Ольга Денисова

Стоящие свыше

Подменыш

Сказанье о прекрасной Нежинке[1]

На землях Цитадели, среди пронизанных солнечным светом лесов, жила когда-то прекрасная Нежинка. Там, где ее легкие ноги касались земли, цвели цветы и выше поднимались травы; ей на руки без страха садились птицы, а дикие звери покорно склоняли перед нею головы. И люди, заслышав ее радостный смех, становились добрей и сердечней. Много славных воинов хотели взять ее в жены, однако Нежинка не спешила сделать выбор, любя весь мир: звон ручьев, шорох колосьев, детские голоса, синеву небес и бескрайнюю белизну зимних снегов.

Но наступили горькие дни — опять война пришла на землю Цитадели. Бряцало оружие, заглушая звон ручьев, кровь вместо дождей питала поля, не зарницы, а зарева пожаров брезжили по ночам на небесах. Враг топтал налитые колосья, и с боем отступало ополчение в крепость. А после смертельной схватки увидала Нежинка раненого воина, в беспамятстве истекавшего кровью, — укрыла его от врагов, перевязала жаркие раны. И ныло доброе девичье сердце от чужой муки, и билось в восхищении мужской храбростью и силой — брошенный жребий настиг прекрасную Нежинку, и не было теперь для нее другой любви, кроме любви к мужчине.

Недолгим было счастье — исцеленный ее добрыми руками, воин снова ушел сражаться. Темными стали ее дни и долгими ночи, но каждый вечер выходила она на дорогу и прислушивалась — не стучат ли копыта его коня? И смотрела вдаль — не покажется ли долгожданный всадник? А когда ночь накрывала землю черным звездным пологом, возвращалась домой и зажигала свечу у окна, чтобы не сбился с пути ее единственный. Давно возвратились домой воины, защищавшие крепость, давно покинул землю коварный враг, а Нежинка все ждала и ждала возлюбленного, живого или мертвого, звала его и заклинала вернуться.

Но вот однажды глухой полночью дунул в дверь недобрый ветер, погасил свечу, и услыхала Нежинка дрожь земли под копытами коня — внял заклятьям ее желанный, примчался на зов, и храпел под ним могучий конь, и поднимался вкруг него ветер, и шумел лес, и месяц ушел в тучи… Без страха встретила любимого Нежинка, обняла его, когда он поднял ее на коня, и не спросила, куда лежит их путь.

Мчались они сквозь черную ночь без дорог, по лугам и дубравам: стелилась трава под ветром, кричали в испуге ночные птицы, и лесные звери уходили с их пути. Стрелой летел могучий конь, одним махом одолевал глубокие овраги, не вяз в болотных топях; и торопил коня всадник-мертвец, прижимая к себе прекрасную Нежинку.

Зардела на восходе тусклая заря, затемь сменила тьму, и в полумгле успокоился ветер, заскулил в отдаленье тоскливо и тихо. Спешился всадник перед разверстой могилой, взял на руки Нежинку и понес на холодное брачное ложе, уготованное им в сырой земле.

Декабрь — январь 272 от н. э.с

Подменыш. Исподний мир

Один человек, именем Черно́й, был такой славный воин, что не имел равных ни в силе, ни в храбрости, ни в воинском искусстве. И совершал он подвиг за подвигом во имя Добра, и не помышлял о женитьбе, тогда как девы с восхищением смотрели на него.

«Об искушении Злом в любви»[2]

Осада Цитадели затянулась до Долгих ночей, и понятно было, что вот-вот первый легат даст приказ отойти: Черная крепость неприступна, богатые окрестные земли разграблены, того и гляди ударят лютые морозы. Но приказа все не было и не было, ополчение начинало роптать, гвардейцы маялись от безделья, и только наемники помалкивали и подсчитывали золотые лоты, что получат за этот бесславный поход.

И Черно́й тоже помалкивал: конечно, лучше мерзнуть и голодать в лагере в тысяче локтей от крепостных стен, чем под градом стрел лезть на эти стены, но… не для того он пришел на эту войну, чтобы заработать десяток золотых лотов. Он надеялся, что Черная крепость падет, и тогда ему хватит золота, чтобы сколотить свой легион. Непобедимый. А это независимость, слава и богатство. Его имя уже хорошо знают и в Дерте, и в Рухе, и в Хстове, и будь у него свой легион, он не останется без дела. Черной все время думал, что годы уходят, а он двигается вперед слишком медленно. Ему уже двадцать пять, время течет сквозь пальцы, и никто не знает, сколько ему отмерено, какой бой станет для него последним…

Сумерки накрыли крепостные стены, Черной выставил дозорных и вернулся к костру.

— Капитан, раз жрать нечего, может, хлебным вином погреемся? — спросил веселый молодой капрал.

Черной покачал головой, угрюмо глядя на огонь. Еще один бесконечный вечер, унылый, как эти сумерки, — игра в зерна надоела до тошноты, все байки давно рассказаны, шататься по лагерю нет смысла, рассвет наступит не скоро — а впрочем, с рассветом ничего не изменится.

Когда небо на западе почернело окончательно, к костру явился десяток пьяных гогочущих гвардейцев, надеясь подначками и глупыми шутками вывести наемников из себя, и люди Черного смотрели на них с завистью, готовые вскочить с мест и намять наглецам бока, — хоть какое-то, а развлечение.

— Сидеть, — тихо и коротко рыкнул Черной, не поднимая головы.

Никому не пришло в голову ослушаться, и гвардейцы, поглумившись еще немного, отвалили.

— А что, от кабанчика ничего не осталось? — спросил он как ни в чем не бывало, чувствуя недовольные, а то и угрожающие взгляды со всех сторон.

— Вспомнила бабка, как девкой была! — Веселый капрал хлопнул себя по коленке. — Три дня кабанчика ели, чего от него останется? Пора нового добывать.

Черной обвел взглядом сидевших у костра — лица были кислые и злые. Вылазка за пропитанием лучше, чем драка с гвардейцами. Правда, ближайшие деревеньки давно опустели, ничего, кроме репы, там не осталось, но где-нибудь в трех-четырех лигах на восток стоило поискать неразграбленные поселения. Земли Цитадели богаты, сделка со Злом — выгодное предприятие. Черному было все равно, праведна война или неправедна, он бы с тем же успехом воевал на стороне Цитадели, если бы Черная крепость нуждалась в наемниках. И безропотно жрал бы репу с сухарями, если бы получил приказ неотлучно торчать в лагере. Но отбирать неправедно нажитое добро гораздо приятней, чем любое другое, и чувствовать себя при этом защитником Добра удобней и проще.

— Завтра пораньше утречком и пойдем. За кабанчиком.

Черной верно выбрал направление: вдоль широкой дороги кабанчиков забрали без них, а потому он велел свернуть на дорожку в санный след шириной, что уходила в лес. Опять же, в большом поселении можно было нарваться на отпор — на землях Цитадели последний пахарь обращался с топором не многим хуже наемника и всяко лучше гвардейца, а Черной взял с собой лишь полтора десятка ребят: не снимать же с места всю бригаду?

Луна клонилась к лесу, близился поздний рассвет, когда с дорожки потянуло еле слышным запахом жилья: дыма, хлева, ржаных пирогов, тухлой капусты и козьего сыра — Черной, как волк, обладал хорошим нюхом, и это не раз спасало ему жизнь.

Они сошли с дорожки — снега в тот год выпало не много — и обогнули деревеньку с подветренной стороны, чтобы собаки раньше времени не подняли лай. Три широких двора вселяли надежду если не на кабанчика, то на пару овечек или, на худой конец, козочек. Избенки во дворах стояли неказистые, вряд ли тут обитало много взрослых мужчин, а возможно, их и вовсе не было — ушли защищать Цитадель или прибились к ватагам, изредка совершавшим набеги на осаждавших.

Черной осмотрелся, не выходя из лесу, и приметил на холмике небольшую клеть с пологой крышей — холодок пробежал по спине, когда он догадался: это дом колдуна. Рука сама потянулась к длани Предвечного на груди… Сперва нужно убить колдуна, так учили храмовники перед тем, как войско отправилось опустошать земли Цитадели. Перво-наперво — убить колдуна, и только потом избивать мужчин, грабить и жечь избы, насильничать, уводить скот…

Ребята стояли в нерешительности и посматривали на Черного то ли со страхом, то ли с вызовом. В бою он бы наплевал на этот вызов…

Дверь в домушку колдуна была не заперта, лишь плотно прикрыта, снег не скрипнул под ногой — он приготовил арбалет, но, подумав, закинул его обратно за плечо и взялся за нож: надежней. Черной никогда не видел колдуна так близко и боялся, что от суеверного страха, чего доброго, метнет нож не оглядевшись как следует.

