Мэтью Сайед

От лучшего к величайшему. Как работают принципы успеха в спорте для достижения жизненных целей

Matthew Syed

The Greatest. The Quest for Sporting Perfection

© Matthew Syed, 2017

© Попов М. Ю., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2021

Азбука Бизнес®

* * *

Посвящается Эви и Тедди

Введение

Когда я был еще подростком, школьный психолог спросила меня, какую работу я хотел бы выбрать себе в будущем. Я ответил, что хочу стать журналистом и писать о спорте, и она улыбнулась, как бы подчеркивая всю наивность моей мечты. «Писать о спорте – не работа, – безапелляционно заявила она. – Во всяком случае, в ближайшие двадцать лет это занятие не станет таковым».

Просто удивительно, насколько общепринятым было это мнение еще три десятилетия назад. Тогда считали, что спорт будет оставлен позади – компьютерными играми, всевозможными приставками и футуристическими представлениями о виртуальной реальности. Наступала новая эра свободного времяпрепровождения, которую ускоряли достижения в высоких технологиях. Она готовила пространство для новых рекреационных возможностей, предвестником которых становилась видеоигра Nintendo Game Boy.

Зачем гонять мяч по футбольному полю, когда вы легко можете перенестись в альтернативную реальность, всего лишь открыв компьютерную программу в собственной гостиной? Создавалось впечатление, что людей, и в особенности детей, никогда больше не будут волновать такие приземленные вещи, как игры с мячами, сделанными из пробки, кожи или пластика.

И все же спорт продемонстрировал удивительную живучесть. За последние несколько десятилетий он окреп, а не усох. Есть множество критериев для оценки его роста, например увеличение площади спортивных колонок в газетах различных стран, или то, что спортивные новости часто занимают первые полосы СМИ (такое редко случалось 30 лет назад), или как спортивный телевизионный контент, особенно футбольные репортажи, взлетел в цене.

Остается вопрос: почему? Почему спорт как явление культуры развеял иллюзии тех, кто так уверенно списывал его со счетов? Что послужило источником его развития, несмотря на мириады скандалов, практически узаконенные обманы и злоупотребления функционеров, достигшие просто эпических масштабов, не в последнюю очередь внутри Международной федерации футбола (FIFA) и Международного олимпийского комитета (IOC)? Какими качествами обладает спорт, делающими его стабильно привлекательным для разных культур и народов?

Эта книга представляет собой сборник статей, в которых предпринята попытка ответить на некоторые из поставленных выше вопросов. В ней исследуется, почему спорт, кажущийся на первый взгляд «легким жанром», основывается на базовых для человечества принципах: героизме, драматичности событий, состязательности, иерархии, психологизме, нормах морали и, пожалуй, самое главное – на погоне за совершенством. Как можем мы благодаря спорту стать лучшей версией себя в качестве индивидуумов, команд или организаций?

В 2012 году Тим Халлиси, спортивный редактор газеты The Times, позвонил мне и предложил совершить путешествие в Олимпию, заповедник в Западном Пелопоннесе, где в древности проводились первые Олимпийские игры. Это была долгая и драматичная поездка, мы забирались в такие отдаленные уголки, что теряли ориентацию на гравийных дорогах из-за отсутствия соединения с Google Maps. Но для меня это был опыт первопроходца.

С высоты склонов горы Кронос над историческим заповедником можно было взглянуть на спорт более широким и свежим взглядом. Праздник в Олимпии был важнейшим событием в древнегреческой культуре и объединял жителей воевавших между собой городов-государств. Каждые четыре года в этой части света объявлялся мир, чтобы атлеты и зрители могли съехаться на Игры. И такой порядок соблюдался на протяжении 1200 лет без единого перерыва. В действительности нет другого такого культурного события, которое могло бы сравниться с Играми по продолжительности существования.

Другими словами, спорт владел умами людей Древнего мира настолько же сильно, как это происходит и в мире современном. В этом смысле спорт – не нововведение эпохи постромантизма, возникшее после составления правил игры викторианскими просветителями и моралистами, как это иногда провозглашается. И спорт не начался с организацией Международной федерации футбола (FIFA), или Международной федерации тенниса (ITF), или любой другой руководящей спортивной организации, которых так много ныне расплодилось и которые монополизировали мир спортивных соревнований. Спорт – гораздо более древнее и содержательное явление.

Меня поразила цитата из Лукиана, известного древнегреческого писателя, восторгавшегося Олимпийскими играми: «О, я не могу описать это словами! Необходимо самому испытать огромное удовольствие от присутствия в этой возбужденной толпе, восхищающейся мужеством атлетов и их красотой, их удивительной спортивной подготовкой, их неукротимой решимостью и несгибаемой волей к победе».

Разве нельзя применить эти слова к какому-нибудь современному крупному спортивному событию? Разве не могут эти слова относиться к финалу Уимблдона, или ежегодному престижному и продолжительному турниру Лиги чемпионов УЕФА, или напряженнейшим тестовым матчам в крикете? Разве не звучит в них то, ради чего мы пробираемся через турникеты на стадионы или с нетерпением включаем телевизоры дома? А если посмотреть шире: не получаем ли мы возможность ясно воспринимать весь драматизм спорта именно потому, что по природе своей он простой и даже обыденный? Создается впечатление, что спорт легко демонстрирует нам самое важное, что есть в состязательности и, конечно, в величии тоже.

В античном мире существовало немало выдающихся атлетов, которые как бы персонифицировали собой сказанное выше. Милон Кротонский, друг Пифагора, пять раз побеждал на Олимпиадах в соревнованиях борцов в период с 536 по 520 г. до н. э. Короэбус из Элис, повар по профессии, был первым олимпийским чемпионом, выиграв забег на одну стадию (200 метров). Леонидас с Родоса на четырех Олимпиадах подряд, начиная со 164 г. до н. э., побеждал в беге на стадию, диаулосе (две стадии – 400 метров с поворотом) и гоплитодроме (бег на 400 метров в тяжелых доспехах и шлеме). Таким образом, он завоевал почти столько же золотых медалей, что и Майкл Фелпс.

И сегодня спорт продолжает генерировать иконы культуры. Немногие из тех, кому доводилось наблюдать теннисные турниры, остались равнодушны к красоте движений Роджера Федерера, силе воли Рафаэля Надаля или упорству Новака Джоковича. На самом деле именно конкуренция между этими тремя игроками, к которым в последнее время присоединился Энди Маррей, дала нам уникальный шанс увидеть, как конкуренция порождает прогресс – нескончаемую восходящую спираль, на которой соперники подталкивают друг друга к новым вершинам мастерства. Эту тему мы обсудим в части 1.

Истории успеха – еще и великие команды. На нашем веку сложились такие мощные коллективы, как команда Новой Зеландии по регби All Blacks, футболисты «Манчестер Юнайтед» под руководством сэра Алекса Фергюсона, футбольные клубы «Барселона» и «Лестер Сити» и – весьма неожиданно – женская сборная Великобритании по хоккею на траве, выигравшая золото на Олимпиаде в Рио в 2016 году. Но как команды становятся великими? Как происходит в них прочное объединение игроков? Мы увидим ниже, что многие идеи, объединяющие людей, можно почерпнуть из джазовых импровизаций, у авиаторов и военных.

Мы исследуем динамику внутренней мотивации людей, а именно: известную триаду психологических реакций «бей – беги – замри», готовность человека к риску, парадоксы веры в себя и важность проявления гибкости. Проведем обзор методик, применяемых лучшими спортсменами, тренерами и учеными, которые позволяют атлетам добиться психологической устойчивости. Успех, будь то в спорте или жизни, часто зависит от неуловимых психологических факторов.

Собственная спортивная карьера послужила мне важным уроком того, как к нам приходит успех. Когда я стал игроком № 1 в настольный теннис в Великобритании, около половины лучших теннисистов страны происходили не просто из одного города и даже одного пригорода со мной. Они проживали на моей улице. Эта была неприметная улица, петляющая полтора километра по одному из пригородов Рединга, но это была мекка британского пинг-понга.

Даже подростком я ясно понимал, что это происходило не оттого, что все мы родились с уникальными спортивными талантами. Ведь гены у всех были разные. Нет, нам повезло с целым рядом скрытых преимуществ, которые со временем стали решающими. Лучший тренер страны по настольному теннису преподавал в школе, которая стояла на этой улице. Он обеспечил нас прекрасными методиками тренировок и мудрыми наставлениями. Мы черпали вдохновение и друг у друга – маленькая группа игроков, стремившаяся к совершенству.

Но больше всего нам повезло с тем, что все мы имели доступ в единственный клуб настольного тенниса, специально созданный в Южной Англии. Вместо того чтобы заниматься в местных спортивных центрах, где мы были бы вынуждены ждать своей очереди между секциями бадминтона и йоги, мы посещали отдельное деревянное здание, построенное именно для занятий пинг-понгом. Мы могли войти в зал, включить свет, маленький обогреватель в углу и играть в теннис сколько душе угодно. Почти все, кто жил на той улице, имели ключи от зала, и мы тренировались перед уроками, после уроков и по выходным.

Секрет нашего успеха состоял в небольших культурных и социальных привилегиях. Он был обусловлен продолжительными тренировками, свободным доступом к тренировочному центру и оборудованию, великолепной работой тренеров, поддержкой верных болельщиков-родителей и наставничеством. В части 1, «Создание чемпиона», мы более глубоко затронем эти темы, рассмотрев опыт работы величайших команд поддержки, которые стоят за величайшими спортсменами. Оценим роль волонтеров и мотиваторов и других на первый взгляд незаметных факторов, обеспечивающих спортсмену успех, но часто упускаемых из виду в нашей индивидуалистической культуре.

Пожалуй, наиболее суровым уроком для меня как для спортсмена был мой первый опыт тотального ступора. Это произошло во время сиднейской Олимпиады, и тяжелые воспоминания глубоко врезались в мозг: единственный случай, когда я потерпел полную катастрофу в соревнованиях, безусловно важнейших во всей моей спортивной карьере. Тогда показалось, что у меня произошло полное нарушение связей между мозгом и телом, катастрофическая утрата чувств и контакта с реальностью, что явилось причиной настолько разгромного поражения, что моя олимпийская мечта (я лелеял ее в течение четырех долгих лет) разбилась вдребезги всего за полчаса.

Личный опыт, очень мучительный, дал мне мощный импульс к изучению алгоритмов работы нашего мозга, связанных с достижением успеха. Эта тема стала центральной для двух моих книг – «Рывок» и «Принцип “черного ящика”»[1]. Здесь же в части 2 мы обратимся к историям спортсменов, которые обладали непостижимым умением проявлять выдержку под колоссальным психологическим давлением, таких как Майкл Джордан и Ник Фалдо, и тех, которые не выдерживали этого прессинга, как Грег Норман и Джимми Уайт. Рассматривая оба полюса психологической устойчивости человека, мы познакомимся с последними открытиями в психологии и нейрофизиологии успеха.

Величие, как в спорте, так и вне его, – труднопостижимое явление. Величие означает, что человек является лучшим; но разве мы не можем назвать и другие факторы, которые влияют на наше отношение к чемпионам? Ведь нас интересуют трудности, которые им пришлось преодолеть; уроки, которые пришлось извлечь; то, как они вели свою игру, а также ценности, которые они собой воплощают. Нас завораживает их влияние на публику. Все эти темы требуют различных ракурсов, чтобы рассматривать не только игровое поле, но и историю, культуру, морально-нравственные аспекты и сложные взаимоотношения между спортом и политикой. Это мы делаем в частях 3 и 4, касающихся красоты спорта и политических игр вокруг него.

В заключительной части книги мы приводим жизнеописания спортивных кумиров. Большинство из них проявили свое величие в той или иной форме, преподав нам уроки верности своему делу и психологической устойчивости. Но среди этих историй есть и такие, которые рассказывают о соблазнах, могущих разрушить дорогу к величию. Джейк Ламотта распускал кулаки за пределами ринга. Другие чемпионы, напротив, продемонстрировали цельность характера и моральное превосходство. Билли Джин Кинг стала легендарной фигурой в современной истории феминизма; Мухаммед Али – в борьбе за расовое равенство.

Собрав множество газетных статей вместе (это отредактированные выжимки из более чем двух миллионов слов), я напомнил себе, какое это счастье – писать о спорте, практически неисчерпаемой теме. На меня большое влияние оказали многие книги, в том числе: «Одураченные случайностью» Нассима Николаса Талеба, «Золотая ветвь» сэра Джеймса Джорджа Фрэзера, «Могущественный Вальтцер» (The Mighty Walzer) Говарда Джейкобсона, «Смысл спорта» (The Meaning of Sport) Саймона Барнса, а из последних – «Секрет нашего успеха» (The Secret of Our Success) генетика-эволюциониста Джозефа Генриха.

В каком-то смысле спорт – явление простое, но в то же время и глубокое. У меня есть предчувствие, что спорт будет существовать и в будущем, и не десятки, а возможно, сотни лет (если человечество за это время себя не уничтожит). Спорт интересно смотреть, и им увлекательно заниматься. Этот вид человеческой деятельности равен по возрасту существованию Homo sapiens. Однако у спорта есть и еще одно замечательное свойство: спорт позволяет нам глубже постигать природу и достижение величия.

Мэтью Сайед,

октябрь 2016 года

1. Создание чемпиона

Чего это стоит – достичь вершины? Обычно мы думаем об этом с точки зрения индивидуума. Он или она должны иметь талант, силу воли, психологическую устойчивость и другие составляющие, которые обычно упоминаются в контексте высоких достижений. Так что, когда мы анализируем результаты человеческой деятельности, мы, как правило, сосредотачиваемся на отдельных личностях. Кто они такие? Чем занимаются? Как живут?

Однако правда состоит в том, что подлинная картина величия человека открывается, когда мы выходим за рамки изучения отдельного индивидуума. Для этого мы исследуем культуру и конкретные условия, в которых родился будущий чемпион, поддержку, которую он получал со стороны родителей, его судьбоносную встречу с первым тренером. Возможно, даже то, что он родился в определенном городе или штате или в определенное время года (фактор, известный как относительный возрастной эффект), – вносит свою лепту – незаметно, но бесспорно – в развитие гения.

В этой части книги мы как раз посмотрим на становление чемпиона более широким взглядом. Мы встретимся с тренерами-провидцами; учителями, которые внесли в воспитание спортсмена решающий вклад в решающий момент; волонтерами, которые работали за кулисами и беззаветная преданность которых помогла амбициозному чемпиону продвинуться вперед. Мы познакомимся с родителями, которые пошли на не ведомые никому жертвы, с первоклассными спортивными специалистами, разработавшими уникальные методики, и станем свидетелями мощного соперничества и даже конфликта, которые подвигли спортсменов на достижение все более выдающихся результатов.

И наконец, мы откроем для себя один из самых главных законов спорта: спортивное величие, бесспорно, имеет отношение к замечательным индивидуумам, но оно же связано и с удивительным объемом поддержки, которую они получают на своем пути.

Тренер

3 февраля 2012 года

Было что-то прекрасное и возвышенное в отношениях Анджело Данди и Мохаммеда Али. Тренер, который умер вчера в возрасте девяноста лет, находился рядом с Али на протяжении всей его противоречивой карьеры, начиная с тех первых дней, когда наивный новичок мечтал о боксерских титулах, и в 1960-е – годы его спортивной славы, и во время трибунала из-за отказа Али от военной службы во Вьетнаме, и при трагическом закате его звезды, когда стареющего Мохаммеда унижали более молодые и сильные противники.

Данди не просто пережил самый волнующий опыт в истории спорта, крепко держась в фарватере Али, который прокладывал свой путь к сердцам поклонников; во многих смыслах Данди помогал выстраивать этот путь и направлять его. Он был неотъемлемой частью той легенды, которой стал Али. И можно с уверенностью утверждать, что – с учетом того влияния, которое Данди оказал на самого выдающегося спортсмена XX века, – он изменил мир.

Это было мягкое влияние, но от этого оно не становилось менее глубоким. Еще во время судьбоносного разговора в 1961 году, когда Али проверял знания и тактические навыки своего возможного нового секунданта, Данди признал, что не сможет играть роль диктатора, будь то благожелательным или каким-то другим способом. Его молодой подопечный был слишком напорист, имел слишком твердые убеждения и огромную уверенность в избранном им пути, чтобы тренер попытался навязать ему альтернативный взгляд на мир.

Данди также понимал, что с учетом все возрастающего влияния на Али тех людей, которые манипулировали им в организации «Нация ислама», внушали, что все белые – исчадия ада, и с ненавистью смотрели на любые отношения с «врагом», как деловые, так и личные, ему придется в целях выживания действовать с большой хитростью.

То, что Данди оставался рядом с Али более двадцати лет, несмотря на постоянные порции яда, вливаемые в уши чемпиона его религиозными советниками, можно назвать удивительной победой смекалки и здравого смысла.

И именно в этом был весь Данди. Конечно, он любил своих боксеров. Он знал, как воодушевлять и тренировать их, ставить им фирменный левый джеб или правый прямой, укреплять их веру в себя даже в те моменты, когда они утрачивали запасы энергии во время длительных чемпионских турниров.

Но больше, чем в этом, секрет его долгого и феноменального успеха заключался в способности выстраивать миллионы взаимоотношений, лавировать между собственными «я» боксеров и существовать в бесконечно хрупких психологических структурах мира бокса.

Его быстрый ум проявлялся и в некоторых весьма деликатных делах, и многие из уважительных некрологов, написанных в последние двадцать четыре часа, касаются его макиавеллианства, которое он демонстрировал на ринге и за его пределами. Он с нарушением правил отвел Али в угол после знаменитого левого хука Генри Купера, дал Мохаммеду нюхательной соли и, по утверждениям некоторых, повредил его перчатку, обеспечив ему таким образом несколько бесценных дополнительных секунд для того, чтобы прийти в себя.

По некоторым утверждениям, он ослабил канаты ринга во время «Схватки в джунглях» в октябре 1974 года в Заире, дав Али возможность применить свою тактику «лежания» на них в защитной стойке с целью изматывания опаснейшего противника Джорджа Формана.

Данди зачастую по-разному описывал свою роль в подобных спорных эпизодах. Когда-то он заявлял, что пытался даже сильнее натянуть канаты в Заире, а не ослабить их и что он не имел никакого отношения к повреждению перчатки Али. В других случаях он признавался в этих фокусах с хитринкой в глазах и улыбкой.

Возможно, он просто хотел добавить себе загадочности, чтобы никто не понимал, как именно он осуществлял свою магию.

Но что было совершенно точно, так это то, что Данди был одной из самых доступных спортивных звезд в мире. Он добровольно давал номер своего телефона репортерам и мог часами с большой элегантностью и занимательностью вспоминать о годах, проведенных с Али, часто высказывая глубокие мысли о новых претендентах.

«В раздевалке, перед тем как он вышел на схватку с Форманом, я положил руку ему на плечо, – сказал мне однажды Данди. – Али был загадкой. Он абсолютно верил в свою судьбу, но нуждался и в поддержке».

Конечно, это относилось не только к Али. Данди направлял также Шугара Рэя Леонарда, которого многие считают величайшим и, определенно, самым артистичным боксером из тех, что появились уже после Али. Пожалуй, наиболее волнующий и растиражированный эпизод участия Данди в карьере Леонарда произошел во время его эпического объединительного боя[2] во втором полусреднем весе с Томасом Хирнсом. В конце 12-го раунда Леонард проигрывал по очкам, выставленным всеми тремя судьями. И тут Данди выкрикнул бессмертные слова: «Ты пробьешь его сейчас, сынок! Ты пробьешь его!» Леонард собрался и добился остановки судьей на ринге матча в 14-м раунде. Позже он восхвалял Данди за то, что тот помог ему воодушевиться на концовку боя.

Всего Данди тренировал тринадцать чемпионов мира, но именно его взаимоотношения с Али определили его карьеру и в конечном счете обеспечили ему место в истории.

И нет ничего удивительного в том, что последнее появление Данди на публике до его госпитализации с тромбом в коронарных сосудах состоялось в прошлом месяце по случаю семидесятилетия Али. «Он прошел по жизни тем путем, который сам себе предназначил, – сказал вчера сын Данди Джимми. – Он сделал все, что хотел сделать».

Последний из великих тренеров и одна из немногих ниточек, связывающих нас с легендарной эпохой в истории спорта, прекратили свое существование.

Родители

3 марта 2010 года

Какая из следующих историй более замечательна: история Тайгера Вудса, выигравшего 14 главных международных турниров серии «мейджор»[3], или история его отца, пошедшего на невиданные жертвы для того, чтобы обеспечить сыну дорогу к спортивным вершинам? Что больше воодушевляет нас: виртуозность сестер Уильямс в теннисе или стоицизм их храброго отца – человека, который выносил насмешки, оскорбления и угрозы, когда тренировал своих никому не известных дочерей на простреленных пулями теннисных кортах гангстерских кварталов Лос-Анджелеса?

Не подлежит никакому сомнению, что если вы изучите слагаемые успеха почти любого великого спортсмена, то увидите проблески героизма гораздо более незаметной «команды» – его родителей. Увидите любовь, преданность, сочувствие, верность и страсть; обнаружите готовность разделять с ним радость победы и смягчать горечь поражения; и прежде всего вы увидите огромное самопожертвование. Совершенно определенно, в этой родительской самоотверженности есть что-то биологическое, но разве от этого переживания родителей становятся меньше?

Вчера известный автогонщик Льюис Хэмилтон разорвал деловые отношения со своим отцом, Энтони, человеком, который создал Льюису всю карьеру гонщика с тех пор, как мальчик сел за руль карта в возрасте восьми лет. «В течение последних нескольких лет мы ждали, что он (Энтони) приведет кого-то, кто поможет нам в нашей ситуации – советами и рекомендациями, или спонсорством, или чем-то еще, – говорил Льюис Хэмилтон. – Теперь, как мне кажется, мы достигли той точки, когда нам необходимо предпринять этот шаг, и я думаю, что этот шаг правильный».

Многие сочувственно отнесутся к решению Хэмилтона-младшего с учетом того, что у его отца не хватало опыта ведения переговоров с ведущими спонсорами или сдерживания часто критически настроенных СМИ, но ясно одно: для Хэмилтона-старшего было нелегко сойти с подиума. В течение долгих семнадцати лет он добровольно жил во имя другого человека, усмиряя свои амбиции в пользу амбиций своего сына, испытывая боль не за себя, а за сына. И вот теперь он отодвинут в сторону, пусть и по очень веским причинам.

Отпускать детей от себя – главный парадокс в положении родителей. Вы заботитесь о своем отпрыске, растите его, а затем видите, как ваши дети вылетают из гнезда в большой неведомый мир, зачастую бросая вам при отъезде какие-то упреки. Вы испытываете острую внутреннюю боль при расставании, но улыбаетесь и обнимаете свое чадо, понимая, что желание защищать и любить никогда не должно превращаться в тиранию сюсюканья.

Кто может быть родителем? Кто добровольно идет на то, что Фрейд называл самым трудным предназначением человека? Вопросы, на которые родитель должен ежедневно находить ответы, настолько же неотложны, насколько и безответны. Когда ревностное служение уступает место подавлению? Когда требование дисциплины превращается в авторитаризм? Когда человек переступает черту, отделяющую поддержку от ненужного давления?

Мы часто читаем об эксцессах поведения излишне напористых родителей, и эти случаи дают нам богатую пищу для размышлений о том, как не следует поступать. Я, выросший в мире очень конкурентного вида спорта – настольного тенниса, был свидетелем мрачных эпизодов: мальчика в очках с острова Уайт унижает до слез отец после неожиданного поражения; 12-летнюю девочку из Дерби отец заставил самостоятельно добираться после соревнований домой только потому, что она избрала в игре неверную тактику; мальчика из Вулверхэмптона бросили в открытый бассейн после разгромного поражения.

Но на каждый такой ужасный эксцесс, на каждого родителя, поведшего себя жестоко, есть сотни примеров других родителей, делавших все верно. Это те родители, которые никогда не мечтали стать образцом в спорте для своих детей, никогда не думали о том, чтобы научить своих отпрысков спортивному мастерству, но которые при помощи бесчисленных проявлений жертвенности, любви и преданности явили миру все лучшее, что в них есть, через своих детей. Они не ожидают благодарности или похвалы, не требуют признания; они всего лишь радуются, созерцая счастье тех, кого выпестовали.

Поэтому, когда Хэмилтон-старший, стиснув зубы, вручает карьеру своего сына в руки профессионалов с холодными глазами, он все равно может гордиться тем, чего достиг как отец. Он не только обеспечил своему сыну возможность блистать в «Формуле-1», не только вел его по часто изменчивому пути к славе чемпиона мира, он поддерживал самоуважение и уверенность мальчика, чья карьера никуда бы его не привела, если бы не бесстрашие отца.

«Он действительно был отцом и соратником на протяжении всей моей жизни, – говорит Льюис Хэмилтон. – Он был со мной в самые трудные времена. Все время жил моими интересами, всегда наставлял меня на правильный путь. Он полностью положил себя на алтарь моей карьеры».

Как дань признательности и уважения к отцу эти слова Льюиса были одновременно и сердечными, и трогательными. Хэмилтон выразил мнение множества других людей, чья благодарность своим родителям и признание их жертвенности и тихого героизма не менее искренни и глубоки.

Совершенство достигается тренировками

4 сентября 2013 года

Одно из великих достижений науки заключается в том, что она научила нас проявлять скептицизм по отношению к внешней стороне любого явления. Земля кажется нам плоской, но на самом деле она круглая. Тайгер Вудс кажется нам человеком, который был рожден для игры в гольф, – но так ли это на самом деле?

Идея о том, что Вудс генетически предрасположен к тому, чтобы наносить удары по мячу для гольфа, на первый взгляд кажется самоочевидной. Вам стоит только посмотреть на его свинг, как вы понимаете, что его гений был закодирован в ДНК. Примерно то же самое можно сказать о крученых штрафных ударах футболиста Дэвида Бекхэма или технике игры теннисиста Роджера Федерера.

В своей книге «Рывок», вышедшей в 2010 году, я поставил эту точку зрения под сомнение, следуя за такими авторами, как, например, Малкольм Гладуэлл. Значительная часть научного наполнения моей книги базировалась на работах Герберта Саймона, когнитивного психолога, получившего Нобелевскую премию в 1978 году, и Андерса Эрикссона из университета штата Флорида. Согласно их взглядам, то, что внешне выглядит как талант, на самом деле представляет собой результат многолетних тренировок. Отсюда родилась идея о том, что для достижения мастерства в каком-либо виде спорта необходимо 10 000 часов тренировок.

Например, Вудс начал играть в гольф в возрасте одного года, в два года сыграл свою первую партию в облегченный любительский вариант гольфа «питч-энд-пут»[4]. К десяти годам он уже имел накопленный опыт в несколько тысяч часов тренировок. Когда в 1997 году он выиграл свой первый важнейший профессиональный турнир «Мастерс» и был признан специалистами обладателем особого дара от рождения, Тайгер только рассмеялся. А его коллега сказал: «Это только кажется “даром”, но все потому, что вы не видели годы одержимости тренировками, которые и превратились в этот результат». Такова опасность поверхностного суждения.

В последнее время снова разгорелись споры вокруг темы «природа или воспитание». В книге Дэвида Эпштейна «Спортивный ген» предпринята попытка возвысить роль генетики в исследовании природы спортивного успеха. Книга хорошо написана, и многие примеры относительно таких дисциплин, как бег, прыжки и другие «простые» виды спорта, не вызывают никаких споров. Мало кто сомневается в том, что быстрая сократимость мышечных волокон помогает спринтеру. Точно так же удлиненное ахиллово сухожилие поможет вам, если вы хотите стать прыгуном в высоту. Физические преимущества, которые используют многие известные спортсмены в упомянутых «простых» видах спорта, зачастую определяются их генетическими особенностями.

Тезис о 10 000 тренировок предназначается прежде всего для сложных видов спорта и для жизни в целом. Возьмите такое качество спортсмена, как быстрота реакции. Долгое время люди думали, что те, кто, как Федерер, способны принимать подачу, летящую со скоростью более 240 км/ч, награждены природой особыми генами. Считалось, что Федерер родился с инстинктами, которые позволяют ему видеть и реагировать на быстро летящий мяч тогда, как другие люди видят на его месте только размытое пятно.

По этой теории реакция Федерера в чем-то сродни быстроте сократимости мышц Усейна Болта: она закодирована в его ДНК.

Оказалось, что это совершенно ошибочная точка зрения. В стандартных тестах на реакцию лучшие теннисисты в среднем показывают скорость не выше, чем остальные люди. То, чем они обладают, это не более быстрая реакция, а более качественное ожидание. Они способны считывать движения своего соперника (верхней половины тела, нижней части руки, ориентации плеч в пространстве) и благодаря этому занимать правильную позицию быстрее, чем их менее подготовленные коллеги. По существу, лучшие игроки способны спрогнозировать направление полета мяча за целую десятую долю секунды до того, как по нему наносит удар подающий. Это сложный навык, который программируется в мозге благодаря многим годам тренировок. Это не наследственное качество.

Одна из причин важности тренировок состоит в том, что они трансформируют нейронные цепочки, находящиеся в нашем мозге. Вот вам простой пример: та область мозга, которая отвечает за нашу ориентацию в пространстве, – задняя часть гиппокампа – значительно больше по размеру у водителей лондонских кэбов – такси, чем у всех нас. При этом важно, что они не родились с таким гиппокампом – он увеличивается в размерах прямо пропорционально количеству лет, проведенных таксистами за рулем.

Сторонники теории таланта обычно отвечают следующим образом: «Вы серьезно считаете, что талант не играет никакой роли?» Ну, это зависит от того, что́ именно понимать под словом «талант». Проблема здесь состоит в том, что разные тезисы часто подменяют друг друга. Что значит утверждение, что Джонни более талантлив, чем Джейми, скажем, в теннисе? Означает ли это, что он играет лучше в данный момент? Или что Джонни быстрее прогрессирует? А что произойдет, если Джейми начнет прогрессировать быстрее Джонни? Значит ли это, что теперь Джейми более талантлива, чем Джонни? Во многих сферах человеческой деятельности давно обнаружено, что те, кто начинают с позиции ниже средней (и про которых можно сказать, что у них нет таланта), со временем прогрессируют быстрее, чем средние люди. Помимо прочего, быстрее продвигаются вперед те люди, которые быстрее обучаются. В одном из исследований, объектами которого были американские пианисты, те из них, которым предрекали блестящее будущее, не слишком выделялись на фоне своих ровесников, даже после интенсивных занятий в течение шести лет.

Когда мы решаем, кто обладает талантом? Через неделю, месяц, десять лет? Ответы здесь могут быть различными в зависимости от выбранного временного промежутка, не говоря уж об уровне мотивации и качестве работы тренера или преподавателя, вложенном в каждый час тренировки. В исследованиях, на которые ссылается Эпштейн, эти переменные величины редко принимаются во внимание. По моему мнению, это показывает, что упрощенное понимание таланта (которое по-прежнему широко распространено в большей части мира) ведет к ошибкам. Сложные навыки не запрограммированы в нас, как рост, и точно так же не запрограммирована в нас склонность к обучению.

Что касается спортивного мастерства и квалификации, сегодня это определяется не генетическими особенностями спортсменов, а различиями в качестве их тренировок. Когда-то Бразилия имела лучшую в мире футбольную команду благодаря чрезвычайно эффективным методикам тренировок. Вместо того чтобы учиться на примере этой команды, английские тренеры, одержимые идеей «талантливости» спортсменов, твердили: «Бразильцы от рождения обладают высочайшей техникой; наши игроки никогда их в этом не догонят».

В результате мы просто перестали учить нашу молодежь навыкам игры в футбол. Одиннадцатилетние мальчишки продолжали играть на полноразмерных полях, делая длинные передачи на форвардов и редко осуществляя проводку мяча. Неудивительно, что мы откатились назад. Испания обогнала Бразилию потому, что нашла способ быстрее прививать своим футболистам навыки игры, чем это делали соперники.

Я бы не спорил с тезисом о важности таланта, если бы он был изменен так, чтобы вмещать в себя всю сложность человеческой деятельности. Превалирующее же сегодня упрощенное понимание таланта создает проблему в том отношении, что разрушает гибкость человеческого поведения. Об этом говорят многие исследования. И действительно, если вам трудно дается какой-то вид деятельности, не означает ли это, что вам просто не хватает способностей? И не следует ли вам сдаться и попытаться заняться чем-нибудь другим?

Стоит напомнить, что SF, известный доброволец в экспериментах с памятью, за два года изнурительных тренировок развил свою память со среднего до мирового уровня. Был ли он талантливым? В конечном счете это зависит от того, что вы понимаете под талантом. Ясно одно: нынешнее его понимание глубоко ошибочно. Несомненно и другое: значение тренировок остается сильно недооцененным.

Делегирование полномочий

31 августа 2016 года

В своем эпохальном описании того, как изменилась ситуация в битве с «Аль-Каидой в Ираке» (AQI)[5] в период между 2005 и 2008 годами, генерал Стенли Маккристал говорит о силе передачи полномочий. Командующий Объединенным специальным командованием расчленил жесткую иерархическую структуру вооруженных сил, сражавшихся с повстанцами, и принял казавшееся тогда рискованным решение: он передал власть вниз по команде.

«Я понял тогда, что роль старшего руководителя заключается не в выполнении функций “кукольного” правителя, а в создании культуры, – скажет Маккристал позднее. – Когда вы наделяете людей ответственностью, чаще всего они выступают вперед и принимают ее».

Такой подход в корне изменил ситуацию. Американские войска на линии фронта располагали информацией, за скоростью поступления которой не поспевали командиры на командных пунктах. Делегирование людям полномочий принимать самостоятельные решения без гонки вверх и вниз по команде увеличивали гибкость и скорость принятия решений. «Аль-Каида в Ираке», хотя и малочисленная, но маневренная, неожиданно обнаружила, что ее противник, ранее действовавший медленно и нерешительно, вдруг стал преследовать ее буквально по пятам.

Произошла и еще одна вещь. Поскольку уровень ответственности возрос, войска тоже начали испытывать бо́льшую ответственность. Вместо того чтобы выпрашивать, а в худших случаях и «захапывать» важные резервы (например, беспилотники и т. п.), подразделения стали делиться ими друг с другом. Они начали понимать, как писал впоследствии генерал Маккристал в своей книге «Команда команд» (Team of Teams), «что эти резервы могут пригодиться в ситуациях, намного более критических, чем те, в которых находились их обладатели». Войска проходили через тяжелые испытания, но в них стал заметен прилив сил. Медленно, но верно ситуация начала выправляться.

Я вспомнил об этом в связи с удивительным часом, который провел в понедельник в обществе Хелен и Кейт Ричардсон-Уолш. Они не только выдающиеся спортсменки, которые внесли большой вклад в завоевание британской женской сборной по хоккею на траве золотых медалей на Олимпиаде в Рио, но еще и глубокие мыслители. Кейт, капитан команды, почти наверняка станет ее главным тренером. Хелен, которая пишет диссертацию по психологии, много читает по стратегии лидерства.

Пожалуй, самым главным их откровением было описание того, какие обширные полномочия передал в команде «вниз» их замечательный тренер Данни Керри. Спортсменки сами решают, когда проводят ежедневные тренировки. Они выработали прописанные правила и нормы поведения, которые должны соблюдать. Они выбирают капитана голосованием. Для некоторых это звучит почти как анархия. Однако на самом деле «вертикаль власти» в команде стала прочнее.

«Если вы наделяете людей ответственностью, привлекаете их к принятию решений, у них возникает чувство общности, – говорит Кейт. – В дело вступают даже самые молодые игроки. Почему вам захочется нарушать те правила, которые вы сами и установили? Разумеется, здесь должны быть разумные пределы. Мы все понимаем, как много ключевых решений принимается тренером. Но передача полномочий членам команды – не слабость. Наоборот, это признак силы».

Идеи Ричардсон-Уолш коррелируются с результатами серьезных исследований, осуществлявшихся в корпорациях. Психологи Джей Конгер и Рабиндра Канунго обнаружили, что передача полномочий повышает чувство удовлетворенности у работников. Кеннет Томас и Бетти Вельтхаус, ученые, занимающиеся исследованиями в области менеджмента, установили, что «децентрализация полномочий в корпорациях способствует повышению внутренней мотивации у людей». А генерал Маккристал выразился так: «Люди, которые участвуют в принятии решений, более глубоко связывают себя с ними».

Однако футбол, например, признает противоположную модель. Власть в нем и де-юре, и де-факто принадлежит тренеру, который принимает все решения. Игроки воспринимаются (и это происходит слишком часто) как ленивые, неумные и склонные «качать права». Они получают указания, словно чернорабочие, и от них ожидают, что эти указания будут беспрекословно выполняться. Мотивация для них состоит в самом грубом сочетании «кнута и пряника».

Когда футболисты играют плохо, на них кричат. Я был свидетелем предматчевых инструктажей, которые не выходили за рамки пустых разглагольствований. Тренеры так боятся позволить игрокам думать самостоятельно, что как сумасшедшие машут им с боковых линий поля. Испытывая на себе отношение, подобное отношению к детям, футболисты становятся инфантильными. Они начинают плохо себя вести. У них в зародыше душатся лидерские качества, изничтожается всякая инициатива. Игроки всеми силами уклоняются от принятия любых решений, даже если они впрямую касаются их личной жизни. Они перекладывают их на зачастую двуличных агентов. В конце концов, разве ребенок в состоянии вынести самостоятельное суждение?!

С такой же неотвратимостью, как ночь сменяет день, вы можете наблюдать все это в игре Англии в важных международных турнирах. Чем больше возрастает давление на команду, тем больше игроки оглядываются на тренеров. Когда же их просят собраться и атаковать, как это произошло в матче с Исландией, они, наоборот, отступают и теряются. Чем больше жестикулирует тренер, тем больше игроки дрожат от мысли о самой возможности взять на себя ответственность за удар.

И напротив, такая ситуация в нашем футболе высвечивает соревновательные преимущества Германии. Там футбол позиционируется как интеллектуальная игра. Игроки вовлекаются в принятие решений по тренировочному процессу, а также по вопросам развития и реабилитации. Их поощряют на дальнейшее обучение. Классовое разделение (босс-менеджер против трудяги-футболиста) считается в Германии неприличным анахронизмом. Именно поэтому в составе немецких национальных сборных так много игроков с ярко выраженными лидерскими качествами, которые проявляются на поле в наиболее нужные моменты.

Сэр Дэйв Брейлсфорд, архитектор успехов английской национальной команды по велоспорту и британской профессиональной шоссейной велокоманды «Скай», разработал модель, очень похожую на ту, что существует в Британской хоккейной лиге. Он называет ее CORE по первым буквам слов «приверженность» (commitment), «вовлеченность» (ownership), «ответственность» (responsibility) и «совершенство» (excellence). «Когда вы возлагаете на велосипедистов ответственность, вы передаете им часть своих полномочий, – говорит сэр Брейлсфорд. – Вовлечение гонщиков в процесс принятия решений, при сохранении окончательной власти в руках руководителя, стало одной из важнейших перемен в нашей культуре, которой мы добились».

Это не означает, что тренеры никогда не высказываются резко. Шейн Саттон вынужден был подать в отставку с поста технического директора British Cycling – главного национального органа Великобритании по управлению велоспортом – после обвинений в хамстве по отношению к спортсменам, которые он отрицает. Тем не менее с психологической точки зрения есть принципиальная разница между наказанием за нарушение вами же разработанных правил и наказанием за нарушение правил, продиктованных сверху. Многие наиболее успешные гонщики, выступавшие на Олимпиаде в Рио, благодарили Саттона за напоминание им (подчас жесткое), когда они нарушали нормы поведения, самими же ими установленные.

Некоторые читатели, не сомневаясь ни секунды, скажут, что к футболистам нужно относиться как к идиотам за их поведение. Это ошибка, которая переворачивает все с ног на голову. Они ведут себя как идиоты потому, что к ним так относятся. Разумное делегирование полномочий имеет свои пределы, и, для того чтобы правильно определить и реализовать их, необходимо настоящее лидерство. Однако без разумного разделения полномочий вы теряете незаменимый ресурс: инициативу и решимость самых важных людей – тех, кто находится на переднем крае.

Когда американские войска ушли из Ирака, «Аль-Каида в Ираке» снова усилилась, однако успех, достигнутый между 2005 и 2008 годами, нельзя назвать иначе как замечательным. Когда Маккристал пытался повысить боеспособность своих войск без делегирования полномочий, количество американских атак против джихадистов увеличилось с десяти до восемнадцати. Когда же генерал официально с юридическим закреплением передал значительные полномочия «вниз», количество американских рейдов «выстрелило» до 600. «И эти атаки стали более успешными, – добавляет Маккристал. – Они достигали более высокого процентного показателя в поражении целей».

Гамбит Маккристала остается одним из самых заметных событий в современной военной истории. Однако он содержит в себе и такие элементы, которые выходят за пределы военного искусства. Футбол, обрати на это внимание!

Волонтер

4 февраля 2015 года

Брайан Халлидей, скорее всего, известен небольшому количеству читателей этой книги. Он был спокойным и решительным человеком, но его имя редко попадало в газеты, даже в его родном городе Рединге. Однако, по моему мнению, сам Халлидей и такие, как он, – важнейшие люди для британского спорта и вообще для британского общества. Халлидей был волонтером.

В спорте многие слова связаны с достижениями. Если перечислить только некоторые из них, то это «чемпион», «победитель», «кумир», «легенда», «герой». Однако слово «волонтер», хотя и вызывает менее яркие ассоциации, должно пользоваться таким же престижем, как и перечисленные выше. Халлидей был председателем клуба настольного тенниса Kingfisher Table Tennis Club более двадцати лет. Целое десятилетие проработал в Ассоциации настольного тенниса Англии. Писал заметки и статьи для людей старшего возраста (старше 40 лет) так долго, что стал легендой.

Маркс ошибался во многом, но в одном вопросе был безусловно прав. Он признавал, что, хотя деньги в целом полезны, они могут разрушить многие важные вещи. Деньги разъедают любовь. И дружбу. Эти категории ценны как раз тем, что не имеют отношения к деньгам. Тот момент, когда вы платите кому-то, чтобы приобрести друга, становится моментом, когда дружба заканчивается.

Халлидей никогда не получал денег за свой неустанный труд. Я помню его в нашем клубе (я был членом Kingfisher Table Tennis Club бо́льшую часть своей жизни) сидящим за столиком в углу и кропотливо разбирающим кипу бумаг. Мы обменивались взглядами, и он улыбался, прежде чем снова погрузиться в работу. Само собой разумеется, он работал не из-за денег; получать деньги для него было равносильно предательству его дела. Он делал это, как многие волонтеры в спорте и других сферах, – из любви.

Он любил настольный теннис. Любил своих друзей по клубу, точно так же, как они любили его. Ему нравилось быть членом организации, которая помогала людям развиваться, разделять с ними их чувства, быть вместе с ними. Эти отношения базировались не на деньгах, а на чем-то гораздо более могущественном. Эта сила была сродни той, которую Дэвид Кэмерон мечтал задействовать в своей идее Большого общества. Но Кэмерон не понимал, что красота и магия этой силы состоят как раз в том, что не поддаются политическим манипуляциям.

Халлидей тратил свое время неделю за неделей на то, чтобы создать клуб, которым мы владели все вместе. Все. Холодной зимой 1986 года, когда впервые была выдвинута идея создания клуба настольного тенниса на клочке земли в пригороде Рединга, мы, около тридцати человек, взялись за строительство. У нас не было денег заплатить профессиональному подрядчику, поэтому мы строили клуб сами.

Сначала мы разобрали сборную конструкцию дома в северной части Рединга. Затем перевезли ее в место под названием Вудли, где нам дали землю. Там под руководством и патронатом Джима Ходдера, профессионального строителя и любителя настольного тенниса, для которого строительство клуба стало личным актом преданности спорту, мы начали собирать новое здание.

Уикенды были долгими и холодными. Главной вещью были перчатки. Но наш общий порыв, ощущение товарищества и взаимная поддержка никогда не сотрутся из моей памяти. За последние тридцать лет я ни на секунду не усомнился в своей гордости за наш клуб.

Халлидей стал одним из наших волонтеров с самым долгим стажем, но он не был одинок. Колин Дайк, бородатый теннисист, отлично играющий в защите и обладающий поразительным резаным ударом справа, работал в нашем клубе более двух десятков лет и остается нашим вице-президентом. Сегодня клубу помогает новое поколение волонтеров (здание было сдвинуто на сотню метров, чтобы высвободить изначальный участок, востребованный местной школой).

Сейчас в клубе занимаются десятки молодых людей из Рединга и окрестностей. Они не видят рутинную работу волонтеров, которая обеспечивает клубу жизнь, но они видят приветливые лица, с энтузиазмом работающих тренеров и ощущают причастность к коллективу.

Именно это создают великие волонтеры. Речь не идет о престижности самого места спортивных занятий (здание клуба Kingfisher весьма простое и небольшое по размерам). Скорее дело здесь в ощущении цели, радости и чего-то непостижимого. Это и составляет настоящую суть спорта.

Готовя эту статью, я выписал имена всех людей, которые способствовали улучшению моей жизни. К моему удивлению, почти все они были добровольцами, не получавшими за свою работу зарплату.

Мои родители, братья и сестры, друзья, жена закономерно попадают в этот список. Но в нем я обнаружил и имена людей, которые щедро делились со мной и окружающими своим личным временем, руководствуясь тем, что я могу описать лишь как чувство долга и гуманизма. Мой тренер Питер Чартерс провел в клубе Kingfisher не менее 5000 часов, тренируя меня и других подающих надежды спортсменов. И сегодня он продолжает работать в нем тренером-координатором на общественных началах.

Идея волонтерства зачастую представляется искусственной. И награда «Незаметному герою» в категории «Спортсмен года» медиахолдинга Би-би-си, присуждаемая ежегодно в декабре волонтерам, может (совсем незаслуженно) показаться слишком скромной и вызывать мало эмоций. Однако волонтерство сильно своими нравственными идеалами, которые выдерживают проверку на прочность. И оно доносит до нас важный посыл: если мы, получив пользу от работы других людей, не передадим эту эстафету доброты следующим поколениям, то прекрасный дух взаимопомощи и дружбы зачахнет и исчезнет совсем.

Kingfisher всего лишь один из клубов-носителей этой столь важной для нас истины. Такие клубы, как Ormesby в Кливленде, Chippenham в Слау, и сотни других клубов по всей Англии, специализирующиеся на крикете, плавании, танцах и многом другом, тоже творят волшебство, которое рождается, когда люди объединяются во имя общей цели.

Настольный теннис может представлять собой видимую причину вступления людей в клуб Kingfisher, но в основе существования этой организации лежит человеческое стремление к разделению своих интересов с ближними и взаимная поддержка.

Согласно изысканиям одного крупного исследовательского центра, каждый год более 974 миллионов человек на планете работают волонтерами – либо на какие-то организации, либо прямо в пользу людей за пределами их дома. В монетарном выражении стоимость их времени, затраченного на волонтерскую деятельность, составляет $1,5 трлн (около 1 трлн фунтов стерлингов). Однако это наименее важное измерение волонтерства. Вносимый волонтерами в копилку своей страны вклад измеряется не деньгами, а душой. Именно в актах солидарности и любви, как со стороны дающих, так и со стороны принимающих, рождается смысл жизни.

Халлидей, которому было 79 лет, умер на прошлой неделе. Его похороны состоятся завтра утром. Я написал в своем Twitter, что Мария Тсапсинос, которую Халлидей вырастил до уровня лучших теннисисток-юниоров Великобритании (я почти забыл, что даже после диагностирования у него рака Халлидей оставался тренером одной из наиболее перспективных юниорок страны), сделала в связи со смертью Халлидея запись: «Покойтесь с миром, господин Брайан Халлидей, тренер № 1 в мире)».

Однако последнее слово я оставляю за мистером Томом Майнардом, другим известным игроком, который выразил свое отношение не только к Халлидею, но и к сотням тысяч ему подобных – тем мужчинам и женщинам, которые незаметно, но самоотверженно делают эту страну великой.

«Очень печальна весть о кончине Брайана Халлидея, этого доброго и благородного человека. Многие будут вспоминать о нем с любовью. Пусть покоится он с миром».

Минимальное преимущество

3 ноября 2010 года

Спорт очень педантичен. Для него характерна погоня за микроскопическим преимуществом. Это можно назвать упражнением длиною в жизнь по расщеплению человеческого волоса.

Пловец Адриан Мурхаус очень любит рассказывать, что разрыв между первым и последним местом в финале заплыва на 100 метров брассом на Олимпийских играх составлял 1/10 %.

Такова еле уловимая глазом разница между результатами этого англичанина, завоевавшего золото и получившего много других наград, включая титул кавалера Превосходнейшего ордена Британской империи, и Кристиана Посвиата из Восточной Германии, который финишировал восьмым и вообще ничего не получил.

Спринтер Линфорд Кристи часто говорил о том, что стартовать нужно на звуке «Б» от выстрела стартового пистолета – «Бах!». Так он образно обозначал необходимость для бегуна, «сидящего» на стартовых колодках, включить мышцы своих ног уже в то мгновение, когда треск выстрела только достигнет внутреннего уха спортсмена. Кристи победил своего ближайшего соперника в финале бега на 100 метров на барселонской Олимпиаде с преимуществом, примерно равным мгновению, которое необходимо для того, чтобы человек всего лишь моргнул глазом.

Английский полузащитник Пол Гаскойн часто жалуется на тот неуловимый момент, как в фильме «Осторожно, двери закрываются», когда ему не хватило доли секунды, чтобы дотянуться пальцами ноги до мяча и вывести сборную Великобритании в финал чемпионата Европы по футболу 1996 года. Счет тогда был 1:1 в поединке с Германией, вся Англия замерла в ожидании. Алан Ширер сделал поперечную передачу с правого фланга, Гаскойн рванулся, но не достал мяч. Англичане проиграли по пенальти, и вся нация погрузилась в траур.

Спорт педантичен. Для него характерна погоня за микроскопическим преимуществом. Профессиональные спортсмены встают в 6 часов утра, напряженно работают до тех пор, пока их легкие не сигнализируют о начале забастовки, затем просыпаются в то же время на следующий день и вновь проходят то же самое чистилище. И все ради доли секунды здесь или пары миллиметров там. Ради малейшего преимущества, от которого может зависеть вопрос: все или ничего.

На протяжении многих лет спортсмены думали, что могут победить своих соперников, если будут тренироваться усерднее, чем любой из них. Дейли Томпсон всегда тренировался в Рождество, потому что это был единственный день в году, когда он мог «обойти» своих конкурентов. Французская звезда настольного тенниса Кристоф Легу тайком пробирался в спортивный зал, когда там уже выключали основной свет, для того чтобы отрабатывать подачу.

Конечно, напряженный труд спортсмена остается решающим условием в его погоне за преимуществом над соперниками, но спорт сегодня продвинулся вперед. Вероятность обретения такого преимущества теперь настолько же зависит от техники и технологий, как и от пота и тяжелого труда. Профессиональные футбольные клубы и олимпийские академии в наше время полны не только атлетами, но и учеными, которые преследуют цель выжать превосходство из всего – от спортивного оборудования до фармацевтики и от техники до психологии.

Сейчас спортсмены уже не одиночки, похожие на марафонца из книги Алана Силлитоу[6]. Это герои, которые живут в гораздо более обширном и сложном мире. Мифология спорта по-прежнему превозносит людей, которые рвут грудью финишную ленточку или наносят тот единственный нокаутирующий удар. Но гораздо более сложные и интересные истории порой следует слагать о специалистах второго плана, чья поддержка героев остается незаметной, но оттого не менее важной.

Иногда команды бывают настолько поглощены какими-то мелкими достижениями, что упускают из виду более крупные вещи. В последние годы спорт потряс целый ряд скандалов – Bloodgate, Crashgate, Liegate[7] – и другие «гейты». Весь ужас ситуации состоял в том, что они возникли из-за фактического возведения обманов в систему в мировом спорте. В каждом таком случае речь шла о приобретении незаконных преимуществ путем нарушения существующих правил целыми командами или организациями. Эти преимущества становились повседневным результатом преднамеренной лжи.

В последнее время термин «спортивная наука» несколько утратил свою былую значимость. Этим термином по привычке обозначаются скучные курсы в университетах и газетные статьи о кислородных тестах на велотренажерах. Современная реальность намного интереснее. Она охватывает не только спорт, но и многое, что находится за его пределами. Это история о том, как меняются методы получения преимущества на игровом поле благодаря многим незаметным вещам, благодаря самому нашему образу жизни.

Инновации в «Формуле-1», призванные сэкономить долю секунды на бесконечных кругах гоночных трасс, меняют облик и функциональность массовых автомобилей.

Ортопедические методы и технологии, разработанные для того, чтобы кардинально ускорить реабилитацию травмированных футболистов, активно внедряются в повседневную медицинскую практику. Новые технологии НАСА меняют материалы, из которых изготавливают спортивные кроссовки. Прикладные «отклонения» новейших технологических достижений зачастую происходят непреднамеренно, но от этого они не перестают быть реальными.

Если раньше спорт был простым явлением жизни, теперь это строгая научная система. Точно так же, как сэр Клайв Вудворд и другие тренеры по регби изучают каждый угол движений спортсменов на поле, предприниматели изучают мир спорта. Скоро он совсем изменится благодаря разработке и применению улучшающей достижения спортивной одежды, эргономики спортивных снарядов и питания. Система профессиональной футбольной статистики Prozone может в скором времени превратиться в действенную методику, благодаря которой игра спортсменов будет отслеживаться и оцениваться дистанционно в режиме реального времени.

Вопрос о связи между моралью и прогрессом в спорте всегда сложный. Наиболее взрывоопасной становится тема достижения преимущества не за счет тренировочного процесса или спортивного оборудования, а за счет изменений в самой ДНК спортсменов. Как вы относитесь к проблеме генного допинга? Допустима ли генная генерация дополнительной скорости или веса? Изменится ли ваш ответ в том случае, если такие достижения генетики будут продлевать жизнь или создадут иммунитет к раку? Этот этический спор может определить дальнейшие пути существования человечества – и спорт находится в его авангарде.

Социологи давно дискутируют по поводу того места, которое спорт занял в нашей жизни. Всего порядка двухсот лет назад он практически не существовал в организованной форме, а пятьдесят лет назад спортивные события редко попадали в вечерний выпуск теленовостей, – разумеется, если Англии не посчастливилось выйти в финал Кубка мира по футболу. Сегодня спорт затмевает новостные и развлекательные программы, он представляет собой локомотив роста платы за интернет и подписки на телеканалы. Он становится частью национального характера и темой для обсуждения на уровне всей страны.

Однако мы начинаем замечать любопытные проявления спорта как чего-то большего, чем просто феномена культуры. Мы обнаруживаем спорт на передовых рубежах техники, фармацевтики и новых технологий. Мы видим, как спорт становится движущей силой инноваций в бизнесе и торговле, и наоборот. Мы наблюдаем первые признаки мощного взаимодействия спорта и науки.

Если говорить коротко, спорт в своей погоне за минимальными преимуществами постепенно меняет наши представления о возможном.

Соперничество

12 ноября 2014 года

Наблюдая вчера за Роджером Федерером, который продемонстрировал всю свою мощь и совершенство техники, победив Кея Нисикори в финале Мирового тура АТР Barclays, я подумал об удаче, сопутствующей нам на протяжении последних десяти с небольшим лет.

И дело здесь не только в Федерере, но и в Рафаэле Надале, который, к глубокому сожалению, отсутствует сейчас в Лондоне из-за травмы спины, и в Новаке Джоковиче, который в понедельник не допустил практически ни одной ошибки в своем разгромном матче против Марина Чилича со счетом 6:1, 6:1.

Соперничество этих троих игроков стало самым заметным явлением в теннисе. Речь идет не только о тех эпических битвах, которые они вели на теннисных кортах Мельбурна, Лондона, Нью-Йорка и Парижа, но и о глубоком смысле, которым наполнено их стремление к превосходству, благодаря чему они внесли такой вклад в эволюцию игры. Да, они были соперниками, но они были и союзниками в постижении границ тенниса.

Я думаю, что Федерер всегда будет считаться гроссмейстером. И не только из-за своих результатов, но еще и благодаря изяществу, которое он приносит с собой на корт. Спортивный обозреватель Сью Мотт однажды описала его лидерство в мировом теннисе как «тиранию красоты», и мне кажется, что здесь автор нашел правильный образ.

Федерер – игрок поэтический, но он также обладает безжалостной волей. Когда-то я подумал, что у него мягкий и чувствительный взгляд, как у писателя. Но позже понял, что взгляд этот, пронзительный и совершенно не эмоциональный, скорее похож на взгляд киллера.

Глубокая ирония заключается в том, что Федерер, широко признанный лучшим теннисистом из тех, что держали в руках ракетку, сильно уступает в результатах Надалю. Испанец ведет 9:2 по победам в турнирах Большого шлема, а в личных поединках обходит Федерера со счетом 23:10.

Обычно Надаля отмечают за его силу и мощь, однако никогда нельзя недооценивать его яростный тактический ум. В тех случаях, когда Надаль чувствует, что начинает уступать, он может собраться и в середине матча, и даже в середине розыгрыша очка.

Финал Уимблдона 2008 года, наверное, всегда будет считаться величайшим их матчем. Многие хвалят его за качество продемонстрированного тенниса, но для меня это было подобно тому, как две акулы гоняются друг за другом по кругу, выискивая слабые места противника.

Сначала Надаль попытался заставить Федерера играть слева, посылая высокие крученые мячи справа. Федерер ответил, отбивая мяч в высокой точке. Надаль начал менять тактику, играя по всему корту и заставляя Федерера много двигаться. Федерер ответил, сделав удары справа прямее и давая Надалю меньше времени на ответные удары по мере того, как поединок близился к развязке.

К концу матча тактика и техника уже не играли особой роли, как это часто бывает в решающих матчах. Когда день начал клониться к вечеру, оба соперника играли уже на одной воле.

В конце поединка спортсмены действовали скорее инстинктивно. Они были почти без сил. Оба были полностью истощены. Но они знали, что в стремлении разгромить друг друга они обнаружили внутри себя новые границы величия.

То же можно отнести и к Джоковичу, который, по моему мнению – хотя с ним многие могут не согласиться, – в период своего расцвета показывал лучшую игру среди всех теннисистов. Первейшим свидетельством этого утверждения можно назвать Открытый чемпионат США по теннису 2011 года, на котором этот серб играл с такой властностью, что заставлял всех затаить дыхание. Это был теннис нового типа, в котором Джокович находил зоны внутри зон. Помню, что, наблюдая за его финальным поединком против Надаля, я думал о том, что это действо похоже на бои Мохаммеда Али в середине 1960-х или игру сборной Бразилии в 1970-м.

И дело было не только в счете. Дело было в манере Джоковича. Ведь каждый знает – и, наверное, это прописано в каких-то учебных пособиях по теннису, – что Надалю нельзя направлять мяч ударом «диагональный реверс» слева под его прямой удар левой рукой (Надаль левша), потому что этот удар настолько сокрушителен и закручен, что вы не успеете его принять. Хитрость с Надалем состоит в том, чтобы заставить его отбивать мяч «реверсом», работая против него ударами справа и заставляя его перемещаться по площадке, угадывая направление полета мяча.

Джокович думал по-другому. С самого начала было ясно, что он хочет победить Надаля его же оружием. Он с готовностью обменивался ударами слева с прямыми ударами Надаля, находясь около задней линии и часто посылая резкие удары обеими руками.

Многие инсайдеры в недоумении протирали глаза, но Джокович продолжал эту тактику, нанося удары с такой силой, что Надаль начал испытывать трудности с приемом мяча и вынужден был отступать далеко за заднюю линию. Это было похоже на то, как если бы соперник Майка Тайсона не отступал от него ни на шаг и заставлял бы его поддаваться. Это был шок, это было невероятно. И все же это было абсолютно убедительно.

Дарвинистский парадокс, лежащий в основе спорта, состоит в том, что красота и истина рождаются не из благих намерений, а в состязании. Майкл Уайт показал, что новые методы шифрования, которые появились с приходом интернета, на самом деле были порождены гонкой вооружений. Он также обнаружил, что Александр Грейам Белл изобрел телефон в результате яростного соперничества с Илайшей Греем и что Крик и Уотсон разгадали секрет ДНК не потому, что стремились осчастливить человечество, а потому, что были втянуты в сумасшедшую гонку со своими конкурентами.

Спорт прекрасно иллюстрирует истинность теории эволюции. Надаль без Федерера чувствовал бы себя потерянным. А Джокович испытывал бы страдания, если бы не видел перед собой Надаля. А так он постоянно поднимал планку, заставляя себя прыгать выше, чем позволяли известные ему собственные возможности.

Соперничество на корте – только половина истории. Вне поля зрения остаются тренировочные режимы, питание, погоня за минимальными преимуществами во всем, начиная от гибкости и кончая выносливостью.

Турниры Большого шлема на самом деле становятся состязанием стратегий: в конечном счете они превращаются в битвы между соперничающими командами, соперничающими философиями, каждая из которых эволюционирует в свете самого последнего поединка.

Энди Маррея всегда будут уважать за то, что он на некоторое время ворвался в этот закрытый клуб гениев. Хотя мальчишка из Данблейна вторгся в теннисный триумвират не сразу. Целых полтора сезона он систематически поднимал для себя планку. Он стал триумфатором лондонской Олимпиады, показал себя вне конкуренции на Открытом чемпионате США в 2012 году, а потом – и это больше всего запомнилось публике – переиграл Джоковича и взял Уимблдон в 2013-м.

В Маррее соединялись атлетизм и тактическая мудрость. Если Маррей даже не сделает больше ничего (а я подозреваю, что он может выиграть еще не один турнир Большого шлема), уже достигнутые им высоты обеспечат ему достойное место в пантеоне великих британских спортсменов.

Победа, которую в этом году одержал Чилич на Открытом чемпионате США, заставила многих заговорить о смене поколений в теннисной элите. Но это, определенно, прозвучало несколько преждевременно. Я считаю, что Джокович и Надаль (если он залечит свои травмы) будут доминировать в турнирах Большого шлема следующего сезона, а возможно, и в дальнейшем.

Федерер тоже представляет собой серьезную угрозу, поскольку пытается довести число своих побед в турнирах Большого шлема до кажущегося невозможным результата – восемнадцати. Но однажды этот триумвират соперников начнет фрагментироваться и исчезать. На авансцену выйдут новые игроки. Федерер (избави бог!) уйдет из большого спорта, а когда-то это произойдет и с Надалем, и с Джоковичем.

Именно тогда люди обернутся и посмотрят на эту эпоху с ностальгией и изумлением. Они вспомнят схватку между Джоковичем и Надалем на Открытом первенстве Австралии в 2012 году, которая продолжалась 5 часов 53 минуты – абсолютный рекорд для финалов Открытых чемпионатов.

Они вспомнят слезы Федерера после проигрыша им Надалю очень импульсивного финала на Открытом первенстве Австралии в 2009-м. Они вспомнят многочисленные победы Надаля в Париже, Федерера в Лондоне и Джоковича в Мельбурне. И тогда они покачают головами и признают, что это были лучшие дни в их жизни.

Игра и числа

8 октября 2011 года

Сказать, что Билли Бин изменил спорт, – значит не сказать ничего. Во многих смыслах он изменил мир. Он стал иконой не только для фанатов бейсбола, но и для целой субкультуры, которая призвана сдирать бесчисленные слои реальности для того, чтобы обнажить скрытую истину.

Его с равной частотой цитируют менеджеры хедж-фондов и спортивные журналисты, и, наверное, он более популярен у выпускников математических факультетов университетов, чем у любителей бейсбола. Его нарасхват приглашают в качестве лектора и консультанта, и он присутствует в советах директоров целого ряда компаний. И наконец, его играет Брэд Питт в только что вышедшем фильме.

Мы встретились с ним в центре Лондона, он сказал: «Я подхожу к пониманию мира через числа. Речь идет о том, чтобы гораздо глубже рассматривать связи между различными явлениями и определять, не ошибается ли здесь здравый смысл. Если ошибается, есть возможность вмешаться и начать все заново».

Именно это Бин проделал с «Окленд Атлетикс» – относительно небогатым бейсбольным клубом. Бин смог стабильно превышать возлагаемые на команду надежды, разработав (и оказав помощь во внедрении) новую методику бейсбольной статистики (sabermetrics). Данные показывали, что традиционные представления о том, как надо работать постоянно жующей резинку бейсбольной аристократии (тренерам на подборе, менеджерам, владельцам клубов), грешили серьезными ошибками. Они слишком зацикливались на таких показателях спортсменов, как среднее количество отбитых мячей, и не обращали внимания на снижающиеся проценты в других действиях игроков. Другими словами, рынок переоценивал одни качества бейсболистов и недооценивал другие.

«Билл Джеймс (бейсбольный статистик-любитель) и его друзья тщательно собирали самые разные цифровые показатели, вплоть до самых невероятных, – рассказывал мне Бин. – На них никто не обращал внимания, но мой предшественник на посту генерального менеджера команды “Окленд Атлетикс” понял, что эта информация может быть очень полезна в принятии правильных решений».

«Я просто подхватил их инициативу. Я не ученый и не математик, но я верю в силу статистики с точки зрения поиска ответов на вопросы. И готов подкрепить числа действиями».

История Бина очень привлекательна для многих людей, поскольку соединяет в себе два аспекта. Первый – история аутсайдера, смелого разрушителя стереотипов, пошедшего наперекор устоявшимся порядкам. Она получила особенный резонанс в бейсболе – спорте, в котором, как ни в каком другом, сконцентрировано национальное самосознание американцев и в котором до появления Бина существовал свой набор непреложных истин.

Есть еще и второй, возможно, даже более важный аспект – идея о том, что под покровом видимой реальности существуют корреляции, которые могут быть вскрыты только в результате терпеливого раскодирования. Именно этот аспект захватил практически всех людей – и не только спортивных тренеров, – которые были заинтересованы в открытии четких моделей, действующих в сложных условиях нашего мира.

«На протяжении долгого времени науку считали сухой и скучной, – говорит Бин. – Книга “Moneyball. Как математика изменила самую популярную спортивную игру в мире” (бестселлер Майкла Льюиса о Билли Бине) помогла прославить статистику. В конце концов, ее законы применимы ко всему, а не только к бейсболу».

В этой связи возникает, в частности, вопрос, могут ли идеи книги применяться по отношению к футболу. Это вопрос большой важности для фанатов команд низших дивизионов, которые жаждут, чтобы статистика помогла их клубам пробиться наверх, в более высокие дивизионы. Однако в футболе многие идеи Бина отвергли, утверждая, что массовая и быстрая игра с непредсказуемыми результатами меньше подходит для анализа, чем бейсбол, в котором действия игроков более индивидуализированы.

Бин, со своей стороны, не испытывает никаких сомнений. «Конечно, статистический анализ может повысить результативность в футболе. Есть базовые критические измерения, которые применимы к любому виду спорта и любому бизнесу, – говорит он. – Нельзя утверждать, что невозможно произвести необходимые замеры в игре только потому, что она динамичная и скоростная. Может быть, корреляции здесь не будут такими же, как в бейсболе, но и в футболе неизбежно возникают события, которые влияют на исход игры больше, чем другие. Искусство состоит в идентификации нужных измерений и затем правильной их оценке».

И все же идеи Бина получили позитивный отклик в ряде футбольных клубов Премьер-лиги, многие из которых доверяют статистическим методам, и не только Prozone. Дамиен Комолли, директор-координатор по развитию футбола в Ливерпуле и верный приверженец Бина, тоже принимает участие в дискуссии.

«У нас есть клубы, которые используют продвинутые методы статистики, – говорит он. – Я занимаюсь этим уже шесть лет и считаю, что мы достигли серьезного прогресса».

«Когда я работал в клубе “Спёрс”, то одним из первых игроков, чью игру мы самым тщательным образом проанализировали, стал Гарет Бейл. Как только мы получили его статистику, сразу поняли, что он очень хороший игрок, хотя в то время ему и было всего 17 лет. Вопрос состоял только в том, чтобы обеспечить ему хорошую спортивную форму и воспитывать у Гарета психологическую устойчивость. С тех пор применение статистических методов сильно продвинулось. В Ливерпуле мы используем трех специалистов, которые профессионально анализируют статистику игроков».

Это на два специалиста больше, чем имеется в «Окленд Атлетикс». «У нас есть только один специалист, который учится в аспирантуре, – рассказывает Бин. – Он талантливый математик, к тому же веселый и очень изобретательный. Мы бы хотели видеть у себя больше специалистов и привлекаем экспертов-статистиков со стороны, но это все вопрос денег. У нас просто не такой большой бюджет. В команде “Нью-Йорк Янкиз” (самый богатый бейсбольный клуб) работает 21 профессиональный статистик».

