кто-то знал. И взяли с меня обещание.

– А когда принимаешь душ, тебе больно? – Лорен многозначительно смотрит на татуировку.

Та смеется.

– Нет, конечно! Ни капельки.

В коридор выбегает один из псов. Он чем-то взволнован и тихо повизгивает.

– Что такое? Эй! Хочешь на улицу?

Собака бежит в игровую комнату и царапает лапой угол двери, ведущей в сад. Откуда-то из другой комнаты доносится ритмичная мелодия. Очень похоже на старые записи, из восьмидесятых, мелькает в голове у Лорен. Ее отец такое любит.

Пес, то ли Роуленд, то ли Фергюс, поворачивается к Анн-Мари и лает. Лорен замечает под бильярдным столом его сородича. Он выползает наружу и тоже начинает выть. Лорен мнется на пороге, не решаясь войти.

– Ну ладно, – вздыхает Анн-Мари и протягивает руку к ключу от двери. На крыльце загорается свет. Анн-Мари замирает. – Эй?

В ответ – тишина. Она поднимает жалюзи и выглядывает наружу через квадратные стекла. Полоска света тянется по гравию к темным деревьям.

– А вот возьму и не пущу вас на улицу!

Собаки закатывают настоящий концерт – с лаем, воем и визгами. Один пес, скуля, возвращается под стол, а другой снова начинает скрести дверь и лаять.

– Ну-ка тихо! – Она оборачивается к Лорен. – Нет, ты только посмотри на них. Такие глупыши. Ладно, так ты остаешься у нас на ночь? Я напишу родителям. Они совершенно не против, если ты займешь детскую наверху. – Она подходит к кухонному окну. – В шкафу найдется еще одно одеяло. Мне нужно разобраться с этими собаками. Не знаю, что на них вдруг нашло.

* * *

В детской все в кружевах. Кружево над кроватью с латунной спинкой, кружевные занавески. Кружевные платья на куклах, которые сидят напротив в кресле-качалке с плюшевыми мишками. Стены кремового цвета, а в углу – белая эмалированная раковина. Под окном стоит серый кукольный домик. Полы, как и в других комнатах, из полированного дерева, кое-где застелены старыми коврами. Овечья шкурка лежит у кровати. Лорен опускается на колени и дотрагивается до нее рукой. На ощупь она мягче, чем обычная овечья шерсть…

Она роется в глубоком шкафу и находит одеяло. Закутавшись в него, она садится, скрестив ноги, на край белой кровати. Под покрывалом застелено серое стеганое одеяло. В комнате необычайно тихо. Она смотрит на игрушечное кресло-качалку с куклами, и те смотрят на нее в ответ. Лысый младенец в длинном крестильном платье, с кожей цвета яблочной мякоти. Маленькая девочка с черными локонами под соломенной шляпкой и плюшевым мишкой с блестящими пуговицами вместо глаз. Снаружи, на крыльце, загорается свет. Она встает посмотреть. Из дома пулей выбегает собака. Плохо видно, что происходит дальше. Прислонившись к стеклу, она слышит, как Анн-Мари зовет своего пса:

– Роланд! – Потом еще раз, уже тише: – Ох. О боже мой!

Кустарник заслоняет видимость, но она успевает заметить метнувшуюся куда-то в сторону женскую фигуру, а приглядевшись получше, замечает край измятого белого халата.

– Эй… ты? – Голос Анн-Мари становится громче.

Кажется, будто женщина кивает. Она разводит руки в стороны и качает головой.

– Что? Прости… Кажется, ты совсем замерзла.

Женщина поворачивается и, так и не опустив рук, начинает удаляться. Лорен замечает, что свет на крыльце освещает ее совсем иначе. Ее фигура вполне различима, но как будто прозрачна…

– Куда собралась? Эй! – Голос у Анн-Мари немного испуганный.

Когда женщина поворачивается, она поднимает голову и смотрит прямо на Лорен в окне. Она улыбается, и Лорен тут же ныряет вниз, опускаясь на корточки. В памяти вспыхивает фотография из ванной. Испугавшись, она прячется под холодное покрывало и выключает громоздкий прикроватный светильник. Внизу со щелчком захлопнулась дверь. На лестнице раздаются шаги и обрывки знакомой песни.

– Где ты пропадала весь день?.. – Лорен съеживается под одеялом. – Где ты пропадала весь день, Душка?..

Дверь в детскую со скрипом открывается.

– Эй, Лорен? Ты как, спишь? – шепчет Анн-Мари.

– Нет, – выдыхает Лорен в ответ.

– У тебя все в порядке? – Прежде чем Лорен успевает ответить, Анн-Мари начинает петь тихим колыбельным голосом.

По холму и вниз с холма,

Душка Лорен, душка Лорен.

По холму и вниз с холма,

Наша дочка Лорен…

Лорен резко выпрямляется.

– Что?! – Она включает прикроватный светильник. И замечает, что его основание покрыто морскими ракушками.

– Прости. Напела, что пришло в голову. – Анн-Мари выглядит озадаченной.

– Дочь Лорен?

– Я пропела «Душка, дорогая Лорен». Что-то не так? А что это вообще за песня? Уверена, что она мне знакома. – И снова напевает: – Душка Лорен Маккей. Довольна?

– Пожалуйста, не надо… С кем ты там разговаривала?

– Не поняла? – Анн-Мари подходит к кровати Лорен, и ее серебряные украшения мерцают в тусклом свете лампы.

– Кто это был?

Анн-Мари морщит лоб, не понимая вопроса.

– Ну, та женщина, с которой ты разговаривала. За дверью.

Анн-Мари пристально смотрит на нее.

– Лорен, – говорит она полушепотом, – я ни с кем не разговаривала.

– Разговаривала.

Анн-Мари садится на край покрывала, теребя пальцами края джемпера.

– Да нет же!

– Почему бы тебе не рассказать? Я же не придумала. Видела все своими глазами.

Анн-Мари вздыхает.

– И что же ты видела?

– Девушку. Ты с ней разговаривала.

– Я?!

Лорен кивает.

– И ты знаешь, кто она такая?

Лорен колеблется.

– Кажется, да.

– Ну и кто же?

– Нет. Не знаю. Правда. Это трудно объяснить.

– Хорошо. Я выходила звать собак. С ними и разговаривала.

– Там была девушка. Или женщина…

Анн-Мари выглядывает в окно.

– Что бы ты ни видела, думаю, тебе надо немного поспать. Я напишу эсэмэску Диане и выясню, приедет она или нет. Роланд сбежал. Боже, обычно он никогда так себя не ведет.

У нее гудит телефон.

– Анн-Мари?..

– Извини, это Диана…

– Дело в том, что я видела эту женщину вчера вечером и…

– Извини, Лорен, но я думаю, что должна ответить на звонок. Мы можем поговорить об этом завтра? Постарайся немного отдохнуть. Я расскажу маме, а она расскажет твоему отцу.

«Она немного похожа на нее», – не решается произнести Лорен. Анн-Мари выключает свет и с шумом захлопывает дверь. В кромешной тьме Лорен проваливается в какой-то странный, туманный сон. Последнее, о чем она думает, – это белые свечи…

* * *

Через несколько минут – или, может быть, даже часов – Лорен слышит внизу два голоса. Она выбирается из-под одеяла в холодную комнату и прикладывает ухо к выступу между половицами. Доносится музыка, снизу слышен и третий голос, мужской, – у паренька явно ломается голос.

Тихонько выйдя к лестнице и спрятавшись за большими перилами, она, щурясь, всматривается в желтоватый коридор внизу. Она видит Диану, та живет неподалеку от них. Покачивая черными гладкими волосами, девушка держит в руке зеленую бутылку.

– Дай мне с ним поговорить! – просит она хриплым голосом.

У камина появляется Анн-Мари, облизывая большой палец. Видимо, снова делали сэндвичи с маршмеллоу. Она разговаривает с кем-то по «Фейстайму», наверняка со своим бойфрендом Рори. Кажется, он спрашивает:

– Что вы там задумали? Два девицы…

– У нас тут вечеринка, – говорит Диана. Ее веки идеально подведены, а губы накрашены темно-синей помадой. – Мы нашли кучу выпивки у ее родителей.

– Да, но мы все еще не отыскали моего пса, – говорит Анн-Мари. Она бросает телефон на потрепанную бархатную подушку. – Все время отключается. – Она поднимает голову и смотрит на Диану. – Ты, наверное, злишься.

– Да нет, расслабься, – громко отвечает Диана.

Тон ее голоса вызывает у Лорен смех, кажется, будто Диана хочет, чтобы ее слышало как можно больше ушей. Она снимает свою клетчатую рубашку, оставшись в черном кроп-топе. Камин быстро нагревает комнату, становится жарко. Лорен крадучись спускается еще на несколько ступенек. Анн-Мари смотрит куда-то в сторону.

– Выходит, тебя исключили за татуировку? – От выпитого голос Дианы меняется, становится тягучим. – Знаешь, когда я сделала себе такую штуку на руке, никто даже не взглянул на нее. На твоем месте я бы рехнулась в этой школе.

Лорен кажется, что Диана лишь притворяется удивленной, но на самом деле завидует подруге.

– Знаешь, Анн-Мари, это как получить нагоняй за то, что нечаянно пукнула!

Лорен прижимает руку ко рту, давясь от смеха. Обычно нагоняй дают младшим школьникам – за какие-нибудь мелкие провинности, – нагружая их дополнительными заданиями, в довесок к основным.

Анн-Мари краснеет.

– Были и другие причины.

– Да? Что же, например? – Диана что-то жует.

– Меня застукали с сигаретой на крыше.

Диана закатывает глаза.

– И еще сказали, что я веду себя слишком «агрессивно».

– То есть?

– Ну, с учителем. С мистером Хатчинсоном, о котором я тебе рассказывала.

– Старина Хатчи. Ну-ну…

– Да. Однажды вечером я слишком много выпила и «устроила сцену». Он сказал, что беспокоится за меня. Скорее всего, он испугался.

Диана смеется, а Анн-Мари немного расслабляется.

– Но послушай. Давай-ка поговорим о том деле, – говорит она, кладя руку на плечо Дианы. – Ну, помнишь, ты мне рассказывала в пабе?

– О чем ты, не поняла? – переспрашивает Диана – она отвлеклась и едва поднимает глаза от экрана телефона.

– Тс-с! – Анн-Мари трогает подругу за плечо. И многозначительно указывает на потолок.

Потом они недолго о чем-то шепчутся.

– Так пусть присоединяется к нам! И отец ее тоже пусть приходит, – говорит Диана, поднимая брови.

– Диана. Посмотри на меня. Я же говорю о… – Анн-Мари все еще стоит спиной к Лорен и снова что-то шепчет Диане. Лорен не может разобрать слов. – Знаешь что? Я просто не перестаю думать о том, что ты сказала. – Она снова показывает на потолок. – Похоже, она тоже ничего об этом не знает. Так что лично мне хочется все проверить. Выясним, он это или нет. Мы в долгу перед Кристиной.

– Ты ненормальная. – Диана поворачивает голову туда, где прячется Лорен.

Сердце Лорен начинает бешено колотиться, и она, съежившись, карабкается обратно по лестнице наверх. Ковер обжигает ей ладони…

– Эй, привет! – кричит Диана, и Лорен замирает, словно ящерица. – Тебе ведь уже давно пора спать, да? Давай, спускайся сюда, сделаем селфи. – Голос Дианы звучит так, как будто льется из кувшина.

Лорен робко спускается вниз, скользя босыми ногами по деревянному полу.

– Лучше идите вы сюда, снимемся для моего инстаграма.

Лорен чувствует прилив радости, когда старшие девочки обнимают ее. Она вдыхает запах нейлона, шампуня для волос и еще чего-то.

– Потрясающе. – Диана произносит это таким тоном, что Лорен трудно понять, подшучивает ли она над ними или сама ситуация ее забавляет. Всегда кажется, что она вот-вот захохочет. – Анн-Мари говорит, что ты знаешь заклинания, жжешь какие-то особые свечи и все такое?

Лорен замечает маленькое серебряное колечко у Дианы в языке.

– Вроде того, – отвечает Лорен.

– А мне можешь погадать?

– Окей, – говорит Лорен, радуясь про себя. – Садись. Вон на тот стул.

Диана смотрит на нее так, словно хочет понять, какого она роста.

– Вот. – Она берет ладонь Дианы и расправляет ее. Внутри ладонь кажется сухой, и толстые серебряные кольца трутся о маленькую ручку Лорен. Одно из колец обвивает палец Дианы, словно змея. – Почему ты смеешься? – спрашивает Лорен.

– Да просто есть хочется. Ладно тебе. Ты действительно умеешь это… гадать? – Изо рта у нее пахнет жжеными лимонами.

– Да, – отвечает Лорен. Она разглядывает ладонь Дианы. – Твоя линия сердца нечеткая, я вижу препятствия. У тебя в жизни было много трудностей. А еще ты легко влюбляешься.

Диана смотрит на Анн-Мари, потом снова на Лорен, и ее зрачки расширяются, становятся огромными, как жуки.

– И все? – ухмыляется Диана. – Я уже вроде и так все знаю.

– Ну же! – подбадривает Анн-Мари.

Лорен опускает вниз бледную руку.

– Нет, не все. Могу предсказать твое будущее.

Диана хмурит подведенные брови.

– Дай-ка мне колоду карт. Я умею читать карты, – говорит Лорен.

– То есть? Умеешь делать фокусы?

– Она, наверное, имеет в виду гадание по картам Таро, – вмешивается Анн-Мари.

Лицо Дианы меняется.

– У тебя есть карты Таро?

– Да, только дома, – отвечает Лорен. – Но я могу погадать и с помощью обычных игральных карт. У тебя есть?

– Погоди. – Анн-Мари вскакивает и проскальзывает в игровую комнату. И вскоре возвращается с потрепанной колодой карт в руке.

Лорен чувствует их предвкушение, их энергия воодушевляет ее, придает сил. Она закрывает глаза и ощущает внутри что-то еще, нечто совершенно новое. Она берет колоду карт в левую руку, переворачивает ее набок и начинает тасовать правой, переводя взгляд с Дианы на Анн-Мари и обратно.

– Окей, – говорит она. – Начнем с чего-нибудь попроще. – Одно правило из книги предсказательницы врезалось ей в память: «Карты не читают, их рассказывают». Лорен запоминает значения каждого числа, эмоции и силу каждого символа.

Краем глаза она замечает женщину в серо-белом халате, стоящую у мерцающего камина, но когда поворачивает голову, то видит лишь пляшущие тени.

– Трефы – это трефы, как в Таро, – говорит она, разделяя колоду на три части и тасуя их. – Ну, про жезлы и мечи вы знаете. Червы – это кубки. Представьте, что ваше сердце – это кубок… э-э… чувств. – Девочки жадно слушают ее. – Бубны… они блестят, как звезды, как монеты, как пентакли.

– Помню один магазинчик… Так и назывался – «Пентакль», – воодушевляется Диана. – В Инвернессе.

– Эй! – говорит Лорен, чувствуя в себе приток неведомой силы, заставляющей Диану вновь сосредоточиться. – Значит, уже три, верно? Трефы, черви, бубны. И, наконец, у нас есть пики, так? Вы колете пикой, вы рубите мечом.

– Окей, – говорит Анн-Мари, пытаясь понять.

– Ну вот, – продолжает Лорен. – Теперь придумай три вопроса.

Она пытается сосредоточиться. Странно, почему Анн-Мари и ее отец не могут вспомнить того, что так отчетливо помнит она? Ведь глаза молодой женщины были такими пронзительными, такими незабываемыми…

– Но погоди! Разве карты Таро не должны быть, например, волшебными? – спрашивает Диана.

– Нет, все нормально, честное слово. Таро – это колода карт. Старинная, из Египта. Картинки на ней были дорисованы позже.

– Да, а как насчет карты смерти и все такого? – спрашивает Диана.

– С такими я пока не умею обращаться, но это не страшно. Придумай три вопроса. – Выкладывая перед собой три перевернутые карты, она чувствует в себе то же вдохновение, что и тогда, когда садится верхом на лошадь Кирсти и, забыв обо всем, во весь опор несется по полям и холмам. – Ответ должен быть либо «да», либо «нет». Или «может быть».

Диана смотрит в потолок. Ее помада размазалась от пива.

– Хм. Ну ладно. Неужели я все-таки сдам экзамены?

– Это и есть твой вопрос? – недоумевает Анн-Мари.

– Да. А что еще спросить?

Лорен переворачивает первую карту.

– Десятка пик.

– И что это значит?

– А то, что на самом деле тебе не особо нужны экзамены, ты и так далеко пойдешь. – Она с надеждой улыбается, и Анн-Мари начинает смеяться.

– Какого черта? Ладно! Может, вскружу кому-то голову? У меня что же, появится богатый муженек, если я провалю экзамены? Выйду замуж за рок-звезду?

– Вот уже два вопроса.

– Значит, выйду ли замуж за рок-звезду? Уже не важно, мужчина это будет или женщина… Главное, чтобы был богат.

Лорен переворачивает следующую карту.

– Четверка бубен.

– Бриллианты – это ведь здорово! Например, с четырьмя бубнами у меня все сложилось бы неплохо.

– Да, это очень хорошо. Но только не зарывайся, не жадничай. Здесь именно такой смысл.

– Все будет отлично. – Диана смеется и посасывает свою самокрутку. Сейчас ей, видимо, уже нравится это шоу. В ее глазах мелькают озорные огоньки.

– Ты разбогатеешь, но, возможно, не станешь ни с кем делиться своим богатством.

– Окей, так меня вполне устраивает. Давай дальше. Придумала вопрос! Смогу ли я когда-нибудь выбраться из этой дыры?

Лорен чувствует себя повзрослевшей. Она переворачивает последнюю карту.

– Джокер.

– Ты просто издеваешься надо мной!

Анн-Мари, съежившись, чертыхается.

– У тебя-то все хорошо, ты ведь живешь в Эдинбурге. – Голос Дианы пропитан неискренностью, как будто она потешается над миром.

– Все не так уж плохо, – произносит Лорен. – Ты будешь путешествовать. Либо по-настоящему, либо во сне. Это карта из разряда «Может быть».

Диана моргает.

– О боже, просто потрясающе. Мне чертовски понравилось, Лорен! А ведь тебе всего одиннадцать лет. Господи!

– Вообще-то мне десять с половиной.

– Ну и что же, все равно. Анн-Мари, хочешь тоже узнать про свое будущее?

– Нет, я что-то устала. Пойду снова позову собаку. Лорен, а тебе и в самом деле пора в постель.

Анн-Мари удаляется, пламя в камине мерцает и гаснет, и по комнате проносится холодный сквозняк. Воздух кажется резким и колючим, как будто состоит из металлических иголок. Лорен кажется, что в комнате по-прежнему находятся три человека.

– Хей! – окликает ее Диана. – Не хочешь попробовать? – Она протягивает Лорен свою дымящуюся самокрутку зажав между большим и указательным пальцами. Она пахнет не так, как на автобусной остановке.

Лорен знает, что отец возненавидит ее за это. Затея кажется опасной, но на короткое мгновение она все-таки вдыхает грубый дым, который прожигает ей горло. Запах приятный, как от тлеющей листвы. Он тянется за ней вверх по лестнице, в спальню.

В эту ночь ей снятся какие-то непонятные и очень холодные сны. Кто-то осторожно ступает по гравию. Вытягивает шею глухарь под стеклянным куполом. Голоса и звуки расплываются, растягиваются, сливаются между собой. Кто-то громко подзывает собак. Пол в спальне покрыт галькой, и что-то белое движется к ее кровати. Она садится, и с оконного карниза срываются кружевные занавески. В комнате холодно, как в лесу перед снегопадом…

Глава 9

В музыкальной группе шесть человек; двоих Найл никогда раньше не встречал. Один пожилой, с густой седой бородой, а другой молодой и какой-то неуклюжий, с рыжими волосами, подстриженными «под кефаль». Еще одного, тощего и поджарого, в рубашке с Робом Роем, он узнал по выступлению на «Ночи Бернса». Он играл там несколько лет назад. И еще с ними Дон из скобяной лавки, невысокий опрятный мужчина. Найл наблюдает, как они поднимаются по небольшой лестнице на сцену и пожимают друг другу руки. Рыжеволосый парень одет в клетчатые брюки.

– Что это на тебе, сынок? – спрашивает старик.

– Мне кажется, брюки самое то!

– Это же кейли-бэнд «Без штанов», сынок! Ты не подумал надеть килт?

Старик хрипло смеется и начинает перебирать пальцами на аккордеоне, который можно вполне принять за продолжение его живота. Поджарый мужик и Сэнди Росс настраивают свои электроскрипки. Дон извлекает из рюкзака несколько желтых банок «Теннентс» и раздает всем присутствующим. И сам щелчком откупоривает одну, усаживаясь за барабанами. А рыжий парень делает большой глоток и берет бас-гитару.

– Тебе не рановато пить, сынок? – продолжает ворчать старик.

– Привет, Сэнди. – Поджарый мужчина не обращает внимания на рыжего мальчика, как, впрочем, и на всех остальных. – Ты сегодня в ударе. Вижу, сегодня на сцене новенькие?

Раздаются смешки.

– Не стану комментировать, – говорит Сэнди, разводя руками, и ухмыляется, открывая пиво. У него такие аккуратные брови – Найл гадает, не натирает ли он их воском.

Найл качает головой и достает гитару из футляра. Он стоит всего в нескольких шагах от остальных членов группы. Таких, как они, он мог бы встретить где угодно: в пабе или на почте. Прошел бы и не заметил. Ну, может, поздоровался бы с Сэнди Россом, который, похоже, со всеми неплохо ладит.

Над сценой нависает изъеденная молью голова оленя со стеклянными глазами. В зале полумрак, толстые стены замка украшены красными клетчатыми знаменами, которые удачно сочетаются со скатертями в соседнем помещении, где посетители уплетают кранахан.

В зал входит женщина с вином на подносе.

– Меня зовут Эйлин. Добро пожаловать. – Она оглядывается на банки с пивом. – Вижу, вы уже начали!

Гости переходят в концертный зал. Женщины облачены в платья оттенков осенней листвы. На мужчинах пиджаки и килты «Бонни Принс Чарли» и длинные носки темно-зеленого цвета.

– Леди и джентльмены, добрый вечер! – Голос Сэнди эхом отдается в микрофоне. Аудитория уже навеселе. Среди общего гоготания раздается несколько восторженных воплей в ответ.

Найл замечает Анджелу и Малкольма, которые шепчутся о чем-то с еще одной довольно пожилой парочкой. Он искренне надеется, что ему не придется разговаривать с ними. Анджела всегда к нему довольно дружелюбна, но ему все время кажется, что она относится к нему несколько высокомерно. Сэнди Росс топает по сцене. Это сигнал для вступительной композиции. Найл быстро подстраивается под нужный ритм. Он улыбается окружающим его людям, как будто они старые друзья.

Первая песня идет на ура. Найл поднимает банку пива с пола и делает большой глоток.

– Вот так-то… – кричит Сэнди. – Кейли-бэнд «Без штанов»!

Шум, гогот, волна аплодисментов. Кто-то вопит от восторга.

– Для начала мы сыграем то, что знает каждый… Га-а-ай Гор-р-р-рдонс! – Его голос звучит то громче, то тише. – Итак, леди и джентльмены, найдите себе первых партнеров на этот вечер. Кому-нибудь здесь нужно объяснять, как это танцевать? Нет? Ну и хорошо… Ну же! Не стесняйтесь!

Толпа потихоньку делится на пары, мужчины обнимают женщин за плечи, женщины берут мужчин за руки. Звучат знакомые аккорды, и пары начинают двигаться по прямоугольному залу, а стук каблуков тонет в музыке. Найл украдкой следит за Анджелой и Малкольмом, которые неуклюже шагают по залу, поворачиваясь то в одну сторону, то в другую. Потом ему надоедает это занятие, его полностью поглощают движения собственных пальцев и ритм остальных участников оркестра.

Вскоре почти все гости собираются на танцполе. Традиционные мотивы целиком захватывают его, былая скованность исчезает, и тело начинает двигаться в такт музыке. Сэнди Росс и еще один скрипач попеременно солируют, иногда на первый план выходит аккордеонист, а барабанщик усердно отбивает ритм. Им всем нужно следить, чтобы подвыпившая публика не расслаблялась и продолжала выбивать пыль из-под ног, не переводя дыхание…

Вскоре женщины уже танцуют без туфель, их волосы выбиваются из-под шиньонов и застежек, макияж размазывается. Раскрасневшиеся мужчины хлопают в ладоши или топают вдоль рядов по шесть человек и разминают уставшие руки, поворачивая своих партнерш. Найл улыбается мужчинам постарше, которые гордо поднимают свободную руку над головой, сжимая пальцы вместе. Он видит, что подростки не воспринимают танцы так же серьезно, как их взрослые родственники. Вместо того чтобы примкнуть к своим партнерам во время исполнения «Лихого белого сержанта», одна группа имитирует движения из «Ночной лихорадки», прежде чем продолжить в традиционной манере. Найл то целиком погружается в музыку и тонет в ней, то как бы выныривает из нее. Какое-то время – всего несколько мгновений – ему кажется, что он оказался где-то в совершенно другом месте.

Когда оркестр делает передышку и участники группы ставят инструменты и расходятся по сцене, Найл говорит Сэнди:

– Я мог бы так играть каждый день.

Сэнди, смеясь, качает головой:

– Да, сегодня публика что надо!

– Хотя знаешь, – оживленно продолжает Найл, – Лорен такое терпеть не может.

– Разве?

– Ну да. Нет, я не про это сборище, она еще не настолько взрослая, чтобы посещать такие мероприятия. Она ненавидит вечеринки с танцами в школе. А ведь скоро Рождество, и тут такое начнется…

– О да. Прекрасно помню.

– Ну, тебе-то переживать не о чем, за тобой девочки всегда в очередь выстраивались.

Сэнди смеется. Правда, в его смехе слышны недобрые нотки. Они стоят некоторое время и наблюдают, как вокруг все пьют и болтают. Зал хоть и большой, но от такой толпы здесь быстро становится душно, и узкие окна замка запотевают. К ним присоединяется старик из оркестра.

– Я только что рассказывал Сэнди о своей дочери. Она терпеть не может танцевать с мальчиками. И не могу сказать, что виню ее в этом.

Старик тяжело кашляет.

– Ну, все скоро изменится! Хотя да, я помню. Это ужасно, вся эта возня. Если тебя выбрали последним, это же ужас. А еще я всегда спускал рукава до самых запястий, чтобы девочки хватались за ткань, а не за мою руку.

Он смеется вместе с Сэнди. Еще один мужчина, тот, что в рубашке с Робом Роем, подходит к сцене с банками пива под мышкой. Найл берет одну из них. Фляжка с виски лежит у него в заднем кармане. Ее он приберег на потом.

– Да, – вздыхает Найл, – девчонки в школе дразнят друг друга и спорят о том, кто с кем будет танцевать, ну и все такое. Она на этом зацикливается.

Если бы только это…

– Ну, – удовлетворенно говорит Сэнди, – ты только погляди на эту кучу народа. Мы объехали весь Кейтнесс, пересекли Сазерленд и замечательно провели время. Я мог бы многое тебе рассказать. После этой ночки надо устроить небольшой перерыв. А Лорен твоя однажды точно прочувствует, что такое настоящие танцы, так ведь?

В разговор вмешивается старик:

– Это напомнило мне об одной встрече. Однажды я познакомился… – Найл едва сдерживается, чтобы не вставить «с мамой Кристины», – …с Лилит, несколько раз она приезжала сюда, очень давно. Мне было так больно узнать, что она… Ну, ты понимаешь. В прошлом году. Очень жаль. Надеюсь, ты держишься, приятель.

Найл пожимает плечами. Похороны напомнили ему, что за старая сука была его теща…

– Да. Все нормально. Спасибо. – Он берет гитару, видя, что музыканты потихоньку возвращаются на сцену, а гости – на танцпол. Один из желающих повеселиться подходит к самой сцене: он в килте, а в носки вместо традиционного скин ду[3] у него вставлена зубная щетка. Толпа веселится от души.

В дальнем конце зала он замечает какую-то женщину, с волосами того же цвета, что и у Кристины. Он почти не видит ее лица. Вообще, когда он пьян, то в голове крутятся разные мысли и образы. Как они там появляются, он понятия не имеет, однако порой они сильно портят ему настроение. Перебирая струны, он представляет себе Кристину, впервые приехавшую в его город из Эдинбурга. Он увидел, как она покупает пачку овсянки у местного бакалейщика. И сразу обратил внимание на характерный акцент жительницы западного побережья. Лето тогда выдалось солнечным, но довольно прохладным. А Кристина оказалась достаточно закаленной, поскольку на ней был лишь зеленый топ на тонких бретельках. Его внимание привлекла кельтская лента, набитая на верхней части ее бледной руки. К тому времени у него и самого появилась свежая татуировка – замысловатый крест на левой лопатке. Ее темно-русые волосы были выкрашены хной и заплетены в сложную косу. Дома она любила заплетать две косички. Тогда он нарочно звал ее Минни Минкс[4]. Ему почему-то нравилось, что ее раздражает такое прозвище.

Найл продолжает пить весь остаток вечера. Перед заключительным танцем он нетвердой походкой направляется в дальний конец зала, но все равно не может отыскать ту женщину. Чувствуя себя неловко, он по извилистому коридору направляется в роскошный гостевой туалет, чтобы отлить и заодно покончить с остатками виски в своей фляжке.

Прислонившись к пустой кабинке, он вспоминает, что, когда встретил Кристину в бакалейной лавке в Страт-Хорне, на ней были длинная черная юбка и ожерелье с пурпурным камнем, но эти детали вполне могли стать плодом его воображения. Он тихо поздоровался с ней, когда она собралась уходить. Она повернулась, и тогда он понял, как она красива. И как удивительно молода! На вид ей было всего лет восемнадцать. Она подозрительно взглянула на него. Ее голова едва доставала ему до плеча. Он заметил, что стоит слишком близко, и отступил…

Покачав головой, Найл моет руки. Когда он пробирается обратно, то снова вытягивает шею в сторону заднего ряда кресел, но они пусты. Около сотни гостей выстроились в ряд, мужчины и женщины становятся лицом друг к другу. Найл все еще чувствует, что с ним творится что-то странное, но все равно забирается на сцену, чтобы продолжить игру с остальными участниками группы. Когда толпа начинает кружиться в танце, боль опутывает его голову, словно паутина. Он тайком озирается. Некоторые танцуют довольно небрежно, то и дело натыкаясь на соседние пары и едва не валясь с ног. Многие виснут на своих партнершах или вообще запрокидывают голову назад, путая движения. Найл чувствует, что ему нехорошо. Вот группа из гостей помоложе что-то вопит во весь голос, вот кто-то размахивает бутылкой. Молодой человек с вьющимися волосами притягивает партнершу к себе поближе, пытаясь выдержать ее пристальный взгляд. Девушка оглядывается через плечо и выскальзывает из его объятий, как того требует танец, чтобы покружиться с другим мужчиной. Потом они должны снова поменяться партнершами.

Найл чувствует, что затекли руки. Он вновь замечает ту же фигуру в дальнем конце комнаты. Женщина сидит в кресле у двери и наблюдает за происходящим, но он не может толком разглядеть ее в толпе. На затылке собирается холодный пот. Он тут же принимает решение сосредоточиться на игре. Ему не хочется ударить лицом в грязь и подвести остальных музыкантов. Однако в животе у него все бурлит и клокочет…

Тут на него снова накатывают воспоминания. Только на этот раз какие-то очень странные. Ванна, залитая кровью. Пятна крови в раковине. Зубы… Он пытается вспомнить: может, подрался с кем-то? Получил сотрясение… Тошнота усиливается. Он помнит, как мыл чьи-то волосы в ванной. Женские длинные волосы, почти полностью закрывающие лицо… Кровь в ванне. Зубы в раковине.

Он перестает играть. Сэнди озадаченно поглядывает на него – впрочем, как и остальные. Он пытается продолжать и не сбиться с ритма. Когда последняя песня подходит к концу, он снова уходит со сцены. Он расталкивает танцующих, направляясь к ближайшему туалету. Потом оглядывается и, прищурившись, замечает в глубине зала Катриону. Неужели она протанцевала всю ночь? Вряд ли, скорее всего, зашла, чтобы посмотреть на оркестр и послушать музыку. Найл протискивается в туалетную кабинку, и его тошнит в раковину. Он набирает полный рот воды из крана, сплевывает, затем вытирает лицо рукавом. Потом снова проталкивается к выходу, в последний раз оглядывая главный зал. Только что прозвучал последний аккорд, и танцоры валятся с ног от усталости. Он направляется к задней двери и глубоко вдыхает холодный воздух. Видит звезды – чистые твердые точки света на темном небе – и начинает чувствовать себя немного лучше. Чья-то тяжелая рука хлопает его по плечу. Малкольм.

– Как себя чувствует наш герой?

– Я в полном порядке.

– Отлично отыграли сегодня. Мы с Анджелой получили истинное удовольствие, просто фантастика!

– Рад слышать! – кивает Найл.

– Кстати, Лорен тебя предупредила? Она сейчас гостит у нас. Ей у нас нравится.

– О, разве? Она мне ничего не сказала. – У него стиснуты зубы. В голове немного прояснилось. Он в последний раз попросил Анн-Мари посидеть с его дочерью! Впервые за вечер он достает из кармана телефон и пытается как-то скрыть свою неловкость. – Нет, вру, вроде говорила. Она только-только начала пользоваться мобильником, который я ей подарил.

Нет, он не даст Анджеле взять над ним верх…

– Ну, тогда есть смысл отвезти тебя домой. А твою машину заберем потом, утром.

Улыбаясь, они поворачиваются, чтобы направиться в холл.

– Да нет, вообще-то я в порядке.

– Но нам бы очень хотелось…

– Говорю же, со мной все в порядке.

Малкольм отдергивает руку от плеча Найла, как будто дотронулся до раскаленной плиты. Гости расходятся, а служащие замка убирают бокалы со столов и расставляют вокруг них стулья с бархатными спинками. Эйлин задувает белые свечи в нишах.

– Найл, уже ведь почти три часа, и я вынужден настаивать. Анджела готова, как говорится, взять удар на себя и сесть за руль. Да, кстати, тебя ждут.

Сэнди жестом указывает ему на сцену, и Найл подходит. Он почти забыл, что кое-что заработал за этот вечер. Свой гонорар он получает в белом конверте, в уголке которого нацарапано «60 фунтов».

– Ну, дружище, – говорит Сэнди, – даже не знаю, как тебя благодарить.

