Макаров Анатолий Сергевич

Футбол в старые времена

Макаров А. С. Футбол в старые времена: Повести. – М.: Мол. гвардия, 1981. – 350 с.

Новая книга Анатолия Макарова «Футбол в старые времена» состоит из нескольких повестей, никак между собой не связанных сюжетно, однако написанных, что называется, в одном настроении, в едином лирическом ключе. Состояние человеческой души, тонко чувствующей, способной переживать глубоко и сильно, радоваться чужою радостью и болеть чужою болью, – вот что больше всего занимает писателя.

При всей элегичности авторской манеры произведения, представленные в книге, по-настоящему конфликтны, такие свойства человеческой натуры, как духовность, совестливость, верность, со всею определенностью противопоставлены потребительской сытости культурного обывателя новейшей формации. Это повести о любви, о поисках счастья и об умении жертвовать собою, без которого счастья никогда не бывает.

ЧИТАТЕЛЯМ ЭТОЙ КНИГИ

Писать о себе приятно, точно так же, как и рассказывать о собственных делах. Не потому ли в поезде дальнего следования все мы столь откровенны и разговорчивы. У книги, однако, свои законы. Ответственность перед листом бумаги завораживает, понуждает к сдержанности. Все-таки автор не эстрадная звезда, к лицу ли ему выставляться напоказ, оп и без того выставляется – в своих сочинениях. Все изводишь себя сомнениями: имею ли право?

Имеешь ли право завлекать кого бы то ни было в потемки своей души, где мимолетная житейская картинка, или же, наоборот, настойчивая неотступная мысль, или же мучительное чувство вдруг прорастают сюжетом? Бог весть, как и почему.

Истинно сказано: поэт должен знать свое происхождение. Не в смысле барской спеси или воздыхания по утраченным фамильным ценностям – искусство демократично. Поэт должен знать, откуда он, где страна его музы. Годы ушли на то, чтобы осознать: страну эту нельзя выдумать и невозможно отыскать за тридевять земель. Вот ты колесил по свету на поездах и машинах, летал за облаками над континентами и морями и при этом никуда не ушел из своего двора, со своей улицы, от своей школы, никуда не делся из своей собственной страны, родной до боли и озноба. Она рядом. Из любого конца Москвы ты можешь добраться до нее пешком.

Вероятно, подлинно побудительный толчок к писательству – в отличие от честолюбивого томления духа или игры воображения – в том и состоит, что однажды сознаешь внезапно, страшась собственной дерзости, что многое из твоего обычного, ничем не примечательного житья так и просится на бумагу. Прямо-таки не может не быть воссозданным. Видимо, все же придумать (в прямом смысле слова) ни рассказ, ни повесть нельзя, рождение замысла – для тебя совершенная тайна, о которой тебе известно только то, что ей предшествует долгое, непреднамеренное – то есть никак не сбор материалов – душевное накопление характеров, судеб, обид, слез, волнений. Выходит, нельзя придумать, но можно прожить...

Странное дело: с тобою, сугубо городским человеком, сыном трамвайной остановки и проходного двора, такое вот самонадеянное осознание себя обладателем пусть невеликого, но единственного и неповторимого душевного опыта случилось под впечатлением от деревенской прозы. Ты читал об этих стариках и старухах, о безотказных вечных тружениках, о задиристых искателях истины, обутых в кирзовые сапоги, и думал о том, что долгие годы жил среди них, горевал и радовался с ними, гулял на свадьбах и на проводах в армию, сидел за одним столом, пел одни и те же песни, был, в сущности, одним из них, только происходило это не в алтайском селе, не в избах на берегу Ангары и Печоры, а в московских дворах, в бараках и полуподвалах, в переулках, прорезавших толщу старых кварталов, и в новых кварталах, вставших на месте пригородных деревень, окраинных свалок и пустырей. И ты понял вдруг, отбросив застенчивость, что говорит в тебе не что иное, как причастность к народной судьбе и к народной жизни, осознание которой (не благостное, не хвастливое и уж тем более не заносчивое) необратимо в своей очевидности.

Как только понял это, понял, и о чем писать. И первую книгу. И вторую. И все те, какие суждено будет.

По-прежнему хочется ездить. Еще раз пройти по шипящему, паром окутанному склону камчатского вулкана. По декабрьскому снегу казахстанской степи. По парижской мостовой, усыпанной палыми каштанами. Помня при этом, кто ты и откуда. Держа в памяти всех, кого любил и чьей дружбой был награжден. Повторяя про себя слова заветных стихов и песен, которые знаешь всю жизнь.

Автор

ФУТБОЛ В СТАРЫЕ ВРЕМЕНА

Я плохо играл в футбол. Совсем плохо, что признаю теперь, нимало не щадя самолюбия. Только в мечтах ощущал я себя бегущим легко и упруго по двору, неудержимым своим видом вызывая на себя решающий пас, которым я, разумеется, великолепно воспользуюсь, с ходу, без секунды промедления пробив в «дальний угол ворот». (Выражение из радиорепортажа!) Еще хотелось представить себя мастером обводки, тем, кому кричат с укоризной партнеры: «Не водись! Единоличник! Заводишься!» Но в воплях этих еще больше зависти и восторга, и тот, к кому они обращены, прекрасно об этом догадывается, он движется по пространству игры прихотливыми зигзагами, сильно склонившись вперед и как бы отставая ногами от собственного тела, будто бы даже путаясь то и дело в мяче, но на самом деле запутывая и обескураживая противников, которые в одно мгновение из серьезных соперников превращаются в обмишулившихся простаков. Конечно, и вратарем воображал я себя, в кепке, натянутой на лоб, в зимних перчатках со взрослой руки, выскакивающим бесстрашно и как-то особенно авторитетно навстречу грозным дворовым форвардам – наяву о такой божественной привилегии, о несбыточном этом счастье неразумно было и мечтать!

Вообще жизнь с жестоким пренебрежением лишала меня малейших футбольных надежд. А я все не отчаивался. Я был похож на совершенного, заклятого неудачника-картежника, которого музы азарта сглазили давно и навсегда, но он, едва заведутся в кармане призрачные деньги, уже спешит с обморочным замиранием сердца к карточному столу. И на отвергнутого влюбленного походил, с упорством маньяка посылающего букеты, изводящего свой предмет ненужными телефонными звонками. Отсутствие таланта, недостаток удачи, нехватку взаимности я возмещал, как и положено, энтузиазмом. За это меня и принимали в игру, допуская великодушно, что уж если и пользы от меня данной команде не будет, то уж и вреда, во всяком случае. Я изо всех сил старался оправдать такую снисходительную репутацию: бросался наперерез наиболее опасному противнику – он бывал не только сильнее меня и искуснее, но еще и старше лет на восемь, – вертелся у него под ногами, перед глазами у него мельтешил, уж не отнять мяч надеясь, это было бы непростительной дерзостью, но просто, подставив вовремя ногу, отбить мяч в аут, то есть в нашем конкретном случае в какой-нибудь дальний угол двора, заваленный хламом. Впрочем, чего это я так самоуничижаюсь, для такой назойливой манеры игры существует даже особый, вполне уважительный термин; «ценность» – вот как это называется.

Честные усилия так или иначе оправдывают себя, и мои старания приносили иногда успех. Ценою неотвязной прилипчивости к сопернику – вот она, пресловутая цепкость! – каким-нибудь героическим, хотя и незаметным со стороны, движением мне удавалось сорвать атаку противника в тот самый сладостный момент, когда она уже становилась чревата голом. Грозные форварды, они же, как правило, главные дворовые заводилы – потому и заводилы, что грозные форварды, в те годы одно от другого было неотделимо, – вовсе неспортивно злились на меня в этот момент, смотрели как на досадную помеху, будто бы даже не имеющую к игре непосредственного отношения, недоумевая, кто я, собственно, такой. Такая нескрываемая досада обижала меня, поскольку ставила под сомнение мои отважные футбольные потуга, по вместе с тем и льстила, ибо служила все же вынужденным признанием частной моей победы, которой я вроде бы и стеснялся, раз уж она досаждала таким признанным авторитетам. К их чести надо признать, что после игры они быстро отходили и, разморенные, сидя в блаженной усталости на крыльце, где собиралось вечерами все наше дворовое общество, в обсуждении прошедшего матча, стыдясь былой злости, неизменно поминали снисходительным словом и мое беззаветное рвение. Отчего благодарная моя душа наливалась таким восторгом, такою сладкою мукою незаслуженного счастья, каких с той поры я никогда уже, наверное, и не переживал.

Я вообще замечаю с грустью, что острота переживаний с годами притупляется – это объяснимо, но как-то душевно невнятно: как это так, почему я не могу быть счастлив сам по себе, без каких-либо своекорыстных причин и поводов, только потому, что мартовский ветер в переулке каждым своим порывом будто бы приподымает меня над землей, наполняя грудь невнятными, невыразимыми предчувствиями.

Так вот футбол соединял в себе все эти предчувствия. Вся полнота жизни, все богатство ее очарований, и нынешних и грядущих, вся ее праздничность, торжествующая к тому же в результате мужественных устремлений, в результате верности и братства, являлась нам в облике футбольного состязания. Выражаясь научно, нашими умами и душами владела футбольная мифология. Между тем она сильно отличалась от мифологии современного спорта, нахраписто наступательной и одновременно чрезвычайно доступной, требующей для приобщения к ней ровно столько усилий, сколько необходимо для поворота телевизионного рычажка. В той футбольной мифологии послевоенных лет была своя недосказанность, своя недоступность, своя тайна, которая всегда способствует рождению легенд. Трудно создать легенду о человеке, о котором достоверно известно буквально все, даже то, чего он сам о себе не знает, которого едва ли не каждый вечер показывают по телевизору и расспрашивают о планах на будущее льстивые репортеры, он может быть идолом, ведущим персонажем массовой культуры, но не героем легенды. И не народным героем в том смысле слова, который предполагает известную замкнутость избранника судьбы в себе или же, наоборот, его совершенную, естественную растворенность в массе.

Наши кумиры, которых, кстати, многие из нас никогда не видели, делились именно на эти две категории. Одни казались небожителями, олимпийцами, богами, их манера играть, точнее, что-нибудь особенно характерное в этой манере – удар, рывок, обработка мяча – поражали воображение, однако и в частной жизни за ними по пятам следовала слава, недостоверная, окутанная облаком греховности и блеска, красноречивых умолчаний и загадочных намеков и оттого невыразимо притягательная. Другие, проходившие по дворам и переулкам под какими-нибудь свойскими, не слишком уважительными, но, в сущности, любовными кличками, не столько потрясали своими подвигами воображение, сколько радовали от души и удивляли – наши-то, во дают, а! – вот, пожалуй, какой психологический подтекст ощущался в этой радости и в этом удивлении.

Мифы разрастались и множились во время вечерних дворовых посиделок. В соответствии с календарем игр это случалось весной, в первые дни чемпионата, и в теплые сентябрьские вечера, когда драматургия первенства обретала уже все признаки обостряющегося конфликта.

Из подвальной своей комнаты, окно которой выходило к тому же в подворотню, подымался подышать на сон грядущий свежим воздухом дядя Жора. Облик его никак не сочетается в моей памяти с типичным образом подвального жильца, удрученного и раздраженного, как ни посмотри, своим положением. Это был крупный, не бледный ничуть и вроде бы даже всегда загорелый мужчина, по мальчишеским нашим представлениям, конечно же, очень взрослый, однако молодцеватый еще, громкий, решительный, одаренный резковатой мужской красотой в народном вкусе. Из другого подвала – честное слово, именно так оно и было, – правда, из подвала более благоустроенного, можно сказать, из нормальной городской квартиры, расположенной, тем не менее, ниже уровня земли, шикарной своей, так и хочется сказать, иронической походкой, шурша форменными клешами, выходил Ростислав. Десять лет отслужил он на Балтике, его появлению во дворе предшествовали утомительно цветистые рассказы о нем его брата, нашего товарища и вратаря Алика Нарышкина. Рассказы эти совершенно предвосхитили действительность. Старший брат нашего вратаря, оказавшийся, правда, не таким уж здоровяком, как можно было ожидать, производил впечатление настоящего флотского товарища, неподдельного «маримана», несколько утомленного то ли тяготами былой службы, то ли вынужденным пребыванием на сухопутной родине. Он был рыж, но не ярко, а как-то притушенно, с медным отливом, насмешливо взирали на мир его глаза, и впалую, веснушками осыпанную грудь украшала роскошная татуировка. Не какая-нибудь полублатная русалка, которых мы насмотрелись в бане, не просто якорь, какой за пятерку выколют тебе в любом переулке иголкой, обмакнутой в тушь, нет, поднявший все паруса корабль – бриг или корвет – режет форштевнем волну, а над ним распластала крылья неведомая морская птица – не то альбатрос, не то буревестник. Эту изумительную, словно картина Айвазовского, наколку мы увидели впервые в то жаркое майское утро, когда Ростислав, надо думать, после нешуточной вчерашней выпивки вышел во двор и сел на лавочку, расстегнув в похмельной истоме шелковую переливающуюся рубашку.

– Загораете? – подначила его расклейщица афиш Шура.

– Догораю, – в тон ей ответил Ростислав, с особым флотским шиком закусив папиросу «Беломор».

Ну и, конечно же, татарина Женю никак нельзя забыть, невысокого, изящного, одетого с не принятой во дворе аккуратностью, даже щеголеватостью, провожающего женщин особым, не то чтобы вызывающим или же оценивающим, просто обстоятельным и очень трезвым взглядом. Так, вероятно, опытный доктор взирает на прохожих, почти в каждом угадывая возможного пациента.

Конечно, не вся взрослая компания ограничивалась этими тремя персонажами, почти всегда прибивался к ней какой-нибудь тихо и скучно пьяный дядя Коля, или монтер Паша, пьяный, наоборот, буйно и крикливо, или шофер с третьего этажа дядя Саша, мало что смыслящий в футболе, но зато много понимающий во всем остальном и потому жаждущий высказать свое авторитетное мнение также и по вопросу вчерашнего углового или прошлогоднего пенальти. Мы, пацаны, а также и подростки почти призывного возраста, которых до сих пор я про себя называю «большими ребятами», составляли ту самую аудиторию, без которой невозможны ни дискуссия, ди вечер воспоминаний, особого рода публику, которой иногда разрешалось ввернуть в разговор и свое незрелое слово, и даже спровоцировать старших товарищей на особо крупный разговор по поводу нынешнего и прошлого состояния отечественного футбола.

Как и всегда в таких случаях, обаяние ностальгии перевешивало доводы объективности, и потому выходило, что нынешние игроки, при всем, как говорится, к ним уважении, не могут, конечно, тягаться с довоенными мастерами. С теми же братьями Старостиными. Здесь рассказчик, как правило, понижал тон, отчего повествование его немедленно переходило в иное качество, особой доверительности исполнялось, и тут уж верить приходилось чему угодно, даже и тому, что у одного из легендарных братьев на правой ноге неизменно чернела предостерегающая повязка с надписью «Убью – не отвечаю». А с левой ноги этот футболист, как известно, ломал штанги. Гадом быть, рассказчик сам это неоднократно видел.

Все эти легенды, однако, бледнели перед рассказами дяди Жоры о приезде басков. Надо сказать, что в истории отечественного футбола, как и вообще в отечественной истории, истинный масштаб любого престижа всегда познавался в сравнении с заграницей. Самым праздничным для национального самосознания футбольным событием сделался триумф московского «Динамо» в Англии, но, поскольку никто из реальных наших болельщиков наблюдать его в то время не мог, неизмеримо подымалось в цене свидетельство о другом испытании нашего футбола – о встрече с неведомыми нашему поколению басками.

Вот почему начинать дяде Жоре приходилось с общего обзора исторической обстановки, упоминание о гражданской воине в Испании несколько проясняло ситуацию – у многих из нас были в те годы одноклассники с невероятными для русского уха, грохочущими именами Велло Родригес Пепе Луис (чем не товарищ по парте?), да еще сохранялись тогда высокие остроугольные пилотки с кисточками, так называемые «испанки», – и туг уж нетрудно было вообразить, почему команду из республиканской Испании, из той самой, где лозунгом были не вполне нам ясные, но очень волнующие слова «но пасаран!», так сердечно встретили московские болельщики. А команда к тому же была классная. И дядя Жора необычайно картинно, блестя цыганскими глазами, запускал то и дело пятерню в густую волнистую шевелюру, двумя-тремя жестами рисуя ситуацию, повествовал о том, как не могли наши мастера подобрать ключ к неутомимым, на особый западный манер техничным баскам. Проигрывали им, да еще с самым что ни на есть неоспоримым счетом. И было так до той поры, пока честь советского спорта не довелось отстаивать «Спартаку». Тут голос дяди Жоры обретал богатейшие, благороднейшие оттенки, он заранее радовался тому, что в рассказе о любимой команде можно будет придерживаться неподкупной объективности, которая сама по себе, без какой бы то ни было пристрастной агитации, подтверждает истинность спартаковской славы. Все той же объективности ради дядя Жора признавал, что в момент решающего матча «Спартак» был усилен ведущими игроками других московских клубов, так что, в сущности, можно было говорить уже о сборной страны, однако с особым вдохновеннее живописал он все же отвагу истинных спартаковцев, например, вратаря Акимова, который в самых отчаянных бросках снимал мяч с роковой ноги испанского форварда. В этот момент дядя Жора раздвигал аудиторию руками, словно расчищая место для такого же безрассудного броска на асфальт, и хотя бросаться не бросался, но общим пластическим порывом сильного тела все-таки ухитрялся передать бесстрашие и красоту вратарского поступка. После волнующей этой сцены дядя Жора не глядя вытягивал «беломорину» из чьей-либо услужливо подсунутой пачки.

Быть может, лучшим временем в моем детстве были эти вечерние футбольные посиделки, я до сих пор не то чтобы помню, а прямо-таки вижу перед глазами вечернюю майскую тьму, и желтые квадраты света из окон на старом, трещинами иссеченном асфальте, и запах ржавчины до сих пор внятен мне – мы любили забраться в странное, из листового железа скроенное сооружение – снеготаялку, которую с той поры я никогда больше не видел, и на слуху у меня все словечки тех лет, и залихватский голос Петра Лещенко, который доносится из соседнего двора – «Татьяна, помнишь дни золотые», и шарканье танцующих по асфальту. Куда это все подевалось? Прошлое оставляет зримые следы в пластинках, загнанных на шкаф, в порыжевших, выцветших фотокарточках, которые рассматриваешь сначала с юмором, потом с недоумением и. наконец, с сердечной болью, в модных новинках, которые имеют обыкновение повторять старые фасоны. Но как вернуть, как реконструировать в сознании то, чему не осталось никакого материального подтверждения, – обычай, способ жизни, бытовую культуру? «Помнишь дни золотые?»

Кто выйдет теперь танцевать во двор под патефон или «приставку», водруженную на подоконник, чтобы слышно было на весь переулок, кому придет в голову собрать вокруг себя дворовую ораву всех возможных хулиганских возрастов и вещать, упиваясь почтительным, но и скептическим тоже, ее вниманием, о прорывах и бросках, об обводке и пасе, о голах, забитых головой в прыжке, в падении, в кувырке, и о воротах, спасенных, заслоненных телом, закрытых грудью в том же кувырке и падении? Да что там, разве об этом футболе шла речь? А может быть, о судьбе вообще, которая тоже понуждает рваться к цели и закрывать свои ценности – вполне возможно, что и призрачные, чем только придется – грудью так грудью, головою так головой?

Футбол приобщал нас к взрослому миру с самой чудесной его стороны, с того его круга, где бушуют самые чистые и яростные страсти, где победа равна, казалось бы, смыслу жизни, но истинному-то ее смыслу, то есть смирению, и мужеству, и гордости, и накоплению сил, учит как раз поражение. И о прочих сложностях бытия, о жгучих его тайнах, о неизбежности жертв и о зыбкости счастья мы тоже узнавали через посредство футбола. Впрочем, это выяснилось значительно позже. А тогда, проснувшись после захватывающих вечерних бесед, мы ощущали в невинных своих душах неистовый футбольный зуд. Хотелось играть. Не просто гонять мяч вдоль и поперек двора всей шарагой сразу, напоминая неотвязно собачью разномастную свору, но именно играть, соответствуя, по возможности, тем правилам и принципам, которым следуют наши далекие и обожаемые кумиры. Между тем двор наш никак не соответствовал таким задачам. Пространство, замкнутое со всех сторон четырехэтажными корпусами, он имел двое вовсе не параллельных ворот: одни вели на шумную центральную улицу, и в них торговал картошкой, луком, а иногда и арбузами распутный коммерсант, зеленщик Ваня; другие выходили в крутой, булыжником мощенный переулок, и в них никто не торговал, зато возле них сохранилась полуутопленная в асфальте мощная чугунная тумба, назначение которой оставалось мне неведомо, пока из мемуаров не выяснилось, что за нее привязывали извозчичьих лошадей. Таким образом, двор наш был проходным и разделял сомнительную репутацию всех проходных дворов. Иногда, чаще всего вечером, но порой и днем в длинной подворотне, ведущей на улицу, раздавался гулкий нарастающий топот, распаренный, запыхавшийся человек врывался во двор, останавливался на мгновенье, озираясь дикими, бессмысленными глазами, и затем, словно на зов спасения, устремлялся поперек двора к воротам, ведущим в переулок. Паническая трель свистка раздирала воздух, грохоча сапогами, из подворотни суматошно вылетала милиция. В тяжелых, душных мундирах, перетянутая портупеями, увешанная витыми шнурами, похожими на аксельбанты. Впрочем, преследователи могли оказаться и штатскими в популярных тогда габардиновых макинтошах и в кепках из букле, которые шились в крохотных мастерских под лестницами скептическими старыми евреями.

Каждый раз, когда яростная эта погоня врывалась с улицы в наш обособленный мир, мы ощущали, как сотрясается до основания и без того чрезвычайно шаткая идиллия нашего детства, и опрометью мчались в переулок, захваченные азартом события, не выражая при этом четких симпатий ни к убегающему, ни к догоняющим. Это был привычный, хотя и не теряющий гибельного привкуса, спектакль уличной жизни, с которым мы познакомились гораздо раньше, чем со всеми прочими зрелищами. Включая и любимый футбол. Мы долго не знали его истинного, классического вида, он существовал для нас лишь в собственном нашем дворовом исполнении, которому мы, конечно, старались изо всех сил придать неведомые нам благородные черты. Например, однажды, когда несовершенство футбольных ворот, обозначенных почти что в манере условного театра (сегодняшнее, разумеется, соображение) двумя кирпичами, стало чревато ссорами, мы решили установить на своем полуасфальтовом, полуземляном поле подобие настоящих штанг. На эту конструктивную мысль нас натолкнул проходивший в то время текущий ремонт уличных фасадов. В ходе этого долгого мероприятия с ожесточением соскабливались с лица домов якобы пришедшие в ветхость некогда просторные и живописные балконы. Чугунные витиеватые стояки, на которые крепились решетки, и показались нам подходящими штангами. Мы врыли их в каменистую дворовую почву с энтузиазмом первостроителей какого-нибудь легендарного города. Поразительно, как возросла в своем осмысленном значении наша игра, как только цель наших стремлений – неприятельские ворота – обрела некую эскизную определенность. Уже верхняя перекладина рисовалась нашему воображению и пресловутая девятка, мечта всякого нападающего, то есть прямой заветный угол, образуемый ею и штангой, и казалось даже подчас, что в момент несомненного гола напрягается и затем, опадая, трепещет похожая на рыбацкую снасть сетка ворот. Кстати, и мяч, влетевший в сетку, бьется в ней, будто рыба. А как упоительно, совсем по-футбольному, хотя и колокольно отчасти, гудели наши штанги, когда попадал в них издали с ходу посланный мяч. Этот звон и поныне мистически отдается у меня в ушах!

Счастью вообще не суждено длиться, а наше дворовое было особенно недолговечно. К вечеру того же дня штанги были с корнем вырваны пашей дворовой общественностью, охваченной в этот момент не только гордостью по поводу восстановления законного порядка, но еще и мстительным злорадством. Общественность ненавидела наши игры. И то сказать, у нее были на то свои вполне понятные резоны. Футбол был сущим бедствием для жильцов первого и даже второго этажей. Почти каждый наш серьезный матч завершался скандальным звоном разбитого стекла, истерическим воплем хозяйки, перекрытым иногда сильными и образными выражениями хозяина, а также пронзительным криком «Атас!» – после которого полагалось, не раздумывая ни секунды, рвать когти куда глаза глядят – на улицу, где звенят трамваи и грохочут грузовики, в переулок, располагающий к побегу своей стремительной крутизной, или же в какое-нибудь полутемное парадное, тайны которого были досконально известны лишь нам одним.

Не менее пострадавших жильцов ненавидели футбол наши матери. Опять же по причинам сугубо материального свойства. От яростной толкотни на асфальте, от непрестанной беготни, от ударов пыром, «щечкой» и «шведкой» огнем горели ботинки – единственные у каждого из нас на данный период времени, купленные в результате строжайшей семейной экономии и умелого перераспределения средств. Рассчитанные с учетом многих обстоятельств на год всепогодной носки, они разлетались в пух и прах за один только весенний или осенний игровой сезон. Сначала подозрительно облупливались носки, затем отставала подметка, и в итоге еще недавно вполне приличный ботинок на кожемитовом ходу, с жестяными крючочками для шнурков позорно разевал пасть, будто и впрямь прося каши. Почему-то путем обычного сапожного ремонта устранить последствия футбольных сражений не удавалось, из отчаянного положения каждый выходил по-своему, наиболее умелые ухитрялись прикрутить отставшую подметку медной проволокой, а я однажды чуть ли не целую зиму прошлялся в ботинке, дырку в котором приходилось тщательно затыкать бумагой. Ни удивления, ни насмешек у окружающих это не вызывало: сплошная безотцовщина, мы находились на одном уровне материального достатка – вернее сказать, одинаково ниже этого уровня, и ни малейшей ущемленности по поводу неказистости своего вида не испытывали. Мы о ней просто не догадывались. То есть можно было, конечно, позавидовать коллекции марок, доставшейся приятелю от какого-нибудь дальнего родственника, пятая вода на киселе, или, скажем, самописке, отказанной ему подвыпившим материнским ухажером, – зависть эта относилась скорее к превратностям судьбы, счастливым и бескорыстным, нежели к осознанию соседского благосостояния и превосходства.

Тем не менее каждый из нас, вступая в игру, сознавал вполне отчетливо, что приносит в жертву футбольному счастью свое домашнее благополучие, предвидел материнские слезы и разные жалкие слова, и втайне увещевал свою совесть, что будет соизмерять силу удара с запасом прочности, гарантированным фабрикой «Скороход», благоразумных этих намерений хватало на первые десять минут. Затем азарт игры захлестывал нас своею кипящей волной, и тут уже не только что обуви, жизни не было жалко, и никакие угрозы соседей не в силах были нас остановить, сознание же опасности и жертвенности лишь обостряло нашу радость, полузапретную, грешную, удалую.

Гонять мяч мы готовы были до изнеможения, до одури, до счастливого беспамятства. Время в этом возрасте – понятие очень условное, да и возможно ли установить игре четкие временные рамки, не имея часов? Обозримый предел обозначался обычно числом возможных голов, условливались, например, что играем до десяти, однако нередко эта цифра бывала достигнута еще на самом взлете страсти, в таких случаях итоговая черта матча отодвигалась на неопределенное расстояние во времени и в счете. Практически прервать игру до того момента, пока она не угаснет сама, как угасает в конце концов сам по себе любой пожар, могло лишь появление участкового или управдома, ходившего зимой и летом, на страх неаккуратным плательщикам, в кавалерийской долгополой, опаленной в нескольких местах шинели.

Но было и еще обстоятельство, способное в одно мгновение подавить наш благородный азарт во много раз более мощным зарядом еще более властного азарта. Как бы ни упивались мы собственными ударами и пасами, сколько бы ни спорили, божась, тараща глаза и по-взрослому ругаясь, об очевидности того или иного гола, стоило только из раскрытого окна долететь первым звукам знакомой мелодии, как мы застывали на месте прямо-таки в сказочном окаменении. И уже через секунду, подгоняемые, подхлестываемые на ходу ритмом этого бравурного и в то же время душевнейшего марша, разбегались с опустелого двора по домам слушать по радио репортаж со стадиона «Динамо». Внимать ему, с трудом переводя дыхание и проглатывая слюну, цепенеть от восторга и ужаса, совершенно отчетливо видеть упоительные картины, лишь отчасти родственные тем, которые представали перед единственным оком популярного в те годы спортивного комментатора. Второй глаз он потерял на фронте. Из потусторонних глубин картонной тарелки репродуктора, висевшей где-нибудь возле дверной притолоки или же на никелированной спинке кровати укрепленной, являлся в наши квартиры его голос, удивительно этим квартирам созвучный, всему этому нехитрому быту, коммунальным кухням, резным буфетам, бамбуковым этажеркам, особой задушевностью московских вечерних чаепитий проникнутый, скороговорку трамвайных перепалок в себя впитавший, лукавство заводских шуток и дворовых подначек. Я готов думать иногда, что не только чемпионаты той поры прокомментировал он, но и все мое детство и детство многих моих сверстников.

Время от времени теперь шальной случай заносит меня в общество спортсменов, чаще всего уже миновавших ник своей славы, однако и доныне озаренных ее затухающими лучами, иногда никакой славы не знавших, но любительство свое превративших в род профессии, в притягательный со стороны шикарный стиль жизни. И те и другие без конца готовы говорить о голах, очках и секундах, а еще больше о качестве спортивного снаряжения, иностранного большей частью, о ракетках «Данлоп», о шлемах марки «Иоффа», о кроссовках и теннисных туфлях хитроумного немецкого сапожника Ади Дасслера, а также о дриблинге, о «буллитах», о «смеше» – разговор, хотя бы мимоходом, невзначай выскользнувший за пределы этого четко очерченного круга, самых бойких из них на язык приводит сначала в состояние туповатого недоумения, а затем повергает в полнейшую апатию. Заметно, что остальная жизнь, даже те ее области, которые служат непосредственным местом приложения их сил – нередко весьма успешного приложения, – их просто-напросто не интересуют. Они не берут ее в голову – вот, пожалуй, когда хамоватое современное выражение выражает суть явления почти адекватно.

И вот ведь что странно: в то далекое, теперь уже баснословное время в нашем дворовом кругу фанатиков футбола все было иначе. Футбол не отделял нас от человечества, а, наоборот, объединял с ним. И те, что были особенно талантливы на поле, именно талантливы, я не преувеличиваю, не предаюсь ностальгическому восторгу, основательность которого невозможно теперь проверить, были талантливы и во всем остальном. Много даров отпустила им природа, и дар нападающего или вратаря был, возможно, лишь простейшим, по счастливой случайности нищего детства фокусирующим в себе всю глубину и весь артистизм разносторонне богатой натуры. Они были талантливы, их все влекло и все интересовало. Но так уж получалось, что детская погоня за мячом и разнообразнейшее его пинание сделались для них самым первым и доступным способом самовыявления, самой вероятной возможностью прикоснуться к борьбе, к честному противостоянию, к кипению страстей, то есть опять же к жизни. В которой, конечно же, должно было найтись немало поприщ для таких вот заводных, упрямых ребят. И если не всегда нашлось, то это уже другой разговор.

Где-нибудь в недрах семейного альбома я могу разыскать бледную, выцветшую фотокарточку, фигурно обрезанную по краям, снятую старательно и неумело аппаратом «Комсомолец» или «Любитель». Вся наша команда запечатлена на ней в лучшем виде – тощие послевоенные пацаны с лицами, которые не случайно казались взрослым хулиганскими, – это ранняя самостоятельность и осведомленность метила их признаками злонравия и порока. Меня поразит наша вовсе не живописная, а какая-то затруханная, безобразная бедность – все эти кепки с поломанными козырьками, вельветовые курточки, облупившиеся на локтях, какие-то нескладные пиджаки, определенно с чужого плеча, с торчащими, загибающимися лацканами и, наконец, «шкары» необъятной ширины, с заплатами и с пузырями на коленях. Боже, неужели все это правда? Я ничего этого не помню. Я не помню этих, самую малость, как того требовали время и среда, приблатненных доходяг, этих мерзких чубчиков, прикрывающих прыщеватые лбы. Фотография не врет, как говорится, «на зеркало неча пенять», но всей правды передать она не в состоянии.

Вся правда невозможна без тех картин, которые нет-нет, да и возникают в моем сознании с объемностью и стереоскопичностью, не ведомой никакому кинематографу! – в них бедность еще не кажется бедностью и убогость пейзажа вовсе не воспринимается как убогость, там просто наша жизнь, такая, какая есть, которую пока еще не с чем сравнивать, которая прекрасна сама по себе, в которой есть свои красавцы, свои рыцари и герои.

Вот Рудик, наш непререкаемый вожак и предводитель, пожалуй, даже излишне непререкаемый, но это выяснится позже, тогда же не было для нас большего счастья, чем ощутить на себе власть его авторитета – да и как может быть иначе, достаточно было посмотреть, как ведет он мяч, ни мгновения на мяч не глядя, ощущая его постоянно, будто некую данность своего существа, одного за одним «делая», обводя, в дураках оставляя неприятельских игроков, упрямо, как-то очень профессионально наклоняя свою подстриженную под бокс голову, расчесанную на косой, не доступный никому, из нас пробор и, кажется, даже смазанную бриолином. А рядом Жека, насмешник и хитрован, ерник и балагур и при всем при этом еще и расчетливый мужичок, себе на уме, вот, пожалуй, кому от природы предназначена была громкая спортивная слава, так легко и естественно ему все давалось – и футбол, и хоккей, и какая-нибудь круговая лапта, и сумасшедшая езда на коньках по заледенелому переулку, зацепившись крюком из стального прута за борт грузовика.

И тут же Фитя, классический хулиган по внешности, задиристая дворовая шавка и в то же самое время артистическая натура, не результат ценящая в игре, а сам процесс, сам повод потягаться силами, проявить себя бескорыстно и с полной отдачей.

Вратарь Алик – совершенно противоположный случай – ничего легкого, бездумного, доставшегося игрою природы, во всем железная логика и система, он и вратарем-то стал, потому что решил им стать, поставил перед собою такую четкую цель, к которой надо неуклонно стремиться, великий поклонник порядка и формы, он начал с того, что бог знает из чего, из какого подручного материала, собственноручно смастерил налокотники и наколенники, расчет оказался верен: снаряженный этими варварскими доспехами, в вигоневом несносимом свитере почти до коленей, в кожаных перчатках, каких ни у кого из нас и на зиму-то не было, а не то что для игры, он невольно вызывал, появившись в воротах, почтительное уважение. И хотя, честно сказать, большими талантами не блистал, зато упрямо и самоотверженно, наперекор насмешкам гнул свою осознанную, выстраданную, рассчитанную линию.

Вот человек, который, надо думать, и представить себе не мог, что это такое, – Петька по прозвищу Пент, во время оккупации в деревне потерявший один глаз и в среде городских ребят долго еще слывший уморительным, мифическим простаком. «Потягаем большой камень!» – обратился он однажды к товарищам в историческом музее при виде огромных чугунных ядер, но не так-то прост этот легендарный простак, бог шельму метит, справедливо говорит народ, подразумевая кривых и бельмом отмеченных, – нет на всей улице человека смышленей и пронырливее Пента, все проходные дворы знакомы ему, все черные ходы и задние крылечки, зайцем проехать через всю Москву, протыриться без билета в кино, отовариться без очереди мукой – будьте любезны! Этот плутовской дар неожиданно оказывает себя и в игре, к тому же в соединении с энтузиазмом деятельной Пентовой натуры он творит иногда чудеса. Одно из них буквально стоит перед моими глазами.

Оно случилось в Останкине, куда мы ездили поиграть от души на вольной воле, спасаясь от соседских нешуточных угроз и от настойчивых попыток участкового конфисковать наше бесценное имущество – из литой резины сделанный мяч. Главной достопримечательностью тех мест, где ныне упирается в облака на весь мир известная телевизионная башня, считались тогда бесконечные, пыльные, желтенькими и голубенькими сорняками заросшие огороды, подступавшие с трех сторон к тому самому грязному, отвратительной лягушачьей ряской затянутому пруду, каким был в те годы нынешний декоративный, бетоном и дерном обложенный водоем. А с четвертой стороны к пруду подступал парк культуры и отдыха, не аллеями своими нас манящий, не тиром с жестяными помятыми хищниками и перелетными птицами и даже не роскошным дворцом графа Шереметьева, где так упоительно было скользить по отражающему солнце паркету в нескладных музейных шлепанцах со слоновьей ноги, но тем, что буквально сразу же за аллеями и дворцом он утрачивал свой возделанный парковый вид и становился просто лесом, может, и не слишком дремучим, зато с чудесными тихими лужайками, словно для того и созданными, чтобы валяться на траве, курить сигареты «Кино» по пятьдесят пять копеек пачка, не рискуя быть застуканным на месте и подвергнутым слезливому нравоучению, и, самое главное, играть в футбол. Бесконечно, безбоязненно, не сдерживая силу удара рабским опасением разбить стекло, попасть в старух, сплетничающих на лавочке, просто залепить мяч на улицу, где он в ту же секунду лопнет под колесом «Победы», ЗИМа или презрительно рыгочущего «линкольна» с гончей собакой на капоте.

Однажды в лесу, где мы чувствовали себя отчасти хозяевами, мы наткнулись на необычную компанию. Необычную хотя бы тем, что хорошо одетую. Конечно, нам, донашивающим бог знает что, доставшееся с чужого плеча, перелицованное, перешитое, переделанное, любой обладатель приличных штанов не на вырост мог показаться пижоном, «фраером», как пренебрежительно мы тогда выражались. В этом случае, однако, не из привычных оценок мы исходили. По любому высшему счету эти очень чистые, аккуратные ребята были нарядны, к тому же сразу стало ясно, что нарядность эта не нарочита, не празднична, она естественное свойство будней, выделяясь на нашем фоне, словно заморские птицы среди уличных воробьев. Не о дворах, разумеется, и не о пионерских лагерях с их неусыпной дисциплиной на военный лад заставлял думать облик этих ребят, вся их покоряющая свобода свидетельствовала о каком-то ином мире, может быть, дачном, а на дачи никто из нас не ездил, может быть, курортном, о котором нам вообще ничего не было известно, кроме недостоверных сладостных слухов. Одержимые плебейской гордостью, мы намеревались с независимым видом прошагать мимо разодетых пришельцев. И прошагали как ни в чем не бывало, деловым своим хладнокровием давая понять, что, не в пример разным пижонам, имеем право чувствовать себя в этом лесу как у себя дома. Однако расположились мы почему-то, не сговариваясь ничуть, в ближайшем соседстве от непрошеных гостей, хотя ни один из нас даже самому себе не захотел бы признаться, каким властным магнитом притягивает его взор чужое, вовсе не боготворимое богатство – настоящий футбольный мяч. Нам никогда бы и в голову не пришло стыдиться своей одежды, но мячика своего мы теперь стыдились, он нас как будто бы унижал – простодушное изделие из голой галошной резины. И еще больше унижала нас наша заветная мечта, уж наверняка неведомая незнакомцам: дешевая, волейбольная, в дерматиновой наждачной покрышке. Каждый удар соседей отзывался между сосен благородным гулким звоном, так и должен звенеть мяч, только для футбола предназначенный и всякую иную забаву как бы даже презирающий всем своим существом: тугою весомостью, идеальной сферичностью, прыгучей неустанной мощью, скрытой под румяной дорогой кожей.

Время от времени этот мяч залетал в зону нашей суматошной тренировки, и тогда каждый из нас буквально дрожал от желания коснуться соблазнительной поверхности. К нашей чести следует признать, что соблазн мы мужественно преодолевали, а счастливчик, что оказывался рядом с чужим мячом, направлял его соседям не глядя, пренебрежительным ударом, словно бы даже досадуя на этот вовсе посторонний предмет, мешающий серьезным занятиям. Все той же справедливости ради надо отметить, что наш мячик, закатившийся в сферу их игры, наши соседи возвращали с неизменной спортивной корректностью. Наконец, когда траектории мячей слишком часто стали пересекаться и сделалось очевидным, что одной из компаний, странным образом тяготеющих друг к другу, придется, для общего блага, слегка подвинуться, эти самые незнакомцы подошли к нам и без малейшей снисходительности, которой мы ни за что бы не снесли, с учтивостью секундантов, обговаривающих условия дуэли, предложили сыграть с ними. Судя по всему, проживали мы с ними в разных районах столицы. И ответственность за всю нашу округу, никаких, впрочем, полномочий на нас не возлагавшую, ощутили мы вдруг, соглашаясь на этот матч. Помню, что откровенно и, видимо, неприлично радовался этому соглашению, товарищи меня исподтишка шпыняли и одергивали – в отличие от меня они трезво сознавали, что оказались мы в Останкине далеко не в лучшем своем составе. Не было среди нас ни Рудика, ни Жеки, оба они, очевидно, блистали в это самое время в командах своих пионерских лагерей. Зато налицо был наш всесторонне оснащенный вратарь, даже рядом с бравыми соперниками не утративший своей футбольной солидности, по правде говоря, несколько тяжеловесной и туповатой – его присутствие и придавало нам духу. Вратарь между тем нас и подвел. Не представляю, что с ним стряслось, почему изменила ему ни с того ни с сего его всегдашняя фанатичная уверенность в себе, которую до той поры ничто не могло поколебать. Хотя отчего же не представляю – представляю, конечно, как часто в решающий долгожданный момент, к которому подспудно готовишься чуть ли не полжизни, сто раз проиграв в воображении так и этак предполагаемую ситуацию, все твое накопленное умение предательски покидает тебя, и какое-то равнодушное, безнадежное отупение овладевает твоим существом. Нечто подобное произошло и с Аликом. На жесткий, утоптанный грунт двора не боялся он падать, «рыпаться» – такой употреблялся нами профессиональный термин, а тут на густой упругой траве, которая так и манила свалиться на нее, через голову перекувырнуться, рыбкой проскользнуть по воображаемой штрафной площадке, его охватило странное оцепенение. Два вполне пустяковых, «детских» мяча пропустил он в начале игры, проводив их взглядом, словно некую неизбежность судьбы, которой бессмысленно противостоять. И это было тем более обидно, что все наши остальные игроки, не истомленные честолюбием, не стушевались перед лицом столь эффектного противника. Мало того, вдруг выяснилось, что дворовые наши топтания вокруг мяча не прошли даром. Все удавалось нам в этом матче. Особенно Пенту, который, то ли сознанием внезапной ответственности укрепив свой дух, то ли в момент звездного – не часа, так мига, какой нет-нет да выпадет любому из нас, и тут уж главное использовать его на всю катушку, – одним словом, Пент превзошел самого себя, достиг в обработке мяча такого класса, каким не всегда могли похвалиться и наши отсутствующие «звезды» – Рудик и Жека. Трудно было представить, что лишь в половину каждому из нас данной возможности видит он и мяч, и неприятельские ворота, и поле, и весь мир вокруг. До сих пор мне кажется, что вечно невозмутимый его искусственный глаз светился в те минуты особым торжеством и удалью. Как замечательно Пент водил, обманывая соперников простодушными финтами, в которых, помимо чисто спортивной сноровки, мне чудилось все время некое остроумие – в самом деле, оба набегающих на него противника с непреклонно-решительными лицами кидаются в ту самую сторону, в какую он, по всей очевидности, собирается устремиться, а он, оказывается, устремился вовсе в противоположную, перепрыгивая при этом легко и как будто юмористически через запоздало подставленные ноги. Я еще подумал тогда, что, вероятно, авторитет лучших игроков нашего двора постоянно давил на Пента, сковывал его порывы, даже и догадываться о них не позволял – не заносись, что называется, помни свое место – и вот только теперь он впервые полностью доверился этим порывам души, и они его не подвели. Как все-таки важно пренебречь иной раз этим самым закрепленным якобы за тобою местом. Наплевать на него! Кто, в самом деле, его закреплял?

Мы сравняли счет. И не кое-как, а красиво, опять же чувствуя с пугливым изумлением, как все нам в этот день удается. Все и всем. Даже я играл на этой просторной земляничной поляне с какой-то самому не известной доселе уверенностью, нагло наскакивал на противника и не просто отбивал, а иногда даже – уж вовсе небывалое дело – отбирал мяч. Нищая моя репутация осталась как бы во дворе, здесь же я с каждой минутой вырастал в собственных глазах.

Оба гола забил Пент. Один – пройдя насквозь вражескую оборону, второй уж совсем картинно, неожиданным и, кажется, даже непреднамеренным ударом через себя.

Не надо, однако, думать, что соперники нам попались не ахти какие серьезные, и тем объяснять наш внезапный триумф. Нет, эти нарядные незнакомцы с другого конца Москвы потому нас и вызвали, что надеялись найти в нас не слишком утомительных партнеров для тренировки. Рослый и, можно сказать, холеный подобрался у них народ; мы, невзрачная переулочная шпана, осадили их чисто дворовым упорством, которое само собою воспитывалось всем образом нашего бытия – бдительной нашей настороженностью, постоянным и привычным ощущением голода – не острого, однако же не дающего о себе забыть, неослабной, ежеминутной готовностью помчаться куда-либо сломя голову в погоне за зрелищем, в надежде на приключение. Многих навыков требовала такая свободная, дикая жизнь на лоне городской природы, на берегах стремительных, грохочущих и звенящих асфальтовых рек, посреди дворовых джунглей с их бесконечными затхлыми подвалами, душными чердаками, завешанными вековой паутиной, глухими подворотнями и парадными, пропахшими кошками.

Тем не менее фортуна вновь улыбнулась нашим соперникам. В соответствии с мудрым и незыблемым правилом – «три корнера – пеналь» – они получили право пробить нам одиннадцатиметровый. И уже отсчитаны были в торжественной тишине одиннадцать шагов и представителем их команды, и представителем нашей (наш, естественно, двигался, словно шпагат собирался делать, почти семимильными шагами), разница между предполагаемыми отметками оказалась тем не менее не столь уж велика, и противник великодушно принял нашу, более от ворот удаленную. И уже разбегался для рокового удара их капитан и ведущий бомбардир, и уже геройски раскорячился между двух кленок Алик, как вдруг Пент призывно поднял руку. Корректный капитан противника замер на полпути к мячу. А Пент дружеским, но властным тычком вытолкнул Алика из ворот и сам встал на его место. Поразительно, что самолюбивый и заносчивый Алик безропотно снес обиду и даже уступил Пенту свои знаменитые кожаные перчатки. И мы ничуть этому не удивились, хотя ни малейшего основания замещать вратаря у Пента не было, никогда не стоял он на воротах. А тут встал.

Противник пробил. Замечательно пробил. Если уж не в предполагаемую девятку, то, во всяком случае, в восьмерку, такие мячи обычно не берутся. Вот тут и произошло чудо, быть может, единственное из тех, какие мне удалось узреть своими глазами. Пент отделился от земли. Не прыгнул, не подскочил, а именно отделился, плавно взмыл, словно движимый какой-то мощной внутренней энергией, может быть, даже реактивной. Изумительно изящная была кривая его полета, которая так и стоит перед моими глазами, будто повторяемая по телевизору в замедленном темпе. Приземистый, в застиранной ковбойке, в вылинявших сатиновых шароварах, он сделался как-то изысканно, небывало гибок и пластичен, будто циркач, гимнаст или артист балета. А самое главное, он взял. Апогей его броска совпал с тем самым моментом, когда обеими растопыренными пятернями он крепко ухватил мяч, как бы сдернув его разом с траектории полета.

Этот бросок, совершенный и прекрасный сам по себе, независимо от результата матча, как бы деморализовал наших соперников. Они словно надорвались душевно, сраженные зрелищем нашей магической неприступности. И потому проиграли нам, как и можно было предугадать, в момент счастливого Пентова подвига.

А он длился всего несколько секунд, и никому, конечно, не сделался известен, и все же украсил собою мою скудную в те годы событиями, небогатую удачами, единственную и неповторимую жизнь.

Во всяком случае, в памяти моей та игра в останкинском лесу существует совершенно на равных, даже и в плане чисто эстетическом, со многими потрясающими матчами той поры, которые мне довелось увидеть с восточной, а иногда и с западной трибуны стадиона «Динамо».

Боже мой, если бы чего-нибудь другого я добивался в жизни с тем неотступным упорством, с тем упрямством, отрицающим даже теоретически возможность неудачи, с настырностью, пренебрегающей самолюбием, какие требовались от двенадцатилетнего мальчика, располагающего капиталом в пятнадцать копеек старыми, для того чтобы попасть на решающий кубковый матч, я бы сделал, наверное, бог весть какую умопомрачительную карьеру, я бы выдвинул оригинальнейшую научную теорию, отгрохал бы докторскую диссертацию, немедленно переведенную на все европейские языки, я бы возглавил целый ученый или творческий коллектив!

К сожалению, приходится признать, что лучшие силы души, чистейшие ресурсы целеустремленного фанатизма израсходованы мною бездумно и безвозвратно в ту уже небывалую почти эпоху, когда на подступах к стадиону «Динамо» – не только на ближних, но и на самых дальних – кипело, бурлило, пенилось, взвихрялось водоворотом и на мгновение рассасывалось неоглядное людское торжище, ни морали, ни законам не подвластное, хотя закон в лице милиции, зачастую даже конной, постоянно здесь присутствовал, одною великой страстью управляемое – жаждой футбольного зрелища. Согласно статистике четыре динамовские трибуны вмещали семьдесят тысяч человек, газеты после больших матчей сообщали, что на стадионе присутствовало не менее ста тысяч, вокруг стадиона перед началом игры скапливалось наверняка около полумиллиона болельщиков – на что же все они рассчитывали? На какую невероятную удачу, на какой такой безумный финт судьбы? На этот же самый, вероятно, на какой уповали и мы. На что еще оставалось нам уповать? Не было у нас средств на билеты, а если бы и были, что толку, такие безнадежные, почти неподвижные, застывшие колеи народа тянулись от стадионных касс, по сравнению с которыми даже послевоенные очереди за мукой или за мылом казались недолговечными и вдохновленными надеждой. О билетах мы и не думали, как не думали, скажем, о выигрыше по облигациям трехпроцентного «золотого» займа, которых у нас в семьях не было и не могло быть. Мы думали о том, как проникнуть на стадион. Выражаясь более определенно, как туда «протыриться». То есть каким образом оказаться на трибунах, не имея на это ровным счетом никакого законного права. Каким путем миновать двойное оцепление милиции, пробраться за сплошную железную ограду на территорию стадиона и уже потом исхитриться и прошмыгнуть мимо контролеров – крикливых, горластых теток, питающих к нам, несчастным болельщикам, какую-то особую ненависть, сродни той, по всей вероятности, какую неосознанно испытывает к подозрительному бродяге всякий хозяин какого бы то ни было владения.

Легко сказать – «протыриться», на деле же это целая наука, много чего требующая от страждущего: и знания динамовской топографии, проще говоря, всех ходов и выходов, тайных лазеек и щелей в сплошной решетке забора, и умения мгновенно применяться к всевозможным непредвиденным обстоятельствам, и ловкости, и расторопности чисто физического свойства, и более всего плутовской наглости, цыганской беспардонной настырности – плюй в глаза, все божья роса, – которая лишь распаляется от кажущейся безнадежности предприятия.

Именно этого качества мне особенно не хватало. Не скажу, что был я так уж ловок, что не страшили меня острые, словно средневековые колы, пики стадионных оград, – перелезающий через подобный забор, к какой бы цели он ни стремился, всегда вспоминает о древнем и поучительном способе казни и правильно делает, о чем же ему еще вспоминать? Страшила меня перспектива быть пойманным – не последующее наказание, ну подержат час в милиции, ведь не арестуют же, не увезут на черном «воронке», но как раз сам момент уличения, когда хватает тебя за шиворот мясистая рука, и несусветная ругань обрушивается на твою стриженую голову, и личность твоя, и без того не слишком отчетливо внятная миру, катастрофически падает в цене.

Счастливы были здоровые натуры, не ведающие подобных душевных резиньяций, тот же Пент, например, владевший искусством мгновенной психологической мимикрии: и казанским сиротой мог он сразу же прикинуться, и озлобленным психом, и обыкновенным придурком, каких в те годы можно было встретить на каждой улице.

Сколько бы раз ни задерживали Пента, как бы ни заламывали ему за спину руки и ни клялись отправить в колонию, через пятнадцать-двадцать минут он все равно оказывался на свободе, неведомым путем просачивался на трибуны и сиял беззаботно своей простодушно-хитрой, замурзанной от слез рожей. Мне же «протыриться» на стадион в истинном смысле слова не удалось ни разу. То отогнан я бывал бдительной милицией, то пойман за шкирку неистовым контролером; надо сказать, что взрослые в те годы не были так снисходительны и терпимы к ребячьим нравам, как ныне. Многомудрые педагоги не призывали их настоятельно проявлять по отношению к хрупкой нашей психике величайший воспитательный такт, не советовали запальчиво и парадоксально баловать детей, ну а если бы и советовали, кто бы сумел этому совету внять? Та же охрипшая от ругани стадионная контролерша с ее окладом в пятьсот пятьдесят рублей старыми и с оравой собственных ребят, наяривающих по двору на самокате, смастеренном из двух подшипников и двух досок? Кстати, самокаты тоже подвергались гонению и запрету, надо думать, по причине ужасающего скрежета и жужжания, производимого при езде.

Итак, наши контакты со взрослыми были лишены педагогически осмысленной заискивающей терпимости, но из этого не следует делать вывода, будто взрослый мир по отношению к нам всегда был безжалостно суров. Напротив, временами он оказывался необычайно щедр душой и как бы даже солидарен с нашей беззаветной любовью и безбилетным положением. Если бы не эта мужественная солидарность взрослых, разве ступила бы хоть раз моя нога на бетонные ступени трибун, разве испытал бы я ни с чем не сравнимое блаженство быть стиснутым, буквально до посинения, великим братством болельщиков и сознавать, что вздох, вырвавшийся из твоей груди, отзывается стотысячным эхом едва ли не мировой души, разве увидел бы, наконец, те самые легендарные матчи послевоенной эпохи, о которых теперь пишутся не только ностальгические мемуары футбольных теоретиков, но даже и стихи?

Выходит, что попытки пробраться на «Динамо» без билета оказались для меня первой школой надежды. Той надежды, которая питается не какими-либо реальными резонами, но одним лишь безоглядным, почти мистическим желанием, способным не то чтобы преодолеть отчаяние, но просто пренебречь им.

С дистанции двадцати пяти прошедших лет, можно сказать, с исторической дистанции, вместившей в себя совершенное изменение материального мира, все новое вокруг, все иное – может быть, лишь в деревьях сохранились контуры исчезнувшего пейзажа, – я вижу теперь душещипательную картину. Посреди беспрестанной и вроде бесцельной толчеи, задеваемый то и дело локтями, толкаемый то в плечо, то в спину, лишь в самый последний момент успевающий увернуться от чьей-либо тяжко ступающей ноги, томится мальчик. Никакого видимого смысла не заметно в его поведении, бог знает с какою целью приткнулся он к возникшему внезапно кружку продающих и покупающих билеты, проводил долгим взглядом энергичную компанию, уверенно рассекающую толпу, за кем-то побежал, сбоку и со стороны по-собачьи заглядывая в лицо, кому-то нагрубил, от кого-то ускользнул, выбравшись с независимым почти видом на свободный относительно асфальтовый пятачок. Вечная драма детства, бессильное топтание возле чужой, не замечающей ничего вокруг, одною собой занятой великолепной жизни. Которая все равно не обратит на тебя внимания, сколько ни мельтеши у нее под ногами, сколько ни ошивайся под ее окнами, как ни торчи на обочине, когда она проносится мимо, обдавая тебя пылью, облаком выхлопного газа и духов. И вдруг она останавливает на тебе взгляд. То есть на том ушастом мальчике в серой курточке с синей кокеткой и в сатиновых шароварах, столь же обязательных тогда повсеместно, как ныне джинсы. Жизнь – высокого гвардейского роста, у нее слегка тронутые сединой молодецкие кудри и цыганский задорный блеск в хмельных глазах. И вот неразлучной парой они уже движутся к воротам стадиона, в толкучке, предшествующей контролю, мальчик бледнеет не от духоты, пиджачная потная духота сулит несравненное счастье, но от волнения, все ближе и ближе роковой момент, сейчас все решится, он почти близок к обмороку от невозможной, превышающей его силы интенсивности переживаний, огромная ладонь со всею весомостью добра накрывает его плечо – не только для мальчика недвусмыслен этот жест, но и для контролера: у кого же хватит духу возразить видному, самостоятельному мужчине, если он хочет прихватить с собой на матч малолетнего сына.

Этот мальчик, видимый мною через призму минувшей четверти века, разумеется, я сам.

Щедрая жизнь явилась мне в облике дяди Жоры, легендарного соседа, обитавшего тогда в одном из подвалов столицы.

Вот так я открыл один из самых верных способов прохождения на стадион. Терпение мое оказалось вознаграждено. Недостатки обернулись достоинствами. Робость обернулась деликатностью. Нерешительность стала восприниматься как врожденная интеллигентность, которая – я именно тогда это заметил – у самых разных людей вызывает симпатию: у одних – сентиментальную, у других – покровительственную, но одинаково неизменную. Пытаясь проскользнуть на стадион незаметно, я как бы шел против своей натуры и потому роковым образом обращал на себя внимание, и милиционеры вовсе не отечески бывали строги со мной, и контролерши, вместо того чтобы турнуть меня просто, подымали истошный вопль.

В толпе болельщиков все выглядело совершенно иначе «Дядь, проведите на стадион!» – просил я, стараясь не уронить достоинства (в этом, пожалуй, была вся штука, можно просить, но нельзя клянчить), какого-нибудь доброго и отзывчивого, по моим соображениям, мужчину, и он, даже если не соглашался, то уж, во всяком случае, не воспринимал мою просьбу как явление возмутительное и противозаконное. Конечно, физиономист я был еще никудышный, и потому какой-нибудь, на мой взгляд, вызывающий совершенное доверие, симпатичный такой душа-человек вполне мог оказаться «протокольной мордой», строгим законником, полагающим свято, что один билет дает право на вход только одному лицу без каких бы то ни было несовершеннолетних добавлений, или, того хуже, нравственным скупердяем, которому жаль потратить немного душевных сил на возможные объяснения с контролером. Но все же со временем я научился разбираться в людях.

Бесполезно было останавливать мужчин чиновных и вельможно-солидных, в велюровых шляпах и габардиновых пальто, из тех, что подъезжали к южным или северным трибунам на персональных ЗИМах или «паккардах»; они воспринимали невинную мою просьбу как нищенство своего рода и сердито ей изумлялись, ибо нищенства в нашей стране быть не может.

Не стоило, как это ни странно, обращаться к «залетным» уличным королям в дорогих пупырчатых кепках, прикусывающих золотыми фиксами папиросину «казбек». Эти, разумеется, не боялись ни контролеров, ни милиции, но возиться с несчастным пацаном полагали ниже своего достоинства. «Беги, воруй!» – таков был их классический ответ.

Вернее всего было пристать к компаниям веселым, уверенным в себе, может быть, даже выпившим самую малость, – хороший человек в таком состоянии, да еще в предвкушении захватывающей игры, становится необычайно щедр душою, щедр и как бы даже справедлив по отношению ко всему обойденному судьбой человечеству, сделать доброе дело для него – сущее удовольствие. Такие душевные приятели не только проводили на трибуны, парализовав недоверчивую стражу целым фейерверком шуток, простодушных намеков и задиристых подначек, но еще и с собою сажали, потеснившись чуть-чуть, много ли места нужно хилому пацану, взращенному на школьных бубликах и яичном порошке.

До сей поры отзывается во мне, в сердцевине моего существа, то не сравнимое ни с чем ощущение, которое овладевало мною постепенно по мере проникновения, незаконного и справедливейшего в одно и то же время, к заветному полю почти боготворимого зрелища. Когда, минуя первый, предварительный, заслон, удавалось оказаться на территории стадиона, я испытывал приступ бурного и краткого ликования, которое тотчас же сменялось сосущей, обморочной тревогой: погоди радоваться, не сглазь, предстоит еще пройти основной, особо придирчивый контроль у самого входа на трибуны, и тут уже не оставалось ничего другого, как только сосредоточить все свои упования на одной-единственной призрачной мысли, равной в этот момент всему смыслу моего незаметного, но все же неповторимого бытия. Наверное, все же очень сильное желание обладает свойством претворяться в действительность – не потому ли мне вместе со случайными моими покровителями удавалось преодолеть и эту решающую преграду на своем пути. И вот, обессиленный свершившейся мечтой, я подымаюсь, почти несомый сомкнутой движущейся массой, на бетонную поверхность трибун, от внезапного, залитого пронзительным светом простора, тем более невероятного, что как бы заключенного, погруженного в гигантскую чашу, всякий раз, словно впервые, мне перехватывает дыхание. Ветер – всегдашний, стадионный, будто бы специально здесь обитающий вместе с музыкой, чтобы хлопать флагами и бодрить, – распирает мою тощую грудь. Я ловлю его губами, от нестерпимого восторга сами собою шевелятся мои пальцы, вполне отдавая отчет натиску переполняющих меня чувств, я сознаю, что счастлив и что ничего большего мне в жизни не надо.

Как же легко оно давалось в те годы, это изумительное чувство освобождения! То есть нелегко, конечно, я о том и пишу, каких непосильных трудов оно стоило, но как очевидно было, где его искать и путем каких устремлений добиться! Осознание цели, рядом с которой бессмысленны любые соблазны, разве не о такой познанной необходимости мечтаем мы теперь, разрываемые на части десятком противоречивых стремлений, из которых ни одно не сулит счастья! Да что там счастья, просто покоя! Просто!

Способ, столь счастливо и случайно мною обнаруженный, действовал безотказно. Не было в те годы ни одного матча, на который я не сумел бы попасть, даже некоторое неосознанное превосходство перед нашими дворовыми болельщиками ощущал я смутно. Дней за десять-пятнадцать до какой-нибудь многообещающей игры, например до приезда легендарной венгерской команды «Вашаш», начинали гадать и прикидывать, удастся ли на этот раз разжиться хотя бы парой билетиков на «восток», а я молчал скромно, уверенный втайне, что увижу знаменитых венгров непременно, используя то внезапное преимущество, какое обеспечивает мне малый рост и невнушительный вид – главные отравители моей детской и отроческой души. И ведь не одним «востоком» я обходился, но чаще даже «западом», где, несмотря на условия, во всем с «востоком» схожие, нравы царили более возделанные, не слышно было виртуозного мата, и пустые бутылки не гремели под скамейками, вообще тут собирались, как могу я теперь судить, знатоки футбола, не слепые патриоты одной-единственной команды, но ценители игры как таковой, можно сказать, эстеты, вопреки привычной иронии улавливающие в футболе некую абстрактную художественную суть, родственную балету или театру. Несколько раз побывал я даже и на «юге», испытав при этом едва ли не впервые душевное состояние бедного родственника, приглашенного приличия ради на богатую свадьбу. Даже чисто зрительские удобства «юга» не радовали меня, подавленного чинной здешней обстановкой, обособленностью каждого болельщика, разве что в трагические моменты игры снисходившего до коллективного безоглядного чувства. Да и то в самых контролируемых пределах – никто не позволял себе здесь ни чрезмерной радости, ни откровенной досады, не тянулся запросто через три головы к раскрытому портсигару, не хлопал оглушительно соседа по спине и прозорливых безапелляционных суждений, кстати сказать, тоже не позволял – тут, как это ни странно, не наслаждались игрой бескорыстно, тут именно «болели», сосредоточенно и сдержанно, за свою родную, не игрой случая, а ведомственной принадлежностью определенную команду. Вероятно, в наиболее чистом виде такая атмосфера возникала на чинном «севере», где футбол вообще воспринимался как часть важнейшей государственной политики – об этом я могу лишь догадываться, попадать туда мне не случалось.

Как это всегда и бывает, перемена жизни застала меня в тот самый момент, когда никаких перемен я не желал вовсе, когда устойчивость моего везения, усыпив природную мнительность, заставила меня поверить, что так оно и будет всегда. Между тем вполне можно было предвидеть, что везение робкого безбилетного просителя не может длиться вечно. С некоторых пор стал я замечать, что удача избегает меня. Если раньше сердобольная душа находилась в течение десяти-пятнадцати минут, то теперь самые отзывчивые на вид люди, а я уже научился их узнавать, окинув меня быстрым взглядом, с сомнением разводили руками. Так сказать – извини, брат! Да и контролеры, которые прежде удовлетворялись тем, что мою невзрачную личность заслоняла или подкрепляла собою чья-либо внушительная фигура, ныне решительным жестом отделяли меня от моего случайного покровителя, намекая тем самым на очевидную мою самостоятельность. В другой ситуации такое естественное признание только бы польстило мне, у ворот стадиона оно повергало меня в отчаяние. За два часа до матча являлся я под знакомые бетонные стены, гигантский круговорот толпы уже не пугал, а бодрил и внушал надежду, ведь именно в нем я привык улавливать свою фортуну, пока металась и колготилась толпа в поисках лишнего билетика, переругиваясь, ерничая и скандаля. Пока надеялась она на чудо, не унывал и я. Но вот редели постепенно легионы страждущих, счастливые обладатели билетов исчезали за воротами, откуда уже не доносилась музыка, где уже почти звенела священная тишина – первый признак близящегося начала игры. Уходили залить горе пивом нынешние неудачники, только упорные до фанатизма безумцы еще продолжали испытывать судьбу да алчные спекулянты билетами, ни за что не желавшие сбавлять цену, все еще надеялись на появление какого-нибудь загулявшего артельщика. Всех прочих болельщиков барыги холуйски презирали, за что и вызывали к себе глухую, медленно зреющую ненависть. Когда, наконец, она созревала, барыг били, вымещая на них праведный гнев бескорыстной болельщицкой души. Такая отверженность обозлила спекулянтов, потому что они предпочитали скорее прогореть, чем в соответствии с конъюнктурой благоразумно понизить цену.

Между тем со стадиона, из гулкой этой, переполненной страстями чаши, уже доносились внезапные вздохи, словно бы из одной необъятной всенародной груди исторгнутые, в одну секунду распаляли они мое воображение и одновременно растравляли душу: знать, что игра происходит совсем рядом, представлять себе ее коллизии, ощущать ее дыхание и не видеть ее – от этого можно было сойти с ума. Тем более что игру эту ожидали чуть ли не полгода. Сборная ФРГ, чемпион мира, впервые прибыла в Москву, а вместе с нею, опять же за всю историю московских международных матчей впервые, нагрянули ее болельщики – не один и не два, а несколько тысяч, можно сказать, что целая их зрительская масса со своими знаменами, медными трубами, барабанами и, надо думать, особенными нравами и манерами. Такое количество немцев, то есть еще большее, Москва видела лишь однажды, за одиннадцать лет до этого, когда пленную немецкую армию провели солнечным летним днем по Садовому кольцу; я помню их землистые, утомленные, незнакомые, нерусские лица, их круглые очки, солдатские линялые шапки, похожие на кепки лыжников; странно было увязать в сознании усталый вид этих подавленных, уморенных жарою людей со всеми теми бедами, которые осенили с самого начала и твою младенческую жизнь, – с сиротством, с эвакуацией, с возвращением из нее в товарных вагонах, с суетой бесчисленных проверок документов, пересадок, со льдом, покрывшим под Новый год паркет нашей комнаты, будто уличную мостовую, с вечным сосущим чувством голода, которого даже не приходило в голову стыдиться.

Так вот теперь это были другие немцы, правда, тоже организованные, но уже по иному признаку; по правилам и обычаям международного туризма не в «студебеккеры», крытые брезентом, они садились, а в праздничные, светящиеся изнутри автобусы, еще для Москвы непривычные, и не бледностью отличались их лица, а, наоборот, завидным здоровьем и довольством, пивною сытостью, густым, опять же нерусским румянцем. Их автобусы постоянно окружала толпа, туристы, да еще такие, одною целью сплоченные, были тогда еще редкостью, все в них вызывало удивление, и более всего те самые короткие кожаные штаны, в которых не стеснялись выпялиться здоровенные пятидесятилетние мужики, без смущения являвшие москвичам свои мощные, кривые, вьющимся волосом поросшие ноги.

В привычном и родном гуле трибун можно было различить незнакомые трубные звуки, барабанное гулкое уханье и еще какое-то назойливое жужжание, производимое, вероятно, теми самыми штуками, смысла которых на улице никто из москвичей не мог уяснить, – вроде бы детскими трещотками, странными в мужских волосатых руках. Такая техническая оснащенность болельщиков вызывала смешанное чувство: с одной стороны, нечто вроде восхищения, какое вообще испытывает русский человек, глядя на мастерскую немецкую работу, например, на двухсотсильный «мерседес», совершенный в каждой своей линии – умеют же, черти! – а с другой – какое-то недоумение, пропадала от всех этих шутовских причиндалов изначальная чистота футбольной страсти, это было похоже на то, как выйти на честную драку, зажав в кулаке свинчатку или, того хуже, разводной французский ключ.

Все мы, неприкаянные души, не сумевшие правдами или неправдами попасть на трибуны, при новом, каком-то особенно бурном всплеске жужжания и барабанного боя с замершим сердцем приникаем к ограде. Неужели? И до этого взрывался внезапно стадион от напора приливших чувств, однако быстро затихали эти взрывы, и не ликование в них слышалось, а просто радость, какою сопровождается классный удар или смелый бросок, радость ограниченного действия, по любому поводу выраженная, кроме самого главного – кроме гола.

А сейчас ликующий всплеск подозрительно долог, подозрительно визгливо заливаются трубы, подозрительно торжествующе гудят турецкие барабаны и зудят по-осиному трещотки. Страшная мысль поражает нас своей очевидностью – забили немцы! Переглядываемся в смущении и даже с ощущением какой-то неясной вины, будто от нашей сегодняшней нерасторопности, от того, что не сумели попасть на стадион, произошла эта досадная случайность.

Случайность ли? Ни с того ни с сего снова взвиваются немецкие трещотки, завывают пронзительно трубы, грохочут барабаны, даже странно, что такой благовоспитанный, аккуратный народ выражает свой восторг таким папуасским способом. Даже и смотреть друг на друга не хочется. Контролеры, примиренные с нами общей бедой, посылают на трибуны гонца узнать, так ли обстоят наши дела наяву, как об этом можно подумать, дежуря у ограды. Гонец возвращается, повесив голову. Спрашивать нет нужды – и так ясно, сколь прозорливы мы оказались в худших своих предположениях. Эти самые худшие предположения вообще имеют свойства оправдываться почаще самых затаенных, невысказываемых лучших надежд. Становится грустно. Тоскливо и горько мне становится, невезение нашей сборной кажется неотвратимой бедой, лично меня поглощающей, обидной мне лично, это ныне хладнокровно отделяю спортивный престиж страны от ее исторической чести и нисколько их не путаю; тогда же гол, забитый в наши ворота, представлялся знамением национального бедствия, разделить которое поровну – долг каждого из нас. Вот мы и делим. Как подавлена и сумрачна толпа возле ограды, как непохожа она на себя самое, на ту задиристую, крикливую, не знающую уныния толпу, которая в любой ситуации найдет повод поржать и позубоскалить!

Беда сплачивает больше, чем радость, мужики молчат и сосредоточенно курят, словно на похоронах. И вдруг один из них, перекатив решительно папиросу из одного угла рта в другой, произносит со всем трезвым пониманием обстановки, ни себя, ни других не утешая, но подводя итог внутренним своим сомнениям:

– Ну ладно, в сорок первом тоже отступали. Аж до самых Химок. – Честное слово, так и говорит, без малейшей рисовки решившись на такие отчаянные параллели. На которые, кстати – почему-то это сразу сделалось понятно, – именно он имел самые серьезные основания. Потому никого они и не резанули. И вот тут, словно в подтверждение этих мужественных слов, зовущих к двум главным русским добродетелям, которые, если в них уверовать, неизменно бывают вознаграждены, – к терпению и к надежде, – на трибунах раздался грохот, напоминающий артиллерийскую канонаду. И ведь не механическими приспособлениями он производился, не музыкальными инструментами, более всего предназначенными для балаганного шутовства, не дурацкими дудками и не пищалками, издающими постыдные звуки, нет, это одна огромная душа рвалась на волю с тою же самой радостью, с какой рвется на волю река, взламывая ледяной покров, и вот трескаются вековые льдины, и рушатся подмываемые потоком снежные берега, и начинается разлив самых заветных, самых счастливых чувств, и ради этих мгновений ничего на свете не жаль, потому что, быть может, вся жизнь прошла в их ожидании.

Сколько раз бывал я на стадионе, сколько раз надрывал глотку в истошном, бессовестном крике, растворявшемся без осадка во всеобщем многоголосом реве, сколько раз досадовал на промахи своих кумиров и возносился, радуясь их удачам, самым напряженным переживанием, вероятно, не футбольного уже уровня, прикосновением, пусть нечаянным и недолгим, к тому, что хочется назвать народной правдой, я обязан матчу, на который не попал. Той игре, за которой следил с сердечными перебоями и со страстью, какой в самом себе никогда не подозревал, не глазами, и даже не слухом, а прямо-таки всею своею кожей, каждой клеточкой своей нервной структуры или как это еще называется.

Незабвенная встреча, всем традициям русской истории отвечавшая, претворившая в игре типичные свойства русской души, которой раньше, чем восторжествовать, необходимо сначала оскорбиться, испить горечь унижения, разозлиться не на шутку, так вот – эта международная встреча на «Динамо», буквально потрясшая всю мою психическую сущность, словно бы впитала в себя всю меру отпущенных на мою долю футбольных страстей.

Я ехал домой, как и положено было после сенсационной игры, на запятках двадцатого троллейбуса – все Ленинградское шоссе можно было миновать таким дерзко-вызывающим способом, милиция начинала свистеть лишь при въезде на улицу Горького – и чувствовал себя как после болезни или же нервного кризиса, который заключил собою целый период моей жизни. Я ничего еще не решил тогда и ни к какому осознанному намерению не пришел, я лишь смутно догадывался, что никогда больше не явлюсь к воротам стадиона, не имея в кармане билета хотя бы на «восток», никогда уже не остановлю спешащего болельщика, какою бы добротой ни светилось его лицо, бесстыдной мольбой: «Дядь, проведи!» Все, кончено, хватит! Судейский трехзвучный свисток не только знаменитому матчу положил предел, но чему-то и во мне самом, например, беззаботной уверенности, что все обойдется и устроится как бы само собою, стоит лишь как следует попросить. Пора просьб, бесхитростных и простодушных, осталась там, за чертой игры, не виденной мною, но пережитой. Так пережитой, как может переживаться собственная судьба, в которой для того, чтобы восторжествовать, гоже нелишне однажды не на шутку разозлиться и обидеться.

Ну что ж, одна из самых первых в моей жизни обид – и не просто обид, обида – чувство однозначное и с точным адресом, здесь же много чего переплелось и от этого переплетения до такой степени осложнилось, что неизвестно даже, куда излить душевную горечь, на кого пожаловаться, словом, одна из первых моих надсад, это потом им не стало числа – связана опять-таки с футболом. До сих пор я писал о радостях, с ним сопряженных, о том, как украшал он собою заурядное наше дворовое бытие, даря нам праздники и те благие потрясения, что равны счастью или тому, что принято счастьем называть, было бы несправедливо умолчать и о ранах, зарубцевавшихся давно и давно забытых, да вот не окончательно забытых, выходит, раз дают они о себе знать и поныне. Запоздалым стыдом отзываются и пылом щек, таким непосредственным, будто и не было двадцати пяти лет, пропастью отделивших нынешние твои дни от тех, баснословных, невероятных, в какой-то другой жизни тебе явившихся.

