Марат Гизатулин

Булат Окуджава: «…От бабушки Елизаветы к прабабушке Элисабет»

Редактор А. Е. Крылов

Редактор В. А. Щербакова

Редактор Н. В. Торбенкова

© Марат Гизатулин, 2020

ISBN 978-5-0051-0516-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие

Слово «тайна» применительно к Окуджаве первым произнес Евгений Евтушенко в своем весьма талантливом предисловии к первому советскому «гиганту» Окуджавы 1976 года — Окуджава дождался-таки большой советской пластинки к пятидесяти двум: «Меня невольно потянуло к этому человеку. В нем ощущалась тайна».

Эта тайна в нем ощущается и теперь, когда издано наконец полное собрание песен, когда вышло несколько биографических книг о нем, когда изданы почти все стихотворения, включая черновики, и собрано десять томов воспоминаний и документов «Голос надежды». И чем больше мы узнаем об Окуджаве, тем непостижимее для нас — словно по контрасту — те народные песни, которые писал этот человек, сам не до конца разбиравшийся в себе.

Кажется, собственный дар Окуджавы и для него был неразрешимой загадкой — во всяком случае, он не мог им управлять. Как и Блок, он трудно переживал периоды творческого молчания, но не мог их прервать по доброй воле. Он понимал, что одна песня удалась больше, другая — меньше (и почти безошибочно предчувствовал, какую будут петь, какую — просто ценить, а какую запомнят единицы). Но механизм превращения лирической темы в идеально законченную, герметичную, вызывающую множество толкований музыкально-поэтическую миниатюру был для него тёмен. Он мог объяснить многое в своих романах, в стихотворениях — и не убегал от читательских вопросов, — но в песнях, в том жанре, в котором, по словам Н. А. Богомолова, бесспорно и очевидно проявлялась его гениальность, почти всё было для него самого подарком неизвестно откуда. Он ощущал себя не столько музыкантом, сколько инструментом.

«И вот мы теперь без него эту загадку разгадываем», как сказал Достоевский в пушкинской речи; одни заходят со стороны структуралистской, филологической, текстологической, изучая повторяющиеся лексемы и сквозные мотивы его песен и стихов; другие изучают его личность, его страхи и пристрастия, политические и литературные взгляды. Третьи, как Марат Гизатулин, пытаются по документам реконструировать его биографию, отыскивают предков и родственников, пишут семейную историю, поднимают приказы по школе и газете, где Окуджава работал до 35 лет — до того возраста, когда о нем впервые широко заговорили.

Расследования Гизатулина читаются, как детектив, и приоткрывают для нас не только судьбу Окуджавы, который творил авторский миф и правду о себе рассказывал немногим, — но и трагедию его поколения, на четверть выбитого войной и от души битого отечественными пришибеевыми. Всё это в самом деле очень интересно, потому что в судьбе Окуджавы сошлись трагедии грузинских меньшевиков, великих кавказских поэтов, кантонистов, советской элиты и среднерусского крестьянства, среди которого он прожил и проработал пять лет после университета; и чем больше мы знаем, тем меньше понимаем, как все это у него переплавилось в две сотни бесспорных шедевров, ставших народными.

Впрочем, и о собственном народе, и о его фольклоре, и о механизмах его создания и сохранения мы знаем очень мало — нет большей тайны в народной жизни, чем тайна появления фольклора. Окуджава жил среди нас, мы его знали и с ним говорили, и тем не менее он создавал этот фольклор — тайную летопись жизни народа. Мы можем все узнать о тех обстоятельствах, в которых создана та или иная песня, мы можем даже знать примерно, что он сам имел в виду, — но получалось-то у него нечто иное, бесконечно большее, универсальное, каждому говорящее о своем.

Тем не менее книга Марата Гизатулина — хоть и не приближающая нас к тайне гения, но с замечательной точностью и полнотой описывающая его корни и окружение, — читается с тем же любопытством, с каким мы до сих пор слушаем Окуджаву. Любое прикосновение к его личности, говоря его слогом, нас возвышает. И хотя многое в этой книге вызывает моё несогласие — а Гизатулин часто говорит о своих несогласиях со мной, — это вещь естественная: Окуджава у каждого свой, каждым интерпретируется лично, и все равно нас сближает и заново объединяет любовь к нему и интерес к его открытиям. Он дал нам такую общую на всех печаль, любовь и уж тем более загадку, что разбить этот круг оказалось не под силу всем мерзостям того и этого времени, и поднявший меч на наш союз прекрасно понимает бесполезность своих попыток.

Но в качестве постскриптума не могу не проговориться: Марат, ты и сам в этом очерке прямо пишешь, что усомнился в душевном здоровье младшего брата Окуджавы. «Душевная болезнь» — это ведь не отсутствие интеллекта, это зачастую как раз спутник одаренности; но то, что написано в этом очерке, кажется, подтверждает самые печальные догадки. Впрочем, гениальность — тоже патология, и слава Богу, что у Булата Окуджавы был свой способ преодолевать отчаяние — способ, который спасает нас и сегодня.

А в общем, читателю этой книги можно только позавидовать. Его ждут открытия. И слава Богу, что эти открытия позволяют нам, говоря по-ахматовски, узнавать секреты, не раскрывая тайны.

Дмитрий Быков

Хочу воскресить своих предков,

хоть что-нибудь в сердце сберечь.

Они словно птицы на ветках,

и мне непонятна их речь.

Живут в небесах мои бабки

и ангелов кормят с руки.

На райское пение падки,

на доброе слово легки.

Не слышно им плача и грома,

и это уже на века.

И нет у них отчего дома,

а только одни облака.

Они в кринолины одеты.

И льётся божественный свет

от бабушки Елизаветы

к прабабушке Элисабет.

Булат Окуджава

Армянская песня[1]

Ашхен Степановна Налбандян с сыном Булатом

Вообще-то, прабабушку, упомянутую в эпиграфе к книге, звали не Элисабет, а Егисапет. Её отец, Григор, был священником в селе Ганза Ахалкалакского уезда Тифлисской губернии. У него было семь детей[2], но здесь мы упомянем только двоих.

Сын Григора Сукиас, тоже священник, и как потомственный священнослужитель получил фамилию не просто по имени отца, а с почётной приставкой — Тер-Григорян. Сукиас также имел много детей и одиннадцатым ребёнком его стал выдающийся армянский поэт Ваан Терян (псевдоним Терян получился путём сокращения настоящей фамилии). А дочь Григора Егисапет вышла замуж за Мкртича Налбандяна, осела в Тифлисе и стала прабабушкой выдающегося русского поэта.

Академик Арам Григорян, внук одного из братьев Ваана Теряна, вспоминает своё знакомство с троюродным братом:

С самим Булатом я познакомился так. Я сидел в ресторане Центрального дома литераторов в компании ведущих русских литературоведов, совершивших в 60-е годы переворот в мировом литературоведении, — Сергеем Бочаровым и Вадимом Кожиновым. За соседним столиком я увидел Окуджаву, встал, подошёл к нему и похлопал по плечу: «Делайте всё что угодно, только не делайте вид, что мы не братья». Он был взволнован. Говорит: «Простите, вы можете кого-нибудь назвать, чтобы я опознал вас?» Я назвал Лялю Мелик-Оганджанян, дочь Гоар, родной сестры Ашхен. «Это моя любимейшая сестра», — сказал он.

Я пригласил Булата за наш стол. Мы прекрасно провели время. За столом я вспомнил «Грузинскую песню» Окуджавы («Виноградную косточку в теплую землю зарою…») и не без некоторой нагловатости спросил, почему она называется «Грузинская…»? Булат ответил, что эта песня могла бы называться и «Армянская…»[3].

Но это всё потом, а сначала Егисапет с Мкртичем родили шесть детей. Среди них были два сына — Аршак и Степан. Вот о Степане и его отпрысках и будет наш рассказ.

1

Мария в свои шестнадцать была ослепительной красавицей. Во всём Авлабаре[4] не было её краше. Так хороша была Мария, что, говорят, к ней сватался даже самый богатый человек в Грузии — нефтяной король Александр Иванович Манташев[5]. Вартан Вартанян, отец Марии, был небогат, и такой головокружительный брак дочери мог бы ощутимо поправить его мелкие купеческие дела. К тому же Манташев был известен не только как миллионер, но и вообще как очень хороший человек. Правда, он был старше невесты чуть не на сорок лет, и это, конечно, никак не могло понравиться молодой девушке. Поэтому, несмотря на кроткий характер, Мария наотрез отказалась выходить замуж за Манташева. И мать её поддержала, сказав: «Не хочу, чтобы моя дочь всю жизнь собирала слёзы в золотое блюдо».

Будущая бабушка Булата Мария Вартанян

Предание об этом несостоявшемся замужестве жило в семье много лет.

А потом Мария встретила человека, которого полюбила. Её избранник Степан Налбандян был хоть и небогатый, зато молодой здоровый красавец с крутым нравом.

Так Мария стала женой Степана.

Их внук напишет об этом почти через сто лет:

Марию выдали за него с трудом, ибо она была дочерью купчишки, хоть и не слишком богатого, но всё же[6].

И ещё:

Мария была молчалива, улыбчива и покорна, Степан — грозен, величествен и вспыльчив, но вдруг мягок, и вкрадчив, и отходчив.

Степан и Мария за свою жизнь нарожали шестерых детей[7]. Марии было двадцать, когда в самом конце 1895 года, 31 декабря, у них родилась первая дочь, Сильвия. Через пару лет родилась вторая, Гоар. За ней, 17 августа 1903-го, появилась Ашхен. Потом Анаид. Наконец, в 1905 году появился единственный сын Рафик, и последней, в 1911-м, родилась снова девочка, которую назвали Сирануш, а дома всю жизнь звали Сиро.

Степан и Мария Налбандян с сыном Рафиком и внучкой Луизой

Отец один работал, кормил свою большую семью. Всю жизнь он трудился слесарем на тбилисском водопроводе, а по вечерам, после работы, становился отличным мастером-краснодеревщиком. Руки у Степана были — что надо, и особенно приспособлены они были к дереву. Он мастерил на продажу и деревянную мебель, и какие-то причудливые шкатулки, чемоданы. Его изделия были настолько изящными и добротными, что до сих пор хранятся и служат в семьях его внуков и правнуков.

А ещё на лето они покупали корову за три рубля — для молока, а потом по осени продавали её за те же деньги.

2

Старшая дочь Сильвия — близкие называли её Сильвой — окончила известную тбилисскую школу Малхасяна. Училась она блестяще, и потому в последних классах, платных, её учили за казённый счёт. Она явно переняла крутой нрав отца, — может быть, даже и с лихвой.