Разумеется, принятие в команде решений, обоснованных статистическими выкладками, возможно и действенно только в том случае, если соперничающие команды не «раскусили» методику тренера. Когда конкретные идеи начинают работать, они получают свою цену на рынке. Иными словами, чтобы обеспечить команде преимущество, статистическая информация должна быть частной и конфиденциальной. Именно поэтому многие так благожелательно встретили приход Бина в бейсбольный менеджмент: это было не только время начала развития статистических методов, но и время, когда старый бейсбольный истеблишмент еще был настроен к ним негативно.

Одной из самых серьезных проблем, с которыми Бин столкнулся после выхода книги «Moneyball. Как математика изменила самую популярную спортивную игру в мире» (помимо того, что его команда «Окленд Атлетикс» стала хуже выступать с 2003 года), стало то, что другие команды начали применять его аналитические методы в наборе и избавлении от игроков. Конкурентное преимущество Бина исчезло так же, как кончается срок действия патента на изобретение. Или, если использовать терминологию финансовых рынков, «метод статистического анализа был многократно перепродан».

«Мы пытались выявить другие взаимосвязи между результативностью и навыками спортсмена для того, чтобы восстановить имевшееся преимущество, – говорит Бин. – Стали уделять больше внимания анализу способности игроков играть в защите. Я также заинтересован в поиске путей улучшения ситуации с медицинскими аспектами, потому что если вы можете обеспечить более быструю реабилитацию спортсмена после травмы или научитесь подбирать игроков, которые менее склонны к травматизму, то можете существенно повысить результаты. В настоящее время это ключевые области применения наших аналитических методов».

Я спросил Комолли, выявили ли статистические методы что-либо контрпродуктивное в футболе. «Я не хотел бы слишком углубляться в детали, – ответил он, кивнув на судейскую коллегию, – но мы обнаружили пару вещей. Прежде всего, оказалось, что между продолжительностью владения командой мячом и успехом в игре имеется менее прямая зависимость, чем мы предполагали. Например, в этом сезоне мы проиграли клубу «Стоук» 1:0, хотя владели мячом более 70 % времени. Это, разумеется, не означает, что владение мячом не важно, – взгляните хотя бы на “Барселону”. Просто говорит о том, что данный показатель некоторыми клубами явно переоценивается».

«Мы также поняли, что победа тоже иногда становится вызовом. Что борьба на дальних флангах не так важна, как нам представлялось. Мы нашли и еще кое-что – вещи, которые прямо соответствуют тому, о чем мы раньше говорили, но сейчас рассказывать об этом я бы не хотел».

«Мы продолжим наши поиски, наши исследования, потому что статистика должна быть полезной. Возможно, нам потребуется определенное время, чтобы воздействовать на результаты команд, потому что роль выявленных взаимодействий может быть относительно невелика, но в перспективе мы добьемся положительных результатов».

Бин энергично кивает. Человек, который произвел революцию в бейсболе, остается зачарованным магией чисел.

Все дело в деталях

28 июля 2015 года

Напряжение и изнеможение. Эти два ощущения доминировали в автобусе профессиональной команды велогонщиков «Скай», когда он въехал во французский городок Модан, из которого должен был стартовать все определяющий предпоследний этап гонки «Тур де Франс». Гонщики, которые за предыдущий 21 день проехали более 3000 километров и в общей сложности поднялись в горы на высоту Эвереста, распластались на сиденьях, полураздетые, с ногами в ссадинах и синяках. Их тела неясно проступали белыми пятнами в полумраке салона.

На окнах были задернуты шторки, а свет приглушен, когда начался последний решающий инструктаж команды. В передней части автобуса уважаемый спортивный директор «Скай» Николя Порталь неторопливо и обстоятельно описывал план предстоящей гонки. «Это было длительное состязание, но вот настал последний день войны, – сказал он. – Старт и финиш разделяют 110 километров. Это немного, но на этих километрах многое может случиться».

На экране рядом с ним высвечивалась трасса гонки, на которой были выделены ключевые участки. Когда директор называл числовые характеристики трассы, гонщики еле слышно вздыхали. После старта на спуске последует 31-километровый подъем, оканчивающийся на высокогорном перевале Коль-де-ля-Круа-де-Фер, за которым гонщиков ждет еще один спуск в долину. Наконец, повернув налево и переехав по мосту через реку, они окажутся лицом к лицу с одним из самых известных подъемов во всем велосипедном спорте – на Альп-д’Юэз.

Лица спортсменов оставались непроницаемыми, но овладевшие ими эмоции были очевидны. Три недели их тела испытывали боль, они буквально кричали о необходимости хоть какого-то отдыха, сна и времени на восстановление сил. И вот им предстояли новые и непостижимые нагрузки на ноги и легкие. Ричи Порт, сидевший в передней части автобуса, обвел взглядом своих товарищей по команде и угрюмо кивнул. «Тело больше не хочет работать, – сказал Порталь. – Вас поведет вперед только разум».

От предстоящих трех часов зависел итог почти годовой подготовки. Крис Фрум сидел сзади и внимательно сканировал глазами карту гонки. Он лидировал в общем зачете с отрывом на две с половиной минуты. Это преимущество было значительным, но совсем не таким уж недостижимым для главного соперника Фрума – колумбийца Наиро Кинтаны. Накануне команда «Скай» впервые дала слабину. Герайнт Томас серьезно уступил на этапе и откатился с общего четвертого на пятнадцатое место. Даже Фрум, который казался «пуленепробиваемым», ехал с явным трудом.

«Ничего еще не кончилось, – сказал за несколько минут до инструктажа сэр Дэйв Брейлсфорд, руководитель команды. – Гонщики были великолепны, они отдали борьбе все, но их силы подошли к абсолютному пределу. Бензобаки у них почти пусты. Важно, чтобы вокруг нашего Фрума были его друзья по команде. Если его изолируют соперники, мы проиграем гонку. Я нервничаю… я очень нервничаю».

И тогда Фрум задал вопрос, который висел в воздухе с того самого момента, когда на экране монитора появился первый слайд. «Я почти уверен, что Кинтана попытается атаковать меня на подъеме в Альп-д’Юэз. Следует ли мне навязать ему свою скорость или попытаться оторваться от него? То есть уйти от команды – остаться наедине с ним и другими претендентами на первые места в общем зачете. Короче, мне отрываться от команды или ждать ее?»

На секунду в автобусе повисла тишина, затем разгорелся жаркий спор. Некоторые гонщики говорили, что Фруму следует немедленно отвечать на атаку Кинтаны, другие утверждали, что длительный рывок может «убить его ноги» или, как выразился Порталь, «загнать его в красный угол». Ричи Порт сказал: «Тебе нужно ехать со своей скоростью». Фрум выслушал мнения товарищей и поблагодарил их за идеи. Затем он в раздумье закрыл глаза. «Я приму решение на месте, – произнес он. – Сейчас для этого слишком много переменных вводных».

Теперь подошла очередь Брейлсфорда. Руководитель команды всегда держит последнее слово перед выходом гонщиков на старт. Этот человек обладает даром скрупулезной рациональности. Он любит оперировать числами и различными данными, но в нем живет и глубокий соревновательный инстинкт. Он называет это «зверь внутри меня». Как и вся команда, он сильно пострадал от голословных утверждений об отсутствии единства в команде «Скай»: всех этих газетных репортажей, улюлюканья, оплевывания и даже пластикового стаканчика с мочой, который бросили во Фрума. Одно дело сражаться в гонке, и совсем другое – биться с публикой, которая постоянно унижает тебя.

«Ребята, вы славно потрудились и находитесь в сотне километров от победы в “Туре”. И вот что я вам скажу, – начал Брейлсфорд. – “Г” (Герайнт Томас): соберись. Ваут (Пулс): ты хорошо поработал, соберись тоже. Лео (Леопольд Кониг): я знаю, что ты попал в завал, мы понимаем это. Но тебе и Нико (Николя Роше) такой же совет. Ричи, ты должен постараться. Ты один из лучших в мире специалистов по подъемам. Ты наверняка доберешься до вершины горы. Соберись там с силами. Это общая задача для команды на день. Доведите Фрума до подножия д’Юэза, а он сможет сделать там свое дело».

Гонщики кивали. Некоторые из них потянулись через проход, чтобы похлопать товарищей по плечу или ноге. Начали пробуждаться последние остатки коллективной энергии команды «Скай». А затем последовала заключительная часть речи. Голос Брейлсфорда, обычно такой спокойный, зазвенел, когда он потребовал от своей команды последнего рывка по принципу «сделай или умри». «Сплотитесь в одну команду, как никогда, черт возьми, вы еще не сплачивались. Черт побери, вы можете добиться победы. Одолейте этот чертов подъем, и гонка будет выиграна… Вперед! И давайте сделаем это!»

Первый решающий шаг команды к победе в «Тур де Франс» 2015 года не был сделан 4 июля, когда гонщики выехали из Утрехта в Большом старте. Это произошло во время предпоследнего этапа «Тура» 2014 года 25 июля. Путь автобуса команды «Скай» из Перигё до Парижа занял шесть часов. В салоне вместе с Брейлсфордом находились и ответственные члены менеджмента команды: Тим Керрисон, Род Эллингуорт и Карстен Йеппесен.

«Тур де Франс» 2014 года оказался для команды неудачным. Еще на ранних этапах гонки Фрум попал в аварию, и возникла необходимость «включать» план «Б». Порте «поймал» вирус и выбыл из состязаний. Проблемы команды породили волну недовольства. Некоторые начали говорить, что «Скай» выдохлась. Поползли слухи о том, что Брейлсфорд допустил серьезные просчеты.

«Мы были отброшены на “нулевую отметку”, к самому началу, – рассказывал Брейлсфорд. – Я тогда сказал своим ребятам: “Да, в течение долгого времени нам сопутствовал успех. Но если мы хотим подняться на более высокий уровень, должны задать себе ряд вопросов. Мы должны пересмотреть каждое наше представление об окружающем мире, всю нашу практику, все, что воспринимали как само собой разумеющееся. Мы должны сбросить с себя все это и начать с чистого листа”.

Все мы четверо – члены менеджмента команды – долго работали вместе. Мы стали мыслить очень схоже. Когда сталкивались с проблемами, обычно реагировали одинаково. Это может составлять силу команды, но с течением времени это же может переходить в слабость. Мы привыкли к отсутствию вызовов».

Команда «Скай» пригласила спортивного психолога Саймона Джонса, поставив ему задачу научить людей откровеннее высказываться, задавать глубокие вопросы и заставить руководство команды выйти из зоны комфорта. В команду наняли нового диетолога Джеймса Мортона. «В каком-то смысле эти шаги несли в себе определенные угрозы, но эти новые вызовы мне нравились. У нас появились свежие идеи, – рассказывал Брейлсфорд. – Я начал составлять новый план в черном блокноте. Там я записывал то, что нам нужно было сделать, чтобы победить».

В качестве трех ключевых изменений Брейлсфорд выделил три аспекта, два из которых были призваны совершенствовать корпоративную культуру в команде, а один носил технический характер. «Я убежден, что успешные команды рождаются в эмоционально крепких культурах, – подчеркивает он. – Велосипедный спорт часто описывают только в ваттах развиваемой спортсменами мощности. Однако здесь, как и в других областях, очень важен сугубо человеческий фактор, который, как правило, недооценивается спортивными учеными».

«Мы создали специальное приложение под названием “победное поведение”. Вроде звучит банально, но для нас оно оказалось очень важным. Примером победного поведения становится самовнушение “Я никогда не ною”. А образцом поведения лузера: “Дай-ка я поною чуть-чуть”. Если кто-то в команде начинает тебя сильно доставать и ты жалуешься на это еще кому-то, этот кто-то расскажет еще кому-то, а тот еще… Таким образом, проблема начинает разрастаться, как раковая опухоль. Вроде бы пустяк, но может вас погубить».

Брейлсфорд достал свой iPhone и показал мне приложение. Правила поведения в нем перечислены списком слева, а рядом с ними изображены иконки в виде счастливого лица, менее счастливого лица, еще менее счастливого лица и так вплоть до лица грустного. По каждому поведенческому моменту члены команды «Скай» должны готовить еженедельные самоотчеты, которые они отправляют Брейлсфорду. На основании отчетов руководитель команды регулярно проводит с гонщиками личные собеседования.

Брейлсфорд принялся вносить в приложение данные по самому себе. Первое правило гласит: «Я контролирую свои эмоции». Тренер записал: «Сегодня я не контролировал свои эмоции. Мне нужно совершенствоваться в этом». Другим правилом было: «Я не позволяю личным эмоциям влиять на мою работу». Брейлсфорд поставил напротив него счастливый смайлик. «Я никогда не позволяю, чтобы личные проблемы влияли на мою работу», – добавил он.

Правила победного поведения включают такие позиции, как: «Я не критикую команду»; «Я добиваюсь любых, даже самых малых преимуществ»; «Я воспринимаю конструктивную обратную связь и делюсь своими соображениями с другими»; «Я постоянно ищу возможности учиться новому»; «Я внимательно выслушиваю других»; «Я инициативно помогаю товарищам по команде в решении их проблем». Относительно последнего правила Брейлсфорд высказался отдельно: «Трудно переоценить его важность. Иногда люди говорят: “Ты ведь мог помочь мне”. А ответ неизменно бывает таким: “Если бы ты попросил, я бы помог”. Но этого недостаточно. Людям не надо просить о помощи. Инициатива в ее оказании как раз и отличает хорошую команду от великой».

«У меня есть актуальные психологические портреты каждого члена команды. Именно так возможно изменить культуру в организации. Не надо выписывать свои ценности на бумаге. Вы должны менять сам стиль поведения людей. Это приложение привнесло в нашу жизнь большие перемены. Все знают, что, когда наступает горячий момент, например собрание команды, нужно правильно себя вести. Это подобно фильтру, который предупреждает нежелательные события еще до того, как они произошли».

Вторым изменением была систематизация усилий по повышению мотивации спортсменов. Брейлсфорд называет это «индексом голода». «Мы докапывались до всего, что, как нам представлялось, могло влиять на мотивацию гонщиков, – рассказывает он. – Например, мы обнаружили, что некоторые из них на последнем году своего контракта начинают работать как бешеные, чтобы получить новый контракт. Также они стараются напряженно бороться за победу и на первом году контракта, особенно если приходят со стороны, чтобы произвести благоприятное впечатление на новую команду. Однако у некоторых гонщиков мы видели снижение активности на втором году контракта. И решили поработать над этим, вводя в контракты новые условия. Наблюдали за личной жизнью и тренировочным процессом членов команды. Для каждого из них разработали “индекс голода” и отслеживали его изменения. Как только появлялись какие-то тревожные моменты, сразу же реагировали на них. Спад мотивации определенно негативен. Но, если подходить к вопросу инициативно, можно предупредить этот спад еще до того, как он происходит».

Третья перемена была технической. Алгоритм жизни команды «Скай» – один из самых продвинутых в мире спорта. Под руководством Керрисона тренеры работали с устоявшимися представлениями спортсменов, особенно относительно динамики связи между питанием и энергией. «Речь идет не только о самих тренировках, но и о том, как гонщик “питает” свой тренировочный процесс, – говорит Керрисон. – Для каждой тренировки это питание должно быть разным, чтобы добиться максимальной адаптации к ее условиям. Мы практикуем периоды пониженного потребления гонщиками углеводов, чтобы тренировать тело более активно расходовать имеющийся в нем жир. В то же время у нас есть и такие отрезки времени, когда спортсмены потребляют больше углеводов, чтобы оптимизировать свою силу. Но главным образом мы занялись исследованием различных вариаций. С течением времени мы постигли очень важные вещи относительно того, как разные продукты питания, применяемые в том или ином наборе и ритме, взаимодействуют друг с другом в плане позитивного влияния на энергетические ресурсы гонщиков».

«Скай» ввела и другие изменения, внеся новые элементы в конструкцию велосипедов для езды по мощеным дорогам и специально наняв тренера-испанца для того, чтобы улучшить взаимодействие с испаноговорящими спортсменами. Все это в дополнение к таким мелочам, как тщательная уборка пылесосом комнат гонщиков с тем, чтобы уменьшить количество бактерий, обеспечение их индивидуальными матрацами и использование увлажнителей воздуха, кондиционеров и фильтров в помещениях.

Команда также расширила свою тренировочную базу на юге Франции. «Многие команды рассредоточены по всему миру, – говорит Керрисон. – Обеспечение для семи гонщиков цикла тренировок “неделя через неделю” имеет много преимуществ. Он заставляет их участвовать в коллективной игре, теснее взаимодействовать друг с другом. Укрепляет межличностные связи. И что самое важное, этот процесс помогает им развивать взаимопонимание на интуитивном уровне. Например, каждый из них может сказать, как его товарищи по команде чувствуют себя на подъеме. Так что каждый гонщик понимает, когда он должен помочь коллеге, а когда может вырваться вперед».

По мере того как «Тур» приближался, для каждого члена команды улучшения становились очевидными, однако люди со стороны оценивали действия «Скай» более скептически, особенно после неудачного подъема Фрума на перевал Пьер-Сен-Мартен. Брейлсфорд ответил на голословные обвинения в использовании допинга обнародованием подробнейших технических протоколов и отметил, что в смысле транспарентности команда «Скай» пошла дальше всех других. Фрум был первым гонщиком, который согласился на возможность взятия у него проб в течение 24 часов в любой момент соревнований в том случае, если власти сочтут это необходимым.

«Убедить всех в негативных результатах тестов невозможно, – говорит Брейлсфорд. – И это большая проблема. Мы хотели бы обнародовать больше данных о наших спортсменах, если на это пойдут и другие команды. Однако я подозреваю, что, чего бы мы ни делали, все равно у аутсайдеров останутся сомнения. В общем, на горных этапах Фрум действительно проигрывал Кинтане, тем самым в определенной мере развенчивая миф, что британский гонщик обладает сверхчеловеческими возможностями на подъемах. Правда, после 85 часов гонки Фрум все же имел преимущество над Кинтаной в общем зачете. Но оно составляло всего 72 секунды».

«Мы чистые, – утверждал Брейлсфорд. – Я не устаю подчеркивать это. На протяжении 20 лет никто в спортивном истеблишменте не задавал вопросов относительно честности британской команды или “Скай”. Мы все выступаем за честные и системные улучшения. Именно этим мы занимались последние 12 месяцев. Мы искали и добивались даже малейших улучшений. Ни одно из них не было решающим. Но, когда они соединялись все вместе, это давало нам уверенность, что мы могли бы отвоевать желтую майку лидера».

В миниатюрной радиостанции послышался треск – Порталь давал гонщикам инструкции, когда они достигли склонов перевала Коль-де-ля-Круа-де-Фер. В передовой машине Эллингуорт еле слышно повторял: «Еще немного, Фруми, еще чуть-чуть». Но тренер понимал, что его слова сейчас ничего не значат. Слова поощрения и поддержки уже не достигали ушей поднимавшихся все выше и выше спортсменов. Гонщики оставались наедине со своими амбициями и нервами, двигаясь вперед на последнем дыхании.

Когда они приблизились к верхней точке, итальянец Винченцо Нибали начал атаку, намереваясь сократить расстояние между собой и Кинтаной, который ехал в одиночестве впереди. Фрум ответил на эту атаку и в течение нескольких страшных секунд оказался оторванным от команды. «Это может закончиться катастрофой, – прошептал Эллингуорт. – Спокойнее, Фруми, спокойнее». Но, хотя весь штаб «Скай» затаил дыхание от страха, атака быстро погасла. Поскольку темп движения головы колонны несколько снизился, члены команды «Скай» догнали Фрума и встали перед ним, пробивая для него щель в воздухе уже из последних сил и ведя его к финальным мучениям на Альп-д’Юэз.

Когда гонщики, стремительно двигаясь по извивающейся дороге, закончили последний подъем, перед ними, словно во сне, открылось все великолепие Альп. И тут начали сказываться эмоции. Брейлсфорд, который уехал вперед от колонны на финишную линию, уже не мог себя сдерживать, будучи не в состоянии оглянуться назад. Он лишь умолял Порте оставаться рядом с лидером команды Фрумом. Порталь, чья работа в качестве главного тренера была, наверное, в тот момент самой тяжелой, держался на одном адреналине. «Еще четыре километра, – заклинал он. – Только четыре километра».

Глаза всех участников драмы были устремлены на часы. Преимущество Кинтаны достигло более одной минуты. Фрум, страдающий от легкой респираторной инфекции, почти выбился из сил. Время от времени он просил Порта, единственного товарища по команде, который оставался рядом с ним, немного сбавить темп. Австралиец, с которым Фрум тренировался все последние месяцы, остро ощущал потребности своего друга, тщательно контролируя скорость, бешено крутя педали и обливаясь потом. Это уже была не гонка, а ее прекрасный образ: на этом последнем, оказавшемся победным подъеме ярко проявились прекрасная командная работа, способность жертвовать собой, высокая внутренняя дисциплина, героизм и другие богатства человеческого духа.

Когда Фрум пересек линию финиша с преимуществом более минуты в общем зачете, из глаз членов команды «Скай» полились слезы. Брейлсфорд закрыл глаза. Никакой эйфории или внутреннего восторга он не ощутил. Это была только строго отмеренная порция сурового удовлетворения, которые сопровождали все его другие триумфы. «Кажется, я просто не способен испытывать то возбуждение, которое испытывают другие люди, – сказал он, и его бледные глаза сверкнули на солнце, будто вопрошая, что это такое – обычные человеческие чувства. – Я даже не чувствую облегчения. Просто я ощущаю некоторое удовлетворение».

Пока Фрум на финише купался в свете вспышек фотокорреспондентов, гонщики команды «Тим Скай» подъезжали на велосипедах к входу в гостиницу, расположенную в 500 метрах от трассы. Жестокая ирония «Тур де Франс» состоит в том, что, хотя эти состязания командные, даже ультракомандные, цветочные гирлянды припасаются только для одного человека. «Я воспринимаю это спокойно, так всегда было в этом виде спорта, – сказал Томас, поеживаясь на свежем ветру. – Он великий спортсмен. И заслуживает всего, что получает».

Когда солнце садилось за дальние горные вершины, члены команды все вместе ужинали в гостиничном ресторане. Они позволили себе по бокалу пива – скромный праздник в честь триумфа – и теперь восстанавливали силы. Их еще ждала официальная победная церемония въезда в Париж, как и долгая поездка на автобусе к месту старта последнего этапа. Порт так устал, что еле мог держать вилку. «Как ты себя чувствуешь?» – спросил я. «Сил никаких не осталось, – с трудом ответил он. – Но мы сделали это».

Сидящий за столом напротив Фрум, который в ходе общения с командой и интервью, розданных после гонки, продемонстрировал свое великолепное качество – благородство, – посмотрел на своего товарища долгим взглядом. «Спасибо тебе», – сказал он. Это был краткий миг, за которым не последовало никакого продолжения. Но он зафиксировал «химию» взаимоотношений в этом замечательном коллективе. «Вы все были удивительны, – продолжил Фрум. – Вам, ребята, я обязан всем».

Часа через два ресторан опустел. В нем остались только Ричард Ашер, врач команды, и Порталь. Уборщики уже начали пылесосить помещение, и казалось, что этот знаменательный день подходит к концу. Но неожиданно на лестнице раздался шум шагов, и в ресторан ворвался Брейлсфорд, сжимавший в руке пачку бумаг. Его глаза сияли. «Я только что заключил контракт с одним из самых блестящих молодых гонщиков в мире», – выдохнул он.

Брейлсфорд после окончания гонки отнюдь не сидел сложа руки. Он дал с десяток интервью, провел пресс-конференцию, сопровождал Фрума на его встречи с журналистами, а потом еще встретился в баре с агентами для подписания контрактов с новыми членами команды. «Нужно все время смотреть вперед, – сказал он. – Как только ты начинаешь купаться в аплодисментах, ты погиб. Мы снова будем подвергать сомнению каждое наше представление и каждую нашу методику. Это единственный рецепт для достижения стабильного успеха».

«Ты позвонил Лизе (многолетней партнерше Брейлсфорда по жизни)?» – спросил я. Он вздохнул, и его лицо исказилось болью. «Черт возьми, нет», – ответил он и вдруг улыбнулся. Начав писать Лизе сообщение, Брейлсфорд проговорил: «Я давно уже не был дома, но на следующей неделе мы полетим в Америку вместе с Милли (его десятилетней дочерью) и несколькими другими членами семьи. Думаю, все должно пройти прекрасно».

Это перерыв? «И да и нет, – сказал Брейлсфорд. – Мы, конечно, отдохнем, но я хочу встретиться с футбольной командой “Сан-Франциско-49” и парусной гоночной командой “Оракл Тим”. В моей работе есть одно очень важное достоинство. В ней всегда найдется место для постижения нового. Если вы думаете, что нашли ответы на все вопросы, можете сдаваться». Брейлсфорд сделал паузу, и его лицо смягчилось. «У всех нас разные взгляды на жизнь, и я уважаю людей, которые спокойно воспринимают окружающий мир. Это один из верных способов жить. Однако сам я хочу всегда идти вперед, всегда добиваться большего».

«Добивайтесь большего до тех пор, пока ничего уже не останется».

2. Игры разума

Психологические факторы, на которых держится спортивное величие, пожалуй, одни из самых таинственных. Почему некоторые люди действуют ровно и гладко даже под психологическим давлением, тогда как с другими происходят срывы? Почему некоторым спортсменам удается поддерживать в себе высокий уровень мотивации на протяжении многих тысяч часов тренировок, тогда как другие сдаются?

Почему некоторые спортсмены учатся на своих ошибках и неудачах (Дэвид Бекхэм провел свой самый блестящий сезон после провала на чемпионате мира 1998 года), тогда как другие не выдерживают их бремени? И почему некоторые команды собираются воедино, будто направляемые коллективным разумом, а другие рассыпаются и остаются неспособными к сплочению?

Удивительно, но психология до сих пор остается в зачаточном состоянии. Ежедневно по всему миру проводятся новые эксперименты. Нейробиологи-когнитивисты все больше узнают о том, что происходит во время работы мозга, антропологи обнаруживают новые факты, раскрывающие пути его эволюции.

Спорт – мощный инструмент для исследования этих проблем, так как часто граница между великими победами и сокрушительными поражениями определяется исключительно психологическими факторами. Будь то поединки между Сампрасом и Агасси, Али и Фрейзером или «Манчестер Юнайтед» Фергюсона и «Арсеналом» Венгера, они высвечивают важность ментальных качеств, которые определяют спортивное величие.

Все дело в голове

11 марта 2014 года

Пит Сампрас всегда представлялся окружающим как человек замкнутый. Он господствовал в теннисе почти десятилетие и регулярно появлялся на многочисленных медийных мероприятиях, но при этом хранил в себе какую-то тайну, которая так и не исчезла даже во время его затянувшегося ухода из большого спорта. Эмоциональный контраст Пита с Андре Агасси, душа которого всегда была нараспашку, только прибавлял остроты их блестящему соперничеству.

О Сампрасе мы точно знаем всего две вещи. Первая – что он подавал подачи и отбивал их как бог. Вторая – что он был окружен почти мистической тишиной. Самый запоминающийся ответ Пита на вопрос журналистов прозвучал на его пресс-конференции после разгрома Агасси в трех сетах в финале Уимблдона 1999 года. Сампрас тогда победил со второй подачи навылет. Его спросили, что происходило у него в голове перед той подачей. «В моей голове тогда абсолютно ничего не происходило», – ответил Пит.

Когда я встречаюсь с Сампрасом в центре Лондона, я хочу его спросить, как он достигает того состояния, которое мой коллега Саймон Барнс сравнивает с состоянием дзен. Как Пит умудрялся обретать такое поразительное спокойствие в суете финалов турниров Большого шлема? Сампрас поднимает брови и немного наклоняется вперед. «Я могу рассказывать об этом часами, – говорит он. – Состояние разума – та сторона спорта, которая захватывает меня больше всего».

«Странность здесь состоит в том, что утром в дни финалов турниров Большого шлема я всегда невероятно нервничал. На Уимблдонах я часто просыпался в 5.30 утра, ощущая толчки адреналина по всему телу. Мой мозг буквально метался. Меня охватывал жуткий страх поражения. Ведь в этих финалах я несколько раз проигрывал, и это было страшно неприятно. Жестокая правда состоит в том, что никто не любит лузеров. Меня вел вперед страх неудачи.

Однако, когда я выходил на матч в 2 часа дня, со мной что-то случалось. Я вдруг обретал ощущение контроля. Контроля над собой, своими эмоциями, контроля над публикой. Я испытывал комфорт. Моя голова очищалась от всякой ерунды, и я начинал думать о чем-то невероятно простом. Я уходил в это свое состояние. Лучше всего я могу описать это таким образом: мое тело одерживало верх над разумом».

Это фраза-откровение Пита. Я спрашиваю его, легко ли было его разуму уступить контроль над ним его телу. «Для того чтобы это получилось, вам нужна высокая степень уверенности в себе, – говорит Сампрас. – Постарайтесь понять меня правильно. Перед второй подачей на эйс я страшно нервничал. По ходу матчей меня, конечно, одолевало беспокойство. Однако сама игра раскрепощала мой разум: когда я подбрасываю мяч, рука сама заносится для удара, и командовать начинает тело. Это как щелчок выключателя. Разумеется, в этом проявляются бесчисленные повторения таких движений с самого детства, в этом проявляется техника, органичность ваших движений. В этом проявляется ваша уверенность и мышечная память. В этом проявляются 10 000 часов занятий теннисом».

Сампрас очень зажат. Требуется время для того, чтобы атмосфера вокруг интервью несколько оттаяла. Но, когда Сампрас говорит об игре под психологическим давлением, с ним происходит перемена. Лицо становится подвижным. Глаза загораются. Время от времени он жестикулирует, выбрасывая руки вперед.

«День финала какого-нибудь турнира Большого шлема – день особенный, – говорит Сампрас. – На Уимблдоне я обычно жил в отдельном доме со своим тренером и кем-то из тогдашних подруг. В 8 часов утра я съедал приличное количество углеводов, обычно в виде вафель. Выходил на прогулку или на пробежку. В полдень отдыхал минут сорок, затем перекусывал в час дня. После этого в два часа дня я пешком шел на центральный корт». Пит глубоко задумывается, как бы восстанавливая в памяти события, которые происходили в престижном районе Уимблдона SW19, граничащем с теннисной ареной.

Вероятно, для многих было сюрпризом то, что Сампрас, выигравший 14 турниров Большого шлема, долго не находил себе применения после того, как зачехлил ракетку. «Первые четыре года были сложными, – говорит он. – Я много развлекался, набрал вес, одно время весил под 90 кг. Каждый день играл в гольф, покер и баскетбол, но мне необходимо было нечто большее. Мне стало скучно. Я задумывался: а что дальше? Участие в показательных теннисных матчах помогло мне вновь обрести спортивную форму и сосредоточиться на каком-то деле. В мой день снова вернулся режим, я начал регулярно заниматься в спортивном зале. И мне это нравилось».

На прошлой неделе Сампрас принял участие в Международном дне тенниса, инициированном Международной федерацией тенниса с целью увеличения числа молодых теннисистов. Хотя Пит и проиграл Агасси два сета, он собирается изредка выступать на турнирах. «Я думаю, что теннис дает мне душевное равновесие, – говорит Пит. – Я также играю в гольф и провожу много времени с женой и двумя детьми (одиннадцати и восьми лет). Мои дни протекают неторопливо. Это дни, когда у меня немного дел. Однако для всех жизнь после большого тенниса никогда не приближается по своей интенсивности к финалам Большого шлема. С этим нужно смириться».

По мере приближения интервью к завершению меня охватывает теплое чувство по отношению к Сампрасу. И причиной этого становится не любовь Пита к теннису, почти экзистенциальная по своей силе, горящая словно неугасимый огонь. Это любовь к напряженности сражений. «С этим ничто не может сравниться, – говорит Сампрас. – Вы напряженно трудитесь, изнуряя себя многочасовыми тренировками в зале и на корте, заставляя себя приближаться к пределам своих возможностей. И потом выносите все это на большую сцену. Только великие спортсмены способны на это».

Переоценивая поражение

6 июля 2016 года

В захватывающем описании своего путешествия на Галапагосские острова Чарльз Дарвин отмечал удивительную безбоязненность местных пернатых. «Ко всем ним можно подобраться достаточно близко для того, чтобы убить при помощи прута или, как это часто бывало со мной, поймать с помощью кепки или шляпы, – рассказывал великий ученый в своей книге “Путешествие натуралиста вокруг света на корабле “Бигль”. – Огнестрельное оружие здесь практически излишне. Простым толчком ствола я сбросил ястреба с ветки дерева».

Поначалу Дарвин не мог понять этого феномена. Будучи с детства страстным наблюдателем жизни птиц, он привык к исключительной осторожности пернатых в Великобритании, которые улетали, если к ним приближались на расстояние менее семи метров.

Но вскоре Дарвин понял причину этого явления: здешние птицы не знали хищников. Людей на островах почти не было. Так что готовность местных пернатых спокойно воспринимать опасность определялась тем, что у них в результате эволюции не развился инстинкт страха.

Какое отношение это имеет к футболу? А такое, что после эпического проигрыша английской команды сборной Исландии бо́льшая часть «посмертного эпикриза» была увязана с этой первобытной реакцией – страхом. Стивен Геррард заговорил о «культуре страха», Мартин Гленн, председатель Футбольной ассоциации Англии, – о том, что игроки были «скованы страхом». Эти комментарии нашли бурный отклик у болельщиков, которые на прошлой неделе стали свидетелями «коллективной ядерной катастрофы». В отдельные моменты футболисты английской сборной выглядели объятыми ужасом.

И напротив, сборная Уэльса (и какая это была замечательная история!) играла без каких-либо «сдержек». В очень впечатляющем послематчевом интервью Крис Коулман, главный тренер уэльсцев, сказал: «Не надо ничего бояться… если вы напряженно работаете и не боитесь иметь мечту, тогда вы не боитесь неудачи». Как с юмором отметили специалисты, страх в команде Уэльса был заметен… своим отсутствием.

Однако давайте еще на минуту вернемся к Дарвину, чтобы исследовать биологическую природу страха и понять, какое значение он имеет в футболе. Дарвин обнаружил, что, как и инстинкт материнства, страх играет ключевую роль в вопросе выживания живых существ. Птицы в Британии улетают от человека потому, что их древние предки, обладавшие таким инстинктом, спасались от хищников. Птица с Галапагосов, перемещенная в Англию, сразу же была бы съедена кем-то на завтрак.

Это относится и к человеческим особям. Женщина под псевдонимом SM (ее настоящее имя сохраняется в тайне), которая была не способна испытывать чувство страха из-за поражения миндалевидного тела, постоянно сталкивалась со смертельной опасностью. Дважды на нее нападали с ножом и огнестрельным оружием, ее чуть не убили в эпизоде домашнего насилия, и она многократно получала письма со смертельными угрозами. И при этом она не проявляла никаких признаков отчаяния, тревоги или других поведенческих реакций, которые были бы естественны при таких инцидентах.

Таким образом, получается, что страх полезен: мы хотим, чтобы мы сами и наши дети обладали этим инстинктом. И в то же время страх вреден: мы хотели бы, чтобы сборная Англии была лишена его. Каким образом можно разрешить этот парадокс?

Как отмечал Дарвин, страх сформировался у нас в результате эволюции для того, чтобы живые существа могли избегать хищников и других угроз своему существованию. Поэтому естественная реакция на подобные угрозы (проявляемая всеми млекопитающими) так тщательно подгоняется под различные ситуации. Мы буквально замираем, чтобы не обнаружить себя. Прекращение функционирования при этом желудка означает, что останавливается даже процесс пищеварения. Однако если мы поняли, что обнаружены, то мы бежим. Ускорение частоты сердечных сокращений (ЧСС) и частоты дыхания заряжает наши мышцы энергией. В исключительных случаях, оказавшись в безвыходной ситуации, мы бьем и деремся. Реакции в цепочке «бей – беги – замри» должны быть очень быстрыми. Поэтому они оказываются за пределами контроля разума.

А теперь представьте себе, что, вместо того чтобы оказаться перед хищником, вы оказались на футбольном поле. Здесь создается угроза не вашей жизни или вашим конечностям, а вашему «эго» и вашей репутации. Вы не хотите потерпеть неудачу и стать козлом отпущения. Геррард говорил, что мысли игроков на поле мечутся между «тем, что о них напишут СМИ по возвращении на родину, и тем, какая порция критики будет ими при этом получена. И футболисты не могут остановиться в этих своих мыслях». Ставки высоки, а последствия для каждого из них вполне реальны, поэтому страх становится абсолютно естественной реакцией (именно поэтому большинство из нас испытывает реакцию «бей – беги – замри» в ситуациях, когда по нашему поводу выносят какое-то суждение, например при публичном выступлении или на собеседовании при приеме на работу).

Однако в данном случае естественная реакция игроков не могла быть более неадекватной. Когда человек замирает, это значит, что он не может бить по мячу. В крикете игрок «прилипает» к линии отбивания мяча. В дартсе он не может выпустить из пальцев дротик. При публичном выступлении или на собеседовании с менеджером по персоналу человек не может выудить из головы нужную информацию (такое впечатление, что голова пустая!).

Вторая возможность – бегство, ничуть не более приемлемый выбор. Сталкиваясь со сложной стрессовой ситуацией, все мы когда-то испытывали инстинктивный порыв убежать куда глаза глядят. Иногда это неосознанное желание бывает таким сильным, что люди не могут выйти на игровую площадку, придумывая различные отговорки (я травмирован, я плохо себя чувствую), чтобы оправдать свой отказ. Даже когда они выходят на поле, то стараются держаться в стороне от игры. В таких случаях мы говорим: «Эти игроки потерялись».

Драки тоже не слишком-то помогут, даже если иногда мы и видим, как взрываются спортсмены под сильным психологическим давлением, как это произошло с Зинедином Зиданом на чемпионате мира по футболу 2006 года.

Это говорит нам о том, что знакомые всем катастрофические ситуации и в спорте, и в жизни – срывы, всплески эмоций, агрессия, «потерянность» на площадке и т. д. – представляют собой образцы проявления инстинкта, который пытается быть полезным, но на деле провоцируется теми ситуациями, для которых он совершенно неприемлем. И вся трагедия заключается в том, что, хотя мы признаем, что замирание на месте не лучший помощник при взятии пенальти, чертовски сложно «отключить» первобытный инстинкт, отвечающий за такое поведение.

Это возвращает нас к футболу. Бо́льшая часть современной психологии успеха посвящена снижению остроты естественной реакции «бей – беги – замри». В ней рассматриваются вопросы «управления первобытными приматами внутри нас», контроля над нашими «внутренними демонами» и т. п. Такие психологические методики могут быть полезны, но вернитесь на минуту к словам Коулмана, которые описывают альтернативную методологию. Коулман говорит не о борьбе с реакцией «бей – беги – замри» при помощи обычных психологических приемов. Он говорит о переоценке самого понятия «неудача» или «поражение».

«Неудача» обычно воспринимается как бранное слово. Оно имеет глубоко отрицательный подтекст. Однако для Коулмана оно имеет прямо противоположное значение. «Я не боюсь потерпеть неудачу, – говорит он. – Все мы когда-нибудь испытываем их. У меня в жизни было больше неудач, чем успехов». Его идея проста и богата. Неудача занимает важное место в жизни и учебе. Она тесно связана с вашим персональным ростом, развитием и процветанием. Как сказал однажды звезда баскетбола Майкл Джордан: «Иногда я испытываю неудачи. Но именно поэтому я добиваюсь успехов».

Если освободить неудачу от ее негативных ассоциаций, если она перестанет быть для вас предметом осуждения, а станет возможностью для учебы, тогда зачем вам испытывать страх перед ней? Если футбол – игра самовыражения и вы нормально воспринимаете любые неприятности, изначально присущие любому креативному мероприятию, почему вы должны «замирать» в момент отдачи паса?

А если вы к тому же входите в группу одинаково мыслящих людей, сильных, сплоченных и объединенных решимостью и целями, почему вы должны беспокоиться о том, что скажут СМИ в случае поражения?

Коулман сделал то, что отличает великих лидеров от простых людей. Осуществив переоценку неудачи, он изменил атмосферу высоких ожиданий с беспокойства и тревоги на радость и коллективное самовыражение. Футбол, несмотря на знаменитое высказывание выдающегося шотландского тренера Билла Шенкли, не имеет большего значения, чем жизнь и смерть. Поэтому дарвиновские инстинкты «бей – беги – замри» не только не помогают нам, но зачастую играют и разрушительную роль. Уберите страх из представления о неудаче, и вы хирургически освободите свой древний (архипаллический) средний мозг от страха.

И наконец-то сможете сыграть важнейшую в своей жизни игру.

Готовность к риску

14 апреля 2010 года

Джек Никлаус однажды сказал, что искусство побеждать в турнирах по гольфу состоит в том, чтобы понимать, когда следует защищаться, а когда – атаковать. Эта стратегическая мысль, с которой многие из нас согласятся, особенно применительна к полю гольф-клуба Augusta National, на котором ошибки обычно приводят к штрафным санкциям.

В прошлое воскресенье на ковре из опавших сосновых иголок рядом с тринадцатой лункой Фил Микельсон, очень спокойный, мягкий и в чем-то даже флегматичный американский гольфист, предложил нам другую философскую интерпретацию.

Оказавшись перед щелью шириной всего в несколько футов между двумя склоненными деревьями, когда катастрофа уже прямо заглядывала ему в лицо, американец решил рискнуть.

Ему предстояло нанести удар на расстояние около 180 метров через ручей Рэ, причем подставка для мяча («ти») размещалась всего в нескольких шагах от края «грина» (зеленой лужайки с лункой). Такой удар требует скрупулезной точности даже в том случае, если перед игроком нет препятствий, а мяч на «грине» расположен удобно. В данных же конкретных условиях удар представлялся очень дерзким и почти невероятным. Когда Микельсон стал доставать из сумки клюшку «айрон № 6», многие из нас предположили, что он готовится скорее сдаться, но не рисковать шансом выиграть свой третий турнир серии «Мастерс», пытаясь послать мяч на следующий «грин».

Перед ним стоял выбор, который вызвал бы не только непонимание, но и насмешки. Заголовки в СМИ сложились бы сами собой. Ведь Микельсон вел с преимуществом в один удар, время было на его стороне, оставшиеся лунки вполне соответствовали его манере игры, он все равно мог бы сделать «бёрди» (на один удар меньше ПАРа, то есть количества ударов, за которые игрок должен пройти лунку по регламенту) даже притом, что отступил бы перед ручьем Рэ, который змеей пересекал траекторию его удара. Все говорило против того решения, которое принял Микельсон.

Именно такие моменты и придают смысл гольфу и спорту вообще. Когда Микельсон ударил по мячу, серия «Мастерс» 2010 года, которая и так была полна волнующих и удивительных моментов, воспарила на вершину одного из величайших спортивных событий последнего времени.

И дело было не только в красоте удара, мягком приземлении мяча буквально в нескольких сантиметрах от воды и его элегантном подкатывании на расстояние всего нескольких футов от лунки. Дело было в захватывающей смелости решения спортсмена.

В те времена, когда Ник Фалдо и Северьяно Бальестерос находились на пике своих карьер, комментаторы часто рассуждали о том, почему испанец имел такую сильную эмоциональную поддержку публики, а Фалдо – нет. Почему Бальестерос был так обожаем и любим, а Фалдо лишь некоторые уважали и восхищались его игрой? Журналисты выдвигали мнение, что англичанин был слишком сдержан по сравнению с темпераментным испанцем, но дело, видимо, не только в этом.

Более правильный ответ мы получим, если взглянем на то, как эти два спортсмена подходили к игре. Фалдо был архистратегом, взвешивающим каждый удар на весах собственных амбиций и методично расчерчивающим свой путь по полю, как будто игра в гольф была предметом применения алгебры и геометрии.

Бальестерос был совершенно другим, он выполнял удары от души, действуя скорее на основе инстинктов, а не расчетов и выбирая дерзкие удары только ради их красоты. Короче говоря, Бальестерос любил риск – а мы любили его за это.

Риск – странная и опьяняющая вещь. Он притягивает сердца болельщиков не только потому, что предлагает захватывающую возможность наблюдать за невероятными достижениями рискующего, но еще и потому, что показывает нам оборотную сторону неудачи. Когда вращается рулетка и танцует маленький белый шарик, мы погружаемся в эфемерный мир неопределенности, в котором богатство уступает место нищете, триумф сменяется отчаянием, а заветный зеленый жилет (победителя турнира серии «Мастерс») – каменистыми глубинами ручья Рэ.

Большинство из нас, по экономической терминологии, страдают «непереносимостью риска». Мы избегаем рисков, мы стараемся строить нашу жизнь, чтобы снизить их влияние на нее до минимума, мы страхуем наши ставки. Именно поэтому и существует большая отрасль экономики, известная как страховой бизнес, который заглатывает в свою пасть миллиарды фунтов стерлингов. Но именно поэтому на каком-то первобытно-глубинном уровне мы восхищается теми, кто смело встречает неопределенность, дерзко движется вперед трудными путями, рискует миром ради того, чтобы этот мир приобрести.

Наверное, Алекс Хиггинс не лучший парень в мире, однако он завоевал наши сердца своими импульсивными, почти самоубийственными ударами на пути к победе в первенстве мира по бильярду в 1982 году. Айртона Сенну вряд ли можно отнести к самым успешным гонщикам «Формулы-1» всех времен и народов, но он один из самых почитаемых. Сенна, словно любящий риск картежник, составляет контраст с известным своим академичным вождением Аленом Простом, который даже получил прозвище «профессор». Шведский игрок в настольный теннис Ян-Уве Вальднер заслужил безусловное восхищение в мире не только потому, что одержал так много побед, но и потому, что так дерзко рисковал с возможными поражениями.

А Микельсона американская публика любит не только потому, что он очень симпатичный человек с хорошей репутацией, но и потому, что в смелости и дерзости решений он не уступает Бальестеросу, Арнольду Палмеру и другим величайшим легендам, которые сияют в истории гольфа.

Это происходит потому, что, как и при выполнении удара с засыпанной иголками площадки у тринадцатой лунки в Огасте, Микельсон позволяет нам заглянуть в ту жизнь, которой мы могли бы жить, если бы покинули свой кокон безопасности и стабильности.

В своем произведении «Бытие и ничто» Жан-Поль Сартр писал, что большинство из нас склонны неправильно рассчитывать математику риска. Мы боимся сделать хотя бы шаг из зоны комфорта из-за отвратительного трепета перед тем, что может лежать за ее пределами; притом что невыразимая словами реальность такова, что конец нашего существования всегда один, что бы мы ни делали и как бы ни пытались оградить себя от него.

«Страх? – спрашивает писатель. – Если я что-то и приобрел, проклиная себя, так только то, что мне нечего больше бояться».

О наших реакциях на превратности судьбы

25 мая 2016 года

Большинство из нас думает, что мы лучше, чем есть на самом деле. Такое представление у людей становится настолько распространенным, что психологи даже дали ему название – «иллюзорное превосходство». Когда ученые исследовали, как группа автолюбителей оценивает собственные водительские навыки и уровень соблюдения безопасности, 93 % опрошенных ответили, что относят себя к категории выше среднего.

Этот же феномен отмечается и в оценке людьми своих интеллектуальных способностей. В одном из исследований ученых из Университета штата Небраска «68 % участников эксперимента отнесли себя к высшим 25 % по способности к обучению, а 90 % опрошенных посчитали свои способности в этом отношении выше средних».

Все это пришло мне в голову в связи с появившейся вчера в газете The Times эксклюзивной информацией о том, что Крис Эштон – после того, как не попал в сборную Англии для поездки в Австралию, – отказался от приглашения (скорее всего, в знак протеста) команды «Сэксонс» из дивизиона «В» поехать с ней в Южную Африку, что потенциально означало сожжение им мостов в отношениях с Эдди Джонсом, главным тренером сборной.

Процесс отбора в сборные, как вы знаете, неизменно приводит к обидам и затаенной злобе. Это происходит даже тогда, когда спортсмен объективно оценивает свой вклад в игру и всего лишь расстраивается из-за непопадания в команду.

Но, если в дело вступает эффект иллюзорного превосходства, реакции становятся намного более острыми. В конце концов, если все мы считаем себя значительно лучше, чем есть на самом деле, нам практически невозможно принять тот факт, что человек, вычеркнувший нас из команды, действовал объективно.

Это можно наблюдать и в компаниях, когда даже самые неэффективные работники возмущаются (и вполне искренно) тем, что их не продвигают по службе: «Разве босс не понимает, какой я отличный специалист?»

Это можно заметить и в политике, где почти каждый депутат парламента, пробывший в нем восемнадцать месяцев и не ставший министром, начинает сомневаться в умственном здоровье премьера. Это характерно и для газет, где редакторов не любят как минимум 90 % журналистов. Почему? Потому что каждый журналист считает, что он, безусловно, лучший в этой газете и поэтому ему должно быть предоставлено больше места на ее полосах. «Конечно, моя статья должна была попасть в эту колонку. Она значительно лучше той дряни, которую они помещают на странице 98!»

Явление иллюзорного превосходства достигает своего апогея в спорте. Когда мне было шестнадцать лет, меня отобрали для участия в первенстве мира по настольному теннису в Нью-Дели. Это было трудное решение для тренеров, потому что руководители команды могли послать на первенство двух игроков постарше меня (их звали Джимми Стоукс и Джон Саутер), примерно равных мне по игре. И впоследствии они поехали на юниорский чемпионат.

Многие были не согласны с тем решением моих наставников и все же согласились, что оно было объективным.

Но с точки зрения Саутера и Стоукса это было предательство, которого они не смогли вынести. Из-за этого случая они вскоре ушли из спорта. Стоукс стал сантехником в фирме своего отца, а Саутер – курьером. «Если меня не выбирают сейчас, когда я безусловно лучший игрок среди многих, нет смысла продолжать это занятие». Видимо, они думали так или примерно так.

Мне до сих пор жаль их тогдашнего решения, потому что они любили настольный теннис, были хорошими товарищами по команде и наверняка добились бы немалых успехов, если бы продолжили заниматься спортом. Однако они фактически сожгли мосты за собой.

Разве мы не становимся частыми свидетелями таких эмоциональных всплесков и в спорте, и в жизни?

Что касается дня сегодняшнего, давайте возьмем для примера велосипедный спорт. Мы до сих пор не знаем результатов независимого расследования того (помимо других вещей), использовал ли Шейн Саттон недопустимую лексику в отношении своих гонщиков, но я всерьез сомневаюсь в том, что он снял из команды Джессику Варниш по какой-то другой причине, нежели объективные результаты спортсменки. Саттон – человек, который может действовать с недопустимой грубостью, однако большинство здравомыслящих людей понимают, что единственная мотивация его поступков заключается в желании обеспечить своей команде победу. Создается впечатление, что Варниш убедила себя в том, что Саттон был по отношению к ней необъективен. Я думаю, это результат иллюзорного превосходства гонщицы, а не каких-то выдуманных предрассудков Саттона.

Вспоминаю свои беседы с Дэвидом Бекхэмом, когда он был в немилости в команде «Реал Мадрид», руководимой в то время Фабио Капелло. Многие полагали, что итальянский тренер совершает ошибку, «задвигая» этого полузащитника. И Бекхэму ничего не стоило расценить решения Капелло как предвзятые. Он был богат, знаменит и любим публикой и мог бы спокойно провести последние месяцы в испанском клубе, прежде чем перейти в «Лос-Анджелес Гэлакси». В конечном счете он мог бы просто поругаться со своим тренером.

Вместо этого Бекхэм заставил себя принять действия Капелло, которые, как считал тренер, он осуществлял во имя команды. И это был первый шаг Бекхэма к тому, чтобы убедить Капелло изменить свое решение. «Я понимал, что Фабио прежде всего желает добра клубу и что наилучшим способом вернуться в команду стал бы напряженный труд, демонстрация своего характера на поле, отдача всего себя игре», – говорил Бекхэм.

Через несколько недель Капелло, относящийся к числу суперрационально мыслящих людей, сделал разворот на 180°. «Я начал замечать, что Бекхэм напряженно работает, а последнюю неделю он тренировался просто замечательно, – сказал тренер. – Он был даже больше чем хорош. Он действовал и вел себя как великий профессионал… и единственное, что заставило меня изменить решение, была работа, которую проделал Бекхэм. Я поступил так отнюдь не под воздействием желания игроков снова видеть его в команде. И думаю, что мое решение вернуть его в коллектив ни в коем случае не подорвет мой авторитет».

Не так ли обстоит дело и в случае регбиста Эштона? Если бы я был на месте главного тренера английской сборной Джонса, я, может быть, и согласился бы на поездку Эштона в Австралию. Но не думаю, что тренер действовал без веских на то оснований. Именно поэтому Эштон должен был использовать свой шанс с командой «Сэксонс». Джонс, несомненно, восхищается Эштоном, учитывая, что взял его в английскую команду, участвующую в Кубке шести наций. Если бы 29-летний игрок принял предложение команды «Сэксонс», он продемонстрировал бы свою преданность игре и оказал бы положительное влияние на молодых игроков. Возможно, ему это турне даже понравилось бы.

Феномен иллюзорного превосходства ни в коем случае нельзя считать абсолютным злом. Когда мы высоко оцениваем себя, то, как отмечал психолог Мартин Селигман, становимся более позитивно и оптимистично настроенными и гибкими. Но, когда на нас не обращают достаточного внимания, это может иметь деструктивный эффект и привести к возникновению чувства несправедливости. Разве не правильнее при неудаче почаще думать о том, что виноват в ней не босс-идиот или отбиравший вас в команду человек, а вы сами, поскольку не проявили своих лучших качеств? В таком случае, вместо того чтобы дуться или, хуже того, бросать какое-то дело, мы будем искать пути для самосовершенствования.

Штрафные удары

24 февраля 2014 года

Пару лет назад блестящий голландский психолог Ап Дийкстерхис провел ставший сегодня знаменитым эксперимент. Он исследовал способности экспертов предсказывать результаты футбольных матчей, но выводы эксперимента можно применить и к тому, как футболисты пробивают пенальти.

Эксперимент, в общем, был достаточно простым. Дийкстерхис пригласил нескольких футбольных экспертов и попросил их предсказать результаты ряда матчей. Одной группе на обдумывание ответов давалось две минуты. Они могли посидеть и подумать, вспомнить результаты последних игр команд, оценить, как их звезды провели последний сезон.

Для другой группы было создано определенное затруднение. Их попросили предсказать исход тех же матчей, однако не дали спокойно подумать две минуты, а отвлекали довольно сложными заданиями на тренировку памяти. Участники эксперимента были так заняты этими заданиями, что у них не оставалось возможности тщательно обдумать футбольные прогнозы.

Результаты эксперимента оказались весьма выразительными и парадоксальными. Эксперты, располагавшие временем на раздумья, допустили много ошибок в предсказании результатов. С тем же успехом они могли называть финальные цифры и наугад. Те же, кто параллельно выполнял еще и задания на память, оказались гораздо точнее. Отвлекающие факторы только улучшили их ответы.

Эти результаты отражают самую суть феномена осуществления какой-либо работы под психологическим давлением. Проблема в первой группе состояла в том, что им мешали их осознанные размышления. Слишком долгое обдумывание ответов стало их проклятием. У второй группы осознанное мышление было отвлечено. Оно было вынуждено сконцентрироваться на задачах, связанных с памятью. Это освободило подсознание, которое гораздо мощнее осознанного мышления, для вынесения ответов.

Какое отношение все это имеет к пенальти? Рой Ходжсон первым поставил вопрос о приглашении психолога для работы с командой Англии во время ее подготовки к финальной стадии чемпионата мира. Английский футбольный тренер понял, что успешное пробивание пенальти – прежде всего вопрос работы мозга. «Это вопрос характеров футболистов, вопрос их уверенности и их способности абстрагироваться от мыслей о завтрашних заголовках в газетах, – говорил Ходжсон. – Если психологу удастся научить спортсменов блокировать эти мысли, будет очень хорошо».

Что же предпримет психолог? Эксперимент, осуществленный в Голландии, дает нам определенный намек. Представьте себе пенальти (в некотором смысле) как предсказание результатов футбольных матчей. Наше осознанное мышление может нам помешать. Если вы слишком долго обдумываете удар, можете потерпеть неудачу. Гленн Ходдл, который участвовал в дискуссии с Ходжсоном в понедельник, выделил именно этот момент, когда говорил о секундах, предшествующих штрафному удару. «Самый трудный путь в футболе – путь от штрафной линии к точке пробивания пенальти, – сказал он. – Сам удар технически не представляет сложности».

Почему же этот путь столь опасен? В значительной степени потому, что дает спортсмену возможность думать. Отводит ему полминуты на то, чтобы представить себе в деталях последствия неудачи; подумать о миллионах зрителей, смотрящих матч по телевизору; вспомнить об унизительных рекламных роликах Pizza Hut. Неудивительно, что этот путь кажется футболисту вечностью. Под гнетом ответственности нашему осознанному мышлению легче «включиться» в мыслительный процесс еще плотнее, что только осложнит и без того непростую ситуацию.

Часто мышление представляется нам панацеей и в спорте, и в жизни. Если вы колеблетесь с принятием решения в бизнесе, вас просят подумать еще. Если спортсмен испытывает сложности с пробиванием пенальти, ему советуют дополнительно проанализировать все нюансы своего удара. Конечно, в подходящем контексте это может помочь. Проблема состоит в том, что в условиях повышенной ответственности излишнее обдумывание своих действий может привести к фатальным последствиям. Иногда нам нужно думать меньше, а не больше.

То же можно сказать и в отношении прилагаемых игроками усилий. Часто при проигрышах команды Англии либо по игре, либо по пенальти футболистов обвиняют в том, что они прикладывали недостаточно усилий. За этим, как представляется, кроется идея, что чем больше спортсмены прилагают усилий, тем лучше результат. Это тоже заблуждение. Представьте себе импотента, которому врач говорит, что для достижения эрекции он должен больше стараться. Не приведет ли это к усугублению проблемы? Когда мы прикладываем излишние усилия, то зачастую разрушаем саму цель, которую хотим достичь. Многого можно достигнуть только тогда, когда мы не перенапрягаемся, можем расслабиться и отключить наше сознательное мышление.

Мощь подсознания определяется самим строением мозга (нейрофизиологи утверждают, что подсознание может обработать до 11 миллионов бит информации в секунду, тогда как сознание способно справиться только с 40 битами за тот же отрезок времени), но его возможности, как доказывают лучшие представители рода человеческого, могут быть еще более развиты. Когда спортсмен (или музыкант) находится на пике формы, его осознанное мышление обычно очень спокойно. Полную власть над человеком захватывают подсознательные способности, которые развиваются долгими годами практики. В нашем мозге осуществляется огромное количество нейронных операций, и он напряженно работает, но все это происходит за пределами сознания. В спорте так называемое состояние «зоны»[8], похожее на состояние в дзен-буддизме, может быть уподоблено тому, как утка без видимых усилий скользит по поверхности воды, тогда как под водой ее лапки работают с бешеной скоростью.

Работа психологов, которым придется иметь дело со сборной Англии, будет состоять в том, чтобы помочь спортсменам сопротивляться соблазну излишнего рефлексирования. В этой области существуют устоявшиеся методики, такие как отвлечение (того же порядка, что использовалось в эксперименте с предсказанием результатов матчей) или притворство (внушение, что результат того или иного мероприятия на самом деле не очень важен). Но ни одна из таких методик – не панацея. Многое будет зависеть от взаимоотношений между игроком и тренером-психологом. Именно поэтому Ходжсон хочет, чтобы обязательной фигурой на сборах команды был профессиональный психолог, а не просто человек, который читает лекции и проводит презентации.

Совершенно ясно, что, если сборная Англии по футболу хочет улучшить историю своих побед по пенальти (пока это одна победа на семь поражений), ей нужно кардинально изменить методику психологической подготовки команды. Как и во многих других областях жизни, успех или неудача здесь будут определяться не столько техникой, сколько победой над парадоксами нашего разума.

Спортивное долголетие

9 сентября 2015 года

Долголетие – прекрасное качество, потому что очень тесно связано с величием. Все мы были свидетелями быстротечного совершенства, когда спортивные звезды сверкают месяц, возможно, даже год, прежде чем погаснут. Мы видели вундеркиндов, например Дженнифер Каприати в теннисе или Фредди Аду в футболе, которые достигали пика мастерства, но недолго на нем задерживались.

Есть и такие, которые прочно держатся на вершине, год за годом раздвигая границы возможного, даже когда находятся уже на закате карьеры. Всего два месяца назад Федерер сыграл один из лучших матчей в этом сезоне, победив Энди Маррея в полуфинале Уимблдона. Его удары отличались артистизмом и точностью, процент эйсов (попаданий навылет) был просто немыслимым. Да, возможно, он не выигрывал турниры Большого шлема в последние три года, однако даже в возрасте тридцати четырех лет он все еще составляет своим соперникам достойную конкуренцию. Он по-прежнему гордо носит свои высокие титулы.

Разумеется, о секретах долголетия нас заставляет вспоминать не только Федерер, но и многие другие выдающиеся спортсмены. Джек Никлаус к сорока шести годам выиграл восемнадцать турниров по гольфу из серии «мейджор». Райан Гиггс демонстрировал волшебный футбол даже после сорока лет, сыграв шестьсот пятьдесят матчей за команду «Манчестер Юнайтед». Прославленный британский гребец Стив Редгрейв сохранял в себе силы для выступления на пяти Олимпийских играх. Конечно, можно вспомнить и других героев спорта.

Как достигается долголетие? В нашем мире сокращения у людей зоны внимания, в мире так называемых «поколений пяти секунд», как удается этим замечательным индивидуумам поддерживать в себе мотивацию и работоспособность даже не годами, а десятилетиями?

Неплохим местом для начала поиска ответа на этот вопрос можно назвать тренировочные корты Английского теннисного клуба в парке Аоранги. Я очень люблю бывать там в течение тех двух недель, когда проходит Уимблдонский турнир, потому что получаю на этих кортах массу впечатлений о лучших теннисистах мира. Одним погожим утром как раз посередине турнира этим летом я наблюдал за тренировкой Федерера со своим спарринг-партнером.

Для меня это стало открытием. Тренировка длилась около 50 минут и состояла из нескольких блоков (Федерер подал около ста подач, затем партнеры потренировались на задних линиях, потом сыграли шесть геймов на счет), но в ней присутствовал один постоянный элемент – улыбка Федерера. Он буквально светился радостью, когда ему удалось укороченным ударом «поймать» практически обездвиженного партнера на задней линии корта, и в то же время поднял руки над головой и поаплодировал своему товарищу, когда тому удалось послать высокую «свечу» по диагонали.

На третьем десятилетии с момента начала игры в теннис школьником и через двадцать лет после начала своей профессиональной карьеры теннисиста Федерер, казалось, по-прежнему упивался природной красотой тенниса. Он был похож на ребенка, играющего на детских кортах.

Такие же истории характерны и для других прославленных спортсменов. Несколько лет назад я интервьюировал Никлауса в Сент-Андрусе в Шотландии и спросил его, что помогло ему остаться активным после сорока лет. Его ответ был простым и в каком-то отношении напоминал подход Федерера. «Я люблю игру, – сказал Никлаус. – Без этого я не достиг бы долголетия в ней». Билли Джин Кинг сказала что-то похожее. Когда ее спросили, становилось ли ей когда-либо скучно в теннисе, он ответила вопросом на вопрос: «Как такое может быть? Я никогда не видела, чтобы мяч дважды перелетал через сетку совершенно одинаково».

Мы живем в мире, где мотивация часто измеряется в денежно-материальном эквиваленте. Если хотите, чтобы кто-то проявил упорство и эффективность в работе, поманите его бонусом. Это то, что можно назвать внешним мотиватором. Но существование людей типа Федерера и Никлауса наводит нас на мысль, что существует и другая форма мотивации, которая служит основой для удивительного спортивного долголетия. Она имеет отношение не к внешним факторам, а к внутренним свойствам игры. Работа и любая деятельность здесь сами по себе становятся вознаграждением.

Проблема состоит, конечно, в том, что радость спорта во многих его видах «выдавливается» из молодых спортсменов излишне перетренировывающими их тренерами. Точно так же красота, внутренне присущая науке или искусству, «выдавливается» из юных умов инструменталистским подходом к образованию, который превалирует сегодня.

Вместо того чтобы позволить молодым людям развивать в себе любовь и преданность избранному делу, мы внушаем им, что это лишь путь к достижению более высокого дохода, или более значимого резюме, или какой-то другой конкретной «цели». Но такой подход заслоняет причину, по которой мы прежде всего и занимаемся спортом, наукой или искусством.

Вне всякого сомнения, существуют и противоположные примеры – люди, которые многого достигли в спорте и других сферах деятельности исключительно благодаря воздействию на них внешних мотиваторов. При этом немедленно на ум приходит Андре Агасси, хотя я никогда полностью не доверял его словам о том, что он «ненавидел теннис». Если бы это было так, почему он продолжил свою профессиональную карьеру после того, как заработал состояние и вышел из орбиты влияния своего властного отца? В одном из интервью в прошлом году Агасси, почти что извиняясь, признался, что часто игра в теннис доставляла ему ни с чем не сравнимое удовольствие.

Ничто из сказанного выше не отрицает роль денег. Мы все хотим получать достойное вознаграждение за проделанную работу. Я просто утверждаю, что нельзя купить больше мотивации в человеке, просто выписывая ему чеки на более крупные суммы. Конечно, высокие гонорары и бонусы могут приводить к активному проявлению спортсменом заложенных в нем внутренних способностей. Но это скорее приведет к краткосрочности его жизни в спорте, к прямой противоположности спортивного долголетия.

Однако это не грозит Федереру. Когда он играет, танцуя на корте, он подтверждает мысль о том, что страсть – не бесплотная субстанция, а вполне ощутимое психологическое наполнение креативности и драйва. Вероятно, у Федерера есть выдающиеся способности, однако они не смогли бы реализоваться, если бы в спортсмене не жила огромная любовь к игре. Завтра он попытается добиться поразительного результата – выиграть 38-й полуфинал турниров Большого шлема.

Это и есть долголетие, которое нельзя купить за деньги.

Скорость мысли

31 марта 2014 года

Это статья о шахматах, радиологии и о том, что пилоты сверхзвуковых самолетов называют «контролем над ситуацией». Но главным образом речь в ней пойдет о шее Давида Сильвы, игрока футбольной команды «Манчестер Сити», который среди своих многочисленных титулов имеет звания двукратного чемпиона Европы и чемпиона мира.

Прошедшая неделя сложилась для Сильвы удачно. Он был практически неуловим в состоявшихся матчах своей команды, находя пространство между линиями, направляя атаки и в целом создавая сопернику трудности. В первой половине игры с командой «Арсенал» Сильва был близок к тому, чтобы вообще раствориться на поле.

В технике испанца есть много элементов, достойных восхищения: «шелковая» первичная обработка мяча, умение контролировать его на очень ограниченном пространстве и (особенно в последние недели) готовность рисковать на позициях форварда. Но я утверждал бы, что ни один из этих элементов не значил бы слишком много без важнейшего качества Сильвы – его гибкой шеи.

Как она должна болеть после матча! Голова у футболиста поворачивается сначала в одну сторону, потом в другую. Самое удивительное – как он бросает моментальный взгляд через плечо на летящий в его сторону мяч, часто сам двигаясь на большой скорости. В этом есть что-то от Божественного откровения: Сильва готов рисковать первым касанием мяча ради того, чтобы максимизировать ощущение себя в пространстве.

Когда Клайв Вудвард стал главным тренером сборной Англии по регби, он пригласил специалиста-психолога по пространственному воображению. Среди прочего он хотел выяснить, достаточно ли эффективно используют его регбисты открывающееся перед ними пространство. Вудвард обнаружил, что превалирующим у спортсменов стилем поведения было отслеживание положения мяча при движении и перемещение по полю вслед за ним. Вудвард понял (отчасти благодаря применению статистической методики Prozone), что при этом регбисты упускали самые выгодные игровые возможности. Большие участки поля оставались неохваченными.

И Клайв выработал новую стратегию. Он дал ей название «Ворота, боковая линия, коммуникация». Идея состояла в том, чтобы игроки постоянно смотрели на ворота, а затем на боковые линии, «сканируя» то, что происходит вокруг. «Вдруг они стали способны воспринимать визуальные сигналы того, где развернется следующий эпизод игры», – говорил Вудвард. Как полагают, это была его ключевая инновационная идея как главного тренера, и она послужила основной предпосылкой победы английской команды на чемпионате мира.