Он распахнул дверь одним широким движением — маленькая клетушка просматривалась полностью, — но вместо колдуна возле очага возилась девка, перепачканная сажей. Черной покрепче перехватил нож, готовый сорваться с руки, довольно хмыкнул и захлопнул дверь обратно. Девка опомнилась сразу, завизжала, и Черной успел подумать, что это тоже неплохая добыча, а потому задвинул наружный засов.

В один миг залаяли собаки, заорали бабы, заревели детишки — Черной снял арбалет с плеча и, как только заметил движение у входа в ближайшую избу, выстрелил в появившегося на крыльце мужчину. Попал. Еще двоих сняли ребята — только после этого деревенские догадались не высовываться.

Черной не таясь направился в сторону домов, зная, что его прикрывает десяток арбалетов, и если бы не шум вокруг, все могло бы повернуться иначе. Он сделал шага три или четыре, когда услышал шорох стрелы, но не успел даже пригнуть голову, как ощутил тяжелый удар в грудь. Стрела прошила кожаную броню и стеганку и застряла где-то под лопаткой — лучник оказался мастером своего дела. Черной, пошатнувшись, подумал еще: «Ничего себе сходил за кабанчиком», но за тот миг, пока он держался на ногах, в грудь влетело еще три стрелы, опрокидывая его на спину: лучников было много.

Однажды некие прислужники Зла хитростью заманили Черного в ловушку и яростно набросились на него. Он доблестно сражался, но стрела, что они пустили из засады, пробила его грудь. И не мог Черной уповать ни на кого более, только на милость Предвечного и доброту Его чудотворов.

«Об искушении Злом в любви»

Предрассветное небо над головой окрасилось в удивительный сине-зеленый цвет, и Черной впился в него взглядом, с каждой секундой все сильней ощущая боль — и горечь. Глупо. Вот тебе и непобедимый легион… Вот тебе деньги, власть и слава… Говорят, перед смертью за один миг вспоминаешь сразу всю жизнь, — никчемная оказалась жизнь.

В семье Черной был пятым по счету, и мать считала его подменышем, потому что родился он с угольно-черными волосами, был криклив и прожорлив, — бесспорный знак того, что ребенка украли колдуны, а вместо него подсунули матери подменыша. Все знают, как в таком случае вернуть родное дитя: надо почаще и побольней колотить подменыша, тогда настоящие родители сжалятся и заберут его обратно. Но, видно, и настоящим родителям Черной был не очень-то нужен, потому что забрать его никто не спешил. И чем старше он становился, тем больше все вокруг убеждались в подмене: он рос хмурым, строптивым и неприветливым, а если улыбался, то только злорадно.

На самом же деле маленьким Черной любил мать и люто ненавидел отца, наверное потому, что в отсутствие мужа она не шпыняла его с такой откровенной враждебностью. Постепенно переходя из-под опеки матери на его попечение, Черной все менее чувствовал любовь и все более ненависть. Он лет в шесть захотел стать воином, сильным и непобедимым, чтобы убить отца и старших братьев; обиды и побои не раздавили его, а закалили, научили не только терпеть, но и сопротивляться, принимать несправедливость равнодушно, но не забывать и не прощать.

Они жили на берегу Лодны, в Волгородском посаде, отец его был каменотесом, и Черной часто слышал, что в ученики мальчиков берут за деньги, а ему повезло — он может учиться у мастера просто так. Меньше всего ему хотелось научиться обтесывать камень, но никак не удавалось узнать, где мальчиков учат воевать. В первый раз он убежал из дома в Волгород, прихватив с собой десятиграновую монету, — ему было лет восемь. Две ночи он спал прямо на мостовой, а когда решился подойти к гвардейскому капитану и спросить, как поступить в гвардию, тот отвел Черного к Надзирающему в Чудоявленскую лавру, а Надзирающий вернул его родителям с советом наказать покрепче за неуважение к старшим и воровство. Черной не удивился, когда отец так и поступил.

В Предвечном он разуверился еще раньше, когда просил, чтобы отца задавило под шаткими и ненадежно сложенными камнями во дворе. Чудотворов Черной нисколько не любил, горящий солнечный камень не будил в нем никаких чувств, кроме скуки, но он исправно ходил в храм, потому что ничего больше ему не оставалось, — равнодушие это тоже считали верным знаком подмены.

Убегая из дома во второй раз, он был умней и пошел не в Волгород, а в Дерт. И взял не жалких десять гран, а серебряные побрякушки сестер, которые мать прикупала им в приданое. На этот раз его ловили как вора, но ему хватало ума обходить стороной постоялые дворы и заставы.

Вот тогда, на Дертском тракте, его и подобрал богатый странник. В то время в доброту людей Черной уже не верил, но незнакомец накормил его в трактире и не стал отбирать серебро. И как-то само собой получилось, что он рассказал страннику всю свою длинную и несчастную жизнь.

— Ну, чтобы убить отца, храбрым воином становиться необязательно — довольно быть трусливым разбойником, пробраться ночью в дом и зарезать его спящим, — сказал незнакомец вполне серьезно.

— Нет. Я так не хочу, — покачал головой Черной.

— А как ты хочешь?

— Я хочу, чтобы он знал, какой я сильный.

— А, так ты хочешь не убить его, а победить. Доказать, что ты лучше. Так бы сразу и говорил. Тогда и убивать необязательно — пусть живет и знает, что ты сильней и лучше. Но это трудней, конечно. А чё ты в Дерт пошел? Хорошо говоришь по-дертски?

— Нет. А как там говорят?

Черному повезло тогда — незнакомец пристроил его к хорошему человеку, молку, служившему наемником в Дерте и имевшему свою бригаду. Но его первый учитель через два месяца был убит на войне с Рухом, Черной попал в плен, однако очень быстро занял такое же место рядом с рухским капитаном, а потом перешел к лиццкому наемнику, но снова в Дерте, — учителя менялись часто, одни были лучше, другие хуже, а к унижениям и колотушкам ему было не привыкать. Во всяком случае, теперь Черной знал, ради чего это терпит. Он, конечно, быстро понял, что не собирается убивать отца, — есть в этой жизни вещи поважней и поинтересней.

Но, глядя в темное сине-зеленое небо, вспомнил вдруг о матери, о том, как мечтал когда-то проехать на коне по Волгородскому посаду во главе своего собственного легиона, в одежде знатного господина, остановиться небрежно возле мастерской каменотесов, слезть с коня — и они сначала не узна́ют его, и будут кланяться, а потом увидят, что к ним вернулся их подменыш. И поймут, что из всех сыновей он оказался самым лучшим, будут гордиться им, хвастаться соседям. И догадаются, откуда каждый год им присылают по десять золотых лотов…

На этих сопливых мыслях сознание оставило его окончательно.

Боль рвала тело ржавыми крючьями и жгла раскаленными клещами. И Черной метался, стараясь высвободиться из ее смертельных пут, увернуться, избавиться от нее хоть на минуту. Что-то теплое ложилось на рот, мешая дышать, и в горький его вой вплетались слова:

— Тише, голубчик, пожалуйста, тише! Ну потерпи же немножко, совсем немножко!

Сознание возвращалось медленно, а вместе с ним — воля, привычка и опасение выдать себя противнику. Черной захлопнул рот, лязгнув зубами, — боль не ушла, но перестала казаться невыносимой, только дышать стало тяжелей, не хватало воздуха, а вдохнуть полной грудью она не позволяла.

— Ну вот… Немножко совсем. Они пройдут, и всё…

Черной приоткрыл глаза и увидел свет, лившийся из махонького окошка. И такой он был яркий, что больше ничего не получалось разглядеть. Он зажмурился снова, ощутил на губах теплую руку и услышал скрип снега под окном.

Снег под чьими-то ногами скрипел все тише, и теплая рука медленно сползала с губ на щеку.

— Ну вот… — раздался шепот. — Уходят. Еще немножко…

И Черной почему-то решил, что вместе с ними уйдет и боль. Он ошибся.

* * *

— А глаза-то у тебя на солнышке какие голубые… Ясные-ясные… — Рука скользнула по волосам и пропала.

Потребовалось много времени, чтобы понять: он лежит в маленькой, но уютной охотничьей избушке, а рядом с ним сидит девка, которую он запер в домике колдуна в надежде потом попользоваться. И лицо ее все еще в саже.