– Твое здоровье! – Найл поднимает свою недопитую банку пива. – Тебе спасибо.

Хотя сумма в конверте меньше, чем он ожидал.

– У тебя там все в порядке? – спрашивает Сэнди.

– Да.

– Чего так быстро ушел? Приспичило?

– Да, знаешь, не очень хорошо себя почувствовал.

– Ладно, не беда. Ну, порадуй свою Лорен.

– Что ты имеешь в виду? – Найл закидывает чехол с гитарой за спину.

– Ну, сделай ей что-нибудь приятное. Разве Лорен этого не заслуживает?

– Ей ведь всего десять лет.

– Да, конечно. Ну, к примеру, на днях я водил свою племянницу в клуб «Уолсин Уотерс». Ей очень понравилось.

– Ах да. Ты, кажется, говорил… Но знаешь, мне бы сначала по счетам заплатить…

– Мне просто пришло это в голову. Ты, конечно, делай как знаешь. – Сэнди смотрит на фляжку, торчащую из кармана рубашки Найла.

Найл кладет руку на плечо Сэнди и, не мигая, смотрит в его серые глаза.

– Нет, по сути, ты прав. Я не самый лучший отец.

Сэнди улыбается, закатив глаза в потолок.

– Найл, я этого не говорил.

Найл поворачивается, отстраняясь от него. Мимо проносится какая-то женщина. Он слишком поздно понимает, что это Катриона.

– Да ладно. Мне ведь лучше знать…

Сэнди тянет его к себе за руку и шепчет на ухо:

– Не надо на себя наговаривать. Но перед девочкой ты и в самом деле в долгу, Найл.

Звук его собственного имени почему-то вызывает у него раздражение.

– Ладно, мне пора отваливать, приятель…

Он рад, что Катриона и другие молодые женщины уже ушли и не видят его в таком состоянии.

– Спасибо, что оказал мне услугу, – с важным видом заявляет Сэнди. – Ну, надеюсь, ты благополучно доберешься домой? Я посажу тебя в машину вместе с Малкольмом Уокером.

* * *

В детской Лорен слышит звук, который медленно просачивается в ее сон: тяжелый шорох шин по гравию. Затем внизу раздается мягкий голос Анджелы и ее отца, более громкий и менее сдержанный. Малкольм что-то спрашивает, а отец отвечает, слышен грохот шагов по лестнице. Дверь детской открывается, он заходит и поднимает ее на руки.

– Ты спи, дочь. – Он говорит огрубевшим от алкоголя голосом. – Спи. – Пошатываясь, он выносит ее вниз через заднюю дверь, где запах старой мебели постепенно исчезает и они вместе окунаются в свежесть ночного воздуха. Он шепчет: – Ни о чем не беспокойся. Не надо.

В машине воняет какой-то химией, скорее всего, пятновыводителем… машина движется очень мягко. Лорен приоткрывает глаза и видит какой-то свет. Машина останавливается, и они снова оказываются снаружи. С глухим стуком открывается дверь. Отец что-то хрипло шепчет ей на ухо. Анджела тоже что-то бормочет, но очень тихо. И ничего не разобрать. Когда Найл несет ее в дом и поднимает по лестнице, Лорен нащупывает отцовскую непромокаемую куртку… Запах ее старых одеял. Ее охватывает чувство разочарования. Она слышит, как отец хлопает дверью, собираясь выйти из дома. Какой-то неприятный запах. Она подходит к окну, чтобы проветрить комнату. На улице жуткий холод. Она видит Найла, который сидит внизу, на парапете. С кончика торчащей во рту сигареты падает тлеющее пятнышко…

* * *

Перед самым рассветом Лорен спит очень беспокойно. Где-то рядом с окном спальни хлопает крыльями какая-то птица. Она стискивает в кулаке уголок шерстяного одеяла. Ее куколки-утешительницы уже мирно спят под подушкой. Каждой она доверила вопрос, каждой рассказала о своих тревогах. Она вспоминает о девочках в раздевалке и о том, что они кое-что знают о ее матери. О собаке, которая нашла человеческую ногу. Чья это была нога? О женщине из леса. Мамы ее одноклассниц тоже знали ее мать, знали что-то, чего не знает она. Она пытается ухватиться за какую-то деталь, уловить намек в том, что слышала от окружающих. Неужели мама бросила папу? Неужели она сбежала, потому что устала от отца, от его музыки, его выпивки? Иногда, когда ей бывает одиноко, она жалеет о том, что мать не забрала ее с собой. Она представляет маму в спортивном ретроавтомобиле или с бокалом коктейля на вечеринке, устроенной в ее честь, где-нибудь в городе.

Она снова слышит громкое хлопанье крыльев, но когда выглядывает в окно, то не видит ничего, кроме ночного неба. Луна такая же большая и белая, как пустая обеденная тарелка. В саду она наблюдает за крупными птицами, рассевшимися на заборе. Она узнает силуэты канюков, белых сипух, грачей. На лужайке мелькают фигурки животных: куницы и горностаи кругами гоняются друг за другом по траве. Слева она замечает навострившую уши лисицу. Потом из кустов появляется еще одна, и Лорен застывает у окна, наблюдая за происходящим.

Она видела, как дети поглядывают на нее в школе, как многие сторонятся ее. О вечеринках по случаю чьего-нибудь дня рождения она узнает лишь на следующий день. Она чувствует, как на детской площадке о ней постоянно распускают слухи, которые, как эсэмэски, моментально передаются из уст в уста. Однажды ее спросили, не водятся ли в ее доме привидения. И правда ли, что ее отец сидел в тюрьме…

* * *

Проснувшись, Найл еще несколько минут пытается вспомнить, где находится. В комнате сыро. И по-ноябрьски темно. Он видит, как по узорчатой ткани занавесок пробегает белый лучик света. Слышен звук большой машины. Может, снегоочиститель или трейлер. В этом году холоднее, чем обычно. В комнату проникает мягкий свет уличного фонаря, горят ярко-зеленые цифры будильника. Он поворачивается и видит рядом смутные очертания. Кто-то лежит рядом под пуховым одеялом. Он различает изгиб руки, застывшей в серой дымке. Прищурившись, он видит копну волос на подушке. Доносится слабый спокойный аромат, знакомый запах. Жимолость. Длинные-предлинные волосы, до которых хочется дотронуться. Он протягивает руку, но нащупывает лишь ткань наволочки. Найл садится и шарит в темноте, но не находит ничего, кроме постельного белья. Он вытягивает ноги на свободную половину кровати.

Кто-то целует его в шею. Чьи-то холодные руки тянутся сзади и закрывают ему глаза. Тонкие мягкие пальцы. Холод металлического кольца на веке. Еще один поцелуй, теплое дыхание, волосы щекочут кожу. Задний край футболки ползет вверх, и по спине прокатывается холодок. Он замирает. Еще несколько поцелуев в спину, уже скользкую от пота. Она целует его татуировки! Рука движется вдоль его позвоночника и опускается все ниже…

Он пытается повернуться, но чьи-то руки толкают его обратно на кровать. Над ним нависает едва различимый силуэт, длинные волосы касаются его. Это ее запах! Он точно знает. Когда Найл поворачивается набок, ее дыхание щекочет его шею и плечо. Он чувствует, как ее обнаженное тело прижимается к нему. Затем тело отстраняется. Он резко поворачивается и отбрасывает одеяло на пол. Разглаживая руками простыню, он опускается на колени и прижимается головой к матрасу. Он плачет.

На дороге снова мелькают огни автомобильных фар…

Глава 10

Когда утром Найл приходит к дому Катрионы, то под старым камнем у стены сада не находит, как обычно, запасного ключа. Он переворачивает камень, острые края которого со временем сточились. Внизу совершенно пусто, лишь влажная почва и несколько розовых дождевых червей, ползают муравьи. Он проходит к двери, заметив, что трава вокруг камня примята, и звонит в дверь.

Подождав несколько минут, он решает написать Катрионе эсэмэску, но, когда только начинает набирать сообщение, она открывает ему дверь.

– Привет, Найл, – хрипло говорит Катриона. На ней серый вафельный халат, а волосы зачесаны назад и собраны в хвост. – Я сегодня неважно себя чувствую. – Обхватив себя руками, она поворачивается обратно к лестнице.

– Не выспались после вечеринки? – бормочет он.

– Вы про что? У меня весь нос заложен.

– Просто хотел спросить, – спохватывается он, – не поухаживать ли за вами, может быть, нужна помощь?

– Нет, спасибо, я в полном порядке.

– Я настаиваю, вид у вас неважнецкий, – мягко говорит он, надеясь, что она услышит заботу в его голосе. Ей действительно не помешало бы согреться, выпить чая с перечной мятой, которую она обожает. – Вы уверены?

Ущипнув себя за переносицу, она кивает. Глаза у нее опухли, губы потрескались, но она по-прежнему прекрасна. Найл помнит, как она наблюдала за их выступлением на сцене, и втайне надеется, что она больше не считает его неотесанным работягой и не обратила внимания, когда он неожиданно удалился со сцены.

Когда она со скрипом поднимается по лестнице, Найл остается на кухне один. Он на мгновение замирает среди чистых белых стен и полированного хрома. От прошлого визита на душе остался неприятный осадок. Нужно как-то объясниться. Он уже все заранее обдумал. Найл осторожно наполняет эмалированный чайник водой и находит нужный шкафчик с кружками, которые вынимает и осторожно, как только может, ставит на блестящую стойку.

Взяв одну кружку, он окликает Катриону из коридора. Стены здесь по-прежнему голые, на них нет ни картин, ни фотографий – ничего. Некоторое время он размышляет о том, что она могла бы на них развесить, – скорее старые фотографии или карты, но только не картины. Занимаясь ремонтом домов и квартир, он начал немного разбираться в таких вещах. Сквозь витражную дверную панель пробивается солнечный свет. Это необычное изделие из стекла, которое, по-видимому, относится к 1905 году, когда и был построен фермерский дом.

Во второй раз он зовет Катриону по имени, но, не получив ответа, медленно поднимается по лестнице, постоянно прислушиваясь. На лестнице солнца больше, чем в коридоре. Он останавливается, видит перед собой пять дверей и снова прислушивается. За одной из них раздается шорох, он стучит и осторожно открывает дверь спальни. Сквозь желтую занавеску тускло светит солнце.

Катриона крепко спит, слегка приоткрыв рот. Найл смотрит на свои тяжелые рабочие ботинки, серые от пыли и краски, – он стоит на светлом ковре. Затем Найл тихонько подходит к кровати с латунной спинкой и ставит мятный чай в новой белой кружке на тумбочку рядом с желтыми тюльпанами. На пустой подушке двуспальной кровати покоится тонкий мобильный телефон. В углу покрывала лежит планшет, на экране которого мелькают кадры какой-то мелодрамы. Тело Катрионы, свернувшейся калачиком под одеялом, выглядит каким-то маленьким и совсем детским. Он стоит и смотрит, как поднимается и опускается ее грудь. Она в футболке без лифчика. В углу стоит акустическая гитара, а у большого зеркального шкафа валяется пара красивых туфель с блестящими каблуками.

Он слышит шорох, и Катриона поворачивает к нему голову. На ее лице отражаются паника и страх.

– Найл…

– Нет-нет, не волнуйтесь, – шепчет он, направляясь к выходу. – Я просто хотел извиниться. Дело в том, что…

Она делает глубокий вдох.

– Я хотел сказать…

– Пожалуйста. Прошу вас, оставьте меня в покое. – Ее голос звучит отстраненно и жестко. Какое-то мгновение они молча смотрят друг на друга.

– Надеюсь, чай вам понравится, – уходя, бормочет он себе под нос.

Глава 11

На следующий день, возвращаясь от Катрионы к себе домой, Найл вспоминает свой разговор с Сэнди. Конечно, он понимает, что его дочь Лорен заслуживает большего. Особенно теперь, когда он узнал, что, оказывается, в школе у нее не все гладко.

– Ловкач, – тихо бормочет он, качая головой.

Он понятия не имел, что у Сэнди есть племянница, но теперь представил себе их счастливую семейную поездку. От размышлений его отвлекает красота окружающего пейзажа. Он с восхищением разглядывает рыжевато-коричневые леса, простирающиеся вдаль на много миль по обеим сторонам дороги. Он сбрасывает скорость, глядя на замшелую мозаику холмов, на петляющую среди них и сверкающую серебром речушку, на стадо пасущихся оленей и огненно-оранжевый папоротник. В такие редкие минуты он чувствует блаженство.

Он едет вниз по склону холма, чувство восхищения постепенно покидает его, и он вновь становится обычным человеком. Взрослым мужчиной, у которого есть дочь. Он не часто задумывается, как ему на самом деле повезло, что у него дочь. Хотя одна мысль ему все-таки неприятна, и он всегда гонит ее прочь. Мысль о том, что однажды Лорен его бросит, уедет куда-нибудь. Он хочет как-то порадовать ее. Например, что-нибудь приготовить. Испечь огромный мясной пирог. Наподобие любимых пирогов Отчаянного Дэна[5], с двумя торчащими из теста рогами.

Вернувшись домой, Найл прислоняется к столешнице у духовки и вспоминает, как Кристина выпекала в ней разные вкусности. Этот дом он унаследовал от своего бездетного дяди, который скончался от сердечного приступа. А ее родственники с западного побережья помогли обставить дом, они постоянно присылали ей подарки. Она была избалованна и привыкла к тому, что ей во всем потакают, что ей так много сходит с рук. Поэтому она была так самоуверенна и отчасти поэтому так сильно нравилась ему.

Он с нежностью вспоминает первый день, который они провели вместе после встречи в бакалейной лавке. Как она взяла его мозолистую руку в свою и провела своими маленькими пальчиками по его сухой ладони. Потом, не моргая, посмотрела ему прямо в глаза и сказала, что он пережил тяжелую жизненную травму, но хорошо справляется со своими эмоциями. Тогда они впервые прикоснулись друг к другу. Он рассмеялся, накрыл ее руку своей ладонью и посмотрел в ее голубые глаза.

– Неправда, – сказал он и поцеловал ее.

С ее родными он не общается. Когда в июне прошлого года скончалась мать Кристины, Лилит, они лишь обменялись с ними несколькими электронными письмами. Каждый декабрь от них приходила рождественская открытка для Лорен, но не для него. Ему всегда хотелось как-нибудь отвезти Лорен навестить бабушку, но он так и не смог выбраться. Он твердил себе, что ему мешает работа, а потом… потом было уже слишком поздно. В глубине души его раздирали странные подозрения, не дававшие спать по ночам.

Встав на самодельный стул-шейкер, он берет с кухонного шкафа толстую книгу рецептов под названием «Пир на весь мир!». Потом достает свой изрядно потрепанный блокнот с разграфленной бумагой и, закусив губу, переписывает список ингредиентов.

* * *

Супермаркет «Ко-Оп» находится в двадцати трех милях от его деревни, в городке Дутак. Лорен обожает ездить туда вместе за продуктами, и Найл испытывает угрызения совести, потому что в этот раз отправился в Дутак один, без дочери…

Есть нечто особенное в этом изобилии, в аккуратно выложенных овощах и ярко освещенных проходах между стеллажами с журналами, чистящими средствами, туалетными принадлежностями и прочими вещами. В запахе выпечки. Лорен обожает кафе супермаркета или скорее столовую: стулья, прикрепленные к столам; желтое свечение из металлического сервировочного люка; пар от перегретого мяса и завитки датских булочек, умиротворяющий аромат кофе. По субботам в середине зимы отец и дочь сидят там с дымящимися напитками, любуясь снегом за окном.

Однако сегодня Найлу почему-то здесь не нравится. Свет слишком яркий, он невольно вспоминает, что утром так и не принял душ. Найл пытается разглядеть себя в зеркале рядом со стойкой молочных продуктов, но там видна лишь часть его нечесаной бороды. Он идет к стеллажу с журналами. Пошарив большими потрескавшимися ладонями на нижней полке, он вытаскивает экземпляр журнала «Пони» с приклеенным спереди розовым целлофановым пакетом. Ручки корзины кажутся слишком тонкими, и проволока впивается ему в ладони, когда он проходит мимо огромной витрины с коробками фейерверков. Он берет лук, муку, сидр, но забывает о травах и специях. Впрочем, не страшно. Может быть, он наберет что-нибудь у себя в саду. Он вспоминает о тесте и спрашивает подростка-продавщицу Кейли, где можно найти нужные ингредиенты. Задумавшись, девушка хлопает глазами и предлагает купить что-нибудь в отделе охлажденных полуфабрикатов.

Попутно он еще берет растворимый кофе, дешевые кукурузные хлопья, обезжиренное молоко, бобы, яблоки для Лорен, которая любит их, как и ее мать. В очереди перед ним семья придирчиво изучает у кассы стойку с фейерверками.

Возвращаясь через Дутак, он останавливается у хозяйственного магазинчика, доверху заваленного различными инструментами и материалами. Здесь всегда пахнет мелом и ржавчиной. Протискиваясь между жестянками с краской, горшками с растениями и электродрелями, он покупает герметик, гвозди и наждачную бумагу, твердо решив починить протекающую крышу…

* * *

Дома он вываливает все на кухонный стол и, не снимая куртки, молча плюхается на диван. Так он сидит несколько мгновений, собираясь с духом.

Потом, вскочив и хлопнув в ладоши, он распахивает раздвижную панорамную дверь в сад. Вскарабкавшись по поросшим мхом бетонным ступеням, он направляется по тропинке к кустам за домом. Здесь он держит небольшой огородик, на который то и дело совершают набеги лисы и зайцы.

Между кустарником и забором он опускается на четвереньки и нащупывает потертый деревянный ящик. Он кубовидный, около двух футов в длину и восьми – в ширину. В сидячем положении у Найла начинают болеть коленные суставы, а тугие ботинки врезаются в лодыжки. Руки у него почти такие же шершавые, как и сам ящик, потемневший от водорослей. Дверная доска этого самодельного ящика закрыта. Он с трудом вытаскивает его, переворачивает, открывает раздвижную дверку и вглядывается в темноту.

Он опускает руку вниз примерно на два фута, пока его пальцы не нащупывают мех животного. Он тут же хватает кролика за длинные бархатные уши и вытаскивает наружу. Зверек отчаянно дергает задними лапами, но Найл, быстро ухватив его за мягкую шею другой рукой, резко дергает голову животного назад, прежде чем тот успевает его укусить. Он чувствует, как хрустит шея и тело кролика становится мягким. Он проверяет влажные глаза на наличие миксоматоза[6], затем берет его за задние лапы и вытягивает свисающее тело вниз, прежде чем уложить на садовую дорожку.

Выдавив мочу, он достает из кармана нож и делает неглубокий надрез на груди животного, стараясь не повредить гладкую белую кожу, под которой находятся кишки. Просовывая грубые пальцы под коричневый мех, он делает прямой надрез вдоль живота, отделяя шкурку. Живое всего несколько мгновений назад, тело кролика все еще гибкое и податливое. Сдирать с него шкурку легко, так же как толстые обои со стен.

Найл вскрывает внутренности зверька, вырезает скользкие черные кишки, затем почки. Все это он позже отдаст Джеймсону. Отрезав голову и лапы, он швыряет их в поле, на корм лисам и канюкам.

Маленькое красное тельце он относит на кухню, не спеша ополаскивает и разделывает, оставляя мясо для пирога, которое предстоит тушить и запекать в духовке.

Потом он снова опускается на диван передохнуть. Часы тикают, с потолка капает вода. Чувствуя подступающую усталость, он слушает на автоответчике сообщение от Катрионы. Опять что-то про плитку и обои. Ее ровный голос окутывает его, словно морская пена. Он не знает, сколько времени понадобится, чтобы исправить протечку в доме. Вероятно, придется залезть на крышу и проверить вентиляционные отверстия и швы. Ничего, это пока подождет. Чтобы как-то заглушить звуки капающей воды, он включает трек из «Айрон Мейден» на своем стареньком магнитофоне. Выложив продукты из пакетов, он принимается в такт музыке нарезать морковь. И мысленно усмехается. По сути, ничего особенного – кулинария не так уж сильно отличается от столярного дела…

Плывут облака, наступает полдень, яркие лучи солнца проникают в кухонное окно, выхватывая пылинки, падая на разные предметы и высвечивая их изъяны. Одни нужно заменить, другие – починить. Через час интенсивной работы свет тускнеет, и дом кажется еще более пустынным. Найл смотрит на темную духовку. За матовой стеклянной дверцей есть лампочка, которая давно не светится. Все руки не доходят заменить ее…

* * *

Когда Лорен выходит из автобуса, на улице уже начинает темнеть, а воздух резкий и влажный. Билли уехал три дня назад. Сегодня Ночь костров[7], и, двигаясь вдоль замшелой каменной стены по дороге к своему дому, она чувствует запах горящих листьев и сухих веток. Мимо с двумя крошечными собачками на поводках проходит Вейри. Лорен приветствует ее, морщась от громкого тявканья.

– А-а, ты, значит, уже из школы? – спрашивает Вейри.

– Да, – кивает Лорен.

Поднимается ветер, и от холода у нее слезятся глаза. Вейри кашляет, и Лорен вдруг начинает думать, что соседка совсем сдает и может скоро умереть…

– В наши-то времена не было никаких школьных автобусов, – говорит Вейри, высунув скрюченный палец из рукава своего длинного пальто. – Приходилось ехать на велосипеде мимо вон того леса, спускаться вниз по склону. И в дождь, и в снег. Да, такие вот дела. А вам, детишкам, повезло, никаких забот.

– Неужели? – спрашивает Лорен.

– А как же, конечно! Автобус пустили здесь около тридцати лет назад. Да… Холодновато нынче для ноября. Думаю, скоро уже выпадет снег. Ну, пока, береги себя.

С этими словами она продолжает путь вниз по дороге в своих туго зашнурованных башмаках.

– Вейри?

Та оборачивается. Собаки замирают как вкопанные.

– Хотела кое-что сказать. Анн-Мари уже вернулась.

– Да, я видела, она приходит и уходит. – Вейри хмурится, закрываясь от сильного ветра, и отворачивается, чтобы продолжить путь.

– Она говорит, что вы знали мою маму. Что были ее подругой. – Лорен приходится повысить голос, перекрывая шелест деревьев и кустов.

Вейри смотрит на нее и улыбается.

– Ну да, знала. И до сих пор знаю.

– Что?..

– Она была необычной, особенной девушкой. – Вейри облизывает морщинистые губы. – Не знаю, что тебе там наговорил отец, но такие люди никогда так просто не уходят. Думаю, ты сама скоро все поймешь.

От ветра листья у их ног кружатся оранжевым вихрем. Затылок Лорен уже чешется от колючего шарфа…

– Погляди-ка вон на ту птицу, на канюка. – Вейри указывает на дорогу. Птица сидит на столбе, вцепившись в него острыми желтыми когтями. – Она наблюдает за тобой. – Голос Вейри становится хриплым. – Вот и твоя мама тоже будет следить за тобой. Совсем как та птичка. Они очень привязываются к своим местам. Твоя мама мудра, как и они. Возможно, они не выглядят мудрыми, но, поверь, так и есть. И еще эта птица умеет помогать людям.

– Разве канюки помогают людям? – недоумевает Лорен. – Как вы стали подругами?

– Когда они прилетают сюда, это своего рода знак. Предупреждение о том, что ждет впереди. И, по правде говоря… – Теперь, когда Вейри немного разговорилась, она, видимо, перестала замечать пронизывающий ноябрьский холод. – Так вот, мы с твоей матерью сначала не ладили. Мне тогда показалось, что она… не в себе. Какая-то дикая, необузданная. Так оно и было. Дикая. Никаких родных у нее поблизости не было, они все родом откуда-то из других мест, дальше на север, к западному побережью.

– Знаю, – кивает Лорен.

– Но я видела, что она понимает кое-какие вещи. В конце концов я и сама потом убедилась.

– О чем это вы?

– Ну, разные старинные традиции, обряды и тому подобное. – Вейри замолкает и бросает взгляд вперед, на дорогу. – На удачу, на счастье. Моя бабушка тоже этим когда-то занималась. Ну, может, конечно, это все суеверия. – Она поглядывает на своих собачек, которые уже настойчиво тянут за поводки. Потом Вейри переходит на шепот: – Знаешь, твоя мама и сейчас это делает. Я все еще разговариваю с ней.

Отшатнувшись, Лорен смотрит на длинную дорогу, ведущую к дому.

– Как это?

Несмотря на страх, ее все-таки распирает любопытство. Нащупав рукоятку из оленьего рога в кармане куртки, она крепко сжимает ее…

– Как, спрашиваешь? Она… приходит. Является во сне, например. И по вечерам я тоже ее видела. Особенно в последнее время. Ты, наверное, тоже ее видишь. – Заметив недоверие в глазах Лорен, она продолжает: – Кристину я хорошо знаю. Это не просто так. Она предупреждает о том, что назревает беда, что нас ждут неприятности. Но большинство ведь толком не помнит, что видели ее, не так ли? Большинство просто не хотят этого признать, вот что я тебе скажу! У них наступает шок, который проходит, и потом они выбрасывают все воспоминания из головы. Но, судя по выражению твоего лица, ты действительно с ней видишься. Да-да, я права! По какой-то причине она решила вернуться. Наверное, чтобы защитить тебя. Уберечь. Так же как и он. – Она жестом указывает на канюка. – Так что ты видишь именно свою маму. И, конечно же, помнишь ее.

Это уже слишком. Лорен поворачивается и бежит к дому, кроссовки шлепают по разбитому тротуару, а ветер сметает слезы с ее замерзшего лица. Старая женушка. Она снова слышит голос отца в своей голове. Чокнутая. Уже смеркается. Мимо проезжает лесовоз, нагруженный доверху покачивающимися бревнами. На них даже смотреть страшно – кажется, вот-вот рухнут на дорогу… Она прибавляет шаг. Черные кроссовки «Кларкс» пронзительно скрипят от бега. Они уже порядком износились. Она давно раздумывала над тем, не попросить ли отца купить ей новую пару.

Вот она уже почти добралась до дома, и сквозь кусты виден свет на кухне.

Она предупреждает о том, что назревает беда.

Как только Лорен поворачивает ручку задней двери, Джеймсон тут же подает голос и заливается радостным лаем.

– Джеймсон, – зовет она, потом громче: – Джеймсон.

Где-то в глубине дома слышны звуки гитары. Она бежит наверх и слышит, как ее зовет отец. На лестнице заметно прохладнее, она сбрасывает кроссовки. У нее странные носки, один желтый в полоску, а другой розовый камуфляжный. Все ее носки, похоже, лишены своих пар и живут отдельной жизнью. Примерно так же она представляет себя и своего отца: два одиноких носка, принадлежащих к разным парам. Иногда Найл не замечает, что у нее закончилась чистая одежда. Мэйзи, щеголяющая в своих идеальных ботинках «Челси», тайком шепчет другим детям, что Лорен вообще не моется. Ей невыносимо было бы рассказать отцу, что за глаза ее даже называют ведьмой…

Лорен швыряет сумку и куртку в спальню. Темнота немного успокаивает ее. Она нащупывает мягкий халат, чтобы накинуть его прямо поверх школьной формы и как-то скоротать остаток дня. Внизу все тихо.

Она тихонько пробирается в отцовскую комнату и, опустившись вниз, скользит под кровать. На полу толстый слой пыли. В такие моменты она представляет себя автомехаником, ремонтирующим грузовик. В темноте ее халат похож на темно-синий комбинезон, на верхнем кармане которого вышито ее имя. Под кроватью она пытается нащупать знакомую пластиковую коробочку – мамину косметичку. Но ее нет на обычном месте. Ей не дает покоя непреодолимое желание накрасить губы помадой матери. В помаде она чувствует себя будто бы защищенной…

Пыль щекочет ноздри, она выскальзывает из-под кровати и начинает чихать. Потом заново осматривает кровать. В комнате слишком темно, поэтому она достает из шкафа в прихожей черный фонарик с прорезиненной ручкой. Он сильно выручает ее, когда вдруг отключают свет.

Снова заглянув под кровать, она замечает косметичку. У самой стены. Когда она пытается снова забраться под кровать, фонарик выскальзывает и катится по полу. Посветив фонариком, она обнаруживает под кроватью пару мусорных мешков, в них грязная отцовская обувь и спортивные штаны. Она вытаскивает потрепанную коробку из-под обуви, а в ней – целый ворох бумаг: счета за электричество, банковские выписки. Ее отец сошел бы с ума, если бы узнал, что она роется в его вещах…

Когда она пытается повернуться, луч фонарика падает на спинку кровати. Деревянные рейки прямо над косметичкой помечены крошечными рисунками. Присмотревшись, она видит идеальной формы звездочки, линии и круглые символы. Лорен проводит пальцем по шероховатой поверхности одной из реек. Она не может понять, нанесены ли символы чернилами или выжжены на дереве…

Лорен толкает косметичку, и та выныривает из-под кровати с противоположного края. Она перелезает через потрепанный матрас. Торопливо открывает блестящий замочек на пластиковой коробке. Ей нужна красная помада, которая лежит в верхнем ящичке, – та, которой она красила губы на Хеллоуин, – но ее почему-то нет на месте. Вместо нее лежит гладкий черный камень в форме крошечного обелиска. Она роется дальше и обнаруживает разные камни: флюорит, розовый кварц, лабрадорит. В конце концов губную помаду она все-таки находит, но только она другого цвета, бледно-розовая в золотисто-розовом футляре, а не темно-красная, которой Лорен красилась на Хеллоуин. Она выбирает маленькую палетку серебряных теней для век и красит их вокруг глаз, становясь похожей на девушку из будущего. Она притворяется, что может читать мысли…

Снизу доносятся звуки рок-музыки семидесятых годов. Спустившись, она видит, что стол уже накрыт. Лорен задергивает за собой бархатную занавеску в прихожей, но Джеймсон, шмыгая носом, проскальзывает внутрь и садится под стул. Ему обычно такое не разрешается, но Лорен не хочет прогонять собаку.

– Почти готово, – кричит отец из кухни.

Она приоткрывает окно перегородки и шмыгает носом.

– А что у нас сегодня?

– Пирог.

– Сегодня что, разве какой-то особенный день?

Она гадает, не пьян ли он, как в то лето, когда в четыре часа утра ему взбрело в голову испечь блинчики.

– Да нет, не волнуйся! – отзывается Найл.

Пританцовывая, она бросается назад в главную комнату. Она чувствует запах чего-то кислого, но это явно не отцовская стряпня. Запах такой же, как и в тот вечер, когда к ней приходила Анн-Мари. Она продолжает танцевать. Пахнет протухшим мясом, застрявшей в стене дохлой мышью, чем-то похожим. Через пару минут она понимает, что отец с зардевшимся лицом наблюдает за ее танцем из-за кухонной перегородки.

– Знаешь, – говорит он, – мне нужно показать, как это делается. Думаю, ты бы быстро научилась.

– Нет, не смогу!

Найл исчезает, и Лорен слышит доносящийся из кухни звон тарелок и столовых приборов. Она перестает танцевать. Внезапный сквозняк приносит в комнату морозный воздух с улицы, который неприятно щиплет ее кожу. Правда, огонь в очаге не гаснет, а наоборот, набирает силу. Из-под занавески, словно набегающий на берег прилив, тянутся причудливые тени. На секунду ей кажется, что она видит тень человека за занавеской, но затем та исчезает.

Лорен вздрагивает и зажигает остаток свечи в осколке резного оленьего рога. Она слышит, как под шум на кухне в подсобке методично капает вода…

Найл торжественно вносит в комнату гигантский пирог, на коричневых краях которого пузырится пропитка.

– Вот и мы! Прямо как у Отчаянного Дэна, правда? Но это кролик, а не говядина. – Он поднимает брови, глядя на горящую свечу. – Захотела придать немного антуража, малыш? – В свете свечей каждое движение Лорен и ее отца проецируется на стену, и со стороны кажется, будто это какая-то театральная пантомима. Кислый запах усиливается, и Лорен хмурится, не понимая, чувствует ли ее отец то же самое.

Она морщит нос и с помощью кистей рук изображает на стене тени животных: кролика, собаку, птицу… Ее крылья заканчиваются огромными перьями, похожими на растопыренные пальцы.

– Ах да! Я ведь забыл приготовить гарнир, овощи или что-то в этом духе, – говорит Найл.

– Ничего страшного. А что это за запах?

– Какой еще запах? Твои пальцы похожи на перья! – говорит он, указывая на тень на стене. – Ну вот. Сколько тебе положить?

– Не важно. Сколько положишь. – Лорен прожевывает кусок мяса. – Папа?

– Да?

Она проглатывает, и мясо застревает в горле.

– Действительно вкусно.

Если бы еще не странный запах…

– Спасибо, любовь моя. – Он засовывает салфетку за воротник и задумчиво откусывает кусочек. – И в самом деле недурно!

– Джеймсону тоже наверняка захочется.

– Ну, всем хочется! – Он разводит руками.

Раздвижные двери напротив стола теперь превратились в черный прямоугольник. В комнате необычно сыро. Найл улыбается и качает головой.

– Ну что, много уроков задали на завтра?

Она собирается съесть еще один кусок пирога, но отцовский вопрос останавливает ее.

– Папа… ты сейчас говоришь совсем как наша учительница.

– Ну я же могу иногда быть серьезным. – Он поглядывает вниз, на тарелку с собственной стряпней.

В этот момент раздается негромкий стук в дверь. Лорен съеживается и шепчет:

– Папа…

Запах просто невыносим. Их головы разом поворачиваются к раздвижным дверям. Из темноты появляется худое лицо и заглядывает внутрь. Лорен вскрикивает от ужаса, откидываясь на спинку стула. Фигура приближается к ним из темноты, и вскоре они видят женщину в халате. К горлу Лорен подкатывает комок, ее начинает тошнить. Найл прикладывает палец к губам и медленно встает из-за стола. Женщина делает шаг назад, у нее пустое, ничего не выражающее лицо. Лорен отчаянно держится за край своего стула.

– Папа? – испуганно шепчет она. – Не открывай!

Прежде чем она успевает ему помешать, Найл осторожно поворачивает ключ в двери, прикладывая палец к губам:

– Тс-с-с…

Женщина протягивает вперед руки и берет его лицо в свои тонкие ладони. Он смотрит на нее сверху вниз с таким же любопытством, как и тогда, на дороге.

Она поднимает голову, ее огромные глаза устремлены на Лорен. У Лорен закрадывается тревожная мысль о том, что, может быть, незнакомка чем-то больна. Рот ее приоткрыт, кожа плотно обтягивает череп. Из сада за домом тянет ледяной сквозняк. Женщина садится за освещенный свечами стол, и Лорен ошарашенно смотрит на отца, который закрывает дверь. Когда она пытается что-то сказать, Джеймсон поднимает вой. Потом, вбежав в комнату, начинает лаять, снова выбегает и мчится по лестнице наверх.