Весь наш двор болеет за «Спартака». Я не знаю, почему именно так случилось, скорее всего это единодушие предопределено предпочтениями нашего дворового лидера и героя Рудика, так сладостно и отрадно добровольно следовать за ним, во всем ему подражать. Тем более что он вроде бы и не требует никаких знаков верноподданничества, допускается, как говорится, полная свобода совести и вкусов, но при этом так едко и будто бы невзначай умеет высмеять незадачливого обладателя этих самых собственных пристрастий, что тот надолго делается посмешищем всего двора да еще носителем какой-нибудь прилипчивой клички. А ее уж ничем не сотрешь и не смоешь, как ни старайся публично, на глазах всей компании предать анафеме былые свои заблуждения. Многие, между прочим, пытались, безжалостно издеваясь над прошлым своим мнением, уже как бы отделившимся от них и существующим абстрактно, и заглядывая при этом подобострастно Рудику в глаза. Рудик же никогда не унижался до того, чтобы поощрить такое беспардонное заискивание, однако впоследствии непременно оказывал покаявшемуся кое-какие отдельные знаки дружбы.

Так вот, вопреки дворовой солидарности, так мною ценимой, боготворимой почти, я болею не за «Спартак», а за ЦДКА. Бог знает почему так вышло. Быть может, думаю я теперь, общее обаяние армии, столь непосредственное тогда, тому причиной или же чье-либо первоначальное влияние – приобщить непосвященного к культу какой-либо команды, – это ведь все равно, что вовлечь язычника в лоно той или иной веры, фанатичным сторонником которой он постепенно станет. Убедив себя при этом, будто сознательно дошел до сокрытых в ней божественных истин, а не был вовсе ткнут в них носом игрою случая.

Я вот тоже считаю свою любовь неким одному мне доступным во дворе откровением и мужественно переношу неизбежную свою отверженность, которая исподволь дает о себе знать все теми же вечерами, когда посиделки превращаются в заседание клуба болельщиков. Как счастливы мои приятели, объединенные, можно сказать, породненные обожанием одних и тех же кумиров, поклонением одному и тому же спортивному знамени, одной и той же эмблеме! Мне ничего не остается, как только соблюдать тактичную сдержанность. Ради своего же блага. Пока я молчу, меня терпят, не задевают. Может быть, даже отдают должное моей немой стоической деликатности. Но стоит мне заикнуться о каких-либо достоинствах моих собственных любимцев, вполне, кстати, очевидных всему футбольному миру и вот даже во вчерашней газете воспетых, как шквал насмешек, совсем уж неделикатных, более всего меня касающихся, моей не очень-то выдающейся, по дворовым масштабам, личности, закрутит меня, приподымет и о землю шмякнет – не вылезай! Судьба мои осложнена и тем, что таких, как я, отступников во дворе – раз, два и обчелся. Если бы нас было чуть больше, мы, по крайней мере, не так бросались бы в глаза и, может быть, смогли бы образовать нечто вроде лояльной оппозиции господствующему во дворе вкусу. Но нас ничтожно мало, мы разрознены в своих симпатиях, к тому же некоторые из нас сохраняют их в глубокой тайне, предпочитая чисто внешне поддерживать общепринятые склонности.

Хотя, честно говоря, особого гнева среди товарищей наша ересь не вызывает. Она вызывает, как и подобает всякой ереси, более всего недоумение – в самом деле, неужели и вправду можно верить в чью-то иную звезду, кроме спартаковской, – на нас смотрят как на больных и обиженных богом, но терпят, как терпят в семье скрепя сердце неполноценного от рождения.

И все же однажды наступает пора нашей местной варфоломеевской ночи. То есть сначала еретиков решают обратить в истинную футбольную веру. Я узнаю об этом от Пента, и соседа по лестничной площадке Борьки – лучшего моего друга, с которым мы вместе тырили пустые бутылки у его пьяницы-отца, чтобы набрать деньжат на кино.

– Ты знаешь, – говорит Борька и при этом старается отвести глаза, – ты знаешь, – в голосе его появляется наигранная, на самого себя рассчитанная задушевная убежденность, – мы решили, что в нашем дворе все ребята теперь будут болеть только за «Спартак».

Я не спрашиваю, кто, собственно, кроется за подозрительно обтекаемым местоимением «мы», и не пытаюсь оспорить справедливость объявленного решения. Она вопиюще сомнительна, но я уже догадываюсь, какими благородными порывами, какими бесспорными словами о необходимости верной дружбы обосновывалась и подкреплялась эта мера. А ведь дружба у нас во дворе и впрямь замечательная, осмысленная, подвластная коллективному разуму. Вот приняли мы однажды, собравшись на крыльце, решение отменить во дворе оскорбительные, позорные прозвища и, что бы вы думали, от слова своего, как от закона, не отступаемся. Любители же «доводить», то есть дразнить, издеваться безнаказанно над товарищами, так схлопотали пару раз от всей компании, что присмирели и отказались от своих подловатых замашек. Да, ну почему же любовь к своей футбольной команде приравнивается к таким вот гадским привычкам? Разве она обижает кого-нибудь, оскорбляет чье-либо достоинство?

Вместо этого я лепечу нечто не совсем убедительное о том, что не один я такой оригинал, что есть во дворе и другие болельщики иных команд.

– Они уже обещали, что будут болеть за «Спартак», – радостно и, как мне кажется, не без ехидства опровергает Пент мой простодушный и, очевидно, ожидаемый довод.

Вот так меня приперли к стене. И вместе с тем оставили моему самолюбию вполне приемлемую и достойную лазейку для отступления; не ты один, и другие тоже.

Я, кажется, забыл даже, куда шел. Вернее, потерял охоту куда бы то ни было идти. Вообще мне лучше всего несколько дней не ходить никуда, не появляться во дворе, не мозолить глаза.

В воскресенье робко и в то же время стесняясь этой дурацкой робости, нелепого этого, неоправданного ничем стыда, я спускаюсь во двор. И, как назло, с ходу натыкаюсь на всю нашу бражку, будто меня одного она и ждала. С тоскою нелепо погоревшего жулика понимаю я, что рокового объяснения не избежать. Ребята и впрямь обступают меня, лишь главные наши коноводы, лидеры и герои стоят немного поодаль, не желая якобы давить на меня своим авторитетом и предпочитая быть свидетелями моего свободного выбора.

– Ну как, – спрашивают меня, даже не помню кто именно, всегда находятся такие доброхоты, любители публичных покаяний и отмежеваний, но это, разумеется, сегодняшнее воображение, – за кого ты теперь болеешь?

– Не знаю, – вовсе уж нелепо бормочу я и ужасаюсь, понимая, что меня теперь ждет.

– Он не знает, – значительно и горько переглядываются наши вожаки. – Все пацаны знают, кого хочешь спроси.

Кольцо вокруг размыкается внезапно, еще секунда, и пиши пропало, товарищи от меня отвернутся. И пойдут прочь, медленно, надрывая мне сердце особой, независимой, вихлястой, шаркающей походкой «залетных» уличных ребят, засунув руки в карманы и поплевывая без нужды сквозь зубы, а я останусь посреди двора совершенно один, не нужный и не интересный никому, а потому и самому себе. Эта мысль прямо-таки сотрясает мою душу.

Все пацаны знают, кого хочешь спроси!

Спасительная мысль, вероятно, не одному еретику приходившая на ум, вдруг озаряет меня. Я вдруг отчетливо сознаю, что отречение, которого от меня ждут, – акт совершенно внешний, формальный, только согласись, кивни головой, и никто больше не станет лезть в душу, и никому не узнать никогда, что про себя я смеюсь над стараниями их чрезмерно разгульно-популярной команды и продолжаю радоваться успехам своих любимцев. Никто и не захочет этого узнавать.

Благое соображение лишь на мгновение облегчает. Ибо как никогда ясно делается, что не к обычной покорности меня понуждают, не к общепринятому в каждом дворе подчинению младшего старшим, слабого сильным, одного всем, а к повиновению, доселе мне неведомому, посягающему на такие уж сокровенные мои владения, на которые никто и никогда не имеет права посягать.

– Да нет, – мямлю я тем не менее и слышу свой собственный дрожащий голос как будто со стороны, словно и не я это говорю, а кто-то другой подражает моей интонации, – я что, разве я против всех? – Ужасно хочется почему-то придать своему голосу залихватскую, веселую уверенность, которая, я почему-то в этом убежден, будет встречена гораздо лучше безропотного послушания. – Как все, так и я. Раз все... то я тоже болею теперь за «Спа...», за «Спартак».

Последнее слово, будто заклятье, я не могу выговорить сразу и в конце концов произношу его еле слышно, срываясь на шепот, сознавая с очевидностью, что именно в тот момент, когда слетает с моих губ роковое название, и совершается предательство. Боже, как мне стыдно! Я физически ощущаю, как жгучая, мучительная краска заливает мне лицо, кажется, что не наши коноводы стоят сейчас чуть поодаль, а вся моя любимая команда во главе с тренером, как фотографируют ее после победы в чемпионате, стоит и смотрит на меня с тихой и горькой грустью. Впервые в жизни я чувствую себя предателем. Ни один человек не уличил меня в том и не упрекнул, те, кого я малодушно и позорно предал, даже не догадываются о моей измене, да и не узнают о ней никогда – легче от рассудочных, бесспорных этих соображений никак не становится. Стыд разгорается во мне, и от внутреннего этого жара я позорно и гнусно исхожу потом. Я стараюсь улыбнуться, собрав для этого в комок все душевные силы, улыбка эта должна даровать прощение и окружающим, и мне самому, забвение должна она ознаменовать, вот в чем суть, однако забвения-то как раз и не получается. И не получится, я четко это понимаю.

Как же прозорлив ты оказался! Это даже удивительно...

Ныне ты утешаешь себя тем, что это было первое и последнее предательство, которое ты совершил в этой жизни. Этот довод, даже обращенный к самому себе, звучит чрезмерно благородно, но ничего не поделаешь, и по зрелом размышлении нельзя не отметить среди разнообразных грехов, и немалых наверное, предательства, очевидно, больше не числится. Настолько не числится, что уже хочется поверить в сугубую умозрительную книжность этого порочного поступка. Ибо обыденность нечасто ставит нас перед необходимостью радикального выбора, в ней все расплывчато и неопределенно, границы между добром и злом размыты, одно как бы невзначай перетекает в другое, всему, чему угодно, можно найти если не оправдание, то уж объяснение во всяком случае. И вот как только во взрослой, нынешней жизни ты поверил, как только научился все понимать и все оправдывать, как тут же тебя и предали. Откровенно, бесстыдно, с веселой жестокостью, с почти школьной наглядностью на каждом этапе этого классического вероломного действия. И ты опешил. Ты вдруг разучился тому, чему и учиться-то не надо специально, что само собой получается – например, дышать. Ты вообще чуть не умер от недостатка кислорода и от неотступной, мучительной, неопровержимой мысли, что если возможно это, то значит, невозможен ты, значит, твоя жизнь невозможна. И это не была истерика, как полагали окружающие и мнимосочувствующие, это было осознанное отчаяние, трезвое и очевидное нежелание жить.

Почему-то не давала покоя нелогичность предательства, его в глаза бросающаяся невыгодность, тупая нерасчетливость. Как будто бы, если бы ты мог постичь его логику и вникнуть в его расчеты, тебе стало бы легче. Но тебя потрясала своей неопровержимой стройностью как раз логика верности. А верность, если она настоящая, последовательная и естественная, вовсе не требует таких уж героических усилий души, ибо это прежде всего верность самому себе, а не кому-то и не чему-то другому, даже и бесконечно любимому. Быть верным гораздо легче, чем предать. Нормальнее, проще. Ведь не в том дело, что я не должен, не имею права плениться чем-то еще небывалым в ущерб уже бывшему, а в том, что я просто не в состоянии этого сделать. Потому что это было бы равносильно тому, чтобы перечеркнуть крест-накрест самого себя, свое собственное существо поставить под сомнение, вытоптать свои собственные корни. То есть все то, что помогает тебе достойно держаться на земле, а не крутиться на ее поверхности презренным тленом, летучей пылью, разносимой по всему свету и ветром, и чужими подошвами.

Так думал я в худшие дни моей жизни, пытаясь в закономерностях рационального построения обнаружить хоть какие-нибудь утешающие обстоятельства, так думаю и теперь, когда утешений мне больше не требуется. И полагаю с некоторой долей самодовольства, но и без видимого резона отчасти, что измена, совершенная мною в нежном возрасте по слабости души, малоизвинительной, впрочем, a также из наивного желания непременно соответствовать общепринятому мнению, в итоге сослужила мне неплохую службу, оказалась как бы той прививкой двоедушия и вероломства в ничтожной дозе, благодаря которой мне удалось избежать этих позорных болезней в зрелом возрасте, когда они уже практически неизлечимы. А сознание того, что известная стойкость натуры связана в моей судьбе с футболом, наполняет мое сердце ностальгической к нему нежностью.

* * *

Я еще вернусь в свой двор. Без какой бы то ни было определенной цели, даже если считать целью бескорыстное желание испытать на мгновение приступ блаженной алогической грусти. Я просто окажусь поблизости и, забыв внезапно о делах и планах, сверну ни с того ни с сего в гулкую и длинную подворотню, похожую на пушечный ствол.

Каким же невзрачным, скучным, тесным покажется мне это городское, корпусами и флигелями выгороженное пространство! Неужели это и есть заповедная страна моего детства, полная чудес, не меркнущих в моей памяти, соблазнов и тайн, до сих пор меня тревожащих, еще не познанных, не разгаданных вполне, мой пейзаж, моя деревня, моя родная природа? Каким же образом столько всего могло здесь поместиться? Куда же подевались загадочные лабиринты, заветные уголки, безграничные просторы, судьбою предназначенные для неутомимого бега, для неудержимого стремления, для полета мяча, захватывающего дух?

Тот миг, в который обращена ныне твоя жизнь, расширяется до беспредельности, но зато двор, оставшийся за твоими плечами, на глазах становится все меньше и меньше. Земля детства, не есть ли это та самая единственно и несомненно реальная шагреневая кожа, отпущенная при рождении каждому из нас? И всякая из сбывшихся, необманувшихся надежд, любое полностью удовлетворенное желание – удачная поездка, нужное знакомство, долгожданная покупка – затмевают твой внутренний взор, обращенный в ту прошлую первую твою жизнь, катастрофически сокращают ее территорию. Потому однажды она, как все ускользающее, убывающее, сходящее на нет, и станет тебе безмерно, пронзительно дорога – до глупой нежности, до озноба, до сердечной боли.

Такая, какая есть. С наглухо заколоченными теперь, давно не обитаемыми подвалами, с пустым палисадником, с одиноким тополем из худосочной, чудом выжившей веточки, поливаемой сердобольными жиличками, превратившимся в благородное и раскидистое парковое дерево, даже чужое, постороннее здесь, среди старых стен, кое-где облупившихся, кое-где подмазанных аккуратно в порядке ежегодного текущего ремонта. Такая, какая есть и какой никогда уже не будет. Как не будет больше мячей, сшитых из тряпок моей мамой, – она, как и все наши матери, долго не могла купить мне настоящего мяча, – как не прозвенит за воротами «аннушка», вытесненная на окраины, как никто и никогда не позовет тебя с улицы: «Выходи сговариваться!» То есть делиться на две команды, доверяя при этом не столько личному выбору, сколько жребию, беспристрастному решению судьбы.

Вот она нас и разделила. Развела по командам, которым никогда уже и нигде не суждено встретиться. Впрочем, тут уж мы не сговаривались.

Я по-прежнему плохо играю в футбол. Хотя если и впрямь по-прежнему, то, может быть, уже и хорошо. Время сравняло меня по классу игры с нашими героями. Ни один из них не вышел в мастера. Счастлив тот, кто вовремя догадался, что футбольное пространство не единственное место, где можно приложить свои способности, и что погоня за мячом не единственное занятие, в котором можно почерпнуть достоинство и уважение к самому себе. Кстати, эти вещи вообще мало зависят от публичности занятия и от того, сколь велика в нем доля азарта.

Мне его не хватает. Я больше не болею. Я здоров, да простится мне этот чересчур примитивный и потому редкий каламбур. Я даже не знаю, кто теперь чемпион страны и кто обладатель кубка. Кем мнят себя ныне играющие в мяч мальчики, бьющие по нему, за ним бегущие, вокруг него без устали скачущие, для меня совершенная загадка, охраняемая от разрешения завесой утомленного безразличия.

Но если откуда-нибудь из приоткрытого окна на втором или третьем этаже, до которого давно уже дотянулись ветви тополя, или, может быть, даже из-за глухой стены соседнего дома, словом, откуда-нибудь сверху, сбоку, издали хочется написать: издавна – донесется мотив футбольного марша... Прошлых игр не сыграть, восторги и огорчения старых лет робкими тенями бродят в памяти. Но душе каким-то чудом дано уловить вдруг былое свое состояние и пережить его заново со всем отчаянием единственного и неповторимого счастья.

1978 г.

НОЧЬЮ, НА ИСХОДЕ ЗИМЫ

И так мне сделалось муторно от созерцания чужого веселья, от сознания своей совершенной к нему – хоть бы одним боком – непричастности, что я, дождавшись нового музыкального взрыва, потихоньку, никем не замеченный, смылся в гардероб. Натянул пальто и со сладким чувством отверженности вышел на улицу. Было часов девять, промежуточное время, когда спектакли еще не кончились и компании не разошлись, и потому пустынная, под уклон идущая улица просматривалась из конца в конец. Утренний мороз спал, но и оттепель не наступила, в воздухе ощущалась свежесть отлетающего холода, мельчайший снег искрился в лучах фонарей. Вокруг были мои места, моя земля, моя малая родина, здесь я столько раз бродил и в пору первой любви, и в годы упоения первой серьезной дружбой, в последнее время мне всего этого не хватало, мне все казалось, что стоит только выбрать время и пошляться по своему району, как все вернется, прежнее предвкушение перемен и прежняя полнота бытия, – вот, наконец, и выпала эта минута. Каждый дом, мимо которого я проходил, был мне хорошо знаком, в каждом доме я бывал, с каждым было связано какое-нибудь воспоминание – боже мой, когда, с кем все это происходило, в чьей жизни, неужели в моей?

Я подумал о свадьбе, которую только что оставил, – без малейшего сожаления подумал и без горечи, просто невнятность собственной судьбы сделалась мне очевидной. Два, а может быть, три года назад одна милая женщина, с которой мы знакомы очень давно, но видимся крайне редко, можно сказать, вовсе не видимся, несомненно умная и тонкая женщина, к тому же мать двоих детей, спросила как-то, посмотрев на меня то ли с насмешкой, то ли с сожалением: зачем ты живешь? В ее тоне угадывалось не только превосходство, но также искреннее желание поделиться истиной.

Я смутился тогда, потом пытался прикрыться бравадой, плел нечто высокопарное и ироническое о своем так называемом предназначении на этой земле и понимал, что уличившая меня собеседница, очевидно, права. Что толку в предназначении, коли обычная жизнь не дается в руки, вывертывается и ускользает, оставляя в качестве насмешливой компенсации зрелища вроде сегодняшней свадьбы, с которой я ушел по-английски, не прощаясь. Кому легче от того, что я живу на свете, кому теплее? Тут я принялся вспоминать все свои лирические обиды и переживал их с былою остротой, удивляясь тому, что время ничуть не исцелило ран, и находя в желании их разбередить странное удовлетворение. Вот уж действительно – унижение паче гордости.

Внезапно я понял, что добрел до своего переулка. Как пес, потерявший хозяев, я пришел сюда, повинуясь инстинкту. Я жил здесь, на этом крутом московском склоне, двадцать восемь лет подряд, об его несуществующий уже булыжник я обдирал коленки, здешние дворы и закоулки были моей природой.

«Где те липы, под которыми прошло мое детство? Нет тех лип, да и не было никогда!»

Мимо обычных московских домов прошлого века, мимо бывших меблирашек, а ныне общежитий, мимо типографии, в которой теперь полиграфический техникум, мимо мещанских особнячков и безликих построек я добрался до дома три, собственное лицо которого нельзя было поставить под сомнение. Это была некогда усадьба купца первой гильдии Салтыкова, с садом, с многочисленными флигелями и невидимым с улицы задним подворьем. Самого купца, известного московского коллекционера и библиофила, убили в восемнадцатом налетчики, говорят, у букинистов весьма ценятся книги из разоренной тогда салтыковской библиотеки, в мое время дом три, заселенный с катастрофической плотностью, слыл одним из самых шумных и скандальных в нашем переулке.

Ноги сами вели меня, я вошел в ворота и вдоль палисадника направился к дальнему флигелю, где на первом этаже в квартирке, чудом выгороженной в двадцатые годы из бывших людских, проживает мой одноклассник Павлик Синицкий. Лет двадцать назад это была единственная отдельная квартира, куда я был вхож. Все мои родственники, одноклассники и дворовые друзья обитали в коммуналках, иногда небольших и вполне приличных, на две-три семьи, иногда в огромных, с бесконечными коридорами, где хоть в мяч играй да катайся на велосипеде, и гулкими уборными, куда вели двери, украшенные овальным матовым стеклом. В квартире Павлика, тесной от старомодной мебели, было так же по-старомодному уютно, отец его, спортивный тренер, в прошлом конькобежец и теннисист, играл на гитаре, мать постоянно пекла что-нибудь не по-нынешнему сложное и ароматное, а за печкой в своем уголке среди икон сидела восьмидесятилетняя бабка, ради которой я специально раздобыл православные святцы, чтобы вовремя поздравить ее с покровом или духовным днем.

Теперь все они умерли – и мать Павлика, и отец, и бабка. Теперь он сам хозяин в старом своем доме, глава семьи, отец двух девчонок – семи и трех лет.

Я постоял возле окон знакомой квартиры, они светились все тем же непоколебимым московским уютом, что и в те далекие зимы, лет пятнадцать или двадцать назад, когда мы с Павликом были неразлучны и виделись каждый день. Когда ни о своих, ни о чужих свадьбах мы и думать не думали.

Все правильно, все верно, все так и нужно. Куда же еще идти мне, одинокому пешеходу, позднему прохожему, гостю, улизнувшему со свадьбы втихаря, не солоно хлебавши – куда, как не к старому товарищу?

Я стряхнул снег с воротника и вошел в парадное. Павлик сам отворил мне дверь. Он был в старых тренировочных штанах и в тельняшке, словно бы в память о своей упущенной спортивной карьере и о службе на флоте.

– Привет, привет, а я уж на тебя всесоюзный розыск объявил. Три шестьдесят два за голову.

Это была его нетленная шутка. Прежде он давал за мою голову соответственно три двенадцать, два восемьдесят семь, а еще раньше – двадцать один двадцать, старыми.

– Здорово, шея, – улыбнулся Павлик и ради дружеской ласки прихватил меня своим излюбленным борцовским приемом. В такие мгновения мне сразу же становится очевидной тщета моей ежедневной утренней зарядки с утюгами вместо гантелей. Освободиться от этой товарищеской железной хватки невозможно. Я понял это еще в девятом классе.

– Ну-ка, ну-ка, – Павлик проницательно потянул носом, – все ясно, уже выступил. Лучшего школьного друга, конечно, не дождался.

Я принялся оправдываться, напирая особенно на свое самовольное и внезапное бегство со свадьбы.

– С чужой, надеюсь? – поинтересовался Павлик. – Со своей бы ты так просто не слинял. По опыту знаю.

– Это по какому же такому опыту? – В переднюю, улыбаясь, вышла жена Павлика, Татьяна, очень подходящая ему женщина, высокая, крепкая, румяная, как деревенская девушка. – Что-то я не припомню.

– Не припомнишь, ну и ладно, – рассудил Павлик, стягивая с меня пальто, – думают, что все про нас знают, что все им понятно. Как только заявление подал, предложил, как говорится, руку и сердце, так и привет, конец всем сложностям. Учти.

– Не слушай его, не слушай, – засмеялась Татьяна. – Ты проще будь, доверчивее, я ведь тебя знаю, ты невесть что такое ищешь, а ты на землю спустись, вокруг себя посмотри.

Вот так всегда, хоть не ходи в гости к старым знакомым. Всем и впрямь все про меня понятно и ясно, что я ищу да чего я хочу, можно подумать, что я объявлял об этом по радио. И никуда от этих дурацких расспросов и советов не денешься. Вероятно, они будут длиться еще несколько лет, до тех самых пор, пока гипотетическая моя женитьба не сделается уже темой для анекдотов и соболезнований.

– А куда ему торопиться? – как верный друг вступился за меня Павлик. – Что, на его век невест, что ли, не хватит? В крайнем случае скоро наши девки подрастут.

– Золотые слова, – обрадовался я поддержке старого товарища, – чем не жених: зрелый мужчина, около пятидесяти, не курящий, не пьющий и к тому времени, может быть, даже состоятельный. Представляешь, как это красиво, взять да и жениться на девушке, которую еще девчонкой держал на коленях.

Насколько легче рассуждать о себе самом в таком вот условно-предположительном тоне, будто о литературном персонаже.

Тут, словно почувствовав, что речь идет о них, на пороге появились обе будущие невесты. Первоклассница Дуня уже немного стеснялась меня, вероятно, в ее сознании я и впрямь обретал волнующие и таинственные мужские черты. Зато младшая, Настя, тут же принялась скакать на одной ножке, взывая пронзительно к моему вниманию:

– Дядя Морозов, посмотри, как я прыгаю!

– Ну вы, подруги, – неумолимо произнес Павлик, – это что еще за разгул? Передачи ваши закончились, усталые игрушки давно кемарят, то есть это... спят, а у вас как раз самый светский выход начался. Ну-ка на счет «три» умываться и спать! Раз, два...

Кто бы мог подумать, что Павлик, первый в школе лентяй, завсегдатай «камчатки», веселый бездельник и шалопай, в любую минуту готовый к авантюре – сорваться ли с уроков, выпить ли пива на черном ходу, подраться ли с кем в переулке просто так, ради спортивного интереса, – именно Павлик окажется таким вдохновенным отцом. О неисповедимые превратности педагогической музы! Угадав мои мысли, Павлик ухмыльнулся:

– Ты чего смотришь так, тоже мне, наблюдатель жизни. С ними же нельзя иначе. Упусти момент, они тебе по такой линии пойдут... Ты вон на Наську взгляни – три года всего, а уже готовый женский характер. И ложь, и лесть, и притворство. А то еще моду взяли – «стучать» друг на дружку, друг друга подзакладывать. С ангельским видом, из лучших побуждений. Представляешь, как это приятно! Мне, который фискалов всю жизнь давил как класс... Так что разговор у меня с этими барышнями флотский. Школа выживания.

Девчонки, уловив в отцовском тоне отступление от непреклонной суровости, стали хныкать, ластиться к Павлику, и впрямь действуя по всем законам извечной женской логики. И столько прелести было в этих капризах, столько простодушного коварства, что я неожиданно, вновь как будто бы со стороны, подумал о своей судьбе – зачем я живу, кому от этого легче и теплее?

– Ну и как молодая-то, что ж не рассказываешь? – дав волю любопытству, поинтересовалась Татьяна. – Красивая хоть?

– Красивая, – ответил я не сразу. – Ты знаешь, я, кажется, только теперь это окончательно понял.

Татьяна захохотала.

– Я ж тебе говорила... ой, не могу... сколько раз говорила! Будь проще и внимательнее гляди по сторонам.

* * *

В конце того дня в наш отдел заглянула Алена Навроцкая, как всегда элегантная.

– Сергей Александрович, можно вас на минутку? – сугубо деловым тоном спросила она.

Все наши девицы и дамы за своими кульманами понимающе переглянулись. Я помедлил немного, делая вид, что мне чрезвычайно трудно оторваться от сметы проекта, потом отложил карандаш и не спеша вышел в коридор. От Алены по обыкновению чуть-чуть, как будто бы издали, веяло горьковатыми духами, она немного волновалась, но, впрочем, вполне владела собой.

– Сергей Александрович, – она улыбнулась, – будьте любезны пожаловать на мою свадьбу. В субботу, к четырем часам. Не опаздывайте.

Вот так, Сергей Александрович! Как раз тогда впервые за все время нашего знакомства Алена показалась мне почти красивой. Я торжественно и почтительно поцеловал руку и обещал, что непременно буду,

Итак, церемония приглашения состоялась, и я вернулся в нашу комнату. Слишком быстро вернулся, к разочарованию дам, они ожидали некоего сюжета, развития событий, может быть, даже выяснения отношений. Но и том то и дело, что никаких отношений не было, была лишь видимость.

Впрочем, чего уж притворяться, основания для любопытства имелись. Алена была влюблена в меня некогда, вот ведь какая история! Почему в меня, по какому странному капризу, у нас в институте пруд пруди молодых специалистов, длинноногих и длинноволосых, причем изящно, изысканно длинноволосых, все-таки как-никак архитекторы и дизайнеры, выпускники почти художественных вузов. Для пятикурсницы, пришедшей в наш НИИ на преддипломную практику, есть выбор. Бог ее знает, в силу каких обстоятельств она остановилась на мне. Я понимаю, что юной девушке может, даже должен, наверное, однажды понравиться солидный мужчина, но ведь то-то и оно, что этой самой солидности, основательности, или зрелости, назовем ее иначе, во мне нет ни на грош. Внутренне я ощущаю себя молодым человеком, ее ровесником, пацаном, ничуть не удивлюсь, как говорит один мой приятель, если со двора крикнут:

– Выходи с мячо-о-м!

Когда она меня заприметила, ума не приложу.

Впрочем, нет, роковую роль сыграло, надо думать, открыто обсуждение проекта издательства в центре города. Алена – человек серьезный, одержимый редкими для девушки ее лет профессиональными амбициями, вполне понятно, что дискуссии она внимала с благоговением. Я же, как назло, произнес там одну из самых бессмысленных своих речей.

«В защиту Секста Росса», как выражается наш сотрудник Юлиан Григорьевич, получивший образование в классической румынской гимназии города Черновцы. На самом же деле в защиту жилого дома начала века, который в соответствии с новым проектом намеревались снести, мотивируя это решение ничтожными художественными достоинствами старого здания. «Исторической и художественной ценности не представляет» – есть такая сакраментальная формулировка. Больше всего на свете я люблю русский модерн начала века, «сецессион», «ар нуво», «либерти», но не в этом суть. Если бы речь шла о ненавистном мне послевоенном ампире, я бы все равно взъерепенился, потому что еще больше ненавижу архитекторов, которые не умеют построить, пока предварительно чего-нибудь не сломают.

– Я не понимаю, что мы строим – ансамбль в столице или центральную усадьбу целинного совхоза? Там простора действительно хватает во все стороны. А здесь, куда ни ткни, то важнейший сосуд, то артерия, то нервное окончание, на котором жизнь висит, как на волоске. Не всякий хирург возьмется.

А нам хоть бы что, мы с плеча рубим, без колебаний и сомнений. И тут «не представляет ценности», и там – что направо, что налево. Откуда только такая уверенность берется, такая легкость суждений? Можно подумать, что сами мы создаем бессмертные шедевры... Между прочим, с такой точки зрения можно вырубить на земном шаре все деревья, кроме эвкалиптов и каких-нибудь баобабов. «Не представляет» – и все! В самом деле, какая художественная ценность в ольхе или осине? Для романса и то не годятся. Только вот жизнь потом среди экзотических несомненных шедевров сделается бесчеловечной. И пресной. Как в некоторых наших квартирах...

Подумайте, до чего мы только дошли: слово, звук, сотрясение воздуха стали надежнее камня. Вот мы полагаем, мы совершенно уверены, что сносим малоценное здание. Так, ерунду, пустяк, доходный дом начала века, собственность купца такого-то или генеральши такой-то – смешно вспомнить. А ведь мы материальный мир уничтожаем! Среду существования целых поколений русских людей. Целой эпохи – блоковской незнакомки, скрябинской музыки, героинь Комиссаржевской... Представьте себе, что все это подлежит отмене только на том основании, что теперь существует новая поэзия или те «алло, мы ищем таланты!» по телевизору.

Ну и дальше в том же роде, жалкие интеллигентские слова. Однако они-то, судя по всему, и поразили Алену. Показались ей чрезвычайно смелыми, бог ее знает, поэтичными, нонконформистскими, как теперь принято говорить.

Во всяком случае, с тех пор она по делу и без дела зачастила в нашу комнату. Без дела большею частью. Приходила, садилась в единственное наше кресло, изящно и скромно умостив ноги, умопомрачительно длинные по случаю крохотной замшевой мини-юбки, и смотрела на меня круглыми удивленными глазами мультипликационного персонажа. Мужчины с сердечным стеснением отводили глаза и еще успевали при этом состроить мне восхищенную сочувственную гримасу. Женщины, по моим расчетам, должны были осуждать Алену, однако они ее морально поддерживали, намекая время от времени на мою слепоту и мнимое бессердечие. Они у нас вообще очень передовые личности, наши дамы, в вопросах моды чрезвычайные авангардистки, доверяют лишь проверенным первоисточникам, их споры о длине юбок напоминают представительную теоретическую конференцию – в их собственных туалетах ощутимы, однако, напряжение, натужность, собранная в комок воля, отчаянный вызов и ретроградам, и семейному бюджету. Алена же одевается на уровне таких «мировых» стандартов, что о зависти или соревновании даже речи быть не может. Только восхищаться можно ею, приняв ее добровольно за совершенный и недосягаемый эталон элегантности. Вот чем, я думаю, объясняется то всеобщее сочувствие, каким окружили наши женщины Аленины порывы.

А я им не доверял. То есть, разумеется, трогали они меня, и самолюбию льстили, и в груди вдруг ни с того ни с сего как-то сладко щемило, но я себя постоянно одергивал. Не давал себе воли. Я боялся и позорно трусил, откровенно говоря, уж слишком щедрым казался мне этот поворот судьбы и нелогичным. Мне, тому, кто всю жизнь пытается нащупать в ее противоречиях и скачках закономерную логическую линию. Потом случился у нас в институте какой-то местный праздник – может быть, юбилей, а может, на пенсию кого-то провожали – с дозволения начальства выпили шампанского, включили портативный магнитофон, был май, это я точно помню, теплый вечер стоял за окнами, верхнего света не зажигали, горели две-три настольные лампы, от этого в присутственной нашей комнате создалась небывало интимная атмосфера. Алена вдруг подошла ко мне с отчаянным видом и пригласила танцевать. Я обнял ее за талию целомудренно и даже снисходительно немного, а она, отважно обмирая от собственного героизма, закинула мне руки за шею, я вдыхал запах ее волос и ощущал, как часто-часто бьется ее сердце.

Я по-прежнему не торопил события, я их сознательно откладывал. Надо было уяснить, что же все-таки происходит, как все-таки я отношусь к этому юному созданию в высоких сапогах и длинном кавалерийском плаще. Ужасно не хотелось суетиться, шустрить, забегать вперед, использовать момент, когда она слаба и беззащитна. Я знаю, конечно, что девять из десяти моих друзей скажут, что все это блажь, что о слабости и говорить не приходится, что женщина, даже очень неопытная, сто раз простит любой обман, но только не отказ, который и есть слабость. Постыдная, незабываемая.

Кик бы там ни было, я получал странное удовольствие от своей неторопливой созерцательности, от сознания своей незаслуженной и полной власти. Наверное, высшее тщеславие в том и состояло, что властью этой не хотелось пользоваться. Мне просто любопытно было взглянуть, на что способна нынешняя молодежь. В возрасте Алены я на многое был способен. Господи, неужели все дело в том, что я попросту жаждал реванша за страсти своей юности, за новые бдения под забытыми ныне окнами, за письма, которые, надо думать, так никто и не прочел, за одинокие, якобы непреднамеренные прогулки без видимой цели в определенном районе города, когда случайная, минутная, абсолютно ничего не значащая встреча представляется едва ли не смыслом бытия.

Летом начались командировки – по нашим проектам строят во всех концах страны, – вот я и мотался то и Сибирь, а то в Среднюю Азию, лирические соображения не выдерживали давления производственных проблем. Я погружался в лирику, засыпая на гостиничной койке или ворочаясь без сна на верхней полке вагона, это были приятные и бессвязные ночные мысли, они могли и днем явиться ни с того ни с сего, посреди планерки или же на лесах по время разговора с прорабом; днем, однако, я научился ими управлять.

Алена же благополучно завершила практику. Юлиан Григорьевич написал ей велеречивую характеристику, отмечавшую ее природное чувство стиля, ей предстояла защита, потом последние каникулы.

В конце сентября я возвратился из Крыма, шли долгие дожди, иногда вперемежку со снегом – слишком ранним и потому обидным, деревья облетели в несколько ночей, отпуск, и без того не очень-то удавшийся, представлялся уже событием давних лет.

Как-то вечером я вышел от приятеля, он жил почти напротив театра, начинался разъезд. Запружаясь в дверях, толпа толчками выплескивалась на улицу, холодный неустанный дождь сразу же ее осаживал, охлаждал ее премьерный пыл, в промытом лакированном асфальте отражались фиолетовые буквы рекламы и мигалки отчаливающих машин. Я раскрыл зонт и остановился на краю тротуара, над широким и быстрым дождевым потоком. Светлый автомобиль «Жигули», весь в каплях дождя, дрожащих и сверкающих, проплывал мимо меня. Встречные фары высветили на мгновение салон, рядом с водителем сидела Алена, улыбающаяся, с кукольно-яркими, по моде, губами, с блестящими, как будто бы даже немного хмельными глазами. Она что-то говорила все время, забавное и веселое, вероятно, и мужчина за рулем слушал ее с выражением ласковой и усталой иронии, свойственной бывалым автомобилистам. Все эго зрелище удачного светского выезда показалось мне столь вызывающе неожиданным, столь непохожа была Алена на покорную и смущенную практикантку, что я так и застыл на месте, растерянно и нелепо. Водитель между тем решительно начал обгон, из-под шелестящих колес с силой вырвалась тугая струя воды и окатила меня с головы до ног. Холодные медленные капли стекали по моему лицу, казалось, что такого унижения, такой бессильной обиды я не переживал с самого отрочества, с тех пор, когда непомерная гордыня опережает возможности и силы.

Спустя некоторое время Алена вновь появилась в нашем институте, теперь уже как равноправный член коллектива, мы встречались на заседаниях, конференциях или просто в буфете, отношения сложились самые корректные, и от прежней отчаянной лирики не осталось и следа. Даже больше, я вскоре понял, что Алена всячески отделяет себя, нынешнюю, деловую, уверенную в себе сотрудницу, от взбалмошной и наивной практикантки прежней поры. Отделяет и просит не путать: что было, то было. Стало немного обидно, будто бы кто-то посягнул на некую мою несомненную привилегию, которой я великодушно пренебрегал, но которую привык считать своим не подлежащим пересмотру правом. Спускаясь по институтской лестнице, я живо представлял себе, что Алена ждет меня за углом, как наверняка бы ждал ее я, будь я на ее месте. Но нет, за углом торговали сигаретами и цветами, это было прелестное местечко для свиданий и ожиданий, замаскированных под случайные встречи, – Алены там не отказывалось.

И вот – извольте пожаловать на церемонию бракосочетания и все такое прочее. Мне было не то чтобы грустно, а как-то обидно, не на кого-нибудь конкретно, безлично обидно – и все; вместе с возрастом неизбежно приходит пора, когда всякая неиспользованная возможность запоздало отзывается в сердце.

До самой субботы я не был уверен, пойду ли на свадьбу. Разумеется, обещал, и нарушить обещание было бы не по-джентльменски, ну да ведь не такой уж я важный гость, чтобы мое отсутствие могло кого-либо всерьез задеть. Однако в субботу утром я положительно решил – пойду. Более всего склонила меня к этому острая необходимость вырваться из привычного круга знакомых лиц. В этом кругу в конце концов удобно и даже уютно до тоски, как в старом кресле, но круг роковым образом замкнут и не сулит никаких неожиданностей, перемен и событий. А между прочим, все встречи, о которых к моим годам в мужском сердце оседают воспоминания, похожие на счастливый давний хмель, так вот – все подобные встречи неизбежно случались в тот момент, когда круг удавалось разорвать.

Зная Алену и представив почему-то владельца «Жигулей», я сообразил, что свадьба должна быть шикарной, надел модную рубашку в синюю клетку, повязал галстук, привезенный приятелем из Варшавы, костюм был не самого последнего покроя, но вполне приличного шитья.

По дороге на рынок я думал о том, что давно ужо не ходил на свадьбы. Близкие мои друзья переженились лет десять назад, многие с того времени успели развестись и наладить другие семьи, свадьбы в этих случаях, как известно, бывают не слишком торжественные, без кукол на бампере и без лишних гостей. Откровенно говоря, я уже привык думать, что ближайшее бракосочетание, на котором мне придется гулять, состоится лет этак через семь-восемь, когда моим приятелям придет пора женить и выдавать замуж своих детей. Однако дело вот как обернулось.

Молодой грузин с японскими тяжелыми часами на волосатом запястье ловко увязал мне букет, за огромным окном рынка летел хлопьями снег, и почти невозможно было вообразить, что где-то уже наступила весна, такая же нежная и трогательная, как эти цветы. Я попросил завернуть шесть тюльпанов и четыре калы и проявил, таким образом, полное невежество по части светского «протокола».

– Нечетное число полагается, – немного укоризненно покачал головой продавец и увязал в целлофан еще один тюльпан. Я отыгрался тем, что понес букет, держа цветы головками вниз, – эту вроде бы небрежную и вместе с тем элегантную манеру я видел в каком-то фильме.

До артистического клуба я доехал на такси. Я и так не опаздывал, просто была в таком приезде особая идея. Надо знать, чем был в свое время для меня и моих приятелей этот самый старый московский клуб. Попасть сюда на елку считалось невероятной удачей, сказкой, утопией, здесь раздавали роскошные подарки, и артисты выступали совсем не те, что в агитпунктах перед выборами, а знаменитые на всю страну, мы знали их всех в лицо, как-никак мы были пацанами из центра. А уже потом, в пору юности, этот клуб был овеян для нас легендами особых закрытых просмотров, актерских капустников, маскарадов, выставок, манивших не столько картинами, сколько возможностью поспорить с благонравными посетителями тогдашних академических вернисажей. Еще работал при клубе ресторан, который мне так и не случилось посетить, о нем тоже ходила молва как о последнем заповеднике старомосковской барской кухни.

Гардеробщик с благообразным, приветливым лицом бывшего актера, оценив мой букет, доверительно сообщил:

– На свадьбу пожалуйте налево. В малый зал.

Я оглядел себя в зеркало, почудилось, что с букетом вид у меня несколько глуповатый, а вовсе не такой уж непринужденный, как я самонадеянно предполагал, только теперь я осознал вполне, что иду на Аленину свадьбу, и застеснялся, ощутил противную неуверенность и беспокойство. Свадьба обещала быть многолюдной, а я вдруг окончательно понял, что, кроме невесты, не найду здесь, очевидно, ни одного знакомого человека. К невесте же особенно не присоседишься.

В фойе уже толпился народ, большею частью солидный, хотя и нестарый еще, подтянутый, бравый, увлечении и утренним бегом, амосовской гимнастикой и всевозможными австралийскими, японскими и бог их знает какими еще диетами. Впрочем, среди стройных этих силуэтов попадалась и традиционная мешковатость бостона, торжественного и добротного, как не ведавшая диет эпоха.

Я притулился где-то с краю, пожалев впервые, что бросил курить, сигарета в таких случаях создает иллюзию дела и прибавляет уверенности.

И тут я заметил, что моложавая статная дама в вечернем платье, встречавшая гостей посреди фойе, направляется в мою сторону и мне улыбается.

– Вы Сережа? – спросила она, улыбнувшись еще сердечнее и еще обворожительнее. – Я тотчас же догадалась. Аленушка столько о вас рассказывала, что же вы стоите так скромно в углу, господи боже мой, прямо Золушка какая-то мужского рода, пойдемте, я представлю вас гостям.

И я опомниться не успел, как она уже взяла меня под руку – вот в кого у Алены такая решительность – в мамашу, да и прочие свойства, например, ее замечательное умение держаться на людях, преодолевать смущение.

Мы вошли в уютный зал с большим камином и дубовой, на взгляд, скрипучей лестницей, ведущей на хоры. С другой стороны сквозь стеклянные двери виден был соседний зал, уставленный свадебными столами. Меня подводили к разным людям, я кланялся, пожимал руки, улыбался, кажется, даже шаркал ногой совершенно уж неожиданно для самого себя, выслушивал из уст Алениной матери превосходные характеристики гостей, судя по ее проникновенному тону и выражению лица, они и впрямь были выдающимися людьми, и только по темноте своей их имен я никогда прежде не слышал. Впрочем, хозяйка была склонна к преувеличениям, она ведь и меня рекомендовала как лучшего Алениного друга, руководителя на архитектурной стезе и почти что благодетеля.

Больше всего на свете мне хотелось затеряться в толпе, я совсем было уже достиг своей цели, однако именно в этот момент прибыли молодые.

Это был как раз тот самый случай, когда данное свадебное понятие обрело совершенно конкретный смысл. Алена и ее муж выглядели в окружении гостей почти детьми. Ибо мужем оказался вовсе не тот респектабельный автомобилист, а совсем юный паренек с аккуратной гривкой пепельных волос и нежной девичьей кожей. Я представил себя на его месте, и мне сделалось грустно. Не из ревности, нет, не в том дело, что я, чего доброго, мог стоять теперь вместо него рядом с Аленой и, наверное, выглядел бы уже совсем глупо, просто вспомнил себя в его годы. Разве так давно это было, вчера, честное слово, вчера, с места мне не сойти, куда они делись, эти двенадцать лет, куда утекли? На что потрачены, неужели только на то, чтобы я стал приблизительно так же одет, как и жених. Чтобы дотянуться, так сказать, до уровня благосостояния следующего поколения.

Молодых окружили, стоять одному в стороне было неловко, и я тоже подошел с поздравлениями. Как и положено, Алена была в фате, тончайшей, эфемерной, колеблемой дыханием. Подвенечное кружевное платье, прелестное, крохотное, не доходило до ее коленей, и потому невольно вызывало мысли легкие и непочтительные, что на свадьбе, как известно, не возбраняется.

Я приложился к ее руке, пробормотал какие-то невнятные слова, а потом внезапно, для самого себя неожиданно, поцеловал Алену. Впервые и как-то не совсем скромно для поздравления – в шею. Тут, к счастью, грянул мендельсоновский марш, распахнулись стеклянные двери, крутобедрые официантки с профессиональной сноровкой кокнули на счастье хрустальный фужер и ловко усыпали паркет там, где предстояло ступить жениху и невесте, алыми и белыми гвоздиками. И они пошли, оба тоненькие, стройные, ненатурально высокие из-за своих аршинных платформ, непринужденно пошли и независимо, не смущаясь ни метрдотеля с подносом шампанского, ни сияния старинных люстр, все так и надо, так и должно быть, – за ними, слегка выдержав дистанцию, потянулись собравшиеся, получилось целое праздничное шествие, только транспарантов не хватало и знамен. Если бы я женился, то не смог бы пригласить и десятой доли гостей из числа родных и знакомых. У меня бы их просто-напросто столько не набралось.

* * *

Внимательнее гляди по сторонам. Все-таки странно оказаться вдруг в категории лиц, которым принято давать наставительные советы, ничуть не стесняясь никакими их собственными достоинствами и достижениями, поскольку имеется в виду, что в самом главном они свою жизнь позорно и очевидно прошляпили.

– Я, кажется, вообще сегодня многое понял, – сообщил я. – Наверное, по причине свадебной музыки. Страшная вещь. Называется «кровь, пот и слезы». Без преувеличений – действуют на все, как говорится, стихии организма и души.

Павлик скроил иронически-компетентную мину.

– Как же, как же... в курсе дела. У нас в конторе молодежь намостырилась культурно отдыхать. Аппаратура-то казенная, какая только хочешь, воспроизведение звука идеальное. Они свою пленку приволокут и наладят во время обеденного перерыва. Туши свет! Через минуту ощущение такое, будто тебе, простите за выражение, клизму поставили во все места. Под давлением. А у них! Блаженство на мордах, словно портвейна задвинули. Это у них называется «кайф словить».

Мы с Павликом вошли в комнату, которая сделалась вроде бы выше и просторнее с тех пор, как после смерти родителей Павлик вывез отсюда допотопный комод из мореного дуба, источенного жучком, и высокую кровать с никелированными шарами. И все же, несмотря на стеллаж и огромный телевизор, здесь витал дух вовсе не теперешнего, не нашего века жилья – может быть, монастырской кельи.

– Ты прав, – согласился я, – насчет портвейна. Сначала просто обалдение, отключка, затмение. Зато потом – ого-го! Реакция обостряется, и многое становится очевидным. Из того, чего раньше не замечал. Например, что молодость прошла.

– Да брось ты, тоже мне подвел итоги, – замахала руками Татьяна, – стоило на свадьбу ходить! Да ты просто от жизни отстал – и все! Уж от тебя этого не ожидала. А мир, между прочим, молодеет...

– Да. Знаю я это, слышал. – Меня вдруг прорвало после целого вечера учтивой сдержанности, вежливых улыбок, идейных тостов и хороших манер. – Мир молодеет! Спасибо за информацию. В моде юность и красота. Спешите видеть! Кудри до плеч, кружева, музыка, от которой можно лопнуть, будто ты не человек, а воздушный шар – гривенник штука! А вы не замечали, что мир не только молодеет, но и стареет, как никогда, быстро. Знаете, как в современном спорте – в двадцать три года уже все в прошлом, привет родителям, хоть мемуары пиши, ветеран. Песенка мне еще надоесть не успела, еще на слуху у меня журчит, а она уже вышла из моды. Галстук все еще меня радует, а уже старомоден. Я сам еще полноты жизни вкусить не сподобился, еще взрослым человеком ни разу себя не ощутил, и нате вам – я уже сошел с круга, я уже вчерашнее, бывшее поколение, меня уже съесть пора за ненадобностью, как в каменном веке.

– Успокойся, – подмигнул мне Павлик, – припасов еще хватает. Нервы сдают, дед, нельзя тебе молодежную музыку слушать. Ты помнишь, лет пятнадцать назад, когда мы пацанами были, юность считалась... ну вроде бы преддверием жизни. Как бы подготовительной стадией – все еще впереди, настоящая жизнь, взрослые дела, свершения, удовольствия, пока лишь пробная стадия, период предпусковых испытаний, как бы сказать. А теперь сразу – пуск! В четырнадцать лет уже не готовятся к жизни, а живут на полную катушку – своя мода, музыка своя, свой мир. Нормальный ход! Знамение времени, пусть неудачник плачет. Помнишь, меня со школьного вечера за американскую пластинку вытурили? «Египтинелла» – буги-вуги. И еще карикатуру похабную в стенгазете намалевали – любитель музыки толстых. А теперь... прошвырнись днем по нашему переулку, от японских машин не протолкнешься. А на том самом месте, где стилягам брюки резали, знак особый висит, обратил внимание: «Стоянка автомобилей фирмы «Чори». Фирмы! И никаких тебе карикатур. Чему же удивляться? Тому, что любителей подшустрить смолоду, вперед забежать развелось, так что же, их раньше не хватало, что ли?

– Хватало, Паша, хватало. Сколько хочешь... Только те, как бы тебе сказать, наивнее, что ли, были, простодушнее, в ресторанах тостов за мир не произносили. А уж если и произносили, то не ждали от этого себе немедленной пользы.

– Ну и дай им бог. – Павлик поднялся и выключил телевизор, который все это время старательно вещал и показывал нечто свое, то ли юмористическое, то ли, напротив, исполненное драматизма. – О чем мы говорим, Сережа? Месяцев пять не виделись, с самого лета, считай, и обсуждаем общественные нравы. Хреновина какая-то. Пойдем на кухню, отдыхать пора, Татьяна уж, наверное, организовала нам бомонд.

Я понял, что Павлик имеет в виду а-ля фуршет. Иностранные термины, особенно французские, его иногда подводят. Так, например, знаменитый ликер «шартрез» он долго именовал «шартрестом».

Кухня в этой квартире была не совсем обычная – крохотный закуток без окон и дверей, – но очень уютная. На дощатом столе оригинальной экономной конструкции – Павлик сам его вычертил, сколотил и отлакировал – стоял уже пузатый графин с желтеющими в прозрачной влаге лимонными корками, и граненые трактирные рюмки теснились тут же, и нехитрая домашняя закуска, о которой вспоминаешь чаще, чем о любых ресторанных разносолах, – квашеная капуста, грибки, сливы, маринованные на дому.

Вот он, неизменный уют товарищества, последнее прибежище смятенной души, островок надежности в неустанно меняющемся мире.

– Как наш банкет на три персоны? – потирая руки, спросил Павлик.

– Минуту подождать можете, сейчас картошка сварится? – не отрываясь от плиты, ответила Татьяна.

Но Павлик был не в настроении ждать.

– Мы пока со свиданьицем в виде аперитива, – решил он, разливая водку по рюмкам. – Между прочим, стопари эти, слышал, как раньше назывались? Рублевые. Знаешь, почему? Мне бабка рассказывала. Их в старое время в станционных буфетах к приходу поезда специально выставляли. Штук по сто на подносе, а рядом, как положено, закуска – лососина там, семга, сардина какая-нибудь. Честь по чести. Пусть даже скорый две минуты стоит, пассажир выскочил на перрон, махнул рюмку, закусил, чем бог послал, все удовольствие ровно рубль. И привет, следуй дальше к месту своего назначения. – Под этот экскурс в историю отечественных железных дорог мы выпили вкусной, на разных специях настоянной водки, закусили грибами, хрустнувшими на зубах, и ощутили на мгновение в груди ту блаженную теплоту, которая сама по себе кажется преддверием, предзнаменованием счастья и полного душевного комфорта.

– Слушай! – с необычайным подъемом вспомнил Павлик. – Ты представляешь, кто ко мне забегал? Перуанец. Куда что девалось? Будка – во, плешь, фиксы вставил. Два раза, говорит, расходился, а теперь нашел гражданку старше себя лет на пятнадцать. Представляешь, отдуплился?

И на мгновение опешил, какой такой перуанец, что за бред, потом не выдержал и рассмеялся.

Павлик все-таки поразительный человек. Он пять лет служил на флоте, ходил на подлодке в полугодовое автономное плаванье, в своем «ящике» он уже десять лет старший механик группы, незаменимый специалист, его посылают налаживать оборудование в разные города Союза, он отец семейства, наконец, и при этом помнит все школьные прозвища, и произносит их с интонацией былой однозначности, и все наши мальчишеские приключения переживает с таким счастливым энтузиазмом, будто случились они вчера вечером. С тех пор как мы вышли из школы, пронеслась, в сущности, половина прожитой нами жизни, собравшись, мы никак не можем о школе наговориться, словно бы дурацкие и вдохновенные те проказы – стрельба на перемене из духового ружья или котенок, засунутый в портфель практикантке-англичанке, – важнее нынешних забот и отраднее успехов.

Татьяна в такие моменты со спокойным сердцем оставляет нас одних, посмеиваясь над нами с высот своей женской трезвости, – женщины, особенно довольные судьбой, редко склонны к ностальгическим воспоминаниям – и удовлетворенная одновременно тем, что разговор наш, по всей видимости, не коснется сюжетов рискованных, таящих хотя бы тень опасности для устоявшегося семейного благополучия.

– Что поделаешь, Паша, – вздохнул я несколько лицемерно о судьбе незадачливого нашего приятеля, к которому, по соображениям ныне уже совершенно туманным, прилепилась некогда кличка Перуанец. То ли уничижительная, то ли лестная, поди теперь разбери. – Время, Паша, проходит. Скоро только и останется, что вдов подбирать.

– Все понял, – завелся вдруг Павлик, уже блестя немного глазами. – Надо заглушить в тебе эту кровавую и потную музыку. Ты посмотри сейчас, что я у себя в подвале раскопал.

Он смотался мгновенно в комнату и приволок не слишком громоздкий, почти новый ящик вполне изысканной формы, обтянутый дорогой синей кожей, – патефон, чудо довоенной техники, мечту пижонов, символ комфорта и передовой европейской культуры.

– Отец еще в тридцать третьем не то премирован был, не то в Торгсине купил, – удивлялся Павлик, раскрывая ящик. Открылся малиновый, как срез арбуза, круг, незамутненным зеркальным блеском отсвечивала массивная мембрана, на внутренней стороне крышки в золотом треугольнике красовалась белая собака, кажется фокстерьер, вытянувшая умную морду к раструбу фонографа.

– Мировая фирма, – Павлик щелкнул знаменитого пса крепким ногтем, – отделения во всех столицах Европы и Америки. Потерпи минуту, ты у меня сейчас забудешь про все свои разочарования. Расслабься. Я такую пластинку поставлю, старик! Душа отойдет. Лучшие годы нашей жизни.

Давно забытым, обрядовым, почти патриархальным ныне жестом принялся он накручивать ручку патефона, вызывая у меня этим энергичным вращением видения прошлой жизни, бедных наших пиров, дворовых танцев под сенью старых городских деревьев, беглых поцелуев и сладостных прикосновений в подъезде, подготовленных отчаянием и отвагой. Я даже собрался высказаться по этому отрадному поводу, сердце мое сентиментально сжалось в предчувствии трагического всхлипа саксофонов и скрипок, и ухо уже различило характерное шипящее шуршание, непременно предшествовавшее в те годы удовольствию, и надо же было, чтобы именно в этот ностальгический момент кто-то тревожно и пронзительно позвонил в дверь.

* * *

На пороге стоял Лёсик. Выражаясь точнее, Леонид Борисович Поляков, сосед Павлика по дому, человек в нашем переулке чрезвычайно популярный, можно даже сказать, знаменитый – билльярдист, игрок, бретер, широкая натура, король московского ипподрома, свой человек в комиссионных магазинах и в кафе «Националь», скандалист, мот, но, в сущности, добрый малый. Знаменитый джазовый ударник, Лёсик был кумиром нашей скудной музыкальными впечатлениями юности, в ресторан «Аврора» на Петровские линии слушать его съезжались на «Победах» и БМВ московские, так сказать, плейбои того времени, нам же оставалось лишь взирать на него с восхищением сквозь огромное зеркальное стекло дорогого ресторана. Даже изнемогая в стихии своих безумных «бреков», извлекая из тарелок, барабанов и барабанчиков разнообразнейший, изнуряющий праздничный грохот, Лёсик сохранял невозмутимое, вполне светское выражение пресыщенности жизнью. Впрочем, в концертном своем смокинге с блестящими шелковыми лацканами Лёсик способен был ни с того ни с сего появиться среди бела дня во дворе, мог с неистовым упоением гонять голубей, заливисто свистя и карабкаясь в лакированных штиблетах вслед за пацанами на крышу по дрожащей ржавой пожарной лестнице.

В последнее время Павлик стал называть Лёсика «Казанова сорок девять», намекая таким образом на то обстоятельство, что пик поляковских сердечных побед приходится на послевоенные годы. Хотя, откровенно говоря, отблеск этих славных любовных битв и поныне падает на его совершенно безволосое чело.

Сейчас, однако, вид у Леонида Борисовича был вовсе не торжествующий. Барская старомодная шуба на бобрах, крытых потертым сукном, висела на его опущенных безвольных плечах, самолюбиво-чувственные губы были горестно сжаты, неожиданно маленький облезлый череп Лёсика напоминал голову грифа, печально и брезгливо взирающего на посетителей зоопарка из-за решетки.

– Всё, – произнес Лёсик громким трагическим шепотом, – хана! Нет больше Леонида Полякова. Леонид Поляков потерян, опозорен, разорен, выжат, как лимон. Приятного аппетита, дорогие мои, – опытный, нагловато грустный глаз Лёсика на мгновение вспыхнул при виде графина и закуски, – я не ожидал такой старости, Паша. Не думал, что буду мандражировать ночами, как последний фраер, вместо того чтобы принять на ночь свою рюмку коньяку, вздеть на нос очки и почитать на сон грядущий что-нибудь из французской жизни. У тебя, Паша, был счастливый отец, царствие ему небесное. Я хотел бы оказаться на его месте.

– Ну, ну, – запротестовал Павлик, – что это еще за пессимистические варианты?

– Нет, Паша, – голос Лёсика обрел благородную, мужественную скорбь, – разочарованным отцом быть больнее, чем обманутым мужем. Можешь мне поверить.

Стало очевидным, что причина Лёсиковых страданий заключена в драматизме его поздних родительских чувств. Лесин решился смирить свою кавалерскую гордыню лишь в пятьдесят лет от роду, сам трунил постоянно над своею столь неожиданной и непривычной супружеской ролью, однако отцом оказался сентиментальным и нежным. И вот теперь, на закате жизни, четырнадцатилетний сын, восьмиклассник, не только не служил Лёсику опорой и утешением в жизненной борьбе, но просто-напросто разбивал ему многоопытное его сердце.

– Борька, что, – спросил Павлик, уже догадываясь, в чем дело, – опять соскочил?

– Опять, – сокрушенно вздохнул Лёсик, однако смирение мало шло к его натуре, уязвленное отцовство требовало бурного излияния чувств, а потому в голосе его зазвенела раскатистость ресторанного скандалиста. – Вторую ночь, гаденыш, дома не ночует. Как ушел в пятницу утром, так, не заходя в школу, и слинял.

– Может, он у кого-нибудь из приятелей? – попытался я внести в разговор ноту умиротворяющего благоразумия. – Или у родственников?

– Какие родственники? – взвился Лёсик. – Они все у меня на проводе, чуть что – мгновенный сигнал тревоги. Как в Белом доме. А насчет приятелей ты прав, только у них ноги пообрывать надо, у товарищей этих позорных.

– Борька с хиппами связался, – пояснил Павлик, – видал, наверное, возле «ямы» ошиваются.

Разумеется, я видел. «Ямой» в нашем переулке назывался пивной бар, открытый на соседней улице лет десять назад, в момент некоторого оживления в сфере общественного питания. Мы с Павликом вначале радовались уюту этой пивной, деревянным столам и каменным сводам, мы даже неосознанно надеялись сделаться ее завсегдатаями, превратить ее в свой клуб, в свою, так сказать, «Ротонду», реализовать затаенную мечту о постоянном пристанище друзей – прекрасным мечтам не дано осуществляться. Уже через две недели пивная утратила всякую связь с новыми веяниями в московском общепите, она превратилась в заурядное злачное место, грязное и вонючее, с постоянным предчувствием скандала и мордобоя, повисшим в воздухе среди кругов табачного смрада. С некоторых пор на железных прутьях, огораживающих спуск в «яму», стала собираться молодежь – лохматые ребята с грязновато-серыми лицами, одетые в джинсы, заношенные до небывалой дерюжной сизости, залатанные на заду и коленях с нарочитой наглостью, а с ними «метелки», совсем юные девушки, растрепанные, щеголеватые и неопрятные одновременно, порочные круги темнели под их разрисованными наивными глазами, в пухлых детских ртах торчали сигареты. Курили девушки, словно невесть какое серьезное дело делали, с поразительно сосредоточенным, почти одержимым видом, с каким, вероятно, совсем недавно решали на контрольных задачки.

– Ты думаешь, они просто так пасутся? – продолжал Павлик, как и прежде, просвещая меня по части поветрий и метаморфоз переулочной жизни. – У них там целый клан, организация почище профсоюзной. Пацан вроде Борьки прибьется, его подберут, возьмут ночевать, клифт ему достанут вместо школьного обмундирования – у них чем рваней, тем фирменнее. А там, смотришь, к делу приспособят. Жвачку у иностранцев клянчить или «бомбить», ну то есть милостыню сшибать у прохожих, – компетентно пояснил он, – не как раньше по вагонам ходили, без нытья, без легенд о наводнении, представь себе, с улыбкой – поделитесь, граждане, с юным поколением, нечего над сберкнижками трястись. У них и лидеры свои есть, а как же, честь по чести. Самый главный, патлатый такой, хромой, на палочку опирается, как это – Чайлд Гарольд. Пальто до пят, глаза мерцают, под балдой всю дорогу. С бакланьем малолетним даже не разговаривает, тростью своей тычет: один – туда, другой – сюда. Что ты, играющий тренер! Я особенно на девок ихних смотреть не могу. – Павлик вздохнул. – Потому что про своих собственных думаю.

Я вновь попытался воззвать к благоразумию, теоретизировал о том, что хиппи в условиях нашей действительности – миф, химера, заурядное подражание, они не могут иметь под собою реальной почвы, поскольку их движение являет собою протест против чрезмерной сытости потребительского общества, а заодно и против материального изобилия, напрочь лишенного духовной основы, нам же, как известно, еще только предстоит преодолеть засилье дефицита, то есть нехватки. Что же касается духовности, то ее в нашем обществе, слава богу, пока хватает.

– Так что не понимаю, откуда они у нас берутся, – заключил я несколько туманно свое безупречное логическое построение.

– Из Голландии приезжают, – разозлился Павлик. – Из Амстердама прямо в наш переулок. Как ты раньше не замечал?

Между тем я был искренен, ничуть не кокетничал неосведомленностью, будто признаком каких-либо высших, неземных интересов моей души. Не строил из себя классную даму, удивленную неизящными манерами ломовых извозчиков. Моя причастность к настроениям и вкусам юношества и вправду ограничивалась мимолетными уличными впечатлениями. Практически я не имел о них точного представления. Они лишь долетали до меня изредка и будто бы издалека как отголоски парижской моды в былое время. Отчасти потому так получилось, что я сам еще не привык к мысли, что принадлежу к поколению, чья молодость, как ни посмотри, сделалась уже предметом воспоминаний. Я только теперь это постепенно осознаю, и то по боковым, случайным приметам. Узнавая внезапно в плечистом парне, едва ли не упирающемся затылком в потолок лифта, замурзанного соседского пацана, который вчера еще хныкал и дрался на лестнице с девчонками. В том-то и штука, что со времени этого «вчера» прошло уже шесть лет, целая жизнь – по масштабам мальчика, ставшего юношей, а со мною ничего не произошло. Я, как и раньше, езжу на работу на метро с двумя пересадками, сижу в той же самой комнате, на том же самом стуле и по-прежнему живу надеждой на счастливый случай, на мгновенную, ошеломляющую перемену судьбы. И в этом смысле, очевидно, сознаю себя личностью менее зрелой, чем многие молодые люди, окружающие меня на работе.

Они никогда не вызывали во мне настороженного чувства. Скорее они мне нравились. Они были мне симпатичны, хотя и не той симпатией, какую испытываешь к своим ровесникам и которая проистекает от совершенного знания всех обстоятельств их биографии. Нет, эти ребята располагали к себе, словно улицы незнакомого города, – его, наверное, никогда не полюбишь, как свой собственный, но зато всякий раз думаешь о нем с ощущением чистоты и доброты. А иногда и с уколами ревности, впрочем, тоже светлой и независтливой. Их поведение, приметы внешности, то впечатление, какое они, нимало о нем не заботясь, создавали, были отмечены для меня уверенностью и свободой. Может быть, как раз от того, что самому мне всегда их мучительно недоставало. И многим моим сверстникам тоже. До сих пор я не в силах забыть тот изнуряющий страх, который был неразлучен со мною в первые годы моей профессиональной карьеры, – боже, как я трепетал от того, что меня допустили в святая святых, в наш институт, как боялся, что не выдержу, не оправдаю возложенных на меня надежд – так ли уж грандиозны они были, окажусь не на уровне поставленных перед коллективом задач. Эти бесконечные сомнения в своем призвании, эта боязнь, оправданная по-своему ничтожеством моей прежней жизни, объяснимая тем благоговением, какое охватывало меня непременно в стенах пашей мастерской, среди кульманов, выставочных проектов и профессиональных разговоров, истощала мои душевные силы. Оборачивалась то позорной зависимостью от чужого мнения, то оскорбительной для окружающих заносчивостью.

В молодых моих коллегах я не замечал ничего похожего. Они были неизменно ровны, весело деловиты и чуть снисходительно доброжелательны. Ничей авторитет не обескураживал их, не бросал своим присутствием в жар и в пот. Подозреваю, что это очевидный признак душевной зрелости. Той истинной внутренней силы, которой не требуется самоутверждаться поминутно за чужой счет, доказывать назойливо свое право на уважение. Она естественна, органична и потому рождает не ослепительную мгновенную вспышку, в которой всегда есть нечто от взвинченности и истерики, а надежное, неиссякаемое горение. Что из того, что мне лично, в силу свойств характера, эта самая нервность, воодушевление, перемежаемое предчувствием катастрофы, ближе и роднее, я ведь совершенно искренне сознаю преимущества трезвой творческой воли, не подверженной колебаниям и упадку. Не ведающей потаенного и стыдливого рабства, то затухающего, то вновь напоминающего о себе, словно неотвязная хроническая болезнь.

Мне бывало хорошо среди наших ребят. Не то чтобы я искал их дружбы и общества или отдыхал душою, созерцая игру молодой жизни, не так уж велика разница в наших летах для таких умиротворенных наблюдений, просто некоторые преимущества возраста и жизненного опыта давали мне повод для скромного, простительного тщеславия. Как-никак, я уже прошел тот путь, на который они только что ступили. Хотя, судя по всему, их движение будет не в пример более решительным и целеустремленным. Не говоря уж о его плодотворности.

Вот на какие мысли навел меня рассказ безутешного отца, прокомментированный другом моего детства. Однако вместо того, чтобы изложить их в убедительной последовательности, я неожиданно поддался инерции самого что ни на есть расхожего в таком положении поведения.

– А милиция? – пролепетал я панически и бессильно, почти по-пенсионерски. – Куда же милиция смотрит?

– Куда надо, – в сердцах ответил Лёсик, окончательно удрученный этой хрестоматийной прискорбной историей из жизни распавшейся семьи, – я был у Плетнева из «четвертака» («четвертаком» в нашей округе называют двадцать пятое отделение милиции), мы с ним приятели. Он ко мне нет-нет да и забежит – потрепаться, по рюмке пропустить. Ну что, сочувствую, говорит, дам указание обращать усиленное внимание, а официальный розыск имею право объявить только через неделю. А с Борькой за неделю, знаешь, что сотворить могут? Ему ведь даром что четырнадцать лет, а по виду все восемнадцать. Усищи растут – акселерат хренов! Интересы-то еще самые детские, к нему девки пристают, целоваться лезут, а он не понимает, какого им, как говорится, надо. Так мне сам и признался, чего, говорит, им, папа, надо, в толк не возьму.

– Ничего, еще пару раз пристанут, и возьмет, – пообещал Павлик, – дурацкое дело нехитрое.

– То-то и оно, – лицо Лесина вновь сделалось горьким, несчастным и почти мудрым, – кто знает, может, в этот самый момент все и происходит. Ох, юноши, вот так и расплачиваешься за старые грехи...

Как-то отстраненно я подумал о том, что грехов в жизни Лёсика и впрямь наверняка хватало, жил он широко во всякое время, не стесняясь общественного пафоса, в любой исторической ситуации находя возможности для нормального, в своем понимании, существования, именно находя, вернее, отыскивая, а не то чтобы приноравливаясь к требованиям эпохи; такого первородного греха, надо отдать Лёсику должное, он не знал, вперед прогресса не забегал, во всяком случае, нынешние нравственные терзания стареющего грешника не вызывали сомнений и почему-то особенно трогали. Не только меня, но и Павлика, очевидно, потому что тот решительно встал из-за стола, заполнив своею мощью все кухонное пространство, и произнес совершенно спокойно и буднично те самые единственные слова, которые могли вселить в удрученного отца хоть какую-нибудь надежду:

– Ну что ж, придется опять самим искать. Силами собственной опергруппы. – И пошел одеваться.

Из детской комнаты появилась Татьяна. Она сразу же поняла, в чем дело, и взволновалась больше всех, несомненно, вообразив себе на мгновение с жуткой конкретностью, что одна из ее дочерей взяла да и не пришла домой ночевать.

– Погоди переживать, то ли еще будет, – искушая судьбу, обнадежил ее Павлик, уже снарядившийся для ночного похода. На нем был короткий овчинный тулупчик, из тех, что еще недавно почитались сторожевыми и шоферскими, продавались в деревенских сельпо в качестве прозодежды рублей по пятьдесят за штуку, а теперь сделались предметом русофильской моды и одновременно особого западнического щегольства. Павлик вероятнее всего приобрел эту пещь в достославные наивные времена, проявив дальновидную хозяйскую практичность.

– Так, так, – приговаривал он собираясь, – удостоверение дружинника тут, пригодилось все-таки, скажи на милость, деньги, фонарь – о! – чуть самое главное не забыл, – он достал с полки нечто вроде портативного прожектора, круглый массивный прибор, вызывающий в воображении сцены из заграничных фильмов, какие-то ночные погони, перестрелки, длинные автомобили, трупы на мокром шоссе.

– Ну ты, комиссар Мегрэ, вернуться-то когда рассчитываешь? – В голосе Татьяны по-прежнему ощущалось беспокойство, хотя, привыкшая к мужской жизни Павлика – к охоте, походам в баню, к внезапным, как стихийное бедствие, холостым пирушкам, – она никак не могла удержаться от насмешки.

– Там видно будет, – в тон ей ответил Павлик, как сложатся обстоятельства, – он нарочно подмигнул мне залихватски, желая поддразнить жену, будто отправлялись мы не на розыски пропавшего подростка, а ради молодецких гусарских приключений.

Уже на пороге мы обернулись, не сговариваясь, бросили прощальный взгляд на несостоявшуюся нашу трапезу, на классический этот московский натюрморт, уходящий уже в прошлое и потому тем более достойный вдохновенной кисти живописца, – лимонные корки, дробящиеся в гранях графина, дымящаяся разварная картошка, квашеная капуста с морозными редкими искрами.

* * *

Снег окружил нас в одно мгновение, мягкий, неслышный, обильный снег зимы, предчувствующей свой конец и потому как-то особо прощально красивой, – в последние годы я с грустью ловлю не только исчезновение лета, но и уход зимы. Странно, никогда не был я лыжником, не ездил на модные горные курорты ни в Терскол, ни в Бакуриани, чего там, забыл, когда на коньки-то становился в последний раз, и все же поздние щедрые снегопады оставляют в душе ощущение несбывшихся надежд и неиспользованных возможностей.

Мы поднимались вверх по переулку мимо домов, знакомых мне, как может быть знакомо собственное тело, и опять-таки странное дело: я впервые глядел на них глазами архитектора, отмечая с удивлением, что не так уж они безыскусны в первоначальной своей идее, что явственны в их нынешнем облике приметы русского стильного модерна, московского «либерти» и «сецессиона», а иной раз даже и российского «викторианства». Оказывается, стоит лишь выйти за пределы точно очерченной сферы жизни и взглянуть на нее со стороны, как на сразу же обретает законченные черты внешнего конкретного облика, ранее изнутри незаметного. Мой мир казался довольно-таки жалок, если уж смотреть правде в глаза, хотя и в нем попадались знаки былого процветания и даже канувшей изысканности, впрочем, скудные знаки, что уж говорить, но это был мой мир, и от него не пристало отступаться. Даже если уедешь невесть куда, за тридевять земель, даже если однажды от этих домов не останется и следа – от всей этой лепнины, овальных окон, рустовки под дикий северный камень, если однажды этот квартал, как и многие другие, сроют с лица земли, разнесут к чертям собачьим, из высших, разумеется, архитектурно-планировочных соображений, все равно он будет жить во мне со всеми своими флигелями, с бывшими каретными сараями во дворах, с истертыми ступенями своих подъездов.