Когда она вытаскивала стрелы у него из груди, Черной не сомневался, что это месть за убитого соседа (или родича?), что девка нарочно длит его предсмертные муки, делает их невыносимыми. Он давно не поминал Предвечного так искренне и с такой надеждой.

— Не от ветра, не от вихря та стрела в добром молодце, выходи, стрела, из добра молодца, тянись, не ломись и не рвись. Духи мои добрые… Не от ветра, не от вихря… — Девка хлюпала носом над изголовьем, и горячие капли иногда падали Черному на лицо. — Ой, мамоньки мои, татоньки… Не от ветра, не от вихря…

Потом стало немного легче, а девка шептала горячими губами прямо в раны:

— Летит ворон через море, несет нитку-шелковинку. Ты, нитка, оборвись, а ты, кровь, уймись… Летит ворон через море…

И дула на них потихоньку.

— Заря-заря́ница, возьми бессонницу, безугомонницу, а дай нам сон-угомон… Заря-заряница, возьми бессонницу…

Черной, промучившись ночь, к утру понемногу начал соображать. Избушку освещал открытый очаг, и тонкая жердь подпирала притвор в крыше для выхода дыма. Девка сидела на скамейке, опираясь на ухват, и дремала, покачиваясь в такт дыханию, пока голова ее не ухнула вниз, — она встрепенулась, тряхнула головой по-собачьи и вскочила на ноги.

— Ой, чуть не заснула… Ты есть-то хочешь, добрый молодец? — Она оглянулась к Черному.

— Не очень, — ответил он.

— А я тебе кашку сварила, с молочком и с маслицем. Не хочешь — так я сама всю съем.

— Ешь.

Она была курносой, широколицей, безбровой, с веснушками — просто девка, каких сотни по деревням Млчаны.

— Ну уж нет. — Улыбалась она широко-широко, показывая крупные ровные зубы. — Я бы лучше так молока выпила и возиться бы не стала.

Боль сидела в глубине ран, готовая вцепиться в тело с новой силой, и страшно было подумать о том, чтобы шевельнуться.

— Ты давай-ка рот открывай пошире, а то ложка у меня большая — для жадных.

Черной бывал ранен не раз и не два, но впервые так тяжело, что не мог сам есть. А девка улыбалась и шутила, вытирая ему рот рушником.

— Да ты не бойся, у меня дедка старый был — три года лежал, только глазами моргал. Мне все привычно.

В Кине, случалось, лечили раненых, чтобы потом предать мучительной принародной казни, но то в Кине… На землях Черной крепости никто не станет так долго возиться. И уж молока и масла не предложит точно.

Не вдова, не перестарок, чтобы на первого встречного кидаться, да и хлопот опять же не оберешься. Может, замуж хочет? Так ведь у Черного на лбу не написано, что он не женат. А может, ей денег надо? Одно из двух: или замуж хочет, или на щедрую плату надеется.

— Если жив буду, я тебе заплачу́. У меня есть деньги.

— Чего? — Она засмеялась, но быстро посерьезнела. — Глупый ты. С дружка твоего, полегче раненного, живьем кожу сняли. Я сперва думала удавить тебя потихоньку, пока не догадались, что ты живой. А потом-то поняла, что от домов тебя в снегу не видно. Ладно, думаю, пусть живет человек, жалко мне, что ли?

— Откуда у вас лучников столько? — не то спросил, не то посетовал на судьбу Черной.

— Так ватага Синего Снегиря. Они с осени у нас на постое — то придут, то уйдут. Место глухое, а до вашего лагеря недалеко.

С детства слыхал Черной, будто на этих землях что ни мужик, то разбойник, — за два месяца под стенами Цитадели он в этом убедился. И о Синем Снегире слышал тоже, и о ватаге его в полсотни человек.

— Из моих… ни один не ушел?

— Двое ушли. И с собаками не догнали. Тебя тоже искали, если ты и есть капитан Черной.

И внял Предвечный мольбе храброго воина, и, обратив взор свой на землю, увидел распростертое его тело, пронзенное стрелой. И повелел Он чудотворам спуститься на землю, дабы спасти защитника Добра.

И сделали чудотворы все, как велел им Предвечный, Черной же, осененный их крылами, поднялся на ноги, и взялся за оружие, и восславил Предвечного и Его чудотворов.

«Об искушении Злом в любви»

Она ласковая была. И звали ее Нежинка, будто знатную госпожу, а не деревенскую девку. Замуж за Черного она не собиралась — была сосватана за парня, ушедшего воевать в Цитадель. Узнав об этом, Черной вздохнул с облегчением и пожелал парню остаться в живых.

Он не думал о женитьбе, верней, откладывал решение до тех времен, когда соберет свой легион. Ему нравились знатные девицы — может, из-за их недоступности: сколько бы ни имел он денег, а простолюдин останется простолюдином. Потому он собирался взять в жены либо богатую горожанку, либо купеческую дочь, либо сироту, выросшую в хорошем доме, — ему непременно хотелось, чтобы его жена была хорошо воспитана, красиво одевалась, чтобы сразу становилось понятно: это жена легата, а не трактирщица и не базарная торговка. Да, и конечно — с тонкой костью и белой кожей.

Теперь Черному непременно хотелось, чтобы руки у его жены были такими же, как у Нежинки, — теплыми и… не сказать словами, какими еще: чтобы так же хорошо делалось от их прикосновения, так же сладко и тоскливо.

Охотничья заимка стояла в полулиге от деревеньки, избушка для хозяйства была не приспособлена, но сколочена крепко, надежно — от крупного зверя, но не от злых людей, конечно. Нежинка каждый день бегала в деревню, приносила молока, хлеба, сыра. Варила простую свекольную похлебку с крупой и маслом — и вкусно получалось, никогда Черной не думал, что свекольная похлебка может быть вкусной.

А однажды поздним солнечным утром Черной проснулся от скрипа двери и увидел Нежинку в дверях — в нелепом зипунишке, в который можно было вместить двух таких девок, в сером козьем платке, сползшем на лоб, в валяных сапогах. Она держала за уши дохлого зайца и широко улыбалась, как всегда — во весь рот.

— Гляди-тка, какого зверюгу я раздобыла! Любишь зайчатинку?

И Черной поймал себя на том, что улыбается в ответ, — такая она была смешная, милая, безобидная. Ни камня за пазухой, ни хитрости, ни расчета. За всю жизнь он полностью доверился только одному человеку — богатому страннику на Дертском тракте, но случилось это давно и более походило на сон, чем на воспоминание.

Стрелы пробили легкое в двух местах, ночью Черной задыхался, а по утрам ему не давал покоя кашель, отчего раны кровили и сильно болели, но днем становилось легче, и на закате, когда солнце светило в окно, Нежинка меняла повязки: поливала раны едкими травяными настоями, густо мазала темными зельями, прикладывала мох, шептала на раны и дула, успокаивая жжение. Еще она Черного жалела — когда особенно ему бывало плохо, обнимала, целовала в лоб, гладила, говорила слова утешения. И он, привыкший к совсем другим ласкам, удивлялся поначалу, недоумевал, не мог принять как должное и даже боялся — но потом понял, что не знал в жизни ничего более сладкого, потому что это была не женская, а материнская ласка.

В сумерках Нежинка снова разжигала очаг, кипятила и стирала тряпки для повязок и просто сидела возле его постели за разговорами. В один из таких долгих вечеров он и рассказал ей о незнакомце с Дертского тракта — и о том, как часто потом видел его во сне, и в снах этих богатый странник всегда предостерегал от грядущей опасности.

— Так это Живущий в двух мирах! — воскликнула Нежинка с восторгом. — Вот же повезло тебе!

— Почему ты так решила?

— Ну как же? Он всегда помогает так, что ты должен что-то и сам. И несправедливо обиженных он защищает. И никогда потом не оставляет тех, кому помог, — проверяет, пригодилась ли его помощь.

— Сказки это, — хмыкнул Черной. — А в сказках помогают только добрым да хорошим.

— А ты разве плохой? Ведь нет… Я знаю…

— Может, знаешь, и зачем я тебя запер тогда? — Губы сами расползлись в горькую усмешку.

— Конечно. Если бы не Синий Снегирь, была бы я твоя добыча.

— И по-твоему, я не плохой?

— Кто ж знает, как судьба сложится? А может, я бы тогда богатыря родила, черненького и голубоглазого? И стал бы он самый сильный воин в Цитадели.

Ее северный говорок почти не отличался от волгородского, напоминал о детстве и о матери.

— Тогда Синий Снегирь плохой?