Старшая дочь, Сильвия, Сильва, была стройна и красива в мать, но вспыльчива и авторитарна в отца. Как странно сочетались в ней большие невинные карие глаза, мягкий покрой плеч — и гнев, неукротимость; или тихая, проникновенная, доходящая до простого дыхания речь — и внезапно визгливые интонации торговки, но тут же извиняющееся бормотание и пунцовые щёки, и всякие суетливые старания замазать, стереть, замолить свой грех. Но было в старшей дочери и кое-что своё: был здравый смысл, было житейское мастерство и абсолютное невосприятие романтического.

Политика её не интересовала, главным её делом всю жизнь была забота о близких, иногда навязчивая, деспотичная. Но нельзя не оценить её участия в судьбах многих её родных. Особенно много сделала Сильва для своих племянников — Булата и Виктора, сыновей Ашхен. Но это потом, много позже.

Даже в юные годы её силе, здравомыслию и умению находить выход из трудных ситуаций мог бы позавидовать любой мужчина. Высшего образования у неё не было, но аттестат школы Малхасяна давал право преподавания в армянских учебных заведениях, и после окончания школы в 1914 году Сильвия не побоялась уехать по распределению в Тебриз (Иран), где целый год преподавала в армянской женской школе. А ведь было ей тогда всего восемнадцать лет. Потом, вернувшись в Тифлис, она работала в большой школе на Авлабаре.

Она взрослела стремительно и целеустремлённо. Представления о собственном предназначении были конкретны и точны. Детских игр для неё не существовало, сентиментальное отрочество обошло её стороной, в двадцать четыре года, в пору разрухи и гражданской войны, она внезапно стала главной хранительницей очага, и оторопевшие, потерянные родители смирились перед её неукротимостью.

После революции родители сникли, особенно отец, буйный нрав его сильно поутих, и Сильва действительно очень быстро стала главной в семье.

Гоар

Вторая сестра, Гоар, тоже была красавицей, но более женственной, чем Сильва, а присущие ей, как и многим представительницам прекрасного пола, некоторая взбалмошность и легкомыслие отличали её и от остальных сестёр. Она вышла замуж за уважаемого доктора из Армении, уже немолодого Баграта Мелик-Оганджаняна. Единственная из всех сестёр, она в замужестве поменяла фамилию. Муж её происходил из очень знатной семьи, имел нескольких братьев, тоже весьма образованных. Об одном из братьев Баграта, Арташесе, подробнее будет рассказано в следующем очерке. Другой, Карапет, крупный филолог и арменист, тоже не избежал сталинских репрессий, но, в отличие от Арташеса, выжил и впоследствии стал академиком, был директором хранилища древних рукописей «Матенадаран».

Сразу после замужества Гоар уехала к мужу в Эривань и прожила там всю жизнь. У неё было трое детей: Парсадан (Борис; 1921–2009), Ануш (Ачик; 1923–2006) и Вилена (Ляля; 1926–2010), — о них будет рассказано позже.

Гоар с племянником Виктором Окуджава

Удивительным образом переплелись семьи Окуджава и Налбандян. Сначала Ашхен Налбандян вышла замуж за Шалву Окуджава, а через много лет её племянник, Парсадан Мелик-Оганджанян, которого в Москве звали Борисом, а домашние ласково Буликом, женился на Тамиле Окуджава. Отцы Тамилы и Булата Окуджава[8] были двоюродными братьями.

Сильвия, как и Гоар, тоже довольно рано вышла замуж и тоже за преуспевающего врача. К этому моменту ей ещё не исполнилось двадцати. Правда, для Гоар это было единственное замужество, а у Сильвии — только эпизод в её большой жизни. Мужа Сильвии звали Леон Арешев, он был старше жены почти на десять лет. Леон происходил из довольно известного рода армянских дворян, живших на юге Грузии. Деревня Вархуни располагалась на высоком горном склоне над известным грузинским курортом Тетрицкаро (Белый ключ). Сейчас Тетрицкаро поглотил деревню, но осталось кладбище, на котором сохранились могилы нескольких поколений Арешевых. На кладбище стоит маленькая церковь, над входом в которую в камне выбита надпись, указывающая на то, что в 1601 году эту церковь построил предок Леона Григор Арешян. Дворянство Арешевых подтверждает и запись в приложении к Георгиевскому трактату (1783), где они числятся в списке дворян, приписанных к князю Багратиону. Род Арешевых происходит, видимо, из Персии, ареш по-персидски — медведь.

Сильвия и Леон поженились в 1916-м, в разгар Первой мировой войны. Леон служил в русской армии врачом, и сразу после свадьбы они поехали в Киев, к месту его службы. Военный врач в царской армии был заметной фигурой. Необычайно красивая и умеющая расположить к себе Сильва быстро вошла в местное высшее общество. У них дома регулярно собирались офицеры, бывал и городской голова. Часто играли в преферанс. Сильвия быстро научилась игре и нередко садилась за стол с мужчинами. Однажды она в шутку предложила городскому голове, что если он проиграет, то найдёт возможность оставить Леона в Киеве, а не посылать на передовую. Голова проиграл. Леон остался в Киеве.

После революции, когда Российская империя распалась и Армения отделилась от России, Арешев стал служить врачом уже в армянской армии. 16 июня 1920 года Сильвия родила дочь Луизу. Гарнизон Леона стоял возле старинного города Карс, а жена и дочь жили в самом городе. В 1920 году город захватили турки, и Леон с семьёй оказались отрезанными друг от друга. А потом по Карскому договору, в самом конце того же 1920 года, Карс, древняя столица армян, равно как и главная армянская святыня Арарат, перешёл к туркам.

Так Сильвия с дочерью очутились в Турции. В конце концов, благодаря знанию нескольких слов на английском, она сумела через американского представителя Красного Креста переправиться на другой берег реки Арпачай в Армению. Но семья больше не воссоединилась: Сильвия с Луизой вернулись в Тифлис, а Леон Арешев всю жизнь проработал хирургом в армянском городе Кировакан (сейчас Ванадзор). Он умер в 1965 году, и его именем назван главный больничный комплекс города.

Сильва с дочерью Луизой и племянником Булатом Окуджава

Дочь Сильвы Луиза была очень больным ребёнком. Дмитрий Быков в своей книге предполагает, что у неё был врождённый спондилёз. На самом деле никакого врождённого спондилёза у неё, конечно, не было: спондилёз не только врождённым не бывает, но и поражает преимущественно пожилых людей. Болезнь Луизы была куда серьёзнее: с раннего детства она страдала туберкулёзным спондилитом. Его ещё называют костным туберкулёзом. Болезнь сопровождалась мучительными болями, и Люлюшка, как звали девочку дома, страшно страдала. Но ещё более страдала её мама, видя мучения дочери. Врачи ей вообще никаких шансов не давали, но упорная Сильва всегда добивалась своего. Чего она только не делала, чтобы вылечить своё чадо. Это был тяжёлый каждодневный труд, и вопреки всем прогнозам ей практически удалось одолеть недуг дочери и вырастить её полноценным человеком.

3

Третья сестра, Ашхен, была ещё красивей прекрасной Сильвы. У неё, правда, были не голубые, а карие глаза, но — тоже огромные. Однако старшая сестра обладала каким-то шармом, или аурой, что ли, — чем-то таким, что просто сводило мужчин с ума. Ашхен же была обычной девушкой, в чём-то средней между старшими сёстрами. Была сильной, как Сильва, — но это не так бросалось в глаза, сила её была внутренней, она не стремилась так всех подавлять и поучать. В то же время она была женственной, как Гоар, — но не гипертрофированно, без истерик и капризов.

Будущая мама Булата Ашхен

И ещё Ашхен были присущи восторженность и романтизм, чего начисто была лишена Сильва. Отсюда — жажда переустройства мира, приведшая её в конце концов в стан большевиков.

В своей автобиографии в 1957 году она писала:

Родилась в 1903 году в гор. Тбилиси в семье рабочего-слесаря машиниста. Училась и окончила армянскую среднюю школу «Гаянян» в 1921 году[9].

Частная женская школа Гаяняна была одной из лучших армянских школ в Тифлисе, располагалась в Сололаки, армянском районе города, и имела замечательных преподавателей. В частности, армянский язык там преподавал крупный филолог, в будущем академик Степан Саркисович Малхасянц.

В первое десятилетие XX века материалистическое мировоззрение распространилось в различных кругах и даже стало проникать в духовные учреждения. А что уж говорить об учебных заведениях, тем более таких прогрессивных, как школа Гаяняна. Новые знания оказывали большое влияние на учащуюся молодёжь, и результаты не заставили себя долго ждать, тем более, что Ашхен рано оставила детские шалости и увлеклась чтением. В 1919 году, в возрасте шестнадцати лет, Ашхен примкнула к большевистскому движению, вступив в ученическую организацию «Корпорация», которой руководил Гурген Восканян. Уже в начале 1920 года, всё ещё будучи школьницей, она вступает в подпольный комсомол, а чуть позже в такую же незаконную большевистскую партию.

И ничто не могло свернуть Ашхен с её пути — ни суровый отец, ни благоразумная старшая сестра, ни их веские доводы и аргументы.

…Степан спросил у своей плачущей дочери Ашхен, мягко и участливо:

— Вот я рабочий человек, да? Я трудящийся, да? Я свою работу выполняю?

Скажи, скажи…

Она кивнула, утирая слёзы.

— Целый день работаю, — продолжал Степан, — вечером делаю шкаф с аистами. Тебе нравится?.. Тебя кормлю, одеваю… корову дою… Да? Что хочу — делаю, да?

— Да, — сказала Ашхен.

Он помолчал, оглядел притихший стол и ещё тише спросил:

— Какая мне нужна свобода? Скажи мне, цават танем[10], какая?

Этот очень серьёзный, может быть, даже трагический диалог из «Упразднённого театра» Дмитрию Быкову показался ироническим.

Чем же занимались эти молодые бунтари? Да, собственно, антигосударственной деятельностью. Вот как рассказывала об этом сама Ашхен в той же автобиографии:

Вела работу среди учащейся молодёжи, а также среди рабочих типографии. Работу вела агитационно-пропагандистскую, а также участвовала в распространении прокламаций и т. п. Принимала участие в подготовке и проведении Первомайской демонстрации в 1920 году.

Сын Ашхен писал об этой её деятельности в своём автобиографическом романе:

— За нами гналась полиция <…> мы убежали. <…>

— Ты что, с ума сошла? — спросила Сильвия. — Ты хочешь, чтобы нас всех арестовали? Чего ты хочешь?.. <…>

— Свободы людям, — упрямо сказала Ашхен.

— Каким людям?! Каким? Каким? Где они?! — крикнула старшая сестра.

— Всем трудящимся, — упрямо сказала Ашхен. <…>

— Ну хорошо, — сказала Сильвия, — ты у них спросила, хотят ли они этого?