Сколько страниц написано о золотом детстве, проведенном в зарослях запущенного сада или дедовского столетнего парка, под сводами отчего дома, где каждая комната полна особого значения и своей неповторимой атмосферы: гостиная, диванная, кабинет, бог мой, девичья – не пора ли воспеть детство в парадном? О, это тоже целая вселенная, универсум, достойный скрупулезного изучения и описания! Вот двери, утратившие под многолетними слоями дешевой жэковской краски благородную дубовую фактуру, но сохранившие под ветрами всех эпох старомодную основательность и медлительную тяжесть; вот ступени, истоптанные тысячами ног, исхоженные в течение десятилетий и штиблетами, и смазными сапогами, и галошами, и туфельками на шпильках, и ботинками на платформе, и просто босыми ступнями, – о какая пленительная дрожь пронизывает твое существо, когда в час оглушающего летнего ливня ступни касаются стылого камня; а перила, оседлав которые, так упоительно страшно скользить вниз? А звонки – разноцветные кнопки, пупочки, которые полагается изо всех сил оттягивать, скрежещущее механическое устройство «Прошу повернуть!», наконец, просто два оборванных проводка, которые надлежит сцепить друг с другом? А лифты с автографами отчаяния, безобразия и безответственной клеветы? А конурки кепочников под лестницами? А запахи – от омерзительно-тошнотворных до странных, чудесных, невесть откуда взявшихся, мимолетных, тревожных, заставляющих вдруг замереть на бегу и зажмуриться... Кто знает, быть может, не так уж мы были бедны, если закоулки нашего детства до сих пор интригуют и волнуют воображение.

План Павлика был прост: мы обходили по очереди все те парадные и черные ходы, где, по его предположениям, могли найти себе приют юные романтики, которым не светили огни молодежных кафе и районных библиотек.

– Важно одного из них прихватить, – рассуждал Павлик, – тогда ниточка потянется, гадом мне быть, – он усмехнулся тому, что незаметно перешел на язык предполагаемого противника.

– Ты думаешь? – неуверенно спросил Лёсик.

– Вопрос! Уверен! Что же я, самого себя в их возрасте не помню? Все знал – все ходы и выходы. И как видите, уважаемый Леонид Борисович, в колонии не сижу и на высылку как тунеядец не отправлен. Так что паниковать раньше времени нет смысла.

– Из-за тебя бы я и не отчаивался, – Лёсик ухмыльнулся ходу своих мыслей с выражением желчной, сухой иронии, – у тебя, Паша, на плечах как-никак голова. И если в юности ты, как бы это выразиться, не только ей одной доверял, так это были издержки возраста – я так твоему отцу всегда и говорил. А вот кто мне скажет, что у моего Борьки на плечах?

Я невольно вспомнил сегодняшних свадебных родителей и подумал, что даже у них, таких процветающих и благополучных на вид, наверняка не так уж благостно на сердце в этот вечер. Что из того, что им нет нужды рыскать, подобно Лёсику, по ночному городу в поисках блудных детей, кто знает, с какими мыслями проснутся они завтра утром – о размене ли квартиры, о разделе дачи, о мобилизации ли всех средств для покупки кооператива? Хотя, может, тут-то и скрыт истинный смысл неведомой мне любви – в этом вечном беспокойстве о ком-то, в навязчивых мыслях о ком-либо, от которых никак не отделаться, в боязни потерять из виду, утратить, упустить.

Что-то слишком спокойным стал я в последнее время, совсем ничего не боюсь...

Мы пересекли пустынную улицу и вошли во двор рядом с молочной. Двор был застроен основательными корпусами начала века. Только тут я понял, что никогда в жизни не углублялся в это соседнее с нами пространство. Вероятно, мы враждовали со здешними ребятами, а если не враждовали, то поддерживали в отношениях с ними холодный нейтралитет, во всяком случае, появляться тут без особого дела не имело смысла. Павлик, тем не менее, знал этот огромный запутанный двор, вернее, даже сеть дворов, соединенных меж собою то аркой, то узким проходом, как свои пять пальцев. Он вел нас уверенно и целенаправленно. И подвел к парадному, в котором и поныне сквозил дух избранной, размеренной жизни.

– Рекомендую, – объявил Павлик, – корпус четыре, строение «б», подъезд одиннадцатый, на языке его завсегдатаев так называемый «приличный». Именуется так, надо понимать, за удаленность от городского шума, а также от постоянных маршрутов милиции и общественности. А также, очевидно, за тихий нрав местных жителей. Которые не мешают, как говорится, клубной работе.

– А работа активная? – с тоскою спросил Лёсик.

– Так себе. В основном по линии выпивки – «Солнцедар», портвейн, зубной эликсир и прочая «бормотуха». Ну, может, подфарцовывают слегка. Во всяком случае, главный сходняк не тут.

– Главный что? – опять не разобрался я.

– Сходняк, ну как понятней выразиться? Малина, что ли, одним словом, база. – Павлик улыбнулся. – Место, где переночевать можно, доспехи свои затырить – клифты, портки с бахромой...

– Вот, вот, – Лёсик расстроился, – что им надо, Паша, скажи, что им надо? Магнитофонов, транзисторов, черта в ступе? Я Борьке говорю, в мое время такой техники, как у тебя, в Совнаркоме не было. Ты думаешь, он чувствует? У меня дружок есть в Госконцерте, вот такой концертмейстер, между прочим, ездит много, Гамбия-швамбия, я знаю, я Борьку спрашиваю, хочешь, джинсы достану фирменные – «Ли», «Леви», «Вранглер», а он? Из школы смотается, напялит на чердаке какую-то рванину, волосы шнурком от ботинок перетянет и счастлив! Хитрованец чистой воды, босяк, люмпен!

Я стал вспоминать, как мы были одеты. Ужасно! В нечто совершенно не по размеру – то слишком большое, то слишком тесное, режущее под мышками и в шагу, переделанное, перешитое, перелицованное, перекроенное, горевшее на нас огнем по причине деятельной и яростной нашей жизни, во что-то полученное по ордеру, выгаданное, выменянное, купленное по случаю, отказанное либо за ненадобностью, либо по широте душевной каким-нибудь родственником. Честно говоря, мы ничуть не стеснялись своих нарядов, поскольку даже не отдавали себе отчета в том, что они жалкие. Мне, например, впервые раскрыла на это глаза мать одного нашего одноклассника, Валерика Климова. Это был противный малый, пижон, задира, хвастун и мелкий шкодник. Мать его, неработающая дама, вечно околачивалась в школе, поскольку считала, что к сыну все абсолютно несправедливы – и учителя, и товарищи, то есть мы. Учителей она то запугивала своими связями, то этими же связями обольщала, нас же, всех без исключения, обвиняла в том, что мы дурно влияем на ее Валерика. Теперь я понимаю, это наша убогость казалась ей проявлением порочности, выглядела в ее глазах подтверждением извечной плебейской греховности, не требующей подтверждений фактами дворовости, уличности, обреченной на прозябание в детприемниках и колониях. Главная нелепость заключалась в том, что эта дама своим присутствием и постоянным вмешательством в мальчишеские дела только ожесточала наш конфликт со своим сыном. К одной неприязни прибавлялась другая, уже мстительная, вдохновленная вполне реальными обидами, ищущая повода излиться. Так вот, однажды в школьном дворе разгорелся очередной скандал, кажется, особенно глупый и беспочвенный в сущности, я имел неосторожность вякнуть что-то в пользу нашей товарищеской солидарности, после чего мадам Климова посмотрела на меня внимательно и брезгливо, будто впервые в жизни обнаружив мое на свете присутствие, и произнесла с досадой:

– Ты бы уж помолчал, оборванец!

Я опешил. Слова комом застряли у меня в горле. Я беспомощно огляделся по сторонам. До сих пор я полагал, что это в книжках, замечательных книжках про парую жизнь, про сирот, про серебряные коньки, про нищенские скитания, про неимущую гордость бедность могла оказаться пороком, предлогом для унижений и обид, и то лишь в глазах прирожденных злодеев, каких в жизни я никогда не видел. По-прежнему с перехваченным горлом, хватая губами воздух, я впервые почти изучил самого себя. Сверху донизу. И понял, что она права. Эта очевидность поразила меня. Тогда я впервые понял, как может ударить в сердце безысходная и необратимая правда. Я не понимал, что со мною происходит, иначе бы я взял себя в руки. Это я уже умел в те годы. Я не знал, что со мною происходит, я только чувствовал, что лицо мое сделалось горячи и соленым, а из горла мимо воли вырывались сами собою какие-то отрывистые звуки, похожие на лай или удушливый кашель. Наверное, на меня жутко и стыдно было смотреть, потому что товарищи вдруг расступились и разошлись, я стоял один посреди двора, а они прятали глаза, и на лицах их – это я прекрасно помню – было смятение, смешанное с жалостью и смущением. В этот самый момент, мстя за меня, за оплеванное мое достоинство, Павлик назвал взрослую женщину, мать нашего соученика «сукой». За что его на полтора месяца исключили из школы. После чего он едва не остался на второй год. Но все-таки не остался.

– Чего им надо? – вдруг риторически повторил Павлик. – Значит, надо... Иначе бы не шастали по чердакам, а сидели бы дома среди гарнитура «Тамара».

Всю эту сентенцию он произнес, несомненно, самокритично, как бы в предчувствии того неизбежного момента, когда его собственные дочери упорхнут из дому.

– Ты что хочешь сказать? – без обиды спросил Лесин. – Что я плохой педагог? Что этот самый американский доктор, как его... Спок из меня не получился? Так это я сам знаю.

Павлик махнул рукой:

– Я в это дело не верю. В теории воспитания, в концепции – баловать, не баловать, наказывать, не наказывать... Просто надо жить по-человечески – и все. Если есть за что, побалуй, если надо, накажи. По шее дай. Только чтобы всегда ясно было, что это не твоя прихоть, а справедливость. Соответствие жизни.

Лёсик посмотрел на Павлика внимательно и грустно:

– Между прочим, Паша, о том, что такое справедливость, тоже разные мнения существуют. Свои теории.

В подъезде был лифт, некогда роскошный, с помутневшим зеркалом в кабине. Но мы подымались пешком, поскольку считали нужным осмотреть каждый этаж. Марши лестниц оказались длинными, но ступени из хорошего, несносимого камня располагались полого. А потому даже Лёсику идти было не в тягость, вообще легко было вообразить, что мы безмятежно направляемся в гости, что где-то наверху нас ждет именинный стол, домашние салаты и кулебяка, источающая жар, и взволнованная, возбужденная хозяйка, румяная, рассеянная, пахнущая духами и чуть-чуть нафталином. Как многие парадные лестницы девятисотых годов, эта была соединена с черным ходом. Туда вели двери, выходящие на небольшие площадки между этажами.

– Ну-ка, – Павлик кивнул мне, – загляни на ту сторону, нет ли там наших «клиентов». Свистни в случае чего.

У него и взаправду появились замашки, я уж не знаю кого: то ли оперативного агента, то ли и впрямь какого-нибудь, бог его знает, литературного сыщика.

– Будет исполнено, шеф!

У меня не было никаких сыскных талантов. И все же, вступив в тускло освещенные пределы черной лестницы, я испытал неожиданно какое-то давнее, полузабытое ощущение. Оно пришло из таких глубин чувственной памяти, что я даже растерялся. И только несколько мгновений спустя постепенно догадался, о чем напоминает мне мое собственное осторожное движение по ступеням черного хода. Оно напоминает мне тот наивный шантаж, которым промышляли мы иногда в послевоенные годы. Тогда в нашем квартале были сосредоточены одновременно пять или шесть комиссионных магазинов. Вокруг них постоянно и всепогодно, с утра до вечера кишело торжище, шел лихорадочный поиск и сбыт дефицитных товаров – заграничных отрезов и тбилисской лакированной обуви, на почве которых расцветал хладнокровный и расчетливый бизнес. Постепенно в толпе зевак и случайных торговцев мы научились безошибочно отличать профессиональных спекулянтов. Самыми активными, хотя, вероятно, и не самыми крупными, были среди них женщины, похожие на никогда не виданных нами заграничных кинозвезд, какими мы тогда их себе представляли. В моей памяти запечатлелось зрелище красоты и порока, ощутимого даже детьми, запах резких духов, ярко-белые химические локоны и почему-то вульгарная татуировка на нервных пальцах, унизанных толстыми кольцами.

Эти женщины и их занятия, полные тайн и взбалмошного истеричного риска, постоянно нас волновали. Странно и неоднозначно. Запретность их коммерции вызывала туманные видения иного, более жгучего греха. Мы выслеживали торговок в запутанных лабиринтах наших дворов, в парадных и черных ходах, и в момент примерки, торговли, а также окончательных сделок, когда из сумочек, из карманов, а то и просто из-за пазухи, из потаенных роковых недр извлекались на свет божий скатанные в трубочку сторублевки, с восторгом безнаказанности мы принимались выкрикивать обидные, обличающие подпольный бизнес слова. После чего с сознанием исполненного гражданского долго и с дрожью прельстительного страха бегом устремлялись прочь. Однако обличительный наш пафос скоро выдохся. Однажды мы встретили трех самых приметных наших «деловых» дам выходящими из черного хода после особо удачной операции, и самый отчаянный из нас, одноглазый Пент, которому глаз выкололи в деревне во время оккупации, вдруг ни того ни с сего нагло заявил:

– Тетеньки, а мы, между прочим, на шухере стояли. А го тут мильтоны крутятся.

От такого нахальства, от такой неслыханной лжи мы потеряли дар речи. А красавицы рассмеялись своими алыми помадными ртами, сияя белыми зубами и золотыми лучистыми коронками, и тут же, раскрыв роскошные свои сумки, выдали нам от щедрого сердца две синенькие пятерки. Десять рублей! Для нас это были баснословные, сказочные деньги! На них можно было купить двадцать пачек мороженого, сходить всей кодлой в кино, а лучше всего – закатиться на целый день в Останкино – этот заповедный край огородов, рощ, прудов и старых, покосившихся дач, наш собственный маленький рай, где можно валяться на траве, гонять в футбол до потери сознания и безбоязненно, вполне картинно курить сигареты «Кино» по пятьдесят пять копеек пачка.

Предавшись воспоминаниям, я незаметно обошел черный ход. Он оказался совершенно пуст и начисто лишен каких бы то ни было признаков местной сладкой жизни. Только кошачьи тревожные глаза мистически светились в полумраке. Я вновь поднялся вверх по крутым здешним ступеням и вернулся в парадное. Павлик и Лёсик стояли на самой верхней площадке, причем Лёсик, надев очки и вытянувшись, изучал одну из квартирных дверей. Не доходя до верха одного лестничного пролета, я остановился – на этой площадке дверей не было, а было лишь окно, огромное, из тех, что прежде назывались венецианскими. Одна его створка была приоткрыта. Я выглянул на улицу. Вился и мерцал снег. Внизу лежали крыши, уставленные крестами антенн, химическим цветом окрашивали небо рекламы, кусок улицы, не загороженный соседним корпусом, находился словно бы на дне колодца. А этажерки новоарбатских небоскребов оказались неожиданно на расстоянии почти что протянутой руки. Вот странно, когда я по обязанности авторского надзора взбираюсь на верхотуру таких вот двадцатиэтажных башен, они отнюдь не поражают меня своею высотой. Вероятно, причиной этому внезапный авиационный эффект: мне всегда кажется в такой момент, что я нахожусь в самолете, который снижается или, наоборот, медленно забирает ввысь. А здесь, на шестом этаже старого дома, становится ощутимой его естественная, масштабная человеку городская высота. И кружится слегка голова, предательский искушающий страх закрадывается на мгновение в грудь. Хаос крыш, скатов, чердаков, светящихся окон окружал меня, и я понял, что в знаменитой моей речи в защиту старой Москвы не хватило одного дельного аргумента. В пользу именно этой кажущейся случайности, мнимой непреднамеренности, какие всегда присутствуют в старом городе так же, как в лесу, скажем, или в горах, и без которых жизнь теряет незаметно, как это ни парадоксально, свою надежность и устойчивость.

– Да-а, – неожиданно элегически произнес Лёсик и при этом фатоватым жестом утомленного интеллектуала снял очки, – только раз бывают в жизни встречи. Надо же, лет, наверное, тридцать здесь не был, с гаком... Даже думать забыл. Здрасьте, пожалуйста, и дверь на месте, и табличка... все как было, и все не так...

– Это как понимать? – спросил Павлик. – Что за дела?

– Да так, – совершенно не в своем стиле замялся Лёсик, – некоторые воспоминания. Тут у меня одна знакомая жила. Приятельница одна. Короче говоря, роман у нас был. И не так, как-нибудь, слово за слово, а серьезно. Красивый роман. Можете мне поверить, я в этом вопросе немного разбираюсь, повидал кое-что, такого в жизни Леонида Полякова с тех пор не случалось. И боюсь, что уже не случится. Как-то уж мало надежды.

Лёсик достал сигарету, высек из ронсоновской зажигалки длинное с дрожащею синевой газовое пламя и закурил основательно, слегка прищурив глаз и наморщив лоб, с тем выражением внимательной печали, какое часто сопутствует процессу прикуривания и превращает его в некое ритуальное ложно торжественное действо. Так сказать, в обряд мгновенной душевной сосредоточенности.

– Вы еще подумаете, чего доброго, что я жалуюсь. Никогда в жизни. Капа – прекрасная женщина и жена дай бог каждому. Но... – Лёсик затянулся и, словно следуя моему примеру, долгим взглядом посмотрел в окно, – тут совсем другая история.

Я любил эти Лёсиковы рассказы, хотя и относился к ним с неизбежной иронией. Очень странную картину утраченного времени рисовали они, мало похожую на свидетельства мемуаристов и газетчиков. Жизнь представала в них цепью авантюр, грандиозных загулов, растрат, разводов, любовных похождений, причем героями всех этих событий выступали, как правило, известные люди. Обилие подробностей и деталей потрясало меня. Опровергнуть их, хотя бы в собственном сознании, с помощью официальных воспоминаний было совершенно невозможно. Я только недавно понял, что и не надо опровергать. У Лёсика была своя версия об эпохе – чрезвычайно субъективная и односторонняя, можно даже сказать, фантастически избирательная соответственно его житейским интересам и принципам, и все же некоторые крохи реальности, какие-то ее закоулки она отражала точно. Во всяком случае, достоверно. Вот и теперь речь зашла о «Метрополе» тридцатых годов, куда каждый вечер съезжалась «вся Москва» послушать ресторанный оркестр, в котором Поляков имел честь работать, первый и единственный у нас классический «нью-орлеанский» диксиленд. Выходили оркестранты в белых смокингах, брючата «оксфорд» нынешней ширины, проборы сияют, между прочим, не просто «лабухи» из училища имени Ипполитова-Иванова, а инженеры, математики. Один даже моряк был – бывший штурман дальнего плавания. А все потому, что джаз тогда, как авиация все равно, считался символом индустриального века, волновал умы, притягивал к себе личности.

Лёсик опять посмотрел в окно, и я подумал, что такой вот вечер на исходе зимы с его неслышным, тишайшим снегопадом неизбежно поселяет в сердце странную тревогу, желание оглянуться, разглядеть в прошлом нечто ранее не замеченное, вновь пройти однажды пройденным путем. Может быть, даже ступая в собственные свои следы.

Лёсик говорил, что, когда долго играешь на танцах, начинаешь понемногу разбираться в людях. В женщинах прежде всего. И, честно говоря, романтизму это не способствует. Конечно, «Метрополь» – это не танцверанда-«шестигранник» в парке культуры, но, в сущности, сюжеты те же самые. Как говорится, всюду жизнь.

Его лицо на мгновение приняло выражение блудливого скепсиса, однако глаза смотрели серьезно и вдохновенно.

– И вдруг, можете себе представить, полное выпадение из сюжетов. Сидит пара – он и она. Ничего не могу понять, что за система отношений. Чувствую, игра какая-то есть, только не здешняя, не кабацкая – стиль, понимаете, вкус, шик. И стиль, имейте в виду, молодые люди, не в тряпках, а в манере. В аллюре, как на ипподроме говорят. Знаете, когда воспитание уходит в глубину, это все-таки кое-что значит. Это вам не рабфак закончить. Так вот, не муж с женой, это ясно, не жених с невестой и не любовники, можете мне поверить... Стучу в свои барабаны, а сам думаю, что ж за дела такие вдруг меня осеняет, он же ее поклонник, дубина! Тебе такие отношения и не снились, так наблюдай, как это бывает по крайней мере.

– Индийское кино, – заметил Павлик, которого, по-видимому, слегка удивила столь долгая прелюдия, он привык к тому, что поляковские сюжеты разворачиваются стремительно, обрушиваются со скоростью лавины.

– Ну и как же все-таки познакомились?

– Познакомились! – Лёсик почти обиделся. – Это что тебе, продавщицу из галантереи закадрить? Ты на дверь обрати внимание – вон она, дощечка, – кто ее отец был! Профессор международного права, в Наркоминделе с ним советовались... Кто только сюда не приезжал! А они в этой квартире, между прочим, с дореволюции жили, и никто их не уплотнил. Не подселил в библиотеку ударницу Машу с фабрики Бабаева. Ценили... Вот вам, молодые мои друзья, все на свете проходит, а дверная медь остается. Да.

...Она к нам нечасто заглядывала – раза два в месяц от силы. Было у нее два-три поклонника. Хорошее слово, кстати сказать, зря его забыли. Ну а ваш покорный слуга подход искал, ключ... Будь я, скажем, пианистом или скрипачом, так мне бы обратить на себя внимание – раз плюнуть, знаете, как у Вертинского: «Но когда он играет концерт Сарасате» – и все такое прочее... А ударнику что, хоть из кожи вылези, никакой лирики не получится, только гром. Я не спорю, тобой, может быть, даже и восхищаются, но разве кто-нибудь подумает при этом, что у тебя на сердце? Короче говоря, я ей цветы посылал, представьте себе! Три розы – только красные. В бокале, как у Блока. Не успеет она за стол сесть, а их уже несут, извольте принять. От кого, не имеет значения, покрыто мраком неизвестности.

– Ничего, – отметил Павлик, – красиво, только, как бы это сказать, по линии вкуса немного слабовато.

Лёсик прямо-таки восхитился:

– Слушай, какая душевная тонкость! Она ведь именно так мне и сказала тогда, с места мне не сойти! Кто уж и мое инкогнито раскрыл, ума не приложу – люди были верные. Стою однажды в вестибюле – вышел покурить, она проходит мимо и как бы невзначай на ходу замечает, так это бросает через плечо что-то такое по поводу моих гусарских замашек. Вернее даже купеческих. Вы бы уж, говорит, хоть иногда гвоздику, что ли, а то все розы, розы. Да еще алые. Я ведь, говорит, все-таки не Кармен с табачной фабрики и не дива из кафешантана.

– Отшила, значит? – почему-то обрадовался Павлик.

– Вроде бы. Но на самом деле, наоборот, – самодовольная улыбка слегка тронула Лёсиковы губы. – Потому что гусарство безотказно действует, не то что ваш этот нынешний инте... не выговоришь натощак... инте... ллектуализм. Взяли моду с дамами мировые проблемы обсуждать. Ты сбрось перед ней шубу в грязь, она фыркнет, на смех тебя подымет, купцом назовет, но запомнит! Запомнит, стерва! Вот тут-то она и пропала!

Лёсик молодецким щелчком вышвырнул окурок за окно. И, помолчав секунду, с неожиданной объективностью признался, что пропала все же не она, а он, собственной персоной. А все потому, что испугался. Непонятно даже чего, во всяком случае, не ее круга – не профессоров и не дипломатов. Поскольку плебейства этого, робости перед начальством в нем никогда не было. Наоборот, нахалом считался. Из юридического института по этой причине ушел.

– Я все-таки думаю, – рассудил Лёсик многозначительно, – если уж честно говорить, я ее класса не выдержал. Уровня личности. Показалось, что не по чину беру. Дерево не по себе валю, как бы не зашибло. Как это в газетах пишут, «убоялся трудностей». А к чему этот страх приводит, можете теперь наблюдать. В шестьдесят лет, как последний жлоб, ищу по ночам собственного блудного сына. А? Как вам это нравится?

Павлик пожал плечами:

– Ну и что такого? А то в сорок бы искал. Какая разница?

– Есть, Паша, разница, есть. Каждому возрасту своя мера безумства положена. И своя мера расплаты. Обидно в старости платить по всем счетам сразу.

Нелепость нашего положения бросилась мне в глаза. Трое взрослых людей, один из которых уже, несомненно, достиг почтенного возраста, стоят в полночь на чужой лестнице, в общем вполне трезвы, в своем уме и здравой памяти и ведут задушевный разговор «за жизнь». Бог знает что, кафкианство какое-то.

Лёсик поймал мой взгляд и от этого мгновенно вышел из состояния элегической прострации.

– Что мы делаем, японский бог! – запричитал он, как при зубной боли. – Нашли время и место для вечера воспоминаний! А с Борькой в этот самый момент что происходит? Кто мне скажет? Может, пока мы здесь стихи читаем, его уже развратили к чертовой матери? Наркоманом сделали, анашу научили смолить! Я этого не переживу, я вам честно говорю. Меня кондратий сразу хватит, без покаяний и нотариусов. Не какой-нибудь вшивый инфаркт, а, как раньше говорили, разрыв сердца. Разрыв, внезапный, мгновенный, как звонок ночью. Нервная перегрузка достигнет критической точки, и привет младшему поколению!

Мы поспешно спустились вниз и вышли на улицу. Ранняя ночь, предвещающая оттепель, стояла на дворе. Было совсем пусто, поземка крутила на мостовой сухой снег. Я подумал, что в такой вот поздний вечер, похожий на предрассветный час на излете февраля, хорошо подойти заветному дому где-нибудь в замоскворецком переулке, найти среди гаснущих, загороженных ветвями окон одно, хорошо знакомое, едва подсвеченное настольной лампой, а потом войти в телефонную заснеженную будку напротив и, прижимая к уху ледяную трубку, набрать номер, который помнишь тверже, чем собственное имя. Долгие гудки вызовут мгновенный панический озноб ожидания, а потом что-то щелкнет у тебя под ухом, и послышим и голос будто издалека, слабый, нежный, растерянный, от которого что-то ощутимо поворачивается у тебя в груди и спазм перехватывает горло.

Три подвыпившие пары прошли мимо, крикливо распевая дурацкую песенку, типичный современный шлягер, стилизованный под наив из детской радиопередачи, и еще с какими-то наглыми шутками, от которых женщины заливались визгливым смехом, я не люблю ни этих мужских шуток, ни этого смеха.

«Компания была небольшая, но хорошо подобранная», – констатировал Павлик. Мне вдруг впервые за весь вечер сделалось понятным состояние Лёсика. На него жалко было смотреть, он как-то сразу обмяк и постарел, утратив привычное свое фанфаронство и победительный цинизм. Мы прошлись еще немного в очевидной растерянности и наконец, не сговариваясь, остановились на углу нашего переулка. Три парня выкатились из ворот дома номер два, кажется, немного навеселе, один из них держал на плече гитару.

Павлик воспрял духом:

– Ну-ка, вы подождите здесь, а я этих друзей тормозну.

Он подбежал к ним, солидно и вроде бы не торопясь и вместе с тем с неожиданной легкостью бывшего борца и хоккеиста. Было видно, как он разговаривает с ребятами – с непринужденностью знатока дворового этикета, не забывшего во взрослой жизни обычаев и законов лихой своей юности. Лёсик мрачно курил, и рука, держащая сигаретку, при этом беспрерывно дрожала, как у алкоголика. Я вспомнил о свадьбе, на которой гулял сегодня, вероятно, она благополучно завершилась, иссяк нравоучительный пыл старшего поколения, а вместе с ним и танцевальная энергия юношества. Молодых, надо думать, с комфортом доставили на квартиру, снятую на время, до постройки кооператива, и теперь им радостно и немного тревожно ощущать себя хозяевами собственного дома, впрочем, Алена к этому наверняка быстро привыкнет, обживать – это женское призвание и талант, женщина чувствует себя хозяйкой уже там, где провела одну только ночь. Вот и сейчас она стоит, поди, в ванной перед зеркалом в небрежно распахнутом нейлоновом халатике и, хлопая мультипликационными глазами, расчесывает томным движением волосы.

– Нет, я тебе точно скажу: не женись, – вдруг заговорил с отчаянием Лёсик, развивая вслух какие-то беспокоящие его мысли. – Кому это надо! Лучше, как псу, под забором подохнуть, чем такие муки знать! – Сигарета прыгала в его губах.

Павлик вернулся все той же легкой побежкой, в голосе его послышалась надежда:

– Значит, так, особых новостей нет, но все же кое-что проясняется. Эти парни Борьку не видели, а то бы сказали, сомнений нет, ребята хорошие. Но они, как говорится, наколку дали. Есть тут один местный загребной по прозвищу Шиндра. В гастрономе работает – бочки катает. Наглец, глотник. Я его давно прищучить собирался – у пацанов деньги отнимает, полтинники, двугривенные... Ребята говорят, что Борька с ним крутится. Так что, если Шиндру попутаем, ученик наш, считайте, найден. Я ведь не сотрудница детской комнаты, я этого оглоеда так прихвачу, он все расскажет.

– А как ты его попутаешь? – усомнился горестно Лёсик. – Моего-то гаденыша неизвестно где искать, а то такого штопорилу... Его действительно опергруппой не возьмешь.

– Ничего, ничего, – Павлик впервые улыбнулся, – больше жизни, Леонид Борисович! – И неожиданно обратился ко мне: – Ты как, зодчий, строитель лучезарных городов, свой двор хорошо помнишь?

– Паша, – ответил я, – как тебе не стыдно. Я его не то что помню, я его знаю наизусть.

Действительно, уж от Павлика я не ожидал такого вопроса. Уж он-то мог бы знать, что, где бы я ни жил и куда бы меня ни носило, родной дом у меня один – пусть невзрачный, пусть ничтожный, пусть не представляющий ни малейшей художественной ценности и обреченный на снос, но мой собственный, и другого у меня не будет. Тут ведь даже не в разуме дело, не только в сознании моем живет воспоминание о грозе в нашем дворе: внезапную тьму, гром, отдающийся под сводами подворотен, звон стекол, выбитых налетевшим вихрем, я помню обонянием, слухом, мурашками по коже. И затхлость чердаков, и гул пружинящей под ногами крыши, и тепло апрельского дымящегося асфальта живут во мне и лишь со мной исчезнут. Даже в дворовой пыли – в песке, в щебне, в ржавом железе – таились волнующие ароматы жизни.

– Не обижайся, – сказал Павлик, – я ведь что имею в виду – подвалы. При всех обстоятельствах ты туда лет двадцати не лазил. Осталось в памяти хоть что-то?

– Осталось, – ответил я уже менее уверенно. Ибо наши подвалы – это, может быть, одна из последних тайн старой Москвы, мне известно, что тянутся они не только под нашими домами, по и под всем переулком; практически же под всем здешним кварталом существует единая сеть подземных помещений, используемых под склады, котельные, погреба, однако не познанная и не исследованная до конца. В детстве, холодея от собственной отваги и запасшись тусклым электрическим фонариком, мы предпринимали иногда экспедиции по этим местным «катакомбам». Далеко ходить боялись, но даже короткие вылазки приносили плоды – заржавленный австрийский штык, старый противогаз, полицейскую шашку-«селедку», заброшенную в подвал каким-нибудь перепуганным городовым, облачившимся в обывательское драповое пальто. Году в пятьдесят шестом подвалы взялись чистить и переоборудовать, тем не менее многие их закоулки и проходы наверняка остались нетронутыми.

Мы медленно вошли во двор, в котором прошло мое детство, моя юность и по меньшей мере восемь лет взрослой, сознательной жизни. Боже мой, почему с возрастом все так катастрофически ужимается – и дни, и недели, и времена года – раньше в лето, например, укладывалась целая жизнь, – и даже вполне материальная среда существования? Неужели передо мной тот самый двор, где было столько утомительного простора для любых игр, столько уютных закоулков, тупиков, спусков и подъемов, изумительных сараев и чудесных крылечек, на которых так хорошо сидеть всем вместе теплыми весенними вечерами? Кстати, чуть не забыл, ведь именно в подвалах во время затяжных сентябрьских и апрельских прогулов мы прятали наши портфели и сумки, с тем чтобы налегке отправиться на трамвайной подножке в Останкино или на Фили. А однажды управдом обнаружил наши манатки и вывесил их на позор посреди двора. Интересно, подумал я, неужели и мы в свое время доводили своих родителей до того полуобморочного, стрессового состояния, в каком пребывал теперь Лёсик? Впрочем, что значит родителей, мы все были сплошная, поголовная безотцовщина, и матери наши поразительно походили друг на друга – утомленные, раздраженные и робкие, чуть пришибленные одновременно, общность судьбы накладывала на их лица общую печать усталости и смирения. Почему-то они остались в моей памяти только в платках – серых, глухих вигоневых платках, но куда же делось лето, жара, теплые майские вечера? Иногда матерей вызывали в школу или же в домоуправление, вот когда они делались совершенно безгласными, немея перед такими неоспоримыми авторитетами, какими являлись для них участковый милиционер или завуч. Им хотелось, однако, проявить свое уважительное отношение к тому месту, куда их попросили зайти, они вздыхали, поджимали губы, стыдились валенок, теребили концы все тех же платков и только иногда, сраженные особо горькими фактами нашего поведения, вовсе непедагогично срывались на плач, а то и немедленно выливали всю горечь обиды, невольного унижения и вообще своей вдовьей доли в одну неловкую затрещину.

Вновь с милицейской методичностью мы обошли все парадные и черные ходы – пахло кошками, стиркой, столетней затхлостью неухоженных лестниц. Наконец в подъезде, именуемом, по данным Павлика, «белой лошадью», мы спустились по ступенькам длинной лестницы и уперлись в глухую, окованную железом дверь. Это был вход в газоубежище. Бог знает какая строительная добросовестность оправдывала в конце прошлого века сооружение таких прочных, таких надежных подземелий – ведь даже в пятидесятые годы, когда перед гражданской обороной встали новые задачи, они сгодились для создания убежищ нового типа. Хотя кому ведома надежность этих гипотетических укрытий?

Павлик подергал дверь, она была наглухо закрыта.

– Друзья мои, – с сарказмом самоубийцы произнес Лёсик, – ну и что из того, что вы прошибете лбом стенку? Что вы будете делать в пустом каземате? Искать инструкторов Осоавиахима, которые тридцать лет ждут ипритовых атак?

– Да нет, – в тон ему ответил Павлик, – ипритом здесь и не пахнет. Вот портвейном, пожалуй! Слушай, – обратился он ко мне, – ты не помнишь, сюда есть какой-нибудь второй ход?

– Конечно, есть, – ответил я, – аварийный. Даже не ход, а лаз, в бетонную будку выведенный, в дворовом скверике. Только ведь он задраен наверняка.

– Тот-то задраен, о нем я тоже думал. – Павлик еще раз с остаточной надеждой надавил могучим плечом на дверь. – Надежно, как в подлодке. А больше никакого нет?

Я неуверенно пожал плечами.

– Понимаете, – продолжал Павлик, – я их летом на углу часто встречал, хиппов наших местных. Сколько раз. Выхожу на улицу в начале седьмого, кругом ни души, и вдруг, здравствуйте, товарищи, откуда ни возьмись, вываливается шлеп-гвардия. Прямо к автомату с газировкой – умываться. Чистой, без сиропа – морды ополаскивают. Два стакана – весь туалет. Я еще тогда подумал: наверняка у них где-то здесь база. Причем надежная, чтобы жильцы хая не подняли. Или чердак, или подвал.

– Ох, Паша, – сказал Лёсик, и лицо его сделалось жестким, выпятилась нижняя губа, обозначались на щеках тугие, твердые складки, глаза остекленели и сузились, – ох, Паша, если кого из них встретим, давить буду. Без разговоров глотки рвать.

– Спокойней, Леонид Борисыч, – подмигнул мне Павлик, – чем крепче нервы, тем ближе цель. Это ж так, плоды чувств, а не зрелых, как говорится, педагогических раздумий. А Макаренко нас разве этому учил? Или этот, как его... Песталоцци?

– Постой, постой, – припомнил я, – знаете, надо снова выйти во двор...

– Кто бы спорил, – Павлик слегка подтолкнул меня вперед, – давай, старик, напрягай эмоциональную память, если уж логическая слабовата.

Во дворе я внимательно огляделся. Так, так. Вот там спуск в бывшее домоуправление, налево – в дворницкие, в которых размещается какая-то игрушечная артель. Есть еще ход в овощной склад, где мы некогда воровали капусту, теперь это, кажется, кладовая парфюмерного магазина. А вот здесь, возле подворотни, одну минуту, ну разумеется, здесь находилась раньше котельная, а рядом с ней комната истопника Миши, приехавшего после войны из сожженной деревни, я его как сейчас помню, того маленького трехжильного Мишу, и его крупную жену с мордовским неподвижным лицом, и ораву их замурзанных детей, которых мы дразнили за их деревенский выговор – «покасти», «теперича».

Я подошел к окну бывшей Мишиной комнаты, едва-едва поднимавшемуся верхней своей частью над уровнем асфальта, – стекол в окне не было, оно оказалось заколочено фанерным щитом. Неизвестно почему, в силу какой интуиции я присел на корточки и взялся рукой за этот щит. Он неожиданно легко поддался и отодвинулся. Выходит, что окно в это нежилое ныне помещение было вовсе не заколочено, а просто заставлено листом фанеры. Я вытянул его на тротуар, а Павлик тут же направил в комнату пронзительно, раздражающе белый луч своего милицейского фонаря. Круглое яркое пятно высветило грязный дощатый пол, ободранные обои на стенах. Потом Павлик пристально осветил потрескавшийся корявый подоконник.

– Вперед, – произнес он коротко и, согнувшись в три погибели, решительно полез в окно, я не на шутку удивился тому, как ловко втиснул он массивное тело в оконное отверстие – видимо, сказалась все же сноровка подводника, привыкшего в долю секунды проваливаться в готовый захлопнуться люк.

– Леонид Борисыч! – крикнул Павлик уже из комнаты. – Не волнуйся, ради бога, побарражируй во дворе, а мы слазим... чует мое сердце...

Стараясь не запачкать пальто и брюки, ругая себя беспрестанно за неловкость и дурацкий авантюризм, я втиснулся кое-как в окно. В подвале уныло пахло плесенью, гнилые половицы скрипели под ногами.

* * *

– Да-а! Жилплощадь не самая завидная, – вздохнул Павлик, освещая сырые стены в потеках и зазеленевший потолок. – Вот уж когда не скажешь – жили люди!

– Только за голову схватишься, – сказал я, вспоминая наших товарищей, которые обитали в таких вот подвалах и даже в худших еще, потому что у некоторых из этих помещений окна выходили в подворотню или же простенок между двумя четырехэтажными корпусами, дневного света там вообще быть не могло, как в шахте. Эта жизнь в подполье, с уборной в противоположном конце двора никого в те годы не поражала, даже жалоб особых не вызывала – что толку жаловаться. А сейчас ты строишь шестнадцати- и двадцатиэтажные дома с огромными окнами, с кафельными уборными, с лифтами, которые действуют автоматически, почти отчужденно от человека, будто компьютеры, а люди все равно недовольны, они все равно предъявляют претензии, и они правы: эти безответные годы терпения требуют теперь законной компенсации.

Павлик стоял посреди комнаты, расставив ноги и склонив задумчиво голову, и впрямь ни дать ни взять легендарный литературно-телевизионный детектив, только трубки не хватало да еще корректного европейского макинтоша вместо ямщицкого тулупчика. Он уловил в полумраке мою усмешку, но произнес совершенно серьезно:

– Знаешь, этот щит в окне не случайно отодран, а потом так аккуратненько задвинут. И вообще у меня такое ощущение, что здесь недавно кто-то ошивался. Видишь, окурок. – Он указал лучом фонаря на обуглившийся слегка сигаретный фильтр и, как бы предвосхищая мои возражения, добавил: – Совсем свежий, смотри, даже не запылился. Кто-то тут бывает, старичок, кто-то сюда заходит совсем не по слесарному делу. Не по линии отопления.

– Какое уж тут отопление, – согласился я, – весь район давно к городской теплоцентрали подключен. Котельная пустует.

– Вот это мы и проверим, – Павлик распахнул дверь, – проверим, как она пустует. – Мы направились в темноту, следуя за круглым пятном луча, который упирался то в кирпичные мокрые стены, то в какие-то облезлые двери. За одной из них оказалась не котельная, а бывший угольный склад, тонкая пыль противно свербила в носу, мелкий уголь визгливо скрипел под ногами. Единственное окно этого помещения было прочно забрано кровельным железом.

Выбравшись в коридорчик, мы толкнулись в противоположную дверь. Вот тут уж и впрямь была некогда котельная, святая святых нашего перенаселенного жильцами дома, к этому подвальному помещению с первых дней промозглой осени были постоянно обращены красноречивые взоры. До сих пор помню, как начинала однажды, в сырой и ветреный вечер, клокотать в толстых допотопных трубах вода, и от ее клокотания светлели землистые соседские лица. А истопник Миша пускал нас иногда в свою заповедную обитель, и мы залезали на один из котлов, покрытый овчинным полушубком, и мы возились на нем, как щенята, испытывая неведомое чахлым городским детям блаженство деревенской лежанки. Пока я предавался воспоминаниям, Павлик детально изучал пространство, что-то трогал, чем-то гремел. Луч его фонаря прыгал по стенам, вырывая внезапно из тьмы то сплетения труб, то печные заслонки, то какую-то ветошь, мешки, брезент.

– Эврика, – тоном провидца объявил Павлик, – тут-то она ему и сказала... Иди, иди сюда, смотри, что и требовалось доказать.

В дальнем углу котельной, скрытая от меня вторым котлом, находилась дверь. Не такая, как прежние, не дощатая, не окованная жестью, а самая настоящая, цельнометаллическая, с тяжелыми четырехгранными рукоятками, посредством которых она должна была не просто запираться, но подгоняться, притираться, «задраиваться». Наивный «конец века», когда страховое общество «Россия» возвело наш дом с барскими, как тогда выражались, квартирами, не знал таких непроницаемых дверей, ими снабдила мирные здания нешуточная ядерная эпоха.

Павлик нажал на одну из рукояток и с напряжением толкнул дверь, она поддалась медленно, с металлическим ржавым скрипом.

– Прошу, граф, – торжественно, хотя и приглушенно, провозгласил Павлик, – вход – рубель, выход – два, как положено.

Мы шли по сравнительно чистому и сухому бетонному коридору, освещая дорогу фонарем, ступали тихо и осторожно, чтобы шаги не отдавались в гулкой пустоте, неожиданно я осознал, что это не просто подвал и не просто котельная, это уже особая среда, не зависящая от тех обыкновенных квартир с телевизорами и книжными стеллажами, которые расположены над нею. После двух-трех поворотов среди глухих стен и между плотно закрытых дверей я вдруг ощутил не то чтобы страх, но тягостное, навязчивое беспокойство.

Поразительно, так уже было однажды, лет двадцать, а может, восемнадцать назад. Мы с Павликом шли декабрьским вечером по нашей улице, и я испытал внезапно такую же вот неизъяснимую тревогу. Я догадался тогда, что причиной ей были назойливые, размеренные шаги, которые раздавались за нашими спинами. Вот ведь какое дело, улица была полна и встречного и попутного народу, и тем не менее как-то сразу сделалось очевидным, что шаги эти имеют к нам самое непосредственное отношение.

«Я тут двум фраерам на катке рыла начистил, – тихо сказал тогда Павлик, – к девчонкам нашим приставали. Так они, наверное, права качать пришли, не иначе».

Мы пошли медленнее на всякий случай, шаги зазвучали реже. Самое обидное, что некуда было свернуть, чтобы оглядеться, а переулок свой мы уже миновали. Мы все же остановились разом, не в силах выносить неизвестность, и в ту же секунду пас обступили. Их было четверо, довольно-таки крепких и рослых парней, хотя несомненным силачом выглядел из них только один. Он же и был атаманом, личностью, единственным опытным человеком в том деле, которое они замыслили. А замыслили они нас ограбить – ни более ни менее. Почему именно нас, по какой причине, до сих пор ума не приложу, правда, на Павлике было приличное по тем временам пальто, зато уж мое должно было гарантировать мне полнейшую безопасность во всех тогдашних проходных дворах и темных переулках. Скорее всего это были неопытные грабители, им необходимо было решиться – теперь или никогда, вот они нас и прихватили. На нашей собственной улице, в ста метрах от нашего родимого переулка, где в эти самые мгновения в каждой подворотне, как на посту, торчали с «беломором» в зубах наши кореши, изнывающие от вынужденного безделья, свято верящие в кодекс уличной чести.

Не знаю, дрожали ли у меня губы. Наверное, дрожали. Но я так и вижу, как дрожали они у «грабителей», по крайней мере у новичков, у неофитов, которых главарь нарочно подбадривал ценными указаниями. В «пистончике», – говорил он, – в «пистончике» у него поищите». Что у меня могло быть в «пистончике», разве что так и не отосланная школьная записка? Они неумело шарили по мне своими, должно быть, от волнения влажными руками, и стыд был самым жутким и унизительным моим ощущением, именно стыд, а не страх. Хотя и страху хватало. Разочарованные, обманутые моей бедностью, грабители уставились на атамана. Я понимал, что в своем смущении и растерянности они вдвойне опасны, что им стоит подколоть нас ножом, самодельной финкой с наборной плексигласовой ручкой, раз уж другого доказательства отчаянной своей смелости они от нас не добились. «Что смотришь?» – после секундного обморока спросил Павлик главаря. «Да вот думаю, что на тебе мне нравится», – ответил тот, рисуясь перед своей командой. «Ну и что же, нашел?» – опять спросил Павлик то ли дерзости ради, то ли норовя выиграть время. «Да вот хотя бы перчики, – улыбнулся главарь и решительно взял Павлика за кисти. – Смотри! Чистая кожа и на меху». Павлик покорно поворачивал кисти, словно и впрямь специально демонстрируя перчатки, с которыми предстояло расстаться, и атаман рассматривал их придирчиво, как в магазине, будто бы сомневаясь, брать или не брать, и в то же время сознавая, что завладеть ими он может в любую секунду. Рисовка его и сгубила. В то мгновение, когда он совсем было решился, Павлик вдруг ударил его в лицо только что вялой, безвольной, покорной, в секунду отвердевшей рукой – жестоко ударил и беспощадно, вложив в удар всю жажду мести и справедливости. Потом мы опрометью помчались в наш переулок, и спустя несколько минут целая орава наших приятелей, обрадованных возможностью почесать кулаки по столь редкому благородному поводу, выкатилась на улицу, однако обидчиков и след простыл.

Коридор со всеми его поворотами был исследован нами до упора. Мы зашли в тупик, дальше хода не было. Дальше была лишь стена, выкрашенная известкой, сложенная на века лет сто назад какой-нибудь трудолюбивой ярославской артелью. Надо было возвращаться, заглядывая по пути в те помещения, двери куда были не заперты. Впервые за весь вечер я почувствовал усталость, даже не физическую, а скорее душевную, пустоту почувствовал и тоскливое равнодушие ко всем на свете родительским треволнениям, а заодно и к проблемам современной молодежи. Я осознал со всею трезвостью, что целый день сегодня ввязываюсь не в свои заботы, мельтешу, кручусь возле чужой жизни, чужого счастья и чужих неприятностей, до которых мне, в сущности, нет никакого дела. Целый день я посторонний: либо гость, приглашенный из деликатности, либо случайный попутчик. Один только и был просвет, когда мы с Павликом уселись на кухне, чтобы поговорить о том, о чем никогда и нигде больше говорить не приходится в теперешнем суетливом мире, о себе самих поговорить, о своих бессонницах, надеждах и страхах, так и тут явился Лёсик с собственным уязвленным отцовским чувством. Так я ступил на эту противную и в то же время обольстительную стезю самоедства и уж собрался было и дальше расчесывать затянувшиеся раны, как вдруг в глухой тишине убежища послышались вполне земные, ничуть не подвальные, не таинственные звуки. Будто бы сегодняшняя свадьба пробилась сквозь толщу московской земли напором своей неистовой музыки.

Я придержал Павлика за плечо и, взывая к его вниманию, поднял указательный палец. Павлик замер, открыв от усердия рот, потом улыбнулся удовлетворенно и почти счастливо, как давным-давно, в школе, когда во время безнадежно завальной контрольной все же удавалось обрести спасительную шпаргалку.

– Гитара, – догадался Павлик, – слышишь, музыкальные вечера на полном ходу. – И как-то даже нежно выругался.

Теперь уже явственно раздавалось пение под собственный аккомпанемент, то самое заунывное, несмотря на разгул, пение высокими голосами, к которому я никак не могу привыкнуть, хотя вошло оно в моду еще в ту пору, когда я был вполне молод и подвержен влиянию различных мировых поветрий и безумств.

Однако теперь я внимал ему почти с благоговением и благодарностью. Господи боже мой, из нас и впрямь могли получиться записные пинкертоны, знатоки, герои бесконечных телевизионных серий, ведь это не шутка сказать – напасть на след молодежной компании, затерявшейся в огромном городе, как теряется в толпе женское лицо, внезапно приковавшее твое внимание.

– А ты сомневался, – укоризненно покачал головой Павлик, и я понял, что он сегодня тоже вымотался – отец семейства, мастер на все руки, популярная личность в переулке да и во всем нашем районе. – Я знаю, что сомневался. Только ведь я, Сережа, не в одних электромоторах кой-чего соображаю, но и вообще в жизни. В других, как говорится, колбасных обрезках. Я ведь урок настоящих видел, воров в законе, а то, подумаешь, хиппня самодеятельная... дети почтенных родителей. Идем!

Пение лишь казалось далеким из-за толщи подвальных стен. На самом же деле стоило отворить одну из тех дверей, мимо которых мы только что проходили, как в глубине своеобразной анфилады замаячил неяркий свет. Мы двинулись на него, ступая почти по-балетному, на пуантах. Пение звучало все громче, уже можно было разобрать слова, совершенно дурацкие, на мой взгляд, так, набор назойливых в своем повторении призывов – приди! люби! – и женские голоса сделались слышны, точнее, девичьи, визгливые и вульгарно-уличные; мы подошли к той самой полуоткрытой двери, из-за которой сочился свет и доносилась музыка. Павлик постоял совершенно неподвижно несколько мгновений, а потом внезапным резким толчком, со скрежетом и грохотом с маху распахнул дверь.

* * *

Не могу сказать, что зрелище нам открылось чрезвычайно разгульное и бесшабашное, и все же родительской и учительской общественности демонстрировать его я бы, пожалуй, не рискнул. Настолько непринужденно и привольно расположилась на старом диване эта компания – три девчонки и два парня. Борьки среди них не было. Наш внезапный приход напугал их, как и рассчитывал Павлик, они умолкли разом и попытались даже вскочить на ноги, что оказалось не так-то просто, учитывая небольшую высоту продавленного дивана, вернее, не дивана, а некоего полуразвалившегося канапе с остатками изящества в прихотливо изогнутой спинке, а также крайнюю тесноту их общей позиции. Все же они разобрались кое-как, бросая настороженные взгляды в дверное пространство за нашими спинами – что им чудилось там? Милицейский наряд вернее всего. На табуретке перед диваном стояли две длинные бутылки темно-зеленого стекла, прав был Павлик: достославный портвейн «Таврический». И щербатый стакан, один на всех, граненый, со следами губной помады – помада теперь, как и в годы нашего детства, сочная, базарная, – находился тут же. Девчонки одернули юбки, впрочем, в юбке, короткой, как набедренная повязка, была только одна, остальные были в джинсах матросской завидной ширины; они тоже чего-то такое поправили в лихих своих «туалетах», поставили на место, упорядочили, крутанув при этом бедрами и встряхнув по-русалочьи распущенными волосами. В который уже раз за сегодняшний длинный день я подумал о том, что перестал успевать за новациями современной жизни. Взять хотя бы вот этих девчонок, ведь если бы я встретил их в чьем-либо доме или на работе, скажем, то ничуть не посмел и не захотел бы рассмотреть их, даже невольно, в свете своих чисто мужских интересов, я бы считал их почти детьми, целомудренную нежность к которым привычно маскируешь иронией. А сейчас я гляжу на них и совершенно хладнокровно сознаю, что передо мной вполне взрослые женщины, в известном смысле, несомненно, более опытные, во всяком случае, более свободные, чем я. Сначала они показались мне сестрами, и только несколько мгновений спустя я сообразил, что это просто общность стиля, какая возможна, например, у танцовщиц мюзик-холла или какого-нибудь там ледяного ревю, на самом же деле они совсем разные, только разность эту решительно преодолевают, ориентируясь на неведомый и недоступный мне всемирно-уличный идеал.

– К нам приехал массовик, – весело объявил Павлик и положил мне на плечо тяжелую руку, – со своим затейником!

Я угадал, что им выбрана тактика дружеского легкого разговора, и попытался соответствующе улыбнуться. Симпатий моя улыбка не вызвала. В этот самый момент я ощутил с досадой, как проклятая скованность, отравившая мне всю мою юность, преодолеваемая мною изо всех сил и вот уж, казалось, совсем позабытая, исподволь овладевает всем моим существом.

– А мы, между прочим, не скучаем, – холодно заметил парень с гитарой на коленях. – У нас самообслуживание, развлекаемся без посторонней помощи.

Он забренчал что-то на гитаре, глядя мимо нас, в сторону, ничуть нас не замечая и убеждаясь потихоньку, что никаких властей мы с собою не привели. Потом добавил, словно вспомнив небезынтересный факт:

– Есть вещи, которые самим надо делать.

Мгновенная улыбка тронула его губы, дерзкая и самодовольная. Я понял, что это и есть тот самый знаменитый Шиндра. У него было некрасивое и сосредоточенное лицо, напряженное, волевое, с постоянным, судя по всему, выражением задиристости и, как бы сказать, спортивной злости. Я знал таких ребят, образ вероятных соперников изнуряюще преследует их воображение и раздражает самолюбие – более сильных соперников, более красивых, более везучих, они в каждом встречном готовы видеть конкурента, эта априорная боевая готовность сообщает им дополнительную энергию, беспардонность, заносчивость и в итоге обеспечивает натужный успех. Вот и теперь не вызывало сомнений, кто кумир компании – малорослый напруженный Шиндра с жидкими прядями прямых поповских волос или же его приятель, высокий кудрявый юноша с туманными женскими глазами, отмеченный вялой, вырождающейся красотой.

– Это правильно, – согласился Павлик и оглядел понимающим взглядом всех трех девиц, куртки и пальто, сброшенные на колченогие венские стулья, сплоченные из-под низу доской, затем бутылки портвейна. – Это понятно, сам не отдохнешь, товарищ не заменит. Только вот уюта не вижу. – Он поморщился от табачного едкого дыма. – Как в загадке живете: без окон, без дверей, полна горница людей. Это ведь тоже не дверь, – Павлик погремел четырехгранной стальной ручкой, – это, можно сказать, печальная необходимость. Как в тюрьме. Глубоко слишком для уюта, вот в чем дело.

– Ничего, – быстро нашелся Шиндра, – перебьемся. Что ж поделаешь, приходится, как кротам, в подполье уходить, если на земле старшие товарищи дышать не дают – все места заняли!

Под джинсовой вдрызг истертой курткой он носил трикотажную майку с портретом бородатого человека в толстых очках и в нимбе жестких курчавых волос – то ли очередной битовой суперзвезды, то ли латиноамериканского молодежного лидера.

– Так уж и все? – совершенно искренне изумился Павлик.

– Все, – жестко подтвердил Шиндра. – Куда ни ткнись, везде одно старье окопалось. Если кар приличный едет, наверняка в нем какой-нибудь лысый клиент сидит. Замазаться могу на что хотите. Джинсы фирменные на зипперах, – поворотом кисти он изобразил движение «молнии» в роковом для штанов месте, – тоже расхватали. Им, видите ли, тоже хочется укрыть свои бледные ноги. Не успели вовремя, делали карьеру и подымали целину. А нам куда податься? Укажите, будьте любезны. Может, даже проводите... Во Дворец культуры мукомолов и железнодорожников. Рафаэль, ты пойдешь во Дворец культуры?

– А чего я там не видал? – протянул красавец безразличным голосом обитателя последней парты. – Что я там делать буду? – Он еще пришепетывал грациозно, и получалось вполне салонно: «фто». – «Барыню» в танцевальном кружке плясать? Или лекции ихние слушать о любви и дружбе?

– Вот-вот, – Шиндра оскалился высокомерно и зло. – А мы уж как-нибудь без лекций. На практике...

Вся компания рассмеялась, но не очень громко, очевидно, только-только приходя в себя от испуга и догадываясь, что никакими официальными полномочиями мы не облечены.

– И вообще, – вдруг пожала плечами пренебрежительно одна из девиц, шатенка, – кому здесь не нравится, может уйти. Мы, кажется, никого сюда не приглашали.

Я взглянул на ее лицо, довольно хорошенькое, нежное, свежее, будто бы акварелью написанное несколькими уверенными и в то же время небрежными мазками. «Клякса» назвал я ее про себя.

– Не очень-то вы гостеприимны, – вздохнул Павлик. – Ну что же, если помешали, простите, так уж вышло. Где вы собираетесь, чем занимаетесь, практикой или теорией, не мое дело – вы люди взрослые...

– Вот именно, – сказала обиженно еще одна девица, высокая, с хорошей, вполне сложившейся фигурой. Щеки ее дышали жарким алым румянцем, казалось, к ним и прикоснуться нельзя – обожжешься, такое неистовое здоровье я видел лишь у вальяжных кустодиевских купчих. Она жевала резинку, и ленивая хамская пренебрежительность, неизбежно связанная с этим занятием, поразительно противоречила ее чинному крестьянскому лицу.

– Не перебивай, когда старшие говорят, – остановил ее Павлик и продолжал: – Вы сами за себя отвечаете, самим и разбираться пора, чего можно, чего нельзя... – Он запнулся на мгновение, и я впервые уловил в его голосе что-то похожее на неуверенность.

Павлик помолчал еще секунду и, чувствуя с заметной досадой, что теряет почву под ногами, поспешил форсировать свою речь энергичной и мужественной интонацией:

– В общем, так, ребята, делайте, что хотите, я вам не пенсионер-общественник из товарищеского суда, про непорочную свою юность рассказывать не стану. Тем более, чего не было, того не было, – Павлик улыбнулся, – точнее сказать, всякое бывало, вспомнить есть о чем в более располагающей обстановке. А вы мне вот что скажите: тут один пацан из дому слинял, три дня пропадает... в прямом смысле пацан, мальчишка, главный герой жизни – крокодил Гена...

– Смотрите, как трогательно, – Шиндра окончательно убедился, что визит наш носит сугубо частный характер, и потому совершенно осмелел, – отцовское сердце разбито, бедная мама рыдает, бабушка сандалии откидывает. И в самом деле, мальчику пора мульти-пульти смотреть, а он сделал ноги, соскочил из-под родительского крова и, наверное, уже вошел в систему. Совсем не в ту, в какую хотели бы добрые родители. Сочувствую. Примите наши искренние соболезнования, поклон супруге и все такое прочее, но мы-то здесь при чем?

– Не гони картину, – устало, но властно перебил его Павлик, – сам понимаешь, при чем. Чего дурочку-то строить? Прекрасно знаете, о ком я говорю. О Борьке Полякове из дома три.

– Ой! – радостно вскрикнула третья девушка, тоже чрезвычайно симпатичная, – просто все как на подбор, – миленькая такая, тоненькая брюнетка, подстриженная под мальчика и на мальчика похожая, балованного, капризного. – Боря! Такой клевый мальчик! Просто прелесть! Прямо укусить хочется!

Девчонки расхохотались, теперь уже вновь своим привычным, ярмарочно визгливым смехом.

– Заткнитесь, мочалки! – огрызнулся на них Шиндра. – Понимали бы что, твари позорные! «Прелесть, прелесть»!

Я даже подивился этой его мгновенной горловой ярости. Впрочем, она тут же и угасла.

– Мы что же, по-вашему, дорогие товарищи, няньки? Старушки с бульваров – повторите, дети, «Анна унд Марта баден»? – Эти вопросы Шиндра задавал вполне уравновешенным, едва ли не рассудительным тоном. – Или, может быть, пионервожатые? Из старших классов? – Он мотнул своею жидкою волосней в сторону девиц, снова усевшихся на продавленное канапе. Кустодиевская, чуть подобрав свои изобильные ноги, так и фыркнула.

– Нашим гостям, видите ли, родительские чувства покоя не дают. Спать не могут наши дорогие гости, как бы с ребенком чего не вышло. Как бы ребенок раньше времени аттестата зрелости не получил!

Девчонки опять взвизгнули, в такой определенной интонации прозвучала последняя фраза.

– А вы никогда не интересовались, может, мальчику скучно? Вы вообще знаете, что это такое – скука, от которой только и остается рвать когти куда глаза глядят?

– От чего же это? – не слишком уверенно полюбопытствовал Павлик.

– А от всего. От уроков, от учителей, от фейсов их протокольных, от телевизоров, от дач в Малаховке! От всей вашей жизни, в которой ничего не происходит, хоть тресни, хоть волком вой! Все заранее известно, как расписание уроков. А больше всего от легенд! От воспоминаний бесконечных – мы воевали, мы голодали, мы любили – ну сколько еще можно? Ладно, я согласен, я верю, что все это было, только когда? В прошлую пятилетку? А может, в прошлом веке? А жизнь, как вы правильно понимаете, дается один раз. Мы сегодня живем, сегодня, теперь, сейчас! Понятно вам или нет? Нам вспоминать нечего, а ждать некогда!

– Это ясно, – просто согласился Павлик. – Я сам в вашем возрасте терпеть не мог, когда плешь проедают. Нотаций этих, нравоучений... Только так ведь тоже нельзя – «чего сами не видели, того и знать не хотим». Нерасчетливо как-то получается. Глупо даже. И тоже ведь скучновато – никто не авторитет, стремиться некуда, все достигнуто, так, выходит. Подвал, гитара, «бормотуха» за рубль двадцать и вечная молодость. А потом, извините меня, рассказы рассказам рознь. У нас во дворе дядя, например, Жора был, флотский товарищ, мариман классический... так он нам, тогда пацанам еще, про Керченский десант рассказывал, у меня до сих пор комок в горле стоит...

За дверью, в соседних комнатах послышались торопливые шаркающие шаги и тяжелое дыхание, прерывистое, надсадное, со свистом и хрипом. Через несколько секунд в комнату с ходу ввалился Лёсик, багровый, потный, в распахнутой шубе, один рукав оказался вывожен в известке. Лёсик даже и не разобрался, по-моему, как следует, тут ли его сын, один лишь вид компании привел его в паническое неистовство.

– Паша! Ты с кем разговариваешь? С шелупонью этой? – дурным голосом, задыхаясь астматически, заблажил Лёсик. – Их же давить надо, хулиганье проклятое! Кончать на месте! А ты с ними ля-ля разводишь...

– Леонид Борисович, попридержи коней... – начал с досадой Павлик, но тот уже с былою и совершенно неожиданной прытью бросился к Шиндре. Руки его тряслись, ярость клокотала в горле. Истошно завопили девчонки, а Шиндра пружинисто вскочил, согнулся по-борцовски и выставил впереди себя гитару:

– Отзынь, мужик, промеж рог заеду!

Лёсик и впрямь сделался похож на обезумевшего, загнанного быка, глаза его налились кровью, на губах пузырилась пена.

– Вы видите, что делается? – обернулся он к нам, – Это же бандит, штопорила форменный, ему же убить – раз плюнуть! Чего же вы встали как просватанные? Их же брать надо немедленно по одному – и в «четвертак»! Я «луноход» милицейский предупредил, поблизости крутится. Сдадим их через минуту в КПЗ, как миленькие расколются...

– Сядь, Леонид Борисович, успокойся и сядь. – Павлик обхватил Полякова, тот вырывался, ерепенился, брызгал слюной, но вдруг утратил весь свой пыл и рухнул, тяжело дыша, на канапе, в одну секунду превратившись в разбитого, задавленного одышкой старика. Девицы сразу же брезгливо отодвинулись на другой конец. А Шиндра все еще стоял в углу, держа гитару за гриф – испытанное дворовое оружие, – и на губах его змеилась надменная улыбка.

– Видели, до чего человек дошел, – будто бы даже извиняясь, сказал Павлик. – Как вы думаете, большая радость в его возрасте по подвалам шастать? Потешихи устраивать? Сын у человека пропал – вы хоть представить себе можете, что это такое?

– Рафаэль! – уже свойским, обычным тоном, совершенно не замечая нас, произнес Шиндра. – Ты слышал, мой френд, у товарища горе. Нацеди ему стакан, пусть успокоится. – Он бросил взгляд на бутылку и тут же изобразил на лице глубочайшее огорчение. – Ах, ах, ах, что же я говорю, вино выпито. Какое разочарование! И горлы наши совершенно заскучали. Ну-ка, Рафаэль, слетай на плешку, надыбай еще керосину!

– Что ты, Шиндра, – немного испуганно возразил высокий юноша все с тем же изысканным пришепетыванием «фто ты», – ты же видишь, который час, где ж я тебе достану? У меня и башлей-то нет.

– Фу, какой жаргон, – капризно поморщился предводитель, – «башлей»! Где ты только научился, таких порядочных родителей сын, такой красивой мамы. Копейки, мой френд, копейки! Пойди где-нибудь, попроси понастойчивей. Ты у нас юноша заметный, пленительный, как теперь говорят. Займи у маминого знакомого. У того фрайера, который на белом «мерседесе» ездит. Давай, давай, не заставляй меня краснеть перед старшими товарищами. Они дисциплину любят – учителей и милицию. Жить без них не могут. Но ничего, милиция тоже не против кайф словить.

– Я не пойду, Шиндра, – как можно решительнее заявил Рафаэль. «Фындра» получилось у него. – Куда я пойду в такую поздноту, я не пойду. – Тем не менее он как-то неуверенно, помимо воли приблизился к двери и остановился в растерянности, сведя плечи по обычаю модных ныне танцев и теребя обеими руками длинные пряди своей великолепной «козлухи» – дубленого жилета, расшитого бисером, разноцветными шерстяными нитями, крупным и мелким стеклярусом.

Шиндра вновь с расстановкой, задушевно перебрал струны:

– Пойдешь, дарлинг, пойдешь. Покапаешь, похиляешь, на карачках поползешь, падла!

Я понял внезапно, что уже видел однажды все это. Я понял, что дело вовсе не в проблеме отцов и детей, тоже мне «проблема»! Просто способ оправдать семейные неурядицы, и не в каких-то там особенных свойствах именно нынешней молодежи, они существуют, разумеется, их нетрудно рассчитать и определить, никакой роли они теперь не играют. Просто всегда находятся люди, которым не жаль никого и ничего, которые утверждают себя хамством, осквернением, разрушением если не зданий, то по меньшей мере человеческой души. А может, прежде всего души, потому что ни одному поджигателю, никакому Герострату не ведомо то медленное, жгучее сладострастие, с каким втаптывается в грязь, в прах, в тлен человеческое самолюбие, достоинство, чистота и вера. А названия, социологические термины, вся созданная вокруг мифология – что ж, это не что иное, как приправа, внешнее оформление, модная линия для тех, кто особенно падок на моду, и потому эти самые подвальные «хиппи» вчера могли называться «уркаганами», а позавчера «свободными анархистами», а в прошлом веке какими-нибудь нечаевцами, нигилистами, способными на озорство в мировом масштабе, готовыми ради идеи уничтожения уничтожить самих себя.

Павлик оглядел растерянного красавца:

– Вот что, ты и правда газуй отсюда. Только не за выпивкой, понял? А прямо домой, к маме, не раздумывая. Тоже ведь небось, с ума сходит.

– Паша, – прозвучал непривычно смиренный, расслабленный голос Лёсика, – я кидаю им четвертной на гулянье, на марафет, я знаю... Пусть только скажут, где Борька...

Безвольным, но по обыкновению широким жестом Лёсик вытащил из внутреннего кармана пиджака объемистый бумажник, классический купеческий «лопатник» со множеством отделений, перемычек и карманчиков, «с молнией» и медной окантовкой, привычные пальцы преферансиста на ощупь, с пренебрежительной легкостью извлекли из его недр несколько радужных бумажек.

– Больше даю, тридцать, сорок, полсотского ни за что ни про что, за два слова, в ту же минуту, пожалуйста...

Я взглянул на Шиндру, в его глазах на секунду вспыхнул нескрываемый мучительный интерес, однако он овладел собой и с демонстративным безразличием отвернулся.

– Интересно все-таки, – ни к кому не обращаясь и аккомпанируя себе на гитаре, так что получилось нечто ироде речитатива, заговорил он. – Оч-чень интересно. Старшие товарищи волнуются... Горе у них... Семейная драма... Сынок из дому чесанул, школьник, юный пионер... Теперь хана, его испортят, конечно, улица, девушки, друзья... А родители у него – святые люди!.. Друзей покупать привыкли. Как последних сявок! По червонцу на рыло!

– Спрячь свои деньги, Леонид Борисович! – зло крикнул Павлик, и Лёсик, сознавая свою оплошность, принялся судорожно засовывать купюры в бумажник, они не лезли, мялись, комкались, шуршали, падали на пол. Лёсик наклонялся, катастрофически наливаясь кровью, и подбирал бумажки, шаря пухлой ладонью по заплеванному цементу.

– А что это вы раскомандовались? – ввязалась в разговор «клякса» на той высокой ноте провокационного дворового высокомерия, какое встречается у продавщиц и у секретарш не слишком ответственного, но все же начальства. Торгового, например. – Распоряжается вообще, ходи, не ходи, прячь, не прячь. У вас своя компания, а у нас своя. Вот вы приперлись сюда без приглашения, а у нас, между прочим, праздник, если хотите знать.

– Это какой же? Национальный или церковный? – поинтересовался Павлик, очевидно, не желая обострять отношения. – Личный или общественный?

– Личный... – «Клякса» стрельнула глазами в подруг, они переглянулись на мгновение. В этом переглядывании, в точном попадании зрачков в зрачки обнаружилось нечто чрезвычайно прельстительное и завлекательное для мужского внимания и вместе с тем что-то грязноватое и подлое. – Личный и общественный. У нас, может, свадьба сегодня, откуда вам знать?.. Коллективная, слышали про такие или в газетах читали? – Улыбнулась тут для пущего самоутверждения или для того, чтобы оттенить шутку. Улыбка получилась простодушно-невинная и в этой своей невинности бесстыдная. – Может, я вас шокировала своим признанием? – Этот вопрос прозвучал нарочито вежливо и снисходительно.

– Подруга... чтобы меня шокировать, ты знаешь, что должна сделать? – Павлик весь пошел морковными пятнами, на него было больно смотреть, так яростно переживал он свое непривычное бессилие.

– Вы уж извините, – бесхитростно произнес Шиндра, его глаза, и без того узкие, превратились в жесткие тире, – мы ведь не эгоисты. Не меркантильные люди, запомните на всякий случай. Не укупишь. За собственность не держимся – ни моего, ни чужого, все братски. Все добровольно, как в «Молодой гвардии». Смерть индивидуализму. Слияние душ в одно целое, правда, по телевизору этого не показывают.

Вот тут я понял, что все напрасно – и наши ночные поиски, и воспоминания, и неуклюжая дипломатия Павлика, и Лёсиковы жалкие попытки деньгами расплатиться за то, за что и другими-то средствами не расплатишься. Я впервые почувствовал под ложечкой страх, а вернее, даже отчаяние, и тоску, и холод, и безысходную злость, которая в итоге меня же душит, ранит мое собственное и без того исколотое самолюбием нутро.

Откуда в разрушительстве, в безжалостной пустоте, в душевной выжженности такая власть над воображением, над сердцами, такая победительная уверенность в себе, такая безотказная притягательная сила? Неужели так пресна и пуглива моя добродетель, и честь моя – всего лишь заурядное занудство, раз не завладел я ничьим умом и сердца ничьего не потряс, ни разу в жизни не поймал на себе влюбленного или восторженного взора? Куда же завели меня деликатность и порядочность, тонкая душевная организация, какие проценты нажил я с этого неподдельного капитала? Ах, я понимаю, считаться не приходится, что же это за добро, которое ищет себе вознаграждение, но все-таки, все-таки... Не о прибыли речь, а хотя бы о справедливости. Мы проиграли, ничто нам не помогло: ни знание жизни, ни местное происхождение. В годы моей юности, заносчивой и гордой невероятно, я жал в предвкушении великих событий, которые только оттеняли собою ничтожество моей тогдашней жизни. Я думал, что все только еще будет, я завидовал, чисто и вдохновенно, не богатству, не изобилию, а совершенности чужого бытия, отсвету славы, отблескам, которые бросала любовь. Считал, что жить стоит только ради этого. Ради того, что непременно будет и со мною. Предполагал тогда, что жизнь – это долгая дистанция и не стоит выкладываться сразу. А вот этим ребятам смешна моя нищенская терпеливая мудрость.

– Странно, – произнес я неожиданно для самого себя, – а я ведь уже был сегодня на свадьбе.

– Смотрите, как интересно, а где же, если не секрет? – Я даже не разобрал, кто из девиц обратился ко мне с насмешливым вопросом, потому что не на них я смотрел, передо мной маячило лицо Шиндры – плебейское, плосконосое и очень мужское, несмотря на хилую мальчишескую небритость.

– Не секрет, – ответил я тихо, совсем не таким авторитетным, как хотелось бы, тоном, – в ресторане Дома артистов.

– Ой-ой-ой! – хором пропели девы, и кустодиевская жеманно потупила взор.

– Представляю, как вам неуютно после тамошней... – она подыскала наконец слово, ироническое, разумеется... – атмосферы:

– Да нет, ничего. Даже наоборот. Я ведь там впервые в жизни был, как ни странно, а здесь, – я обвел взглядом крашенные известкой стены газоубежища, – здесь, можно считать, прошли мои лучшие годы. Один уж по крайней мере, когда я был абсолютно счастлив вопреки обстоятельствам.

– Когда же это происходило? – недоверчиво и как бы между прочим поинтересовалась «клякса».

– В сорок первом. Мне тогда исполнилось полтора года от роду. Замечательный возраст!

– И главное, мозги совсем свежие, – съязвила кустодиевская, пуская своею жвачкой пузыри, розовые, химические, наглые в своем подобии слюне дворового идиота, – раз все так хорошо запомнили.

– Запомнил, – я старался не замечать насмешек, не поддаваться на их назойливую провокацию, – память и не такие номера выкидывает. В этом доме, чтоб вы знали, до революции балерина знаменитая проживала. Надежда Савицкая. Как раз над тем местом, где мы сейчас, в первой квартире. Представляете, когда это было? А мне иногда кажется, будто я гулял под ее окнами. Май месяц – вечер, шторы раздвинуты, цветы видны в корзинах, и вальс из глубины квартиры слышен, вздыхающий, колеблющий занавеску... Что это? Фантазия? Воображение разыгралось? Но ведь в том-то и дело, что я все это помню. Не то чтобы знаю или, скажем, могу себе представить, именно помню.

Кажется, я перестарался, девицы сидели с осоловевшими от недоумения лицами. Потом «клякса» выразительно закатила глаза и пожала плечами.

– А мне кажется, что еще это, помните... ну как его, господи, татарское иго! – Она прыснула первой, и подруги не заставили себя ждать: залились, закатились, заражая и подхлестывая друг друга, упиваясь самим процессом хохота, сотрясающим плечи и грудь, время от времени поглядывая на меня и вновь заходясь в неудержимом, истомляющем смехе. Наверное, никто в жизни еще никогда так надо мной не смеялся. Павлик досадовал на меня за этот неуместный романтизм, но еще больше за меня страдал, мрачнел, сжимал кулаки, смотрел на девушек долгим пристальным взглядом, словно хотел навсегда запомнить каждое мгновение этого залихватского, оскорбительного хохота.

– Ой, обвальный номер! – Кустодиевская героиня еще более разалелась, распылалась от безудержного своего веселья, щеки ее огнем горели, концом батистового платочка она вытирала слезы. – С вами родить можно, ухохотали, прямо сил нет!

Она сложила аккуратно батистовый свой платочек, в который уже раз свершила чисто символический обряд, означающий одергивание юбки, и поинтересовалась вполне серьезно, разве что блестя глазами:

– А как насчет танцев на свадьбе? Что-нибудь приличное играли? Или тоже больше из воспоминаний? Польку-бабочку, например? – И вновь хохот зазвенел в подземелье, со всхлипами, с разгулом, со вздохами изнеможения. – Ой, держите меня, ой, не могу!