— Нет конечно, он меня от тебя спас — какой же он плохой?

— Зачем же ты меня ему не отдала? Богатыря хотела родить?

— Ой, ну глупый же, глупый! — Она засмеялась. — Ну как же тебе объяснить… Вот вы друг дружку убиваете, все делите что-то, а жизнь-то идет себе…

В ту ночь Черному приснился сон, из тех ясных снов, которые долго помнятся и пробирают до дрожи. Ему снилось, что он снова маленький и шагает по Дертскому тракту. То место, где он встретил незнакомца, — памятное место, мост через овраг перед поворотом. Только незнакомец его так и не догнал, не было незнакомца и в помине, и Черной не ждал с ним встречи, не помнил о ней. Страшно было с самого начала, ноги не шли. А за поворотом его ждали шестеро разбойников — огромных, сильных и злых. И хотел Черной бежать назад, но они быстро обступили его со всех сторон. Он хотел кричать, но сзади на шею накинули удавку. Он еще болтал ногами, еще хватался руками за веревку, а один из разбойников уже тащил у него из-за пазухи сестрины серебряные побрякушки…

Черной начал выходить из избушки недели через две, но был еще слишком слаб, чтобы догонять отступившие от Цитадели войска. А стоило вернуться поскорей — договор с первым легатом заключал капитан, и хитрым храмовникам теперь ничего не стоило облапошить его бригаду.

Раны не гнили, не воспалялись, миновала его и грудная горячка, обычная в таких случаях. И можно было списать все на крепкое здоровье, хороший уход и сытную еду, но Черной в глубине души подозревал, что кроется в шепоте Нежинки какая-то добрая волшебная сила.

А еще его неотвязно преследовал страх: ему казалось, что из лесу в нее кто-то целится. Он не находил себе места, когда она уходила в деревню — всегда ранним утром, к первой дойке. Когда Черной начал вставать, она перестала запирать избушку снаружи, он сам задвигал засов. Тревога не давала ему уснуть, и с каждым днем он выходил ее встречать все раньше и раньше: всматривался в темноту, прислушивался и держался за рукоять ножа.

В то утро — верней, в глухую зимнюю ночь, за несколько часов до рассвета — горела яркая луна и лес был неподвижен и тих как никогда. Чуял ли Черной присутствие чего-то страшного? Наверное. Потому что вышел из избушки раньше обычного, так скоро Нежинка вернуться не могла. Он думал дойти до самой деревни — никто не увидел бы его на опушке леса, зимой в этот час поднимаются только бабы, и те заняты скотиной.

А ближе к краю леса он услышал шум ветра — и странно это было, и страшно, в такую тихую ночь ветра быть не могло… Тревога едва не стала паникой, Черной бегом бросился вперед — только колдун может поднять ветер в такую погоду, только колдун! И домушка его тут, рядом, на холмике… Один Предвечный знает, чем Черной думал в ту минуту, но точно не головой. А ведь думал: то ли о Нежинке, беззащитной перед воплощенным Злом, то ли о вбитом с детства страхе, то ли о славном подвиге, коим всегда считалось убийство колдуна… А может, о золоте, которое храмовники обещали за головы злодеев.

Выскочив на опушку, он сразу увидел белый вихрь — кокон, окутавший колдуна, — в каких-то десяти от себя шагах. Миг — и будет поздно, вихрь сорвется и понесется вперед, сея разрушение и смерть. Черной видел такие вихри, срывавшиеся со стен Цитадели, и разили они страшней стрел и кипящей смолы. Он метнул нож в середину воющего снежного кокона, привычное движение не запоздало, только отдалось тянущей болью в ране под правой ключицей. Вихрь это не остановило, но полетел он не в Черного и не в сторону деревеньки, а юзом пошел по полю, наметая на него снег. Пелена вокруг колдуна рассеялась, Черной, выхватив второй нож, готов был схватиться с ним, неуверенный, что вслепую убил его одним ударом, но вместо колдуна увидел Нежинку в одной рубахе и босиком. И кровь, что сочилась сквозь пальцы, зажавшие рану на плече. В свете луны кровь блестела и казалась черной…

Она смотрела на него испуганно! Как зверек из силка…

— Ты… зачем? — выговорила она.

Нож едва не выскользнул из пальцев, и Черной заткнул его за пояс. Вот как… Колдунья… А он-то и в самом деле глупец — мог бы давно догадаться. А еще подумать, что на землях Цитадели не боятся колдунов, а привечают. И вряд ли бы их тут любили, если бы они рушили деревни и губили посевы. Он забыл, что находится на земле, продавшейся Злу…

Наверное, Черной стоял и думал слишком долго. Нежинка не шелохнулась, но задрожала — от холода ли? И по щекам ее беззвучно полились слезы.

Он никогда не оправдывался, не считал нужным, да и не умел. Он никогда не чувствовал себя виноватым. И теперь тоже не чувствовал, но почему-то боялся взглянуть ей в глаза.

— Я дурак… Я не в тебя… — пробормотал он.

Она разревелась, одной рукой продолжая зажимать рану, а другой размазывая по лицу слезы. И Черной понял — от облегчения. От радости. Что он не продал ее голову храмовникам.

Но поняли прислужники Зла, что им не убить Черного ни стрелой, ни топором, ни саблей, ибо узрели спасение, что Предвечный соделал ему, и весьма устрашились. И намерились они тогда одолеть его колдовством и чародейством, дабы отвратить его от Добра ко Злу. В то время жила одна злая колдунья, и она была стара и безобразна.

Но силы Зла дали ей свойство превращаться в распрекрасную деву, за то что она им служила, и сия колдунья явилась Черному в обличье девы, и опоила его из чары приворотной водой, и пропала.

«Об искушении Злом в любви»

Рана оказалась пустячной — порез, почти царапина, но Черного пробирал озноб всякий раз, как он представлял себе лезвие, рассекающее плоть. Он хорошо знал, с какой силой разит брошенный им нож…

Нежинка наметала снег на озимые — этой зимой выпало мало снега. В мирное время колдуны собирались и вызывали снегопады…

— Ну говорю же — глупый! — смеялась она. — Ну какое Зло? Добрые духи дают мне силу, а что с ней делать — мне решать. Так ведь и топором можно и дома рубить, и головы. Что ж, и топор — орудие Зла?

Черной не рвался в проповедники, а потому не смог объяснить, почему Храм считает колдунов воплощенным Злом. Нежинка ничего не слышала о чудотворах, не считала Предвечного всемогущим и не понимала сущности Добра.

Кровь у нее была красной, как у всех людей, а не черной, как говорили Надзирающие.

И Черной подозрительно быстро смирился с тем, что она колдунья, принял это как должное. Никто из храмовников, проповедовавших Добро, добра ему не делал. Может, все это соблазн и обман, только в живых он остался на самом деле, без обмана. Может, Предвечный и любит людей, но жалела Черного и на горящие раны дула злая колдунья, а не добрые чудотворы.

Через три дня Нежинка вернулась гораздо раньше обычного и принесла с собой увесистый вещевой мешок. И только она вошла, он сразу все понял — и тоскливо стало, горько.

— Тебе надо уходить, — сказала она с порога, еще не отдышавшись. — Наши из Цитадели вернулись. Могут сюда заглянуть.

— Сколько их?

— А сколько бы ни было. — Она вскинула глаза. — Они родичи мои.

— Ладно, ладно, — согласился Черной. — Я так… спросил просто…

— Я тебе еду в дорогу собрала. Одежду еще. Стеганка у тебя волгородская, тут многие в таких ходят, а шапка-то дертская, и сапоги не наши — сразу наемника узнают. Я и одеяло раздобыла, вдруг в лесу ночевать… И рукавицы.

— Спасибо.

* * *

И надо было побыстрей добраться до Хстова — успеть вытрясти деньги из первого легата, разыскать своих, пока они не ушли в Дерт, поискать замену убитым. Черной еще в лагере присматривался к армейским стрелкам: стоило переманить к себе десятка два неплохих ребят. Но все равно было горько — не хотелось уходить. Еще бы несколько дней… Обычно он не любил подолгу торчать на одном месте, скучал и искал перемен. Мысль о том, что и здесь он бы тоже вскоре заскучал, почему-то не принесла удовлетворения.

— И жених твой вернулся?

Нежинка кивнула с полуулыбкой — Черному показалось, игривой… Выглядело это невинно и даже трогательно.

— Я хочу на него взглянуть.

— Зачем? — опешила она.

— Просто. — Он пожал плечами: не знал, в самом деле не знал, зачем ему это нужно.