Найл удаляется на кухню, женщина следует за ним. Лорен остается сидеть на месте, боясь оглянуться, и вскоре до нее доносится тихое бормотание. Отец достает большую белую тарелку, сверкающий нож и вилку. Женщина снова садится, и он ставит перед ней тарелку. Лорен вскакивает со стула, кровь стучит у нее в ушах. В комнате становится еще темнее.

Женщина протягивает ей руку, но Лорен пятится к двери.

– Папа? Что тут происходит?!

Найл гладит женщину по волосам. Несмотря на затопленный камин, в комнате стало очень холодно.

– Мне очень жаль. Прости меня. – Он разговаривает с ней, с этой женщиной, а не с Лорен, а потом целует в пересохшие губы, одновременно перебирая руками ее растрепанные волосы.

Лорен кажется, что она медленно оседает на ковер, но потом понимает, что это столы и стулья поднимаются вверх, парят над землей…

Девочка выбегает из комнаты на верхнюю площадку лестницы и садится там, пытаясь перевести дух, вспоминая недавние слова Вейри. Когда она наконец открывает дверь спальни, то видит женщину, сидящую на аккуратно застеленной кровати.

Женщина поворачивает голову набок и улыбается. Во рту у нее не хватает нескольких зубов…

В комнате становится теплее, и Лорен уже не так страшно. Женщина похлопывает по одеялу рядом с собой, и Лорен садится. Края комнаты кажутся нечеткими. Она чувствует тепло слез на веках, когда утыкается лицом в халат женщины. Он полупрозрачный, и это хорошо видно сейчас, когда они рядом. От ее тела исходит мягкий свет…

Женщина гладит Лорен по волосам, и девочка сворачивается калачиком. От нее чем-то пахнет. Но это не какой-то неприятный запах, нет. Наоборот, хорошо знакомый. Так, по ее представлениям, может пахнуть луна или цветок, который распускается только зимой. Женщина показывает ей серебряное кольцо на пальце. На нем выгравированы две руки, которые держат сердечко с короной. Затем она снимает его, кладет в ладонь и протягивает ей. Вдали слышны какие-то хлопки или взрывы…

Лорен надевает кольцо на палец, но оно соскальзывает. Она обессиленно откидывается на подушку. Женщина надевает кольцо на большой палец Лорен и осторожно сжимает свой кулачок. Лорен чувствует, как ее тело становится тяжелым и неповоротливым. На нее накатывает усталость. Женщина затягивает какую-то нежную, но знакомую песню. Лорен снова ложится на постель и кладет голову на подушку. Прекратив петь, женщина накрывает Лорен одеялом. Уже засыпая, девочка видит, что она смотрит на нее сверху вниз в тусклом свете, и замечает, что глаза у странной незнакомки такого же цвета, как и у нее…

Глава 12

После того как Лорен ушла в школу, Найл отправляется в рабочий сарай, прихватив с собой бутерброд с сыром и небольшой кувшин молока. Прозрачные хлопья мокрого снега прилипают к затянутому паутиной окну. Он включает обогреватель на полную мощность и несколько часов шкурит и лакирует шкафы. Мебель предназначена для другой местной жительницы, пожилой вдовы, которая живет на ферме у побережья. Смена работы для него – хорошая возможность не умереть со скуки. Около трех часов дня мокрый снег прекращается и вдали раздается птичий крик. Найл встает во весь рост, заморгав, словно очнувшись ото сна, вдыхая воздух вместе с древесной пылью. Он продолжает лакировать панели, напряженно прислушиваясь, но кругом тихо. Дверь сарая со скрипом открывается.

– Эй!

Входит Кирсти, мать Билли. Она тяжело дышит – видимо, шла сюда быстрым шагом или даже бежала. На ее лице нет обычного макияжа, а рыжие волосы совершенно растрепаны.

– Все в порядке? Как выходные? Извини, проторчал здесь все утро. Садись. Только осторожнее: топор! – Он указывает на новенькое дубовое кресло, которое только что сделал.

– Ух ты, какая красота! – Кирсти с некоторым облегчением смотрит на него. – О да, выходные прошли отлично, – говорит она. – Прекрасно. Очень мило. В последнее время мы с Крейгом не ладили… Этот уик-энд на самом деле был задуман прежде всего для Билли и Льюиса, но, знаешь, он и нам дал возможность провести немного времени вместе. Думаю, нам всем было это нужно. Однако вот кормежка была просто ужасной. Впрочем, не важно. Я тут кое-что принесла твоей Лорен. – Найл замечает в ее руке яркий пластиковый пакет. – Мы… мы вернулись вчера поздно вечером. Поезда от Манчестера до Инвернесса идут с задержками. Добрались до дома только около трех ночи, представляешь? А Билли сегодня утром уже был в школе, сам знаешь. Сегодня ему не довелось выспаться.

Ему жаль ее, она выглядит немного изможденной.

– Хочешь чаю?

– Да, пожалуйста. Спасибо, – отвечает Кирсти.

– У меня здесь есть полный комплект. – Он указывает на поцарапанный чайник в углу и пачку чая рядом с кувшином молока.

– Мне без сахара, спасибо. Ну а ты-то как поживаешь? – спрашивает Кирсти, слушая бульканье закипающего чайника.

– Прекрасно.

– Уверен?

– Конечно, конечно. – Он откидывается на спинку верстака.

– Похоже, пока нас не было, здесь творились какие-то странные вещи. Тебе не показалось?

Найл немного ерзает.

– Что ты имеешь в виду?

– Просто я встретила Анджелу. Ну вообще-то она как раз шла ко мне, когда я выводила лошадь погулять.

– Угу. – Он начинает заваривать чай.

– И… она выглядела несколько потрясенной. Говорит, что у нее дома чертовщина какая-то творится… Ну, что-то совсем странное.

– Ты о чем?

– Она мне показала. Наверное… похоже на то, что была буря. Разве не помнишь? Ведь была же буря? А мы крепко спали, так крепко, что весь остальной мир как будто перестал существовать. Так вот, вокруг их дома образовался круг… прямо идеальный круг из всяких камней, веток, обломков. Притом довольно крупных.

– Серьезно? Не слышал я никакой бури.

– Но буря-то была. Сам знаешь ведь, что, когда отлив, на берегу остается полоска из водорослей и все такое? Обломки… То же самое произошло и с кругом у их дома…

– Морские водоросли вокруг дома?

– Листья, палки и камни. Вокруг дома. Без водорослей.

Найл отхлебывает из горячей кружки и хмурится.

– В общем, сам черт не разберет, – бормочет Кирсти скорее самой себе, чем Найлу.

Он прикладывает правую руку к груди и задумчиво засовывает левую в правую подмышку.

– Ну и что там было? Может, просто кто-то пошутил?

– Нет… ну, на шутку не похоже, этот круг камней… выглядит слишком естественно. Мне стало любопытно. Я изучила землю внутри круга… Земля была выжжена…

– Выжжена?..

– Ну да, как будто это огромное кострище. Сама ходила и видела. Выглядело очень странно.

– Может, там пронеслась буря или подул сильный ветер… Хотя прошлой ночью не помню ничего такого.

– Я… не знаю. Честно говоря, сама ничего не слышала.

– Что же со всем этим делать? – Он почесывает за ухом и проводит рукой по своим длинным волосам.

– Кажется, они собирались позвонить в полицию.

– В полицию… но зачем?

Она складывает руки на столе.

– Думаю, кто-то вломился к ним в дом.

– Да ну?

– В общем, она ничего не помнит, но, по-видимому, Анн-Мари слышала какой-то шум, даже грохот, – сказала она.

– Что-то было разбито?

– Тарелки, блюдца, – отвечает она. – Внизу. Когда они уже были в постели. Вот так. Наутро Анн-Мари все рассказала. Шум они тоже слышали, но не придали значения. И еще, судя по всему, были крики.

– Крики… – Он смотрит на нее снизу вверх. – А тарелки были разбиты?

– Да, но звон слышала только Анн-Мари. Может быть, ее родители изрядно выпили на ночь. – Она смеется, в ее глазах мелькает надежда. Потом ее лицо снова становится серьезным. – Анн-Мари показалось, что кто-то проник в ее комнату. Было темно, но она говорит, что слышала, как кто-то тащит ее стол к двери.

– Что?..

– Да-да, представь какой ужас! Когда она проснулась, ее письменный стол стоял возле двери. А в комнате царил беспорядок. Ну, по крайней мере со слов Анджелы.

– Как это – беспорядок?

– Ну, она не особо вдавалась в подробности.

– Анн-Мари. Смахивает на лунатизм. Или напилась сдуру. Сколько ей сейчас? – Он снова откидывается назад.

– Найл. Не думаю я, что в этом дело. Остается только гадать.

Найл залпом выпивает половину своего чая. Кирсти задумывается.

– Подростки и в самом деле не знают меры в выпивке, – говорит она.

– Может, в этом все и дело.

– Как-то наблюдала за ними на автобусной остановке в городе. Кстати, про город: еще кое-что стряслось прошлой ночью. Дом Сэнди, кажется, подожгли. Слышал что-нибудь об этом?

– Кирсти. Ты просто вынуждаешь меня… – Он замолкает, вспомнив о камнях в комнате Лорен. Он нерешительно придвигает к ней стул, откидывая ногой переплетенные провода.

– Нет-нет, ты послушай! Говорили, что кто-то видел дым, идущий из его дома или сада. Много дыма.

– Неужели его праздничный костер?.. – нерешительно произносит Найл.

– По-моему, все началось именно с костра, но потом что-то случилось и огонь охватил весь нижний этаж. Одно из окон черное как смоль. А может быть, это дверь. – Кирсти смотрит в свою кружку и проводит пальцем по керамике, кусая сухую кожу на нижней губе. – Не знаю, связано ли это как-то с взломом или чем-то еще у Анджелы, но нам всем нужно стать немного осмотрительнее. Уокеры уже подумывают о том, чтобы установить в доме новую сигнализацию.

– Неужели все так плохо? – Он колеблется. – Пожар у Сэнди… выглядит так, будто он совсем голову потерял. Костры – штука опасная. У меня в прошлом месяце тоже был случай: загорелся мусор, да так полыхнуло, что того и гляди могло закончиться бедой. Ты тоже будь повнимательнее. А странный круг вокруг дома Анджелы… это могли быть подростки, они вечно откалывают какие-нибудь шуточки. Ну или буря, как ты говоришь. Ветер.

– Полагаешь? – Она смотрит на него снизу вверх.

– Ты разве не видела здесь подростков? – спрашивает он.

– Нет… ну, из местных подростков рядом живет только Диана. И она не поступила бы так с Анн-Мари, правда? Они дружат с детства.

– Закадычные подруги…

– Но ведь дом такой большой, и кто знает, кого она – ну то есть Анн-Мари – пригласила в гости, так ведь?

Некоторое время они сидят в полумраке, погрузившись в свои мысли.

– Она всегда была хорошей девочкой, – говорит Кирсти.

Иногда он замечает, как она на него смотрит. Бросает робкий косой взгляд, как воробушек…

– Верно. Думаю, всему есть простое объяснение. – Найл пытается вспомнить, замечал ли он что-то подозрительное и хоть как-то относящееся к делу, но в голове совершенно пусто…

– Во всяком случае, мне это показалось странным. И, думаю, Анджела поступила правильно, что позвонила в полицию.

– Хм, – говорит Найл, допивая остатки чая из кружки. – Она одна из тех, кто всегда все правильно делает. Анджела.

– Что, что?

– Да ничего. Пока ей не взбредет в голову, чтобы я пришел и что-нибудь у нее починил, все нормально…

Кирсти трет глаза и ерзает на стуле.

– Ну ладно. Теперь мне спокойнее. Только что были в Париже… там все по-другому. Полиция, оружие… буквально на каждом шагу. – Она скрещивает ноги и подпирает подбородок одной рукой. – Теперь вот прихожу к тебе поболтать, как на собрание матушек. – Она вздыхает, и его лицо на мгновение смягчается. – Крейг сегодня рано отправился на работу, – продолжает она. – Значит, сам ты не видел здесь ничего странного?

– Эта Анджела… – говорит он, качая головой и вспоминая ее странный голос на другом конце провода. – У нее в голове столько всякого вертится…

* * *

В школьном автобусе Лорен не может найти себе свободного места. Дождь хлещет по крыше, а обогреватель работает на полную мощность. Она тащит громоздкий коллаж праздничного костра, сделанный из красного целлофана и коричневого войлока, приклеенного к толстому куску картона. Она надеется, что отцу понравится.

Вдруг она замечает сразу два пустых места. Это странно, ведь остальная часть автобуса битком забита школьниками. Когда она пробирается к окошку, с потолка на нее падает капля и стекает по ее шее. Она убирает свое творение подальше от воды, прислоняя к запотевшему стеклу.

Двери автобуса с шумом распахиваются, и в проходе появляется мальчик, Каллум Макколл.

– Эй, Каллум, – кричит Мэйзи за несколько кресел от него, – ты займи мое место, а я пересяду к Лорен.

Лорен замирает, но потом многозначительно кивает мальчику, чтобы тот подошел и сел рядом с ней, не обращая внимания на Мэйзи.

– Не надо, – не унимается Мэйзи, снова обращаясь к Каллуму. – Ты и так ей нравишься. – Мэйзи подбегает к Лорен и с грохотом плюхается на сиденье вместе со своим тяжелым диснеевским рюкзаком. – Эй, Лорен! Как поживаешь? – Притворная искренность в голосе Мэйзи едва различима, но все-таки есть. – Как у тебя дела, подруга?

– Чего тебе? – спрашивает у нее Лорен.

– Ты уж прости, Лорен, но это как-то грубо! – Мэйзи издевательски хихикает и искоса поглядывает на воображаемую аудиторию.

Лорен угрюмо складывает руки на груди и отворачивается к окошку, в котором уныло проплывают деревья и дома. Но на громкие возгласы Мэйзи трудно не обращать внимания…

– О боже, Лорен? – Она издает сдавленный крик. – У тебя что же… маленький конфуз?

Лорен медленно оглядывается и видит, что Мэйзи указывает на большое влажное пятно на краю ее сиденья, прямо под участком проржавевшей крыши автобуса, заклеенным липкой лентой.

– Надо же! – снова восклицает Мэйзи. А потом еще громче, вставая и обращаясь к остальным школьникам: – О боже, наша бедняжка Лорен обмочилась!

По автобусу прокатываются смешки. Некоторые начинают вытягивать шеи, как будто Лорен – какое-то диковинное животное. У выхода из автобуса она видит Дженни, которая наблюдает за суматохой. Лорен чувствует, как горят щеки, и подтягивает колени к подбородку. Разозлившись, она вначале пытается что-то объяснить, но ее слова заглушает поднявшийся шум. Она ищет глазами красную шерстяную шапочку Билли. «Нарочно отвернулся», – мелькает у нее в голове. А Мэйзи толкает ее в плечо:

– Ты просто отвратительна… Вот.

Она хватает Лорен за волосы на затылке и пытается прижать лицом к влажному, шершавому краю сиденья. Но Лорен вырывается и головой сильно бьет Мэйзи в плечо. Снова слышны злорадные возгласы, на этот раз от пары мальчиков впереди. Лорен чувствует себя загнанным зверем и с тоской вспоминает о своем перочинном ноже, спрятанном в спальне. Она резко отстраняется и задевает ногой коллаж, смяв открытку и целлофан. Мэйзи пригибает ниже голову Лорен и тянет к лужице протекающей воды. Грязные капли стекают по шее Лорен, и она уже чувствует запах затхлой воды.

Автобус подпрыгивает на ухабе, и к горлу подкатывает тошнота. Затем кто-то оттаскивает Мэйзи в сторону, и в руке Лорен остается небольшой клочок волос.

– Эй! Эй! – Хриплый голос.

Лорен узнает долговязую фигуру Дианы, ее черные, спадающие набок волосы. Ее одежда всегда выглядит немного заношенной. Диана отшвыривает Мэйзи к спинке сиденья, крепко придавливая ее плечо рукой.

– Вот что, Мэйзи, – шипит она ей в лицо, – прекрати свои средневековые замашки.

– Отвали, – отмахивается Мэйзи, потирая плечо и ерзая на сиденье.

Не взглянув на Лорен, Диана отворачивается. А Мэйзи всю оставшуюся часть ухабистого пути молчит, злобно поглядывая на проносящиеся мимо поля…

Глава 13

В субботу днем Сэнди заезжает к Найлу, чтобы забрать компактную бетономешалку. Найл не был у него уже несколько недель, а то, может, и месяцев. Сэнди проживает в отдельном коттедже, ближе к городу, и сказал Найлу, что решил соорудить пристройку к своему дому.

Лорен сидит в кресле с завороженным видом. Так обычно смотрят на пляшущие языки пламени или падающие снежинки…

– Привет, – говорит Сэнди. – Гляди-ка, что это у тебя?.. – Он протягивает руку за ухо Лорен, и между его пальцами неожиданно возникает пятифунтовая банкнота.

Найл качает головой и бормочет:

– Послушай, Сэнди…

Он вспоминает их последний разговор на выступлении и хочет запихнуть пятерку ему прямо в глотку. Лорен одаривает отца своей самой вежливой улыбкой. У нее он забрать деньги не сможет…

– Спасибо, Сэнди.

– Все в порядке, не за что. Ну и как тебе та скрипка?

Найл чешет в затылке. Что за человек этот Сэнди! Всегда такой загорелый… тут поневоле задумаешься, не посещает ли он солярий… И волосы у него под стать имени, песочного цвета. А в углу гостиной даже стоит скамья для жима лежа.

– Говорят, у вас дома вчера вечером был пожар?

– Пожар?

– Ну да. Прошлой ночью. Горел нижний этаж.

Сэнди широко улыбается.

– Ты, видно, меня разыгрываешь. Боже, нет, конечно! Зачем ты морочишь мне голову? Вот как, оказывается, работает наша фабрика слухов! Если не веришь, посмотри сам. Как видишь, в угольки я еще не превратился.

Лорен хихикает.

– Позже я собираюсь устроить фейерверк, но… Погоди-ка, дай вспомнить. Да, кто-то устраивал в этой деревушке фейерверк, а потом как раз и случился пожар. Несколько парней в пабе говорили о каком-то костре, но постой! Это ведь было еще на прошлой неделе. Поговаривали, что все произошло в доме Алана Мэкки. – Он качает головой и поднимает брови. – В любом случае еще раз спасибо тебе за помощь в тот вечер, приятель. – Он поднимает сумку, в которой звенят бутылки. – Вот, купил нам с тобой пива.

– О, отлично. – Найл пытается говорить искренне; Лорен, щелкая серебристыми замочками, открывает футляр со скрипкой.

– Да, дела группы продвигаются неплохо. Похоже, нас ждет большое будущее. Представь только, мы становимся знаменитыми!

– Неужели? – Найл открывает бутылку «Джокера».

– Знаешь, шотландская Би-би-си готовит концерт фолк-музыки в Хайленде, и ходят слухи, что меня даже могут пригласить на интервью!

– Что ж, лучше и не придумаешь!

Сэнди широко улыбается своими неестественно белыми зубами.

– Ха! Держим кулачки, чтоб не сглазить. А нам, как ни крути, необходимо помещение для репетиций. Кстати, ты хоть иногда видишь этого Алана Мэкки?

– Ну да, он ведь живет чуть дальше по дороге. – Найл опускается на диван и делает большой глоток из бутылки, а Лорен тем временем отрабатывает движения пальцев на грифе скрипки.

– Тогда приглядывай за ним, ладно? У меня возникло какое-то странное чувство. – Он понижает голос. – Я видел, как он приставал к Диане прошлым вечером. В «Черной лошади». В его возрасте вообще-то следовало вести себя приличнее…

– Но для меня он не иначе как мистер Мэкки. Еще со школы.

– Да, понимаю. Для девчонок он просто преподаватель. У нас он тоже вел уроки физкультуры.

– Да ты что! Серьезно?

– Говорю же тебе, – он косится в сторону Лорен, – смотри в оба…

Глава 14

В воскресенье утром долго не светает. Лорен свешивается с кровати и тянется за перочинным ножом. Она все еще чувствует пальцы молодой женщины в своих волосах, ощущает ее холодные ладони… Бесконечные раздумья о том, что все это значит, вихрем кружатся у нее в голове и не дают покоя. Может быть, странная женщина появится снова… Возможно, это значит, что ее мать уже никогда не вернется. Лорен открывает нож: сверкает тонкое лезвие. Она пристально вглядывается в свое отражение в лезвии, затем складывает его обратно.

Наконец светает. В воздухе висит дымка. В саду за домом, в орешнике, поет малиновка. За окном кружатся снежинки, а на кремовой стене отражается едва заметная радуга. Когда Лорен раздвигает шторы, мир становится белым и наступает тишина…

На прикроватной тумбочке аккуратно разложены куклы-утешительницы. Из сада доносится жужжание отцовской бензопилы. Вообще, она научилась распознавать по звуку различные инструменты, которые он использует в своей работе: циркулярную пилу, триммер для живой изгороди, газонокосилку, шлифовальную машину.

Одеваясь, она достает из пенала синюю шариковую ручку и, стоя перед гардеробным зеркалом, рисует на правой стороне живота. Получается непонятное существо со множеством щупалец. Она пытается закончить его, но, глядя в отражение, рисовать все-таки трудно…

До обеда Лорен гуляет по засыпанному снегом лесу, ее старые синие джоггеры раздуваются над резиновыми сапогами. Скоро из церкви вернется Билли. На снег она не обращает никакого внимания. Она слушает крики птиц и ищет взглядом малиновок среди засыпанных снегом ветвей. Потом до нее доносится карканье вороны, и, расчищая дорожку вокруг хижины, она напевает себе под нос песенку «Про сапоги». Камни куда-то исчезли, от них остались лишь вмятины на земле. Интересно, камни – дело рук Мэйзи? Может быть, конечно, но даже для нее эта проделка слишком изощренна. Лорен кусает потрескавшиеся губы. Наверное, отец все-таки что-то от нее скрывает. Но и он бы не стал сюда приходить. Куртка у Лорен теплая, но холодный воздух все равно пробирает до костей, щиплет ее щеки. Она смотрит на голубое, чистое небо, но уверена, что вот-вот снова пойдет снег… Рядом с Джеймсоном ей намного спокойнее. А пес, словно чувствуя это, никуда далеко не отбегает. Уткнув нос в землю, он пробирается по тропинкам, которые она расчищает в зарослях папоротника.

* * *

Когда появляется Билли, солнце уже почти садится. Он снова хочет играть в войнушку. Лорен, почувствовав облегчение, соглашается поучаствовать, но только если он даст ей рацию.

– Хочу себе такую собаку, как Джеймсон, – говорит Билли. Он немного запыхался на холоде, и его нос покраснел. – И вообще мне кажется, что он любит меня больше, чем тебя. Разве не так, Джеймсон? Видишь? Я ему нравлюсь.

– Не придумывай! – хмыкнув, отвечает Лорен. Спорить с Билли почти всегда весело.

– А вот и нравлюсь!

– Ну не так же, как я! Меня он все равно любит больше. Джеймсон, ко мне!

Пес поднимает голову, затем снова принимается деловито обнюхивать землю.

– Ну же, Джеймсон. Дай лапу!

Лорен протягивает вперед руку:

– Хочу, чтобы Джеймсон стал выставочной собакой. Мы сможем тогда ездить на разные конкурсы. Может, даже на «Британский талант».

– Армейские собаки – это тебе не какие-нибудь псы для выставок.

– Но ведь он вовсе не армейский пес, – качает головой Лорен.

Снег заглушает остальные звуки в лесу. В новой игре Билли – уже генерал, который приказывает Лорен выполнить специальное разведывательное задание и попутно учит стрелять из пистолета.

– Я и так умею обращаться с пистолетом. У моего папы есть настоящий, – говорит Лорен. – Он мне показывал.

– Да ты что! – Билли закатывает глаза.

– Вот представь себе!

– В следующий раз принеси его, интересно ведь!

– Ну может быть, не знаю, – говорит Лорен, обращаясь скорее к деревьям, чем к Билли. На ощупь костяшки ее пальцев напоминают осколки льда. В сгущающихся сумерках она замечает вдали, на ветке, еще одного канюка. – Мне нравится снег, – говорит она. – Кругом такая тишина.

Снег вселяет в нее надежду… Билли ломает большую ветку и ничего не слышит.

– В Париже было не так холодно. Мы здорово провели время.

– Ты когда-нибудь перестанешь носить эту шляпу? – спрашивает она, указывая на его бейсболку футбольного клуба «Абердин». Она помнит, что два года назад ее подарил ему дядя. – Готова поспорить: ты так ее любишь, что, наверное, даже спишь в ней.

Она пытается стащить бейсболку с его головы, но Билли отталкивает ее, мягко, но решительно.

– Ты ведь не болельщица «Абердина», – произносит он, слегка улыбаясь. – Так что не трогай.

– Как скажешь, дружище, – говорит она, зная, что это его разозлит, и уходит, чтобы собрать побольше веток и укрепить ими стены их хижины. Они почти никогда не заходят внутрь, не сидят там, но Билли как-то предложил – летом, естественно – разбить там палатку на ночь. И вдоволь наиграться.

Джеймсон между тем усердно роется в земле, как будто наткнулся на норку крота. Когда Лорен подходит ближе, в воздухе мелькает что-то маленькое и твердое, сверкая в отблеске вечернего солнца. Она видит, как предмет падает в кучу листьев, присыпанных снегом и похожих на замороженные бисквиты. Она ворошит их веткой. В этой части леса обычно нет птиц. Снег здесь нетронутый и напоминает сахарные холмики, на которых встречаются редкие вереницы оленьих следов.

Лорен чувствует, как холод сквозь сапоги проникает в ее носки. Пошарив еще немного, она натыкается на тусклый кусочек металла: серебряное кольцо. Подняв его, она видит, что кольцо имеет форму рук, которые держат сердце. Она пытается отдышаться на холоде… Лес, Билли и весь остальной мир мгновенно исчезают. Она крепко сжимает кольцо в кулаке, как будто это единственное, что у нее осталось на свете…

– Мама. Мамочка…

Глаза наполняются горячими слезами, ноги становятся ватными, и она опускается на колени. Она больше не понимает разницы между реальностью и наваждением. И все же пальцы явственно чувствуют холод скользкого металла. Она разжимает их. Кольцо все еще там. Она вытирает глаза и щеки перчаткой, вытягивает руку на морозный воздух и надевает кольцо на большой палец.

Подозвав Джеймсона, она срезает путь.

Солнце клонится к закату, рация надрывается от помех, а вскоре в динамике раздается голос Билли:

– Лорен. Лорен. Куда ты пропала?

Она видит приближающийся силуэт Билли. В небе висят тяжелые облака, сквозь черные кроны деревьев видны звезды, напоминающие большие блестящие камни на дне реки.

С заходом солнца похолодало, и Лорен ежится, обнимая себя обеими руками.

– Уже стемнело. Пошли, – говорит Билли. – Мне еще домашнюю работу делать.

Ей не дает покоя мысль о завтрашних уроках. Они собирают разбросанные вокруг предметы: пластмассовый бинокль, самодельную катапульту, ржавый чайник, кусок веревки – и относят в хижину. Потом долго спорят, стоит ли забрать домой пакет с бурбунским печеньем, украденный из кладовки в доме Билли. И наконец принимают решение оставить его в консервной банке, наполовину зарыв ее в мерзлую землю.

Обратно в Клаванмор они возвращаются по петляющей тропинке, заросшей заснеженными папоротниками. Ей нравится, когда Билли шагает рядом в своей абердинской шапочке и болтает про войнушку. Он как симпатичный старший брат, о котором она всегда мечтала. Лорен перекатывает серебряное кольцо в кармане между указательным и большим пальцами. Лес окутывает сумрак, и белый снег постепенно становится темно-серым, затем все вокруг погружается в черноту ночи…

Глава 15

Найл затирает последний шов и отступает назад.

– На сегодня, видимо, все, – говорит он.

Катриона его не слышит. С тех пор как он в последний раз был у нее на ферме, все вроде бы вернулось на круги своя. Наверное, она его простила. Он сует руку в карман куртки, достает свою фляжку и делает глоток. Потом выходит в темный коридор, переступая через только что уложенную плитку, на кухню, откуда доносится запах готовящейся пищи. Прекрасный дом, и ему нравится в какой-то мере – пусть и ненадолго – быть его частью. Он шагает в открытую дверь. И видит Катриону – в черных легинсах и просторной рубашке. Она стоит босиком на полу, устеленном терракотовой плиткой.

– Смотри не простудись, – тихо говорит он.

На лице Катрионы мелькает замешательство, затем она натянуто улыбается.

– О, теперь мне намного лучше…

У нее до сих пор заложен нос.

На стеклянной разделочной доске лежит пара форелей. Она берет одну из них и просовывает длинный тонкий нож под левым плавником, делая глубокий разрез по направлению к голове. Ее пышные волосы стянуты сзади лентой в горошек, а короткие ногти накрашены вишнево-красным лаком. Из серебристого магнитофона доносятся звуки незнакомого, но очень классного гитарного риффа. Катриона переворачивает рыбу и начинает резать с другой стороны.

Найл откашливается, а она вздрагивает.

– Найл, извини, я сегодня немного нервничаю.

Ей не следует извиняться. Он понимает, что сам дал маху.

– Все в порядке, – говорит он.

– А как там пол?

– Отлично. – Он неуверенно улыбается.

Она оборачивается и теперь смотрит на него уже привычным, спокойным взглядом.

– Ладно, спасибо. – Она начинает осторожно отделять голову от рыбы и потом бросает ее в полиэтиленовый пакет, висящий на ручке ящика.

– Из местного улова? – Он пытается казаться добродушным, дружелюбным, но удивляется, почему это дается с таким трудом…

– А? – Она снова поворачивается к нему с обезглавленной рыбой в руке. – О да. Поймала в одном из дальних озер. – Она пожимает плечами, ее пухлые губы растягиваются в улыбке.

– Ты что же, увлеклась рыбалкой? – спрашивает Найл.

Она смущенно смеется и отворачивается, чтобы очистить рыбу от чешуи. Руки у нее гладкие и… такие молодые. На кухне пахнет маслом и лимоном. Он подходит ближе. Так близко, что чувствует ее дыхание. Катриона начинает разделывать рыбу.

– Ну ладно, на сегодня я закончил, – произносит он свою привычную фразу.

Интересно, что она предпочла бы выпить? Как бы ему хотелось спросить ее об этом… Ей требуется пара секунд, чтобы осознать, что́ он только что сказал и как близко сейчас стоит. Ее тело напрягается.

– Большое спасибо, Найл, очень тебе благодарна. – Нож царапает позвоночник рыбы, когда она делит ее на две половинки.

Он кладет руку на край мраморной столешницы, которую приладил несколько месяцев назад.

– Не измажься о рыбьи потроха, – предостерегает она.

Он смотрит на золотое кольцо у нее в ухе, потом на свои ботинки на фоне кафельного пола, на швы, которые так хорошо затер. Изящные ножки Катрионы кажутся такими нежными рядом… с его ботинками.

– Есть уже планы на вечер?

Он не может так просто покинуть эту прекрасную комнату.

– Вообще-то да. – Она смотрит вниз и делает еще один надрез в боку второй рыбины. – Есть. – Она бросает взгляд на темное окно. – Думаю, ты знаком с моим гостем, – говорит она, переворачивая вторую рыбу и засовывая нож прямо под ее плавник. – Ну, с Сэнди Россом?

– О, вот оно что, – тут же отвечает Найл. – Конечно! Откуда ты его знаешь?

– Ну, мы познакомились на одной вечеринке. В самом начале, когда я только переехала сюда. Как-то вечером он пригласил меня на концерт. Танцевать я не собиралась и на самом деле почти никого не знала, кроме своих пациентов из хирургического отделения. Поэтому я просто слушала, как он играет… и ты, конечно же. – Последнее она добавила явно из вежливости. – В выходные до концерта он возил меня на озера и учил рыбачить. Очень мило с его стороны. Пойманную рыбу я сунула в морозилку. – Она снова разрезает рыбу. – Может, кстати, тогда я и простудилась…

– Да, вполне возможно, – растерянно отвечает Найл.

Ублюдок.

– Так вот он как раз собирался заскочить ко мне и попробовать одну из этих штучек, – продолжает Катриона. Ее голос затихает.

– Ну-ну, да, конечно… – хмуро говорит Найл. – Что ж, тогда до завтра.

Он чувствует, как колотится сердце. Нужно поскорее убраться отсюда.

– Увидимся, Найл, – рассеянно отвечает она.

– Поаккуратнее там… с выпивкой, – бормочет он, уходя, но она его не слышит.

Он планирует вернуться домой, но вместо этого поворачивает к Страт-Хорну. Оставив набор инструментов в пикапе, он идет в бар «Черная лошадь».

* * *

Задняя дверь заперта. Лорен несколько раз дергает ручку, но все без толку. Отец не предупредил, что сегодня вечером не будет дома. Обычно он не задерживается – даже в воскресенье, когда работает по гибкому графику. Она вынимает свой единственный запасной ключ на круглом кольце и вставляет его в замок.

Внутри темно и холодно, из окна на лестницу падает лунный свет. Облака рассеялись, и ночью – благодаря луне и звездам – даже как-то светлее, чем днем. Она не знает, как запустить котел. Сняв с крючка на двери отцовской спальни тяжелый халат, она закутывается в него, предварительно закатав рукава. Край халата волочится за ней при ходьбе. Наверху, в своей комнате, она раскладывает на кровати карты Таро. По спине пробегает холодок, и на мгновение кажется, что откуда-то из темноты тянется чья-то рука. Встряхнув головой, она тасует изрядно потрепанные карты. Она бросает три карты на кровать лицевой стороной вниз, затем кладет руку на первую карту и мысленно просит ее рассказать, что происходит в настоящем. Вторую она спрашивает о том, что ей мешает. А третью – как все исправить.

Лорен на мгновение замирает, отгоняя прочь все мысли о своем дне в школе. Она переворачивает первую карту. Верховная Жрица смотрит на нее пустыми глазами, ее лицо под странной рогатой короной излучает спокойствие. Она сидит между двумя колоннами, черной и белой. Они, вспоминает Лорен, символизируют плохое и хорошее, мертвых и живых, конец и начало. Значения преломляются через символы, словно солнечный свет. Ожерелье женщины имеет форму знака «плюс», показывая тем самым, что она воплощает собой оба столба, между которыми сидит, соединяя в одном лице противоположное. За ней – целая стена из красных растрескавшихся плодов и сочных листьев. У накрытых мантией ног женщины покоится кусочек желтой луны, похожей на соединенные рога хайлендской коровы.