Я попытался несколько раз вклиниться между приступами то стихающего, то вновь нарастающего смеха – все попусту. Они были неутомимы. Они ощущали себя всесильными в эти мгновения. Им казалось, что оборжать мир – это и значит в нем утвердиться. Очень распространенная ошибка. Они даже не подозревали еще, что человеком становишься в тот момент, когда начинаешь бояться за что-то или за кого-то. Все время бояться – днем и ночью. Я мог бы сказать им об этом, они бы мне все равно не поверили. Потому что жалость была им неведома. Та настоящая, которую ничем не уговорить и не утешить, которая не знает ни сна, ни забвения, вдруг поворачивается в груди ни с того ни с сего и горло тебе перехватывает в самый неподходящий момент, ну вот хоть во время свадьбы, например...

По инерции они еще погоготали, а потом как-то странно начали смолкать, уже не синхронно, а как бы по очереди, так, словно механизм их необычайной жизненной силы неожиданно дал сбой.

Впрочем, они тут же попытались заново обрести свой привычный тон, и «клякса», отдышавшись насилу, развязно спросила:

– Ну и как та свадьба? Произвела на вас впечатление?

– Не больше, чем здешняя. – Напрасно я пытался попасть в тон легкой дурашливой пикировки. Откровенно говоря, у меня это всегда плохо выходит. Я живу слишком всерьез, это уже моя собственная роковая особенность.

Я сказал, что обе свадьбы оказались чем-то похожи, хоть это и совершенно невероятно. Там тоже были молодые люди, которые спешат жить. Торопятся взять свое. Опасаются, как бы их не обошли. По линии все тех же джинсов и паров, как тут принято выражаться. Только они избрали себе другой лексикон, более приятный окружающим.

– Но ничего, – пообещал я, – вы тоже научитесь, если захотите. А они по-вашему прекрасно понимают, не сомневаюсь ничуть, только знают, когда надо понимать, а когда нет. Я даже бы не удивился, если бы узнал, что кто-то из вас был на той свадьбе.

– Во дает! – удивился молчавший до сих пор Рафаэль. Кстати, я так и не понял, что это – настоящее его имя или же прозвище, данное за красоту и постоянство музыкальных вкусов. – Как же это может быть? – Его искренность не вызывала сомнений.

– А ты вникай, вникай, может, разберешься, – посоветовал Павлик, – может, усечешь, что к чему.

Я впервые почти в упор, без стеснения посмотрел на девушек: стало ясно, что они вовсе между собой непохожи, только бесстыдно красные губы и ресницы небывалой синевы существовали как некий отдельный и единый знак на их совершенно разных лицах.

* * *

Тамадой свадьбы в Доме артистов оказался отец жениха, мужчина высокий и плечистый, с густыми кудрявыми волосами, как у довоенного оперного тенора, в нем вообще бурлацкая мощь странным образом сочеталась с вкрадчивой, почти женственной мягкостью. Особенно заметно это становилось в тот момент, когда он подымал бокал грациозным и плавным, почти любовным движением сильной руки, чувствовалось, что в застольях всякого рода, и в особенности многолюдных и официальных, этот человек поднаторел. Говорил он со вкусом, с пространными лирическими отступлениями по любому поводу, с психологическими паузами, с необходимой, точно рассчитанной долей гражданского пафоса, без которого не обходится российское торжество, с внезапным решительным взлетом головы, приводившим в движение просоленные сединой кудри. Я впервые представил себе воочию, как могли выглядеть записные златоусты Государственной думы или суда присяжных.

Меня усадили на молодежное крыло стола, однако, оглядевшись после двух-трех тостов, я понял, что тайные мои надежды оказались напрасны. Все подруги невесты или, может быть, родственницы, как назло, находились при своих кавалерах – женихах, а вероятнее всего, мужьях. Так что Алена в известном смысле только-только наверстывала упущенное.

Бог ты мой, как нарядны были эти юные мужья, куда уж моему варшавскому галстуку, продукту сэвовской интеграции, до их костюмов дипломатического класса, привезенных откуда-нибудь с Бонд-стрит или Рю де ля Пэ! Какая чарующая цветовая гамма, нежная, интенсивная, почти интимная, какая линия силуэта, какое точное соответствие деталей – этих мальчиков хоть сейчас можно было выпустить на подиум Дома моделей или же выставить в витрине магазина, впрочем, у нас и магазинов-то таких нет, которые отвечали бы уровню подобных манекенов. Что со мной происходит – я едва избавился от комплекса неполноценности по отношению к старшим и вот уже вспоминаю о нем при виде молодежи. Чтобы взять реванш, хотя бы и мысленный, я мстительно подумал о том, что проигрываю рядом с этими молодыми людьми чисто внешне, да и то лишь с самого первого взгляда. А если бы мне дали шанс, если бы застолье наше продлилось в менее торжественной обстановке, то неизвестно еще, вполне возможно, что кое-кто из юных дам посетовал бы, пусть на мгновение, на тягость супружеского долга. В конце концов, много ли мне надо – рассказать пару-тройку историй.

Вот так я успокаивал самого себя не совсем благородными мыслями, а тамада меж тем умело управлял течением праздника, позволяя гостям насладиться не только вином и закусками, но и зрелищем законных, освященных браком поцелуев, не утративших пока, однако, любовного пыла. О духовной стороне торжества он тоже не забывал, и потому его собственные спичи чередовались с напутственными тостами со стороны родственников и добрых друзей. Причем всякий раз слово тамады служило как бы логическим прологом, конферансом, предшествующим грядущей речи. Поэтому интересно было, внимать его рассуждениям, предугадывать, какого свойства тост предстоит услышать.

– Честно вам скажу, я с удовольствием гляжу на нашу молодежь, – торжественно и вместе с тем с нотками личного признания объявил тамада. – В конфликт поколений, так называемый «отцов и детей», я не верю. Я верю в диалектику, в преемственность устремлений и идеалов. А молодым нынешним я завидую. По-хорошему, как теперь принято говорить, бескорыстной, светлой завистью. Завидую тем возможностям, которые перед ними сейчас открыты, раскованности их завидую, внутренней свободе и... и красоте тоже. – Он улыбнулся с покорным видом сознающей свое ничтожество скромности. – И красоте.

Но я хочу, – тут голос тамады вновь окреп и зазвучал неподкупною медью, – я хочу, чтобы молодежь знала и не забывала, какою ценой заплатили мы за эту красоту и свободу. Чтобы, сидя за этим столом, вообразили себе наши военные пиры – тушенку и жестяные кружки с трофейным ромом при свете коптилки. Чтобы, разъезжая в «Жигулях», могли представить себе теплушки, в которых путешествовало наше поколение, или хотя бы трамваи нашей юности, незабвенную «аннушку», чей звонок возвещал для нас наступление нового дня.

Тут поколение родителей, а также и дедов страшно растрогалось, да и я испытал вдруг тайную гордость оттого, что помню и «аннушку», и теплушки, и американскую тушенку, и лярд, которые до сих пор, даже здесь, за этим роскошным столом, кажутся мне олицетворением сытости и предельного жизненного достатка. А слово взял и, как на собрании, встал рядом с председателем молодой человек из-за нашего стола. Высокий и видный из себя, с обильной по моде и вместе с тем аккуратной, можно даже сказать, скромной прической. «Из МИМО, из МИМО», – прошелестели мои соседки. Ну об этом бы я и сам догадался, отметив его особую вышколенную стать и ловкость,

Он и заговорил немного высоковатым, но хорошо поставленным голосом опытного институтского оратора, привыкшего от имени многотысячного коллектива принимать обязательства, давать заверения и клятвы. Он сказал, что старшие товарищи напрасно беспокоятся, нынешнее поколение тоже знакомо с трудностями, хотя их, возможно, и не сравнить с прежними. Впрочем, это ведь тоже как посмотреть, у каждой эпохи свое представление о том, что считать тяготами. Во всяком случае, его ровесники не просто ездят в «Жигулях», а проводят свой трудовой семестр в строительных отрядах, и неплохо, честно говоря, проводят, сколько коровников, школ и больниц возвели они вот этими самыми руками. Что же касается высоких идеалов, то и тут отцы и деды могут быть спокойны.

Выпили и за это с сознанием честно выполняемого гражданского долга.

Тут вне всякой очереди, к изумлению тамады, инициативу самочинно перехватил какой-то дальний родственник, извертевшийся от нетерпения, уже пьяненький слегка, потому, видно, и разошелся, давно и безнадежно лысый, в зеленом, чрезвычайно солидном костюме, сшитом из ткани «метро», очень ценимой в пятидесятые годы.

– Я доволен! – признался оратор, и это, очевидно, была святая правда, такая благодушная улыбка растягивала его не слишком уже послушные губы, такое сияние источали его почти совсем уже незаметные, исчезнувшие в складках радостных морщин глаза. – Я доволен, – повторил родственник, – а когда я доволен – нет слов, душа поет. Позвольте и теперь... специально для новобрачных... любимую арию... – И тут же грянул, нисколько не стесняясь и ощущая себя, вероятно, как некогда, весельчаком и душою общества, игривый и дурашливый дуэт из какой-то полузабытой оперетты, кажется, из «Холопки»: – А мы сидим с тобой, сидим, как птенчики... – и дальше в том же самом роде.

К счастью, как и следовало ожидать, в застолье объявили перерыв – размяться, потанцевать, к тому же официанты собирались произвести на столах перемену. Заиграл оркестр. Пробираясь меж столов и стульев к дверям, я узнал ненамеренно, что музыканты не кто-нибудь, а лауреаты телевизионного конкурса и к тому же личные друзья жениха, а потому играют сегодня от души, как для самих себя, в своем кругу. Начали они, как и положено, с вальса, но я сразу понял, что не он их стихия. Этот оркестр принадлежал к очень авангардному течению – вот они, пресловутые «кровь, пот и слезы» – битгруппа соседствовала в нем с традиционными для джаза трубами и саксофонами. Музыканты выглядели молодо, даже юно, хотя вид их наводил на мысли о возможных скрытых пороках, и только руководил ими человек моего возраста, а может, и постарше – сутулый, узкоплечий, длинноволосый, как должно, с жидкой бородкой Христа и узкими нагловатыми глазами хулигана. Я узнал этот тип московского джазового «волка», лабуха «с первого часа», глотника, короля «шестигранника» – самой знаменитой танцверанды тех лет, тайного рыцаря только что зародившейся тогда фарцовки.

Девиз своего стиля оркестр вполне оправдал. Музыка нагнеталась, словно мощными насосами, ее громкость превосходила существующий в человеческом организме порог чувствительности, она распирала стены, застила глаза, насиловала волю, подавляла, унижала и мучила. Потом солисты запели, на английском, разумеется, голосами ненатурально высокими, напряженными, и легко было представить, что не колебанием голосовых связок создается такой звук, а напряжением и сокращением нервных окончаний.

Я стоял возле стены и прислушивался, как бродит во мне глухое раздражение. Господи, неужели это приметы старости, ранние, но неумолимые, в том и состоящие, что всякий новый стиль – в одежде ли, в музыке ли – вызывает в душе сначала легкое недоумение, а потом уже неприязнь, побуждает к озлобленной иронии, еле прикрываемой соображениями хорошего тона! Да нет, уговаривал я себя, это всего лишь зрелость, которой свойственна устойчивость вкусов и неприлично заискивающее остолбенение перед дуновением незнакомой моды. Тем не менее на душе было нехорошо – может, от выпитой водки, так бывает, у французов есть даже особый термин для такой реакции: «грустное вино».

Вновь из уважения к старшему поколению как-то исподволь зазвучала медленная музыка, к тому же объявили белый танец. Раньше, на студенческих и еще школьных балах, я жутко волновался в такой момент, хотелось убежать от позора, и вместе с тем тщеславная надежда затмевала разум. Сейчас подобного волнения уже не было, и все же остаточное мужское самолюбие покалывало в груди, заставляя придирчиво оглядывать зал с выражением утомленного равнодушия на лице. Меня так никто и не пригласил. Ничей, не то чтобы взволнованный или там интригующий, просто слегка заинтересованный взгляд на мне не остановился. Я был словно пожилой родственник, которому на празднике оказывается всяческое почтение, но которого в серьезный сердечный расчет не принимает никто. Пригласили, поднесли, будь, как говорится, и на том благодарен. И так мне сделалось тогда муторно от созерцания чужого веселья, от сознания совершенной к нему – хотя бы одним боком – непричастности, что я, дождавшись мстительно нового музыкального взрыва, потихоньку, никем не замеченный, смылся в гардероб.

* * *

Я искренне признался, что на той свадьбе мне понравилась только невеста: потому что она была счастлива. И совершенно этого не стеснялась, не боялась, кто что подумает. Входит в зал и улыбается не просто губами или глазами, а всею своею сущностью, каждый шаг, каждый жест – улыбка. И путь ее усыпан цветами. Есть за что. Она счастлива, значит, победила. Очень полезное зрелище.

– Я знаю, – обличительно догадалась похожая на мальчика брюнетка, косясь на меня блудливо своими фарфоровыми белками. – Вы сами в нее влюблены, наверное, в эту невесту, вот в чем дело.

– Вот и не угадали. Чего нет, того нет.

Я замотал головой и сказал, чувствуя, как кровь приливает к щекам, что так, вероятно, и вправду, должно было быть и даже бывало не раз, но только в другое время.

– Вообще-то это очень грустно – любить чужую невесту, – признался я, – обидно, зло берет, и все-таки не так уж глупо. Даже наоборот – умно и замечательно. Потому что счастье ведь не только в личной выгоде, моей, скажем, или еще чьей-нибудь. Какое же это счастье, это так, спортивный турнир, голы, очки, секунды... Истинное счастье сложнее. Вот, например, все давно прошло, – говорил я, – окончилось, отболело, зарубцевалось, уже на улице ты ее встречаешь совершенно спокойно – с мужем так с мужем, с другом так с другом, с чертом, с дьяволом, даже бровью не поведешь, потому что давно вырвал ее из сердца и даже об обидах, о боли думать себе запретил, и вдруг однажды, представьте себе, однажды ни с того ни с сего ты видишь ее во сне так, будто ничего не произошло, будто только накануне расстались, и утром увидитесь вновь... Вот тут просыпаешься в слезах и ничуть этого не стесняешься, даже, наоборот, покой на сердце оттого, что не надо никого стыдиться и себя в первую очередь... – Я волновался, путался, запинался, подыскивал слова, торопился выговориться впервые за этот вечер, потому что эти самые с таким трудом находимые слова были, в сущности, нашим последним сегодняшним аргументом. Я еще сказал, что весь мир со всеми его чудесами, с Эрмитажем, с Лувром, с лесами, с полями, с океанами, с какими-нибудь полуденными островами, где земной рай, – весь мир не в состоянии возместить каждому из нас одного человека.

– Одного-единственного... Не самого красивого, очевидно, и не самого лучшего... это уж наверняка.

Не знаю, с чего это меня так понесло тогда, какого черта я ударился в эту неслыханную откровенность, где и перед кем, впрочем, может, так оно и должно быть: рутина обыденной жизни приучает к скрытности и иронии, как бы посмотрели на меня коллеги по работе, если бы я ни с того ни с сего принялся рассказывать им о своей любви, нет, нужен ночной вагон дальнего следования, или попутная машина, или зал ожидания какого-нибудь захолустного аэропорта, когда рейс откладывается на неопределенное время, или, наконец, вот этот неожиданно ставший на моем пути старый подвал, в котором тридцать пять лет назад меня прятали от немецких бомб. И все же до исповеди, наверное, я бы не дозрел, если бы в глазах этой компании – впервые за все это время – не затеплилось что-то вроде любопытства. Что-то вроде интереса, призрачного, неверного и все же не издевательского уже, а истинного. Интуиция подсказывала мне, что брешь наконец пробита, что контакт, хоть и слабый, дыханием колеблемый, все же достигнут, едва-едва достигнут, это чувство воодушевляло меня, я почти пьянел от собственной искренности.

С ними ведь просто-напросто никто не говорил никогда, с этими ребятами, я был теперь в этом уверен, все попытки общения происходят формально, чуть ли не под протокол, а чаще всего с позиции силы, с нажимом, с угрозами, то неясными, а то и конкретными, вот они и не хотят никого слушать. Но ведь так не бывает – человек не может не слушать. Кому-то он внимает, пусть не матери, не отцу, не учителю, не соседу-ветерану, но кому-то наверняка, чьи-то слова, чья-то речь, косноязычная она или высокая, западает ему в душу, касается заветных струн, о которых никто вокруг и не догадывается, толкает на ответную откровенность. Потому что без нее человек гоже не может: сколько ни кривляйся, ни глотничай в подворотне, сколько ни эпатируй прохожих на главной улице собачьей импульсивностью своих манер, сколько ни увиливай от жизни, от себя самого все равно не спрячешься. Все равно настанет момент, когда вся твоя суть хлынет наружу потоком со всеми снами, мечтами, детскими бантами и взрослой тоской, обманутыми надеждами и раскаяниями.

Из состояния почти шаманского вдохновения меня выбил голос Шиндры. Не тот, что прежде, не насмешливый, не рассудительный в своей издевке – базарный, муторный, истеричный, памятный мне с детства, со времени устрашающих легенд о бандитах и ловли трамвайных карманников, с эпохи голодного хищного водоворота на Тишинском рынке и беспощадной давки на подступах к стадиону «Динамо».

– Распустили уши, суки позорные! – надрывался Шиндра, и жила на его горле набрякла. – Мочалки паскудные! Про счастье им базлают, беседы проводят о любви и дружбе, о чем другом не хотите? Развесили уши-варежки, вечер вопросов и ответов! Вам же мозги пудрят, на понт вас берут, расколоть вас хотят, вы что, не понимаете! Они же поиметь нас всех собрались, им сходняк нужен, псам, козлам вонючим...

Павлик в одно мгновение оказался возле Шиндры и коротко, почти не разворачивая руки, ударил его ладонью по лицу. Я бросился к Павлику, нелепо стараясь схватить его за руки, однако напрасно – Павлик уже остыл. Это в его характере: вся злость, все уязвленное самолюбие, вся нервотрепка вкладываются в один решительный жест или поступок, после чего тягостная атмосфера его души моментально разряжается.

Упавший на диван Шиндра медленно поднялся. Он обтирал ладонью лицо, щека его горела. Шиндра ничего не говорил, он был не в состоянии вымолвить ни слова, а только вроде бы подвывал хрипло, в этом еле слышном вое искала себе исхода такая неприкрытая бешеная ненависть, что мне даже сделалось не по себе. Да и Павлику, вероятно, тоже, потому что смотрел он на Шиндру с брезгливым и настороженным сожалением. И даже виновато отчасти.

Взгляд Шиндры метался по комнате, я уловил на секунду его направление и с проворством, пожалуй, чересчур суетливым, схватил со стола пустую бутылку и спрятал ее за спину. Павлик взглянул на меня неодобрительно, однако и сам вдруг нагнулся и легко подобрал за гриф брошенную гитару.

Шиндра прислонился к белой стене, руки его повисли беспомощно, как у боксера между раундами, глаза в изнеможении прикрыл, раз уж не было другой возможности перебороть унижение.

– Ну, мужик, теперь тебе хана, – произнес он медленно и раздельно, бесстрастным тоном, – я тебе четко говорю. Я тебя уделаю, не сомневайся. Подловлю, и не узнаешь когда.

– Что ж меня ловить, что я – блоха, что ли, – ответил Павлик, поигрывая гитарой. Я даже испугался, что он сейчас ахнет ее о железную дверь или о стену. – Чего же меня ловить? Я сам к тебе загляну. В твой магазин. Может, подкинешь чего по старой дружбе.

Павлик машинально повертел гитару, посмотрел на нее внимательно, будто удивляясь, каким образом попала она ему в руки, и аккуратно положил ее на диван. Он повернулся к нам:

– Пойдемте отсюда. Что нам здесь делать? Разве это разговор человеческий? Одно расстройство.

Я попрощался и, убедившись, что Лёсик поднялся и запахивает шубу, направился к выходу. Я слышал за своей спиной шаги друзей, особенно грузные от усталости и расстройства, неудача всегда ступает тяжело, это у счастья танцующая походка. Несколько мгновений только эти шаги и нарушали тишину, как вдруг ее прорезал девичий крик, панический, бьющий по нервам, не знаю, кому он принадлежал, настолько страх его обезличил:

– Берегитесь, берегитесь, у него нож!

Мы разом обернулись, и я почувствовал, как дурнота подкашивает мне колени и спазмом подступает к горлу.

Прямо на нас, опять-таки слегка пригнувшись и расставив руки, двигался Шиндра. Лицо его было бескровным, пот выступил на лбу, в правом кулаке зажат нож – типичное хулиганское «перо», щеголеватое, узкое, которое без труда можно хранить в кармане джинсов или даже нагрудном кармане завернутым в носовой платок.

– Э-э, парень, парень, – заговорил встревоженно Лёсик, – с этим не шутят.

Павлик медленно выставил в сторону левую руку, словно огораживая нас с Лёсиком, отводя и тем самым принимая вызов. Я даже и предположить бы раньше не смог, что лезвие финки может так гипнотизировать, внушать такой ошеломляющий страх, такое чувство животной обреченности. Павлик сделал несколько шагов навстречу Шиндре. Таким я его никогда прежде не видел, это был другой человек, с застывшим, неподвижным, отрешенным лицом, с неотвратимой уверенностью в каждом движении, пластичном и как бы трагически заторможенном. По тому, как Шиндра держал нож, Павлик прикинул направление возможного удара и, очевидно, определил свою тактику. Они замерли в двух-трех шагах друг от друга. Шиндра кусал губы, терзая самого себя раскольниковским вопросом. Кому доказать хочешь? Самому себе?

– Ну что? – неожиданно мирно спросил Павлик.

И вдруг приказал негромко, но со всею тяжкою силой еле сдерживаемой ярости:

– Спрячь нож! Быстро!

Я уже оказался рядом, готовый вмешаться, закричать, раз в жизни совершить решительный поступок, – ничего этого не потребовалось. Шиндра поднял финку к самому своему лицу, он уставился на сияющее лезвие, будто впервые его видел и не знал, что с ним полагается делать, а потом с горловым звуком, похожим на рыдание, швырнул оземь и закрыл лицо кулаками...

* * *

Ночь стояла чудесная, с едва заметным морозом, возле бортиков тротуаров на мостовой робко скопился легкий снег, наметенный слабеющим дыханием февраля. Боже ты мой, я уже забыл, когда в последний раз выходил ночью на улицу, вот так и упускаешь жизнь, словно воду сквозь пальцы, следуя раз и навсегда установленному течению дней, рутине обязательных дел, будь они все прокляты, те, равно их никогда не переделаешь, хоть сто лет проживи, вот так и черствеешь раньше времени из благоразумных и стыдливых соображений житейской целесообразности!

– Мимо денег с песнями, – зло сказал Павлик, когда, обогнув угловой дом, мы вышли из переулка на улицу. Лёсик, словно дождавшись сигнала, растопырил руки, будто кур собирался ловить:

– Стойте, стойте, – затараторил он хрипло, блестя безумными глазами – куда же мы? Надо же прямо в отделение! Ему же срок накинут, гаденышу этому, как пить дать! Даже разговаривать не станут, мы же свидетели!

Павлик отмахнулся:

– Ну тебя, Леонид Борисыч, ты человек крайностей. То тюрьмой грозишь, то деньгами швыряешься, гуляй, Вася, а толку что? Кто тебя просил в подвал лезть? Сказали же русским языком – подежурь во дворе! Влетел, шуму наделал, «всех понесу!». Вот и понес. Что теперь делать? Я лично не знаю.

Вид у Лёсика был убитый и жалкий. Он бормотал что-то оправдательное, разводил растерянно руками, пытался обрести достойное выражение лица, не выдержал, резко повернулся и пошел прочь. Мы даже опешили вначале, глядя на его скорбную сутулую спину, а потом бросились его догонять.

– Постойте, подождите меня! – прозвучал от угла женский голос. Павлик обернулся и пронзительным лучом своего фонаря высветил из полутьмы лицо запыхавшейся «кляксы». – Я покажу, где прячется Борька Поляков. – Люся, – с достоинством произнесла она, успокоившись, и протянула подошедшему Лёсику маленькую руку. Оживший Поляков преобразился, слегка изогнулся и пояснице.

– Очень приятно, Поляков Леонид Борисыч. Так не скажете ли, как далеко идти?

– Недалеко, – сообщила новая знакомая вполне деловым тоном. – Я покажу.

Лёсик моментально, с какою-то уже никак не предполагаемой в нем сноровкой выскочил на мостовую, подняв повелительно руку: в таких делах ему неизменно везет, такси послушно причалило к тротуару. Шофер открыл дверцу, и, как и следовало ожидать, в ход пошли нынешние почти былинные названия московских новых окраин. Лёсик, однако, успел просунуть голову в салон, его реплик не было слышно, зато и голос водителя раздавался все реже и реже. Спустя минуту Лёсик галантно пригласил «кляксу» в машину:

– Вы наш Сусанин, Люся, так садитесь вперед.

Через пять минут, когда миновали Садовое кольцо и по бульвару подъехали к сплетению некогда пугающе легендарных улиц и переулков, я стал догадываться, куда примерно лежит наш путь. Весь этот район в последние годы практически превращен в бесконечную стройку, и, между прочим, по проектам нашего института здесь тоже возводятся несколько экспериментальных жилых домов. Хотя что значит экспериментальных, просто хороших, откровенно говоря, с разумной планировкой квартир, с высокими потолками и просторными лоджиями. Однако кое-где между новыми кварталами, среди котлованов и строительных кранов еще сохранились домики, кирпичные в первом этаже и бревенчатые во втором, с подслеповатыми окошками, которые, кажется, и не раскрывались никогда со времен наполеоновского нашествия, с деревянными скрипучими лестницами, с кладовыми и погребами, со всем застойным духом пьяной и горькой, затхлой и нищей окраины. Участь каждого такого дома решена в самом прямом смысле слова, и хотя в некоторых еще теплится жизнь, допотопная, коммунальная, большинство из них уже опустело совсем или наполовину, на три четверти, и дожидается своего часа. Впрочем, наступление этого рокового часа откладывается порой на неопределенный срок из-за непредвиденной заминки в грандиозном строительстве или же из упорства какого-либо последнего жильца, гоже по-своему грандиозного: попробуйте стоять на своем, когда соседи давно уже перебрались в новые квартиры, за тридцать-сорок верст отсюда, когда коммунхоз отключил воду, а строители стучатся в двери чугунными чушками, повисшими на стрелах экскаваторов.

«Клякса» достала сигарету, и Лёсик услужливо высок ронсоновское синеватое пламя. Она закурила с той небрежной и нарочитой женской естественностью, какую прививает девчонкам исподволь современное кино. Шофер покосился на нее с недоверием, а заодно через плечи и на пас – вот уж, действительно, можно представить себе, что он про всех нас мог себе вообразить!

– Слушайте, – зашептал Лёсик, – а ей можно доверять, этой маленькой заразе? Она нас в «малину» какую-нибудь не завезет? А то ведь нам, в случае чего, и отмазаться нечем. Между прочим, – эти слова Лёсик произнес уже в полный голос, обычным своим тоном иронического знатока жизни, – как раз в этих местах, насколько я понимаю в медицине, работал некогда извозчик Комаров. Большой оригинал, не скрою от вас, подбирал у вокзалов седока посолиднее, зазывал отдохнуть к себе на «фатеру», именно в эти благословенные края, опаивал клиента с помощью своей благоверной супруги, а потом – привет из столицы – колуном кончал – ив погреб! Туда, где квашеная капуста хранится.

– Своевременная история, – заметил Павлик, – что особенно приятно, как раз под настроение. Ты как, боевая подруга, не напугалась?

– Не-а, – покачала головой Люся, – мне когда интересно, то не страшно. – И тут же скомандовала: – Стоп, стоп, стоп, тормози, шеф, приехали.

– Вот вам юное поколение, – вздохнул Лёсик, расплачиваясь с шофером, – ему не страшно, ему интересно.

Я узнал это место. Именно тут строились наши дома по индивидуальному проекту, семнадцатиэтажные, кирпичные, – первый уже подвели под крышу, а во втором только-только завершили пулевой цикл. Этот самый второй должен был подняться на берегу пруда, напоминающего о патриархальной московской старине, его вычистили, урегулировали, обложили аккуратно бетонными плитами, исчезла его трогательная захолустная живописность, он сделался похож на безлично-элегантный американизированный водоем из международного архитектурного проспекта. Между двумя этими стройками, нарушившими прежнюю геометрию квартала, как раз и притулился случайно уцелевший дом, прямо к которому вела нас наша проводница. Вероятно, он стоял раньше во дворе, этот двухэтажный особнячок с неожиданными для здешних мест проблесками интеллигентского модерна, тут строили обычно бесхитростнее и кондовее. Сейчас вокруг него была пустошь, заваленная строительным мусором, щебнем, остатками снесенных соседних домов, перепаханная бульдозерами и самосвалами. Старый тополь возле дома казался противоестественно одиноким, он стоял раньше в тихом мещанском дворике, заросшем застенчивой и бурой городской травой – это летом, а зимою заваленном оседающими под собственной тяжестью сугробами, он украшал собою этот дворик, осенял его своими ветвями, засыпал подоконники пухом, который почему-то принято ругать, хотя в глубине души все ему рады, его нелепому, ненужному изумительному кружению в воздухе. Сейчас тополь остался в полнейшем одиночестве, как человек, которому некому звонить, – но стало больше окон, куда привыкли заглядывать его ветви.

– Здесь, – сказала «клякса», – в этой халупе, уже полгода ни одна собака не живет. Вот хиппня тут и обосновалась. – Своим тоном она уже как бы отделяла себя от наших самодеятельных последователей сомнительного мирового движения.

Потом голос ее незаметно утратил небрежную бывалую самоуверенность.

– Я тоже вас кое о чем попросить хотела, – призналась она с видимым затруднением, – услуга за услугу.

Лёсик понимающе поджал губы:

– Не проговориться, кто нас сюда направил, так я понимаю?

– Да ну! – злясь на самое себя, презрительно поморщилась «клякса». – Тоже мне секреты! Я вас о другом прошу – не заявляйте на Сашу в милицию. У него и без этого приводов хватает.

– Какого Сашу? – не понял Павлик.

– Шиндина. Ну, на Шиндру то есть! – она отвела глаза.

– А-а, – сказали мы едва ли не хором.

– Что «а-а»? – взвилась «клякса». – Вы ведь его совсем не знаете!

– Да уж, знакомство мимолетное, – согласился Павлик, – но незабываемое.

– Ничего смешного не вижу. Он очень хороший парень.

– Если никого не зарежет, – уточнил Лёсик.

– А вы не преувеличивайте! – Нашей новой знакомей овладел издавна мне известный дворовый защитительный пафос. – Ничего ведь не случилось. Разговоры одни. И не могло случиться. Он добрый, вы бы видели, как он рисует. И животных обожает, ни кошки, ни собаки в обиду не даст.

Павлик поинтересовался:

– А как насчет хозяев? Хозяевам при этом не достается?

Сраженная иронией, «клякса» вдруг сникла:

– Хватит вам, вам смешки, а его посадить могут.

– Вообще-то давно пора, – авторитетно заявил Лёсик, но, выставляя напоказ незлопамятность и сердечную широту, добавил: – Да уж бог с ним, пусть пока гуляет. Но с родителями его я поговорю по душам. Я им дам прикурить!

– У него нет родителей, – тихо сказала Люся. – Только бабка.

– Куда же они делись? – спросил недоверчиво Павлик. – Все-таки не сорок пятый год.

– Ну и что? – «Клякса», как это ни странно, очевидно, чувствовала себя неловко. – Папаша его неизвестен... То есть известен, конечно... но вообще не имеет к нему никакого отношения... И мать тоже.

– То есть как это «тоже»? – не унимался Павлик.

– А так! Вы что, маленький, что ли, объяснять надо? Материнских прав ее лишили. – После этих слов ей стало легче.

Павлик протяжно свистнул:

– Вот оно что! Она, что же, пила?

– И пила. А бабке семьдесят пять, за нее, можете считать, и прошу.

– Ладно, – мрачно произнес Павлик, глядя мимо «кляксы» на двери указанного дома, – так и будем считать. Ты только скажи своему «другу животных», что, если он с ножом ходить будет, я ему руки оборву. А лучше знаешь что? Пусть-ка он мне его завтра домой принесет. Без смеха. Меня найти нетрудно. Так вернее будет. – Он поднялся на крыльцо, одним боком осевшее в землю, и несколько раз с силой подергал дверь – Доской заложили, гады. Где они тут обычно сходятся, внизу или наверху?

– Наверху, – ответила Люся, – вон там, – и показала на два крайних окна во втором этаже.

Она стояла совершенно спокойная и безучастная и курила, отставив нарочито мизинец, вспышки сигареты освещали ее лицо, и я только теперь понял, что она, пожалуй, очень хороша собой. Повинуясь необъяснимому духу противоречия, я кинул придирчивый взгляд в надежде обнаружить хотя бы единственный явный недостаток и на этом удовлетворенно успокоиться, увы, в своем свободно льющемся макси-пальто она была стройна и непреднамеренно элегантна.

– Ни хрена себе ночка, – бормотал Павлик, – то вниз, то вверх, и без всякой страховки. Нашли тоже испанского гранда ночами под окнами шастать!

Он обошел несколько раз вокруг дома, порылся, тихонько ругаясь, в кучах строительного хлама и раздобыл, наконец, неверную кривую стремянку, вероятнее всего наспех сколоченную когда-то штукатурами или малярами.

– Держи крепче, – приказал он мне, – в случае чего бюллетень за твой счет.

И вновь со сноровкой, несовместимой, на взгляд, с массой его тела, полез вверх. Я боялся, что колченогая эта лестница, чего доброго, все-таки расползется, и потому сжимал ее перепачканные несущие оглобли до боли в кистях. Между тем Павлик добрался до заветного окна – благо не так уж высоко оно было, и надавил плечом на ветхую раму. Лестница в моих руках в одно мгновение сделалась легкой – это Павлик прямо с карниза шагнул в распахнувшееся внутрь окно. В детстве, когда однажды на водной станции «Динамо» Павлик с десятиметровки сиганул в воду, я почувствовал с ужасом, что, несмотря на обморочную слабость, подламывающую ноги, прыжок мой в бездну уже предопределен. Если не судьбою, то нашей дружбой. И недаром два часа назад я тоже без малейших колебаний нырнул в подвал. Теперь же мне неоспоримо предстояло по хилой этой лестнице карабкаться наверх. Лёсик на расстоянии уловил мою решимость, он подскочил ко мне и подпер лестницу могучей платформой своего штиблета:

– Будь спокоен, я удержу.

Стараясь не осрамиться, я полез по шатким перекладинам и, разумеется, сразу же занозил ладонь. Павлик, стоя на подоконнике, вовремя протянул мне руку.

Еще не спрыгнув на пол, он зажег фонарь и ярким лучом уперся в противоположную, оклеенную выцветшими, измазанными обоями стену. Комната оказалась весьма просторная, обычный эффект особняка: взглянуть снаружи – почти японская миниатюрность, а заходишь внутрь и попадаешь в огромный зал, в котором хоть сейчас можно закатывать балы и играть комсомольские свадьбы. В ослепительном, будто бы солнечном пятне света возникали то сломанный стул, то ободранный сундук, то вовсе непонятная рухлядь, и вдруг луч, методично и неспешно обшаривший комнату, осветил изумительное зрелище: на узкой железной кровати, даже не на кровати, а на койке казенного вида, типа больничной или приютской, свернувшись калачиком, безмятежно и сладко спал Борька. Он самый. Тот, ради кого была затеяна вся сегодняшняя кутерьма с чердаками, подвалами и приставными убогими лестницами. Во сне у него было беззащитное и невинное, прямо-таки ангельское лицо, сложенные вместе ладони он трогательно зажал между колен.

Павлик, закатив глаза, улыбнулся с выражением снисходительной и усталой иронии:

– Как тебе это нравится? А? Мы сходим с ума, мельтешим, мы почти что жизнью рискуем, чуть шею себе не свернули, а малютка хоть бы хны, малютка спит и всех пас видит в гробу. Ну, доктор, что ты будешь делать с этим подрастающим поколением?

Я сказал, что после того, как конкретный представитель «подрастающего поколения» нашелся, его, так сказать, более общая судьба меня уже не волнует. По крайней мере сейчас, на исходе февральской ночи.

– Но будить его почему-то жалко, – добавил я.

– Не говори, – согласился, усмехаясь, Павлик, – в который уж раз замечаю, ни одна достигнутая цель не удовлетворяет. Полной радости не приносит. Пока выкладываешься, уродуешься, все как будто так и надо, а как только добьешься своего, или грустно, или вот так вот – будить не хочется. – Он подошел к Борьке и потрепал его слегка по спине: – Вставай, отличник, третью четверть проспишь.

Борька пробормотал что-то сквозь сон, почти что промурлыкал томно и расслабленно, как кот, которого снимаешь с теплой батареи, помотал головой, поломался, покобенился и, наконец, раскрыл глаза.

– Дядя Паша, – пробормотал хриплым, изумленным шепотом.

– Он самый, Советский Союз, – представился Павлик. – А ты кого ожидал? Учительницу по астрономии?

– Как же вы меня нашли, дядя Паша? – спросил мальчик, опуская ноги на пол.

– По звездам, – Павлик высветил возле ножек кровати Борькины ботинки, – я ведь астрономию тоже проходил.

– В каком классе? – живо заинтересовался Борька, проявив не совсем своевременную любознательность по части образовательного ценза.

– В штурманском, – ответил Павлик, – я тебе о нем отдельно расскажу. В другое время, – он еще раз, словно лучом прожектора, вскользь осветил комнату, – и в другой ситуации.

– Вы меня куда поведете? – спросил Борька довольно-таки обреченно, хотя и без особого испуга. Было заметно, что внезапная эта ночная беседа весьма его интригует.

– В пионерскую комнату, – рассердился Павлик, – в молодежное кафе! Что ты мне голову-то морочишь? У родителей предынфарктное состояние, а он интересуется, куда мы с ним среди ночи отправимся? На экскурсию! Тебя бы, гада такого, на самом деле Плетневу надо было сдать, чтобы он тебя в КПЗ подержал пару суток да еще бы башку обрил, паразиту! Обувайся – и на выход!

Скорее всего именно угроза вероятной стрижки, хоть и не слишком серьезная, произвела на мальчика решающее действие, он в два счета обулся и встал с кровати. На нем был грязный свитер, выкрашенный домашним хитроумным способом так, чтобы на груди образовались разводы наподобие стрелковой мишени, и джинсы с дерматиновыми круглыми заплатами на коленях. Павлик скептически покачал головой:

– Видал, прифраерился юноша из приличного дома. Тебя ведь после всей этой заразы ни в какой «Дарье» не ототрешь! Ничего, завтра с утра двинешь со мной в Сандуны. Я тебе в парилке массаж флотский устрою, а заодно салазки загну.

Даже в хипповой своей униформе Борька был поразительно красив совершенно еще не осознанной, бескорыстной и потому особо покоряющей красотой: белокурые густые волосы, закрывая уши, касались нежной шеи, длинные девичьи ресницы затеняли глаза, он все время улыбался, добродушно и чуть бестолково, обнажая замечательные, крупные, какие-то очень новые зубы. Принц из киносказки, иного сравнения и не подберешь.

Я вспомнил всех записных красавцев нашего выпуска, всех танцоров, ухарей, стиляг и спортсменов – нет, такими они не были, даже у самых ярких и самоуверенных из них проскальзывала в облике либо прыщавая скованность, либо юношеская угловатость.

– Тебе не страшно тут одному? – спросил я Борьку, осознавая со стыдом позорное благоразумие своего вопроса.

– А вам разве дома страшно? – ответил он мне с простодушием, вполне, вероятно, лукавым, в полутьме я не сумел в этом убедиться окончательно.

– А потом, я не один вовсе, – он кивнул головой в сторону соседней комнаты, – нас тут целая...

– Гоп-компания, – уточнил саркастически Павлик и направился к двери.

Борька засмеялся и признался с неожиданным в таком месте барством:

– Они храпят во сне, а я этого не выношу. Из-за этого даже из пионерлагеря бегал.

– Ничего, в армии привыкнешь, – пообещал Павлик и распахнул дверь. Пропахшая табаком, потом, затхлым теплом соседняя комната была совершенно пуста. Загоревшаяся под потолком лампочка осветила грязный, истоптанный пол, похабные рисунки и английские надписи на обоях что-то на ту же классическую тему любви и войны, а также два широких, двуспальных продавленных матраца, еще хранящих следы человеческих тел. Дверь в противоположном конце комнаты была приоткрыта.

– Смотались, – констатировал Павлик с некоторым упреком самому себе.

– Конечно, – радостно согласился Борька, – у них сон чуткий, не то что у меня.

Я только теперь догадался, почему он так старался вовлечь нас в абстрактные разговоры.

– У нас аварийный выход есть на случай шухера, – признался Борька не без гордости. – На первом этаже, через окошко в уборной. Выходит прямо на стройку, с улицы ни фига не заметно.

– Молодцы, – одобрил Павлик, – только я на днях еще раз сюда наведаюсь среди ночи и всю вашу благодать прикрою. Наглухо. Ты меня знаешь, из принципа спать не лягу, приеду сюда и всех ваших загребных лично возьму за транец... Знаешь, что это такое? Задняя часть вельбота и яхты.

– Вы плавали на яхте, дядя Паша? – вновь как ни в чем не бывало полюбопытствовал Борька, будто не торчали мы ночью в полуразвалившейся хибаре, а сидели вечером при свете зеленой лампы за уютным чайным столом.

– Плавает, Боря, дерьмо, – наставительно сказал Павлик, – а яхты, равно как и прочие суда, ходят. Учти это на будущее. Пригодится, – он нахлобучил на Борькину голову кроликовую потертую шапку.

При свете фонаря по корявым поломанным ступенькам мы спустились вниз.

– Отчиняй, – приказал Павлик Борьке, и тот с напряжением, пыхтя, вытянул из дверных ручек увесистую сосновую доску.

После теплой и затхлой вони заброшенного, обреченного на снос дома на свежем ночном воздухе слегка закружилась голова. Борька шел шагах в четырех впереди нас, и мы с Павликом, чуть поотстав, невольно любовались естественной, вовсе не мальчишеской пластикой его походки. Какой такой потаенный генетический код наградил Лёсика столь совершенным наследником?

Завидев нас, Лёсик оставил под деревом «кляксу» и опрометью бросился Борьке навстречу.

– Вот ты где, мерзавец, нашелся, наконец! – кричал он голосом любителя уличных «процессов», в котором, однако, жалким образом угадывалось подлинное чувство. – Босяк, подонок! Мать пластом лежит, увидеть его не надеется, я с ног сбился, не знаю, кого просить, перед кем на коленях стоять, чтобы хоть след его, сучонка, отыскали! А он отдыхает! С кем? С бакланьем мокрозадым, с безотцовщиной, с наркоманами!

Лицо Лёсика было перекошено, губы дрожали, глаз дергался, слова он выкрикивал неожиданно высоким, почти бабьим голосом. И, убеждаясь в собственной слабости, стыдясь позорного бессилия, он вдруг развернулся со всего плеча...

Я прямо-таки прыгнул ему наперерез, влекомый извечным интеллигентским инстинктом миротворства, органическим неприятием насилия, даже праведного, родительского, я безрассудно надеялся урезонить и успокоить оскорбленного отца – затрещина, предназначавшаяся блудному сыну, досталась мне. Получилось так, что я прикрыл Борьку! А сам, отлетев в сторону, едва удержался на ногах, потому что рука у Лёсика оказалась верная и тяжелая.

Борька встрепенулся в ту же секунду и, увильнув в сторону футбольным ловким финтом, легко, как на соревнованиях, спортивным, размашистым шагом чесанул вниз по улице вдоль забора, огородившего стройку. У Лесика было глупое, несчастное лицо, он чуть не плакал, сознание вины и катастрофы подкашивало ему ноги.

– Э-эх! – сплюнул Павлик. – Леонид Борисыч! Большой педагог! Чуть что, по морде, вот и все воспитанно! Ищи-свищи теперь твоего сына, я, между прочим, не чемпион по марафонскому бегу!

– Подожди, Паша, – сказал я, прикладывая снег к саднящей скуле, – он сейчас до пруда добежит и направо, налево там пути нет. Попробуем наперерез, через стройку, я здесь бывал, пройти можно.

Мы перелезли через забор, перевалились тяжело и неловко, при этом я, естественно, располосовал подкладку пальто, потом мы побежали что было сил, спотыкаясь, падая, обходя с досадой штабеля кирпича и бетонных плит, перепрыгивая через канавы, налетая с ходу на доски и арматуру, ругаясь непрестанно и обливаясь потом, – какое счастье, что на той стороне, куда мы стремились, в заборе оказалась щель! Один за другим мы протиснулись сквозь нее, там была асфальтовая дорожка, проложенная вдоль берега пруда. В изнеможении мы привалились к забору, и как раз в этот момент все тем же неутомимым стайерским шагом Борька выбежал прямо на нас. Павлик усмехнулся и уже совершенно формально, просто чтобы обозначить намерение, раскинул руки:

– Ну ты даешь, Борис! Ты бы в секцию записался, раз уж такой бегун на длинные дистанции. Глядишь, и добегался бы до утешения собственных родителей. Чтобы но ночам спали и не мотались по городу, как собаки.

– А я не знал, что вы такой, дядя Паша, – не то с грустью, не то с восхищением признался Борька, – от вас, оказывается, не оторвешься.

– А ты думал, Боря! Мне бы учителем вашим быть, вы бы за мной табуном ходили. А не отирались в трущобах. Ну чего ты от нас бегаешь, скажи на милость? Что уж мы, лопухи последние, глупее твоих дружков, видели меньше, сказать нам нечего? Знаешь, если человек от обезьяны произошел, это еще не значит, что все, кто старше тебя, полные шимпанзе. – Павлик сдвинул на затылок шапку и распахнул полушубок. Теория педагогики давалась ему с трудом, пар так и валил от его разгоряченного тела. – Оборжать их, конечно, нетрудно. Но они ведь и научить кое-чему могут. Мыслей пару-тройку подкинуть – не плюй в колодец. По крайней мере, по душам поговорить, если уж тебя такая тоска приперла. Только ведь она потому и приперла, что тебе на все наплевать. Что тебя еще ни хрена не волнует по-настоящему.

– Почему это, дядя Паша? – обиделся Борька.

– Это ты мне скажи, почему? Вот ты из дому слинял с какой целью? Что тебя влекло, как говорится? Чего ты добился тем, что отца с матерью чуть в гроб не загнал? Свободы, скажешь? Туфта это, а не свобода, то есть, прости, ерунда! Зачем тебе свобода? В подвале груши околачивать? Не за тем, Боря, из дома уходят. Если уж уходить...

Павлик хотел еще что-то сказать, но просто обнял Борьку за плечи, и мы пошли потихоньку по берегу замерзшего пруда, под склоненными низко под тяжестью снега сказочными ветвями навстречу девушке Люсе и Леониду Борисовичу Полякову, который еле ковылял, поминутно хватаясь за сердце.

– У вас под глазом синяк, – сказала «клякса», глядя на меня внимательно и серьезно. – Очень большой.

Я вспомнил про скулу, дотронулся до нее, она тут же противно засаднила.

– Конечно, – рассудил я, – без жертв сегодня обойтись не могло, вы же видели. Кто-то должен был пострадать, Вот я и схлопотал.

Я подумал с тоскою, что с утра придется разыскивать темные очки, потому что в моем возрасте и с моей репутацией эстетствующего интеллигента появляться на работе со столь недвусмысленными знаками настоящей мужской жизни да еще после свадьбы, о которой наверняка известно половине нашего института – прекрасной, разумеется, – более чем рискованно. Впрочем, что такое в этом случае темные очки, так, условность, фиговый листок, хорошая мина при плохой игре, как сказал бы по-французски мой старший коллега Юлиан Григорьевич, закончивший классическую гимназию в городе Черновцы.

* * *

Такси поймали быстро, наша своевольная сфера обслуживания определенно пасовала перед Лёсиком. Он тяжко опустился рядом с шофером, а мы вчетвером кое-как втиснулись на заднее сиденье, причем «клякса» оказалась у меня едва ли не на коленях. Сейчас меня это нимало не волновало. Мы ехали по засыпанной снегом, неслышной Москве, мы как будто бы плыли посреди снегопада, он окружал нас, успокаивал и навевал сны, полные, как в детстве, надежд и обещания счастья.

– Тебе куда ехать, подруга? – осведомился Павлик. – В какие края? Специально подбросим.

– Не надо. Мне туда же, куда и вам.

Я подивился тому, как ровно, с каким достоинством и тактом звучит ее голос, такой вульгарный недавно.

Борька спал, приткнув ангельскую свою голову к широкому плечу Павлика, успокоенный отец после треволнений тоже клевал носом, только мне, по странности натуры, спать вдруг расхотелось. В последний раз за сегодняшнюю ночь я чувствовал себя бодрым и свежим. Почти как в те давние ночи, когда ходил через всю Москву по мостам и переулкам и думать о сне не думал. Какой мог быть сон, когда жизнь каждый день одаривала новым впечатлением, неизведанным, небывалым, от которого захватывало дух – любовью, разлукой, честолюбием и печалью! С каждым годом этих потрясений становилось все меньше, жизнь упорядочивалась, входила в берега, как река после наводнения, пока не сделалась размеренной, расписанной по часам на многие годы вперед в лучшем случае, что еще может в ней случиться? А вот случилось. Надолго ли хватит? Чего-то все-таки недоставало мне во всей этой истории, начавшейся в ресторане Дома артистов среди шикарного аромата французских духов и американских сигарет и завершившейся вполне благополучно в гнилой комнате опустелого особнячка, чего-то еще просила неудовлетворенная душа, только чего: точки? захлопнувшейся двери? прощального аккорда?

Шофер затормозил на углу нашего переулка. Я вылез из машины, чтобы пропустить остальных, попрощался ободряюще с Лёсиком, который смотрел на меня благодарно и виновато, и опять было собрался влезть в такси, но Павлик тронул меня за рукав:

– Слушай, отпусти шефа, полчаса раньше, полчаса позже, какое это теперь имеет значение?

– До свиданья, дядя Паша, – так и не проснувшись окончательно, пробормотал Борька. – А на яхте вы еще поплывете?

– Ишь ты, вспомнил, паразит, – засмеялся Павлик, – пойду, Боря, пойду, можешь за меня не беспокоиться. Я всегда хожу и по суше и по морю, даже против течения. А что плавает, я тебе уже говорил.

– А мне сюда, – церемонно сообщила «клякса» и кивнула, здравствуйте, пожалуйста, на то самое парадное, в котором я прожил почти тридцать лет жизни непосредственно после появления на свет в достославном роддоме имени товарища Грауэрмана.

– Вот так номер! И давно вы сюда переехали?

– Откуда переехали? Я всегда здесь живу. – Она пожала плечами, вроде бы пеняя на однообразие судьбы, но вместе с тем гордясь ее несомненным постоянством. Это я уехал из нашего дома как будто бы вчера... семь лет назад это было, в какой же класс она тогда ходила, я ведь ее совершенно не помню?

– Я хотела бы вас найти, – вдруг вроде бы без всякой насмешки, глядя мне прямо в глаза, сказала «клякса».

– Меня? – Я даже растерялся от удивления.

– Вас, – она смотрела на меня с выражением победного и снисходительного женского превосходства, мое замешательство доставляло ей удовольствие.

– А стоит ли? – Я старался говорить утомленно и насмешливо, как и подобает бывалому мужчине, которому не привыкать к сюрпризам. Кажется, получалось очень фальшиво.

– Стоит, – она улыбнулась, – вы уж не обижайтесь, что я инициативу проявляю. Ради вашего же самолюбия. Вы же кадрить не умеете, то есть, простите меня, на улице знакомиться. Или даже в кино.

– Не умею, – сознался я, – и в лучшее-то время не умел, а теперь вроде бы поздно учиться. Только я ведь не отказа стесняюсь, не насмешки – самого себя.

«Клякса» грустно кивнула:

– Вот видите, я же чувствую.

– Ладно уж, – успокоил я ее, – вы меня не жалейте. Перебьюсь как-нибудь. Тем более что с вами мы все-таки познакомились. И я даже знаю, в каком доме вы живете, тут для меня тайн не существует. Сами недавно убедились.

– Обед в «Арагви» за мной в любое время! – крикнул на прощание Лёсик, остановившись на секунду возле своих ворот. – Хоть завтра! Только скажите, у меня там метр – вот такой приятель, примет по высшему классу. И никакой водки! Пьем только коньяк!

Мы остались с Павликом вдвоем, совершенно одни на всей нашей улице, первозданно белой от снега и оттого немного чужой, но вместе с тем и уютной неожиданно, как собственная квартира после ремонта. Вот если бы в эту минуту мне предстояло выступить на архитектурно-планировочном совете, посвященном предполагаемому сносу «не имеющих ценности» зданий, я бы им наговорил! У меня нашлись бы аргументы, достало бы логики и красноречия, я бы им рассказал, как со сломом домов утрачиваются невозвратно целые периоды человеческого бытия, быть может, даже целые эпохи в масштабе одной отдельно взятой личности, у которой, как ни посмотри, жизнь одна и родина тоже. «Не в том дело, что улица хороша, – сказал бы я, – а в том, что на ней я становлюсь лучше. Потому что знаю, куда мне надо возвращаться». Только градостроительные советы никогда не устраиваются на исходе февральской ночи.

– Ну и снег! – восхитился Павлик, снимая шапку и ловя снежинки губами. – К теплу. Весна скоро. Весна, старик! Перезимовали. Девушки шубы сбросят, сапоги. Можно жить. Ты знаешь, я чего-то жутко стал бояться ее пропустить. А? У тебя не бывает такого чувства? Будто без тебя все случилось, вышел на улицу, а весна уже прошла, прозевал, ушами прохлопал. Боюсь. Да! Я-то думаю, чего это у меня душа не на месте – у нас же с тобой целый графин остался. Можно сказать, гусь непочатый! Обидно – и выпить не выпили, и поговорить не поговорили. Вечно так. Я даже пластинку тебе не завел, а сколько месяцев собирался. Я ее как только откопал, сразу о тебе вспомнил. Слушай, спать все равно уже не придется, заскочим ко мне, в кои-то веки встретились по-человечески.

Снег мы стряхнули на лестнице, там же и разулись и в одних носках, на цыпочках вошли в спящую квартиру. Двери в комнаты были плотно прикрыты, но роскошная наша трапеза так и осталась нетронутой на кухонном столе. Как видно, Татьяна легла спать в полной уверенности, что мы непременно вернемся. Изумительная, чуть желтоватая водка в бокастом, многогранном графине, грибки, огурчики, моченые яблоки, легендарные рублевые рюмки. И патефон стоял тут же, на табуретке, в том самом положении, в каком мы его оставили, мерцала в полумраке мембрана, повернутая до упора ручка была победительно задрана вверх. Павлик приоткрыл дверь в маленькую комнату, оттуда донеслось сопение и бормотание спящих детей. Он вошел в детскую и, улыбаясь из темноты, поманил меня пальцем. Дунька спала, натянув на белокурую голову одеяло и выставив наружу маленькие розовые пятки, которые так и хотелось пощекотать. А Настька, широкая натура, разметалась, одеяло ее сползло на пол; во сне она раскраснелась, ей снилось что-то захватывающее, бурное, потому что ресницы ее поминутно вздрагивали и морщился нос.

– Дрыхнут подруги, – проронил Павлик и от смущения поскреб свою могучую, уже чуть-чуть обмякшую грудь.

– Знаешь, что я тебе скажу, – заводи ребенка. Жена – это дело другое, как сложится, лучше или хуже, тут загадывать не приходится. А ребенок... это навсегда, это, старик, главное оправдание, и выше ничего быть не может. Честно тебе говорю. Как матрос матросу.

За ванной комнатой в этой странной квартире находился замечательный чулан. Совершенно темная, без окна, крохотная, хотя довольно-таки высокая комнатка, в которой Павлик обосновал свое собственное заветное пристанище, приют мужских суровых интересов и мастерскую широкого профиля. Здесь уместился настольный токарный станок вместе с электромотором, слесарные тиски, а также полный набор напильников, молотков и отверток, чертежный кульман стоял у стены, жестяная лампа на кронштейне озаряла деловой здешний уют сухим заводским светом, а еще на самодельно сколоченных полках и на старом помпезном комоде, каких теперь нигде уже не сыщешь, горой лежали старые журналы, растрепанные книги, театральные программы давно забытых спектаклей – щекочущий аромат книжного тлена приятно урезонивал, на мой вкус, прозаические технические ароматы. Вот сюда-то мы и перебрались потихоньку, примостив и выпивку и закуску среди жестянок с винтами и шайбами, мотков ленты и проволоки и всевозможного слесарного инструмента. На комоде нашлось достойное место для патефона.

– А я чувствую, что-то не так, – признался Павлик, наклоняя графин с заметным напряжением кисти, – дело не доделано, хуже нет. Терпеть этого не могу. Ну что, доктор, волю в комок – вперед? Пора и нам отдохнуть, вроде бы заслужили. Ты что это смурной такой, мой совет покоя не дает?

– Наверное, так, – согласился я. – Странное дело, Паша, я никого не люблю. Ума не приложу, как это случилось. Ведь это же почти моя профессия была – быть влюбленным. Мой жанр. Несчастно чаще всего, неразделенно, под окнами ходить, не спать ночами, письма писать, которые никто не читает... И жить этим. Ощущать, что все это и есть жизнь. То есть движение и надежда. И вдруг ничего, вакуум, равнодушие. Может быть, какие-то резервы в душе иссякли, вот как источник иссякает. Вчера думали: ни конца ему, ни краю... а сегодня одни пузыри. Грустно, Паша.

Я сказал все это вовсе не для того чтобы вызвать сочувствие, и уж тем более не затем, чтобы услышать какую-либо конкретную рекомендацию, подходящую к данному случаю жизни. Просто должен же я был произнести однажды эти слова вслух, для того, чтобы увидеть их как бы со стороны, напечатанными на бумаге, и этим самым воспринять состояние, которое они выражают, по возможности отстраненно. И кому же я мог их высказать, не рискуя различить в глазах собеседника вежливую скуку или, того хуже, насмешку, уличающую меня в неполноценности и несостоятельности, кому же еще, как не старому другу? Не школьному товарищу, помнящему меня таким, каким я себя почти не знаю, – тихим мальчиком с последней парты у окна, застенчивым до заносчивости подростком, юношей, терзаемым честолюбием и робостью.

– Не бери в голову, – Павлик сам усмехнулся формализму этого расхожего совета, в котором по-своему отразилось время. Он привык к моим сомнениям и признаниям еще с давних школьных лет и великодушно их сносил, сознавая по деликатности натуры, что ни утешения, ни ободряющих слов от него не требуется, нужно только, чтобы он сидел напротив, олицетворяя своею физической мощью надежность бытия и стараясь нащупать хотя бы подобие логики в путанице моих лирических доводов. Раз уж сама собою назрела во мне исподволь необходимость заговорить о том, к чему в сутолоке нынешних дней принято относиться с иронией – почтительной и пугливой, впрочем. Что, как и бессонницу, принято глушить успокаивающими таблетками и вечерним бегом трусцой. Состояние духа – вот что меня занимало на краю этой зимней ночи. Вот что пробовал я осознать, убеждая самого себя, что тревоги мои, вполне вероятно, мнимы. И равнодушие, столь тягостное и бесплодное, хотелось бы верить, явление преходящее. Просто пора уже перестать существовать в инфантильном ожидании ежедневного чуда – вот откуда берутся ежедневные разочарования.

– Это точно, – подтвердил Павлик, – знаем мы вас, вы ведь думаете, что с вами бог знает что должно случиться. Принцесса прилетит на воздушном шаре, ленточкой перевязанная.

А я говорил, что начинаю, быть может, догадываться, в чем мудрость жизни. Хоть и не так легко далась эта догадка, требующая жестокой трезвости и откровенности перед самим собой. В простых делах. В их постоянстве. В том, что никуда от них не деться, в какие выси ни заносись. А главное, что и не нужно деваться. В них всё – и уверенность, и спасение, и верный способ сохранить лицо, именно в них, а не в надеждах, истомивших душу. Все настоящее просто: ночь, снег и наш стол, освещенный чертежной лампой, уют нашей дружбы, которой не нужны ни проверки, ни доказательства, она равна самой нашей жизни. И возвращение блудного сына – разве этого мало? А остальное приложится, случится все, чему суждено, не надо только суетиться и махать руками, теряя достоинство и самого себя. А если и не случится, не страшно. Жизнь все равно не прошла даром, раз было в ней нечто, чему нет и не может быть конца.

– Конечно, не прошла, – подвел Павлик итог, деловым и одновременно церемонным движением подымая рюмку. – Я тебе это докажу сейчас, вот только выпью.

Грибы пахли погребом, лесной сыростью, домостроем, но подвластным времени, оттепелью, осенью и весной. Павлик палил еще по рюмке, подмигнул мне многообещающе, встал, бережно приподнял, повернул и, уловив вращение пластинки, опустил мембрану патефона. Послышалось шуршание, напоминающее шелест страниц, шорох, как от ветра в кустах, и, наконец, простудный, гриппозный хрип, сквозь который вначале неловко, стыдливо, но постепенно набирая силу, завыли доверительно саксофоны и скрипки, не раздумывая, почти с места взвились до пленяющей, дух захватывающей высоты.

1975 г.

ЖЕНА И ДОЧЬ

Она сама меня выбрала. Почему, по каким соображениям, понятия не имею. Я вообще не в состоянии уяснить раз и навсегда, какие свойства моей, так сказать, личности вызывают симпатию, а какие столь же безоговорочную неприязнь. Подозреваю, что виной и тому и другому одни и те же качества, потому-то и не поддаются они беспристрастной самооценке и осознанному использованию. Тогда я, разумеется, ни о чем таком не думал. Я просто подивился тому, с каким простодушным ощущением находчивости произнесла она фразу, излюбленную курортными ловеласами в качестве юмористического предлога для знакомства:

– Ты уже купался сегодня? Вода теплая?

Забавное существо лет четырех или пяти явилось, откуда ни возьмись, передо мной, прямо-таки таитянка с гогеновской картины, темноволосая, темнокожая, глазастая и, вероятно, очень живая, судя по тому, какие непомерные усилия предпринимались для того, чтобы устоять на месте, одетая всего лишь в цветастые трусы, ослабшая резинка которых сползла ниже линии загара, обнажив белый, поразительно новый пуп. Ни туалет, ни внешность не занимали ее, очевидно, но зато во взгляде и в голосе сквозило лукавство, ничем, по правде говоря, не отличимое от взрослого женского. Приходится признать, что известные черты женского характера и впрямь формируются бессознательно в самом нежном возрасте и в дальнейшем значительных изменений не претерпевают.

Ума не приложу, что она во мне нашла. Облупившийся ли за три дня нос выделил меня из общей массы купающихся и слоняющихся по набережной, или же сиротская застенчивая бледность рук и ног, такая постыдная на юге, или, может быть, какая-то общая моя неприкаянность, если только она могла о ней непостижимым образом догадаться. Вернее, ее почувствовать. Так или иначе, разговор завязался – незатейливый вопрос о температуре воды и тут себя оправдал. Я доложил юной курортнице, что, по моим ощущениям, море в этот ранний час вполне теплое, к чему она отнеслась без особого интереса, еще раз подтвердив тем самым совершенную формальность своего любопытства. Затем она благосклонно сообщила, что зовут ее Катей. Пришлось и мне назвать свое имя. Знакомство, таким образом, состоялось. Оставалось поддерживать его обычной пляжной болтовней, о том о сем, при этом я по-прежнему сидел на полотенце, прислонившись спиной к огромному камню, который здешние ветры не одно уж тысячелетие все выветривают, выветривают, да и выветрить не могут, а Катерина то скакала на одной ножке, то присаживалась на корточки и прыгала по-лягушачьи, то ойкала, то ахала, то увлекалась каким-нибудь посторонним явлением, например, прилетевшей чайкой или же пестрым камешком, обнаруженным внезапно, – в общем, вела себя опять же в полном соответствии с логикой женщины, которая хочет понравиться и кокетничает. Разве что изображать из себя бебешку ей не было нужды, бебешкой она и была. Однако в том, что она говорила мне, ощущалась не младенческая непосредственность и не детская развязность, как показалось вначале, а некая особая расположенность, которая, как это ни смешно, мне польстила. Я представил себе, сколько взрослых на пляже и на набережной окружают мою новую знакомую ласками и покровительством, как тискают ее, катают на плечах и на закорках, и тот несомненный факт, что из всех претендентов на ее привязанность отметила она именно мою бледнолицую персону, позволил мне про себя самодовольно улыбнуться. Тут, между прочим, выяснилось, что приехала Катерина в поселок очень давно – недели две назад, прикинул я мысленно, – и живет с мамой на улице Десантников в доме, где на воротах богатырь убивает змею. Я понял, что речь идет о Георгии Победоносце: былое пристрастие художественной интеллигенции к этим краям клало порой на местный пейзаж такие вот изысканные отметины. О папаше никаких упоминаний не последовало. В другие времена такая очевидная деталь могла бы, пожалуй, и заинтриговать меня, теперь я остался к ней совершенно равнодушен. Только лишь приличия ради взглянул в ту сторону, куда, говоря о маме, указывала Катерина, и никакой определенной женской фигуры там не разглядел. Откровенно говоря, не до того мне было. Я, кстати, не такой уж убежденный противник южных романов. Где еще современный человек, если ему, как деликатно выражаются социологи, «за тридцать», может подумать о собственной жизни? Где еще размыкается вдруг тесный круг его служебных знакомств или школьных дружб, в сердечном плане давно уже бесперспективно закостеневший? Да и вообще отпуск – это чистое время бытия, когда, словно в отрочестве, ощущаешь самостоятельную ценность каждого дня и когда каждый грядущий день надвигается обещанием чуда, совершенно неоправданного разумом, но от этого еще более правдоподобного. Просто, повторяю, по нынешним моим делам лирические эти резоны никак не шли на ум. После того что произошло со мной на здешнем берегу год назад, любая искушающая мысль, и не мысль даже, а только лишь мерцание мысли, приводили меня в трепет.

Пококетничав еще немного, установив, так сказать, прочные отношения и уже утомившись ими отчасти, Катерина с визгом удалилась восвояси, шлепая таитянскими пятками по самой линии ленивого прибоя. Я смотрел ей вслед, сознавая, что более близкой души в этом поселке у меня нет. Ироническое это сознание не уязвляло меня, а даже успокаивало. В который уже раз я подумал о том, что правильно сделал, вернувшись в поселок спустя год. А ведь я страшился сюда возвращаться. А когда в прошлом году уползал отсюда, как уползает с глаз долой, с залитого солнцем асфальта куда-нибудь в подворотню, в подвал, в глухую, темную дыру кошка, которой перебили хребет хулиганским беспощадным камнем, то уверен был, что никогда уже не вернусь в здешние Палестины. И было мне горько от этой мысли, невыносимо горько, потому что к зияющей моей потере добавлялась, таким образом, еще одна, уж вовсе непредвиденная и незаслуженная: что еще, кроме смерти, могло разлучить меня с этими краями? И вдруг одно лишь воспоминание о них, только-только оставленных за спиной, сделалось для меня мучительным, словно эти горы, эти желтые холмы, эти каменистые пустынные бухты были причиной моего унижения, именно причиной, а не фоном, словно из-за них терял я рассудок, дрожал постыдной собачьей дрожью и заслонялся руками от солнца, пронзительного и злого, будто лампа в операционной. Полгода спустя среди зимы, когда боль моя из режущей сделалась тягучей и ноющей, привычной, как хроническая болезнь, я впервые за несколько месяцев вспомнил о поселке и его окрестностях без муки, с прежним томлением. Как будто среди морозных сумрачных дней вдруг затесалась краткая оттепель с нежностью в мягчающем воздухе и с упоительной синевой в небе. Все чаще стали случаться такие блаженные дни, образ побережья отделился наконец в моем сознании от ужаса, так нелепо с ним связанного, я уже мог думать о поселке, как думал прежде, представляя его в воображении чем-то вроде заповедной своей земли, чем-то вроде имения, доставшегося мне в наследство не по кровному, а по духовному родству. А чтобы избыть злую память, я охотно вызывался в командировки, прямо-таки набивался, полагая в отчаянии, что в суете и заботах затеряется постепенно нить постоянной моей, настырной, назойливой думы. Она и вправду начала было пропадать из виду, хотя возвраты ее всякий раз были озлобленно-жестоки. Зато тоска по поселку, словно по утраченному блаженству, нет-нет да и давала о себе знать, как в другие безмятежные времена. В последний раз она овладела мною на Камчатке то ли по отдаленному сходству пейзажей, то ли по более заметной их противоположности.

Я тогда впервые в жизни летел на вертолете, и меня трясло слегка от нервного возбуждения, в котором робость перемежалась с детским почти восторгом, с желанием вообразить себя бог знает кем: отпетым, забубенным сольном иностранного легиона. «Дед! Смотри! Ты же ничего такого в жизни не видел, дед!» – настойчиво и почти злобно, что было у него признаком душевного расположении, понукал меня вулканолог Гена и при этом совал мне в руки ломоть нежнейшей, истекающей жиром красной рыбины и откупоренную бутылку пива. Он был прав, такого я и впрямь никогда в жизни не видел. А кто видел? Много ли найдется людей, которые имеют право записать в свой жизненный приход пейзаж вот такой вот необъятной страны, словно не нуждающейся в нас, в наших домах и дорогах, превосходящей любые, и логические и бредовые, представления о величии и размахе, пустынной до жути, до уверенности, будто ты и есть самый первый в мире человек, кому выпало потревожить ее безмолвие своими неуверенными шагами. Впрочем, заносить пейзажи и виды в разряд несомненных жизненных прибылей – это уж чисто мое обыкновение, другого добра как-то не сумел нажить. Но когда прошло первое оцепенение, иное чувство вдруг закралось мне в грудь. Противореча главному впечатлению, оно исподтишка напоминало мне о чем-то, нашептывало, подъелдыкивало до тех пор, пока не стало мне казаться, что я уже бывал здесь однажды. Но когда? Каким образом? В мечтах? В снах, которые невозможно вспомнить наутро, но которые живут в потемках души, проникая в реальные воспоминания, мешаясь с ними, перепутываясь настолько, что одно по прошествии времени делается трудноотличимо от другого? Только приземлившись в долине Мутновской сопки, заросшей высоченной травой и пронзительно лиловыми цветами, я догадался, что вспоминаю о поселке. Вот так! Стоило лететь на край света, ночевать на полу в битком набитом хабаровском аэропорту, словно поле сражения, заваленном там и сям телами разметавшихся во сне людей, замирать от волнения и неожиданного уважения к себе в зыбком дрожащем вертолете для того, чтобы сравнить неспокойную здешнюю землю с окрестностями южного поселка. Но почему бы и нет? Те благодатные окрестности тоже пустынны, несмотря на курортную мельтешню, которая, казалось, в состоянии опошлить все на свете, да вот не их, и те же судороги земных недр, только еще более давние, чем на Камчатке, те же неистовства подспудных стихий запечатлелись и складках гор, в провалах пещер и в россыпи валунов по склонам холмов.

Воротившись из командировки, я тут же отпросился и отпуск и через неделю, в начале сентября, оказался в поселке. Августовская публика, студенты, аспиранты, молодые родители малолетних школьников разъехались, отчего невзрачные здешние улицы утратили в одно утро легкомысленную праздничность, свойственную таким местам, поскучнели и посерели, но зато и посуровели. Потянулась осенняя публика, не такая нарядная и бесцеремонная, а главное, не такая многочисленная, как летом, поиски пристанища не представляли больше трудностей, хозяева домов сами вылавливали подходящих квартирантов из толпы, высаженной проезжим автобусом. Мне тоже не пришлось ждать. Едва я только сошел на местную землю и втянул медленно, с расстановкой местный воздух, единственный, ни с каким другим на свете не сравнимый, потому что перемешалось в нем дыхание и моря, и гор, и степей, как меня ухватил за руку железной хваткой здоровенный мужик с типичной для этих мест внешностью уроженца северных областей, уже как бы ставшего южанином если уж не по темпераменту, то, во всяком случае, по особой вальяжности и по привычке пить водку, будто сухое вино, весь день, с утра до вечера. Он привел меня на Пограничную улицу в свой дом, который, как выяснилось по дороге, отчасти уже перестал быть его домом и сделался предметом конфликта и будущего судебного разбирательства, поскольку как раз в эти дни хозяйственный этот мужчина затеял развод с заразой-женой. Мне был выделен симпатичный, будто бы невсамделишный флигелек, наполовину из кирпича сложенный, а наполовину из стеклянных блоков, наверняка уворованных на строительстве какого-нибудь гигантского санатория; солнечные лучи преломлялись причудливо в плотной стеклянной массе, озаряя комнату радужным спектром, отчего выглядела она необычайно приветливо, будто какая-нибудь заповедная детская. Судя по обстановке, по дивану и большому телевизору, не для постояльцев флигель предназначался, и в том, что был сдан мне, сказывался окончательный семейный раздор и, может быть, даже праведная супружеская месть.

– Телевизор смотри! – с отчаянием щедрости разрешил мне хозяин, почти что наказал. – Понял, обязательно смотри! – И ушел, спросив вполне божеский задаток, с каким-то недоступным мне тайным злорадством, выражаемым даже спиной.

С поспешностью суетливой и отчасти непристойной я сбросил городскую тяжкую одежду, напялил шорты, проще – обрезанные, истасканные, вылинявшие джинсы – и вышел на двор. По улицам, выученным наизусть, заранее предугадывая каждый следующий дом, каждый павильон или просто фанерную будку, я шел, словно разведчик, по незнакомому вражескому городу, за любым поворотом ожидая подвоха, нападения, нового приступа смертельной тоски. Вот тут-то и начало оправдываться благое предчувствие, приведшее меня на место былого крушения, – боли я не испытывал. По тем самым местам проходил, где год назад корчился от удушья, где самым натуральным образом сходил с ума и света божьего не видел, и вот ведь причуды психики, сейчас ничего при этом не чувствовал, вернее, чувствовал странное облегчение. И земля эта не провалилась, и дома стояли на месте, и я, как это ни странно, был еще жив, и ни малейших следов моего позора не запечатлела здешняя природа.

По простенькой здешней набережной, лишь отдаленно напоминающей знаменитые черноморские променады, мимо причала и лодочной станции за пять минут добрался я до края поселка. Он обрывался сразу за дощатым павильоном тира, словно за крепостной стеной, и дальше простиралась холмистая степь, в это время года уже обесцвеченная солнцем, изжелта-серая, будто морщинами изрезанная на берегу трещинами и следами весенних дождей, и все равно прекрасная.

Все-таки я вернулся. Простил этой земле, что стала она невольным свидетелем моей глупости и унижения, и она простила мне помрачение рассудка и ту жестокую но отношению к ней несправедливость, на какую оно меня толкнуло. Дикие пляжи, еще более пустынные от того, что фигуры редких купальщиков можно было буквально пересчитать по пальцам, тянулись до горизонта, до того места, где ограничивала их гора, сползавшая в юре миллионы лет назад в виде расплавленного огнедышащего потока. Теперь она походила на айсберг или на мифическое чудище, высунувшее из глубин ребристый свой хребет. Я знал, что, взобравшись на него, увижу долину, чуть наклоненную к морю, распаханную под пары и тем внезапно родственную среднерусским полям, белая знойная дорога тянется вдоль борозды, всякий раз, шагая по ней, я бывал счастлив. Без прямых оснований, от воздуха, что ли, от приближения к морю, которое ощущалось вначале, а потом уже являлось глазам, от того ли, что пешее хождение исполнялось здесь изначальным забытым смыслом. Ни о каком велосипеде, ни о каком мотоцикле и думать не хотелось, и если редкая машина обгоняла меня, обдавая душной непроглядной пылью, ее водитель и пассажиры вызывали самую искреннюю жалость. Им недоступно было то вдохновение, которое постепенно и незаметно овладевало душой во время ходьбы в сильно напоминало восторг полета.