В футболе тренеры часто побуждают игроков к созданию мысленных картин происходящего на поле. Мне кажется, что словосочетание «мысленная картина» неудачно. Оно предполагает, что осознание футболистами игры статично. Целостная картина происходящего может помочь спортсменам представлять себе расстановку игроков, но она ничего не говорит о том, где они будут через пару мгновений.

Постоянное «сканирование» поля гораздо эффективнее. Оно подсказывает вам, где игроки находились только что, где они будут в следующую секунду, а также помогает вообразить, где они, скорее всего, окажутся после того, как вы отдадите пас.

Андреса Иньесту, одного из выдающихся футболистов нашего времени, однажды спросили о секрете его успеха. Отвечая, он сосредоточился на теме важности правильного понимания игроком развития ситуации вокруг него. «Еще до того, как я получаю мяч, я быстро осматриваюсь вокруг, чтобы решить, кому из товарищей я смогу его передать, – сказал он. – Всегда нужно четко осознавать, кто находится вокруг тебя… Всегда нужно стараться занять такое положение, в котором можно получить пас: чем больше у вас пространства, тем больше времени вы имеете для оценки ситуации».

«Лучшие игроки очень быстро думают. Куда сейчас побежит мой товарищ по команде? Не окажется ли он в положении вне игры? Кто из моих коллег имеет больше пространства? Кто из них ждет паса? Какого паса ожидает мой товарищ – прямо в ноги или вперед по ходу? Вы можете быть лучшим распасовщиком в мире, но, если ваши товарищи не занимают правильного положения, это ничего вам не даст».

Хавьер Эрнандес, коллега Иньесты по команде, отметил то же самое. «Думай быстро, ищи пространство. Именно это я и делаю – ищу пространство, – сказал он в одном интервью. – Я ищу его целыми днями. Я всегда ищу его целыми днями (Хавьер начинает крутить головой, изображая, что он осматривается вокруг). Здесь? Нет. Там? Тоже нет. Люди, не игравшие в футбол, не всегда понимают, насколько это трудно. Пространство, пространство, пространство. Это как во время игры на PlayStation. Я все время думаю: защитник здесь, значит, мне нужно играть там. Я оцениваю пространство и даю пас. Вот этим я все время и занимаюсь».

В своих новаторских экспериментах с шахматами Герберт Саймон (выдающийся психолог и лауреат Нобелевской премии) обнаружил, что гроссмейстеры способны получать с одного взгляда на доску больше информации, чем любители за время в 20 раз дольше. Сегодня это явление обнаружено в поведении лучших профессионалов в разных областях человеческой деятельности. Например, лучшие рентгенологи способны получать из рентгеновских снимков такую диагностическую информацию, которую обычные врачи просто не видят.

Лучшие футболисты тоже думают глазами. Различие здесь состоит только в том, что они работают в четырех, а не двух измерениях. Именно поэтому подвижность шеи для них столь важна. Игрок, который всю жизнь «крутит» головой, создавая пространственные суждения, футболист, для которого постоянное сканирование ситуации стало второй натурой, имеет преимущество, которое трудно переоценить. Футбол, как и искусство, – оценка пространства и времени. Великие футболисты занимаются этим не от случая к случаю, а постоянно. Это запрограммировано в них.

Испанские футболисты отнюдь не обладают монополией на «кручение» головой. Многие игроки из других стран, включая Англию, обладают выдающимися способностями оценки ситуации и пространства. Я хочу особенно подчеркнуть необходимость доведения этой важной идеи до молодых футболистов. Тренерам пора начать меньше говорить о важности хорошего удара справа или умении играть головой. Им не следует слишком распространяться о дриблинге и мощном ударе. Вместо этого они должны говорить о шее. В каждую тренировку им необходимо вводить отработку футболистами навыка интенсивно «крутить» головой, прежде чем принимать пас.

Мне вспоминается один чудесный момент, когда в игре против «Манчестер Юнайтед» Сильва отдал пас назад и чуть вбок по ходу своего товарища по команде Яя Туре. Если я запомнил правильно, комментатор описал тогда этот пас как «слепой». Фраза была понятной, но абсолютно противоречила действительности. Готовясь к передаче, Сильва успел дважды бросить взгляд назад. Это был не «слепой» пас, а выдающееся видение игроком поля. Гибкая шея вооружает футболиста глазами на затылке.

Коллапс (падение духа)

10 июля 2014 года

Трактат «Искусство войны» Сунь-Цзы, написанный около 500 года до н. э. в период Воюющих царств в Китае, остается и в наши дни одним из самых читаемых сочинений в области военной истории. И тому есть простая и убедительная причина: это произведение вообще-то не о войне. Присмотритесь к его плотному тексту и таинственным афоризмам, и вы увидите, что трактат этот в конечном счете о человеческой психологии и искусстве устрашения противника. Именно поэтому мысли этого сочинения находят свое применение в политике, бизнесе и спорте.

Во вторник мы стали свидетелями одной из самых ярких капитуляций в истории футбола. Это была не просто катастрофа команды, которую большинство букмекерских контор считали фаворитом чемпионата. Это было нечто гораздо более глубокое. Всего лишь за небольшой отрезок первого тайма, между вторым и пятым голами, забитыми командой Германии, сборная Бразилии пережила странную метаморфозу. Она утратила всякое присутствие тактики, техники или амбиций. Казалось, она испытывает коллективную потерю воли. Бразилия проиграла 1:7.

Во второй главе «Искусства войны» мы находим ключ к тому, что происходило на поле. Сунь-Цзы знакомит нас с концепцией «быстрого доминирования», с помощью которой моральный дух противника может быть сломлен путем применения ряда небольших специально подобранных ударов. Эти удары основываются не на военных мерах, а на психологии. Они наносятся так, чтобы посеять панику в рядах противника с целью заставить его поверить в то, что сопротивление бесполезно. И такие удары (как это и случалось в период Воюющих царств) могут быть разрушительными.

Теория Сунь-Цзы стала доминирующей в военных доктринах: если критическая масса в армии противника утрачивает волю к борьбе, эта безысходность с большой вероятностью распространится по всему его стану. Идея была подхвачена немецкой концепцией блицкрига: «Использование точных хирургических ударов плотно сконцентрированных войск для достижения максимального превосходства», а также американской доктриной «Шок и трепет»: «Воздействие на волю и готовность противника сражаться или отвечать».

Психологические аспекты этих теорий находят применение далеко за полями военных сражений. В своем бестселлере «Переломный момент. Как незначительные изменения приводят к глобальным переменам» Малкольм Гладуэлл разъясняет причины социальных эпидемий. Он показывает, что идеи, продукты и месседжи (такие, как снижение уровня преступности в Нью-Йорке после 1990 года и успех продаж обуви международного бренда Hush Puppies) могут распространяться со скоростью вируса. То же самое относится к социальным взрывам, банкротствам банков и заразной природе страхов.

Отдаленное эхо этих идей проникает и в спорт. Срывы бьющих в крикете могут быть случайными следствиями неудачных решений или невезения. Но часто мы видим, что они производят очень сильный эффект. Пять-шесть первых красиво поданных мячей, которые выводят из игры несколько первых бьющих (бэтсменов), могут посеять панику в их рядах. И психологическое воздействие может значительно превосходить статистические результаты.

Новые входящие бэтсмены теряют волю к сопротивлению. Противник кажется слишком сильным. Деморализация становится заразной. Как сказал мне однажды известный английский бэтсмен Марк Рампракаш: «В моменты коллапса, когда ты выходишь на линию отбивания мяча, в голове у тебя возникает ощущение, будто ты уже возвращаешься в раздевалку. Это ощущение может буквально сломить тебя».

Здесь следует отметить, что я ни в коем случае не уподобляю спорт войне. Это принципиально разные области с совершенно различным значением для нашей жизни. Я просто указываю на то, что человеческая психология имеет ряд отличительных особенностей, которые выходят за рамки тех или иных конкретных ситуаций. И именно поэтому наука о нашем разуме получила такое стремительное развитие за последние три десятилетия: она важна везде – от ситуационных комнат и командных пунктов до залов заседаний советов директоров и спортивных раздевалок.

К 23-й минуте матча Германия забила два мяча. Для Бразилии это не было непреодолимым преимуществом. Однако особое значение здесь приобрело то, как забиты эти голы. Атаки были построены очень красиво и аккуратно, а голы как бы подчеркивали, что бразильцы, лишившиеся Неймара и Тиаго Сильвы, были переиграны. Если говорить психологическими терминами, эти атаки имели характер точечных ударов. Стадион был шокирован. Бразильские футболисты, возвращающиеся на среднюю линию, выглядели не в своей тарелке.

Много раз уже говорилось о том, что в уровнях тогдашних команд Германии и Бразилии имелся разрыв. Но вспомните, что произошло в течение последующих семи минут (за которые Бразилия пропустила еще три гола) и дальше: разрыв превратился в пропасть.

Известный обозреватель Би-би-си Алан Хансен сказал тогда: «Игра бразильцев была ужасной. Хуже она быть уже не могла. Никто такого даже предположить не мог». Гари Линекер добавил: «На протяжении почти полувека, что я наблюдаю за футболом, этот матч стал самым необыкновенным, ошеломляющим и необъяснимым».

Капитуляция бразильцев была драматичной еще и потому, что в своей основе определялась психологическими причинами. Это был «коллапс бьющих», случающийся в крикете, но перенесенный на футбольное поле. Это была эпидемия паники, которая распространялась в режиме реального времени в полуфинале первенства мира по футболу. Во многом это было одно из самых ярких спортивных событий года, потому что оно еще раз показало нам, как игры типа футбола и крикета позволяют заглянуть в глубины человеческой психики, чтобы стать свидетелями ее красоты и логичности (немцы просто заворожили всех), равно как и многих ее парадоксов.

После матча Давид Луис, который впервые выступал капитаном сборной Бразилии, сказал в камеры: «Мы не смогли победить. Я прошу прощения у всех. Я прошу прощения у всех бразильцев. Мне хотелось увидеть мой народ улыбающимся». Однако слова Луиса были менее убедительными, чем его вид. Он выглядел шокированным и потерянным, будто никак не мог понять, что же произошло. По его лицу катились слезы.

Команда профессиональных спортсменов, страстно стремившаяся к победе, была выжата до последней капли воли и надежды. Цитатой послематчевого вечера стали слова вратаря бразильцев Хулио Сесара, который со своим особенным видением стража ворот сказал: «Мы просто потерялись». И тоже заплакал.

Вера

11 декабря 2013 года

Точно так же, как болельщики сборной Англии по крикету с ужасом наблюдали за разгромом их команды во время зимнего турнира Ashes 2013/14 года, фанаты футбольного клуба «Ливерпуль» были близки к отчаянию, когда эта команда терпела фиаско в конце первого тайма финала Лиги чемпионов УЕФА 2005 года. Кака́, Эрнан Креспо и Андрей Шевченко из «Милана» преподали жестокий урок команде Рафаэля Бенитеса. Около 40 болельщиков «Ливерпуля» покинули трибуны, будучи не в состоянии справиться с чувством унижения, когда третий мяч влетел в ворота англичан. Единственный вопрос состоял в том, сколько еще мячей пропустит «Ливерпуль» в свои ворота в ходе того финального матча.

Оставшиеся высоко на трибунах фанаты «Ливерпуля» начали петь. «Начали они неуверенно, с оттенком злости, – написал Тони, корреспондент газеты “Таймс”, находившийся рядом. – Но затем пение превратилось в утверждение их национальной культуры и веры. Когда пение кончилось, напряжение улетучилось, и 40 000 болельщиков “Ливерпуля” больше не ощущали себя сломленными или побежденными, даже если это и происходило с командой».

Однако «Ливерпуль» тоже оказался несломленным. В раздевалке, глубоко в недрах стадиона, Бенитес производил решающие тактические изменения. Дитмар Хамманн сменил Стива Финнана и получил задание всеми силами сдерживать креативные атаки Кака. Затем Бенитес обратился к команде. Он утверждал, что, по всей видимости, «Милан» начинает уставать, что они пережили психологическую травму, уступив титул победителя в серии А «Ювентусу». Футболисты, до этого растянувшиеся на скамейках, стали прислушиваться.

Когда они снова вышли на поле, то почувствовали настрой своих болельщиков. В тот момент никто не мог предсказать три мяча, забитых ими в течение последующих шести минут, эпическую борьбу в дополнительное время и дуэль пенальти в заключение этого эпохального матча нашего времени. У «Ливерпуля» не было оснований для того, чтобы развернуть игру на 180°. Для болельщиков было невозможно поверить в чудо. Но это и есть парадокс реванша: чудеса случаются только тогда, когда в них верят.

Шелли Тейлор, профессор психологии из США, изучала это явление. При решении даже самых обычных задач люди, которые возлагают нереально большие надежды на свои умения и способности (то есть кто, по сути, верит в то, что может творить чудеса), обычно действуют значительно быстрее и эффективнее. Вера в себя подстегивает производительность. Те же, кто более реалистично оценивает сложность задачи, обычно оказываются более медлительными и отвлекаются на посторонние вещи. Иногда они легко сдаются. Если говорить просто, оптимизм часто содержит зерна самореализации.

Мы видели это в финале Лиги чемпионов УЕФА за шесть лет до «Стамбульского чуда», в 1999 году, когда «Манчестер Юнайтед» уступал мюнхенской «Баварии» 0:1 и время матча неумолимо двигалось вперед. Но «Манчестер» знал, что такое чудеса. Он удивительным образом (переломив ход игры) победил «Ювентус» во втором полуфинальном матче; выстоял под натиском «Арсенала» в полуфинале Кубка Англии вдесятером (это был один из самых импульсивных матчей, которые мне приходилось видеть): вера в себя и нежелание принимать поражение стали частью ДНК команды. Как сказал сэр Алекс Фергюсон: «Время сдаваться наступает только тогда, когда вы уже мертвы».

В своей автобиографии Гари Невилл вспоминает несколько мгновений из того матча: как он бросился на противоположную сторону поля, чтобы принять вбрасывание мяча. «Почему я это сделал? Зачем я рванул на такое расстояние? Все просто: меня учили так поступать с тех пор, когда я пришел в “Юнайтед” еще юношей. Ты должен продолжать играть, ты должен двигаться, ты должен спуртовать, пока не умрешь». «Юнайтед» забил с последовавшего углового, а на последних минутах матча забил еще один мяч.

Сборной Англии по крикету, играющей сейчас в Австралии, остро необходимо чудо или что-то близкое к нему. Логика подсказывает, что, проигрывая австралийцам по матчам 0:2 и имея впереди очень неприятный тестовый матч[9] в Перте, английская команда обречена. Логика подсказывает, что все усилия англичан могут закончиться ничем.

В такой момент нужно игнорировать логику. Когда шансы сокращаются до еле видимой полоски на горизонте, рациональный подход, наверное, становится самым главным врагом всему. Сборной Англии сейчас нужен «безбашенный» оптимизм.

Прошу прощения за то, что расскажу вам одну короткую историю, связанную с настольным теннисом. В ходе престижного европейского турнира «Европа Топ 12» в начале 1980-х годов швед Микаэль Аппельгрен проиграл первые два матча. В третьем матче он проигрывал по геймам 0:2 и имел в третьем гейме счет 5:15. Казалось, что все кончено. В случае третьего поражения никаких шансов выиграть титул у Аппельгрена не осталось бы. В тот момент, когда спортсмен отыграл очередную подачу, Стеллан Бенгтссон, его тренер, а в прошлом – чемпион мира, шепнул своему подопечному слова, которые стали легендарными в этом виде спорта: «Тебе нужно поверить в этот маленький шанс».

Какой красивый и противоречивый совет. Мы, люди, в качестве биологического вида привыкли подкреплять наши убеждения какими-то доказательствами. Это принцип науки и норма цивилизации. Но Бенгтссон почувствовал, что с практической точки зрения для Аппельгрена было бы неверным поверить в то, что шансы на победу у него исчезли. Это было логично по форме, но смертельно для него по существу. Гораздо лучше было внушить ему мысль, что он еще может победить, заполнить его разум надеждой (пусть и очень небольшой) на успех. Аппельгрен тот турнир выиграл.

Переломные ситуации в спорте замечательны тем, что вселяют веру в человеческие возможности. Упорство и оптимизм часто терпят неудачу. Многие футбольные команды, уступающие в счете в середине матча 0:3, проигрывают и весь матч. А большинство игроков в настольный теннис, проиграв свои первые два матча, не выигрывают турнир «Европа Топ 12». Точно так же большинство ученых, бьющихся над поиском лекарства от рака, не добиваются каких-то прорывов, а большинство филантропов не могут добиться существенных результатов в борьбе с бедностью на планете.

Однако алхимия величия создается в плавильном тигле оптимизма. Часто чудеса становятся реальностью благодаря категорическому отказу некоторых людей верить своим чувствам или упорству в отрицании поверхностной рациональности. Это относится к разработке новых технологий, созданию демократий, открытию Нового Света и к самой цивилизации. Все эти чудеса потребовали немалой доли «сумасшедшинки», острого желания продолжать двигаться к своей цели, тогда как большинство здравомыслящих людей опускали руки.

Спорт красив потому, что истины в нем проявляются рельефнее, чем в других областях человеческой деятельности. Именно поэтому эпические повороты в спортивных событиях удивляют и ошеломляют нас. Они показывают нам, что возможно тогда, когда люди отказываются сдаваться, когда надеются на то, что лежит за гранью их надежд. От Стамбула до Камп Ноу творцы чудес верили в свой самый маленький шанс.

Боязнь риска

6 января 2016 года

Для человека естественно хотеть защитить то, что ему дорого. Мы защищаем наших детей, наши дома, наши жизни. И чем более ценно что-то для нас, тем сильнее мы стремимся это что-то защитить. Биологи называют это «склонностью к защитным реакциям».

Это явление имеет место и в спорте. Например, гольфисты очень не любят пропускать удар. Они стремятся защитить свою игровую карточку от ненавистных «красных чернил». Даже термины здесь очень красноречивые. Если вы промахнетесь по лунке без пропуска удара, вы все равно можете сделать ПАР, то есть пройти дистанцию по регламенту. Это здорово, не так ли? Но если вы нанесете на один удар больше, то сделаете «богги» («пугало»), что довольно постыдно для гольфиста.

В крикете язык тоже образный. «Ворота» («викет») очень ценны. Вы должны охранять свои «ворота», лелеять их, защищать всеми силами, особенно в тестовых матчах. Если вы отбиваете мяч так, что он выходит за пределы досягаемости, это называется «сдать свои ворота». Тренеры обычно выступают против того, чтобы соперничающая команда применяла этот прием. Если «ворота» так ценны в игре, разве не честь всемерно защищать их не только для себя, но и для всей команды?

Однако здесь я хочу обратить внимание на риски, связанные с «суперзащитным» отношением к своим «воротам», своим детям и вообще всему своему. Особенно это касается наших детей. С течением времени родители стали настолько озабоченными тем, чтобы они не получили травм или другого вреда при занятиях спортом, во время путешествий и походов и лазания по деревьям, что политики даже возложили строгую ответственность на учителей и воспитателей для того, чтобы предотвратить такие инциденты.

Индустрия здоровья и безопасности основывается на концепции недопущения возникновения любого риска для детей. Учитель, выведший своих учеников на прогулку на природу, рискует быть сосланным на каторгу, если кто-то из его подопечных хотя бы поцарапает ногу. Избегание рисков стало не только юридическим требованием, оно превратилось в образ мышления. Лишь совсем недавно общество как будто очнулось, увидев проблемы, связанные с маниакальной осторожностью: дети, запертые в классах, лишенные всякой тяги к приключениям, утратившие силу духа, гибкость мышления, стремление к радости.

Опасности, исходящие от стремления к избеганию рисков, подстерегают нас и в спорте. Если вернуться к гольфу, игроки становятся настолько озабоченными тем, чтобы не допустить «богги» («пугала») и защитить свою карточку от «красных чернил», что зачастую стараются сделать «бёрди» (то есть загнать мяч в лунку за один удар с любого места на лужайке – «грина»), чтобы пройти лунку по регламенту. В этих случаях они бывают довольны, потому что избегают faux pas – аналога «фола» в гольфе. Но при этом они все равно продолжают считать, что более осторожные удары в лунку – нормально, поэтому в обычной игре не применяют «бёрди» слишком часто.

Научные исследования показали, что эта тенденция (иногда называемая «стремлением к избеганию неудач») стоит среднему профессиональному гольфисту потери не менее одного удара на турнире в 72 лунки, а двадцати лучшим гольфистам мира – потери не менее $1,2 млн призовых денег в год. Как и в случае с лоббированием своих интересов представителями медицины и сферы безопасности, излишняя осторожность у гольфистов подрывает их возможности добиваться тех самых целей, которые имеют для них наибольшее значение.

Я думал обо всем этом, когда наблюдал, как Бен Стоукс сделал «дабл сенчури» – 200 «ранов»[10] за две игровые сессии в Ньюландсе, пригороде Кейптауна. Полагаю, что не один я при этом вспомнил результат, показанный на стадионе Хедингли в Западном Йоркшире в далеком 1981 году. Как и герой тогдашних событий Ян Ботам, Стоукс, особенно во второй день турнира, играл так, как будто забыл об игре. Создавалось впечатление, что «ворота» не имели для него никакого значения.

Конечно, это была только иллюзия. Представить себе Стоукса (или Ботама) в качестве героя, который меньше думает о «воротах», чем о своих товарищах по команде, конечно, соблазнительно. Но такая мысль была бы в корне неверной. Стоукс – один из самых дисциплинированных и старательных членов сборной Англии по крикету. Как сказал капитан команды Алистер Кук: «Если кто-то взглянет на игровое поле до начала тренировки, то увидит, что первым, за полтора часа до ее начала, там появляется Стоукс».

Стоукс очень трепетно относится к крикету, точно с таким же трепетом относится он и к своим «воротам». Но он также понимает, что ценность его «ворот» зависит от степени его способности защищать интересы Англии. А с учетом его силы как атакующего бэтсмена это означает, что он должен как можно быстрее набирать очки, «выбивая» подающих противника – «боулеров» – из игры и зажигая публику. Если бы он сосредоточился только на защите «ворот» и выходил бы на линию удара именно с этой мыслью, он мог бы оказаться гораздо менее полезным для команды. Говоря проще, спортивная агрессивность Стоукса – не безрассудная смелость; она состоит в точном расчете соотношения риска и награды за него.

Я давно заметил, что в тестовых матчах отбивающие (бэтсмены) обычно стремятся избегать рисков, уподобляясь в этом гольфистам. Бывший капитан сборной Англии по крикету Майк Бриарли отметил этот момент в своей колонке в газете. Морализаторское отношение к игрокам, которые хотят «дешевых побед», и инстинктивная склонность людей больше думать о риске действия, чем о рисках бездействия, исторически соединились в заговоре и создали бэтсменов, которые слишком много думают о защите своих «ворот».

Эти мои слова не означают, что все должны играть так же, как Стоукс. Я имею в виду лишь то, что тренеры должны больше соблюдать баланс в том, что они называют соотношением «риск – награда». Когда они ополчаются на Стоукса за стремление к «дешевым победам», им следует вспомнить, что его выдающийся результат – 258 «ранов» во втором тестовом матче против Южной Африки – не мог бы состояться без рискованных ударов.

А когда хвалят бэтсменов за такие удары, при которых те не дают мячу коснуться «ворот», они должны помнить, что этот удар мог принести «ран» (и о том, что рано или поздно бэтсмена все равно «выбьют» из игры). Как сказал когда-то великий хоккеист Уэйн Гретцки: «Вы промахиваетесь в 100 % бросков, которых не сделали».

Знаменательно, что бывший игрок сборной Англии Эд Смит отказался принимать такой термин, касающийся удаления из игры бэтсмена, как «плохое» удаление. Почему? Потому что он никогда не видел удаления «хорошего». «Дэвид Говер сделал тысячи “ранов” в тестовых матчах, осуществив множество волшебных закрытых ударов по касательной[11]. Во многих случаях его за это удаляли. Утверждать при этом, что удаления были “правильными”, в то время как пробежки-“раны” – “неоценимыми”, – явное противоречие. Говер не мог бы набрать “раны”, не рискуя удалениями. Если суммировать все и задаться вопросом, были ли закрытые удары по касательной, которые применял Говер, лучшим выбором, чем какие-то другие, которые могла осуществлять его замена, следует признать, что да, они были более правильным выбором».

Все сказанное имеет отношение не только к крикету. Оно имеет отношение к жизни вообще. Мы не можем открыть для себя ценность чего-то, пока не осознаем все риски, которые сопутствуют хорошим вещам. Когда мы занимаем излишне защитную позицию, то отдаляем себя от результатов, к которым так стремимся. Мы должны научиться выводить для себя более точный баланс между рисками и вознаграждениями и развить в себе новое понимание рациональных рисков, которые иногда могут приводить к нежелательным результатам. Тогда, пусть даже и через осуществление нескольких лишних «богги», мы сделаем значительно больше «бёрди», расширяющих наши жизненные горизонты.

Рука божья

23 января 2009 года

Кака – достояние Господа, даже если в конечном счете он не будет принадлежать команде «Манчестер Сити». Наверное, последнее расстроит священников больше, чем фанатов команды, поскольку его вера сильнее его футбольного таланта.

Появление форварда футбольного клуба «Милан» в католической рекламной кампании, как отмечают СМИ, привело к тому, что тысячи людей повернулись к Господу, сотни избавились от объятий дьявола, а десятки – от наркотической зависимости. Поговаривают даже о том, что к свету веры обратилась бывшая колдунья вуду, хотя пока никто еще не сообщал о том, что в центре Рио вода превратилась в вино.

Кака был крещен в возрасте двенадцати лет, но только в восемнадцать он полностью вручил себя в руки Господа после того, как поскользнулся на трамплине для прыжков в бассейне и не ударился головой о дно. Полученная при этом травма шеи могла означать для футболиста конец его карьеры, но через два месяца он поправился. «Именно тогда я понял, что Господь заботится обо мне и всегда находится на моей стороне», – сказал тогда Кака.

Я всегда удивляюсь избирательности, с которой христиане воспринимают руку Божью (если вы простите мне эту фразу). Судя по всему, Кака не разглядел никакого божественного вмешательства в том, что ступил на трамплин, что Бог позволил тому оказаться скользким или сообщил футболисту силу гравитации, которая ударила его о дно бассейна. Но Господь, слава Ему, вдруг чудесным образом бросился излечивать у него травмированные шейные позвонки и помог ему полностью поправиться даже раньше, чем ожидалось. Все это очень похоже на «ошибочность ретроспективного детерминизма», то есть склонность оценивать прошедшие события лучше, чем они были на самом деле.

Но даже если кто-то из нас и сомневается в рациональности убеждений Кака, никто не может подвергнуть сомнению их силу. Мысль о том, что Создатель находится на вашей стороне, направляя ваши шаги, будучи лично заинтересованным в вашем выздоровлении, получая удовольствие от ваших побед, сострадая вашим поражениям и организуя мир так, что, по словам из Послания апостола Павла к римлянам, «все в мире творится во имя добра тех, кто возлюбит Господа», – эта мысль оказывает мощное воздействие на результативность любого спортсмена, как, впрочем, и любого человека. Как когда-то сказал Мохаммед Али: «Как могу я проиграть бой, если Аллах на моей стороне».

Али говорил так в ходе подготовки к решающему матчу с Джорджем Форманом в 1974 году – поединку, в победу Мохаммеда в котором верили очень немногие, даже в его команде. Норман Мейлер, один из самых плодовитых биографов Али, опасался, что в ходе подготовки к поединку он утратит свою уверенность и боевой задор, поскольку слишком очевидным был разрыв в возможностях стареющего чемпиона и его опаснейшего молодого соперника. Но Мейлер упустил из виду фактор божественного чуда: как мог Али пасть жертвой собственных сомнений, когда его сила проистекала не изнутри него, а от Господа всемогущего?

Бог Али, разумеется, отличался от Бога Кака. Темнокожие мусульмане верили в учение У. Фарда, коммивояжера, превратившегося в проповедника, который учил, что Господь – божественное существо, возникшее из единственного атома 76 триллионов лет назад, – спасет темнокожих людей от Апокалипсиса на космическом корабле в форме колеса. Кака же верил в Иегову, библейского Бога. Я хочу отметить, что две эти системы верований провозглашают совершенно различные вещи, поэтому только одна из них (самое большое) может быть истинной. Или, другими словами, или Али, или Кака (или оба) сильно выиграли на основании веры.

В своем интервью, данном в прошлом году, Джонатан Эдвардс, мировой рекордсмен в тройном прыжке, сделал акцент именно на этом, когда рассказал о своем вероотступничестве. «Оглядываясь назад, я ясно вижу, что моя вера сыграла ключевую роль не только в том, что я занялся спортом, но и в том, что я добился успеха. Когда веришь во что-то, что выше тебя, это может оказывать благоприятный психологический эффект, даже если эта твоя вера ошибочна. Мне эта вера давала глубокое ощущение поддержки, потому я полагал, что все мои результаты находятся в руках Господа».

Если человек, вернувшийся к атеизму, все-таки может свидетельствовать в пользу силы религиозных верований, как можем мы сомневаться в его словах?

На прошлой неделе я встречался с Ником Гумбелем, викарием церкви Святой Троицы в Лондоне и создателем «курса введения в христианство» (Alpha Course). В конце дружеской беседы проповедник вручил мне свою книгу «Является ли Бог нашей иллюзией?» – ответ на известное произведение Ричарда Докинза «Бог как иллюзия». В ней Гумбель утверждает, что религиозная вера не обязательно должна быть иррациональной. Хотя Гумбель и приводит некоторые сильные аргументы, его точка зрения определенно обречена с самого начала.

Как же вера может быть рациональной, если она просит нас верить во что-то – существование Бога, святость Фарда, божественность Шивы, – для чего нет достаточных доказательств? По определению, вера – убежденность в том, что не поддается проверке. И именно поэтому, по моему мнению, вера имеет такую власть над человеческим разумом.

Но есть и совершенно другой аспект, в котором вера рациональна. Если мы сосредоточим свое внимание не на вопросе истины, а на вопросе успеха, окажется, что вера способна нас не только поддержать, но и сыграть важнейшую роль в нашей жизни. Даже те, кто не верит в Бога, имеют убеждения, которые выходят за пределы рациональности. Известный английский игрок в крикет Кевин Питерсен верит в судьбу, то есть в нечто такое, что, по его словам, позволяет ему отбивать мяч без помех. «Что должно произойти, обязательно произойдет, – говорил он мне в ответ на вопрос, нервничает ли он перед большими партиями (иннингсами). – Ведь все случается по какой-то причине».

Другие придерживаются убеждений, которые, наверное, можно было бы назвать «мирским иррационализмом». Энди Маррей рассказывал нам, что он верит в свою победу над любым соперником, что вообще-то ни много ни мало сумасшествие. Выходя на грунтовый корт против Рафаэля Надаля, он на основании чисто статистических данных по их поединкам должен бы считать, что он проиграет. Но Маррей знает, что самая опасная вещь на теннисном корте – сомнения.

Для того чтобы победить, спортсмен должен соотносить свою убежденность не с доказательствами (как в науке), а с тем, как может повлиять на эту победу состояние его ума. Как образно говорил Христос: «Если вы будете иметь веру с горчичное зерно и скажете горе сей: “перейди отсюда туда”, и она перейдет».

Спортивная психология и была придумана для того, чтобы помочь неверующим спортсменам приобрести душевные силы, сравнимые с религиозными убеждениями. И действенность этих сил – как и в религии – происходит, по существу, из эффекта плацебо. Спортивный психолог – скорее гомеопат, а не ученый; он стремится внушить человеку верования и убеждения, которые, может быть, и не суть истина в последней инстанции, но помогают достигать результатов (составляющих другой вид истины). Именно поэтому спортивные психологи – не технологи; они просто красиво артикулируют и харизматично защищают свои методики. Полагаю, что я не единственный, кто заметил некоторую схожесть между ними и христианскими проповедниками.

И дело не ограничивается только спортсменами: ни один из нас не может обойтись без тщательно сочиненных мифов. Мы выделяем позитивные моменты, подавляем негатив, стараемся отвести от себя психические и физические травмы, создаем для себя мини-истории о своей жизни и любви, которые при честном рассмотрении мало соответствуют реальности. И мы делаем это не для того, чтобы побеждать, а для того, чтобы просто выжить.

Рационализм без всяких сдержек и ограничений – очень опасная вещь. Это могут подтвердить все, кто занимался изучением жизни философов.

В этом смысле апологеты религии правы: у всех нас, даже математиков, есть такие представления, которые не могут быть доказаны. Проблема, однако, состоит в том, что религия не выдерживает проверку на минимализм – она пытается объяснить меньшее (мир) понятиями большего (божественного), а в результате не предлагает никакого объяснения вообще.

И все же, как бы я ни оспаривал верования христиан, буддистов, сикхов и других верующих, я не могу не признать нелогичность моего атеизма. Каждый из нас стремится верить во что-то за рамками объяснимого.

Гадель, Фома Аквинский, Кака, Али, Эдвардс – все они разными путями открыли для себя иррациональные пути к успеху в этой странной игре, которую мы называем «жизнь».

Решение проблем

30 мая 2016 года

Футбол в своем лучшем проявлении – интеллектуальная игра. Вспоминаю игру Андреса Иньесты против команды «Пари Сен-Жермен» в прошлом году. Вспоминаю не только его исключительную способность точно принять мяч, но и умение мягкими движениями подогнать его под свою скорость и, ведя прямо перед собой и проникая за среднюю линию, просчитывать в уме открывающиеся возможности.

Только когда Неймар, тогдашний коллега Иньесты по команде «Барселона», переместился в нужное место, а Андрес оттянул на себя защитников, он отдал Неймару пас буквально в паре метров от штрафной площади и предоставил бразильцу возможность заколотить мяч в заднюю сетку ворот. За эти несколько секунд Иньеста продемонстрировал блестящее понимание ситуации, способность к моментальному принятию решений, маневренность и немалые резервы спортивной хитрости.

Разумеется, я веду речь не только о нападающих. Вспомните примеры замечательного таланта, который проявляли также и защитники, и атакующие полузащитники. Вспомните, как они патрулируют пространство, постоянно принимая решения по поводу вероятности возникновения опасных ситуаций, как тщательно следят за возможностью складывания положения «вне игры», как идут на перехваты и столкновения, а когда требуется, подтягиваются к верхней половине поля.

Все те, кто полагает, что футболисты не интеллектуальны, по моему мнению, не до конца поняли само значение слова «футбол». Да, футболисты могут и не быть теоретиками. Они, например, не решают дифференциальные уравнения по установленным формальным правилам. Они решают проблемы практически. Каждую минуту каждой игры они осуществляют сложные вычисления. И им приходится делать это под дикие крики болельщиков и под удары соперников по их коленкам.

Нассим Николас Талеб, философ и математик, много размышляет над силой такого рода интеллекта. Он отмечает, что Промышленная революция была инспирирована не теоретиками, а зачастую полуграмотными практиками, которые старались разрешить текущие проблемы, создавая свои машины методом проб и ошибок. А машины эти оказались настолько удивительными, что только впоследствии «чистые» ученые разработали свои теории, объясняющие их действие. Законы термодинамики появились в результате Промышленной революции, а не наоборот.

Или вспомните о Джеймсе Дайсоне, который создал 5126 прототипов своего циклонного всасывающего пылесоса, скрупулезно записывая все результаты испытаний в тетрадь в своей мастерской. Он был человеком, решающим практические задачи: изучения, тестирования и адаптации. В конечном счете его устройство смогло отделять от воздуха микроскопические частицы на порядок меньше тех, которые предсказывала наука того времени. Похожая картина обнаруживается в кибернетике, производных финансовых инструментах, медицине и в создании реактивного двигателя.

Футболисты – люди, решающие практические задачи именно в этом смысле. Они развивают в себе навыки и понимание игры через пробы и ошибки (этот процесс известен также как тренировки), они оттачивают в себе инстинктивные знания законов гравитации, ускорения, сопротивления и инерции. Они доводят до совершенства свою моторику и владение существующими приемами, что продемонстрировал, например, Деле Алли из «Тоттенхэма» в матче против «Кристал Пэласа» 23 января, когда он легкими касаниями провел мяч в штрафную площадь и ударил в ворота «Кристал Пэласа» с расстояния около 20 метров, забив гол, названный «лучшим голом сезона».

Если вы хотите узнать, насколько далеко находится искусственный интеллект от таких достижений, прогуглите «футбол роботов» (попробуйте, это действительно интересно). Вы узнаете, что машины сегодня играют на уровне трехлетних детей. Судя по всему, в ближайшие несколько десятилетий искусственный интеллект достигнет удивительных результатов, не в последнюю очередь за счет «постоянного дифференциального обучения», то есть машины будут тренироваться днем и ночью и постоянно учиться на своих ошибках (это значит, что они будут совершенствоваться за счет итераций – повторений). Но роботы ни в коем случае не смогут в обозримом будущем играть в футбол так, как Месси.

И это возвращает меня к тому, что я уже говорил. Если мы соглашаемся с тем, что футбол – интеллектуальная игра, возникает вопрос: как нам развивать этот интеллект? Сила лучших игроков заключается не в том, что они обладают отдельными отточенными навыками, а в том, что могут применять их одновременно. Они могут вести мяч с поднятой головой; получать мяч и быстро перемещаться туда, где могут принять следующий пас; убегать с мячом, чтобы обеспечить выгодную позицию товарищу по команде и точно определять пути отхода на случай потери мяча. Игроки мирового уровня имеют в своем распоряжении достаточно времени не потому, что они быстрее своих соперников, а потому, что способны одновременно решать много задач. Когда мяч летит к Иньесте, испанец не только мгновенно вычисляет его скорость и угол полета. Он еще интегрирует в уме информацию о положении своих товарищей по команде и защитников соперника и определяет направление движения. Его разум устремлен в будущее, хотя имеет дело с настоящим. Разве это не то, что в конечном счете подразумевается под интеллектом игры?

Другими словами, мастерство – способность воспринимать действительность в комплексе. Эта концепция сегодня лежит в основе системы подготовки пилотов сверхзвуковых самолетов, солдат сил специальных операций и инновационных команд хирургов. Они намеренно помещаются в условия, где одновременно необходимо принимать множество решений и решать сложные проблемы при дефиците времени.

Проблема состоит в том, что когда я наблюдаю за тренировками молодых футболистов, то часто вижу статичную отработку техники. Например, тренируя дриблинг, юные спортсмены ведут мячи по нескольким линиям вдоль поля, опустив взгляд себе под ноги. В этом нет ничего плохого, но только до определенного момента. Дриблинг – важный элемент футбола. Есть опасность того, что, если возвести его в абсолют, можно утратить целостное восприятие картины игры.

Я также полагаю, что те игроки, которые занимаются поэлементным развитием отдельных навыков, с большей вероятностью впадут в ступор в сложных ситуациях ответственных матчей. Под сильным психологическим давлением они начнут концентрироваться на отдельных действиях (например, получая мяч, будут испытывать сложности с его передачей товарищу или, отдавая пас, не просчитают возможности его перехвата противником). И мне кажется, что на протяжении последних двух десятилетий английский футбол был поражен именно этим – популярностью среди тренеров поэлементной отработки техники у игроков. Только этим можно объяснить, почему наши футболисты так явно некомфортно чувствуют себя с мячом.

Очень важно помнить, что интеллект игры можно в футболистах воспитывать. Мозг человека – высокоадаптирующийся инструмент, и в нем создаются тем более мощные и сложные нейронные цепочки, чем в более экстремальные условия он помещается. Некоторые люди вполне обоснованно скажут, что тренировочные методики в нашей стране уже развиваются в этом направлении, но решающее значение приобретает здесь их тестирование и мониторинг, чтобы определить, какие из этих методик работают, а какие – нет. Наши тренеры не должны зацикливаться на копировании опыта стран – футбольных соперников, а сосредотачиваться на инновациях и проявлять смелость.

Англия всегда обладала потенциалом выиграть чемпионат мира по футболу. Позиционируя игру как интеллектуальную и поощряя тренеров видеть ее именно такой (как это делается в Германии), мы значительно повышаем вероятность воспитания интеллектуальных игроков. В этом состоит перспектива на будущее. Раньше тренировочный процесс в отношении молодежи заключался у нас в отборе рослых и крепко сложенных игроков, которые хорошо играли головой. Теперь этот процесс должен заключаться в воспитании футболистов таким образом, чтобы они хорошо владели своими мозгами.

Парадоксы времени

7 июля 2014 года

Лионель Месси прекрасно владеет мячом. Он прекрасно останавливает мяч. У него очень быстрые ноги, и он может набрать скорость буквально в мгновение ока. Но секрет этого наиболее привлекающего к себе внимание из современных спортсменов заключается в чем-то совсем другом. Месси – провидец.

Именно такой вывод можно сделать из завораживающей игры капитана аргентинской сборной против Бельгии в четвертьфинальном матче чемпионата мира, состоявшемся в прошлую субботу. Были моменты, когда Месси встречался с Маруаном Феллайни, и мяч как будто замирал между двумя этими игроками. Бельгийский полузащитник казался колеблющимся и неуверенным в себе; он явно боялся попытаться отобрать мяч у своего блестящего соперника. И вел себя Маруан так вполне обоснованно. Потому что именно в тот момент, когда он бросался вперед, мяч… исчезал.

Казалось, Месси знал, что предпримет Феллайни, еще до того, как тот что-то совершал. Месси не просто реагировал на выпады своего противника, он предугадывал их, мягко уводя мяч от бутсы Маруана еще до того, как она выдвигалась к мячу. Он отбивал чечетку вокруг игрока «Манчестер Юнайтед», которого в течение 90 минут матча наполняло все большее отчаяние.

Тот же принцип просматривался и в атаках Месси. Обычно зрители говорят о том, как великолепно он контролирует мяч, который как будто прилипает к его ногам, когда Лионель стремительно несется вперед. Но главная особенность таких атак заключается в его почти незаметных обходах выпадов противников и в том, как он предвидит намерения защитников еще до того, как они сформировываются.

В своем бое с Кливлендом Уильямсом в 1966 году Мохаммед Али продемонстрировал такие же таланты провидца. Али нанес сопернику сто ударов, а получил только три. Еще до того, как Уильямс – прекрасный боксер, обладавший сильным ударом с обеих рук, – собирался провести хук или джеб, Али начинал двигаться, отклоняя корпус в области пояса, как будто в замедленной съемке. Его движения казались вялыми и почти что ленивыми. Но Уильямс промахивался всего на пару сантиметров так часто, что создавалось впечатление, что весь поединок был заранее поставленным хореографическим номером.

В субботнем матче был один момент, когда игроки команды соперника почти окружили Месси. На его пути оказались три бельгийца, полные решимости отобрать у него мяч, горящие желанием не пропустить аргентинца вперед. Но их ноги, направленные в сторону мяча, попадали в воздух. Мяч казался привязанным к Месси веревочкой, движения футболиста были почти незаметными и очень точными. Бутсы бельгийцев проходили в миллиметрах от мяча. Месси словно читал мысли соперников, он просчитывал их намерения. Это был футбол как провидение.

Психологи часто говорят о парадоксе времени. Общеизвестно наблюдение, что величайшие спортсмены будто бы играют с другой скоростью, чем остальные. Роджер Федерер на пике своей формы превратил один из самых быстрых видов спорта в разновидность балета. Казалось, что в последних раундах эпохального боксерского поединка 1987 года между «Изумительным» Марвином Хаглером и Шугаром Рэем Леонардом последний двигался всего лишь с половинной скоростью.

Этот парадокс хорошо изучен когнитивными психологами, и ничего от мистики в нем нет. В его основе лежит высокоразвитая способность отдельных людей к перцептивному восприятию действительности. Великие спортсмены оказываются способными считывать мельчайшие проявления в поведении своих соперников, получая информацию об их намерениях через упреждающие сигналы (осанка, малейшие изменения в языке тела и т. д.). А когда вы знаете, что сделает соперник еще до того, как произведет реальное действие, то обладаете огромным преимуществом во времени.

Месси начал блистать этой способностью во время чемпионата мира. Он принимает мяч и буквально замирает. Стоит, как мангуст перед змеей, провоцируя соперника на выпад. Это самые завораживающие моменты игры, потому что они показывают, что все важнейшие игровые действия сосредоточены не в ногах, а в голове. Замер мяч, замерли игроки, взгляд Месси прикован к сопернику, непрерывно сканирует его движения на предмет выявления сигналов, которые никто другой в мировом футболе разглядеть не может. Затем противник Месси делает выпад в пустое место, где только что был мяч. Это очень красиво и носит характер Божественного откровения.

Многие утверждают, что Месси должен выиграть чемпионат мира или доминировать на нем, прежде чем будет признан одним из величайших футболистов, когда-либо прикасавшихся к мячу. Но эти споры кажутся какой-то схоластикой на фоне той радости, которую приносит созерцание игры этого спортсмена на пике его спортивного таланта, когда он переписывает игру, в которую играет. Когда он купается во всей своей уверенности и самовыражении, Месси, по моему мнению, – самый восхитительный атлет на планете. Ни один футболист в истории не отваживался играть так, как это делает он.

Вместе с тем и сборная Аргентины, конечно, не представляет собой оркестр из одного человека. В первом тайме Гонсало Игуаин почти сразу же забил бельгийцам быстрый гол (после красивейшего, будто резная камея, прохода Месси, который вывел из игры двоих защитников). Хорошо играл и Анхель ди Мария, и очень жаль, что дальше он, скорее всего, не будет участвовать в чемпионате. В обороне великолепно действовал Эсекьель Гарай.

Однако именно миниатюрный номер 10 аргентинской сборной творит чудеса. Бесценным делает его не только техника, похожая на движения мангуста. Он постоянно поднимает взгляд, делает вычисления пространственных возможностей и отдает точный пас, который раскрывает оборону противника. Почти одной своей волей он может замедлить игру или убыстрить ее. Важным фактором становится страх перед Месси у противостоящих ему игроков, которые окружают его большим числом, высвобождая время и пространство для действий его товарищей по команде. Только благодаря этому он сто́ит своей команде как минимум одного дополнительного игрока.

В тех играх чемпионата мира, в которых Месси уже сыграл, он почти всегда назывался лучшим игроком матча и забил уже четыре мяча. Но эта статистика не может адекватно передать то огромное удовольствие, которое получили зрители от его игры за прошедшие недели. Он волшебник с быстрыми ногами; человек, который опровергает логику почти во всем, что делает с мячом. И более всего он демонстрирует не поддающуюся никаким вычислениям силу тончайшего ожидания. Он футбольный провидец.

Коллективная зона

21 октября 2015 года

Главным отличительным признаком «зоны» в спорте считается состояние безмятежности. Человека охватывает ощущение того, что все вокруг происходит автоматически, почти без усилий. Это не значит, что разум человека вообще ничего не делает: тогда есть опасность перепутать состояние «зоны» с дзен-состоянием. Скорее «зона» – такое состояние, когда все вокруг определяется подсознанием: «прочитывание» соперника, подготовка к удару, соединение движения ракетки с траекторией полета мяча. Сознательное мышление при этом походит на поверхность безмятежного пруда, лишенную малейшей ряби.

Конечно, попасть в «зону» – красиво. Стать похожим на Сампраса или Роджера Федерера в зените их славы или на Мохаммеда Али, танцующего вокруг перчаток противника. Психолог Михай Чиксентмихайи называет это состоянием «потока». «Эмоции не только сдерживаются и правильно направляются, но оказываются позитивными, наполненными энергией и настроенными на ту задачу, которую человек в данный момент решает», – говорил он. Давайте называть это состоянием единения художника и его искусства.

Но есть и другое состояние «зоны», в большей степени исполненное Божественного откровения и, на мой взгляд, еще более прекрасное. Это состояние «потока», достигаемое не одним индивидуумом, а целой командой. Давайте назовем это «коллективной зоной». Это когда футболист ожидает паса от своего товарища по команде, тогда как последний, в свою очередь, ожидает появления футболиста в точке получения передачи. Это когда индивидуумы не просто координируют свои действия, но гармонизируют их.

Иногда команду «Барселона» на пике славы вспоминают за ее «танец единения», который как бы случайно заканчивался мячом в сетке ворот противника. Или мировую сборную по регби «Варваров» (Barbarians) – за великолепное касание мяча в зоне ворот противника («трай») Гаретом Эдвардсом в игре против сборной Новой Зеландии в 1973 году. Эта игра проходила на стадионе Cardiff Arms Park и считается одним из лучших матчей в мире, потому что команды продемонстрировали самую скоординированную технику (об этом матче даже было сложено нечто вроде оды несравненным спортивным комментатором Клиффом Морганом).

И эти воспоминания возвращают меня к действиям игроков сборной Новой Зеландии в матче с Францией, состоявшемся в прошлую субботу. В ходе игры, особенно во второй ее половине, были моменты, когда этот замечательный мужской ансамбль весь находился в «коллективной зоне». Несмотря на огромное напряжение и сложные ситуации в матче, все члены новозеландской сборной как будто были соединены между собой невидимыми нитями.

Бо́льшая часть засчитанных Новой Зеландии «траев», особенно первый из них, исполненный Джулианом Савеа, демонстрировали глубокий коллективный разум.

Следует отметить, что такая слаженная работа команды обладает одним очень важным свойством – рекурсией. В ней все действия игроков связаны между собой и с конечным результатом. Рывок для занятия выгодной позиции должен совпасть по времени не только с пасом от товарища по команде, но и с действиями другого игрока, блокирующего возможное вмешательство противника, а также и с работой третьего и четвертого регбистов, обеспечивающих атаке новые возможности.

Короче говоря, рекурсия – не набор последовательных действий, а единая и очень мелкая паутина актов взаимодействия между людьми. Природа «коллективной зоны» остается в настоящее время предметом серьезных исследований психологов – и одним из главных инструментов в понимании джазовых импровизаций. Это та музыкальная культура, в которой группа музыкантов произвольно творит музыку. Джазовые импровизации представляют огромный интерес для психологов, потому что в них, как и в спорте, результаты заранее непредсказуемы. Джазмены играют не по нотам. Скорее они занимаются «свободной композицией». Тем не менее – и в этом состоит ключ к джазу – ни одна из нот, сыгранных саксофонистом, пианистом или контрабасистом, не имеет никакого смысла, если только она не находятся в гармонии с другими звуками. Как блестяще сказал Франк Баррет, специалист по военным системам: «Хотя есть много замечательных музыкантов, известных своим соло, в конечном счете джаз представляет собой происходящее у вас на глазах социальное событие. То, что больше других факторов определяет успех импровизации, – постоянный процесс поиска и нахождения компромиссов между членами джазового ансамбля. Музыканты находятся в постоянном диалоге и взаимообмене друг с другом».

В своем эпохальном исследовании джаза социальный психолог Давид Бастиен обнаружил, что под внешним покровом спонтанности в джазе присутствует тонкая сеть скрытого мастерства и взаимопонимания. Один из музыкантов может показать четыре пальца – знак перехода с размера 4/4 на 4/2. Другой может обозначить окончание соло плавным переходом в консонанс. «Эти нормы поведения и зашифрованные сигналы джазменов специально созданы для того, чтобы сохранить точное взаимопонимание между ними, оставаясь ненавязчивыми по отношению к публике», – пишет Бастиен.

«Коллективная зона» прежде всего требует от ее участника умения поставить себя на место другого. Я имею здесь в виду не какие-то нежности и переживания, а твердую решимость человека подчинить свои мысли и интересы интересам коллектива. Это и составляет отличительную черту великих команд в музыке, спорте или жизни: их члены обладают похожим образом мышления. Они начинают смотреть на мир одним и тем же взглядом, открывая для себя новые пласты возможностей.

Запомнив все это, давайте вернемся к победному «траю» «Варваров» в матче 1973 года. Это была команда, буквально преисполненная взаимопонимания и доверия каждого ее члена друг к другу: шесть из семи игроков, которые прикасались к мячу во время его путешествия в зачетную зону новозеландцев, были из Уэльса.

После того как Дерек Квиннелл оказался с мячом в нескольких метрах за средней линией, уносившийся вперед Эдвардс успел крикнуть что-то Квиннеллу, обернувшись назад. «Я помню, что крикнул Дереку что-то на уэльском, просто чтобы поддержать его», – рассказывал Эдвардс.

Вчера, когда я смотрел кадры этого матча, я почувствовал слезы на глазах. И не только потому, что это была очень красивая попытка, но еще и потому, что этот эпизод представал передо мной в качестве некоего образа.

Он открывает истину, которая выходит далеко за пределы спорта: вместе мы можем сделать бесконечно больше, чем поодиночке. Это в полной мере относится не только к спортивным командам, но даже и к организациям и странам. «Вы играете на таком уровне, который находится уже вне вашего сознания, когда все подчинено инстинктам и спорт становится видом искусства, – говорил Карвин Джеймс, тренер команды “Лайонс”, своим игрокам. – Тот “трай” был проявлением игры на уровне суперсознания».

Позвольте мне оставить вас с этим замечанием. Думаю, вы сможете увидеть и проанализировать этот эпизод сами. Сможете услышать, как постепенно нарастает напряжение в голосе спортивного комментатора Моргана. Это была величайшая попытка в регби из когда-либо засчитанных, продемонстрировавшая красоту и непередаваемую мощь «коллективной зоны».

«Великолепная игра. Фил Беннет подбирает мяч в своей зоне. Его преследует Алистер Скаун. Блестяще! Это просто блестяще! Передача Джону Уильямсу… Пытается помешать Брайан Уильямс (команда Новой Зеландии)… Пуллин. Джон Дэйвис, великий игрок. Передает мяч Дэвиду, Тому Дэвиду на средней линии! Тот отлично пасует Квиннеллу. И вот рывок Гарета Эдвардса. Какое очко! Если бы это описал даже великий мастер художественного слова, никто бы не поверил в произошедшее».

3. О красоте

Одной из самых удивительных сторон спорта можно назвать то, что посреди дарвинистской борьбы спортсменов и команд за превосходство, когда они сражаются друг с другом, чтобы стать первыми, мы становимся свидетелями проявления редкой и мощной красоты.

Эта красота имеет разные формы. В этой части книги мы увидим элегантность игры Роджера Федерера, которая приобретает почти поэтическое измерение, и посмотрим на становление футбольного клуба «Барселона» под руководством Йохана Кройфа. Оба эти человека демонстрировали страшную состязательность, но, стремясь стать лучшими, они создавали подобие искусства.

Мы взглянем на объятия, которыми обменялись Энди Маррей и Хуан Мартин дель Потро на Олимпийских играх, – объятия, которые красноречивее томов комментариев говорили о гуманизме и взаимном уважении спортсменов, – и рассмотрим жизнеутверждающую роль так называемых «доместиков», то есть членов шоссейных велосипедных команд, которые помогают лидерам и заботятся о пище и питье в ходе гонок. Разве нельзя не увидеть в их самопожертвовании редкую красоту и даже образ того инстинкта взаимопомощи, которым объясняется успешность нашего вида – общности людей?

Мы посмотрим на то, как красота спорта создается рассказами и легендами о нем. Состязания, будь то матчи по крикету между Англией и Австралией или футбольные сражения «Ливерпуля» и «Манчестер Юнайтед», обретают свой смысл не только в качестве зрелищ на спортивных полях, но также и в контексте сложных исторических перипетий.

Исследуя эти темы, мы получим более широкое представление и о том, что такое спортивное величие. Потому что подлинное величие – не только победы и поражения; это то, как спортивные состязания и сами чемпионы воодушевляют, волнуют и захватывают нас.

Вдохновение

17 июня 2015 года

Каждое утро около 11 часов приятная женщина по имени Дени входила в комнату, в которой работала моя мать в больнице Prospect Park Hospital в Рединге. Дени занималась оценкой душевного состояния пациентов, а моя мать была личным секретарем одного из психиатров. Они часто беседовали и обменивались различными историями. Через несколько месяцев они подружились.

У них оказалось много общего. Моя мать провела бо́льшую часть своей взрослой жизни, заботясь о двух сыновьях, помешанных на настольном теннисе. Она возила нас на машине на все тренировки и соревнования. Разделяла с нами наши победы, а еще чаще – многочисленные поражения. Настольный теннис стал такой же ее жизнью, как и нашей. Она называла себя нашим таксистом, но ее привязанность к нам была гораздо более глубокой.

Ирония в жизни родителей состоит в том, что они любят дело своих детей так же страстно, как и их отпрыски, но на одну ступень ниже. Они должны поддерживать своих детей без сюсюканья, любить их без оказания давления и жалеть без высокомерия. Это очень деликатная вещь, которую, как говаривала моя мать, ты осваиваешь по ходу дела.

И это очень непросто. У нас были соревнования каждый уикенд в разных частях страны. В одни выходные в спортивном комплексе Cleveland Three Star, в другие – в Cotswolds Select, в третьи – в Essex Ranking. Каждый день мы тренировались в местном спортивном клубе, и мать всегда была рядом с нами. Она была тем человеком, который взвалил на свои плечи бремя поддержки нашей спортивной карьеры, понимая в то же время, что мы можем никогда не достичь ее вершин.

Дени ездила по тем же местам со своей дочерью Фран, которая была одержима футболом. Дени любила свою работу и всегда была хорошим специалистом. Но футбольная карьера дочери значила для нее больше всего на свете.

«Это ее жизнь, – говорила моя мать. – Я видела много родителей, которые посвящали себя спортивным увлечениям своих детей, но Дени делала это с особым энтузиазмом и страстью, которыми заражала окружающих. Она всегда обсуждала со мной, как прошла вчерашняя тренировка ее дочери или как Фран играла в последнем матче. Ее глаза сияли. Когда я познакомилась с Дени, ее дочери было только девять или десять лет, это было самое начало ее спортивной карьеры. Однако Дени невероятно гордилась всеми достижениями Фран».

По мере развития дружбы матери с Дени беседы между ними становились все более откровенными. Дени горела желанием использовать любой шанс, чтобы открыть для Фран путь наверх в спорте. Она раздумывала над тем, как обеспечить, чтобы ее дочь прошла отбор в юношескую команду «Арсенала», как поддерживать Фран при травмах, как помочь дочери найти баланс между спортивными занятиями и учебой в школе.

«Самым большим стремлением Фран было играть в сборной Англии, а Дени была достаточно мудра для того, чтобы понимать, что это может никогда не случиться, – говорила моя мать. – Но определенно у девочки были большие способности. Помню, как однажды Дени рассказывала мне о хет-трике (три забитых за одну игру мяча) своей дочери. Она так ярко и живо описала ее достижение, что я почувствовала, будто сама присутствовала тогда на футбольном стадионе. Вот такая была Дени».

Через семь лет после последнего разговора моей матери с Дени Фран Кирби забила гол за команду Англии в своем дебюте на чемпионате мира. Это был решающий для англичанок матч против Мексики, а нулевой счет все тянулся и тянулся, пока игра не достигла семнадцатой минуты второго тайма. Мяч, отправленный в штрафную площадь соперников, срикошетил прямо на линию движения Кирби. 21-летняя девушка великолепно обработала его, обыграла двух защитниц и красиво отправила мяч в левый угол.

На ее лице появилось выражение абсолютной радости. Фран вскинула руки вверх и побежала в сторону скамейки с тренерами и запасными игроками. Сборная Англии выиграла со счетом 2:1. Если они победят Колумбию, то выйдут в четвертьфинал. Кирби получила звание лучшего игрока матча, а также удостоилась похвалы Марка Сэмпсона, главного тренера англичанок. «Она наша мини-Месси, – сказал Сэмпсон. – Особо одаренные игроки включаются в особо напряженные моменты. У нее многое впереди».

Отец и брат Фран были на трибунах, но ее мать не видела триумф дочери. В мае 2008 года она совершенно неожиданно умерла. Пожаловалась на сильную головную боль, когда вечером присутствовала на разборе тренировки вместе с Фран и тренерами в местном футбольном клубе, затем склонилась вперед, будто желая положить голову на стол, и потеряла сознание. У нее оказался сильнейший инсульт. Ее срочно доставили в госпиталь, но рано утром следующего дня она умерла.

Фран была настолько близка с матерью, что поначалу ей не сказали о ее смерти. Утром об этом узнали находившиеся в госпитале отец Фран, ее дяди, брат и еще несколько родственников, но никто не мог взять на себя смелость сказать об уходе Дени ее дочери, которой тогда было всего четырнадцать лет. Фран всегда обращалась к своей матери за поддержкой, любовью, дружбой и страстью к спорту, которую Дени полностью разделяла с дочерью. Когда Фран услышала о смерти матери, она бросилась в объятия своей подруги, рыдая и не веря в случившееся, будучи не в состоянии принять это страшное известие.

На следующий день Фран пошла в школу, стараясь справиться с горем, однако в конечном счете впала в глубокую депрессию. В 2011 году Кирби забросила футбол, перестала посещать школу, оставила все. Ее дни окрасились черным цветом.

«Когда мне исполнилось семнадцать лет, я уже не могла выносить потерю матери, – рассказывала Фран Кирби в одном из последних интервью. – Я решила забросить все. Я ушла из футбола, не вставала по утрам, почти не выходила из своей комнаты. Я находилась в глубокой депрессии».

Только через год, в восемнадцать лет, она решила возобновить занятия футболом – и не в последнюю очередь потому, что понимала, что ее мать хотела бы этого. Поначалу играла в любительской лиге «выходного дня», затем вернулась в команду Рединга. Это команда второго дивизиона, однако в ней Фран снова встретила знакомые лица друзей, которые ее всегда поддерживали. В прошлом сезоне она забила 29 голов в различных матчах и каждый из них посвятила своей матери.

28 мая она написала в своем Instagram: «Семь лет назад я потеряла своего лучшего друга, моего самого страстного болельщика! Женщину, которая стояла на трибунах и наблюдала за моей игрой независимо от погоды; женщину, которая каждый вечер отвозила меня на тренировки и ни разу не пожаловалась. Мы все недооцениваем людей, пока они не уходят от нас. Мама, прости и меня за то, что я не всегда адекватно оценивала тебя, когда ты была рядом. Но теперь я исполнена самого высокого уважения к тебе».

«У тебя была самая восхитительная улыбка, самое заботливое и любящее сердце. Ни одного дня не проходит без того, чтобы я не думала о тебе… Я очень скучаю по тебе, и мне всегда будет так тебя не хватать. Ты – главный источник моей мотивации, и я тебя очень люблю. Покойся с миром, мама».

История Фран Кирби трогает нас по многим причинам, однако мне представляется, что главное в ней то, что она рассказывает о самом важном в нашей жизни. Она рассказывает о любви и смерти – двух важнейших константах человеческого бытия, а также о страданиях и понимании, которые определяют поиски смысла жизни. В этой глубокой истории футбол – только одна из сюжетных линий. Это всего лишь часть совместного жизненного пути матери и ее любимой дочери; это инструмент, благодаря которому незаурядная дочь может воздать почести подарившей ей жизнь матери, окружающей свое дитя любовью до сих пор.

«Когда Фран забила мяч, я расплакалась, – сказала моя мать вчера. – Я была так рада за эту девочку, которая столько вложила в футбол и столько перенесла. Но больше всего я плакала по Дени.

Я вспомнила все наши долгие разговоры, все надежды и мечты, которые она лелеяла в отношении своей дочери. Думаю, сейчас она была бы невероятно счастлива. Это была женщина, которая по-настоящему вдохновляет других».

Красота ума

30 января 2013 года

Я встречался с Эйсером Нетеркоттом всего один раз, но он произвел на меня такое яркое впечатление, что я до сих пор не могу забыть его. Он умер в прошлую субботу в возрасте тридцати пяти лет от агрессивной формы рака мозга после блестящей карьеры в гребле: дважды он побеждал в традиционной гонке команд Оксфордского и Кембриджского университетов, в 2003 и 2005 годах; становился серебряным призером пекинской Олимпиады 2008 года. Сэр Дэвид Таннер, спортивный директор сборной Великобритании по гребле, называл Нетеркотта «самым выдающимся рулевым своего времени».

Но Нетеркотт не просто выдающийся спортсмен. В мире искусственно зауженных горизонтов, особенно среди профессиональных спортсменов, которые сосредотачиваются на достижении результатов до такой степени, что исключают из своей жизни все остальное, Нетеркот разительно отличался. Он был человеком, приверженным спорту, рано расцветшим, испытывавшим себя на пределе возможностей и добивавшимся того, чтобы никакая мелочь не помешала достижению победы. Даже в суровой тренировочной этике гребцов Нетеркотт заслужил репутацию особенно трудолюбивого человека.

И все же его жизнь никогда не ограничивалась только греблей. Когда он покидал гребной клуб, то погружался в другую большую страсть своей жизни – науку. Он был блестящим оксфордским исследователем, получившим премию Gibbs Prize в области философии. «Жизнь – работа не только над телом, но и над разумом, – сказал он мне перед началом Большой гребной регаты Оксфорд – Кембридж 2004 года. – Философия для меня всегда была отдушиной от жесткого мира гребли, и наоборот».

Нетеркотт, конечно, хорошо знал, что такой подход был характерен для Древней Греции. Организаторы первых Олимпийских игр всячески превозносили их победителей – великих атлетов, таких как Милон Кротонский, который был шесть раз увенчан лаврами победителя. О его победах слагались гимны, его мускулатура воспевалась в поэмах.

Но греки признавали также и синергию между телом и разумом человека. Платон, чьи философские взгляды изменили мир, был назван так в ознаменование своих побед в борьбе (его прозвище на греческом означает «широкоплечий»). Его гимназий (спортивный класс) и академия развивали взаимодополняющие, а не взаимоисключающие стороны человека, каждая из которых по-своему ценна.

Трагедия заключается в том, что такое возвышенное и гуманистическое видение физической культуры практически исчезло из современного спорта. В футбольных академиях сама мысль о том, что юные футболисты должны стремиться к успехам в общеобразовательной школе, звучит как святотатство. Для огромного большинства тренеров развитие умственных способностей спортсмена отвлекает его от важнейшей задачи – достижения физического совершенства. Такие подходы можно увидеть и в некоторых олимпийских программах. Стремление к знанию считается чуть ли не формой помешательства. Когда меня пригласили в один из старейших колледжей Оксфордского университета – Баллиол-колледж – изучать философию, политику и экономику, главный тренер национальной сборной Великобритании по настольному теннису предупреждал меня, что университетское образование несовместимо с элитным спортом.

Такая однобокая и ошибочная концепция развития человека все еще продолжает существовать. Нетеркотт утверждал, что спортсмены могут получить пользу и радость от интеллектуальных занятий точно так же, как ученые могут получить пользу от физических упражнений. В этом контексте следует отметить весьма критическое отношение Нетеркотта к Витгенштейну, своему интеллектуальному герою, который утверждал, что никогда не понимал роль спорта в жизни. «Витгенштейн придерживался точки зрения, что спорт по природе своей несколько глуповат, что для меня означает, что этот философ никогда не понимал истинного значения физической активности», – говорил Нетеркотт.

Восхищаясь успехами звезд спорта и поощряя их на дальнейшие усилия в этом направлении, мы оказываем им медвежью услугу. И дело здесь не только в том, что они лишают себя радости учения; они лишают себя и будущих широких возможностей, которые предоставляет разностороннее образование. Сотни профессиональных спортсменов достигают конца своей спортивной карьеры и остаются ни с чем. Они слишком поздно понимают, что замечательный подкрученный удар справа не играет никакой роли на рынке труда.

Известные профессионалы, которые напряженно учатся, часто становятся объектами насмешек и подозрений. Вспоминаю, как надо мной подсмеивались товарищи по команде, когда по пути на барселонскую Олимпиаду в нашем автобусе я читал «Исследование о человеческом познании» Дэвида Юма. Чтение считалось у нас чем-то чуждым и претенциозным. Это представление служит отражением более глубокого антиинтеллектуализма, который ныне доминирует в нашей культуре. Мы с полным основанием превозносим спортсменов, но в то же время чуть ли не игнорируем первопроходцев разума. Почти никто здесь не слышал о Джоне Гёрдоне и Андре Гейме, наших недавних лауреатах Нобелевской премии. Думается, что в культурной жизни Великобритании нет более опасного тренда.

В этом смысле Нетеркотт, безусловно, представляет собой яркий пример спортсмена-интеллектуала. Как и сэр Роджер Баннистер, соединивший выдающиеся открытия в неврологии с блестящей карьерой бегуна, Нетеркотт гармонично сочетал в себе физическое и интеллектуальное совершенство. Как сказал мне однажды Баннистер: «Моя любовь к науке и моя любовь к спорту прошли через мою жизнь рука об руку». И я явственно вижу, как Нетеркотт согласно кивнул бы на это утверждение. Хотя и по-разному, оба этих человека представляют собой наиболее вдохновляющие примеры спортсменов, которые мне только удалось видеть.