Она переворачивает вторую карту. Это Отшельник – препятствие. Худощавый седобородый старик с сутулыми плечами, в длинном плаще с капюшоном. В одной руке у него длинный желтый посох, а в другой – фонарь. Внутри фонаря находится сияющая звезда. Как будто он только что снял ее с неба и запер там, словно в тюремной камере. Отшельник ступает по каменистой серой земле. Значение этой карты Лорен знает не очень хорошо. Перелистывая книгу предсказательницы, она находит в разделе о Таро старую запись:

Отшельник: его правая рука держит Лампу Истины, ее звезда направляет тех, кто не ведает пути. Его левая рука держит патриарший посох, чтобы предаваться одиночеству, постигать тайные тропы, используя свою отшельническую натуру и умение отыскать дорогу Его плащ означает, что он невидим, осторожен, мудр. Его тайны доступны не каждому.

Отшельника, препятствие, она кладет рядом с Верховной Жрицей на подоконник и переворачивает последнюю карту. Рука, высунувшаяся из облака, сжимает прямой сверкающий меч, с которого падают золотые листья или кусочки пламени. Острие меча упирается в маленькую золотую корону со свисающими венками. Лорен еще раз перелистывает страницы книги. Наклонным почерком написано: «Туз Мечей означает чистоту, необузданную силу, триумф».

За окном спальни падают толстые хлопья снега, мороз рисует на стекле замысловатые узоры. Она кладет карту рядом с первыми двумя, затем достает нож и прячет его в рюкзаке. Снова слышен звук капающей воды. Когда она спускается вниз, чтобы взглянуть, в чем дело, стук капель становится громче. Она заходит на кухню и осматривает потолок, чтобы убедиться, что все в порядке. Из подсобки доносится неприятный запах, который усиливается, когда она открывает темную дверь. Лорен включает верхний свет, и он вспыхивает искрами. Слышится сильный треск. Она вскакивает и пятится к двери. В темном углу подсобки что-то сочится из трещины в потолке, что-то похожее на кровь. Но точно не вода…

В груди у нее все сжимается. Она пытается вдохнуть. Кровь капает прямо в ведро, которое отец поставил специально для того, чтобы собрать воду. Пахнет железом. Лужица крови образуется в верхней части морозильной камеры, и цвет у нее не просто темный, а даже черный. Лорен тут же без оглядки выбегает оттуда. А когда закрывает глаза, то сразу же видит перед собой женщину – ту самую, которая оберегает ее. Усевшись в продавленном кресле, она целый час тупо смотрит по телевизору итальянское кулинарное шоу. В конце титров она понимает, что за окном уже темно. Она пишет своему отцу эсэмэску: «Где ты? Я дома».

На другом канале транслируют телевикторину, но Лорен не удается ответить правильно ни на один из вопросов.

– В каком городе есть мост Вздохов? – спрашивает ведущий.

– В Глазго, – монотонно произносит Лорен.

– Позвольте мне еще раз повторить. В каком городе находится мост Вздохов?

– В Глазго, – отвечает участник шоу.

– На самом деле правильный ответ – в Венеции. Сожалею, но сегодня вечером вы отправляетесь домой.

Лорен оставляет телевизор включенным и поджаривает себе кусочек хлеба в тостере. Она пытается вообразить, чем может быть занят ее отец, но в голову лезут только нелепые мысли.

Она снимает увесистую трубку бакелитового телефона и звонит Кирсти. Та, обрадовавшись, приглашает ее на ужин. Оказывается, она только что приготовила спагетти.

– А я как раз смотрела передачу про спагетти, – говорит Лорен.

– Я тоже, – отвечает Кирсти. – Так у меня и возникла идея, что приготовить на ужин. Так ты не знаешь, где твой папа?

– Нет.

Испачканный клетчатый ковер чем-то пахнет. Но это придает интерьеру «Черной лошади» свой особый, неповторимый шарм. Окна заведения круглый год закрыты. На полке за стойкой бара красуется светящийся Санта-Клаус. Он всегда здесь. На каменной стене, сложенной насухо, развешаны в тиковых рамочках шотландские пословицы. У входа надписи вроде «Густого дыма твоему дымоходу!» или «Долго не пропадай», написанные размашистым каллиграфическим почерком.

– Привет, Хэмиш, – говорит Найл, усаживаясь за стойку бара.

– Найл? – улыбается Хэмиш. – Как дела, приятель?

– Найл! – Из-за барного холодильника встает Диана и наклоняется к нему через стол.

Ей здесь платят вроде бы лишь за то, чтобы она собирала бокалы, но известно, что она хочет стать полноценной официанткой. Хэмиш иногда шутит, что она слишком торопится вырасти. Диана говорит, что это потому, что ей постоянно нужны деньги.

– Как дела? – спрашивает она.

– Да как обычно! Что новенького? – Он косится на Хэмиша. – Мне бокальчик «Теннентса».

Найл устраивается на мягком угловом диване, потягивая свое пиво. Он пьет большими глотками и вытирает пену со рта обтрепанным рукавом. Кожа на костяшках пальцев потрескалась, а на тыльной стороне обеих ладоней выступили вены. Он выглядит как тридцатипятилетний мужчина с преждевременно поседевшими волосами. Интересно, насколько он старше той же Дианы? И вообще, учится ли она еще в школе?

– Как поживает твоя мать? – спрашивает он ее, возвращаясь к Хэмишу за очередной пинтой пива.

– Быстро ты прикончил первую, – говорит Диана, и он улыбается, надеясь, что улыбка у него по-прежнему очаровательная. Если он вообще еще способен очаровать девушку. Интересно, Катриона считает его хоть сколько-нибудь привлекательным мужчиной?

Диана замечает его взгляд и поднимает голову.

– Видела на днях твою дочь. В доме у Анн-Мари. Такая милашка.

Новость застает Найла врасплох.

– И не говори. – Он откашливается. – Еще столько же, пожалуйста, – говорит он, пересаживаясь на обитый кожей стул. Хэмиш молча наливает напиток. В углу светится игральный автомат. – Тихое здесь у вас местечко, правда? – говорит он и осушает половину бокала. Хэмиш отрывает взгляд от разложенной на столе газеты и кивает.

– Хороший денек? – В баре появляется еще один посетитель, и Найл узнает Алана Мэкки. На нем темно-зеленый джемпер и твидовые брюки.

– Бывали и получше, – отвечает Найл, не отрывая взгляда от своего бокала. – Как сам? Давненько тебя не видел. – Он косится на колонку «Дорогая Дейрдре», которую читает Хэмиш.

– У тебя, значит, бывали деньки и получше, говоришь? Выпей со мной виски, – говорит Алан. – Угощаю. – Он поднимает небольшой кувшин с водой. – Да, еще два. Ему нужно. Двойной.

– Нет, не могу…

– Сможешь-сможешь, – хрипло усмехается Алан. – Слушай, – обращается он к Хэмишу, – а кто будет играть в эту пятницу?

– Сэнди Росс со своими ребятами.

– Могу я какое-то время не слышать этого имени?! – бормочет Найл.

– Что-что? Я-то думала, ты один из них, – говорит Диана из угла, разбрызгивая воду на стеклянную столешницу и вытирая тряпочкой.

– В принципе, так. – Он рассеянно вытягивает руку вперед, сжимая кулак.

– Ну ладно. Держите, джентльмены. – Хэмиш пододвигает два бокала к Найлу и Алану.

– Твое здоровье.

– Большое спасибо. – Найла начинает тошнить при виде виски, но из приличия приходится поддержать компанию. Сделав глоток, он представляет себя здесь лет через двадцать, когда, как и Алан, будет беседовать с кем-нибудь помоложе. Кстати, Лорен будет почти столько же, сколько ему сейчас. Может быть, к тому времени уже обзаведется собственным семейством, почему нет? Правда, сейчас это кажется таким же несбыточным, как и то, что он может однажды стать президентом Соединенных Штатов.

– Всякий раз спрашиваю тебя об этом, – говорит Алан, – но все же: как дела у Лорен, как ты?

Он медлит с ответом. Своими вопросами Алан всегда пытается вывести его на эмоции…

– Да с ней вроде все в порядке, – отвечает Найл. – Я работаю, как обычно.

– Помню, как потерял свою Мойру, – задумчиво говорит Алан. И сокрушенно качает головой. – Надеюсь, ты не в обиде, что я так говорю, но ведь на самом деле с этим невозможно смириться… ну, как говорят, ты так и не смирился с этим.

Найл смотрит в глаза Алану и не может отделаться от мысли, что бывший учитель физкультуры сильно постарел, его волосы стали совсем белыми. Найл вспоминает о том, что сказал ему Сэнди про Алана и девочек из школы.

– В этом смысле я ее не потерял, – хрипло отвечает Найл. – Она… ну, ты знаешь… мы можем еще услышать о ней.

Алан кивает, поднимая руку в знак того, что наговорил лишнего.

– Извини, мне просто не терпелось спросить. Вот и решил проверить, как ты держишься.

Хэмиш включает музыку, фолк-рок, тем самым подавая знак, что вечер начался. Найл молча допивает пиво и вспоминает, как под аккомпанемент его гитары пела Кристина, каким кристально чистым был ее голос. Мелодия невольно заставляет его вспомнить ее серьги с перьями, ее руки, которые парили в воздухе, совершая таинственный обряд очищения. Она всегда чистила и очищала души. Однажды он попросил ее «очистить» кухню, и она сделала вид, что хочет дать ему пощечину. Но это была просто шутка…

Из динамика доносится мелодия песни «Письмо из Америки». Хэмиш рассеянно листает газету.

Найл чувствует, как его хватает чья-то рука. Обернувшись, он видит наклонившегося к нему Алана, от которого несет спиртным и табаком. У него возникает непреодолимое желание вырваться из его лап и убраться подальше.

– Я знаю, это прозвучит ужасно, – говорит Алан, – но ты заслуживаешь быть счастливым. Кругом ведь полно женщин, понимаешь? Хоть за такие слова ты можешь послать меня куда подальше. – Он ухмыляется.

Найл смущенно улыбается, заглядывая в бумажник, и прикидывает, хватит ли ему на новую порцию пива или даже водки. Его мысли снова возвращаются к Катрионе, к узору на ее обтягивающих брюках, к ее ногам. Он откашливается. Диана бросает на него странный взгляд. Ее смена заканчивается, и она надевает куртку. Он пытается одарить ее веселой улыбкой, а в это время место Дианы за стойкой занимает ее сменщица.

* * *

После ужина со спагетти в доме Билли Лорен вместе с его семьей смотрит телевизор. Кирсти и Крейг выпивают по бокалу белого вина. Крейг, как водится, держится особняком; из него обычно слова не вытянешь. Пару раз Кирсти и Крейг переглядываются. Потом отец Билли встает со своего места и говорит:

– Схожу посмотрю, где он сейчас.

– Сперва позвони Сэнди Россу, – советует Кирсти.

Через некоторое время Крейг возвращается.

– На дороге пусто, – сообщает он, – а в дверь я стучал долго. Никого.

– Ну ты же знаешь, что это за парочка! Наверняка где-то зависли…

Глава 16

Алан Мэкки сидит теперь один за угловым столиком, наблюдая за игрой в дартс, которую затеяли трое туристов из другого города. И весело переговаривается с одним из них. Аккордеонист из оркестра Сэнди что-то увлеченно рассказывает двум пожилым мужчинам, с трудом втиснувшим свои грузные тела в шаткие барные стулья с драными подушками. У Найла никогда не получалось так легко заводить себе знакомых…

В соседних деревнях его тоже расспрашивали об исчезновении Кристины, хотя и менее деликатно, чем Алан Мэкки. Он подозревает, что слухи не затихли до сих пор. Видимо, всем не терпится узнать, что же у них произошло.

Со слухами ничего не сделаешь, они всегда были неизбежны. Хотя бы потому, что Кристина была непохожа на других. Чокнутая. Ее исчезновение стало последним странным поступком, который она совершила. Он знает, что у него за спиной всегда будут повторять одно, со стыдом он думает об этом слове. Ведьма. Однажды он нашел на ее прикроватной тумбочке книгу о домашних духах-покровителях[8]. Он не хотел заводить никаких домашних животных. Собака появилась уже после того, как исчезла Кристина…

Ему требуется некоторое время, чтобы разговориться с кем-то из новых посетителей в баре. Он привык к тому, что завсегдатаи грустно или настороженно кивают ему. А потом расспрашивают о Лорен, от чего волей-неволей он становится еще более замкнутым. Ему нравятся спокойные компании стариков, которые никогда не задают назойливых вопросов, как тот же Алан. Он допивает пиво и собирается покинуть заведение по-английски, ни с кем не прощаясь.

По темной дороге он направляется к супермаркету «Спар» со светящейся «еловой» вывеской. Порыв ветра бьет в лицо и несколько отрезвляет. Магазин не из дешевых, но он заходит туда иногда, по необходимости. На окраине городка, на клочке пустой земли у леса, строят еще один супермаркет – «Альди». Разговоры об этом не затихают уже несколько месяцев…

Найл идет по проходу между стоек с «шотландскими продуктами»: овсяными лепешками, песочным печеньем и сыром с кисловатым запахом. Освещение в магазине довольно тусклое. Он с трудом различает свое отражение в стекле прилавка с деликатесами.

Цвета стеллажа с хлопьями для завтрака ярко выделяются на фоне серого кафельного потолка и пола. С тех пор как он последний раз покупал их много лет назад, мультяшные персонажи, эльфы Снэп, Крэкл и Поп, а также Тигр Тони, сильно изменились. Но он этого не замечает. Тяжело ступая, он проходит мимо стоек с «Хайленд-спринг» и «Швепсом» и берет две стеклянные бутылки с красными этикетками. В этот момент его раздумья прерываются – в проходе он видит какую-то фигуру…

– Привет, Найл…

Голос Кристины!

Он поворачивается, сжимая бутылки со спиртным в руках. Какая-то девушка стоит к нему спиной в проходе с напитками. Теперь он уже не уверен, что это был ее голос. Хрупкая, невысокая, в черной шапочке, натянутой до высокого воротника голубой куртки. Низко опустив голову, она изучает бутылки с ламбрини.

Он разглядывает желтую этикетку со спецпредложением и проводит рукой по подбородку, чувствуя, как царапает ладонь его жесткая седеющая щетина. Сегодня утром он умудрился все-таки побриться, но зато не принял душ. Он ставит свою бутылку обратно на полку и берет бутылку другой фирмы.

Девушка резко оборачивается от неожиданности.

– Анн-Мари! – Голос у него хриплый от выпивки.

– Привет, Найл. – Ее глаза мечутся, как будто она боится встретиться с ним взглядом.

Он поворачивается к ней, все еще держа бутылки в руках.

– Разве ты уже достаточно взрослая, чтобы покупать в этом отделе?

Она отдергивает руку от полки, но тут же снова тянется к бутылке джина «Гордонс».

– Мой отец ждет на улице. Он попросил меня зайти и кое-что купить.

В другой руке она держит большую белую бутылку. Он вспоминает, что у Анн-Мари сейчас каникулы…

– Разве твой отец больше не по бакарди?

Она с легким звоном ставит бутылку обратно на полку. Потом смотрит на водку в его руках.

– Будь осторожна, – предупреждает Найл, когда она исчезает в проходе.

Когда Найл выкладывает водку и упаковку «Теннентс» на стойку у кассы, он снова замечает Анн-Мари в проходе рядом с хлопьями и печеньем. Она сосредоточенно изучает коробку с хлопьями, натянув свою шапочку еще ниже. Найл не может отделаться от мысли, что девочка нервничает…

За стойкой кассы Джилл – как обычно, неулыбчивая и отстраненная. У нее короткие пшеничного цвета волосы. Она сканирует бутылки с водкой, затем пиво. Он протягивает ей кредитку. В какой-то момент ему хочется что-то спросить про Анн-Мари, но он не решается. Джилл спрашивает, нужен ли ему пакет за пять пенсов. Она нездешняя. Найл знает, что ее зовут Джилл, – да и то лишь потому, что прочитал имя на бейджике. Ни одна женщина в этом городке никогда не могла сравниться красотой с его Кристиной или хотя бы Катрионой… Снова накатывает чувство вины, к горлу подступает комок…

Прошло уже десять лет. Но и тогда никто в городе не выглядел так, как она. Другие девчонки из школы зачесывали волосы назад в идеальные конские хвосты, а макушки брызгали лаком. Женщины стригли волосы, иногда оставляя длинными сзади и короткими по бокам. Во многих смыслах этот городок так по-настоящему и не вырос из девяностых…

Спортивную одежду здесь носят и мужчины, и женщины: штаны-джоггеры, футболки с рисунками или фотографиями, привезенными из отпуска. Некоторые женщины носят узкие джинсы и блестящие топики с открытыми плечами – типичный прикид для искательниц приключений в пабах. Когда-то именно таких девушек он считал красивыми, сексуальными. Впрочем, других он и не знал, но к Кристине они относились как к чужачке…

Когда Найл выходит из магазина, в сумке позвякивают бутылки. У раздвижных дверей он встречает все еще улыбающегося Алана Мэкки.

– Вот это да! – восклицает Алан. – Какие-то у нас получаются неожиданные и странные встречи! Не годится! А я, кстати, зашел купить кое-что для Дункана.

Найл кивает, не понимая, о каком Дункане идет речь. Алан поглядывает на него с легким любопытством.

* * *

Убедившись, что его никто не видит, Найл садится в пикап и достает из бардачка пожелтевший пластиковый стаканчик – часть старого термоса. Он отвинчивает красную крышку от бутылки с водкой и наливает. Ему по сей день так и не удалось узнать, что́ Кристина чувствовала к нему. Когда она злилась, то внешне вела себя спокойно. Временами была мечтательной, а иногда – встревоженной. В хорошем настроении она подшучивала над ним, и ничто не проходило мимо ее пытливых глаз, потому что она замечала то, чего не видел он.

Вскоре после знакомства они отправились на прогулку на большой пляж возле главной деревни. Дул слабый ветер, и на песке расположилось несколько отдыхающих семей. Собаки носились вокруг с корягами в зубах, а дети играли среди скал и прыгали через камни. Найл хорошо помнил, что, будучи маленьким, тоже играл здесь. Он рассказал ей одну историю и употребил крепкое словечко. Она поправила его, в шутку упрекнув за грубость, а он сгреб ее в охапку и понес к кромке воды. Кристина брыкалась и громко смеялась. Заметив, что на них пялится кто-то из знакомых, он опустил ее у подножия одной из песчаных дюн. Она поцеловала его, и они потом долго там лежали и о чем-то беседовали.

На дороге темно, его машина припаркована далеко от уличного фонаря. Он ждет, сначала потягивая водку, потом делая уже большие глотки. Вскоре из магазина выходит Анн-Мари с тяжелой сумкой. Что в сумке, ему непонятно.

Он заводит мотор и, опустив стекло, высовывает голову.

– Эй!

Она не обращает на него внимания.

– Эй! Анн-Мари!

Она останавливается, потом все-таки подходит.

– Тебя подбросить до дома? – спрашивает Найл.

– Нет-нет, – отвечает она. – Я сама. – Она переводит взгляд на стаканчик от термоса в его руке. – Спасибо.

– Собралась куда-то? – улыбается он.

Она продолжает путь, неопределенно указывая куда-то вперед.

– У меня встреча… Сейчас должен подойти отец. Не беспокойтесь.

Она уходит, ее легкая куртка растворяется в полумраке плохо освещенной улицы.

Какое-то время он сидит, погруженный в собственные мысли, но нахлынувшие воспоминания подобны камням, царапающим кожу. Он пытается убедить себя, что все это произошло с кем-то другим. И часто он в это даже верит. Он любит заглядывать в свою мастерскую и ездить на лесопилку, особенно когда воспоминания об этом другом человеке слишком сильно давят на него. В такие дни он ремонтирует старый шкаф: зачищает, шлифует, лакирует. Новые стулья, которые уже готовы, составлены в углу мастерской и ожидают лакировки. Запах лака его не раздражает. Большую часть мебели в доме он сделал собственными руками…

Один англичанин, владелец местного мебельного магазина, как-то спросил, не желает ли Найл выставить что-то из сделанной им мебели на правах «местного ремесленника» и сфотографироваться для витрины. Но он ответил отказом, сказав, что у него не такой тонкий художественный вкус, как у Кристины…

Найл выпивает еще одну порцию теплой водки и едет домой мимо группы подростков. Они идут к автобусной остановке, там на красной скамейке сидит Анн-Мари. Он проезжает немного дальше и останавливается. Подростки, похоже, не знакомы с ней. Он выпивает еще одну кружку водки и выходит из пикапа.

– Эй…

Анн-Мари поднимает голову.

– Давай запрыгивай. Подброшу тебя. Ты же наверняка не хочешь дожидаться автобуса.

Анн-Мари неохотно улыбается. Когда она встает и идет к пикапу, из ее сумки доносится звон.

Уже почти стемнело…

– Вот, присаживайся, – говорит Найл. Он кладет руку на пассажирское стекло, и мороз обжигает его ладонь.

– Спасибо, Найл. – Анн-Мари открывает пассажирскую дверцу, и внутрь врывается холодный воздух. – Вы в порядке? – Она все еще стоит снаружи, придерживая дверцу.

Найлу требуется ровно минута, чтобы до него дошел смысл ее слов. Потом он говорит:

– В порядке? Да, со мной все в порядке. Теперь – да. Не хочу, чтобы ты возвращалась домой одна.

– Спасибо, Найл. – Анн-Мари садится в пикап. Усевшись, она одной рукой сжимает сумку на коленях, а другой хватается за ручку дверцы.

Машина трогается с места.

– Ну вот, поехали, – говорит Найл.

Стекла быстро запотевают изнутри. Анн-Мари ерзает в кресле. Найл нажимает кнопку радиоприемника, идет какое-то ток-шоу, с приборной панели пахнет антифризом. Поскрипывают дворники. Какой-то комик серьезным голосом вещает о том, что Рождество с каждым годом наступает все раньше и раньше. Найл выезжает на пустую дорогу, его слегка заносит, но он быстро выравнивает руль.

– Вы… точно в порядке? – спрашивает Анн-Мари.

– Да, конечно… а что? – Он говорит не очень разборчиво, слова сливаются.

– Вы… не такой, как обычно…

– Да ну что ты! Как нельзя лучше. Как нельзя… лучше. Женщины, женщины… знаешь ли…

Анн-Мари ухмыляется.

– Ну ладно.

В темноте дорога быстро сливается с окружающим ландшафтом, лишь вдалеке видны крошечные огоньки света, да еще то тут, то там мелькают на обочинах кошачьи глаза…

– Уже так темно. Кажется, что сейчас совсем поздно, – говорит она.

Найл молчит. Навстречу, едва не задевая крыло их машины, проносится грузовик.

– Найл!

– Да? Не бойся ты, все хорошо…

Дальше они едут молча. Найл переключается на другой канал. Из динамиков звучат лучшие фолк-хиты семидесятых. Вскоре он чувствует, что Анн-Мари немного успокоилась.

Они проезжают мимо заснеженного поля за деревней. Однажды Кристина привела его туда, к стоячим камням, устроив в день солнцестояния пикник у древнего могильника. Она всегда любила такие вещи.

Прежде чем переехать в Страт-Хорн, Кристина изучала местные языческие традиции и стала одной из участниц фестиваля огня в Белтейне. Он никогда не был на само́м весеннем празднике, но знал, что на нем приветствуются боди-арт, обнаженная натура и секс. Он слышал про оргии. Она танцевала обнаженная с огнем. Иногда перед сном он просил ее рассказать. Ее тогдашних друзей-студентов он назвал хоббитами. Чертов Белтейн. До встречи с ней вся эта эзотерика ничего для Найла не значила. Подумаешь, взбежал на холм как сумасшедший и подставил лицо апрельской росе. Костры – из той же оперы. А теперь… Теперь он вынужден признать, что питает к ним некоторую слабость. Она называла их сигнальными огнями и пекла лепешки. Она радовалась солнцу. Она переехала в Эдинбург семнадцатилетней девчонкой, но врала про свой возраст. Никто не мог ей ничего запретить. Она красила ногти в красный цвет и плела букеты из веток рябины. Позже он поддразнивал ее за это и говорил, что рябина-то уж точно ее до добра не доведет, что за такие замашки ее утопят в реке…

Как-то раз местный фермер пожаловался, что кто-то надел на головы его коров венки из плюща, когда они паслись в поле неподалеку от их дома. Никто тогда не сознался в этой шалости. Кристина вела себя так, словно впервые об этом слышит, но Найл был уверен, что это ее рук дело…

Анн-Мари откашливается.

– Просто хотела сказать… Ну, просто на днях Лорен спрашивала меня кое о чем. Я подумала, что должна вам сказать. Кажется, она очень встревожена.

– Чем именно?

– Она… Кажется, она чем-то обеспокоена. Она хотела разузнать… про свою маму.

Грузовик выезжает на середину дороги, и Анн-Мари судорожно хватается за ручку.

– Вы в порядке, Найл?

Найл подавляет икоту и бормочет:

– В порядке…

– Просто мне показалось, что я должна вам рассказать. Я поняла… Ну, что на самом деле толком и не знаю, что произошло.

– Мне не хотелось бы об этом говорить. – Найл хмурится. Воспоминания о прошлом растворяются в темноте. Но он знает, что они придут снова. Они не дают ему покоя. – Какая мать, такая и дочь, – бормочет он.

– О чем это вы?

Он не отвечает.

– Извините, я понимаю, что вам тяжело, – отвечает Анн-Мари.

– Я вовсе не пытаюсь отшутиться… просто не знаю: зачем сейчас ворошить это все? Ты села ко мне в машину и решила меня развлечь?! – Он качает головой. – Уж лучше бы подумала о том, чего я не рассказываю твоим родителям. О том, что ты, оказывается, тайком алкоголем балуешься. Как считаешь, они бы сильно обрадовались?! Чёрт побери. – Некоторое время они едут молча, прежде чем он возобновляет разговор. – Ты совсем как… совсем как твоя мать. Еще парочка таких вопросов, и можешь… можешь проваливать обратно в свой Эдинбург.

Последние слова он уже скорее бормочет. Анн-Мари отворачивается к окошку.

– В общем, давай лучше не будем об этом, договорились? – продолжает Найл. – Кристина ушла. Ушла, понимаешь? Ничего более определенного сказать нельзя. Все разладилось, и она ушла.

– Ладно. Простите, – отвечает Анн-Мари.

Он включает поворотник, и характерное щелканье немного сглаживает неловкое молчание. Они сворачивают на лесную дорогу. Машину трясет на камнях и выбоинах. С обеих сторон нависают темные сосны. Никаких других машин по пути не попадается. Найл переключает фары на дальний свет.

– С вами все в порядке, Найл? – снова спрашивает она.

Он что-то ворчит в ответ. Анн-Мари ежится и нервно перебирает ногами.

– Уверены?

– Со мной все нормально!

Он крутит руль, и… Анн-Мари резко подбрасывает в сторону, она цепляется за дверную ручку.

– Черт возьми!

Найл продолжает смотреть вперед, на дорогу, но краем глаза следит за Анн-Мари.

– Ничего страшного, Найл. Все хорошо.

Покосившись в ее сторону, он видит, что она вжалась в сиденье и почти впечаталась в дверцу.

– Извини, что так вышло, – бормочет он. Он протягивает руку за банкой или фляжкой, которая должна лежать рядом с ней, но ничего не нащупывает.

– Послушайте, – говорит она. – Мы ведь уже почти приехали. Просто высадите меня где удобно. А дальше уж я сама дойду. Пешком. Не беспокойтесь.

– Нет, нет, я должен отвезти тебя до самого дома.

Пикап снова подскакивает на ухабе, и его заносит на каменистую обочину.

– Найл, прошу вас…

– Я не могу позволить тебе идти пешком, – отвечает он, и в его голосе слышатся саркастические нотки.

– Найл, я плохо себя чувствую. Пожалуйста. Пожалуйста. Остановитесь здесь. Ну или где удобно. Мы ведь и так уже… почти на месте.

– Замечательно! – Он резко тормозит, и их вновь подбрасывает на сиденьях, словно кукол. – Анн-Мари, пойми меня правильно. Ты же еще совсем юная. Не могу я… так просто отпустить тебя одну…

– Почему? – Она вся напрягается и поворачивается к нему.

– Не могу, и все. – Он дотрагивается до ее плеча, неуклюже проводя пальцами по отвороту куртки. – Не могу допустить, чтобы ты шла одна. Одна, через лес, в темноте. В общем, ты понимаешь.

Анн-Мари в ужасе смотрит на него, она очень напугана. Наверное, сейчас в его компании ей не так уютно, как там, среди сосен…

Глава 17

Лежа на раскладушке в кабинете на первом этаже дома Билли, Лорен гадает, куда же все-таки мог подеваться ее отец. Если он завис где-то с Сэнди, то непонятно, почему не написал ей или не позвонил. Завтра ей надо идти в школу… Может, он пьян. Или, того хуже, попал в аварию. Она пытается вспомнить, какие у него были планы на день, но в голову ничего не лезет. Она усиленно напрягает память, пытается найти хоть какие-нибудь зацепки, но всё без толку. Прежде чем лечь спать, она выглядывает из окна первого этажа, надеясь увидеть у дома отцовский пикап, но дорога по-прежнему пуста…

Ночью Лорен будит телефонный звонок в прихожей. Она слышит шаги Кирсти внизу, ее тихий голос, даже ее прерывистое дыхание. Потом Кирсти вновь бежит вверх по лестнице. Некоторое время спустя Лорен слышит приглушенный разговор на кухне. Похоже, Кирсти чем-то встревожена.

– Да, пожалуй…

Лорен напряженно вслушивается.

– Знаю, знаю. Но мы ведь должны.

Наступает тишина, затем кто-то тихо стучит в дверь кабинета.

– Привет, – шепчет Кирсти. – Еще не спишь?

– Нет, – шепчет в ответ Лорен.

Кирсти опускается на раскладушку, наклоняя к ней голову.

– Мне просто интересно, когда ты в последний раз видела Анн-Мари?

– Когда она приходила посидеть со мной. – Лорен поглядывает на дверь, как будто там может стоять Анн-Мари.

– Она тебе что-нибудь говорила про свои планы? Ну, может, собиралась куда-то?

– Нет, а что? – Что-то опускается у нее внутри.

– Все окей. Не беспокойся. И ты постарайся снова заснуть.

Она уходит быстрее, чем обычно.

Лорен лежит в постели едва дыша, пытаясь расслышать еще что-нибудь. Крейг расхаживает по комнате, а Кирсти снова говорит по телефону. Их разговор становится немного громче. Лорен прижимается ухом к стене.

– Мы сделаем все, что от нас зависит, – говорит Кирсти.

– Но мы ведь не можем успеть и то, и…

– А почему бы и нет? – говорит Кирсти.

– Сейчас не время умничать, – отвечает Крейг. – Ты лучше оставайся здесь. Завтра нас ждет работенка. Ты нужна детям. Телефон у тебя в порядке, работает?

– С ним все в порядке. Но только не надо… не надо так со мной разговаривать, – говорит Кирсти.

Он вздыхает.

– Устал я, выжат как лимон. Странно все это. Не только ее, но еще и Найла нет. Как тебе такое?

Лорен крепко зажмуривается.

– Мы толком ничего не знаем, – продолжает Крейг. – Нужно убедиться, что с ней все в порядке.

Их голоса затихают, и Лорен придвигается ближе к стене. Но не может больше разобрать ни слова. Вскоре она слышит, как Крейг просит ключи, закрывает дверь и уезжает куда-то на машине. Дом снова погружается в тишину, и Лорен натягивает на голову сбившееся одеяло. Вскоре она слышит пронзительный телефонный звонок и высовывает голову, чтобы ничего не упустить.

– Да, совершенно верно. Он только что уехал. Не волнуйся, Анджела, мы сделаем все, что в наших силах. Нет, нет, она ничего не слышала. А, ну да, понятно. Диана. Так вот я и говорю: Крейг разузнает, что и как…

Лорен недоумевает, какое отношение к этому делу может иметь Диана. Она пытается представить, что ее отец и Анн-Мари проводят время вместе, но такая идея кажется ей полным бредом. С таким же успехом можно было бы представить, как кролик нападает на волка.

Рация Билли лежит рядом с ее кроватью. Она забирает ее к себе под одеяло.

– Билли, – шепчет она. – Ты здесь, Билли?

Когда она кладет рацию на прикроватный столик, в ответ слышатся только помехи. Она пытается уснуть, но тщетно, не получается. Она машинально тянет руку к рации.

– Билли…

Ей отвечает женский голос:

– Отправляйся спать, Лорен. Не волнуйся.

От неожиданности Лорен вскакивает и невольно роняет рацию. Она оглядывается вокруг, как будто та самая женщина может находиться рядом, в этой комнате. Но ее там нет. Рация стукается о пол, отлетает крышка батарейного отсека. Статический треск в динамике прекращается, и в комнате воцаряется тишина, которую нарушает лишь тиканье часов.

Снова раздается негромкий стук, и из-за двери появляется голова Кирсти.

– Как дела? Мне послышался какой-то шум.

– О, разве? Нет, все в порядке.

– Не стоит волноваться. – Наклонив голову набок, она закрывает дверь.

Лорен смотрит в пол. Она чувствует себя немного глупо, потому что та женщина… она больше не кажется ей настоящей.

– Кирсти?

– Да, моя милая?

– А где Анн-Мари?

– Она ведет себя как глупый подросток… – Кирсти еще крепче держит ручку двери. – Наверное, тусуется где-то с друзьями или что-то в этом роде. Она ведь сейчас на каникулах, так ведь? Крейг уехал ее искать, и я тоже хочу выйти… так что сиди тихо, ладно? Постараешься заснуть? Могу на завтра дать тебе надеть один из школьных джемперов Билли. Или мы можем проехать мимо вашего дома и высадить тебя там, чтобы ты успела переодеться перед школой.

Лорен кивает и натягивает одеяло на голову. Ей так хочется сейчас поиграть со своими куклами-утешительницами. Она снова думает об отце. Может, он так напился, что заехал в кювет или заблудился в лесу. Она снова пишет ему эсэмэску, а потом слышит, как хлопает входная дверь, и понимает, что в доме остались только Билли и Льюис…

Она то засыпает, то снова просыпается, но, когда просыпается, уже за полночь, а никого из взрослых по-прежнему нет. Ее охватывает тревога, обвивает, словно плющ. Лежа в постели, она вспоминает разговор Крейга и Кирсти, в котором они упоминали Диану. Уже поздно, пора бы им вернуться. Сначала твоя мама, потом папа, а теперь еще и Анн-Мари, твердит ей внутренний голос. Она не способна думать, она может лишь чувствовать, каково было бы без них – как будто их всех смыло куда-то волной…

Снаружи темно и холодно, но она твердо знает, что должна быть там. Пытаться уснуть бесполезно. Она чувствует, что легко сможет пробежать целую милю. Взрослые повсюду ездят на машинах. Они не знают окрестностей так, как она. Она могла бы с закрытыми глазами пройти через лес и благополучно вернуться домой.