В прошлом году оно меня не спасло. Я все надеялся разделить его поровну, подарить его мечтал, положить к ногам как самую заветную ценность, какую имею, да вот не пришлось. Зато теперь оно одаривало меня жизнью. Весь этот год я не жил, а выживал, боролся за жизнь, цеплялся за нее, как мог и чем только мог, выкарабкивался, скользил, елозил на четвереньках и на животе и опять съезжал в топкую трясину отчаяния. И вот теперь, впервые за двенадцать месяцев, почувствовал – живу, пожалуй. Живу, черт возьми, потому что двигаюсь, и получаю от этого забытую радость, и ощущаю запахи, которые считал утраченными, и думаю не о том, что было. Вернее, не только о том.

Вот так и жил я все эти дни до знаменательного знакомства с Катериной. Изнурял себя походами по двадцать километров в день, плавал, пил по вечерам чай и был совершенно одинок. Одиночество ничуть меня не тяготило. С недоумением вспоминал я, как некогда, в иные времена томило меня и лихорадило наступление сумерек, надо было что-то придумывать, панически что-то организовывать, что-то узнавать, лишь бы только не упустить возможности веселья, хотя бы даже его тени, лишь бы – не дай бог – не пропал вечер. Господи, как раз там-то он и пропадал, в этой беготне за развлечениями, в этих шатаниях по компаниям, где все наперебой говорят и никто друг друга не слушает, где отступают на задний план, куда-то в тартарары проваливаются нормальные достоинства будничной трудовой жизни – и ум, и знания, и опыт, и сердечность, и доброта – и невероятно, словно на бирже, вырастают в цене, все на свете собою затмевают особые качества жизни праздной – застольное остроумие, бесцеремонность в обращении, умение бренчать на гитаре, везучесть в разного рода играх типа пресловутого «скреббла», «маджонга» или «монополии». (Ненавижу все эти игры, и раньше был к ним равнодушен, а теперь терпеть их не могу, прибежище умов равнодушных и ленивых вижу в них, нуждающихся постоянно в искусственном оживлении, подстегивании, взнуздывании, в подкалывании самолюбия и механическом раздражении азарта.)

Теперь я оценил скуку. Само это слово несет в себе подавляющий зевотный привкус, я же буквально купался в этом состоянии, будто бы теплой морской водой, наслаждаясь бездельем, замечательной нехваткой какого бы то ни было общества, полнейшим отсутствием заманчивых перспектив. Мог ли я предположить, что скука таит в себе такую радость? А может быть, то, что бездумно именуют скукой, – это опять же казнь ленивой, нелюбопытной, суетной души? Моя же душа, некогда именно такая, за что и пострадавшая безмерно, теперь отходила, оттаивала, подымалась, как стебель травы, перееханной колесом, и за это ей открывалась, хоть отчасти, мудрость бытия. Та самая, ничуть не заветная, многим людям на земле внятная, какую, однако, невозможно постичь до опыта, одним лишь рассудком, она сама является в свое время, не схематическим доводом приходит, а душевным состоянием, или не приходит вовсе.

Мне полюбились ночные прогулки. Тайную радость испытывал я от того, что по теплым, темным и в темноте волнующе незнакомым улицам шатаюсь совершенно один, ни на что не надеясь и не нуждаясь ни в ком. Из дворов, увитых виноградом, из распахнутых окон домов, из многочисленных закоулков и проулков доносились гитарные переборы и тосты, женский взвинченный смех рассыпался в кустах, не было мне до всего этого никакого дела, поэтому-то я и радовался, сознавая смутно, что не от пустых компаний теперь независим, а от себя самого, от собственной своей былой приговоренности к чужому веселью и образу жизни! Хорошо и ясно было на душе.

И только однажды заглохшая обида вдруг резанула меня по сердцу. И ведь без какого бы то ни было лично меня касающегося повода.

Без четверти двенадцать я пришел на почту позвонить домой. В разгар сезона почта, надо сказать, самое светское в поселке место: не столько переговоры с далекими родными ведутся отсюда, сколько беседы в своем кругу на разные рискованные темы, к каким тяготеет неизбежно отпускной народ. В сентябре, однако, почтовые эти романы сходят на нет. Серьезная тихая публика собралась возле двух междугородных автоматов, один из которых, будто по вдохновению, то работал, то глухо молчал. Две-три одинокие женщины, из тех, что отдыхают неразлучными парами и не ищут никаких знакомств, сутулый очкарик с внешностью аспиранта-филолога, в джинсовой куртке тульского либо смоленского шитья. К двенадцати часам, надо думать, после закрытия единственного на берегу ресторана, в честь античного открывателя здешних мест названного «Одиссеем», к почте с гудением и ревом подкатили две машины, на тускло освещенный пятачок возле телефонных будок высадилась компания, словно вихрем из другой жизни сюда занесенная, из другого сезона, и уж, во всяком случае, явившаяся с другого курорта, всесоюзно известного, застроенного многоэтажными санаториями и отелями «Интуриста», запруженного неиссякаемой, не знающей устали, жадной до развлечений толпой. Это были молодые, разумеется, люди, а лучше сказать, молодые мужчины, ибо сразу же бросалась в глаза именно их зрелость, зрелость как внешний признак, как рельеф мышц под рубашками и еще как мироощущение, определенные житейские привычки в себя включающее, и определенные вкусы, и уровень благосостояния, и перспективы служебного продвижения. И в одежде их сказывалась зрелость, ничего мелкопижонского, безвкусно фарцовочного и ничего такого, что можно было бы купить хотя бы в одном магазине просторного нашего отечества, – мужественный благородный стиль отдыхающего джентльмена, спортом вдохновленный, охотой и даже войной. Стиль делового человека, автомобилиста, комфортабельного путешественника. Все пятеро – и три их девушки, тоже такие же породистые, такие же джинсовые, разве что чуть меньше уверенные в себе, – были пьяны. Не добродушно пьяны и не мрачно, ни радости не прибавило ни вино, ни злости, разве что особой моторной взвинченности, побуждающей девиц взвизгивать время от времени и верещать от внезапных нескромных ласк, а мужчин – дружески возиться, наскакивая друг на друга с шутливой агрессивностью, принимая чрезвычайно воинственные позы, то ли каратэ свойственные, то ли дзюдо, петушиться, играть мышцами, шевелить плечами, с особым ковбойским шиком прикуривать длинные душистые сигареты от узкого, словно лезвие, газового пламени.

Я узнал этих людей. Мне показалось, что я знавал и давным-давно, еще в детстве, когда толклись они в нашем переулке возле самых известных в городе комиссионных магазинов и не джинсы носили, не свитера из тонкой шотландской шерсти, а габардиновые просторные макинтоши и большие нарядные кепки из трофейного пестрого букле. Вот так же крепко взявши бывали они в любое время суток – коньяк и водка продавались тогда в розлив на каждом углу, а рестораны, даже не слишком шикарные, работали всю ночь до утра – и так же не добрели от хмеля, но и не мрачнели, а заводились и заводились, и завод этот требовал разрешения, особого, ухарского, выделяющего их из общей серой человеческой массы, к очередям привыкшей, кошелками и авоськами обремененной, на трамвайных подножках висящей, «козла» забивающей на скверике, исход они обретали в игре. Называлась она «железка». Странная это была игра. Я никогда не понимал ее сути, думаю теперь, что суть а была примитивной до крайности, ни умения не требовалось, ни расчета, чистое везенье решало дело, оттого, наверное, так откровенно, обнаженно и нагло проявлял себя азарт. Кажется, номера на денежных купюрах служили им исходными данными, вот они и доставали их небрежно, не глядя, не из бумажников, а просто из карманов пальто и брюк, сотенные и полусотенные тогдашние бумаги, просторные, радужные, шелестящие, сверяли цифры и, проиграв, отдавали их партнеру, предварительно скомкав пренебрежительно каждую купюру. Выигравший, в свою очередь, сминал ее с еще большим пренебрежением и как нечто вовсе ничтожное опускал ее в карман. На каждую из этих бумаг любая семья в нашем дворе могла существовать целую неделю.

Ни слова не сказал мне ни один из пришельцев, и тем не менее (в их присутствии) я чувствовал себя лично задетым. Почти оплеванным. Конечно, и моя особая чувствительность оказалась тому виною, замечательное умение обидеться до обиды, оскорбиться до оскорбления, рабство это внушали мне не раз умудренные жизнью люди, известный комплекс плебея, пусть так, стесняться его мне уже поздно. Больше всего я боялся, что кто-нибудь из них полезет звонить без очереди. Постоит, постоит так с видом утомленного жизнью гангстера, оценит между прочим физические возможности терпеливо ожидающих – какие уж там возможности, смех один, – и вдруг решительно, с сознанием полного своего права вопрется в будку, оттерев плечом того, чей черед подошел, разве что подбросив ему в качестве спасительного утешения какую-нибудь хамски добродушную шутку. И тут я, удивляясь собственному безрассудству, выволоку его за руку из автомата. И тут он, удивляясь тому же самому, мне врежет. И тут я, с облегчением сознавая, что отступать некуда, врежу ему. И тут они все, радуясь тому, что нашелся сам собою повод разрядить неясную томящую агрессивность, применят на мне все навыки, все приемы, обретенные в различных спортивных секциях и в платных полуподпольных школах, и уж не остановятся до тех пор, пока не отделают меня в лучшем случае до бесчувствия, я эту публику знаю.

На мое счастье, без очереди они не полезли. То есть вроде бы и полезли, однако в тот самый капризный автомат, который только что, безнадежно и стыдливо разводя руками, покинула супружеская чета, так что качать права как будто не было повода. У этих молодцов связь, естественно, тут же послушно наладилась, техника им покорна, как и все остальное в жизни.

Зной я пережидал в горах и в поселок возвращался под вечер. В кизиловом тенистом лесу мне не встретилось ни души, было даже жутко немного и совестно совсем одному обрывать лиловые терпкие ягоды, и заросли корявого дубняка на крутом склоне оказались совершенно безлюдны. В них горько пахло далекой, вполне российской осенью, прелыми листьями и грибами. Трудно было осознать, что внизу, в полукилометре отсюда, мечется в каменных закоулках бухты накатившая волна. Быть может, никогда и нигде в жизни не чувствовал я себя столь физически полноценным и неутомимым, если бы я был спортсменом, то можно было бы, вероятно, говорить о наилучшей форме, о готовности к соревнованиям и даже о каких-нибудь там прогнозируемых вожделенных рекордах. Я, однако, спортсменом не был. И потому все, что мог, так это заметить, как такое вот, такими трудами добытое идеальное, то есть не ощущаемое никак, лишь рассудком уловимое самочувствие тела неизбежно передается и духу. Способствует тому самому мудрому покою, который гениально назван заменой счастью. Потому что прежде всего он приучает на счастье не надеяться, не ждать его, не томить себя напрасными упованиями, как только утихает эта алчная надежда, смиряется и сосущая изнурительная тревога. Может быть, свобода – это и есть свобода от ожидания? От несбыточных надежд? Может быть, свобода – это способность ограничивать свои стремления тем, что в нашей власти, что достижимо, как достижим, например, тот вид, который в сотый или сто пятидесятый раз открылся передо мной? Он снится мне зимними ночами, он появляется в час внезапной утренней бессонницы, о нем, словно о потерянном рае, скорблю я среди городской маеты и всякий раз в предчувствии его, приближаясь к тому самому месту, откуда разверзается вдруг у самых моих ног панорама, равная смыслу всей человеческой жизни, во всяком случае способная служить ее метафорой, не верю сам себе, совершенно искренне не верю, что увижу сейчас то, что увижу. Не может быть, чтобы ценой одной лишь ночи в тряском вагоне стоимостью в какие-нибудь неполные двадцать рублей давалась глазу и уму картина такого мучительного, такого умиротворяющего совершенства. Поселок кажется особенно жалким с этой птичьей высоты – так, горсточка невзрачных строений, то скучившихся по-овечьи на пространстве между прибоем и холмами, то вытянувшихся в жиденькую цепочку вдоль горной расщелины, но убогость эта тоже исполняется здравого смысла, она не заслоняет пейзаж, не отвлекает внимания на себя, не соперничает с богом, и за это ей спасибо!

К тому же по мере спуска, когда с потерей высоты утрачиваешь охват кругозора, улицы поселка обретают нормальный масштаб и радуют этой своею обычностью, неказистостью, домашностью, на которой отдыхает глаз натруженный зрелищем чрезмерной гармонии. Весь путь с высот духовного парения до житейской обыденности занимает сорок минут.

Набережная в этот час была пустынна, только возле винного павильона, открывшегося после перерыва, уже топтались мужчины, одни голые – по-дневному, другие уже по-вечернему приодетые. Я тоже встал в очередь, полагая, что имею право вознаградить себя за долгий пути и за эстетические томления стаканом разливного портвейна. Его буровили прямо из хозяйственного чайника луженого и, кажется, даже закопченного с одного боку. Только-только успел я примоститься со своим липким стаканом на парапете набережной, как услышал своя имя, выкрикнутое несколько раз кряду тоненьким пронзительным голосом. От самой лодочной станции со всех ног неслась ко мне вдоль парапета Катька, сияя, задыхаясь от радостного вопля, каждую секунду рискуя споткнуться и рыбкой просквозить по асфальту. Добежав до меня, она вовсе обессилела и, правда, не растянулась, к счастью, но как-то странно осела вдруг на разом подогнувшиеся колени. Ни дать ни взять тот самый легендарный марафонский гонец, который, преодолев свою роковую дистанцию, возвестил о победе и рухнул замертво.

– Я тебя ищу-ищу, а тебя нигде нет, – сидя пожаловалась Катерина.

И вдруг от этой совершенно искренней, ничуть не кокетливой обиды, от позы крайнего изнеможения, от того, что в один и тот же момент я видел ее и сидящей по-собачьи на асфальте и несущейся ко мне что было сил, у меня перехватило горло. Несколько секунд я не мог вымолвить ни звука и стоял, будто не понимая, куда деть прилипший к пальцам стакан, и чувствовал себя старым и занудливым дураком.

И вновь Катька с женской почти что находчивостью вышла из положения.

– Купи мне «Буратино», – потребовала она и уселась на парапет, болтая ногами.

Меня самого удивила та поспешность, с которой я исполнил ее приказание. Так мы и кейфовали с ней в изумительный предзакатный час, сидя спиною к морю, каждый со своим стаканом в руке. Кажется, от приторного своего, карамелью пахнущего лимонада Катерина получала несравнимо больший кайф, нежели я от своего домашнего портвейна.

– Отгадай загадку, – засияла она хитрыми глазами в предвкушении занятнейшей игры, – муж сказал жене, что очень ее любит, а она взяла и упала. Как это случилось?

– Ну, знаешь, Катерина, – забормотал я, совершенно опешивший, – это слишком трудная загадка для моего возраста. Я в таких делах мало что понимаю. Взяла и упала... Ты уверена, что именно так оно и было? Ума не приложу, где это могло произойти.

– Да в цирке! В цирке же! – не в силах молча наслаждаться моею недогадливостью и своим полным над ней превосходством, завопила Катька и запрыгала от восторга. – Он ее зубами держал в воздухе, ты, что ли, никогда не видел?

Я с досадой хлопнул себя по лбу пятерней, вот, мол, тупой сибирский валенок, и тем самым доставил моей собеседнице несказанную радость. Предстояло, однако, продолжать игру. И теперь уж наступила моя очередь придумывать ее условия. Если бы я знал, как это делается! Я не забавный человек, и я женщин-то, дожив до своих лет, не научился развлекать! Но с женщинами все же иной раз что-то и получается. А что прикажете делать с такой вот малолетней клиенткой?

Я сунул руку в свою походную сумку, самодельно перекроенную опять же из старых изношенных джинсов, и вытащил оттуда самодельный же брезентовый чепчик, нечто среднее между панамой, беретом и пилоткой.

– Между прочим, – произнес я нарочито равнодушным тоном, – напрасно ты так уж надо мной смеялась. Цирка не видел! Да у меня с собой чудеса почище цирковых! Ну-ка надень эту шапку!

Катька посмотрела на меня недоверчиво и с некоторым снисхождением, словно исполняя волю больного, жеманно накрылась моим головным убором.

– Ой! – вскрикнул я, отчаянно наигрывая. – Катя где ты? Совсем пропала! Ты тут? – И сделал в воздухе несколько нескладных хватательных движений, напоминающих об игре в жмурки.

– Ты что? – выкатила Катька глаза. – Я здесь! Ты разве слепой?

– Совсем не слепой, – успокоил я ее, – все вижу: вон пляж, вон «Витя Коробков» плывет, а тебя не вижу. – Для пущей убедительности я опять пошарил руками в воздухе возле самого Катькиного носа.

– Да вот же я! – закричала она и схватила меня за руки.

– Чувствую, – согласился я, – а видеть не вижу. А знаешь, почему? Потому что это не простая шапка, а шапка-невидимка. Слышала про такую? Вот она самая и есть. Ты ее надела и пропала из виду.

– Как это пропала? – Испуг и обида послышались в ее голосе. – А теперь? – Она разом сдернула чепчик.

– Здрасьте, дорогая моя! – обрадовался. – Явились, не запылились!

– А сейчас? – Катька вновь кое-как напялила шапку.

– А сейчас исчезла.

– А как?

– А так – вот она.

Катька засмеялась, захлопала в ладоши, ногами от восторга задрыгала, постановила тут же, что теперь всегда будет гулять по поселку в этой шапке, будет рвать цветы возле турбазы и бесплатно пить «Буратино».

Последняя перспектива особенно меня напугала, и я но мере сил принялся подрывать авторитет собственной выдумки, причем прибегал для этого к аргументам, рассчитанным вполне и на разумение взрослой женщины, мне кажется, они-то себя и оправдали. Я напирал в основном на то обстоятельство, что, ставши невидимой, Катька немедленно растеряет все свое очарование, не будет больше на пляже красивой девочки, а вместо нее образуется пустое место, сквозь которое всякий захочет пройти, на которое никто и никогда не обратит внимания. Так что все преимущества невидимости не стоят, в сущности, связанных с нею потерь. Доводы мои зазвучали, надо думать, протокольно, потому что Катерина заметно увяла, это уж мне на роду написано: завести игру и еще могу и раскрутить ее оказываюсь в силах, но в какой-то момент теряю запал, настолько доверяю сюжету, что путаю с действительностью, чего делать никогда и никому не рекомендуется, и в итоге озадачиваю окружающих своей серьезностью. Прямо-таки обременяю. Катька между тем сняла мой кепарь и деликатно положила его мне на колени.

– А то мама меня в нем не заметит, – простодушно призналась она и удалилась. Я проводил ее растерянным и заботливым взглядом, радуясь тому, как самостоятельно движется она наперекор уплотнившемуся потоку фланирующих, и волнуясь за нее, и опасаясь, как если бы шла она по краю обрыва или ручей переходила вброд. Странная вещь: о матери ее я вовсе не думал. И взглянуть на нее не хотел даже из любопытства.

Ранним утром я сидел на пляже в том же заветном месте, где его и пляжем-то уже, по совести, назвать нельзя, так просто, степной берег, кусок серой суши, для купанья подходящий, но особо никоим образом не обустроенный. До здешних берегов никак не доходит созидающая рука профсоюзов, и слава богу. Если усилием воли забыть о куче битых бутылок и ржавых консервных банок, сваленных под горой, и устремить взор выше уровня бытовых неурядиц, объять им всю перспективу бухты, то с удивлением и восторгом приходится признать, что со времени каких-нибудь искателей Золотого Руна здесь вообще ничего не изменилось. Совершенная пустынность моря усугубляет это чувство. Вероятно, оживленные морские дороги пролегают где-то в стороне, может быть, совсем рядом, здесь же горизонт первозданно беспределен – ни паруса, ни дымка, ни силуэта, прогулочный «Витя Коробков» не в счет, вдоль береговой линии курсирует он, не нарушая безлюдности окоема.

В моей жизни все случается позднее, чем следовало бы, вот и прошлогодняя беда стряслась не в том возрасте, когда такие штуки проходят бесследно. И море я увидел впервые уже взрослым парнем, начавшим зарабатывать понемногу в первых своих экспедициях. А в Катькином блаженном возрасте я не знал ничего, кроме нашего двора, перерытого, перепаханного, вечно заваленного горами строительного материала, я даже и не представлял себе, что на свете может существовать более чудесная земля, более подходящая для любых игр – и компанейских, связанных с беготней и необходимостью прятаться, и таких, которые требовали уединения, поскольку действие их развертывалось более всего в моем воображении.

А в школьные годы лето проходило в лагере, где я томился от суровой дисциплины, и считал оставшиеся до возвращения дни, и скучал все по тому же двору, по своей, как сказано в одной книге, «стране внимания и воображения». Всего лишь за год до окончания университета в последние свои каникулы приехал я к морю и узнал наконец, что страна эта существует наяву. С тех пор каждый год с середины зимы я начинаю по ней неосознанно томиться, по этому шороху ветра в тамариске и туе, по особой здешней сухости, от которой легко становится дышать, и больше всего но морю, по тяжким его, обиженным ночным вздохам и но безмерной его, вечно подвижной пустоте, которая ни в ком не нуждается и всех успокаивает, всех примиряет с неизбежной мыслью о собственной конечности. Может быть, способность ощущать вот так близость моря, переживать и проживать ее, и страдать от немоты, от невозможности выразить свои ощущения – это и есть род счастья, отпущенного на его отсутствие. Дай бог познать свое, ему довериться, им укрепить душу.

В этот момент я услышал шорох гравия за спиной, и тут же маленькие холодные руки плотно залепили мне глаза. Мгновенное, как ожог, чувство счастья опередило сознание. Нервными своими окончаниями я узнал Катьку раньше, чем рассудком. Она же известила меня немедленно, что Катей ее сегодня звать бесполезно, поскольку девочки Кати в данный момент как бы не существует, а существует ее дедушка, которому лучше не надоедать, когда он занят своими делами. Дела же состояли в том, что Катька присела на корточки, с сосредоточенным, прямо-таки углубленным видом принялась стучать одним плоским камнем о другой.

– Что это ты делаешь, Катерина? – спросил я опрометчиво, забыв про объявленные ею намерения. Она не удостоила меня ответом. Тут я подумал, что с дедушкой мне, пожалуй, легче будет поладить, чем с внучкой, дедушка – более подходящая компания одинокому джентльмену, чем такая вот сумасбродная девица пяти лет.

– Чем это вы заняты, дедушка? – поинтересовался я учтиво. Могу побожиться, что Катька окинула меня совершенно небывалым, устало-насмешливым взрослым взглядом.

– Не видишь разве? На машинке печатаю, – сообщила она опять же с новой для меня ворчливой интонацией. Выяснилась, таким образом, дедушкина причастность к какому-то домашнему, может быть, даже творческому труду. Впрочем, кому только теперь не приходится печатать на машинке, повестки заседаний жэковского товарищеского суда тоже отстукиваются либо на допотопном «ремингтоне», либо на новейшей «эрике».

– Прости, пожалуйста, не буду тебе мешать, – извинился я и растянулся на полотенце. Не следует забывать, что характер у дедушки, как уже выяснилось, был типично женский. То есть желал он всякий раз совсем не того, о чем объявлял и на чем настаивал. Минуты через три ему наскучила собственная усидчивость.

– Я должен встретиться с приятелем, – заявила Катька.

– А кто же этот самый приятель? – полюбопытствовал я глуповато.

– Кто, кто, конечно, ты. – Я понял, что, как бы условия игры ни менялись, место в ней для меня неизменно найдется.

Куда могли направиться дедушка с приятелем? Естественно, в какое-нибудь заведение, в данном случае к павильону, где взбивали молочные коктейли. Приятель попросил себе плеснуть в коктейль коньяку, дедушка обошелся и так. Со стороны никто, конечно, и не догадался, что на скамейке под акацией расположились два старинных закадычных друга, где им было об этом знать, они думали, что это заботливый папаша с любимой дочкой тянут ледяной напиток, смеются, балуются, дуют в мнимые пластмассовые соломинки, так что стаканы наполняются радужными искристыми пузырями, и ласково нам улыбались. Я вообще заметил, что наше с Катькой появление даже в самой нервной очереди вызывало на мгновение что-то вроде приступа мимолетного благодушия. Понятно, что более всего Катька служила этому причиной, но ведь и я чего-то стоил, ведь воспринимали нас именно как неразделимую пару и на меня смотрели ее глазами, радуясь такой трогательной дочерней преданности. А почему бы ей и впрямь не быть моей дочерью, вдруг пришло мне в голову, почему она дочь какого-то неведомого мне человека, о котором она даже и не вспоминает, а не моя, почему у меня нет дочери, почему у меня вообще никого нет? В детстве я, как всякий без отца росший мальчик, смотрел на взрослых мужчин с чувством затаенной тоски, скрываемой тщательно и в го же время лелеемой как мечта, теперь почти с тем же чувством я смотрю на маленьких детей – хорош жизненный итог, нечего сказать! Необходимость быть любимым переросла в потребность любить, одна не была удовлетворена полностью, похоже, что и у второй перспективы не лучше. Вот уж судьба, иначе и не скажешь!

И чтобы бросить ей вызов, хоть на минуту исправить ее до обидного последовательную линию, я самозабвенно погрузился в свою отцовскую роль, делал Катьке замечания, забыв о правилах наших сегодняшних отношений, вытирал ей губы, одергивал ее время от времени нарочито брюзгливым голосом и мнимо авторитетным тоном се поощрял, умиляясь беспрерывно ее радостной послушностью, той счастливой покорностью, с какой она ловила мои заурядные слова, доверяя мне так, как никто еще на свете мне не доверял, веря мне, как никто не верил. Где, когда эта неискательная искренность сменится тонко высчитанным пониманием своей пользы, в какой момент все то, что теперь бесхитростно, бескорыстно раздаривается всему миру – улыбки, блеск глаз, шутовские ужимки и трогательные гримасы, – превратится в отлаженное, хладнокровно и осознанно используемое оружие, в капитал, который обязан приносить проценты, в довод, оправдывающий любые поступки? Не хотелось об этом думать. Хотелось верить, что если бы она была моей дочерью, то по крайней мере лет десять еще украшала бы собою мою жизнь и смыслом бы ее одаривала, не подлежащим переоценке, десять лет как минимум, а если бы повезло, то, может быть, и больше.

Симпатии и восторги, какие, ничуть об этом не заботясь, не глядя, вызывала Катерина, словно цыганка-плясунья размашистые подношенья, и к моим ногам падали звенящей мелочью. Мне тоже перепадало умильных улыбок и лестных взоров – еще бы, ведь ребенок – это же произведение человека, плод его усилий, хоть и бессознательных, в этом смысле всякий человек – творец и художник, а уж если живой получился ребенок и прелестный, стало быть, и художник не лыком шит, то есть сам по себе достойный похвалы и лести.

Я пользовался ими вовсе незаконно, как самозванец, достаточно скромный, впрочем, хотя от этого и не менее корыстный. Да простится мне эта невинная корысть! Я присвоил на миг то, что никак не дается мне в руки, а другому, быть может, далось без малейшего душевного труда, даже помимо воли, вполне вероятно. Пусть уж хоть на мгновение, хоть в чужих глазах, хоть в виде явного самообмана восторжествует справедливость. Может быть, я и есть самый вдохновенный, самый благодарный отец на свете? Кому это известно?

* * *

Почти всю неделю Катька прибегала ко мне каждое утро, я даже в горы перестал ходить, потому что боялся упустить ее. У меня сердце холодело при мысли, что она явится на пляж, и там меня не застанет, и будет носиться по всей набережной, как собачонка, высунув язык, от одной винной будки к другой, умильно и тревожно заглядывая снизу в лица проходящих мужчин. Мы с ней предавались разгулу, ходили на турбазу пить молочные коктейли, у винного павильона, где целый день напролет ошивались любители разливного портвейна из чайника, будто за тем только и прибыли из разных городов отечества, наслаждались приторным, карамельным, обожаемым лимонадом «Буратино». Шатались по рынку, не очень-то умело выбирая груши и виноград, и опять же хозяева, даже буддийски невозмутимые корейцы, заискивали перед нами, словно перед начальством, исподтишка показывали мне какой-то особый любительский товар, подмаргивая льстиво: для вашей дочки, – и сами совали Катерине то виноградную гроздь, то горсть слип попробовать. Катерина к угощениям, подношениям, дарам и прочим знакам внимания привыкла, однако не избаловалась, не изжеманничалась, каждой ласке была благодарна, будто первой и единственной. За всем этим блаженством мы не забывали и пиратов, которые, по мнению Катерины, могли высадиться в поселке с минуты на минуту, искали среди камней куриного бога – камешек, в котором капли воды проточили сквозное отверстие, считается, что куриный бог приносит счастье, на него Катерина уповала, хотя и не в состоянии была объяснить, что она под счастьем понимает. Кто же, однако, умеет это объяснить? Еще мы всесторонне обсуждали возможность появления в здешних краях великанов и драконов – я, честно говоря, подвергал такую вероятность сомнению, Катька же отчаянно на ней настаивала, по ее убеждению гора, нависавшая над поселком, была для этих персонажей идеальной средой обитания. По этому поводу я обязан был каждый день рассказывать своей приятельнице различные новости из драконьей и великанской жизни, содержащие причем подробности самого реального свойства, не дай бог было уклониться от конкретной детали или же повторить какой-либо сюжетный ход, Катерина тут же подымала обиженный вой. Говорила, что это нечестно. Я даже поймал себя на том, что не могу со спокойной душой провалиться в сон, покуда не забрезжит в безвольном сознании, хотя бы проблесками, хотя бы пунктирно, приблизительная линия нового сказочного конфликта.

А еще я учил Катьку плавать. Животом она лежала на моей ладони, которая должна была исподволь приучить ее к той снисходительной родительской поддержке, какую оказывает нам море, качающее нас на своей поверхности, играющее нашими слабыми телами по своей грозной ласковой прихоти. Катька до изнеможения колотила по воде руками и ногами, пыхтела, как допотопный пароход, визжала, захлебывалась, в ужасе таращила глаза при виде набегающей волны и цеплялась за мою шею. Никогда еще не знал я такого морального бремени. Я не был к нему готов и достойным его себя не считал, нежданно-негаданно свалилось оно на мои плечи, ошеломив слегка мой дух, обремененный до сей поры лишь заботами о себе самом. И оно же наполнило мое существо тайным, сдержанным ликованием, священным трепетом, счастьем пронзительным, словно боль, бесстрашной уверенностью в том, что я все могу.

Катька никогда не спрашивала меня о времени, и приблизительно в один и тот же час, животным чувством угадываемый, не иначе, от меня уходила. «Не скучай без меня», – говорила она совсем по-взрослому, определенно кому-то подражая. Матери, конечно, кому же еще? О ее существовании я по-прежнему так и не вспоминал.

* * *

И вдруг Катерина исчезла. Я настолько не сомневался в то утро, что она прибежит, как всегда прибегала, что задержке ее не удивился и на часы не смотрел. Куда ей деться? Я даже радовался своему уже отчасти прошлому одиночеству. Так бывает в любви, когда в момент счастливого исступления необходим делается передых, краткая разлука, минутное отрезвление. Однако неожиданно у меня внутри что-то засвербило. Я огляделся по сторонам, окинул глазами береговую линию, затем выбрался на дорогу. Прошелся туда-сюда по набережной, покрутился около теток, продающих горячую кукурузу, и возле лохматых молодцов, торгующих ракушками, разрисованными на новейший европейский манер. Так сказать, курортным поп-артом. Облокотившись на парапет, последовательно, метр за метром, изучил пляж в самой оживленней его части, где, по моим понятиям, и осуществлялся за Катькой материнский надзор. Беспричинная тревога окатила меня, противный внутренний мандраж, расшатывающий психику, унизительный для собственного сознания, хорошо знакомый мне по прошлому году. Чересчур знакомый.

На таком вот нарастающем паническом взводе прочесал я весь поселок. Он был пустынен. Только бездомные здешние псы ошивались возле столовой «Волна». Да редкие школьницы возвращались домой с уроков, почти невероятные в своих строгих шерстяных платьях на истомленной жарой, ленивой приморской улице. Тишину се прорезали требовательные, наглые в своей безнаказанности, залихватские сигналы – в городе я не слышал их с самого детства – двое «Жигулей» последней модели, белые и красные, осевшие слегка от чрезмерной нагрузки, промчались, звонко трубя, в сторону шоссе.

Что-то знакомо враждебное помстилось мне в этих великолепных автомобилях, в скорости их, пренебрежительной ко всему поселку, в том злом азарте, с каким стремились они к неведомой мне цели, будто в гонках участвовали. И что-то знакомое мелькнуло за стеклом, в глубине салона – в первой ли машине или во второй – должно быть, нервная взвинченность обостряла мое зрение.

* * *

Сразу опустели мои дни. Вот уж истинно, не следует привыкать к тому, без чего трудно потом обойтись. Не надо распускать душу, которая, как пионерка, готова обольститься даже не возможностью, а только обещанием возможного праздника. Так думал я, сидя под тентом, а вернее, под пластиковой гофрированной крышей общепитовского заведения под названием «Левада». Настоящая левада – это, кажется, живая изгородь, нечто веселое, цветущее, благоухающее. Здесь же было грязно, пахло скисшим пивом и щами, зато впереди, за резким скатом улицы, синело и зеленело море. Белая глухая степа спасательной станции и этот крутой спуск мостовой заставляли думать об Испании или Греции, где я никогда не бывал и, надо полагать, вряд ли когда-нибудь побываю. Книжная привычка вспоминать то, чего не видел. Сопоставлять обыденность с образами, засевшими в башке от давнего чтения каких-нибудь полузабытых стихов. Так думал я, сидя за колченогим столом, разглядывая прохожих и попивая жидкий компот из сухофруктов. Среди гуляющих все чаще попадались крупные мужчины немного растерянного вида, в городских добротных костюмах, иногда даже с орденскими планками на груди – в пансионате начался шахтерский заезд. Как ни в чем не бывало в «Леваду», под розовато-желтоватую сень ее крыши вошла Катька. И уверенно двинулась к раздаточному окну, вероятно, за своим любимым напитком «Буратино». Меня она не замечала, и я не спешил окликнуть ее. Джинсовый комбинезончик, явно привезенный издалека, ловко на ней сидел, и крохотные сабо щелкали по бетону деревянными подметками, любая ее сверстница в таком продуманном наряде годилась бы прямо-таки для рекламного плаката либо для конкурсного фотоснимка, но Катька с ее решительными манерами и щеками, перемазанными чем-то липким и сладким, не вписывалась в эту импортную идиллию. Денег у нее, натурально, не оказалось, но лимонад тем не менее ей без звука отпустили, не зря она пользовалась в здешних заведениях проверенным моральным кредитом. Всё по случаю пресловутого своего обаяния, не иначе. Откупоренную бутылку Катерина кое-как дотащила до стола, пыхтя взобралась на стул коленками, сосредоточенно оттопырив от напряжения губу, нацедила из вздрагивающей бутылки полстакана и только в этот момент заметила меня. Счастливая улыбка осветила ее замурзанное лицо. В носу у меня подозрительно зачесалось, и глаза вдруг сделались горячими, между тем лимонад из наклоненной бутылки шипучим потоком заливал стол.

– Девушка, – покачал я головой, – вы что же устроили? Потоп?

Катька спохватилась, поставила бутылку и, испугавшись необъятной сладкой лужи, принялась размазывать ее рукавом свитера.

– Неприлично, да? – спросила она после напряженного раздумья, восстановив в памяти точную формулировку.

– Да не очень, откровенно говоря, – согласился я педагогически и попридержал ее за руку. – Ладно уж. Бараздаться-то еще неприличнее. Переживем.

– Переживем, – облегчив душу, подтвердила Катька. И стала рассказывать, как они катались на машине, какие большие пароходы стояли там у самого берега и какая там же, на берегу, стояла замечательная карусель, похожая на морского великана, – можно было догадаться, что путешествие состоялось в Ялту. Нечто похожее на ревность заметило мне грудь, как бы там ни было, но я уже привык к Катькиному постоянному вниманию, и мысль о том, что мой авторитет может быть запросто затмлен и переплюнут, вновь напомнила мне о прошлогодних печалях. Что за судьба такая страдать весь век от женской ветрености, даже такой вот – невинной и малолетней?

А Катька все тараторила, все живописала мне с пятого на десятое свои приключения, заходясь от пережитых впечатлений, вперед забегая, возвращаясь назад, запинаясь пять раз подряд на одном и том же месте, и постепенно невнятная моя ревность оказалась вытесненной другим чувством. Я опять даже не то чтобы вообразил, а как-то очень естественно поверил, не разумом, не головой, а сердцем, что ли, нутром, всем своим телесным существом, что вот сидит передо мной моя собственная дочь, и та восторженная младенческая чепуха, которую она несет, звучит для меня чудесной музыкой, глубочайшим смыслом исполняется, а как же иначе, то, что для других просто лепет, для меня самые первые трепыхания бессмертной души, ее пробуждение, ее отчаянные попытки выразить полноту окружающей жизни, которая и счастьем ее одаряет, и ужасом, как та надвигающаяся неотвратимо морская волна.

Девушки из запорожского кулинарного училища, которые в течение сезона кормят весь поселок своими борщами, крутобокие, полногрудые, как-то простонародно соблазнительные в своих тесноватых белых спецовка; бросали на нас из кухонных глубин озорные взгляды. Внимая Катькиному вдохновенному бормотанию, я думал о том, что такой искренней собеседницы у меня не было уже много лет. И вдруг над ее головой в перспективе улицы я углядел встревоженную женщину и, бог знает почему, сразу же догадался, что это и есть незнакомая мне мать моей малолетней подруги.

С видом растерянным и утомленным переступила она порог и, увидев нашу компанию, демонстративно вздохнула.

– Дочь, у тебя совесть есть? Кто тебе разрешил убегать без спросу? И на себя посмотри, на кого ты похожа! – Она выхватила из плетеной пляжной сумки батистовый платок и, крепко обняв девочку, принялась оттирать ей замурзанные щеки с тем неистовым проворством, с каким очищают закопченную посуду. Катька оскорбленно сопела, жмурилась, морщилась, мотала головой, но не пикнула даже – терпела. Вслед за физиономией с таким же тщанием были оттерты и Катькины лапы. Покончив с этим подчеркнутым восстановлением приличий, молодая женщина виновато мне улыбнулась, словно прося прощение за эту семейную сцену. – Вы меня ругаете, наверно? Хороша мамаша, подкинула ребенка чужому дяде и глаз не кажет. Представляю, что вы обо мне думали.

– Между прочим, ничего страшного бы не случилось, – сказал я и взглянул на Катьку, – если бы и подкинули...

Моя приятельница между тем как бы отделилась от меня и чувством, и непоседливой своей мыслью, дома она сейчас была, в своем домашнем кругу, и мне там не нашлось места.

А мать ее вновь улыбнулась какою-то мгновенной, скользящей улыбкой, которая скорей собственные мысли сопровождает, нежели награждает собеседника за удачный ответ.

– Я знаю, что не случилось бы. Дети вас любят. Я же все время наблюдала за вами. И вы... – она, видимо, хотела оправдаться в моих глазах за свое явно не образцовое родительское поведение, – должно быть, скучаете по своей дочери. Или сыну. Потому Катька к вам и привязалась. Дети ведь как собаки: чувствуют, кто их любит.

Пришлось признаться, что детей у меня нет вовсе. Она смутилась, вспыхнула все так же стремительно, как улыбалась, и посмотрела мне прямо в глаза откровенным, долгим не по времени, а по смыслу, по интенсивности взглядом.

– Тогда, значит, вы просто очень добрый человек.

Без кокетства произнесла она эти слова, без намерения польстить и тем самым понравиться, уступить, как говорится, с тем, чтобы увлечь, нет, очень просто произнесла и прямодушно, будто констатировала какой-нибудь наукой установленный факт.

И тут же вновь занялась Катькиным обликом – нос ей предусмотрительно вытирала, пуговицы и «молнии» застегивала, что-то такое внушала авторитетным шепотом, и все это споро, ловко, не с материнской просто хлопотливостью наседки, а с женской по преимуществу, то есть сохраняющей способность в любой самый самозабвенный момент видеть себя со стороны.

В мужском сознании почти всегда неподотчетно и подспудно живет не то слово – идеал, скорее представление о том, какой была бы твоя женщина в случае совершенной благосклонности судьбы. К реальным увлечениям или связям этот смутный заветный образ, как правило, отношения не имеет, и все же, провалившись в глубины подсознания, в некую бездну неосуществленных желаний, он тем не менее совсем в ней не пропадает, а лишь прозябает в бездействии с тем, чтобы однажды вынырнуть на поверхность и поразить тебя в самое незащищенное место твоей души, об уязвимости которого ты, может быть, до этой самой минуты и не догадывался. Хотя я-то уж был прекрасно о ней осведомлен. Но все же подивился тому, с какой истомой отозвалась моя душа на этот самый некогда лелеемый мной женский тип, о котором я в последние годы и думать забыл. Все мне нравилось в Катькиной матери, вернее, все удивительным образом совпадало с моим давним, однако же не мальчишеским, а вполне зрелым понятием о том, чего же я ждал от жизни. Будто бы составил я подробный перечень милых для меня черт женского образа, отправил его в высшую инстанцию, ведающую устройством человеческих судеб, там разобрались, что к чему, и пошли мне навстречу.

Русые волосы, посветлевшие местами на солнце, она зачесывала гладко назад, догадываясь, насколько идет такая осознанная безыскусность к ясному ее лбу, к длинным, словно бы вздернутым к вискам глазам сильно размытой акварельной синевы, к общему выражению ее похожего на орех лица, которое и за грусть могло сойти, и за особое женское всепонимание. Оно-то и выдавало ее больше всего, то есть в данном случае как раз служило подтверждением ее слов, – я сразу же ей поверил, тому, что она ни на секунду не выпускала нас с Катькой из виду, соглашаясь по одной ей ведомым соображениям с таким не вполне естественным положением вещей. Впрочем, сейчас оно меня не занимало, мне хотелось смотреть на эту женщину, встречи с которой я так успешно избегал. Плечи у нее были прямые и широкие, я этому страшно обрадовался почему-то, потому, вернее, что, вопреки всяким канонам, всю жизнь вижу в этом особую прелесть, особую форму женской пластики нахожу.

– Меня зовут Рита, – сказала она, отходя к кухонному окну за тряпкой, чтобы убрать последствия лимонадного Катькиного разгула. Я поймал себя на том, что смотрю на нее чересчур откровенно и внимательно, но тут же с облегчением осознал, что самый мой бесстыдный взгляд был, в сущности, непорочен, ибо доставлял мне самую чистую и бескорыстную радость. Мне радостно было на нее смотреть, и сознавать трогательно было, с какой зрелой женственностью сочетается ее почти девчоночья беззащитность. – А вы можете не представляться, – продолжала она, вытирая стол, и зрачки ее насмешливо заискрились. – Про вас все известно. Моя дочь, несмотря на легкомыслие, очень наблюдательный человек.

– Это заметно, – согласился я.

Катерина меж тем, будто и не о ней шла речь, подманивала с улицы тощего недоверчивого котенка. Кошки в поселке, в отличие от собак, были осторожны и необщительны.

– Оставь его в покое, он не хочет с тобой играть, – одернула Рита Катьку и снова посмотрела мне прямо в глаза: – Вы ведь ходите в горы? Возьмите нас с Катькой когда-нибудь. Если вам не в тягость, конечно.

Так просто попросила она об этом, так доверчиво, без оттенка жеманства и как будто даже с опасением встретить отказ, что я даже пожалел, что речь идет всего лишь о пустяковой прогулке, мне вдруг захотелось, чтобы ее просьба касалась бы самого важного, что только может быть в человеческой жизни.

Давно известно, что во всяком сочинении очень важно с первой же строки уловить верную ногу, которая задаст тон всему рассказу, без нее не оправдает себя никакая интрига, и чувство не воплотит себя, голос сочинителя то занесется вдруг в опасные выси, то сорвется и заскользит вниз без малейшего оправдания. В отношениях с женщиной то же самое. Если сразу же, само собою не наладится естественное, без игры и рисовки восприятие друг друга, его потом не восполнишь никаким напором и никаким стремлением поправиться.

Мне с первой же минуты стало легко с Ритой, я тотчас же трезво это отметил: не потребовалось ни малейшего насилия над собой, не надо было рассчитывать поведение, заготавливать впрок анекдоты и забавные истории, не было нужды ни в каком психологическом приспособлении, которое и ей бы польстило, и меня выставило по возможности в выгодном свете. Я не заботился о том, насколько умно или иронично звучат мои слова, не желал показаться ни бывалым землепроходцем, ни разочарованным в счастье знатоком жизни, ни тем более молодцом, до тридцати с лишним лет не растратившим дворового хулиганского задора. Иногда так и хотелось поверить, что мы с Ритой давно и хорошо знакомы, может быть, выросли вместе или учились в одном классе, что оказалось бы просто невероятно, поскольку я был старше лет на десять, настолько не приходилось нам подстраиваться друг к другу, прощая взаимно промахи и неточности вкуса. Я строил догадки, что наши пути, вероятно, пересекались однажды, и настойчиво вспоминал то и дело, где это могло случиться и при каких обстоятельствах, неясные всполохи брезжили в сознании и тут же затухали – Рита только улыбалась загадочно и качала головой.

Сначала мы остерегались ходить далеко из-за Катьки, однако она оказалась не в пример выносливей, чем мы предполагали, не ныла, не капризничала и не задыхалась даже на крутых тропинках, наоборот, вперед уносилась с визгом, чтобы потом снисходительно и нетерпеливо ожидать нас на подъеме. Потому-то и решились мы однажды добраться до источника. Сбылось отчасти то, к чему я стремился так в прошлом году, сыскался человек, с которым я мог поделиться здешним своим богатством, надо было этому радоваться, но я удерживал себя. Кажется, Рита это почувствовала. Не то чтобы я считал себя такой уж сложной и сокровенной натурой, по меня смущала внезапная догадка, что она все время чувствует мое состояние. Опасные предположения лезли в голову. Впрочем, может быть, в ее интуиции не было никакого чуда, так ли уж трудно распознать душу человека, который по собственной воле выворачивает ее наизнанку? А что мне было делать? Чего было стыдиться? Я намолчался за весь этот страшный год, наскрипелся зубами от невысказанной обиды, которая душила меня во время одиноких скитаний, наплакался без слез, со слезами было бы легче, да разучился в тишине регулярной, неотвязной бессонницы, как же было удержаться от искушения говорить, коли уж судьба послала мне человека, готового слушать. А она была готова, тут уж я не ошибался. Тут уж у меня у самого интуиция почище женской, я кожей ощущаю, как меня воспринимают. Ей было интересно со мной, в этом не могло быть сомнений, потому я ей и рассказывал все о себе, будто последнему встреченному в жизни человеку. По порядку и вперемежку, то о давнем прошлом вспоминая, то о том, какое еще и прошлым-то стать не успело, еще только-только отцепилось в сознании от сегодняшнего дня и начало складываться в самостоятельные картины. О детстве рассказывал, о том, как в пятнадцать лет попал в самую первую свою экспедицию по Северному Казахстану и заболел там неведомой болезнью то ли от грязи, то ли от жуткой жары и бесконечной тряски в грузовике, у которого рессор не осталось и в помине, то ли от пищи, нейтрализовать которую могла разве что водка, а водки я тогда не пил. И о Камчатке говорил, она-то и не успела еще отстояться в памяти до отдельного законченного эпизода жизни и потому вторглась в сознание отдельными мгновениями, остановленными, словно на цветной фотопленке. Вот лиловые тревожные вдовьи цветы устлали землю в долине Мутновского вулкана, вот желтый ядовитый химический пар вместе с обжигающими брызгами, с гневливым клокотанием выплескивается на поверхность из бурлящих и кипящих недр, вот против течения прозрачнейшей горной речки подымается на нерест океанская горбуша, выстраиваясь на перекатах в идеально ровные, неподвижные воинские шеренги.

Рита вдруг замерла на ходу.

– Вы не боитесь так много ездить, – подивилась она искренне, хотя и насмешливо, – ведь женщине трудно одной. У нее могут возникнуть... ну как бы это сказать... соблазны...

– А то при мне это исключено, – вздохнул я невольно и поспешил, застеснявшись, закрыть на этом вечер воспоминаний.

И очень вовремя, потому что за разговорами мы сбились с пути. Потеряли высоту и, сами не зная зачем, поперлись вниз, в заросшую высокой травой неизвестную лощину, вероятно, но той причине, что после долгого восхождения как-то естественно было идти под гору. Я упустил момент, когда вернуться на правильную дорогу было бы минутным делом, и соображал теперь по некоторым ориентирам, что до источника минут сорок подъема, на самом солнцепеке, да не по тропе, а прямо по косогору. В этом каньоне, в этом распадке не так уж грустно было бы затеряться одному, таким сдержанным, библейским благолепием дышала окрестная природа. Вершины гор справа и слева, будто волны, застывшие в панике шторма, – разметанные, разбросанные, вздыбленные, однако полуутопленпые, полурастворявшиеся в зелени, словно в пене, и потому не пугающие, а утешающие и взор и душу. Невысокие деревья, чья эпичность не в вышине, а в размахе кроны, в том, как единственно точно раскиданы они там и сям по склонам лощины. А вдали знойная, дрожащая, как в проекции у плохого киномеханика, манящая дымка, в глубине которой угадывается морская безбрежность, – что еще нужно усталому сердцу?

Теперь, однако, тяжкое чувство ответственности давило на плечи и не позволяло предаваться созерцанию. Сима мысль о нем казалась мне преступной. Глухое раздражение подымалось со дна души. Я чувствовал свою оплошность и потому злился сам на себя. Что за глупая манера навязывать другим людям собственные вкусы, что за необходимость делиться настырно личными переживаниями, словно благом, имеющим всеобщее значение?! Ведь сколько уже раз это назойливое просветительство ставило меня в смешное положение, в дурацкий колпак наряжало! Вот и сейчас... Что из того, что для меня это лучшее место на земле, библейская долина, в которой легко вообразить себя вечным странником, которому для полного счастья только посоха не хватает да холщовой сумы через плечо. Впрочем, сума, вот она, джинсовая.

– Не злись, – вдруг тихо сказала Рита, – успокойся. – И опять посмотрела мне в глаза. Я только теперь заметил, что она заморилась, что непривычна она топать пешком, да еще но тропинкам, то вверх, то вниз, огибая отвесные камни и перепрыгивая через расселины. От усталости лицо ее побледнело и обострилось. Жалость, почти неотличимая от нежности, сдавила мне сердце.

– Мы теперь пропадем? – отстраненно, почти теоретически спросила Катька. Я присел и велел ей забраться мне на шею, добавив при этом, что это единственный выход для тех, кто говорит глупости. И тут же, не разбирая дороги, полез вверх. Должно быть, подъем был крут, я, однако, почти не замечал этого и думаю, что если бы по вертикальной, почти каменной стене пришлось карабкаться, то и этому не придал бы значения. Потому что не о себе я думал в этот момент, не о своем благе заботился, собственное тело, собственные ноги служили мне будто средством некой отдельной от меня, но послушной и технически совершенной машины – машина эта не подвела. Она неутомимо тащила груз, драгоценнее которого у меня не было никогда в жизни. Как это говорит народ – своя ноша не тянет. Выходит, я и нашел свою, и сознавал, до какой степени сделалась она мне необходимой. В наиболее сложных местах подъема, когда мне случалось балансировать на мгновение в неверной позе, нашаривая точку опоры для скользящей ноги, Катька на моих плечах холодела, замирала от страха, и страх этот невероятным образом внушал мне неслыханную уверенность в себе. Но уж когда опасные места остались позади, пассажирка моя мигом успокоилась, в своем положении обнаружила массу преимуществ, а в моем множество поводов для юмористического ко мне отношения: и как верного коня можно было меня рассматривать, и как терпеливого ишака, и даже – что уж вовсе обидно – как неутомимого верблюда, каждое из этих благородных животных требовало особой руки, тут Катька проявила необычайную осведомленность и изобретательность. Она и взнуздывала меня, дергая за уши, и пришпоривала маленькой круглой пяткой, и подстегивала обломанной по дороге кизиловой веткой, пока наконец Рита не положила этому властный конец. Катерина была поставлена на землю и отшлепана, к чему отнеслась почти по-философски, похныкав лишь ради приличия. Она и вообще была на редкость некапризным, неплаксивым ребенком.

Я все же привел свой караван к намеченной цели. К тому самому крохотному ущелью, которое любил той же необъяснимой преданной любовью, что и несколько московских мест в арбатских и замоскворецких переулках. Дело тут, надо полагать, не в красоте, хотя ущелье-то по-своему было, безусловно, красиво, под нависшим монолитом скрытое, затененное дубовыми листьями и ветвями шиповника, а в том полном чувстве покоя, какое овладевало здесь моей к беспричинной панике склонной натурой. Как-то особенно ясно здесь становилось, что мудрость – это скорее состояние души, чем свойство ума. Точнее сказать, лишь в тот момент, когда доводы рассудка, до сей поры никак не принимаемые сердцем, чем более очевидные, тем яростнее им отвергаемые, вдруг становятся ему совершенно внятны и близки, и нисходит на человека благодать, именуемая условно мудростью. Родник лишь угадывался в расселине под горой, чтобы дотянуться до него, пришлось лечь, уткнувшись лицом в траву, и протиснуть руку в глухую прохладную глубину. Старания мои были вознаграждены Катькиным удовольствием: напившись из кружки, она заметила, отдуваясь и будто бы к самой себе прислушиваясь, что здешняя вода почти такая же вкусная, как ее любимый «Буратино», и уж в тысячу раз вкуснее пепси-колы, которую она пила в Ялте. Мое самолюбие, таким образом, было отчасти удовлетворено.

Рита тем временем вытащила из сумки салфетку, которая обернулась чем-то вроде скатерти-самобранки, так быстро образовался на ней заманчивый натюрморт, я следил за приготовлением этого завтрака на траве и, как в юности, простодушно умилялся женской предусмотрительности и умению обживать мир. Почему-то трогательной казалась хозяйственная сноровка этой женщины, будто при такой ее внешности никак нельзя было ожидать от нее обычной житейской хватки. Она-то меня и приводила в восхищение. К тому же лестно было сознавать, что именно для тебя готовятся эти красивые замысловатые бутерброды, какой-то волнующий угадывался в этом смысл. Малоосновательный, разумеется. Почувствовав мой взгляд, Рита подняла голову и улыбнулась, но в этот ; раз вроде бы торжествующе и насмешливо, впрочем, насмешка вышла симпатичная и ничуть не обидная.

– Я бы, пожалуй, женила вас на себе, – призналась Рита будто бы между делом, уже не улыбаясь, но по-прежнему играя глазами. – В самом деле... Только вот, – она развела руками, и недоумевая как бы и одновременно приглашая меня к столу, – что же это за брак? Вы все время где-то там, среди вулканов, а что делать бедной подруге жизни? – Она помолчала. – Меня нельзя оставлять одну.

Пожалуй, давно со мной так рискованно не шутили. Во всяком случае, граница между подначкой и реальностью редко бывала так неопределенна и необязательна, ее можно было двигать и в ту и в другую сторону, трактовать, как угодно, произвольно и многозначно, в зависимости от настроения и чувства юмора, вот только пренебречь ею было бы опрометчиво.

Наверное, ответить на этот задорный вызов, конечно же, насмешливый, «понтярский», как говорили мы в школе, но не случайный все же, даже в шутовстве проявивший истинное предположение, хотя бы возможность его, проскользнувшую тень, так, значит, ответить полагалось бы точно в такой же манере, двусмысленной, обдуманно сбивающей с толку. Я, однако, не смог найти достойный ответ. Я просто смотрел на Риту, она откровенно торжествовала оттого, что так ловко поставила меня а безвыходное положение, глаза ее сияли, и тень от колеблемых листьев пробегала по ее нежному от загара лицу.

* * *

Воображаю, сколько людей приезжают к морю, чтобы отдохнуть от рутины и обязательств семейной жизни, отвлечься от нее хотя бы мыслью, хотя бы неподотчетным, как в юности, безответственным ощущением воздуха и воды, у меня же все произошло как раз наоборот. То есть до истинной семейной жизни дело но дошло, зато внешние ее формы сложились сами собой с той же быстротой, с какой вообще все складывается на юге. Неделя в известном смысле равна здесь году, поскольку на отдыхе, как к юности опять же, человек невольно думает сам о себе.

Итак, на взгляд со стороны, мы сделались вполне подобны семье – вместе завтракали, вместе ходили в горы и в дальние безлюдные бухты, вместе заботились о Катьке, опережая друг друга временами по части предусмотрительности, и даже по линии благой родительской ворчливости иногда соперничая. Однако и во внутренней моей жизни многое изменилось. У меня как-то сами собой появились обязательства, которых я не знал прежде, я чувствовал себя нужным, я привык незаметно к мысли, что меня ждут, что на меня, на знания мои, на опыт, даже на силу мою рассчитывают, я стал бояться, что в мое отсутствие, не приведи бог, какая-нибудь неприятность произойдет, стрясется беда – это сознание своей даже преувеличенной необходимости и незаменимости странным образом меня волновало.

Боже, как содержательна вдруг стала житейская повседневность! Каким чудесным смыслом исполнилось, например, стояние в очередях, таких же неотделимых от поселка, как окружающие горы и холмы. Прежде я всегда тяготился этим безотрадным, душным бездельем, к какому вынуждали меня заботы холостяцкого быта или нетерпение внезапной пирушки, теперь же даже за бутылкой местного рислинга отрадно было стоять, переглядываясь особыми взглядами с Ритой, которая терпеливо маялась в этот момент в соседней очереди и улыбалась мне издали, будто желая ободрить или примирить меня с неизбежными потерями жизни. И радостно было знать, что за потерянное в гастрономе время ты будешь при выходе вознагражден такой Катькиной радостью, что сама эта утрата покажется тебе замечательным приобретением, той самой счастливой жертвой, ценой которой окупается душевное блаженство.

Рита и Катька жили в доме, на железных воротах которого и впрямь был размашистой, быть может, хмельной рукой намалеван Георгий Победоносец, поражающий безжалостно огнедышащего змея. Неизвестно, что заставило хозяина дома избрать для своих владений такой символ, был он садовник и, возможно, желал оградить взращенные им чудеса от непосвященных хотя бы знаком праведной расправы. Как друг Риты и ее дочери я получил сюда доступ. Это не был плодовый участок в обычном понимании, хозяином, хотя и считался он человеком практичным, владела художественная идея, некое подобие японского сада разбил он, возделав каждый клочок сухой здешней земли. На мой вкус, получилось нечто слишком изысканное, условное и ученое, не сад, а схема сада, отвлеченная его идея, мне не хватало здесь дикости, запущенности, каких-нибудь мнимо тайных поэтических уголков. Тут тоже сквозила поэзия, но такая, до понимания которой я еще не дорос, а быть может, и никогда не дорасту – краткая, аскетическая, отринувшая все, что затеняет лапидарно сформулированную суть. Зато нависал этот рассудочный рай прямо над морем и оттого иногда казался островом посреди нелогичной, своенравной, беспорядочной стихии. И это было главным его достоинством. В саду мы обычно ужинали. Рита из любой простодушной яичницы умела устроить торжественную трапезу. К ней хотелось готовиться, словно к званому вечеру – надевать чистую рубашку, смачивать волосы, прыскаться одеколоном. Стол освещался фонарем, спутанным виноградными листьями, можно было вообразить, что ужин происходит при свечах. Рита в эти минуты каталась мне необычайно, завлекающе нарядной, потом до меня дошло, что эффект южных сумерек был причиной такого впечатления: после дневной непритязательности, голизны, прикрытой кое-как шортами и расписными майками, даже простое платьице выглядело праздничным туалетом. За столом, чтобы не поощрять Катькиного вольнодумства, Рита держалась подчеркнуто строго, и оттого впечатление званого ужина усиливалось. При этом внутри у меня что-то восторженно холодело, будто бы открывался мне в эти мгновения некий вовсе неизвестный доселе мир, с прежней моей жизнью никак не совместимый и уже в силу этого волнующий и притягательный. Мать и дочь, до умиления похожие на двух подруг, вели за столом привычный спор, начинавшийся всякий раз без прямого повода именно с того места, на каком он прервался накануне. Катька расчетливо торговалась по поводу каждого куска, который предстояло съесть, качала права, выговаривала себе разные привилегии, не особо надеясь на успех, больше ради самого процесса защиты своих интересов. Отбривши какой-нибудь особо заковыристый ее довод, Рита заговорщицки мне улыбалась все тою же неуловимой, скользящей улыбкой или же вспыхнувшими на миг глазами. В такие моменты редкое воодушевление охватывало меня, подозрительно похожее на счастье.

Дебаты иссякали сами собой, долгий день беготни и купаний обрушивался на Катерину всевластной дремой. После умываний и прочих дел ее уносили в постель, я слышал, как с террасы доносился Ритин шепот, совсем уж домашний, интимный, непохожий вовсе на все прочие и дневные и вечерние звучания ее голоса. Слышать его, а вернее, невольно подслушивать было и совестно отчасти, и радостно. Я вновь, как школьник, пришедший в гости, ощущал себя в пределах неведомого мне мира и не мог не признать, что было мне в нем чрезвычайно уютно.

Потом, завершивши достойно свой материнский долг, из дому выходила Рита, по традиции, которая тоже незаметно сложилась сама собой, мы вдвоем коротали вечер, пили чай, курили, разговаривали. Может быть, и не бог весть как умно, но серьезно. А я всегда любил, когда с женщинами можно было говорить всерьез. Не пробавляться шуточками, не ерничать, не выезжать на анекдотах, не плести сеть намеков, чем более изысканных, тем более тупых, не общаться в нынешнем понимании, которое подразумевает праздную взаимно-равнодушную болтовню, но именно разговаривать, только о том, что хоть однажды в жизни заставило тебя задуматься или пережить волнение. Одной лишь темы ни разу мы не коснулись, словно но тайному уговору, – личной жизни каждого из нас. А уж как располагала к этому природа – и вечера бывали по-июльски теплы, и стрекот стоял в кустах, и волна накатывала размеренно под самой горой. Меня, честно говоря, так и подмывало не раз дать понять о перенесенных в этих краях травмах и увечьях, к счастью, я вовремя прикусывал язык, памятуя о том, сколь неприличной может оказаться эта нежданная откровенность. Еще чаще осенял меня домысел о возможном и, кто знает, даже давно предполагаемом развитии наших отношений, и опять же совершенная сдержанность моей собеседницы, ее такая редкая для женщины непроницаемая скрытность обуздывали любой соблазн. Тем не менее ситуация складывалась двусмысленная. Хотя бы потому, что Рита – в этом я был уверен – и тут догадывалась о моих сомнениях и порывах. Поэтому, чтобы не потерять лица, приходилось откланиваться и уходить. Спускаясь с горки по шуршащему гравию, я всякий раз бывал доволен, что оказался на высоте нравственных устоев, не поддался искушению и потому – это важнее всего – не впал в новую зависимость. Хватит с меня и той, путы которой я наконец порвал, изрезав себе при этом лицо и руки.

В тот вечер все получилось иначе. Спустя минут двадцать после того, как заснула Катька, Рита вдруг поднялась и пошла в дом. «Подождите меня», – попросила она. И через некоторое время не то чтобы закутанная, а задрапированная, что ли, в кружевную легкую, однако, и на взгляд теплую шаль, появилась из темноты на пороге.

– Пойдите сюда, – поманила она меня.

Катька спала, потерявшись в слишком большой для нее постели, на железной кровати приютско-казарменного образца, столь знакомой мне по пионерским лагерям и больницам, правая ее ручонка обнимала резинового крокодила, служившего ей чем-то вроде талисмана от непредвиденных и пугающих встреч, судя по тому, что ресницы ее дрожали, а губы шевелились, эти самые встречи все же состоялись.

Я даже вздрогнул от нежности, разлившейся у меня в груди, заполонившей меня своим расслабляющим теплом.

В не меньшей степени, чем Катька, и Рита оказалась ее предметом, каким чудом чистота ребенка воплотилась в материнскую притягательность – впервые мне совершенно осознанно захотелось обнять ее и почувствовать щекой прохладу ее щеки. Так непосредственно я все это себе вообразил, так явственно предощутил горьковатую душистую негу ее тела, что на всякий случай отступил шага на два поближе к двери.

– Ну теперь нарочно не добудишься до утра, – произнесла Рига особым своим домашним шепотом, от которого у меня перехватило дух, – можем прогуляться немного.

Мы вышли из сада и, обойдя дом, по откосу спустились на берег. Темно было, хоть глаз выколи, только впереди светились огни спасательной станции и белела глухая ее степа. Пахло водорослями. Равномерно и гулко шлепалась о берег волна. В каком-то странном возбуждении, будто школьники, убежавшие с уроков перед самым носом учителя, дошли мы до набережной и там спустились на пляж. Во тьме он преобразился: и навес, и узкие скамейки, и даже детские кособокие грибки обрели неясные романтические черты, представлялись, например, какими-нибудь надпалубными надстройками. Налетавший с моря ветер освежал лицо, тревожил сердце, пробуждал желание жить – острое и жадное желание, как в юности. Издали доносился смех, гитарные аккорды и переборы, светлые призрачные тени мелькали у самого прибоя, совершалось, надо думать, привычное для уединенных здешних мест ритуальное ночное купание.

Рита сбросила босоножки и, подобрав подол, по колено вступила в шипящую пену отступившей волны. Она пошла вдоль берега, склонив голову, будто искала невесть что в мыльной прибойной воде. Шаль соскользнула с одного ее плеча и повисла, едва не намокнув, похожая кружевной своей структурой на все ту же стекающую морскую пену.

Потом Рита вернулась и села на узкую пляжную скамью, прислонившись к столбу навеса и обхватив колени руками. Я догадался, что ступни у нее замерзли. Я взял их в руки и во второй раз за сегодняшний вечер едва не задохнулся от нежности, так трогательно малы они оказались, каждая умещалась в моей ладони, так пронзительно, беззащитно холодны, так изящно устроены на ощупь, словно какое-то прихотливое изделие народного мастера.

– Вы часто сидели здесь вот так?.. – спросила Рита будто бы в насмешку, но на самом деле серьезно и даже с еле-еле угадываемым опасением.

– Не часто, – ответил я, не вспоминая, – можно сказать, совсем редко. – И это была святая правда. Потому что сколько бы и при каких обстоятельствах ни гулял я вечером над морем, с кем бы ни дышал ночным ветром и ни таил при этом в разной степени дерзкие планы, «так» – по ощущению, по душевному состоянию, по совершенной сердечной необходимости, осознаваемой трезво в это же самое время, – я не сидел здесь почти никогда. Откровенно говоря, совсем не сидел. Только мечтал об этом в прошлом году.

– Пойдем отсюда, – не то чтобы капризно, но с заметным самой себе тягостным своеволием сказала Рита и высвободила осторожно лодыжки.

Мы поднялись на набережную, прямо к ограде приморского парка, принадлежащего пансионату. За ним присматривал тот самый садовник, в доме которого остановились на постой Рита с Катькой. Вот здесь его творчество было мне по душе, таким естественным, непознаваемым, почти таинственным вышел парк, несмотря на казенную его принадлежность. Что-то индивидуальное, лично благородное ощущалось в нем постоянно, и днем и ночью, будто служил он частью какого-то старинного, приходящего в упадок, но все еще славного поместья. Калитка парка в это время была закрыта на замок. «Подумаешь», – пренебрежительно пожала плечами Рита и с легкостью, для меня неожиданной, поскольку не казалась она такой уж балетно бесплотной, проскользнула в одно мгновение между прутьями ограды. Я попытался проследовать за нею – не тут-то было. Себя самого я как раз не считал физически массивной фигурой, однако не то что проскользнуть непринужденно, протиснуться в это отверстие не сумел, сколько ни пыхтел, то голову вперед просовывая, то ногу, чуть не застрял панически и позорно на виду у гуляющей хмельной публики. Пришлось лезть через забор, чего я и в детстве-то не любил, когда попадались на моем пути такие вот ограды с острыми пиками прутьев.

Рита, беззвучно смеясь, ждала меня на тропинке, узкой, лунным светом озаренной, будто не в глубины парка ведущей этой ночью, а в иную жизнь. Мы и пошли по этой дорожке, за руки держась, задевая за сухие по-осеннему ветки туи, сворачивая на какие-то вовсе неприметные стежки, оказывались неожиданно на широких аллеях, освещенных тусклыми фонарями, которые после совершенной тьмы зарослей казались бесстыдно яркими, пугались и снова ныряли во тьму.

Бес внезапного своенравия овладел моей спутницей, до нынешнего вечера такой неумолимо сдержанной в своих житейских правилах. Ох уж эти мне сдержанные, неприступные дамы – шальная ее взвинченность и меня заразила. К неизвестной цели мы стремились, плутая по парку, по каким-то мосткам пробегая, в кустах теряясь, оказывались неожиданно под окнами каменных особняков и деревянных домиков, в свете луны почти сказочных. Эта неизвестность меня вдохновляла. Возвращала потерянную где-то на перекрестках жизни, а потом и вовсе забытую остроту чувств. Я вновь с прежней новизною и обнаженностью впитывал мир – и тепло этого позднего вечера, и лунный свет, в городах давно уже поблекший, и порывы ветра в листве, в которых уже слышалась близкая осень, и запах Риты с таким же горьковатым холодящим привкусом.

Кустарник расступился внезапно, просторная утрамбованная площадка открылась нам, словно прожектором пограничников, освещенная луной, окруженная высокой металлической сеткой, почти неразличимой ночью. Это был теннисный корт. Вот уж куда не следовало мне приходить! Ни при каких обстоятельствах и ни в чьем обществе! Потому что именно здесь все и случилось, на этой площадке, вроде бы даже не для игры оборудованной, а для особого стиля жизни. Как же, теннис почти что синоним европейской культуры. Волейболист, скажем, и есть волейболист, что с него взять, а теннисист – это джентльмен, аристократ духа, Феликс Юсупов, почти что знаток разного рода диет и оздоровительных систем. Подобие светского круга возникает на корте неизбежно. Чувство некой своей избранности, приобщенности льстит играющим, знание спортивных правил становится как бы этикетом принятых отношений, уровень экипировки – ракетка «Данлоп», ракетка «Адидас», ракетка «Шлезингер», белые шорты, голубые платьица, большие яркие сумки с иностранными надписями, в этой сфере соревноваться не менее завлекательно, чем на площадке, – определяет уровень престижа того или иного игрока. Потому-то не одним лишь классом славны здешние короли, вероятнее всего не столько классом, сколько опять же «понтом», то есть умением создавать вокруг себя легенду, конкретными материальными знаками подкрепленную, скажем, фирменным эластичным наколенником или напульсником, гарантирующим от повторения роковой якобы боевой травмы, а также особой манерой рассуждать о теннисе, употребляя невзначай английские корректные термины и жаргонные словечки профессионалов. Что поделаешь, в конце концов, игра длится час, зато говорить о ней можно годами.

Нет, не стоило мне сюда приходить. Ни в этом году, ни в предыдущем. Хватило бы и одного раза, когда я увидел все это собственными глазами и все понял. Понял-то понял, да никак не мог поверить этому своему пониманию, собственным глазам и тому знанию жизни, какого в данной ситуации хватило бы у шестиклассников.

Каждое утро они играли с моим старшим приятелем, считалось, что он тренирует. Вообще-то по утрам корты бывали закрыты, однако моему старшему приятелю давали от них ключи. Ему вообще удавались отношения с людьми, он был обаятельным и азартным человеком, из той породы, кого психологи называют гениями общительности. Она ни за что не хотела, чтобы я пришел посмотреть на их тренировки, говорила, что будет стесняться, что смотреть пока не на что, вот когда она наберет класс, тогда другое дело. При этих словах ее всегда охватывало не свойственное ей раньше раздражение. Любого внимательного человека оно могло насторожить, только не меня. Я верил любому ее слову, если бы луну она назвала солнцем, я бы с ней согласился. И все же поглядеть мне хотелось, тем более что каждый вечер старший приятель сообщал мне озабоченным компетентным тоном, что она заметно «прибавила». Совсем как врач, ободряющий родственника больного.

Вот родственник и решил удостовериться в успехе дела. Пришел без предупреждения, даже не обсохнув после купания, и продирался сквозь кусты на тугой звук ударов по мячу. Корт открылся мне так же внезапно, как и теперь. Я замер, будто одеревенели мои ноги, не потому, что хотел остаться незамеченным, а потому что и впрямь не мог двинуться дальше. Только вдвоем они были на корте, и уже но этой причине в их якобы увлечении игрой сквозило что-то нарочитое, будто бы и бегали, и по мячу они ударяли для отвода глаз, может быть, даже своих собственных. Мой старший приятель оказался в полном своем снаряжении, так, как если бы не почтительная ученица находилась по ту сторону сетки, а грозный соперник по какому-нибудь, бог его знает, Уимблдонскому турниру на траве. И наколенниками он оснастился, и налокотниками, и махровое короткое полотенце висело у него на шее утирать пот. Игры, в сущности, не выходило, так, начальное обучение, натаскиванье, поддавки, тем не менее держался он озабоченно и даже слегка раздраженно как будто. Впрочем, так оно и подобает настоящему тренеру, придирчивому, праведно гневливому и скупому на похвалы. Но зато уж когда он похвалит... все так же, как бы между делом, озабоченно, через силу, даже не глядя на партнершу. Одно-единственное слово, не слишком высокое в смысле степени оценки, лишь поощрения ради, оброненное, почти что буркнутое себе под нос. Но боже мой, что творила с ней эта небрежная педагогическая вынужденная похвала, какое сиянье глаз зажигала, какой мгновенный нежнейший румянец, какую улыбку, счастливую, беззащитную, озаряющую собой целый мир! Раньше мне тоже удавалось добиться этого чуда, поэтому я знал ему цену. Поэтому я никак не мог уразуметь, поверить себе не мог, что вызвано оно на сей раз проходным, невнятным одобрением, что причиной ему послужил сущий пустяк, ерунда собачья, чепуха – попадание ракеткой по мячу.

Я так и застрял на одном месте, будто меня вкопали среди кустов, как фонарный столб. Дрожь колотила меня, быть может, от морских капель, не высохших на обожженной коже. Пора было сматываться, нельзя было больше смотреть на эту мнимую, поддельную тренировку, ведь знал же я, что долго, может быть, никогда не изживу памяти о ней, что помимо воли и осенью и зимой появится она ни с того ни с сего перед моими глазами, рассудок мой истощая, изматывая нервы, все знал и понимал, но с места сдвинуться не мог. И был наконец замечен. И вызвал среди партнеров нечто вроде легкого смятения, они поняли, что не игры я сделался невольным зрителем, во всяком случае, не той, для которой необходимы тугие мячи, точно взвешенные ракетки и площадка, разлинованная белой краской.

Со смущением они скоро справились и продолжали играть как ни в чем не бывало, разве что он напустил на себя еще большую спортивную деловитость, она же, мало стесняясь моим присутствием, а может быть, и назло мне – не приходи, когда не просят, – прямо-таки расцветала после каждого точного удара и трепетала от ученического верноподданнического восторга в тот момент, когда он неестественно наставительным тоном отпускал ей руководящие указания. Подчеркнуто мимо нее глядя, подхватывая ракеткой упавший мяч либо разминая старательно якобы потянутую в прыжке ногу. Каждый такой жест имитировал – вроде бы невольно – тревогу и напряженность большого спорта, ответственных соревнований. Вот что и льстило пуще всего ей, не замечавшей ни фальши, ни дешевки этой имитации. А может быть, именно замечавшей и даже разделявшей ее с удовольствием, в том-то и дело, что, играя в теннис, она при этом еще как бы играла в спортсменку, в любимицу публики, очарованной ее изяществом, в героиню международных турниров.