Высоко во Французских Альпах, недалеко от Монблана, находится шале, принадлежащее Университетскому колледжу Оксфорда, альма-матер Нетеркотта. Расположенное на головокружительной высоте и окруженное лесом, оно стоит там всего лишь по одной причине: чтобы служить для студентов убежищем для «чтения классики». В кратком рекламном объявлении говорится: «Обычно один день посвящается чтению, а другой – походу по горам. Студенты могут получить двойную пользу от физических упражнений и чтения».

Неудивительно, что Нетеркотт любил это место. Даже после того, как у него обнаружили рак, он регулярно его посещал. В своем последнем письме Дэниелу Круи, своему близкому другу со времен учебы в университете, он писал: «Думаю, что для меня в этом году пребывание там будет нелегким. Но когда поход в горы бывал легким?»

«И разве это не то, что мне когда-то раньше прописали врачи: хорошая порция лечебной физкультуры на чистом и очищающем альпийском воздухе? Я с нетерпением жду поездки, которая станет очередным прекрасным напоминанием о том, что я еще жив (как восхитительно приносить свою благодарность только за это!)… Не могу сейчас думать ни о чем другом, что так поддерживает мой дух и мою душу, как об этих десяти днях, которые ожидают меня там».

Нетеркотт умер всего через несколько месяцев после той последней поездки, несмотря на все старания врачей. Но его друзья и семья, без сомнения, найдут утешение в его способности всегда получать вдохновение в совершенствовании тела и разума. Он прожил красивую жизнь.

Невидимый человек

3 ноября 2014 года

Если бы я попросил вас назвать самые интересные, по вашему мнению, моменты в мировом футболе, вы бы вряд ли долго раздумывали. Наверное, вспомнили бы знаменитый «разворот Кройфа» на 180°, «обводку вратаря», исполняемую Пеле, или тот великий сэйв английского вратаря Гордона Бэнкса на чемпионате мира 1970 года в игре против Бразилии после неотразимого удара головой того же Пеле. А если посмотреть в сегодняшний день, видимо, назвали бы великолепнейший удар Оскара в прошлую субботу, когда внешней стороной бутсы он закрутил мяч так, что тот по кривой облетел вратаря «Челси» Роберта Грина.

Именно подобные всплески гениальности – то, что делает футбол таким красивым. Это они составляют предмет мечтаний и вдохновенных обсуждений болельщиков по дороге с матчей домой. Эти моменты ярки и полны драматизма. Они часто намертво запечатлеваются в коллективной памяти. Но, размышляя о важности таких моментов, как часто обсуждаем мы те из них, которые не удается увидеть? Как часто обращаем свое внимание на невидимое?

Возьмите пример Питера Шилтона, одного из лучших голкиперов из когда-либо живших на Земле. Раз за разом он делает все более блестящие сэйвы. А как красиво выбивает он мяч в игру! Это были как раз те моменты, которые позволили не раз назвать его лучшим игроком матча и отмечать во всех репортажах об играх сборной Англии с его участием.

А теперь вспомните о матчах, в которых Шилтон, находясь все 90 минут на игровом поле, по внешним впечатлениям, не очень-то много и работал в воротах. И это было не случайно. Просто он занимал такие блестящие позиции, что форварды промахивались даже по створу ворот. В результате Питеру не приходилось делать никаких сэйвов. Часто он так рано выходил с вратарской линии вперед, что успевал ликвидировать опасность для ворот своей команды еще до того, как она материализовалась. Он контролировал штрафную площадь настолько плотно, что атаки в ней просто рассыпались.

Давайте назовем это «невидимой гениальностью». Это важная идея, потому что, по моему мнению, в нашей стране склонны недооценивать ее значение. Например, когда дело касается защитников, нам нравятся их атаки на соперников в последнюю секунду, когда «нашим» удается сорвать неминуемый гол. Это тоже разновидность искусства, в котором особенно преуспел защитник Джон Терри, и именно за это его так любят болельщики. Это его умение очень эффектно и вызывает бурные эмоции. Мы видим, как героические усилия Терри лишают противника возможности забить.

А теперь вспомните великих немецких или итальянских защитников. Обычно они не занимаются ликвидацией угроз своей команде в последнюю минуту по очень простой причине: им это не нужно. Они обладают тем «невидимым гением», который позволяет останавливать атаки не героическими бросками, а с помощью блестящей расстановки игроков и организационного интеллекта. Они предотвращают атаки соперника еще до того, как те выйдут на критический рубеж. И еще: они очень эффективно объединяют свои усилия таким образом, что их «невидимый гений» проявляется не на индивидуальном уровне, а на уровне команды.

Не в этом ли успех команды в футболе? На пике своей славы «Барселона» имела огромный потенциал «невидимой гениальности». Мы всегда отмечали дриблинг Лионеля Месси, но, если проанализировать, как испанцам удавалось побеждать соперников, окажется, что самую важную роль сыграли не очень эффектные на первый взгляд моменты. Это были короткие пасы, хорошо контролируемое владение мячом и медленное «удушение» обороны противника. Это были блестящие действия Хавьера Эрнандеса и Андреса Иньесты – тех футболистов, которые редко выставляют себя напоказ, но чья спокойная властность составляла основу успеха «Барселоны» (и сборной Испании).

Идея этой статьи возникла у меня после наблюдения за игрой Неманьи Матича в течение последних недель. Он никогда не был так увенчан лаврами, как Эден Азар (Фред Астер команды «Челси») или Оскар, но он занимает вполне достойное место в сердце «Челси». Во многих смыслах он напоминает другого полузащитника – Клода Макелеле. Гений двух этих футболистов проявлялся не в создании эффектных моментов, а в предотвращении их в игре соперников. Чем лучше они играют, тем меньше мы их видим. Мы можем даже свести весь «смысл их существования» на поле к незаметности.

Важность невидимости игроков в игре имеет и математический аспект. В бейсболе, как знает каждый, кто читал бестселлер Майкла Льюиса «Moneyball. Как математика изменила самую популярную спортивную игру в мире», в прошлом тренеры на подборе преувеличивали внешние стороны и эффектность игры спортсменов. Им нравились игроки, которые могли выбить мяч в парк за пределы стадиона. Пожалуй, это бейсбольный эквивалент «разворота» Кройфа на 180° или мячей Бекхэма, забитых со средней линии: это те стороны игры, которые возбуждают зрителей.

Однако проблема состояла в том, что эти очевидные качества спортсменов становились переоцененными.

Здесь следует отметить, что этот аспект выходит далеко за рамки спорта. Банки любят нанимать звезд-трейдеров, газеты любят нанимать звезд-обозревателей, а политические партии любят переманивать в свои ряды членов парламента, недавно засиявших на звездном небосклоне. Поступая таким образом, они игнорируют самую важную вещь: людей в закулисье, чей незаметный вклад в общее дело поддерживает жизнь в организации. Это младшие редакторы, которые исправляют глупые ошибки, могущие в противном случае загубить заголовок; технические сотрудники компании, которые понимают, что трейдер-звезда ведет ее к банкротству; дежурные юристы, которые предотвращают неправомерные действия еще до того, как они могут стать основанием для судебных исков.

В каком-то смысле пренебрежение к незаметному для глаза вполне объяснимо. Мы склонны гораздо больше принимать во внимание то, что произошло, чем то, что только могло бы случиться, но не случилось (то есть предположительное). Специальные службы регулярно предотвращают террористические акты, в ходе которых могло бы погибнуть или быть искалеченным большое число людей, но мы ничего не узнаём об этом, потому что, как бы то ни было, теракт не произошел. Герои-оперативники скорее не допускают появления броских заголовков в газетах, чем создают их. Я ни в коем случае не сравниваю борьбу с терроризмом со спортом. Я просто выделяю недооцененную роль антитеррористических операций.

Сегодня хотя бы в футболе постепенно происходит некоторое смещение акцентов, когда болельщики начинают ценить таких игроков, как Макелеле или голкипер Эдвин ван дер Сар, который в ходе игр целый месяц мог буквально творить чудеса в воротах и при этом ни разу не быть упомянутым в спортивных репортажах. И было бы хорошо не только для футбола, но и для других сфер жизни, если бы эта тенденция развивалась. Пока мы не научимся правильно оценивать значение незаметного, наш мир будет страдать искаженностью.

В первом тайме недавнего матча между «Челси» и футбольным клубом «Куинс Парк Рейнджерс» был один замечательный момент, когда Матич остановил высчитанную им передачу соперника, которая при других условиях могла бы стать началом опасной атаки. Никто не зааплодировал, и мало кто вообще заметил этот эпизод. Но думаю, что Хосе Мауриньо на тренерской скамейке на миг зажмурился от удовольствия. Причина для такой эмоции тренера проста: успешность этого португальца основывается прежде всего на глубоком понимании важности незаметных моментов.

Объятия

16 августа 2016 года

По окончании матча Энди Маррей и Хуан Мартин дель Потро обнялись. Четыре часа спустя с того момента, когда они начали снимать друг с друга стружку на центральном корте Олимпик теннис-центра на Олимпиаде-2016 в Рио, аргентинец склонил голову на плечо шотландца и шепотом произнес слова поздравления с победой.

Со своей стороны, Маррей обнял соперника правой рукой за плечи, успокаивая его, и принял приветствия восторженной публики. Высоко над кортом, в комментаторской кабине, Саймон Рид сказал: «Два эти спортсмена будут навсегда связаны особыми отношениями». Я думаю, что множество людей по всей Британии и, наверное, Аргентине плакали.

Чем дольше я живу, тем больше убеждаюсь в простоте спорта. Бить по теннисному мячу – не вакцину изобретать. Если спортивные ученые и сами атлеты найдут способ улучшения на несколько сантиметров мирового рекорда, скажем, в метании диска, это не будет иметь такого ошеломляющего эффекта, как открытие лекарства от рака, новых коммуникационных технологий или источников энергии.

И тем не менее именно потому, что спорт в целом прост, он так захватывает нас. Ни в одной другой сфере деятельности не проявляется с такой очевидностью воля человека к победе, тяга к сравнению себя с другими, овладению миром и познанию пределов собственных возможностей.

Все последние десять дней я с изумлением наблюдал, как моя трехлетняя дочь становилась фанаткой Олимпиады. Ее заинтересовали спортивная гимнастика, прыжки в воду, велосипедные гонки и еще многое другое. Она была поражена драматизмом спорта, волей спортсменов и шокирующим открытием того, что, оказывается, возможно страстно стремиться лишить своего соперника того, что он желает больше всего на свете, и все же обнять его по окончании поединка в атмосфере взаимного уважения.

«Почему они так склоняются друг к другу?» – спросила она, наблюдая за схваткой дзюдоисток – англичанки Салли Конвей и австрийки Бернадетте Граф – и их попытками бросить соперницу на татами. – Они как будто кланяются друг другу и обнимаются. Они говорят друг другу, что по-прежнему остаются друзьями. Значит, ты можешь быть другом человека, которого стараешься победить?» – воскликнула она, явно озадаченная. Мне хотелось ответить ей: «Именно поэтому человеческий вид так многого достиг. Это то, что делает нас людьми».

Мы наблюдаем за Олимпийскими играми, а наша жизнь течет своим чередом. Возможно, у нас, как и всегда, возникают какие-то проблемы на работе, во взаимоотношениях с людьми, со здоровьем близких. Однако нескончаемая драма спорта каким-то образом оказывается в состоянии отвлечь нас от этих повседневных забот, какими бы серьезными они ни были, и дать нам некоторое утешение и даже вдохновение. Я никогда не был так поглощен Олимпийскими играми, как Олимпиадой в Рио. Даже лондонской Олимпиадой 2012 года.

И все же в спорте есть допинг. В спорте бывают обманы. Да, есть такие люди, которые получают удовольствие от созерцания негативных сторон спорта. Тем не менее, когда вы видите гимнаста Макса Уитлока, нового двукратного олимпийского чемпиона, превращающего гимнастического коня в продолжение своего тела; когда наблюдаете, как Джессика Эннис-Хилл из последних сил заканчивает дистанцию 800 метров в семиборье, так красиво и так безрезультатно; когда созерцаете, как велосипедистка Лора Тротт почти взлетает над треком на финишном повороте на своем велосипеде, как на мифическом Пегасе, как вы можете остаться безучастным?

Последние летние игры в Рио затронули мои чувства большее число раз, чем сохранилось в моей памяти. Когда победил Маррей, может быть из-за позднего времени, мое воображение перенесло меня в домик его матери в затерянной шотландской деревушке. Мать, без сомнения, вспомнила обо всех своих жертвах, принесенных во имя того, чтобы ее невысокий и застенчивый мальчик вырос в одного из самых грозных для соперников чемпионов. «Воин», – написала она в Twitter, когда Маррей нашел в себе последние силы для победы в матче.

Меня глубоко тронул финал гонки преследования на треке, оказавшийся одним из самых драматичных спортивных событий, которые мне удалось наблюдать в своей жизни. Тогда четверка британских велосипедистов вырвала победу с преимуществом всего 0,7 секунды, хотя мы и боялись, что они чуть припозднились на старте.

Я подумал о Брэдли Уиггинсе, который завоевал свою пятую олимпийскую медаль и восьмую по счету за спортивную карьеру. Об этом простом парне, который вырос в бедной социальной квартирке в Килбурне и которого в детстве так сильно травили, что он был вынужден бежать в велосипедный спорт. В декабре прошлого года я наблюдал за тем, как на пределе своих возможностей он тренировался на треке в Дерби. «Все это – ради одного великого дня, – сказал он тогда. – Все мы живем именно для этого дня».

В своей колонке, написанной за двадцать четыре часа до поездки в Рио, Константин Лулудис, гребец, завоевавший олимпийское золото на четверке без рулевого, красиво рассказал о неимоверном психологическом давлении, которое испытывают спортсмены во время Олимпийских игр. «Это воодушевляет и пугает. Те несколько минут чудовищного напряжения и их последствия, которые будут эхом отдаваться на протяжении всей жизни спортсмена». Конечно, Лулудис прав, однако в течение многих лет будут вспоминаться не только победы и поражения, но и то, как атлет ведет свою игру и как он проявляет свою человеческую природу.

Вспомните, как освистали трибуны американского спринтера Джастина Гэтлина после его представления в финале забега на 100 метров. Публика в Рио, равно как и телезрители по всему миру, не могла испытывать теплых чувств к спортсмену, который не один, а целых два раза был уличен в использовании запрещенных препаратов. Этот американец так жаждал победы, что упустил из виду сам смысл спорта. И напротив, мир обнял дель Потро за мужество и высокий класс, который он продемонстрировал даже притом, что проиграл. Он ушел со стадиона побежденным, но с безупречной репутацией. Разве это не составная часть смысла, которого исполнен спорт? Той элегантности, с которой спортсмены воспринимают даже превратности судьбы?

Да, спорт – достаточно простая вещь. Да, можно сказать, что он не играет в нашей жизни главенствующую роль. Однако в то же время он содержит в себе редкую глубину и красоту. В спорте мы видим мужество, когда Бекки Джеймс выигрывает серебряную медаль в кейрине[12] после многолетней травмы; когда британская пловчиха Фран Холсолл делает отчаянную попытку завоевать золотую медаль на дистанции 50 метров вольным стилем и уступает победительнице всего 0,06 секунды; когда Джейсон Кенни, один из лучших британских спортсменов всех времен, переписывает взаимоотношения человека с велосипедом.

Олимпийские игры раскрывают и лучшие, и худшие стороны человеческой природы. В них присутствует коррупция, они омрачены использованием допинга и управляются трусливыми чиновниками. Тем не менее мы никогда не должны позволять этим ошибкам и проблемам заслонять от нас то, ради чего эти игры возникли, почему они воодушевляют людей и почему наши дети смотрят их с изумлением, как когда-то смотрели мы.

«Я сделал это, – сказал Маррей рано утром в понедельник после победы на Олимпиаде. – Ощущения просто невероятные». Он говорил о своих эмоциях в связи с выигрышем в четырехчасовом матче, на протяжении которого между соперниками продолжалась дуэль на вершине мастерства и напряженности. Но в каком-то смысле он выражал и наши чувства.

Точный расчет времени

21 января 2015 года

Вечером в прошлый понедельник на Открытом чемпионате Австралии по теннису Роджер Федерер записал на свой счет 1001-ю победу в карьере. Как и подавляющее большинство добытых им до этого 1000 побед, эта тоже была просто фантастической.

Иногда кажется, что швейцарский теннисист создает из своих матчей видеоролик с наиболее запоминающимися моментами. Во втором сете против тайваньца Лю Йен-Суна Федерер был вынужден принимать мяч слева и буквально перелетел на нужную позицию, приняв мяч уже за линией парной игры. При этом Федерер отбил мяч сильно и очень грациозно, попав на стороне соперника в точку рядом с противоположной боковой линией.

Позже, после утомительного розыгрыша на задних линиях, Федерер показал, что ударит «драйв» с лета, но в последнюю секунду подрезал мяч снизу, сделав мягкий укороченный «дроп-шот». Зрители видели, будто мяч затормозил при соприкосновении с ракеткой Федерера, затем переплыл через сетку и… замер. Тайванец воздел глаза к небу, отчасти не веря происходящему.

Стиль Федерера, несомненно, самый красивый в наше время. Некоторые возразят, что в общем счете по матчам с Рафаэлем Надалем Федерер уступает 10:23, другие поспорят, что в своих лучших поединках Новак Джокович показывает более жесткую и эмоциональную игру. Возможно, это и так. Однако мало кто не согласится с тем, что по красоте игры Федерер не имеет себе равных. Он – Микеланджело тенниса.

Со своей стороны, я все более убеждаюсь в том, что демонстрируемая Федерером красота игры совершенно не случайна в контексте его побед. Напротив, она – их важнейший основополагающий фактор. Возможно, что ко времени прочтения этих строк Федерер уступит победу (его матч второго раунда начался поздно вечером), но все же это никак не повлияет на мое суждение. Я утверждаю, что элегантность игры самого известного чемпиона-теннисиста становится неотъемлемой частью его успеха.

В конце концов, и в спорте, и в жизни красота редко бывает чем-то обыденным. Эволюционные биологи постоянно открывают те механизмы природы, которые обусловливают красоту человеческого рода. Например, большинство из нас находят привлекательными симметричные лица людей. Но определяется это не только субъективными причинами. Скорее такое восприятие существует потому, что симметрия в человеческом обличье служит индикатором хорошего здоровья и сильной иммунной системы. Точно так же, как правильное строение тела отражает другие факторы, связанные с представлениями о хорошей «биологической форме» человека.

Даже экстравагантный павлиний хвост может получить свое объяснение в рамках тонкой и сложной эволюционной теории. Самец, который способен носить такое большое и, в общем, бесполезное украшение, несомненно, должен быть сильным и жизнеспособным. Хвост кажется красивым самкам, потому что представляет собой наглядное свидетельство репродуктивных возможностей самца.

Но вернемся к Федереру. В каждом аспекте его искусства присутствует глубокая связь между красотой и физической формой (в данном случае – вероятностью победить в теннисном матче). Нанося удар по мячу в тот момент, когда движение ракетки достигает максимальной скорости, что швейцарец делает с безошибочным постоянством, он демонстрирует присущий ему очень точный расчет времени. Стабильное и устойчивое положение головы обеспечивает отличную траекторию и точность ударов Федерера.

Отсутствие лишних или ненужных движений при исполнении Федерером ударов с отскока, с лета или подач (некогда эта манера его игры была названа минимализмом) также повышает точность и темп игры. При этом Федерер почти «летает» по корту (в Уимблдоне в прошлом году Джон Макинрой сравнил Федерера с Рудольфом Нуреевым), и это позволяет ему сохранять запасы энергии и поддерживать равновесие тела на высоких скоростях, что в теннисе жизненно важно, особенно на травяных кортах.

Те же закономерности можно наблюдать и в других видах спорта. Возьмите, например, Майкла Фелпса и посмотрите, как он буквально парит в воде. Его движения выглядят легкими, совершаемыми почти без усилий, однако обеспечиваются невероятно точным расчетом. Гидродинамическая эффективность гребка Фелпса, помноженная на тщательно рассчитанную скорость движения по вертикали и горизонтали, соответствует его красоте. Да, это зрелище воистину намного элегантнее тех плесканий, которые можно увидеть в нашем местном бассейне.

Или вспомните боксера Мохаммеда Али, который будто бы парил в воздухе, обладая прекрасным чувством равновесия и времени, и который в свои лучшие годы вызывал такое же восхищение, как Федерер. Али широко признан в мире как величайший боксер из тех, кто когда-либо надевал перчатки. Даже в такой игре, как дартс, как представляется, существует тесная связь между элегантностью движений и результатом. Неслучайно движения Фила Тейлора, выдающегося чемпиона этой игры, производят глубокое эстетическое впечатление.

Конечно, цель спорта не заключается в красоте. Целью становится победа. Федерер, безжалостный и абсолютно лишенный сентиментальности атлет, не интересуется похвалами за свой артистизм; он заинтересован исключительно в том, чтобы выигрывать турниры Большого шлема. Но суть дела и состоит именно в этом. Точно так же, как физическая красота представляет собой побочный продукт естественного отбора, техническая эффективность лучших спортсменов – следствие жесткой конкуренции в соревнованиях.

Вероятно, это относится также и к командным видам спорта. Разве случайно то обстоятельство, что было так захватывающе смотреть игру двух лучших команд в истории футбола – «Барселоны» 2011 года и сборной Бразилии периода 1970-х? Патрик Барклай, мой бывший коллега, с радостью отмечал, что наблюдение за победой «Барселоны» над «Манчестер Юнайтед» в финале Лиги чемпионов 2011 года оставляло скорее эстетическое, нежели чисто спортивное впечатление. «Мне тогда казалось, что я умер и попал в футбольный рай», – сказал он.

Я не утверждаю, что сказанное мной выше – железный закон. Никто не оспаривает блестящих достижений не совсем элегантных внешне спортсменов, например Ли Тревино, Полы Рэдклифф или Махендры Сингха Дхони. Хорошо известно и то, что красивые игроки зачастую проигрывают менее красивым спортсменам. Тем не менее я бы все-таки утверждал, что между элегантностью и спортивными результатами имеется определенная корреляция хотя бы потому, что результативность спортсмена сама по себе красива. Гепард, например, быстрейшее сухопутное животное на планете и к тому же самое грациозное, когда бежит в полную силу.

В третьем сете против Лю Федерер выполнил удар справа с разворотом корпуса назад, послав мяч противнику с такой силой, что он пролетел мимо Лю буквально в мгновение ока. Сотни раз я видел, как Федерер выполняет этот удар, и снова не смог не вскрикнуть от удовольствия. Возможно, вы понимаете, что я хочу сказать, потому что, когда Федерер находится на пике формы, его элегантность вызывает бурю эмоций у всех людей, даже не очень разбирающихся в теннисе. Она покоряет даже его соперников.

И это не субъективная вещь. Это точный расчет. Это имеет отношение к красоте дизайна и безжалостной эффективности. Если бы Стив Джобс создавал дизайн теннисиста, его произведение, скорее всего, выглядело бы как Федерер.

История

6 августа 2014 года

В прошлую субботу Келли Сибли вместе со своим партнером Дэнни Ридом выиграла бронзовую медаль Игр Содружества по настольному теннису в парном разряде. Я включил телевизор на последних минутах матча и сразу обнаружил, что меня захлестнули эмоции.

Моя жена, которая смотрела трансляцию вместе со мной (хотя я должен признать, несколько неохотно), была удивлена моей реакцией. «Это всего лишь бронза, и это всего лишь Игры Содружества», – сказала она. Это было вполне оправданное мнение, однако слова жены вызвали у меня некоторые мысли касательно спорта, которые раньше не приходили мне в голову.

Я впервые увидел Сибли на тренировочном сборе команды Англии в Ноттингеме. Там тренировались одновременно и взрослая, и юношеская команды. Спортсмены вместе жили, вместе спали. Многие были удивлены, увидев там 13-летнюю девочку. Она заметно отставала по технике от своих сверстников и по английской, и по иностранным сборным. Тренер женской команды тогда сказал мне: «Я знаю, что она не лучшая, но мне нравится ее подход к делу».

Тогда мужчины и женщины играли в разных половинах зала, отделенных друг от друга невысоким барьером, но я все время смотрел на эту маленькую, полную решимости девочку, которая была самой младшей в группе. Ее разминка отличалась от разминок других спортсменок; казалось, она всю себя отдает упражнениям, вспотев еще до того, как подходила к столу. Упорство, с которым Келли выполняла разминку, эмоционально отличало ее от подруг. За пределами теннисного стола она была сдержанна и послушна. Но со временем стало ясно, что она обладает непоколебимой решительностью.

Однако ее спортивная форма оставалась проблемой. Однажды вечером я наблюдал ее за упражнением по отбиванию множественных подач партнера, которые следуют беспрерывно одна за одной. Когда мяч уходил далеко вправо и она отбивала его прямым правым ударом, ей потом было трудно быстро возвращаться на защитную позицию. Эта ошибка повторялась раз за разом. Тренер давал ей советы по сохранению баланса и показывал движение ног. Сибли кивала, улыбалась и продолжала работу. Пот ручьями струился по ее лицу. Все другие спортсмены уже закончили тренировку, приняли душ и пошли ужинать. Но Келли продолжала: попытка, неудача, еще попытка.

Ее результаты на международных соревнованиях неизменно оставались весьма скромными. На мировом уровне в женском настольном теннисе доминирует Китай, у которого есть лучшие игроки, тренеры и тренировочные методики. За последние 30 лет китаянки выиграли огромное количество наград на различных международных соревнованиях. На Европейском континенте тоже имеется немало хороших теннисистов. Сибли часто проигрывала еще на этапе квалификации или в первом же раунде соревнований. Однако постепенно в ее игре стал заметен прогресс.

Я немного знал ее родителей, мать Линн и отца Джона. Они были похожи на многих других родителей тех детей, которые хотят чего-то добиться в спорте: преданные, мягкие и испытывавшие гордость за своих отпрысков. Они были свидетелями ее поражений, иногда наблюдали за ее победами. Часто навещали Келли и выслушивали ее рассказы о тренировках. Даже если бы она терпела поражения в первых раундах каждую неделю, они все равно гордились бы ею, но они особенно радовались ее редким победам.

Медленно, почти незаметно Сибли продвигалась вверх в своих спортивных достижениях. Она пробилась во взрослую сборную Англии, затем в пока еще невысокие эшелоны мировых рейтингов. Она не была лучшей или самой интересной теннисисткой Англии, но ее отношение к спорту не менялось. «Это радость, что она член нашей команды», – сказал мне в прошлом году тренер женской сборной. «Эта радость длится уже с тех пор, как она появилась в команде в возрасте тринадцати лет», – ответил я.

В том матче за бронзу Игр Содружества последние очки были самыми захватывающими. Сибли и Рид играли против Чжань Цзяня и Фэн Тяньвэй из Сингапура, которые занимали позицию в мировом рейтинге на 100 пунктов выше, чем англичане. Сибли и Рид проиграли первый гейм, но буквально «взорвались» в последующих. Когда игра достигла пика, я обнаружил, что судорожно вцепился в кресло.

Для моей жены это был обычный матч настольного тенниса. Для телезрителей канала Би-би-си-1 это была очередная трансляция Игр Содружества. Для тех же, кто знал Сибли (или Рида), это был заключительный абзац истории, которая разворачивалась перед их глазами на протяжении последних пятнадцати лет: истории надежды, упорства, мечтаний, страсти, тысяч тренировок, сотен тысяч спринтов; истории девочки в Ноттингеме, тоскующей по дому и из вечера в вечер остающейся на тренировках для того, чтобы улучшить работу ног.

Финальные моменты были прекрасными и не поддающимися описанию. Когда английская пара выиграла последнее очко, Сибли подпрыгнула и обняла своего партнера, а ее глаза так светились ощущением чуда, радостью и доказательством своей правоты, что казалось, будто этот свет исходит от экрана телевизора. Камера показала ее родителей, вскочивших в радостном порыве, ее тренера, губы которого предательски дрожали, ее болельщиков, обнимавших друг друга. У меня тоже на глаза наворачивались слезы от переживаний в связи с этой «драмой десятилетия». В моей памяти всплывали отдельные фрагменты воспоминаний, зафиксировавшие прогресс этой девочки.

Несколько лет тому назад я взял на себя неофициальную роль главного спортивного интервьюера в моей газете. В каком-то смысле это было приятное занятие. Я много ездил по стране и миру, разговаривая с лучшими футболистами, гольфистами, теннисистами и т. п. Однако спустя некоторое время я задался вопросом о ценности этих интервью. Конечно, все эти люди были великими спортсменами, но редко изрекали что-то ценное с точки зрения философии или смысла жизни. Почему только наши читатели так интересуются их откровениями?!

И вот наблюдение за Сибли расставило все по своим местам. Речь идет об историях их жизни. Мы хотим ближе узнать этих спортсменов, разобраться в их профессиональном пути и связанных с ним историях. Если мы собираемся инвестировать в них эмоции, ищем в них вдохновение, мы должны уметь поместить их спортивные достижения в контекст более богатой и более гуманистической саги. Матчи, которые мы смотрим по телевизору, – не «спорт». Во всяком случае, не совсем «спорт». Это заключительные аккорды, звуки труб в финале концерта. Спорт в своем полном смысле – единое целое: и модерато, и адажио, и аллегро[13].

Когда бегун Себастьян Коу победил Стива Оветта в 1980 году, это событие было чем-то большим, чем просто забег на 1500 метров. Тот бой, в котором Мохаммед Али победил в Заире Джорджа Формана сорок лет назад, был чем-то большим, чем просто бой двух боксеров. Победа «Ливерпуля» над «Миланом» в Стамбуле в 2005 году была чем-то большим, чем футбол. Такие спортивные коллизии содержат в себе самые богатые и глубокие темы, какие только могут существовать в жизни. Смотреть на подобные события изолированно, безо всякой попытки нанести их на более обширное жизненное полотно, равносильно попыткам понять Шекспира по одной строфе или постичь музыку Баха по одному такту.

Это относится ко всем спортивным событиям Игр Содружества. Относится к Сибли, выигравшей бронзу в настольном теннисе, к Нику Мэттью, взявшему золото в сквоше, и к другим бесчисленным моментам, которые болельщики будут хранить в своей памяти. Это были состязания, но в то же время кульминация по существу простых человеческих историй. Это был спорт в его самом глубоком смысле.

Красота против победы

28 марта 2016 года

Йохан Кройф был, мягко говоря, успешным человеком. Как футболист он вместе с командой «Аякс» три раза выходил победителем в Лиге чемпионов УЕФА и восемь раз – в чемпионате Нидерландов по футболу. В качестве тренера команды «Барселона» трижды выигрывал первенство Испании, Кубок обладателей кубков УЕФА в 1989 году и Лигу чемпионов УЕФА в 1992-м.

Тем не менее жизнь Кройфа отмечена глубокой иронией. Основной мотив его игры составляла не победа. В интервью, данном в 2011 году моему коллеге по газете The Times Мэтту Дикинсону, Кройф сказал, что самым важным для него была игра его команды. Он также сказал, что очень ценит философское изречение: «Победа длится всего один день, а репутация победителя может длиться всю жизнь». «Победа, конечно, важна, но обладание собственным стилем игры, наличие вокруг тебя людей, которые копируют ее и восхищаются тобой, – вот высший дар», – добавил Кройф.

Вряд ли стоит говорить, что такой ход мыслей – полная противоположность тому, что мы обычно думаем и о футболе, и о жизни. По мнению подавляющего большинства людей, главное в спорте – победа, а все остальное вторично по отношению к ней. В этом смысле в бизнесе приоритетом становится прибыль, а все остальное «подгоняется» под достижение этой цели. Это можно назвать инструментализмом: сначала определяется главная цель, а потом начинается работа по ее достижению.

Однако успех Кройфа напоминает нам о наличии в спорте важного психологического аспекта, который мы часто не замечаем во вред себе. Ведь очень немногие из нас – и болельщики, и спортсмены – воодушевляются только главной целью. Мы хотим достичь высшего идеала, найти в спорте более глубокий смысл.

Давайте на некоторое время отвлечемся от футбола и рассмотрим научное исследование, осуществленное Терезой Амабайль, профессором Гарвардской школы бизнеса. Она пригласила для участия в эксперименте нескольких художников и отобрала среди их работ 10 полотен, созданных для продажи (то есть за материальное вознаграждение), и 10 картин, созданных «для себя» (то есть из любви к искусству или стремления к самовыражению). Затем она попросила группу авторитетных художников и искусствоведов оценить произведения.

«Результаты были поразительными, – пишет Амабайль. – Картины, предназначенные для продажи, содержали меньше креатива, чем полотна, созданные “для себя”. Однако по технике исполнения обе группы картин мало отличались друг от друга. Более того, художники сообщали экспериментатору о том, что были существенно более зажаты, работая над коммерческими полотнами».

В другом исследовании ученые опрашивали студентов художественных колледжей, учатся ли они живописи, чтобы зарабатывать деньги или чтобы добиться более полного самовыражения. Двадцать лет спустя экспериментаторы вновь встретились с бывшими студентами, чтобы посмотреть, как им живется уже в качестве профессиональных художников. По результатам опросов ученые пришли к выводу о том, что «те художники, которые искали в живописи и скульптуре прежде всего самовыражения, а не почестей, создали произведения, которые были признаны в обществе как более совершенные».

Это открытие стало в наши дни настолько известным, что даже получило собственное название: писатель Дэниел Пинк называет это «парадоксом креативности». Мы обнаруживаем самые глубинные резервы вдохновения тогда, когда наши действия мотивированы чем-то еще, кроме стремления к победе. И это что-то, в свою очередь, делает нас более успешными. Как говорят исследователи: «В конечном счете внешние награды получают те люди, которые менее других мотивированы на их достижение».

Эта истина ясно проявляется, например, тогда, когда вы наблюдаете за игрой команд, ведомых Кройфом, будь то в качестве игрока или в качестве тренера. Победа здесь всегда важна, но не служит самоцелью. И именно поэтому действия футболистов Кройфа всегда так изобретательны и отличаются особым стилем. Он рассматривал пас не как технический элемент игры, а как произведение искусства. Даже в возрасте 37 лет он менял геометрию футбола, «отдавая такие фантастические 30-метровые пасы, что телевизионные камеры порой теряли мяч из виду», как заметил однажды Саймон Купер в газете Financial Times.

Все это находится где-то выше футбола или даже искусства. В бизнесе компании редко по-настоящему вдохновляют своих сотрудников такими целями, как получение бо́льших прибылей, победа над конкурентами или даже более высокие бонусы. Корпоративная политика «кнута и пряника» часто отнимает у нас вдохновение и заслоняет смысл, который мы ищем в работе и жизни. Настоящие харизматичные лидеры никогда не забывают о главных целях своего бизнеса или о важности достойной оплаты, но воодушевляют они людей как раз тогда, когда формулируют цели, выходящие за пределы одних прибылей и убытков.

Когда Стив Джобс пытался переманить обратно в Apple Джона Скалли с высокой должности, которую тот занимал в Pepsi, он действовал не с помощью огромных зарплатных чеков. «Ты хочешь продавать подслащенную воду до конца своих дней или прийти ко мне и изменить мир?» – спрашивал он. Возможно, Джобс не всегда вызывал восторг своей манерой общения с людьми (между прочим, как и Кройф), но заработал миллиарды как раз потому, что двигало им нечто большее, чем деньги.

Именно поэтому главным подарком Кройфа футболу была передача им «Барселоне» понимания этого «парадокса креативности». Конечно, амбициозный девиз команды, что она «больше, чем простой футбольный клуб», может быть, и раздражает немного болельщиков, но нет никакого сомнения в том, что в «Барселоне» уверовали в то, что занимаются чем-то большим, чем добывание побед в матчах. Эта идея – идея об особой миссии команды, особом стиле ее игры – направляла действия и мысли футболистов, начиная от первого состава и кончая молодыми воспитанниками академии. В этом и состоит главная причина того, что «Барселона» добилась таких успехов.

«Кройф создал в храме фрески, и последующим тренерам “Барселоны” оставалось только реставрировать и подновлять их», – сказал Хосеп Гвардиола, который играл в команде под руководством Кройфа, а потом учился у него уже в роли тренера. Жоан Лапорта, бывший президент клуба «Барса», сказал: «Как игрок он превратил футбол в вид искусства. Йохан пришел и революционизировал все. Современная “Барса” началась с него, он представляет собой выражение нашей самоидентичности. Он принес нам стиль футбола, который мы полюбили».

Я прочитал много статей и некрологов, появившихся после смерти Кройфа. Все они содержали глубокие личные чувства писавших. Но меня поразил в них один общий момент: во всех статьях величие голландского Мастера описывалось не словами о его успешности, а словами о том, какие ощущения он в нас пробуждал. Он подарил нам футбол с другой планеты; футбол, заново открытый великим хореографом, который освободил его от устарелых и заскорузлых моделей; он воссоздал футбол не только более эстетически привлекательный, но и более агрессивный и, безусловно, эффективный», – писал тогда Ричард Уильямс в газете Guardian.

Купер написал в газете Financial Times: «Создавалось такое впечатление, что Кройф был и электрической лампочкой, и Томасом Эдисоном в одном лице». Дикинсон, вспоминая одну свою беседу с этим великим человеком в тени деревьев в столице Каталонии, писал: «Для меня это было как проповедь из уст “папы римского в футболе”. Победа – не все. Очень много значит красота. Я ликовал, глядя на Кройфа как футболиста, я восхищался Кройфом как тренером, но больше всего мне нравился в Кройфе его идеализм неисправимого романтика. В футболе так мало таких людей».

Вот в этом и состоит суть вопроса. Ван Гог – наверное, самый креативный голландец из всех, который не заработал ни гроша, но произвел революцию в искусстве, – как-то сказал: «Что до меня, то я ничего не знаю с полной уверенностью. Однако свет звезд заставляет меня мечтать». Именно стремление Кройфа к звездам, к чему-то, что выше обыденного успеха, сделало для него возможным стать наиболее успешным человеком в истории футбола.

Совершенная гармония

3 декабря 2014 года

Шла восьмая минута дополнительного времени того памятного полуфинала Кубка Англии по футболу между «Арсеналом» и «Манчестер Юнайтед» в 1999 году. Мяч передается назад Дэвиду Бекхэму, который находится в правой части своей половины поля. Бекхэм отдает его Полу Скоулзу, находящемуся в центральном круге, тот, в свою очередь, пасует мяч Ники Батту, который возвращает его Скоулзу, уже выбегающему на этот пас, как будто он и Батт связаны телепатически.

Скоулз останавливает мяч, поворачивается и, не поднимая головы, делает боковой пас на Батта, который выбегает на мяч вперед в ожидании передачи. Он, в свою очередь, пасует мяч Филу Невиллу, подбегающему слева. Одним движением Невилл останавливает мяч и сразу отдает Скоулзу, который слегка отошел к центральной линии и после короткой обработки мяча отдает его с филигранной точностью Дэвиду Бекхэму, вбежавшему на половину «Арсенала» вдоль боковой линии. Бекхэму даже не нужно поднимать головы. Он знает, что Гари Невилл находится позади него. Невилл принимает мяч и тут же возвращает его Бекхэму.

Через 27 секунд после того, как мяч был в первый раз отпасован Бекхэму, его коснулись 19 раз. 17 касаний были осуществлены игроками – выходцами из так называемого «Класса-92» академии «Манчестер Юнайтед», где они вместе выросли. К описываемому моменту игры в составе «Манчестера» на поле осталось десять игроков: капитан Рой Кин был удален. Но во время владения мячом команда производила такое впечатление, как будто у нее есть еще один дополнительный игрок. Казалось, что футболисты предугадывают намерения друг друга, будто связанные каким-то шестым чувством.

В понедельник был обнародован шорт-лист из трех претендентов на высшую футбольную награду – «Золотой мяч». Это были Лионель Месси, который признавался лучшим футболистом планеты пять раз; Криштиану Роналду, получивший приз в прошлом году, и Мануэль Нойер – вратарь сборной Германии и мюнхенской «Баварии». Это достойный список – все поименованные в нем игроки прекрасны. Но должен признаться в терзающем меня беспокойстве относительно этой награды, и не только потому, что она присуждается особым жюри, члены которого тоже имеют право на субъективное мнение.

Более глубокое мое возражение состоит в том, что вся эта помпа и условности, окружающие церемонию выбора и награждения лучшего футболиста «Золотым мячом», отвлекают нас от важной истины, содержащейся в футболе, а именно: мастерство – не только индивидуальные способности отдельного игрока, а скорее взаимодействие внутри команды. Футболисты – не солисты, они – часть симфонии. Когда игроки команды «читают» друг друга, когда они могут предугадывать намерения друг друга, их индивидуальное мастерство складывается в единое целое. В этом и состоит радость и смысл игры.

Месси – классический пример. Он владеет дриблингом, отличным ударом, прекрасно пробивает штрафные, а когда считает это необходимым, еще и отходит назад на позицию полузащитника. Однако, отлично выступая на мировой арене, он не принес аргентинскому футболу столько, сколько принес «Барселоне».

Некоторые специалисты задаются вопросом, не происходит ли это оттого, что Месси испытывает больше психологического давления, выступая за национальную команду, или ощущает дискомфорт рядом со своими товарищами по сборной. Однако такие теории, по моему мнению, упускают из внимания главное. Что касается игры Месси за Аргентину, здесь все просто: в сборной страны рядом с ним нет Андреса Иньесты и Хавьера Эрнандеса.

Посмотрите матчи «Барселоны» в период ее расцвета, и эта истина проявится в игре, как надпись на камне. Передачи игроков не сильно отличаются от тех, которые отдавали друг другу футболисты «Класса-92» в том памятном полуфинале Кубка Англии. Они все разделяют между собой то, что психологи называют «образом мышления». И причину здесь найти просто: Месси, Хави и Иньеста прошли через академию «Барселоны», изучили модели и рисунки игры клуба и пришли к единому ее пониманию. Они разделяют между собой то самое шестое чувство.

Тренеры часто говорят о «взгляде вверх» (как противоположности «взгляду вниз» на мяч) при отдаче паса. Посмотрите на передачи между Иньестой и Месси, и вы поймете, что это не совсем соответствует действительности. Когда они передают мячи друг другу, им вообще не нужно смотреть на партнера. Тысячи часов коллективных тренировок сделали этот навык вообще излишним. Есть только мгновенно отданный, быстрый и не поддающийся перехвату защитниками мяч, который Месси доводит до гола. Коллективный интеллект этих игроков поражает своей непостижимостью.

Когда Месси принимает индивидуальную награду, мое сердце как будто чуть «ухает» вниз. Месси – один из лучших спортсменов нашего времени, но я всегда чувствую, что он должен разделять свои награды с товарищами по команде, которые участвуют в самой возможности проявления им того мастерства, которое влюбило в Месси его болельщиков по всему миру. Опера без либретто бессмысленна. Пианист без оркестра не может выразить талант Сергея Рахманинова.

Месси блистал бы в любом футбольном клубе в мире. Но его уникальный, встречающийся раз в жизни талант целиком проявляется только в компании с двумя другими членами «барселонской троицы». К чести Месси будет сказано, что он всегда признавал это.

«Класс-92» тоже одновременно проходил футбольную науку в академии «Манчестера» (Фил Невилл пришел туда немного позже, но участвовал во многих тренировках своих товарищей). Все они понимали друг друга, как пожилые супруги понимают свою половинку по одному взгляду, несущему такую бездну информации, для обмена которой молодым влюбленным нужны недели. Опущенное плечо Бекхэма, внезапное отклонение Райана Гиггза от движения по прямой – все эти еле заметные сигналы могут повлечь за собой цепь событий, которых не предугадает ни один защитник.

Следует отметить, что именно в «Манчестере» Бекхэм подошел к получению награды «Лучший клубный футболист года по версии УЕФА. Лучший полузащитник» за 1998–1999 годы. Тогда многие эксперты покачивали головами, утверждая, что в том сезоне Бекхэм не был вторым лучшим футболистом в мире. Но они не замечали главного. В своей команде «Манчестер Юнайтед» он был центральным звеном в поддержании захватывающего дух взаимодействия игроков (и их воли к победе). Он был грандиозным, потому что грандиозными были его товарищи. Как группа единомышленников они достигли величия. Блеск Бекхэма отчасти исходил и от его товарищей.

Футболистам не обязательно долго расти вместе в одной футбольной академии, чтобы привыкнуть друг к другу. Некоторые игроки, например Алан Ширер и Тедди Шерингем, Гари Линекер и Питер Бирдсли и ряд других, наделены взаимопониманием почти на инстинктивном уровне. Другие футболисты осознанно работают над тем, чтобы создать с товарищами по команде единый образ мышления. Однако в наши дни этот аспект игры недооценивается многими тренерами. Они воспринимают и готовят игроков скорее как солистов, а не музыкантов оркестра.

Хотел бы отметить, что сэр Алекс Фергюсон, а также ряд других тренеров исповедуют иной подход. Он всегда придавал большое значение тому, как каждый потенциальный новый игрок команды вольется в нее, как футболисты объединятся (а возможно, и разъединятся) с ним в эффективное игровое звено. Как говорил Скоулз: «Он всегда оценивал игроков не изолированно друг от друга, а в том плане, как личное мастерство каждого будет дополнять общий потенциал команды».

Такие награды, как «Золотой мяч», до известной степени подрывают «симфоническую» концепцию команды. Даже игроки такого индивидуального мастерства, как Роналду, значительно улучшают свою игру в окружении товарищей по команде, с которыми у них существует взаимопонимание. Когда мы говорим о футболисте, что он зависит от своих коллег по команде, это не означает, что мы критикуем его; это практически то же самое, как сказать, что Джон Леннон зависел от Пола Маккартни.

Поэтому не случайно, что одна из лучших команд в истории футбола, сборная Бразилии 1970-х годов, имела в своем составе одного из лучших игроков. Величие Пеле происходило из его команды, так же как и величие команды исходило от Пеле. Посмотрите гол Карлоса Альберто в финальном матче первенства мира против Италии, и вы увидите потрясающую красоту этой бессмертной истины. 8 игроков, 30 касаний мяча – и величайший гол в истории.

Сила повествования

1 апреля 2015 года

Банкротство – величайший дар капитализма. Мы должны чувствовать себя абсолютно расслабленными, когда падают прибыли таких гигантов, как Woolworths и Blockbuster. Это неотъемлемое свойство конкуренции, или борьбы за рынки сбыта. Именно благодаря тому, что ежегодно разоряются от 5 до 10 % компаний, свободный рынок может поддерживать рост и процветание. Йозеф Шумпетер, выдающийся австрийский экономист, называл это «созидательным разрушением».

Сегодня спорт – важная часть свободного рынка. На этой неделе я наблюдал по спортивному каналу Sky Sports матчи Netball Superleague[14], а также Британской национальной лиги бадминтона. На канале Eurosport транслировались соревнования по фигурному катанию, горным лыжам и велоспорту. Канал ВТ Sports передавал чемпионат по боям без правил и автогонки Moto GP. На Би-би-си показывали соревнования по бильярду и боулингу. Регулярно транслируются хоккейные матчи и состязания в сквоше. Все эти виды спорта борются друг с другом за свою долю рынка развлечений.

Еще четверть века назад картина была принципиально иной. Малораспространенные виды спорта не попадали на экраны, потому что самих каналов тогда было мало – пробиться на них было невозможно. Менеджеры в таких видах спорта, как бадминтон, убеждали руководителей телеканалов: «Если только вы дадите нам шанс, мы вас сильно удивим. Наш спорт такой же интересный, как футбол».

Сегодня такие предложения принимаются – и нередко терпят неудачу. Да, организовав такое предприятие, которое похвалил бы сам Шумпетер, Барри Хирнс отвоевал себе весьма привлекательную нишу в трансляции соревнований по дартсу. Бадминтон довольно часто можно увидеть на канале Sky Sports. Настольный теннис собирает приличную аудиторию, когда появляется на канале Eurosport. Такое расширяющееся присутствие этих видов спорта на экранах телевизоров в целом неплохое дело и для болельщиков, и для самого спорта.

Однако до настоящего времени не возникло ни малейшей угрозы тому монопольному положению, которое захватили на наших экранах футбол и – чуть в меньшей степени – регби и крикет. Как доминировали эти три вида спорта на всех телевизионных каналах 50 и 20 лет назад, так продолжают доминировать и сейчас. Если судить по количеству отводимого им телевизионного времени, места в печатных СМИ и вообще национальной культуре Британии, можно констатировать, что футбол остается здесь королем, а регби и крикет – как минимум наследными принцами. Второй уровень включает в себя теннис, гольф и автомотоспорт. Что касается малых видов спорта, то, как и раньше, они остаются в меньшинстве.

Вряд ли в скором времени ситуация изменится. Нетболу, конечно, не удастся свергнуть футбол с его трона, как авиакомпания Delta когда-то сбросила с пьедестала своего конкурента Pan Am или как сети супермаркетов Aldi и Lidl угрожают сегодня Tesco и Sainsbury’s. Однако основополагающий общественный базис не будет сколько-нибудь существенно изменен, несмотря на деструктивные капиталистические штормы, бушующие вокруг нас. И мне кажется, что эта истина очень многое может сказать нам о важности спорта.

Экономисты часто рассуждают о преимуществах, которыми располагают компании, уже действующие в соответствующих нишах рынка. Порой этот «эффект изначального присутствия» сказывается на капитальных затратах. Если, например, одна компания уже сделала большие инвестиции в энергосистему региона, это становится труднопреодолимым препятствием для другой конкурирующей компании, поскольку ей необходимо создавать параллельную инфраструктуру. Уже работающее в регионе предприятие может снижать цену на продукцию, превращая рынок в арену изнуряющей борьбы за выживание. Отчасти это как раз то, что предпринимают нефтяные компании стран Ближнего Востока в ответ на угрозу роста добычи сланцевой нефти в США.

В спорте тоже есть «эффект изначального присутствия», но он не имеет ничего общего с технологиями или инфраструктурой. Новых соперников в футболе не волнует количество футбольных стадионов в стране. Здесь «эффект изначального присутствия» скорее проявляется в эмоциональных аспектах, а не в капитале. Красивая игра имеет свой исторический багаж, удивительно богатый и глубокий сюжет, который соединяет ее настоящее с прошлым.

Подумайте о таком футбольном клубе, как «Манчестер Юнайтед». Когда его болельщики наблюдают за игрой команды, это для них не только развлечение. Скорее они вовлекаются в некий ритуал, в котором участвовали их отцы и деды.

Мой двоюродный брат, фанат «Манчестера», прочитал от корки до корки биографии Чарльтона, Беста и Басби, он всеми фибрами души пережил мюнхенскую трагедию и восстановление команды буквально из пепла; «птенцов гнезда Ферги»[15] и, наконец, невероятный успех сезона 1998/99 года, когда «Манчестер Юнайтед» сделал «требл» (добился тройной победы – выиграл Премьер-лигу, Кубок Англии и Лигу чемпионов УЕФА). Для моего кузена «Манчестер Юнайтед» – не продукт. Команда для него – живой организм со своей историей и смыслом. Наблюдение за игрой команды, как и за другими клубами по всей стране, – целая сага. Взлет на победную вершину сам по себе становится результатом бесконечного противостояния этих команд, их историй и создания ими собственного повествования.

Все болельщики знают о том, как с течением десятилетий меняется верховенство команд: «Арсенал» при тренере Герберте Чапмане, «Тоттенхэм Хотспур» под руководством Билла Николсона, дни славы «Ливерпуля» в 1980-х годах или нынешнее возвращение на Олимп «Челси» и «Манчестер Сити».

Все это составляет суть «эмоционального присутствия». Это та самая пуповина, которая связывает болельщиков с игрой, а игру – с ее прошлым. Матч по бадминтону между командами «Суррей Смэшерс» и «Тим Дерби» по своим внутренним характеристикам и накалу не менее увлекательное зрелище, чем футбольный. Но он не обладает той понятной всем зрителям эмоциональной и культурной историей. Не основывается на повествовательной традиции – во всяком случае, не на хрестоматийной.

Посмотрите на другие спортивные события, и вы поймете эту истину со всей очевидностью. Именно поэтому церемонии начала турнира в Уимблдоне, Открытого первенства Великобритании по гольфу и Кубка Англии по футболу всегда сопровождаются демонстрацией исторических моментов и героев прошлых соревнований. Такие презентации наполняют души людей ощущением эмоционального присутствия, сознанием того, что очередное спортивное событие – не просто коммерческий продукт, а отрезок долгого исторического пути. Значение триумфа Энди Маррея на Уимблдоне в 2013 году определялось болью и страданиями 77-летней истории этого турнира. Мысли зрителей возвращались к тяжелым «вылетам» британских игроков в первых раундах в прошлом, обидным проигрышам в финалах Тима Хенмана и десятилетиям коллективной тоски англичан по победам соотечественников.

Вчера я посмотрел на YouTube церемонию открытия первенства Австралии по крикету, транслировавшуюся телеканалом Channel Nine, и нашел запись 2008 года. Она замечательная. Она открывается тикающими часами, довольно зернистой картинкой, снятой Доном Брэдманом, и архивным комментарием. На записи мы видим Денниса Лилли, Стива Во и Майкла Кларка. Эта видеозапись не о крикете как об игре, это запись о крикете как о саге. Она о том месте, которое крикет занимает в австралийской мифологии.

Эта истина, за редкими исключениями, проявляется по всему миру. Например, в США продолжают доминировать бейсбол, американский футбол и баскетбол. Футбол прилагает отчаянные усилия, чтобы «прорваться» в этот круг, и у него находится много сторонников, но этот вид спорта испытывает большие трудности в борьбе с «эффектом изначального присутствия» своих конкурентов. Все болельщики в Соединенных Штатах говорят только о «проклятии Бамбино»[16], приеме мяча Дуайтом Кларком или перехватах Майкла Джордана. Никакие вложения в футбол или какой-то другой спорт не могут помочь им приобрести такое же значение в американской национальной культуре, какое имеют эти три спортивные игры. Именно поэтому спустя двадцать с лишним лет после проведения в США чемпионата мира по футболу он по-прежнему находится на втором, нижнем, уровне.

«Созидательное разрушение», конечно, замечательная вещь. Пока оно применяется правильно, оно приносит пользу потребителям. Однако в спорте эти деструктивные силы сдерживаются глубинной правдой истории. Хотя спорт и встроен в капиталистическую систему, он не представляет собой обычного рынка. Он подчиняется собственным законам и порождает собственные истины, которые имеют больше отношения к культуре и истории, чем к ортодоксальной экономике. Я думаю, что за это мы, в конце концов, и любим его.

Сила характера

17 октября 2012 года

В своей новой книге «Вся правда о неправде» известный американский ученый, специалист по поведенческой экономике Дэн Ариели изучает то, как люди лгут. Его метод прост. Он дает группе людей задание, состоящее из 20 простых, но подлежащих быстрому решению задач. Участники эксперимента имеют в своем распоряжении всего 5 минут, чтобы решить как можно больше задач, причем за правильно решенные они получают денежное вознаграждение.

Совершенно неудивительно, что Ариели установил, что участники эксперимента стремятся получить более высокие результаты, подсчитывая их сами, чем когда позволяют подсчитывать их исследователю. Другими словами, они немного лгут. Еще больше они лгут, когда им позволяют запускать свои листы в бумагорезательную машину – то есть уничтожать доказательства.

Но больше всего они лгут, когда видят, что другие люди обманывают открыто.

В одном из экспериментов Ариели попросил студента (на самом деле бывшего актером) встать спустя минуту после начала эксперимента и безапелляционно заявить, что он решил все двадцать задач. «Увидев, как этот мини-Мейдофф[17] беспардонно лжет и уходит с кучей денег, оставшиеся студенты заявили, что решили вдвое больше задач, чем члены контрольной группы, – писал Ариели. – Создается впечатление, что обман заразен».

Заразность обмана приходит на ум каждый раз, когда мы наблюдаем за шоссейными велогонками. Вчера Мэтт Дикинсон заново оценил масштабы аферы, которые раскрылись после скандала с Лэнсом Армстронгом. Здесь просто не хватит места для того, чтобы перечислить имена всех велосипедистов, которые, как оказалось, тоже принимали наркотики. Это практически был каждый гонщик.

Мы часто относимся к допингу как к некоему этическому Рубикону и считаем, что те, кто перешел его, – либо как минимум воображаемое, либо реальное зло (вспомните скандал с диффамацией Бена Джонсона[18]). Открытия Ариели говорят о том, что все здесь не так однозначно. Он обнаружил, что многие люди лгут, когда к этому их подталкивают окружающие условия. Другими словами, когда мы думаем, что обман нам сойдет с рук или, что даже важнее, когда мы считаем его нормой.

Когда мы читаем мемуары и интервью с теми спортсменами, которые в прошлом попадались на допинге, то невольно поражаемся психологической схожести их оправданий. Будь то Флойд Лэндис, Дэвид Миллар или Дуэйн Чемберс, каждый из них, хотя и по-своему, в качестве смягчающего обстоятельства упоминает о широком распространении обмана в спорте. В своем интервью, данном в 2005 году, Чемберс говорил: «Все тоже занимались этим, так почему не я? Я понимал, что мне никогда не достичь своей мечты, если я не сравняюсь на площадке со всеми». Поведенческие экономисты, в том числе и Ариели, утверждают, что, для того чтобы снизить распространенность обмана в спорте, необходимо изменить условия его существования: эксплуатировать, например, психологическую географию, доказывая там, где это необходимо, что ложь в спорте не так распространена и не считается нормой, как это может представляться.

Это имеет отношение к новому тренду в психологии – «наджингу»[19] – подталкиванию людей сквозь «архитектуру выбора» к правильным решениям. В широком смысле эти методики, безусловно, эффективны. Вероятно, спорт может активно задействовать некоторые из них в работе по борьбе с допингом.

Однако поведенческая экономика склонна к тому, чтобы не замечать нечто очень важное. Рассматривая среднюю динамику по группам и отдельным странам, она игнорирует при этом самый интригующий вопрос: почему некоторые люди обладают иммунитетом к окружающему их психологическому контексту? Если взять пример спорта, почему некоторые спортсмены ведут себя правильно, даже оказавшись погруженными в культуру использования допинга; общаясь со своими товарищами по команде, применяющими допинг и считающими, что они не победят, если не будут «делать как все»?

В этом плане, пожалуй, самым показательным можно назвать пример велогонщика-шоссейника Кристофа Бассона. Француз выступал в составе команды Festina, когда во время многодневной гонки «Тур де Франс» в машине одного из технических сотрудников команды было обнаружено большое количество запрещенных медицинских препаратов (эритропоэтина, тестостерона и амфетамина). Этот инцидент превратился в крупнейший допинговый скандал в истории мирового спорта.

Расследование вскрыло широкую и сложную систему поставки и применения допинга командой Festina. Масштабы и организованность операций поражали воображение. Они затрагивали практически всех членов команды. Однако в команде был один спортсмен, который сумел противостоять этой атмосфере коллективного обмана, не говоря уже о приказах руководства команды. Согласно показаниям двух обвиненных в использовании допинга гонщиков – Армина Мейера и Кристофа Моро, – Бассон оказался единственным членом команды, который выступал против всей этой тайной операции. И он поступил так не просто потому, что его не удалось склонить к обману. И в дальнейшем он смог противостоять уговорам и угрозам. Он подвергся остракизму со стороны членов команды, ему не разрешали участвовать в праздновании командных побед. В конечном счете в начале 2000-х он был изгнан из Festina. Но он не сломился.

Кёрсти Уэйд, английская бегунья на средние дистанции, другой пример спортсмена, кто остался верен своим принципам. Она участвовала в спортивных соревнованиях в то время, когда прием допинга в спорте был почти что привычным делом, особенно в Восточной Европе. У многих ее соперниц росли на лице волосы и имелась мощная мускулатура. Они занимались обманом с такой же очевидностью, как и тот парень в эксперименте, который через минуту вставал и заявлял о том, что решил все двадцать задач. Уэйд знала, что ее единственный шанс победить заключался в том, чтобы следовать за всеми. Но она этого делать не стала. Она осталась чистой от допинга.

Можно назвать много других спортсменов, честность которых была вознаграждена безвестностью. Вы не получите награду, придя на седьмом месте, даже если шесть атлетов, опередившие вас, использовали допинг.

Возможно, это делает чистоту таких спортсменов еще более интригующей и заслуживающей уважения. Но что привлекает в них еще больше, это то, что они не считают себя морально смелыми. Уэйд, Бассон и почти все безусловно «чистые» спортсмены считали соблазн использовать допинг вовсе не соблазном.

Вот что говорил Бассон: «Я не считаю мужеством то, что не принимал запрещенные препараты. Мужество для меня – способность превозмочь страх, а я ведь никогда не боялся. Я был просто удачлив. У меня было хорошее воспитание, в моей жизни было много любви, не было никакой пустоты, которая заставляла бы меня применять допинг. Отказ от него был для меня не труден».

А вот слова Уэйд: «Мне никогда не приходило в голову использовать допинг. На самом деле. Если быть откровенной, даже такого соблазна у меня не было, потому что он шел бы наперекор всему моему характеру. Я хотела состязаться честно и с чистой совестью. Для меня соблазн связан с шоколадными пирожными, а не анаболическими стероидами».

В интервью многих других «чистых» спортсменов просматривается такой же подход. Они никогда не взвешивали шансы быть пойманными на допинге в противовес вероятности завоевания золотой медали и никогда не вели внутренний монолог, сравнивая выгоды от употребления допинга с потерей для своего имиджа от этого. Они просто не лгали по принципу: пусть будет так, как должно быть. Ложь шла бы наперекор всему тому, во что они верили. Наперекор их характеру.

Как представляется, это имеет меньше отношения к социальной психологии, чем к системе человеческих ценностей. И намекает на основополагающую проблему: мы слишком часто уделяем излишнее внимание известным примерам экстремального поведения. Почему Берни Мейдофф обманул своих друзей на сотни миллионов долларов? Почему Лэнс Армстронг лгал в таких масштабах? Эти патологии нас завораживают, независимо от того, что человеческих ценностей в себе не содержат.

Однако за счет своей известности эти истории слишком часто оставляют в тени менее скандальные и интригующие случаи с людьми, которые ведут себя честно. О спортсменах, которые считали допинг не только нетерпимым, но и вообще неприемлемым. О банкирах, которые отказывались подвергать риску капиталы их компаний. О футболистах, которые не хотели симулировать нарушение со стороны соперника. Разве не должны мы знать больше об этих людях, чтобы в целом победить обман? Разве не должны изучать их истории и мотивации гораздо глубже, чем делали до сих пор?

Когда Лэндису рассказали историю Бассона, он произнес: «Я впечатлен. Не знаю, у скольких ребят хватило бы в такой ситуации силы характера не применять допинг, но видно, что не у многих. Я незнаком с Бассоном. Но хотел бы с ним познакомиться».

Стареть красиво

21 июля 2009 года

Теплым дождливым вечером 1974 года Мохаммед Али изменил мир в тот момент, когда его затянутый в перчатку кулак врезался в до тех пор недосягаемую челюсть огромного Джорджа Формана. Место проведения этого поединка было таким же невероятным, как и его результат, – небольшая поляна в джунглях на расстоянии броска камня от реки Конго, на которой под пристальными взглядами крокодилов суетились телевизионщики, стремясь запечатлеть то, что до сих пор считается величайшим спортивным событием всех времен.

В прошлое воскресенье в дюнах на западном побережье Шотландии, где телевизионные комментаторы бились над поиском слов для того, чтобы описать величие происходящего; где болельщики и зрители протирали глаза и указывали пальцами; где я умолял мою сестру продлить на час заказ нашего столика в ресторане, Том Ватсон находился на волосок от того, чтобы создать историю, соперничающую с той поразительной ночью в Африке.

Американский гольфист не только брал верх над более молодыми и физически крепкими игроками, проходя старинный гольф-курс в Тёрнберри, – он побеждал и сам процесс собственного старения. Побеждал неизбежность смерти. Побеждал Старуху с косой, в черном плаще и с остальными положенными атрибутами. За те два часа, которые 59-летний гольфист (ему оставалось шесть недель до шестидесятилетия, и он отметил 30-летие с того момента, когда впервые выиграл Открытое первенство Британии) потратил на прохождение вторых девяти (из 18) лунок, у публики возникло впечатление, что он разрушил все стереотипы, которыми мы пользовались и в гольфе, и в жизни.

Его дальние удары были точными и чистыми, стратегия просвещенной, удары в лунки безупречными даже несмотря на то, что суставы потрескивали. Это был человек с пластиковыми протезами в пояснице, с лицом, изрезанным морщинами сильнее, чем чернослив, и при этом со славной, завораживающей и ниспровергающей дерзостью, с которой он верил в то, что может выиграть самый главный приз в гольфе. В конечном счете он все-таки ошибся на 72-й лунке, послав мяч на «грине» с трех метров чуть вправо, но все же умудрился повернуть время вспять.

Спортивные состязания – во всяком случае, на высшем уровне – не предназначены для людей пожилого или даже среднего возраста. Я закончил выступать в международных турнирах по настольному теннису в возрасте 32 лет, потому что не мог заставить свое тело выполнять то, что я от него хотел. Дело было даже не в том, что я стал двигаться медленнее (в конце концов, это составляло какие-то миллисекунды), а в том, что потерял точность, тонкость и остроту удара, что и отделяет лучших игроков от всех остальных. Мои соперники наваливались на меня, как гиены на падаль.

В четверг в Тёрнбурри на поле вышло 156 гольфистов. Большинство из них разменяли свое двадцати- и тридцатилетие. Все гиены. Кровожадные и мотивированные. Их общих амбиций хватило бы на то, чтобы на неделю обеспечить электроэнергией небольшой городок. Было немного спортсменов слегка за сорок и даже за пятьдесят. И был Уотсон, самый старший среди всех (следующий по возрасту гольфист уступал ему шесть лет), оказавшийся на турнире благодаря капризу – любопытному правилу, которое разрешало бывшим чемпионам играть на открытых турнирах до шестидесяти лет, давая таким образом публике возможность поприветствовать героев прошлого, бродящих по старым гольфовым полям.

Однако Уотсон приехал на турнир не ради формальности, он приехал не для того, чтобы пару раз помахать зрителям королевским жестом. Он находился в Тёрнбурри для того, чтобы выиграть этот чертов турнир! Сам по себе факт, что он осмелился поверить в это, заставлял ахнуть; но то, что Уотсон сумел удержаться в турнире и особенно выдержать последние два дня, когда психологическое давление стремительно нарастало – накопленное, непереносимое, неотвратимое, – было делом даже не просто героическим, а революционным.

Это свидетельствовало о несгибаемом мужестве Уотсона. Говорило о его дерзости. Но больше всего подтверждало, что, когда мы верим в невозможное, вокруг нас может происходить невероятное. И в течение нескольких опьяняющих моментов Уотсон заставил нас всех поверить в это.

Некоторые попытаются утверждать, что наше восхищение Уотсоном можно несколько умерить тем, что гольф – спорт, подходящий для мужчин старшего возраста. Но это только уводит нас в сторону. Если бы Уотсон добился тогда триумфа, он все равно был бы на 13 лет старше самого пожилого победителя Открытого чемпионата Великобритании за 150-летнюю историю этого турнира, что говорит само за себя. Возможно, в гольфе для победы не нужна молниеносная реакция или грубая физическая сила, однако в нем необходимы огромные резервы психологической устойчивости и точность расчета удара, которые по каким-то причинам как раз и покидают стареющих чемпионов прошлого.

Вероятно, гольф можно отнести к тем видам спорта, в которых по максимуму испытываются нервы спортсмена. Между ударами у вас есть достаточно времени, чтобы съесть себя; те утекающие минуты, за которые ваш разум может прогнать через себя все неприятности и превратности судьбы.

Каждый год мы видим лучших гольфистов, «совершающих харакири», выбивающих мяч за пределы площадки и входящих по колено в воду. При этом их разум загипнотизирован близостью победы. Стоя на точке удара над мячом, вы усилием воли контролируете свою судьбу: это самое захватывающее и самое пугающее в соревнованиях по гольфу. Однако Уотсон не стушевался даже тогда, когда мы боялись, что это с ним произойдет.

Невысказанное предположение, что Уотсон «сорвется», висело над Тёрнбурри всю вторую половину дня: многие полагали, что старый герой дрогнет под напряжением последних лунок. Так часто происходит, когда стареющий чемпион попадает в сумятицу решающего дня турнира. Но Уотсон вел себя как скала. Если бы его последний дальний удар железной клюшкой «айрон» не пробросил мяч дальше последнего «грина», Уотсон наверняка победил бы. Это был славный удар, прямой и уверенный, нацеленный на лунку. Однако после удара мяч отскочил вперед с «грина» в заросли высокой травы («рафа») с задней стороны. Уотсону пришлось потратить три удара, чтобы выбить его оттуда. И миллионы сердец были разбиты.