Она думает о своем отце и о том, как он выгуливает Джеймсона в темноте на Каури-Пойнт. Возможно, ничего с ним не случилось. Скорее всего, опять напился. Возможно, он вернулся домой и так крепко спит, что не слышал, как Крейг звонил ему в дверь. Анн-Мари и вовсе здесь не живет, она давно привыкла к городу. И вполне могла заблудиться.

Лорен прокрадывается наверх и тихонько стучит в дверь спальни Билли. Не дождавшись ответа, она входит внутрь, разглядев на постели силуэт спящего приятеля. Из его окна она видит пару машин, припаркованных на обочине дороги перед домом, и еще три пятна света в полях справа. Фонарики! Ночь ясная и тихая, кругом блестит снег. Должно быть, переполошившиеся соседи, которые ее разыскивают. Эта мысль обжигает ее, как лед.

Она торопливо спускается вниз и надевает резиновые сапоги, оставив записку для Кирсти. Она вдруг замирает на месте, вспоминая женский голос в рации. За окном темно, но в лесу повсюду люди с фонарями… Если она закричит, ее наверняка услышат. Ей нужно набраться храбрости. Затем она вспоминает, что только у нее есть ключ от ее дома, и решает, что именно там и следует начать поиски. Если отец вернулся и спит, она им сразу же напишет и успокоит.

Через темное поле она пробирается обратно к своему дому. Ей не страшно, она останавливается и вглядывается в черноту. Она всякий раз напоминает себе, что это то же самое поле, через которое она ходит днем. Позади мелькают фонарики соседей, и, прислушавшись, она различает голоса Малкольма и Анджелы:

– Анн-Мари! Анн-Мари!

Вернувшись домой, она с облегчением замечает отцовский пикап на подъездной дорожке. Он весь покрыт инеем и похож на темную ледяную глыбу.

Окрыленная, она несется в спальню отца с криком:

– Папа! Папа, где ты?

В доме все еще холодно и темно. Она слышит позади лай Джеймсона, явно оживившегося при виде своей хозяйки. Но она не обращает на него внимания и, щелкая выключателями, зажигает повсюду свет. Отцовская комната оказывается пустой, ванная – тоже. Никого. Она отдергивает клеенчатую шторку. Тоже пусто. Спустившись вниз, она достает из шкафа фонарик. Найл не сидит на диване и не стряпает на кухне. Дом пуст, но она все еще зовет отца, надеясь, что все-таки ошиблась. Без своего пикапа он не мог далеко уйти.

Осталась единственная комната, которую она еще не проверила… Та, в которую ей запрещено заходить. Лорен пробует открыть дверь и обнаруживает, что та не заперта. Может быть, она всегда была открыта? Внутри, в углу, громоздятся картонные коробки. На желтом диване, в пакете из химчистки, сложено женское платье, а у камина стоит пара женских сапог. Несколько свечей на полке… Лорен торопливо выходит и снова окликает отца. Она открывает раздвижную дверь и внимательно оглядывает сад. «Это всего лишь ночь, – твердит она себе, – темнота не причинит тебе вреда». Но сама почему-то вздрагивает…

На столбе забора сидит канюк и пристально наблюдает за ней. Потом, взмахнув крыльями, он взлетает и направляется в сторону леса.

– Папа?

Она сама не знает, зачем его зовет. Она снимает брезентовый чехол со своего горного велосипеда, включает переднюю фару и катит его по тропинке, разделяющей их сад и обширное поле. На краю поля мелькают огни.

Она катит велосипед по заснеженному полю, затем перетаскивает через невысокий забор. Начинается лес. Петля. Тропинку почти не видно в темноте, но она столько раз ходила по ней, столько раз ездила на велосипеде. У нее наверняка получится. Не успев толком испугаться, она устремляется вверх по тропе в соседний лес, подальше от огней поисковой группы. Велосипедная фара бросает вперед узкий дрожащий пучок света. Деревья обступают со всех сторон, нависают над ней. Может быть, Анн-Мари или отец направились по этой дороге и потом куда-нибудь свернули? Но зачем? Она ведь никуда не ведет, это Петля, по ней можно вернуться в то же место, но с другой стороны. На мгновение ей кажется, что издалека доносится голос Дианы, но его трудно расслышать из-за шума велосипедных шин на каменистой дороге и ее собственного дыхания. Проехав совсем немного, она добирается до их с Билли хижины. В темноте это лишь едва различимый силуэт среди деревьев. Зрелище знакомое, но сейчас немного пугающее. Она закрывает глаза и слышит хлопанье крыльев…

Она продвигается дальше по Петле. Лес сгущается, становится еще темнее. Ей кажется, что где-то здесь, на лесной тропинке, кто-то откликнется на ее крики, что здесь она получит ответ. Кажется, дорога тянется уже несколько часов. В темноте трудно ехать быстро, но она без устали крутит педали, это как-то заглушает страх.

Сколько же прошло времени? Два часа? Пять? Так или иначе, силы иссякают. Тропинка, по которой она едет, становится уже, и ее ноги задевает высокая трава. Она с опаской оглядывается по сторонам. До нее вдруг доходит, что она съехала с Петли на какую-то узкую тропу. Внезапно ее велосипед срывается со склона и стремительно несется вниз.

Фара выхватывает из темноты крупный камень на тропинке, Лорен пытается повернуть руль и с грохотом падает с велосипеда на землю. Фара гаснет. Девочка отряхивается и с трудом переводит дух. От мокрой травы становится еще холоднее. Она так устала, что не в силах даже заплакать, к тому же сильно злится на себя. Она даже не прочь сейчас уснуть. Прямо здесь, в лесу. Она никогда не думала, что рассуждает и ведет себя совсем как ребенок…

В кустах, на освещенной луной лужайке, она замечает старую кастрюлю и ржавую пивную банку. Странные предметы. Единственными признаками жизни здесь были лишь каменный фундамент старой фермы и обветшалый мост. Она постоянно спрашивает себя, долго ли ей еще…

Когда она поднимает глаза, то вдруг замечает за деревьями полуразрушенный дом без крыши. Лорен замирает, чувствуя, как страх железными тисками впивается в ее руки и ноги. Она делает шаг, потом другой, третий… а вскоре уже несется прочь. Пробежав с милю и выбившись из сил, она заползает под куст утесника…

* * *

Найл идет в кромешной тьме, под ногами трещат лед и камни, доносится свежий морозный запах сосен, ветви которых потяжелели от выпавшего снега. Он движется в самую гущу леса, но его постоянно гложут сомнения. Вряд ли ему здесь будут рады…

Внезапно из-за дерева выходит маленький темноволосый человек, облаченный в странный плащ изо мха и папоротника.

– Я присматриваю за пропавшей девчонкой, – говорит ему незнакомец. – Идем со мной.

Найл видит, как по спине незнакомца ползают жуки, уховертки и златоглазки, долгоножки и листоеды. Его плащ просто кишит ими!

– Я присматриваю за пропавшей девчонкой, – повторяет человек. – Сюда.

Они начинают путь по узким темным тропинкам.

– Она там, недалеко, – говорит человек. – Я нашел ее.

Вокруг шелестят густые папоротники, их листья достигают его груди. Ему приходится нелегко, продираясь сквозь подлесок, и он с раздражением отряхивает жуков, заползающих в рукава. Луна освещает тропинку, по которой он следует за маленьким человеком. Тот шествует впереди с фонарем и посохом…

– Я живу один, – как бы между прочим говорит незнакомец.

Найл замечает, что они оказались в березовой роще, и у него возникает странное ощущение, что сейчас он дома у своего деда в Гэрлохе и тот рассказывает ему легенду о Гилли Ду[9]. Человек в плаще медленно оборачивается, и ужас пронизывает все тело Найла, до самых костей.

Он просыпается в темноте, его охватывает дрожь. Но усталость берет свое, и он снова проваливается в сон.

Глава 18

Проходит несколько часов. Лорен с трудом удается не заснуть прямо здесь, в кустах. Отец как-то рассказывал ей об альпинистах, которые отключались в снегу, на склоне горы и… никогда потом уже не просыпались. Она напевает про себя «Летучую мышь из ада» и «Лестницу в небеса». Едва не теряя сознание от холода, она ненадолго закрывает глаза, потом снова открывает их. Наконец в лесу начинает светать. Она озирается по сторонам и понимает, что поблизости нет ни одной тропинки. Кругом лишь деревья, деревья… Вдалеке мелькают пятнышки света. Фонарики? А вдруг это светлячки? В Шотландии про них издавна слагали легенды.

Она долго идет вслед за ними по мягкому лесному ковру, мимо валунов и зарослей папоротника. Слышатся крики птиц. Когда она понимает, что движется вдоль опушки леса, то ей кажется, что ноги вот-вот подогнутся и она рухнет без сил. Уже вроде бы утро, но все еще темно, правда, не так, как ночью. Окончательно рассветет лишь через несколько часов. К тому времени, когда все ее тело почти онемело от холода, она слышит, как кто-то зовет ее по имени. Со стороны главной тропы темноту пронзает яркий луч света.

– Это ты, Лорен?

Она замирает. Женский голос. Оказывается, это Диана! Она бежит со стороны поля, вся растрепанная и растерянная…

Лорен кричит, а Диана светит фонариком, затем бросается навстречу, и ее расстегнутая куртка развевается на ветру. Подбежав, она крепко обнимает Лорен и долго не отпускает.

– Никак не могла уснуть, поэтому решила, что лучше тоже подключиться к поискам, – отдышавшись, говорит Диана.

Лорен нащупывает за спиной у подруги рюкзак. Видимо, тяжелый. От нее пахнет несвежими персиками и сигаретным дымом. Она еще сильнее обнимает Лорен и гладит по спине.

– Ты, видно, совсем замерзла. Бедняжка! Слава богу, что я тебя отыскала.

На ее лице – маска из тонального крема цвета слоновой кости. За ночь на ней проступили неровные прыщи, которые она пыталась скрыть, отчего ее кожа выглядит потрескавшейся.

– Спасибо, – говорит Лорен, стуча зубами. – А сколько сейчас времени?

– Пять тридцать утра, – рассеянно отвечает Диана. Она остается рядом с Лорен, но машет фонариком, освещая деревья вокруг, затем быстро оглядывается. Лорен видит испуганные глаза Дианы под темными слипшимися веками; какая она все-таки юная…

Диана вновь оживляется.

– Как ты вообще сюда попала? Такая холодина!

Расстегнув рюкзак, она достает шерстяной джемпер и шапочку с помпоном, которую Лорен тут же натягивает на голову.

– Я искала… – Лорен чувствует, что грудь сделалась холодной и жесткой, словно ледяной капот автомобиля. Она пытается отдышаться.

– Здесь все-таки опасно. – Голос у Дианы тихий, а глаза все время бегают по сторонам. – Сейчас, подожди. – Она оставляет Лорен и, с рюкзаком за спиной, отбегает куда-то в темноту.

– Куда ты? – Голос Лорен становится почти таким же хриплым, как и у Дианы. В тишине раннего утра ее слова эхом разносятся по лесу.

Она слышит какой-то шорох за деревьями и идет на звук. Потом замечает Диану возле огромного ствола поваленного дерева. Засунув мизинцы в рот, Диана свистит. Откуда-то сзади слышатся шелест листьев и треск веток, а из заснеженного папоротника выскакивает собака. Это Лола, ее борзая, серая с белыми подпалинами. Она подбегает к Лорен, виляет хвостом, радостно скулит и дышит ей прямо в лицо. Диана кашляет и достает из кармана измятую пачку «Ричмонда». Ее руки покраснели от холода, на ногтях блестят фиолетовые блестки.

– Так вы, наверное, ищете здесь Анн-Мари? – осторожно спрашивает Лорен.

Диана щелкает зажигалкой и с наслаждением затягивается.

– Угу. И пока ни черта не нашли…

Грачи откликаются хриплыми криками.

– Мне надо домой. В какую сторону идти? – Лорен кажется, что она слишком сильно отклонилась от своего привычного лесного маршрута. Она едва держится на ногах от голода.

– Одну тебя я не отпущу. Это небезопасно. – Диана отвинчивает крышку термоса и протягивает чашку Лорен. – Вот, держи. Чай. И погрей руки.

Лорен подносит кружку к самому лицу. Ей кажется, что она превратилась в ледышку и теперь медленно оттаивает.

– Спасибо. – Она делает большой глоток.

– Я заварила для Анн-Мари. Но, слава богу, и ты нашлась. Так что пей, не стесняйся. Тебе нужно согреться. Поднимайся, пойдем, – говорит Диана и тянет Лорен за руку.

Эх, если бы она тоже могла курить, как Диана… В школе говорят, что часто курить нельзя, что это опасно для здоровья. Страх перед школой… он вновь начинает давить на нее.

– Хотя ладно, немного подождем. Может, она сама скоро появится. Мы иногда встречаемся здесь, хотя и не в такую рань. Она сказала, что увидится со мной позже, но потом перестала отвечать на звонки. У меня дурное предчувствие. Хотя… она ведь уже вполне могла вернуться домой. Не знаю. Анджела сказала мне по телефону… – Она замолкает и оглядывается, слушая, как скрипят деревья. – Нужно постараться не шуметь. – В глазах Лорен мелькает недоумение. – Мало ли кто бродит здесь, в лесу. Надо вести себя осторожнее. – Диана снова закуривает, украдкой оглядываясь по сторонам. Сквозь зубы она произносит, словно разговаривая сама с собой: – А разве не здорово, когда тебя все боятся?

Лорен с недоумением поглядывает на нее, понимая, что Диана, вероятно, не расскажет ей сейчас, что имеет в виду. Она мысленно возвращается к Хеллоуину, вспоминает, как пыталась создать образ, который способен нагнать страху на других. Представляет, как накладывает на себя устрашающий вампирский макияж, как в ней просыпается желание пить чью-то кровь…

– Иногда мне хочется быть вампиром. Я могла бы запросто облететь весь этот лес и отыскать ее.

Диана усмехается, выдыхая воздух через нос.

– Знаешь, и я была бы не против. Хочешь еще чашечку? Что касается меня, то я стараюсь не думать о плохом. Вообще, это какой-то сон. Ты и я, сидим здесь ночью… Мы с Анн-Мари слышали разные истории об этих лесах. Вернее, я слышала. Но тебе лучше ничего не знать…

Она достает какой-то кулек и разворачивает. Оказалось, она взяла с собой несколько бутербродов с сыром. Лорен осторожно берет один из них и понимает, что никогда еще тонкий белый хлеб не казался ей таким вкусным.

– Не знать? – переспрашивает она. – Но я ведь уже кое-что знаю, так что расслабься. Мне что-то рассказывали. Ты, наверное, имела в виду собаку в лесу и человеческую ногу?

– Откуда ты знаешь? – удивляется Диана. – Да, это та самая история. Я несколько раз слышала. В «Черной лошади». – Она снова устраивается поудобнее на стволе дерева, вытягивая вперед ноги, как будто их сводит судорогой. – Ну так вот, один знакомый мужчина услышал эту историю в пабе в прошлом месяце от кого-то из приятелей. Но воспринял все как-то… странно. Ну, не так, как обычный человек. Все, кто слышит про такое, немного пугаются, но его лицо… Оно было совсем другим. Как будто он встретил привидение, ну или что-то вроде. Он вдруг начал потеть. И очень разволновался. Скорее даже возбудился. Но только не испугался, нет. Во всяком случае, мне так показалось. А приятель, который рассказал эту историю, в тот вечер сильно надрался. Когда он увидел реакцию того мужчины, то попытался успокоить его словами: «Не волнуйся так, не стоит. К тому же это была не моя собака, а моего друга».

Больше я ничего не слышала. А тот мужчина… он как-то быстро ушел. Так вот, я рассказала об этом по телефону Анн-Мари, и та просто вся извелась. Ей хотелось начать поиски в лесу и получше расспросить того парня. Разузнать у него побольше. Она сказала: «Я знаю, что он это сделал». И все время потом повторяла: «Я знаю, что он это сделал». Потом у нее появилась знакомая тебе татуировка, и ее выперли из школы. Я бы не удивилась, если бы она проделала все это специально, чтобы вернуться сюда.

Лорен оглядывается по сторонам.

– Тот мужчина. Думаешь, он… кого-то убил?

– Ну да, это нам как раз и пришло в голову. И мы его знаем, этого мужчину. – Она поднимает брови. – Мы все его знаем. Анн-Мари хотела поговорить с ним. Добиться признания, получить какие-то доказательства, не знаю… В общем, докопаться до сути. Хотя глупо, наверное? Ведь сама по себе эта история не может служить уликой, так ведь?

Лорен пристально смотрит на нее. Она пока что ничего не понимает.

– Не важно. Итак, у нее был план. Но она, кажется, зашла слишком далеко. Мы много спорили. А здесь мы обычно с ней встречаемся. Вот именно на этом месте.

– Лучше бы сообщили в полицию.

– Да… Думаю, я так и сделаю.

– Я видела один дом, там, чуть дальше в лесу. Довольно жуткий, – говорит Лорен.

– Да? Где это? Я знаю только про Петлю.

– Я слишком устала. Здесь так холодно. Может быть, я даже не смогу найти дорогу назад.

– Еще одна прогулка быстро тебя согреет. Да ладно тебе. Ты ведь хочешь найти ее, не так ли?

Им требуется некоторое время, чтобы разглядеть окрестности в предрассветной мгле и понять, куда идти. Сначала Лорен не может толком ничего разобрать, все вокруг кажется одинаковым; потом она узнает характерные очертания зарослей папоротников.

– Это здесь, идем!

Полчаса они идут по снегу, стараясь держаться оленьих следов. На этот раз Лорен отмечает, насколько они отклонились от более широкой дороги – между ровными рядами деревьев. Вскоре она может различить очертания припаркованной машины. Посмотрев на Диану, она дергает ее за рукав.

– Гляди-ка! Не твоя ли?

– Какого черта? – Диана несется через заснеженный подлесок. Они вместе выкрикивают имя Анн-Мари. Лола бегает кругами, словно унюхавший добычу волк.

Когда, тяжело дыша, Диана возвращается, Лорен спрашивает:

– Ну что, мы сможем поехать домой?

– Нет. Вряд ли, – шепотом отвечает Диана. – В замке нет ключей зажигания. Придется пока обойтись без машины.

– Но как она здесь оказалась?

– Это все они! Тот мужчина и Анн-Мари. Как только вернемся домой, я сразу же заявлю в полицию. А сейчас давай сначала отыщем ее. Надо хотя бы попробовать.

Глаза у нее широко раскрыты, а в голосе явно слышится страх.

Еще несколько миль блужданий по холоду среди деревьев, и они добираются до полуразрушенного дома. Луч фонарика выхватывает в темноте его неровный силуэт. Диана щелкает выключателем, и становится совсем темно. Когда они подходят ближе, Лорен замирает как вкопанная, потом нерешительно делает пару шагов вперед.

– Ты уверена, что хочешь туда войти?

Лола скулит, хныкает почти как ребенок и тянет поводок назад.

– Вообще-то не очень, – признается Диана, – но ведь Анн-Мари может угрожать опасность. Лола, оставайся здесь. – Она бросает поводок. – Мы отойдем всего на несколько минут.

– Мы?

– Да! – Диана хватает Лорен за рукав куртки. – Пойми, я не могу тебя оставить одну, мне нужно знать, где ты находишься. Ты должна быть у меня перед глазами.

У Лорен все внутри переворачивается. Она подкрадывается ко входу, а Диана шепотом приказывает собаке остаться и ждать их. Потом они с опаской просовывают головы в темный коридор…

Деревянный пол местами изрыт осколками, торчащими тут и там, как пучки травы. Видны лишь облупившиеся обои и прогнившая лестница. Все остальное скрыто во тьме.

– Анн… Анн-Мари?

Сквозь щели в потолке завывает ветер. В соседней комнате раздается какой-то скрип, а затем грохот.

Не успевают они опомниться, как гнилой пол под ногами начинает трястись, будто при небольшом землетрясении. Обе замирают от ужаса. Из соседней комнаты доносится звон посуды, и они теряют равновесие, падая на пол. Когда Лорен пытается подняться в темноте, тяжелая входная дверь слева со скрипом распахивается настежь, затем с грохотом захлопывается, и по всему дому проносится страшный грохот, как от проезжающего товарного поезда. Диана светит фонариком на дверь, и Лорен видит, что та вся исцарапана, как будто внутри держали огромного зверя с длинными когтями…

Лорен старается не издать ни звука. Она чувствует, как страх пробирает ее до костей. Хочется прошептать, что нужно поскорее уносить отсюда ноги, но слова застревают у нее в горле. Совсем как в страшном сне. Диана хватает Лорен за руку и притягивает к себе, выключая фонарик.

– Тоже чувствуешь? – говорит она дрожащим голосом. Лорен замечает на вешалке, возле входной двери, заплесневелый белый халат.

– Мне страшно, – хнычет она, придвигаясь ближе к Диане.

– Но Анн-Мари… – шепчет в ответ Диана. – Если она где-то здесь, мне придется… – Она замолкает, когда от порыва ветра дверь снова захлопывается. Постепенно, шаг за шагом, они обходят с фонариком две комнаты на первом этаже. Время от времени им приходится останавливаться, когда по дому проносится ветер, но все, что им удается найти, – это лишь груды мусора, разбитая посуда и полуистлевшие шторы…

– Может быть, стоит попробовать подняться по ней, – шепчет Диана в темном коридоре.

Сбоку от входной двери виднеется лестница, ведущая наверх. Лорен сжимает руку Дианы, когда та направляет луч фонарика вверх по лестнице, но они быстро понимают, что ступени сильно прогнили и по мере подъема начинают угрожающе трещать. Затем лестница заканчивается, и Диана светит фонариком в дыру под крышей, выхватывая лучом крылья летучей мыши. Обе девочки подпрыгивают от неожиданности и прижимаются к стене. Лорен хочется в туалет…

– Ничего, – немного разочарованно бормочет Диана. – Да если бы и было… Мы могли вообще провалиться… – Она останавливается и проводит рукой по каркасу деревянной лестницы. – А там… – Лорен видит, как Диана проводит рукой по стыку в стене. Сначала можно было подумать, что это какая-то щель между деревянными панелями. – Дверная петля! – шипит Диана. – Там дверь!

Лорен дотрагивается до руки Дианы.

– Лучше вернуться домой. Не надо… – шепчет она. – Я не… – Не в силах закончить фразу, она качает головой.

– Она могла… – Глаза Дианы широко раскрыты, и она тычет пальцем в сторону стены. – Дверь? Туда, в стену? – Она осторожно обводит рукой по контуру двери. Подцепив пальцами и потянув на себя, она чувствует, как дверь потихоньку поддается…

От сильного порыва ветра полуоткрытая входная дверь распахивается еще шире, но, не обращая внимания на ее зловещий скрип, Диана собирается с силами и снова тянет.

Дверь гораздо толще и тяжелее, чем казалось, с набивкой из пеноматериала внутри. Помещение похоже на небольшой чулан для метел и разного инвентаря. Но внутри нет ничего, кроме какого-то древнего ведра, заплесневелого коврика и пары старых рабочих ботинок, которые почему-то выглядят удивительно знакомыми.

– Странно, – говорит Диана, освещая фонариком голые стены.

Они слышат звук капающей воды и чувствуют сырость в воздухе. Снизу тянет сквозняком. Присмотревшись, Лорен замечает под ковриком квадратный люк с ручкой посередине. Диана хватается за нее и начинает тянуть, а Лорен умоляет ее остановиться. Диана не слушает ее и, откинув люк, направляет фонарик в черную яму внизу. Еще одна лестница уходит куда-то вниз, в темноту. Лорен холодеет от ужаса.

– Анн-Мари? – кричит Диана в открывшуюся дыру, немного отталкивая Лорен от края ямы. – Анн-Мари?

Они напряженно вслушиваются.

– Что-нибудь слышала? – спрашивает Диана. – Я, кажется, да…

– Нет, ничего, – шепчет Лорен, выглядывая из-за дверцы шкафа. Им нужно уходить, позвать кого-нибудь на помощь. В тишине слышно, как обе тяжело дышат…

– Внизу какой-то шорох, – говорит Диана. Она хватает Лорен за руки. – Вот что, ты оставайся здесь, наверху. – Она пытается выглядеть бесстрашной, но ее голос дрожит, в нем слышится отчаяние. – Она все-таки моя лучшая подруга. У нас был хороший план. Но что-то пошло не так. Я во всем виновата. – Она начинает спускаться вниз, и свет ее фонарика постепенно исчезает. В нише, которую Лорен приняла за шкаф, становится совсем темно. Она держит дверь ногой. А потом напряженно прислушивается, выглядывая из дверного проема. Ей нестерпимо хочется в туалет, и она могла бы сейчас прямо здесь присесть и облегчиться, но слишком напугана.

Из подвала доносится глухой стук и грохот, потом голос Дианы.

– Диана! Ты в порядке?

Лорен удивляется собственному пронзительному крику. Возможно, Диана не слышит ее, потому что ничего не отвечает.

– Диана?..

Теперь ей уже страшно.

– Лорен, – доносится снизу задыхающийся голос Дианы. – Мой фонарик! Я упала и выронила его. Наверное, он… – Судя по ее голосу, она ищет его рядом с собой. Лорен некоторое время колеблется. Убедившись, что ниша и люк открыты и сами закрыться не могут, она, превозмогая страх и головокружение, начинает медленно спускаться вниз, все время нащупывая стены, чтобы ненароком не упасть. Оказавшись в подвале, она ползет на четвереньках на голос Дианы.

– Я здесь, – бормочет Диана. – Здесь.

Рука Лорен нащупывает что-то круглое, резиновое. Фонарик! Она шумно выдыхает. Хочется заплакать от облегчения. Луч фонарика высвечивает кучу бумаг, коробок, мешковины и пустой грязный матрас в углу. Затем она видит Диану, стоящую перед доской, о которую она, вероятно, и споткнулась. Диана подбегает к Лорен и обнимает ее за плечи.

– Держись за мою руку, – говорит Диана, забирая у нее фонарик. Лорен осматривается вокруг, следя за пятнышком света.

Стены покрыты какой-то черной зловонной грязью. Среди бумаг лежит какая-то ткань – кажется, кружево. Длинные морозильные камеры и стиральная машина. Рядом с матрасом в стену вмонтированы металлические петли. Там же висит тонкий изогнутый меч в черных ножнах.

Они отступают назад и прижимаются спинами друг к другу. Лорен чувствует в темноте прерывистое дыхание Дианы. Да уж, сейчас испугаться проще простого…

– Наверное, показалось, – шепчет Диана. – Не думаю, что она…

Из дальнего угла подвала, прямо перед Дианой, доносится какой-то шорох. Может быть, крыса, мелькает в голове у Лорен.

Диана поворачивается с фонариком на звук и натыкается… на пару чьих-то ног! Она отскакивает назад, толкая Лорен. Повернув голову, Лорен видит в прыгающем свете большие ступни – наверняка мужские, ведь они слишком велики для Анн-Мари. Диана крепко сжимает руку Лорен, как бы говоря: «Не надо». Лорен слышит металлический звон. Ключи от машины?..

Диана вновь с опаской водит фонариком по комнате, проверяя, нет ли здесь еще кого-нибудь. Теперь она дышит тяжело и часто. Они стоят, напряженно вслушиваясь. Снова шорох, но уже из-за угла. Когда Диана отводит руку с фонариком в сторону, ноги куда-то исчезают.

Диана подталкивает Лорен обратно к лестнице. Как только они начинают двигаться, Диана вскрикивает и едва не падает, свет фонарика отчаянно прыгает по стенам. Лорен отскакивает назад. За ними по полу кто-то ползет. Скорее всего, обладатель ног.

– Прочь, отцепись от меня! – визжит Диана.

Человек хватает Диану за ногу. Раздается глубокий стон. Лорен пытается ухватить Диану за руку, но в темноте промахивается. Она слышит глухой скрежет наверху и понимает, что Диана пытается дотянуться до японского меча на стене. Наконец ей удается снять его кончиками пальцев. Лорен слышит металлический звон, потом еще один стон. Выронив меч, Диана отскакивает в сторону, толкая Лорен вперед. Они бегут, спотыкаясь в темноте, к лестнице, отчаянно глядя вперед, на дрожащий свет фонарика в руке Дианы. Добравшись до лестницы, Лорен оглядывается, чтобы посмотреть, нет ли погони. Она слышит необычный скрежет и с ужасом оглядывается: какой-то неведомой силой морозильник передвинулся от стены и преградил путь незнакомцу, прижав того к стене. Тело Лорен не в силах двигаться вверх по лестнице так быстро, как ей того хочется. Но она бежит вперед, стараясь не споткнуться и поскорее выбраться из страшного дома.

* * *

Лорен несется в лес, чувствуя, как все ее тело опутал страх. Диана не отстает. Они бегут обратно, в том же направлении, откуда и пришли сюда. В какой-то момент Лорен чувствует, что больше не в силах бежать. Они обе переходят на шаг и идут молча, все еще не оправившись от шока. Внезапно Диана останавливается. Согнувшись пополам, она упирает руки в колени и давится от рвоты. Потом вытирает рот рукавом.

Лорен чувствует неприятный привкус желчи в горле и вспоминает, что у нее сейчас вот-вот лопнет мочевой пузырь.

– Отвернись, – говорит она Диане и присаживается на корточки у дерева.

Она замечает впереди тропинку и понимает, что, наверное, та выведет их на главную дорогу. Потом они уже не заблудятся. Рукой она указывает Диане, куда нужно идти. Они устало бредут домой в предрассветных сумерках. Диана кажется задумчивой, вскоре она прерывает молчание:

– Как я тебе сказала, у нас был план. Но на самом деле мы хотели выяснить, что случилось с твоей мамой.

– Что ты имеешь в виду? – спрашивает Лорен, но Диана молча идет вперед.

Некоторое время спустя они уже стоят перед парадной дверью дома Вейри.

– Расскажи! – просит Лорен.

– Пойми, я ничего толком не знаю.

Голос Дианы заглушает ветер. После двух часов ходьбы по заснеженному лесу они все-таки нашли дорогу и вернулись в деревню. Сейчас уже одиннадцатый час, она голодна и совершенно обессилена. Лорен даже представить себе не может, что сейчас происходит в школе или в доме у Кирсти…

– Не знаю, что будет дальше, – торопливо объясняет Диана. – Тот парень, видимо, все еще жив. Что он сделал с Анн-Мари? Надо заявить в полицию. Покажу им тот дом и подвал. И напишу в твиттере. Все должны знать. Тебе, кстати, лучше остаться сейчас у Вейри. Ты ведь сама понимаешь: Кирсти небось не в себе. Анджела будет просто в бешенстве. – Она дотрагивается до плеча Лорен. – Но я скажу им всем, что ты цела и невредима. – Она подходит к двери, чтобы позвонить, и останавливается. – Да, вот еще что…

Лорен чувствует, что голова больше почти не болит…

– Да?

– Анн-Мари говорила, что беседовала с тобой… про твою маму. Помнишь? Как это было? Расскажи, сейчас важна каждая мелочь.

На лице Дианы написано отчаяние, она в панике. Лорен мысленно ищет ответ, который устроил бы Диану, но на ум ничего не приходит, и она качает головой. Диана вздыхает и звонит в дверь. За стеклянной перегородкой появляется взволнованная Вейри. У ее ног суетятся собаки.

– Ты нашла ее! – щебечет Вейри, ее собаки выскакивают из дома и начинают рычать на Лолу. – Заходи, девочка, – приглашает она Лорен. – Заставила ты нас поволноваться! – Она поворачивается к Диане. – У Кирсти будут котята… Как ты ее нашла?

– Я разыскивала Анн-Мари. А на нее наткнулась просто чудом.

– Правда? Как ты думаешь, а Анн-Мари не могла вернуться в Эдинбург?

– Нет, вряд ли. Послушайте, мне нужно обратиться в полицию. – Диана уже собирается уходить. Теперь, когда рассвело, Лорен видит, как она бледна.

– Как… Как же так? Разве она не в Эдинбурге?

Диана нетерпеливо вздыхает.

– Я бы знала. Она не уезжала.

– Ну ладно. Эх, девчонки… Может быть, у нее завелся парень.

Диана делает несколько шагов к воротам.

– Нету у нее никакого парня. Уж я-то знаю. – Она откидывает назад запутавшиеся волосы и пристально смотрит на Вейри. – Правда. Она просто не могла уехать. Мы ведь дружим с шестилетнего возраста. А теперь, если вы не возражаете…

– Конечно, дорогая… ведь тебе надо торопиться в школу. Да… мы все здесь волнуемся. Ты даже в дом не зайдешь?

Диана качает головой, а затем дергает поводок.

– Нет, мне нужно сообщить в полицию и еще кое-кому. Да к тому же со мной Лола.

Собака выглядит усталой.

– Да, конечно. Ну хорошо. Спасибо тебе, моя дорогая. Ты сделала доброе дело. Если что-то понадобится, то смело возвращайся сюда.

– Хорошо. – Диана удаляется, но не успевает дойти до садовой калитки, как Лорен подбегает к ней и обнимает. Она знает, что Диане сейчас придется нелегко…

* * *

– Ничего, ничего! Они его быстро найдут. – Вейри ведет Лорен вверх по затхлой лестнице в свободную спальню с цветастыми коричневыми обоями.

– Вы про кого?

– Про твоего отца. Кого же еще?

Лорен садится на мягкую кровать и опускает пальцы в розовую вазу с сухими лепестками, стоящую на прикроватной тумбочке. Она снова чувствует тот странный запах из подвала.

– А где он сейчас? – спрашивает она.

Вейри отрицательно качает головой.

– Сама собираюсь выяснить. Только наберись терпения. Я гляжу, ты совсем замерзла, – говорит она. – Сними-ка носки и разотри ноги. И поскорей залезай под одеяло. – Она подает Лорен полотенце, а затем наливает ей горячую ванну. – Гляди-ка, – шутит Вейри, пытаясь изобразить улыбку. – Потратишь всю мою горячую воду!