— Не надо, — сказала она и отвернулась.

Черной собрался в дорогу быстро — еще не рассвело. Успел поесть. Вещевой мешок теперь не раздувался, стоило лишь потуже свернуть одеяло и выложить лишнее, — Нежинка, наверное, думала, что до Хстова он будет добираться месяц, а не три-четыре дня.

Она проводила его немного — до речушки, по которой он собирался двигаться на юго-запад. В смешном платке, с румяными от мороза щеками, она выглядела совсем девочкой. Светало. И ясное небо на западе снова окрасилось в странный сине-зеленый цвет…

Черной остановил ее на берегу, обнял одной рукой и поцеловал на прощание — по-дружески, в благодарность. Нежинка улыбнулась — немного грустно, но светло и вовсе не по-детски.

А когда он уже шел по льду, она вдруг окликнула его:

— Погоди!

Черной не хотел оглядываться, но не смог ее не послушать.

— Что? — Он повернулся к ней.

— Я не выйду за него.

— Что?

— Я знаю, зачем ты хотел его увидеть. Ты хотел убедиться, что ты лучше. Ты лучше. И я не выйду за него. Теперь иди.

Август — сентябрь 273 от н. э.с

Подменыш. Исподний мир

Ни о чем не мог более Черной помыслить и томился любовной страстью и сердечным восхищением. Во всех землях он искал распрекрасную деву, в обличье коей он узрел злую колдунью, и сложил оружие и оставил сражаться со Злом. Не был он в одной лишь земле, которая продалась Злу и [Злу] верно служила.

«Об искушении Злом в любви»

Весну и лето Черной с бригадой провел между Лиццей и Киной, сопровождая караваны храмовников, — своей гвардии Храм не доверял. В начале июля прошел слух, что по соседней Аруте ходит чума, и храмовники безропотно удвоили плату, стоило только заикнуться, что бригаде нет резона искушать судьбу.

Охотничья избушка на землях Цитадели к тому времени казалась Черному сном, неправдоподобным, но добрым и счастливым. На память остались только шрамы от четырех стрел. Но когда на постоялый двор в Къире к нему явился человек от Консистории — ночью, таясь и оглядываясь, — и предложил сопроводить груз до Цитадели, Черной едва не дал согласия, не выслушав толком предложения.

За сопровождение груза Храм платил огромные деньги. В самом деле огромные, и это сразу должно было насторожить. Но сердце Черного билось странно быстро, и он хотел бы думать, что причина тому — золото. Легион, а не бригада. Непобедимый легион. Он бы и за два года не заработал столько, при самых благоприятных обстоятельствах. За эти деньги можно было не задавать вопросов и держать рот на замке. За эти деньги можно было ничего не объяснять ребятам — а храмовники хотели только десять человек, больше не требовалось.

Стоило отказаться, едва услышав, сколько денег предлагает Храм за эту непыльную работенку. Стоило понять, что много денег дают либо за большой риск, либо… либо когда не собираются их платить. Но Черной подумал о непобедимом легионе. А еще о том, что в трех с небольшим лигах от цели путешествия живет одна смешная злая колдунья…

Поручение в самом деле выглядело странно: двигаться верхом, не привлекая внимания ни к себе, ни к грузу, который пойдет тайно, лесными дорогами. Не приближаться к повозке с грузом ближе чем на пятьдесят шагов. В случае нападения на груз не оставлять в живых никого из нападавших. Не останавливаться близко к жилью, не обедать в трактирах, не заговаривать со встречными. На подступах к Цитадели им отдадут дальнейшие распоряжения.

Груз приняли неподалеку от Лиццы, он прибыл морем. Судя по всему, из Аруты: судно шло под знаменами Храма, но моряки говорили на арутском языке, Черной нарочно подслушал их перепалку с четырьмя млчанскими мнихами, которые погрузили обитый железом сундук в крытую повозку, запряженную парой лошадей.

Жутью веяло от этой повозки… И Черной был рад приказу к ней не приближаться.

Душный августовский день сменился темной лиццкой ночью, с тяжелыми гроздьями звезд в небе, с пьяным ароматом перезрелых фруктов, шорохом колючих, высушенных солнцем трав… А Черной все принюхивался — ему почему-то казалось, что из обитого железом сундука просочится тлетворный дух.

Черной не любил ни Кину, ни Лиццу: из-за жары, ядовитых тварей и еды с душком. Если от змей защищала веревка из овечьей шерсти, то от сороконожек и скорпионов спасения не было. Если жара к вечеру спадала, то тухлятина от этого свежей не делалась. Луженые животы наемников привыкли ко всему, и пять месяцев в южных краях научили не сильно принюхиваться к еде. Но первые два дня пути Черной не мог есть — кусок застревал в горле. Словно тлетворный дух из сундука отравил мясо и серые лиццкие лепешки. На третий день в седле он заметил, что у него подозрительно трясутся руки и кружится голова, а потому на следующем привале силой затолкал в себя лепешку и запил кислым виноградным вином, которое, вопреки всеобщему мнению, совсем не утоляло жажды.

Грохот колес повозки снился Черному и по ночам, и сны эти были кошмарами. По вечерам наемники не травили баек и не играли в зерна, лишь прислушивались и, касаясь нательной длани Предвечного, оглядывались на костер четверых мнихов в сотне шагов впереди. А те, напротив, были веселы и спокойны, с их стороны то и дело раздавались взрывы хохота, а иногда и веселые песни. Черной думал, что они напиваются пьяными каждый вечер, но потом понял, что ошибся, когда увидел на земле бутылку из-под напитка храбрости, которым храмовники иногда поощряли своих людей. Нести дозор напиток храбрости не мешал, один из мнихов всегда оставался на страже, когда спали трое его товарищей.

Черной тоже выставлял дозор, но никто не зарился на их страшный груз, да и людей они встречали мало. Заглядывали лишь в лавры, попадавшиеся на пути, — пополнить запасы.

Позади осталась большая лиццкая степь, ровная, как стол, и сухая, как пепелище, на пути появились высокие сосны, перелески, дубравы и березовые рощи, а потом потянулись леса и болота, зарядил осенний дождичек, спать под открытым небом стало слишком сыро и холодно, дороги раскисли, и частенько мнихам приходилось впрягать в повозку четырех лошадей, чтобы выбраться из глубокой лужи.

Никто из наемников не спрашивал Черного, что́ они везут. Понимали, чуяли, как и он, что ввязались в опасное дело, но доверяли ему — раз капитан подписался на это, значит опасное дело выгорит. А он с каждым днем все чаще вспоминал смешную злую колдунью, и уже отдавал себе отчет в том, что тоскует о ней, и хотел побыстрей разделаться с сомнительным поручением…

Так Черной пришел в земли Зла и встретил там деву, о коей томился. Тут лукавая прелюбодейка соблазнила его плотским соблазном, и забыл Черной о своих обетах послужить Добру, и бросил оружие под ноги, и сказал желанной деве: Я искал тебя во всех землях и хочу творить с тобой любовь. Иди же сюда и будь моею.

«Об искушении Злом в любви»

К границам земель Черной крепости добрались к концу августа, с юго-востока. До цели оставалось два дня пути, дожди неожиданно прекратились, началось сухое и теплое бабье лето, но мнихи направили повозку в лавру Доброприимцев, пришлось и Черному с ребятами ехать за ними.

Мнихи исчезли в глубине лавры вместе с повозкой и сундуком, наемников же поселили возле ворот, в хороших гостевых комнатах. Кормили сытно и вкусно, отдельно от насельников, и особенно усердно поили — сладкими винами, тяжелый хмель которых быстро пьянил и вызывал сонливость. Черной велел своим людям потихоньку выливать вино в помои — ждал подвоха от храмовников.

Но дни шли, и ничего не происходило. От скуки наемники слушали проповеди двух приставленных к ним Надзирающих и трижды на дню ходили в храм.

На четвертый день, глядя в окно, Черной заметил, как из ворот лавры выезжает телега с сундуком. На этот раз сундук сопровождали не мнихи, а пятеро трудников с лопатами. Черной не был любопытен и хорошо знал, чем можно поплатиться за излишнее любопытство, а потому благоразумно сидел на месте, лишь изредка посматривая в окно. Через несколько часов телега вернулась, но уже без сундука и с тремя трудниками вместо пяти.

Груз сделал свое дело? Потому его зарыли в землю? Не хотел бы Черной пройти мимо этой «могилы»… Он почему-то не сомневался, что двух трудников закопали вместе с сундуком.