Как тут не вспомнить бессмертное «Горе от ума»: «Уж коли зло пресечь: забрать все книги бы да сжечь». Прагматичная, приземлённая Сильвия оказывается во сто крат мудрее своей начитанной сестрёнки. И демократичнее, как ни странно, — «ты у них спросила, хотят ли они этого?»

Юная революционерка Ашхен Налбандян

Но разве можно переубедить фанатика?..

Советизация Грузии, или (в переводе на человеческий язык) оккупация Советской Россией вмиг превратила Ашхен и её товарищей из гонимых преступников в уважаемых людей. Уже в феврале 1921 года Ашхен становится сотрудником отдела культпропаганды в горрайкоме комсомола Тифлиса (тогда уже появились все эти дурацкие словечки: культпропаганда, горрайком, комсомол).

Вот тут-то, на комсомольской работе, она и знакомится со своим будущим мужем Шалвой Окуджава. Тот, революционер уже со стажем, ещё гимназистом в родном Кутаисе был заметной фигурой.

Очевидец и участник тех событий Владимир Мдивани вспоминал:

В качестве комсомольского вожака он (Шалва) всегда выступал на общегородских митингах учащихся, на которые и мы, малыши, попадали. И, естественно, митинговую деятельность Шалико, его зажигательные, правдивые, самые левые выступления я ставил превыше всего, вот кто казался мне олицетворением настоящего революционера[11].

Шалва и Ашхен. Фотография обрезана не мной, так делали в каждой семье, отрезая тех, кто стал врагом народа. Когда на фотокарточке никого не оставалось из не врагов народа, её сжигали. Но эта сохранилась

А к моменту знакомства с Ашхен он уже в ЦК комсомола Грузии заведует оргинструкторским отделом. И оба они делают головокружительную карьеру. Шалва летом 1921 года был делегирован на III конгресс Коминтерна в Москве, слушал Ленина.

4

Летом 1922 года Шалва Окуджава и Ашхен Налбандян поженились. «…Но не придали „советскому обряду“ никакого значения», — пишет Дмитрий Быков. Непонятно, что имеется в виду. Следует ли это понимать так, что брак был фиктивным? Как же тогда объяснить появление в этом браке детей, да ещё и с десятилетней разницей?

Почти сразу после свадьбы Ашхен поступает на трёхмесячные лекторские курсы при ЦК КП (б) Грузии, а осенью того же 1922 года она вместе с мужем в группе молодых коммунистов Грузии едет в Москву на учёбу на экономический факультет 1-го МГУ.

В Москве молодые супруги Окуджава получили две комнаты в квартире № 12 дома № 43 по Арбату — квартире, принадлежавшей до революции фабриканту-кожевнику Каминскому. Каминский теперь работал на бывшей своей фабрике экономистом и занимал с семьёй одну комнату в бывшей своей квартире на правах обычного жильца.

Через два года, 9 мая 1924 года, у Шалико и Ашхен родился сын Булат. Практически сразу после этого Шалико отзывают в Тифлис на ответственную работу. Так ему доучиться и не довелось. Следом за мужем, сдав экзамены за курс и оформив академический отпуск, в Тифлис возвращается и Ашхен с сыном.

Этот год в Тифлисе она и за ребёнком ухаживает, и работает ответственным секретарём партячейки мебельной фабрики.

Булат на руках у мамы. Её пришлось отрезать, а Булат ещё не успел стать врагом народа

Ещё через год Ашхен возвращается в Москву с сыном и со своей мамой Марией Вартановной, чтобы было кому за ребёнком присматривать. В Москве Ашхен почти всё время на учёбе или на работе, ведь она одновременно работала инструктором по информации в Рогожско-Симоновском райкоме партии. Конечно, у неё совсем мало времени оставалось для сына, но Ашхен старалась как-то такое время выкраивать. Когда Булату было пять лет, она начала его приобщать к классической музыке. Почти каждый вечер после работы она водила сына в Большой театр. Сама Ашхен не была музыкально образованной, но ей хотелось, чтобы сын был разносторонним человеком.

В 1928 году Ашхен окончила Институт народного хозяйства им. Плеханова (куда перешла из МГУ в связи с реорганизацией экономического отделения), получила специальность экономиста текстильной промышленности и была направлена на работу в качестве экономиста в 1-й хлопчатобумажный трест Наркомата текстильной промышленности.

Дмитрий Быков пишет об этом периоде: «Всё это время — если не считать его (Шалвы. — М. Г.) кратковременных наездов в Москву и столь же кратких визитов Ашхен в Тифлис, — родители жили врозь». Ну, визиты Ашхен всё же были не такими уж и краткими, — на всё лето.

И, видимо, чтобы подчеркнуть неполноценность семьи, писатель утверждает, что Булат «четырёх лет от роду съездил в Евпаторию с семьёй тетки, но совсем этого не запомнил». Да и не мог запомнить! Потому что он в это время был… с родителями в Анапе. С Сильвой и Луизой он действительно отдыхал в Евпатории, но позже — в 1932-м.

Ашхен потом, через много лет, рассказывала двоюродному брату мужа Василию Киквадзе об этой поездке:

Когда Булату пошёл четвёртый год, состояние здоровья его вызвало опасения. В лечебной комиссии Франгулян направил родителей к врачу по детским болезням. Пожилой врач посоветовал вывезти ребенка на лето в Анапу, которая считалась детской здравницей. Берег был мелкий. Пляж был усеян людьми. Шалико заплывал далеко. Мы часто целые дни проводили в местечке Джемете в нескольких километрах от центра. Добирались автобусом или на катере, курсировавшем между Джемете и Новороссийском. Народу было меньше, и было просторно. Возвращаясь с пляжа, мы отдыхали в парке с множеством цветочных клумб. Недалеко от парка была столовая, где вкусно готовили… Булат с аппетитом ел мясные блинчики, запивая их молоком и сливками. Ребёнок поправлялся. Это нас радовало, и мы возвращались в Тифлис счастливыми[12].

Ашхен с сыном Булатом на курорте в Манглиси. Лето 1925 года

Кстати, надо заметить, что внук председателя лечебной комиссии Франгуляна через много лет станет автором памятника тому самому пациенту, которого тогда рекомендовали вывезти на лето в Анапу. Василий Киквадзе вспоминал своё знакомство с маленьким племянником:

1929, Тифлис. Август, стояла невыносимая жара, духота. Мы с двоюродным братом Василием Окуджава, выйдя на улицу, остановились на углу Паскевича и Лермонтовской.

Вдруг, откуда ни возьмись, ребёнок 4–5 лет, сидя на лошадке, вцепившись в гриву, подъехал к нам с сияющим лицом, приветливым нежным голосом поздоровался. Глаза крупные, каштанового цвета, головка покрыта густыми вьющимися волосами смолистого цвета. По бокам свисали вьющиеся локоны.

На вопрос, где папа, ребёнок ответил:

— Папа скоро приедет, мама дома.

На углу Лермонтовской стоял двухэтажный дом с большим балконом на улицу. Поднявшись по старой деревянной лестнице, мы вошли в большую комнату, в которой проживала тётя Сильвия с дочерью Люлюшкой.

Новая жизнь, только-только нарождающаяся новая жизнь их страны и всего человечества — всё так нравилось молодым Ашхен и Шалве! И этот восторг запомнился Василию Киквадзе:

Ашхен, недавно приехавшая из Москвы, где она училась в Институте народного хозяйства им. Плеханова, рассказывала, как они с мужем слушали доклад Бухарина на философские темы:

— Мы были счастливы!

Возвращались в Тифлис счастливыми.

А Сильвия в это время накрывала на стол и, приглашая гостей, не слышала или не хотела слышать сестриных восторгов:

— У меня сегодня долма.

«Дедусе и бабусе от Булата. Москва 5/III 29 г.»

5

Про следующую сестру в «Упразднённом театре» сказано коротко: «Анаида умерла в отрочестве от брюшного тифа». Непонятно, почему возникло такое объяснение, но, возможно, Булат Шалвович действительно не знал истинной причины смерти этой своей несостоявшейся тёти. А причина была куда страшней, чем брюшной тиф. На самом деле Анаид[13] застрелил её собственный отец, когда ей было лет двенадцать. Это была страшная трагедия. В Грузии тогда у власти было меньшевистское правительство, время было неспокойное, действовал комендантский час, по улицам для предотвращения грабежей и мародёрства ходили патрули. И неизвестно было, чего ждать завтра. Поэтому, понятно, Степану хотелось, чтобы на всякий случай под рукой было оружие. В тот день Степан сидел во дворе своего дома и чистил ружьё. Анаид играла рядом с отцом. Вдруг раздался выстрел… Ружьё оказалось заряженным. Девочка умерла на руках отца.

На выстрел быстро прибежал случившийся неподалёку патруль. Степана забрали и куда-то увели. В условиях военного времени история легко могла закончиться ещё одной смертью в семье Налбандян. Но у них были очень добрые соседи, тётя Сато с мужем. Увидев происходящее, они успели, пока Степана вели в комендатуру, где-то раздобыть денег и выкупить его. Спрятали его у себя, а потом отправили куда-то подальше — на время, пока всё уляжется.

Сато и Мадат Петросян

Тётя Сато, Сатеник Налбандян, была то ли родной, то ли двоюродной сестрой Степана Налбандяна. Она была замужем за довольно известным по тем временам в Тифлисе армянским писателем Мадатом Петросяном. Единственный сын их Петя погиб, по словам Сильвии, на войне, поэтому им оставалось заботиться только о детях Степана. Тётя Сато очень любила Сильвию и даже поселила её у себя, когда та училась в старших классах. Анаид запомнилась родным очень похожей на свою маму Марию — такая же красивая, белокурая и голубоглазая.

Мадат Петросян с Сильвой

Из всех детей Степана и Марии ещё только у Рафика были белокурые волосы. Единственный мальчик в семье, красивый, голубоглазый, весёлый… Но жизнь его не удалась. Какой-то он легкомысленный получился — учиться не хотел, любил погулять. Всю жизнь проработал шофёром. Много лет работал на такси, потом Гиви Окуджава взял его к себе персональным водителем. Рафик любил застолья, очень увлекался женским полом, оттого, наверное, и семейная жизнь его сложилась не очень хорошо. Жена его Вера была очень полной болезненной женщиной, детей у них не было.

Рафик, Сильва и Люлюшка (Луиза)

Рафик единственный из детей Степана Налбандяна всю жизнь прожил в Тбилиси, практически никуда не выезжая, за исключением фронтовых лет, и в конце жизни практически потерял связь с родными, которые все уже жили в Москве и Ереване. Он, правда, в Москву несколько раз съездил, по полмесяца, один раз в октябре 1939-го и ещё в июне 1940 года. Останавливался в арбатской квартире Ашхен. Оба раза это было уже после ареста Ашхен, так что это не на отдых он приезжал, а помочь маме. Во второй его приезд там в это время как раз была и старшая его сестра Сильва, — тоже приехала помочь управляться с Булатом и Витей. Тогда-то и было решено старшего из сыновей Ашхен забрать в Тбилиси.