Глава 19

Проснувшись, Найл едва может открыть глаза. Голова просто раскалывается от боли. Ему хватает пары мгновений, чтобы понять, что он все еще сидит пристегнутый к сиденью в промерзшем пикапе. Кто-то настойчиво колотит в окошко. Он не двигается. Автомобильное стекло заглушает женский голос.

– Найл. Найл.

С трудом размяв руки, он открывает дверцу и, шатаясь, выбирается из машины на яркое утреннее солнце.

Рядом стоит Кирсти в лыжной куртке. Бледная, в глазах слезы, дышит судорожно. Присмотревшись, он видит, что машина припаркована возле его дома…

– Найл! Нашелся, черт бы тебя побрал! Твоя Лорен пришла к нам вчера вечером. И, представляешь, потом заблудилась в лесу. Какой-то ужас! Слава богу, она нашлась! Сейчас она у Вейри. Пойдем!

Она ведет его в дом и набрасывает ему на плечи толстое клетчатое одеяло. Сильно кашляя, Найл опускается на кушетку у обеденного стола. Ему кажется, что его вот-вот вырвет. Он встает и включает котел. Кирсти продолжает, задыхаясь, тараторить из кухни:

– Лорен не знала, где ты и что с тобой… ну и отправилась искать. Знаешь, произошло нечто ужасное.

– Что, что? – Найл снова кашляет. – Дьявол… С Лорен все в порядке? Я, как видишь, не в форме…

– Послушай. Я ходила проведать ее, но Вейри говорит, что она спит. Садись, я приготовлю тебе поесть. Диана нашла ее в чертовом лесу. С ней все в порядке. Не волнуйся. У тебя есть «Лемсип» или что-нибудь в этом духе?

– Нет.

Он чувствует облегчение, узнав, что Лорен в безопасности, и жалеет, что так накосячил. Чувство вины давно не дает ему покоя…

– Тогда пей чай. И обязательно прими парацетамол. – Он слышит, как Кирсти со скрипом открывает дверцу кухонного шкафа. – Овсяная каша. Тоже сойдет. – Раздается шум льющейся воды, звяканье кастрюли. Когда все готово, она раскладывает дымящуюся кашу в две миски и присоединяется к Найлу за обеденным столом в гостиной. Пару раз ковырнув ложкой, она смотрит ему прямо в глаза и продолжает: – Дело в том, что мы никак не можем отыскать Анн-Мари.

– Что ты хочешь этим сказать? – У него пересохло во рту.

– То и хочу: что мы не можем ее найти. Сбежала куда-то. Ее нет дома.

– Вот ведь, черт… – Он отодвигает миску и опускает голову. – Черт.

– То есть?

– А вы не пробовали ей позвонить? – отвечает Найл. Он до сих пор не может поверить.

– Ну, не я – другие, наверное, пробовали. А тебе кто-нибудь звонил?

Он достает свой телефон.

– Только пропущенные звонки от Лорен. Черт…

– Ничего страшного, с ней все хорошо. Вейри уложила ее в постель. Меня сейчас беспокоишь ты, Найл. Что, черт возьми, произошло?

Остатки каши он собирает ложкой.

– Да ничего… заснул прямо в машине.

– Как это?

Он терпеть не может назойливые вопросы. К тому же Кирсти кажется ему чересчур подозрительной.

– Устал. И, если честно, перебрал с выпивкой. – Он пытается сменить тему разговора, но безуспешно: – Значит, Лорен сейчас у Вейри.

Кирсти кивает и смотрит на скулящего Джеймсона.

– Если его еще не кормили, то я сама это сделаю.

Не дожидаясь ответа, она встает, чтобы отыскать на кухне собачий корм.

Любой нормальный отец не сидел бы сложа руки, а позаботился бы о своем ребенке. Он чувствует себя беспомощным, разглядывая комнату и мысленно представляя себя на месте Кирсти. Что сейчас она видит? Толстый слой пыли на розовой столешнице, разбросанные кристаллы у окошка, груда бутылок у камина… Раздавленные долгоножки на стеклянных дверях, которых он так и не удосужился смыть…

– Господи, – причитает он, – как это все переварить…

– Найл, мы сейчас все на взводе. – В ее голосе проскальзывают резкие нотки, которые она, правда, пытается скрыть. – Нам нужно поговорить. Не сейчас, а потом, когда все это закончится. Ты плохо выглядишь… Найл, это и в самом деле… очень тревожит.

Найл качает головой. Кирсти сейчас напоминает ему родных Кристины. Он съедает еще немного горячей каши, которая на вкус намного приятнее его стряпни. Но на душе у него неспокойно. Хочется лечь в постель, натянуть одеяло на голову и… начать жизнь с чистого листа.

Джеймсон, заслышав что-то на улице, начинает лаять. День выдался ясный и сухой. По небу быстро плывут облака. Кирсти ставит миску с собачьим кормом на пол, и Джеймсон тут же подбегает к ней.

– Она наверняка с Дианой. Ну или с кем-то из ребят. – Набив рот кашей, он говорит нарочито громко, пытаясь как-то успокоить ее. – Спасибо, что покормила меня. – Его рука, которой он держит ложку, дрожит.

– Нет, ты ошибаешься, Найл. Она не с Дианой.

– Ну, не важно. С ней все будет в порядке.

«Кого ты пытаешься обмануть?» – мелькает у него в голове. Нет, он не в силах что-либо предпринять, пока не выспится. Потом он заберет Лорен домой. Пока он дремал, сгорбившись, в холодном пикапе, у него сильно заболело плечо.

Кирсти выходит из кухни и берет свою куртку.

– Если хочешь, я помогу в поисках, – продолжает Найл. – Вот только голова немного прояснится. Черт бы ее побрал…

Она долго смотрит на него, после чего прощается и уходит прочь.

Глава 20

Лорен просыпается лишь к полудню. На краю постели тихонько сидит Вейри, выдергивая из своей клетчатой юбки выбившуюся нитку. Лорен чувствует запах талька вперемешку со знакомым ароматом лаванды от простыней.

– Кирсти нашла твоего отца, – говорит ей Вейри. – Правда, он сейчас не в лучшей форме…

Лорен чувствует, как по телу растекается долгожданное облегчение…

– Где он был?

– Его нашли в собственной машине.

Она снова чувствует себя вымотанной до предела.

– Вообще, нужно быть осмотрительнее. Знаешь, какой поднялся переполох? Больше так никогда, никогда не поступай, не уходи никуда, никого не предупредив. И вот еще: с тобой собирается поговорить Кирсти. Если не возражаешь, Крейг подбросит тебя до школы. Уж очень они волнуются…

Лорен бледнеет, вспоминая, что произошло прошлой ночью. И испуганно бормочет:

– Когда мы были в лесу, то забрели в один пустой дом. Там, внутри, прятался какой-то человек. Он скрывался там. Диана все расскажет полиции.

Вейри осекается на полуслове, и на ее лбу появляются морщинки.

– А как он выглядел? Ну, тот человек?

– Было слишком темно.

Лорен качает головой, и в голове вновь всплывают неясные образы, подвал таинственного дома. Но она все-таки пытается описать то место.

– Какой-то старый заброшенный дом. В окнах ни одного целого стекла. Все сломано, разбито. Прогнившие полы, скрипучие ступеньки…

– А тот человек? Странно, конечно. Эти леса… Они раскинулись миль на десять, не меньше. Девчонкой я постоянно ездила на велосипеде по Петле. Но, сама знаешь, она охватывает разве что четверть этих лесов. Я родилась в доме, неподалеку от дома Дианы. Там, собственно, жили мои родители. Петлю я знаю как свои пять пальцев, но про тот заброшенный дом… нет, о нем ничего не могу сказать…

– Ну, он ведь выше по дороге. И гораздо дальше.

– Тебе, деточка, следовало бы держаться подальше оттуда.

Лорен вспоминает, как взвизгнула Диана, когда тот мужчина схватил ее. Повернув голову, она разглядывает картину на стене: на ней изображена корзина со щенками в голубых бантах. Ей становится неуютно, это странный дом и странная Вейри… Она почему-то с тоской вспоминает свою школу и учительницу. А потом – как они с Дианой выбрались из подвала, как бросились бежать, пока Диану наконец не стошнило…

– А что это у тебя на большом пальце? – спрашивает Вейри.

– Так, ничего, – отвечает Лорен, прикрывая кольцо другой рукой. В конце концов, это ее личное дело. – Нашла в лесу. Джеймсон откопал.

– Разреши мне посмотреть! – И в ту же секунду хрупкая рука Вейри с удивительной силой хватает Лорен за запястье.

– Отпустите меня!

– Дай же мне. Дай сюда! – Она снова берет Лорен за руку.

Лорен визжит, упираясь, и вдруг… снова оказывается в подвале, рука таинственного мужчины хватает Диану за ногу. Она быстро отворачивается, и со стороны лестницы доносится собачье тявканье.

– Прекрати. Дай же наконец посмотреть. – Вейри осторожно берет кольцо и подносит поближе.

– Я нашла его не в доме, – объясняет Лорен. – а вчера. Кольцо лежало в снегу, в лесу. Дамское кольцо. – Ей так хочется, чтобы сейчас рядом с ней оказалась таинственная незнакомка в халате. И присела бы к ней на кровать…

– Хм-м. Гм. – Какое-то время Вейри молча разглядывает кольцо. – Говоришь, в лесу его нашла?

– Да.

– А раньше ты никогда его не видела?

Лорен молчит. Кольцо принадлежит молодой женщине, которая приходила к ней…

– Ты, кстати, можешь подождать Крейга внизу, в гостиной, – оживленно тараторит Вейри. – Я уже включила камин.

Лорен послушно направляется в гостиную. Она садится, завернувшись в толстый кардиган, в гостиной, согретой искусственным пламенем. Вейри между тем идет на кухню, где с грохотом роется в ящиках и шкафах.

– Знаешь, мне и самой всю ночь не спалось, – громко продолжает она. Потом она бормочет что-то еще, но Лорен уже не слышит…

В гостиной Лорен берет с подоконника бинокль и наводит на лес. В поле она различает несколько фигур. Двое мужчин протягивают между деревьями тонкую белую ленту. Другие выходят из белого фургона.

За накрытым скатертью обеденным столом Лорен ест картофельную лепешку, которую ей приготовила Вейри. Сделав глоток апельсинового сквоша в стакане с логотипом «Пепси», она вдруг осознает, как проголодалась и как ей хочется пить. На нее снова накатывают воспоминания: беготня, шорохи в подвале… Диана отбивается от своего преследователя, потом возня, грохот. Кажется, он был ранен и не мог встать…

Она делает еще один глоток. Кружка Вейри тоже стоит на столе, сбоку на ней нарисованы миниатюрный ежик и одуванчик. Лорен дотрагивается до листка лилии в центре стола и вдруг понимает, что он из ткани…

Вейри достает большой фотоальбом в кожаном переплете.

– Ну вот, – говорит она. – Крейг будет здесь через несколько минут. Он позвонит. А пока мы ждем, давай посмотрим эти фотографии. – Она осторожно перелистывает страницу за страницей, шурша целлофановыми прокладками. – Вот. – Она раскрывает альбом на нужном развороте.

Там фотография отца Лорен, намного моложе, чем он сейчас, и женщины – той самой женщины из ванной комнаты Анн-Мари. Это мать Лорен! В белом платье, сияющая здоровьем, с улыбкой на лице, она разрезает многоярусный торт. Лицо Лорен пылает. Она начинает плакать. Тоска по матери всегда отдавалась тихой грустью в ее сердце, но сейчас боль, которую она сдерживала столько лет, словно прорвалась наружу. Вейри озабоченно поглядывает на нее.

– Ну-ну, ты же сильная девочка. Взгляни-ка на ее руку, Лорен.

На пальце у матери блестит серебряное кольцо. Несмотря на нечеткий снимок, Лорен вполне может различить форму, которая выглядит как… сердце.

– Это же… – начинает Лорен. – Это моя мама.

– О, ради всего святого! Ты не видела свадебные фотографии родителей? Конечно! Разве она не похожа на тебя? – Вейри подмигивает. – Ну ладно, ладно. – Она легонько хлопает себя по рукам и приглаживает аккуратно завитые волосы, словно проверяя, на месте ли они. – Так вот, она всегда носила это кольцо.

– Она приходила ко мне. Моя мама навещает меня.

– Ну а я что говорила? А я-то что тебе говорила?! – В глазах Вейри мелькает огонек. – Она хотела защитить тебя. Она чувствовала, что надвигается какая-то беда.

Звонит телефон, и Вейри едва не подпрыгивает, а собаки заливаются лаем из-за двери ванной.

– Ладно, собирайся…

Пока Лорен натягивает куртку, Вейри берет трубку и жестом прощается с ней. Лорен видит, как к дому подъезжает машина отца Билли, и прислушивается к телефонному разговору.

– О, привет, это Вейри Грант. Так вот, мне на глаза попалось одно маленькое колечко. Ах, нет. Теперь слушай, я звоню не по поводу потерянного имущества. Думаю, кольцо может прежде всего стать полезной уликой. Нет, я знаю. Но сейчас я говорю об исчезновении Кристины Маккей…

* * *

В первые дни после рождения Лорен Найл чувствовал себя на вершине блаженства. Счастливый глупец. К нему заходили люди из деревни. Новорожденная выглядела каким-то сморщенным комочком. Он не любит вспоминать те бессонные ночи. Он был слишком счастлив. Он вспоминает то время, только когда пьет. Выпивка раскрепощает его и одновременно заманивает в ловушку. Всегда, когда он оказывался рядом с Лорен, он крепко обнимал ее и целовал в лоб.

Раздается звонок в дверь, и он, пошатываясь, поднимается. На пороге стоят два полисмена. Говорят, что хотели бы задать ему несколько вопросов. Он приглашает их войти. От чая они отказываются.

– Мы пришли расспросить вас об Анн-Мари, – говорит один из мужчин. Он крупный, почти лысый, с бесстрастным выражением лица.

– Анн-Мари? – Он делает вид, что удивлен, но потом понимает, что это плохая идея.

– Ее объявили в розыск.

– Ах, да. Я слышал. Мне очень жаль. – Найл сочувственно поджимает губы. – И спасибо вам за то, что нашли мою дочь, – бормочет он.

– Это не мы, сэр. Ее нашла некая Диана Армстронг, а потом, кажется, ее привезли к Вейри Грант.

Конечно, он и так все знает. Крейг позвонил ему и сказал, что отвез Лорен в школу. Ему так хотелось бы высыпаться и стать наконец хорошим отцом…

– Что касается Анн-Мари, то, насколько понимаем, вчера вечером, когда она пропала, вы ее подвозили. Верно?

Выходит, они знают.

– Так и было.

– Вы заранее планировали ее подвезти?

– Нет… Я… Вовсе нет… Просто наткнулся на нее в магазине.

– В каком именно?

– В «Спаре».

Ему становится тошно.

– Вы как-то выбиты из колеи нынешним утром, не так ли? – замечает другой полисмен, слегка приподнимая бровь. Он маленького роста, рыжеволосый, с веснушчатой кожей. Найл задается вопросом, не сын ли это человека, на которого он когда-то работал…

– Да нет, – отвечает Найл. – Хотя… да, ведь и в самом деле я про это забыл. Только проснулся… Вспоминаются отдельные фрагменты. Конечно, иногда память меня все же подводит. А нынче она… как решето. – Он даже не пытается улыбнуться.

– Так-так, – продолжает маленький полисмен и старательно записывает что-то в блокнот.

Найл не помнит их имен, но подозревает, что они ему не верят. Ему не хочется чувствовать себя загнанным в угол, как зверь, попавший в капкан.

– Да, – продолжает лысый. – И что же?

– Ну так вот. Я отвез ее домой. К родителям.

У него ровный, будничный голос. Он пытается сохранять спокойствие, но паника все равно нарастает.

– Вчера вечером родители ее не видели.

Найл шумно выдыхает.

– Ну мне-то, собственно, добавить нечего.

– Спасибо вам, Найл. И все же, насколько это в ваших силах, пожалуйста, расскажите нам поподробнее, что же произошло прошлым вечером.

– Мне очень жаль. Не могли бы вы напомнить мне ваши имена, офицеры?

Лысый мужчина коротко переглядывается со своим коллегой и говорит:

– Офицер Кэмерон.

– Офицер Кэмерон, – повторяет Найл, кивая.

– Офицер Моррисон, – говорит рыжеволосый.

– Офицер Моррисон. Офицер Кэмерон. Спасибо. Что ж, я был в «Спаре».

– Да-да.

– И она тоже была там. Анн-Мари.

– А где именно вы ее увидели?

– В отделе с напитками.

– Вы про спиртные напитки? – недоуменно спрашивает Кэмерон. Он бросает взгляд на своего коллегу, который пишет в блокноте.

– Да.

– Вы ведь в курсе, что она несовершеннолетняя?

– Конечно. Я вовсе не ожидал ее там увидеть. Сначала я не обратил на нее внимания.

Разговор обрывается, и рыжеволосый полисмен записывает что-то еще в свой блокнот.

– И что же вы покупали?

– По-моему, она пыталась купить вино.

– А вы сами что́ там покупали?

– Кое-что из еды и несколько бутылок.

Он кивает и пишет.

– Несколько бутылок. Если вы не против, то разрешите уточнить, Найл? Это вы купили ей алкоголь?

– Нет, что вы! Я, наоборот, сказал ей, что она слишком молода для таких покупок. Хотя в наши дни дети слишком рано взрослеют. – Он облизывает губы. Почему у него такой виноватый голос, даже когда он говорит правду? – Простите.

– Хорошо, – говорит рыжеволосый полисмен, Найл успел уже забыть его имя.

Он смотрит на свои руки и слышит скрип карандаша. Он слегка отодвигает стул назад.

– Итак, – продолжает Моррисон или Кэмерон, – вы отвезли ее обратно.

– Нет, погодите! Извиняюсь. Сейчас я помню уже более отчетливо. Когда я предложил подвезти ее, она сказала, что ее заберет отец. Ну, я ушел, оставил ее в магазине. Не знаю, был ли у нее в рюкзаке алкоголь. В магазине она была одна. А потом я встретил ее на автобусной остановке. И все-таки подвез.

– Значит, вы не знаете, покупала ли она алкоголь?

– Да-да, совершенно верно, не знаю.

– Окей. А во что она была одета?

– Не помню. Кажется, во что-то темное. Теперь ее волосы покороче. А-а! Кажется, она была в шапочке. – Он проводит рукой по голове. – Под ней волосы были не видны.

– Угу. А что же это была за шапочка?

Когда Найл пытается мысленно вернуться назад, в события злополучного вечера, в памяти сплошные провалы. Анн-Мари пропала. Провал, пустота…

– Обыкновенная, шерстяная.

– Сейчас мы прочесываем лес. Давайте-ка теперь о вас. Какие у вас отношения с Анн-Мари?

– Отношения? Что вы имеете в виду? – Комната как будто качается у него перед глазами.

– Ну, опишите ваши отношения с Анн-Мари.

– Она… она дочь моего соседа. – Он снова пытается выглядеть уверенным, убедительным, разумным.

– Окей. А вы часто с ней виделись?

– Нет. – Он отворачивается к окну, как будто именно оттуда должно прийти спасение.

– Когда вы видели ее в последний раз? До встречи в супермаркете.

– Мы виделись только в «Спаре». Больше не помню. Может быть, летом.

– Сами же говорите: она дочь вашего соседа! Неужели вы так редко видитесь?

– Она ведь учится в Эдинбурге. Погодите! В последний раз я видел ее, когда она присматривала за моей дочерью, Лорен, и потом Анн-Мари отвела ее к себе. В тот вечер я играл на концерте.

– А когда Анн-Мари приходила посидеть с вашей дочерью?

Глаза обоих полисменов прикованы к нему и не дают его собственному взгляду блуждать по сторонам.

– Как-то вечером, – говорит Найл.

– Поточнее, пожалуйста.

– Могу ошибаться, но, кажется, это было в прошлый вторник. – Он почесывает себе предплечье.

– Итак, вернемся к прошлому вечеру, когда она села в вашу машину. Что было дальше?

– Ничего. Я подбросил ее домой.

– Так вы видели ее родителей?

Найл чувствует их нетерпение.

– Нет.

Он и в самом деле не очень хорошо помнит всю цепь событий. Машину он вроде бы остановил немного раньше, чем следовало…

Найл рассказывает, что помнит, все время задаваясь вопросом, как полисмены оценят его ответы. Они бесстрастно благодарят его за то, что он уделил им время, а когда дверь за ними закрывается, он вдруг явственно вспоминает, что не довез Анн-Мари до дома. А вот и тот самый поворот. Он помнит, как в зеркале заднего вида исчезла ее куртка. Снова накосячил… Он подходит к буфету и наливает себе порцию водки, потом еще одну…

Раньше, когда Кристина жила в этом доме, его друзья, будучи в изрядном подпитии, шептали ему наедине, что она не в своем уме. Она носила странную, яркую одежду, постоянно перекрашивала волосы в разные невероятные цвета. Носила серебряные кольца в ушах. Пирсинг в носу. Она выглядела как пришелица со звездолета «Энтерпрайз». Некоторым друзьям она нравилась, и он это знал… Они явно думали, что Кристина из тех, кто вытворяет фокусы в постели.

Когда она исчезла, он вытатуировал себе на левой стороне груди слово «Навсегда». В последние годы приятели часто говорили ему, что нужно, мол, двигаться дальше, найти себе кого-нибудь. Он отвечал: «А зачем, кому я нужен?» И они оставляли его в покое. А ведь и в самом деле, кому? Ну уж точно не доктору Катрионе, решил он, уставший от постоянного чувства вины. Она к нему даже не приближается, о чем еще говорить…

После исчезновения Кристины он временами впадал в ярость, настоящую ярость, и понял, что за годы их совместной жизни он лишь притворялся сердитым. Если в такие моменты он находился за рулем, то вынужден был съезжать на обочину и останавливаться. Или присесть на один из стульев у кассы в супермаркете и подождать, пока придет в себя. Однажды, когда Лорен была в школе, он рубанул топором по столбу забора. В другой раз, уже под вечер, он взял топор в лес и рубанул по дереву. Удар получился такой сильный, что с верхних ветвей в испуге разлетелись все птицы. Он отогнал свой пикап в лес и развел там огромный костер. Он жег мусор и шины. Потом сжег пугало. Вернувшись домой, он играл на гитаре тяжелые рок-пассажи. Тогда Найлу казалось, что он превращается в оборотня…

Ему посоветовали обратиться за консультацией к психиатру, но он отказался. К тому времени у его отца уже начали проявляться признаки тяжелой болезни. Найл сорок минут тратил на дорогу, чтобы просто навестить его и в тишине посмотреть телевизор. Он помнит, как однажды заговорил с отцом об исчезновении Кристины. Вообще, они предпочитали об этом не упоминать…

Прошло время, ему больше не нужны воспоминания. Ему нужно все стереть из памяти. Начисто. И у него есть собственное лекарство – его работа. Он в полном порядке. Но иногда – редко – он пасует, дает слабину и снова опускается на самое дно…

* * *

Во время обеденного перерыва класс Лорен выстраивается в очередь у двери, чтобы прочесть «Молитву перед едой» Р. Бернса. Учитель читает тихо, и дети молчат, пока не будет произнесена последняя строчка.

У которых есть что есть, те подчас не могут есть,

А другие могут есть, да сидят без хлеба.

А у нас тут есть что есть, да при этом есть чем есть,

Значит нам благодарить остается небо![10]

Кто может есть – не хочет есть,

Кто хочет есть – не может.

Но мы хотим, и мы едим,

И слава тебе, Боже![11]

Когда Лорен открывает глаза, то замечает, что кончик носа миссис Грей порозовел, а макияж слегка размазался. Слухи об исчезновении Анн-Мари разнеслись по школе моментально…

Класс вереницей тянется через автостоянку к новенькой школьной столовой. Они с Билли обычно встречаются в очереди у стойки с горячим, но сегодня она почему-то не может отыскать его взглядом. Лорен садится рядом с Дженни и ее подружками, которые не обращают на нее особого внимания. Дженни рассказывает о бойз-бенде, выступавшем накануне вечером на шоу талантов.

Лорен вздыхает и ковыряет вилкой кусок пиццы.

– Они тебе не понравились, Лорен? Неплохо выступили. Но судьи могли бы быть и полояльнее. Особенно Саймон.

– Нет, она расстроена, потому что… ну, ты понимаешь… та девушка… – вполголоса говорит одна из подружек.

Лорен пожимает плечами и откусывает от пиццы. Она пока не знает, хочется ли ей быть похожей на одноклассниц и носить такую одежду. Порой они кажутся ей полными идиотками.

– Да. Это моя соседка.

– Она ходила в среднюю школу? – спрашивает Дженни.

Лорен качает головой.

– Нет, она учится в Эдинбурге. Она ведь дружит с Дианой Армстронг?

Девочки неуверенно кивают, и Лорен ерзает на стуле. Она видит, что им до смерти хочется поговорить об этом, но только без нее. Она доедает пиццу и встает.

– Ладно, увидимся позже…

Когда она неторопливо идет по дорожке обратно в школу, что-то мягкое попадает ей в затылок. Она не оборачивается и не замедляет шаг, но видит, как на травянистую обочину падает булочка. Она уже собирается свернуть на парковку, когда слышит за спиной чьи-то торопливые шаги. Кто-то подбегает сзади и закрывает ей глаза руками. Тоже ребенок, но… сильный ребенок. Кто-то другой выкручивает ей руки назад.

– Эй! – Она чуть ли не у самого уха слышит бодрый голос Мэйзи. – Знаешь, что такое крапивка?

Она чувствует, как холодные руки Мэйзи обхватывают ее запястье и крутят кожу в противоположных направлениях. Она пытается оттолкнуть ее, но Мэйзи с подружкой тянут крепко, не давая вырваться. Ее тело изгибается назад.

– Хочешь принять душ? – говорит Мэйзи, а другая девочка вскрикивает. Уголком глаза Лорен видит край термоса. Что-то теплое и вязкое стекает по ее лицу и проникает в ноздри. Маленькие кусочки оседают во впадинах ее глаз и ушей.

– Мы нашли мертвого кролика возле твоего дома. Твой отец отрезал ему голову.

– Ты такое ешь? Это правда?

– Что?

– Ему лучше поостеречься. На этот раз полиция будет за ним следить. Все так говорят.

– Полиция?

– Убийца кроликов! – говорит Мэйзи.

– Ты же знаешь, что девчонки рассказывают всякое про твою маму, – добавляет другая девочка. – Но стараются сделать так, чтобы ты ничего не слышала.

Лорен откашливает кусочки моркови и пытается вывернуться.

– Мы знаем, что это его рук дело, Лорен. Все знают. – Они отпускают ее и теперь стоят рядом как ни в чем не бывало. – Ты ведь и сама в курсе, правда? Тогда скажи своему отцу, что мы все знаем.

Рука Лорен тянется в правый карман куртки, за ножом, но он почему-то пуст, как и левый. Она чувствует, как подошва чужого ботинка наступает на мысок ее ботинка и с силой давит, чувствует, как хрустят кончики ее пальцев. Она оборачивается и одной рукой вытирает суп с лица, а другой вырывает из густой копны Мэйзи маленький клок волос. Потом она бросается бежать по дорожке, прочь от взвывшей от боли Мэйзи. Ее шаги отдаются глухим эхом, она делает вдохи тягучими глотками, шумно выдыхая воздух. На кулаках до сих пор следы липкого супа и чужие волосы…

– Я прокляну тебя. Прокляну, – повторяет она, задыхаясь, пока не оказывается у входа в раздевалку.

– Привет, Лорен! – раздается голос Билли, который выходит через двойные двери вместе с другим мальчиком, Дэвидом. На них шарфы и шапки с футбольной символикой. Он подбегает к ней. – Что случилось?

– Мэйзи… – Внутри нее пульсирует ярость. Глаза сверкают, как у загнанной в угол кошки.

– Честно говоря, с меня хватит. – Он смотрит на своего друга.

– Ничего, мы потом их найдем. Девчонок я не бью, но это уже слишком. Мы с ними разберемся, – твердо говорит Дэвид.

Лорен чувствует, как гнев с новой силой вспыхивает в ней, когда этот мальчик повторяет что-то услышанное раньше, но вместе с тем именно то, что и должен сейчас сказать. Она улыбается ему фальшивой улыбкой, подавляя в себе гнев и смущение. Она чувствует, как волосы Мэйзи липнут к ее руке.

– Папа сойдет с ума, – говорит она. И видит, как в глазах другого мальчика вспыхивают тревожные огоньки.

Билли, на секунду задумавшись, снимает свою абердинскую шапочку и протягивает ей.

– Зачем?

– Чтобы ты спокойно добралась до туалета. Так лучше, и никто не увидит твои волосы.

На лице Лорен сверкает благодарная улыбка, и она смахивает с волос остатки супа.

– Спасибо. Я потом постираю ее.

– Не беда, иди, – говорит Билли.

Натянув шапочку по дороге в раздевалку, Лорен снова проверяет карманы, но нож куда-то пропал. Она пытается вспомнить, когда в последний раз доставала его.

* * *

К тому времени когда Найл выходит из дома в обеденный перерыв, небо темнеет, воздух становится резким. Он останавливается у супермаркета «Спар», заходит внутрь и идет мимо стойки с овсяными хлопьями к началу прохода с выпивкой, по пути разглядывая этикетки.

– Найл.

Джилл, та самая женщина, которая обслуживала его прошлым вечером, выходит за ним следом из подсобки, раздвигая массивные полосы из прозрачного пластика в дверном проеме. Он и не подозревал, что ей известно его имя. Он кивает в ответ.

– Вы в порядке? – немного испуганно спрашивает она.

– Да, спасибо. А вы?

– Слышали про Анн-Мари? – Она кивает в сторону выхода.

– Да.

– Я разговаривала с Эйлин… Вы ведь ее помните? Хм… она тоже была здесь.

– Да.

– И вы уходили вместе. – Теперь она говорит серьезно, четко расставляя слова.

– Не понял?

Может, это она сообщила о нем в полицию? Он помнит, как вышел из магазина и сел в свою машину. Он был один. Его сердце начинает колотиться. Нет, точно! Из магазина он вышел один.

– Вспомните вчерашний вечер. Вы ведь ушли вместе.

– Нет, не вместе… Джилл. Да, раньше я наткнулся на нее в магазине. – Он должен выглядеть спокойным и не показывать нахлынувшей на него ярости. Воспринять все как шутку. – Но ушли мы порознь. – Он пытается усмехнуться.

– Ах, разве? – Она поворачивается и идет в следующий проход, где он слышит ее голос. – Не хотите водки?

– Что?

– Ах. Тогда ладно.

– Твою мать… – тихо бормочет Найл и выходит из магазина.

Глава 21

Вечером они едят пирожки с картофелем; Лорен чувствует себя такой измученной, что готова заснуть прямо за столом. И все же мысль об Анн-Мари не дает ей покоя. Она говорит Найлу:

– Может быть, сделать несколько плакатов? У них есть фотография Анн-Мари, или я могу ее нарисовать?

– Нет. – Найл отрицательно качает головой. – Не волнуйся. Не надо. Они сами справятся. – Он еще не знает наверняка, но уверен, что кто-нибудь этим займется. – Я так думаю, дорогая моя, нам лучше туда не совать нос.

– Папа!..

– Послушай. Ты же сама знаешь, какие здесь люди. Все только и делают, что болтают о нас невесть что…

– Папа! – Ее голос становится пронзительным. – Но она могла… могла… – Она смотрит в свою тарелку, искренне желая, чтобы слезы снова навернулись ей на глаза.

– Полиция знает, что делает, дорогая. Я просто думаю о том, что лучше для нас. Ну же, малышка! Не унывай. Ты выглядишь так, будто вот-вот заснешь лицом в тарелке, а сейчас всего лишь половина седьмого.

У Лорен голова идет кругом, когда она смотрит на горошины, застрявшие в горке фарша. Она помнит слова Мэйзи и ту женщину в белом халате. Она ведь сидела на диване совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки. А потом исчезла. Как призрак. Вейри сказала, что Кристина вернется, чтобы защитить ее. Она сделал круг из камней для Анн-Мари на пляже, когда та была маленькой. Лорен хочется верить, что незнакомка в халате и есть Кристина, но та женщина выглядела слишком молодой и слишком изможденной. Да и вообще… Она украдкой бросает взгляд на отца, наблюдая, как он жует мясо. Потом встает, чтобы уйти к себе спать. Силы почти полностью оставили ее…

– Ну вот. Правильно сделала, что пошла сегодня в школу. Сейчас тебе нужно согреться. Я подброшу еще немного угля в котел.

Когда она встает, ее ноги дрожат.

– А бойфренду Анн-Мари кто-нибудь сообщил? – спрашивает она, задержавшись у лестницы.

– Разве у нее есть парень? – отзывается из-за стола Найл.

– Да. Имени его не помню, но я видела их фотографию на пляже.

Интересно, может ли он причинить вред другому человеку?

Найл подходит, чтобы проводить ее.

– А где он живет?

– Не в курсе. Кажется, его зовут Рори, и он, наверное, учится в той же школе, что и Анн-Мари. Она не хотела, чтобы кто-нибудь об этом знал.

– Ладно, не забивай себе голову, – говорит отец, протягивая ей пижаму. – Я сам обо всем позабочусь.

* * *

Убедившись, что Лорен заснула, Найл, передумав, возвращается в магазин и покупает бутылку «Гленфиддича», две пачки чипсов и новый диснеевский журнал для дочери. Он очень придирчивый покупатель. Иногда он ловит себя на том, что внимательно читает этикетку того или иного продукта. К счастью, смена Джилл и Эйлин уже закончилась…

Вернувшись домой, он проверяет, спит ли Лорен, кладет журнал у ее кровати и потом, спустившись вниз, наливает себе стакан виски. С Анджелой разговаривать он не в силах, поэтому звонит Кирсти. Она говорит ему, что, по словам Чери, которая работает на заправке, полиция допросила двух девушек в деревне. Они упоминали про того парня, бойфренда, но мало что о нем знают.

– Быстро работают! – удивляется Найл.

* * *

Некоторое время Лорен удается подремать, потом она просыпается от нестерпимого желания сходить в туалет. Она одновременно чувствует усталость и беспокойство. Включив свет, она понимает, что прошло всего несколько часов. На какое-то мгновение свежий журнал на прикроватном столике вызывает у нее улыбку, но затем возвращается чувство беспомощности. Прошедший день проносится в ее голове, потом снизу, из гостиной, доносится голос отца. Он с кем-то говорит по телефону. Она вспоминает, как Мэйзи толкнула ее, потом в памяти всплывает клок волос, который она в ярости вырвала.

Она запирается в ванной с книгой предсказательницы и зажигает свечу для Анн-Мари, нацарапав на воске свое пожелание о ее скорейшем возвращении.