Прошло еще три дня, проповеди Надзирающих все откровенней склоняли наемников к смерти за Добро — или Черному так казалось? Смерть виделась ему всюду, словно воздух лавры пропитался ею — тлетворным духом из сундука… Им не запрещали бродить по лавре, но Черной, выходя из храма, старался поскорей вернуться в гостевые комнаты.

В тот день Надзирающий с хитрым и довольным лицом позвал Черного в трапезную мнихов, говорил что-то о воинах на страже Добра и передал в подарок наемникам две бутылки с напитком храбрости, почему-то считая, что наемники станут пить эту дрянь с радостью. Раньше в трапезной Черной не был и на обратном пути заплутал меж многочисленных построек лавры — иначе бы он никогда не оказался в том махоньком глухом дворике. Он собирался повернуть назад, увидев, что прохода нет, но неожиданно заметил лицо, припавшее к подвальному окошку. И руки, вцепившиеся в решетку, — руки с почерневшими пальцами. Лицо, покрытое багровыми пятнами, исказилось страшной гримасой то ли ужаса, то ли боли, синюшный рот оскалился, на подбородок потянулась струйка слюны, на лбу блестели капли пота. Смерть. Так выглядела смерть, и она заглянула Черному в глаза — безумная и безжалостная… Это ее, запертую в сундук, он охранял по дороге из Лиццы. Здесь, в лавре, она вылупилась из сундука, как змееныш из яйца, и теперь ее повезут в Цитадель.

Он отшатнулся и хотел бежать прочь, обхватив руками голову, но вовремя опомнился и ушел со страшного места тихо и незаметно.

8–11 сентября 273 от н. э.с

Подменыш. Исподний мир

На следующий день в лавру прибыли гвардейцы. Но не те, что хлестали хлебное вино по кабакам и наводили шорох на городское отребье, — нет, это были испытанные бойцы, и каждого из них Черной взял бы в свой непобедимый легион. Это насторожило его еще больше — зачем Храму наемники, если для особых случаев у них есть такие ребята?

Капитан гвардейцев явился к нему вечером, чтобы отдать те самые дальнейшие распоряжения, о которых говорил человек из Консистории. Пока они состояли в том, чтобы доставить «груз» как можно ближе к стенам Цитадели и не обнаружить себя. Наемники снова будут сопровождать мнихов — и убивать всякого, кто заметит приближающуюся к крепости повозку, — а гвардейцы повезут необходимый мнихам «инструмент», другой дорогой и так же тихо.

Лавру покинули на рассвете, и внутри крытой повозки снова прятался обитый железом сундук…

Теперь не жгли костров, двигались медленней и осторожней, ночью мнихи не хохотали и не пели песен, а днем высылали вперед разведку, прежде чем пересечь дорогу или поляну. Впервые за весь долгий путь пришлось оборонять повозку — то ли шайка разбойников, то ли дозорные Цитадели, похожие на разбойников больше, чем на дозорных, попытались остановить мнихов и посмотреть, что те везут. И перебить их оказалось не так просто, Черной в этой стычке потерял одного из ребят.

На второй день мнихи стали лагерем в глухом лесу, который выходил на широкое открытое пространство, окружившее Цитадель, — Черной хорошо изучил эти места прошлой осенью, до опушки было не больше получаса ходьбы. Вскоре явился и гвардейский капитан, поманил Черного пальцем и повел в сторону крепости.

Солнце клонилось к западу, до заката оставалось около двух часов, и голое поле перед южной стеной Цитадели просматривалось от края до края.

— Оглядись и запомни все как следует, — сказал капитан вполголоса. — Ночь будет темная, безлунная…

Черной кивнул — долго смотреть ему было не нужно. Они стояли возле оврага, рассекавшего поле глубоким ломаным рубцом от края леса до рва под крепостной стеной.

— Видишь три валуна? Ближе к стене? Мнихи остановятся там. А ты с людьми спрячешься в овраге напротив них. Ближе к утру, когда небо чуть посветлеет, с того места будет видно и мнихов, и стражу на стенах, если она появится. Хорошая позиция. Коней оставишь здесь, на этом месте.

— А… почему бы страже там не появиться? — кашлянул Черной.

— Она будет спать, об этом позаботились. Но если на стенах все-таки появятся лучники — прикрой мнихов. Только я думаю, в крепости ничего не заметят. Когда мнихи закончат, стреляй и постарайся бить без промаха, чтобы не поднялся шум.

Черной хотел переспросить, куда стрелять без промаха, но догадался вдруг: в мнихов, конечно, куда же еще?

— После этого возвращайтесь к лошадям по одному, только обязательно по одному…

Черной не стал бы капитаном, если бы совсем не имел мозгов. Гвардейцу не следовало говорить последние слова — по одному они из оврага не выйдут, возле лошадей их будут ждать стрелки́. Потому и место указано с такой точностью. Уж если храмовники жертвуют мнихами — своими, по мнению Черного, — то наемникам, которым Храм должен много золота, точно рассчитывать не на что.

— Ну и… можете быть свободны, ехать обратно в лавру, за деньгами.

Черной подавил усмешку и еще раз посмотрел на поле перед крепостью. Два широких тракта, идущих к воротам. У ворот — жидкие торговые ряды, которых не было прошлой осенью, во время осады. Берег речки, с двух сторон огибающей крепость, и впадающий в нее ров, к которому вел пресловутый овраг. Подъемный мост через речку у западной стены, еще не поднятый на ночь. Вот там, под мостом, и надо бы спрятать лошадей… Но ведь догадаются! Не найдут лошадей в условленном месте и догадаются.

Они вернулись к лагерю засветло. Капитан обошел повозку мнихов по широкому кругу, а Черной увидел рядом с ней запряженную одной лошадью телегу с пристроенным к ней камнеметом — небольшим, не выше трех локтей в высоту.

Капитан растворился меж деревьев, и Черной тихо и быстро рассказал своим людям, в чем состоит подвох храмовников и как нужно действовать. Они потихоньку обсуждали дальнейшие действия, когда со стороны повозки раздался глухой стук, — и все как один повернули на него головы: мнихи сняли сундук с повозки и поставили поближе к телеге.

Наступали сумерки, но телегу не прикрывал подлесок, и все видели, чем заняты мнихи: они вытаскивали из сундука мертвые тела. Два мертвых темно-багровых тела, с почерневшими пальцами на руках и ногах. Черной много повидал за свою жизнь, но волосы шевельнулись у него на голове, когда мнихи с равнодушием мясников стали рубить тела на куски — мясницкими тяпками, словно разделывали туши свиней.

Тяпками, а не топорами, — чтобы звук был тише. Засветло — чтобы не разводить огонь. Наверное, мнихов хранило какое-то волшебство Храма, если тлетворный дух, исходящий от мертвецов, не убил их сразу. Или творившееся в самом деле было Добром и чудотворы стояли на их стороне? Но тогда приказ убрать мнихов шел против самого Добра…

* * *

— Бежать отсюда… — еле слышно шепнул один из ребят, сжав в руке длань Предвечного. — Пока не поздно…

— Ты денег хочешь? — усмехнулся Черной и потрогал бумагу за пазухой — договор с Консисторией. — Пусть попробуют не заплатить.

Однако когда стемнело, именно этого парня он отправил под мост с двумя лошадьми — от греха подальше.

Наемники привыкли ждать, но эта ночь, черная, как сама Кромешная, казалась бесконечной — ужас накатывал волнами, вместе с еле слышным запашком, точившимся из телеги. И Черной держался рукой за длань Предвечного, будто в самом деле верил, что Предвечный ему поможет. Разве не с его благословения Храм воевал со Злом на этой земле? Разве не Добро витало над ними в темных ветвях деревьев? Или не обещали Надзирающие вечного счастья тем, кто стоит за Добро с оружием в руках?

В солнечный мир вечного счастья Черной не спешил…

Телега тронулась с места далеко за полночь — не скрипели колеса, тихо ступала лошадь по мягкой земле, лишь шуршали ветви, задевая ее страшный груз. И когда пришло время следовать за ней, Черной направил своих людей другой дорогой, в обход смертоносного следа.

По дну оврага из леса бежал ручеек, тоненький, но звонкий, и вскоре не слышен стал храп оставленных коней. Гвардейский капитан не обманул: на фоне неба, еще не предрассветного, но уже не кромешно-темного, проступали очертания крепостных стен. А нагнав телегу, Черной разглядел и мнихов вокруг нее.