В последний раз в Москве Рафик был сразу после войны, навещал сестру Сиро.

Вернувшись после неожиданного турецкого плена в Тифлис, Сильвия с головой окунулась в заботы о больной дочери. За той требовался постоянный уход, постоянные лечебные процедуры, каждый день, каждый час. У другого давно опустились бы руки, но не у Сильвии. В школу Луиза ходить не могла, занималась дома, одноклассницы приходили к ней, помогали.

Вскоре Сильва снова вышла замуж. Мужем её стал преуспевающий владелец модного магазина — высокий красивый армянин в голубой шёлковой косоворотке, разъезжающий по Тифлису в мягком фаэтоне — Вартан Мунтиков.

Она перебралась к Вартану. Вартан обожал Сильвию, обожал маленькую Люлю, обожал своё дело. Сильвия пристрастилась к опере, хотя не имела музыкального слуха и к музыке была безразлична, но уважающие себя люди посещали оперный театр, и Вартан с подобострастием и восторгом сопровождал её на спектакли и вскоре начал напевать знакомые арии приятным баритоном.

Но красивая жизнь с красивым нэпманом получилась не очень долгой. Частное предпринимательство доживало свой век.

Она спрашивала его торопливым шёпотом, что он предпримет, если большевики отменят эти экономические вольности, прихлопнут это всё и плюнут в лицо… «Не отменят, — смеялся он, — куда им деваться, дорогая?» — «А если, дорогой?» — настаивала она. «Чёрт с ними, — смеялся он, — пойду работать строителем… Или убегу в Турцию… Вместе с тобой… Ну Сильвия, к чему этот бред?..»

Но бред всё-таки победил, и скоро Вартан превратился из хозяина магазина в обыкновенного продавца. Этот удар судьбы потряс их, особенно Вартана: мудрая его жена была давно уже ко всему готова. Семья их так и не сумела справиться с ударом, и через какое-то время они расстались.

Вартана Мунтикова мы вспомнили случайно через много лет в разговоре с однокурсницей Булата Окуджава Ариадной Арутюновой. Зашёл разговор о Сильве, и она вдруг сказала:

— Один из её мужей был мой дядя, Вартан Мунтиков.

— Как? Вартан Мунтиков — ваш дядя?

— Он двоюродный брат моей матери. Она — Мунтикова Мария. Как-то я приезжала в Москву, и Булат водил меня к себе домой познакомить с мамой, с Ашхен. Он сказал маме: ты знаешь, кто она такая? Она племянница Вартана Мунтикова. Но тогда моего прекрасного дяди уже не было в живых. Он очень рано ушёл из жизни. Кстати, я тогда узнала от мамы Булата, что другой мой дядя, Георгий Мунтиков, родной брат моей мамы, какое-то время жил у Окуджава в Москве, когда приезжал по своей партийной работе. Они сблизились с отцом Булата, — видимо, они дружили.

Сильву Ариадна Гайковна тоже хорошо помнила:

— Она практичная была. У неё хоть и ниже образование, чем у Ашхен, но она была более мудрая. Вся семья на ней держалась. Булату она помогла, заменила ему мать.

6

И наконец, самая младшая сестра, Сирануш. Весёлая, жизнерадостная, как и все дети Налбандян, красивая, с огромными голубыми глазами. Она уехала в Москву, к Ашхен, в 1929 году, через семь лет после переезда туда старшей сестры. В Тифлисе остался влюблённый в неё Жора Саркисов. В Москве не так страшно — там всё-таки уже живёт родная сестра, и мама там. Сиро поступила в техникум. Правда, вместе сёстры пробыли недолго — уже в следующем, 1930 году Ашхен уезжает в Тифлис, куда её отзывают заведующей сектором промышленных районов орготдела ЦК КП (б) Грузии.

Сиро недолго была одна: в техникуме она познакомилась с замечательным парнем Мишей Цветковым, они полюбили друг друга и вскоре поженились. Жили в общежитии.

Михаил Кузьмич Цветков, красивый, добрый и талантливый человек, был заводилой во всех компаниях — эрудированный, остроумный, читал стихи… При том, что сам он был из глухой деревни. Всем был хорош Миша, но был у него один недостаток — Миша попивал. Наверное, наследственное это было, у него и отец погиб рано, утонув нетрезвым на торфодобыче.

Миша Цветков, Сиро и их дочь Аида

А муж Ашхен стал большим человеком в Тифлисе — секретарём горкома партии. И на работе у него всё складывалось хорошо. Вначале они жили в гостинице.

Ашхен вспоминала:

В 1931 году мы жили в гостинице «Ориант», в угловой комнате на втором этаже. Окно нашей комнаты выходило на тихую улочку Джорджадзе. С Александровского сада дул свежий ветерок, что было спасением от жары Тифлиса[14].

А вскоре они получили хорошую трёхкомнатную квартиру возле консерватории, в доме № 11 по улице Грибоедова. Раньше этот дом был одноэтажным общежитием консерватории, а потом специально надстроили ещё один этаж и сделали квартиры для начальства.

Булат с родителями. Счастливая советская семья

Но недолго продолжалось их счастье: уже через два года они вынуждены были, бросив всё, спешно покинуть Тифлис. Дело в том, что в 1932 году к высшей власти в Грузии пришёл Лаврентий Берия. И, как ни противилось этому всё руководство грузинских большевиков, и Шалва Окуджава в том числе, их яростная борьба окончилась поражением — Берия уже успел понравиться Сталину. Это случилось ещё год назад, когда руководитель ГПУ приехал к отдыхавшему в Цхалтубо генсеку и нарассказал ему всего, что сумел выведать о руководстве Закавказья. Причём интерес собеседников вызывали не только настроения и высказывания членов руководства, но и факты интимной жизни. В частности, Лаврентий Палыч нашептал шефу, что главный коммунист Закавказья Картвелишвили имеет любовницу комсомолку Олю.

В общем, этому красавцу удалось втереться в доверие Сталина и убедить того в необходимости перемен в партийном руководстве Закавказья. Вернувшемуся в Москву шефу Берия продолжал писать пасквили на руководителей республики, доказывая, что доверие ему оказано не напрасно.

Придя к власти, Берия тут же снял Шалву с поста секретаря горкома и назначил его заместителем министра земледелия.

Ашхен Налбандян по просьбе Василия Киквадзе вспоминала:

В этот период я работала инструктором отдела промышленности ЦК КП Грузии. Обстановка вокруг моего мужа и меня становилась ненормальной. Г. Арутюнов, ведавший отделом промышленности, изменился ко мне до неузнаваемости. Не стал приглашать на совещания. Я много ездила по промышленным районам, бывала в Чиатурах, Тквибули, Ткварчели. На ферро-марганцевом заводе Зестафони я часто выступала на производственных совещаниях и была в курсе всех производственных вопросов. При моём непосредственном участии был составлен обширный доклад для ЦК о состоянии дел и перспективах нефтеперегонных заводов в Батуме. Несмотря на это, Г. Арутюнов не то что перестал интересоваться результатами моих поездок, а даже распорядился никаких заданий мне не давать и не разрешать выезжать на места. Обстановка становилась невозможной. Я стала чувствовать слежку за мной, люди боялись, остерегались разговоров, встреч со мной. Однажды в коридоре ЦК я встретилась с заведующим сельскохозяйственным отделом Амберки Кекелия. Испугавшись встречи со мной, он опустил голову, не поздоровался. Кекелия был другом Шалвы, участвовал вместе с ним в организации «Спартака». Секретарь Кировского райкома партии Серго Ишханов, встретившись <мне> на улице, отвернулся, не поздоровался.

Ясно было, что это начало конца, и Шалва Окуджава вынужден был обратиться к старому другу своих старших братьев Серго Орджоникидзе с просьбой перевести его куда-нибудь в Россию. Серго помог Шалве и отправил его парторгом на строительство Нижнетагильского вагоностроительного завода.

Там всё только начиналось, жить было негде, бытовые условия никакие, и сразу брать с собой семью было просто некуда. Поэтому Ашхен с сыном в мае 1932 года вернулась из Тифлиса в Москву и устроилась инструктором в орготделе московского горкома партии.

Сильва с дочерью Луизой и племянником Булатом в Евпатории. Лето 1932 года

Тут в Москве у неё как раз появилась племянница: 12 июня 1932 года у Миши и Сиро родилась дочка. Назвали её странным именем Инмей — что-то японское в нём слышалось. Сиро любила необычные имена. А может быть, страсть к редким именам вообще у них была семейной? Ведь её сестра Ашхен несколькими годами раньше тоже, начитавшись Оскара Уайльда, назвала своего первенца очень необычным именем — Дориан. И уж таким необычным было это имя, что через несколько месяцев родители, так и не привыкнув, сына переименовали. Новое имя, правда, тоже оказалось не совсем обычным, во всяком случае, для армян или грузин. Но у народов тюркской языковой группы оно довольно распространено. У казахов оно звучит как Болот, у узбеков — Пулат, у татар — Булат. И выбор этот, видимо, был не случаен — думается, это в честь своего любимого вождя постарались Ашхен с Шалвой, ведь булат — это сталь.

А Инмей никто переименовывать не собирался. Просто все близкие звали малышку Меей, Меечкой, и никак иначе.

И на этом не заканчиваются истории, связанные с именами. Дмитрий Быков в своей книге приводит длинную цитату про дядю Рафика из рассказа «Утро красит нежным светом» и недоумевает, отчего это Окуджава переименовал в рассказе Рафика в Бориса? Объяснение нашлось в арбатской домовой книге. Оказывается, не было никакого дяди Рафика вообще, а был именно Борис[15]. Во всяком случае, по документам. Но что-то заненравилось настоящее имя семье, и все стали звать его Рафиком. И постепенно его настоящее имя было забыто.

Степан Налбандян и его жена Мария

Очень скоро на смену радости от рождения нового члена семьи пришла горечь расставания с другим: в Тифлисе умирал Степан Налбандян. Он чувствовал приближение смерти и хотел увидеть всех своих дочерей. Ашхен, только недавно приехав оттуда, снова поехала в Тифлис — проститься с папой. Степан уже не вставал и всё спрашивал про Сиро, приедет ли она. Вернувшись в Москву, Ашхен сказала сестре, что отец очень хочет её видеть, и та, взяв с собой месячную Меечку, тоже поехала попрощаться.