Медленно и неверно я начал пятиться назад, прячась за кусты, как за занавес, звонкий, гулкий стук отдавался у меня в висках и затылке, будто это меня колотили но голове драгоценными ракетками, он меня преследовал, нервным ознобом сотрясал, пробегая по коже. «Ради тенниса я ничего не пожалею, даже жизни», – часто повторяла она смеясь. Вот она и не пожалела, только не своей, а моей. Вот если бы прямо из парка я выскочил на шоссе, остановил бы попутную машину и добрался до ближайшего города, если бы там, как был, в одной рубашке, вскочил в первый попавшийся вагон и уехал бы куда глаза глядят, лишь бы подальше от поселка, от дачных чемпионов, от кортов, где меня проиграли, как блатные в карты проигрывали людей, то, наверное, избавил бы себя наперед от трехсот бессонных ночей, от тоски и нежелания жить. Ничего такого, к сожалению, я не совершил. И потому сделался персонажем многих еще позорных игр, по сравнению с которыми та, на корте, выглядела сущей забавой, и чего только я не вынес по собственной глуповатой доверчивости: и обман, и новое обольщение, и предательство, которое совершалось с жуткой, циничной откровенностью, без лицемерного даже намерения соблюсти условности и подсластить пилюлю.

...Как это ни странно, но калитка корта оказалась не оперта. И можно было поверить в какое-то особое Ритино везение, в магическую способность проникать сквозь ограды и стены, как ни в чем не бывало кружилась она в такт внутренней своей музыке среди площадки, там, где протягивается обычно сетка. Пришлось и мне ступить на землю своего позора. Радуясь опять же тому, что он, оказывается, как бы от меня отделился, перестал быть принадлежностью моего существа, мое существо его исторгло, на него теперь можно было взглянуть со стороны, с расстояния прожитого года и моего повзросления.

Рита разом оборвала свое кружение, взметнув по-цыгански шалью. Передо мной она остановилась, совсем близко от меня, почти меня касаясь, и положила ладони мне на плечи. Что-то лукавое, неистовое, вовсе неуправляемое промелькнуло в ее вздернутых к вискам глазах – прямо ведьминское.

– Ты знаешь, отчего все твои беды? – спросила она меня незнакомым, глубоким голосом, вдруг вновь на «ты» обращаясь без всякого перехода, в который уж раз удивляя меня проникновением в мои мысли, ведь ни о каких своих несчастьях я ей и словом не обмолвился. – Хочешь, я тебе скажу? Ты слишком боишься потерять. С самого начала боишься. Правда ведь? Потому и теряешь.

Что было ответить? Я смешался, как всегда в тех случаях, когда внезапно сознаю чужую правоту и поражаюсь чужой проницательности в моих делах. Но отвечать все равно бы не пришлось, потому что она меня поцеловала. Откровенно и долго, с той доверчивой женской отвагой, от которой сами собой наворачиваются слезы.

* * *

– Ты убит! Ты убит! – ликовала Катька, размахивая победно пластмассовым автоматом. Оказалось, что круг ее интересов включает в себя и чисто военные, потому-то среди ее личного имущества: среди кукол, крокодилов, Винни-Пуха и разных тряпок – нашлось место и автомату. По женской непоследовательности, видно, она не придавала ему значения сначала, а теперь вдруг придала. И ей срочно понадобился партнер, с которым можно было бы играть в войну, в разведчиков, в партизаны, точнее, испытала она жгучую потребность во враге, которого можно было бы выслеживать, заставать врасплох, брать в плен, понятно, что и желанным супостатом оказался я. Рита в этот день устроила стирку, со двора не выходила, и мы с Катькой были предоставлены сами себе. Точнее, я был предоставлен Катьке.

Ничто не доставляет такой радости, как торжество над врагом, даже мнимым, даже невзаправдашным. Я убеждался в том, глядя на малолетнюю эту девицу. Сам я ухитрился прожить тридцать с лишним лет, так и не наживши настоящих врагов, пока в прошлом году не уразумел, что те, кто предал меня, продал и проиграл, и есть на самом деле мои злейшие и опаснейшие враги, что из того, что не испытывали они ко мне ненависти, тем злее их подлость, просто из прихоти не щадили они меня, просто потому, что не приходило им это в голову.

Целый год я страдал от беспощадной их власти, о которой сами они нимало не заботились, до этого ли им было. Однако и мое время настало. Пришла пора и мне восторжествовать. Не то чтобы отплачу ни обидой за обиду, оскорблением за оскорбление, такая логика здесь бессмысленна: чем платить за предательство, не предательством же? Просто я вырвался из-под той власти, которая целый год тиранила меня деспотически. Отныне я начну их забывать, может быть, не так скоро, как хотелось бы, но неотступно до тех пор, пока, проснувшись однажды, не почувствую не по отдельным признакам и приметам, а по общему состоянию, что все, что болезнь моя прошла, что боль изжита, что я здоров, наконец, и свободен.

Воинский дух, несомненно, обуял Катьку, на каждом шагу подстерегала она меня, то из-за пивной будки выскакивала, то из-за камня, я, естественно, всякий раз не был готов к отпору, и потому расстрелян бывал почти в упор длинной очередью из чрезвычайно правдоподобного, изрыгающего электрический огонь автомата. Безумный, бесовский блеск в Катькиных глазах был мне теперь знаком. Вернее, теперь я догадывался о его наследственном происхождении.

– Ты убит! Убит! – вопила Катька. Я посмотрел ей прямо в глаза остановившимся взглядом, затем повернул я медленно и повалился на прибрежный гравий. Раскинув руки, лежал я, уставившись в небосвод и по возможности не дыша, в конце концов того и хотела эта юная воительница. Какой идиот купил ей эту трещотку, этот автомат, до такой степени похожий на настоящий, что у взрослых так и чешутся руки схватить его и надавить на гашетку. Особенно у тех, у кого, как у меня, единственной ценной игрушкой в детстве была гладко оструганная палка, и автомат по мере необходимости изображающая, и винтовку, и рыцарское копье, и меч, и что только ни придется. Может быть, и тот, кто подарил Катьке эту великолепную подделку под боевое оружие, тоже восполнял неосознанную тоску по несостоявшимся радостям детства? Выходит, зря назвал я его идиотом, заподозрив в типичном потребительстве, которое по нынешним временам не только счастью служит заменой, но и принципам воспитания.

Индейское ликование над телом поверженного врага явно наскучило Катьке.

– Вставай! – толкнула она меня дулом автомата.

Я не шелохнулся.

– Вставай же! – повторила она, злясь на мою непонятливость, и хотела потянуть меня за руку. Безжизненная моя рука тяжело упала на песок. Катька наклонилась надо мной, столкнувшись взглядом с неподвижными моими зрачками. Страшный испуг промелькнул догадкой в ее вытаращенных глазах.

– Я же понарошку! – закричала она, словно оправдываясь перед самою собой. – Понарошку, честное слово! – Отбросив автомат, она обеими руками начала трясти мою голову. – Мы же играли, – приговаривала она, чуть не плача, – это такая игра!

Не в силах и дальше испытывать ее страх, я приподнялся на локтях, сохраняя тем не менее на лице прежнее отчужденное безразличие.

– Ты ранен! – Катька, как всегда, нашла достойный выход из положения, интуиция и тут подсказала ей, как принять мои условия игры, не уронив при этом себя. – Ты ранен, я знаю! – Боевой пыл сменился у нее сестринским милосердием. – Я теперь буду тебя лечить, я кукол уже лечила!

«Лазарет», по ее понятиям, должен был находиться в их «японском» саду на горке. Туда мы и двинулись, изображая по мере сил раненого бойца и его боевую подругу. Для собственного удовольствия изображая, а не для посторонних глаз, допуская, однако, такую возможность, что и со стороны наша взаимная увлеченность друг другом может доставить кому-то удовольствие, настолько разбаловал нас успех, который мы неизменно имели возле винного и пивного ларьков. А уж если быть серьезным, то я и вправду хотел бы, чтобы те, кто год назад так беззаботно и жестоко надо мной посмеялся, посмотрели бы сейчас на нас, и не узнали бы во мне свою беззащитную жертву, и, уязвленные моей полной от них независимостью, позавидовали бы надежности моего счастья.

Толкнув калитку с поверженным драконом – в этой картине мне все еще чудилось торжество справедливости, – мы вошли в сад, и Катька, еще не увидевши матери, закричала что было сил, что несет на себе раненого, которому срочно необходим полный покой. В подтверждение ее слов я обязан был тяжело стонать.

– Кричи, кричи, – подзуживала она меня.

Я заохал, как мог, и запричитал, и, появившись в таком виде перед террасой, мы немало позабавили собравшееся там общество. О стирке уже не было и речи. За тем самым столом, затененным переплетенными листьями, где ужинали мы каждый вечер и где я уже привык чувствовать себя в полнейшей душевной безопасности, собралась компания, та самая, какую я встретил однажды ночью возле почты. А может быть, и другая, однако же как две капли воды похожая на ту. Трое молодых мужчин сидели за столом с тою не подлежащей сомнению уверенностью и себе, в своем праве где бы то ни было чувствовать себя хозяевами, которая сразу же задевает меня, нервирует, поселяет в душе смутное и назойливое беспокойство. Его и страхом можно назвать, но это слишком просто, точнее, о совершенной несовместимости следует говорить, о тяжком предчувствии насилия, каким томится душа. Все это были видные ребята, даже самый маленький из них, он же, как это часто бывает, по этой же причине самый самоуверенный, в таких делах я не ошибаюсь.

Второй был необычайно одарен физически, тугая майка с загадочным словом «флюид», написанным латинскими буквами, подчеркивала его мощную анатомию. Однако значительнее всех выглядел третий, тот, что сидел рядом с Ритой, вот уж действительно был интересный мужчина, молчаливый, с ранней сединой, мерцающей на висках, с лицом хорошей рельефной лепки – щеки впали в самую меру, и скулы выдаются настолько, насколько надо. Клетчатая рубашка из легкого, но плотного хлопка была расстегнута на его загорелой груди, открывая крестик на тонкой золотой цепочке.

Девушек – их было две – я не рассмотрел, удовольствовавшись общим впечатлением, поскольку глядел на Риту. Что-то неуловимое изменилось в ней с той поры, когда мы с Катькой отправились на берег, в манере ли, в поведении, может быть, в выражении лица. Я не мог точно определить, в чем сказалась эта перемена, я только понимал, что с такой женщиной никогда бы не разговорился в столовой под названием «Левада» и уж наверняка не гулял бы ветреной ночью по зарослям и закоулкам парка. Я с ней не гулял бы, а, точнее, она со мной не гуляла бы. До меня вдруг дошло, что в последний раз особенно картинно охнул я уже на глазах всей компании, и мне сделалось стыдно. Я даже покраснел, наверное, от сознания, что сам, по собственной воле попал в глупое положение.

– Мы играли, – громко сказала Катька, словно догадавшись о моем смущении. – Он ранен, я его буду лечить.

Компания переглянулась. Я ожидал, что Рита что-нибудь скажет, отшутится по привычке, как-то замнет возникшую неловкость, но она молчала. Может быть, потому, что сама потерялась от этой неловкости. Сказал тот из парней, что был меньше всех ростом. Я правильно понял, что из всех он был самым задиристым, самым бойким и заводным, натурально-нахальным, как выражался Достоевский.

– Понятно, – произнес он врастяжку, играя голосом и глазами, – понятно. Путь к материнству через младенчество, так это, кажется, называется.

За столом засмеялись. Немного формально – подтвердилось, что кудрявый этот, смазливый паренек в компании – первый остроумец и говорун, такова его, как говорится, признанная социальная роль, которая требует к себе определенного отношения. В данном случае смеха в ответ на любую реплику, которая заранее считается остроумной. Когда роли в компании распределены, так легче.

Между тем я не знал, что ответить. От волнения язвительные реплики, как назло, не приходят на ум, да и как состязаться в иронии с человеком, всякая фраза которого сопровождается хохотом его друзей, что бы он ни скатал. Неравные условия.

Пришлось все-таки вступить Рите. Она сказала, что мы с Катькой большие друзья, так уж само собой получилось, и никакого иного смысла во всем этом, право же, не следует искать. Мне показалось, что она оправдывается. Не слишком уверенно, не теряя достоинства, но все же незнакомый оттенок зависимости послышался в ее голосе. Я молчал по-прежнему, хотя и понимал, что усугубляю тем самым свое и без того-то маловыгодное положение.

– А мы, видите ли, тоже играем, – обратился ко мне невысокий красавец. – Не с таким, правда, энтузиазмом... – Он развел руками.

– Но зато на деньги, – добавил, смеясь, здоровяк.

– Да уж какие там деньги, – изящный этот мужчине поморщился, – самые пустяковые. Невинное, чисто коммерческое развлечение, не желаете ли присоединиться?

Только теперь я разглядел на столе, помимо бутылок и стаканов, еще и зеленый лист ватмана, расчерченный но квадраты, разлинованный на секторы и зоны, цифрами расписанный и буквами, помеченный красным и черным цветом. Перед каждым из играющих громоздились стопки разноцветных квадратиков и кружочков.

– Ну так как? – осведомился мой искуситель и, как бы для довершения соблазна, легким движением заставил яростно кружиться круглое расписное корытце, внутри которого бился, гремел и пытался выпрыгнуть на стол крохотный металлический шарик. До меня дошло наконец, что передо мной рулетка, вероятно, в той же степени повторяющая настоящую, в какой Катькин автомат походил на боевой.

– Не беспокойтесь, – уловив мои мысли, заговорил бойкий молодой человек, – все как в лучших... игорных домах. Один к одному. Так сказать, портативный Баден-Баден, Монте-Карло в кармане...

– Или Лас-Вегас, – ввернула словцо одна из девиц.

– Совершенно верно, или Лас-Вегас на дому. Ну как, рискнете? Фишка – гривенник, хотите в долг, более бескорыстного крупье вам не найти.

Друзья явно наслаждались его болтливостью. И Рита тоже улыбалась, хотя и механически, пожалуй, по привычке, чтобы не отстать от компании.

Я взял десять фишек, поставил на красное и черное, на чет и нечет.

– Рискуйте, рискуйте, – подбадривал меня новый знакомец и впрямь разбитным голосом заправского крупье, – имейте в виду: новичкам безумно везет. Делайте вашу игру, господа и дамы!

Всю жизнь я терпеть не мог настольных игр. Даже шахматы казались мне утомительной тратой времени, но говоря уже о картах. Я привык считать, что начисто лишен игрового азарта, а если и живет во мне микроскопическая его доля, то настолько подавлена моей совершенной неспособностью к игре, к постижению ее закономерностей, к расчету возможных вариантов и ходов, что зрелище любого самого заядлого поединка оставляет меня безразличным, а спустя несколько минут заражает зевотной скукой. Теперь, однако, о ней не приходилось и думать, быть может, принцип чистой случайности тому виною, прихоть неуправляемого рока, судьбы, не подвластной вычислению на таком вот бытовом уровне, быть может, давление обстоятельств. Так или иначе, уже через несколько минут я почувствовал тот самый изнуряющий внутренний зуд, ту самую неусыпную тревогу, перемешанную с отчаянной надеждой, какие и зовутся азартом. По мелочам я выигрывал на красном или на черном, на чете или нечете, там, где выбор был однозначен и конкретен, но всякая попытка вырваться вперед путем сложной и крупной ставки оканчивалась провалом. Я подумал, что игра недаром же считается проверкой судьбы, в жизни мне, как и за этим столом, нередко везет по мелочам, а иногда даже и заметно, но всегда в тех, как бы сказать, сферах деятельности, которые не имеют для меня серьезного значения, в то время как всякая заветная ставка жизни с оскорбительной неизбежностью вылетает в трубу. Поступает в пользу неведомого банка неосуществленных возможностей.

В рулетку каждый ловит свой шанс в одиночку, но мне очень скоро стало казаться, что все играющие объединились против меня. Такое создавалось впечатление, что, кроме меня, везло всем, в том числе и держателю банка, чего не могло быть на самом деле, поскольку его интересы были прямо противоположны интересам игроков.

Обе девицы, несмотря на внешнее свое легкомыслие, на безумные взъерошенные прически, длинные сигареты и хмельной, блудливый блеск в глазах, вели себя осмотрительно, расчетливо, изобретая всякий раз хитроумные комбинации и, хотя банка не снимали, внакладе, очевидно, не оставались. Неожиданная, совсем не кокетливая, трезвая настороженность сковывала движения их красивых, тяжелыми кольцами унизанных пальцев в тот момент, когда расставляли они фишки или проворно собирали выигрыш.

Беззаботен был культурист, оттого, надо думать, что по самому серьезному счету верил в свою звезду, в незыблемую свою удачливость, настолько верил, что ему не требовалось от нее бесконечных подтверждений в верности, он знал, что никогда она его не покинет, никуда не денется, и потому позволял ей покуражиться и повертеть бедрами. Рита в игре не участвовала то ли потому, что не хотела, то ли по обязанностям хозяйки, которая как-никак должна следить за столом, а может быть, из-за Катьки, которую умыть понадобилось и между делом накормить. Так или иначе присутствие ее в игре все равно ощущалось, как бы воплощением благородного беспристрастия она выступала или даже самой судьбы, которая, хотелось верить, будет благосклонна к достойным. Сосед Риты был по-прежнему молчаливее и спокойнее всех. Не мельтешил, не заводился, не балагурил, а это тоже признак волнения, разве что улыбался время от времени с превосходством человека, осведомленного о чем-то таком, о чем остальные не имеют никакого понятия. Вот уж кто рисковал по-крупному. Закупал фишек на несколько рублей сразу, раздавал налево и направо долговые расписки, проверял те или иные наигранные комбинации и неизменно делал двойную или тройную ставку на зеро. Чаще всего проигрывал, и при этом ничуть не менялся в лице, и не произносил никаких оправдательных шуточек, и чужие подначки беспечно пропускал мимо ушей. И вновь с железной последовательностью, помимо прочих номеров, без суеты и сомнения накрывал двумя или тремя фишками зеро, подавляя партнеров своей уверенностью и ненаигранным хладнокровием. Вот уж был настоящий игрок! Не заносчивый везунок, заласканный фортуной, и не фанатик, одержимый ускользающим видением быстрых и легких денег, нет, именно ценитель самого процесса неизвестности и противостояния судьбе, поклонник чистого риска, не отягощенного ни жаждой непременного выигрыша, ни боязнью что-либо потерять. Вот-вот, наконец-то до меня дошло, в чем сила таких людей, уж никак не в бескорыстии, нет, бескорыстен тот, кто в любую минуту готов пожертвовать удачей и даже ее возможностью ради ближнего, а эти ничем и ни ради кого не жертвуют, они именно не боятся потерять, потому что самый факт потери, утраты, проигрыша, измены счастья доставляет им утонченное порочное наслаждение, не меньшее, чем выигрыш. И тем самым покоряют окружающих своей видимой беззаботностью, самый свой эгоизм обращая в форму душевной широты.

Мне же в игре, как и в жизни, проигрывая, не удавалось сохранить лица. Удачей я мог пренебречь, но не самолюбием. Не денег мне было жаль, хуже – заурядное невезение, просто случай, волею которого шарик после всех своих метаний и прыжков замирал не на том цвете и числе, на какие я рассчитывал, я воспринимал едва ли не как оскорбление, как знак особого нерасположения судьбы. Увы, я не умел проигрывать. Я стеснялся проигрыша, стыдился его, словно вины, позорного неумения или даже порока. И от этого, надо думать, проигрывал пуще. Страдая к тому же оттого, что Рита была свидетелем моего тотального неуспеха. Причем он ее ничуть не трогал, ни единого намека на сочувствие не уловил я в ее глазах, наоборот, внутреннее мое бешенство, злость на самого себя, на полную непруху забавляли ее, казались ей смешными, как и всем прочим. Одну только Катьку не устраивал, кажется, мой провал. А точнее, она просто приревновала меня к компании, которая так легко лишила ее моего общества.

– Ты же ранен, – упрекала меня она, желая пробудить в моей душе хотя бы отголосок того чувства, которое заставляло меня повалиться на песок от мнимых пуль ее автомата. – Ты же сам говорил, сюда и сюда, – тыкала она меня в грудь и в плечо. – Так нечестно. Я тебя должна лечить. Ты же обещал.

– Да-а, – как бы невзначай заметила одна из девиц, – тогда у вас как-то лучше получалось...

Я почувствовал, что покраснел.

– Что поделаешь, – развел наш крупье руками, – действительно, нельзя испытывать удачу. Раз за зеленым столом она неприступна, значит, уступчива в какой-нибудь другой области. – Он помолчал. – Может быть, в науке. – Раздался хохот. – Ничего не поделаешь, диалектика природы!

Самое поразительное, что Рита смеялась вместе со всеми, надо же было ей отделиться от меня, это была ее компания, ее круг, с которого она под действием центробежной силы сошла случайно, для того чтобы со временем благополучно на нем укрепиться.

– Не согласен, – чуть ли не впервые произнес до этого все молчавший, все только улыбавшийся Ритин сосед. – По-моему, кому уж не везет, так уж во всем... Полный обвал. Туши свет.

Публика вновь рассмеялась, даже с большим удовольствием, чем прежде, оттого, надо думать, что уже не по обычаю вслед штатному шутнику, а неожиданно, от души. По-моему, уже и уши пылали у меня, как у школьника, над которым из высших педагогических соображений изгаляется остроумный учитель.

Нет, от того школьника я все же ушел. Тот школьник не вынес бы того, что вытерпел я в прошлом году. Я все-таки самообучающаяся система, пусть медленно самообучающаяся, но неуклонно. Я, например, научился распознавать людей, общение с которыми чревато для меня унижением и потерей лица, еще в прошлом году я не догадывался об этом, а если и догадывался, то смутно, стараясь при этом переубедить самого себя, преодолеть собственные предчувствия и оправдать в собственных глазах ту губительную силу, которая безжалостно на меня надвигалась, откровенно наваливалась на меня, не принимая меня в расчет. Нет, предчувствия не дикость, в данном случае это интуиция, та самая, что свойственна всякому живому существу, которое подсознательно чует опасность. Не только для шкуры своей, но и для воли. И предупреждением судьбы их можно считать, мудрым и тонким ее намеком, который я по заносчивости так называемого просвещенного человека без предрассудков отказывался понимать.

– Лучше бы я тебя лечила, – уже без всякой надежды укоризненно вздохнула Катька. Совершенно несвойственная ей, почти комическая обида опечалила ее лицо.

Господи, да, конечно, лучше бы! Те Катькины игры не заставляли меня внутренне корчиться, наоборот, внутренне я распрямлялся, даже если физически по ее требованию сгибался в три погибели, вдохновение испытывал и, как в детстве, когда однажды весной гонял по лужам и протокам деревянную шлюпку, воображая себя при этом капитаном фрегата, лавирующего среди айсбергов и торосов. В тех играх я соревновался с природой, с историей, может быть, даже с богом, который одарил меня воображением, превышающим мои физические силы, в этой же игре я становился на одну доску с ловцами удачи, которым она к тому же была нужна лишь для удовлетворения самолюбия. Однако отступать было некуда, я уже втянулся в эту игру, поддался искушению легкой победы, какая служила бы моделью настоящего большого свершения, в конце-то концов, механизм у радости один и тот же, не оттого ли эти люди так рвутся обскакать друг друга за карточным столом, в тотализаторе, давя на кнопки игрального автомата, что торжество истинной победы, трудом добытой, потом и кровью, им заказано. От этих мыслей становилось как будто бы легче, удачи они, однако, не приносили. И потому вопреки собственным соображениям я злился. Приятно, конечно, ощущать в себе неясные, себе самому неведомые, непознанные до конца душевные силы, но что от них толку, если в обыденной жизни они сплошь и рядом, да еще со школьной наглядностью, пасуют перед понтярским напором азарта. Впрочем, если задуматься, иначе и не может быть. Все самое дорогое, лелеемое в мыслях и в сердце, самое святое, больше самой жизни ценимое и оказывается тем грузом, который мешает тебе вырваться вперед в этой мышиной гонке, в ногах путается, гнет к земле, излишними сомнениями вяжет. А они бегут налегке. Ни денег им, вообще ничего на свете не жаль, в том числе и времени, упущенного, потраченного впустую, понятие будущего, да что там, просто завтрашнего дня для них смутно, минутой они живут и полностью себя в эту минуту воплощают, оттого и выносит их на гребень волны бездумная и бессовестная инерция авантюризма.

Словно в подтверждение этих мыслей, выпало зеро. Взвизгнули и залились смехом девицы, заржал культурист так, что запрыгали туда-сюда на его могучей груди английские буквы, образующие загадочное слово «флюид», крупье в притворном отчаянии схватился за голову.

– Нет, с Рябовым играть невозможно! Это не просто любимец, а прямо любовник фортуны!

Новый взрыв хохота раздался в саду, однако лишь легкая тень удовлетворения тронула губы Ритиного соседа. Улыбался он по-прежнему устало, будто бы и не друзьям, а самому себе, в такт собственным мыслям, собирая уверенной сильной рукой с металлическим браслетом на запястье и фишки, и деньги, и выданные некогда не глядя расписки.

– Разорил, совсем по миру пустил, – причитал юмористически смазливый держатель банка, – как до дому доберусь, на какие средства? На бензин денег не хватит, придется гардероб распродавать на автостанции.

Каждый его крик отчаяния вызывал смех еще более заливистый, нежели выражение прочих чувств. На это он, видимо, и рассчитывал. Мне одному был недоступен его юмор. И раздражало его безотказное обаяние. Я нарочно сделал усилие, чтобы разобраться в их природе, и понял, что самые заурядные, незначительные слова он произносит с такой страстью, с таким натиском, с таким неиссякаемым горловым темпераментом, будто бог весть какими убеждениями делится и окружающих старается убедить. Вот и сейчас он их почти убедил в своем крахе. И одновременно в том, что он представляет собой чрезвычайно комическое событие.

Девушки принялись утешать незадачливого банкира, ласкали его и целовали в обе щеки. «Сладунчик, – причмокивали они, – сладунчик», – как бы вливая в него противоядие от горечи проигрыша. Мое разорение не вызвало, естественно, такого сочувствия. Я вдруг почувствовал, как вместе с деньгами иссяк весь мой азарт разом, словно жар лихорадки схлынул, ни малейшего желания отыграться я не испытывал и выбыть из игры не стыдился. То, что должно было случиться, случилось, и мне не было больше нужды соотносить свое достоинство с прыжками шарика в крутящемся корытце.

Я встал из-за стола и, пользуясь тем, что компания была увлечена самою собой, пошел к выходу. Обходя клумбы и отводя от лица кисти хозяйского винограда, я думал о том, что давно пора было отсюда сматываться. Я ведь уже знал, что бывают такие обстоятельства, при которых игра может оказаться дороже и важнее жизни, я ведь уж однажды обжегся на этом, какого же черта понадобилось мне впутываться в ее ловушки? Ведь не стал же я в прошлом году учиться теннису. Слава богу, хоть на это ума хватило.

Не следует учиться тому, незнание чего или неумение было произвольно и капризно поставлено тебе в упрек, оказалось совершенно неожиданно твоим слабым местом, оплошностью, едва ли не грехом твоим прослыло. Но еще больший грех в этом мнимом грехе себе признаться, броситься исправлять ошибку, которой не совершал, каяться в недостатке, в каком неповинен. Это уж самое последнее дело, рабство, холуйство какое-то, продажа самого себя.

Так думал я в тот момент, когда услышал за своей спиной шорох потревоженного гравия. Я резко обернулся, будто ожидая нападения. С горки, скользя и оступаясь, боясь упасть, спускалась Рита.

– Я же тебе говорила, – произнесла она задыхаясь, – что меня нельзя оставлять одну. – Лицо у нее, как тогда, в горах, болезненно побледнело.

– Я тебя не одну оставил, – ответил я, удивляясь собственному спокойствию. – Я тебя оставил в твоей компании.

– Господи, боже мой! – Она опустила руки. – Ты же ничего не понимаешь.

Я пожал плечами.

– Понимаю. Научился уже. И зачеты сдал. Не такая уж это высшая математика.

Обида, похожая на Катькину, исказила ее черты.

– Все равно ничего не знаешь. Рябов – это ведь Катькин отец. Мы с ним разошлись, когда ей был год. Она его, можно считать, совсем не знает. Я и не хотела, чтобы узнала. Ни к чему. Почему я позволяла ей с тобой целыми днями пропадать, тебе никогда в голову не приходило? Потому что он здесь появился, и лучше было ей с ним не общаться. Тем более что он не больно-то этого и хотел. Автомат ей, видите ли, привез, заграничную трещотку эту дурацкую.

Я молчал, подавленный отчасти всей этой информацией о чужой личной жизни. Я как-то упустил из виду, что нынешнее неестественно безоблачное бытие ограничено пределами поселка точно так же, как чистое время жизни обозначено рамками отпуска. А за этой невидимой чертой сразу же продолжается обыденность, в которой почти ничто не обрывается разом и разом не начинается, где все взаимосвязано и переплетено одно с другим самым злосчастным образом, а в закоулках души, словно в давно обжитой квартире, накопилось за годы столько разного барахла, нужных и ненужных вещей, дорогих как память, и дорогих в самом прямом смысле слова, что они уже сами по себе направляют и определяют отчасти твой душевный быт. Странно, что обо всем этом я и думать забыл. Только собственное прошлое представлялось мне достоверным. А о том, что своя прожитая жизнь, своя обыденность существуют и у Риты, я как-то забыл думать.

– Что я должна была сделать? – спросила Рита. – Я же не звала их сюда. Даже адреса никому не оставляла. Они сами нас нашли. Свалились как снег на голову. Раскатывают по всему побережью, то там поживут, то тут. Я что, не должна была пускать их на порог?

Я отвернулся и посмотрел на пустынную захолустную улицу, на всю эту мешанину полудеревенских, полудачных домов, хозяйственных пристроек, глиняных и фанерных времянок, железных, толевых и лишь изредка черепичных крыш. Невзрачное, откровенно говоря, место выпало мне для сердечных потрясений. Сверху, из сада, напористо доносился назойливый, вдохновенный до захлебывания голос низкорослого красавца, прерываемый время от времени взрывами смеха. Можно было подумать, что из столицы транслируется по радио концерт какого-нибудь популярного комика.

– Ты не должна была ставить меня в дурацкое положение, – сказал я, вновь удивляясь безразличию своего тона.

– Но ведь ты же сам ставишь себя в такое положение, – с хорошо знакомой мне готовностью к отпору ответила Рита. В чем другом, а в искусстве выяснять отношения бабы достигли высот мастерства, всю нормальную человеческую логику перевернув вверх дном, все приемы не читанных никогда софистов освоив. – И вообще, какие могут быть ко мне претензии? – Опять как-то слишком знакомо разом отупела Рита. – Я женщина.

Ну вот и прозвучал бессмертный аргумент, приберегаемый к концу спора, как неподотчетная десятка к концу отпуска, в любом положении обязанный выручить, любое притязание отмести. Когда-то я поражался его однобокости, тому, что, оправдывая непостоянство и непоследовательность, он вовсе не подразумевает таких, казалось бы, канонических качеств женской души, как верность, нежность, снисходительность, жертвенность, способность пожалеть, черт возьми! Я даже психовал по поводу этого вопиющего противоречия. Потом махнул рукой.

– Я женщина, – как заклинание повторила Рита.

– А я думал, что ты человек, – ответил я и побрел вниз но улице. Энергичный, полный мнимой страсти голос моего соблазнителя долго еще преследовал меня, и хохот настигал на каждом повороте дороги. Без всякой цели я очутился на набережной, куда еще деваться в поселке? Постоял на пирсе, думая о том, что теперь самое время подняться на борт, устроиться на корме и наблюдать, как с каждой минутой раздается вширь и одновременно уменьшается в объеме здешний берег с провинциальной его балюстрадой, с павильонами и киосками, с помещичьим зданием главного корпуса пансионата. Как жаль, что от всего того, что было в твоей жизни, нельзя удалиться вот с такой же мудрой последовательностью, наблюдая внимательно, как факт твоей биографии сливается постепенно с общим фоном окружающей жизни, мельчает, тускнеет и в конце концов пропадает за горизонтом.

Маленькая девочка с визгом промчалась по пирсу навстречу родителям. Я прекрасно знал, что это не Катька, Катька сидит сейчас в своем поддельном «японском» саду рядом с собственными родителями, и все-таки вздрогнул, с тревогой и неосознанной радостью поглядел ей вслед. Отец, растопырив руки, наклонился к девочке, она с ликующим воплем повисла у него на шее. И вновь прошлогодняя ревность змеей шевельнулась в груди.

Перед винным киоском на набережной уже толклось предвечернее общество, в основном шахтеры в добротных своих пиджаках. Правда, уже без орденских планок. Переменился ветер, не с моря налетал он, а с гор, каждый его порыв можно было считать приветом от наступающей с севера осени, совершенно определенным ее намеком. Я всегда радовался этим намекам, этим тактичным предупреждениям о том, что пора собираться домой, в другую осень, озаренную мокрыми городскими огнями, в другой быт, в котором растворятся постепенно и южные соблазны, и мимолетные достижения беспечной поры. По всем правилам так и должно быть. А кто нарушит эти правила, пусть пеняет на себя.

Портвейн из луженого чайника поразительно способствовал размышлениям и вообще раскрепощал человеческие способности. Я слушал шахтерские разговоры и, кажется, даже принимал в них участие, что-то такое авторитетное вякал и кому-то поддакивал, а сам в то же время думал, как сложна и запутанна чужая жизнь и как проста – вся на просвет – моя. В чужой жизни старое то и дело заходит за новое, а новое вытесняется новейшим, так что привкус былого постоянно дает о себе знать, прежние чувства выпадают в осадок, потому-то настоящей, искренней ясности никогда и не получается. Впрочем, люди не так уж ею и дорожат, наверное, не так уж ее и ищут, довольствуясь видимостью, не вдаваясь в подробности. А в случае чего и сами себе ссылаются на сложность жизни, и других убеждают тем же самым доводом. Меня он никогда не убеждал. Всегда казался извинением душевной неточности, неискренности и просто неумения любить. А я умел любить – это правда. И уж если любил кого-нибудь, то не знал посторонних сомнений и четко сознавал, что все блага, все чудеса мира не смогут мне заменить одного-единственного человека и даже отвлечь меня от него окажутся не в состоянии. И что же? Именно такая любовь по злой иронии неизбежно обрывалась на полпути, разбивалась при взлете, горем оборачивалась, непоправимой бедой, долго не заживающей раной – когда-то это сравнение казалось мне безвкусно-литературным, но теперь-то я знал, насколько оно точно, как и телесная рана, душевная имеет свойство вдруг раскрываться и кровоточить, а когда все-таки заживает, то обрастает рубцами, которые никогда уже не дадут забыть о ней совсем. Выходит, что простая моя судьба и была на самом деле сложной, причем сложной истинно, потому что неведомые мне законы корежили ее и ломали, а не мои собственные причуды и прихоти. Последнее соображение чрезвычайно мне польстило, не без воздействия все того же портвейна: вино примиряет нас с самими собой, иначе его не стоило бы и пить.

Чтобы уж окончательно возвыситься в своих глазах, я выпил еще один стакан и побрел домой – надо было одеться потеплее. Фиолетовые сумерки, густея с непостижимой постепенностью, возникли над поселком, чудесные, словно загадочное астрономическое явление. Может быть, ради этого сиреневого тумана, о котором в юности мы пели нашу любимую, бог весть откуда взявшуюся песню, ради нескольких этих мгновений, когда морская вода делается светлее, чем небо над ней, я и рвусь каждый год в этот поселок. И, если не попадаю в него, чувствую себя несчастным, обойденным судьбою.

Смертельный рев мотора раздался за моей спиной, отвратительно заскрежетали тормоза, шины взвизгнули на асфальте, мгновенная паника перебросила меня на обочину дороги и в канаву сошвырнула, боли я при этом не почувствовал, настолько был оглушен грохотом собственного сердца. Белые клыкастые «Жигули» новейшей модели замерли посреди улицы. Приоткрыв дверь, давешний мой знакомый, держатель банка, с насмешливым терпеливым сочувствием наблюдал за тем, как некрасиво, на четвереньках выбираюсь я из канавы и судорожно отряхиваюсь.

– Простите, будьте великодушны, – без обычного своего напора, почти задушевно произнес он, явно наслаждаясь моим испугом. – Не ушиблись часом?

– Ничего страшного, спасибо, – поспешил я его успокоить, только теперь разглядев, что за рулем, как ни в чем не бывало сидит культурист в майке с надоевшей мне сегодня надписью «флюид». Можно было подумать, что давить людей посреди улицы для него плевое дело, не стоящее труда. Невысокий красавец между тем выпрыгнул из машины.

– Как вы неосторожны, – покачал он головой, по-свойски подхватив меня под руку. – Гуляете посреди мостовой и вообще. Остерегитесь, душа моя, остерегитесь...

Подчеркнутая заботливость этого предупреждения наверняка бы развеселила его обычную публику, без ее же реакции она казалась особенно издевательской.

– Не в те игры играете, клиент. – Почти искреннее участие проскользнуло в его выпуклых, чуть выкаченных глазах, которые он с неприятной интимностью ко мне приблизил. – Совсем не в те, не ваше это дело.

– Похоже на то, – согласился я, освобождаясь от его цепкой руки. До меня как-то отдаленно стало доходить, куда он клонит. Однако не успел я сделать и трех шагов, как он снова ухватил меня за локоть. На этот раз ничуть не приятельски, с хамской уверенностью в своем праве.

– Торопитесь, – уже без всякой игры в голосе сказал он, вновь приближая ко мне свои выпуклые и оттого неуловимо наглые глаза. – Куда? Уж не брать ли реванш? Поздно, – обеими руками он произвел какое-то неясное, опять же неуловимо неприличное действие. – Поздно. Игра сделана. Утешайтесь собственным благородством. А воспитатели там, я думаю, больше не нужны.

Мне захотелось его ударить. Прямо в придвинутое ко мне непристойно смазливое лицо. Это редкое у меня желание получилось таким яростным, что меня прямо затрясло.

– Спасибо за предупреждение, – нервно вздрагивающую руку я по возможности насмешливо приложил к сердцу, – но я тоже предупреждаю. Никогда не подходи ко мне с советами, понял? И на машине не подъезжай!

– Вас понял, – он мне кивнул, и в самом деле почувствовав мое состояние. – Чего же не понять, – собою он владел лучше меня, не сбиваясь на глуповатую взвинченность полузабытых дворовых толковищ. – Не желаете советов, послушайте информацию. Знакомства у нас здесь обширные, – он позволил себе небрежный жест, не только данный поселок охватывающий простодушно, но и все окрестные селенья и, может быть, даже все курортное побережье, – вы даже представить себе не можете, какие обширные связи. И «крупы» хватает. Средств, простите. Как бы чего не вышло в самом деле.

Он обернулся в сторону «Жигулей». Культурист вышел из машины и теперь, не обращая на нас ни малейшего внимания, старательно и безмятежно протирал переднее стекло. Как тот усердный шофер, который в ожидании начальства минуты не просидит без дела. Даже при несложном этом, вовсе не атлетическом занятии под майкой у него ходуном ходили чудовищные мышцы. Что-то жуткое чудилось в равномерном их вздутии и опадании, в неутомимом перекатывании, бесчеловечное и безличное, как у машины. Уловив мой взгляд, низкорослый красавец удовлетворенно улыбнулся. Так должен улыбаться директор конезавода, заметив, как потрясены ценители статями его племенного жеребца.

Через секунду приятели уже сидели в «Жигулях». С места рванули они, нарастив скорость в мгновение ока, и при повороте, скрежеща зловеще шинами по гравию, во второй раз принудили меня шарахнуться в сторону и позорно рыпнуться в кювет. Такая была у них забава. Так они со мной играли для того, чтобы я сразу поверил, что шутить они не намерены. Я поверил.

Очень спокойно и трезво осознал я, что вполне могу оказаться в этой канаве не как теперь, в состоянии некоторого испуга и унижения, но и вовсе без чувств, полутрупом, в крови и в слезах, не в силах ни рукой шевельнуть, ни издать стона. И неизвестно, буду ли я жив еще, когда меня случайно найдут и отволокут брезгливо в поселковый здравпункт. Так живо и подробно я все это себе вообразил, что сделалось даже стыдно, уж больно воображение смахивало на трусость. Что ж, надо было признаться самому себе, что смельчаком в самом непосредственном, физическом смысле слова я никогда не мог себя считать. В потасовки не ввязывался и перед расправой, даже предполагаемой, условно вероятной, испытывал леденящий ужас. В котором, впрочем, не менее страха сказывалось и отвращение к крови, ударам, к слепой, безжалостной злости. Даже невинной возни не терпел с детства, и любое прикосновение чужих рук к своему телу, все эти хватания, демонстрации приемов, дружеское обыкновение помять и помучить физически воспринимал словно покушение на свои достоинство и свободу. Да и необходимости самому ударить кого бы то ни было всерьез почти никогда не испытывал, то есть мог, разумеется, вспылить, замахнуться на спорщика или обидчика, но заранее обдуманных, а уж тем более беспричинных драк, одного молодечества ради, одного лишь смутного желания «нарваться», терпеть не мог. И страдал от этого втайне, как от некой неполноценности, хотя рано стал соображать, что если человеку по природе противно, непереносимо насилие, даже лично его не касающееся, если один только вид расквашенного носа вызывает тошноту и головокружение, то за эти свойства натуры его следует скорее уважать, нежели презирать. Но это все в теории, в попытках осмыслить свое жизненное поведение. А в обыденности же я знал, что любая хулиганская угроза мгновенно вызывает у меня холод по низу живота. И до сих пор не поручусь, как бы я поступил, если бы у всех на виду некий молодец позвал бы меня выйти с ним на пару минут поговорить. Вышел бы, рискуя физическим унижением, или предпочел бы унижение нравственное? В мучительном раздвоении приходил мне на помощь Герцен, как известно, отказавшийся от дуэли на том основании, что очень уж легко уравнивает она порядочного человека с первым попавшимся негодяем, которому к тому же и привычнее и сподручнее стрелять в живую цель. И все же, чем основательнее подбирались доводы, тем нестерпимее становился стыд. Что было делать?

Меня припугнули. Прозаически. Между делом, почти не выходя из машины. Угроза оказалась унизительней и подлее самой расправы – так и замышлялось, вероятно. В том-то и была цель, чтобы растлить слабую душу, развратить ее подозрительностью, безвыходной яростью, постоянным ознобом страха.

Терпеть его не было сил. И, чтобы отделаться от него, расквитаться с ним раз и навсегда, надо было немедленно подняться на горку, в дом садовника, охраняемый Георгием Победоносцем. Простота выхода буквально потрясла меня. Я представлял, как открою калитку, как появлюсь в «японском» садике посреди новой игры и нового застолья уже не случайно, уже не в роли забавного придурка, а в качестве свободного человека, которому плевать и на угрозы, и на всемогущество шальных денег, и на всех наемных убийц, о существовании которых в жизни, а не в опере я еще полчаса назад не имел никакого представления. И вдруг новая догадка резко погасила мое воображаемое преждевременное торжество. Я подумал о том, что Рита вполне может знать об этих намерениях напугать меня. Не то чтобы, конечно, одобряет она, смею надеяться, эти веселые замыслы, может быть, даже осуждает их про себя, но противиться им и возражать не имеет ни сил, ни особого желания. А потому волей-неволей соглашается с моим унижением и потому ничего позорного в нем не видит, женщины ведь, даже такие внутренне значительные, как она, зачастую свыкаются с тем, что их самих унижают, и даже испытывают в этом неосознанную потребность, и даже любят больше всего за эту вот жестокую хозяйскую способность унизить, хотя, вероятно, про себя называют ее как-нибудь иначе.

К Рите я не пошел. Я побрел к морю, презирая себя за то, что бессознательно выбираю непроезжие переулки и все время прислушиваюсь к шагам у себя за спиной. Потом я сидел у моря и ужасался тому, что впервые за весь этот чудесный месяц не находил возле него никакой отрады, был к нему равнодушен, словно к серой и мутной, запертой в бесцветный скучный камень городской речке. Пора было уезжать, вот в чем было дело. Я обрадовался этой мысли, тому, что она возникла во мне сама по себе, путем естественных моих ощущений, а вовсе не под нажимом извне. Конечно, такой поспешный отъезд может быть принят за испуг, может вызвать злорадство и удовлетворенные насмешки, как будто бы есть у меня в этом положении способ доказать свою смелость. Как будто бы самая отчаянная отвага не обречена в этих условиях на еще более злое ехидство, и, что хуже, на сочувственное безразличие.

* * *

Мне приснилось, что меня ограбили. Как всегда, из бессмысленности бытия, из обрывков каких-то неясных видений и картин вдруг возникла поразительная по своей конкретности и несомненности ситуация. Два человека остановили меня среди бела дня на набережной, мне ними не удавалось разглядеть их лица, потому, вероятно, что солнце било мне в глаза, но физически я ощущал их присутствие, их неодолимую, тяжкую силу и подавляющую власть надо мной. Они преградили мне путь, а точнее, от всего окружающего мира меня отгородили, вот он шумит, сверкает, переливается в двух шагах от меня, мне он недоступен, я не имею к нему никакого отношения. Опять же с догадливостью, какая свойственна нам только во сне, не услышав от незнакомцев ни слова, я понял, чего они от меня хотят. Джинсовая моя рубашка приглянулась им, вот что, привезенная приятелем из заграничной командировки и ужасно мной любимая, с самого начала слегка белесая, будто бы выгоревшая на солнце и выстиранная в студеной речной воде, с двумя карманами на груди и с одним маленьким на рукаве, с тугими кнопками вместо пуговиц – настоящая мужская одежда, единственная ценная вещь в моем гардеробе. И вот уж, подчиняясь необоримой силе, я покорно снимаю ее с себя, раздирая неверными руками неподдающиеся кнопки, и вижу, как исчезает она из поля моего зрения, словно растворяется в мареве знойного дня, и такую горькую испытываю при этом печаль, такую горькую обиду, будто бы не вещь теряю, пусть даже и дорогую, но расстаюсь с чем-то заветным и любимым: с городом, с друзьями, с юностью.

От обиды, от горя, ощущаемого телесно, я и проснулся. И самое удивительное, что вид рубашки, брошенной как ни в чем не бывало на спинку венского стула, ничуть не облегчил мне душу возвращением в живую явь дня. Он словно бы даже усилил мою тоску. Потому что ясно стало, что вовсе иную потерю прочувствовало во сне мое подсознание, иная утрата надрывает мне сердце. Я понял, что не имею права, да что там, просто физически не могу вот гак вот с нею смириться.

Побрившись кое-как, я выскочил на улицу. Стоял серый, холодный, ветреный день, одни из тех, какие ни с того ни с сего резко посреди благостного тепла выпадают вдруг в здешних местах, означая собой перемещу сезона. Спустя некоторое время тепло вернется, и прозрачная синева неба надолго восстановится, но это уже будет другое тепло и другая синева, свойственная здешней осени, четко отделенная от лета чередой сиротских ледяных дней.

Первый из них, словно нарочно, случился сегодня, чтобы напомнить о моем нынешнем одиночестве. Я то шел быстрым городским шагом, а то и вовсе бежал по скучным улицам, которые вместе с теплом как-то сразу растеряли всю свою южную ленивую живописность, хмурыми, убогими предстали взгляду, словно на каком-нибудь заброшенном в глухой степи полустанке, и сердце мое колотилось так, будто долгая горная дорога осталась у меня за плечами, и всем моим естеством владело пережитое во сне отчаяние. Происшествие, совершившееся в подсознании, может быть, по причине необычайной своей чувственной подлинности, совместилось причудливым образом с некоторыми событиями прошлогодних игр, одно не уступало другому в смысле яркости, и уже безразлично было, что произошло наяву, а что во сне, потому что ярость вызывало и то и другое. Запоздалую, нельзя не признать, и даже вовсе бессмысленную, однако сотрясающую все мое естество.

У входа в «японский» садик я остановился. У меня все же хватило ума перевести дыхание и заготовить первую фразу на случай встречи с моими вчерашними обидчиками. Они, я только теперь это осознал, были поразительно похожи на моих грабителей во сне. Вернее, эти приснившиеся мне злодеи явились как бы обобщением всех тех игроков, чемпионов и везунчиков, какие в последнее время очень часто пересекали мою жизнь вдоль и поперек.

Придуманная ироническая реплика не пригодилась – сад оказался пуст. И к тому же жалок в сером, издевательски трезвом колорите нынешнего дня. Стол, за которым накануне шла игра, который ломился от вина, виноградных гроздьев и персиков, больше, нежели все почерневшие, опавшие листья, говорил о конце сезона. На мокрой после ночного дождя поверхности торчала одиноко неизвестно почему неубранная пустая бутылка. Минуту я простоял в растерянности, надеясь услышать на террасе знакомые препирательства Катьки с Ритой. Но нет, там было тихо. Поражаясь собственной дерзости, я распахнул дверь террасы. Никого не было ни там, ни в комнате. Но что хуже всего, и не могло быть. Нежилой вид был у этой комнаты, у комода, у сурово заправленных солдатских коек. Ни следа не осталось от того прелестного беспорядка, который сам собой образовался бы и в тюремной камере, если бы в ней поселилась на время молодая женщина, из той сумятицы вещей и вещиц, какая незаметно и загадочно вливается в обжитость и уют. Ни платьев, ни джинсов не висело на спинках стульев и кроватей, от флаконов, пузырьков, баночек и склянок сохранился лишь едва уловимый аромат, а о том, что вчера жила в этих стенах пятилетняя девица, даже нельзя было догадаться. Напрасно шарил я взглядом по постелям, по комоду и стульям, даже по полу – ни одной Катькиной игрушки, ни одной книжки, ни одного случайного предмета, ерунды какой-нибудь, пустяка, напоминавшего отдаленно о Катькином существовании, не удалось мне обнаружить. Красавица, изображенная на стенном коврике, как и положено, возле замка, мимо которого проплывал горделивый фиолетовый лебедь, смотрела прямо на меня вытаращенными невидящими глазами. От тоски в груди моей, в области солнечного сплетения, образовалась зияющая пустота. Меня самого затягивало в эту пустоту, словно в водоворот, такое сюрреалистическое возникло ощущение.

Я вышел в сад и тут на траве, возле какого-то экзотического мокрого куста заметил оранжевый Катькин автомат, даже странно, как это он сразу не попался мне на глаза. Вероятно, уж слишком досаждал он Рите в момент спешных сборов, за что и был в сердцах вышвырнут за окно, к чертям собачьим. Я поднял его и повертел в руках, вновь подивившись той подлинности, с какой изготовляются ныне игрушки. Мне сделалось совершенно ясно, что за утрату знаменовал собой давешний мой сон. Так ясно, что у меня даже заболело сердце. От трезвой и почти математически объективной мысли, что Катьку и Риту я, быть может, не увижу больше никогда в жизни, холодный пот выступил у меня на лбу. Нет, все-таки стрекочущая эта игрушка чересчур была похожа на настоящую, на ту, какой забавляются взрослые сильные мужчины, только вот тяжести ей не хватало, той, что оттягивает руку и одновременно именно грузом своим и телу и духу сообщает спокойную уверенность в себе. Как раз то, чего мне всю жизнь недоставало.

Боже мой, я ведь даже их фамилии не знал и о том, где работает Рита, не имел ни малейшего представления, все собирался спросить, да все откладывал, полагая этот вопрос преждевременным и неделикатным, и о том, где они живут, даже обиняком спросить не решался. Теперь от сознания столь явной оплошности я чуть не разревелся. Мысль моя тем не менее действовала четко. Они уехали недавно, сомнений быть не могло, именно потому и снялись с места, что испугались внезапных холодов, типичная психология курортников, которые в каждом облаке, в каждом порыве ветра панически ощущают ущемление своих прав. Конечно, если бы не было под рукой машины, Рита как-нибудь смирилась бы с холодами и, быть может, даже отраду нашла бы в них после запоздалого пекла и жары, но в том-то и дело, что машины трубили под окном, а владельцы не хотели и минуты потерять из всего этого месяца оплаченной ими, организованной, хотелось даже сказать, по знакомству полученной погоды.

Вот так вот, с детским автоматом в руке я и вышел я и улицу. Возле автобусной станции уже скопилась толпа, напялившая на себя все свитера и куртки, все плащи, какие только оказались в запасе. Чемоданы и рюкзаки, похожие на беженские узлы, усиливали ощущение эвакуации. Стало ясно, что автобусом до ближайшего города я доберусь не раньше чем через час. Если бы кто-то трезво мыслящий спросил меня, что мне за нужда в этот город тащиться, на что я надеюсь или рассчитываю, стремясь добраться туда, я бы не смог дать ему вразумительного ответа, я просто чувствовал, что должен туда попасть. И потому зашагал по шоссе, пытаясь остановить чуть ли но каждую из обгонявших меня попутных машин, голосуя поминутно, выбегая на проезжую часть, только что под колеса не кидаясь. Ни одна из машин, естественно, не остановилась. Ни в одной из них, набитой до предела семьями, родственниками, чадами и домочадцами, дружескими компаниями, не нашлось места для одинокого путника в джинсовой рубашке и с игрушечным автоматом в руках. Скандальная ругань, вот и все, что для него находилось. А я все шел и шел, и все вздымал призывно свое пластмассовое оружие, и плевать хотел на пронзительные истошные гудки, и лишь в последний момент уворачивался от наезжающих бамперов – этой игре я уже обучился.

Все-таки одна машина притормозила – грузовик винсовхоза, набитый ящиками и бочками, среди которых в кузове и мне сыскалось место. Уж и не знаю, чем я расположил или растрогал шофера, а заодно и его поддавшего приятеля – безумным ли своим видом или редким вооружением.

– Давай, – сказали они мне, – конвоируй! Неси боевое охранение!

Почему-то не экспедиции свои я вспоминал, приткнувшись кое-как возле кабины, не блуждания по казахской степи и не пробег по Чуйскому тракту, а детство, когда случай прокатиться вот так вот в кузове «студебеккера», груженного картошкой или каким-нибудь конторским скарбом, представлялся счастьем, превышающим все человеческие возможности. Разум оказался ни при чем, вспоминал я плотью, как и четверть века назад, нечувствительной к ударам и толчкам, легкими вспоминал, изнемогающими, переполненными летящим навстречу плотным, как стена, ветром, кожей лба и щек, этим же ветром остуженной.

С поворота горной дороги в последний раз открылся взору поселок, совершенно чужой мне в эту минуту, отдельный от меня до удивления, до внутренней дрожи, а вслед за ними до равнодушия, которое охватывает нас внезапно после непоправимой потери.

Минут через пятнадцать мы оказались в городе. И начали колесить по узким его провинциальным улицам, застроенным одноэтажными особняками казенного вида, в которых должны жить, казалось, одни только уездные адвокаты да врачи, похожие на доктора Чехова, я даже подивился тому, как это у меня хватало сознания на разные посторонние мысли. Вот тут и выяснилось, что делать мне в этом городе совершенно нечего, бессмысленность моих стараний прямо-таки ошарашила меня, пора было спрыгнуть с кузова на землю, да я все не мог решить где. На счастье, решение оттягивалось как бы само собой, многие улицы были закрыты для транспорта, вот грузовик и плутал по каким-то закоулкам да пустырям, пока, наконец, не остановился. Огромное стадо машин скопилось возле заправочной станции. И они все прибывали и прибывали, в основном частные, иногородние хозяева в лепной, какой-то полупляжной, полугородской одежде, например, в теплых стеганых куртках и в светлых коротковатых брючках, нервно трусили к окошку узнать, есть ж нужный сорт бензина да хватит ли на их долю, потом, полууспокоенпые, возвращались к своим экипажам, оттуда высовывались озабоченные женские и вертлявые детские головы. От беззаботного отпускного блаженства, от глуповатого «кайфа» на набережной не осталось и духа, нервное и даже слегка паническое настроение русского путешествия, а также массового исхода, переселения, снятия с насиженных мест владело автомобилистами. При всех своих разнообразных лошадиных силах они мало чем отличались от пассажиров, застрявших в ожидании поезда на какой-нибудь узловой станции, так же дергались без толку, так же легко верили слухам.

Вот тут я и увидел своих партнеров по рулетке. Они стояли возле своих машин – белой и красной, стараясь, очевидно и небезуспешно, никак не потеряться в этой вздорной суете, не смешаться никоим образом с панибратской затрапезной компанией оголтелых автолюбителей – три невозмутимых джентльмена, брезгливо и насмешливо охраняющих в толпе свою автономность: культурист, весельчак и бывший муж Риты, умудрившийся и здесь выглядеть самым знающим, самым авторитетным человеком, с которым норовят хотя бы словом перемолвиться издерганные заботами и сомнениями отцы семейств.

Через несколько секунд я обнаружил и Риту. Она прохаживалась поодаль от всей этой суматохи, одетая в плащ и мохеровый свитер, повязанная платком и оттого как-то внезапно трогательная, будто девочка-школьница, и вместе с тем, как клеймом, отмеченная выражением необъяснимой обреченности, туповатой бабьей покорности. Оно о многом говорило, я его тотчас узнал, потому что встречал не раз, как назло, именно у таких вот нежных и чутких женщин, смирение оно обнаруживало, некогда вдохновенное, самоотверженное, а после уже унизительное, ревность, превратившуюся даже не в нудное обыкновение, а в своего рода хронический недуг, который хотя и не приводит к смерти, но жизнь отравляет навсегда, и еще это выражение выявляло привычку быть обманутой, такую давнюю и прочную, что она сама сделалась как бы скрепляющим материалом семейного быта. Тут нечему удивляться, если человек позволяет долго себя обманывать, он тем самым принимает условия всякой недостойной игры и даже становится ее непременным участником, без которого она просто теряет смысл.

Девиц не было видно, наверное, они не вылезали из машин, боясь замерзнуть, зато откуда ни возьмись, то ли из-за дерева, то ли из-за «Жигулей», показалась Катька. В курточке с капюшоном, в вязаной шапочке, с зажатым под мышкой верным крокодилом Геной. От ветра ли, от поспешных ли сборов, а скорее всего от окружающей толкотни и беготни вид у нее был несчастный. И терпеливый, и вправду как у ребенка, спасаемого от нашествия врагов и бомбежек. Я вновь почувствовал, что запросто могу разреветься от этого постороннего мне кинематографа.

И вдруг, не имея ни малейшего представления о том, что собираюсь сделать через минуту, я перемахнул через борт кузова, на ходу сунул трешку шоферу в окно и, петляя между машин, направился прямо к тому месту, где топталась теперь Катька, оберегающая от шныряющих туда и сюда людей своего любимого крокодила. Только ее видел я в это мгновение и никого больше, и на встречных не натыкался лишь по той причине, что кожей ощущал их приближение и успевал посторониться.

В тот миг, когда между нами никого уже не осталось, Катька меня и увидела. Нелепая, боязливая, счастливая улыбка медленно разлепила ей губы. Она закричала, кинувшись со всех ног ко мне навстречу, что – я не разобрал, потому что не словам доверял, а голосу – высокому, жалобному, дрожащему. Обо всем он мне поведал – и о разлуке, и о тоске, слишком большой для маленького ее сердца, и о радости, какую и мое взрослое могло не выдержать. Ни звука не сумел издать я перехваченным горлом, я только присел и подхватил Катьку свободной рукой. Катька обняла меня за шею, прижав к моей щеке пахнувшего галошами крокодила, что-то еще бормотала она, лепетала и причитала, я по-прежнему не разбирал что и только сознавал совершенно отчетливо, что если еще раз потеряю ее, то умру. Прямо тут, не сходя с места, посреди провонявшей бензином толкучки, мельтешни, криков – двадцать литров! тридцать литров! полный бак! под завязку! Даже не мысль это была и не просто сознание, а то бесспорное по своей яви чувство, которое всякому живому существу делается внятным в такие вот решающие мгновения его жизни.

Лицо Риты возникло передо мной – испуганное, страдающее, с расширенными, как от лекарства, зрачками, я двинулся к ней с Катериной на руках, а когда на моем пути встали игроки и автолюбители, все трое, я, не задумываясь, раздвинул их дулом Катькиного автомата. О последствиях я не беспокоился. Плевать мне было на любые последствия. И на те правила игры, какими заменили здесь все нравственные законы, – и доброту, и верность, и право на счастье. Я свое не раз проворонил, проморгал позорно, прошляпил, упустил сквозь пальцы. Я его однажды сам, можно сказать, собственными руками передал в чужие руки. И вот, наконец, решил держать его мертвой хваткой, и от решимости, от уверенности, что на этом свете никто не разомкнет моего объятия и пальцев моих не разожмет, мне сделалось весело и свободно. И ничего я больше не боялся.

– Где твои вещи? – спросил я у Риты просто и деловито, как у самого близкого на земле человека, как у жены – не бывшей, не прошлой, единственной, какую только может послать судьба.

– Там, – словно школьница, уличенная учителем, указала она на красные «Жигули».

Я подошел к машине и, поскольку возле нее оказался Катькин отец, вручил ему, не говоря ни слова, автомат, изрядно мне уже надоевший. Потом, не опуская Катьку на землю, я распахнул дверцу машины и выволок из нее чемодан, перетянутый ремнями, объемистый, словно сундук, до сих пор я видел его только раскрытым.

Вот так, с Катькой в одной руке и с тяжеленным чемоданом в другой, устремился я вон из этой опостылевшей автомобильной мешанины, чувствуя, что, несмотря на непривычную ношу, двигаюсь независимо и легко, не утруждая себя зырканьем и оглядками по сторонам, сознавая совершенную свою правоту и то, что Рита идет рядом.

1979 г.

РОДИТЕЛЬСКАЯ СУББОТА

Невероятно повезло с гостиницей. Свежим солнечным утром брели, небритые, с портфелями, по пустынному Невскому, совершая традиционный обряд вновь прибывших и, не в силах деловито отправиться к черту на кулички в общежитие приезжих специалистов, ткнулись смеху ради в попавшуюся на пути старую гостиницу, предъявили командировочные удостоверения и внезапно, без нытья и льстивых посулов, получили два прекрасных номера. Отдельный – для Артура и двойной – для Витька и Тебенева. Оказалось, что почтенная эта гостиница – на ключах и поныне сохранились бронзовые брелоки с надписью «Гермесъ» – только-только открылась после реконструкции и еще не успела сделаться неприступной крепостью, охраняемой всевластным «Интуристом», как большинство приличных ленинградских гостиниц. Впоследствии, разумеется, эта редкая удача с жильем была отнесена за счет мифических связей Артура и вообще его умения жить. Оно, это умение, сказалось уже в момент отъезда из Москвы и как бы определило собою течение всей командировки. Тебеневу это было странно, он привык скитаться в одиночку, и авторитетный тон домоседа Артура, выезжающего за пределы Москвы разве что в отпуск – в Сочи или в Пицунду, вызывал у него иронию, которую он из соображений деликатности старался ни в коем случае не выказать. Для Артура же неожиданная командировка в Питер явилась, очевидно, событием и волнующим и тревожным, эту самую тревогу он и скрывал под бравадой бывалого и легкого на подъем ездока. Как только тронулась «Стрела», он раскрыл свой поместительный «атташе-кейз» и выставил на столик с широтою торжественной и снисходительной завинченную бутыль пшеничной экспортной водки, бутерброды с икрой и парниковым водянистым огурцом, завернутые и салфетку, и походные складные приборы: ножики, вилки, мельхиоровые стаканчики, один вид которых пробуждал искушающее желание выпить. Некогда, лет восемь или десять назад, Артур по ведомству внешнеэкономических связей проработал год или полтора за границей – не то в Индии, не то в одной из арабских стран – и с тех пор сохранил в своих привычках, особенно застольных, сопряженных с отдыхом и даже просто с перекуром, капризную пресыщенность знатока настоящей жизни – настоящих напитков, настоящего сервиса, настоящего этикета, похожего на освященный традициями церемониал. Между прочим, помимо европейских тонкостей, в систему этого этикета правил с полным основанием входит и русский размах, облагороженный, однако, своею соотнесенностью с мировыми обычаями. О нем, как это часто бывает, и зашла речь после первых стопок, когда обманчивое состояние внезапного блаженства привычно увязывается в сознании с хмельной заносчивой гордостью за действенность родимого напитка. Потом, радуясь небрежным распоряжениям Артура, хлопоча по-матерински и приговаривая, проводница принесла крепкий чай (поразительная вещь, Тебенев давно заметил, что вежливые просьбы только укрепляют нашу сферу обслуживания в ее скандальной гордыне, в то время как высокомерная самоуверенность имеет над нею покоряющую власть), вагонное застолье, имеющее вековую традицию, основанную, надо думать, еще в момент самого первого железнодорожного путешествия из Петербурга в Москву, вступило в стадию душевного уюта, сопряженного с неизбежными, как стук колес, откровенностями. Поговорили о работе, помянув ядовитой насмешкой кое-кого из начальства, а кое-кому, напротив, ото всей души воздав должное, вспомнили с чуть преувеличенным молодечеством о прошлых командировках, по прошествии времени обретших характер почти приключенческий, и постепенно, как и должно быть в мужской компании, собравшейся за рюмкой, беседа соскользнула в область тем рискованных и соблазнительных. Честно говоря, из достойных рамок иносказаний и намеков разговор не вышел, просто-напросто давно и прочно женатые Артур и Витек ощутили в полной мере то знакомое каждому командированному чувство внезапной и полной свободы, неподотчетности и юношеской полузабытой суверенности, которое в первые мгновения ошеломляет крепче любого вина.

– Надо, надо отдохнуть от домашнего круга, – с особым сытым лукавством приговаривал Артур, положив значительно ладонь на солидный, с золотым обрезом внешторговский блокнот, содержащий якобы многие бесценные но такому случаю телефоны и адреса.

– А как же! Будьте любезны! – поддакивал Витек, похлопывая Артура по животу, и называл телефонник справочником молодого бойца».

Тебенев внимал этим сладким двусмысленностям как бы сквозь добродушие хмеля, с улыбкой довольной и виноватой. Многочисленные его поездки по городам Отечества, ожидания в аэропортах, толкотня в билетных кассах, ночевки в разнообразных гостиницах, похожих друг на друга всем, чем угодно, кроме внутреннего своего устава, вооружили его самым разносторонним опытом, только не тем, о котором шла теперь речь. Иногда, отправляясь в очередную командировку, он поддавался на мгновение соблазну понадеяться на игру случая, особенно явственной и дерзкой бывала эта вера в счастливый поворот судьбы в момент отхода поезда, когда между обыденностью настоящего и будущего появлялся зримый зазор, куда немедленно с детской доверчивостью устремлялась его душа, спустя день или два служебные заботы неотвратимо подчиняли себе все его помыслы, так что от наивных надежд оставалось лишь смутное разочарование, которое он гнал от себя прочь со стыдом и злорадством. Только однажды судьба, словно в награду за все его обманутые надежды, подбросила ему шанс, каким он из осторожности и неуверенности, прикрываемой столичной иронией, не захотел, а вернее, не сумел воспользоваться.

Это случилось ледяным декабрем в Свердловске. В долгих, будто неуютные здешние улицы, коридорах гостиницы «Большой Урал» Тебенев наткнулся внезапно на своего призрачного однокурсника по инженерному факультету Гарика Красильникова, с которым после окончания института не виделся ни разу. За десять лет жизнь этого смазливого парня определила себе русло, вовсе противоположное тому, какое готовилось для нее в институте. Из инженера он превратился в сценариста документального кино, судя по всему, процветающего, одетого в почти форменный для киношников кожаный пиджак элегантнейшего покроя, нанимающего двухкомнатный полулюкс, один из десяти предназначенных в «Большом Урале» для иностранцев. В этом номере у Гарика постоянно крутился народ с местной киностудии, веселый и разбитной, непохожий на тех медлительных, обстоятельных уральцев, с какими Тебенев встречался но работе, и он от командировочной декабрьской тоски зачастил к Красильникову, хотя в студенческие годы не питал к нему и сомнительной его компании ни малейших симпатий. В один из вечеров как-то сама собою произошла в номере Красильникова крупная поддача: каждый из незваных гостей счел своим долгом приволочь бутылку, потом несколько раз посылали гонцов в буфеты на второй или на четвертый этажи, закуска, добытая там же, соответствовала скорее легкому завтраку, нежели столь основательному банкету, и Тебенев, оглядевший компанию достаточно трезвыми глазами, помотал головой, будто желая стряхнуть дурной сон. Комната тонула в табачном дыму, во всех блюдцах и тарелках торчали смрадные окурки, перегар кутежа, не успев выветриться за утро, удушливо перемешался с запахами одеколона, портвейна и шпротов. И хотя порочность этого зрелища пугала скорее внешне, нежели по существу, два человека уже представляли собой вероятную опасность для общества. В первую голову сам хозяин номера, Гарик Красильников, который все время порывался сбросить костюм, с тем чтобы, на радость гостям, облачиться в джентльменский халат, а во-вторых, сталевар Сережа, герой будущего киноочерка, могучий мужчина, чья угрюмая мощь возрастала с каждым выпитым стаканом чернильного местного портвейна. Тебенев, не очень-то привычный к гостиничным посиделкам творческой интеллигенции, собрался было незаметно выскользнуть в коридор, однако в этот самый момент встретился глазами с одной из гостий. Люсей звали ее, была она похожа скорее на одесситку или киевлянку, чем на уралочку, бог знает каким образом попала на это кинематографическое пиршество и, не слишком потешив тщеславие, с трудом сохраняла на лице страдальческую улыбку.

– Можно вас на минутку? – еле слышно спросила она Тебенева, и он вслед за нею вышел в прихожую, не и силах даже вообразить себе, зачем это он ей понадобился.

– Вы здесь единственный человек, которому я доверию, – сказала Люся громким шепотом, и в этот момент он осознал, что она щедро, по-южному хороша собой. – Я вас очень прошу, – продолжала Люся все тем же преувеличенно драматическим шепотом, – сделайте вид, что хотите меня проводить. Лишь бы только не стали меня удерживать и никто не увязался за мной.

Они вышли из красильниковского полулюкса, как им показалось, незаметно, однако наверняка подкинув обществу повод для толкования и жестоко обидев опешившего хозяина, который имел на Люсю совершенно конкретные виды. Убежать оказалось полдела, безвыходность положения подтвердилась на улице: ни трамваи, ни троллейбусы уже не ходили, а искать на удушливом леденящем морозе неуловимое такси было чистым безумием. Цепенея от двусмысленности собственных слов, Тебенев предложил Люсе подняться в его собственный одноместный номер, добавив при этом не совсем вразумительно, что сам он в крайнем случае, если уж слишком будет ее стеснять, примостится до утра где-нибудь на диванчике гостиничного холла. Такой жертвы, к счастью, не понадобилось. Люся повторила, что верит в его порядочность, и устроилась в шатком полукресле его спартанского номера с умывальником возле двери. Сам Тебенев ложиться, разумеется, тоже не стал, просто сел на постель в обычной позе гостя, которому на холостяцкой пирушке где-нибудь в студенческом общежитии не хватило иного места. Люсей вдруг овладело вдохновение, и она принялась рассказывать ему свою жизнь, искренне и трогательно, хотя и с провинциальной аффектацией, жизнь красавицы, умницы и баловницы, выросшей среди конструктивной четкости цехов, контор и клубов, разбавленной староверским угрюмством бревенчатых вековых особняков, глухих темных заборов и зимних кровавых закатов, окрашивающих нетронутый заледеневший снег. И теперь еще, вспоминая с уколом в груди ту уральскую зимнюю ночь за окном, Тебенев, не кокетничая перед самим собой, никак не мог уразуметь, чем же он, обыкновенный приезжий инженер, научный сотрудник ведомственного НИИ, показался этой молодой женщине, чем вызвал ее на исповедь. Ведь даже ему, не слишком искушенному в сердечной науке, очевидно было, что не случается признания просто так, если нет на то особых, не объяснимых разумом, камень с души снимающих обстоятельств.

На следующий день они встретились снова, от нечего делать зашли во Дворец пионеров взглянуть, что собой представляет изнутри бывший купеческий дом, гнездо уральских миллионщиков, столько раз описанное Маминым-Сибиряком. Какие-то тетеньки с суровыми лицами, болезненно напоминавшие Тебеневу детдомовских воспитательниц времен войны, старались что есть сил завести их в методические кабинеты и комнаты игр, расписанные жар-птицами, зайцами и Чебурашками, не подозревая, что нежданных посетителей интересуют вещи совершенно неконкретные – дух, атмосфера, скрип лестницы, вид на собор, почти загороженный небоскребом проектного института. Во всех городах Союза, где приходилось ему бывать, Тебенев по привычке непременно посещал исторические здания, спускался под своды казематов, лазил на минареты, ступал обутыми в суконные шлепанцы ногами по мрамору лестниц и драгоценному мозаичному паркету. Гордость Люси за купеческий заурядный особняк, к тому же утративший после многих переделок все свое роскошное и безвкусное благолепие, была и мила ему и смешна. Точно так же, как и ее обида ни судьбу, которая в этом суровом доменном городе якобы не в состоянии оказалась предоставить ей пусть тернисто, но яркое, увлекательное поприще, достойное ее ума и внешности, тех книг, которые она успела прочесть, и неясных надежд, томивших ее душу. Когда она призналась в этом, как-то само собою вышло, что вроде бы Тебеневу и предстоит теперь исправить досадную ошибку судьбы и вывести Люсю на широкую столичную дорогу. То есть впрямую ничего такого, разумеется, не говорилось, но Тебеневу казалось, что имеется в виду именно это. И только в аэропорту, куда Люся приехала его проводить, в тот самый момент, когда по радио объявили, что посадка на московский самолет закапчивается, он понял вдруг, что никаких расчетливых мыслей Люся и в голове не держала, и, глядя, как ложатся снежинки на ее непокрытые волосы, устыдился своих холостяцких опасений.

Итак, с гостиницей в Ленинграде нашим командировочным повезло, а вот с работой нет. То есть оказалось ее вдвое больше, чем предполагали (а ведь и предполагали, что будет ее по горло, к чему бы иначе ехать бригадой из трех человек), к тому же смежное предприятие намерено было использовать приезжих москвичей с максимальной для себя выгодой. Чего, впрочем, и следовало ожидать от такой энергичной, распорядительной фирмы. Вот тут уже сказалась предусмотрительность московского институтского начальства, наделившего Артура негласными полномочиями старшего. В переговорах с местным руководством он качал права, ни от чего не отказывался, но и соглашаться не спешил, то и дело консультировался с Москвой по телефону, в сметах, счетах и договорах разбирался с непринужденностью опытнейшего экономиста, получающего к тому же нескрываемое удовольствие от четкости и недвусмысленности юридических формулировок. Артур вообще не раз давал понять своим приятелям, что по причине какой-либо вполне простительной недоделки или недоработки с их стороны престиж их родного института нимало не пострадает. Зато ему будет нанесен несомненный урон в случае, если они зарекомендуют себя сговорчивыми простаками, на которых можно и воду возить. Воду, конечно, не возили, однако непредвиденных хлопот с наладкой нового станка оказалось так много, что торчать в цехе приходилось почти по две смены. Даже Артур во время обеда в отдельном зальце заводской столовой не рассуждал на излюбленные темы о том, каких успехов и в каких областях добились его бывшие соученики и сослуживцы. Только о деле и могли говорить, к которому, как выяснилось, питали честное уважение. И только на третий день вечером, когда в гостиничном буфете ели сардельки, запивая их кислым винцом «Переница», Артур саркастически произнес:

– Ни хрена себе командировочка! В «Гостиный двор» заглянуть некогда, не говоря уж о чем о другом. – И посмотрел с надеждой в сторону буфетчицы Ларисы, с которой с натужным легкомыслием сумел завязать знакомство, используя для этой цели традиционный и неразрешимый спор о преимуществах двух русских столиц.