После бесконечного ожидания остальное произошло быстро и буднично. С тем же неторопливым равнодушием мнихи отправляли за стены куски смертоносной плоти, с негромким стуком распрямлялась пружина камнемета, похрустывала сжимаясь, щелкал спусковой механизм, а Цитадель спала и не чуяла гибели.

Черной ежился и припадал к песчаному берегу оврага на каждый бросок, почему-то уверенный, что камнемет разбрызгивает яд по сторонам.

В небе на востоке забрезжила синева, телега пустела… Черной дал знак приготовиться, но ребята и без него знали свое дело. Восемь арбалетов ударили одновременно с последним броском камнемета — ни один из мнихов даже не вскрикнул.

— К стене, — шепнул ребятам Черной.

Вот теперь — бежать. Теперь, когда самое страшное осталось позади, когда тлетворный дух обошел их стороной, бежать с этого места без оглядки — от храмовников, от стражей Цитадели, от мора, который ветер понесет по этой земле. Гвардейцам долго придется ждать, пусть довольствуются оставленными лошадьми.

Предрассветный час — самый тихий, самый сонный. Со стены никто не увидел наемников, кравшихся по дну оврага до рва. И под берегом рва, на пути к реке, их тоже никто не заметил.

Черной честно поделил двух коней: одного взял себе, второго разыграл по жребию. В лавру Доброприимцев решили не возвращаться, договорились через неделю встретиться в Хстове, там и предъявить Консистории договор.

11–13 сентября 273 от н. э.с

Подменыш. Исподний мир

И сказала Черному возлюбленная им дева: Хорошо же, сотвори со мной любовь, простри ко мне твои руки, ибо я давно возжелала тебя. И он простер к ней свои руки, и припал к устам ее, и лобызал их. Но тут от сладких уст повеяло вдруг смрадом, и вкусил Черной горечь беззубого рта, и узрел пред собой безобразную старуху. Тогда и упал он мертвым к ногам злодейки, ибо дыхание ее было ядовито.

Так всякий, кто позволит Злу искусить себя, погибнет в мучениях, и Предвечный не поможет ему.

«Об искушении Злом в любви»

Он отъехал от Цитадели на лигу, когда солнце вовсю заиграло на золотой листве деревьев, на прозрачных лужицах с торфяной водой, на блестящих ягодках брусники, которые почему-то показались рассыпанными по моху каплями крови. Черной спешился на полянке у родника — он не только хотел пить, ему надо было умыться, плеснуть ледяной водой в лицо, стереть с него ночной кошмар. Руки подрагивали от пережитого напряжения, от ключевой воды ломило зубы, но через несколько минут Черной немного успокоился и приглядел место для дневки — стоило выспаться и отдохнуть.

Подстелив под себя стеганку, он свернулся в клубок и неожиданно быстро уснул, словно вода и солнце на самом деле освободили его от ужаса прошлой ночи.

Его разбудили потрескивание дров в костре и запах жареного мяса. Он поднялся рывком, но человек, сидевший у костра в трех шагах от его нехитрого ложа, не выглядел опасным. И лицо его показалось смутно знакомым.

Богатый странник с Дертского тракта! Только за прошедшие семнадцать с лишком лет он нисколько не изменился, хотя давно должен был стать стариком…

Незнакомец поглядел на Черного сквозь огонь костра и спросил:

— Что же ты наделал, капитан Черной?

— Ты… о чем?

— Разве не ты привез черную смерть в Черную крепость? Или, может, ты не знал, что везешь?

— Знал, конечно… — ответил Черной, пожимая плечами.

Незнакомец помолчал и тронул вертел с насаженной на него куропаткой.

— Лучше курица в животе, чем журавль в небе, — вздохнул он и снова посмотрел на Черного. — Иногда мне кажется, что Предвечный смеется надо мной. Будешь есть?

Черной замотал головой и проглотил вязкую солоноватую слюну — он не мог и думать о еде, запах жареного вызывал лишь тошноту.

— Что бы изменилось в мире, если бы на Дертском тракте шестеро разбойников удавили гадкого мальчишку? Стал бы мир лучше или хуже? Мне кажется, миру все равно. Но не все равно мальчишке, правда?

Черной кивнул.

— Вот и я так рассуждал. Но падение Черной крепости однозначно сделает мир хуже. До чего же остроумна шутка Предвечного — осуществить это твоей рукой… Вроде как я сам виноват: нечего подбирать мальчишек по трактам, и не будут рушиться твердыни.

Незнакомец отломил ножку куропатки, не снимая ту с вертела.

— Ну? Скажи что-нибудь в мое оправдание.

— Если бы отказался я, нашли бы другого, — усмехнулся Черной.

— Другой тоже оказался бы когда-то мной спасенным. Однако мне уже легче. — Незнакомец помолчал. — И все же: любая мерзость в этом мире делается с нашего молчаливого согласия…

— Я не возьмусь изменять мир, — ответил Черной.

— Напрасно, ты бы как раз мог. Верней, ты его уже изменил. Каждый человек — это бог, он меняет будущее, судьбу, мир каждым своим шагом. И знаешь, я не жалею, что гадкий мальчишка с Дертского тракта остался жив. Если бы можно было вернуть тот день, я бы поступил так же, даже зная, как посмеется надо мной Предвечный.

Черной проснулся, когда солнце клонилось к закату. Никакого кострища на полянке не было, на месте, где ему привиделся костер, росла костяника; лошадь спокойно пощипывала травку возле родника.

Теперь — деревенька из трех дворов в глубине леса. И можно не искать себе оправданий — просто увезти отсюда смешную злую колдунью с именем знатной госпожи, потому что мор доберется сюда очень быстро. Долг платежом красен. А уже потом можно явиться в Хстов и предъявить договор. Потом думать о непобедимом легионе, власти, славе и деньгах.

Он ехал не таясь, по дорогам — кому какое дело до одинокого всадника — и добрался до деревеньки в сумерках, когда догоравший закат бросал на небо последние золотые отсверки. И Черной, слезая с коня, подумал о том, как прекрасна жизнь. Как хорошо, что он здесь, что он жив и видит этот закат, этот просвеченный закатом лес цвета темного золота, что он сейчас откроет дверь в домушку колдуна и увидит Нежинку…

Она возилась с очагом, как и в тот день, когда Черной впервые ее увидел. Только не успела испачкать лицо сажей. Он вошел без стука, и она поднялась ему навстречу, улыбнулась удивленно и радостно.

— Поедешь со мной? — спросил он с порога.

— Поеду, — ответила она не раздумывая.

Почему он решил, что таких девок сотни по деревням? Почему сразу не разглядел, как она прекрасна? Как сама жизнь… Счастье забилось, затрепыхалось в груди, мешая дышать, — никто и никогда не смотрел на него с любовью, никто и никогда не ждал верной встречи с ним и не радовался так искренне, дождавшись.

И, сажая ее на коня перед собой, ощущая в руках мягкое и теплое тело, Черной шепнул:

— Я тебя в шелка одену, в меха заверну, золотом осыплю. Со мной тебя никто не обидит, слышишь?

Она прижала голову к его плечу и сказала:

— Глупый… Не надо мне твои шелка, и золото не надо. Только бы ты был со мной.

Он гнал коня к Хстову, испугавшись вдруг, что мор уже летит им вслед. Он хотел обогнать ветер. Нежинка не роптала, льнула к нему и хваталась покрепче за стеганку. И только иногда напоминала, что коню тяжело нести двоих.

Черной мог без устали скакать и до утра, но лошадь в самом деле выбилась из сил, и они сделали привал у чистого озерца с высоким сухим берегом, под березой. Он развел костер, и Нежинка, прихватившая еды в дорогу, все старалась его накормить — но кусок не шел в горло. Вот тогда на привале, глядя на узкий серпик месяца, плававший в озерце, словно в блюдце, Черной и рассказал ей о том, что сделал. Он не скрыл ничего, даже привидевшегося ему костра и богатого странника, который когда-то спас ему жизнь.

Хотел ли он ее проверить? Или так нуждался в покаянии?

Она кусала губы, но не отстранялась — и даже наоборот, жалась к нему тесней, словно боялась темноты вокруг. А потом вздохнула:

— Ой, глупый, глупый… Значит, вот какая у нас с тобой судьба…

— Какая?

— Увидим.

На рассвете они собирались ехать дальше, но Черной заметил, что от голода у него снова трясутся руки и кружится голова. Он отрезал себе хлеба и сыра, но лишь только подносил кусок ко рту, вспоминал мясницкие тяпки, разрубавшие мертвую плоть, — и тошнота подкатывала к горлу. Нежинка дала ему яблоко, румяное, налитое сладким соком, и его он съел, но хлеб и сыр все равно не полезли в глотку.