После смерти Степана Марию Вартановну ничто больше не держит в Тифлисе, и она окончательно переезжает к Ашхен. Тут она, кроме Ашхен, успевает помогать и Сиро, тем более что Меечка у той родилась очень слабенькая, болезненная. Врачи советовали для укрепления здоровья кормить её свежей клюквой, а единственное место, где можно было тогда купить клюкву, был рынок в Тушино, за городом, куда Сиро и ездила через день, по три часа добираясь на перекладных. К тому же, жить с Мишей ей было всё трудней и трудней, дурная наследственность всё сильней и сильней в нём проявлялась, но Сиро надеялась на чудо.

Сиро, Инмей (Мея), Ашхен, Булат, Мария Вартановна и Витя

А в Тифлисе из большой семьи Налбандян оставались только Сильвия и Рафик.

7

Зимой 1934-го Шалва приезжает в Москву — он избран делегатом XVII съезда партии с правом совещательного голоса. Его сестра Мария Окуджава рассказывала двоюродному брату Васе Киквадзе:

— В дни работы съезда Шалва часто навещал меня на Валовой улице. От доклада Сталина он был в восторге, сказав: «Сталин настоящий лидер и единственный человек, кто оберегает нашу партию от врагов. Его политическая и практическая деятельность огромна. Сталин — подлинный вождь. Речи Каменева, Радека, Ломинадзе, что каялись, не были искренними до конца. Троцкий пишет пасквили на революцию, партию. Я не допускаю, что революционер мог обливать революцию грязью». В один из вечеров Шалва пригласил меня и двоюродного брата Гоги Киквадзе на оперетту «Весёлая вдова». Потом, провожая его в Нижний Тагил, мы много говорили на Ярославском вокзале об ошибочности его мнения о Сталине…

Вскоре после партсъезда 1934 года у Ашхен и Шалвы родился второй сын, названный Виктором. Ему посвящена одна из глав этой книги, и на его судьбе здесь можно было бы подробно не останавливаться, если бы…

Дмитрий Быков пишет:

Брат Виктор — отдельная и трудная тема в биографии Окуджавы; сам он до 1997 года не упомянул о нём ни разу, ни в стихах, ни в прозе.

О брате Викторе Окуджава не говорил даже в интервью — до такой степени табуирована была при его жизни эта тема. Особенно стыдиться нечего — Окуджава мог быть виноват перед первой женой, перед старшим сыном, хотя и тут у него есть смягчающие обстоятельства, но перед младшим братом чист.

К сожалению, автор не уточняет, почему особенно стыдиться нечего. Возможно, Дмитрию Львовичу известны какие-то смягчающие обстоятельства в отношении старшего сына Булата Шалвовича, — например, что взять его в семью категорически отказалась вторая жена поэта, но откуда известно, что он перед младшим братом чист?

Далее Дмитрий Львович пишет:

Пора назвать вещи своими именами — младший брат Окуджавы страдал душевной болезнью, что и предопределило его судьбу, одиночество и разрыв почти со всей роднёй.

Меня, знавшего Виктора Шалвовича лично, этот пассаж Быкова неприятно поразил и я высказался на эту тему на страничке, посвящённой Булату Окуджава в Интернете[16], и получил вполне дружелюбный ответ от Дмитрия Быкова, в котором он продолжал настаивать на своём.

Но более важным тогда для меня явилось письмо от бывшей коллеги Виктора Шалвовича:

…Спасибо, Марат, за то, что вступились за любимого и уважаемого друзьями и коллегами Виктора Окуджаву.

Не знала о книге и о дискуссии. Только что приятель переслал ссылку на эту страничку. Мы с Виктором вместе работали много лет в Институте проблем управления АН СССР (позже России) и дружили.

Виктор занимался дискретной математикой на очень высоком уровне. У него есть прекрасные научные результаты. Он был чудесным другом, блестящим рассказчиком. В нашей компании до сих пор ходят легенды о его устных рассказах — феерических экспромтах.

За двадцать лет тесного общения никому из нас и в голову не могла прийти мысль о душевном нездоровье Вити.

С уважением, Инна Воклер.

Дмитрий Львович в своей книге не ограничился постановкой диагноза, пошёл дальше и докопался до причин душевного заболевания Виктора:

Причины этой болезни суть многи, тут и детская травма (в случае с Виктором даже более страшная — ему было всего три года, когда взяли родителей), и наследственное безумие — всё-таки дед, Степан Окуджава, покончил с собой именно в помрачении ума.

Оставим в стороне весьма спорное, на мой взгляд, утверждение, что пережить арест родителей в три года страшнее, чем в тринадцать, важно другое: обстоятельства гибели Степана Окуджава. Помрачение ума Степана Окуджава было вызвано белой горячкой. Алкоголизм, конечно, тяжёлое психическое заболевание, спору нет, но стоит ли его называть «наследственным безумием»?

Это я запальчиво полемизировал с Быковым десять лет назад. Теперь я должен перед ним повиниться — чего уж там скрывать, я и сам считал Виктора Шалвовича, мягко говоря, не вполне ординарным человеком. Более того — в этом плане и Булат Шалвович тоже мне не внушал большого оптимизма. Но было одно обстоятельство, подвигнувшее меня наброситься на Дмитрий Львовича аки пёс цепной.

Дело в том, что вдова поэта во многих интервью говорила, что муж у неё был не вполне адекватный и вообще чуть не все лучшие его песни написаны ею. Эти высказывания вдовы можно было бы, наверное, объяснить другим душевным заболеванием — манией величия, но сейчас не о ней.

Мне не нравилось, что и как говорит вдова, а под горячую руку попал ни в чём не повинный Дмитрий Быков.

8

В последний раз Сильвия вышла замуж в 1934 году. Николай Иванович Попов был на десять лет моложе, он был женат и имел двухлетнего сына. Ничто из этого не помешало ему моментально влюбиться в роковую Сильвию, потерять голову и бросить семью.

Его отец Иван Бозарджянц до революции был известнейшим фабрикантом. У него были один или два брата. Братья Бозарджянц были владельцами крупнейшей табачной фабрики. Трёхэтажный особняк Бозарджянцев в центре Тбилиси до сих пор выделяется роскошью и необычной архитектурой. А тогда этот дом даже получил специальную архитектурную премию конкурса, организованного тифлисской мэрией, — за лучший фасад[17].

Их отец был обыкновенным кинто, разносчиком, торговцем с лотка, а сыновья постепенно сумели разбогатеть. Здание их табачной фабрики стоит до сих пор. Братья одними из первых в Тифлисе обзавелись автомобилем. В общем, всё у них было прекрасно, пока в 1921 году не появились большевики. Те быстренько, уже через год, национализировали собственность братьев. Но рабочие уважали своих прежних хозяев и сами выбрали «красным» директором завода бывшего владельца Ивана Бозарджянца.

Иван Николаевич, как и подобает «красному» директору, ходил по заводу в красной жилетке, но всё равно продиректорствовал недолго. Вскоре его как классового врага прогнали и директором поставили простого рабочего, как тогда было принято.

Дом их, красивый, трёхэтажный, тоже, конечно, отняли, но совсем на улицу бывших хозяев не выгнали, дали им одну комнату — бывшую кухню. Кухня была огромная, больше ста квадратных метров, там оставались котлы от прежней жизни, уже не работающие. Вот среди этих котлов они и жили. Умер Иван Николаевич Бозарджянц в 1942 году.

В 1922 году его сыну Николаю было шестнадцать лет. Он заканчивал школу, и нужно было куда-то поступать учиться дальше. Но с постыдной теперь фамилией Бозарджянц нечего было и думать о поступлении. Поэтому они вместе с отцом решили, что он отказывается от отцовской фамилии, берёт фамилию матери и становится Николаем Ивановичем Поповым.

Он поступил в коммерческое училище, женился, выучился на экономиста, стал хорошим специалистом и хотел бы совсем забыть о своём «сомнительном» происхождении, но ему не давали этого сделать. Это происхождение ещё много раз в жизни приносило неприятности.

Вот за такого двадцативосьмилетнего красавца и умницу выходит Сильвия в последний раз замуж в 1934-м.

Николай Иванович Попов, сын богатейшего тифлисского фабриканта Бозарджянца и последний муж Сильвии Степановны Налбандян

Николай переезжает к Сильве в квартиру на улице Грибоедова, в которой ещё два года назад жила её сестра Ашхен с мужем и сыном Булатом и откуда после неудачной попытки воспрепятствовать возвышению Лаврентия Берия Шалва Окуджава с семьёй вынужден был поспешно бежать из Грузии.

Николай Иванович и Сильвия Степановна прожили вместе почти пятьдесят лет. Общих детей у них не было, только от первых браков: у Сильвы дочь Луиза и у Николая сын Юрий.

Сильва, Николай, Витя Окуджава и Мария Вартановна. Калинино, 1937 год

Они были далеки от политики, но спокойной жизни всё равно не было. Отчасти это было связано с происхождением Николая Ивановича, но в ещё большей степени не давало себя забыть родство Сильвы с «врагами народа». Однако Сильва умела создавать и поддерживать нужные знакомства, и это много раз спасало её и её семью. Она дружила с крупными начальниками из системы ГПУ — НКВД, и, бывало, её предупреждали о какой-то новой кампании и советовали куда-нибудь уехать. Сильва даже мужа сумела устроить в эту систему экономистом, чтобы быть к ним поближе, но и это не всегда помогало. В самый разгар арестов знакомый сотрудник НКВД предупредил Сильву, что они с мужем находятся в списке на арест. Пришлось поспешно бежать из Грузии. Осели в молоканском селе Калинино на территории Армении, провели там год или полтора, работали учителями в школе. Сильвия преподавала русский язык и литературу и была завучем, а Николай — экономическую географию. В Тбилиси вернулись накануне войны, когда аресты прекратились.

Ну, тогда все жили под страхом. Сын Николая Ивановича Юрий после ухода отца к Сильве остался с мамой. И они тоже всё время боялись. Юрий Николаевич вспоминает, как единственный раз в жизни его мама отшлёпала. Это был тот самый 1937 год, Юре было четыре года. Мамины сёстры в своё время повыходили замуж за инженеров, специалистов царских ещё времён. К 1937 году мужей этих забрали и подбирались уже к самим сёстрам. И вот однажды маленький Юра ночью вышел из квартиры на галерею и сильно постучал в дверь снаружи. Домашние с упавшими сердцами открыли дверь, а там — Юра. Вот тогда ему и досталось, хотя он даже понять не мог, за что.

9

Летом 1934-го Ашхен засобиралась к мужу. Шалва часто приезжал в Москву по работе, но всё равно нормальной семейной жизнью это назвать было нельзя. К тому же недавно, 25 мая, у них родился второй сын, Витя. В Нижнем Тагиле теперь уже есть жильё, школа, и можно спокойно жить всей семьёй. Булат как раз с начала учебного года в четвёртый класс пойдёт.