Для нас, наемных писак от спорта, привычно преувеличивать важность того, что происходит на футбольном поле, боксерском ринге, площадке для крикета или поле для гольфа. На самом деле большинство из таких ситуаций по сути своей совершенно обыденны. Но бывают такие моменты, когда спорт выходит за пределы спортивной площадки, демонстрирует проблески того героизма, который меняет наши взгляды на мир.

Триумф Али в Заире знаменовал поворот бывшим чемпионом времени вспять для того, чтобы победить молодого и казавшегося непобедимым соперника; знаменовал триумф человека, который символизировал расовую гордость своего народа; триумф человека, который был вынужден вытерпеть адскую муку для своих ребер и почек, прежде чем нанес хрестоматийный удар, который приберегал на протяжении всей своей карьеры.

Роковая стычка Уотсона с историей была по разным причинам столь же напряженной, сколь и эмоциональной, и судьбоносной.

Он был в четырех сантиметрах от того, чтобы переписать все, что мы думали о спорте и возможностях возраста.

«То поражение жжет мне внутренности», – говорил впоследствии Уотсон. Нам тоже, Том, нам тоже.

Спокойный ум

13 июня 2016 года

Андрес Иньеста уже занимает особое место в истории футбола наряду с такими выдающимися игроками, как Пеле, Марадона, Лионель Месси и Кройф. Но еще одно фантастическое выступление Иньесты во Франции, по моему мнению, упрочит его статус величайшего игрока, когда-либо рождавшегося на планете.

Иньеста завоевал высшие награды не только на международном уровне, но и в клубном футболе. Со времени своего дебюта в составе «Барселоны» в 2002 году он восемь раз становился чемпионом Испании по футболу, четыре раза завоевывал кубок Испании, три раза выигрывал чемпионат мира и четыре раза – Лигу чемпионов УЕФА. Кроме этих звездных статистических показателей, Иньеста обладает еще одним уникальным качеством: он всегда показывает лучший результат в самый ответственный момент. Он продемонстрировал выдающуюся игру на чемпионате Европы 2008 года; забил победный гол (и был назван лучшим игроком матча) в финале чемпионата мира 2010 года; его удостоили звания лучшего игрока на чемпионате Европы 2012 года (тогда он стал лучшим игроком финального матча против Италии). Как сказал Фернандо Торрес, форвард команды «Атлетико Мадрид» и сборной Испании: «Я играл с ним с пятнадцати лет и никогда, никогда не видел, чтобы он играл плохо».

В контексте всех этих выдающихся достижений Иньесты иногда говорят о том, что ему повезло играть в двух лучших командах в истории футбола. Однако, по моему мнению, такие утверждения все-таки оставляют место для элемента случайности. Сборная Испании и «Барселона» – конечно, две удивительные команды. И в значительной степени благодаря тому, что они были построены вокруг гения этого уравновешенного полузащитника, который, по его признанию, «пролил реки слез», когда отправился из своего дома в Ла-Масию, академию «Барселоны».

Во всей экосистеме футбола мы склонны концентрировать внимание на наиболее ярких и необычных представителях ее флоры. Когда мы, например, думаем о Месси и Криштиану Роналду, мы отмечаем «взрывы» их непостижимых штрафных ударов, сложнейший дриблинг, великолепные удары головой в прыжке. Именно поэтому перечисленные футболисты долго доминировали на подиуме награды УЕФА «Лучший игрок года» (в некоторых случаях вполне обоснованно). В принципе люди могут мысленно дорисовать себе эпизоды их мастерства, даже не особенно задумываясь (эффект «эвристики доступности»). У Иньесты в живом организме футбола другая функция. Он – почва, которая дает возможность расти и расцветать на ней прекрасным цветам. Очень трудно ухватить всю полноту дара Иньесты в каком-то одном символическом моменте, поскольку его способности так богаты и зачастую ускользают из поля зрения. Полностью осознать его мастерство можно, только просмотрев матч с его участием в течение всех девяноста минут, приучая свой взгляд замечать то, как он принимает мяч, открывает новое видение поля для товарищей по команде и обеспечивает команде владение мячом, виртуозно его контролируя. Его вклад в игру по окончании девяноста минут игрового времени обычно приобретает кумулятивный эффект, часто становясь решающим. Вместе с тем его вклад непростой и порой скрыт от глаз.

Интервью с сэром Алексом Фергюсоном после того, как «Манчестер Юнайтед» проиграл «Барселоне» в финале Лиги чемпионов УЕФА в 2009 году, – одно из моих любимых. С цитатами мне приходится полагаться на память, потому что мои настойчивые поиски записи этого интервью на YouTube ни к чему не привели. Интервьюер пытался заставить Фергюсона признать, что «Манчестер» играл плохо или что главный тренер выбрал неправильную тактику. Шотландец отрицательно вскидывал голову. «Мы не сумели отобрать у них мяч, – просто сказал он. – Хави и Иньеста не теряли владения. Их команда лучше нашей».

В элитном спорте существует такое распространенное понятие – «спокойный глаз». Оно описывает обнаруженный в ходе исследований феномен, что лучшие спортсмены способны смотреть на ситуацию абсолютно бесстрастным взглядом на долю секунды дольше, чем их менее титулованные коллеги, концентрируя взгляд на каком-то участке поля (или мяче, повороте или части гоночной трассы «Формулы-1»), получая таким образом больше информации, прежде чем совершить какое-то действие. Имеются научные доказательства того, что, когда люди находятся под психологическим давлением или начинают паниковать, взгляд у них становится «шумным» и мечется туда-сюда, не сосредоточиваясь на объектах в достаточной степени.

У Иньесты не только «спокойный глаз», но и спокойный ум. В суматохе современного футбольного матча он может сделать шаг назад и спокойно «разобрать» все его нити, предвидеть возникновение проблем и расшифровать загадки. «Он заставляет команду работать, – говорит Фергюсон. – То, как он находит партнеров для отдачи паса, его передвижения и его способность к созданию пространства просто невероятны».

Газета The New York Times опубликовала статью, в которой сделана попытка «разложить» гения канадского хоккеиста Уэйна Гретцки. «Он не смотрится великим игроком в хоккей, – писала газета. – Удар у него средний, а сейчас даже ниже среднего». Каким же образом Гретцки стал великим спортсменом? «Его дар, его гений состоят в том, что он умеет видеть площадку. Хоккей для большинства болельщиков, а иногда даже самих хоккеистов выглядит как хаос: клюшки молотят по льду, игроки падают, шайба рикошетом выходит из игры. Однако во всей этой неразберихе Гретцки может быстрее и точнее всех присутствующих разглядеть лежащий в основе игры рисунок и предугадать, что именно будет происходить в ней дальше».

Разве такой анализ неприменим и к Иньесте? Мастерство – не только то, что спортсмен проделывает ногами. Это еще и то, что он думает. Финальный продукт этой работы зачастую создает товарищ по команде Иньесты, но он при этом – неотъемлемая часть аккумулирующегося давления, которое в конечном счете вскрывает оборону противника. «Это самый изобретательный игрок во всем испанском футболе, – говорил об Иньесте Луис Энрике, его главный тренер по клубу “Барселона”. – Он как Гарри Поттер. Раз, два, три – и оп!.. он обходит очередного игрока. Все происходит как по мановению волшебной палочки». Когда Луис Суарес в 2013–2014 годах проводил свой лучший сезон в составе «Ливерпуля», специалисты в один голос утверждали, что уругвайский форвард «является третьим величайшим футболистом на планете после Роналду и Месси». Когда Гарет Бейл перешел в «Реал Мадрид», о нем постоянно говорили то же самое. Тот факт, что Иньеста не был включен в футбольный ареопаг, больше, чем что-либо другое, показывает, насколько его талант ломает рамки типичных представлений средних экспертов.

Никто больше не играл в футбол с таким счастливым умением, а также скромностью и великим стилем. И не кто иной, как Давид Сильва, звезда «Манчестер Сити» и один из товарищей Иньесты по сборной Испании, сказал об Андресе: «Пресса часто спрашивает меня, кто лучше – Месси или Роналду. Но для меня ответ ясен: Андрес Иньеста – номер один. Он может творить на футбольном поле невероятное. Он – волшебник мяча».

Верность

29 декабря 2014 года

Между углом улицы Илинг-Роуд и входом на стадион «Гриффин Парк» проходит дорожка метров тридцать в длину. Осенью 2010 года я шел по ней с моим тестем Энди, направляясь на матч кубка Английской футбольной лиги между командами «Брентфорд» («Гриффин Парк» – ее домашний стадион) и «Эвертон», как вдруг кто-то окликнул Энди. К нам подошел его друг Джон, которого мой тесть не видел уже более тридцати лет.

«Какого черта ты здесь делаешь?» – спросил Джон у Энди. Когда мы вошли на стадион, встретили еще одного друга, затем еще одного. Эти встречи производили впечатление воссоединения старых друзей.

Энди был страстным болельщиком «Брентфорда» с середины 1950-х годов (он вырос в Восточном Илинге), посещая все игры команды на протяжении почти пятнадцати лет. Потом жизнь разлучила его с Юго-Западным Лондоном. В 1970-х годах он нашел учительскую должность в Вигане, потом, в 1980-х, – в Дерби. У него ведь была семья.

Но его привязанность к команде никогда не ослабевала. В течение сорока лет каждым субботним вечером он следил за результатами матчей команды сначала по изданию Green’Un (специальное футбольное приложение к газете Derby Evening Telegraph, выходившее по субботам в 18.00), затем по телетекстному сервису Ceefax. Всегда, когда Энди оказывался в Лондоне, он покупал билеты на матчи «Брентфорда», как и в тот вечер на игру своей команды с «Эвертоном», и снова повторял любимый ритуал.

Как-то я пошел с Энди на стадион «Гриффин Парк» в День подарков, 26 декабря. К тому времени (в 2012 году) он вернулся обратно в Лондон, чтобы быть поближе к внукам, и посещал каждый домашний матч своей команды. На играх он встречается с людьми, с которыми следил за «Брентфордом» в 1950-е и 1960-е годы; теми фанатами команды, которые обеспечивают связь между прошлым, настоящим, а через своих детей – и с будущим. Во многом это самый глубокий аспект фанатской приверженности своей команде: ритуал, который живет в поколениях, единение людей, побеждающее время. Энди уже купил двум моим детям (двухлетней девочке и годовалому мальчику) форменные футболки «Брентфорда».

Нынешний сезон для команды проходит довольно успешно. Они занимают шестую строчку в высшем дивизионе Английской футбольной лиги, хотя до этого в течение нескольких десятилетий перескакивали из дивизиона в дивизион. Есть даже какой-то шанс, что они могут выйти и в Премьер-лигу; правда, довольно отрезвляющее поражение от «Ипсвич Тауна» 2:4 в пятницу и проигрыш 1:2 команде «Вулверхэмптон Уондерерс» несколько отдалили эту перспективу.

Но поднимутся или опустятся они в дивизионах, вообще выпадут из Лиги или найдут себе богатого спонсора, который профинансирует их прорыв в Лигу чемпионов, для Энди и людей его типа совершенно не важно. Они будут праздновать победы команды или сочувствовать ее поражениям, но никогда не изменят своей привязанности к ней.

В кабинете генерального директора команды явственно ощущаются противоречивые мотивации современного клуба. Желание взять новые вершины уравновешивается беспокойством о том, что это может означать для существования традиционной базы поддержки. «Это труднодостижимый баланс, – говорит Марк Девлин, генеральный директор команды с 2011 года. – Да, мы серьезно стремимся попасть в Премьер-лигу, но мы должны четко осознавать наши обязательства перед болельщиками».

«В результате выхода в Премьер-лигу цены на команду будет легко поднять и “выдоить” из Лиги все, чего она сто́ит, но это может отдалить от нас многих самых верных болельщиков. Это будет ужасно для клуба не только с точки зрения окружающего его сообщества, но и с точки зрения коммерческой, если ценами мы оттолкнем старых фанатов ради привлечения новых, способных покинуть нас в тот момент, когда наши результаты начнут снижаться. Мы должны со всем вниманием относиться к нашим традициям».

Уже проработаны предложения об изменении местоположения стадиона «Гриффин Парк». Клуб приобрел землю примерно в километре от нынешнего места рядом с Лайонел-Роуд (соединяющей Чизвикское шоссе с трассой М4). Это позволит увеличить вместимость арены с нынешних 12 000 до 20 000 мест, но принесет с собой и риски, связанные с масштабными проектами и их финансированием. Многие болельщики радуются будущему переезду стадиона, намеченному на 2017 год, но в то же время испытывают ностальгию по «Гриффин Парку», который превратится в квартал социального жилья, где будет сохранен парк. «Ведь стадион здесь располагался с 1904 года, – говорит Девлин. – Может, он не относится к числу самых красивых, но с ним связано множество памятных моментов».

История настолько явственно присутствует в «Гриффин Парке», что вы можете почти ощущать ее запах. Стены, ворота, пабы по всем четырем углам стадиона, вздувшаяся местами краска, старинная терраса справа, приветствия, которыми исписаны бетонные стены небольшого четырехугольного дворика у входа, где болельщики пьют пиво и едят мясной пирог. Все они говорят о той важной социальной роли, которую более столетия футбол играл в этой части Юго-Западного Лондона.

В Рождество я спросил у Энди о его любимых воспоминаниях, связанных с клубом. Его глаза заблестели, и он безо всяких усилий начал вспоминать матч «Брентфорда» против «Лестер Сити» 1954 года (тогда он в первый раз посетил «Гриффин Парк»), перейдя затем к захватывающей ничьей с «Миддлзбро» в Кубке Англии в 1962 году. Он поделился и другими историями о «Брентфорде», свидетелем которых он сам не был, но слышал от других: о том, как команда прочно входила в шестерку лучших в конце 1930-х годов, ее победе в Военном Кубке Лондона в 1942-м и замечательном начале 1950-х, когда на поле «Гриффин Парка» блистал грациозный Томми Лоутон.

Больше всего Энди рассказывал о Кене Куте, защитнике, который играл за клуб с 1949 по 1964 год, приняв участие в 559 матчах, в большинстве из них в качестве капитана. «Возможно, он и не лучший игрок, которым когда-либо обладала команда, но самый авторитетный, – сказал Энди. – И что самое важное – он был верен команде».

«Верность» – слово, которое явно недоиспользуется в современном футболе, но обозначает фундамент для становления болельщиков. Статистика демонстрирует нам динамику ситуации в широком контексте. Число фанатов клуба увеличивается, когда дела у него идут хорошо, и уменьшается, когда результаты падают. Однако это заслоняет более глубокую и сильную правду жизни – тех стойких фанатов, которые продолжают смотреть игры своей команды, продолжают любить ее; чьи субботние вечера определяются тем, что происходит на стадионе – независимо от того, присутствуют они там лично или в волнении, нетерпении или с осторожным оптимизмом ждут результатов, находясь вдали от футбольного поля.

Футбол – спорт, но это еще и ритуал. Футбол – не только Премьер-лига, красивый антураж или гладкие отчеты на телеканале Sky Sports. В своей основе футбол – то, что происходит с командой «Брентфорд» и еще множеством клубов по всей стране, которые играют в высшем дивизионе Английской футбольной лиги или в Лигу не входят, которые верны своей игре на богом забытых полях и площадках, где у зрителей, чтобы укрыться от дождя, есть только зонтик и плащ. Футбол – общественное явление, которое можно понять только в таких местах, где не поддающееся описанию ощущение братства и единения не заслоняется тем, что Маркс называл «денежные отношения».

В перерыве между таймами я вышел из «Гриффин Парка» и посмотрел вдоль улицы Бемар-Роуд. Заглянул в окна паба Princess Royal, потом вернулся к воротам, чтобы понаблюдать за шумом и гамом толпы. На несколько секунд в моей голове возникла картина английского художника Стивена Лоури «Поход на матч»: взволнованно гудящая толпа, индустриальный пейзаж, скорченные фигуры, в которых прекрасно переданы и возбуждение людей от похода на футбол, и окружающий сцену холод. И неожиданно остро понял, что этот удивительный спорт нужно хвалить, а не ругать, как это иногда происходит. Его ценность и значение должны быть признаны повсеместно.

Энди уехал в тот вечер подавленный. Ни один верный болельщик клуба не будет радоваться его поражению со счетом 2:4. Однако Энди ушел энергичной походкой. Он вышел из ворот стадиона, как выходил из них впервые почти шестьдесят лет назад, с ощущением того, что явился частью общественного ритуала, важного для него, как и для сотен тысяч других по всей стране.

Он побывал на футбольном матче.

Бесстрашные

8 февраля 2016 года

В 1890-х годах Макс Рингельман, французский ученый-агроном, попросил своих студентов тянуть веревку, привязанную к приводу динамометрической машины. Рингельман проинструктировал участников эксперимента, чтобы они тянули веревку изо всех сил. Когда студенты тянули веревку поодиночке, в среднем они показали усилие в 85 кг. Затем ученый организовал молодых людей в группы по семь человек и попросил повторить упражнение. Что же произошло? Оказалось, что в группе усилие, прилагаемое каждым ее членом, уменьшилось на 25 %.

До сих пор этот эксперимент считается новаторским по одной простой причине: он поставил под вопрос ту соблазнительную идею, что команда производит больше работы, чем составляет сумма индивидуальных усилий всех ее членов. Во многих случаях этого не происходит. Люди отлынивают от работы. Они продолжают делать вид, что в коллективе трудятся изо всех сил (например, в эксперименте с веревкой они даже продолжают скрежетать зубами), но выполняют свои действия таким образом, чтобы переложить основное бремя на других. Феномен получил название «эффекта социальной лени», его можно наблюдать в различных организациях, командах и общественных группах.

Этот эффект заметен и в спорте. Наиболее показательные его проявления типа неспособности защитников защитить свои ворота или неспособности форвардов оттянуться при необходимости в оборону сегодня довольно редки (хотя их и нельзя назвать исключениями). Нет, «социальная лень» в спорте приобретает более тонкие формы. Например, форвард отходит назад в оборону, но делает это без должной решимости; защитник выходит на перехват мяча, но «включается» только на 95 %; крайний атакующий полузащитник видит возникшую опасность, связанную с потерей мяча, но убеждает себя, что она не материализуется, и «экономит» себе сорокаметровый рывок, необходимый для того, чтобы помочь товарищу по команде.

Все это может показаться мелочью. Но со временем эти мелочи накладываются одна на другую. Подумайте о том, как вы занимаетесь своими детьми: готовите им еду, разговариваете с ними, ходите на детские площадки. Каждый эпизод общения имеет свою силу и значение, любовь буквально разливается по вашему телу. Но, когда вы присматриваете за ребенком своего друга, чего-то уже не хватает. Для наблюдателя со стороны ваши занятия с чужим малышом выглядят так же, как и со своим. Но на самом деле, почти не замечая этого, вы «ленитесь». Вы уделяете другому ребенку ваше время, но не вкладываете в это душу.

Я думал обо всем этом, наблюдая, как «Лестер Сити» – клуб, который занимал последнюю строчку в таблице одиннадцать месяцев назад, а семь лет тому назад вообще играл только в Первой лиге, – одержал в прошлую субботу победу над «Манчестер Сити» и ворвался в группу фаворитов чемпионата Англии. Игроки команды действуют с мастерством, дисциплинированностью и тактической связанностью, но самым захватывающим аспектом в их игре становится коллективная приверженность общему делу. Они страхуют друг друга, аплодируют (даже если пас не достигает цели), вместе радуются удачным моментам, защищают и, как представляется, любят друг друга платонической любовью.

Я никогда не видел команды, в которой общая мощь так поразительно превосходила бы сумму усилий ее членов. Здесь «социальная лень» не просто минимальна; она отсутствует вовсе. Каждый игрок готов бросаться в разрыв между игроками противника, даже если это заставит их защитника отклониться от линии своего движения хотя бы на долю секунды. И все ради того, чтобы нападающий «Лестера» Джейми Варди получил хотя бы несколько миллиметров дополнительного пространства. Каждый игрок готов на максимальные усилия для того, чтобы прикрыть товарища, даже если опасность для него вряд ли материализуется. Каждый член команды бросает свое тело в опасные ситуации, даже создающие риск получения травмы. Это командная игра не только на словах и даже не только в действиях. Это командная игра, исходящая из души.

Смогут ли статистические методики Prozone «схватить» эту магию своими цифровыми выкладками? Потому что именно такое отношение к игре порождает величие. Это полная противоположность «социальной лени». Это стремление не эксплуатировать усилия других людей, а, напротив, добавлять свои усилия к ним. И мы видели это в каждой минуте каждой игры «Лестера», начиная с победы в первом матче сезона над «Сандерлендом»; далее в победе 2:1 над «Челси» в декабре; и, наконец, в блистательной победе 2:0 над «Ливерпулем» в прошлый четверг, когда даже многие нейтрально настроенные к команде болельщики вынуждены были признать, что эта захватывающая победная поступь не просто цепочка удач, а что-то бесконечно более глубокое.

И вот в матче против «Манчестер Сити» в прошлую субботу, который нужно отнести к числу самых головокружительных игр в истории английской Премьер-лиги, команда «Лестер Сити» достигла своего пика. «Манчестер Сити», собранный ценой 220 миллионов фунтов стерлингов, был переигран командой «Лестер», большинство игроков которой еще два года назад играли всего лишь в Чемпионшипе (втором по значимости дивизионе футбольных лиг Англии после Премьер-лиги), а двое попали в команду по бесплатным трансферам. Самое главное, что «Лестер Сити» оказался лучше «Манчестера» именно как команда. Конечно, Рияд Марез – кудесник мяча, а Варди – форвард, обладающий неподражаемой напористостью и хитростью (один из них должен получить награду «Игрок сезона английской Премьер-лиги»), но подлинное волшебство «Лестера» творится всем коллективом.

На прошлой неделе мой коллега Джордж Колкин написал отличную статью о домашнем стадионе «Лестер Сити» под названием «Пауэр Парк». От остатков старого футбольного поля на Филберт-стрит он прошел через кварталы студенческих общежитий к «Пауэр Парку», расположенному в нескольких сотнях метров. «Подойдите поближе, и вы увидите ярко-голубой цвет, в который покрашены стены сооружения. И на них белой краской выведено слово “Бесстрашные”, – писал он. – Это же слово начертано и на стене внутри раздевалки… и если что-то и может передать счастливое возвышение команды за последние десять месяцев и то, как ее уверенность в себе отражается в городе, так это именно это слово “Бесстрашные”».

Это именно та «химия», которую стремятся понять социальные психологи, – незаметные факторы, создающие в коллективе атмосферу единого порыва и разрушающие опасные соблазны «социальной лени». Такая «химия» важна не только для спортивных команд, но и для корпораций, воинских подразделений, муниципальных образований и общин и, вероятно, даже для государств. Но какие бы ответы ни дала нам эта область психологии, мы можем быть уверены, что истинная правда об этой «химии» проявляется неделю за неделей именно в такой экстраординарной погоне за победой.

Сможет ли «Лестер Сити» выдержать ее? Сейчас букмекеры считают команду фаворитом, что порождает весьма провокационную психологическую динамику. У бесстрашных бывших аутсайдеров появилось что терять: возможность вступить на порог славы, но остановиться всего в шаге от него.

Клаудио Раньери блестяще сумел создать в «Лестер Сити» спокойную атмосферу, добившись того, что его футболисты играют не только с приверженностью команде, но и с радостью. В ближайшие недели весь фокус будет состоять в том, чтобы сохранить такой подход, несмотря на психологическое давление, которое, безусловно, будет расти, и на попытки соперников разработать новую тактику, с помощью которой удалось бы перекрыть передачи на Варди.

Не вызывает, однако, никакого сомнения, что даже нейтрально настроенные по отношению к «Лестеру» болельщики по всей Великобритании и всему миру будут все больше болеть за эту команду по мере приближения «взрывного» сезона к своему апогею. Ведь эта группа очень приличных индивидуалов, выросшая до невероятных высот как команда, находится на расстоянии тринадцати матчей от того, что может стать одним из самых поразительных достижений в истории спорта.

Доместики

23 июля 2014 года

Вчера меня восхитил Бернхард Айзель. Наблюдая за этим замечательным спортсменом с заднего сиденья автомашины команды «Скай», я видел, как он подъехал к ее окну, склонился вперед к рулю и выслушивал важную информацию спортивного директора Серваса Кнавена на 16-м этапе «Тур де Франс», который пролегал по холмам неподалеку от испанской границы. И тут я понял магию этой уникальной велогонки и героизм ее главных участников.

Бернхард Айзель, 33-летний спортсмен из Австрии, вот уже в течение трех лет входящий в состав команды «Скай», исполняет обязанности доместика, любопытную роль человека, главное предназначение которого – самопожертвование. Вчера его работа состояла в том, чтобы помогать Василию Кириенко, его белорусскому товарищу по команде, выиграть этап, когда они вдвоем присоединились к отрыву 21 велогонщика, начатому вскоре после старта из Каркассона, красивого средневекового города на южном побережье Франции в самом сердце исторического региона Лангедок-Руссильон.

Пока команда добиралась до места старта на своем автобусе и атмосфера была несколько напряжена, Айзель делился с товарищами шутками, подбадривал и мотивировал на гонку. Во время самой гонки он выступал в качестве спасателя, постоянно добывая в машине сопровождения воду и энергетические напитки и снабжая ими велосипедистов команды. Пот струился у него по лицу, когда он протягивал руку в окно машины. Тот «Тур де Франс» оказался не самым удачным для команды «Скай», но это не мешало Айзелю или Кириенко, равно как и всем остальным членам команды и ее персоналу, отдать гонке все.

Временами по ходу изнурительного – 237,5 км – этапа было трудно вспомнить, что всю велогонку они начали почти три недели назад. Когда Германия разгромила Бразилию в полуфинале чемпионата мира, велогонщики были уже на четвертом этапе. К тому времени, когда Рори Макилрой нанес первый удар по мячу в первом раунде Открытого чемпионата Англии по гольфу, спортсмены проехали уже более 3200 километров. Это не гонка – упражнение в проявлении постоянного и почти невероятного героизма.

Через несколько минут после старта один из лидеров гонки упал с велосипеда. Проносясь мимо него вперед, мы увидели кровь, струящуюся у него по ногам. Но он встал, отряхнулся и запрыгнул назад в седло. Позже, на перевале Коль-де-Порте-д’Аспе, мы проскользнули сложный поворот, на котором в 1995 году в результате падения трагически погиб олимпийский чемпион Фабио Казартелли. Это говорит о той огромной скорости, с которой спортсмены несутся вниз по склонам гор, а также о важности выносливости в многодневках. Эти парни тоже полны холодного бесстрашия.

Пейзаж, разворачивавшийся перед нами, временами захватывал дух. Когда мы достигли основания Пиренеев, перед нами открылись потрясающие виды: роскошные альпийские луга, и покрытые снегом вершины, и дорога, уходящая все выше и выше вверх, с крутыми обрывами по обеим сторонам. Это были виды, которыми спортсменам нельзя было наслаждаться. Они приближались к пугающим склонам перевала Пор-де-Балес, последнему подъему этапа. В мышцах снова начала накапливаться молочная кислота. Даже обслуживающий персонал испытывал страх, глядя на невероятный угол подъема. «Ты можешь подъехать к нам, чтобы взять еще бутылку воды для Кири?» – спросил Кнавен Айзеля. После паузы слабый голос ответил: «Да». Спустя несколько мгновений как будто ниоткуда появился Айзель. Он взял бутылочку с водой, потом еще одну и еще. Все крепежи и подставки на его велосипеде были уже заполнены. Но он взял еще одну, последнюю, бутылочку и сунул ее за пазуху, под майку. Ему доставалось: на лице явственно проступило измождение, хотя он и пытался улыбнуться. Один глубокий вдох – и он рванул вперед, взбираясь по склону, чтобы доставить воду своим товарищам.

Разве может кто-либо отрицать, что роль доместиков добавляет невыразимую красоту этой экстраординарной многодневке? Это нечто, переходящее в область нравственности, – ощущение, что командный дух и альтруизм могут сосуществовать с дарвинистским императивом, присутствующим в состязательности спорта. Люди, знакомые с этим вопросом, скажут, что я уж больно романтизирую его: ведь, в конце концов, многие доместики получают свою долю призовых, а некоторые исполнены амбиций когда-то стать участниками генеральной классификации, то есть пчелами-матками, окруженными шмелями. Однако, с моей точки зрения, это не должно перечеркивать символическую роль этих замечательных мужчин.

Только когда мы прошли около трети подъема на Пор-де-Балес, Айзель оставил передовую группу. По радио мы услышали, что он откатился назад, а через несколько мгновений показался в поле нашего зрения, по-прежнему налегая на педали, но уже без прошлого тягового усилия. Над ним нависал склон горы. Мне показалось, что ничто из виденного мной в спорте не было так прекрасно. Мы поравнялись с Айзелем, и он пожал плечами и улыбнулся. В этой его улыбке была и гордость, и какой-то вызов судьбе. Его мрачноватый юмор, который так важен для того, чтобы поддерживать душевное равновесие в любой команде на этой многодневке, снова был при нем. «Встретимся на финише, если только вы до него доберетесь!» – пошутил он.

Теперь дело было за Кириенко. Финальная часть этапа вниз с перевала Пор-де-Балес не представляет собой спуск в нормальном смысле этого слова, это падение с такой скоростью, что даже автомашинам трудно догнать велосипедистов. Максимально пригнувшись к рулю, чтобы снизить сопротивление воздуха, срезая углы поворотов с риском упасть, они вошли на последний сумасшедший спринт. Кириенко ехал хорошо, но ему не хватило до победы совсем чуть-чуть. Этап выиграл австралиец Майкл Роджерс, вторым был француз Томас Фёклер.

После гонки Айзель принял душ как награду. А затем еще нашел в себе силы шутить со своими товарищами. «Как еще у вас хватает сил для того, чтобы участвовать в таких марафонах?» – спросил я его. «В таких гонках нужно все время улыбаться, не то сойдешь с ума», – ответил он. Айзель и такие же доместики, как он, символизируют то ценное, что есть в «Тур де Франс».

Они доказывают, что слава, как бы важна она ни была, это еще не все. Они доказывают: существует честь в служении команде и благородство в совместных усилиях.

4. Политические игры

В древних городах-государствах после таких больших праздничных событий, как Олимпийские игры, атлетов-триумфаторов с почестями проводили по улицам родного города. В конце концов, если наши ребята могут победить их ребят в беге, прыжках или поднятии тяжестей, разве это не доказывает того, что наш город вообще лучше «их» города? Даже в те давние времена спорт был высоко политизирован.

Важность политики в спорте дошла и до наших дней. В период, предшествовавший культурной революции, Мао делал из своих чемпионов по настольному теннису, побеждавших спортсменов из всех других стран, икон революционной доблести; Хонеккер санкционировал организованное использование допинга в Восточной Германии как часть своей пропагандистской машины в противостоянии с Западом в период холодной войны, а Кастро открыто заявлял, что его «золотоносные» боксеры демонстрировали превосходство кубинской системы.

В этой части книги мы рассмотрим не только политические, но и культурные аспекты спорта. Изучим природу фанатства и сексуальности, хулиганства и терроризма. Посмотрим на сложную связь между спортом и расизмом. Все глубже проникая в природу спорта, мы достигнем лучшего понимания того, что представляет собой возникновение спортивного величия. Потому что увидим, как лучшие спортсмены оказывают влияние не только на сам спорт, но и на весь окружающий мир.

Культурная революция

17 февраля 2007 года

В октябре 1976 года, спустя месяц после смерти Мао, Чжуана Цзэдуна схватили в его доме и под военным конвоем доставили в какой-то дом в сельской местности Китая. Там величайшего китайского спортсмена бросили в убогую каморку, в которой стояла только кровать и настольная лампа. В последующие четыре года единственной его связью с внешним миром были допросы следователей из Коммунистической партии.

Чжуан был арестован так быстро и в обстановке такой секретности, что до сих пор не знает, где был расположен дом, в который его заточили, и сохранился ли он до наших дней. Его постоянно держали в комнате, за исключением эпизодических часовых прогулок по территории, и у него не было контактов с другими «жителями». Более двух лет его жена и двое детей, подвергавшиеся ужасным преследованиям, жили в уверенности, что Чжуан был казнен.

Единственным послаблением, которого партия удостоила блестящего в прошлом спортсмена, было разрешение читать книги. Чжуан Цзэдун проглатывал их, как умирающий от голода проглатывает пищу. Он очень ценит книгу Александра Дюма «Граф Монте-Кристо» за то, что она сохранила ему душевное здоровье и жизнь. «Это прекрасная книга, – говорил мне Чжуан. – Одиночная камера и постоянные допросы могут сыграть злую шутку с разумом человека и довести его до самоубийства. Книга учила меня надеяться тогда, когда я жил на пределе душевных сил».

Как дело вообще дошло до этого? Ведь 11 лет назад Чжуан в третий раз подряд выиграл титул чемпиона мира по настольному теннису в одиночном разряде (небывалый случай), утвердив свою репутацию самого успешного теннисиста в истории спорта. Его превозносила политическая элита страны, ему поклонялись массы народа, сам Мао Цзэдун уподоблял его иконе революционной доблести.

Крах карьеры Чжуана, произошедший в течение последующего десятилетия и закончившийся его арестом и ссылкой, символизирует жестокие капризы культурной революции. Был ли Чжуан одной из невинных жертв той сложной эпохи или политическим преступником, заслуживавшим наказания? Общественное мнение в Китае, которое во многом основывается на наслоениях слухов и намеков, проистекающих из печального прошлого страны, резко разделилось по этому вопросу. Сейчас я впервые полностью приведу необычайную историю Чжуана Цзэдуна.

Я встретился с ним в кафе отеля Poly Plaza Hotel в восточном пригороде Пекина, и меня сразу же поразило, как молодо он выглядел. Юношеское лицо и мускулистый торс совершенно не соответствовали его 66 годам и не содержали ни одного видимого намека на неисчислимые перипетии судьбы и горести, которые он пережил. Его оживленная жестикуляция и очевидная уверенность в себе привлекали внимание, однако я думаю, что его слова захватывали бы аудиторию даже в том случае, если бы произносились шепотом.

«Все изменилось весной 1966 года (после того как он в третий раз подряд стал чемпионом мира), когда мы услышали шокирующее известие, – рассказывал Чжуан. – Однажды мы, как обычно, тренировались на базе национальной сборной и вдруг получили письмо из министерства, в котором говорилось, что спортивные учреждения превратились в бастионы антимаоистского ревизионизма и должны быть ликвидированы. В последующие пять лет Китай не принимал участия в международных соревнованиях по настольному теннису». Сумасшествие началось.

Официальным оправданием культурной революции была необходимость повторной радикализации китайского общества для того, чтобы не допустить его скатывания к старым капиталистическим порядкам. На деле же это была ничем не прикрытая попытка Мао Цзэдуна устранить все препятствия, стоявшие на пути его неограниченной власти. Революция началась с пропагандистской кампании, призванной создать в стране атмосферу массового психоза: учеников и студентов науськивали с оголтелой критикой на их преподавателей, а чиновников – на осуждение своих начальников. Эта кампания создала в стране обстановку взаимной подозрительности, которая быстро породила по всему Китаю разгул невероятной жестокости.

В прежде известном своей спокойной атмосферой мире настольного тенниса тоже начинался террор. Соперничающие группировки стали бороться за лидерство; Фу Цифан, тренер Чжуана, и Цзян Йонгнин, член национальной сборной Китая, были помещены под арест хунвэйбинами – радикально настроенной молодежью. Скоро их судьбу повторил Жун Готуань – первый гражданин КНР, выигравший титул чемпиона мира в Дортмунде в 1959 году, и один из самых известных людей в Китае.

Все они были по надуманным обвинениям осуждены за шпионаж и подвергнуты пыткам и публичному унижению. Их, заточенных в одиночные камеры, принудили к признанию в совершении вымышленных преступлений и «революционному перевоспитанию» на считавшихся бессмертными идеях Мао. Медленно, но неотвратимо они начали сходить с ума. 16 апреля 1968 года Фу повесился, и это стало одной из страшнейших трагедий спорта, порожденных культурной революцией. Через месяц самоубийство совершил и Цзян.

Жун, который по завершении своей блестящей спортивной карьеры очень много сделал для китайской национальной команды в качестве руководителя и тренера, сломался последним. Скромный и очень принципиальный человек, которого искренне уважали товарищи по команде и спортивные чиновники, повесился 20 июня. В своем прощальном письме он написал: «Я не предатель. Не подозревайте меня. Я прошу прощения у вас всех. Я ценю свою честь больше жизни». Хотя свидетельств того, что Чжуан применял насилие против своих коллег по теннису, не имеется, его убеждения со всей очевидностью показывают степень контроля над умами людей со стороны маоистской пропаганды.

«В те времена я чувствовал себя несчастным, потому что был в близких, дружеских отношениях с людьми, которые были замучены до смерти, – говорил он. – Однако у меня было полное доверие к председателю Мао. Именно он начал тогда ту кампанию, и я чувствовал, что моя вера в него больше, чем мои чувства по отношению к моим друзьям. Я по-прежнему верю в то, что в своем сердце председатель Мао хранил прежде всего интересы Китая».

У Чжуана есть привычка мягко класть руку на предплечье собеседника, когда он высказывает что-то исполненное глубокого смысла. Его выдержавшая испытание многими годами вера в мудрость Мао абсолютна; она сквозит в равной степени в его ребяческом вызове в глазах и в его словах. Когда я задал Чжуану вопрос о зверствах Мао, ответ его был моментальным. «Совершенных людей не существует, но есть люди великие», – сказал он. Сам бывший председатель КНР не мог бы дать лучший ответ.

После той знаменательной роли, которую Чжуан сыграл в 1971 году в «пинг-понговой дипломатии», он заметно поднялся по служебной лестнице и стал еще ближе к своему любимому вождю. Из мира настольного тенниса он ушел, заняв пост министра спорта и будучи избранным в Центральный Комитет Коммунистической партии – центр политической власти Китая. Такой взлет карьеры создал условия и для последовавшего позднее, наверное, наиболее катастрофического падения с высот власти, которое когда-либо переживал кто-нибудь из спортсменов.

«Быть членом Центрального Комитета было огромной честью, но это несло с собой и огромные риски, – рассказывал Чжуан, – равносильно тому, как оказаться на вершине горы и обнаружить под собой только глубокую пропасть (позднее я узнал, что жена Чжуана умоляла его не становиться членом ЦК КПК). Если человек при этом хотел выжить, то мог это сделать, только войдя в такой круг политических деятелей, который нравился председателю и мог обеспечить человеку защиту».

С учетом безупречного маоистского бэкграунда Чжуана было, видимо, неизбежно, что он примкнет к «Группе четырех», фанатичной политической группировке под предводительством Цзян Цин (третьей жены Мао), которая заправляла культурной революцией от имени председателя. Оказав «Группе четырех» общественную и политическую поддержку, Чжуан связал свое имя с одним из ужаснейших эксцессов того времени.

Его близость к Цзян Цин была настолько велика, что вскоре появились слухи о связывающих их интимных отношениях. Хотя Чжуан и признавал, что многократно встречался и беседовал с женой Мао, он всегда отрицал, что отношения с ней были чем-то «выходящим за рамки политики». «Она была мне как мать, – говорил Чжуан. – Она прожила чистую и красивую жизнь, и на нее несправедливо были спущены все собаки за ее роль в культурной революции».

Однако Чжуан оказался не просто марионеткой в руках своих политических хозяев. Вскоре он взялся за организацию митингов по «массовому осуждению», в ходе которых воображаемые политические противники жестоко избивались, грубо принуждались к самобичеванию и обривались наголо. Чжуан безжалостно расправлялся с соперниками в спортивном сообществе, в том числе в мире настольного тенниса. Сю Йиншэн, с которым Чжуан выиграл первенство мира в парном разряде в 1965 году, был публично унижен и выслан из Пекина.

Чжуан несколько раз отказывался рассказывать мне в деталях о своих преступлениях. Только что присутствовавшая в его словах уверенность сменялась длинными паузами, а взгляд замирал посередине между ним и мной. Впервые я почувствовал, что прожитые годы лежат тяжелым грузом на его сильных плечах. «Я оказался на неправильной стороне, – наконец произнес он, и на его лице застыло то удивленное выражение, которое появляется у фанатиков, признавших свои ошибки. – Я совершил много ужасных вещей, о чем теперь сожалею». Господство террора долго не просуществовало.

В борьбе за власть, разгоревшейся вслед за смертью Мао в 1976 году, «Группа четырех» была арестована, и Чжуан скоро ощутил тяжелую длань следователей на своих плечах. О своих четырех годах содержания под стражей он сказал просто: «Я понимаю, почему они так стремились задавать мне вопросы. Я был достаточно видной политической фигурой и хорошим источником информации для правительства». Его невозмутимость несколько шокировала меня, но, судя по всему, была вполне искренней: он думал об интересах партии даже тогда, когда подвергался преследованиям с ее стороны.

На протяжении 27 лет после своего освобождения Чжуан испытывает бесславие, будучи обвиненным в одном из самых позорных злодеяний современности. Его имя и репутация известны всей народной республике. Первые годы после освобождения из-под ареста он провел в провинции Шаньси, но последние два десятилетия живет в Пекине, работая тренером по настольному теннису на низовых должностях. Только в самые последние годы он стал получать официальные приглашения на спортивные события, включая 35-ю годовщину «пинг-понговой дипломатии», которую праздновали в 2006 году.

Маловероятно, что Чжуан Цзэдун будет полностью реабилитирован в течение жизни. Но как будет судить о нем история? Чем больше человек погружается в изучение нравственных коллизий культурной революции, тем меньше он склонен к категоричным суждениям. Преступник или жертва? И то и другое. Ответ может звучать странно, но он справедлив для многих, кто отдал свою веру чудовищу по имени Мао Цзэдун.

Увенчанные славой любители

5 марта 2007 года

Через три дня после начала своей отчаянной попытки пересечь Флоридский пролив Эуклидес Рохас был поставлен перед фактом: его решение бежать с Кубы может закончиться тем, что он убьет свою семью. Один из самых грозных бейсбольных питчеров (бросающих) в кубинской истории, Рохас погрузился на самодельный пятиметровый плот вместе с женой, двухлетним сыном и несколькими друзьями из Центральной Гаваны. У них ничего с собой не было, кроме небольшого количества ветчины, сыра, хлеба, воды и неистребимой надежды на жизнь в свободном мире.

Страшный риск, связанный с попыткой бежать с Кубы, предпринятой Рохасом – и еще десятками таких, как он, – представляет собой отрезвляющий контраргумент распространяющемуся режимом Фиделя Кастро пропагандистскому тезису, что его атлеты – живое воплощение революционного идеала. Снова и снова «Высший лидер» (Lider Maximo) хвастался предполагаемой готовностью спортсменов страны отвергать многомиллионные контракты иностранных капиталистов. Однако сегодня, когда Кастро находится на смертном одре, а вокруг него разворачивается битва за наследие, настало время развенчать этот жестокий миф о кубинской «спортивной нирване».

«Мы ориентировались по звездам, а также восходам и закатам солнца, – рассказывал Рохас газете The Times. – Но, когда на третий день увидели других людей на плотах, которые яростно гребли в противоположном нашему направлении, мы начали сомневаться в своих расчетах. Всего на маленьком плоту нас было тринадцать человек: пятеро мужчин, четыре женщины и четыре ребенка. Мы не говорили об этом, но нас охватил страх. Дети плакали, женщины пытались их успокоить, а мужчины выбились из сил, потому что мы все время гребли, сменяя друг друга каждые два часа. У нас кончилась вода, но мы смогли выменять ее на еду у других “людей с плотов”».

«Только на пятый день нас подобрала береговая охрана США и доставила в Гуантанамо для прохождения карантина. В ту ночь в море разразился страшный шторм. Когда рассвело, мы увидели, что в воде плавают тела мертвых соотечественников-кубинцев. Если бы нас не подобрали накануне во второй половине дня, мы погибли бы».

Год спустя Рохас, эмоциональный и умный человек и мастер сложных подач (когда мяч идет с отклонением от прямой линии по вертикали или горизонтали), получил контракт в бейсбольной команде «Флорида Марлинз».

Рохас дает уничтожающую характеристику той системе, из которой он бежал; той, которую режим любит описывать как «увенчанное славой любительство». «Мы представляли собой просто рабов, – говорит он. – Я сыграл несколько сезонов в Национальной лиге в ужасающих условиях: последние несколько месяцев своей карьеры на Кубе я получал 231 песо (около 4,5 фунта стерлингов) в месяц. Успех кубинской бейсбольной команды на международной арене (Куба выиграла Олимпийские игры в Барселоне, Атланте и Афинах) был достигнут скорее вопреки системе, а не благодаря ей. Бейсбол очень популярен на Кубе, и даже несмотря на то, что условия для игроков были очень плохими, они все же были лучше, чем для большинства простых граждан. Именно благодаря этому команда смогла привлечь сливки самой спортивно одаренной молодежи».

На Кубе бейсбол больше чем спорт: это часть национальной идентичности. Игра в бейсбол, ввезенный американскими моряками на остров в 1860-х годах, поначалу стала актом противостояния испанскому колониализму, пока местные жители не поняли, что бейсбол полюбился им сам по себе. В поселениях, окружающих принадлежавшие американцам сахарные заводы, в начале XX века были сформированы команды, а в 1950-х годах на Кубе была создана очень популярная Национальная бейсбольная лига.

Однако через три года после входа Кастро с повстанческой армией в Гавану в 1959 году он упразднил старую систему и организовал так называемый революционный бейсбол. Как любой другой диктатор в современной истории, Кастро прекрасно понимал пропагандистский потенциал спорта и немедленно приступил к превращению спортивного аппарата в один из инструментов создаваемого им оруэлловского государства. Но у Кастро была еще одна, более личная причина для «подгонки» кубинского бейсбола к собственному видению. Кубинский лидер был по жизни страстным любителем бейсбола и заставлял спортсменов играть с ним поздними вечерами. Хотя рассказы о том, что в 1949 году ему предлагали $5000 за контракт с известной бейсбольной командой «Нью-Йорк Янкиз», представляются явным преувеличением, нет никакого сомнения, что его любовь к бейсболу выходила за пределы обычного политиканства.

«Обычно он приезжал, организовывал две команды, и они начинали играть, – рассказывал Панчито Фернандес, который судил некоторые матчи. – Иногда он подавал три иннинга[20], иногда семь. Иногда был отбивающим, иногда играл на первой базе. Но он не знал усталости. Однажды мы играли до 3 часов утра. Когда мы достигли 9-го иннинга, счет был 2:1. Но команданте сказал, что ограничения по времени игры не будет, потому что он проигрывал. В 11-м иннинге счет сравнялся, а на 16-м команда Кастро вышла вперед. Тогда он сказал: “Все, заканчиваем игру”. Он очень не любил проигрывать».

Пока в прошлом году болезнь не заставила Кастро временно уступить власть своему брату, он регулярно перед телевизионными камерами совершал первую церемониальную подачу мяча, продолжал заявлять об идеологической чистоте бейсбола на коммунистической Кубе и утверждать, что без этой системы «бейсбол превращается в эксплуатацию профессионалов, где спортсмены покупаются и продаются как товар».

Однако эта многократно разрекламированная отмена профессионального бейсбола на самом деле представляла собой фарс, когда бейсболисты получали так называемую спортивную лицензию, по которой им предоставлялось оплачиваемое время для игры в бейсбол. По прихоти властей их любимые игроки удостаиваются специальных наград и призов, и иногда это приводит к появлению постыдных случаев коррупции. На бейсбольных матчах широко распространен тотализатор, постоянно звучат обвинения в договорных матчах, а отбор игроков в национальную сборную все чаще производится по принципу политической лояльности.

Как говорил Роберто Гонсалес Эчеваррия, автор истории кубинского бейсбола: «Режим танцует под свою противоречивую музыку. Кубинские бейсболисты должны играть за команды тех поселений и городов, в которых живут, но могут этого и не делать. У них нет никаких союзов или агентов. И точно так же, как простым кубинцам, им не разрешается критически высказываться о властях страны перед иностранными СМИ, и они могут быть подвергнуты “превентивному аресту”. Наивно верить, что кубинские бейсболисты всерьез утверждают, что они лучше будут играть за Кастро, чем за миллион долларов. Для того чтобы понять истинную цену таким их заявлениям, достаточно сравнить, что они говорят до и после того, как бегут из страны».

Все более отчаянные попытки кубинского государства остановить бегство людей за рубеж с треском провалились. Эмиграция, которая всерьез развернулась с 1980 года с началом программы Mariel Boatlift, продолжается до сегодняшнего дня и служит насмешкой над заверениями Кастро, что кубинские спортсмены верны режиму. Лицемерие кубинских властей было наглядно продемонстрировано еще раз в прошлом году, когда Куба послала свою команду в США на международный турнир «Мировая бейсбольная классика» (фактически чемпионат мира). Кубинская пропаганда славила игроков как героев революции, тем не менее чиновники закрыли их в номерах гостиницы и отобрали телефоны и телевизоры. Правда, на этот раз Кастро разрешил спортсменам оставить себе призовые (обычно их заставляют отдавать деньги режиму).

Однако двуличная политика террора и коррупции оказалась саморазрушительной. «Чем больше Кастро сжимает спортсменов за горло, тем больше их просачивается сквозь его пальцы, – говорит Рохас, который сейчас работает помощником главного тренера в команде “Питтсбург Пайрэтс”. – Все мы знаем, какому риску подвергают себя люди, которые пытаются бежать с Кубы. Это считается тяжким преступлением – предательством – и означает, что таким людям придется оставить позади своих друзей и семью. Но многие из нас скорее предпочтут смерть, чем согласятся прожить жизнь под тиранией Кастро».

Хотя к настоящему времени зафиксированы уже десятки случаев бегства кубинских спортсменов (и прежде всего бегство Орландо Фернандеса на маленькой рыбацкой лодке в 1997 году, после которого он почти сразу же получил контракт на $6 млн с командой «Нью-Йорк Янкиз», а затем в качестве питчера (подающего) трижды подряд (1998, 1999, 2000) выводил свою команду в победители Мировой серии), никто не смог пока с такой остротой вскрыть жестокую иронию спортивной жизни при Кастро.

«Даже в трудные шесть месяцев пребывания в Гуантанамо я ни разу не пожалел о своем решении покинуть Кубу, потому что знал, что здесь для меня зал ожидания в свободную жизнь, – продолжал Рохас голосом, дрожащим от волнения. – В конечном счете нас отправили в Майами, и я смог устроиться на работу в американские лиги».

Деспотическая природа режима Кастро украла у сотен талантливых спортсменов право на самоопределение. Кубинский спорт – не история успеха, как нам пытаются представить апологеты режима. Как почти каждая сфера жизни на Кубе, это ежедневный ад, обернутый в подслащенную бумажку сказок, в которые пытается заставить поверить умирающий тиран.

Маленькая девочка

25 июля 2008 года

В июле 1979 года Хайди Кригер получила письмо, которого она с нетерпением ждала, – приглашение в знаменитый спортивный клуб «Динамо» и школу-интернат в Восточном Берлине. Для 13-летней девочки, которая недавно страстно полюбила толкание ядра, начав заниматься им в местном спортивном обществе, это было осуществление ее мечты.

Спустя четыре месяца она приехала в интернат, полная надежд, и начала жить по расписанию, которое включало в себя две пары уроков и две тренировки в день. К концу второго года ее тренеры сказали, что ей прописан курс приема ярко-голубых таблеток. Ей объяснили, что это витамины, которые поддержат ее здоровье и защитят от опасности подхватить простуду на тренировках в прохладных залах.

Кригер была благодарна тренерам за заботу о себе; она восприняла ее как твердое свидетельство того, что они были довольны ее успехами. Почти сразу же в ее теле начали происходить перемены. У нее выросла мышечная масса, а лицо, нос и руки стали увеличиваться в размерах. У девушки начало портиться настроение. В какие-то моменты ее охватывала депрессия, затем вдруг переполняло чувство агрессии. Ее подруги тоже обнаруживали странные перемены в психическом состоянии и в своих телах (на животе у них начали расти волосы, а голос становился более низким).

Однако тренеры и врачи успокаивали самих девочек и их родителей, объясняя, что странные проявления – следствие интенсивных тренировок и скоро исчезнут. Тем же, кто продолжал выражать беспокойство или озабоченность, сказали, что они будут наказаны, если продолжат подвергать сомнениям мудрость тренеров. Это была Восточная Германия в апогее своего коммунистического развития: ее граждане – и молодые, и пожилые – делали то, что им говорили.

Постепенно количество голубых таблеток увеличивалось, и через несколько лет Кригер давали 5–6 пилюль в день, а также делали регулярные инъекции препарата, который называли глюкозой. Девушка-подросток даже себе казалась другим человеком: агрессивным, склонным к депрессиям, с таким строением тела и лица, в котором уже не просматривались черты маленькой худенькой девочки, приехавшей в клуб «Динамо» со своими большими надеждами.

Однако, хотя личная жизнь Кригер рассыпалась на глазах, ее спортивные результаты быстро росли. На чемпионате Европы в Штутгарте в 1986 году она достигла вершины своей карьеры, выиграв золотую медаль в толкании ядра с результатом 21,1 метра. Это достижение должно было стать для нее моментом наивысшей радости, материализацией многих лет тяжелого труда.

Но оно не стало таковым. Кригер была в отчаянии от жалости к себе самой и своему телу; она не могла совладать с жестокими перепадами настроения и хроническими болями. Она ушла из спорта в 1990 году сломленной женщиной только для того, чтобы пополнить ряды безработных.

Прекрасным летним днем на оживленной улице в центре восточногерманского города Магдебурга за прилавком магазина, где продается камуфляж, военная форма и походное снаряжение, стоит мужчина средних лет. Бизнес идет вяло, и от мужчины исходят незримые, но безошибочно угадывающиеся флюиды одиночества. Он высок ростом, у него большое круглое лицо, мощные предплечья и большие кисти рук. Темные волосы, зачесанные вверх со лба, немного поредели; четырехдневная щетина оформлена в маленькую бородку.

Лицо у него проясняется, когда я вхожу в магазинчик; он бросается мне навстречу, чтобы обменяться рукопожатиями. И вот уже его лицо расплывается в широкой улыбке. Он очень дружелюбен, весь какой-то осязаемый, у него глубокий звучный голос и много мальчишеского задора. В задней части магазина имеется маленькая кухонька, и он жестом приглашает меня туда на чашку кофе. Кухня заполнена товаром, но сегодня он уже не пытается ничего продать. Вместо этого он открывает шкаф под мойкой и достает оттуда красный деревянный ящик с ячейками. Он заполнен медалями, фотографиями и другими памятными вещами. Мужчина извлекает из ящика большую фотографию момента вручения Хайди Кригер золотой медали чемпионата Европы по легкой атлетике 1986 года и грустно усмехается. Я смотрю на его лицо и лицо девушки на фотографии и открываю для себя странную, но несомненную истину: это один и тот же человек.

У Андреаса Кригера – он сменил имя Хайди после операции по перемене пола в 1997 году – ушло немало лет на то, чтобы раскрыть все, что творилось в годы его юности в спортивном клубе «Динамо». После падения Берлинской стены в 1989 году были обнародованы многочисленные секретные документы, имеющие отношение к системе спорта в бывшей Восточной Германии. Но все равно еще больше десяти лет потребовалось для того, чтобы раскопать все подробности этой ошеломляющей истории.

В ее центре оказались те самые ярко-голубые таблетки. Кригер узнал, что это были не витамины, а андрогенно-анаболические стероиды под названием Oral-Turinabol – мощный препарат, разрешенный к применению только по рецептам, который использовался для развития мускулатуры и вызывал появление мужских половых признаков.

«Мы не задавали вопросов относительно этих таблеток, потому что во времена ГДР спортсмены должны были доверять своим тренерам, – рассказывает Кригер. – Никто тогда не думал: “А не опасно ли это для меня?” Тренеры говорили, что препарат был важен для поддержания нашей спортивной формы и здоровья. Я никогда даже не задумывался о возможности того, что таблетки могут нанести мне вред. У нас были невероятно интенсивные силовые тренировки, и я думал, что мышцы и сила возрастают у меня благодаря им».

Хайди Кригер была не единственной, кому давали голубые таблетки. Согласно секретным документам, за двадцать лет препарат Oral-Turinabol применяли более 10 000 спортсменов. Интенсивные научные исследования восточногерманских ученых подтвердили, что стероиды оказывают самое большое влияние на улучшение спортивных результатов именно спортсменок-женщин, у которых по естественным причинам в организме имеется недостаток андрогенов (мужских гормонов).

Между 1968 и 1976 годами Восточная Германия совершила скачок от девяти золотых медалей за Олимпиаду до сорока, что было достигнуто в основном благодаря беспрецедентным успехам женщин-атлеток. «Мы могли тренироваться безо всяких пределов, – рассказывал Кригер. – Могли поднимать тяжести час за часом, не испытывая усталости и не нуждаясь в длительных перерывах на восстановление. Я посчитал, что однажды за тренировочную неделю я поднял вес более одной тонны».

Власти сохраняли в секрете пронизывающую весь спорт страны допинговую программу, заставляя тренеров и врачей подписывать обязательства о неразглашении, а также задействуя более 300 000 агентов, которые о любом несогласии с политикой ГДР сообщали в Штази – восточногерманскую тайную полицию.

Однако скрыть вред, нанесенный спортсменам, было нелегко. В своих регулярных отчетах руководителям из Штази Манфред Хёппнер, главный спортивный врач ГДР, задокументировал случаи аномального развития у женщин-спортсменок клитора, тяжелых поражений кожи угревой сыпью, а также оволосения тела. Голоса у них становились такими грубыми и низкими, что специальным распоряжением Хёппнер запретил им давать теле- и радиоинтервью. Он также зафиксировал потенциально смертельный эффект, который может оказать на печень постоянное применение стероидов.

Кригер, у которого как раз имеются осложнения с печенью, говорит: «Они совсем не обращали внимания на потенциальные опасности программы или возможный вред от нее. Мы служили подопытными кроликами в гигантском эксперименте, который был развернут с целью обеспечить престиж правящему политическому классу и коммунистической системе. Просто не верится, что они готовы были ради своих интересов принести в жертву такое количество молодых безвинных людей».

К тому времени, когда Хайди Кригер попала в спортивное общество «Динамо», чиновники, организовывавшие допинговую программу – буквально опьяненные успехами своих спортсменов, – довели нарушения с использованием стероидов до невероятного уровня. В организме средней девушки-подростка вырабатывается около 0,5 мг тестостерона в день. В середине своей спортивной карьеры Кригер принимала около 30 мг анаболических стероидов каждый день. Это значительно больше того, что потреблял канадский спринтер Бен Джонсон в период наиболее активного применения им допинга.

Восточногерманские ученые разработали также препарат STS 646 – анаболический стероид, который обладал андрогенным эффектом в 16 раз бо́льшим, чем Oral-Turinabol. Его распределяли по тренерам, несмотря на то что он не был утвержден для использования людьми и даже не прошел первичных фармакологических испытаний. Даже Хёппнер высказывал сомнения, заявляя своим кураторам в Штази, что не хочет нести ответственность за применение препарата. Однако Манфред Эвальд, тогдашний министр спорта ГДР и председатель Олимпийского комитета страны, настоял на том, что таблетки эти необходимы, и приказал произвести еще 63 000 штук. Хайди Кригер была, скорее всего, лишь одной из тех, кто их принимал.

Хотя беспокойство Кригера в связи со своей половой идентичностью и предшествовало допинговому скандалу, он уже тогда заявлял, что насильственное употребление им андрогенного допинга не оставило ему иного выбора, кроме как операция по смене пола. «Мне не нравилось мое тело, оно изменилось до неузнаваемости, – рассказывает он, – было похоже на то, что они убили Хайди. Стать Андреасом было для меня очередным логическим шагом».

Кригер прошел через операцию в 1997 году – а затем молился, чтобы справедливость восторжествовала и те, кто разрушил его жизнь, понесли наказание.

2 мая 2000 года Хёппнер и Эвальд, организаторы допинговой программы, предстали перед судом Берлина по обвинениям в нанесении вреда здоровью истцов. Представленные суду документы доказывали, что бывшие восточногерманские спортсмены и спортсменки страдали от множества проблем от психологических расстройств и осложнений при беременности до поражений печени и даже онкологических заболеваний. В качестве свидетелей вызвались выступить более 140 восточногерманских атлетов, надеясь положить конец одному из самых печальных эпизодов в истории спорта.

Что же касается Кригера, этот суд открыл новую главу в его драматической судьбе. Среди череды свидетелей была Уте Краузе, талантливая пловчиха, которая тоже давала показания о своих страданиях от рук спортивной системы Восточной Германии. Как только их взгляды встретились, пересекшись над переполненным залом судебных заседаний, мир вокруг них покачнулся.

«Я увидела Андреаса в суде, и это было как вспышка, – рассказывает Краузе, когда мы втроем встретились за ужином в тот же день. – В конце каждого дня спортсмены собирались небольшими группами, чтобы обсудить услышанное в суде. Между мной и Андреасом сразу же возник контакт. У нас были общие воспоминания, и мы легко находили сочувствие по отношению друг к другу. Мы говорили и говорили. Я поняла, что Андреас – тот мужчина, с которым я хотела бы провести остаток своей жизни».

Высокая, с проницательным взглядом и теплой улыбкой, Краузе тоже испытала тяжелые страдания от препарата Oral-Turinabol. «В школе я очень хорошо плавала, и в 1973 году меня пригласили в спортивное общество “Магдебург”, – говорит она. – Тренеры были довольны моими успехами и в 1977 году начали давать мне голубые таблетки. В течение нескольких недель я набрала 15 килограммов. Я думала, что это происходит оттого, что у меня развилась булимия и я стала очень много есть. У меня возникало впечатление, что я живу в чьем-то чужом теле».

После попытки самоубийства в 1983 году, когда Краузе проснулась в рвотных массах, вызванных передозировкой снотворного, она сумела уйти из плавания и нашла себе работу медсестры-практикантки. Именно там она узнала ошеломляющую правду.

«У одной пациентки я обнаружила те самые голубые таблетки. Я не могла поверить своим глазам, – рассказывает она. – Мне сказали, что это витамины, но я узнала, что это сильное лекарство, которое выписывается по специальным рецептам врача больным, прошедшим курс химиотерапии. Это было невероятно. Когда мне предложили выступить свидетелем против руководителей допинговой программы ГДР, я уже знала, что буду там и расскажу свою историю».

У Кригера и Краузе смешанные чувства по отношению к приговорам, вынесенным Хёппнеру и Эвальду: первого приговорили к полутора годам тюремного заключения условно, а второго – к году и десяти месяцам, и тоже условно. «Наказание не такое жесткое, на которое рассчитывали спортсмены, но достаточно уже и того, что они были осуждены, – говорит Краузе. – Мы удовлетворены хотя бы тем, что они не избежали ответственности за свои действия».

После суда Кригер переехал в Берлин и стал жить с Краузе и ее дочерью от первого брака. «Мы поженились в замке Хундисбург (неподалеку от Магдебурга) на церемонии с участием 70 гостей», – рассказывает Краузе, глядя на Кригера с мягкой улыбкой. Я спрашиваю, страдает ли она по-прежнему от депрессии. «После моей встречи с Андреасом она постепенно отступает, – говорит Краузе. – Думаю, что с его помощью я ее окончательно одолею». Кригер неизменно называет Краузе «моя жена», как будто он давно мечтал об употреблении этих слов и еще не устал от их новизны. «Все это золото, – говорит он, указывая на свои медали, – не имеет никакого значения. Это медали, полученные на допинге, а не спортивные награды. А вот это золото, – Кригер поглаживает обручальное кольцо, – значит для меня больше, чем все эти медали, вместе взятые».

Кригер нуждается в регулярных инъекциях мужских гормонов для того, чтобы поддерживать рост щетины и другие мужские качества. Его жена, которая и делает ему эти инъекции, с оттенком иронии говорит, что на этот раз Кригер получает их добровольно и с готовностью, тогда как раньше его заставляли принимать лекарства обманом. Эту иронию подхватывает и Кригер, смеясь гулким громким смехом.

Пожалуй, таков последний неожиданный поворот в этой ошеломляющей спортивной истории.

Футбол и война

21 ноября 2012 года

Ракеты, запущенные в секторе Газа, летят над Израилем. Госсекретарь США Хиллари Клинтон прибыла в Иерусалим, чтобы попытаться предотвратить возможное сухопутное вторжение Израиля на территорию Палестины. Между тем Тони Блэр, спецпосланник так называемого «Ближневосточного квартета», указал на ужасающие страдания мирного населения в Газе, где затерроризированные жители переживают массовые бомбардировки.

А в Тель-Авиве, столице Израиля, который пока остается вне досягаемости ракет, запускаемых боевиками ХАМАС, «Хезболлы» или «Исламского джихада»[21], Роберт Эрншоу – нападающий сборной Уэльса по футболу, играющий за клуб «Маккаби Тель-Авив», которому его на два года бесплатно уступил клуб «Кардифф Сити», – тренируется в процессе подготовки к матчу израильской Премьер-лиги, который состоится в этот уикенд.

«Утром в воскресенье, когда мы только вышли из раздевалки, ракетная атака повторилась, – рассказывал он вчера в своем захватывающем интервью. – Завыли сирены, послышались крики о необходимости спрятаться в убежище. Мы слышали рев двух ракет. Видели, как они взлетели – действительно высоко. Потом они как бы растворились в небе. И тут мы услышали громкий взрыв, который происходит, когда израильтяне сбивают эти ракеты. Я совсем не ожидал того, что вдруг окажусь на самой настоящей войне».

Спорт и война. Даже при одном сопоставлении этих слов ощущается какая-то дисгармония и философское несоответствие. Интервью Эрншоу подчеркивает прежде всего какой-то сюрреализм происходящего: люди готовятся к спортивной игре в атмосфере реальной угрозы их существованию. «Они считают, что перехватчики защитят их, – говорит он о своих товарищах по команде – израильтянах. – Они верят в “Железный купол” (система противоракетной обороны Израиля) и в армию… Но, когда ты не привык к этому, тебя охватывают несколько иные чувства. Мне было действительно трудно, и я не мог избавиться от некоторого внутреннего потрясения».

Если Эрншоу решит покинуть Тель-Авив, к нему отнесутся с большим пониманием. Футбол начинает казаться чем-то неважным, когда над твоей головой летят ракеты. Однако один из самых любопытных моментов в военной истории касается того, что в периоды крупных конфликтов футбол начинал расцветать. Тем, кто по собственному выбору или необходимости оказывается замкнутым в зоне военных действий, кажется, что футбол (и вообще спорт) приобретает какое-то особенное значение. И стоит в этой связи задать вопрос: почему?

Наверное, самый известный эпизод с футболом во время войны произошел в Первой мировой войне. Во время Рождественского перемирия 1914 года газета The Times сообщила о футбольном матче между Королевским военно-медицинским корпусом и 133-й Саксонской дивизией германской армии, в которой, как пишет Дэвид Голдблатт в своей книге «Мяч круглый» (The Ball is Round), «пели “Боже, храни короля”, пили за здоровье монарха, а потом выиграли у англичан 3:2». Игра проходила в обстановке непередаваемого ужаса. Немецкий художник-экспрессионист Отто Дикс описывал окопы, «полные вшей, колючей проволоки, мух, блох, снарядов, бомб, подземных пустот, трупов, крови, спиртного, мышей, кошек, пушек, грязи, пуль, минометов, огня и стали – вот что такое война. Это работа дьявола».

Тем не менее в этом маленьком окошке мира в море бойни, которая оставит более двух миллионов трупов в течение всего двух лет, какой-то шотландец раздобыл мяч, и участок между двумя укрепленными траншеями превратился в футбольное поле, на «котором играли по всем правилам, а ворота были обозначены военными фуражками».

Спустя двадцать семь лет, уже в годы Второй мировой войны, футбол снова оказался в центре событий, но уже в другом контексте. На этот раз завороженными им оказались гражданские жители, которые не обращали внимания на разворачивавшийся вокруг них Апокалипсис. Как писал Саймон Купер, футбольный обозреватель: «22 июня 1941 года, в тот самый день, когда немцы вторглись в Советский Союз, 90 000 зрителей смотрели финал чемпионата Германии по футболу. О чем они думали тогда? Возможно, как и солдаты, участвовавшие в футбольном матче во время перемирия во Фландрии в Бельгии, они просто старались убежать от ужасов войны в эмоционально свободное пространство, в котором 22 мужчины гонялись за мячом».