Дунул осенний ветер, небо затянуло тучами, не дождь еще, но холодная морось липла к лицу, и жар лошадиного тела не согревал теперь. Головокружение не проходило, а на Хстовском тракте к нему добавилась и головная боль. От долгой езды верхом заломило вдруг поясницу, и руки с трудом удерживали повод.

— Не холодно тебе? — спросил Черной Нежинку. — Дождь идет — может, тебе лучше в стеганку завернуться?

— Мне тепло, — улыбнулась она. — Конь теплый, ты теплый, чего мне мерзнуть?

Черной все равно накинул одну полу стеганки ей на плечо и прижал к себе сильнее. И проклинал себя: надо было поесть хоть немного, а так и с коня можно свалиться…

Нежинка тронула его щеку, прижала к ней руку и прикрыла глаза — словно пережидала накатившую вдруг боль.

— Что ты? — спросил он.

— Давай отдохнем немного, — ответила она. — Как встретим место получше, так остановимся.

Он кивнул и решил на привале заставить себя поесть во что бы то ни стало — голова раскалывалась, и все тело ломило от усталости. В голове мелькнула страшная мысль, но Черной прогнал ее подальше…

Место нашлось скоро: амбар возле развалин мельницы — маленький, с просевшей крышей, но вполне годный на то, чтобы укрыться от дождя и ветра. Черной подъехал к самой двери и едва не упал, слезая с коня. Нежинка подхватила повод и набросила на столбик, когда-то подпиравший крышу.

Видно, путники останавливались здесь частенько: в углу под волоковым окном был сложен круглый очаг, а рядом лежало сухое, но примятое сено. И дров хватало — путники потихоньку разбирали на дрова остатки мельницы.

Черной сел на пол возле очага, опершись спиной на стенку, — озноб волнами бежал по телу, а на глаза то и дело накатывала красная пелена. Мысли разбегались в стороны, и хотелось только одного — лечь.

— Ты ложись, вот сюда, в сено, — сказала Нежинка. — Я сейчас огонь разведу.

Черной прикрыл глаза и погрузился в какое-то странное забытье. А очнулся лежащим в сене и накрытым стеганкой, перед горящим очагом. Ему было жарко, словно огонь из очага жег кожу и не давал дышать полной грудью. Зато сознание прояснилось. Он огляделся и увидел Нежинку, которая подкладывала в огонь сухие дощечки.

Она посмотрела на него пристально и нежно, улыбнулась грустно и сказала:

— И возле огня у тебя глаза голубые тоже, не только на солнце.

Черной кашлянул и в этот миг все понял: тлетворный дух не пощадил его, лишь затаился в нем на время. Дал отсрочку, чтобы забрать не только его, но и ее — смешную злую колдунью с именем знатной госпожи. Он привез черную смерть не только в Цитадель, он чуть не убил ту единственную, которая ждала его и любила… Прекрасную, как сама жизнь…

Он приподнялся и подался назад — движение отдалось болью в голове, было неловким и беспомощным.

— Ты… Беги, слышишь? Беги от меня без оглядки! Ну же! Беги, ты спасешься, я знаю! Возьми коня, возьми деньги — и беги, пока не поздно…

Она не шевельнулась, только перестала подкладывать дощечки в огонь.

— Ну пожалуйста… — шепнул Черной в отчаянье. — Пожалуйста…

— Да что ты, глупый? — Она улыбнулась. — Что ты придумал?

Черной упал обратно в сено и застонал. Что ж он за человек такой? В самом деле подменыш… Сдохнуть и то не мог по-человечески!

— Я не хотел… — зарычал Черной, зарываясь лицом в сено. — Я не знал, не догадался… Если бы я знал, я бы никогда… слышишь, я не хотел тебя убивать… Я спасти тебя хотел!

— Да ты никак решил, что черную смерть мне с собой привез? — Она присела рядом и погладила его по спине. — Нет же, не бойся. Это всего лишь грудная горячка, я тебя от нее вылечу, вот увидишь, я умею.

Грудная горячка? Конечно, и от грудной горячки умирают, но тут уж как фишка ляжет…

— Не веришь? Я тебе такие раны вылечила, а ты не веришь.

— Я… верю… — шепнул Черной, поворачиваясь на бок, лицом к Нежинке. Разве стала бы она его обманывать? Да нет же, будь это черная смерть, она бы уже бежала отсюда без оглядки, она бы и огонь не стала разводить. От этой мысли стало легко и спокойно, и он прикрыл глаза, чтобы их не так резало от света очага.

Ему снилось, как он едет на коне по Волгородскому посаду, а за ним, печатая шаг, идет непобедимый легион. И люди смотрят ему вслед с восхищением и завистью. И во дворе старого каменотеса у забора толпятся ребятишки, и их отцы — его братья, — и их дед. Черной останавливает легион и слезает с коня — на нем дорогая одежда, а в кошельке много золота. Каменотесы кланяются, бьют по затылку нерасторопных мальчишек, что не догадались вовремя склонить головы. Черной входит в открытые ворота, осматриваясь, и делает каменотесам знак выпрямить спины. А потом из дома на крыльцо выбегает мать — получше встретить богатого гостя, — но вместо этого бросается Черному на грудь, обнимает и плачет горькими слезами. Потому что сразу узнала своего «подменыша», хотя не чаяла увидеть его живым. Тут и братья узнаю́т его, подходят поближе — сначала несмело, но Черной хлопает старшего по плечу и улыбается: «Что, братка, не видишь, кто приехал?» И тогда они обнимают его, и радуются его возвращению, и гордятся им. По улице разбегаются их дети и разносят весть по соседям. А отец за большим накрытым столом говорит, что Черной — самый лучший из его сыновей.

Черной знал, что это сон, но не сомневался, что так все и произойдет. И случится это совсем скоро, через год или полтора.

В сон его вплетался голос Нежинки:

— Ты не подменыш. Ты лучший. Самый лучший. Иначе бы я за тобой не пошла.

Она лежала рядом, прижавшись к его боку, потому что без него ей было холодно.

* * *

Темный бог Исподнего мира видел злорадную ухмылку черной смерти, витавшей над старым амбаром. Всего в сотне шагов от тракта. Всего в пяти лигах от Хстова. Она стерегла новую жертву — каждого, кто вздумает остановиться тут на ночлег. Путники — любимая добыча черной смерти, они не только умирают сами, они несут ее с собой из города в город.

Темный бог поднялся на гнилое крыльцо амбара, заглянул внутрь и увидел то, что ожидал увидеть: двух мертвецов, что лежали на сене обнявшись. Он ошибся только в одном — черная смерть не дождалась бы тут поживы. Потому что, шагая через порог, он зацепил ногой веревку — и тут же опрокинулась горевшая над мертвыми лампадка, выплеснула масло на сено, упал на него маленький веселый огонек. И вспыхнул погребальный костер, схватился за сухие дощечки, сложенные вокруг… Темный бог отступил, кашлянув от дыма, — а через несколько минут занялась и крыша амбара, и стены.

— Какая же она была умница… — Темный бог скрипнул зубами от горечи.

Ненависть, стоявшая за спиной, навалилась на плечи, впилась зубами в шею и зашипела сотнями змей: бей их! Круши их храмы! Трави их ядом и рази молниями! Рви когтями! Ты — бог этого мира, докажи им, что ты бог!

И хотелось объяснить собственной ненависти, что в этом не много будет смысла, зато достанет крови, смертей и страха.

— Я не бог, я сказочник, — ответил он ей.

Примечания

1

Сказанье о прекрасной Нежинке // Легенды Черной крепости. Сборник под ред. Крапы Красена. — Славлена: Типография Северской Тайничной башни, 421 г. Тираж 50 экз. С. 215–216.

2

Здесь и далее: Из собрания сказок и легенд «Добрые и недобрые деяния», составленного в начале IV века от н. э.с. Сборник предназначен для приятного и поучительного чтения в лаврах, рассказы в нем кратки, изложены просто и снабжены нравоучительными рассуждениями.

Content

Ольга Денисова
Стоящие свыше
Подменыш

Сказанье о прекрасной Нежинке

Декабрь — январь 272 от н. э.с Подменыш. Исподний мир

* * *

* * *

Август — сентябрь 273 от н. э.с Подменыш. Исподний мир

8–11 сентября 273 от н. э.с Подменыш. Исподний мир

* * *

11–13 сентября 273 от н. э.с Подменыш. Исподний мир

Примечания