Пора, пора было ехать: неизвестно, как там Шалва один живёт. Да и один ли? Похоже, не всегда один…

Когда летом 1932 года Шалва приехал на Урал, на месте будущего промышленного гиганта был просто лесное болото в девяти километрах от города Нижний Тагил, и даже никакой дороги сюда из города не было. Сказать, что условия для жизни были плохими — ничего не сказать. Условий просто не было.

Вспоминает сын коллеги Шалвы Окуджава по работе в парткоме Нижнетагильского вагоностроительного завода Юрий Михайлович Чевардин:

— Здесь был лес непроходимый. В то время о дорогах и не думали, всё на лошадях, машин не было никаких…

Шалва рассказывал жене, как на стройку приехал Орджоникидзе, как посмотрел на условия, в которых работают люди, и сказал ему тихо по-грузински, что надо заканчивать с рабским трудом. После этого по распоряжению Орджоникидзе на стройку стали поступать экскаваторы, лебёдки, бетономешалки и другая техника. Орджоникидзе был человеком дела, обещанное выполнял, но и требовал полной отдачи от всех.

К зиме надо было соорудить хоть какие-то бараки, иначе ни о каком строительстве завода и речи быть не могло. Что-то успели построить, но всё равно жилья не хватало. Бараки были переполнены, и многие жили в палатках. В одном из построенных бараков получил комнатку и парторг Окуджава. Первую зиму пережили очень тяжело — морозы были до сорока градусов и даже ниже. И в бараках было не намного теплее.

А потом, уже через год, начали строить так называемые брусковые дома, на восемь квартир каждый, правда, и в них было очень холодно.

Юрий Чевардин:

— Мы жили в брусковом доме на втором этаже. Вот такая погода, как сейчас. И отец приходит с работы грязный, в сапогах и фуфайке, и так и по дому ходит. Спать было невыносимо холодно, родители меня клали посередине между собой, и всё равно я мёрз…

В этом же доме получил квартиру и Шалва Окуджава. К приезду его семьи жизнь на стройке как-то наладилась, уже не только дома, но даже четыре школы построили. В одну из этих школ, № 9, и пошёл учиться старший сын Ашхен и Шалвы. Школа ещё была даже не до конца достроена.

Из книги «Гордость моя — Вагонка»:

Сбылось то, о чём мечтали, ради чего жили и работали без сна и отдыха партийные вожаки Ш. С. Окуджава, С. И. Яновский, М. В. Чевардин, И. И. Глаголев и все рабочие стройплощадки. Люди одолели тайгу и болото. Всего за пять лет были выстроены красавец-завод и большой социалистический город, который с тех пор стали привычно называть «Вагонкой»[18].

На новом месте Ашхен тоже устроилась работать на стройке, начальником отдела подготовки кадров, и конечно, так же, как и муж, с утра до ночи пропадала на работе. Детьми занималась бабушка Мария.

Ашхен Степановна Налбандян строит счастливое будущее всего человечества. Вместо того, чтобы сыновьям своим любовь свою материнскую подарить. Ей казалось, времени хватит на всё. Нет, ни на что не хватило

Там они прожили меньше года, а в марте 1935-го Шалву назначили первым секретарём горкома Нижнего Тагила, и они переехали в город. В центре Нижнего Тагила получили отдельный каменный бывший купеческий дом с тремя комнатами и тёплым туалетом. Позже на повышение пошла и Ашхен — в феврале 1936 года она стала заместителем секретаря райкома партии. Булата перевели в городскую школу.

В художественной литературе осталось воспоминание свидетеля тех лет о наших героях — писатель Александр Авдеенко включил в своё произведение такие строки:

Бывший начальник Коксохимстроя Магнитки Марьясин обосновался неподалеку от старого, демидовских времён, Нижне-Тагильского завода, командует новой огромной стройкой, будущим Уралвагонзаводом. Вместе с ним работает легендарный прораб Днепрогэса и Магнитки Тамаркин, о котором я рассказывал Горькому. Строит крупнейший в мире вагоносборочный цех.

Еду в Нижний Тагил, чтобы написать о Тамаркине очерк для «Правды».

В парткоме Уралвагонстроя меня встречает смуглый, с блестящими глазами, очень кудрявый и очень весёлый, энергичный товарищ — секретарь парткома и парторг ЦК Шалва Окуджава. Он толково посвящает меня в дела строительства. День, вечер и часть ночи провёл я в разговорах с Окуджавой. Ужинаю и ночую у него, в рубленом доме, хорошо натопленном и ещё сочащемся прозрачной живицей. Сын Окуджавы, маленький Булат, почему-то не сводит с меня глаз. Смотрит, всё смотрит и будто хочет просить о чём-то и не решается. Глаза у него тёмные, печальные, неулыбчивые.

Утром, когда я возвращался к себе после бритья и душа, обнаружил в своей комнате полуодетого Булата. Он стоял у стола над моим путевым дневником и мучительно, как мне показалось, раздумывал над единственной строкой вверху чистого, в клеточку листа.

Мальчик вспыхнул, увидев меня на пороге, и убежал. Догадываюсь о его состоянии. Первый раз видит живого писателя.

После завтрака Шалва Окуджава показывает мне громадную, неоглядную площадку Уралвагонстроя, потом ведёт к Тамаркину[19].

Через месяц после нового назначения Шалвы в Тифлисе умирает Елизавета Павловна Окуджава.

Шалва проститься с матерью не поехал — на похоронах он непременно оказался бы в гуще грузинских оппозиционеров, а знаться с ними было уже очень опасно. В том числе и с родными нельзя было встречаться — старшие братья и сестра уже прошли через сталинские ссылки. Поэтому Шалва вынужден был ограничиться телеграммой. И ещё он написал письмо своей старшей сестре:

Дорогая Оля!

Несчастье, постигшее нашу семью, тяжело отозвалось. Наши чувства к нашей матери огромны, безграничны. Мы все любили её чистой святой любовью. В эти дни я с вами, вместе оплакиваю смерть нашей любимой матери. Судьба наделила её страданиями, лишениями. Она рано познала полицию, тюрьмы и др. органы насилия, которые преследовали до самых последних дней жизни. Мы обязаны памяти нашей матери. У меня огромное желание принять участие в сооружении памятника. В ближайшее время надеюсь выслать деньги для памятника. Мне хочется иметь фотографию матери в увеличенном виде, дорогой раме. К сожалению, у меня нет никакой фотографии, чтобы выбрать для увеличения. Я помню, мама мне показывала фотографию, где рядом стоит тётя Макрине. Снимок этот сделан в фотографии Мичник, что на Эриванской площади. Эта фотография мне очень понравилась. Хорошо бы сделать увеличенную фотографию. Я осмеливаюсь просить тебя не полениться и посоветоваться окончательно с Мичник и сделать заказ. Все расходы, связанные с фотографией, незамедлительно будут высланы.

15 апреля 1935. Н-Тагил

Письмо получилось довольно смелым, даже крамольным. Как это он рискнул написать: «Она рано познала полицию, тюрьмы и др. органы насилия, которые преследовали до самых последних дней жизни»? Да, последние годы жизни Елизаветы тоже были омрачены тюремными преследованиями её детей, но это уже были советские тюрьмы. И всё же ей несказанно повезло умереть именно теперь, незадолго до того, как будут физически уничтожены пятеро её сыновей и дочь.

Ашхен говорила потом, что Шалва очень переживал смерть матери, а ещё больше то, что не смог проститься с ней. Чтобы как-то вместе разделить горе, они пригласили в Нижний Тагил самого младшего брата Шалвы Васю. Они часами разговаривали, вспоминали Кутаиси, детство…

Василию Киквадзе Ашхен рассказывала:

Однажды мы втроём поехали в Свердловск, где купили Васе шевиотовый костюм, ботинки и пальто из синего драпа. Они всё время играли в шахматы, и когда Шалва проигрывал, что бывало часто, злился. Вася хорошо читал стихи Бараташвили, и мы с наслаждением слушали «Мтацминда» и другие стихи.

Вася привёз книгу «К вопросу об истории большевистских организаций в Закавказье» Берия. Мы были поражены появлением этой книги. История революционного движения в Грузии, Закавказье освещалась таким образом, что только Сталин был единственным организатором и руководителем забастовок, демонстраций в Баку, Тифлисе, Батуме. Сталин произносит глубокие теоретические речи против самодержавия, полемизирует с меньшевиками, анархистами. Сталин поддерживает связь с Лениным, Крупской и т. д. Всё в книге было изложено в фальсифицированном виде.

А Сиро тем временем мучилась, мучилась в Москве со своим непутёвым Мишей и, наконец, решилась — бросила всё, взяла с собой только Меечку и поехала к сестре и маме в Нижний Тагил.

Справа налево сидят: Булат с мамой Ашхен и Мея с мамой Сиро. Нижний Тагил, 30 августа 1934 г.

О новых обстоятельствах жизни Сиро узнал её давний тифлисский поклонник Георгий Саркисов и тоже примчался в Тагил. Он всё-таки дождался её и, наконец, они поженились. Обосновались в Тагиле, устроились на работу. Сиро работала чертёжницей на том же вагоностроительном заводе, что и сестра.

И всё у них было хорошо, вот только Меечка была по-прежнему слабенькой и болезненной. Скоро у Жоры и Сиро родилась дочь. Сиро назвала её Аида, но отец, не склонный к экстравагантным именам, записал дочь под исконным армянским именем Анаид. Она родилась в первый день 1936 года и чуть-чуть разминулась со старшей сестрой — за двадцать дней до рождения Анаид умерла Меечка. Её угораздило заболеть дифтерией, и эта болезнь совсем её погубила.

10

18 февраля 1937 года Шалва Окуджава был арестован. Ашхен Налбандян рассказывала журналисту:

Свердловский обком партии вызвал Шалву, потребовав срочно приехать. Интуитивно мы почувствовали что-то нехорошее. Решили ехать вместе, с детьми осталась моя мать. Всю дорогу он молчал. Перед тем как войти в здание обкома партии, Шалва передал мне свой партбилет.

Вернулась я домой совершенно разрушенная. Матери и Булатику я не могла толком объяснить происшедшее. В печати, по радио передавали об арестах врагов народа[20].

Ашхен исключили из партии в тот же день на внеочередном пленуме Нижнетагильского горкома партии[21]. Правда, она в разговоре с журналистом Зарнадзе вспоминает по-другому, — что исключили её уже в Москве, куда она отправилась через несколько дней после ареста мужа, наскоро собрав детей и маму, оставив все вещи. Да и Шалву, утверждает она, исключали там же, заочно — ведь он как парторг ЦК состоял на партучёте в Москве.

Как бы там ни было, из Тагила уехали они вовремя. Спустя годы выяснилось, что уже был написан донос и на Булата:

Секретарю Сталинского РК ВКП (б)

г. Н-Тагила тов. Романову.