Размышляя о судьбе Анн-Мари, она вздрагивает. Ей искренне хочется как-то уберечь ее от беды… Она думает о ней снова и снова.

Затем, все еще не остыв от злости, она тщательно моет под краном клок волос Мэйзи и, выжав досуха, прячет в один из мешочков на молнии, которые отец использует для гитарных струн и штекеров. Лорен оставляет волосы возле мыльницы и устало записывает на клочке бумаги: Кто задумает мне вред, пусть наплачется от бед.

Она складывает бумагу, кладет ее к волосам и наполняет мешочек водой. Ее сердце начинает бешено колотиться, когда она, крадучись, спускается в гостиную и видит там своего отца. Тот храпит на диване с открытым ртом. Она раздумывает, не написать ли еще заклинание и для него, но решает все-таки не делать этого. Хватит с них последних приключений.

Пробравшись в подсобку, она видит, что капать с потолка перестало. В морозильной камере в тусклом свете лампочки видны замороженное кроличье мясо и полиэтиленовые пакеты с овощами. Она прячет мешочек за коробку с малиновым мороженым, которое отец не любит, и закрывает крышку морозильника. Лорен мысленно обещает, что, когда девочки от нее отстанут, она вытащит мешочек и закопает где-нибудь. А наложенное только что заклинание перестанет действовать. Но до этого пока далеко…

* * *

Около десяти часов, когда Лорен уже крепко спит, раздается звонок в дверь и Найл вздрагивает на диване. Это снова полиция. Сегодня они, оказывается, обыскали лес и теперь осматривают полуразрушенный дом, получив наводку от молодой местной жительницы, которая наткнулась на него в лесу. Кирсти упомянула, что Диана выложила в социальные сети информацию, за которой последовали сотни репостов. Найл лишь смутно представляет, насколько бывает эффективен интернет. Полиция опрашивает мужчину, которого обнаружили в том доме. И еще они нашли… человеческие останки. Слова путаются у него в голове. Он цепляется за обрывки фраз. Останки женщины. Их уже доставили в лабораторию. Интересно, знают ли об этом Анджела и Малкольм?

Полисмен делает паузу. Его напарник молча наблюдает за Найлом.

– Мы сожалеем, что побеспокоили вас в столь поздний час, но мы и сами сейчас все на ушах. Хотелось бы побеседовать с вами до того, как сюда явятся репортеры и прочие.

Полисмен произносит это тихим мягким голосом.

– Окей, конечно, – отвечает Найл, пытаясь понять, к чему он клонит.

Они сообщают ему, что ДНК найденных останков не совпадает с ДНК Анн-Мари и что поиски девушки продолжаются. Он с облегчением выдыхает.

ДНК, по словам полицейских, совпадает с ДНК Кристины Маккей, его жены. Найл пытается как-то осознать услышанное, но пока плохо соображает. Он ковыляет на кухню и видит недопитую бутылку водки в бутылке под раковиной. Подумав немного, он наливает себе стакан.

– Найл, если позволите… – Голос полисмена напоминает ему устеленный ламинатом пол, такой же плоский и бесцветный. – Наша судебно-медицинская группа обнаружила останки – точнее, кости вашей жены Кристины. У нас есть ее ДНК, и совпадение абсолютно точное. Таким образом, ее статус изменился с пропавшей без вести на погибшую. И еще мы вынуждены с сожалением сообщить, что на ее черепе обнаружено повреждение.

– В тот день на ней было голубое платье…

– Следов одежды в подвале пока не обнаружено. Рядом с входной дверью лежал халат. Мы вынуждены сообщить, что, хотя у нас есть уже задержанный и он будет допрошен, вы тоже остаетесь подозреваемым в этом деле. Мы пока изучаем материалы ваших прежних допросов. Если хотите сделать какое-нибудь заявление, то сейчас самое время. Позднее мы, скорее всего, пригласим вас на еще одну беседу. Сейчас проводится экспертиза. А теперь в качестве потенциальной улики есть еще и это кольцо. – Они кладут на стол серебряное кольцо Кладдах в прозрачном пластиковом пакете. – Его сегодня передала ваша дочь. Но она утверждает, что нашла его раньше. Просто никому не рассказала. Не могли бы вы сообщить нам, Найл, принадлежит ли это кольцо вашей покойной жене Кристине?

– Да… – растерянно отвечает Найл. – Моя дочь, говорите? Почему же она мне ничего не сказала?

– Вы уверены?

Найл растерянно моргает.

– А другая ДНК? – говорит он. – Другая ДНК. Вы нашли? Ну, кого-нибудь еще?

– Да, мы обнаружили отдельные следы ДНК, но они обрывочные и неубедительные. По крайней мере это то, что мы имеем на данный момент. И хотелось бы взять свежий образец вашей ДНК.

Он едва сдерживается.

– У вас что же, до сих пор нет на меня всех материалов?

– Есть, конечно же. Но повторный анализ необходим для того, чтобы сверить все заново и убедиться, что мы на верном пути. Приносим вам наши искренние соболезнования, мистер Маккей, но надеемся, что вы найдете какое-то утешение в полученной информации, пусть и печальной.

Выходит, она ушла не так далеко. Она не бросила его.

– Мы обязательно сообщим, если появится какая-то новая важная информация. Пресса уже все пронюхала благодаря социальным сетям, так что, видимо, скоро к вам пожалуют репортеры. Но мы попросили бы вас пока не давать никаких интервью. Мы же тем временем подготовим официальное заявление и будем держать вас в курсе событий. И поймите нас правильно: нам хотелось предупредить вас как можно скорее.

Найл кашляет и морщится, как старик.

– Да, да… Извините меня, но для меня это слишком… тяжело. Ее нашли… во флигеле?

– Об этом мы побеседуем позже. Но у нас есть основания для подозрений… что ее там держали против ее воли.

Найл остается неподвижным, слова проносятся у него в голове, хлещут как кровь.

– Надо же, я совсем ничего об этом не знаю… Даже подумать не мог…

– Мы понимаем, что вам может понадобиться некоторое время. Надеюсь, вы понимаете, что нам сейчас нужно… понять, если есть какая-то связь между исчезновением Анн-Мари, – полисмен поднимает брови, – и исчезновением Кристины. Лично у вас есть какие-нибудь предположения?

– Нет, я ведь уже говорил. Не знаю, офицер.

– Тогда опишите ваши отношения с супругой.

– Мы любили друг друга, – говорит он. – Я очень сильно ее любил. – Глаза у него теплые и влажные. – И хочу, чтобы вы все это знали.

– А вы помните, кто последним видел Кристину живой?

В тот день на прием к Кристине приходила одна женщина, которая проживает на берегу моря, – Кларисса Эгберт. Кристина обычно сидела в пластиковом кресле, прием проходил в комнате без окон. Она располагалась в старом здании на площади, над сувенирным магазином. В этом помещении она проводила с пациентами процедуру оздоровительного таппинга[12]. Комната была лилового цвета. Найл сам выбрал такой оттенок, соорудил по краям полки для свечей и шкафчик для CD-плеера. Человек, сдававший эту комнату, был другом Сэнди и брал за нее чисто символическую плату.

– Спасибо за ответы, Найл. Мы знаем, что вас могли расспрашивать об этом и раньше, но часто ли вы ругались с покойной супругой?

Он смотрит на раздвижную дверь. Он хочет, чтобы дверь открылась. И вышла ОНА.

– Да нет, как и все пары, время от времени. Ничего выходящего за рамки.

Он вспоминает каждую ссору, возникавшую между ними, и это болью отзывается в душе…

Кристина временами очень сильно отдалялась от него. За те четыре года, что они прожили вместе, у них случались периоды скорее не раздоров, а тягостного молчания. Так происходило после его срывов, когда он, разозлившись, обзывал ее чокнутой, шарлатанкой, а однажды – он поморщился от этой мысли – даже обвинил ее в том, что она пользуется уязвимостью некоторых людей, играет на их слабостях. Вряд ли она когда-нибудь простила его за эти слова…

Он вспоминает книгу о волках, которую она очень любила. О волках и диких женщинах. Кристина могла днями напролет бродить по лесу одна, без него. Иногда, обняв Лорен, она говорила: «Хочу, чтобы она тоже стала дикой». И часто разводила костер.

На последнем месяце беременности они много спорили о том, как должны проходить роды. Ей хотелось «освободиться» от необходимости ложиться в больницу. Он знал, что на самом деле она просто боится. Она ела только натуральную пищу, называя любые добавки «химикатами» и считая их чуть ли не ядом. Она боялась, что на больничной койке ее заставят принять строго определенное положение. Боялась, что утратит контроль над своим телом. Она настаивала на домашних родах. Он же искренне возражал против такого подхода, взывал к благоразумию и сильно злился.

– Просто чокнутая! Разве ты не понимаешь, что, если что-то пойдет не так, тебя на вертолете все равно перевезут в больницу?! – не унимался он.

Они часто ругались, набрасывались друг на друга… Сколько же было неоправданной жестокости в их отношениях! Сколько криков. Теперь ему кажется, что все это было проявлением взаимной страсти. Он никогда не признавался, что любит ее именно такую, безумную. Ей же было наплевать, что о ней говорят другие. Важно было, что говорит он…

– И хотелось бы снова уточнить, Кристина была матерью вашей дочери Лорен? – доносится голос.

Он кивает. В ходе беседы на некоторые вопросы он отвечает односложно, а в ответ на другие вдруг выплескивает целую историю с множеством деталей, о которых, как ему казалось, он давно забыл… Он помнит, как в детстве Лорен любила разглядывать обложки дисков с композициями музыкальной терапии. На одной были изображены дельфины, на другой – закат солнца, а на третьей – Тибетские горы. Любимым у Лорен был альбом записей кельтской арфы, кларсаха. Кристине очень хотелось выучиться играть на этом инструменте. Найл помнит, как ругал ее тогда: «Да шут с тобой, играй ты на чем хочешь, только свирель оставь в покое!» Иногда ему казалось, что они только и делают, что притворяются, будто терпеть не могут друг друга. Втайне он мечтал, что когда-нибудь она сыграет для него на кларсахе.

Когда Кристина посчитала, что сеансов массажа или альтернативной терапии недостаточно, она выучилась читать по ладони и начала изучать карты Таро. Колоду она хранила в синем бархатном мешочке, украшенном золотыми звездочками. Сейчас он, должно быть, валяется где-то в доме. Все ее вещи были именно такими. Найл не разрешал ей работать в доме. Наверное, она также использовала свой хрустальный шар и черные обелиски, но не говорила ему. Она работала в терапевтическом кабинете, иногда в замке, чтобы как-то развлечь посетителей, и еще на ярмарках. Он терпеть не мог, когда по таким случаям она облачалась в свои странные наряды и надевала украшения. Нетрудно вспомнить, что именно раздражало его в ней. Она часто повторяла фразу: «Легкие хранят горе». Он называл ее Загадочной Мэг, по имени известного британского астролога. Она же дразнила его Оззи и Найджелом – в честь фронтмена из группы «Спайнел-Тэп».

– Вы не могли бы немного рассказать о том, какую терапию практиковала Кристина? – спрашивает лысый полисмен.

Да, он имеет некоторое представление о ее терапевтических методах. Ей тогда было девятнадцать. Найл часто беспокоился, что какой-нибудь заезжий турист-мужчина возьмет у нее визитку и будет рассчитывать не только на лечебный массаж. Однако ее клиентами были, по-видимому, седовласые пенсионерки в цветастых шарфах. Кристина рассказывала об их душевных травмах. Ее лечение помогало очиститься от таких травм. Всякий раз, когда она говорила об этом Найлу, они спорили.

Сначала она легонько постукивала клиентку кончиками пальцев по макушке, потом под глазами, потом над губами, потом по грудной клетке и ниже подмышек («Легкие хранят горе»). Такие точки вызывали «энергетические блокировки». Клиентка в это время произносила слова, которые приходили ей в голову, – обычно связанные с тем, что ее беспокоило. Все это называлось «техникой эмоциональной свободы».

Она показала ему многое в первые дни их совместной жизни. И рассказала, как это неправильно и вредно для здоровья – прятать свои воспоминания и притворяться, будто никаких проблем не существует. Объяснила, что ему нужно выпустить свои эмоции наружу, иначе они так и будут гнить внутри. Она попросила его расслабиться и постучать себя по голове, постепенно смещая область постукивания вниз, к лицу и к грудной клетке. «Легкие хранят горе». Это был какой-то безумный ритуал. Он почувствовал себя подопытным кроликом. «Теперь у нас как в „Книге джунглей“, любовь моя?» – спросил он и шутливо толкнул ее на кровать. А Кристина, сверкнув глазами, предупредила, что если он не может воспринимать такие вещи всерьез, то она перестанет ему что-либо показывать.

Когда Кристина обнаружила, что туристов с душевными травмами явно не хватает для полноценной работы, она купила массажную кровать и увеличила количество сеансов массажа. Найл пытался остановить ее, сказав, что сможет больше зарабатывать. Он не хотел, чтобы она прикасалась к другим мужчинам. Она же возразила, сказав, что прежде всего хочет помогать людям. Она сказала, что с удовольствием сделала бы массаж привлекательному молодому человеку, но пока такой еще ей не попадался. Она по-прежнему проводила все свое время, помогая пожилым дамам с больными спинами.

– И еще, – говорит Моррисон, наиболее активный из полисменов, чье имя Найл уже почти запомнил, – не происходило ли что-нибудь необычное в тот день, когда пропала Кристина?

Нет, ничего особенного в тот день он припомнить не может. Какой-то пустой, бесцветный, ничем не примечательный день. Однажды он уже пытался описать его в полиции. День, когда все цвета словно поблекли, а смысл всех вещей потерялся, растаял в тумане. Ему казалось, будто он плывет где-то, замерзший и побледневший, а она просто испаряется, исчезает куда-то. И его ничто тогда не окружало. Мир показал свое истинное «я»: в нем не было места для него и не было места доброте. Любой доброте, которая могла хоть как-то восполнить отсутствие Кристины. Лишь ужас и жестокость. Если бы не Лорен, он бы просто умер…

Телефонные звонки в день ее исчезновения и в последующие дни разрывали тишину, как внезапная вспышка молнии в облаках. От телефонного звонка по его спине пробегали электрические разряды. И еще от дверного звонка, но никогда – от бряцанья ключей в замке. Она так и не вернулась больше домой. Так и не вернулась… Это были какие-то пустые, белые дни, как будто он оказался высоко в горах, где мало кислорода, где, по сути, нечем дышать, но… где мирно спит в кроватке малышка Лорен…

В первые дни после исчезновения Кристины Анджелу он почти не видел. Кирсти и Крейг сразу предложили свою помощь по уходу за ребенком. Анджела никогда не говорила с Найлом об исчезновении Кристины, и все же однажды он подслушал ее разговор с другой женщиной в булочной.

– Просто ужасно, – сказала она той даме, как будто горе Найла тем же бременем легло и на нее. – Она была моей лучшей подругой.

За такой вздор Найлу захотелось тогда плюнуть ей в лицо. Он по-прежнему рассчитывал на случайные заработки и брался за любую работу, в том числе и по просьбе Анджелы, но ее голос в тот день он так и не смог забыть…

Видимо, удовлетворенные ответами, полисмены удаляются, поблагодарив его за потраченное время. Найл едва обращает на них внимание. Он выпрямляется на стуле и впервые пробует на себе технику Кристины, постукивая себя по ребрам. Он рад, что сейчас не видит себя в зеркале. К удивлению, его лицо само собой оживает.

Если выполнять упражнение достаточно долго, то можно обнаружить, что смеешься, зеваешь или плачешь…

Происходит нечто странное. Он чувствует, как открывается его рот. Выражение лица меняется: это лицо хныкающего ребенка, тихий, почти беззвучный плач. Он продолжает безжалостно колотить себя по бокам, на лице мелькает печаль, а потом он чувствует обессиленность. Сделав глубокий вдох, он поудобнее устраивается за столом. Чай уже остыл, а лицо у него мокрое от слез. Он вспоминает ту ночь, когда вновь увидел Кристину…

Она была так близко. Мягкий свет фар вырвал из темноты ее тело на повороте. Он помнит, какой красивой – и какой живой – она казалась тогда. Он явственно ощущает ее запах, помнит, как сразу же посчитал себя сумасшедшим. Она выглядела замерзшей, была вся в синяках. При одной мысли об этом на глазах у него выступают слезы. Он осторожно вымыл ей голову под душем. Ее волосы, ее прекрасные волосы… Он до сих пор ощущает прикосновения ее локонов. Как он обнимал ее и мыл, как смывал кровь, ее зубы в раковине, как он плакал… Ее кости на ощупь были тонкими, как у кролика. А грустные голубые глаза пронзительно смотрели на него. Он может бесконечно вспоминать об этом. Черт побери… Он не задавал себе никаких вопросов. Окружающий мир просто исчез. Осталась лишь тревожная радость от того, что он снова рядом с ней. А как он пытался вновь уберечь ее от беды! Он никогда бы не захотел снова выпустить ее из своих объятий. Но все-таки дрожащая от холода женщина отличалась от той, что вросла в его память…

* * *

В ту ночь Лорен снится, как она движется куда-то в ослепительном солнечном свете. Свет такой яркий, что проникает сквозь волосы, согревает нежным теплом, и ей кажется, что она на небесах. Потом она чувствует странный запах, доносящийся из подсобки, идет туда и открывает морозильную камеру, из которой струится пар.

Внутри – вмерзшие в сверкающий лед цветы: тюльпаны, розы и бархатцы. Она раздвигает их ледяные стебли и видит Анн-Мари. Та свернулась клубочком под ними, ее голова запрокинута вверх, а кожа голубая, как у смурфика. Она спит, и на голове у нее корона Верховной жрицы…

* * *

Найл просыпается, веки воспалены, сердце неистово бьется, как угодившая в сеть летучая мышь. Он тяжело поднимается с кровати и берет ключ от гостиной. Той самой, которая всегда заперта. Там хорошо: кремовый диван и круглый кофейный столик напротив камина, который он сам соорудил. На стене висит плакат в рамке с Эдинбургской художественной выставки, на которую они ходили вместе, а на диване разложено платье тай-дай. Посередине комнаты стоят две картонные коробки. Он касается платья, вплетая пальцы в тонкие бретельки, и прижимает его к груди. Потом зарывается лицом в ткань и шепчет:

– Кристина, я здесь, Кристина. Приходи, погляди на меня…

Он оглядывается по сторонам, потом осторожно кладет платье обратно на диван, как будто оно вот-вот рассыплется.

Из коробки он достает ее кристаллы и темно-синие свечи и зажигает их. Кристина. Я здесь, Кристина. Я хочу тебя видеть. Свечи мерцают в темноте. Он достает фотоальбом и листает страницы. Все фотографии Кристины находятся здесь, в этой комнате, и Лорен никогда их не видела. Он часто твердил себе, что она еще слишком маленькая, не доросла. Что будет скучать лишь тогда, когда увидит ее улыбающееся лицо. Ее лицо и Кладдахское кольцо на ее нежной руке…

Он пристально смотрит на пламя свечи и берет в руки стеклянные камни пурпурного, янтарного и зеленого цветов.

– Знаю, – выдыхает он, – знаю, ты будешь смеяться надо мной. Но ради бога, приди ко мне. Я готов к встрече. Иди же скорей…

Он съеживается, пока не начинают болеть голени и позвоночник. За окном слышен какой-то шорох, но потом снова наступает тишина. Полная луна светит так ярко, будто вот-вот взорвется…

Найл опускается в кресло, в котором любила читать Кристина. Он делает глубокий вдох и закрывает глаза. Сосредоточившись, он вновь пытается ощутить ее здесь, рядом с собой. Ну пожалуйста. Но когда он открывает глаза, то видит, что по-прежнему один. Платье не пахнет Кристиной. Уже давно, много лет…

Вернувшись в постель, Найл крепко сжимает одеяло, крутит в руках и пытается вспомнить, действительно ли произошло то, чего он так отчаянно хотел. Он пытается сохранить новое чувство… знание о том, что смерть не конечна, она лишь часть вечного круга…

Глава 22

Когда Лорен спускается к завтраку, отец сидит к ней спиной. По столу разбросаны глянцевые фотографии. Некоторые из них валяются на полу. Когда она подходит ближе, то видит на снимках свою мать. Найл поднимает голову, лицо у него в слезах. Он смотрит на нее, как будто впервые видит, как будто она чужая в его доме…

– Твоя мама больше не вернется, Лорен, она не вернется. Кристина, твоя замечательная мама.

Ей кажется, будто ее только что бросили в ледяную воду. Она похлопывает отца по плечу.

– Не переживай. Не надо так, папа.

Это все, что она может сказать в мире, который вдребезги разбивается у нее на глазах…

– Почему бы тебе сегодня не остаться дома? – Его голос дрожит, он едва сдерживается.

Лорен не хочет провести остаток дня в доме с ним, поэтому она собирается в школу. Когда Лорен уходит, Найл целует ее в щеку.

* * *

Она заходит в автобус и садится на одно из малопопулярных мест, ближе к водителю. Сегодня грохота мотора не заглушает веселая трескотня школьников. В салоне царит холодная грустная тишина. В дороге она осматривает проплывающие мимо фермы, стараясь не думать о том страшном подвале. И пытаясь найти хоть какую-нибудь зацепку которая помогла бы ей разобраться в том, что произошло. С проволочной изгороди, идущей параллельно дороге, свисают крохотные тушки кротов. Лорен удивляется отсутствию глаз у этих маленьких грызунов. Если они ничего не видят, то успели хотя бы почуять запах смерти? Когда автобус проезжает мимо бурого холма, она замечает притаившуюся в кустах дикую кошку…

Тишина, царившая в автобусе, перекочевывает и в школу, и через некоторое время классы один за другим обходит замдиректора. Она объявляет печальную новость об исчезновении Анн-Мари Уокер. Говорит, что теперь это уже не секрет. Анн-Мари местная, хотя и не учится в их средней школе. С момента исчезновения прошло уже больше суток, но это не значит, что ее не найдут в ближайшее время. Лорен с силой вдавливает грифель карандаша в угол блокнота, пока он не пробивает бумагу. Она старается не слушать учительницу, наблюдая за чайками, кружащимися в сером мрачном небе. Она пытается понять, не решила ли ее мать в тот день просто уйти из дома и не сделала ли Анн-Мари то же самое. Она рисует на полях цветок жизни.

Ее мать никогда не вернется. Отсутствие мамы, теперь уже окончательное, безнадежное, исчезновение Анн-Мари как будто вырывают огромные куски из пространства, в котором она живет, и ей становится все труднее дышать…

Голос учительницы прерывает ход ее мыслей. Если у кого-нибудь есть вопросы или информация, говорит она, то можно в любое время зайти к ней в кабинет. Никто не должен искать Анн-Мари самостоятельно, предупреждает она строгим тоном. В этот момент Лорен вспоминает о руках в темноте…

…всем необходимо проявлять повышенную осторожность и постоянно сообщать взрослым о своем местонахождении. Сегодня всем родителям будет отправлено электронное письмо. И если кто-то видел что-то странное на пути к Вороньему камню или вблизи ущелья Эвеликс, то должен немедленно сообщить об этом.

Лорен пытается на фоне цветных каракулей вывести лунную корону Верховной жрицы и лампу Старого отшельника, который бредет по одинокой тропе. Замдиректора все еще что-то говорит. О том, что будет создана общественная поисковая группа – с плакатами и листовками. Если дети наткнутся на журналистов, то должны сначала поговорить с кем-нибудь из знакомых им взрослых.

Лорен одной из первых возвращается в класс после перерыва. На ее столе стоит белая коробка из-под булочек. Подойдя ближе, она видит на ней розовый логотип местной хлебной лавки. Она озирается по сторонам, видя, как другие ученики занимают свои места, и осторожно поднимает крышку. Из слипшегося месива, напоминающего голову, на нее смотрит черный выпуклый глаз. Она судорожно отскакивает назад. Рыжевато-коричневый мех наполовину съеден, на нем запеклась кровь. В области шеи что-то ползает…

Лорен захлопывает хлипкую крышку и вновь оглядывается, дрожа всем телом. Она открывает рот, чтобы рассказать учительнице, но замирает, когда в комнату входят Мэйзи с подружками. Наклонив друг к другу головы, они о чем-то перешептываются. Она прикрывает коробку школьной сумкой и потом убирает все под стол. Она чувствует себя так, будто по ней ползают клещи. До самого конца урока она представляет себе глаза кролика, наблюдающего за ее ногами через щель в коробке.

* * *

Найл неподвижно сидит за потертым столом. Дом словно тонет. Он видит неровный потолок, отмечая места, которые можно подкрасить. В одном из углов виднеется заплатка из краски более светлого оттенка. В доме Катрионы с гостиной покончено, ему предстоит положить семь квадратных метров плитки в ванной комнате цвета морской волны. Есть еще одна работенка по сборке кухонных шкафов в подсобке средней школы, но она вполне терпит. Сэнди всегда повторяет, что Найл слишком нетороплив и слишком придирчив в работе. Если бы он трудился быстрее, то давно бы разбогател. Сэнди к тому же всегда встает по утрам такой бодрый и со свежей головой…

Найл задается вопросом: может быть, он намеренно откладывал ремонт в ванной комнате? Белая плитка теперь всегда напоминает ему о том дне. Тот день, казалось, случился в жизни другого, более молодого мужчины, у которого хорошо шли дела, которого впереди ждало неплохое будущее. Он укладывал шестиугольные плитки, стоя на коленях рядом с мешками затирки на кухне у одного из местных жителей. Выкрасил комнату в «абсолютный белый цвет». Он помнит день, когда пропала Кристина. Вот такой же, совершенно белый…

Найл вспоминает темные короткие волосы Анн-Мари и ее пакет с бутылками. Спиртное. Он берет пустую миску из-под хлопьев, постучав ложкой о холодный край. Вскинув голову, смотрит из раздвижных дверей на темные поля. Там, вдали, растянулись длинные шеренги людей, которые, встав плечом к плечу, медленно прочесывают подлесок. На некоторых белые костюмы с капюшонами. На краю одного из полей припаркованы три полицейских фургона и джип. Он разглядывал этот пейзаж каждый день на протяжении почти десяти лет. Теперь его пристально изучают другие. Они пытаются найти в нем нечто иное…

Он складывает свою рабочую сумку и направляется к пикапу. На дороге перед домом скопилось много машин. Найл никогда столько здесь не видел. Из синего автомобиля выходит лысеющий мужчина и хмурится. Найл пытается вспомнить, кто это.

Он подходит к джипу у ворот. Женщина на пассажирском сиденье машет ему рукой и опускает стекло.

– Собираетесь присоединиться к поискам? – У нее слишком яркий макияж.

– Ну, – начинает он, – сейчас я вообще-то уезжаю работать, но… потом – да, обязательно вернусь сюда.

– Угу… Так вы, наверное, Найл Маккей? – продолжает она, когда он уже собирается идти дальше.

Он тут же вспоминает, что ее лицо мелькало где-то в городке, но имени не помнит.

– Да, а что?

– Просто подумала, что если кто и знает, где ее искать, так уж точно вы, – говорит она осуждающим тоном. – Ладно, идите, – добавляет она, отмахнувшись…

* * *

Он едет в город, крепко сжимая руль. Людям платят за ремонт, а ему нужны деньги, чтобы жить. Он должен жить ради Лорен, даже если это чертовски трудно, если это опустошает его. Он останавливается у дома Катрионы и обхватывает голову обеими руками. Закрыв глаза, он представляет, как Анн-Мари испуганно смотрит на него, вцепившись в дверную ручку, пытаясь вырваться.

Катриона открывает ему дверь. Свободный джемпер едва прикрывает бедра, брюки идеально выглажены. Ему так хочется обнять ее… просто чтобы почувствовать близость с другим человеком. Вид у нее какой-то рассеянный. И она не предлагает, как обычно, чашечку чаю…

Он не хочет выглядеть как человек, только что узнавший о смерти жены.

– Ну а как прошло с Сэнди… тем вечером?

– О, прекрасно. – Она даже вся раскраснелась от счастья. – Мы вместе пообедали, ну а потом он пошел своей дорогой.

«Конечно, так оно и было, – думает Найл, но кивает, натягивая на лицо вполне правдоподобную, как он надеется, улыбку. – Не мне судить». Он думает о Кристине каждую минуту, делая свою работу машинально.

На кухне по радио передают популярную игру «Выиграй за минуту» с ведущими Дэном и Грейс. Собираясь на работу, Катриона натягивает куртку и спрашивает, знаком ли он с пропавшей девушкой. Ее вопрос отнюдь не выглядит непринужденным. Она лишь делает вид, что отвечает на электронное письмо на своем телефоне…

– Да, я ее знал, – отвечает он. Он говорит в прошедшем времени и сам пугается своих слов, качает головой. – Точнее, знаю.

Подняв голову, она смотрит на него с искренним удивлением.

– Ты ведь где-то там и живешь? – спрашивает она.

– Угу.

– У того леса?

– Да.

Он чувствует, как она сверлит его своими большими карими глазами. Может быть, она впервые смотрит на него по-настоящему…

– Я слышала, она учится в школе-интернате? – говорит она, засовывая телефон в карман. – Говорят, ее исключили.

– Кто говорит?

– Пишут в интернете… например, Диана Армстронг. – В ее голосе мелькают вопросительные нотки. – Многие пишут о ней, особенно ее друзья из Эдинбурга. Они считают, что она мертва, может, лежит где-то в поле. Или в лесу. В общем, это твиттер, что тут скажешь. Местные новости. – Теперь она смотрит на него более пристально. Он пытается представить ее сейчас в роли врача, беседующего с пациентом о серьезном заболевании.

Она делает паузу.

– Я же говорю, Найл, люди здесь много чего болтают. Не только в интернете, но и везде, куда ни глянь. Мне рассказывали, ты с ней знаком. И о тебе тоже знают многое. О твоем прошлом. – Она говорит кивая, как будто собрала воедино картинку и они оба должны принять этот факт.

– Ну и ладно. – Он поворачивается к ванной.

– Мне очень жаль, – говорит она. – Я просто хотела, чтобы ты знал.

Не обращая на нее внимания, он ставит сумку на цементный пол и слышит, как она входит следом. Он включает радиоприемник. Она хочет еще что-то спросить, но тут же останавливает себя. Когда он поднимает голову, она смотрит на белые брызги краски, чем-то напоминающие птичий помет. Бессвязная трескотня по радио прерывает ее…

«Вот вам еще вопрос: где добывают материал для изготовления камней для керлинга?» – доносится из радиоприемника голос Грейс, ведущей. «Баллачулиш?» – спрашивает Дэн, ее коллега. «Нет, хотя ты не так уж далек от истины: с острова Эйлса-Крейг».

– Не думаю, что она где-то в поле. Скорее в лесу, – говорит он. – Если ты не против, я сегодня днем присоединюсь к поискам, ладно?

– О, конечно, – отвечает она холодным тоном. – Если хочешь, можешь отправиться хоть сейчас…

Глава 23

Он подъезжает к поисковому отряду, группе людей, собравшихся на обочине трассы. Одна женщина, секретарша в начальной школе, раздает булочки с колбасой из пластиковой коробки в открытом багажнике «Опеля».

– Скоро весь снег растает, – говорит она.

– Могу я чем-то помочь? – спрашивает у нее Найл.

Она тут же протягивает ему коробку с булочками.

– Непременно присоединяйтесь к нам, Найл, непременно! – Потом, уже мягче: – Знаю, вам, должно быть, нелегко…

Он благодарен за сочувствие и за еду. Со стороны поля подходит румяный мужчина, хозяин небольшой деревенской лавки, и берет подгоревший по краям колбасный рулет.

– Мы все здесь собрались, чтобы помочь. Ужасно, не правда ли?

Сейчас уже почти стемнело, но Найл видит вдали силуэт маленькой старушки, бредущей по лесу.

– Вот тебе фонарик, – говорит лавочник, доставая его из багажника фургона. – Пошли. Думаю, сегодня мы обошли почти все окрестные поля. Но надо и в лесу поискать, так ведь? Энди, мой приятель, спрашивал, есть ли в этом какой-то смысл. Но я ему сказал, что еще рано отчаиваться.

– Конечно, надо попробовать! Нельзя терять ни минуты.

– Ведь прошло совсем немного времени, не так ли? – хриплым голосом спрашивает секретарь. Она поглядывает на каждого из них и хмурится.

Когда они пробираются сквозь густые, мрачные деревья, Найл немного отстает от группы. В детстве он жил на другом конце городка, вдали от леса, но подспудно все время чувствовал его близость, словно тянущуюся за телом тень. Он идет в группе из шести человек: с ним двое рослых мужчин, женщина и пара подростков – наверное, приятели Дианы. Найл удивляется, почему они сейчас не в школе. Может, сбежали с уроков…

Группа освещает фонариками окрестные рвы и заросшие папоротниками холмы, но в каждый уголок леса все равно не заглянуть. Заросли утесника попадаются порой такие густые, что через них не пробраться.

Здесь очень холодно. Найл постоянно шмыгает носом. Он всерьез опасается, что его фонарь того и гляди высветит мертвое тело. Перед его мысленным взором проносятся спутанные волосы, неподвижные белки закатившихся глаз, бледная кожа, перерезанное горло… А вдруг, не дай бог, они наткнутся на часть тела: на руку или ногу, унесенную и объеденную дикими животными, хищными птицами? Он не знает, как тогда сможет жить дальше…

Они ступают по мягкому мху, мокрому от тающего снега. Телефон здесь уже не ловит. Со всех сторон, словно тонкие высокие башни, его обступают деревья. Тишина то и дело нарушается чьим-нибудь громким криком: «Анн-Мари!» Иногда голоса перекрываются и накладываются друг на друга, словно церковные колокола. По мере того как солнце медленно скрывается за холмами, их шеренга углубляется все дальше в лес и пересекается с другими поисковыми группами. Их путь отмечает туго натянутая между деревьями флуоресцентная лента.

– АНН-МАРИ!

– АНН-МАРИ!

После каждого оклика все напряженно прислушиваются. Теперь в группе уже восемь человек. Время от времени они проводят краткую перекличку, чтобы никто не отклонился от маршрута и не заблудился.

– АНН-МАРИ!

– АНН-МАРИ!

Найл тоже громко кричит:

– Анн-Мари!

И оглядывается по сторонам. Этот крик что-то всколыхнул в нем, и он снова кричит, перекрывая другой голос:

– А-а-а-анн-Мари-и-и!!!