Витек же, подталкивая локтем Тебенева, косился на двух джинсовых красоток за соседним столиком – не то циркачек, не то артисток приезжего мюзик-холла.

– Мой размер! Один к одному!

У него имелись собственные основания для недовольства командировкой: Витек был парень оборотистый, анекдотически непьющий, разве что по чуть-чуть, чтобы не обидеть компанию, начальство любило его за шустрость и веселый нрав, который ничуть не мешал ему урывать для себя самую выгодную работу, сидеть же в Питере почти две недели без левых заказов и надежд на премию он почитал явным безрассудством, слишком противоречащим его жизненному девизу, который он формулировал с юмористическим бесстыдством: «Ковать всегда, ковать везде!» Само собою понятно, что этим решительным глаголом обозначалось умение зарабатывать деньги.

Наконец спустя неделю, в пятницу днем работа была сдана вполне благополучно и даже с некоторым профессиональным блеском, который заказчики не могли не оценить. Тут уж постарался Витек, при всей своей арапистости не зря слывший первоклассным наладчиком. Все и том же уютном отдельном зальце был накрыт стол по всем правилам, так что даже Артур не нашел повода для иронической гримасы. А в конце банкета благодарные хозяева предложили москвичам культурную программу на последний их ленинградский вечер – билеты в балет или к Товстоногову. Тебенев, хотя ни в коей мере не мог считаться театралом, такому случаю неожиданно для самого себя обрадовался. Витек, как человек с любым руководством обходительный и задушевный, изобразил на лице счастливое удивление будто бы по поводу внезапно сбывшейся мечты. Артур же, от общего имени поблагодарив заказчиков за внимание и заботу, заметил значительно и даже чуть высокомерно поджав губы, что твердого ответа они пока еще дать не могут, поскольку имеют на сегодня кое-какие обязательства. Сошлись как люди взаимно деликатные на том, чтобы в шесть часов на всякий случай созвониться, появится желание – хорошо, нет так нет, было бы предложено. «Возможность, а не желание. Возможность», – многозначительно уточнил Артур.

Собрались у Артура в номере, и Тебенев, глядя в окно на синеющий в сумерках Невский, признался, что получилось все же не слишком удобно. Известно, что москвичи рвутся в ленинградские театры, коллеги проявили доброжелательство и широту души, нельзя было отказываться. Витек засмеялся – есть старый проверенный способ проявить доброжелательность, именно его он и предпочитает. «Крупы пусть подбросят, крупицы!» – весело и напористо заявил он, разумеется, опять-таки имея в виду деньги.

Артур не сказал ничего, он снял пиджак, распустил галстук и уселся за изящный письменный столик – мебель в номерах была старая, отреставрированная, – придвинув к себе телефон и раскрыв заветный блокнот. Солидный, лысоватый, в тонких подтяжках, перерезавших полные плечи, с телефонной трубкой, придавленной к плечу тщательно выбритой оплывшей щекой, он был похож в эту минуту на влиятельного делового человека, администратора, менеджера, можно было подумать, что занят он теперь согласованием некой сложнейшей, жизненно важной проблемы.

Он сосредоточенно набирал номер, с видом, опять же почти государственным, ожидал, пока на том конце снимут трубку, а потом голосом развязным и одновременно стеснительным просил позвать к телефону Тамару, Галю или же Калерию Константиновну. Почему-то чаще всего требуемых дам не оказывалось на месте: либо они еще не пришли со службы, либо, и того хуже, давно уже не проживали по этому адресу, вышли замуж или переехали на новую квартиру. Артур после каждой неудачи слегка розовел и потихоньку матерился, подвергая сомнению различные привходящие обстоятельства, но ни в коей мере не свою житейскую хватку. Наконец до какой-то Нины Егоровны он дозвонился, однако в тот же самый момент утратил завлекательную развязность тона, в голосе его послышались ни с того ни с сего официальные нотки, напоминавшие о переговорах с заводским начальством – «со своей стороны», «в порядке предложения», «можем гарантировать», – какие-то бюрократические пошли в ход обороты и выражения. Потом Артур и вовсе смолк, только хмыкал время от времени да поддакивал, прибегая изредка к спасительным междометиям, и в итоге, побагровев, шмякнул на рычажки трубку.

– Не клеится, – развел он руками, впервые за все это время признавая свое поражение, но тут же вновь захорохорился и свалил свое невезение на конец недели и на растяпистость друзей, которые вовремя не напомнили ему об их намерении развлечься на холостяцкую ногу.

– Сдает старая школа, – подмигнул Тебеневу Витек, – старые кадровики уступают позиции. Что ж, надо поддержать ветеранов.

Он извлек из внутреннего кармана пухлую записную книжку, во многих местах переложенную отдельными аккуратно сложенными листочками бумаги, кусочками картона, похожими на открытки, и визитными карточками. Разомлевший после банкета Артур прилег на кровать, Витек пересел на его стул за письменным столом, как-то сразу сделалось заметно, что это не его место, ни к чему ему были ни благородная дубовая поверхность стола, приглашающая к внимательному долгому чтению, ни уютный вдохновляющий свет настольной лампы. Шустро-шустро завертелся телефонный диск, и откликнулись где-то там на нежданный-негаданный Витьков звонок в первую же секунду.

– Леночка? – спросил он на всякий случай, сделав приятелям большие многообещающие глаза. – Приветствую вас. Это Витя Рахманов, если помните. Из нее, из нее самой, из белокаменной. А как же! Будьте любезны! – Быстро-быстро затараторил, напористо и беспардонно, каждым своим словом, в сущности, заурядным и затертым, попадая в одну и ту же нужную точку.

– Во сколько? Одну минутку, – Витек прикрыл ладонью микрофон, – во сколько назначать, здоровячки? В семь годится? На углу Литейного?

Артур, почуявший, что дело идет на лад, уже сидел на кровати, сильно ее продавив, похожий в эту минуту на рыхлую, тяжелую женщину.

– Пусть не одна, не одна приходит, – наставлял он свистящим шепотом, – понял? – И почему-то показывал Витьку три пальца, будто тот внезапно мог забыть, в каком составе приехали они в командировку.

– Да! – Витек комически шлепнул себя по лбу. – Леночка, маленькое уточнение. Но серьезное. Мы на берега Невы в одиночку не ездим. Целым коллективом нагрянули. Да-да, здоровым, можете не сомневаться. Так уж вы организуйте маленький бомонд по линии подруг. Что-что? Не гарантируете? Не гарантируют, Артур Николаевич. – Тень досады исказила на мгновение задорную физиономию Витька. – Как же так? А вы напрягитесь! Соберите волю в комок. Вот так вот.

Витек положил трубку.

– Не обещает. Но ничего, сейчас еще кого-нибудь высвистим. Для вас, Артур Николаевич, по спецзаказу. – И принялся листать свою записную книжку, исписанную четким, уместительным почерком, разделенную на какие-то особо важные графы и подотделы жирными линиями цветных фломастеров. Тебенев как-то отстраненно подумал о том, что никогда не имел в записной книжке разнообразия женских телефонов, тот номер, какой имел для него значение в данное время, он обычно помнил наизусть, если же потребность в нем сама собою иссякала, то он его выпускал из головы. Или же не выпускал, храня его в памяти без всякой пользы и без малейших усилий как некий не подлежащий забвению факт биографии.

Артур польщенно и самодовольно улыбался, а Витек быстро-быстро накрутил номер, вновь немедленно напал на требуемую Марину Васильевну и все тем же шустрым, наступательным говорком, все теми же неотразимыми пошлостями, имеющими, вероятно, свойство немедленно налаживать контакт между людьми, убедил ее явиться к семи часам на угол Невского и Литейного.

– Вот так вот! – похвалился он, пряча свою и впрямь драгоценную записную книжку. – На нашей фабричке ни одной забастовочки! Учитесь работать с молодежью !

– Ну а молодежь-то хоть заслуживающая внимания? – привередливо осведомился Артур. Интонация пресыщенности в этом вопросе тоже входила в его легенду о прикосновенности к настоящей, избранной жизни.

– Посмотрим, посмотрим, – уклонился от обнадеживающего ответа Витек, как всегда, посмеиваясь и, как всегда, как бы удаляясь душою от этого милого, но бездельного приятельского круга в сферу столь свойственной ему деловитости, исчисляемой точными мерами пресловутой «крупы».

Тебенев опять поглядел в окно – на Невском загорелись рекламы, крупные и броские, не в пример московским, совершенно посинел и сгустился воздух, праздничным вечерним возбуждением, долгожданной взвинченностью последних зимних дней дышала толпа.

– А может, все-таки в театр? – несмело спросил Тебенев, вдруг трезво подумавший о том, как немного праздников случалось в его жизни, как раз таких, более всего памятных не смыслом своим, не содержанием, а именно атмосферой, запахом, предощущением, ожиданием или же, наоборот, неожиданностью.

– Обязательно! – воскликнул Витек с энтузиазмом. – Ив театр, и в музей, и в кунсткамеру! И во Дворец пионеров! – Тебенев даже вздрогнул внутренне, никому из приятелей не рассказывал он о Свердловске. – Только в другой раз. Специально возьмем командировку для освоения культурных ценностей. А сейчас игра сделана. Джентльмены не отступают. Будьте любезны!

Артур засмеялся, негромко, вроде бы не желая обидеть Тебенева, однако с недвусмысленным оттенком собственного над ним невольного, усталого, навечного превосходства.

Без четверти семь спустились на улицу и двинулись в сторону Литейного. Странная вещь, как много и с каким вкусом рассуждали о своем намерении в поезде, в какие входили подробности, какие дерзкие позволяли себе признания и откровенности, а теперь по мере приближения к заветной дели дар беззаботной, легкомысленной речи, очевидно, покинул друзей. Тебенев только спросил Витька, узнает ли он приглашенных дам. Спросил и тут же пожалел, опасаясь, что снова попал впросак и дает повод Артуру для довольной, утомленной усмешки. Однако Витек и вправду задумался на ходу, изобразив на лице гримасу неожиданной проблематичности, и не совсем уверенно пообещал выйти из положения. Непонятная тревога томила Тебенева, ему было внове идти на свидание с неведомыми женщинами, их подозрительная сговорчивость, автоматический, будто бы отрепетированный смех, доносившийся из трубки во время переговоров, помимо воли распаляли воображение и в то же самое время настораживали. Так настораживали Тебенева и вызывали в горле брезгливый комок некоторые столовые, куда ему случалось заходить, или же гостиничные номера – частые разъезды все же не выработали в нем совершенной неприхотливости. И уже на перекрестке, где должна была состояться встреча, он слабодушно поотстал, вроде бы невзначай, от товарищей и со школьной нерешительностью оказался в стороне: вроде бы и с ними и вроде бы сам по себе. Витек же с Артуром откровенно встали на углу двух знаменитых улиц и принялись, мотая головами, оглядываться по сторонам. При этом они о чем-то переговаривались между собой, будто бы даже довольные тем, что Тебенев отошел и не мешает им быть откровенными.

Через некоторое время на перекрестке появилась молодая женщина, высокая, худая, в пальто с лисою, каких Тебенев не видывал уже лет десять-пятнадцать. На самом краю тротуара остановилась и тоже завертела головой, словно собиралась переходить одну из улиц да никак не могла решиться, какую – Невский или Литейный. Витек и Артур уставились на нее в упор, потоптались несколько мгновений в нерешительности, кажется, даже подталкивая и подзуживая друг друга слегка, потом наконец собрались с духом и подошли к женщине. Было видно, как оживились их лица необходимыми к случаю, ложно легкомысленными улыбками, женщина же засмеялась, и смех ее, жадный, высокий, всплесками долетал до Тебенева через определенные промежутки, вероятно, в ответ на каждую фразу Витька или Артура. Тут Витек повернулся лицом к Тебеневу и сделал рукою жест, означающий торжественное представление, теперь уже глупо было нарочито торчать поодаль.

– Наш друг, физик-теоретик и химик-практик, – с комической серьезностью отрекомендовал его Витек, – Дмитрий Владимирович, будьте любезны!

Женщина вновь нервно засмеялась и протянула Тебеневу руку, ладонь ее оказалась горячей и влажной:

– Лена.

Тебеневу она не понравилась, может быть, оттого, что напоминала ему жену одного из его друзей, которую он не любил, такую же бледную, землистую, с наркотическим блеском в глазах, почему-то пользующуюся среди мужчин непрерывным успехом. Особенно неприятен показался ему смех этой Лены – захлебывающийся, нервный, чаще всего беспричинный, существующий как непременная дань кокетливому «светскому» разговору.

– Давно надо было увидеться, давно, – приговаривал Артур каким-то незнакомым, приторно-шаловливым голосом, – подумать только, десять дней бездарно потеряны!..

– Ну зачем преувеличивать? – заливалась Лена своим всхлипывающим смехом. – Еще есть время наверстать упущенное.

– Да уж теперь не преминем, будьте уверены, – отвечал Артур, довольный, что его игра подхвачена, – это все Виктор виноват, такие женщины на невских берегах имеют место, а он с утра до вечера все о деле да о деле. Представляете, Лена, дал мне бог напарничков, им бы только в железе копаться да в музеи ходить, и никаких лирических экстазов.

– Я музеи тоже люблю, – захлебывалась Лена, – вы таких музеев, как у нас здесь, нигде в мире не найдете. Например, музей связи.

– Обязательно туда заглянем, – пообещал Витек, – выкроим время. Главное, провожатых найти. – И тут же расцвел в приветливейшей улыбке. – Вот и Марина Васильевна, очень подходящий человек.

К перекрестку приближалась дама, похожая на заведующую магазином или же на гостиничного администратора, в солидном пальто и в меховой шапке, тщательно водруженной на сложную высокую прическу, с неподвижным, густо напудренным лицом.

– Знакомьтесь, Мариночка, это вот тоже наша задушевная приятельница, Лена, – рассыпался в учтивостях Витек, но Марина Васильевна даже не улыбнулась.

– Мы знакомы, – сказала она, удостоив притихшую Лену не слишком любезным взглядом, и покровительственно, словно большой начальник, каждому из друзей небрежно подала руку. Опять же без малейшей, пусть бы даже фальшивой, улыбки. «Да ведь это мы ей не очень-то приглянулись», – догадался Тебенев и почему-то почувствовал себя ущемленным, хотя никакого волнения приход Марины Васильевны у него не вызывал.

– Ну что, какие планы? – все тем же преувеличенно бодрым голосом оптимиста и весельчака осведомился Витек. – Куда направимся?

– Да уж не в музей, – ответил Артур. – Я полагаю, в какое-нибудь заведение поприличней. По этой линии, Леночка, у вас здесь тоже не слабо дело обстоит. Одни названия чего стоят – «Уииверсаль», «Садко», «Астория»...

Витек напрасно устремлял на Артура досадливые, упреждающие взгляды, тот уже почувствовал себя в любимой стихии ценителя и знатока настоящей жизни.

– В «Астории» делать нечего, – деловито подвела итог Марина, оценив компанию беглым, невнимательным взглядом, – а вот «Садко» пожалуй что.

Артур немедленно ринулся останавливать такси, однако Марина удержала его от такого гусарства, согласившись проехать две остановки коммунальным транспортом. Пока толкались в переполненном вечернем троллейбусе, Витек, освободившийся на время от своих обязанностей «души общества», горячим быстрым шепотом посетовал Тебеневу на Артуровы замашки: ну кто его за язык тянул вякать про ресторан, перед кем фасон-то давить, «Асторию» подавай ему, «Европейскую», забыл, как завтракали в стоячей пирожковой. Марина, отторгнутая от приятелей, разумеется, не могла слышать этих слов, однако вид у нее был такой, будто она о них догадывается. Тебенев вновь подумал о том, что рассчитывала она, очевидно, на кавалеров более выдающихся, скорее всего администраторского либо торгового толка, и теперь с трудом подавляет раздражение.

Перед дверью ресторана в безнадежном оживлении топталась куча людей – очередь не очередь, толпа не толпа, каждый притворялся, что напрасное ожидание другого его ничуть не касается и что подобная участь его самого постичь не может, изо всех сил старался пролезть к самой двери, делал невозмутимому швейцару какие-то таинственные, мнимосвойскне знаки, швейцар не обращал на них никакого внимания. В крайнем случае особо напористым искателям он указывал пренебрежительным жестом на табличку «Закрыто на спецобслуживание». Витек сразу же понял, что рыпаться бесполезно, однако Артур по-прежнему ерепенился, сквозь толпу он тоже с грехом пополам добрался до замкнутых дверей, кажется, даже добился того, что их приоткрыли на секунду, что-то такое показывал швейцару, что-то сулил, однако успеха не достиг. Тебенев заметил, что во время бесплодных Артуровых стараний Лена не сводила с Артура глаз, как бы желая хотя бы взглядом своим споспешествовать его стремлению распахнуть заветную дверь. Марина же сохраняла на лице безразличное, постороннее выражение, словно ничто происходящее в толкучке ничуть ее не касалось.

Вернулся Артур с высокомерным, несмотря на поражение, видом, сетуя на нравы питерских швейцаров, которые не понимают собственной выгоды. Витек тут же засуетился, желая как-то подсластить пилюлю неудачи и осуждая, не вполне искренне, ресторанные порядки, обычаи: и кормят неизвестно чем, и пообщаться как следует не пообщаешься.

Марина тем не менее, пропустив мимо ушей столь жалкие доводы, сказала безразличным тоном, что у нее имеется кое-какое знакомство в «Неве», в двух минутах хода отсюда. Пошли в «Неву». Возле ее зеркальных дверей народу собралось еще больше, чем у «Садко», к тому же более молодого, более азартного и отмеченного тою особой нагловатой самоуверенностью, которая сразу же выдает завсегдатаев облюбованных молодежью мест, где правят свои законы и почитаются свои авторитеты. Марина свой собственный определенно переоценила, поскольку ни к чему не привели ее долгие и потому обнадеживающие переговоры сначала со швейцаром, а потом с неким молодым человеком в огромной бархатной бабочке, с министерски важным лицом.

Неизвестно, что он такое сказал Марине, каким способом урезонил ее фанаберию, во всяком случае, на улицу она вышла злая и даже слегка покрасневшая. Витек поспешил воспользоваться ее растерянностью и уже без всяких намеков и иносказаний заявил, что ошиваться у закрытых дверей и несолидно и глупо, не лучше ли, закупив чего положено, заглянуть на огонек в их только что отремонтированную уютную гостиницу.

– В самом деле, девушки, – оживился приунывший было Артур, – конструктивная идея, честное слово! Елисеевский рядом, отоваримся и посидим у нас, считайте, что в отдельном кабинете.

В гастрономе Артур держался по-царски: взял две бутылки коньяку и две шампанского, привередничал в колбасном отделе и в кондитерском, к вящему огорчению скуповатого Витька. Зато в гостинице Витек блистательно подтвердил свою репутацию ловкого, обходительного человека, до такой степени обворожив дежурную, наговорив ей столько веселых, невзначай лестных слов, что она даже и словом не обмолвилась по поводу вечернего прихода гостей.

Расположились, естественно, в двойном номере; раскладывая на тарелки сыр и колбасу, Тебенев невольно отметил про себя, что в гостиничных апартаментах обе гостьи чувствуют себя совершенно непринужденно, не осматриваясь по сторонам, не стесняясь; пожалуй, со стороны можно было бы даже подумать, что они здесь хозяйки. Лена, худая, с торчащими ключицами и острыми плечами, в каком-то немыслимом платье, принялась охорашиваться перед огромным зеркалом старинного шифоньера, а Марина, так и не снявшая с головы боярской меховой шапки, на полчаса заняла ванную. Выйдя оттуда, она деловым тоном, будто бы речь шла о каком-либо производственном, не терпящем отлагательств вопросе, заявила, что, поскольку кавалеров трое, без третьей дамы застолье будет неполным.

Без лишних слов она взялась за телефон, не спрашивая, каким образом выйти в город, набрала нужную девятку и спустя минуту уже разговаривала с кем-то странными междометиями, обрывочными фразами и намеками, постороннему человеку вовсе непонятными.

– Через полчаса подъедет моя приятельница Алла, – объявила Марина несколько подобревшим голосом. Она попросила Артура не церемониться и для начала плеснуть ей коньяку полстаканчика. Артур растрогался, сказал, что всегда уважал тех женщин, которые не прочь выпить, да что там уважал, восхищался, поскольку только они одни и понимают мужчин и только с одними ними мужчина и чувствует себя по-настоящему свободным.

Лена засмеялась своим рыдающим смехом и со школьным задором возразила, что вино тут ни при чем.

– А что же при чем? – Марина уколола Лену взглядом.

– Умение себя преподнести! – произнесла Лена опять-таки с вызовом ученицы, которую распирают сведения, о которых на уроках ни разу еще не заходила речь.

– Это ты, что ли, умеешь? – спросила Марина, уставившись безжалостно на худую Ленину шею, украшенную дешевенькими стеклянными бусами.

– О присутствующих, как известно, не говорят, – блестя глазами, заметила Лена, обращаясь скорее к мужчинам, чем к Марине, – но уж если на то пошло, то хотя бы и я.

– Ты? – задохнулась Марина в непонятной москвичам злости. – Ты?

– Девушки, девушки, – вовремя подоспел Витек, – что за споры, ей-богу, по-моему, и то и другое одинаково важно. Есть повод выпить! За чудесную встречу, которая увенчала наши трудовые будни.

Тебенев опять вспомнил о театре, в который можно было сегодня попасть; кстати, позвонить своим заботливым хозяевам, чтобы вежливо подтвердить свой отказ от билетов, они так и не удосужились. В последний раз он был в театре в школе, их классный руководитель Илья Васильевич не зря слыл театралом, каждую четверть они непременно хотя бы раз выбирались всем классом на спектакль, уроки в этот день проходили, как в тумане счастливых предощущений, а дома Тебенев подолгу драил на коммунальной кухне свои единственные ботинки и вывязывал перед зеркалом галстук, который по такому случаю одалживала ему соседка, дорожившая памятью покойного мужа. С тех самых пор никто и никогда не приглашал Тебенева в театр, до нынешнего дня практически, и он с внезапной тоскою осознал, что собственной неодолимой потребности в праздничной взвинченности театрального зрелища у него так и не выработалось попреки стараниям прекраснодушного Ильи Васильевича. И впервые пожалел об этом с тем томительным сжатием сердца, с каким в последнее время вспоминал о тех или иных невозвратных реалиях своего детства.

Пока он предавался неуместным воспоминаниям, за столом уже завязался разговор, не слишком, впрочем, оживленный, несмотря на все старания Витька.

Марина, впервые, кажется, осмотрев номер, вынесла ему вполне положительную оценку. Артур закатил глаза:

– Мариночка, если бы вы знали, в каких номерах я живал там...

Плавным движением головы он указал как бы на весь запредельный мир, окном в который в свое время почитался тот самый город, где они теперь находились.

– Во время туристских поездок? – осведомилась Марина.

Артур улыбнулся ее наивности, жизнь сама, без малейших усилий с его стороны, выбрасывала ему шанс, которого он с таким душевным зудом надоедливо добивался в любой компании.

– Да нет, не совсем в туристских... Скорее в деловых.

Витек с Тебеневым невольно переглянулись, поездка, насколько им известно, была одна-единственная, в одну совершенно определенную страну, и выдавать ее за серию командировок по всему белу свету было по меньшей мере значительным преувеличением.

– А у меня был один знакомый полярник, то есть сибиряк, – ни с того ни с сего, к явной досаде Артура, не успевшего еще раз разметать бисер обольстительных намеков на обилие зарубежных впечатлений, сообщила Лена. – Он, между прочим, всегда в «Европейской» останавливается. Там ванная комната больше всего этого номера. А в саму ванну не залезать надо, а спускаться, как в бассейн.

– Ну и ты, что же, спускалась? – саркастически поинтересовалась Марина.

Этот провокационный вопрос Лену не обидел, а скорее польстил ей, поскольку вместо ответа она лишь снисходительно улыбнулась.

Эта ее снисходительная необидчивость еще более подзадорила Марину, которая от коньяка только раскраснелась немного, но отнюдь не впала в благодушное состояние.

– Сибиряки у нее знакомые, скажите, пожалуйста! Золотоискатели! На машинах за ней приезжают! В шампанском купают!

– Ну и что, – опять же не поддалась на провокацию Лена, – не одни же грузины на свете...

– На что это намекаешь? – взвилась Марина, скверно владеющая собой, вероятно, не из-за выпитого коньяка, а вообще по причине издерганных нервов.

– Да ничего особенного она не имеет в виду, – в который уже раз нашелся Витек, – совершенно верно, не одни грузины на свете. Есть еще армяне и азербайджанцы. И в каждой из этих благословенных республик у меня полным-полно друзей, если кто-нибудь поедет в те края, звоните мне, примут по-королевски.

Тема кавказского гостеприимства вдохновила Артура, поначалу расстроенного тем, что коронный номер его застольных выступлений на заграничные темы оказался так беспардонно отринут.

Он внезапно оказался еще на одной привычной сюжетной стезе и, второй раз за нынешний вечер удивляясь своему везению, принялся рассказывать о том, как на отдыхе в Пицунде совершенно случайно встретил своего институтского приятеля, Гагика Баблояна, который достиг ныне таких служебных высот, что и говорить-то об этом, пожалуй, не стоит. Так вот, этот самый Гагик по кавказской традиции оказался верен старой дружбе и спросил Артура как бы между прочим, не сможет ли тот в ближайший вечер уделить ему пару часиков. Артур, разумеется, согласился, и вот ровно в шесть за ним заезжает машина, далеко ли поедем? Да нет, здесь совсем рядом, километрах в пятнадцати, не больше. Ехали, однако, больше часа. Горы, лес, какой-то глухой забор, кругом ни души. Открываются ворота, за воротами изумительный сад, пожалуйста, двадцать метров по этой дорожке, не коттедж, а игрушка, укрыт под сенью деревьев, так, небольшая госдача, чтобы не мозолить глаза курортной публике, на второй этаж, очень прошу, на веранду, небольшая чисто дружеская компания, тихо-тихо отдохнем, свой интимный семейный круг. И, разумеется, стол словно в честь президента какого-нибудь государства. Артур вновь мотнул головой, как бы приглашая всю компанию бросить на мгновение взор в сторону чуждого, хотя и прельстительного, зарубежного мира.

Несмотря на искреннее восхищение, навсегда сохранившееся в душе Артура, на старание передать вольный, рыцарственный дух того легендарного застолья, рассказ его получился вялым и пресным, блестки заемного остроумия терялись в обилии ненужных подробностей и путаных обстоятельств, совершенно посторонних существу сюжета. А оттого, что Артур время от времени сыто похохатывал, предваряя особо смешные, по его мнению, повороты повествования, Тебеневу сделалось невыносимо скучно, он даже не подозревал, что скука может быть такой неистовой и несносной. Вся надежда была теперь на третью даму, которую ожидали с минуты на минуту. Почему-то вопреки очевидности ему хотелось представить себе ее похожей на свердловскую Люсю, почему бы в самом деле судьбе не предоставить ему снисходительно еще одну возможность, если уж первой он по наивной расчетливости не сумел воспользоваться.

Пришла, однако, сорокалетняя женщина, с заспанным лицом, с жеманной улыбкой, обнажавшей вульгарные золотые коронки. Ни слова не говоря, она проворно выпила коньяку и основательно уселась на Витькову кровать. Новый прилив тоски прямо-таки подавил Тебенева, он понял вдруг, что иначе и быть не могло, что все разговорчики в мужских компаниях – обыкновенная трепотня, мальчишество, и уж если говорить высоким стилем, романтика на соблазнительной почве, как и всякая иная романтика, весьма отлична от реальной действительности. Реальность же – вот она – унылая, заурядная, как будничный день, как казенный уют, создаваемый с помощью графина и стандартной зеленой лампы. Даже выпить расхотелось, хотя после десяти дней напряженной работы Тебенев заслужил разрядку. Вдруг подумалось ему, что и вся его жизнь пройдет так же нелепо, как нелеп нынешний так называемый «загул» без всякого повода, в случайной этой компании.

Товарищи, впрочем, судя по всему, не разделяли его настроения. Возможно даже, что они ему вчуже радовались, поскольку явное неучастие Тебенева в пиру как бы расширяло сферу их собственных притязаний. И даже подстегивало их порывы. Марина делала вид, что двусмысленные тосты почти непьющего, только пригубливающего слегка Витька ничуть ее не касаются, она завела традиционный разговор о сфере обслуживания, полный точных наблюдений и сдержанного сарказма, предсказывала, что умрет скорее не от инфаркта, а от нашего сервиса, и вообще выказывала себя вполне осведомленным членом современного общества. Таких высот общественного пафоса достигла эта хмельная беседа, что все даже изумились как будто, когда Витек и Лена, посмеиваясь, но отнюдь не смущаясь, встали вдруг из-за стола и, держась за руки, направились к двери. При этом у Витька на указательном пальце болтался ключ от артуровского номера, звякая время от времени о тяжелый брелок с надписью «Гермесъ».

Марина осеклась на полуслове и с ненавистью уперлась взглядом в узкую, худую, однако же пластичную – Тебенев впервые это заметил – Ленину спину. Потом выругалась, глазами ища поддержки у вновь пришедшей третьей подруги, которая только пожала плечами и со вкусом, словно утоляя жажду, выдула стакан шампанского.

Засуетился Артур, вспотевший от вина и соблазна, распустил рывком галстук, принялся подливать себе и дамам, придвигать им сыр и очищенные апельсины, изо всех сил стараясь при этом овладеть их вниманием. Тебенев понимал, что по законам мужской солидарности он должен был бы по мере сил подыгрывать теперь Артуру, однако странная сегодняшняя тоска буквально сковала его по рукам и ногам, даже рта открыть он оказался не в состоянии.

К счастью, Артур сам кое-как вышел из положения, и Тебенев установил, как это получилось: кажется, Артур отпустил ей комплимент по поводу ее янтарных бус, она, не до конца его прочувствовав, ответила, что покупала их давно, когда янтарь не представлял еще собою внешторговой ценности и потому продавался на каждом углу за такие гроши, о которых теперь и говорить смешно. Этим самым и уязвила она Артура, ибо еще больше, чем о преуспевших по службе друзьях и о зарубежном качестве жизни, любил он порассуждать о сложностях политики цен, а точнее, о судьбе какой-нибудь отдельно взятой розничной цены отдельно взятого товара, которая на разных этапах нашего развития претерпела немало превратностей. Уловить их закономерность было для Артура равно познанию смысла жизни, о чем он и поведал гостьям, по обыкновению путаясь в пустяковых деталях и обстоятельствах. Алла из вежливости, а скорее из равнодушия (ей, очевидно, на самом-то деле вовсе безразлично было то, о чем с таким увлечением рассуждал Артур) поддакивала ему. Марину Артурова «политэкономия» не занимала совершенно, собственные недобрые мысли не давали ей покоя, потому что время от времени она поводила головой и пожимала плечами. Артур же из самых лучших, надо думать, побуждений попытался вовлечь Тебенева в разговор, намекая ему без особых тонкостей, что им пора определиться и последовать примеру предприимчивого товарища. Эта перспектива ужаснула Тебенева, как только осознал он ее очевидность, он даже стал подумывать о том, чтобы под каким-нибудь предлогом смотаться теперь из номера уж если не на улицу, то хотя бы в буфет этажом ниже.

Однако как раз в этот момент и возвратились в номер Лена и Витек – розовые, довольные, вызывающе веселые.

– С легким паром! – пьяненьким голосом приветствовал их Артур. Лена захихикала, а Витек обычной своей лукавой скороговорочкой объявил, что не понимает, о чем речь и что имеется в виду, они с Леной прогулялись немного по этажам, попили в буфете минеральной водички.

– До или после? – глумливо осведомился Артур.

– Вместо, – пропел доверительно Витек, – вместо!

И снова затараторил, обволакивая компанию патокой пошлости деловито и тщательно, словно выполняя ответственнейшую работу, ни щели не оставляя в разговоре, ни зазора, ни пустоты.

Тебенев поглядел на Лену, она сидела разомлевшая, раскрасневшаяся, почти красивая, как это ни странно, вполне уверенная в себе, несмотря на нескладное свое платье и скверные духи. Простота всего того, что случи лось или же могло случиться, ошеломила его; взрослый человек, он чувствовал себя разочарованным и обиженным, как гимназист, которому роковые тайны жизни открылись самой своею заурядной, прозаической стороной. Он уже не видел никого из присутствующих и не разбирал их слов, только общий звуковой фон был внятен ему, назойливо раздражавший его всплесками интонаций и журчанием смеха.

Похоже, он даже задремал в своем кресле, а пришел и себя от того, что хмельное благодушие застольной трепотни, шуточек, анекдотов, пошлейших нескромностей было, очевидно, прорезано настойчивой скандальной ногой. В голосе Марины закипала истерика, напоминавшая Тебеневу об огромной коммунальной кухне его детства и юности, а также об очередях той поры, с улицы заворачивавших под своды подворотни и затем пересекавших их гулкий, сплошь заасфальтированный двор. Впрочем, нет, слышалось в этой истерике какое-то особое звучание, уже не с кухней связанное, не с хвостами за тюлем или мукою, а с чем-то иным, впрямую ему не знакомым, однако подозрительно подсознательно известным.

– Ну как? – спрашивала Марина, уставившись на Лену своими то ли от злости, то ли от времени поблекшими голубыми глазами. – Ванну проверила? Спускаться не надо?

Незлобивость Лены, ее органическая неспособность обижаться хоть кого могла вывести из себя, Марину же она просто сводила с ума. Ее ярость была бессильна именно потому, что черпала вдохновение в самой себе, самую себя язвила и жалила.

– Господи, – с невинной досадой всплеснула Лена руками, – ведь ты же сама в любую ванну сядешь, стоит только пальцем поманить...

Тут она, видимо, попала в самую точку. Как известно, ничто не бывает злее самой простодушной, непредвзятой правды. Марина даже перекосилась вся, словно ее тряхануло током высокого напряжения. Она рывком поднялась со стула.

– Ну, падла, – она задохнулась, как после долгого бега, – я тебя поманю! Я тебя так поманю, что ты своих не узнаешь...

Тебенева поразило, каким хладнокровным, выверенным, можно сказать, профессиональным движением она вдруг смахнула со стола посуду. Отвратительный грохот заполнил комнату, звон стекла, бьющегося на вощеном паркете. В одно мгновение протрезвел Артур, и задорную физиономию Витька исказил панический страх. Марина меж тем опытною, не дрожащей рукой продолжала погром. Она грохнула об пол стулом, опрокинула настольную лампу и в пароксизме кликушеского вдохновения схватила за горлышко бутылку из-под шампанского.

Бессмысленный и в то же время сосредоточенный ее взгляд был устремлен в сторону прекрасного зеркального шифоньера, отреставрированного прямо-таки с музейным тщанием.

– Милицию вызовут! – со злорадным восторгом и вместе с тем с жертвенностью самосожженца выкрикивала Марина. – Будьте уверены! Пусть и мне перепадет, но эту суку прописки лишат!

Она взмахнула рукой, заливая пол и стены остатками шампанского, она что-то еще кричала истеричным и опять же хорошо рассчитанным на всеобщее и постороннее внимание, особым, «процессным» голосом. Тебеневу понадобилась вся его былая реакция вратаря и баскетболиста, чтобы, прямо-таки выпрыгнув из кресла, вырвать из ее руки устрашающую бутылку. Тем не менее своего Марина добилась: через полминуты распахнулась дверь, на пороге возникла не только дежурная по этажу, но еще и администратор, вызванный снизу телефонными звонками соседей, солидная дама, похожая на директора фабрики или профсоюзного лидера, и сами соседи, накинувшие пальто и дубленки прямо на пижамы и майки.

Должно быть, с самого детства, с той поры первого самосознания, когда самолюбие то и дело подвергается мнимым тягчайшим испытаниям, Тебенев не переживал такого беспощадного, унизительного стыда. Как всегда, сработала его безотказная способность видеть происходящее глазами только вошедших – более скандальной картины нельзя было вообразить. Опрокинутый стул, пол, усыпанный битым стеклом, окурками, кусками колбасы, пьяные красные лица, смятые постели. Любую кару готов был принять Тебенев в эту минуту: и немедленное выселение из гостиницы, и обещание сообщить обо всем по месту работы, и, может быть, даже заключение в тюрьму, лишь бы только не слышать протокольного отвратительного укора и не произносить нищенских, лживых слов оправдания.

К счастью, именно в этот момент Артур и Витек обрели дар речи и принялись наперебой объясняться с гостиничной администрацией, причем Артур как-то еще ухитрялся не растерять высокомерия, признавая, так сказать, свои ошибки как некую простительную оплошность, зато Витек каялся напропалую, ловил разгневанные взгляды собачьими глазами, кивал, сокрушался, квалифицировал собственные поступки в самых жестоких, непримиримых терминах, опережая, таким образом, праведный гнев администрации. Тебеневу была известна эта манера Витька ни в коем случае не качать прав в разговорах с любым начальством, даже с орудовцем, пресекшим его попытку перебежать улицу в неположенном месте, держаться виновато и подобострастно.

Тебенев отошел к окну, во второй раз за сегодняшний вечер в его сознании сработал спасительный защитный механизм, он перестал различать смысл этого громогласного тарарама, только звуковой фон доносился до него – взлеты обличений, рокот угроз, взывания к совести и милосердию, оправдания и причитания и сатанинский хохот Марины, добившейся своего.

* * *

Проснулись поздно, с больной головой, со смутным чувством греха, с обычными для похмелья провалами памяти, когда некоторые явственные эпизоды вчерашнего вечера перемежаются абсолютной непроглядной тьмой и многие чрезвычайно важные обстоятельства являют собой совершенную тайну. И хорошо, что являют, откровенно-то говоря, потому что не только глядеть друг на друга стыдно, но и сознавать, что каждому приходят на ум какие-то позорящие тебя воспоминания, лучше предать все, что было, забвению и не вдаваться в подробности. Забыть, однако, не удалось. В десять часов в номере раздался телефонный звонок, и администраторша снизу ледяным тоном сообщила, что срок их пребывания в гостинице кончается в двенадцать дня и посему им надлежит незамедлительно рассчитаться за номера, за междугородные разговоры, а также и за разбитую накануне посуду. В противном случае... Ни малейшей снисходительности не прозвучало в этом голосе, а потому стыд тотчас же дополнился страхом, призрак «телеги» явился их воображению, «телеги», которая с громыханием и скрежетом приползет в институт, к заместителю директора по кадрам, вызовет массу дурацких слухов, ехидных перешептываний и переглядываний в коридорах и на лестничных клетках.

После окончательного расчета в гостиничной кассе денег осталось едва-едва на пару бутылок пива. Артур мрачно и выразительно посмотрел на Витька, тот смешался, покраснел, стал клясться, что растранжирил даже неприкосновенную заначку, и в доказательство своей искренности достал из недр внутреннего кармана толстый бумажник. До отъезда оставалось одиннадцать часов, которые представлялись теперь, в это сырое, промозглое утро, бездонной прорвой.

Тут-то Артур вновь и подошел к телефону. Он сел за стол, глубокомысленно подпер лицо рукою, устремил отсутствующий взгляд в стену и пошевелил губами. Затем раскрыл свой пресловутый блокнот с золотым обрезом, ужаснув том самым не только Тебенева, но даже и Витька. Уразумев причину их испуга, Артур едва не перекрестился и пробормотал виновато:

– Не в этом дело. У меня тут, в Питере, родственницы есть со стороны жены, я их, наверное, лет пятнадцать не видел. Наталья перед отъездом мне плешь проела, позвони да позвони теткам. Обе незамужние, вместе живут. Я, как вы понимаете, не слишком собирался, а теперь, думаю, почему бы и нет? По крайней мере обедом накормят.

Он набрал номер и, сразу же дозвонившись, заговорил несколько необычным, вроде бы и приветливым и в то же время пренебрежительно-покровительственным тоном. Из этого нетрудно было заключить, что на том конце провода звонок его был встречен восторженно, как нечаянная радость. Некоторое время выяснялись домашние дела, с насмешливой снисходительностью Артур сообщал о здоровье жены и об успехах детей, тряся при этом нетерпеливо ногой и делая приятелям большие глаза.

– Надолго ли? – переспросил он так, будто сам этот вопрос обличал в собеседнике крайнюю наивность. – Да нет, нынче вечером отбываю. Заглянуть? Почему ж, можно и заглянуть... Ах, так даже? – Артур прикрыл ладонью микрофон и подмигнул товарищам:

– Ну вы, русские люди, вы хоть слышали, что масленица закончилась? Вот так вот! Родительская суббота сегодня! Так сказать, день поминовения и все такое прочее в том же духе. А завтра, оказывается, прощеное воскресенье, каяться надо, прощения просить, по нашем возвращении самое милое дело. Значит, ждите, – распорядился Артур в трубку, – помянем, кого положено, так и быть. Э, э, – заторопился он, едва не опустивши трубки, – чуть не забыл: я ведь не один к вам нагряну, с коллегами. С друзьями, говорю, по работе, они тоже здесь со мной по делу. Не возражаете? Ладно, ладно, я так, деликатности ради... – С довольной улыбкой он отодвинул от себя телефон. – Собирайтесь, православные. Поскучаете час-другой, ерунды всякой наслушаетесь. Зато уж здоровье поправим и блинов наедимся от души по купеческому обычаю. Гарантирую.

Сдали портфели в камеру хранения, без сожаления распростились с номерами, которые уже не десятидневным уютным пристанищем остались в памяти, а местом постыдного дебоша, и налегке затрусили по мокрому Невскому навстречу липкому, тающему на лету мартовскому снегу.

Переулок, где жили Артуровы родственники, упирался в Лиговку и в отличие от московских был не крив и живописен, а безрадостно прямолинеен и мрачен. Зашли во двор, опять-таки, по московским понятиям, он считался бы угрюмым и тесным, однако для здешних мест вполне мог сойти за уютный домашний скверик. Даже одинокое дерево стояло неподалеку от двухэтажного флигеля и совсем по-московски заглядывало в окна второго этажа. Именно в ту самую квартиру, куда, как выяснилось потом, держали путь приятели, молчавшие почти всю дорогу, порознь вспоминавшие с содроганием и стыдом подробности вчерашнего кошмара.

Уже на лестнице Тебенев уловил запах, чудодейственной силой вернувший его в детство, причем в самое раннее, – так пахли черные ходы и коммунальные коридоры в тех особнячках и флигелях, куда его водили к бабушкам, крестным или просто к знакомым старушкам, затхлость допожарных сундуков и гардеробов причудливым образом претворялась в тонкие, сладкие ароматы. Дверь во втором этаже была предусмотрительно приоткрыта, с тем, вероятно, чтобы шаги гостей вовремя донеслись до хозяйки. Так оно и случилось: едва только собрались они надавить на кнопку звонка, как на пороге появилась женщина лет пятидесяти с лишним, а может, и больше, возраст несомненно и отчетливо запечатлелся на ее лице, в седоватых волосах, завитых шестимесячным окраинным перманентом, и тем не менее выглядела она не то чтобы моложе своих лет, а просто вовсе не старо. Вероятно, оттого, догадался Тебенев, что в суматошных, угловатых ее движениях, во всплесках рук, в суетливости сквозило то проворство, та моторная живость, по которым до старости лет узнаются фабричные и заводские работницы, общественницы и активистки. Такая отчаянная радость сияла в ее взгляде, что Тебенев даже и не сразу понял, что причиной этого несказанного счастья явился Артур, которого хозяйка желала бы, вероятно, расцеловать, да при чужих стеснялась. Вместо этого она что было сил вытирала чистым кухонным полотенцем давно уже сухие руки и все время улыбалась.

– Ну что, Клава, все хорошеешь, – покровительственно заметил Артур и отрекомендовал в простых, но значительных выражениях своих друзей.

– Очень приятно, спасибо, что навестили, – смущалась Клава и подала гостям негнущуюся, дощечкой ладонь.

– Чего ж ты, Клавдия, гостей-то на кухне привечаешь? – с таким веселым громогласным упреком в комнате, которая и впрямь оказалась кухней (опять же напомнившей Тебеневу давние годы, когда о нынешнем рациональном малогабаритном устройстве кухонь никто и не помышлял), появилась большая, плечистая женщина с лицом вполне симпатичным и милым даже, однако откровенно, чересчур мужским, доставшимся ей как бы но ошибке или озорству природы.

– Будем знакомы, Елизавета Иванна, – представилась она и с такою энергией тряхнула Витьку и Тебеневу руки, будто поздравляла их на клубной сцене под звуки туша, исполняемого на аккордеоне. – Стыдно, стыдно, зятек! Вторую неделю в Питере торчишь, а сам глаз не кажешь. Наталья твоя раз уж пять из Москвы звонила, как там мой Артурчик, а мы его и видеть не видели. Пришлось грех на душу взять, сроду не врали, а тут, пожалуйста, не беспокойся, племянница, все с твоим благоверным в порядке, жив, здоров, нас навещает, чаи пьет. Скажи спасибо – не выдали.

Говорилось все это невинным и наивным тоном обычных соседских подначек, однако немного припухшее после вчерашнего лицо Артура предательски покраснело, он даже смешался и, по обыкновению прикрывая замешательство авторитетной солидностью, произнес с доверием вынужденного признания:

– Дела, Лиза, дела! Можешь ребят спросить, ответственнейшее задание выполняли, – лица обеих женщин мгновенно приняли почтительное выражение, – фирмы у вас в Ленинграде солидные, по пустякам, сами понимаете, не вызовут. Какой уж там чай, водки и той некогда было выпить, – закончил Артур откровенной веселой ложью, которой, как и всегда в таких случаях, отводилась роль самой чистой и неподкупной правды.

– Ну ничего, ничего, сейчас выпьем, – утешила их Клава, вновь обрадовавшись тому, что затраты Артуровых трудовых усилий хоть немного будут возмещены, – родительская суббота, сегодня и бог велел.

Приятели разделись в полутемном закутке возле кухни и, ведомые Клавдией, двинулись но загадочному лабиринту не то коридоров, не то проходных промежуточных комнат, понукаемые и ободряемые сзади Елизаветой. Теперь уже Тебенев всем существом погрузился в пришедший из детства ветхо-сладковатый аромат и во всю эту атмосферу довоенного, а быть может, и дореволюционного быта – со шторами, украшающими двери, с большими металлическими кроватями, аккуратнейшим образом застеленными белоснежными покрывалами, а понизу завешенными кружевными подзорами, с комодами, на которых толпились слоники и красовались облепленные ракушками крымские шкатулки из картона, вероятно, еще с доялтинского землетрясения. Наконец за бархатной, особо торжественной занавеской открылась просторная комната, в которой уже неоспоримо присутствовал нынешний век, представленный большим телевизором, эстампами и грузинской чеканкой на стенах, а также открытками с изображением какого-то мужественного киноартиста, кажется, Жженова. Зато уж стол посреди комнаты был накрыт вовсе не по-современному. Его, пожалуй, трудно было назвать богатым или изобильным, он был обстоятелен, подробен – вот в чем заключалось его обаяние. Салаты и винегреты разного состава и назначения дополняли и оттеняли друг друга, сметана густела мраморно в стеклянном особом бочоночке, каких теперь и не делают, неотделимая от блинов снедь разместилась тут же, какая-то рыба, крохотная баночка икры и селедка, разделанная и украшенная с большим старанием. Особенно уютным показался Тебеневу графинчик в центре трапезы, вернее даже графин, бокастый, гнутый, столь умилительно безвкусный, столь неотделимый от своей среды и от своего времени, что ныне почти прекрасный, почти исторически ценный и уж, во всяком случае, чрезвычайно подходящий для этой чуть желтоватой, на лимонных корочках настоянной водки.

– Богато живете! – отметил Артур впервые, кажется, без иронического снисхождения и какой-либо задней мысли.

Клава засмущалась, замахала руками, но Елизавета Ивановна, не поверив в Артурову искренность, с мужской ухваткой ткнула его кулаком в бок:

– А ты как думая, родственничек пропащий! Конечно, не ахти какие ответственные работники, в заграницах разных не бывали, но тоже ведь, как говорится, люди не последние!

– Да, я слышал, – непривычно быстро согласился Артур, опасаясь, что товарищи догадаются, насколько преувеличены в глазах родни его жизненные успехи, – обратите внимание, друзья мои, у кого мы сегодня отдыхаем, у передовиков социалистического соревнования. Можете себе представить?

– Передовик – это у нас Лиза, – уточнила ради справедливости Клава, – ударник по девятой пятилетке. А я что?

– А ты что? – притворно вскинулась Елизавета Ивановна. – Сирота казанская! А на доску в заводоуправлении кого повесили? Да не в самом, что я говорю, а в скверике около, со всей улицы видать? А пионеров-следопытов про блокаду рассказывать к кому посылали?

– А вы, что же, – спросил Тебенев, – и в блокаду здесь были?

– Ми-ло-ок! – удивилась Елизавета. – А где ж нам было быть? Мы же питерские, коренные, отец-покойник, Иван Алексеич, всю жизнь на Ижорском протрубил, куда ж нам было деваться?

– Ладно, Лиза, – оборвала ее Клава, – это к тебе надо было пионеров-то посылать, а не ко мне. Гости еще оглядеться не успели, а ты уж сразу про революционное прошлое начинаешь. Как на собрании, честное слово!

– Молчу, молчу, – засмущалась Елизавета Ивановна, и по тому, как покорно согласилась она с Клавиным замечанием, прояснилась отчасти семейная субординация, принятая в этом доме.

– В самом деле, садитесь, пожалуйста! А то стоят как просватанные!

Тебенев уселся на диван, опершись локтем о его твердый валик и прислонившись к тугой теплой его спинке; сколько уже лет не ощущал он лопатками этого живого шевеления пружин, как давно не сидел на таком монументальном диване, на который в детстве ужасно хотелось забраться с ногами, угнездиться на нем, укрыться под защиту высокой его спинки, увенчанной резной дубовой полкой, вообразить его неприступной крепостью, фрегатом, почтовым дилижансом, мчащимся в дождливой ночи. Еще не оглядевшись как следует по сторонам, Тебенев шестым чувством догадался, что где-то поблизости от него должна быть этажерка, он повернул голову – она оказалась рядом, у самого валика – субтильное нестойкое сооружение из бамбуковых кокетливых жердочек, книги, изданные в пятидесятых и сороковых годах; судя по обложкам и формату, большею частью это были переводные романы, пухлые, объемистые – Голсуорси, Кронин, Жорж Санд. Впрочем, и объемистый фолиант Степановского «Порт-Артура» в синем ледерине располагался тут же. Но главный сюрприз ожидал Тебенева на верхней полке, покрытой льняной салфеткой с фигурно обработанными краями. Там находился предмет, о существовании которого на свете Тебенев начисто забыл, хотя в свое время такой же точно доставлял ему непонятную и волнующую именно непонятностью своей радость. Это был шар из литого зеленоватого стекла, вернее даже не шар, а некая неполноценно сферическая глыба, тяжелая даже на взгляд, прозрачная, причудливым образом преломляющая в своих глубинах дневной свет, даже как будто излучавшая его и к тому же содержащая в своей окаменевшей плоти какие-то калейдоскопические чудеса – не то доисторических бабочек, не то мух, не то разноцветные осколки минералов.

Пока Тебенев предавался истоме воспоминаний, в комнате появилось еще одно лицо. Старуха в байковом застиранном платье и белом чистом платке возникла из неведомых еще глубин этой старинной квартиры. Оказалась она московской родственницей Артура, гостящей ныне в Ленинграде, судя по всему, в Москве Артур лет двадцать уже не вспоминал о ее существовании. Теперь он вроде бы стеснялся своей черствости и старался откупиться от Маши – звали старуху по-девичьи – разными юмористическими замечаниями.

– Паралик тебя разбери, – осадила его старуха. – Известно, как вы считаете, раз я тебе пятая вода на киселе, то и знаться не надо. А клюнет, не приведи господь, жареный петух в одно место, сразу вспомните, кто кому кем доводится. Вспомните, заскучаете.

Артур от этих непраздничных предсказаний даже приуныл слегка, однако Лизавета Ивановна поспешила ему на помощь:

– Ты чего, Маша, пристала к родственнику? В кои-то веки кавалеры в доме – да еще какие, столичные! – а ты отношения выясняешь?

– Кавалеры! – ворчала Маша. – Много от них толку-то, от нынешних кавалеров! Мужики, называется! Небось ни крана починить, ни электричества.

– А зачем это? – искренне удивилась Клава. – Разве в этом дело? Да мы и сами не безрукие! У нас вон Лизавета Ивановна какую хочешь проводку починит!

Лизавета Ивановна только и ждала поддержки:

– А то как же! Да я что хошь починить могу! Хоть холодильник, хоть телевизор – делов-то!

– То-то вчера фигурное катанье нельзя было смотреть после твоей починки, – съязвила Маша, – то мельтешит, то рябит, то дрыгает. Не поймешь, какая из них наша, какая англичанка.

– Да это ихние помехи, – оправдывалась Лизавета Ивановна, – из этой, из Канады. Сама же слышала, диктор говорил – приносим извинение за помехи по не зависящим от нас обстоятельствам. Вот и от меня обстоятельства не зависят.

Тут в разговор вступил Витек и, как всегда, через две секунды примирил противоборствующие стороны, рассказав о том, какие невероятные происшествия случаются порой на телевидении и радио, вдруг, к примеру, в благодушный эстрадный концерт по заявкам слушателей или зрителей ни с того ни с сего волею судеб вплетается торжественный голос диктора, попавший сюда бог знает откуда, с какой-нибудь посторонней станции, да еще извещающий о каком-либо важнейшем событии, например, о снижении цен или же об официальном визите в другую страну, который состоялся в прошлом году, – кого же здесь винить, не мастера же из ремонтного ателье?

Эта загадочная история очень развеселила своею непостижимостью обеих сестер, да и Машу, кажется, привела в благое расположение духа.

– Что ж вы, паралик вас разбери, – притворно рассердилась она, – гостей назвали, а сами расселись, стахановки!

Сестры всполошились, принялись оправдываться.

– Я бы уж давно печь начала, – говорила Клава, – да вот Елену Михайловну ждем, она не человек, а расписание, сказала: в три, значит, в три и будет. Елена Михайловна – это учительница наша, – пояснила она почти виновато, – меня до седьмого класса учила, а Лизавету до самого девятого.

– Десятый – коридор. Неоконченное среднее образование, – улыбаясь во весь рот, представилась Лизавета Ивановна, – еще бы немного, и, глядишь, в институт могла бы поступить... А чего? Например, в финансовый, я по математике ниже «хоров» никогда не огребала, спросите Елену Михайловну. Мы ее, между прочим, вороной звали. Сейчас вспомнить стыдно.

Артур обвел друзей взглядом, полным насмешливой многозначительности:

– Слыхали, коллеги, сегодня гуляем в педагогическом обществе!

– Да она очень хороший человек, – заспешила Клава, учуяв что-то недоброе в Артуровой иронии, – и нам все равно как родная. Очень интеллигентная женщина. Одинокая она, Елена Михайловна. Давно всех своих похоронила, еще в блокаду.

Вот уже второй раз за сегодняшний день услышал Тебенев это с детства знакомое слово, существовавшее в его представлении почти всю его сознательную жизнь, однако совершенно отдельно от его собственного опыта, как мор, например, или средневековая чума, о которой говорилось на уроках истории, или как всемирный потоп. Здесь оно и произносилось и звучало совершенно иначе – вполне буднично и обыкновенно, и от этого, надо думать, еще более жутко, поскольку легко было поверить, что страшная эта напасть, изнурявшая и косившая людей с исполнительной методичностью, не исчезла навеки, а всего лишь отступила, скрылась с глаз долой и теперь поджидает своего часа где-нибудь за углом, в мрачных каменных подворотнях, выходящих на узкие набережные пустынного Обводного канала.

Через минуту блинный сытный дух пополз по душной, полутемной этой квартире, поразительным образом соответствуя высоким кроватям с разнокалиберными шарами, которые в детстве мучительно хотелось отвинтить, и ковру на стенке, похожему отчасти на одеяло, и комодам, и этажерке, и графину с лимонными корочками, и граненым высоким рюмкам.

Мечтательной дымкой подернулись глаза Артура, ноздри его нежно затрепетали, он потер со значением руки и подмигнул товарищам. Торжеством здравого смысла было вызвано это подмаргиванье. Артур давал понять, что умение жить опять же не подвело его, и вот теперь все они будут вознаграждены за вынужденную тягомотину родственного визита отменной старосветской трапезой.

В этот момент с патриархальной деликатностью дробно протренькал дверной звонок, и вслед за ним в кухне, куда Тебенев один ни за что не нашел бы теперь дороги, раздались восклицания и чмокающие поцелуи. Постепенно, однако, новый голос, звонкий и безапелляционный, возобладал над уже знакомыми. Даже и не зная о том, что в гости ожидается учительница, можно было предположить, что дидактическая, привычно декламационная интонация, эта подчеркнутая четкость и определенность речи свойственны человеку, всю жизнь привыкшему объяснять, доказывать стройность и логичность мироздания, радуясь при этом тысячелетним его законам, словно собственным открытиям. Однако же когда Елена Михайловна вошла в комнату, трудно было представить, что это именно она говорит таким бодрым, молодым голосом. Голос ее даже показался теперь чуть нарочитым, фальшиво высоковатым, настолько сложно было связать его задорное звучание с невероятной физической субтильностью учительницы. Она и впрямь походила на ворону, только очень состарившуюся, иссушенную временем и жизнью.

– Девочки! – все тем же звонким, жизнерадостным тоном объявила Елена Михайловна. – Я принесла вина. Я, правда, неважный в этом специалист, но в гастрономе меня заверили, что вино хорошее. Называется «Рислинг». Во всяком случае, очень красивая бутылка.

Раскрыв сумку, похожую одновременно и на учительский портфель, и на хозяйственную кошелку, и даже на допотопный ридикюль, она извлекла из нее торжественно узкую длинную бутылку вина не то венгерского, не то болгарского производства. Странно было видеть эту бутылку в крохотной ее, покрытой старческой «гречкой» детской руке, привыкшей к школьной указке или к перьевой авторучке с завинчивающимся колпачком, их чаще называли самописками. Однако покупка, несомненно, доставляла учительнице удовольствие, родственное тому, какое мог бы испытывать кто-либо из ее учеников-старшеклассников, выстояв в гастрономе очередь за первой в своей жизни самостоятельной бутылкой. Елена Михайловна откровенно любовалась ею, долго выбирала для нее место на столе и, наконец, определила ее среди салатов.

Затем взгляд гостьи, профессионально внимательный к окружающей обстановке, уперся в экран телевизора, который Маша между разговорами успела включить.

– Нет-нет, друзья мои, – заявила Елена Михайловна громко и непреклонно, – с этим я категорически не согласна. Признаю телевизор как средство от одиночества, хотя и тут он не идет ни в какое сравнение с хорошей книгой, но уж в обществе это просто гибель. Конец всякому взаимопониманию и духовному общению – увольте меня! У вас сегодня такие интересные гости, обойдемся и без телевизора.

Друзья невольно переглянулись и приняли солидный вид, достойный того мнения, которое только что было высказано в качестве очевидного факта.

– Ну, что нового в столице? – спросила Елена Михайловна с таким живым и чуть подзуживающим любопытством, словно перед ней сидели ее ученики, вернувшиеся в класс после каникул. – Я, знаете ли, старая петербуржанка, родилась и выросла на Бармалеевой улице, наверное, и не слышали о такой? Но Москву в отличие от многих ленинградцев люблю и с удовольствием ездила туда с ребятами на зимние каникулы. Рильке все-таки был прав, когда любил ее, не находите?

– М-да, – не очень уверенно произнес Артур, – вероятно, я тоже так полагаю... Рильке, вы говорите?

– Да, да, Рильке. Помните его письма после второго путешествия по России? Я перечла недавно, такая бездна наблюдений, не находите?

Откровенное блаженство было написано на лице у Лизаветы Ивановны, взгляд ее упоенно метался от Елены Михайловны к Артуру и обратно, наполняясь восторгом от присутствия при таком культурном разговоре.

– Я с вами согласен, – вновь со всею возможной солидностью произнес Артур, поскольку пауза грозила затянуться, – столица, это все же, знаете, особый мир... Есть что наблюдать. Ритм жизни, строительство... Можете себе представить, уедешь в командировку, вот как мы сейчас, недели на две, воротишься домой, а родную улицу не узнать. Там дом снесли к чертовой матери, там возводить начали небоскреб какой-нибудь вибропрокатный, там трассу новую проложили, движение не хуже американского, я-то знаю, можете поверить... Вы правы, есть чему удивиться.

– Позволю себе одно возражение, – доброжелательно, однако же принципиально, сопровождая свои слова энергичным движением руки, сказала Елена Михайловна, – разве можно с такою легкою душой сносить старые здания? Ведь это то же самое, что жечь письма или книги. Я понимаю, требования времени и все такое, но нельзя ли как-нибудь деликатнее? Ведь это такая тонкая материя. Вообразите, я до сих пор не могу без волнения проходить мимо тех домов, где я бывала в молодости. Я прекрасно знаю тот дом, где я родилась. Архитектор Оль его построил в скандинавском стиле. Тот самый зодчий, вы, вероятно, знаете, который потом проектировал дачу Леонида Андреева в Финляндии. И тот дом, где жил мой покойный муж, мне тоже досконально известен; и гимназия на Петроградской, где я начинала учиться, я и теперь нет-нет мимо нее прохожу и почему-то всегда в этот момент слышу Шопена, вот этот прелюд, – Елена Михайловна, не стесняясь, пропела несколько тактов высоким, поставленным голосом. – Я даже вообразить себе не могу, что этих домов не будет. Это невозможно! Это же моя родина! Разве может, например, крестьянин представить себе, что исчезнут березы или ивы над рекой... Но ведь город – это тоже моя природа. Родная природа, Как же можно бездумно ее менять?

К счастью для Артура, не очень-то подготовленного к спорам на отвлеченные темы, как раз в этот момент из кухни почти бегом примчалась Клава, на вытянутых руках она держала тарелку с высокой стопой румяных, дымящихся блинов.

– Пока горяченькие, пока горяченькие, – суетилась Клава.

Тебеневу бросились в глаза ее пальцы, иссеченные рубцами и трещинами, покрытые желтоватой наддираемой коркой, жесткой даже на вид, до черноты потемневшие от въевшегося металла. С этого момента он не мог отвести глаз от Клавиных рук, хоть и опасался быть замеченным в этом неделикатном рассматривании, переводил зрачки на лицо Клавы, самозабвенно раскрасневшееся, а потом на свои руки, крепкие и тяжелые, по сравнению с Клавиными возмутительно белые.

– Надо бы за встречу выпить, за дорогих наших гостей, – счастливо, во весь рот улыбаясь, призналась Лизавета Ивановна, – ой, Артур, ты даже представить не можешь, как вы хорошо сделали, что пришли! Прямо бог тебя надоумил сегодня позвонить. Скажи, Клав?!

Артур с достоинством и великодушно повел бровью, бог, мол, не бог, но и движения родственной души, не забывающей о ближних, надо принять во внимание.

– Так ведь, как нам объявлено с утра, сегодня родительский день, или как там называется... родительская суббота. Выходит, за родителей надо выпить?

– За их, за их первым долгом, – поддержала Маша и первая подняла граненую рюмку, – за Ивана Алексеевича – покойника, светлой памяти, золотой человек был, а работник! Таких поискать! Еле ноги таскал, головой страдал, а с завода уходить не хотел.

– Да-а, – вздохнула Клава с неожиданной суровой трезвостью, – папа-то наш в последние годы болел очень на нервной почве. Заговариваться стал, забываться, то ничего-ничего, а то нас с Лизой не узнает, вы, спрашивает, кто такие... Последствия контузии – доктор прямо сказал. Вот тебе и на фронте сроду не был. В родном слесарном цехе взрывом ударило. У нас ведь на Ижоре и во время бомбежки работали, и во время обстрела.

– У Подкопаева-то, у дяди Коли, у Николая Сергеича, – встрепенулась Лизавета Ивановна, – родную дочь при нем в цехе убило, помнишь, рассказывали? Он ее поднял с земли да на верстак и положил. Как живая, говорят, лежала, будто уснула, и все, и только на виске тоненькая такая струйка крови, осколок.

Эта картина так давно, по-видимому, жила в сознании Лизаветы Ивановны, что она сама уже, вероятно, не могла ответить точно, видела ли она ее собственными глазами или же просто очень живо представляла себе после стольких рассказов. Во всяком случае, Тебеневу сразу же пришли на ум многие похожие истории, бог знает когда услышанные, в теплой ли коммунальной кухне или же на дворе возле стола для пинг-понга, на котором располагались доминошники, – теперь он, пожалуй, тоже не отличил бы со всею определенностью явь своей жизни от картин, рожденных воображением.

– А мастер какой был! – причитала Маша. – Цены таким нет! Другой лишь бы выпить или «козла» забить, а этот все чего-то лудит, паяет, все в железе копается.

– Уж когда совсем но болезни на пенсию вышел, – продолжала Клава, стесняясь печальных подробностей, – даже на улицу один ходить не мог, опасно стало выпускать, найдет на него затмение, он и дороги домой не отыщет, сколько раз было. А работу забыть не мог, тиски на кухне приладил и все напильником шурует. Бывало, скажешь, пап, ты бы хоть полежал или телевизор посмотрел, не в цехе небось, плана над тобой нет. А он очки подымет, так посмотрит на тебя, головой покачает, будто это на тебя помрачение находит, а не на него. Ничего, скажет, ты не понимаешь, я же всю жизнь по металлу, с малых лет... Да вы ешьте, ешьте, стынут блины-то, вкуса такого не будет.

Мужчины с чувством выпили и приступили к блинам, сначала деликатно, вроде бы приличия ради, а потом все более и более расходясь, не стесняясь похмельного своего аппетита, отдавая должное всем достоинствам домашней кухни, от которой за две недели командировки успели порядком отвыкнуть.

Елена Михайловна, пригубившая вместе с Машей и Клавой сухого винца, рассуждала о том, как сильна в России традиция масленичного застолья, даже в двадцатые годы, когда ко многим старым обычаям относились с предубеждением, вполне понятным и. естественным, масленицу осудить не удалось, настолько прочно вошла она в сознание.

И Клава, успевшая слетать на кухню и принести новую стопку блинов, и Лизавета Ивановна с уважением кивали в такт каждому слову учительницы, благоговейно наблюдая, как едят мужчины, макая блины в сметану, побивая их маслом, накладывая на них селедку и кету семужного посола.

– Отца помянули, – блестя глазами, перехватил инициативу Витек, – теперь самое время о родительнице вашей позаботиться. Прошу налить.

Опередив хозяек, он ловко ухватил графин, проворно наполнил рюмки, даже самому себе против обыкновения нацедив почти полную меру.

– Ну что же, позвольте и матушку вашу добрым словом помянуть, так это, кажется, говорится. Раз дочери такие хозяйки, то без матери тут не обошлось, дело ясное. По себе знаю, по опыту собственной семейной жизни.

Тебенев мысленно одобрил Витька и поднял рюмку, ожидая от сестер и от Маши благодарного всплеска воспоминаний, за столом, однако, образовалась тишина, так что призыв Витька, такой логичный вроде бы и уместный, бестактно повис в воздухе.

Закусив губу, отвернулась Клава, рука ее подозрительно теребила край нового расписного фартука, подносимый к самым глазам, у Лизаветы же Ивановны вдруг искривился губастый большой рот, она как-то странно не то хмыкнула, не то всхлипнула, достала из кармана кофты клетчатый мужской платок и громко высморкалась.

– Ну ладно, ладно, девочки, что же теперь делать, – тихо, но настойчиво заговорила Елена Михайловна, – будьте мужественны, гости у вас сегодня, не забывайте. – Она посмотрела на москвичей, застывших с поднятыми рюмками в руках, будто бы во время продолжительного красноречивого тоста, и произнесла, рассчитывая на их понимание, как рассчитывала, вероятно, когда-то на снисходительность директора или всего педагогического совета, если приходилось защищать кого-нибудь из учеников: – Они мать свою в блокаду схоронили, сами, без посторонней помощи. На салазках на кладбище отвезли. Обвязали по-библейски простынями и повезли по Разъезжей, по Расстанной... Знаете, на детских таких санках, на каких с горы катаются... Хотя гор у нас в Ленинграде для ребят немного, разве что где-нибудь в парке...

Тебеневу вспомнились кадры кинохроники, виденной неоднократно, пугающей в своей будничной, обыденной простоте: сугробы на Невском, проруби на Неве, из которых люди, закутанные в платки и шали, продрогшие настолько, что даже в зале становилось холодно, ведрами на веревках черпают воду. И детские салазки на тротуаре или на мостовой, не обращающие на себя никакого внимания торопливых прохожих, а на салазках не дети, и не вещи, увязанные в узлы по беженскому обыкновению, а тела, прямые, заледеневшие, запеленатые туго-натуго белыми простынями, словно египетские мумии.

Разумеется, он верил этой хронике, абсолютно верил, некая внешняя сторона той бегло запечатленной на пленке блокадной жизни была памятна и ему по собственному опыту, и чувство голода, постоянное, неусыпное, было ему знакомо, и терпеливое отчаяние очередей, и все же в его сознании эти кадры существовали на положении совершенно особом, родственном великой живописи, образы которой не рассчитываешь встретить так, на соседнем перекрестке или в квартире у приятеля. Теперь же именно так и получилось: хозяйки дома, немолодые уже женщины, принаряженные старательно в соответствии с возможностями Гостиного двора или ГУМа, типичные для любой ленинградской и московской толпы, для метро, для троллейбуса, эти самые женщины были причастны к истории, к одному из самых апокалипсических ее событий, и, кто знает, быть может, как раз их и запечатлел объектив кинокамеры в ледяном коридоре идеально прямой для ветров и парадов ленинградской улицы, быть может, именно они, исхудавшие донельзя, окоченевшие, в залатанных валенках и в платках по самые глаза, в одежде, которая, утратив прочие свои значения, обрела первоначальный единственный смысл – укутывать и согревать, тянут за веревку царапающие ледяной наст, все время заносимые вбок классические салазки из «букваря», сгодившиеся так внезапно не только для первого, но и для самого последнего пути.

– Потом-то легче было, – улыбнулась сквозь слезы Лиза, – потом мы на Ижору определились, рабочие карточки получили вместо иждивенческих, что вы, можно жить! А то, бывало, кожа сохла. Она всегда сохнет с голодухи. Женские дела прекратились, Да вы ешьте, ешьте! – подзуживала она, когда мужчины, выждав положенное время, с облегчением выпили. – Это все теперешние глупости, что от еды вред. Придумали тоже! Вред мы знаем от чего, а от еды только польза!

Артур, на правах родственника первым снявший пиджак и распустивший галстук, отвалившись от стола, прислонился к спинке дивана:

– Дюжину одолел, классическая купеческая норма, дайте хоть перекурить.

– Во-во, – поддержала Маша, – как во всякой работе, перекур положен. А блины почище работы. А ты бы, Клавдия, прервалась пока печь. Пластинку бы, что ли, поставила!

– Девочки! – загорелась вдруг Елена Михайловна. – Ну что такое пластинка? Вы бы лучше сами спели, что вам стоит! Товарищи, вы себе представить не можете, как они замечательно поют! Если вы их не услышите, вы просто ничего в этом доме не поймете.

Клава покраснела, замотала головой, замахала руками: да ну вас, в самом деле, нашли тоже артистов, делать вам нечего. Но Лизавета Ивановна неожиданно воодушевилась:

– А чего, в самом деле! Отчего не спеть, вон и Маша нам подпоет, у нее, знаете, смолоду какой голос был, ее в хор Пятницкого звали...

– Звали, – согласилась Маша, – и не раз. Да только я не согласная была, паралик их разбери, стану я им, паразитам, по заказу петь.

Запела Лизавета Ивановна, вначале, как это часто бывает, даже ошарашив разомлевших гостей зычным своим голосом, не совместимым с габаритами даже этой нетесной квартиры. Вторым голосом вступила Клава, не так звонко, но зато естественно и задушевно, с привычной сноровкой и с пониманием дела подладились друг к другу сестры, оттеняя и высвечивая друг друга, и все же приходило на ум, что дуэт этот строится не столько по правилам гармонии, сколько по законам жизни, по неизбежной ее необходимости сживаться, сплачиваться, дополнять и поддерживать друг друга.

Странное чувство владело Тебеневым, оп не мог вспомнить, когда и где, при каких обстоятельствах слышал он эти песни и это пение, но в том, что он слышал их, он мог поклясться, не та нормальная, логическая память была тому залогом, а другая, душевная, что ли, памятливость всего его существа, крови, наполняющей вены, кожи, по которой пробегает озноб волнения. А если возможна какая-нибудь дожизненная память, память до рождения, до появления на свет, в генах сокрытая, в хромосомах, то это тоже была она, потому что как же еще иначе объяснить, почему у него, городского, рационального человека, типичного «технаря» по призванию и по роду деятельности, работающего среди понятий и дел утилитарных, подлежащих вычислению, анализу и учету и сверх того еще как бы космополитических, то есть принадлежащих в равной степени всему миру, почему у него от этой песни про волжский стружок, которого он никогда в жизни не видывал, захватило дух и блаженно защемило сердце. Почему захотелось вдруг выкинуть бог знает какую удалую штуку, вовсе бессмысленную на взгляд со стороны, но для него исполненную высшего бескорыстного смысла: душа просит. Тебенев взглянул на Артура и подивился: впервые за всю командировку на лице у того не стало ни высокомерия, ни ложной многозначительности, ни тяжеловесно-блудливого якобы легкомыслия, похоже было, что Артур не заботился больше о том, какое впечатление он производит, рот его простодушно раззявился, глаза же, напротив, словно в дреме были полузакрыты, да и голову он свесил как-то набок, и на мгновение вдруг сделалось очевидным, каким он был в отроческие годы, когда не имел никаких заносчивых представлений ни о житейском престиже, ни о высоком качестве жизни, а просто шатался по улицам, прогуливал уроки от неясной полноты души, мечтал разоблачить шпиона и, может, даже писал стихи.

Физиономия Витька сияла радостью и нескрываемым восхищением. Он не отличался лиризмом или тонкостью чувств, но зато был мастер и потому обладал свойством и у других людей ценить мастерство, любое, даже такое непрактическое, не способное доставить обладателю ни малейшей выгоды.

Сестры между тем добрались уже до вершины песни, они перестали стесняться, чувствовали себя правыми и свободными, и в позах их, и в непроизвольных редких движениях сквозил пусть наивный, но истинный артистизм.

– Уф! – с облегчением перевела дух Лизавета Ивановна. – Правильно, Маша, в русском хоре петь никаких сил не хватит, здоровье надо иметь кониное. Зато душе облегчение, будто кино хорошее посмотрела, поплакала в темноте... Слушай, Клав! – Необычный энтузиазм вдруг овладел ею. – Помнишь, когда-то на демонстрации пели, еще до войны? – И, не дожидаясь ответа, завела с веселым упоением, то ли наивности текста радуясь, то ли своим воспоминаниям: – А ну-ка, девушки, а ну, красавицы! Пускай поет о вас страна!

Клава и тут не отстала, вплелась в сильный голос сестры своим богатым оттенками и модуляциями голосом, а оттого, что ни разу не сбились они в словах, стало понятным, что семейный этот концерт – дело нередкое и не приходом гостей объяснимое, а всем образом сложившейся здесь жизни. И еще Тебенев подумал о том, что эпоха не проходит совсем, не исчезает в потоке быстротекущего, изменчивого быта до той поры, пока поются ее песни, пока существуют они в памяти на правах не подлежащего переоценке духовного имущества, в котором время отразилось с еще более неподражаемой конкретностью, чем в некоторых материальных предметах, в тех же самых слониках на комоде, к примеру, или же в шитых болгарским крестом дорожках, постеленных поперек кровати.