Довожу Вас до сведения о следующем:

15 февраля 1937 г. застрелился областной прокурор Курбатов, моё мнение самоубийство связано с разоблачением троцкистов — Окуджавы, Марьясина, Турок и Давыдова. Поскольку Давыдов был связан с Турком и Марьясиным, а Курбатов был связан с Давыдовым, так как Курбатов приезжая в отпуск в Тагил отдыхал с Давыдовым и у него на даче всегда, а также и приезжая в командировки в Тагил, он спал и ел у Давыдова. В части Окуджавы — у Окуджава в школе учился сын 11–12 лет, который в школе говорил с учениками о том, что у него есть за границей дядя и сводная сестра, т. е. брат Окуджава, и чтобы якобы Окуджава от брата получал письма, а сестра писала о том, что (мы живём за границей лучше, богато и <в> Советский Союз не поедем). Эти разговоры были в школе ещё ранее до разоблачения Окуджава, а когда разоблачили и об этом школьники узнали и 23 февраля с. г. мой сынишка приходит из школы и говорит: «Папа троцкист сын Окуджава, в школе нам вот говорил чего» — т. е. о вышеизложенном. Если это верно, то можно думать, что Окуджава непосредственно сам был связан с этой контрабандой за границей, что подлежит проверке — как в части Окуджавы, также Давыдова с Курбатовым.

Член ВКП (б) Косачев. 23/II-37 г.[22]

В Москву, в Москву! Произошла чудовищная ошибка, и её надо незамедлительно исправить.

Опять же из рассказа Ашхен Г. Зарнадзе:

Я в душе была убеждена, что это ложь, провокация, которая исходит от Берия. Я понимала, что обвинения моего мужа в троцкизме, вредительстве основываются на ложных сфабрикованных документах. Я была убеждена в том, что авантюрист, жулик Берия поставил своей целью репрессировать всех тех, кто хоть что-либо знал о его прошлых связях с мусаватистской охранкой.

Почти о том же, судя по воспоминаниям В. Киквадзе, говорила сестра Шалвы Маня Окуджава, только виновником семейных бед она видит совсем другого человека:

Сообщение Молотова на февральско-мартовском пленуме о контрреволюционной деятельности Шалвы Окуджава было лишено оснований и потому являлось провокацией. В Тифлисе мои братья Володя, Миша, Вася и сестра Оля были репрессированы. Арест Шалвы свидетельствует о том, что Сталин решил физически уничтожить семью Окуджава…

И ещё — из книги, посвящённой истории Уралвагонзавода, воспоминания С. И. Яновского:

Шалва Степанович Окуджава остался в моей памяти образцовым партийным руководителем. Спокойный, уравновешенный, он никогда не повышал голоса, хотя на заседаниях парткома обычно страсти накалялись очень сильно. В его отношениях с людьми чувствовалось какое-то особое обаяние[23].

«О чём ты успел передумать, отец расстрелянный мой…»

Ашхен пока продолжает боготворить Сталина, как боготворил его до самой смерти и её муж. Поэтому вызывают сомнения вот эти слова Дмитрия Быкова:

Трудно, впрочем, допустить, что в 1938 году Окуджава так уж верил в непогрешимость «кремлёвского усача». Думаю, его отношение к Берии определил арест матери, а отделять Сталина от Берии он вряд ли был склонен даже в отрочестве. Всё-таки слышал разговоры, бывал в Грузии… Вероятнее всего, его окончательное прозрение относится к середине сороковых, но невозможно сомневаться, что «красным мальчиком» он перестал быть именно с тех пор, как взяли Ашхен. Отсюда — и часто упоминаемое пьянство, и девки, и даже воровство: гори всё огнём!

Не знаю, определил ли арест матери отношение Булата к Берия, — тоже сомневаюсь, ведь в их семье оно всегда было негативным (и это дальше подтверждает сам Быков), и вряд ли он мог услышать об этой личности что-то хорошее из уст своих родителей. Но откуда известно, что отделять Сталина от Берии он вряд ли был склонен даже в отрочестве, совершенно непонятно. Всё-таки слышал разговоры, бывал в Грузии? Так ведь его отец там тоже бывал и даже работал на ответственных постах. И никакие разговоры, да что там разговоры — споры до хрипоты с братьями и сёстрами не смогли изменить его восторженного отношения к Сталину, хотя его братья давно знакомы были с Кобой и хорошо знали ему цену. И уж тем более Булат не перестал быть «красным мальчиком» после ареста матери, нет! Скорее, он был готов поверить, что его родители действительно шпионы и предатели, чем разувериться в Сталине, и он об этом не раз говорил журналистам. И совсем уж странно увязывать с верой в Сталина приведённые в цитате часто упоминаемое пьянство и тем более девок. По-моему, здесь больше возраст, гормоны и окружение виноваты.

Далее — о том, куда обращалась мама в поисках защиты мужа. Дмитрий Быков пишет:

А в конце 1938 года, когда Булату было уже четырнадцать, забрезжила надежда: убрали Ежова. Приказ о его снятии и назначении Берии был обнародован 8 декабря 1938 года. Ашхен почти сразу добилась приёма у нового наркома.

Марат Гизатулин в очерке «Времени не будет помириться» придерживается другой версии: он полагает, что Ашхен была у Берии ещё в 1937 году, съездив для этого в Тбилиси. Тогда Берия был ещё первым секретарём Заккрайкома, секретарём ЦК Грузии, — до его перевода в Москву оставался год, — и Ашхен в 1980 году рассказывала грузинскому исследователю Гизо Зарнадзе, что попала к нему на приём именно тогда. Возникает, однако, вопрос — почему она искала у Берии заступничества от НКВД? Чем мог партийный руководитель Закавказья помочь в деле о вредительстве на Уралвагонзаводе? Можно было апеллировать к давнему знакомству, но отношения семьи Окуджава с Берией были не особенно приязненными уже в двадцатые годы.

Начнём с конца. В качестве одного из аргументов несостоятельности моей версии здесь говорится о давних неприязненных отношениях между семьёй Окуджава и Лаврентием Берия. Но тогда не работает и версия самого Быкова, ведь по ней Ашхен тоже пошла на приём не к кому-то другому, а именно к Берия. Однако главное не это, главное, что она сама рассказывает, что была на приёме именно в 1937 году именно в Тбилиси. А не доверять её словам оснований у нас нет. Почему она искала у руководителя Закавказья заступничества от НКВД? Да хотя бы потому, что до того, как стать руководителем Закавказья, Берия был руководителем НКВД, пусть и не всесоюзного. Тем более, что о его всесилии и близости к Сталину и тогда уже многие знали. Не следует забывать, что Шалва Окуджава был не просто секретарём парткома завода, а парторгом ЦК.

И даже это не главное. С чего бы она вдруг должна была озаботиться защитой мужа только почти через два года после его ареста?

Но Дмитрий Быков предпочитает верить роману «Упразднённый театр», отбросив то, что говорит сама его реальная героиня. А верить стоит обоим источникам, ведь обе эти версии вовсе не исключают друг друга. Быкова, видимо, смутило то, что Ашхен Степановна из Москвы будто бы специально ездила в Тбилиси, чтобы встретиться с Берия. На самом деле она в Москве-то, приехав из Тагила, пробыла не очень долго. Сунулась было в горком, где её все хорошо знали, но там её быстренько исключили из партии (как она сама говорит; но, скорее, это было подтверждением свердловского исключения). Потом в кулуарах секретарь одного из райкомов, хорошо к ней относившийся, шепнул ей, чтобы она хватала детей и как можно скорее из Москвы бежала[24]. Так что она не «съездила в Тбилиси», а уехала туда из Москвы достаточно надолго!

Вот она опять сама говорит всё тому же Гизо Зарнадзе:

В Тбилиси я вернулась в 1937 году. Отца уже не было в живых. У нас была маленькая комната на Грибоедовской, я с Витей вместе спала, Булат и бабушка отдельно.

Мою сестру и зятя тоже стали кусать: почему прячете у себя сыновей троцкистов.

Так что тогда, при встрече с Лаврентием Берия в 1937 году, она не только про Шалву ему говорила, но и просила не преследовать её детей и сестру. Он обещал. Но можно ли было верить его обещаниям? Ясно было, что задерживаться в Тбилиси опасно.

И Ашхен снова собирается в Москву. Может быть, о ней там уже забыли? Там у них хоть жильё было — две комнаты в коммунальной квартире на Арбате. К тому же лето заканчивалось, Булату надо было идти в школу.

Но сначала Ашхен съездила на Урал — последний раз в жизни. Там она подала апелляцию на своё исключение из партии. И 27 августа 1937 года бюро Свердловского обкома партии, рассмотрев апелляцию, утвердило решение Нижнетагильского горкома ВКП (б) об её исключении[25]. А почти через год, 3 июля 1938 года, аналогичное решение приняла и комиссия партийного контроля при ЦК ВКП (б).

Вернулись в Москву. 1 сентября 1937 года Булат пошёл в новую, только что построенную школу № 69 в Дурновском переулке. Таких типовых школ тогда построили много по Москве, но до наших дней ни одного здания не сохранилось — они были очень некачественные. Учеников собрали из разных других школ, тех, кто жил поближе. Поэтому Булату повезло — не он один был новичком в классе, все были новичками, все были на равном положении. И троцкистом его никто не обзывал.

Снова в школу

Ашхен опять искала хоть какую-нибудь работу, — но тщетно. Лишь в октябре кое-как удалось ей устроиться кассиршей в промартели «Швейремонт».

И потекла тихая невесёлая жизнь. Денег не хватало, помогали живущая в Москве сестра Шалвы Маня и близкая подруга Ашхен Иза. А больше с ними никто и не общался.

Через год вновь затеплилась надежда. Дело в том, что 9 декабря сняли с работы народного комиссара внутренних дел Н. И. Ежова. В газетах, правда, писали, что «тов. Ежов Н. И. освобождён, согласно его просьбе, от обязанностей наркома внутренних дел с оставлением его народным комиссаром водного транспорта», но всем было понятно, что его именно сняли и что недолго ему оставаться народным комиссаром водного транспорта. Придёт новый нарком и начнёт, как это у нас принято, разоблачать ошибки и преступления старого, а значит, могут пересмотреть многие дела.

Тут ещё выяснилось, что преемником Ежова назначили старого знакомого. Лаврентий сделал головокружительную карьеру — из Тбилиси его перевели в Москву, теперь он стал наркомом внутренних дел всего Советского Союза. Ашхен обрадовалась: теперь уж он, наверное, раздобрится, забудет старые обиды. Ведь от него теперь зависит судьба любого человека в стране, — неужели он не проявит великодушия? Да и кому, как не Лаврентию, знать, что Шалва никакой не шпион и не троцкист.