Это также объясняет удивительный бум футбола сразу же по окончании обеих мировых войн. В финале чемпионата Норвегии, сыгранном летом 1945 года, было зафиксировано 158 000 претендентов на имевшиеся на стадионе 35 000 мест. Как пишет Голдблатт, после Первой мировой войны посещаемость футбольных матчей в Европе росла «почти в геометрической прогрессии».

Вот эта необходимость «убежать» от напряженности окружающей обстановки характерна и для Израиля. В документальном фильме «Когда настанет пятница» (When Friday Comes), снятом в зонах боевых действий на Ближнем Востоке журналистом Джеймсом Монтагю, футбол дает и общий язык, и общее понимание смысла происходящего. Пересекая границу между Израилем и Западным берегом через КПП «Мост Алленби», один из всего лишь двух контрольно-пропускных пунктов, которыми могут воспользоваться палестинцы для выезда с Западного берега и возвращения домой, Монтагю был остановлен довольно воинственной женщиной – израильским пограничником. В районе был объявлен высокий уровень опасности, и обстановка была напряженная. Джеймс, который только недавно получал в своем паспорте отметку о въезде в Иран, опасался допроса.

Однако стоило ему упомянуть о футболе, как лицо пограничницы тронула улыбка, и женщина вступила с Джеймсом в разговор, еще недавно казавшийся невозможным. «Я еду посмотреть первый матч команды “Маккаби Хайфа” против “Маккаби Нетанья” в…» – начал было Монтагю, но не смог завершить фразу. «“Маккаби Хайфа”! – воскликнула израильтянка. – Да это же команда моего родного города!» Ее интерес приобрел конкретные формы. «А кто ваш любимый игрок?» – спросила она. «Ну, мне нравится Янив Катан, но самый любимый – Йосси Бенаюн», – ответил Монтагю.

Так двое незнакомцев на границах войны обнаружили себя за мирным обсуждением достоинств его игры в «Вест Хэм Юнайтед». На несколько бесценных минут они забыли об ужасах обстрелов.

Это, по-моему, и объясняет, почему при сопоставлении слов «футбол» и «война» возникает ощущение острого противоречия между ними. Обычно говорят, что война превращает футбол в насмешку. Почему человек должен хотеть погружаться в обыденность игры с мячом на поле, когда вокруг падают бомбы? Но истина-то состоит как раз в обратном: это футбол превращает войну в посмешище. Некоторые войны могут быть справедливыми и нравственно необходимыми. Однако сам акт игры или созерцания футбола, вместе с наслаждением многими другими дарами жизни, осуждает разрушительность войны.

Именно поэтому футбол может расцветать в самых отчаянных обстоятельствах, зачастую вопреки их тяжелому бремени. Люди стремятся к маленьким радостям, которые придают жизни смысл тогда, когда сама жизнь висит на волоске.

Эта истина подтверждается всегда и везде – от учебных плацев Первой мировой до лагерей военнопленных в Германии, от полей смерти во Фландрии до улиц Газы, на одной из которых тринадцатилетний мальчик был убит, играя со своими товарищами поблизости от израильской границы.

Футбол зачастую становится не только объектом клановой приверженности или средством для приятного вечернего времяпрепровождения. Это еще и инструмент напоминания – наряду с мириадами других вещей – о том, почему наша жизнь бесценна.

Сегодня, в контексте длящейся уже шесть десятилетий войны, которая забрала тысячи жизней и в которой воюющие стороны до какой-то степени уже свыклись с разрухой, об этом следует помнить.

Закон о «бронировании» игроков

3 декабря 2012 года

В свое время это событие не казалось особенно значительным. Оно не попало в заголовки на первых страницах газет и не вызвало оживленных комментариев. Однако назначение седовласого сорокадевятилетнего ньюйоркца на внешне незаметную административную должность в бейсболе в 1966 году может юридически рассматриваться в качестве важнейшего переломного пункта в истории спорта XX столетия.

Имя этого ньюйоркца – Марвин Миллер, он был экономистом и специалистом по трудовому законодательству. Миллер умер от рака печени на прошлой неделе. Долгое время он стоял во главе Союза профессиональных бейсболистов. Начал с небольшого пыльного кабинета и бюджета $5400. С тех пор как он покинул свой пост в 1982 году, спорт изменился до такой степени, что в некрологах по обе стороны Атлантического океана утверждалось, что Миллер, наряду с бейсболистом Бэйбом Рутом и боксером Мохаммедом Али, считается одним из самых влиятельных людей в истории спорта.

Отзвуки его продолжительного пребывания на посту директора Союза профессиональных бейсболистов Национальной бейсбольной лиги США ощущаются до сего дня. Многое – от поражающих воображение зарплат Джона Терри и Уэйна Руни до многонациональности английской Премьер-лиги и от постоянной напряженности в Ассоциации теннисистов-профессионалов до сегодняшних локаутов в Национальной хоккейной лиге – было бы невозможно и, пожалуй, даже непредставимо без тех трансформаций, которые впервые осуществил в спорте Миллер.

Если бы на его надгробии следовало написать о главном достижении его жизни, то это была бы инициированная им отмена печально известной юридической нормы о «бронировании» игроков. Норма обеспечивала действие основополагающего в то время принципа, знакомого всем профессиональным спортивным командам в середине прошлого века. Этот принцип привязывал игрока к команде даже по окончании его контракта. Когда действующее соглашение со спортсменом подходило к концу, клубы могли просто диктовать условия нового контракта, будучи уверенными, что член команды по правилам не может вступить в переговоры с клубами-соперниками.

Для Миллера, опытного профсоюзного деятеля, который съел на этом собаку в сталелитейной отрасли, такой принцип представлял собой не что иное, как грубое попирание норм рынка. Но он знал, что с учетом своеобразного статуса спорта по обе стороны Атлантического океана отменить статью о «бронировании» будет трудно.

Для многих людей в политическом и юридическом истеблишменте спорт был как бы исключен из действия нормальных экономических законов. Изданное в 1922 году постановление Верховного суда США о том, что бейсбол следует считать «развлечением» и поэтому он не подпадает под антитрастовое законодательство, по-прежнему действовало и в 1970-е годы.

Миллер начал упорную кампанию по уничтожению статьи о «бронировании» сразу же, как только встал во главе Союза профессиональных бейсболистов. Он вел переговоры по первому коллективному трудовому договору в истории бейсбола и добился для игроков права разрешать возникающие конфликты в арбитражном суде. В 1974 году для Миллера настал большой день. Одно из дел игроков, фактически дезавуировавшее закон о «бронировании», попало к арбитражному судье.

Когда судья вынес решение в пользу бейсболистов, основополагающий тогда экономический принцип бейсбола оказался в серьезной опасности. Когда это решение утвердил федеральный суд, закон о «бронировании» был отменен. Вскоре с подобными же исками в суды обратились и другие бейсбольные команды. Как писал тогда один обозреватель: «Миллер уподобился Моисею, который вывел бейсбольных “детей Израилевых” из рабства». Поскольку спортсмены стали активно пользоваться вновь обретенной свободой, их зарплаты стремительно выросли.

Средняя заработная плата профессионального бейсболиста в то время, когда Миллер встал во главе Союза, составляла $19 000 в год, и многие игроки вынуждены были работать на второй работе, чтобы свести концы с концами. Когда Миллер покидал свой пост в 1982 году, среднее годовое вознаграждение профессионального бейсболиста подпрыгнуло до $241 000. Сегодня это уже $3,4 млн. Упразднение закона о «бронировании» принесло экономическую выгоду спорту в целом: доходы Национальной бейсбольной лиги выросли с $50 млн в 1967-м до $7,5 млрд в этом году.

Желание профессиональных бейсболистов продемонстрировать свою коллективную силу со времен Миллера, что резко контрастировало с их прежней покорностью, можно наблюдать и в их готовности к стачкам. Согласно газете The New York Times, «в 1972 году игроки бастовали 13 дней; они объявили локаут почти на месяц во время весенней тренировочной сессии в 1976 году; забастовку на восемь последних дней отборочного сезона в 1980 году, а потом 50-дневную стачку в середине регулярного сезона 1981 года».

Ситуация резко изменилась. От полного доминирования владельцев и менеджеров клубов инициатива перешла в руки спортсменов. Неудивительно, что профессионалы и в других видах спорта, до поры до времени наблюдая за первопроходческой деятельностью Миллера со стороны, начали агитировать за реформы и у них. Наконец-то джинн вырвался из бутылки. «Все, кто участвовал в современном профессиональном спорте, обязаны воздать долг благодарности Марвину Миллеру, – сказал Крис Капуано из команды “Лос-Анджелес Доджерс”. – Он помог нам всем обрести свою достойную роль».

В футболе «правило Босмана», разрушающее футбольный эквивалент закона о «бронировании», было введено в действие только в 1995 году. Однако баланс сил в Премьер-лиге, первом и последующем дивизионах и т. д. в значительной степени определяется моделью, которую создал Миллер. Болельщикам могут не нравиться огромные зарплаты и свобода перехода спортсменов из клуба в клуб, но они вынуждены признать, что полукартельные сговоры прошлого сильно тормозили развитие спорта. Одно сегодня ясно: экономические свободы и самостоятельная роль спортсменов останутся в спорте надолго.

Когда Руни отправит в банк для зачисления на свой счет очередной недельный чек, который, как утверждают в СМИ, составляет 250 000 фунтов стерлингов, не исключено, что он захочет поднять глаза к небу и поблагодарить физически некрепкого профсоюзного деятеля, который сделал такую зарплату возможной. Миллер никогда не занимался спортом на высоком уровне, никогда не руководил бейсбольной командой, но ему удалось трансформировать экономические основы всего спорта.

О мужественности

28 июня 2007 года

Ходят слухи о том, что Тони Блэр может отказаться последовать существующей традиции и не раздавать обычные награды по случаю своего ухода с поста премьер-министра. Якобы он опасается, что это пошлет обществу неверный сигнал в момент, когда некоторые из друзей Блэра находятся под ударом в связи со скандалом «деньги в обмен на титулы». Это вызывает сожаление, потому что можно было бы ожидать, что один из самых прозорливых политиков нынешнего поколения мог при других обстоятельствах «на прощание» возложить звание пэра на человека, которого так вызывающе обошли с этим титулом в День рождения королевы, – на Mr. Posh Spice (мистера «Шикарную Специю»)[22].

Когда несколько недель назад произошла утечка информации о том, что бывший капитан сборной Англии по футболу может находиться в списке на награду, которая обошла даже уже покойного Бобби Мура, в обществе возникло нечто похожее на негодование. Как это может быть, вопрошали многие, чтобы человек, который не добился никаких выдающихся международных спортивных успехов, мог быть отмечен одним из высших государственных титулов? Как может кто-то, кто вылетел из чемпионата мира еще в четвертьфинале[23], считаться достойным награды, которая не досталась большинству из тех английских футболистов, которые добились триумфа в 1966 году?[24]

Проблема с такими утверждениями (не говоря уж о том, что Дэвид Бекхэм шесть раз выигрывал английскую Премьер-лигу, два раза становился чемпионом Англии, один раз выигрывал Лигу чемпионов УЕФА, один раз – Лигу Испании и 96 раз выступил за сборную Англии, в 58 матчах – в качестве капитана) состоит в том, что они исходят из представления, что общий вклад спортсмена в спорт измеряется исключительно количеством завоеванных им медалей. Она предполагает, что для атлетов – и мужчин, и женщин – следует разработать какую-то математическую формулу оценки их побед: например, 10 очков за золото на Олимпиаде, 3 – за победу в национальных чемпионатах и т. д., а потом раздавать им награды автоматически в зависимости от этих результатов.

Однако Бекхэм заслуживает рыцарского достоинства как раз за то, что оказывает огромное влияние на ту сферу, которую трудно точно измерить и оценить формально; что он в своей спортивной активности вышел за пределы собственно спорта и оказал воздействие на общественное сознание таким деликатным и в то же время заметным образом, что только тогда, когда он исчез из публичного пространства, мы полностью осознали всю меру его достижений.

Весь масштаб влияния Бекхэма на общество вдруг вновь стал очевидным во время моего разговора с Джоном Амаечи на прошлой неделе. Бывшая звезда британского и мирового баскетбола, который в этом году признался в своей гомосексуальности (первый игрок НБА, сделавший это), поделился ошеломляющим наблюдением, что Бекхэм облегчил спортсменам-гомосексуалам признание в своей сексуальной ориентации. «Бекхэм сделал возможным существовать одновременно и в качестве настоящего мужчины, и гея», – сказал Амаечи. Это произнес спортсмен ростом 2 метра 8 сантиметров, который хорошо знает, что стереотипы (все геи – женоподобные существа) могут стать для человека клеймом и разрушить ему жизнь и что в то же время иконы контркультуры могут помочь изменить такие подходы.

Бекхэм стал одним из самых значительных катализаторов метросексуальной революции, в корне изменив современное понятие о мужественности, сделав его более мягким, гладким, широким и диверсифицированным. Он не только сделал возможным одновременно быть и нормальным мужчиной, и геем. Он сделал возможным быть настоящим мужчиной и чувственным человеком; быть настоящим мужчиной и всерьез заботиться о своей внешности, а также плакать на публике; быть настоящим мужчиной и носить платья и высокие каблуки.

Дело не только в саронге[25] или том чувстве удовлетворения, которое Бекхэм испытывает оттого, что служит иконой ЛГБТ-сообщества. И не в том, что он носит серьги жены. И даже не в его почти осязаемой чувственности или в том, что он с такой очевидностью находится в контакте со своей женской стороной. Речь идет – и это гораздо важнее – о том, что может быть измерено только в сердцах и умах тех, кто оказался лицом к лицу с его новым подходом к маскулинности. О тех мелких вещах, которые по-своему помогли нам понять новое видение толерантности.

Бекхэм пережил столько открытий себя и смен своих имиджей, что его можно считать живым примером космополитизма. Это человек, который чувствует себя одинаково комфортно и в блестящем лондонском Сохо, и в Солихалле; человек, который может с одинаковой радостью провести день в тренажерном зале и в квартале модных магазинов; человек, которого почитают и гетеросексуалы, и гомосексуалы. Это человек, который может изменить образ маскулинности – и не только при помощи своих увлажняющих кремов.

Ни один из спортсменов прошедшего полувека не оказал большего, или более благотворного, влияния на общественное сознание британцев. Если Блэр смягчал социальную политику с помощью свода законов – провозглашая однополое гражданское партнерство; отменяя «статью 28» – запрет на «пропаганду гомосексуализма» в школе; выравнивая возраст сексуального согласия 16 годами независимо от сексуальной ориентации и гендерной идентификации; разрешая использование марихуаны; открывая двери иммигрантам из Восточной Европы, – Бекхэм смягчал социальные аспекты жизни собственным влиянием.

Тот факт, что Бекхэм принял философию «третьего пути» Тони Блэра на чисто инстинктивном уровне – без малейшего намека на политическую толерантность, – сделал его подходы значительно более эффективными. Британская публика никогда особо не верила тем, кто выступает перед ней с проповедями.

Многие упрекают Бекхэма в том, что он стал видимым воплощением поверхностной культуры звезд, но это представляется излишне строгим по отношению к нему. Вряд ли можно осуждать человека за то, что он возбуждает навязчивый интерес к себе и в редакторах журналов и газет, и в их читателях. Критика Бекхэма и его поверхностности больше характеризует тех, кто живет пересудами о его частной жизни, чем самого спортсмена. Полагаю, любой человек может взять на себя смелость утверждать, что Бекхэм – глубокая личность; с абсолютной определенностью он может быть отнесен к числу тех, кто переживает и славу, и жизненные перипетии с редким мужеством и благородством.

Рыцарский титул был бы адекватным даром уходящего премьер-министра человеку, который явился символом глубокого прорыва в современность, произошедшего за последнее десятилетие и оставившего нацию в большей гармонии с собой, чем когда-либо раньше.

Во многих отношениях Бекхэм явился родственной душой Блэру: он стал тем новым человеком, который представляет собой культурное воплощение политического либерализма Блэра. Говорить о том, что Бекхэму не удалось завоевать медаль чемпиона мира, – значит не видеть главного. Редко когда рыцарское достоинство можно было бы назвать более заслуженным.

Дискриминация

27 июля 2013 года

В сентябре 2007 года я пережил самую напряженную неделю в своей журналистской карьере. За семь раскаленных дней на Манхэттене мне удалось проинтервьюировать Джейка Ламотту – боксера, которого Мартин Скорсезе обессмертил в фильме «Бешеный бык» (Raging Bull), Билли Джин Кинг, теннисистку и икону феминизма, и Марти Рейсмана, легендарного игрока в настольный теннис и организатора подпольных тотализаторов в Нижнем Ист-Сайде в Нью-Йорке. Он умер в декабре 2012 года. Но самое интересное интервью – как и самое острое – никогда не было изложено на бумаге или опубликовано.

Эмиль Гриффит, в прошлом чемпион мира по боксу в полусреднем весе, три боя которого с Бенни Кидом Паретом за чемпионский пояс остаются одной из самых скверных страниц в истории бокса, уже страдал от обычной среди боксеров деменции, когда мы встретились в Восточном Нью-Йорке (где он и умер на этой неделе). Но все же он смог вспомнить многие эпизоды своей необычайной жизни. Все, кроме одного. Одного секрета, который он хотел унести с собой в могилу.

Гриффит, родившийся на Американских Виргинских островах и подростком попавший в Нью-Йорк, был красивым боксером, если такое словосочетание может быть использовано в отношении одного из самых жестоких видов спорта. У него была гладкая кожа, он был хорошо сложен, а кулаки у него приводились в действие каким-то волшебством, настолько быстро они двигались.

Когда Гриффит начал заниматься боксом в 1957 году, его тренер Джил Клэнси сразу же понял, что в его руках оказался уникальный атлет. «В нем в идеальных пропорциях сочетались мощь и элегантность», – говорил Клэнси.

Когда я познакомился с Гриффитом, он еще очень хорошо выглядел. Ему было 69 лет, но смотрелся он моложе. Его глаза и лицо светились, когда мы обсуждали его выступления, которые сделали его постоянным героем программы телеканала АВС «Бои по пятницам вечером» в период расцвета Гриффита в 1960-х годах. «Я любил бокс, но ни в коем случае не был агрессивным человеком, – медленно говорил он мне, делая паузы. – Для меня это была больше работа».

Вместе с Гриффитом на том интервью был его уже взрослый приемный сын Луис Родриго. Они повстречались в 1979 году, когда Гриффит работал офицером-воспитателем в системе исправительных учреждений для малолетних преступников, и сразу же крепко подружились. В конечном счете Гриффит усыновил Родриго и заботился о нем. Но, когда Гриффит начал страдать деменцией, они поменялись ролями. Родриго стал заботиться о своем приемном отце и превратился в его верного помощника.

Многие из написанных в связи с кончиной Гриффита некрологов так или иначе упоминали его финальный бой с Паретом 24 марта 1962 года. Он остается одним из самых спорных в боксе. При подготовке к нему Гриффит часто удостаивался презрительных замечаний со стороны Парета, поскольку не культивировал того искусственного «мачизма», который был обычным в боксерских «игровых» драках, рассчитанных на толпу. Гриффит был мягким человеком со спокойной речью. До того как стать боксером-профессионалом, он был дизайнером шляп. Любил цветы и искусство.

Это не нравилось Парету, который, как вспоминал писатель и страстный любитель бокса Норман Мейлер, заявлял: «Я ненавижу этого типа. Боксер должен выглядеть, говорить и действовать, как мужчина».

Во время взвешивания Парет, который был кубинцем, резко обострил напряженную атмосферу, назвав Гриффита испанским словом maricón (оскорбительное наименование гомосексуала) и похлопав его пониже спины. Гриффит был разозлен и унижен. «Парет меня достал, – сказал он. – Я был взбешен».

Его гнев привел к трагическим последствиям. В 12-м раунде, когда Гриффит вел по очкам, он прижал Парета к канатам и поймал его уничтожающим хуком в голову. Ноги у Парета подкосились, указывая на то, что он потерял сознание, но боксер успел уцепиться правой рукой за канат и оставался висеть на нем, в то время как Гриффит зажал противника в угол и нанес серию быстрых и мощных ударов, почти каждый из которых попал в подбородок и челюсть Парету.

Смотреть на эту серию сейчас, когда уже знаешь заранее, что за этим последовало, – ощутить что-то близкое к тошноте. Мейлер, который сидел во втором ряду арены «Мэдисон Сквер Гарден», писал: «Он нанес ему подряд восемнадцать ударов справа… правая рука Гриффита молотила подобно шатуну парового цилиндра, который вырвался из кожуха, или как бейсбольная бита, вдребезги разбивающая тыкву».

Когда рефери Руби Гольдштейн запоздало остановил поединок (он больше никогда не судил боксерские матчи), в мозге Парета уже образовался сгусток крови. Его доставили в госпиталь, в то время как его беременная жена Люси и сын Бенни-младший неслись к нему из Бронкса. Но кубинец больше так и не пришел в сознание, а через десять дней объявили, что он скончался. Это был первый из транслировавшихся по телевизору боксерских поединков, который закончился смертью участника. Случай вызвал в стране широкую антипатию. Бокс практически исчез с каналов телевидения почти на целое десятилетие.

Семья Парета так и не смогла смириться со своей потерей. Возможно, неудивительно и то, что противник Парета, который вернул себе титул чемпиона мира, тоже никогда не смог свыкнуться со своей победой. «Я не собирался убивать его, – сказал Гриффит во время нашей беседы сорок пять лет спустя после случившегося. – Мне очень жаль, что все так получилось. Я просыпаюсь по ночам. Меня мучают кошмары». Когда Гриффит встретился с Бенни-младшим в 2005 году и они обнялись, он заплакал. «Я не хотел никому нанести вреда», – произнес он.

Но эта трагедия, преследовавшая чувствительного человека до конца его дней, не была главной причиной того, что я поехал встретиться с Гриффитом. Более глубинный слой этой истории, который полнее рассказывает нам об испытаниях, пережитых им как боксером и мужчиной, увидел свет только в 2005 году. Гриффит был бисексуалом. В интервью журналу Sports Illustrated он сказал: «Я люблю и мужчин, и женщин». Мне он признался: «Я не вижу ничего дурного в том, чтобы любить мужчин. Я сам знаю, что правильно и что неправильно».

На протяжении многих лет Гриффит жил наедине с этой своей тайной. Он боялся сказать правду, панически опасаясь эффекта, который она могла оказать на его репутацию и карьеру. Его кураторы и менеджеры создали фейковую личность, распуская слухи о том, что он был любимцем женщин, и распространяя фотографии, на которых он снят в окружении шведских блондинок. Во времена, когда гомосексуальность считалась болезнью, было невозможно признаться в ней и продолжить карьеру профессионального боксера.

Как сказал историк Нил Габлер: «Тогда сама идея об этом была абсолютно неприемлемой. Как можно было даже помыслить об атлете, который был гомосексуалом? Это был нонсенс, оксюморон».

Гриффит женился в 1971 году, но брак продлился недолго. В 1992 году он подвергся нападению, когда выходил из гей-бара в Нью-Йорке, и провел четыре месяца в госпитале, где врачи боролись за его жизнь. «Это было невероятно тяжелое время, – говорит мне Родриго с полными слез глазами. – Мы не были уверены в том, что он выкарабкается. Нападение было свирепым. Они хотели убить его».

По мере того как интервью продолжалось и я наблюдал за отношениями между Родриго и Гриффитом, до меня медленно начало доходить, что самая глубокая тайна оставалась нераскрытой. Это не были отношения между отцом и сыном, как публично утверждали эти двое мужчин. Это были любовные отношения. Акт усыновления Родриго не имел в виду подведение законного статуса под родительскую опеку; он преследовал цель сокрытия истинной причины того, что два взрослых человека решили жить вместе в небольшой нью-йоркской квартирке. Они были любовниками.

Родриго признался мне в подлинной природе их взаимоотношений, но попросил, чтобы все это оставалось в глубокой тайне, что сделали также Гриффит и его давний друг и биограф Рон Росс, присутствовавший на встрече. Они беспокоились о том эффекте, который может оказать на его репутацию появление информации о том, что их связывают любовные отношения. Именно поэтому это интервью нигде никогда не публиковалось.

Но теперь, когда Гриффит покинул этот мир, безусловно, настало время показать их отношения в правильном контексте, чтобы снять все возможности для «охоты на ведьм». Во многих смыслах сокрытие правды было всего лишь еще одним последствием общественного настроя против гомосексуальности, который доминировал в то время. Гриффит и Родриго не чувствовали себя готовыми признать связывающую их любовь, во всяком случае не в СМИ. Легче было придумать фиктивные взаимоотношения, чтобы оправдать их совместное проживание.

«Сейчас об этом можно написать, – сказал мне Росс в четверг по телефону. – Пора».

Здоровье Гриффита резко ухудшилось, когда ему пошел восьмой десяток, и последние двадцать четыре месяца своей жизни он провел в госпитале, находясь в коме. Как рассказывал Росс, Родриго был рядом с Гриффитом до самого конца. «Каждый день после обеда Родриго заканчивал работу и отправлялся в хоспис, – говорил Росс. – Там он оставался до поздней ночи, ухаживая за отцом до самой смерти. Существовавшая между ними связь не могла быть разрушена».

Гриффит остается одной из самых интересных фигур в спорте последнего столетия. Его жизнь во многом символ экзистенциального страха и утраты иллюзий, что было характерно для Америки 1960-х годов. Он был кумиром, несущим в себе тайну, иммигрантом, который так никогда и не смог примирить внутри себя свободу манхэттенского андеграунда с мракобесием Мейн-стрит. То, что Гриффит никогда не смог смириться со смертью своего знаменитого соперника, демонстрирует глубину его способности к состраданию. А уровень дискриминации, с которой он столкнулся, отражается в том факте, что он никогда не мог признаться публично в своей единственной в жизни любви.

Контроль за мыслями

18 февраля 2015 года

В последние недели я много думал о тиранах. Это отчасти объясняется тем, что я посмотрел удивительный документальный сериал «Мир в войне» (The World at War), повторно показанный телеканалом Би-би-си-2. Прекрасный закадровый текст, прочитанный сэром Лоуренсом Оливье, посвящен анализу побудительных мотивов действий Адольфа Гитлера.

Что же это были за мотивы? В общем-то они были такими же, что и у всех тиранов в мировой истории, и сегодня они отражаются в различных тоталитарных идеологиях современности, будь то Ким Чен Ын, «Талибан», «Аль-Каида», ИГИЛ[26] или аятолла Хомейни.

Речь идет о контроле. Тираны и тиранические идеологии стремятся контролировать людей. Чем больше людей они могут контролировать, тем лучше – именно поэтому они стремятся к власти. Они осуществляют контроль посредством юридических запретов, произвольных наказаний и – очень часто – с помощью терроризма. Идеальное общество для диктатора такое, в котором каждый человек ведет себя в точном соответствии с желаниями диктатора.

Но есть одна вещь, которую тираны не могут контролировать, – и это сводит их с ума. Независимо от того, какой объем власти они получают, независимо от того, какой уровень террора поощряют и насколько агрессивно контролируют поведение своих граждан, они не могут контролировать мысли. То, что происходит в черепной коробке каждого человека, – только его личное дело. Мне нравится думать, что это не дает Киму спать: мысль о том, что, несмотря на всю публично демонстрируемую любовь к нему, многие подданные его ненавидят. Даже выкрикивая лозунги, они смеются над ним. А исламские фашисты в Триполи, Ракке и Мосуле почти сходят с ума, осознавая, что, несмотря на то что они калечат и убивают свои народы, они никогда не затерроризируют их до того, чтобы люди поверили в их сумрачную версию ислама.

Это возвращает нас к спорту. В целом тираны довольно равнодушны к спорту (за исключением использования его для защиты фашистской власти). Например, «Талибан» запретил спорт в Афганистане. Он придерживается мнения, что в стране есть вещи посерьезнее, например выкрикивание толпой имени муллы – лидера талибов. В течение многих лет после того, как «Талибан» захватил власть в Афганистане, здесь запрещены футбол, крикет, кабадди[27] и другие «фривольные» игры, которые для многих имеют большое значение.

Но, несмотря на все их усилия, эти власти не сумели убить инстинктивную тягу людей к спорту. Они могут запрещать спортивные руководящие органы, закрывать стадионы, но не могут искоренить желание своих граждан играть.

Настолько же, насколько человеческие существа хотят любить и быть любимыми, они хотят бросать и ловить мячи. Как считает археолог Нил Фолкнер, существует очень мало дошедших до нас письменных источников различных эпох, в которых отсутствовали бы описания спортивных состязаний. Человеческое стремление к игре не может быть подавлено, даже при помощи религиозных догм.

Именно поэтому Афганистан стал интересным полем для экспериментов с точки зрения определения пределов тоталитарного контроля. В первые несколько лет правления «Талибана» спорта в стране не было. Стадион «Гази» в Кабуле использовался не для проведения спортивных соревнований, а для осуществления талибами казней, избиений и пыток. Согласно свидетельству одного источника, «игровой газон стадиона настолько пропитался кровью, что на нем больше не растет трава».

Однако, несмотря на все запреты, игры снова входят в жизнь народа. Дети играют в своих домах. Они бросают и ловят мяч, как делают мои маленькие дети каждый день. На улицах они играют в самостоятельно придуманные игры.

Религиозные стражи порядка постепенно осознали, что, сколько бы они ни пытались отменить спорт, он снова будет возрождаться в новых, часто неформальных видах.

Поэтому даже перед вторжением в Афганистан войск коалиции под руководством США в Кабуле проходил 12-командный чемпионат страны по футболу с неофициального, но полного согласия «Талибана». На матчах могли присутствовать только мужчины, а игроки должны были надевать длинные шорты и высокие носки, но это были настоящие соревнования и, по свидетельствам очевидцев, неплохо организованные. Были запрещены музыка, телевидение и кино, но не спорт.

В то же время в лагере для афганских беженцев Кача Гари поблизости от Пешавара люди играли в крикет. Спорт не исчезает даже в условиях бедности. К 2000 году «Талибан» снял с крикета запрет, сделав его единственным официально признанным видом спорта в стране. Это была победа не столько крикета, сколько человеческого духа. Это было завуалированное (и для многих в «Талибане» – вызывающее глубокое сожаление) признание естественных пределов тоталитарного контроля. Даже в условиях начатого Соединенными Штатами вторжения и многих жестокостей возобновившейся гражданской войны крикет выжил. Национальная сборная Афганистана не может проводить матчи у себя дома (это слишком опасно), однако доблестно выступает за рубежом.

Дети осваивают навыки этой игры на пыльных улицах, используя теннисные мячи, связанные друг с другом скотчем. А когда достигают некоторого мастерства и из них формируют уже более организованные команды, они забирают в них с собой страсть к игре и силу духа. Единственным крикетистом в мире, сумевшим сделать шесть отбивов («оффов») в первом и втором иннингсах (игровой сессии) международного матча высшего уровня, стал афганец Мохаммед Наби. Сегодня рано утром команда Афганистана, возглавляемая Наби, сыграла с командой Бангладеш в чемпионате мира по крикету.

Качество афганской команды настолько высокое, что за короткое время они буквально «выстрелили» в мировом рейтинге до 11-го места. Они лучшие среди ассоциированных членов Международного совета по крикету (ICC) и были квалифицированы на три международных турнира лучших 20 команд World Twenty20s.

В групповых этапах мирового чемпионата команда Афганистана будет играть против команд Шри-Ланки, Шотландии, Австралии, Новой Зеландии и, наконец, Англии.

Как сумели афганцы достичь такого уровня, несмотря на многочисленные препятствия? Как считает один из бывших редакторов журнала Wisden, это следствие «энтузиазменного голода». И это кажется попаданием в самую точку. Для страны, которая разделена по родоплеменному и идеологическому признакам, крикет стал объединяющим феноменом. В октябре прошлого года по всему Афганистану прокатились спонтанные празднования, когда сборная страны победила команду Кении и пробилась в чемпионат мира. Даже некоторые полевые командиры полюбили эту игру, время от времени раздавая награды победителям матчей. А религиозная полиция чувствует себя спокойно с учетом того, что игроки в крикет носят скромную белую форму.

Однако не все так хорошо, как кажется. Женский спорт по-прежнему практически не существует в Афганистане. В апреле прошлого года Диана Баракзай, создательница национальной женской команды по крикету, оставила свой пост, получив угрозы со стороны «Талибана».

Председатель Совета по крикету Афганистана Насимулла Даниш тоже подвергся запугиваниям. Его предупредили по телефону: «Не вздумай развивать женский крикет, это не исламская и не афганская культура. Если не послушаешься, мы снимаем с себя ответственность за твоих игроков».

Даниш сохраняет оптимизм. Он публично заявил, что хочет, чтобы Афганистан стал полноправным членом Международного совета по крикету к 2025 году, что может произойти только при наличии в стране женской крикетной команды. И скорее всего, его оптимизм оправдается, несмотря на сегодняшнее очевидное сопротивление таким перспективам. Женщины здесь тоже очень хотят заниматься спортом.

Многие в мире вполне обоснованно опасаются подъема фундаментализма по всей планете. Но я убежден в том, что фашисты проиграют. Ненормальное желание держать других людей под контролем когда-нибудь умрет. Эти люди потерпят поражение отчасти благодаря realpolitik (политике реальности) – ведь Запад обладает превосходящей военной мощью, – а отчасти и по другим, внешне менее очевидным причинам. Фашисты на своем горьком опыте поймут, что, как бы ни старались, они никогда не смогут полностью контролировать мысли людей. Никогда не смогут осуществлять полицейские функции в отношении желаний и природных инстинктов человека.

Участие Афганистана в чемпионате мира представляет собой свидетельство героизма, проявленного группой отчаянных молодых людей. Их главный посыл направлен фашистам: вы ведете войну, в которой не сможете победить, несмотря на всю вашу извращенную ненависть.

Подсознательный расизм

21 мая 2014 года

Мы все, пожалуй, можем согласиться с тем, что Дональд Стерлинг – мракобес. Брань владельца баскетбольной команды «Лос-Анджелес Клипперс» в адрес своей подружки за то, что она разместила в инстаграме свою фотографию с «Мэджиком» Джонсоном, была скрыто записана на пленку. «Меня беспокоит, что ты хочешь сообщить всем, что имеешь дело с чернокожими. Ты можешь их приглашать к себе, можешь делать с ними все, что хочешь, но единственная маленькая просьба… никогда не приводи их на игры моей команды».

В этой связи по ту сторону Атлантики разразился грандиозный скандал, но должен сказать, что меня этот случай не очень взволновал. И не потому, что информация была добыта нечестным путем. Нет, меня беспокоит другое, а именно то, что смехотворно раздутый эпизод с каким-то восьмидесятилетним стариком заслоняет истинную картину расизма. Это немного похоже на случай с несоразмерным вниманием, которое привлек эпизод с вменяемым Джереми Кларксону использованием слова «ниггер»: такое же почти преступное отвлечение общественности от общей картины.

Проблема расизма в Америке и Великобритании заключается не в таких людях, как Стерлинг или Кларксон. Стерлинг выражает мнение очень малой части американского общества, крохотного остатка населения, которое ностальгирует по «Джиму Кроу». Таких персонажей надо подвергать цензуре, если они совсем распоясываются (например, Стерлинг был пожизненно дисквалифицирован Национальной баскетбольной ассоциацией), но делать это следует все же соразмерно. Когда речь идет о расизме, то знаковыми персонами становятся не люди типа Стерлинга, а люди типа меня.

Если бы я был президентом футбольного клуба, не обратил бы внимания на рекомендации и дипломы талантливого чернокожего тренера. Если бы был владельцем клуба, с легкостью бы проигнорировал чернокожего кандидата на должность генерального директора. Мне неприятно это признавать, но дело обстоит именно так.

Откуда я это знаю? Ну, для начала давайте познакомимся с результатами эксперимента, в котором исследователи предложили группе студентов подготовить кадровые рекомендации по соискателям вакантных рабочих мест с сильными, слабыми или совсем негодными сертификатами и дипломами.

Участниками эксперимента были приятные учащиеся колледжей, а не те, кто способен употреблять слово «ниггер». Они похожи на людей, читающих респектабельную газету The Times или даже пописывающих для нее. Когда у чернокожих соискателей были очень приличные документы, они рекомендовали их на работу. Конечно же. Ведь эти студенты не были расистами, упаси боже! То же самое происходило и с сильными белыми соискателями. Но как обстояло дело, когда у кандидатов были совсем слабенькие резюме? Где проходила грань решения? Да, вы угадали: белые соискатели имели значительно больше шансов получить положительную рекомендацию, чем чернокожие.

Существуют десятки исследований на эту тему – доказательств того, как вполне приличные и прогрессивные ребята (разной расовой принадлежности) подсознательно оказываются под влиянием стереотипов. Это точно такое же явление, которое возникает, когда бы идете по окутанной туманной дымкой аллее и вдруг видите кого-то идущего вам навстречу. Если это окажется чернокожий, частота сердечных сокращений и давление подскочат у вас сильнее, чем если это будет белый такого же сложения. Это не ваш сознательный выбор; это действие подсознательных стереотипов.

Именно такие доказательства выставляют на посмешище тех «умных» хлыщей, которые сразу бросаются в СМИ, как только в них начинается обсуждение расизма в футболе. Они выдвигают все свои скучные аргументы по поводу того, почему Джорджа Барнса давно следовало выгнать из «Селтика»; почему Крис Хьютон не стоит ни гроша в «Норвич Сити»; почему Крис Пауэлл должен был уйти из «Чарльтон Атлетик»; и почему было бы правильно выгнать Пола Инса из «Блэкберн Роверс».

Этого достаточно. Все понятно. Все решения относительно тренеров клубов неоднозначны. Есть аргументы и «за», и «против». Кто-то должен «дать свисток».

Но давайте теперь отступим на шаг назад и взглянем на общую картину. Всего в Футбольную ассоциацию Англии входит 92 команды. Сколько в них чернокожих тренеров? Ноль. Сколько в них темнокожих генеральных директоров? Ноль. В составе команд есть представители этнических меньшинств, но нет чернокожих игроков. Вы должны быть либо идиотом, либо старшим функционером Футбольной ассоциации, чтобы считать это случайным.

Но люди упрямы, они говорят, что вы не можете доказать существование расизма, пока у вас не будет двух соискателей на работу с идентичными резюме, а откажут именно чернокожему.

Тогда посмотрите на такой пример. Два американских экономиста составили 5000 резюме и половину пометили типичными «черными» именами типа Тайрон и Латойя, а половину – типичными «белыми» именами типа Брендан и Элисон. Через несколько недель начали приходить предложения. И угадайте, что произошло. Кандидаты с «черными» именами получали на 50 % меньше приглашений на собеседования.

Работодатели не были расистами. Они не были подобиями Стерлинга. Но, будучи ограниченными по времени на принятие решений, они руководствовались стереотипом «в среднем чернокожие имеют более низкий уровень образования, чем белые». Отсюда произошло игнорирование целой расовой группы.

И это имеет рекурсивный, то есть мультиплицирующийся, эффект. Зачем чернокожему футболисту получать лицензию профессионала, если это ни к чему не приведет? Как сказал Энди Коул: «Три года назад я начал курс обучения для получения тренерской лицензии УЕФА категории “В”. Но в прошлом году я сказал себе, что это просто себя не оправдает. Какой в этом смысл? Если честно, я не думаю, что, когда окончу курс, это что-то мне даст».

Некоторые, наверное, упрекнут Коула в лености, если бы от его товарищей по команде не было известно, что он безумно трудолюбив. В его случае проблема не в лени, а в том, что путь продвижения вперед для него заблокирован людьми, которые даже не понимают, что создают для него препятствия.

Победить это наше подсознательно существующее когнитивное искажение, которое усугубляется плохими организационными структурами в спорте и вокруг него, очень сложно. Для этого нужны силы и желание. Здесь могло бы помочь «правило Руни»[28], которое требует, чтобы при подборе кандидатур на должности старших тренеров и менеджеров команд рассматривался хотя бы один представитель этнических меньшинств, и которое успешно проходит испытание в Национальной лиге американского футбола в США.

Речь идет не о какой-то квоте и не о каком-то символическом жесте. Просто от футбольных клубов требуют рассматривать на тренерские должности представителей этнических меньшинств. И как временная мера это может возыметь серьезное действие. Как заметил юрист Брайан Коллинз: «Принимающий решение человек с подсознательным когнитивным искажением вынужден бороться со своей пристрастностью хотя бы потому, что он встречается лицом к лицу с кандидатом, которого раньше он бы просто не принимал в расчет».

Глубокая ирония всей этой ситуации состоит в том, что спорт долгое время был «оазисом» для чернокожих. Отсутствие предвзятости действует как магнит. Если вы быстрее соперников бегаете в футболе, никто не позволит себе не выбрать вас. Никто не откажет бадминтонисту в месте в команде, если он побеждает белых парней. Объективность – одна из важных причин того, что спортивная карьера оказалась столь популярной среди меньшинств. Это одна из причин того, что мой отец, испытывавший ужасную дискриминацию на работе, подтолкнул меня в спорт. «Они не могут закрыть тебе перспективы, если ты будешь побеждать», – сказал он.

Сегодня нам следует заниматься как раз миром вне спорта, миром бытовой предвзятости и двойных стандартов. Это значительно труднее, чем устраивать оргию показного возмущения против 80-летнего фанатика или неясного бормотания известного телеведущего.

Короче, нам нужно отказаться от уподобления дискуссий о расизме шоу Джима Дэвидсона, в котором рискованная шутка на танцевальном вечере в футбольном клубе получает больше эфирного времени, чем серьезная тема хронического недостатка чернокожих тренеров в футболе.

Конечно, есть проблемы и выходящие за пределы когнитивного диссонанса, и не в последнюю очередь – разлагающее влияние субкультур некоторых групп меньшинств, как сказал об этом президент Обама. Но давайте хотя бы на пару минут оставим в стороне Стерлинга и Кларксона. А то они уже превратились в опасные раздражители.

Терроризм

13 января 2010 года

Пересечение спорта и терроризма, которое мы увидели вчера во всей трагической полноте в Анголе, пробуждает много мыслей и чувств. Нас охватывает ужас в связи с теми мучениями, которые пережила футбольная команда Того; мы выражаем соболезнования семьям погибших; поражаемся тому, что кто-то мог допустить, что смерть невинных людей можно чем-то морально оправдать, тем более территориальными конфликтами[29].

Но главной для нас становится мысль, что спорт, будучи по сути развлечением, не может стоить чьей-то жизни. Что все эти придуманные миры ракеток, бит и мячей, воланов и шайб, так волнующие нас, в конечном счете очень банальны.

Мы можем испытать внутреннюю дрожь от знаменитого афоризма Билла Шенкли, что футбол для нас важнее жизни и смерти. Конечно, он просто добродушно шутил, убеждаем мы себя. Потому что ничто из того, что случается на футбольном поле, не может иметь для нас экзистенциального значения.

И все же, хотя последняя мысль естественна и даже по-своему похвальна, по моему мнению, она ошибочна.

Спорт значит очень много. Настолько много, что спортивные мероприятия заслуживают того, чтобы проводить их даже в условиях реальной угрозы жизни игроков и болельщиков. Это утверждение может показаться странным и даже вызвать у людей шок, но только оно и имеет право на существование.

В конце-то концов, зачем прежде всего мы хотим жить? Ответ – ради тех вещей, которые придают жизни смысл. И вряд ли можно подвергнуть сомнению то, что спорт – одна из таких вещей. Несомненно, я ценю это очень высоко – и как спортсмен, и как телезритель, и как болельщик на трибунах. Наряду с любовью, искусством, дружбой и развлечениями спорт – важнейшая часть того, что Лукреций называл praemia vitae — «дарами жизни».

И конечно, именно поэтому террористы, особенно нигилистического толка, так склонны выбирать своей целью спорт. В его жизнелюбии они усматривают глубокую и оскорбительную фривольность. Нацеливаясь на крупные спортивные мероприятия, они стремятся не только обеспечить себе глобальную платформу для гнусного дела, которым занимаются, – они еще наносят удар и по тем самым praemia vitae. Стараются лишить жизнь хотя бы части того, что делает ее ценной, а следовательно, и наполненной смыслом.

Даже если предположить, что во время лондонской Олимпиады имеется вероятность гибели зрителей в результате террора, большинство из нас хотели бы пойти на стадионы. И если перед 2012 годом спортсменам будет сделано предупреждение, что кто-то из них может пасть жертвой террориста-смертника, вероятно, лишь немногие откажутся принять участие в Олимпиаде. Мы иногда склонны менять свою точку зрения, когда окружающие нас риски возрастают, но ни при каких условиях мы не хотим провести жизнь поджав хвост, потому что это не жизнь вообще.

Все мы часто совершаем выбор. Каждый раз, выходя за дверь своего дома, мы утверждаем приоритет жизни над необходимостью просто избежать смерти. Мы принимаем на себя риск, пусть даже самый небольшой, преследуя что-то, что делает наше путешествие длиною в жизнь сто́ящим цены купленного билета.

Важно, чтобы этот выбор был всегда индивидуальным, поэтому ни один спортсмен (или болельщик) не должен испытывать политического давления относительно того, участвовать ли в спортивном мероприятии (посещать ли его). Именно поэтому многие из нас воспринимают риски современного мира с необходимым хладнокровием.

Ничто из вышесказанного не отрицает важность вопросов безопасности и соблюдения организаторами спортивных мероприятий своих обязательств перед участниками и зрителями. И не имеет целью приуменьшить масштабы трагедии, произошедшей с футболистами из Того, или оценить адекватность мер безопасности, и в первую очередь причины, по которым Кубок африканских наций проводился в Анголе.

Сказанным я лишь хотел подчеркнуть, что даже в мире, где не могут быть обеспечены «железные» гарантии безопасности, у нас все же есть веские основания для того, чтобы организовывать, играть, наблюдать и наслаждаться спортом.

Возможно, в этом и кроется причина того, что команда Того хотела вернуться в Анголу. Спортсмены хотели заниматься тем делом, которое любили, делом, которое любили их павшие товарищи, даже перед лицом смертельной опасности.

Возможно, в этой их позиции был некий вызов, понимание того, что они не должны сдаваться перед фанатиками, а также достойное восхищения чувство долга перед погибшими коллегами и желание почтить их память. Но даже и без такого внешнего фона в виде политических факторов или братских чувств желание играть и наблюдать спортивные зрелища представляет собой мощный жизнеутверждающий фундаментальный принцип бытия.

Все мы знаем, что, как бы хорошо ни была организована безопасность лондонских Олимпийских игр, на них будут присутствовать риски человеческих жертв как следствие проявлений терроризма. Означает ли это, что нам следует прекратить строительные работы и собрать инструменты? Означает ли это, что мы должны выкинуть белый флаг?

Вопрос риторический. Даже пытаясь минимизировать риск террористических актов и предотвратить кошмар массовых убийств, в глубине души мы понимаем, что спорт достоин своего существования, несмотря на возможность смертей и горя.

В недавней статье художник Дэвид Хокни писал: «Если бы мне предложили выбрать между пятьюдесятью годами жизни в качестве свободного человека и семьюдесятью годами жизни раба, я выбрал бы свободу. Я полагаю, что так думают многие люди, потому что большинство из нас ценят качество жизни, а не ее протяженность. Время – эта великая загадка – очень эластично. Посмотрите, как вскипает чайник, – и вам покажется, что это очень долго. А теперь представьте себе десять часов, проведенные в полицейской камере, – и вам покажется, что прошло десять месяцев».

Иногда я думаю, что главная цель терроризма заключается в том, чтобы превратить жизнь в долгую пустоту; заставить нас жить такими тревогами, под давлением которых мы повернулись бы спиной к тому, что заставляет лететь время – величайшую тайну жизни. Мы не должны разрешить этому случиться ни сейчас, ни в будущем, и не только потому, что таким образом мы позволим расползаться террору, но и потому, что жизнь, лишенная praemia vitae, не жизнь вообще.

Хулиганство

15 июня 2016 года

«Я никогда не ожидал, что насилие может доставлять кому-то такое удовольствие… Это, если хотите, ответ на вопрос на 100 долларов: почему молодые мужчины хулиганят? Они делают это точно потому же, почему представители других поколений слишком много пили, курили травку, принимали галлюциногенные таблетки или поднимали восстания. Насилие – их антисоциальный конек, их меняющий сознание опыт».

Эти слова появились не по следам абсурдных событий в Марселе, а были написаны годами раньше Биллом Бафордом, журналистом газеты New Yorker, который потратил восемь лет на изучение явления футбольного хулиганства после того, как в 1982 году стал свидетелем массового насилия в поезде, на котором возвращался домой из Кардифа.

Посмотрите на фотографии английских фанатов, бросающих бутылки, выкрикивающих оскорбительные лозунги и распускающих руки в безумных провокациях, – и вы начнете разделять взгляд Бафорда. Это не политическое насилие. Оно не вызвано антииммигрантской риторикой некоторых лидеров брексита. Это и не ксенофобия: хулиганы с удовольствием нападают и на своих соотечественников, если чувствуют, что это сойдет им с рук. Нет, речь идет о «чистом анархическом» насилии.

Вспомните французские молодежные банды, которые рыскали по Марселю, и, конечно, российских ультрас, которые вышли на улицы организованной силой в субботу вечером. «Когда мы не находимся технически в состоянии войны с врагами, нам нужен какой-то конфликт, – сказал Вадим, фанат московского “Спартака”, журналисту, изучавшему вопрос о хулиганстве русских. – Как говорим мы в России, нужна “войнушка” – маленькая война. Что-то такое, чтобы взбодрить кровь. В этом и состоит футбольное хулиганство».

Хулиганство находит свой интерес в возможностях. В течение продолжительного времени в 1980-х годах футбол был не только игрой, но и сигналом для тех, кого приятно возбуждает насилие. Уличные хулиганы знали, что стадионы предоставляют шанс развязать «войнушку», «взбодрить кровь». Как было написано в эпохальной статье в журнале Cato Journal: «Некоторые важные события, происходящие в мире и отдельных странах, стали традиционными “сигналами стартера” для социальных беспорядков… Люди “на земле” заранее знают, что во время футбольных матчей могут происходить некоторые события, содержащие в себе элементы насилия. И эти люди наслаждаются спиртным, драками, ветерком анархии… Хулиганы начинают специально заниматься выискиванием мест, где может вспыхнуть насилие».

Почему это происходит в Англии? Это просто: фанаты из этой страны тоже представляют собой сигнал. Хулиганы по всей Европе знают репутацию англичан: они «всегда готовы». Именно поэтому европейцы ездят, чтобы бросить англичанам вызов и ожидать, как пишет Бафорд, «вызванной адреналином эйфории, которая может быть тем более сильной, поскольку генерируется их организмом, но, как я убедился, вызывает такое же быстрое привыкание, что и синтетические наркотики».

Чем разнузданнее насилие, тем больше кайф и тем выше вероятность для хулиганов остаться безнаказанными. Человек, нападающий на другого человека на виду у всех, скорее всего, будет арестован. Человек, который совершает агрессивные действия в числе сотен других людей, вряд ли будет когда-нибудь установлен, а тем более подвергнут уголовному преследованию. Когда акты насилия совершаются в массовом порядке, хулиганы пользуются чем-то, что близко к фактическому массовому уголовному иммунитету.

Но это ставит перед нами и более глубокий вопрос: почему всегда футбол? Почему с этой красивой игрой связаны давние и географически широко распространившиеся проблемы, которые не характерны для других видов спорта? И здесь, я думаю, нам нужно признать неприятную истину, а не только потворствовать себе, указывая на неадекватность властей. Потому что это касается и простых болельщиков, которые осуждают хулиганство «меньшинства», не понимая, что они тоже часть общей проблемы.

В 1980-х годах Нью-Йорк накрыла эпидемия насилия. Грабежи, изнасилования, разбойные нападения – все эти преступления достигли максимальных уровней в истории. Город страдал и от других бед: граффити, горы мусора, выбитые стекла в социальном жилье. Наряду с волной серьезных преступлений налицо была и волна мелкой преступности.

В знаменитой статье социологов Джеймса Уилсона и Джорджа Келлинга, появившейся в 1982 году, была наконец-то составлена полная картина ситуации. Ученые обнаружили, что «сигнальный и создающий прецедент эффект от общего беспорядка в городе и вандализма прямо вызывал серьезные преступления». Возьмите, например, тротуары. Люди начинают бросать на них мусор, потом его становится все больше, и вот уже жители начинают выставлять на тротуары целые пластиковые мешки с отбросами. Потом происходят взломы машин. Серьезные преступления появляются из безразличного отношения к мелким нарушениям городского порядка, постоянному попиранию истинных ценностей и уважения к людям.

В футболе тоже существует похожая толерантность к небольшим нарушениям. Ведь совсем не «ничтожное меньшинство» позволяло себе петь песню «Кто там горит на Мюнхенской взлетной полосе»[30], высмеивать трагедию на «Хиллсборо»[31], выкрикивать оскорбления сексуального характера в адрес спортивного врача Евы Карнейро и использовать расистские лозунги против судей. Это не меньшинство, это критическая масса. Это повседневность. Так продолжается уже долгие годы. И это допускается не только властями, но и – давайте быть честными – многими обычными болельщиками тоже.

Это часть сурового состязательного спорта, говорят некоторые. Значит, нам можно похихикивать над смертью в Мюнхене 23 ни в чем не повинных людей, умерших в ужасных муках, и говорить: «Ну что же, это футбол». Такое молчаливое принятие ситуации ограничивается не только Англией. Почитайте статьи о фанатах в Европе и Южной Америке, и вы увидите, что там существует такая же линия на легитимизацию злоупотреблений, которые были бы преданы анафеме в любом другом контексте.

Именно поэтому хулиганство не ограничивается ожесточенными битвами в приморских городах Франции; речь идет также о насилии в юношеском футболе, где во время одного субботнего матча в Суррее «отец игрока угрожал ударить ножом судью, другой ударил головой линейного судью, а молодые футболисты угрожали разнести в щепки раздевалку соперников». Речь идет об отталкивающем гнусном характере многих фанатских интернет-форумов. Об обстановке расизма, царящей на многих стадионах по всей Европе, об избиениях за пределами игровых полей. Приведенные мной примеры даны лишь для иллюстрации. Я смогу найти десятки статей, описывающих постыдное поведение болельщиков вокруг футбола.

В Англии бытовое хулиганство немного утихло, однако здесь, как и в других странах, футбол сталкивается с целым рядом проблем. Когда наркотик насилия соединяется с социальной напряженностью, порожденной толерантным отношением к противоправным выходкам, возникает «коктейль Молотова», готовый к воспламенению. Мы не хотим устраивать на стадионах санитарные кордоны, но, пока мы не справимся с мелкими правонарушениями, фарс, который мы видели в Марселе, будет продолжаться.

Эксперты спорят о подлинном значении знаменитой политики «целых окон», проводившейся мэром Нью-Йорка Рудольфом Джулиани, но многие сходятся в том, что «нулевая толерантность» по отношению к мелким правонарушениям прямо содействовала беспрецедентному снижению серьезной преступности в городе в 1990-х годах.

Болельщики должны помнить об этом, прежде чем в следующий раз улыбаться и пожимать плечами в ответ на то, что окружающие их фанаты обзывают судью «педрилой» или показывают его помощнице-женщине оскорбительные жесты и плакаты. Да, футбольные функционеры должны делать больше. Но давайте не притворяться, что вся проблема состоит только в них.

Долговечность

9 мая 2012 года

Когда стоишь на склонах горы Кронос, в голову приходят важные мысли не только о спорте, но и вообще о жизни. Над тобой вершина, на которой, согласно мифам, Зевс боролся со своим отцом за владение миром, а у подножия горы – роскошная долина, окаймленная рекой Алфей, в которой проходил когда-то величайший праздник в истории. Там по-прежнему сохранилась беговая дорожка – пережившее века напоминание о человеческих достижениях.

Вчера нам позволили пробежать ее всю, представляя себе шум огромной толпы из 30 000 зрителей, собравшихся со всего греческого мира и криками подбадривающих героев Античности. Аристофан, Софокл и Платон – все они совершали путешествие на Олимпиады, отчасти совмещая это с поклонением Зевсу, но в конечном счете чтобы удовлетворить свою природную тягу к спорту.

Как писал Лукиан: «О, я не могу описать это словами! Необходимо самому испытать огромное удовольствие от присутствия в этой возбужденной толпе, восхищающейся мужеством атлетов и их красотой, удивительной спортивной подготовкой, неукротимой решимостью и несгибаемой волей к победе».

Сегодня олимпийский огонь будет зажжен от лучей солнца и пронесен сквозь развалины храма богини Геры, чтобы начать свой путь в Восточный Лондон. Это событие стало мощным символом Олимпиад, однако его красота несколько преувеличена. На самом деле во времена Древней Греции эстафеты факела олимпийского огня не было. Этот ритуал был придуман по приказанию Гитлера для того, чтобы эксплуатировать величие древних Игр в пропагандистских целях.

И в каком-то смысле кто может обвинить его в этом? Масштабы древних Олимпиад по-прежнему поражают воображение. Согласно историкам, они начались в 776 году до н. э. и продолжались без перерывов в течение почти 1200 лет. Они пережили голод, эпидемии чумы, эпохальные перемены в интеллектуальной и нравственной сферах и почти не прекращавшиеся войны. Олимпийские игры, по существу, стали одной из важнейших нитей, связывающих древний и предсовременный миры.

Вряд ли нужно доказывать, что в сравнении с древними Олимпиадами нынешние находятся еще в младенческом возрасте. Даже если бы они начались в 1066 году вместе с нормандским завоеванием Англии Вильгельмом I Завоевателем, а не в 1896 году благодаря инициативе Пьера де Кубертена, им пришлось бы жить еще многие столетия, прежде чем они достигли бы эпических масштабов древних предшественников.

Как смогли античные Игры выжить без единого перерыва (в наше время уже три Олимпиады были отменены из-за войны)? Историки не перестают удивляться. Возможно, частично ответ заключается в имевшем тогда абсолютную силу язычестве. Древние Игры посвящались Зевсу и должны были смирять его гнев. Его статуя – одно из семи чудес света Древнего мира – стояла всего в нескольких метрах от олимпийского стадиона. Его глаза метали молнии.

Другая причина – политическая. Афинская демократия изменила сам принцип ведения войны, когда военные действия осуществлялись (и финансировались) массами граждан с правом голоса, а не наемной армией. Атлетизм и физическая сила, которые развивались в спортивных залах и на спортивных площадках, частично имели отношение к созданию красивого тела и доминировавшей тогда культуре эротизма, но главным образом были призваны сформировать ударную военную мощь, способную противостоять варварам.

Но более всего длительность традиции античных Олимпийских игр – свидетельство наличия в спорте того набора высоких принципов, которые действуют и сегодня. Состязательность. Героизм. Драматизм.

Не только поэты слагали восторженные гимны о борьбе лучших атлетов за высшие награды в спорте; спортом были увлечены и философы, историки и политики. Как писал проповедник Аполлоний Тианский: «О Боже! Ничто в мире мужчин так не желанно или дорого богам».

С этой точки зрения современный спорт уже не кажется очевидно современным явлением. Если его освободить от коммерческих атрибутов и телевизионных камер, он предстанет всего лишь как последняя реинкарнация ритуалов, берущих свое начало еще в Античности. Чем бы спорт ни был, прежде всего он неотличим от всего того, что составляет природу человека.

Возможно, именно по этой причине спорт всегда мифологизировался. Викторианцы утверждали, что спорт выковывает характер; современные политики заявляют, что спорт – панацея от всех социальных болезней. Но никто не пропагандировал спорт так, как это делали древние греки. Сократ утверждал, что спортивная дисциплина создает добродетели. Платон говорил, что спорт повышает сопротивляемость соблазнам. Доказательства таким утверждениям и тогда, и сейчас лежат в сфере нематериального. Нравственное, социальное и политическое значение спорта было необходимым мифом.

Именно христианство положило конец древним Олимпиадам. Римский император Феодосий I осуждал языческие символы, и спортивный праздник был запрещен. Эпицентр спортивной жизни переместился из Олимпии в Рим, а состязания были лишены формального атлетизма и вобрали в себя больше прикладных элементов, что знакомо нам по спортивным мероприятиям в Колизее и на обширном ипподроме – Большом цирке. Спорт начал собирать свою кровавую жатву.

Ступая по земле Олимпийского заповедника, вы видите неразрывную связь между Античностью и современностью. При входе на стадион вас встречают статуи величайших атлетов. Победа в Олимпийских играх приносила славу и честь не только самому спортсмену, но и его родному городу. Победы становились важным инструментом политической пропаганды, каковыми они остаются и по сей день. Многие города создавали тренировочные лагеря для лучших спортсменов, чтобы помешать другим обойти их славой.

Неизбежным результатом стал профессионализм. Так же как современный олимпийский чемпион не получает денежного приза, его коллега в античные времена не получал ничего, кроме оливкового венка. Однако на самом деле материальные последствия победы были огромными. Победители были вправе рассчитывать на награды от своих городов, а также на большие денежные вознаграждения от «промоутеров» за выступления на менее важных спортивных фестивалях. Поклонение атлетам было невиданным. Когда Экзинет из Акрагаса одержал свою вторую подряд победу на Олимпиаде в спринте на одну стадию (около 200 метров), домой на Сицилию его сопровождали 300 колесниц, и пришлось разобрать часть городской стены, чтобы они смогли въехать в город.

Однако с большими наградами приходили и большие соблазны. Хотя в те времена допинга не существовало, все же обман в разных формах проникал и в Олимпийские игры. Настоящей болезнью были договорные поединки. Первый из таких зарегистрированных случаев имел место в 388 году до н. э., когда Эполус из Фессалии подкупил трех борцов, чтобы они проиграли ему схватки. С тех пор обман наказывался большими штрафами, а поступившие средства использовались для реставрации приходивших в упадок статуй спортсменов, установленных по пути на стадион. Тогда существовало предупреждение: «Ты выигрываешь Олимпийские игры благодаря скорости ног и крепости тела, а не благодаря деньгам». Разумеется, между древними и современными Олимпийскими играми есть и многие расхождения. Наверное, главное отличие заключается в требовании, чтобы античные спортсмены выступали обнаженными (женщинам не разрешалось ни участвовать в соревнованиях, ни смотреть их). Частично это объяснялось практическими соображениями – чтобы спортсмены не путались в одежде, но в конечном счете это диктовалось существовавшей тогда культурой гомоэротизма. Греческое общество поощряло гомосексуальность, и пожилые мужчины часто посещали гимнастические залы в поисках сексуальных побед.

Нудизм стал своеобразным знаком согласия с настроениями в обществе, которые на протяжении греческой истории (в военном и философском плане) противостояли консерватизму. Лишенные одежды и других признаков власти, аристократы состязались на равных с выходцами из низших классов. Все были равны перед судьями.

Однако, как и в современных Олимпийских играх, в античном спорте не все определялось только врожденными способностями атлета. Рассчитывать на успех могли лишь те, кто отдавал тренировкам все свое время. Даже несмотря на то, что высокие награды могли отчасти менять статус человека, для бедняка было большим риском оставлять на какое-то время работу в угоду тренировкам. На самом деле привилегированное положение атлета действовало как невидимый барьер. Оливковые венки в основном получали представители более обеспеченных социальных групп, так же как сегодня – практически во всех видах спорта – эти венки достаются представителям более богатых стран.

Церемония зажжения олимпийского огня сегодня закончится тем, что его доставят на стадион «Панатинаикос» в Афинах, где через неделю на официальной церемонии передадут представителям лондонских властей. Когда огонь прибудет в Великобританию, то, согласно публикациям, за один час его увидит 90 % населения страны, при этом тысячи будут ожидать на улицах.

Греки, конечно, горды своим центральным местом в олимпийском движении. Многие сотни зрителей присутствовали вчера на репетиции церемонии зажжения, и многие тысячи людей будут следить за ней сегодня. Но и они сталкиваются с очевидной и горькой иронией судьбы. МОК стремится к тому, чтобы тем символическим действом, которое разворачивается в Олимпии, соединить современные Игры с великой цивилизацией, породившей их. Древняя Греция имела в мире такое значение, которое не мог оспорить никто. Связь с ней обеспечивает легитимность и огромный смысл современным Олимпийским играм.

Возникает вопрос: а кто хочет ассоциировать себя с сегодняшней Грецией? Экономический кризис, приведший страну на грань дефолта, который может утянуть с собой в пропасть всю еврозону. Предпринятая на прошлой неделе попытка всеобщих выборов, больше похожая на коллективный нервный срыв. Как сказал нам вчера один гид в Олимпии: «Моя работа – рассказывать о прошлой славе Греции. А оттого, что ее будущее выглядит таким мрачным, у меня на глаза наворачиваются слезы. Я не уверен, что по крайней мере сотню последующих поколений моих сограждан найдет слава».

Даже несмотря на то, что Греция вступает в битву за поиск собственной самоидентичности, мне представляется, что Олимпийские игры – одно из величайших ее изобретений – остаются в безопасности. Современные хранители Игр немало потрудились для того, чтобы лишить их притягательности, однако престиж Игр растет и география расширяется. И даже если Олимпийские игры вдруг дадут какую-то слабину по причинам некомпетентности, коррупции или чего-то еще, лежащий в их основе ритуал все равно останется прежним.

Если Олимпия что-то нам и доказывает, так это то, что, пока на Земле будет существовать человечество, будет и спорт.

5. Кумиры спорта

Не все из легендарных спортсменов, интервью с которыми или рассказы о которых приведены в этой части книги, заслуживают эпитета «великий»: Лэнс Армстронг, например, по праву должен запомниться тем, что смошенничал на своем пути к славе и порочил своих обвинителей до последней минуты.

Однако тем или иным образом эти кумиры спорта иллюстрируют темы, затронутые в этой книге. От Роджера Баннистера до Михаэля Шумахера; от Билли Джин Кинг до Мартины Навратиловой – мы видим в их историях и достижениях качества, которые определяют величие: смелость, стойкость, решительность и, конечно, способность состязаться под огромным психологическим давлением.

Некоторые из этих персонажей предстают довольно мрачными типами: Джейк Ламотта был социопатом-мизогинистом, изнасиловавшим женщину до того, как стал чемпионом мира по боксу в среднем весе. Это еще раз показывает, что не все спортсмены, поднимающиеся на вершину Олимпа, в жизни становятся образцами для подражания. И качества, которые они проявляют на спортивных аренах и игровых площадках, не всегда присутствуют в их личной жизни.

В последнем очерке рассказывается о самом знаменитом спортсмене планеты. В необычайной жизни Мохаммеда Али все темы этой книги сходятся воедино. Он был великим спортсменом и в то же время – идолом современной культуры и духовных ценностей, незаметно изменившим историю и национальное самосознание в США и шире – во всем мире. Он глубоко затрагивал наши чувства не только подвигами на ринге, но и нравственным мужеством, многочисленными ошибками и просто своей историей о том, как мальчик, родившийся в маленьком городке, обезображенном гримасами расовой сегрегации, посмел «встряхнуть мир».

Он был, вне всякого сомнения, величайшим.

Билли Джин Кинг

14 сентября 2007 года

Как заметила Билли Джин Кинг в своей автобиографической книге «Билли Джин» (Billie Jean): «Может быть, всю свою жизнь я старалась изменить мир таким образом, чтобы где-нибудь в нем появилось место именно для меня». Она так много в жизни боролась, что ей было трудно разжать кулаки даже тогда, когда она этого хотела. Ее поход против сексизма и гомофобии в 1960-х и 1970-х годах был по-своему таким же революционным, как поход Мохаммеда Али против расизма и Вьетнамской войны. Вместе они потрясли мир.

Мерилом того, насколько изменилось положение вещей, можно назвать то, что спортивный и политический истеблишмент, когда-то изничтожавший Кинг, в настоящее время не только терпит, но и активно поддерживает ее. «Вот он, Национальный теннисный центр Билли Джин Кинг, – сказала она с легкой усмешкой, когда мы встретились в ее роскошном офисе в бывшем спортивном комплексе Flushing Meadows, который был переименован в ее честь прошлым летом. – Звучит неплохо, не так ли?»

Встреча с 63-летней Кинг подобна встрече с торнадо, принявшим человеческий облик. «Почему вы занялись журналистикой? – спрашивает она. – В каком колледже вы учитесь? Чем хотите заниматься в жизни?» Ее вопросы следуют с такой скоростью и напором, что я боюсь не задать ни одного своего. Когда возникает небольшая пауза, я хватаюсь за этот шанс, но она начинает отвечать мне так подробно и с такой готовностью, что я с трудом успеваю делать записи в блокноте. «Давайте я вам помогу», – говорит Кинг и начинает записывать собственные высказывания.