Найл резко оборачивается и напрягает слух, чтобы снова услышать его. Он пересчитывает поисковую группу. Их по-прежнему восемь, но ни одному из них не подходит голос, который он только что услышал. С его фонарем становится трудно что-либо разглядеть. Самец рыжевато-коричневой совы громко ухает, как учитель физкультуры, дующий в свисток. В ответ раздается женский визг. Найл перекладывает фонарь в левую руку и замечает рядом хрупкую Вейри.

– Ты меня напугала, – признается он, тяжело дыша.

– Тс-с! Я слушаю, – говорит Вейри. – Ты тоже ее слышал? Знаю, что слышал.

Найл не отвечает, дожидаясь, пока остальная часть группы отойдет подальше.

– Это Кристина, – говорит она. – Да? Кристина.

– Что?.. – Он ускоряет шаг, чтобы догнать остальных, и спотыкается о корень.

– Она иногда заходит… так, поздороваться. Она уже была здесь.

Он оглядывается через плечо.

– Что ты несешь? – Его голос похож на рычание. – Не будь идиоткой. О чем ты? Ты же…

– Ш-ш-ш. – А этот звук исходит от кого-то другого. Луч фонаря падает на другого члена поисковой группы, который многозначительно прижимает палец к губам.

Он молча идет дальше. Ему кажется, что он слышит в лесу чье-то негромкое пение. Пение женщины…

– Анн-Мари.

* * *

Дети покидают здание школы в три тридцать. На детской площадке их ждут сотни белых гелиевых шаров – подарок местной радиостанции. Собирается толпа удивленных родителей, из фургона с едой раздают горячий чай и кофе. Девушки, отвечающие за мероприятие, ставят раздвижной стол с бесплатным соком для детей.

В блекнущем дневном свете еще один репортер выступает перед большой черной камерой.

– Если вы заметите что-то подозрительное, пожалуйста, сразу же звоните нам или в полицию. Помощь близко! Предупреждаем вас: не приближайтесь к подозрительным лицам. Этот городок уже переживал трагедию. Почти десять лет назад он стал свидетелем исчезновения Кристины Маккей. Событие потрясло до глубины души местную общину, и есть опасения, что история повторяется. Может ли Анн-Мари разделить судьбу Кристины, местной жительницы, пропавшей много лет назад? Конечно, остается лишь надеяться, – тут он делает эффектную паузу, – что она все-таки цела и невредима. Ну а теперь вернемся в студию.

По телевизору показывают Диану. Она дает интервью, на ней теплая куртка с высоким воротничком, губы густо накрашены черной помадой. Мимо нее проходят люди в надвинутых на глаза теплых шапках и непродуваемых куртках, а она рассказывает о том, почему решила использовать социальные сети.

– Она моя лучшая подруга, – говорит Диана хриплым надломленным голосом. – Анн-Мари, если ты сейчас смотришь телевизор и видишь меня, прошу тебя, возвращайся поскорее домой! Или дай знать, что с тобой все в порядке. Ты нам нужна.

Родители Анн-Мари подходят к небольшой группе журналистов. Потрясенные и изможденные, они кивают в камеру, умоляя дочь вернуться домой. Лорен оглядывается в поисках отца, а потом вспоминает: он ведь написал, что уже находится где-то в лесу, в составе одной из поисковых групп…

– Ты в порядке, Лорен? – спрашивает Диана после съемки.

– Нет… В общем, не знаю, трудно сказать.

– О чем ты? Не переживай, она цела. Это точно. Она скоро вернется.

– Но ведь это неправда! Моя мама никогда не вернется.

– Ах, вот ты о чем… Бедная ты моя крошка! Сейчас все так запутанно… Но мы должны надеяться, что с Анн-Мари все будет хорошо. Понимаешь? – Диана говорит не очень убедительно. Лицо у нее бледное и встревоженное.

– Моя мама. – Перед глазами непроизвольно всплывают жуткие картины: раздавленные раковины улиток, прожилки в мясе, зубы вампира, набитая в рот земля… Она помнит, как весной одна из кур Анджелы высиживала цыплят, а когда они вылупились, к ним незаметно пробрался хорек и съел всех птенцов, в траве остались одни лишь головы. И никто не мог понять, как он туда попал…

– Полиция вернула мне мою машину, – говорит Диана. – И ключи тоже. Идем.

Они садятся в машину и едут прочь от толпы людей с собаками и хнычущими детьми в колясках. Диана везет ее по темной дороге к своему дому, торопливо объясняя:

– Люди думают, что я такая крутая, потому что у меня есть машина. Хотя ты, наверное, не в курсе… Конечно, нет. Ты еще слишком юная. Так вот, это машина моей мамы, и на ней я езжу за покупками. – Они проезжают мимо дома Лорен и сворачивают на проселочную дорогу. – Не возражаешь, если я закурю при твоем отце?

Не дожидаясь ответа, она резко останавливает машину на грязной дорожке у своего дома, в тени орешника и остролиста. И делает себе самокрутку.

– Я сейчас, наверное, курю слишком много, но только это мне и помогает. Сейчас, погоди минутку, скоро мы поедем, и я высажу тебя у поля.

Лорен знает, что Диана не зовет ее в гости, потому что ее мать больна. Болеет она давно. Большую часть своей жизни Диана ухаживала за матерью, а в последние годы работала посменно в «Черной лошади» и еще некоторое время подрабатывала уборщицей в отеле «Замок». Ей приходилось носить форму, черное платье и белый фартук, этот наряд она терпеть не могла. Лорен лишь несколько раз была дома у Дианы. И каждый раз ей становилось грустно. Грустно, потому что дом девушки захламлен ненужными подушками и какими-то старыми плюшевыми мишками… Там чувствуется упадок иного рода, не такой, как в доме у Найла, где вечно течет с потолка.

– Как хорошо, что в последнее время мы получше узнали друг друга, – хмуро говорит Диана, затягиваясь и стряхивая пепел в окошко. Лорен смотрит, как его подхватывает ветер. – Вот. Пожалуй, это единственное хорошее, что случилось за последнее время в моей жизни. А ночью меня так достают чертовы кошмары…

Она поглядывает на Лорен. Той уже не терпится вернуться домой.

– А ты не могла бы снова погадать на картах? Может, удалось бы узнать, вернется ли Анн-Мари? – Голос Дианы пропитан отчаянием. – Я, кажется, видела в машине колоду карт.

На заднем сиденье валяется одежда, обертки от еды и косметичка.

– Нет. – Лорен выпрямляется. Лицо ее становится задумчивым. – Моя мама больше никогда не вернется. – У нее ровный голос. – Я даже толком и не знала ее. – Эти слова постоянно крутились у нее в голове, пока наконец она не нашла силы произнести их вслух. Она вздыхает и смотрит на ногти Дианы, черно-фиолетовые, как ягоды.

Не говоря ни слова, Диана поднимает стекло и продолжает курить, выдыхая дым на ветровое стекло.

– Сейчас по радио только и разговоров что про нашу Анн-Мари, – говорит она, растягивая слова и убавляя звук. – Всякий раз, когда я включаю приемник, там только о ней и говорят. Я уже все рассказала полиции. Это самое малое, что я могла для нее сделать. Надеюсь, она скоро отыщется.

Она делает еще одну самокрутку. Лорен знает, что Диана что-то недоговаривает. Она чувствует сильный, острый запах ее самокруток. И невольно улыбается…

Диана говорит:

– Недавно смотрела один фильм под названием «Даркнет». Там какая-то девушка вступила в странное онлайн-сообщество, настоящий культ в интернете. И слушала подкасты, примерно по двадцать раз в день. Нет-нет, я не шучу. Потом она написала родителям письмо, в котором сообщила, что уезжает и что если ей когда-нибудь захочется снова их увидеть, то она обязательно с ними свяжется. – Она смеется высоким, заразительным смехом. – Как тебе такое? Черт побери! Ну уж нет, я никогда не брошу свою мамочку, как бы плохо ни было. Ну то есть… – Она делает паузу, то вздыхая, то выдыхая дым, который наполняет передние сиденья. – Прости, Лорен, но мне часто в голову лезут странные мысли. Иногда я смотрю на эту дорогу, ведущую через бескрайние поля, и мне кажется, будто из этого унылого водоворота не выбраться. Такая здесь жизнь, в этих краях…

– Иногда, – медленно произносит Лорен, – я думаю то же самое.

«А как же тот человек в подвале, неужели мы никогда не поговорим об этом?» – мелькает у нее в голове.

– О боже! – говорит Диана, глядя на свой телефон. – Боже мой! Совсем забыла про свой телефон! Как зовут ту девочку, которая к тебе пристает и которую ты терпеть не можешь? Ну, у кого есть ферма?

– Мэйзи?

– Ну да. Подружка только что написала мне, что эта девочка нашла шапочку Анн-Мари. Ту самую, черную. – Она смотрит прямо перед собой, затем читает еще одно сообщение, мелькнувшее на экране. – Все время плачет. Поговаривают, что она в шоке. Она пыталась перебраться через замерзшее озеро и провалилась. Ее успели спасти, это большое везение…

Лорен откидывает голову назад и грустно улыбается, наблюдая через люк на крыше за плывущими по небу белыми воздушными шарами…

Глава 24

Они замечают ее, когда возвращаются домой после очередных тщетных поисков. В зимнем свете деревья кажутся грубыми и высокими, они стоят рядами, совсем как люди. Они видят, как хрупкая фигурка, шатаясь, выходит на дорогу у подножия холма. Она сильно сутулится, крепко скрестив руки на груди. Солнце стоит низко между деревьями, но свет очень яркий; Найл щурится и сбавляет скорость, крепко сжимая руль. Он останавливает пикап у деревьев. Лорен открывает рот, в гробовой тишине с ее губ слетает лишь возглас. Она издает странный звук, тягучее «э-э-э».

Имя, которое она хотела произнести, застряло у нее в горле.

– Да… – шепчет Найл.

На ней те же черные джинсы и мягкая синяя куртка, а на плечи наброшено какое-то рваное одеяло. Он вспомнил ее куртку, перед глазами мелькает короткое воспоминание: она идет по обочине дороги, а он кричит ей вслед, чтобы она вернулась. Он тяжело дышит.

– Не выходи из машины…

Воспоминания тут же набрасываются на него и долго не отпускают. Он вспоминает, как обнимал ее. Свою Кристину…

Девушка медленно выходит на середину дороги. Не остается сомнений: это Анн-Мари, это она идет вдоль обочины, закутавшись в грязное одеяло. Лорен расстегивает ремень безопасности и рывком распахивает дверь.

– Не выходи! – хрипло кричит Найл.

Он наблюдает, как Лорен выскакивает и бежит по краю дороги в своих черных «кларксах». Но Анн-Мари не останавливается и даже не оглядывается. Она с трудом идет вверх по склону холма, ее глаза устремлены куда-то вдаль. Лорен догоняет ее и бросается в объятия. Анн-Мари напрягается и пытается мягко отстраниться. Затем она, кажется, замечает пикап и тяжело опускается на асфальт. Лорен тщетно силится поднять ее. Рассеянно глядя на нее, Анн-Мари медленно кивает. Лорен что-то говорит ей.

Найл неподвижно сидит в машине, и страх начинает обволакивать его, как ползучее растение. На лбу девушки видна широкая ссадина. Ее волосы покрыты коркой, а на джинсах в области коленей виднеются темные пятна. Какое-то мгновение ему хочется сгрести Лорен в охапку, развернуть пикап и уехать прочь. Он уже представляет, какая заварится каша, если он привезет ее в город. Ведь ему никто не верит. Он всматривается сквозь темные деревья в дорогу с надеждой смотрит в зеркало заднего вида… ни одной машины. Анн-Мари сгибается пополам, и ее рвет желчью прямо на дорогу…

Он смотрит, как Лорен бежит обратно к нему, и его тело наконец просыпается, обретает способность двигаться.

– Папа!..

Он, спотыкаясь, выходит из грузовика и сжимает горячую руку Лорен, прежде чем усадить ее на пассажирское сиденье. Он колеблется, еще раз оглядываясь по сторонам в поисках какого-нибудь движения. Он срывает с себя куртку и набрасывает ее на плечи девочки-подростка. Анн-Мари вздрагивает и вытирает рот. Она оглядывается назад, в глазах у нее мелькает какой-то дикий огонек. Она жестом указывает на пикап, другая ее рука стиснута в кулак. Когда она поворачивается, Найл замечает, что ее мешковатая, окровавленная футболка с одной стороны разорвана. Он пытается разглядеть рану и вдруг видит на ее коже какой-то темный рисунок. Татуировка? Она едва идет, шаги у нее нетвердые. Найл берет ее в охапку и перекидывает через плечо; кажется, что весит она не больше Лорен. Он осторожно усаживает ее рядом с дочерью на переднее сиденье. Лорен садится на краешек кресла, прижимаясь к коробке передач.

– Папа.

Он видит, что Лорен никак не может оправиться от шока.

– Хочешь ко мне на колени?

– Папа.

Пожав плечами, он перебегает на другую сторону пикапа, плюхается на сиденье и откидывается на подголовник, вздернув подбородок и зажмурив глаза.

– Нужно подумать.

– О чем?! Она же истекает кровью.

– Мне нужно подумать. – Он почти кричит, и Лорен начинает плакать. Он пытается усадить дочь к себе на колени, но она отталкивает его.

– Почему ты ничего не можешь сделать? – Она поворачивается к Анн-Мари. – Где ты пропадала?

Анн-Мари в ответ лишь качает головой, не сводя глаз с грязного пола в машине. Лорен дотрагивается до пятна крови на футболке Анн-Мари, но Найл, заметив это, убирает ее руку.

– Папа. Нам нужно ехать. – Она смотрит вверх, на деревья. – Там… страшно. Там, в лесу… чужой.

– Ну, так я не поеду. Перелезай сюда.

Лорен неохотно забирается к нему на колени. Она уже подросла, и сейчас не так просто вести машину с десятилетней девочкой на коленях. К тому же ее конский хвост закрывает обзор, когда он заводит мотор.

– Подвинься немного, я ничего не вижу…

– Хорошо. Анн-Мари, что случилось? – спрашивает Лорен. – Скажи наконец. Нам нужно знать.

Когда Найл хватается за руль, у него дрожат руки. Выезжая на дорогу, он оглядывается и видит, что в кулаке Анн-Мари зажимает какой-то предмет…

– Хорошо, – отвечает он и направляет машину через лес туда, где он распадается на ряды призрачно-белых берез. Лорен шмыгает носом, в ее глазах застыли слезы.

– У нее кровь? – спрашивает он.

– Отсюда ничего не видно, – отвечает Лорен.

Найл поворачивает голову. Анн-Мари сидит неподвижно и смотрит в одну точку. Следы запекшейся крови везде: на лице, в волосах, на руках, на коже…

– Где ты была, черт возьми?

Наступает долгое молчание. Найл пытается следить за дорогой.

– Я заблудилась, но потом наткнулась на старый сарай, где можно было переночевать. Там горели странные костры. Как во сне…

Он вздыхает, радуясь, что она жива, что все еще дышит и говорит. Но с трудом понимает, куда он сейчас едет. Когда он пытается представить себе реакцию Анджелы и Малкольма, то сразу чувствует угрызения совести. Ведь получается, что в ту ночь он оставил ее в лесу и уехал. Однако она все-таки жива, она жива…

Когда они подъезжают к развилке дороги между деревней и городом, он машинально поворачивает к «Вязам». Они могли бы вызвать скорую оттуда, из ее дома, вместе с ее родителями. Шок начинает понемногу отступать. Он гадает, что же с ней случилось. Думать об этом почти невыносимо. Сильно ли она ранена? Он снова оглядывается и видит, что девочка дрожит. Он включает обогреватель. Окна начинают запотевать, и в голове у Найла мутнеет. Все это происходит будто во сне. Не с ним…

Найл останавливает грузовик на подъездной дорожке.

– Послушай, – говорит Найл дочери. – Мне нужно выйти на минутку, подышать свежим воздухом. А ты тем временем попробуй ее разговорить.

Он вылезает из машины и кладет ладонь в перчатке на морозное окно. Вдалеке, в конце подъездной аллеи, начинают лаять собаки. Постояв немного, он делает глубокий вдох и садится обратно в пикап.

– Ну и?.. – говорит Лорен, повернувшись к Анн-Мари.

Девушка смотрит себе под ноги и закрывает глаза. Найл наклоняется и касается ее плеча.

– Что случилось? Нам нужно знать! Рассказывай.

Лицо Анн-Мари меняется.

– В общем, у нас был план. Мы должны были встретиться с Дианой в ту ночь. Сначала мы пригласили его к ней домой. Но все пошло не так…

Не зная, что еще сказать, он качает головой и говорит:

– Прости. Продолжай дальше…

Она молчит. Она по-прежнему что-то сжимает в кулаке. На верхней площадке подъездной аллеи замерли два ирландских волкодава и пристально наблюдают за ними.

– Анн-Мари, если можешь, расскажи мне. Кто же это? Объясни. Ничего плохого с тобой уже не случится.

Анн-Мари кивает.

– Наверное, вы слышали ту историю. Про собаку, которая нашла в лесу человеческую ногу… Я прогнала его. Это был… он. Тот, которого я искала.

– Да? Расскажи толком, не торопись, – говорит Найл, пытаясь подбодрить ее и откидываясь на спинку сиденья.

– Угу, – кивает она. Потом судорожно сглатывает. – Мне трудно говорить.

– Послушай, я что-то не пойму. То есть ты пошла к Диане после того, как я в тот вечер тебя встретил, и… кто это с тобой сделал? Скажи мне!

– Он оказался совсем не таким, как я вначале думала. Диана знала его получше, она познакомилась с ним раньше, когда работала в «Черной лошади». Мы хотели провести с ним вечер, выпить, покурить. И вывести его на разговор. Тайком записать на диктофон. Мало ли, может, удалось бы выпытать что-то важное. Диана сказала, что он большой любитель поболтать. Ну, повыпендриваться. Она считала его высокомерным типом, поэтому я нервничала. Но он оказался очень милым. Я подумала, что зря мы его обвиняем во всех грехах. Мы начали говорить о музыке, о группе, в которой он играет; он беспрерывно рассказывал про свои выступления. Сказал, что мы должны как-нибудь прийти на его концерт. Он воодушевился, когда мы заговорили про Кристину, и сказал, что на этот счет у него есть собственные предположения. Они связаны с его старым учителем физкультуры – ну, вы знаете, Аланом Мэкки. По его мнению, в ее исчезновении виноват Алан Мэкки. Якобы он знал ее очень… близко. А еще, Найл, мне очень жаль, но он сказал, что их с Кристиной многое связывало. Ну вы понимаете… Якобы это он уговорил своего приятеля сдать ей помещение для сеансов терапии…

Найл хлопает ладонями по рулю.

– Сэнди Росс! Это вы с ним встречались? Она совсем его не знала!

Найл с трудом переваривает услышанное. Он вспоминает, что Кристина виделась с Сэнди всего несколько раз. А он с ним подружился и вовсе через несколько лет после ее исчезновения…

– Он сказал, что может показать мне место, где, по его мнению, она похоронена…

Найл замирает, его мозг работает то лихорадочно быстро, то слишком медленно. А в голове мелькают самые жуткие мысли… Анн-Мари продолжает говорить, не в силах остановиться:

– Казалось, будто он говорит правду… Он говорил очень уверенно, и звучал убедительно, и казался таким добрым. Звучит безумно, но в тот момент мне показалось, что мы ошиблись, несправедливо его подозреваем. Мы весело болтали, а потом, когда он вышел в туалет, Диана пыталась отговорить меня от того, чтобы с ним идти. Но… мне казалось, что все обойдется. Ведь я записывала наш разговор на свой телефон. В этом-то и заключалась наша задумка. Но я почему-то почувствовала себя рядом с ним в безопасности. Я думала, что мы поедем в его машине, но он был не за рулем. Признаюсь, это меня удивило. Я спросила, почему он не на машине. Я должна была сразу догадаться, что тут что-то не так. Он сказал, что ехал на велосипеде от озера, но снаружи никакого велосипеда не оказалось. И никаких рыбацких прибамбасов. Он предложил воспользоваться машиной Дианы. Сейчас, оглядываясь назад, можно уверенно сказать одно: он просто не хотел рисковать. – Она кашляет, и Найл видит, как по ее лицу катятся слезы. – Я вела себя как полная идиотка. Пока он ждал снаружи, я еще раз предложила Диане поехать с нами. Но прежде чем я успела упомянуть о машине, она меня выругала. Сказала, что хочет остаться дома. Мы договорились быть на связи, если вдруг что-нибудь случится, а позже встретиться. На том месте в лесу, куда мы обычно ходим курить. Мне удалось незаметно вытащить ключи от машины из кармана ее куртки… На всякий случай я настояла на том, что сама поведу, – продолжает Анн-Мари.

Найл удивленно смотрит на нее.

– Водить я научилась у своего отца. Когда мы сели в машину, он надел перчатки… То есть Сэнди стоял на холоде, дожидаясь меня, но перчатки надел только в машине. Также он застегнул молнию на куртке и натянул шапку. Я тогда подумала, что он замерз и хочет согреться, ну или что-то в этом роде. Но в машине было и так тепло, я даже удивилась. Мы отъехали по лесу от дома Дианы на несколько миль. Я не знала эту дорогу и где мы находимся. Вот тогда он мне и сообщил, что все знает. О том, что Кристина была убита в каком-то подвале. – Анн-Мари начинает дрожать, но больше не плачет. – И все время повторял, что, мол, все это дело рук Алана Мэкки. Я решила проверить, записывает ли мой телефон, но не нашла его на месте… Поглядев на Сэнди, я увидела, что он зачем-то обмотал лицо шарфом. И из узкой щели на меня смотрели его глаза… Я остановила машину. Мы заехали куда-то вглубь леса. Он отобрал у меня ключи от машины, потом повел меня куда-то. Я упиралась, но силы были неравны. Наверное, так мы прошли несколько миль. – Она снова начинает плакать, крепко обхватив себя руками.

Найлу становится неуютно рядом с девочками. Его тело требует действий, охватившая его ярость просится наружу. Он хочет что-нибудь разрушить, дать волю своим чувствам. Разрушить так же, как сейчас по кусочкам разрушают его самого. Он вспоминает, как Сэнди сидел у него дома и разговаривал с его дочерью. Потом – Катриону и их поездку на рыбалку…

Анн-Мари тихим голосом продолжает:

– Ну вот. Так мы добрели до того жуткого дома, и он заставил меня спуститься в подвал. Там было очень темно… На стене висел японский меч. Когда Сэнди копался в одной из коробок, я хотела снять его, но так и не смогла дотянуться. Потом бросилась бежать. В лесу я заблудилась. И так устала, что больше не могла ни о чем думать. Начала прислушиваться. Мне показалось, что кто-то преследует меня. Оказалось, птица. Наткнулась на какой-то каменный сарай – где-то уже далеко от того дома. Вдалеке уже виднелись костры. Я ощутила странное тепло, хотя на самом деле было холодно. Было слышно, как снаружи потрескивал огонь. Думала, что сгорю там заживо. Но на следующее утро я выбралась наружу… А вокруг ничего не было, один лишь подтаявший снег.

Найл протягивает руку и рывком открывает бардачок. Девочки вздрагивают. Он хватает свою фляжку с водкой и делает большой глоток. По телу растекается успокаивающее тепло. Некоторое время он сидит неподвижно. В голове вертятся две мысли. Он думает про топор, который валяется в багажнике и который надо непременно забрать оттуда. Вторую мысль он озвучивает:

– Ты сильно поранилась. Ты вся в крови, детка…

Лай становится все ближе. Найл видит двух черных собак, скачущих к ним с вершины подъездной аллеи.

Анн-Мари зажмуривается.

– Я в порядке. Только голова немного кружится, – шепчет она. – Так вот. Там, в подвале, он перестал рыться в своих ящиках и стал приближаться ко мне. А глаза так странно заблестели. Я испугалась. Но как только он подошел поближе, раздался вопль. Женский пронзительный крик! В комнате предметы стали двигаться. Казалось, мне все это мерещится. Я не знала, что делать…

Найл снова поворачивается к ней и кладет руку ей на плечо. Он судорожно сглатывает.

– Ты сильно поранилась.

– Нет. Я – нет. – Она едва шевелится от усталости.

– Кровь. Ты вся в крови.

Она делает глубокий вдох и открывает глаза.

– Это не моя кровь…

Ее кулак все еще крепко сжат, но он все равно видит там кончик чего-то, металлический отблеск.

– Это что, мой нож? – спрашивает Лорен.

Она слышит, как снаружи у машины, тяжело дыша, бегают собаки. И по-прежнему лают. Анн-Мари смотрит на Найла и вздрагивает.

– Можно мне его забрать? – Лорен гладит Анн-Мари по плечу, а у Найла сжимается сердце. – Это мой нож, я его потеряла.

– Он лежал у меня в кармане, – говорит Анн-Мари, глядя в окно. – Понятия не имею, как он там оказался. Помню только, что нащупала там что-то твердое, похожее на олений рог. Не знаю, как он туда попал.

– Я его потеряла. А она, наверное, нашла его! И забрала себе, – говорит Лорен.

– Это не я, – отвечает Анн-Мари.

– Не ты, конечно! Это моя мама. Кристина.

К окну пикапа подскакивает собака и, оскалив мохнатую морду, упирается лапами в стекло. Анн-Мари вздрагивает и опускает голову на руки.

– Если бы я этого не сделала… То не сидела бы здесь. – Она смотрит на Лорен, обнимает ее и плачет. – Спасибо.

Найл, прищурившись, видит спешащих к ним Анджелу, Малкольма и мальчика-подростка. Сначала ему кажется, что это Фрейзер, который вернулся домой из университета, но когда они подходят поближе, то оказывается, что у него под шапочкой светлые волосы, да и выглядит он совершенно иначе…

Лорен тоже смотрит в окошко, потом продолжает, положив руку на плечо Анн-Мари:

– Надо же, значит, не просто так я его потеряла. Моя мама взяла его у меня и отдала тебе. Потому что ты попала в беду. Можешь оставить его себе. Рассказывай дальше! Что потом случилось?

– В общем, это не моя кровь, – говорит Анн-Мари.

Глава 25

Иногда по ночам Лорен просыпается и вспоминает свое прежнее имя, Орен. Она вскакивает и бросается к окну. Она считает, что такие ночи наверняка связаны с лунными циклами и движением планет. Она изучает созвездия, которые видит из своего окна, и вырезает из дерева фигурки животных.

Когда наступает голубая луна, или третье полнолуние, Лорен явственно чувствует запах летних цветов. Она способна увидеть за окном целую стаю ястребов или группу цапель. А еще – кучку жаб или множество лесных куниц. Однажды ночью ей показалось, что началась охота на диких кошек. Когда она видит все это из своего окна, то знает, что выходила в сад, потому что наутро у нее грязные подошвы. Но Кристину, свою мать, она помнит только в снах и рассказах отца. Теперь он готов о ней говорить. Он признается, что хочет говорить как можно больше – и с ней, и другими людьми, такими как Кирсти. И вообще, перед судом над Сэнди ему нужна разговорная практика. С помощью Дианы полиция смогла быстро найти Сэнди. Его лицо было изрезано перочинным ножом. Анн-Мари пришлось положить в больницу – из-за обезвоживания и сильного переохлаждения. Об этом передавали в новостях. Когда Анн-Мари поправилась, к ней на дом некоторое время приходил учитель. В сюжете показали фотографию, на которой она улыбается вместе с Дианой. Подруга иногда приходит к ней делать домашние задания вместе. В газете писали, что Сэнди теперь уже никогда не вернет себе зрение…

Лорен очень нравится, когда отец рассказывает ей обо всем, что любила ее мама. Цвет сирени, красные яблоки, актинии, красные сицилийские апельсины. Так она по крайней мере может себе представить мамин смех, ощутить ее голос. Вместе с отцом они разобрали коробку со старыми фотографиями в гостиной и сделали фотоальбом. Теперь эта комната всегда открыта, и днем туда заглядывает солнце. После школы Лорен любит полежать на желтом диване и, подставив лицо солнечному свету, что-нибудь почитать. Отец каждую среду ходит в группу реабилитации к одному психотерапевту. Потом на него накатывает грусть, но в целом он сейчас гораздо счастливее, чем раньше. Иногда перед сном Лорен надевает мамины украшения: длинные ожерелья из лунного камня и тигрового глаза. Она поворачивает серебряное кольцо на пальце, задувает свечи и смотрит, как кристаллы загадочно мерцают в лунном свете…

Выражение признательности

Когда есть постоянная работа, написать книгу не так уж просто, это требует большого времени и усилий. Я благодарна многим людям, которые за четыре года помогли мне пройти через этот трудоемкий процесс.

Огромное спасибо моему фантастическому агенту Эмме Патерсон за ее мудрость, веру в успех и такое же, как у меня, пристрастие к жуткому и мрачному. Особая благодарность – Айткену Александру.

Большое спасибо моему проницательному редактору Фионе Мерфи за ее теплоту, понимание и любовь к лесу. Спасибо замечательной публицистке Элисон Бэрроу, очаровательной Антонии Уиттон, зоркой Софи Уилсон, Риченде Тодд, Беки Келли, Фиодне Ни Гриофе, Орле Кинг и остальным членам команды в издательстве «Даблдей», которые поддерживали меня своим энтузиазмом.

Спасибо прекрасным авторам и коллегам из «Скипетра» за неутомимую поддержку. Я чувствую, что мне очень, очень повезло.

Спасибо Глинну Пауэллу из депутатской группы шотландского парламента по вопросам взаимодействия с правоохранительной системой за то, что разъяснил мне особенности полицейского расследования о пропаже человека. Все возможные неточности в тексте допущены исключительно мной.

Огромное спасибо Лорне и Грэму за то, что позволили остаться у них в Сазерленде на Хеллоуин, когда у меня зародилась идея для этого романа (хотя я держала ее в секрете!). Спасибо Алисе за то, что от моего имени расспрашивала жителей Инвернесса. Всегда буду помнить наши соревнования по строительству хижин и забавы с галькой в Ньютон-Пойнте. Несмотря на то что все персонажи романа сознательно вымышлены, он ни за что не получился бы таким без моих замечательных соседей, Сойеров и Ричардсонов, без наших с ними совместных прогулок по Петле в Клэшмор-Вуде.

Спасибо Карлу Смиту за тот памятный разговор, который подвиг меня на написание этой книги, а также Доминику Эслеру за предложение сделать необычный поворот в сюжете.

Большое спасибо Мэй-Лан Тан за Лорен и за то, что посоветовала, как лучше закончить роман. Как здорово, что она все прочитала!

Спасибо участникам моего личного клана – Кейт Лофтус О’Брайен, Сесили Дэйви, Ливии Франчини и Джи Боуи – за их бесконечную поддержку и остроумие. Теплые слова Кейт и Сесили всегда служили мне поддержкой. Спасибо Одри Боуи за ее превосходные знания фауны Кейтнесса.

Мне повезло иметь таких невероятных друзей, как Ник Коул-Гамильтон и Кристиана Спенс, – с самого начала они вычитали множество моих черновиков. Спасибо, что уделили мне столько времени, ваши юмор и доброта просто бесценны!

Искренне признательна своим замечательным родителям, Энни и Стиву, решившим переехать в Хайленд, когда мне было девять лет. Спасибо вам за то, что подарили мне столько волшебных впечатлений! Ваша любовь к чтению и постоянная поддержка значат для меня все.

Спасибо моей удивительной сестре Шарлотте со всей ее положительной энергией. Мне так повезло, что она есть в моей жизни.

И, наконец, мои самые теплые слова Яссину. Даже не знаю, как его отблагодарить за то, что он постоянно сопровождал меня в этом путешествии, неизменно находил возможность поболтать в любое время дня и ночи, готовил для меня еду, терпел мои странные привычки и вопросы, возил меня в коттедж на западном побережье, чтобы я могла там закончить первый черновой вариант романа, и вообще находился рядом, куда бы меня ни понесло. Я посвящаю эту книгу тебе, потому что без тебя ничего бы у меня не получилось. Спасибо!

* * *

Франсин Тун выросла в Сазерленде и Файфе, Шотландия. Ее стихи под именем Франсин Елена печатались, помимо прочего, в «Санди-Таймс», в антологии «Лучшая британская поэзия» за 2013 и 2015 годы и в журнале «Поэтический Лондон». Данная книга была номинирована на Писательскую премию Фонда Деборы Роджерс. Она живет в Лондоне и работает в издательской сфере.

Сноски

1

Картофельные каникулы – длинные октябрьские каникулы в Шотландии; в прошлом веке носили такое название, потому что в некоторых частях страны в это время года дети занимались сбором картофеля.

2

Речь идет о традиционном шотландском угощении, которое называется top hats: маршмеллоу, кекс, глазированные шоколадные конфеты обмакивают в молочный шоколад, получается угощение в виде шляпы.

3

Скин ду – предмет национального шотландского мужского костюма, небольшой нож с прямым клинком. По общепринятой легенде, традиции гостеприимства требовали, чтобы в гостях имеющееся оружие находилось на виду. Наиболее удобным местом для открытого ношения ножа у горца, облаченного в килт, были чулки, и, приходя в гости, горец перекладывал нож из тайного вместилища за подвязку гольфа.

4

Минни Минкс – персонаж из британских комиксов, опубликованных в комическом журнале The Beano.

5

Отчаянный Дэн – персонаж из британского журнала комиксов The Dandy. Он питается мясным пирогом, из которого торчат рога.

6

Миксоматоз – острое вирусное заболевание млекопитающих отряда зайцеобразных, характеризующееся серозно-гнойным конъюнктивитом и образованием опухолей в области головы, ануса и наружных половых органов.

7

Ночь Гая Фокса, также известная как Ночь костров и Ночь фейерверков, – традиционное для Великобритании ежегодное празднование в ночь на 5 ноября. В эту ночь, пятую после Хеллоуина, отмечается провал Порохового заговора, когда группа католиков-заговорщиков попыталась взорвать Парламент Великобритании в Лондоне в ночь на 5 ноября 1605 года.

8

Имеются в виду фамильяры – волшебные териоморфные духи, согласно средневековым западноевропейским поверьям служившие ведьмам, колдунам и другим практикующим магию. Фамильяры предстают в образе кошки (чаще всего черной), совы, собаки и иногда лягушки или жабы.

9

В шотландской мифологии Гилли Ду – одинокий мужчина-фэйри. Он добрый и сдержанный, имеет нежную привязанность к детям. Персонажа изображают темноволосым, одетым в листья и мох.

10

Перевод С. Маршака.

11

Перевод Ю. Князева.

12

Таппинг – техника, которая сочетает в себе элементы медитации и акупунктуры, направлена на стимулирование определенных точек на теле.

Content

Франсин Тун
Дочь ведьмы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Выражение признательности

Сноски