Клава, которая все это время безропотно подчинялась всем начинаниям сестры, бросая на гостей и в особенности на Артура стеснительные взгляды, теперь и сама вошла во вкус пения, раскраснелась, от виноватой скованности не осталось и следа, наоборот, в движениях ее и в блеске глаз проскользнула вдруг забытая, с трудом угадываемая своенравность.

– А вот мы еще с тобой одну давно не пели, – сказала она сестре и с намеком прищурилась.

– Знаю, знаю, – с готовностью догадалась Лизавета Ивановна и с глазами, остекленевшими вдруг от сознания ответственности, грянула: – Я Земля, я своих провожаю питомцев, сыновей, дочерей...

– Да ну тебя! – с досадой поморщилась Клава, затыкая уши. – Не эту!

– А чего? Чем эта плоха? – с ущемленным исполнительским самолюбием подивилась Лизавета Ивановна. – Очень даже душевная песня. Кого хочешь спроси...

Клава нетерпеливо помотала головой.

– Кто спорит-то? Я просто совсем другую имела в виду. – Она как-то осторожно понизила голос: – Ну эту, помнишь? Морскую... Ну тогда еще пели ребята...

– Ой! – неделикатно обрадовалась Лизавета Ивановна. – Так бы и сказала! А как же! – И тут нее принялась рассказывать, как в сорок четвертом, когда после снятия блокады они работали на лесозаготовке, рядом стояли моряки, присланные с Невской Дубровки на переформирование, такие чудесные ребята, до сих пор в глазах стоят как живые. А песни какие пели, теперь таких и не услышишь, разве что в Москву на радио написать, может, разыщут и специально передадут. Если, конечно, запись сохранилась. Лизавета Ивановна подмигнула сестре и, вновь войдя в образ, выпрямившись и выкатив грудь, завела лихо, однако и с осознанной душевной глубиной.

– В гавани, Кронштадтской гавани, стоят на страже боевые корабли...

Они пели самозабвенно и счастливо песню, созданную для того специально, чтобы горланить, выкрикивать ее натужными, простуженными голосами наперекор сырому пронзительному балтийскому ветру, холоду и тоске, и нетрудно было догадаться, что каждое из ее нескладных, единственно возможных слов исполнено для них заветного сердечного смысла.

Потом Лизавета со слоновьей грацией вскочила со стула, побежала в соседнюю комнату, задвигала там стульями, ящиками, что-то уронила, чем-то грохнула – «Ну полез черт по бочкам», – иронически констатировала Маша – и через минуту вернулась к столу, обхвативши обеими руками огромный альбом в бархатном пропыленном переплете.

– Ну-ка, ну-ка, освободите жилплощадь, – потребовала она.

Общими усилиями были раздвинуты тарелки и блюда, и альбом торжественно возложен перед гостями.

– Сейчас, сейчас найду, – приговаривала Лизавета Ивановна, намереваясь по-быстрому перелистать страницы, но не тут-то было, пожелтевший бристольский картон не нынешнего – просторного – формата, никак не поддавался суетливому перелистыванию, по замыслу своему он был предназначен для вдумчивого, последовательного созерцания. Уголки карточек оказались вправлены в особые фигурные прорези, обозначенные с таким расчетом, чтобы расположить фотографии не просто по ранжиру, но как бы в непреднамеренном изящном беспорядке. На все карточки прорезей, естественно, не хватило, и они, словно засушенные цветы, стопками покоились между плотных массивных страниц вперемежку с поздравительными открытками по случаю Нового года, Первомая, Октября, а то и Международного юношеского дня и даже пасхи. Тут же попадались давние пригласительные билеты на торжественные заседания в клуб или Дворец культуры с последующим концертом мастеров искусств или кинофильмом, театральные программки спектаклей, давным-давно сошедших со сцены, курортные виды Кисловодска и Сочи и несколько Почетных грамот, врученных, судя по портретам на алом знамени, в самые разные годы нашей истории.

Фотокарточки тоже запечатлели разные исторические периоды одной семьи: открывали альбом портреты, сделанные в фотосалонах на Лиговке и Литейном, мужчины в сюртуках, с нафабренными, будто бы наклеенными усами снимались на фоне элегических парков и морских бушующих просторов, опершись картинно, хотя и напряженно, на мраморную стильную полуколонну, на которую к тому же водружена была не менее стильная ваза с цветами, и надо было привыкнуть к этой добротной картонной бутафории, к пасхальным этим сюртукам, вытащенным из сундуков, и целлулоидным вечным воротничкам, чтобы распознать на снимках родные расейские лица, натужно окаменевшие по просьбе тонного фотографа, однако же ничуть не надутые, простодушные, способные передаться по наследству с надежным генетическим постоянством и ныне составляющие наиболее заметный тип в любом вновь заселенном микрорайоне. Постепенно портреты и семейные ритуальные снимки уступили место грандиозным массовкам, сотни людей собирались на заводском дворе, на площади, под сводами дворца или вокзала с тем, чтобы разом, всем коллективом, цехом, полком, съездом, всею массой предстать перед вечностью, олицетворяемой громоздким ящиком на треноге, – прилегши на землю голова к голове, усевшись, скрестив по-турецки ноги иди выпрямив спины на венских гнутых стульях, вставши на лестничные ступени и взгромоздившись на лавки – с широко открытыми глазами, с одним и тем же неповторимым выражением своей не подлежащей сомнению исторической правоты. Затем вновь пошли снимки – все больше домашнего и семейного свойства, скромнее стало их качество, поскольку явились они, как правило, плодами раннего фотолюбительства и свидетельствовали о трогательном желании остановить с помощью «фотокора» или «фэда» мгновения нехитрого своего бытия: пиров на скорую руку, дачных забав, лыжных вылазок; наивен, но нынешним представлениям, этот холщовый, маркизетовый, байковый быт, наивен и беден, но – странное дело – ощутима в нем и в лицах его людей некая осознанная полнота существования, ничуть не зависящая от скудости и простоты мебели и одежды. Вот среди этих-то выцветших и побледневших довоенных карточек затерялась та, которую искала Лизавета Ивановна, – два моряка были сняты на ней средним безыскусным планом в обычных ватниках армейского образца, распахнутых, однако, на груди с таким расчетом, чтобы видна была тельняшка – залог особых к себе требований и особой военной судьбы, стояли, немного рисуясь, с той чуть-чуть показушной бравостью, которая сама по себе свидетельствовала о переломе войны – в первые годы так не снимались, у одного из них, блондина, лихо закусившего не какую-нибудь там цигарку, а ленинградскую пайковую папиросу, был узнаваемый вид окраинного щеголя Вани Курского, охальника и балагура, любителя сбацать цыганочку и поорать на стадионе; другой, наоборот, был торжественно сосредоточен и серьезен и уже по этой серьезности напоминал Тебеневу некоторых одноклассников и однокурсников, интеллигентных ребят, которые ради воспитания силы воли обливались холодной водой и записывались в секции бокса.

– Вот, – стеснительно указала Лизавета Ивановна на этого книгочея, попавшего в морскую пехоту прямо из залов Ленинской библиотеки, – Шура Кравцов, ваш земляк, между прочим, с Чистых прудов. У них с Клавдией любовь была...

– Да что ты! – с привычной своей игривой интонацией обрадовался Артур. – И ведь скрывали, словом никогда не обмолвились. В тихом омуте... – Сощурив сладко глаза, он принялся рассматривать карточку. – Дайте-ка взглянуть на родственных правах. А этот-то, слева, ухарь, уж не за тобой ли ухлестывал, Лизавета, а? Сознайся, чего скрывать, дело прошлое! Ох, парень! Го глазам вижу, боец, палец в рот не клади, а, Лизавета, не стесняйся, не стесняйся, все свои!

Лизавета Ивановна махнула на него рукой:

– Да будет тебе, нашел тоже, с кем шутки шутить! Вот за Клавой у нас действительно табуном ходили. Только у них с Сашей такая любовь была, до сих пор плакать хочется.

Можно было подумать, что Клава вспыхнет, руками замашет, мол, о чем вы говорите, ну вас в самом деле, нашли, кого подначивать, но она не сказала ни слова, а только отвернулась от стола, устремив взгляд за окно.

Надо полагать, что московского этого морячка убили в тот же год, когда после короткого отдыха в оживающем Ленинграде их соединение вновь, как и положено морской пехоте, бросили на самый ударный участок фронта, по Тебеневу почему-то казалось, что он остался жив, что живет в родной Москве, цел и невредим, и вполне вероятно, что процветает, насколько, разумеется, может процветать человек, у которого в юности было такое сосредоточенное интеллигентное лицо, и не подозревает даже, что в доме, куда он давным-давно забегал на правах фронтовика, получившего отпуск и у старшины и у смерти и уже в силу этого не отвечающего за свои поступки, до сих пор хранится его фотокарточка с посвящением на обороте, которого Тебенев не посмел прочесть сам и не дал любопытному Артуру.

Приличия ради он перевернул роковую страницу альбома, чтобы не фокусировать всего своего внимания исключительно на заветной карточке, и тут же совершил открытие. Он увидел фотографию молодой девушки, весенним днем стоящей на солнечной стороне ленинградской улицы, в пальто с зимним расстегнутым воротником, в платке, спущенном на плечи. Солнце слепит ей глаза, но она не щурится от его тепла и света, а только отворачивается, словно бы и не от солнца, а от нескромного взгляда, отворачиваться-то отворачивается, но при этом все же принимает вызов и улыбается, хотя и смущенно, но бесстрашно, сияя глазами, в которых в это мгновение было больше весны, нежели в ручьях, бегущих вдоль тротуаров, и даже в самой угадываемой апрельской сини. Эта девушка-весна и была Клава.

Тебенев еще по инерции продолжал листать альбом, Артур на правах мужчины в доме без церемоний хватался то и дело за графин, а сестры вновь запели. На этот раз им подпевала Маша, придав своему лицу неприступное, непроницаемое, почти идольское выражение. Лизавета Ивановна, подперев голову могучей рукой, облокотилась о стол, а Клава по-прежнему глядела в окно. Песню они пели нынешнюю, из тех, что каждый вечер звучат по радио и по телевизору, исполняются красивыми артистками, томно раскрывающими свои влажные карминные рты, образуют как бы привычный звуковой фон современной жизни, вмещающий в себя, помимо музыки, еще и шуршание шин, и гул моторов, и лязг металла. Теперь же эта самая мюзик-холльная, захватанная долгогривыми «звездами» песня словно освобождалась мало-помалу от природной своей звякающей и брякающей мишуры, а заодно и от сопутствующей ей постоянно назойливой оркестровки городского быта с его непостоянством во вкусах и отношениях, становилась неожиданностью ежедневной жизни, от которой никуда не деться, как от работы, как от собственной памяти о всех, кто был дорог и близок, как от того старого дерева за окном, куда неотрывно глядела Клава,

Тебенев почувствовал, что и его взгляд притягивает это дерево, одряхлевшее, дуплистое, гремящее оледенелыми ветками на мартовском солнечном остервенелом ветру. Иногда ветки касались оконного стекла, легкая звенящая дробь раздавалась в момент этого прикосновения, будто кто-то, пришедший издалека и нежданно, без вести пропавший и сто раз похороненный, стучит в окно деликатной рукой. То ли от вина, а может, и от песни Тебенев захмелел, однако не в заурядном, привычном смысле, а в ином, означающем, как это ни странно, внезапную душевную ясность. Ему было хорошо не от удачи и не но случаю везения, беспричинно и бескорыстно хорошо, он всех любил в этот момент и думал, что всё про всех понимает и даже про самого себя, как ему жить дальше.

Он все смотрел на дерево за окном, похожее на многие деревья его детства, особенно на одно, которое росло в его дворе и было для него всею возможной живой природой, его ветви заглядывали в их окно на третьем этаже, свидетельствуя о смене времен года, он помнил, как трепетали, напрягались и шумели они в грозу, как никли под сентябрьским долгим дождем, каким фантастическим снежным цветением покрывались в крещенские ночи, теперь ему сделалось ясно, что единственно неоспоримое счастье, которое доступно всякому человеку, которое всегда в его силах и его руках – это возвращение туда, где тебя ждут, туда, где о тебе не забыли и никогда не забудут, где еще стоит, еще скрипит и гнется на ветру дерево, осенившее твою жизнь.

– Ну что же вы! – ужасалась Клава. – Совсем ничего не едите! Вы ешьте, ешьте! Как неродные, честное слово!

1980 г.

«ARS AMANDIS»1

Мне нравится эта комната – вощеный темный паркет, книжные шкафы с большими стеклами, эти письменные столы, просторные, крытые зеленым сукном. Из окна виден переулок, сбегающий вниз, и старые деревья, названия которых я, несчастный городской житель, естественно, не знаю.

В этой комнате есть уют, которого мне всю жизнь не хватает. Не то чтобы я безумно тосковал по нему, скорее я к нему бессознательно стремился, поскольку в нашей коммунальной квартире царит неистребимая атмосфера эвакуации. В детстве я любил ходить в Ленинскую библиотеку даже летом, когда читальный зал был пуст, а томные библиотекарши за дубовыми стойками мечтали об отпуске. Теперь я понимаю, что не только книги влекли меня туда – обилие книг возбуждало, как витрина Елисеевского гастронома, – но тот извечный уют, который возникает при свете зеленых ламп, от соседства книжных полок и тишины.

Быть может, из-за уюта я и работаю в музее Поэта. Впрочем, это так, изящная самоирония. На самом-то деле я устроился сюда работать, бог знает каких трудов мне это стоило, потому что Поэт – самое дорогое, что только у меня есть на свете, он мое духовное отечество, образец личности, действующей в искусстве, и вообще, когда я о нем думаю, мне хочется жить и ходить улицами, как после выпитого легкого вина.

Я хочу написать о нем книгу. Не то по-школьному лояльное исследование, в котором Поэт похож на заурядного первого ученика и которых издано едва ли не больше, чем самих его стихов. И не диссертацию, сочиненную словно бы не о поэзии, а о способе очистки сточных вод, так много в них скучных терминов и протокольного слова «является». Книгу пишу я. Документальный роман. Или же романизированный документ – термин не имеет значения. Сейчас самое время писать такую книгу – еще пять-десять лет, и исчезнут люди, которые ходили с Поэтом по одним улицам, сидели в одном кафе, уйдут люди, которым он звонил по телефону, жал руки, писал письма. Я должен знать о Поэте все, знать больше, чем он сам о себе знал, знать, как знает не унылый искусствовед, но как следователь, ведущий самое важное и самое трагическое в своей жизни дело.

Вот почему каждый день я прихожу сюда, в этот двухэтажный дом с декадентскими окнами, где была его последняя квартира и откуда он ушел осенним ясным вечером, чтобы через несколько часов отравиться в купе экспресса Москва – Ленинград, где-то на перегоне между Бологим и Малой Вишерой. Всякий раз, когда я вхожу в этот подъезд, мне кажется, что через секунду я встречу его, спускающегося по широкой пологой лестнице с элегантным кожаным саквояжем в руке. Но никого нет. Только блестят медные защелки, вделанные в ступени для того, чтобы поддерживать прутья отсутствующего ныне ковра.

Сегодня пятница. День, когда музей закрыт для посетителей. Я сижу за столом и разрабатываю план будущей тематической экспозиции. Это неблагодарная, однообразная работа, предполагающая в исполнителе дидактические наклонности – их-то у меня и нет, однако, в сущности, за эту работу мне и платят жалованье.

Справа стол Анастасии Александровны, она тоже терпеть не может разрабатывать тематические планы, но почему-то считает, что это мое несомненное призвание. Анастасия Александровна знает и любит Поэта, но есть в этой любви некая элегическая обида, словно на нем одном сосредоточила она досаду на всех мужчин, которые прошли мимо нее, так ее и не заметив.

Напротив моего стол Бориса Марковича. Ему нет еще пятидесяти, но вечные заботы и большое семейство старят его. Борис Маркович – старший библиограф, лет пятнадцать он вымучивал никому, кроме него самого, не нужную диссертацию, что-то о тиражах Поэта во всех автономных республиках и областях, в прошлом году я сидел на защите, но так ничего и не понял. Теперь у него новые идеи – он принялся писать заметки в газеты. Борис Маркович типичный «человек воздуха», о своих планах он должен рассказывать всем, иначе не будет удовлетворения. Из редакции он вернулся явно расстроенный, часа полтора неопределенно хмыкал и вздыхал, потом не выдержал и заговорил о том, какие в газетах сидят нечуткие и пренебрежительные люди. «Я согласен, я не Илья Эренбург, но вы подработайте, вы подработайте, я же не возражаю против разумной правки!» Я попросил посмотреть заметку. Она была удручающе скучна, и больше всего потому, что Борис Маркович стремился придать ей бойкий, как ему казалось, непринужденный тон. Это вызывало чувство неловкости, как попытка замкнутого и стеснительного человека вдруг сделаться веселым и развязным.

Я «подработал» заметку. Я ее просто переписал заново, вставив туда несколько самых дорогих своих мыслей о Поэте. Из тех, что берег для книги. Наверное, это было глупо – тратить ради ничтожной библиографической заметки лучшие свои идеи. Я честолюбиво успокаивал себя, что истинный талант всегда расточителен, он не боится стрелять из пушки по воробьям, благо она у него есть, эта пушка.

Через несколько дней Борис Маркович пришел в музей, обуреваемый одновременно и гордыней и смущением. Он развернул газету с видом знатока международных конфликтов и через несколько мгновений с плохо наигранным удивлением произнес:

– Смотрите, вот ведь не ожидал, тиснули-таки. – И потом обидчиво добавил: – Две фразы сократили, не предупредив, беспардонные все-таки люди.

Но в эту досаду не поверил бы и ребенок.

С тех пор раза два в месяц Борис Маркович, дождавшись минуты, когда мы оказываемся вдвоем, робко подходит к моему столу и, склонившись к самому моему лицу, конфузливо признается:

– Алексей Николаевич, я вот опять... того... сочинил корреспонденцию, вы уж посмотрите. – Почувствовав, что я опять не смогу отказать, он смелеет: – У вас ведь такое легкое перо, я, право, удивляюсь, почему бы и вам не сотрудничать в газетах, хотите, я поговорю о вас?..

– Спасибо, Борис Маркович, – говорю я, – спасибо, не стоит.

Стол налево от меня, у окна, сейчас пуст. Рита, как всегда, опаздывает. Рита, которая, по собственному признанию, неизвестно зачем закончила филологический факультет, по мнению Анастасии Александровны и Бориса Марковича, неизвестно почему работает в нашем музее. С моей точки зрения, именно она и должна здесь работать, ибо прелесть и красота – это лучшее, чем только можно почтить память Поэта. Рита всегда появляется в музее запыхавшись, стремительно сбрасывает на спинку стула изящную дубленую шубку, если зима, разумеется, а если весна или осень, то не менее изящное мохнатое пальто, и при этом вся она каждым своим движением настолько далека от нашего музейного быта, что никому не хватает духу упрекнуть ее. Ей часто звонят, чуть ли не так же часто, как и всему нашему музею по деловому поводу, и по голосам, требующим ее к телефону, нетрудно представить звонящих. Это, должно быть, преуспевающие молодые мужчины из тех, что носят замшевые пиджаки, курят американские сигареты и разговаривают с женщинами в пренебрежительно-светском тоне.

Сегодня Рита запаздывает больше обычного. Я боюсь, что она вовсе не придет, и мне вдруг становится так тоскливо и неуютно, что, кажется, это заметно уже со стороны. Открывается дверь, я еле сдерживаю себя, чтобы не обернуться стремительно, – это не Рита, это «княгиня», так мы зовем нашу уборщицу за ее грибоедовское имя – Марья Алексеевна.

– Алексей Николаевич, – говорит она, по привычке протирая стекло на моем столе, – вас к директору.

Директор, он же научный руководитель, – это наш бог, наш герой, наш просвещенный европеец, доктор наук, заведующий кафедрой, автор множества монографий и учебников, член редколлегий и международных обществ Владислав Сергеевич Краевский.

Вот на кого всегда приятно посмотреть: бодр и жизнерадостен, несмотря на пятьдесят с лишним, волосы густы, и пробор сверкает, костюм замечательный, английской работы – словом, это вам не рассеянный профессор из анекдота, в шляпе, на которой как будто бы сидели, и с вечно не застегнутыми брюками.

– Алеша, – запросто произносит он, и мне уже ясно, о чем пойдет разговор.

Владислав Сергеевич попросит сейчас посмотреть его новую журнальную статью. Так, знаете ли, пройтись. Год назад он дал мне для вычитки корректуру – типичная работа для подмастерья, а я, тщеславный ученик, позволил себе, помимо корректорской правки, еще и литературную. К чести Владислава Сергеевича необходимо признать, что он не только не возмутился моим нахальством, но даже поблагодарил меня. И с тех пор у меня появилась еще одна обязанность: время от времени я должен придавать сочинениям шефа стилистический блеск.

– Алеша, дорогой, – говорит Владислав Сергеевич, – да вы садитесь, что за чинопочитание, ей-богу. Алеша, вот тут я предисловие накропал для издания в серии «Библиотека поэта». Статья, как вы догадываетесь, не научная, здесь аромат нужен... изыск некоторый... ну вы понимаете. Так пройдитесь, а? За мной не пропадет, гонорар пополам.

– Владислав Сергеевич, – перебиваю я, – как вам не стыдно, при чем здесь гонорар?

– Понимаю, понимаю, гордый рыцарь. Ну в таком случае, уважаемый Алексей Николаевич, почему бы вам не писать в журналы? Я скажу о вас, так вам звонить наперебой будут, в ноги поклонятся!

– Спасибо, Владислав Сергеевич, – говорю я, – но вы же знаете, что журналистика меня не интересует. И почему я у вас в музее работаю, вам тоже известно.

– Ах да, да, – с притворным раскаянием всплескивает руками директор. – Конечно, книга! Труд века, как же, как же, ревизия традиционных взглядов и представлений! Между прочим, зашли бы как-нибудь, показали бы хоть несколько глав, тоже ведь разбираемся немного, каких-нибудь тридцать лет, по все же одну проблему разрабатываем, кое-чему научились.

Когда он вот так начинает ерничать, это верный признак раздражения.

– Простите, Владислав Сергеевич, – я стараюсь говорить как можно более покорно, – вы же знаете, что показывать еще нечего. Ни одна глава практически не готова. Написано много, но это так, разрозненные отрывки, куски, неотделанные и между собой не связанные. Вы понимаете: кухня зачастую не дает никакого представления о блюде.

Директор начинает беспокойно мотать своей породистой головой, и это тоже верный признак – на этот раз от угрызений совести.

– Вы ужасно тяжелый человек, Алеша, никогда не знаешь, чего от вас ожидать. Я не хочу выглядеть эксплуататором, ищу какой-нибудь достойный вас способ благодарности и... и натыкаюсь на вашу обидчивость. – Он пристально смотрит на меня. – Да, вспомнил, вы ведь, кажется, просили, чтобы я... свел вас с Анной Николаевной Кизеветтер, не так ли? Извольте, я ей сегодня же позвоню.

Вот тут у меня екает сердце и начинают позорно дрожать колени.

Я действительно много раз просил директора представить меня Анне Николаевне, от этой встречи зависит судьба моей книги, да и моя собственная судьба, ведь я всю ее подчинил этой проклятой книге. Анна Кизеветтер, некогда знаменитая балерина, была Поэту самым близким человеком, ей посвящены многие его стихи, она автор множества воспоминаний о нем и вообще неоспоримый авторитет во всем, что касается биографии Поэта. Это известно всем. А мне известно больше. То большее, что придаст моей книге особый смысл, что превратит ее в драматический документ эпохи.

– Но, Алеша, – Владислава Сергеевича вновь охватывают сомнения, – я же все-таки должен знать, ну... примерную тему вашей с ней беседы. Старуха знаменитая... с гонором... и со связями. А вы, извините меня, человек прямолинейный, вы ей бухнете там что-нибудь совершенно дикое относительно ее писаний или, как вы выражаетесь, монополии авторитетов. Скандал! Я вас очень прошу, поймите: отношения здесь самые тонкие. Никаких намеков, никаких подозрений – я ведь знаю вашу сыщицкую манеру в литературоведении.

– Честный сыщик ищет правду. – Я стараюсь не обижаться. – Сыщик Порфирий Петрович единственный, кто понял Раскольникова.

– Ищите. Но тактично!

Я все же не выдерживаю послушного ученического тона и почти кричу:

– Но я же объяснял, в чем дело! Можно наплевать на мое сочинение и на меня тоже. Но нельзя плевать на стихи Поэта. Это национальное достояние!

– А вы уверены, что у Анны Николаевны есть неизвестные стихи? – Теперь голос директора звучит сухо и вполне официально.

– Я не уверен. Но если хоть на пять процентов такая возможность реальна, ее стыдно упустить. Стихи не кольцо и не медальон, они могут быть даже подарены одному лицу, и все равно они принадлежат всему человечеству. Вы можете себе представить, что мы, например, не знаем стихов, посвященных Керн, Дельмас или Брик...

– Приберегите пафос для книги, – по-прежнему сухо говорит директор. – Я позвоню Анне Николаевне.

Теперь ясно, что аудиенция окончена, и я, захватив папку с предисловием, нарочито не спеша выхожу из директорского кабинета.

Рита уже пришла. Я понял это по запаху ее духов. Она с чрезвычайно деловым видом, словно оправдываясь за опоздание, листает какие-то бумаги.

– Здравствуйте, Рита, – говорю я и сажусь за свой стол.

Даже здесь слышен запах ее духов, нежный и тревожный, он может свести с ума, заставить совершать безрассудные поступки. Мне очень хочется смотреть на Риту, на ее склоненную над бумагами русоволосую голову, на узкую и сильную кисть ее стройной руки. Но я почти усилием воли заставляю себя не глядеть в ее сторону, я изо всех сил пытаюсь вчитаться в статью Владислава Сергеевича и временами, когда становится невмоготу, поворачиваю голову вправо. Анастасии Александровны нет на месте, и я ловлю в стекле книжного шкафа свое нервное отражение. Свой безукоризненно крахмальный воротник и столь же безукоризненно повязанный галстук. Еще с юности я вбил себе в голову, что главное в туалете мужчины – это безупречный галстук, остальное не так уж важно. Столь однобокое кредо имело, разумеется, не эстетическое, а материальное объяснение – на галстуки мне хватает, а вот остальным приходится высокомерно пренебрегать.

Нет, я решительно не могу сосредоточиться на статье Владислава Сергеевича. Я не о том думаю. Я думаю об Анне Николаевне Кизеветтер, на которую Поэту хотелось смотреть так же, как мне на Риту, и которая, в сущности, была от него почти так же далека, как Рита от меня. Это теперь она пишет мемуары, открывает памятники, председательствует на вечерах памяти, консультирует издания. А тогда она не столь уж высоко ценила его любовь, она тогда царила, кружила головы, правила бал. А его она мучила, то приближая, то отталкивая, то очаровывая, то разбивая ему сердце.

Владислав Сергеевич верно назвал мой метод исследования. Он действительно сыщицкий. Но я ему тоже верно ответил – все дело в том, что я хочу узнать правду. Обыкновенную, человеческую правду. Или высокую истину, что в конечном счете одно и то же. Звонит телефон. Я сдерживаю себя, чтобы не кинуться к нему немедленно. Рита тоже делает вид, будто ее не касается.

Наконец Борис Маркович поднимает свою утомленную голову. Внимательно смотрит на меня. Потом столь же внимательно на Риту. Он говорит:

– Алексей Николаевич, снимите, ради бога, трубку.

Теперь совесть моя спокойна, и я подхожу к телефону, кажется, немного быстрее, чем следовало бы. Разумеется, это Риту. Один из тех хорошо поставленных, истинно мужских голосов. Наверное, если бы я звонил Рите, мой голос срывался бы и дрожал и вообще звучал бы неубедительно.

– Одну минуту, – равнодушно-вежливо говорю я.

Мне бы надо положить трубку на стол и как ни в чем не бывало пойти на свое место, а я почему-то стою с трубкой в руке, чтобы передать ее Рите, как эстафету. Она подходит совсем близко, и я чувствую, как у меня сжимается сердце, я почему-то совершенно безотносительно к самому себе, почти теоретически представляю, как приятно обнимать Риту, ощущая ее плечи под нежной шерстью платья и касаясь ее русых густых волос.

Она берет у меня трубку и улыбается, словно устанавливая со мной веселый разговор.

– Здрааасьте, – говорит она забавным, ласковым голосом, какого я от нее никогда не услышу, и снова улыбается, глядя мне при этом в глаза.

Вот непонятная вещь – несколько лет назад, в армии, когда я и знать Риту не знал, наш грузовик перевернулся однажды ночью – дело было зимой, в степи, я лежал на снегу и думал, что уже все, и слезы замерзали у меня на лице, и непонятно было, что наяву, а что в бреду, но почему-то слышался Ритин голос, такой, каким говорит она в эту минуту, но я-то, конечно, не знал, что это она, я знал только, что никто раньше так со мной не говорил...

– Я вам этого не обещала, – смеется в трубку Рита.

Зачем я слушаю ее? Это даже унизительно. Она, разумеется, ничего не замечает, до меня ли ей теперь, но я-то знаю, что делаю. Ох эта отвратительная привычка слушать чужие разговоры! Если бы не она, я бы не приставал к директору по поводу Анны Николаевны Кизеветтер.

Полгода назад приятель затащил меня в актерский ресторан. Когда мы пришли, там было пусто, поскольку спектакли еще не кончились. Было там необычно уютно для ресторана, и мы засиделись, заболтались, обсудили, как полагается выпившим интеллигентам, все мировые вопросы, и вдруг оказалось, что ресторан уже полон. Люди с очень знакомыми лицами сидели и ходили вокруг, и мне показалось, что рассаживаются они неправильно, плохо соответствуя друг другу, и я принялся мысленно создавать новые мизансцены, прикидывая, кого бы с кем следовало посадить, чтобы получилась совершенная идиллия. Она, не родившись, была и нарушена: за нашим столом устроились еще трое: молодой мужчина с печальными и в то же время наглыми глазами, похожий на конферансье, его дама, которая все время курила, словно поклялась поставить мировой рекорд, и пожилой господин, у которого потертое, невзрачное лицо искупалось старомодно хорошими манерами. Вот он-то все время и говорил правильно поставленным значительным голосом вещи, к сожалению, совершенно незначительные, лишенные вкуса и аромата и к тому же настолько известные, будто бы не он лично был свидетелем всех этих историй сорокалетней давности, а вычитал их из неталантливых мемуаров. Впрочем, собеседники слушали его внимательно и даже время от времени вежливо удивлялись: «Не может быть!» Он о многих известных людях говорил, и потому, когда упомянул Поэта, я ничуть не удивился – это была все та же ресторанная пошлость. И вдруг он все тем же в высшей степени компетентным и доверительным тоном произнес фразу, которую я помню наизусть, настолько она меня касалась, он сказал: «Между прочим, у Анны Николаевны есть неопубликованные стихи, которые она вряд ли когда-нибудь кому-либо покажет». Так и сказал: «у Анны Николаевны», не упоминая фамилии, намекая, таким образом, на свою особую вхожесть и осведомленность. Я тогда, забыв о всех приличиях, чем страшно смутил друга, совершенно прямолинейно пристал к пожилому рассказчику. Я спросил, насколько реальны его предположения. «Это не предположения, это факты», – высокомерно заявил он, но потом несколько смешался: одно дело – вести ни к чему не обязывающие разговоры, и другое – отвечать на недвусмысленные вопросы, к тому же поставленные совершенно в упор, как нож к горлу.

Уже перед уходом я неожиданно растрогал старого джентльмена. Его спутники, по-видимому, прошли в гардероб, а он стоял перед невозмутимым швейцаром и что-то ему тоже рассказывал, суетливо роясь при этом в кармане пиджака. Со своим двугривенным, опущенным в бездонный швейцарский карман, я оказался очень кстати.

– Вам надо разыскать Георгия Константиновича Баха, в свое время это был весьма известный артист, – словно невзначай сообщил мне старик по дороге в раздевалку, – он подтвердит вам справедливость моих слов.

– Так где же его разыскать? – Я мгновенно достал записную книжку, но старик еще более высокомерно, чем прежде, поджал губы.

– Этого я не могу вам наверное сказать...

– ...Ах, значит, сейчас вы одиноки? – сказала Рита.

Я бы очень хотел узнать, кто же это сетует на одиночество. И что ему известно об одиночестве, если он может кокетливо жаловаться на него в телефонном, ничего не значащем разговоре. Настоящего одиночества стыдятся, я-то знаю это, стыдятся, как болезни или тайного порока, стыдятся той пустоты, которая исподволь, незаметно образуется вокруг человека, стыдятся своих криков и метаний, которых в пустоте никому не слышно.

Уже на следующий день я принялся разыскивать весьма известного некогда артиста Георгия Константиновича Баха. В ВТО о нем ничего не знали. Я пошел в театральный музей. При мне тамошние милые женщины и мой соученик по университету, кандидат наук Саша Маркушевич перерыли ворох документов: старых программ, театральных журналов, от которых теперь не осталось названия, – красивые это были названия, газетных вырезок и театральных афиш.

– Есть Мах, – сказал Саша, протирая очки, – тебе не нужен Леонид Борисович, руководитель херсонского ТРАМа? Или Блох Исидор Ефимович, критик, сотрудник еженедельного журнала «Рампа и жизнь»?

– Саша, мне нужен Бах Георгий Константинович, известный артист.

– Известность – ненаучный критерий, – сказал Саша. – Каждый артист полагает, что он известен. И самое нелепое в том, что он по-своему прав. Нет профессионального кретина, у которого бы не оказалось своей публики.

– Или своей навязчивой идеи, – уточнил я. Надо было извиняться за беспокойство.

– Подожди секунду, – попросил Саша, – мы зайдем еще в одно место.

Мы долго шли по скрипучим деревянным лестницам то вверх, то вниз и, когда я окончательно запутался, очутились в комнатушке, где не было ни книг, ни афиш, а только арифмометры на столах.

– Наш главный бухгалтер Мария Ивановна, – сказал Саша. – В известном смысле самый серьезный среди нас театровед.

Пожилая женщина в деловых очках без оправы снисходительно улыбнулась.

– Вы никогда не принимаете меня всерьез, – продолжил Саша, – а я к вам по делу. Мария Иванна, помочь можете только вы. Вам знакомо имя Георгия Константиновича Баха?

– За что я вам выписываю зарплату, Саша? – сказала бухгалтер. – Георгий Бах был во время нэпа премьером частной оперетты Выгодского. – Она улыбнулась, и глаза ее за строгими деловыми очками подернулись романтической дымкой. – Если бы видели, Саша, как он был хорош в «Баядерке» и «Марице»! Комильфо. Ком иль фо, не то что ваши теперешние гитисовцы.

Саша церемонно поцеловал Марии Ивановне руку. То что называлось раньше – припал к ручке. В отделе музыкальной комедии мы разыскали старую карточку, наклеенную на твердый фирменный картон фотографии Свищева-Паолы. Мужчина во фраке и твердом пластроне и вправду был красив нетеперешней фатоватой красотой; «шармер», «лев» приходили на ум знакомые из книг определения, они словно специально были созданы, чтобы обозначить этот тускло, как крышка рояля, сверкающий зачес, этот хрящеватый нос с нервными ноздрями, эти сухие узкие губы.

– Не знаю, не знаю, – сказала в трубку Рита. – До вечера далеко. Звоните.

Он будет звонить. Без каких бы то ни было сомнений и внутренних противоречий наберет он наш номер и своим уверенным хозяйским голосом попросит меня позвать ее к телефону. И я, задыхаясь от ненависти к этому вежливому голосу, буду стоять, как лакей, навытяжку и с трубкой в руке.

В справочном бюро я нашел адрес Георгия Баха. Мне почему-то казалось, что жить он должен у черта на куличках. Между тем жил он в центре, в районе Плющихи. Я отправился к нему сентябрьским воскресным утром. Было тепло и тихо, во дворах стояло московское бабье лето. Дом оказался деревянным особняком, давно не ремонтированным, в сенях сквозь пробитую крышу виднелось осеннее небо с быстрыми легкими облаками. Дверь с номером квартиры оказалась незапертой, я толкнул ее и очутился на кухне. Молодая женщина в халате жарила что-то на грязноватой плите. Сковородка чадила, и пахло луком. Из тусклого крапа в ржавую раковину сочилась вода. Я вспомнил пластрон, бутоньерку в петлице, лакированный пробор, и мне стало грустно.

– Могу ли я видеть Георгия Константиновича Баха? – спросил я.

– Дядю Жору? – переспросила женщина и показала мне на крашеную дверь. Потом она перевернула что-то на сковороде и громко закричала: – Августа Георгиевна! К дяде Жоре!

– Вы к папе? – На пороге меня встретила высокая женщина, и я сразу же узнал хрящеватый нос с нервными, высоко вырезанными ноздрями. – Не из райсобеса? Мы много раз обращались...

– Простите, – перебил я, – я из литературного музея.

– А-а, – почему-то сразу успокоилась дочь Баха, словно бы сразу все поняла. И повела меня в смежную комнату. Там у большого окна, в современном дешевом кресле, почти скрытый от меня газетой, сидел старик. Видна была лишь лысина в пятнышках старческой пигментации да остатки седых жидких волос. Я, разумеется, предполагал, что старая театральная фотокарточка может льстить и преувеличивать, и все же перемена была фантастична. Мне навстречу поднялся сухонький добродушный старичок с выражением лица заискивающим и просительным, причем ясно было, что это выражение не сходит с его лица вот уже лет двадцать.

– Наконец-то, – с удовлетворением проговорил он, – наконец-то. Садитесь, садитесь, бога ради, что же вы стоите! Наконец-то! Я столько раз писал!

– О чем писали? – из вежливости поинтересовался я.

– О том, чтобы была восстановлена полная картина моей творческой деятельности. Я имею полное право на персональную пенсию. Помилуйте, столько лет руководил художественной самодеятельностью. Студия живого слова Наркомпроса... Агиттеатр НКПС. Живая газета Дома медицинского просвещения... У меня все документы, как положено. Алечка, – крикнул старичок дочери, – будь так любезна, принеси мой архив!

Высокая женщина мгновенно появилась с толстой бухгалтерской папкой в руках, было очевидно, что все эти справки, постановления и благодарности так и лежат наготове, а не пылятся где-нибудь в шкафу или в комоде.

Я с привычным профессионализмом и любопытством перелистал ветхие желтые бумажки. Старик все время порывался мне что-то объяснить и приговаривал: «Вот-вот, самое интересное», «Вы посмотрите, кто это подписал», «Нет, обратите внимание, когда все это было». Пальцы его с коротко и аккуратно подстриженными ногтями мелко и суетно вздрагивали.

– Георгий Константинович, – сказал я. – Все это очень интересно. Но здесь, так сказать, одни только канцелярские документы. А где же свидетельства ваших сценических успехов? Снимки из спектаклей: из «Баядерки», из «Марицы», из «Корневильских колоколов»?

Георгий Константинович перестал просительно улыбаться. И пальцы его перестали деликатно подрагивать,

– Так вам известна и эта сторона моей карьеры? – почему-то упавшим тоном спросил старик.

– Ну конечно, – старался я его ободрить. – Блистательная сторона. Ваши выступления в театре Выгодского, на вас держался весь репертуар, как я понимаю. Голос, фактура, аллюр. Говорят, в светских ролях вы были неподражаемы. – Я не знал этого проклятого актерского языка и поэтому чувствовал себя ужасно глупо.

– Действительно, говорили, что выходило неплохо. – Георгий Константинович был словно удручен чем-то. – Неплохо, неплохо. Однако вы учтите, это продолжалось не так уж долго, С Выгодским мы не сошлись по многим вопросам, и вообще я скоро покинул оперетту. – Он помолчал и потом «в сторону», как писали в старых драмах, добавил: – У меня, видите ли, пропал голос.

– Георгий Константинович, – решившись наконец, сказал я, – простите меня, ради бога. Я, правда, постараюсь помочь вам в вашем ходатайстве, но сейчас меня интересует совсем другое. Я у вас прошу помощи. Совершенно серьезно. Это очень важно для всей русской культуры.

– Пожалуйста, пожалуйста, – развел руками старик, слегка напуганный моим пафосом.

– Скажите, это правда, что вы давно знакомы с Анной Николаевной Кизеветтер?

И вот тут в течение нескольких минут произошло нечто неожиданное. У меня на глазах начала оживать допотопная свищевская фотокарточка, сквозь будничную маску суетливого старичка из коммунальной квартиры, как старая фреска сквозь более позднюю роспись, проступили былые черты льва и фата. Карикатурно они проступили и низкопробно, речь из надоедливо подробной сделалась пренебрежительно неторопливой, и все же сквозила в этом преображении некая патетика.

– Как же, как же, – не произнес, а словно процедил Георгий Константинович, не внешне, а внутренне улыбаясь своим воспоминаниям, – Анечка Кизеветтер. Как же, как же...

Я увидел и нервные ноздри, и узкие презрительные губы, даже несуществующий пробор на лысой голове.

– С Аней, пардон, с Анной Николаевной, – продолжал старик, – мы были близкими друзьями. Весьма близкими. Об этом не принято говорить, да уж старикам простительно. Какие у стариков грехи, кроме воспоминаний! Анна Николаевна, молодой человек, была прелестна, вам даже трудно вообразить себе нечто подобное – теперь не тот стиль. Теперь в ходу моветон. Старик Карамазов это предвидел. А Анна Николаевна была само изящество, само совершенство. Не женщина, а осколок империи, и это в те-то весьма суровые годы... – Он откинулся в кресле, и кисть его правой руки, еще недавно боязливо суетившаяся, описывала в пространстве изящные фигуры.

– Простите, – прервал я его, – но ведь всем известно, это уже почти академический факт, что Анна Николаевна была возлюбленной Поэта. Самым близким ему человеком...

Он посмотрел на меня добрыми и сочувствующими глазами. Долго посмотрел, словно хотел точно определить степень моей наивности, искренности и официальной заинтересованности.

– Ну, что Поэт... Поэт, разумеется, был большим художником, хотя и не в моем, признаться, вкусе. Это не имеет значения, я понимаю, но justica omnibus, как учили меня в гимназии, – «справедливость для всех». Так я повторяю, Поэт был, несомненно, личностью незаурядной, однако, как бы вам это объяснить, в ars amandis – я надеюсь, вы читали Назона – человеком он был весьма нерасчетливым и неопытным. Да, увы, молодой человек, так нередко случается, этому не следует удивляться. – И он замолк, словно удовлетворенный тем, что прожил жизнь без ошибок и заблуждений.

Оставалось задать последний вопрос. Самый «сыщицкий», хот, ради которого я пришел в этот покосившийся дом.

– Георгий Константинович, – не глядя на него, медленно, сопоставляя слова, спросил я, – говорят, у Анны Николаевны есть неопубликованные стихи Поэта. Я слышал, вы единственный свидетель их существования.

Я был уверен, что ответ с помощью школьной латыни и общих фраз он даст самый расплывчатый и неопределенный. Я недооценил своего собственного вопроса. Того, что затронул в душе старика тайную струну тщеславия, трепетание которой доставляло ему давно не испытанную радость.

– Я не большой специалист в творчестве Поэта, – по-прежнему неторопливо и чуть капризно ответил он. – Не мне судить, что опубликовано, что нет. Но один случай действительно был. Мы ужинали с Анной Николаевной tet a tet. Представьте себе: горят свечи, на столе пулярка, икра, балык... Превосходный портвейн, сухой херес, коньяк, чуть ли не довоенный сараджевский, и при нэпе, я вам скажу, можно было пожить... – Вот тут я понял, что Бах действительно был хорошим актером – так зримо описал он этот натюрморт былых дней, так живо и молодо пережил его, словно в эту самую секунду на трехногом журнальном столике располагалась перед ним та великолепная трапеза, а не бутылка недопитого кефира с куском недоеденной булки. – Да, херес с легкой горчинкой, un tout petit peu. О чем, бишь, я? Ах да, раздается звонок. Вообразите, ужин в разгаре, те минуты, когда каждое слово обретает тайный прелестный смысл и когда взгляды делаются красноречивее слов... а у Ани глаза... ах, молодой человек, и улыбка Джоконды... Вы можете себе представить, как кстати этот звонок! Мы ужинали во внутренней комнате, Аня прикрыла дверь и принимала визитера в гостиной. Как вы догадываетесь, это был Поэт. Вы можете быть уверены в моей деликатности, входить в чужие интимные обстоятельства не в моих правилах. Но знаете, объяснение в соседней комнате было бурным, а я уже выпил слегка, да и мужское тщеславие не забудьте принять во внимание, я был в вашем возрасте... Словом, Поэт, как всегда, принес стихи – он считал их неотразимым аргументом – вот вам первая ошибка. Аня сказала: «Ах опять про любовь!» – понимаете, очаровательное лицемерие. Поэт, непонятый, гордо уходит. Между прочим, Анна Николаевна всегда была достаточно дальнозорким человеком, стихи, которые она только что небрежно бросила на стол, она при мне аккуратно сложила и спрятала в бюро. К слову сказать, настоящий Гамбс, я в этом понимаю... Вот, собственно, и все, что мне известно, если в этом заинтересована русская культура, как вы выражаетесь... Ужин, кстати, был испорчен. Пропала атмосфера...

Я поблагодарил Баха за рассказ и поднялся, чтобы уходить.

– Так вы ничего не забыли? А то у меня копии есть из НКПС, из Медсанпросвета... – Передо мной вновь сидел добродушный, боязливый старичок, скромный сосед, созерцатель телевизионных передач, аккуратный читатель вечерней газеты.

Рита кладет трубку и проходит совсем близко от меня, неразрешимая и недостижимая, как во сне. Остался лишь ее запах, нежный и сжимающий горло.

Я встаю и подхожу к окну. Падает снег. Крупный, театральный снег моей юности – школьного двора в сугробах, катка «Динамо», где хлопья вились в лучах прожекторов и мешались с музыкой, тихих арбатских переулков, занесенных так, что мостовая сливается с тротуаром. Я смотрю в окно, чтобы не смотреть на Риту. Я думаю о себе, чтобы не думать о ней.

Я слышу, как за спиной Рита разговаривает с Борисом Марковичем. У него новая страсть – он вдруг решил следить за модой и все время терзает Риту интимными вопросами, что теперь носят, а что не носят. Сегодня он пришел в белом свитере, в каких выступают по телевидению длинноволосые певцы, и вот, улучив момент, когда я вроде бы отвлекся, подошел к Рите проконсультироваться, все ли так, как надо.

– Борис Маркович, – говорит Рита, – вам теперь совершенно необходим синий пиджак с золотыми пуговицами, так называемый «клубный».

Честное слово! Я хорошо знаю, что у него в этот момент от смущения и радости потрясающе глупое лицо.

Входит Анастасия Александровна. Оказывается, необходимо сообщить, кто в каком месяце собирается в отпуск. Я не собираюсь ни в каком. Вернее, собираюсь в любом. У меня нет никаких личных планов. Это потому, что у меня нет личной жизни. У меня есть только книга, которую я пишу, чтобы восстановить истину.

– Ритуля, а вы когда собираетесь отдыхать? – спрашивает Анастасия Александровна.

– В сентябре, – говорит Рита. – Я поеду в Мамайю. Там сентябрь – лучшее время. Полно фруктов, и жара уже не сумасшедшая.

Она поедет в Мамайю. В те самые места, где жил высланный из Рима опальный Публий Овидий Назон. Он бродил по пустынным берегам, глядел на след отступившей волны и вспоминал свою незабвенную «Ars Amandis» – «Искусство любви». Искусство, которым поэт не в силах был овладеть. Сейчас в Мамайе нет Овидиев, но ars amandis, должно быть, на высоком уровне, ибо все к этому располагает: отели, похожие на транзисторные приемники, бары, где подают ледяной вермут, и золотые длинные пляжи. Все на свете справедливо – надо только спокойно и беспристрастно разобраться. Я не тот человек, с которым ездят в Мамайю. Это неоспоримый факт. В Мамайе не ищут истину, в Мамайе просто живут, курят сигареты с легким беспокойным запахом, говорят веселые пустяки и поступки совершают такие же веселые и пустяковые. Это тоже своего рода искусство, о котором можно написать книгу.

– Алеша, вы не заняты? – В дверях стоит директор, вот кому самое место в Мамайе, я со своими потугами на элегантность выгляжу при нем участником самодеятельности в концерте профессионалов.

– Анна Николаевна согласна вас принять. Она дома до шести, поэтому лучше всего отправиться немедленно – вот адрес. – Владислав Сергеевич протягивает твердую прямоугольную бумажку из тех, что стопкой лежат у него на столе для того, чтобы писать на них лапидарные резолюции и ценные указания.

Ехать недалеко, я не поеду, я пойду пешком. Я люблю ходить по холодному городу, все, что я придумал, пришло мне в голову во время таких вот одиноких путешествий по промерзшим улицам. Я надеваю пальто и выхожу на лестницу. Что-то решительное и роковое есть в моем уходе, только вот не пойму что. Никто не заметил, как я ушел, вот, наверное, в чем дело. Никто не пожелал ни пуха ни пера, никто но посмотрел вслед. Я спускаюсь по некогда благородным истоптанным ступеням и в потемневшем, вправленном в стену зеркале ловлю свое смутное отражение. Мой физический облик надоел мне, как старый костюм, который все собираешься сменить, да все недосуг, то времени нет, то денег.

Сегодня я близок к цели, как никогда не был близок. Сегодня я возьму реванш за все: за вечерние сидения в библиотеке, за наряды вне очереди, которые я получал в армии, за всю свою молодость, в которой совсем не было очаровательного беспутства, потому что с самого начала все в ней было слишком всерьез. Сегодня должен начаться новый этап моей жизни, большая перемена декораций и обстоятельств, после чего в зеркале мне будет являться другой человек. Тот, что не страшится чужой элегантности и самоуверенных голосов в телефонной трубке.

Анна Николаевна живет на Садовом кольце. Этот огромный дом являет собой флорентийское палаццо, только увеличенное во много раз, мне всегда было странно это, словно увидеть многоэтажную и многоквартирную русскую избу. Я никогда не бывал в таких домах, строившихся не как нынешние, с демократической быстротой, у всех на виду, а годами, словно замки, окруженные, как крепостными стенами, высокими непроглядными заборами. И знакомых у меня в таких домах не было, да и откуда было быть, я вырос в переулке, среди доходных домов и особняков, набитых до отказа жильцами.

Я вхожу в подъезд, высокий и торжественный, как церковный придел. Старуха лифтерша смотрит на меня требовательным и подозрительным взглядом. «Вы к кому?» – «К Анне Николаевне Кизеветтер», – с чрезмерным чувством собственного достоинства отвечаю я, что само по себе признак плебейства, на вопросы привратников не полагается обращать серьезного внимания. В дубовом медлительном лифте я поднимаюсь на шестой этаж. Вот эта дверь. Департаментская. Министерская. Высокая, до потолка обтянутая настоящей кожей, а не каким-нибудь расхожим дерматином. Медная табличка с надписью, начертанной – именно! – прихотливой вязью. Я почтительно нажимаю кнопку звонка и слышу за дверью капризный собачий лай.

Звякают с той стороны цепочки, щелкают замки, и собака все заливается – не грозно, а нервно и надоедливо. Потом опять звенят какие-то механизмы, и в тот момент, когда я уже теряю терпение, дверь неожиданно распахивается. Невысокая женщина в халате и с папиросой в зубах стоит передо мной, слегка нагнувшись и удерживая собаку.

– Вы из литературного музея? От Краевского? – спрашивает она. – Варежка, умолкни, наконец!

– Да, – отвечаю, стараясь понять, с кем имею дело.

– Проходите и подождите меня вот в той комнате, я сейчас выйду.

Женщина уходит, уволакивая упирающуюся собаку неведомой мне породы.

И вот я вхожу в указанную мне комнату. Я вхожу в мир, не соизмеримый со всей окружающей меня жизнью, с коробками современных зданий, с кооперативными квартирами моих друзей, где висят таллинские эстампы и стоят польские подсвечники, с очередями в мебельных магазинах и карманными форматами теперешних романов и поэтических сборников. Здесь другой век и другая эпоха, они не прошли, а осели в этих густых и мягких коврах, в бехштайновском старинном рояле, в колоннах-подставках по углам, на которых высятся фарфоровые вазы, в гнутых ножках стульев, обитых синим бархатом, в часах с тяжелыми стрелками, похожими на рапиры. И не музей был передо мной. Не было здесь музейной почтительной и скучной ветхости. Этот быт был естествен и полнокровен, он продолжал свою жизнь, словно Кремль посреди новостроек. На стенах висели картины, и я, дилетант, любитель, сразу же почувствовал, что передо мной подлинники больших мастеров, до этого слова «частное собрание» были для меня почти абстрактными, профессионально-музейными понятиями. В галереях я всегда сдерживаю себя, чтобы не броситься сразу же к самой заметной в зале картине, по школьной привычке полагая, что надо честно и справедливо просмотреть все и потом уже получать личное удовольствие. Но тут я мгновенно заметил главное полотно и забыл все остальное.

Молодая женщина знойным солнечным полднем сидит на прибрежном камне. У нее загорелые ноги с круглыми трогательными коленями, и сама она, сидя, немного наклонилась вперед, словно желая прикрыть обнаженную грудь, и в то же время, очевидно, не желая, раз полосатый купальник сброшен с плеч и охватывает только бедра, а грудь у нее маленькая и круглая, а голову она держит набок, и глаза ее смеются, короткие волосы перехвачены белой лептой, и в итоге все-все это похоже на то, будто мы застали ее случайно, загорающую на пустынном пляже, и она вроде бы смутилась, но на самом деле не смутилась вовсе, это мы смутились от созерцания такого внезапного и конкретного счастья.

– Ну что, хороша я была тридцать пять лет назад? Это, между прочим, Кузнецов, копии за границей в монографиях издаются. – Анна Николаевна вошла в комнату и зажгла люстру. Она была уже не в халате, а в шерстяном английском костюме, седые ее легкие волосы были вполне современно причесаны, а открытая улыбка могла ввести в заблуждение такого неопытного человека, как я, ее хотелось считать знаком дружбы и расположения, в то время как она свидетельствовала лишь о светскости и «ранешнем» воспитании.

– Владислав Сергеевич говорил мне о вас. Вы ведь сотрудник его музея, не так ли? И что-то пишете. Диссертацию? Где собираетесь защищать? Если в университете, то от меня вам мало пользы, они там меня терпеть не могут.

– Я не собираюсь делать ученой карьеры, – смиренно говорю я. – То, что я потихоньку сочиняю, не диссертация.

– Ах да, – Анна Николаевна берет с рояля коробку папирос «Герцеговина-Флор» и закуривает. – Садитесь же, что вы стоите, да, да, я совсем забыла – вы пишете книгу. С каким издательством у вас договор? На сколько листов?

У этих папирос странный удушливый запах. Кстати, интересно, какие папиросы курил Поэт, неужели вот эти же, с их дорогим генеральским ароматом?

– У меня нет договора, – отвечаю я, – это не заказная книга. Я пишу ее исключительно по собственной инициативе.

– Ах вот оно что, – Анна Николаевна смотрит на меня, как на почтальона, который принес телеграмму и, вместо того чтобы получить положенный гривенник и уйти, вдруг высказал суждение по поводу здешней коллекции живописи. Между прочим, я только теперь замечаю, что среди картин нет ни одного изображения Поэта, ни фотографического, ни живописного, а ведь у него было много друзей-художников, и они часто просили его позировать.

– Стало быть, вы пишете вольное, независимое сочинение. О личности Поэта в свете его частной судьбы и его общественной роли. О трагическом конфликте между этой ролью и этой судьбой. О современном прочтении и понимании некоторых противоречий его творчества. О кризисе старой культуры и рождении культуры новой, которые так причудливо отразились в его стихах. Вы думаете, вы первый? Не далее как вчера ко мне приходил магистр Йельского университета и спрашивал, чем объяснить пессимизм любовной лирики Поэта.

– Это естественный вопрос, – говорю я. – Хотя и слишком прямолинейный. Слишком примитивный. Такие вопросы не задают, потому что ответы на них нужно искать самому.

– Ну а вы о чем хотите меня спросить? Какие приготовили вопросы?

У меня сейчас такое же ощущение, как в тот момент, когда я в армии впервые прыгал с парашютом. Внутри нет ничего – только пустота и холод, решение уже принято, и отказаться от него невозможно, а кровь горячо бьет в виски – не делай этого, не делай, не делай...

– Я должен извиниться заранее – мой вопрос еще более прямолинеен, чем у того американца. Но у меня есть оправдание – ответить на пего можете только вы.

– Так спрашивайте, не стесняйтесь. Что же вы, смелее! – Совсем как старшина, который коленом подталкивает нас к открытому люку.

Я набираю воздуху и делаю шаг в пропасть.

– Почему вы не любили Поэта, Анна Николаевна?

Она смешалась. Очень трудно представить себе замешательство такого человека, но это правда – она смешалась.

Она кладет папиросу в пепельницу, потом вновь берет ее, уже потухшую, и безуспешно пытается зажечь.

– Ну знаете, на всякую бестактность есть свое приличие...

– Это не бестактность, – говорю я, – поймите, Анна Николаевна, не дерзость. Стоило ли мне идти к вам сюда для того, чтобы говорить дерзости? Я просто хочу знать правду. Я ведь не американец, я знаю, чем объяснить пессимизм лирики. Почему вы не любили Поэта, Анна Николаевна?

Я произношу все это, холодея от собственной безрассудной смелости и опасаясь, как бы мои дерзостные слова не принесли хозяйке вреда. Однако она уже держит себя в руках. Новая душистая папироса чадит светской струйкой, и светло-карие, пивные, как говорят поляки, глаза Анны Николаевны смотрят холодно и насмешливо.

– А кто вам, молодой человек, сказал, что я его не любила? Откуда вы это взяли? Поразительная вещь – живешь, живешь, а потом приходит юный Савонарола и объясняет тебе твою собственную биографию. И это называется «современная школа литературоведения». Раньше это называлось иначе. Просто невоспитанностью и внедрением в чужую частную жизнь. Нет, я непременно поговорю об этом с Владиславом Сергеевичем. Но как вам-то пришло в голову задать мне такой вопрос? Как у вас язык повернулся? Вы что, никогда не читали дневников Поэта? Его писем?

– Вы напрасно сердитесь, – говорю я как можно спокойнее. Это мне плохо удается из-за проклятой обидчивости. – Я читал дневники Поэта и его письма. Его письма к вам.

– Ну и что же, ничего не поняли?

– Я понял, что вы не любили его, Анна Николаевна. Я прочел это между строк. А теперь я в этом уверен, потому что у Поэта есть об этом стихи.

Анна Николаевна смотрит на меня долгим, внимательным взглядом, впервые за все время вглядываясь в меня, разглядывая слишком тщательно причесанные волосы, слишком накрахмаленный воротник, галстук, повязанный слишком старательно для того, чтобы отвлечь внимание от обтрепавшихся рукавов и лоснящихся бортов.

– Какие же это стихи вы имеете в виду? И где они опубликованы?

– Они нигде не опубликованы, – отвечаю я и снова чувствую, что лечу в пустоту, и задыхаюсь, и почти теряю сознание. – Они нигде не опубликованы, и никто, кроме вас, их не читал, потому что вы их никому не показываете и храните под семью замками. Может быть, здесь, а может быть, где-нибудь в другом месте.

– Выпейте воды, – говорит Анна Николаевна, – и успокойтесь. – Она встает и выходит на кухню.

Я и впрямь весь горю, и в горле у меня першит. Я столько раз мысленно готовился к этому разговору, воображал себя холодным и убийственно спокойным, и вот теперь трясусь, словно напуганный школьник. Анна Николаевна подает мне воду.

– А вы догадливый юноша, – говорит она. – Я вас поначалу, простите, не оценила. Я думала, вы просто истеричный филолог, нанюхавшийся архивной пыли; музей не лучшее место для молодого человека. Но теперь я вижу – вы догадливый. Что вы Баха бог знает каким путем разыскали – в этом нет никакого чуда. Это просто говорит о вашем усердии. – Анна Николаевна смотрит теперь не на меня, а прямо перед собой, на свой собственный знаменитый портрет или на Сену, полную лодок и пароходиков с разноцветными флагами, написанную, вероятно, Марке. – Но то, что вы о смысле стихов догадались, это многого стоит. Я ведь понимаю, что Бах не мог вам ничего о них рассказать, я не дала ему их прочесть, сколько он ни клянчил, ни к чему было подогревать его тщеславие. Да и не его ума это было дело. Только к чему вся эта ваша дотошность и догадливость? Решительно не понимаю. Вы что, выбрали меня тем Карфагеном, который непременно должен быть разрушен? Странная задача. Бессмысленная. И главное, никому не нужная. Кому от этого польза, не представляю себе.

– Правда всегда полезна, – говорю я. – Это сначала кажется, что от нее одни неприятности и недоразумения. Совершенно естественно, правда ведь существует объективно, она не подлаживается под ваши желания, поэтому с ней как будто бы труднее. Зато потом легче, потому что правда – это все живое. А ложь убивает. Она физически мучит – разве вы не замечали этого, Анна Николаевна? А если она долго не разоблачена, если она уже вошла в сознание и кровь, она же все на свете уродует, от нее рождаются ублюдки и монстры. А их выдают за Венер Милосских и велят им поклоняться. И пишут о них диссертации – с ума сойти можно! – Я без спроса раскрываю зеленую узорчатую коробку и достаю тонкую папиросу «метр курим – два бросаем», как говорили в армии. Я и не курил с самых армейских лет, с ротных перекуров, когда после десятикилометрового броска в полной выкладке, со скаткой, натирающей шею, приваливаешься спиной к придорожной осине, и горький, едкий дым «гвоздиков» помогает тебе вновь ощутить себя реальным человеком, вспомнить о самом себе.

– Что-то дует, – поводит плечами Анна Николаевна и накидывает шаль, живописно лежавшую до этого на тахте. Она закутывается поплотнее в нежную яркую шерсть, и я только теперь понимаю, как хорошо она сохранилась, эта женщина, и как необыкновенно, чудно хороша она была сорок лет назад, если даже теперь в ее движениях и наклоне головы заметна грациозная повелительная пластика.

– Ну вот вы и высказались, – без всякого раздражения говорит Анна Николаевна. – И я теперь понимаю, что руководило вашими столь настойчивыми изысканиями... Они вызывают уважение, поверьте мне, впрочем, и смех тоже. Но об этом потом. Итак, вы хотите разрушить легенду в пух и в прах, вдребезги, раз и навсегда. А вы не боитесь, что под обломками легенды погибнет и то, что вы называете правдой? Ибо не приходила ли вам в голову мысль, что легенда эта не так уж проста? Что в ней есть свои противоречия и свои резоны? Не приходила, по-видимому. Вы заранее решили, что вы вправе судить и выносить приговоры. Вы вообразили, что имеете такое право от имени вашей морали. Не так ли? Так вот теперь о смешном. – Анна Николаевна впервые посмотрела мне прямо в глаза. – На самом деле вы обыкновенный, как это теперь называется, следопыт из «Пионерской зорьки». Со всей соответствующей психологией. Или же просто заурядный ханжа, хотя, впрочем, для вас это чересчур обидно. Хотите коньяку? – вдруг совершенно другим тоном спрашивает Анна Николаевна. – Учтите, между прочим, ваш кумир любил коньяк. Он вообще пил очень мало. Водки терпеть не мог, но хороший коньяк любил небольшими дозами. Запомните, вам это может пригодиться. В принципе я не доверяю мужчинам, которые не пьют, но у Поэта это не выглядело лицемерием.

Она достает из старинного буфета пузатую иностранную бутылку и две рюмки, похожие на застывшие капли.

– Себе я позволяю исключительно из профилактических соображений – расширяет сосуды. А вам надо пить хороший коньяк, ухаживать за женщинами, делать глупости. Это поможет вашей работе. Не улыбайтесь, я серьезно говорю. Вы же совсем книжный червь, музейный идеалист, вам трудно видеть жизнь в се объеме. Вот вы пришли судить меня. Но за что? За то, что мне посвящены два цикла стихов, переведенных на все европейские языки? Или за то, что драма в стихах названа моим именем? Чего же вы хотели, наивный моралист? Чтобы наши отношения годились для стендов вашего музея? Но из таких отношений не получается поэзии! – Она замолчала и, сбросив шаль, подошла к старинному большому бюро. – Ну а стихи, о которых вы узнали, принадлежат мне, потому что мне и были написаны... Впрочем, если вы считаете нужным, можете их опубликовать. Усердие и настойчивость должны быть вознаграждены. – Она подходит к столу и кладет передо мной, почти бросает сложенный вчетверо пожелтевший лист.

Я не касаюсь его, даже не притрагиваюсь к нему на долю секунды, я только смотрю на него долго и пристально, так пристально, словно строфы, написанные с той стороны автоматической ручкой «Ватерман», проступят с этой. Потом я поднимаю голову и, в последний раз окинув взглядом эту комнату, полную стильной мебели и оригинальных полотен, залпом, как рыбий жир, как противную микстуру, как яд цикуты, который поднесли Сократу, выпиваю свой коньяк.

– Спасибо, Анна Николаевна, – медленно говорю я, – спасибо. – И, совершив нечто вроде церемонного поклона, иду в переднюю одеваться. Я уже ничего не слышу. Хозяйка что-то говорит мне, лает Варежка, и все это для меня немое кино, даже сопровождающая идиотская какая-то мелодия стучит в виски изнутри, и не хватает только прыгающей многозначительной надписи, которая возникла бы на стене: «Прощание...» или «В передней...»

Мне стыдно. Боже, как мне стыдно, этот стыд теперь навсегда поселится во мне и будет приходить на ум в самые неподходящие моменты, пятнами покрывая лицо и ознобом пробегая по спине, от него никуда не денешься, не уйдешь в другую комнату, не спрячешь голову под одеяло – это ведь стыд перед самим собой.

Я спускаюсь пешком, и лестница эта кажется мне бесконечной. Она заставляет меня краснеть, эта лестница, и эти обитые кожей двери с зелеными микроскопическими глазками, и собаки, которые рычат или визгливо из-за дверей тявкают, когда я прохожу в подозрительном от них соседстве. Лифтерша посмотрела на меня тяжелым, проверяющим взглядом, кто я такой, зачем приходил я со своим безумным взглядом в этот спокойный дом, где не принято волноваться и ходить по лестницам пешком, что мне было нужно и кому я мог понадобиться?

Я потерпел поражение. Абсолютное, полное, тотальное. Как тщательно и долго готовился я к этой битве, как хитрил и маневрировал, как берег силы, избегая решающего столкновения, выжидая фортуны, ситуации наиболее выгодной и удобной, как сдерживал собственные порывы, уговаривал самого себя, что время еще не настало. И вот крах.

Уже ранний вечер, и снова падает снег, кружась в лучах фонарей, и пахнет морозом, и молодой зимой, и юностью, а мне незачем жить. Я проиграл свою юность и свой снег. Лошадь, на которую я ставил, элементарно сбилась с ноги.

Я иду в метро в толпе людей, спешащих с работы, энергичных и твердо знающих, чего они хотят. А я ничего не хочу, я пережил свои желания, свои глупые и прекрасные надежды. Остается одно: вернуться в музей, сесть за стол, как подобает усердному и скромному чиновнику, и заняться тематическим планом будущей экспозиции. Тот, кто не нашел истины, должен довольствоваться ее тенью. Экспозиция – это и есть тень. И книга моя – тень тоже, ее теперь надо сжечь где-нибудь в лесу на костре, раз камина у меня пет. Или лучше подарить ее Борису Марковичу – он раздерет ее на дурацкие намотки и станет, наконец, вполне элегантным. Таким, каким учит его быть Рита.

Я спускаюсь в метро по эскалатору, бесконечному, как мои разочарования. Я мнил себя прокурором, а оказался на скамье подсудимых. Меня отпустили, но частное определение по моему адресу страшнее приговору. Я, оказывается, схоласт, я верю в абстрактные схемы человеческих отношений, а жизнь конкретна – вот она плывет мне навстречу, румяная, уверенная в себе, но знающая сомнений, нужно много мужества, чтобы принимать ее такой, какова она есть.

Жизнь – это Анна Николаевна, а Поэт был таким же схоластом, как и я, он искал логику там, где ее и быть не может, вернее, он искал свою логику там, где существовала лишь ее логика, а это две разные вещи.

Есть люди, которым хорошо в толпе. Они ощущают себя молекулами огромного и всемогущего организма. Я им завидую, ибо меня толпа пугает, даже не то чтобы пугает, а расстраивает, мне кажется, что если нас таких так много, то чёрта ли в нашей тонкой структуре и духовной уникальности. Когда ты боком прижат к входной двери и под ребро тебе, как нож, приставлен угол модного плоского чемодана, трудно ощущать себя незаурядной и незаменимой личностью. Публию Овидию Назону в этом смысле было несколько легче. Он бродил по пустынным берегам, ступая на песок, мокрый после только что отбежавшей волны, оставляя на нем следы своих сандалий, а потом волна набегала снова и снова, в следах возникали лужицы, и через несколько секунд следы вовсе исчезали. На экзамене по классической филологии мне попался Публий Овидий Назон. Я рассказал о нем профессору Вронскому, существовавшему совершенно в золотом веке и смотревшему на студентов как на варваров, которым никогда не приобщиться к духу истинной латинской цивилизации. Я очень обрадовал старика и, быть может, впервые поколебал эту его олимпийскую уверенность. Я сказал, что Пушкин или ошибся, или обмолвился, заметив, что Назон кончил свой век в «Молдавии в глуши степей». Он кончил свой век тремястами километрами южнее, в городе Томи. Там, где теперь Мамайя. Куда поедет Рита, чтобы гулять по золотым пляжам и радоваться жизни. Места ссылок становятся местами развлечений.

– Конечно, милый, конечно! Раз ты хочешь, конечно!

Я прихожу в себя от этих слов за моею спиной и невольно оборачиваюсь. Господи, к кому они обращены? Я же знаю этого человека, это одутловатое, наглое, полупьяное лицо книжного спекулянта и скандалиста. А женщина все говорит и говорит нелепые, прекрасные, нежные слова, которые неудобно слушать, от которых в груди делается и тепло и больно. «Что надо женщинам, – вспоминаю я слова Хлебникова, – что им надо? Скажите, чего они от нас требуют? Я бы стал писать по-другому».

Я выхожу из метро и иду вниз по нашему переулку. Ну что ж, случилось то, что не раз уже случалось в человеческой истории. Жизнь не полезла в схему. Всего и «делов». И что из того, что схема была замечательная, что она была вычислена и составлена по законам высшей справедливости, по которым и должны жить люди? Что из того?

Я открываю пашу дверь и теперь только, в парадном подъезде, где былая роскошь ощущается, как былое величие на развалинах Помпеи, осознаю вдруг, что пора начинать новую жизнь. «Княгиня» сидит за столом и сосредоточенно вяжет. Стук закрывшейся двери заставляет ее встрепенуться. Она смотрит на меня поверх очков: «Вернулся? А я уж думала, не вернешься, так всем и говорила, кто спрашивал».

– Вернулся, Мария Алексеевна, – отвечаю я, стряхивая с шапки пушистый крупный снег. – И кажется, надолго.

В нашей комнате горит одна настольная лампа. Очень трудно поверить в такое положение вещей, но единственный в эту пору человек в комнате – Рита. Я стою в дверях и впервые совершенно спокойно думаю о том, как неразрешима моя любовь к ней. Впервые безнадежность ничуть не пугает меня, я всегда страшился ее и гнал прочь, а сейчас вдруг осознал ее разом и успокоился. Рита читает, наверное, в ожидании важного ей звонка, я никогда не видел ее в такой непреднамеренной, почти домашней позе. Она обхватила себя руками и трогательно, по-девчоночьи вытянула шею.

Я неслышно прохожу к своему столу. Чистая стопка бумаги лежит на нем, и на верхнем листе моим крупным, свидетельствующим о таланте почерком написано одно лишь слово «План». Все, что мне осталось. Я сижу, надавив пальцами на веки, и в голове у меня сама по себе звучит совершенно идиотская, неизвестно откуда взявшаяся – я и не пел-то ее никогда – песенка: «А мы ребята, да, мы ребята семидесятой широты...» Что же это такое со мной делается?

– Алеша, – говорит Рита. Я отрываю руки от глаз: она улыбается. – Вы вошли тихо, как призрак. И сидите тоже, как сомнамбула, с трагическим видом. Даже страшно стало... А вам, между прочим, звонили... несколько раз... какая-то женщина... с очень милым голосом...

– Это не женщина, Рита, – говорю я, – это мама.

Она смотрит на меня внимательно, и в голубых ее с прожилками глазах появляются прыгающие искры, их становится все больше и больше, и вот я уже не вижу ее зрачков, а одни только лучи, пульсирующие и искрящиеся.

– Я знаю, что мама, – смеется Рита, – а почему всегда мама, почему вам не звонят женщины, а, Алеша?

–      Действительно, почему? – Я смущенно тру ладонями виски. – Как странно, Рита, я сегодня целый день ломаю голову над этой проблемой. Правда, в иной формулировке, несколько отвлеченной. А вы, как Кандид, простодушным вопросом все поставили на свое место. Почему не звонят? Я ведь понимаю, ваш вопрос риторический – вы спрашиваете у меня то, что сами прекрасно знаете. Вам хочется меня сконфузить. Вам любопытно, как я выйду из положения. У нас во дворе был дурачок Женя, главный сумасшедший нашего переулка, так бабы всегда спрашивали его, не собирается ли он жениться. Это была нестареющая шутка. Смотрите, я уже выполнил все, что требуется от безумца, – я смутился. Я не знаю, что вам ответить. Вернее, может быть, и знаю, но не умею, как говорили в старину. Я так смутился, что даже покраснел. Я чувствую, что покраснел. Смейтесь. Что же вы не смеетесь?

Звонит телефон. Это тот самый требовательный, уверенный звонок, но которым я безошибочно узнаю Ритиных знакомых.

– Снимите трубку, – говорю я ей, – а то вам, как и мне, никто не будет звонить.

Я не слышу, о чем она говорит. Может быть, что-нибудь счастливое и путаное, а может быть, современное, односложное. Телефон убил эпистолярную культуру, а своей собственной не создал. «А», – «Да», – «Угу», – «Ага» – вот и все общение душ. Говорят, Поэт не любил и не умел разговаривать по телефону. Ему был странен собеседник, глаз которого он не видит. Его время тянуло к карандашу – записать мысль, заметить чувство. Ах, это все совершенно не для тематического плана, это все для книги, которую я собираюсь сжечь. Я поднимаю голову – Риты нет в комнате, и на вешалке нет ее дубленки, только мое студенческое пальто. Она ушла не попрощавшись, испугавшись моих прозрений. Вот еще одна стратегическая ошибка – нельзя всерьез отвечать на лукаво поставленные вопросы. Вообще всерьез надо лишь составлять тематические планы – вот занятие для неудачливых честолюбцев: в нем все по существу, в нем нет места ни насмешке, ни иронии. Весь свой неизрасходованный пафос, весь жар души, всю мучительную фантазию я вложу сейчас в этот официальный методический документ. Это будет чудо канцелярского жанра – план планов, почти как «песнь песней».

Звонит телефон. Как только начинается творчество, тебя непременно отрывают, даже если творчество сугубо методическое. Незнакомые, странные звонки, долгие и нежные. Кто может звонить по делам в такое время, а Рита своего звонка дождалась. Нет, очень странные звонки. Я не хочу подходить к телефону, чтобы не переживать дополнительного унижения – человек так одинок, что даже когда ему звонят, звонят не ему, просто-напросто не туда попадают. Нет, я решительно никогда не слышал таких звонков – от них щемит сердце.

Я встаю и медленно, все еще надеясь, что звонки прекратятся, иду к телефону. Я снимаю трубку.

– Алеша, – слышу я голос, – это не мама, это я, Рита.

1976 г.

Заметки

[

←1

]

Искусство любви (латин.).

Content

Макаров Анатолий Сергевич Футбол в старые времена