Когда я ухожу от нее через 90 минут, она передает мне разлинованный лист бумаги А4 с цитатами из сборника мудростей Билли Джин Кинг: «Не принимай ничего как что-то личное», «Всегда прощай», «Все начинается с собственной идентичности», «Никогда не забывай, что 90 % СМИ контролируется мужчинами».

Весна 1981 года. Рональд Рейган – новый президент Америки. Том Уотсон выиграл Открытый чемпионат США по теннису, а Кинг только что проиграла Сью Роллинсон в первом раунде турнира во Флориде. В возрасте 37 лет и с больными коленями бывшая первая ракетка мира борется за возвращение формы, которая позволила ей выиграть 11 турниров Большого шлема.

Кинг возвращается в свой гостиничный номер и замечает подсунутую под дверь розовую записку с посланием из службы портье. В записке сказано, что звонил корреспондент газеты Los Angeles Times, чтобы поговорить о «судебном иске». Кинг сразу же понимает, что Мэрилин Барнетт, ее бывшая секретарша, выполнила свою угрозу предать гласности их пятилетнюю связь и подать на Билли Джин в суд иск о выплате алиментов.

Двумя днями позже Кинг созывает пресс-конференцию, в ходе которой признает, что состояла в сексуальных отношениях с Барнетт. Возможно, это признание вызвало наибольшую полемику в обществе за всю историю спорта.

«Для меня это был кошмар, – рассказывает Кинг. – На турнире были лесбиянки, и, вне всякого сомнения, они были и в других видах спорта, но раньше никто не выносил сор из избы. Тогда казалось, что в течение долгих недель люди говорили только о моей личной жизни. В то время я все еще состояла в браке с Ларри Кингом, так что даже те, кто мне сильно симпатизировал, считали, что я предала его доверие – что я, конечно, сделала. Значительная часть Америки была шокирована этой моей любовной связью».

В те годы истеблишмент не только смотрел сквозь пальцы на неприязнь общества к однополой любви, но и активно поощрял такое отношение. Несколькими годами ранее Верховный суд США отказался слушать дело учителя из Вашингтона, который был уволен в связи с его сексуальной ориентацией. А в 1978 году этот же суд проголосовал за невмешательство в права штатов использовать законы против однополых отношений после того, как гомосексуал из Северной Каролины был посажен в тюрьму за связь по взаимному согласию.

Однако пресс-конференция Кинг не превратилась в призыв к либералам выйти на митинги, чего некоторые ожидали. Хотя теннисистка и призналась в любовной связи с женщиной, она сделала это с неохотой, что поразило активистов ЛГБТ. «Я ненавижу, когда меня называют лесбиянкой, – сказала Кинг. – Я не ощущаю себя таковой». До сих пор Кинг сожалеет об этих своих тогдашних высказываниях, хотя последующими кампаниями за свободу сексуальной ориентации сделала более чем достаточно, чтобы искупить их.

«Вы должны помнить, что в те времена я была настроена против однополой любви, так же как и большинство людей, – рассказывает Кинг. – Я выросла в обычной семье, где гомосексуальность обсуждалась очень редко. Но уж когда это происходило, мой отец выражал свою точку зрения более чем ясно. Я тогда так запуталась во всем этом, что еще на год после суда вернулась к Ларри и продолжала жить ложью».

«Все то время, которое я провела вместе с Мэрилин, я была задавлена ощущением вины. Чувствовала себя виноватой в том, что в глазах Господа то, что я делала, было неправильным. Чувствовала себя виноватой, потому что обманывала Ларри. Чувствовала себя виноватой, потому что знала: если признаюсь, поставлю под удар женские турниры, которые тогда были еще только в стадии становления. Я не просто оказалась запертой в шкафу, я еще оказалась спрятавшейся в самом дальнем его углу. И я, черт побери, изо всех сил старалась построить кирпичную стену между собой и дверью шкафа на тот случай, если кто-то вдруг распахнет ее снаружи».

«Сегодня вы спокойно воспринимаете свою сексуальную ориентацию?» – «Да, но это далось мне с усилием, которое прошло через всю мою жизнь, – говорит Кинг, которая находится в длительных партнерских отношениях с Иланой Клосс, тоже бывшей теннисисткой. – Лишь к пятьдесят первому году я полностью приняла себя такой, какая я есть. Умом я всегда понимала, что с моей ориентацией не происходит ничего неправильного. Но проблема состоит не в том, что ты думаешь, а в том, что ты при этом чувствуешь. Понадобилось тринадцать лет работы с психотерапевтом, чтобы примирить меня саму с собой. Но я рада, что сделала это. Это показывает, что никогда не бывает поздно».

Последствия признания Кинг в своей сексуальной ориентации были значительными. В течение года компания AVON прекратила спонсорство женских турниров АТР; по оценкам самой Билли Джин, за следующие три сезона она лично потеряла около $1,5 млн в виде неполученных гонораров. Хотя признания Кинг обозначили водораздел в подходе общества к проблемам сексуальной ориентации, до сих пор здесь остается немало предрассудков – проницательно показано в автобиографии Грэма Ле Со, которая начинает печататься частями в газете The Times.

«Сейчас дела обстоят ненамного лучше, – говорит Кинг. – Для того чтобы изменились настроения и образ мышления людей, нужны поколения. Рабство существовало у нас почти сто пятьдесят лет назад, а его последствия ощущаются до сегодняшнего дня. Мы выиграли много битв с дискриминацией, но война все еще продолжается».

Джо Фрейзер

8 ноября 2011 года

Было одновременно и что-то трогательное, и что-то высоконравственное в том, что Фрейзер решил продолжать бой[32]. После четырнадцати раундов самой жестокой схватки, когда-либо происходившей за титул чемпиона мира, с иссеченным лицом, покрытым бесформенными шишками и воспалениями от полученных ударов, Фрейзер услышал отсчет времени до начала 15-го раунда и сделал усилие, чтобы встать.

У него не было шансов выиграть, несмотря даже на усталость Мохаммеда Али – чемпиона, с которым он делил ринг в двух схватках до этого. Фрейзер, проигравший сегодня на 67-м году жизни свою битву с раком, уже не видел летящих в него ударов и был безнадежно не способен защищаться. В предыдущем раунде он стоял в центре ринга, упрямый и жалкий, а Али тем временем осыпал его боковыми ударами, словно конфетти. Но гордость и любовно выпестованная ненависть к противнику требовали от Фрейзера, чтобы он среагировал на гонг к началу 15-го раунда.

«Я хочу выйти на бой, – сказал он, чувствуя на плечах заботливые руки Эдди Фатча, своего тренера, который прижимал его к табурету. – Я должен выйти».

«Джо, все кончено, – ответил Фатч грустно, но твердо. – Ты и так получил сегодня слишком много, и я не хочу, чтобы тебя наказывали дальше».

Этими словами и с Фрейзером, склонившим голову, подчиняясь человеку, который был ему больше отцом, чем тренером, величайшая схватка в истории бокса закончилась.

«Триллер в Маниле» не был последним боем в профессиональной карьере Фрейзера. Не был он и самым привлекательным с точки зрения денежного вознаграждения. Но этот бой сформировал стержень жизни боксера. Это был поединок, о котором все хотели говорить; поединок, который все кинодокументалисты разбирали «по косточкам»; поединок, который Фрейзер снова и снова проигрывал в голове, и не только из-за той боли и страданий, которые причинил ему Али.

Гораздо более значимыми и изматывающими для него были те насмешки и колкости, которые он вынес за время подготовки матча.

Хорошо известно, что словесные нападки на соперника были привычным делом в той несколько водевильной обстановке, которая окружала все бои с участием Али. Перед его первой встречей с Фрейзером в марте 1971 года Али обозвал Фрейзера «дядей Томом», навешивая на него ярлык «марионетки» белого истеблишмента, когда Америка переживала волнения, связанные с Вьетнамской войной, и выступления борцов за гражданские права. Никто не обращал внимания на абсурдность подачи боя между двумя чернокожими боксерами как сражения «ставленников различных лагерей» в борьбе за расовое равноправие.

Фрейзер был взбешен тем, что Али вешает на него надуманные ярлыки, и жаждал высказать свои прогрессивные убеждения на пресс-конференциях и в телевизионных интервью. Но его безнадежно обыграли и переговорили. Только на ринге надеялся он дать отпор болтовне Али.

Бой 1971 года представлял собой образец классического бокса, только уступал по накалу и напряженности поединку, который состоится в Маниле через четыре года. Билеты было так трудно достать, что даже Фрэнку Синатре пришлось выступить в роли фотографа для журнала Life, чтобы получить место рядом с рингом. Али, вернувшийся на ринг после трехлетней дисквалификации, наложенной на него за отказ от призыва на Вьетнамскую войну, держал дистанцию, тогда как Фрейзер (который выиграл титул чемпиона в отсутствие Али) все время шел вперед. Когда Фрейзер в 15-м раунде отбросил Али на канаты чудовищным боковым левым ударом, никто уже всерьез не сомневался в решении судей.

В конце боя Фрейзер улыбался так, будто он только что занимался изгнанием бесов. «Когда он ушел в свой угол после 14-го раунда, мы оба были смертельно уставшими, – рассказывал Фрейзер. – Но в моем мозгу пульсировала одна и та же мысль, которая жила в нем всю ночь. Бей! Оставь болтовню (Кассиусу) Клею (который поменял свою фамилию на Али в 1964 году). Я должен был делать всего одно дело – бить»[33].

Однако в процессе подготовки к Маниле-1975 (до этого был еще один промежуточный матч, выигранный Али) рекламный маховик стал больно задевать Фрейзера. Придуманный Али стишок вызвал истерию в СМИ: «Это будет убийство, это будет фильм ужасов, это будет триллер, когда я доберусь до этой гориллы в этой Маниле»[34]. Тогда же Али стал носить с собой на тренировки карманную фигурку обезьяны с целью высмеять своего соперника и обзывал Фрейзера «тупым» и «неинтеллектуальным».

«Джо Фрейзер такой урод, что должен подарить свое лицо Американскому комитету по защите дикой природы», – шутил Али, когда до поединка оставалась всего неделя. Чем больше смеялся мир, тем больше Фрейзер уходил в себя. Как рассказывали самые близкие к нему люди, он начал воспринимать предстоящий бой как сугубо личное дело, а его ненависть к Али приобрела маниакальный характер.

«Он получит ответ, когда прозвенит гонг, – говорил тогда Фрейзер с улыбкой, с трудом изображая безразличие. – Он знает, что тогда произойдет».

Возможно, если бы Фрейзер победил в Маниле, он нашел бы эмоциональный резерв для того, чтобы простить Али, однако в связи с поражением его недоброе чувство к Мохаммеду только усилилось. Когда в 1990-х писатель Томас Хаузер интервьюировал Фрейзера, готовя биографическую книгу об Али, его поразила ожесточенность, сквозившая в словах Джо.

«Двадцать лет я дерусь с Али и все еще горю желанием разорвать его на куски и отправить назад к Иисусу, – сказал тогда Фрейзер. – Он потряс меня в Маниле, он победил. Но я сделал так, что из боя он вышел в худшем состоянии, чем вошел в него. Посмотрите на него сейчас; он же рухлядь… Ему уже конец, а я все еще в порядке».

Когда я интервьюировал Фрейзера в 2005 году в связи с тридцатилетней годовщиной эпохального боя в Маниле, он говорил о важности умения прощать; когда же мы заговорили о его переживаниях, он замолчал и был готов расплакаться.

«Все мое сердце было в кровоподтеках от тех слов, которые он тогда употреблял, – медленно произнес Фрейзер. – В течение многих лет я думал о нем и мечтал причинить ему боль. Но сейчас об этом пора забыть».

Фрейзер был гордый и очень порядочный человек и всегда был готов давать интервью. Он был одним из величайших боксеров-тяжеловесов, выигравшим олимпийское золото в 1964 году и, победив Джимми Эллиса в 1970 году, завоевавшим оба мировых титула – по версии WBC и WBA. Но его всегда будут помнить по его соперничеству с Али, по боли, которую они разделяли на ринге, и по мукам, которые они, каждый по-своему, перенесли и вне ринга.

Со своей стороны, Али извинился. «Я сожалею, если Джо так настроен против меня. Я сожалею, если причинил ему боль, – сказал как-то Али. – Я не сделал бы того, что сделал, без него; и он не достиг бы того, чего достиг, без меня. И если Бог когда-либо призовет меня на священную войну, я хочу, чтобы Джо Фрейзер бился рядом со мной».

Но самая глубокая трагедия состоит в том, что два человека, которые разделили величие в спорте и самом долгом соперничестве, так до конца никогда и не примирились друг с другом.

Джимми Коннорс

23 июня 2006 года

«Я всегда оставлял частичку своей крови на корте. Был ли то первый раунд в Сан-Хосе или финал на Уимблдоне, я отдавал игре всего себя. К каждому матчу я подходил с мыслью: “Давай играть. Мне не важно, что ты более талантливый, у тебя сильнее удары и т. д. Давай выясним наши отношения на корте. Один на один”. Господи, и это было прекрасно».

В пылком характере одного из величайших гладиаторов спорта есть очень яркая черта: Джимми Коннорс не может жить без состязательности тенниса.

Двукратный победитель Уимблдона, обладающий хрипловатым высоким голосом, как если бы обладатель баритона пытался имитировать контральто, сразу же вспыхнул, словно паяльная лампа, как только мы заговорили о матчах, которые изменили параметры спортивного мужества.

«Я не могу сказать, что на корте я испытывал наивысшее счастье, но могу утверждать, что на нем я чувствовал себя свободным, – сказал Коннорс. – Свободным от своих обязательств в семье, свободным от собственных переживаний. Я действительно превращался на корте в другого человека. Это было место, где я никогда не мог смириться даже с мыслью о поражении. Я психологически накручивал себя до такого состояния, что начинал испытывать нечто близкое к ненависти по отношению к сопернику, состояния, в котором мне была отвратительна даже мысль о том, что кто-то может возвысить свое имя за счет имени Джимми Коннорса».

В мире скроенных по одному лекалу чемпионов Коннорс стал откровением. Его отношение к теннису нельзя охарактеризовать просто как страстное; оно в чем-то приобретает отвлеченный, метафизический характер. «На корте, сравнивая себя с противником, я становился самим собой, – говорил Коннорс. – Я состязался не ради шоу. Это проистекало из самых потаенных моих глубин».

Каковы были эти глубины, мы узнаем из более позднего интервью Коннорса, в котором он рассказал о своих сложных отношениях с уже умершим отцом.

Карьера Коннорса представляет собой сюжет захватывающей «синеворотничковой легенды». Под давлением ужасно строгой матери он вырвался из Восточного Сент-Луиса, штат Иллинойс, и выиграл свой первый профессиональный турнир в 1972 году. Он продолжил карьеру, на протяжении пяти лет удерживал титул первой ракетки мира и выиграл восемь турниров Большого шлема. В 1991 году, в возрасте 39 лет, вырвал удивительную серию побед, пробившись в финал Открытого чемпионата США, заставив радоваться весь американский народ.

Рекорд Джимми Коннорса – 109 побед в рамках турниров Большого шлема – до сих пор не побит.

Но был один противник, которого он не смог одолеть. «Я сражался с тремя поколениями игроков – от Лавера и Роузволла до Борга и Макинроя и, наконец, до Сампраса и Агасси. Я никого не боялся, – говорит Коннорс. – Но был один противник, с которым я не мог справиться, – возраст».

«Это расстраивало меня больше, чем что-либо еще. Я чувствовал, что еще способен бороться за титулы, но тело распадалось на куски. Если я начинал тогда играть против новых ребят, они могли победить. Но они не могли победить настоящего Джимми Коннорса».

Даже словом «ярость» трудно описать чувства Коннорса, направленные против собственного угасания. Когда в 1999 году он понял, что его увядающее тело мешает ему эффективно соревноваться на кортах для старшего поколения, он исчез из поля зрения словно призрак. В течение пяти лет он отказывался посещать соревнования, а когда Уимблдон пришел в дома с экранов телевизоров, он покинул свой дом. «Я не мог вынести того, что эти спортивные события по-прежнему происходят в жизни, а я уже не имею к ним отношения, – говорил он. – Возраст овладел мной, но я старался справиться с ним. Я хотел быть на кортах и сражаться». Все это порождает вопрос: почему? Что заставляло Коннорса так глубоко переживать? Что это была за мука, от которой он стремился убежать?

Многие невнятно намекали на глубокую и темную алхимию в его отношениях с Глорией Томсон – его матерью, тренером и наставником. Сам же Коннорс тепло отзывается о женщине, которая воспитала его от младенца до темпераментного чемпиона.

«Несмотря на ходящие слухи, моя мать не была излишне жесткой, – рассказывает он. – Она понимала меня и была рядом со мной и в победах, и в поражениях». Они по-прежнему очень близки. Коннорс бывает у нее (ей 82 года, и она живет в Иллинойсе) каждые десять дней.

Однако его отношения с отцом были более сложными.

«Он никогда не ходил на мои матчи, – сказал Коннорс после моих неоднократных вопросов, при этом голос у него дрогнул. – Он не имел отношения к тому, что я делал в теннисе. Он был очень гордым человеком».

«Говорил ли он когда-нибудь, что любит вас?» – «Нет, не говорил – и это преподало мне хороший урок в плане детско-родительских отношений. Если в течение недели я не скажу своему сыну (26-летнему аспиранту, который живет в Лос-Анджелесе), что я люблю его, значит, что-то идет не так».

Было бы, наверное, слишком просто предполагать, что сверхъестественное стремление Коннорса к успеху всего лишь следствие желания получить признание со стороны нелюбящего отца, но это, без сомнения, стало одним из важных факторов. Я спросил, примирились ли они когда-нибудь.

«Мы обсуждали с ним многие вещи тогда, когда было уже слишком поздно, когда он был уже на смертном одре, – ответил Коннорс. – Тогда я не искал умиротворения в своей душе, да и он не собирался мне его дать, но я рад, что у нас с ним состоялись эти беседы».

Сегодня 53-летний Коннорс живет на западном побережье США в Монтесито, в часе лета на север от Лос-Анджелеса. Он женат на Патти, в прошлом девушке-модели из журнала Playboy, с которой познакомился на одной вечеринке в Америке почти 30 лет назад. Хотя Коннорс говорит, что в жизни после тенниса его все устраивает (он рассказывал о прогулках с собаками и «занятии обычными вещами»), в его словах отчетливо слышится отголосок пустоты. Наверное, это неизбежное следствие утраты того, чему человек отдал так много.

Его бурные отношения с теннисом были похожи на любовный роман. Когда он комментирует матчи, как будет делать это во второй раз для Би-би-си этим летом, в его голосе звучит горечь человека, вспоминающего о своей возлюбленной, променявшей его на более молодого мужчину. Его замечания просты, иногда даже слишком безэмоциональны, но всегда убедительны. Вы чувствуете, что Коннорс отдал бы все за то, чтобы отбросить микрофон и выскочить на корт с ракеткой в руках под рев трибун.

«Ничто не может заменить то нервное возбуждение, которое дает вам теннисный поединок, – говорит Коннорс. – Но когда-то вам приходится учиться жить без этого, потому что вернуть это нельзя».

Я спросил, находит ли он удовлетворение в том, что дарил столько радости такому количеству людей в дни своей славы. Он ответил утвердительно, но в его словах не было уверенности. Возможно, те, кто любит слишком глубоко, никогда не находят покоя.

Джек Никлаус и сэр Джеки Стюарт

22 мая 2007 года

Только на последних минутах часового интервью Джек Никлаус и сэр Джеки Стюарт – два великих человека – оживились настолько, что агент Никлауса, который находился в отдаленной части его люкса в отеле Old Course Hotel в Сент-Андрусе, встал с кресла и подошел посмотреть, в чем дело.

В течение первых 45 минут мы обсуждали триумфы и превратности судьбы, любовь, брак, славу и смерть. Оба бывших спортсмена были настолько мудры и благожелательны, насколько этого можно ожидать от двух людей за шестьдесят, имеющих репутацию глубокомысленных и хорошо понимающих самих себя. Никлаус похож на Гэндальфа, только без бороды: тоже спокойно-убедительный, человечный и несколько разбросанный в мыслях. Стюарт более быстр, более наступателен, с сильными вспышками озорства, которые сотрясают всю его худощавую фигуру.

Оба говорили о важности семьи и благодарности своим женам (каждый из моих собеседников состоит в браке более 45 лет). Высказывались об эфемерности славы и уверенности в том, что самореализоваться можно в разных сферах жизни и за пределами спорта. С милым самоуничижением говорили о том, что их карьеры после ухода из спорта вряд ли состоялись бы, если бы они не были суперзвездами. «Я не обманываюсь в том, что мог бы проектировать сейчас гольфовые поля, если бы сам не был в прошлом столь успешным игроком, – сказал Никлаус. – У меня не было бы ни одного шанса. А так все двери были для меня открыты».

Но только в своем ответе на в общем-то довольно заурядный вопрос о «срывах при решающих ударах мячом в лунку», который звучал так: «Трудно ли вообще не дать мозгу излишне волноваться за последствия ошибки?» – Никлаус вспыхнул, как факел, как будто бы подзарядился от напряжения в тысячу вольт. Вскоре к этому разговору подключился и Стюарт. При всем разнообразии их интересов эти два человека наиболее фанатично относятся к одной вещи – искусству побеждать.

«Никогда нельзя думать о негативных моментах, – вещал Никлаус, словно евангелистский проповедник, предупреждающий об опасностях безнравственности. – Я никогда об этом не думал. Я всегда рассматривал последний удар в лунку, от которого зависела победа в турнире, как предоставленную мне возможность, а не как угрозу. Это такая хитрость мышления, которой многие гольфисты не владеют».

«Всегда, когда мне предстоял последний удар в лунку с двух метров, которым я мог выиграть турнир, я был счастлив, потому что именно ради этого я напряженно работал. При этом я всегда был приятно возбужден, и, послушайте, это было такое удовольствие! Дайте мне возможность еще раз произвести этот удар!» Он даже приподнялся с кресла, чтобы подчеркнуть свою мысль. Стюарт кивал. «Здесь все дело в контроле своего разума», – добавил он.

«Вы должны выбросить из головы все негативные эмоции, потому что они мешают вам в тот момент, который определяет успех или неудачу. Ключ к победе – сохранение контроля над собой, когда растет накал происходящего. В автогонках тоже есть опасность в том, чтобы слишком зацикливаться на ситуации. В 1968 году мы потеряли четырех гонщиков подряд за четыре месяца».

Когда я спросил Стюарта – шотландца, который трижды становился чемпионом мира в соревнованиях «Формулы-1», – что заставляло его так очевидно рисковать в погоне за успехом, я еще раз был обескуражен страстностью его ответа. «98 % моих амбиций основывались на необходимости самоутвердиться, потому что я очень плохо учился в школе, – сказал он. – Школа была для меня временем боли и унижений. Только в возрасте 42 лет мне поставили диагноз “дислексия”, после того как такой тест прошли мои сыновья и было решено, что его надо пройти и мне. И тут как будто тяжелый груз свалился с моих плеч, потому что я всегда был озабочен тем, что я такой тупица».

«Однажды меня попросили прочесть текст перед классом, и я не смог – страница представилась мне просто мешаниной из слов. Я залился краской, а другие дети засмеялись. Это было так унизительно».

«Желание преодолеть чувство неполноценности, которое владело мной в школьные годы, движет мною и по сей день. Я по-прежнему не знаю алфавита. До сих пор не умею правильно читать и писать. Не знаю слов национального гимна. По-прежнему не могу прочитать “Отче наш”. Моя дислексия придала мне дополнительные силы для того, чтобы самоутвердиться».

Но можно ли воспитать в человеке амбиции? Можно ли научить его оставаться спокойным на линии старта автогонки или последнего удара в лунку в гольфе? Оба моих собеседника, послы мира в Королевском банке Шотландии, возвели глаза к небу. «Психологи! Я смеюсь над каждым из них, – сказал Никлаус. – Что они знают? Для них это все теория. Меня пытаются научить люди, которые никогда не играли в гольф».

«Как могут они учить Тайгера (Вудса), или Фила (Микельсона), или Ретифа (Гусена) игре? Все это человек должен постичь сам».

Что думает Никлаус о Вудсе, единственном человеке, который может оспорить его статус величайшего гольфиста? Не питает ли он втайне надежды на то, что его соотечественник, выигравший 12 крупнейших мировых турниров, вдруг остановится и позволит рекорду Никлауса 18 турниров остаться непревзойденным? Хотя ранее Никлаус заявлял, что рекорды на то и существуют, чтобы их били, он признает, что инстинктивно испытывает настороженность по отношению к претенденту на его трон.

«Конечно, я предпочел бы, чтобы мой рекорд остался нетронутым, – сказал он, вдруг став похожим скорее на грозного гризли, чем на Золотого медведя[35]. – Я не праздную, когда Тайгер записывает очередную победу на свой счет». Как считают и многие другие великие спортсмены, включая и Стюарта, пугающий соперников инстинкт состязательности Никлауса может сравниться только с его искренностью.

Мартина Навратилова

2 июля 2007 года

В жизни Мартины Навратиловой было так много проб и ошибок, так много несправедливостей и жестокостей, радикальных перемен и личных трансформаций, что представляется вполне естественным рассматривать судьбу этой спортсменки как перманентный революционный процесс. Каждый год – новая философская концепция, каждый месяц – новый вызов, каждый день – потенциальный жизненный водораздел.

Таков и один из летних дней 1975 года, когда 18-летняя Навратилова идет по берегу реки Бероунки в ее родном городе Ржевнице рядом с приемным отцом, с глазами, полными слез, и сердцем, трепещущим от страха. Ее расцветающая карьера находится под угрозой, исходящей от Теннисной ассоциации Чехословакии, контролируемой коммунистическими властями страны, и она мучительно размышляет над вопросом о том, остаться ли ей в Америке на предстоящем Открытом первенстве США.

Решение для нее критически трудное. Эмиграция в Америку может означать, что она никогда больше не увидит родину, ее семья будет подвергаться преследованиям, она будет одна в чужой стране. Ее приемный отец советует ей сделать выбор в пользу побега – может быть, ее последний шанс, – но умоляет ни слова никому не говорить, иначе тайная полиция нападет на след.

Несколькими днями позже она сидит взаперти в кабинете на самом верхнем этаже штаб-квартиры Службы иммиграции и натурализации в Нижнем Манхэттене и подписывает бумаги, которые документально скрепят одно из самых известных бегств спортсменов на Запад во времена холодной войны.

Таким был и осенний день 1975 года, когда Навратилова наконец окончательно определяется со своей сексуальной ориентацией, проснувшись рядом с женщиной и сказав себе: «ОК, судя по всему, я лесбиянка. Моя жизнь станет гораздо сложнее. Я могу потерять каких-то спонсоров. От меня могут отвернуться некоторые болельщики. Но я не буду отрицать саму себя, мою подлинную природу». Спустя шесть лет нью-йоркская газета Daily News после интервью с Навратиловой публикует сенсацию о ее гомосексуальности, что ставит под угрозу только набирающие силу женские турниры АТР и разъяряет консервативную Америку.

Или один из дней 1981 года, когда 24-летняя Навратилова решает прекратить отношения со своей третьей серьезной партнершей Ритой Мэй Браун, писательницей из Шарлотсвилла, штат Вирджиния. Они сильно ругались, и однажды, когда Навратилова хотела уехать на своем BMW, Браун взяла пистолет и нажала на спуск. Согласно полицейским отчетам, пуля прошла сквозь подголовник пассажирского сиденья и разбила лобовое стекло. Именно в этот момент Навратилова поняла, что любовь может быть столь же опасной, сколь и пьянящей.

И еще один день в 1981 году, когда Навратилова влюбилась в Нэнси Либерман, в прошлом баскетболистку, которая буквально взяла Мартину за шиворот и уговорила ее изменить свою тренировочную методику. «Нэнси заставила меня работать напряженнее, чем я могла себе представить, – говорила Навратилова. – Встреча с ней изменила все. До этого я все делала ради проформы».

До двадцати пяти лет Навратилова выиграла всего два турнира Большого шлема. За следующие девять лет она выиграет шестнадцать таких турниров в одиночном разряде – включая девять Уимблдонов – и изменит природу спортивного профессионализма.

И таких водоразделов в ее жизни было больше, чем взмахов ракеткой, и каждый из них внес свой вклад в формирование этой очаровательной, сложной, открытой, любящей, решительной, яркой, страстной, обворожительной пятидесятидвухлетней женщины, напротив которой я сижу в радио- и телецентре стадиона «Уимблдон».

И еще – она красива. Редко человек во плоти так отличается от того, каким он появляется на телеэкране. Зеленые глаза пылают жизненной энергией, улыбка излучает человечность, брови передают всю мудрость личности, которая сталкивалась с предрассудками во всех их обличьях. Сразу же возникает удивление по поводу стереотипа жесткой и замкнутой женщины, сурово монополизировавшей теннис в 1980-х годах. Как могло случиться, что ее так долго воспринимали неверно?

Навратилова посмеивается. «Пресса обладает огромной властью над тем, как тебя воспринимают люди, – говорит она. – Сбить негативный имидж очень сложно. Взять хотя бы мои фотографии того периода, когда я активно играла. Я считаю себя вполне фотогеничной, но они выбрали худшее фото для обложки журнала Sports Illustrated. Там есть Крис (Эверт), которая, улыбаясь, идет по корту, и есть я, кричащая с искаженным лицом, потому что на трибуне в мой адрес выкрикнули что-то обидное. И эту картинку они и публикуют. Они хотели, чтобы Крис была настоящей американской девочкой, живущей по соседству, а меня старались изобразить мускулистой лесбиянкой. И контролировать все это у вас нет никакой возможности».

Обижалась ли Мартина? «Да. Потому что я вовсе не такая, как на фото. Помню, я спрашивала у Крис: “Как так получается, что у тебя такой хороший имидж, а у меня такой плохой, такой жесткий? Как получается, что болельщики так любят тебя? Что ты делаешь с письмами своих фанатов?” Она только усмехнулась и сказала мне, что отправляет всю свою почту в мусорную корзину. А я плачу большие деньги специалисту, который отвечает за меня на письма моих болельщиков. И я думаю: “Что я делаю не так? Почему люди не любят меня так, как они любят ее?”» Но теперь они Мартину любят. «Потребовалось время, но я своего добилась, – говорит Навратилова. – Сейчас я могу сказать почти все что угодно, и мне ничего за это не будет. Это здорово. У меня такое ощущение, что я это заработала, только для этого потребовалось много времени. Я выросла как личность, и, конечно, я вызываю больше любви, чем тридцать лет назад, – но я никогда не была тем чудовищем, которым они хотели меня представить».

Еще раньше я сидел рядом с Навратиловой в комментаторской кабине, когда она комментировала матч для телеканала Би-би-си. Кабина – маленькая форточка в огромном окне, открывающемся на центральный корт из его северо-восточного угла на уровне третьего ряда. Это все равно что смотреть на амфитеатр через щелку почтового ящика. Рядом с Мартиной был Эндрю Касл, в прошлом игрок британской команды на Кубке Дэвиса. Кажется, что Навратилова наслаждается каждой минутой работы. Через полчаса после нашего интервью она будет подводить итоги игрового дня для обзора Би-би-си.

Я совершаю ошибку, играя адвоката дьявола и спрашивая Мартину, имеет ли смысл посвящать всю жизнь такому тривиальному занятию, как перебрасывание мяча через сетку. Она саркастически смеется. «Боже, – говорит она, – у меня был долг стать лучшей версией себя, понять, насколько далеко вперед я могу продвинуться. Если вы не заставляете себя двигаться вперед, всегда будете сожалеть об этом. В этом вся красота этого дела. Если вы не будете заставлять себя, то никогда не узнаете, где ваши границы возможного. Когда я поняла, что могу стать классной теннисисткой, у меня сразу возник вопрос: “Сколько победных титулов я смогу выиграть?”»

Раздражают ли ее те, кто не разделяет ее философию? «Я вижу игроков типа Фелисиано Лопеса (который на прошлой неделе нанес поражение Тиму Хенману), таких талантливых и таких ленивых. Он склонен к позерству. Я знаю, что он мог бы играть значительно лучше, у него есть талант, но у него нет страсти к работе».

Что Мартина думает о Серене Уильямс? «Я бы не назвала Серену ленивой, потому что она не такая. Но она слишком интересуется другими вещами и не отдала приоритет теннису. Нельзя к тому же недооценивать, как сильно повлияла на нее смерть сестры. Но я еще раз подчеркиваю: не исследовать до конца пределы ваших возможностей – преступление».

Но разве сама Навратилова никогда не совершала такого же преступления? «Да, до тех пор, пока не встретила Нэнси». Любовь определяла бытие Мартины еще в большей степени, чем теннис. Нетрудно понять, почему она оставила так много партнерш: она страстная, красивая и легкоранимая женщина, которая жаждет любить настолько же, насколько и быть любимой.

«Мне всегда нужна была партнерша, – говорит она. – Я никогда не хотела оставаться одна. Всегда мечтала прожить всю жизнь с одним человеком. Если в моей жизни случается что-то хорошее, в моем характере поделиться этим с кем-то; со всем плохим я могу справиться сама. Если вижу восхитительное манго, я хочу разрезать его пополам и поделиться с кем-то. Это как сказать другому человеку: “Я хочу, чтобы ты тоже попробовала это”. Если вижу красивый закат, я также хочу поделиться им. Любоваться закатом одной может вызвать самое острое чувство одиночества, какое только возможно».

Ее отношения с партнершами всегда были не чем иным, как глубоким опытом, который сильно воздействовал на обе стороны. Первый роман был с женщиной старше ее, которая помогла Навратиловой понять свою сексуальную ориентацию; позднее была Браун, которая научила Мартину глубже понимать окружающий мир; потом Либерман, которая изменила ее отношение к теннису, открыв Навратиловой путь к спортивному величию.

Затем появилась Джуди Нельсон, бывшая королева красоты, которая ко времени их встречи была замужем и имела двоих детей. Они были неразлучны девять лет, после чего Навратилова неожиданно ушла от Нельсон. Последняя подала на Мартину судебный иск на алименты в размере $15 млн. Когда Навратилова оспорила этот иск, это разозлило активистов движения за защиту прав гомосексуалов, которые были уверены в том, что однополые отношения налагают на партнеров такие же обязательства, как и гетеросексуальные. Однако Навратилова осталась при своем мнении.

«Для меня совершенно не важно, кто я – лесбиянка или гетеросексуалка; для меня принципиально важен тот факт, что я должна отдать половину от всего, что заработала, человеку, который не имеет никакого отношения к тому, что я была первой ракеткой мира», – говорит Мартина.

«Я была лучшей в мире до того, как повстречала ее, и продолжала оставаться в этом статусе после того, как мы расстались. Вот и все. Я понимаю ситуацию с обычными парами. Если в бракоразводный процесс вовлечены дети, нужно, чтобы в дальнейшем им была обеспечена забота. Но нельзя делить все пополам в ситуации, когда я зарабатывала свое состояние, а она ничего для этого не делала». В конечном счете Навратилова и Нельсон достигли мирового соглашения.

Со своей нынешней партнершей Мартина живет уже семь лет и утверждает, что очень удовлетворена своей любовью и жизнью. Хотела бы она иметь детей? «Я уже слишком стара биологически для того, чтобы родить ребенка. Уже вошла в период менопаузы, – говорит она. – Но надеюсь, что когда-нибудь усыновлю одного или двух детей».

Время так и не излечило до конца ее праведный гнев на тех, кто ненавидел – и до сих пор ненавидит – ее за сексуальную ориентацию. «Я выросла в коммунистической стране, где гомосексуалов сажали в тюрьму, – рассказывает Навратилова. – Я никогда не могла понять этого. Тогда я даже не знала, что сама гомосексуальна. Я не думала, что есть что-то неправильное в том, чтобы любить другое человеческое существо. Поэтому никогда не просила прощения за это. До сего дня меня ставит в тупик вопрос: почему многие считают себя вправе осуждать других людей?»

Майкл Фелпс

22 декабря 2009 года

Странно, как отдельные моменты изменяют историю. В 1997 году застенчивому трудному подростку из рабочей семьи в Балтиморе, штат Мэриленд, сказали, «что он никогда ничего не добьется в жизни». Это своеобразное «клеймо никчемности», которое многие школьные учителя – перерабатывающие, находящиеся под стрессами и получающие слишком низкие зарплаты – ставят на проблемных учеников. Но для Майкла Фелпса, только начинавшего тогда свою молодую и противоречивую жизнь, этот вердикт изменил все.

«Я до сих пор помню, что тогда испытал, – говорит Фелпс во время интервью в Манчестере, которое я брал у него в конце года. – Я только что начал серьезные занятия плаванием, и эти слова моей учительницы глубоко врезались в мою душу. В школе я часто держался особняком, потому что мне были поставлены диагнозы “гиперактивность” и “дефицит внимания (ADHD)”, и мне трудно было вписаться в обстановку. Но я сказал себе: “Вы можете думать обо мне все что угодно, но я готов доказать вам, что вы ошибаетесь”. Не знаю, почему именно то замечание так задело меня, но так уж вышло».

С того дня и до сих пор жизнь Фелпса превратилась в одно долгое самопожертвование в погоне за невозможным. Его ежедневные тренировки так тяжелы и безжалостны для нервной системы, что приближаются к границам мазохизма. Майкл не просто хочет выиграть, он хочет ставить перед собой нереальные и недостижимые цели, как будто упивается бесконечным циклом доказывания, что люди – любой из них – неправы.

Когда перед Олимпийскими играми в Пекине Фелпс заранее объявил, что намерен завоевать в бассейне восемь золотых медалей, Ян Торп, австралийская легенда плавания, сказал (вполне резонно), что американцу вряд ли удастся достичь такого результата. Фелпс ответил, прикрепив к своему шкафчику в раздевалке список намеченных целей, и каждое утро перечитывал их до отлета в Пекин.

«Когда люди сомневаются во мне, это дает мне огромную мотивацию, – говорит Майкл. – Как будто негативное отношение ко мне становится тем топливом, которое гонит меня по воде изо дня в день. Хочу доказать всем, что могу добиваться тех вещей, которые они считали недостижимыми. В первый раз это была учительница в школе, но теперь я брожу по интернету в поисках тех, кто сомневается в моих возможностях достичь очередной цели. Это могут быть мои соперники, журналисты и вообще кто угодно. Чем более негативно они высказываются, тем более решительно – и определенно – я делаю это. И знаете что? Если у меня в голове появилась какая-то амбиция, что бы это ни было, ничто не может остановить меня. Ничто».

Его высказывания звучат чуть ли не патологически, когда он описывает природу и одержимость амбициями. Но это конечно же признак величия.

Фелпс родился в 1985 году в районе Лейк-Пойнт графства Балтимор, штат Мэриленд. Его родители развелись через несколько лет после его рождения, и мать, которую пловец описывает как «мудрую, строгую и невероятно сильную духом», воспитывала сына и двух дочерей практически в одиночку. Уже в раннем детстве стало ясно, что Майкл не может ни на чем сосредоточиться более нескольких мгновений.

«Даже маленьким мальчиком я не только был в постоянном движении: я просто не мог ни секунды усидеть на месте, – пишет Фелпс в своей биографии. – Постоянно крутил в пальцах карандаши и ручки. Постоянно строил рожи в фотокамеры. Забирался на все. Никогда не замолкал. На все у меня был вопрос, и я не прекращал задавать вопросы, пока не получал ответы. И если бы это было только тогда».

Именно по этим причинам Майклу было так трудно наладить отношения со своими одноклассниками, а учителя считали его непослушным и недисциплинированным.

В шестом классе Фелпсу прописали препарат Ritalin против синдрома гиперактивности, и в течение некоторого времени он принимал его три раза в день. Но настоящее исцеление пришло в бассейне. «Вскоре после того, как я начал плавать, я обнаружил, что бассейн стал для меня спасительной гаванью, – говорит Фелпс. – Две стенки с обеих сторон бассейна. Разделительные полосы по обеим сторонам дорожки. И черная полоса на дне, чтобы видеть направление движения. Выяснилось, что я могу быстро плавать, отчасти оттого, что нахождение в бассейне успокаивало мой ум. В воде я впервые почувствовал, что могу контролировать себя».

Я спрашиваю Фелпса, можно ли назвать масштаб его амбиций – и того энтузиазма, с которым он доказывает, что люди неправы в отношении него, – результатом дискомфорта в школе. «Да, думаю, что в значительной мере это так, – говорит он. – Доказывая себе, ты завоевываешь признание и показываешь, из чего ты на самом деле сделан. Даже тогда, когда я обнимал мать, выиграв восьмую золотую медаль в Пекине, мои мысли крутились вокруг той моей учительницы и того, что она мне сказала. Боже, как мне было здорово!» Встречался ли он со своей учительницей после окончания школы? «Нет, не встречался. Но думаю, увидеться с ней было бы очень интересно».

Подвиги Фелпса в Китае полностью изменили его имидж во всем мире. Его стали часто приглашать на главные американские телешоу типа Saturday Night Live и другие. Но вместе с этим пришло и внимание другого толка. В январе журнал News of the World поместил на обложку фотографию, на которой Фелпс был изображен использующим бонг, специальное приспособление для курения марихуаны. Фелпс признал, что его «поведение было достойно сожаления и продемонстрировало его неправильные суждения», а Федерация плавания США запретила ему в течение трех месяцев участвовать в соревнованиях.

Спрашиваю, явилась ли та фотография проявлением неоправданного вмешательства в личную жизнь Фелпса или представляет собой неизбежное последствие его широкой известности. «Думаю, СМИ уже долгое время ведут себя подобным образом, – отвечает он. – Спорт становится все более публичным, и, когда ты достигаешь в нем определенного уровня, должен быть готов к тому, что пресса начинает проявлять интерес к твоей личной жизни. Конечно, это означает, что ты должен быть осторожнее с выбором людей, окружающих тебя, а особенно с теми, кому ты готов доверять. Но это означает также и то, что ты должен учиться на своих ошибках. Думаю, что этого я добился».

Сегодня взгляд Фелпса сосредоточен на лондонской Олимпиаде-2012 и на новом этапе истории. Он уже отказался от своего сверхскоростного полиуретанового плавательного костюма, который будет запрещен со следующего месяца, и в результате потерпел ряд поражений, не в последнюю очередь на дистанции 200 м баттерфляем на «Дуэли в бассейне»[36] в субботу. Но это его не расстраивает. «Все, что произойдет между настоящим моментом и 2012 годом, направлено на то, чтобы я подошел к Олимпиаде в Лондоне в лучшей форме, – говорит он. – Не требовало большого ума как можно раньше начать тренироваться в новых костюмах».

Когда я спрашиваю, определился ли Майкл со своими целями на лондонскую Олимпиаду, он только улыбается. «Да, я их выработал и записал, – говорит он. – Но не собираюсь пока никому ничего о них рассказывать. О них не знает даже моя мать. Единственный человек в теме – Боб (Браун, многолетний тренер Майкла)».

Фелпс продолжает окружать себя аурой аутсайдера, то есть человека, который совершенно не уверен, вписывается ли он в окружающую обстановку. Возможно, это его сильная сторона как профессионального атлета и одна из причин того, что его соперники должны опасаться очередного его рывка за лидерством на лондонских Играх. Как представляется, у Фелпса нет зоны комфорта за пределами бассейна.

Я спрашиваю, возникают ли у него когда-нибудь сомнения в достижении всех своих целей, допускает ли он, что может потерпеть неудачу в опровержении своих хулителей. «Если вы горите страстью к чему-либо, все равно своего добьетесь, несмотря ни на что», – отвечает он.

«Люди говорят, что я очень талантлив, но, по-моему, высокие результаты не имеют никакого отношения к таланту. Они определяются тем, во что ты веришь и насколько ты решительно настроен достичь своей цели. Наш разум сильнее всего на свете».

Сэр Роджер Баннистер

24 марта 2012 года

Назвать сэра Роджера Баннистера гигантом XX века – значит во многих отношениях недооценить его. Ниспровержение им 4-минутного рекорда в беге на милю в 1954 году было по психолого-историческим причинам водоразделом в спорте, который захватил весь мир.

Журнал Sports Illustrated объявил Роджера Баннистера «выдающимся спортсменом года», и он был провозглашен одним из нового послевоенного поколения британских первопроходцев наряду с лордом Хантом, руководителем успешной английской экспедиции на Эверест в 1953 году, и сэром Фрэнсисом Чичестером, совершившим кругосветное путешествие на яхте.

Баннистер не был спортсменом – во всяком случае, в том смысле, в котором мы используем это слово сегодня. В современном смысле спорт – профессия, неустанная погоня за улучшением результатов, когда ничто другое не принимается во внимание. Быть великим спортсменом – значит во многих отношениях иметь искусственно зауженные жизненные горизонты.

Баннистер не был таким. Даже когда он интенсивно тренировался летом 1954 года, за несколько недель до падения рекорда в беге на милю, он продолжал работу в медицине. Он не был представителем класса любителей; он был представителем той концепции спорта, которая радикально отличается от нынешней моды.

«До сих пор мне кажется странным, что по природе своей простой и ничем не примечательный акт выставления одной ноги перед другой с максимально возможной скоростью на дистанции 1609 метров был провозглашен таким важным спортивным достижением, – пишет Баннистер в книге “Первые четыре минуты” (The First Four Minutes), своих замечательных мемуарах. – Мои достижения в неврологии были куда более значительными по сравнению с тем, чего я добился как бегун».

Я встречаюсь с Баннистером, которому вчера исполнилось 83 года, в его квартире с садом в пригороде Оксфорда. Солнечный свет льется через большие окна, и Мойра, жена сэра Роджера, с которой он прожил 57 лет, наливает нам чай. Баннистер щегольски одет, в блейзере и галстуке, глаза загораются, как только начинается наш разговор.

Его рассказы, касающиеся в основном истории XX века, сменяются со скоростью смены пейзажей за окном мчащегося поезда: Вторая мировая война, эра любительства, создание Спортивного совета Великобритании (Баннистер был его первым президентом), инновации в области медицины, встреча с Уинстоном Черчиллем, совещания в Букингемском дворце, жизнь в научной среде – темы бесконечны.

Но наиболее интересно заговорил сэр Баннистер тогда, когда мы затронули вопросы философии спорта. «Я иногда задаю себе вопрос: не стал ли спорт излишне экстремальным? – сказал он. – Ведь это замечательно – заниматься любительским спортом, например играя в футбол несколько раз в неделю. Это очень хорошо для здоровья и жизнедеятельности организма».

«Однако профессиональный спорт – другое дело. В нем, когда на кону стоят награды, люди неизбежно заставляют себя действовать на пределе возможностей. Это не всегда благоприятствует здоровью. Интенсивные тренировки часто приводят к травмам и болезням. Страдает иммунная система. Стоит только взглянуть на профессиональных спортсменов и на список их проблем со здоровьем, чтобы понять, насколько опасен спорт».

Интересы Баннистера всегда выходили далеко за пределы спорта, а его жизнь представляет собой удивительный калейдоскоп. Через год после того, как он побил мировой рекорд в беге на милю, победил на той же дистанции на Играх Содружества, а на дистанции 1500 метров – на чемпионате Европы, он ушел из большого спорта, чтобы полностью сосредоточиться на медицине. Занявшись новаторскими исследованиями в неврологии, позже он переключился на спортивную политику и с 1985 года в течение восьми лет был ректором Пемброк-колледжа, входящего в систему Оксфордского университета.

Как говорит Мойра, не проходило ни одного дня, когда бы Баннистер не посвятил хотя бы часть своего активного времени науке. «Даже когда мы были молодой семьей и выезжали на выходные в наш скромный коттедж, Роджер все утро проводил в своей комнате, читая и занимаясь исследованиями, – вспоминает она. – Он любит узнавать новое. Я думаю, что в такие моменты он наиболее счастлив».

Баннистер говорит: «Я думаю, что люди ощущают наибольшую полноту бытия тогда, когда они заняты интересной работой. Праздная жизнь может казаться очень привлекательной, но она быстро перестает приносить удовлетворение».

Карьера Баннистера в медицине – целая легенда. Более чем за четыре десятилетия он завоевал в мире репутацию одного из выдающихся невропатологов. Написал учебники, опубликовал много научных статей и раздвинул границы наших знаний о вегетативной нервной системе. В 2005 году Американская академия неврологии наградила его за исключительный вклад в науку.

«Неврологию, на мой взгляд, можно по праву назвать одной из самых интересных областей медицины, – говорит он. – Мозг и центральная нервная система определяют все на свете, в том числе психику и поведение человека. В начале моей карьеры коллеги поставили мне высокую планку. Будучи в прошлом спортсменом, я очень напряженно работал, чтобы доказать им, что мои подлинные интересы связаны с медициной. Думаю, мне это удалось к тому времени, как я стал консультантом в армии».

Именно в период прикомандирования к медицинским войскам Королевской армии в 1957 году (это было частью военной службы Баннистера) он сделал одно из самых смелых открытий в этой области. Сэр Роджер был направлен в Аден, морской порт в Йемене, с задачей исследовать вопрос, почему британские солдаты в полевых условиях теряли сознание и умирали от сердечных приступов. «Это была абсолютная пустыня, в которой температура доходила до 55°C, а влажность – до 60 %, – рассказывает Баннистер, – один из самых тяжелых климатов в мире».

«Я ходил вместе с солдатами марш-бросками по горам (джебель). Исследовательская программа была важной, потому что нам нужно было установить причины болезней и смертей военнослужащих».

Вернувшись в Лондон, Баннистер провел исключительный эксперимент: он сделал себе инъекцию пирогенов для того, чтобы повысить температуру тела до опасных значений. «Для проверки своей гипотезы мне нужен был кто-то, на ком можно было провести эксперимент; и я решил провести его на себе, – говорит Баннистер. – Было опасно, но позволило подтвердить мою теорию и спасти жизни».

Мойра рассказывает: «Когда он приехал домой после эксперимента, я не узнала его. Он был темно-зеленого цвета».

Выйдя в отставку, Баннистер не утратил ни грана своей энергии. Например, он занялся резьбой по дереву, – очаровательный декоративный кот, результат долгих и радостных трудов сэра Роджера, сидит в его доме на каминной полке. Баннистер входит также в группу любителей ходьбы и вместе с другими бывшими учеными и своей женой – в клуб библиофилов.

«Мы только что закончили чтение трактата Эдмунда Бёрка “Размышления о революции во Франции”, – говорит Баннистер. – Следующая книга – о глобальном банкинге».

Мойра не менее активна. Она всегда оказывала Роджеру огромную помощь в строительстве их совместной жизни (занятия спортом не приносили ему никаких денег, поэтому их быт был скромным), она помогает Баннистеру отвечать на письма его поклонников, которые до сих пор приходят ему, и занимается живописью (ее чудесные пейзажи развешаны повсюду в квартире). У них четверо детей и четырнадцать внуков.

Хотя Баннистер никогда не завоевывал олимпийской медали (на Олимпиаде в Хельсинки в забеге на 1500 метров он пришел четвертым), он хранит яркие воспоминания о том, как в качестве волонтера помогал руководителю британской команды на Играх в Лондоне в 1948 году.

Лишь за несколько минут до церемонии их открытия выяснилось, что у команды Британии нет национального флага для прохождения под ним по стадиону. «Меня послали на армейском джипе, чтобы я забрал флаг из багажного отделения машины руководителя команды, – рассказывает Баннистер. – Джипом управлял армейский сержант, а я свистел в сигнальный свисток, стараясь помочь ему прорваться сквозь заторы. Нам удалось найти машину, но ключей у меня не было, поэтому нам пришлось разбить боковое стекло. На обратном пути движение стало настолько плотным, что я выскочил из джипа и побежал. Я вбежал на стадион всего за несколько секунд до церемонии. Если вы посмотрите на съемку парада открытия, то увидите, что британский флаг меньше, чем все остальные».

После двух часов нашего разговора у меня оставалось впечатление, что мы лишь слегка коснулись поверхности необычной жизни сэра Баннистера. Встретиться с ним – значит встретиться со знаковой фигурой в британской истории и одновременно прикоснуться к более доброй и цивилизованной эпохе. Сэр Баннистер – интеллектуал, патриот и человек исключительной чести. В любом смысле истинный британец.

Тайгер Вудс

27 марта 2012 года

Я признаюсь. Я давно купился на все фокусы и штучки Тайгера Вудса, проглотив их, словно рыба, целиком, вместе с крючком, леской и грузилом. Для меня он во всем своем великолепии и блеске представляет собой новый тип спортсмена: яркого, дерзкого, трудолюбивого, великолепно владеющего собой и удивительно красивого. Я восхищаюсь его улыбкой в миллион ватт.

Я как-то никогда особенно не задумывался о его семье. Во всяком случае, не думал об этом специально. Конечно, я читал его слова благодарности отцу и матери, я видел его фотографии крупным планом вместе с женой и детьми, однако мысли мои всегда были как-то выше этого. Я любил Вудса не за это.

Я любил Вудса за его гольф. Наверное, я один из миллионов телезрителей, которые впивались в него взглядом в те моменты, когда он загонял матч в победную лунку очередного «мейджора», или вырубали телевизор, если он выпадал из турнира. Я любил Вудса больше своих соотечественников – Ника Фалдо, Монти, а позднее Ли Уэствуда и Люка Дональда. Возможно, это непатриотично с моей стороны, но это правда.

История становления этого цветного гольфиста была особенно волнующей. Вудс, родившийся от смешанного брака и выросший в графстве Орандж, Калифорния, потряс субкультуру гольфа с ее архаичными правилами, сложным этикетом и атмосферой загородных клубов. Боже мой, когда он подходил к заключительной лунке поля, сжимая и разжимая кисть правой руки, в которой, словно прутик, вращалась клюшка, а птичка фирмы Nike блестела в солнечных лучах на его бейсболке, – была почти что революция.

Но не являются ли эти воспоминания всего лишь игрой моего воображения? Действительно ли все это имело место? Оглядываясь назад на явление под названием «Тайгер Вудс», я действительно не могу составить о нем ясную картину. Я не могу провести четкую границу между тем, что мне представляется, и реальностью. Не могу отделить то, что наблюдал, от того, что, как мне казалось, я видел. Я чувствую себя обманутым, но, возможно, на самом деле я обманывал сам себя.

Мое смятение объясняется просто. После того как были обнародованы подробности частной жизни Вудса, я вижу его в принципиально ином свете. Я больше не люблю его, меня больше не волнует, выигрывает он или терпит неудачу, – во всяком случае, больше это не затрагивает мои внутренние струны. Я не выпрыгиваю со своего сиденья на трибуне, когда он загоняет в лунку дальний мяч, как он несколько раз делал в воскресенье вечером, выигрывая соревнования впервые за последние два с половиной года, красиво выйдя в турнир серии «Мастерс», который состоится на следующей неделе. Блеск померк.

Но почему? У мужика было несколько флиртов с официантками, разносящими коктейли, он посидел с толстой сигарой в казино «Белладжио», попивая шампанское и задевая посетителей. Ну и что в этом такого? Секс с официантками был по взаимному согласию, он заплатил за шампанское, а что касается супружеской неверности, разве в конечном счете это не дело его самого и его жены? Почему его личные дела должны менять наши представления о нем как о публичной фигуре? И ради бога, почему это должно как-то влиять на то, как мы оцениваем его в качестве гольфиста?

Что касается Вудса как спортсмена, в нем ничего не изменилось, за исключением текущей спортивной формы. Мы не перестали любить его из-за того, что он несколько сдал в физической форме или изменил геометрию своего удара. Мы перестали любить его – во всяком случае, я перестал любить его – в тот момент, когда пошатнулась его репутация как целостного человека. Я думал, что это не имеет значения. Имеет.

И это глубоко задевает меня каждый раз, когда я об этом думаю, – потому что я ощущаю себя лузером. Рекламная отрасль и в особенности суперумные кураторы Вудса в корпорации IMG рассчитали, что, создав образ Вудса как любящего семьянина, отстаивающего высокие нормы нравственности, всеамериканского героя, его можно превратить в одну из самых мощных сил мировой рекламы. И они выжимали из истории Вудса все, что только можно, вплоть до особого положения глаз его жены Элин на шикарных фотографиях для глянцевых журналов.

Умудренные опытом люди хорошо понимали, ради чего все это затевалось. Я написал десятки статей о Вудсе как парне из рекламы глобального капитализма и проводнике нелепых и надуманных теорий, описывающих психологию потребителя. Я видел внутренности этой машины и понимал механизм ее воздействия на потребителей от Балтимора до Пекина. Я не понимал единственного – что я лишь один из многих лузеров. Не понимал, что превратился в жалкий инструмент в руках глобальной рекламной индустрии.

Иначе как еще объяснить конец нашего романа? Если моя любовь к Вудсу почти полностью испарилась в связи со скандалами вокруг его амурных похождений, значит, эта любовь, хотя бы частично, основывалась на мифе о его безукоризненной репутации. Помимо моей воли, эта любовь должна была проникнуть в глубь меня, обманув радар моего сознания. «Эффект Вудса» продемонстрировал свое действие не только на «среднего американца», он воздействовал и на меня, а возможно, и на вас тоже.

И не только в том плане, что мы болели за Вудса на гольфовом поле. Когда я пишу эти строки, я вдруг вспоминаю, что использую продукцию фирмы Gillette. И не только одноразовые бритвы и гель для бритья, но еще и те умопомрачительно дорогие лезвия, которые вы должны менять каждые несколько недель (и которые требуют затрат на производство не более пяти пенсов, хотя продают их по £2,50). Мне как-то ни разу всерьез не приходило в голову, почему я использую именно этот бренд, хотя на рынке имеется много альтернативных изделий, которые так же хорошо выполняют свою работу. Но я покупаю их бездумно и почти автоматически. Реклама с Вудсом проникла глубоко внутрь меня – и превратила меня в свой жалкий инструмент.

А когда я занимаюсь спортом, что делаю почти каждую неделю, я надеваю спортивную одежду фирмы Nike. Футболка Nike почти ничем не отличается от других футболок, за исключением одного важного момента: птичка Nike, которая не дает мне ничего с точки зрения улучшения результатов, заставляет меня доставать свой кошелек и платить существенную наценку «за фирму». Конечно, это имеет отношение не только к Вудсу. Другие «послы брендов», например Майкл Джордан, тоже оставили на мне свою психологическую метку. Но истина остается той же. Я – инструмент.

Многие люди смешанного расового происхождения разлюбили Вудса по простой причине: они поняли, что «средний американец» перестал его любить. Они вернутся к нему, как только он искупит свои грехи, в какой бы форме это ни произошло. Хорошо помогла бы победа в турнире серии «Мастерс», особенно в культуре, которая имеет простительную слабость – сентиментальность. Но беспрецедентная способность Вудса формировать потребительское поведение по всему миру почти наверняка утрачена навсегда. Мы по-прежнему покупаем «его» товары, но это происходит потому, что покупательские предпочтения обычно несколько переживают рекламные ходы, которые их сформировали.

Люди часто говорят о силе рекламы, но мы думаем о ней применительно к другим, а не к себе. А вот попробуйте просто посидеть и подумать о товарах, которые вы покупаете, или даже об убеждениях, с которыми вы живете. Думайте достаточно долго, и если вы внушаемый человек, как и я, то вскоре начнете рассматривать рациональные решения как продукт подсознательных импульсов, невидимых и неощущаемых. Маркс называл это «ложным сознанием», что я считаю очень точным определением. Возможно, за прикрытием густой бороды он тоже осознавал всю мощь рекламы.

Я не предлагаю ничего зловещего или преступного. Реклама, во всяком случае в ее нынешнем виде, открыта и транспарентна, – мы знаем, что делают большие компании и как они делают это. Однако, возможно, в этом и таится наибольшая опасность. Это знание не открывает нам всех глубин этой отрасли. И действительно, иногда мне кажется, что те, кто наиболее горячо верит в свободу своей мысли, на деле становятся самыми безнадежными жертвами, попавшими в западню невидимых сил, управляющих нашим поведением.

На каком-то уровне все мы беспомощны перед «эффектом Тайгера Вудса».

Джейк Ламотта

11 сентября 2007 года

Он стоит в дверях своей квартиры на углу 57-й улицы и Первой авеню и излучает угрозу, которая всегда была ему присуща с тех пор, когда он выковал свою демоническую репутацию на улицах Бронкса в предвоенном Нью-Йорке.

Джейк Ламотта: насильник, сам признавшийся в этом в своей автобиографии 1970 года, избиватель жен, женоненавистник и бывший чемпион мира в полусреднем весе; первый боксер, который сразил великого Шугара Рэй Робинсона; человек с самым непробиваемым подбородком в истории бокса; социопат, увековеченный Мартином Скорсезе в эпохальном фильме 1980 года «Бешеный бык». «К чему такая срочность?» – ворчит он, и я инстинктивно ускоряю шаги, чтобы пожать ему руку.

Он жестом приглашает меня войти в его студию. Она небольшая, но уютная, расположена на 17-м этаже здания со швейцаром в престижной части Центрального Манхэттена. На той же улице напротив живут сэр Гарри Эванс, бывший редактор газеты The Times, и Тина Браун, писательница и обозреватель, а за углом расположен дом покойной Кэтрин Хэпбёрн.

86-летний Ламотта одет только в пару цветастых шортов-бермудов, что лишь подчеркивает его сложение – явно перевешивающую верхнюю часть тела с большой головой на коротком туловище. Торс у него мускулистый и чистый. «Садитесь», – указывает он мне жестом на кресло в той части квартиры, которая украшена множеством зеркал. Его обветренное лицо совмещает в себе раздражительность, самодовольство и шарм.

Осень 1938 года. Франклин Д. Рузвельт – президент; в свет вышел знаменитый мультфильм «Белоснежка и семь гномов», только что подписан Мюнхенский пакт, Великая депрессия пожирает американское общество. 17-летний Ламотта живет вместе с семьей в кишащем крысами дешевом доходном доме в трущобах Бронкса и, несмотря на молодость, уже заработал себе репутацию отпетого мелкого преступника.

Однажды он целый день проводит за тем, чтобы придумать, как ограбить Гарри Гордона, местного владельца тотализатора, который всегда имеет в кармане деньги после обхода своих клиентов, живущих в окрестностях. Гордон каждый день возвращается домой одной и той же дорогой, и вот, когда часы пробивают полночь, силуэт Ламотты появляется в темном углу улицы. В руках он держит кусок водопроводной трубы, завернутой в газету.

Когда на улице показывается медленно идущий Гордон, Ламотта подбирается к нему сзади. Он наносит своим орудием рубящий удар в основание черепа Гордона; тот спотыкается, но остается на ногах. Ламотта приходит в ярость оттого, что его жертва не потеряла сознание, и продолжает наносить удары Гордону по голове, пока тот не падает на землю. После этого Ламотта залезает в карман его пальто, забирает портмоне и исчезает.

Через несколько дней в одной из местных газет эта история получает следующее описание: Гарри Гордон, 45 лет, ранее арестовывавшийся полицией за нелегальное букмекерство, был найден забитым до смерти на одной из аллей поблизости от Брук-авеню в Бронксе в четыре часа утра.

«Мысли о Гарри Гордоне довольно долго мучили меня, – рассказывает Ламотта. – В течение более десяти лет я думал, что убил того мужика. Это меня волновало. Я чувствовал, что сделал то, на что на самом деле не подписывался. Да, как малолетний правонарушитель я имел приводы в полицию и был направлен в школу Коксаки (знаменитая коррекционная школа в Нью-Йорке), но за другое (за попытку ограбления ювелирного магазина). Думаю, это было самое безопасное место в то время, когда копы искали убийцу».

«Только в 1949 году я узнал, что произошло на самом деле. Я праздновал победу в бою за титул чемпиона над Марселем Серданом, и вдруг появляется этот человек со шрамами на лбу. Это был Гарри. “Помнишь меня?” – спросил он. Это было как если бы я встретился с привидением. Оказывается, Гарри был так изуродован, когда его доставили в госпиталь, что репортер подумал, что он мертвец. Больше мы ничего о нем не слышали, потому что он уехал из города, как только вышел из больницы. Он посчитал, что Бронкс – слишком опасное место».

«Как отреагировал Гарри, что это именно вы чуть не убили его той ночью?» – «Он так этого и не узнал, – ответил Ламотта. – Я не был таким дураком, чтобы в чем-то признаться ему, а к тому времени, когда вышла моя книга, он уже умер».

Фантасмагорическая жизнь Ламотты включает в себя некоторые самые темные эпизоды спорта XX века. Он начал заниматься боксом в юности, увидев в нем альтернативный быстрый заработок по сравнению с участием в преступных группировках, однако вскоре обнаружил, что вступил в конфронтацию со всеми местными мафиозными авторитетами. Он разъярялся на всех и вся: на своих близких друзей за то, что боялся, будто они насмехаются над ним; на своих многочисленных жен за то, что они якобы обманывают его; на мафию, которая якобы хочет заполучить контроль над ним; и на себя самого за то, что он знал все о совершенных им преступлениях.

Он был полон злобы, сколько себя помнит, – человек, попавший в лабиринт негативных эмоций. «Когда мне было только восемь лет, я уже злился на людей, – говорит он. – Я даже считал время, в течение которого они говорили друг с другом, потому что думал, что они говорят обо мне. Иногда я становился настолько зол, что мне было все равно, я ли убью их, или они убьют меня. На улице мог произойти взрыв, а я бы ничего не услышал».

Непредсказуемость Ламотты как потенциального убийцы была так велика, что даже мафия побоялась расправиться с ним, когда он отверг ее притязания в начале своей карьеры бойца за призовые деньги. Это были времена, когда бокс был скорее не законным видом спорта, а неким продолжением подпольного криминального мира, когда многих боксеров заставляли отдавать до 50 % выигранных денег подозрительным типам, занимавшимся рэкетом в спортивных залах в больших городах.

Только через семь лет, проведенные в качестве одного из претендентов на титул чемпиона без надежды приблизиться к нему, Ламотта уступил и согласился «сдать» бой знаменитому тогда боксеру Билли Фоксу. Этот бой стал одним из многочисленных скандалов с подпольным тотализатором, которым заправляла нью-йоркская мафия. Ламотта был слишком гордым, чтобы упасть на ринг, но бой был прекращен после того, как боксер лишь опирался на канаты и оставлял пропущенными десятки ударов Фокса[37]. Через два года ему дали возможность встретиться с французом Марселем Серданом в бою за звание чемпиона мира в полусреднем весе[38].

«Они раздули тот бой с Фоксом до невозможности, – говорит Ламотта. – Я свидетельствовал перед Сенатской комиссией (которая в 1960 году провела расследование о коррупции в боксе). Они там как полоумные твердили, что договорные бои недопустимы. Я рассказывал им о том, что в реальности происходило тогда в боксе. “Договорняки” случались на каждом шагу, и, если бы я не пошел на него, мне никогда не разрешили бы биться за титул чемпиона».

Даже после достижения своей мечты о чемпионстве Ламотта остался таким же неуравновешенным, как и раньше. Его ревность и параноидальные выходки сильно осложняли взаимоотношения с семьей и друзьями. Однажды до Ламотты дошли грязные слухи о том, что Вики, его вторая жена, и Пит, его лучший друг, часто встречаются. Ослепленный яростью, Ламотта приехал домой и жестоко избил Вики в гостиной их квартиры, затем поехал на работу к Питу и избил его там до потери пульса. После этого они не разговаривали в течение десятилетия.

Я спрашиваю Ламотту, испытывает ли он чувство вины за то, что избивал Вики и других своих жен. «Если бы у вас была девушка, и она была бы красива, и другие парни хотели бы выманить ее на свидание и соблазнить ее, разве вы не разозлились бы?» – спрашивает он в ответ.

«В этом и причина. Я знал всех этих законченных придурков, которые выставляли себя напоказ, и это беспокоило меня. Я никогда не бил своих жен по-настоящему. Если бы это произошло, они давно уже были бы мертвы. Знаете, как это происходит: вы просто даете ей пощечину, а раздувается все лицо».

По мере продолжения разговора становится все яснее, что Ламотта не примирился со своим прошлым. От встречи со старым человеком можно было бы ожидать, что он выразит сочувствие тем, кто пострадал от него, попытается искупить свою вину. Вместо этого в Ламотте виден человек, который все отрицает; престарелый бандит, стремящийся убежать от своих преступлений, несмотря на то что на некоторых из них он нажился, и не только посредством публикации автобиографии в 1970 году, но и с помощью недавно заключенного контракта, который может привести к созданию продолжения фильма «Бешеный бык» – «Бешеный бык-2».

Когда я спрашиваю его об изнасиловании молодой женщины в Нью-Йорке, душераздирающее описание которого приведено в его книге, Ламотта вновь превращается в криминальный типаж.

«Изнасилование? – говорит он. – В действительности я никогда никого не насиловал». – «А как же та женщина, которую вы изобразили в своей автобиографии?» – спрашиваю я. Ламотта берет длинную паузу. «Ну, я думаю, я ее просто немножко подтолкнул, – говорит он. – Знаете, как это бывает, когда на женщину нужно немного надавить. Такое часто случается, когда у девушки секс впервые, – они притворяются, что совсем не хотели, чтобы это случилось. Это у них такая игра».

Встреча с Ламоттой во плоти заставляет подумать о том, что его изображение режиссером Скорсезе, выполненное с заслуживающей одобрения беспристрастностью, далеко отстает от действительности. В «Бешеном быке» показаны насилие и вызывающие отвращение события в жизни Ламотты, но фильму не удалось схватить одну его черту – врожденный нарциссизм. Жестокость – не просто продукт его внутренней злобы, а скорее результат его социопатического безразличия к чьим-либо страданиям, кроме своих.

Однажды, когда он выпил несколько порций спиртного, он так ударил свою первую жену, что подумал, будто убил ее. И первой его реакцией после того, как он немного протрезвел, было не раскаяние, а мысль о том, как это убийство может повлиять на его карьеру в боксе: «Как же я попал! Здорово попал! Это ведь минимум три года тюрьмы». Однако у Джоя, брата Ламотты, имелся план: «Надо бросить ее в реку». Однако оказалось, что женщина была жива, но без сознания.

После победы над Серданом в 1949 году Ламотта дважды защитил свой титул чемпиона мира в полусреднем весе, пока в День святого Валентина в 1951 году его не сбросил с пьедестала Шугар Рой Робинсон. Еще три года Ламотта продолжал драться на ринге, но дело двигалось к концу карьеры, и в 1957 году он оставил большой бокс и открыл ночной клуб во Флориде. В 1957 году его посадили на шесть месяцев за совращение 14-летней девочки, хотя Ламотта и утверждал, что никогда ее не знал. Последние полвека он зарабатывал на жизнь своей внешностью, автографами на книгах, актерством и участием в комедийных телешоу.

Сейчас он помолвлен с Дениз Бейкер, разведенной женщиной пятидесяти семи лет. «Разве она не красива? – спрашивает он, указывая на фотографию на стене. – Она моложе моей дочери. Знаете, как я заполучаю таких красивых женщин? Я брешу им без зазрения совести. Я говорю им то, что они хотят услышать. Добиться их легко, если ты льстишь им; они даже не обижаются, когда понимают, что ты нес полную чушь. Посмотрите на ее лицо! Удивительное лицо, не правда ли? Она будет моей седьмой женой; число семь к удаче. Должен же я хоть раз ухватить удачу?»

Лэнс Армстронг

19 января 2013 года

Сколько мы в последнее время слышали жалоб и обвинений в адрес Лэнса Армстронга! О том, как все мы были преданы этим мессианским персонажем, оказавшимся Сатаной в костюме велогонщика из лайкры. О том, как в результате махинаций, явившихся следствием его врожденной лживости, были разбиты все наши мечты. Однако, по моему мнению, истина здесь состоит в другом. Редко история какого-нибудь спортсмена доставляла удовольствие такому количеству людей.

Поджимание губ, бормотания, «как мог он так обмануть наших детей», морализаторство по поводу мерзости человека, который прикидывался таким белым и пушистым, но провел нас как мелкий мошенник: кажется, что лучшего повода и не бывает. Возможно, нескончаемая глубина преисподней этого наслаждения может быть измерена только длиной и тоном отрицательных комментариев в любой статье об этом спортсмене из Техаса. Негодование, ощущение предательства, изумление в связи с его головокружительным падением: эмоции в отношении Армстронга были чуть ли не близки к экстазу.

Это было больше чем злорадство. В течение многих десятилетий мы были свидетелями циклического характера выступлений «желтой прессы» и рассматривали их как уникальный британский ритуал.

Все начинается с создания героя: всемерное подчеркивание его добродетелей, затушевывание его недостатков, формирование плакатного мессии, которого мы можем любить без оглядки. А потом, когда с неизбежностью рушится имидж этого героя, мы с удовольствием смакуем, как ему отрубают голову, а его прошлый героизм используется в качестве прекрасного инструмента для его свежевания.

Однако в действительности дело здесь не только в таблоидах или британском национальном характере; все гораздо глубже. Мы видим это в греческой мифологии или шекспировских трагедиях. Мы видим это и в том, как у нас обращаются с футбольными тренерами. Их возносят на пьедестал, им поклоняются, их наделяют всяческими мистическими способностями воздействовать на результаты. А потом, когда результаты вдруг начинают снижаться, даже на несколько недель, тренеров приносят в жертву. В этом нет никакой спортивной или экономической рациональности, однако когда это увольнение тренеров было у нас подчинено соображениям логики?

В своей книге «Золотая ветвь» известный антрополог сэр Джордж Фрэзер писал о явлении так называемого «временного короля». Это совершенное существо, обладающее абсолютной властью: оно может управлять дождем, ветром, урожаем. Но настоящая его функция состоит не в том, чтобы править, а в том, чтобы умереть. Когда случается неурожай, его приносят в жертву, освобождая дорогу другому королю. Таким образом, ритуал возвращения надежды и очищения может быть начат заново.

История Армстронга (и других современных мессий) как раз вписывается в эту первобытную модель. Его вознесение на бастионы нравственности никогда не имело ничего общего с реальностью. Мы закрывали глаза на его недостатки еще до того, как узнали о применении им допинга. Мы притворялись, что его вспыльчивость, мания величия и мстительность как бы не существуют. Когда свидетельства тому стали зашкаливать, мы списывали его недостатки на то, что они извечно присущи любому прирожденному победителю. В конце концов, «временный король» только и может делать, что быть агнцем на заклание: невинным и без грехов. Но потом мы набросились на него.

История Армстронга прежде всего демонстрирует нашу любовь к ходульным образам. Когда он выигрывал свою седьмую гонку «Тур де Франс», то представлял собой идеального персонажа из анимационных фильмов: сильного, благородного, ангельски прекрасного, с волнующей музыкой, звучащей на фоне сцен. Сегодня, когда он впал в немилость, он тоже остается сказочным героем: темным, по-макиавеллиански мрачным, с черными крыльями, выросшими за спиной, и тревожной музыкой Мусоргского из «Ночи на Лысой горе», звучащей за кадром. Когда жизнь Армстронга будет экранизирована, только компании Disney будет под силу достойно воплотить ее.

Отсутствие нюансов в подходах можно увидеть и в том, как бывшие фанаты Армстронга, когда-то крутившиеся вокруг их «временного короля», обсуждают Лэнса с его хулителями. Для первых он был всего лишь частью системы обмана и просто следовал существовавшим схемам. Для последних он был независимой нравственной единицей, который предал своих болельщиков и их доверие. Эти люди утверждают, что все другое, что в этой связи произносится, – попытка простить непростительное.

Как это часто и бывает, истина лежит где-то посередине. Армстронг не придумал допинг в велоспорте: он десятилетиями существовал и до него и стал повальным увлечением, когда Лэнс пришел в этот спорт. Согласно свидетельствам одного из его бывших коллег по команде, 90 % велогонщиков-шоссейников использовали допинг, включая англичанина Давида Миллера. Такие масштабы отражают мощь, которой обладала эта система для того, чтобы развращать тех, кто, может быть, и хотел делать все по правилам. Оставалось надеяться только на милость Всевышнего…

Но правда и то, что не все поддались искушению. Французский гонщик Кристоф Бассон восстал против этой общепринятой практики и доказал, что даже в самой тяжелой обстановке у человека всегда остается право нравственного выбора. Здесь следует подчеркнуть, что Армстронг не только сделал свой выбор, начав принимать допинг, но и стал издеваться, запугивать и всячески чернить своих обвинителей. Когда он был в зените славы, на первый план вышли худшие черты его личности.

Лэнс Армстронг не первый и не последний среди тех, кто подвергается тяжкому испытанию в связи с нашей первобытной нуждой во «временном короле». Мы проецировали на техасца наши надежды и тревоги, как делали это в отношении большого количества других людей за многие годы. Возможно, у Армстронга больше недостатков, чем у большинства других людей. Но та дьявольская пародия на него, с которой мы остались сегодня, такая же неполная и односторонняя, как и его канонизированный образ святого, которому мы когда-то поклонялись.

Михаэль Шумахер

1 января 2014 года

Довольно странно, что многие люди относятся к трагедии, случившейся с Михаэлем Шумахером, как к иронии судьбы. Судя по всему, им кажется парадоксальным, что самый известный в мире автогонщик, который всю жизнь провел в столь опасном спорте, получил тяжелейшую травму на склонах горнолыжного курорта.

Однако было ли это событие иронией судьбы? Катание на горных лыжах таит в себе опасности. За те же выходные два человека погибли, катаясь в том же районе, где и Шумахер. Среди известных людей, погибших в результате подобных несчастных случаев, можно упомянуть Альфонсо де Бурбона (герцога Анжуйского и Кадисского), Майкла Кеннеди (сына сенатора Роберта Кеннеди) и известную британскую актрису Наташу Ричардсон. Вероятно, еще можно было бы говорить о какой-то иронии судьбы, если бы величайший гонщик мира получил травму, выходя из душа или открывая холодильник, но какая может быть ирония в том, что он смертельно травмировался, несясь вниз по склону горы на скорости около 100 км/ч?

Шумахер любил горные лыжи как раз за то, что катание на них связано с риском. Опасность заводит Михаэля. Завершив свою карьеру в «Формуле-1», он пересел на мотоцикл и принял участие в нескольких соревнованиях под псевдонимом Марцел Нидерхаузен. На тренировке в Картахене в Испании в феврале 2009 года его мотоцикл попал в аварию, и Шумахер сломал несколько костей в основании черепа и шее, что не дало ему возможности выступить за Фелипе Масса в «Формуле-1» пять месяцев спустя[39].

Михаэль занялся парашютным спортом, совершая прыжки над глубокими каньонами в штате Колорадо. Пытался заняться и «банджи-джампингом» (тарзанка). Под влиянием своей жены Коринны увлекся конным спортом. В 2010 году вернулся в «Формулу-1», и его ждали еще три года управления болидами на скорости под 400 км/ч. Танцы с опасностью для Шумахера – больше чем простое щекотание нервов; для него это ближе к тому, что мы понимаем под смыслом жизни.

Горные лыжи – не способ тихо убежать от этого непреодолимого влечения, они составляют неотъемлемую часть опасности. У Шумахера на горном курорте есть свое шале, откуда его вертолетом доставили в воскресенье в госпиталь для проведения нейрохирургической операции. Он часто ездил по «диким» трассам и тем самым испытывал свое мастерство и смелость. Он понимал, что рискует. И катался именно потому, что любил риск.

В красивом очерке, появившемся вчера, журналист Кевин Гарсайд описал встречу с Шумахером во время его первого ухода из «Формулы-1», из команды «Феррари». Дело было на частной трассе «Аскари» в Андалусии, Южная Испания, где Шумахер жестом пригласил Гарсайда в «мазерати», чтобы «проехаться кружок». «Перед стартом он попросил механика осмотреть его шины», – пишет Гарсайд. «Они полностью стерты почти до корда, – ответил тот. – Мы должны их сменить».

«ОК, – сказал Шуми. – Проедем еще кружок».

«И мы поехали, со снопами искр, сыплющихся на асфальт при первом же повороте… Когда мы уже приближались к концу круга и нам стал виден финишный створ, я отцепился от дверной ручки и немного расслабился. А мне ведь следовало знать: для Шумахера не существует понятия “еще один кружок”. Мы пошли на второй круг, и только тогда Михаэль сказал: “Теперь нужно немного притормозить. Задние колеса тоже никакие”».

Шумахер – не единственный автогонщик, который испытывает безрассудную страсть к опасности, как отмечал Кевин Исон, обозреватель газеты The Times по автоспорту. Роберт Кубица имел большие перспективы в «Формуле-1», когда в межсезонье в 2011 году решил выступить в ралли. Авария, которую он потерпел в Италии, чуть не оставила его без руки. Майк Хоторн, чемпион мира в «Формуле-1» 1958 года, погиб спустя шесть месяцев после ухода из большого спорта на трассе А3 в городе Гилфорд. Судя по всему, он значительно превысил скорость на своем мощном «ягуаре».

Некоторых людей несчастные случаи нисколько не останавливают. Патрик Депайе перед своим возвращением в «Формулу-1» (команду «Альфа-Ромео») сломал обе ноги, летая на дельтаплане. В следующем году погиб во время тестирования болида со специально адаптированными под его травмированные ноги тормозами.

Дидье Пирони после аварии на тренировке перед Гран-при Германии 1982 года, во время которой он также сломал обе ноги, занялся скоростными гонками на катерах. Погиб в аварии возле острова Уайт в 1987 году.

Шумахер тоже перенес свою порцию травм, еще до аварии на мотоцикле: на Гран-при Великобритании в Сильверстоуне в 1999 году он на всем ходу врезался в ограждение, когда отказали тормоза его болида. Гонщик получил тяжелые переломы правой голени: большеберцовой и малоберцовой костей. Эта серьезная травма заставила его отказаться от шести важных гонок и помешала претендовать на титул чемпиона. За пять лет до этого Айртон Сенна потерпел аварию и погиб, проходя поворот «Тамбурелло» на седьмом круге Гран-при в Сан-Марино, на котором попытался сдержать тогда еще молодого Шумахера. Многие назовут этот длинный и мрачный список несчастий непостижимым. Зачем играть с опасностью, когда есть столько прекрасного, ради чего стоит жить? Это вопрос в никуда. Для таких людей смысл жизни (во всяком случае, в значительной его части) заключается во встрече с опасностью. Никто не высказался по этому поводу более красноречиво, чем сам Шумахер. «Несмотря на аварии и чрезвычайные происшествия, я не боюсь, – сказал он как-то в одном интервью. – Да, наверное, это правда, что в моей жизни что-то постоянно меняется. Неизменным остается образ моей жизни; я никогда сознательно не откажу себе в тех вещах, которые приносят мне радость».

Тем не менее это не означает, что автогонщики идут на риск ради самого риска. Шумахер, как и многие его коллеги, выразил глубокую благодарность людям типа Макса Мосли, который радикально трансформировал систему безопасности автогонок. Дело, однако, заключается в том, что во многих видах напряженной человеческой деятельности риск невозможно исключить совсем.

«Формула-1» со скоростью 20 км/ч не имела бы никакой привлекательности в глазах Шумахера или кого бы то ни было еще. Опасность, сопровождающая гонки, наверное, была значительно снижена за счет применения специальных шлемов, высокоэффективных ограждений и медицинского персонала, однако она остается неотъемлемой частью всего смысла этого спорта.

Джордж Мэллори, известный путешественник и альпинист, высказался за всех искателей приключений, когда ответил на вопрос, почему он полон желания лезть на Эверест со всеми сопутствующими этому опасностями. «Что мы получаем от этого восхождения? Мы получаем исключительную радость, – писал он в своей книге “Восхождение на Эверест” (Climbing Everest). – А радость – в конечном счете цель нашей жизни. Ведь мы живем не для того, чтобы есть и зарабатывать деньги. Мы едим и зарабатываем деньги, чтобы быть в состоянии жить. Вот в чем состоит смысл жизни и ее предназначение».

Некоторые могут презрительно усмехнуться на эти сантименты, но они существуют глубоко внутри нас. Вызывает удивление, как часто те, кто ходит на волосок от гибели, охвачены огромной жаждой жизни. Кажется, что таким образом, заглядывая в лицо неизбежной смерти, они находят смысл существования здесь и сейчас.

Как написал Джонатан Уотерман, несравненный писатель-альпинист: «Оказываясь на краю бездны и возвращаясь назад, я обнаруживаю жажду к максимально полному бытию, и это чувство поддерживает меня как подслащенная вода на однообразной равнине наших коротких жизней».

Шумахер заставлял себя доходить до пределов возможного, что разделяет любой альпинист. Он был прекрасным автогонщиком, пожалуй, величайшим из когда-либо живших. Его воля к победе несгибаема, его педантичность и дотошность несравненны. Да, время от времени он выходил за рамки этики, и работать с ним было настоящим кошмаром, но он достигал величия так же, как гнался за опасностью.

И это подводит нас к самому важному вопросу: можем ли мы и вправду рассматривать то, что случилось на склонах горнолыжного курорта Мерибель, как трагедию? Мы все страстно желаем, чтобы Шумахер выжил, а если этого не произойдет, то будем испытывать чувство глубокого сострадания его жене и детям. Для них боль будет долгой. Что бы ни случилось (а вчерашние новости были скорее позитивными), его семья будет находить утешение в том, что их несгибаемый немец жил, делая то, что наполняло его жизнь смыслом. Многие ли из нас могут похвастаться тем же?

Криштиану Роналду

15 января 2014 года

Это был не самый красивый гол того незабываемого сезона. И наверное, не самый важный. Но было что-то гипнотическое в том, как Криштиану Роналду выпрыгнул вверх, чтобы поймать головой диагональный пас Веса Брауна, и завис в московском воздухе, как будто отрицая законы гравитации. Картинно-красивый удар головой нанес человек, который еще на том этапе своей карьеры во многом изменил наше представление о футболе.

Когда мяч полетел точно в сетку ворот, возникла еще одна совершенная картина приземления Роналду на поле: его тело оставалось слегка скрученным под воздействием центробежной силы движения, но находилось полностью под его контролем.

Когда он убегал с радостным лицом, мы поняли две вещи: португалец подарил «Манчестер Юнайтед» жизненно необходимую победу в Лиге чемпионов УЕФА 2007/08 над «Челси» и в этом сезоне забил фантастические 42 гола. Но знали мы и еще кое-что: мы хотели больше голов.

В сезоне 2007/08 молодой футболист, купленный «Манчестер Юнайтед» в 2003 году за 12,24 миллиона фунтов стерлингов, – рискованное приобретение, согласно вердикту многих комментаторов, – осуществил переход из категории очень хороших игроков в категорию бессмертных. Он забивал сенсационные штрафные, освоил удивительный дриблинг соло, а в игре против «Астон Виллы» продемонстрировал тот похожий на фокус удар пяткой. Он внес большой вклад в придание игре своей команды большей разносторонности. Сэр Алекс Фергюсон сказал, что «он повысил качество игры каждого».

В эстетике игры Роналду есть нечто выходящее за пределы статистики и голов. Это ощущение того, что практически во всех аспектах игры – в дриблинге, передачах, ударах – он совершенен.

Это непревзойденная симметрия его тела и его атлетизм. Все в нем абсолютно пропорционально. Это «витрувианский человек» в футболе.

Превращение Роналду в шедевр, которым он стал, потребовало огромного количества пота и жертв. Его футбольная одиссея началась на улицах Мадейры, когда ему было всего два года. Квартира в муниципальном доме была слишком мала для семьи из шести человек, но родители – отец-садовник и мать-повар, которые отпрашивались у хозяев во Францию, чтобы зарабатывать уборкой богатых домов, – не могли позволить себе большей. Мальчик весь день играл в футбол, засыпал с мыслями о футболе и во сне видел, как прорвется в высшие лиги.

Жизнь была трудной. Брат был наркоманом, отец – алкоголиком. Когда Криштиану был отобран для обучения в молодежной академии клуба «Спортинг» и впервые уехал из дома, он очень переживал. Мальчишку со странным провинциальным акцентом всячески третировали, и он проводил долгие вечерние часы в телефонных разговорах с любимой матерью. Она просила его продолжить обучение в академии, держаться за клуб и не бросать занятий футболом.

В пятнадцать лет у него обнаружилась серьезная сердечная патология – ненормально низкая частота сердечных сокращений в покое. Он перенес лазерную операцию по воздействию на больной участок сердца[40]. Он продолжал напряженно работать, активно играя за молодежные составы и развивая мастерство, которое скоро будет признано тренерами по отбору во всем мире, включая и Карлоса Кейруша, португальского специалиста, который тогда был помощником менеджера «Манчестер Юнайтед».

Роналду подписал контракт с этим клубом летом 2003 года после товарищеского матча, в ходе которого он покорил главного тренера «Манчестера» Алекса Фергюсона. «Это один из самых замечательных игроков, которых я только видел», – произнес тогда шотландец.

Трудолюбие Роналду на тренировочных полях Каррингтона поразило его новых товарищей по команде. «Нельзя стать таким великим футболистом, как Роналду, без самого серьезного отношения к работе над собой, – скажет позднее Гари Невилл. – Возьмите штрафные удары. Когда Роналду пришел в “Манчестер Юнайтед”, он не обладал техникой “мертвых”, не берущихся ударов. Но он развил в себе искусство того самого “соскальзывающего” с носка удара, когда его пальцы подогнуты вниз, а мяч не касается шнурков, с помощью многочасовой отработки и невероятного терпения. Роналду был просто машиной».

Однако и при этом величие не было гарантировано. Смерть отца от печеночной недостаточности накануне международного матча в 2005 году глубоко потрясла Роналду, и он сорвался. Спустя шесть недель один из таблоидов поместил на первой полосе скандальный материал о том, что Криштиану был арестован за изнасилование девушки в отеле Sanderson Hotel в Лондоне. Это голословное заявление повлекло за собой броские заголовки в СМИ по всему миру. Гораздо меньше места в них заняли сообщения о том, что девушка эта была проституткой, специализировавшейся на заманивании в ловушку богатых и знаменитых мужчин. Обвинений против Роналду выдвинуто не было.

После знаменитого удаления Уэйна Руни в финальном матче чемпионата мира 2006 года между Англией и Португалией[41] Роналду подвергся новым нападкам прессы. Газета Sun изобразила его лицо в виде доски для игры в дартс. «Вот теперь-то мы заставим Роналду моргнуть “бычьим глазом”»[42]. Фергюсону даже пришлось поехать в Алгарве, чтобы убедить Роналду вернуться в Англию. Весь сезон Криштиану третировали и улюлюкали над ним. Но он вновь доказал свой характер: записал на свой счет 23 мяча и получил приз «Игрок года» Федерации футбола Португалии. То, как Роналду боролся с превратностями судьбы, напоминало Дэвида Бекхэма восьмилетней давности.

Одна из моих любимых фраз Алекса Фергюсона была произнесена примерно год спустя, после того как «Манчестер Юнайтед» выиграл Премьер-лигу и Лигу чемпионов УЕФА в 2008 году. Роналду был номинирован на «Золотой мяч», и Фергюсон вынужден был задуматься по поводу игрока, отношения которого с британской публикой оставались сложными. Его подозревали в том, что он страдает нарциссизмом, легко скисает и вообще по сути самопиарщик, лишенный глубины по-настоящему великих футболистов.

Фергюсон презрительно от этого отмахнулся. «Смелость в футболе, как и вообще в жизни, проявляется в разных формах, – сказал он. – Но мужество игрока двигаться вперед независимо от количества получаемых ударов отличает именно Роналду. Некоторые думают, что высочайшее мужество – отобрать мяч. Однако другое мужество – моральное – состоит в том, чтобы удержать его. Именно таким мужеством обладает Роналду. Им обладают все великие игроки».

Вечером в прошлый понедельник в Цюрихе Роналду впервые в истории получил одновременно приз «Лучший футболист мира по версии ФИФА» и «Золотой мяч ФИФА». Я никогда особо не любил эти награды, за которыми стоят договоренности и тайные сделки, но не сомневаюсь в том, что он заслуживает этой победы.

Его выступления за мадридский «Реал» временами выводили его мастерство на уровень, не поддающийся воображению. Можно только усмехнуться по поводу любых все еще возникающих сомнений относительно его претензий на величие. Когда он в ударе – несется по краю поля в своей уникальной манере, терроризируя защитников, – он представляет собой одно из великолепнейших зрелищ в спорте.

Некоторые скажут, что Роналду – не совершенное человеческое существо. А кто таковой? Кто-то высмеивает его заботу о внешности и частые приступы раздражительности. Но одно мы можем сказать точно: в своей профессии он достиг вершин мастерства собственными заслугами и поразительным трудолюбием. Он прошел тяжелейший путь от пыльных улиц Мадейры до вершины Олимпа самого популярного вида спорта на планете. Криштиану Роналду душ Сантуш Авейру заслуживает всех аплодисментов, которые получает.

Андре Агасси

28 февраля 2015 года

Бо́льшую часть своей жизни Андре Агасси пытался примириться с воспоминаниями о детстве. Он начал играть в теннис еще в кроватке. Над ним висела самодельная конструкция из пинг-понговых шариков, а к руке скотчем была прикреплена ракетка для настольного тенниса. Его отец стоял над ним и подбадривал: бей, бей, бей.

После того как Андре начал ходить, он играл во дворе их дома в раскаленном от зноя Лас-Вегасе с мячами, которые бросал ему отец, а позже стал заниматься с механической конструкцией под названием «Дракон», также созданной его отцом, которая «выплевывала» теннисные мячи под острым углом со скоростью 160 км/ч. По оценке Агасси, в детстве он отбивал по одному миллиону мячей в год, причем его отец недовольно кричал каждый раз, когда Андре промахивался.

В тринадцать лет Агасси приняли в интернат при теннисной академии Ника Боллетьери во Флориде. «Это больше походило на тюрьму, чем на академию тенниса, – рассказывает Агасси, – была старая заброшенная ферма по выращиванию томатов, а корты тянулись в одну линию, уходя вдаль. В школе мы проводили только четыре часа в день. В остальное время играли в теннис».

Повстречаться с живым Агасси – значит прикоснуться к противоречиям в одной из самых уникальных спортивных биографий. Он ненавидел теннис, но и любил его. Он ругает свое воспитание, но признает, что оно заложило основы всего, чего он добился в жизни. Он обижался на своего отца, но постепенно пришел к пониманию, что, несмотря на всю доставленную ему отцом боль, совершенные ошибки и ругательства в его адрес на матчах, этот сложный человек, который в свои восемьдесят четыре года по-прежнему бранит все на свете, действовал, руководствуясь любовью.

«Он исключительный и очень сложный человек, – говорит Агасси. – Всю свою жизнь я пытался понять его. Его мать была армянкой с примесью русской крови, которая приехала в Тегеран после геноцида армян турками в 1915 году. Отец вырос в Тегеране в христианской общине и пережил ужасные испытания. Они были очень бедны. Думаю, тяжелая жизнь научила его драться. Он занялся боксом, дважды выигрывал приз «Золотая перчатка» и выступал в сборной команде Ирана на двух Олимпийских играх.

«Когда он приехал в Америку, у него было одно стремление: “Я потрачу свою жизнь на то, чтобы создать детям базис для обретения одного, чего у них никогда не было, – денег”. Он выдвинул нам условие: мы должны были оставить все наше культурное наследие позади. Его позиция была однозначной: “Мы – американцы. Мы проживем жизнь американской мечты”. Он не хотел, чтобы мы учили персидский язык[43]. Мы изменили фамилию с Агассян на Агасси. Мы не хотели, чтобы кто-то думал, что мы мусульмане».

Стремление родителей к обеспечению благополучия семьи, к оставлению прошлого мира позади находило отклик в сердце Агасси, как и в сердцах многих представителей второго поколения иммигрантов. В его памяти сохранится образ измученного отца, который считал, что все вокруг настроены против него, и стремился обеспечить своим детям любую возможность для успеха. И все же то, что вынес Агасси, покажется чрезмерным даже на взгляд иммигранта. Его заставляли, уговаривали, принуждали и подгоняли каждый день и каждый час.

«Ирония состоит в том, что я пережил это довольно легко, – говорит Агасси. – Вот две мои старшие сестры и брат в полной мере испытали на себе всю тяжесть отцовских амбиций. Я-то был еще ребенком. Благодаря Господнему Провидению у моего отца хватило здравого смысла спасти меня от себя. Ведь это он решил послать меня в тринадцать лет в теннисную академию. Наши отношения с отцом были на грани разрыва. Он просто не мог остановиться и все заставлял меня, заставлял и заставлял».

Этот печальный опыт оказал глубокое влияние на отношение Агасси к своим детям от брака со Штеффи Граф – сыну Джейдену, которому сейчас тринадцать, и дочери Джаз, ей одиннадцать лет. «Я не хотел совершать тех же ошибок, – говорит Андре. – Даже когда они были еще совсем маленькие, я не воспитывал в них амбиций. Я позволяю им самим определять, что им больше всего нравится. Но, когда они определяются с этим, стараюсь воспитывать в них обязательность по отношению к своим решениям. Их мечты становятся моими мечтами, и я не позволяю им опускать руки после одного-двух разочарований».

«Я не говорю, что обеспечить гармонию между интересами и возможностями моих детей легко. Моя дочь занималась конным спортом и пару лет назад упала с лошади, копыто которой оказалось в 30 см от ее головы. Это сразу же изменило отношение дочери к конному спорту. Она больше не захотела садиться на лошадь. И вот что интересно: не знаю, поступил ли я правильно, но я не стал заставлять ее продолжать занятия. Если честно, мне не хотелось видеть ее на спине животного весом 500 килограммов».

«У сына тоже были неприятности. Он очень любит бейсбол, и вот в прошлом году мяч повредил ему губу и нёбо. Если бы это тогда оказало на него негативное влияние, я бы понял его. Но на следующий день он вышел на игру и сделал далекий правый хит[44]. Таким образом он проявил характер. Я порадовался за него. Именно так я стремлюсь поступать со своими детьми: даю им пространство для собственных решений. Я не говорю им, что́ они должны делать, но побуждаю их продолжать заниматься тем, что они любят, даже когда им приходится в этих занятиях туго».

Вероятно, именно опыт воспитания своих детей заставил Агасси пересмотреть отношение к собственному воспитанию. В последние годы он пришел к тому, что стал не только уважать, но и восхищаться своим отцом, человеком таким жизнестойким, таким гордым, таким мятежным, что ему трудно до конца преодолеть бунтарский дух; человеком, который может выйти из машины и подраться с любым, кто посмеет задеть его на бульваре Лас-Вегас-Стрип.

«Только недавно я понял, какая трудная была у него жизнь», – сказал Агасси.

«Даже мою теннисную карьеру он принимал близко к сердцу. На моих матчах вживую он присутствовал, как правило, в среднем раз в году. Я никогда не знал, где он появится. Это могло быть в Палм-Спрингс. Могло в Лос-Анджелесе. Но он никогда не пропускал ни одной моей игры по телевизору, в какой бы точке мира я ни играл. Он записывал эти игры и смотрел каждую по пятьдесят раз. С ними он жил, с ними умирал. Он смотрел и как я проигрываю, и как я страдаю. Он тоже страдал».

«Сейчас я могу сказать с определенностью: все, что делал мой отец, он делал из лучших побуждений. Он действовал не ради собственного блага; он действовал из любви ко мне. Был он прав или нет, выносил хорошие или плохие суждения, я знаю одно: он хотел, чтобы его мальчик осуществил американскую мечту. Вся его работа со мной, давление на меня, тревоги за меня – всем этим он заставлял меня добиться успеха, в котором ему судьба отказала. И реализация этого успеха потребовала значительного времени».

Сегодня сын и отец примирились. У них возникли такие отношения, с которыми, по крайней мере, каждый из них может жить. Агасси всегда хочет осыпать своего отца подарками, но должен помнить о его гордости. «Сказать, что этот человек обладает огромной силой духа, – значит не сказать ничего, – говорит Андре. – Он работал до восьмидесяти лет. И продолжал активную жизнь. Сегодня он принимает от меня подарки только в том случае, если уверен, что они мне стоят не очень дорого. Он ничего не возьмет, если будет думать, что подарок – жертва с моей стороны».

Сегодня Агасси живет в небольшом городке в десятке километров от суеты и шума бульвара Лас-Вегас-Стрип и делит свое время между семьей и занятиями благотворительным образовательным фондом. Фонд, носящий его имя, – он пожертвовал $35 млн, чтобы создать его, – развился в новый бизнес социальной направленности, который спонсирует существование многих чартерных школ по всей Америке. Агасси обрел гармонию и в своей профессиональной деятельности, и в личной жизни, что наиболее важно.

Возможно, самая глубокая ирония хрупкого мира между Агасси и его отцом состоит в том, что наибольшую угрозу ему представляла книга Андре, раскрывшая правду об их взаимоотношениях. Когда эта откровенная автобиография вышла в 2010 году, Агасси боялся, что отец всерьез обидится на него.

«Я позвонил ему перед публикацией и спросил: “Отец, ты не прочитал книгу. Ты даже не позволил мне рассказать тебе о ней. Могу я хотя бы поведать тебе, как я описал тебя, чтобы ты точно знал, почему я сделал это?” Он ответил только: “Мне восемьдесят лет. Почему, черт подери, я должен обращать внимание на то, что думают обо мне люди? Я сам знаю, что совершил и почему. Я сам сделал это. И сделал бы то же самое снова”. И тут я рассмеялся про себя, потому что в этом был весь мой отец – сильный, гордый, никогда не готовый признавать свои слабости. Но здесь он вдруг сказал: “Есть одна вещь, которую я бы сделал по-другому”. Я был очень удивлен. Я не мог поверить, что он сейчас признает какую-то свою ошибку. “Что же ты сделал бы по-другому, отец?” – спросил я. Он сказал: “Я не разрешил бы тебе играть в теннис. Если бы я смог прожить свою жизнь снова, я отдал бы тебя в бейсбол или гольф. Там бы ты заработал больше денег”».

Брайан Клаф

28 декабря 2011 года

Благодаря случаю вчера я посетил могилу Брайана Клафа. Она расположена на территории одной из самых красивых небольших церквей Англии – церкви Святого Алькмунда поблизости от города Дерби. Церковь была основана еще в 1-м тысячелетии и стоит всего метрах в восьмистах от дома моего тестя и тещи. Последнее пристанище Клафа находится всего в нескольких метрах от входа. Его украшает небольшое и полное достоинства надгробие.

За могилой ухаживает семья Клафа, – вчера на ней лежал полукруглый венок из белых цветов. Но удивительно другое: как хорошо его помнят в этих местах. Дорога, соединяющая Дерби и Ноттингем, с расположенными вдоль нее городами, футбольные клубы которых Клаф приводил к победам, называется «Путь Брайана Клафа». В центре Ноттингема высится его бронзовая скульптура, установленная на пожертвования местных жителей. Другая статуя Клафа стоит рядом с «Прайд-парком».

Клаф сроднился с этим регионом, равно как и с другими местами, так же как это делают и другие кумиры спорта, и не только футбольные тренеры. Люди, прославившиеся в спорте, во многих отношениях были знаковыми фигурами в культуре XX века. Мы обожествляем их, мифологизируем их добродетели, покупаем ностальгические футболки с их именами на спине. Читаем их биографии, раскапываем их интервью, а когда умирают самые великие из них, скорбим.

Во всем этом есть что-то возвышающее. Даже в свои последние годы, когда Клаф начал сдаваться в битве с алкоголем и болезнями, его очень любили. Конечно, прежде всего он был любим своей женой и семьей, но также, хотя и по-другому, легионами своих почитателей, которых он приобрел, реформировав вместе со своим помощником Питером Тейлором тренерское искусство в футболе.

Почти до самой смерти Клафа молодежь приходила в его дом в Куарндоне, чтобы отдать ему дань уважения; а он делился с ней воспоминаниями о славном прошлом. Мне нравится мысль, что, даже когда судьба закрывала дверь его замечательной жизни, он оставался сварливым и чуждым сентиментальности. Конечно, он находил смысл в том, чтобы дарить людям удовольствие. Как кто-то когда-то сказал о Шенкли: «Он делал людей счастливыми».

Но нужно признать, что во многом Клафу сопутствовала удача. Как и Мухаммед Али, он был одной из тех икон спорта, которые оставались героями даже после того, как их покинула сила «золотого дара Мидаса»[45]. Скорее всего, слава прочно приклеилась к Клафу из-за его уникальной харизмы, даже несмотря на неподтвержденные обвинения в финансовых злоупотреблениях. Вполне возможно, что благодаря книгам и фильмам о жизни Брайана Клафа в будущем его будут обожествлять еще сильнее.

В отличие от Али, Джо Луис умер, окруженный не любовью и состраданием, а нищетой и бесславием. Все свои деньги он был вынужден отдать налоговому ведомству, пустился в карточные махинации и конец жизни провел в психиатрической больнице, страдая тяжелым видом паранойи. Сонни Листон умер в одиночестве, в неопрятном бедном доме в Лас-Вегасе. Полиция лишь приблизительно смогла установить время его смерти по полуразложившемуся трупу.

Конечно, последние примеры – исключения, но в них содержится неприглядная правда. Идолизация героев редко переживает их успех. Когда у спортсмена иссякают силы, исчезает и восхищение им со стороны толпы, и вот герой уже остается наедине с собой, как Кориолан[46], взывая к небесам.

Я часто думаю о том, какие бы сюжеты нашел Шекспир в иронии судеб современных звезд и в сложностях взаимоотношений между публикой и теми, на кого она выплескивает свою любовь. Как сказала однажды Билли Джин Кинг: «Слава – самая запутанная вещь в мире. И не только для знаменитостей».

В мире инвестиционного банкинга, который представляет собой финансовую отрасль, наверное в наибольшей степени лишенную сентиментальности, часто говорят: «Чего бы ты ни достиг в ней, сколько бы денег ни привлек, каким бы популярным ни стал, в конечном счете тебя все равно “вынесут ногами вперед”». Разумеется, не в буквальном смысле. Это всего лишь метафора для основополагающего принципа в данной отрасли: как только ты теряешь способность делать деньги, тебя выдворяют за дверь в сопровождении секьюрити с маленькой коробкой, в которой будут лежать все твои личные вещи.

Во многих отношениях спорт так же жесток. В нем нет места для сантиментов, а лишь пространство для жестокого отбора на состязаниях. Когда игрок состаривается, он исчезает, и мы переключаем свое внимание на очередного героя.

Все мы представляем собой публику, склонную к изменам. Когда я интервьюировал Джейка Ламотту, одного из самых популярных у журналистов и писателей чемпионов, он не скрывал ощущения, что его предали. «Они любили меня ровно до тех пор, пока я выигрывал, – говорил он. – А когда я начал проигрывать, они возненавидели меня».

Эта сентенция Ламотты, конечно, имеет свои изъяны. Ведь по-настоящему его не любили. Да, людям нравилась его манера боксировать и вести себя на ринге, им нравился драматизм его поединков, который он умело создавал. Его превозносили, поднимали на пьедестал, щедро награждали, и, разумеется, у него не было недостатка в женщинах, которые окружали эту боевую игру – бокс. Но он не стал объектом настоящей любви. Он просто попал в орбиту звездности. А звездность скоротечна, преходяща и жестко обусловлена. Мы любим гладиатора ровно столько, сколько он развлекает нас.

В банковском секторе, как и в большинстве других отраслей, люди хорошо понимают неписаные правила. Все осознают, что их держат на работе до тех пор, пока они приносят пользу. В спорте профессиональный язык другой. В спорте мы говорим о любви и идолизации. Мы говорим о героизме. И разве удивительно в этой связи, что многие бывшие чемпионы испытывают растерянность, когда любовь к ним лишь на недолгое время вспыхивает, а потом умирает?

Время от времени в СМИ появляются истории о великих спортсменах прошлого, которые сталкиваются с жизненными трудностями. И такие истории глубоко трогают нас и вызывают острые противоречивые чувства. Мы чувствуем чуть ли не моральную ответственность за то, что легендарные когда-то фигуры влачат жалкое существование, нищенствуют, лишенные своего величия и по большому счету забытые. При этом мы не можем понять, на кого следует направлять наш гнев.

А причина здесь проста: это не какой-то конкретный человек или группа людей свергнул наших героев с пьедестала; в этом виновата двусмысленность той самой звездности. Клубы обязаны обеспечивать безбедную старость своих бывших игроков ничуть не больше, чем те, кто скандировал их имена с трибун. Поэтому и спортсмены, и мы с вами остаемся в моральном смятении, ведь мы никогда точно не формулировали правила славы, а также регламент массового обожания. Иногда мы в качестве метафоры используем слово «любовь», забывая при этом, что любовь – чувство безусловное.

На надгробии Клафа имеется очень глубокая по содержанию эпитафия. В ней говорится, как любили его люди; но написано и о том, что наиболее дорог он был своей жене, Барбаре, и своей семье. Эта эпитафия так сильно воздействует на людей, потому что в ней содержится важная истина. Даже для такого человека, как Клаф, которого продолжают почитать и спустя много лет после его смерти, самая значимая любовь – любовь его семьи, тех, кто по-настоящему знал его. Звездность – материя вторичная.

Безусловно величайший

6 июня 2016 года

Норман Мейлер, вероятно, самый красноречивый биограф Мохаммеда Али, однажды назвал его красивым. «Каждый раз, когда вы видите его, вы испытываете шок, – написал он в своей эпохальной книге “Бой” (The Fight), – не тот Али, который предстает на телеэкранах; это человек, стоящий перед вами во всем своем великолепии. И тут величайшего атлета мира поджидает опасность оказаться самым красивым человеком… Женщины шумно вздыхают… Мужчины опускают глаза… Даже если бы Али никогда не раскрывал рта для того, чтобы растрясти публику, он все равно вызывал бы к себе любовь и ненависть. Потому что он Ангел Небесный[47] – об этом говорит окружающая его тело тишина в те моменты, когда он предстает в своем светящемся обличье».

Действительно, Али был красивым. То, как он двигался, как говорил, как излучал мощную харизму перед телекамерами – всем этим он кардинально изменил природу знаменитостей XX века. И он умел боксировать. Когда он победил Кливленда Уильямса в 1966 году на пике своей спортивной мощи, он изменил взгляды многих спортивных обозревателей на сам спорт. Он танцевал и порхал по рингу, нанеся более ста ударов и приняв всего три. Тогда один из экспертов сказал: «Это показало миру, насколько близко спорт может подойти к совершенству. На семь с чем-то минут Али превратил бокс в балет».

Однако Али не всегда был красивым. Он мог быть уродливым, мстительным, а временами и лицемерным. И правда, единственный путь понять, как «просто» спортсмен может подняться до того, чтобы стать одной из наиболее влиятельных фигур прошлого века, – рассмотреть и его светлые, и его темные стороны. В последние десятилетия, особенно после ухода Али с пьедестала из-за болезни Паркинсона, его образ был тщательно облагорожен. Коммерческие кураторы превратили его в фигуру чуть ли не святую, объединяющую, пацифистскую и не несущую в себе никакой угрозы. Но настоящий Али – тот, который шокировал, приводил в ярость, очаровывал и в конечном счете влюбил в себя весь мир, – был человеком, вызывающим полярные оценки, и очень противоречивым. В его словах и делах всегда чувствовался запах взрывчатки Semtex. И сейчас более, чем когда-либо, настало время открыть для себя реального Али.

Его выход на мировую арену может быть привязан к конкретной дате: 25 февраля 1964 года. К тому времени Али уже выиграл золотую медаль в первом тяжелом весе на Олимпийских играх в Риме, но в кумира миллионов его превратил вызов, брошенный им так называемому «самому дорогому призу» в боксе. Было бы неверно утверждать, что вообще никто не ставил на этого неортодоксального язычника, дравшегося с опущенными вниз руками. Однако только трое из сорока с лишним журналистов, находящихся возле ринга, считали, что Кассиус Клей (как тогда звали Али) победит Сонни Листона, который защищал свой титул чемпиона мира в тяжелом весе. И это был не первый случай, когда эксперты недооценили смелость и мастерство человека, готового перевернуть мир бокса с ног на голову.

Из всех боев Али за чемпионский титул этот остается наиболее наэлектризованным. На протяжении трех первых раундов он ускользал от атак Листона, проводя свои. А в четвертом раунде в глаза Али с перчаток Листона попало какое-то вещество. Частично ослепленный, Али держал Листона на расстоянии, вытянув вперед руки. По мере того как его зрение восстанавливалось, он начал доминировать на ринге. Листон стал выдыхаться, пока Али продолжал вокруг него свои танцы. Наконец Сонни не вышел на последний, седьмой, раунд (некоторые обозреватели утверждали, что Листона заставила «сдать» матч мафия). Это был удивительный бой Али. Как сказал Ферди Пачеко, долгое время работавший у Али врачом: «Бетховен написал самые свои известные симфонии после того, как оглох. Почему тогда Кассиус Клей не мог драться, ослепнув?»

Однако только на следующий день эта история выплеснулась на первые полосы газет. На пресс-конференции Али объявил, что вступил в движение «Нация ислама» – экстремистскую религиозную группу, направленную против белых. Он также заявил, что отказался от своего «рабского» имени («Кассиус Клей» на самом деле было именем борца за отмену рабства, жившего в XIX веке). Вскоре после этого он стал Мохаммедом Али. Мейнстримная Америка, привыкшая к послушным негритянским спортсменам типа бывшего чемпиона в тяжелом весе Джо Луиса, негодовала. «Нация ислама» исповедовала сюрреалистическое религиозное учение, утверждавшее, что первыми людьми были чернокожие и что белые были созданы в результате грязного эксперимента, осуществленного сумасшедшим ученым. Адепты этого учения верили также в то, что чернокожие будут спасены от грядущего Апокалипсиса на космическом корабле в виде колеса.

Но главную тревогу вызывали их политические взгляды. Они заявляли о необходимости разделения между расами, агрессивно выступая (призывая к использованию силы) за анклав для чернокожих в границах Соединенных Штатов. Это ставило их в прямую оппозицию к интеграционным устремлениям Мартина Лютера Кинга и, что достаточно любопытно, на одну доску с группами, защищавшими превосходство белой расы, которые также исповедовали расовую сегрегацию. Вскоре после своего обращения в новую веру Али выступил на митинге с участием членов Ку-клукс-клана, заявив: «Голубые птицы с голубыми, красные с красными, голуби с голубями, орлы с орлами! Господь не совершал никаких ошибок!»

Как мог Али фактически уподобиться организации, которая осуществляла суды Линча и убийства на территории бывшей Конфедерации? Как мог он стать похожим на людей, объявлявших своей целью создание атмосферы страха среди чернокожих к югу от линии Мейсона – Диксона? Для хулителей Али, прежних и нынешних, он был расистом, грубым и примитивным. Он верил, что белые по своей природе – зло, точно так же как приверженцы Ку-клукс-клана верили, что белые – суперлюди. В многочисленных интервью Али популяризировал свои взгляды. «Мы не можем жить в согласии, потому что мы разные, – вещал он. – У белых плохая природа, им нельзя доверять… Нам нужна своя земля, свое правительство, свой образ жизни». Марк Крам, автор книги «Призраки Манилы» (Ghosts of Manila), писал: «Мало кто из публичных фигур с такими поверхностными взглядами был так неправильно понят общественностью – и правыми, и левыми. Сегодня на него смотрели бы как на какого-то загрязнителя общественной среды, хронически использующего язык ненависти».

Но нельзя забывать о том контексте, в котором сформировались взгляды Али. Он вырос в Луисвилле, штат Кентукки, – городе, который называли «воротами на Юг». «Там повсюду присутствовали реальные воплощения “Джима Кроу”. Когда Али задали написать школьное сочинение о рабстве, он был так шокирован открытием ужасов “Золотого треугольника”[48], что прилюдно плакал».

Радикализация взглядов Али достигла апогея в 1955 году в связи с убийством Эммета Тилла, юноши одного с Али возраста, который подвергся линчеванию за то, что неприлично освистал белого продавца магазина в Миссисипи. Тело Эммета было изуродовано, а один глаз вырван из глазницы. Двое белых мужчин, обвиненные в убийстве, были оправданы жюри присяжных, состоявшим только из белых заседателей, в ходе заседания суда, длившегося всего 67 минут. «Если бы мы не прервались, чтобы выпить прохладительных напитков, то закончили бы дело гораздо быстрее», – сказал один из членов жюри.

С такой точки зрения демонизация белых Мухаммедом Али если и не может быть оправдана, то может быть хотя бы понята. На бумаге идеология темнокожих мусульман очень походила на идеологию Ку-клукс-клана, хотя в историческом контексте не могло быть ничего более разнящегося. Клан исходил из стремления сохранить культ ненависти к чернокожим на Юге. Направленный против белых расизм «Нации ислама» был больше похож на мольбу о помощи, на вынужденный ответ бессильного и униженного этнического меньшинства.

Как бы то ни было, нет сомнения в том, что статус Али как чемпиона мира по боксу в тяжелом весе придал движению «Нация ислама» существенное политическое значение, значительно превосходившее его скромную социальную базу. На непродолжительный период в сердцах представителей среднего класса Америки поселился страх перед дисциплинированной, хорошо организованной и способной к неповиновению социальной группой. Именно в этот момент Мартин Лютер Кинг пошел своей козырной картой. Обеспокоенный тем, что Билль о гражданских правах может быть провален в Конгрессе, он понял, что экстремистскую риторику нового чемпиона-тяжеловеса стоит использовать для достижения от власти политических уступок. В одной из самых больших политических игр он нарисовал ужасающую картину того, что может произойти, если дальше откладывать реформы и таким образом подталкивать все больше молодых чернокожих в объятия экстремистов.

В эпохальной статье в газете Chicago Defender Джеки Робинсон, первый темнокожий игрок, пересекший «цветную линию» в белой Главной бейсбольной лиге Америки, разъяснил ситуацию: «Я не думаю, что негры массово разделят идеологию “Черного ислама” в большей степени, чем идеологию коммунизма. Тысячи молодых и пожилых негров вышли на улицы Америки и продемонстрировали желание страдать, бороться и даже умирать за свою свободу. Эти люди хотят больше, а не меньше демократии. Они хотят быть интегрированы в мейнстрим американской жизни, а не ждут приглашения жить на небольшом островке на этой земле в чудодейственной изоляции. Если какое-то число негров и повернется к движению темнокожих мусульман, это произойдет не благодаря Кассиусу Клею или даже Малкольму Иксу. Это случится из-за того, что Америка отказывается предоставить негритянскому населению страны те же права, которыми пользуются все остальные граждане».

Президент Джонсон услышал смысл сказанного, «продавив» закон вопреки желаниям представителей своей партии. В 1964 году Билль пошел дальше того, что кто бы то ни было мог посчитать возможным еще несколько месяцев назад, и наряду с Биллем об избирательных правах запретил дискриминацию при приеме на работу и другое ущемление прав негров на Юге Соединенных Штатов. Наверное, глубочайшая ирония жизни Али состоит в том, что, разделив убеждения фанатических противников расовой интеграции, он в то же время облегчил принятие эпохальных интеграционистских законов. Наконец-то время «Джима Кроу» в истории Америки прошло.

Америка менялась, и вскоре изменился и Али. К 1967 году он защитил свой титул чемпиона девять раз (включая матч-реванш с Листоном), почти не затратив на это усилий. И все же даже тогда, когда нация смягчилась по отношению к тому, кого раньше преследовала, Али вновь занял позицию, направленную на ее разделение. Его отказ от повестки на Вьетнамскую войну был еще одним просчитанным актом враждебности к истеблишменту. «Мне нечего делить с вьетконговцами», – заявил тогда Али. Эти слова в конечном счете станут боевым кличем для противников войны, но и тогда они получили поддержку, а властями были расценены как предательство. Боксерские организации отобрали у него титул чемпиона мира, и три с половиной года Али провел в условиях остракизма.

Однако ко времени возвращения Али в спорт мир существенно изменился. Общественное мнение качнулось в сторону осуждения Вьетнамской войны, и Али впервые оказался перед тем, что мейнстримная Америка чуть не признала его. Его мужество убедило многих его самых суровых критиков в том, что он – человек принципов, чьи взгляды оказались гораздо глубже поверхностных представлений, существовавших в американском обществе. Он даже выиграл суд против правительства Соединенных Штатов, избежав тюрьмы и получив официальные извинения.

В 1974 году, после победного поединка против Джорджа Формана за титул чемпиона мира в тяжелом весе (в первой попытке вернуть себе это звание в 1971 году Али проиграл), он стал героем миллионов людей дома и за границей. Это был поразительный поворот на 180°, в котором отразилась не только личность самого Али, но и растущее в американском обществе, даже на Юге, понимание того, что уход «Джима Кроу» изменил нацию к лучшему. Произошла и трансформация культурного значения феномена Али. Это было время развития индустрии массовых развлечений, опиравшейся на телевизионные спутники, и первых попыток глобального маркетинга. Бои Али в Киншасе, Куала-Лумпуре, Маниле, Сан-Хуане, Мюнхене, Нью-Йорке и Нассау демонстрировались по телевидению во всем мире, создав то, что сегодня мы назвали бы глобальным брендом. Он стал самым знаменитым человеком на планете, способным очаровывать и восхищать аудиторию своей харизмой. Для Соединенных Штатов, все еще переживающих боль от Уотергейта и Вьетнама, эти суперматчи представляли собой необходимую нации отдушину. Предматчевые шоу и хайп стали в 1970-х неотъемлемой частью таких событий.

Для многих бой Али с Форманом 1974 года остается его главным поединком. Однако к тому времени он уже прошел пик своего мастерства. Три с половиной года отлучения от ринга создали совершенно другого боксера: Али стал кардинально медленнее. Он называл свою тактику против Формана «канатным допингом». В том бою он пропускал мощные удары по корпусу и рукам. Раньше такие удары только рассекали бы воздух. Али победил, когда бой был остановлен в восьмом раунде, но еще несколько недель после матча он мочился кровью. После жесточайшего 14-раундового эпического поединка против Фрейзера в 1975 году, названного «Манильским триллером» (Thrilla in Manila), Али выглядел так, будто побывал в автокатастрофе. Но за это Америка его и любила. Это был настоящий чемпион, а не артист, который доминировал в 1960-х годах. Он испытывал боль. С лица текла кровь. И для некоторых людей именно таким образом он демонстрировал героизм.

В 1978 году Али встретился с Леоном Спинксом на глазах у огромной телевизионной аудитории в беспрецедентной попытке выиграть титул чемпиона мира в третий раз. Говард Козелл, легендарный ведущий боксерских поединков, использовал последние моменты трансляции, чтобы произнести одно из самых известных пожеланий в манере Боба Дилана: «Пусть руки твои работают всегда, пусть ноги твои всегда будут быстры. Пусть ты всегда будешь прочно стоять на земле, какие бы ветры перемен ни проносились над тобой. Пусть твое сердце всегда будет наполнено радостью, а твои песни всегда будут звучать. Оставайся всегда молодым». Али победил, но всем было видно, как он сдал. Через несколько месяцев после его ухода из спорта в 1981 году у него обнаружились первые признаки паркинсонизма. Началось его погружение в болезнь.

Бо́льшую часть прожитых после этого лет Али вел какую-то странную полужизнь как на публике, так и вне пределов ее досягаемости. Он отказался от своей принадлежности к «Нации ислама» и принял умеренный ислам суннитского толка. Однако постепенно его общественный голос сходил на нет. 80 % акций его бренда, заключавшегося в его имени, образе и личности, были проданы за $50 млн развлекательному конгломерату СКХ, который занялся «облагораживанием» его имиджа.

Вне всяких сомнений, исключительно в коммерческих целях его позиционировали как некую карикатуру на Ганди, который проповедовал мир и терпимость. Настоящий Али, чьи провокационные взгляды незаметно изменили ход истории Америки, окунулся в омут обманчивой сентиментальности. В глазах нового поколения Али превратился в плюшевого мишку – безопасного, ничем не угрожающего и свободного от противоречий, глубоко расколовших послевоенное сознание американцев.

Вскоре после ухода из спорта он женился на Лонни, своей четвертой жене, и извинился за свои любовные похождения в молодости, заявив, что «мужчина, который в пятьдесят лет видит мир таким же, каким он видел его в двадцать, потерял тридцать лет своей жизни». В последние годы он проводил много времени за просмотром своих старых боев и перечитыванием интервью. «У него далеко зашедшая стадия болезни Паркинсона, поэтому ему трудно, – сказала недавно Лонни. – Теперь больше всего он любит смотреть себя на YouTube. И делает это с таким вниманием, как будто бы никогда не видел этих записей прежде. Он смотрит интервью с (Майклом) Паркинсоном. Помню, однажды в Мичигане он смотрел на себя и вдруг сказал: “Каким же я был идиотом, верно?” Я сказала: “Да!”»

Только историк, полностью лишенный воображения, мог бы забыть назвать Али среди наиболее влиятельных деятелей культуры прошлого века. Он был сознательным спортсменом; человеком, чье желание исправить несправедливости американского общества вело его разными путями, как светлым, так и мрачным. На примере его жизни мы видим не только нравственную сложность эпохи наиболее заметных трансформаций в американской истории, но и историю мальчика из маленького американского городка, который наперекор всему «потряс мир». Он был несовершенен и делал ошибки, и вместе с тем он был смел и очень красив.

Вне всякого сомнения, он был величайшим.

Примечания

1

См.: М. Сайед. Рывок. От отличного к гениальному. М.: КоЛибри, Азбука-Аттикус, 2017; М. Сайед. Принцип «черного ящика». Почему ошибки – основа наших достижений в спорте, бизнесе и жизни. М.: Азбука-Бизнес, Азбука-Аттикус, 2019. – Прим. ред.

2

Объединительным бой назывался потому, что Шугар Рэй Леонард был на тот момент чемпионом мира в данной категории по версии WBC, а Томас Хирнс – по версии WBA. – Здесь и далее, если не указано иное, прим. перев.

3

Главные четыре международных турнира по гольфу серии «мейджор» (проводятся ежегодно) – «Мастерс» (The Masters Tournament), Открытый чемпионат США (US Open), Открытый чемпионат Британии (The Open Championship) и Чемпионат профессиональной ассоциации гольфистов (PGA Championship).

4

В облегченном любительском варианте гольфа «питч-энд-пут» длина поля из 18 лунок составляет всего 1000 метров (в профессиональном гольфе – от 6000 до 7500 метров), площадь поля 5–6 га (в гольфе – 40–60 га), максимальное время игры 1,25–1,5 часа (в гольфе – 4–5 часов), используется всего три клюшки.

5

«Аль-Каида в Ираке» – отделение террористической организации «Аль-Каида», существовавшее в Ираке в 2004–2006 гг. Все структурные подразделения «Аль-Каиды» признаны террористическими и запрещены на территории Российской Федерации. – Прим. ред.

6

Имеется в виду герой книги «Одиночество бегуна на длинные дистанции».

7

Bloodgate (Бладгейт) – инцидент в регбийном матче европейского Кубка Хейнекен между английским клубом «Харлекуинс» и ирландским клубом «Ленстер» 12 апреля 2009 г. в Лондоне. В матче игроки «Харлекуинс» попытались сделать замену из-за кровотечения у одного из игроков, однако позже выяснилось, что это была бутафорская кровь. Crashgate (Крашгейт) – спортивная афера, совершенная командой Renault F1, когда ее руководитель приказал Нельсону Пике-младшему преднамеренно потерпеть крушение во время Гран-при Сингапура 2008 г. ради получения преимущества его партнера по команде. Liegate (Лигейт) – инцидент с дисквалификацией английского гонщика «Формулы-1» Льюиса Хэмилтона и пересмотром результатов команды Toyota на Гран-при Австралии в 2009 г. по причине использования гонщиками особых обтекателей – рекуператоров, запрещенных правилами.

8

«Зона» (другой термин – «состояние потока») – особое психологическое состояние спортсмена, когда он полностью включен в то, чем занимается.

9

Тестовый матч в крикете – особый формат проведения матча, когда он ограничивается по времени, а не по количеству ударов.

10

«Ран» в системе подсчета результатов игры – пробежка игрока защищающейся команды (бэтсмена) с одного конца игрового поля (питча) на другой после удачно отбитого мяча (когда мяч достаточно далеко улетает от противника).

11

Закрытый удар (cover drive) – удар в крикете по касательной, когда мяч летит не в площадку, а под углом к ней, иногда вообще выходя за пределы поля, и предоставляет отбивающему (бэтсмену) значительное время для осуществления «пробега» («рана»), засчитываемого как очко.

12

Кейрин – разновидность велотрековых гонок, где финальному спринту предшествуют несколько кругов с установленной скоростью.

13

В музыке модерато – умеренный, средний темп, характерный для начала произведений; адажио – глубокая, раздумчивая мелодия, характерная для середины произведения; аллегро – подвижный, ритмический, быстрый темп.

14

Нетбол (Netball) – разновидность женского баскетбола.

15

«Птенцы гнезда Ферги» (Fergie’s Fledgelings) – большая группа футболистов «Манчестер Юнайтед», подготовленная в академии команды по инициативе ее главного тренера Алекса Фергюсона в 1980–1990 гг. Среди них Дэвид Бекхэм, Райан Гиггз, Гари Невилл, Пол Скоулз, Майкл Твисс и др.

16

«Проклятие Бамбино» – одно из самых известных бейсбольных суеверий, объясняющее неудачи команды «Бостон Ред Сокс» на протяжении десятилетий продажей в конце 1919 г. в «Нью-Йорк Янкиз» Бейба Рута (Бамбино).

17

Бернард Мейдофф организовал крупнейшую в истории финансовую аферу.

18

На Олимпиаде в Сеуле в 1988 г. канадский спринтер Бен Джонсон показал фантастический результат в беге на 100 метров – 9,79 секунды. Однако через три дня выяснилось, что в течение длительного времени (начиная с 1981 г.) он принимал запрещенный стероид станозолол. У Джонсона отобрали золотую медаль и титул олимпийского чемпиона, аннулировали его фантастический рекорд, дисквалифицировали на два года и под конвоем работников службы безопасности доставили в сеульский аэропорт Кимпо, где посадили на вылетающий в Нью-Йорк самолет.

19

«Наджинг» (от англ. nudging – «подталкивание») – особые психологические методики воздействия на выбор (в том числе и экономический), совершаемый человеком.

20

Иннинг – период игры, поделенный на две части (фрейма), всего в игре обычно 9 иннингов. В каждом фрейме команда нападения играет до 3 аутов.

21

Организации ХАМАС и «Хезболла» признаны террористическими в ряде стран, включая США, Канаду и Израиль. «Исламский джихад» входит в Единый федеральный список организаций, в том числе иностранных и международных, признанных в соответствии с законодательством Российской Федерации террористическими. – Прим. ред.

22

Мистером «Шикарная специя» в Англии часто называют футболиста Дэвида Бекхэма. Это связано с тем, что его жена Виктория Бекхэм была известна как Posh Spice (англ. «шикарная специя») со времени выступлений в составе поп-группы Spice Girls.

23

Имеется в виду, что на чемпионате мира 2006 г. команда Англии в четвертьфинале по пенальти уступила команде Португалии и покинула турнир.

24

В финальном матче чемпионата мира по футболу, состоявшемся 30 июля 1966 г. на стадионе «Уэмбли» в Лондоне, сборная Англии в дополнительное время выиграла у сборной Германии 4:2 и в первый, и единственный, раз завоевала титул чемпиона.

25

Саронг – разновидность юбки в Юго-Восточной Азии. Саронг носят и женщины, и мужчины.

26

Движение «Талибан», «Исламское государство» (ИГИЛ) и «Аль-Каида» входят в Единый федеральный список организаций, в том числе иностранных и международных, признанных в соответствии с законодательством Российской Федерации террористическими. Их деятельность запрещена на территории России. – Прим. ред.

27

Ка́бадди – популярная командная игра в Азии, включающая в себя элементы борьбы и пятнашек.

28

Названо так по имени бывшего владельца известного клуба американского футбола «Питтсбург Стилерс» Дана Руни.

29

Во время проведения Кубка африканских наций по футболу 2010 г. в Анголе группировкой ангольских сепаратистов FLEC был обстрелян автобус с командой Того. Был убит водитель автобуса, впоследствии умерли помощник тренера и пресс-секретарь команды. Были ранены два игрока. Сборная Того снялась с соревнований, однако игроки решили, что все-таки примут участие в турнире. Тем не менее по указанию правительства Того команде пришлось покинуть Анголу.

30

Песня, которую часто поют фанатики команд – соперников «Манчестер Сити» и в которой издевательски высмеивается гибель футбольной команды «Манчестер Сити» во время авиакатастрофы в Мюнхене в 1958 г.

31

Трагедия на «Хиллсборо» – давка, произошедшая 15 апреля 1989 г. на стадионе «Хиллсборо» в Шеффилде во время полуфинального матча Кубка Англии по футболу между клубами «Ноттингем Форест» и «Ливерпуль» и повлекшая смерть 96 болельщиков «Ливерпуля».

32

Речь идет о третьем, решающем бое за титул чемпиона мира в супертяжелом весе между Мохаммедом Али и Джо Фрейзером, состоявшемся 1 октября 1975 г. в Маниле. Он получил название «Триллер в Маниле» и отличался жестокостью и агрессивностью бойцов. После 14-го раунда тренер Фрейзера прекратил поединок, опасаясь за жизнь своего вконец измученного подопечного. Победа была присуждена Али.

33

В 15-м раунде этого боя, состоявшегося в марте 1971 г. в Нью-Йорке на арене «Мэдисон Сквер Гарден», Фрейзер отправил Али в первый в жизни Мохаммеда нокдаун и выиграл бой по очкам.

34

В стишке Али обидно для Фрейзера рифмовал английские слова thriller (триллер), gorilla (горилла) и Manila (Манила). Поэтому этот бой получил неофициальное расхожее название Thrilla in Manila.

35

Золотой медведь – прозвище Джека Никлауса.

36

«Дуэль в бассейне» – соревнования по плаванию, проходившие 18–19 декабря 2009 г. в английском Манчестере.

37

Тот бой в 1949 г. был остановлен в четвертом раунде ввиду победы Билли Фокса техническим нокаутом.

38

В этом бою Ламотта победил.

39

Тогда Шумахер предпринял попытку вернуться в пелетон. Она увенчалась успехом только в 2010 г., когда он подписал контракт с командой «Мерседес».

40

Криштиану Роналду была сделана операция по устранению синдрома WPW – дополнительного пучка проведения между предсердиями и желудочками сердца, который сбивал естественный синусовый ритм сердца и приводил к жизнеугрожающей аритмии. Без этой операции Роналду никогда не смог бы профессионально заниматься спортом.

41

Тогда Руни неудачно столкнулся с португальцем Карвалью и после падения последнего наступил ему на пах. В результате этого вся команда Португалии во главе с Роналду потребовала удаления англичанина с поля (в то время Руни и Роналду были одноклубниками по «Манчестер Юнайтед»). Матч закончился нулевой ничьей, но по пенальти победили португальцы и стали чемпионами мира.

42

«Бычьим глазом» в игре в дартс часто называют центр доски для метания дротиков.

43

Государственный язык в Иране – фарси.

44

Зачетное действие отбивающего, при котором он после результативного удара успевает достичь первой базы.

45

«Золотой дар Мидаса» – в древнегреческой мифологии способность мифического царя Мидаса превращать все, к чему он прикасался, в золото. Этой способностью его наделил бог Дионис за спасение своего учителя Силена.

46

Герой трагедии Уильяма Шекспира.

47

Ангел Небесный (Prince of Heaven) – слова из одноименной христианской рождественской песни.

48

«Золотой треугольник» – путь, по которому в XI–XVIII вв. невольники из Африки вывозились в Северную и Южную Америку в обмен на товары из Европы.

Content

Мэтью Сайед
От лучшего к величайшему. Как работают принципы успеха в спорте для достижения жизненных целей

Введение

1. Создание чемпиона

Тренер

Родители

Совершенство достигается тренировками

Делегирование полномочий

Волонтер

Минимальное преимущество

Соперничество

Игра и числа

Все дело в деталях

2. Игры разума

Все дело в голове

Переоценивая поражение

Готовность к риску

О наших реакциях на превратности судьбы

Штрафные удары

Спортивное долголетие

Скорость мысли

Коллапс (падение духа)

Вера

Боязнь риска

Рука божья

Решение проблем

Парадоксы времени

Коллективная зона

3. О красоте

Вдохновение

Красота ума

Невидимый человек

Объятия

Точный расчет времени

История

Красота против победы

Совершенная гармония

Сила повествования

Сила характера

Стареть красиво

Спокойный ум

Верность

Бесстрашные

Доместики

4. Политические игры

Культурная революция

Увенчанные славой любители

Маленькая девочка

Футбол и война

Закон о «бронировании» игроков

О мужественности

Дискриминация

Контроль за мыслями

Подсознательный расизм

Терроризм

Хулиганство

Долговечность

5. Кумиры спорта

Билли Джин Кинг

Джо Фрейзер

Джимми Коннорс

Джек Никлаус и сэр Джеки Стюарт

Мартина Навратилова

Майкл Фелпс

Сэр Роджер Баннистер

Тайгер Вудс

Джейк Ламотта

Лэнс Армстронг

Михаэль Шумахер

Криштиану Роналду

Андре Агасси

Брайан Клаф

Безусловно величайший

Примечания