Долго она добивалась встречи с ним — теперь Лаврентий стал совсем недоступным, — но всё-таки добилась. Обстоятельства этой встречи нам неведомы, поэтому предоставим слово её сыну, которому она рассказывала об этом:

Он усадил её в мягкое кресло. Сам уселся напротив. Она ещё подумала, что хорошо бы без пошлых шуточек, но он и не думал шутить. «Вайме, вайме, — сказал он тихо, — что натворил этот мерзавец!..» — «Ну, хорошо, что это выяснилось, — сказала она строго, — ты ведь не можешь сомневаться, что Шалико…» — «Как ты похудела! — воскликнул он. — Вайме, вайме!..» — Потом сказал очень по-деловому: «Ашхен, дорогая, навалилось столько всего… оказывается, такой завал всяких преступлений! Так трудно это всё освоить, исправить… — внезапно повысил голос, — но мы разберёмся, клянусь мамой! Не я буду, если не разберёмся!.. — и схватил её за руку. — А Шалико я займусь завтра же, ты слышишь?..»

Ашхен, счастливая, с Лубянки летела домой как на крыльях… По пути забежала поделиться радостью с лучшей подругой Изой. Заговорились, размечтались, и домой она попала совсем поздно. Мария Вартановна тоже охала и всплёскивала руками: «Какая радость! Какая радость!»

В таком возрасте братья Булат и Витя остались без папы

Кстати, то, что она и в Москве ходила на приём к только что назначенному главным всесоюзным чекистом Берия, подтверждается не только романом «Упразднённый театр». Ближайший друг Булата Окуджава по Калуге Николай Панченко рассказывал со слов Булата, что Берия тогда успокоил мать, заверив, что быстро во всём разберётся, — не волнуйся, мол, поезжай домой, не успеешь доехать, как всё разрешится, всё станет на свои места. И дальше Булат рассказал Николаю, что маму арестовали сразу после приёма у Берия, в ту же ночь. Всего в Москве после возвращения из Тбилиси они прожили меньше двух лет.

Холодной зимней ночью в дверь постучали.

Вот как это запомнилось Ашхен Степановне:

Был февраль 1939 года. В том году была холодная зима. Ворвались в два часа ночи. Булат сразу же проснулся. Он себя считал большим мальчиком. Пугали нас, не били, но сказали стоять не двигаясь. Это было одной из форм мучения. <…>

В ссылку повезли вагоном, в котором были всевозможные люди — и политические, и воры, и проститутки. В день давали кусок хлеба и немного горячей воды. В туалет водили милиционеры. Довезли до Карагандинского лагеря. Одно время были в тюрьме, потом вели пешком пятьдесят километров. Привели в какой-то очень большой хлебный склад. С утра до позднего вечера заставляли работать. Спали на нарах. Кроме работы в хлебопекарне, нас заставляли строить и бараки. Я предпочла работать на стройке[26].

Что это было за место, рассказывает журналист Динара Бисимбаева:

Семьдесят лет назад здесь была степь. Голая, холодная и безлюдная степь. Сорок градусов жары летом, столько же, но со знаком минус — зимой. В зловещем 1937-м на основании приказа НКВД здесь появилось Акмолинское спецотделение КарЛАГа, АЛЖИР — Акмолинский лагерь жён изменников родины[27].

Ашхен свой срок отбывала в отделении этого лагеря под названием «Батык». Экономическое образование ей очень пригодилось — в конце концов её определили экономистом в совхоз.

В своих воспоминаниях подруга по несчастью, бывшая до ареста первым серетарём одного из райкомов партии Москвы, Ксения Чудинова, упоминанает об Ашхен:

В «Батыке» я встретилась и подружилась с Зиной Салганик, женой расстрелянного секретаря Фрунзенского райкома партии Москвы Захара Федосеева. С Зиной Салганик и Соней Зильберберг, старой большевичкой, мы сплотили небольшую группу москвичек-партработников. Ашхен Степановну Налбандян я хорошо знала ещё по Москве, она работала в Московском комитете партии[28].

Рассказывая об этом аресте, Дмитрий Быков пишет, что для Булата «это снова означало переезд, потому что теперь ему было четырнадцать, и до него могли добраться. Это и было главной причиной его отъезда из Москвы, а не то, что бабушке стало с ним трудно и понадобилась помощь тёти Сильвии».

Ну, во-первых, после ареста Ашхен никакого переезда Булата не последовало. Они прожили в Москве с бабушкой ещё почти два года, и Булату уже было не четырнадцать, а шестнадцать лет. А во-вторых, причём здесь вообще четырнадцатилетие, если с 1935 года в СССР уголовному преследованию вплоть до расстрела подвергались дети с двенадцатилетнего возраста? Так что объяснение Дмитрием Львовичем причины отъезда не выглядит убедительным.

А вот в пользу того, что бабушке действительно стало тяжело справляться с внуком, и потому его отправили в Тбилиси, свидетельствует, кроме слов самого Булата Шалвовича, хотя бы ещё тот факт, что Сильвия, приехав в Москву почти на целый месяц, прежде чем увезти Булата, вместе с бабушкой пыталась на него как-то воздействовать.

В конце концов, по окончании учебного года решено было отправить Булата в Тбилиси, к тёте Сильве, — хотя бы от дурной компании его надо было оторвать. И тётя действительно спасла его, внесла покой в его рассудок и душу. Она рассказала племяннику «по секрету», что его родители вовсе не арестованы, а посланы за границу с особым заданием и что для конспирации пришлось объявить их врагами народа.

11

Сиро с мужем и дочерью после всех этих ужасных событий тут же, конечно, уехали из Нижнего Тагила. Но прежде Сиро успели исключить из комсомола, сразу после исключения из партии её старшей сестры. Вернулись в Тбилиси. Несколько лет прожили там, и трёхлетняя Анаида, которую настоящим именем, по доброй семейной традиции, никто, конечно, не звал, а звали Аидой и до сих пор так зовут, уже начала лопотать по-грузински.

Георгий Саркисов с женой Сиро и их дочерью Аидой

Но её дальнейшему изучению грузинского языка помешало неожиданное событие. В 1939 году из Москвы в Тбилиси вдруг приехал бывший муж Сиро Миша Цветков. Умолял её вернуться, плакал, говорил, что бросил пить. И сердце Сиро дрогнуло, — ведь она его любила. Да и Сильва ей нашёптывала, она всегда очень благоволила к Мише. В общем, Сиро оставила Жору Саркисова, теперь уже навсегда, и вместе с Мишей и Аидой вернулась в Москву. У Миши была комната в коммуналке на Масловке, потом им дали квартиру в профессорском доме на Ленинградском проспекте, напротив аэровокзала.

Первое время Миша действительно держался, не пил. Аиду он удочерил, относился к ней как к родному ребёнку, и она на всю жизнь сохранила к нему самые тёплые чувства.

Миша работал в Военно-воздушной инженерной академии имени Жуковского. Он не только изобретал, но и сам был лётчиком. С началом войны всю академию перевели в Свердловск, а семьи отправили в эвакуацию в Уфу. Миша часто летал на фронт, изобрёл какой-то особенный прицел. И начальник академии спросил его, чего он хотел бы. Миша попросил перевести его семью в Свердловск, — он очень скучал без Сиро. Его просьбу удовлетворили.

В Свердловске было голодно. Сиро пошла работать в эвакогоспиталь. Разгружала эшелоны с ранеными бойцами. Их, тяжёлых, закованных в гипс, как правило, приходилось носить на спине в любой мороз. Обеды не ела, несла домой — дома оставались дочь и свекровь. А ещё вышивала и обвязывала тончайшие шифоновые платочки, которые начальство возило на базу, чтобы получить более качественные продукты для госпиталя.

В 1951 году Сиро с дочерью после долгой разлуки с родственниками съездили в Тбилиси и в Ереван. В Тбилиси встретились с Рафиком, который на самом деле Борис, а в Ереване с мамиными сёстрами Сильвой и Гоар. Аида вновь познакомилась с Юрой Поповым, сыном Николая Ивановича, с которым они виделись в последний раз ещё когда «на горшок ходили», в Тбилиси. Теперь Юра был бравый выпускник суворовского училища. И именно тогда какая-то искорка пробежала между ними, но не погасла, а разгорелась, соединила их судьбы и горит до сих пор.

Сильва Степановна и супруги Поповы: сын мужа Сильвы Николая Ивановича Юрий и дочь Сиро Аида

А у Юры после суворовского было Ленинградское военно-морское училище, которое он окончил в 1957 году. Однако военно-морская жизнь Юрия закончилась, к счастью, уже через три года — в 1960 году он попал под хрущёвское сокращение Вооружённых сил и все последующие годы проработал инженером в судостроительной отрасли. Сегодня Юрий Николаевич Попов и Аида Михайловна живут возле метро «Войковская», пестуют правнуков и учат чему-то главному внуков. Впрочем, не учат — показывают своим примером. Загадка природы: они остаются такими же красивыми, как и много лет назад.

А тогда в Москве всё было невесело. После войны Миша выпивал всё чаще и становился агрессивнее. Дело доходило до белой горячки — ночью ходил по подъездам, ловил шпионов…

Сиро стала подрабатывать шитьём. Как-то даже сшила для своих подруг потрясающие платья из американских кальсон и рубашек из тончайшей шерсти, полученных Советским Союзом по лендлизу. Волшебным образом перекрашенное мужское нижнее бельё превращалось в руках Сиро в роскошные вечерние платья с вышивкой золотом. До сих пор её правнуки носят какие-то жилеточки, любовно созданные её золотыми руками. Сёстры своим рукоделием, видно, пошли в отца-мастерового, ведь и Ашхен тоже в ссылке славилась своей искусной вышивкой.

Сиро оставалась неописуемой красавицей, и Миша безумно её ревновал, закатывал сцены, хотя она была строгих правил и поводов для ревности не давала. Так жить было уже невозможно. Она тоже работала в академии техником-конструктором, и коллеги, знавшие о её беде, уговаривали, чтобы она написала жалобу в партком. Но она не стала писать ни в какие парткомы, а пошла сразу к начальнику академии и сказала: «Я ничего у вас не прошу, вы всё знаете сами, — сделайте так, чтобы мы с дочерью могли жить спокойно».

И он без развода разделил их квартиру в профессорском академическом доме на две комнаты в этом же доме, но в разных подъездах. Это вообще невероятно было в те строгие времена: был 1953 год, ещё Сталин был жив. А потом Сиро с Мишей окончательно развелись.

12

Сильва, человек безграничного мужества, всю жизнь лечила свою Люлюшку. Чего она только не перепробовала: и официальную медицину, и народные средства, и на море в Ялту возила девочку каждый год. Ей говорили, что дочь её вообще неизлечима, да так, наверное, оно и было, но это — если не знать Сильву. Сильва не умела проигрывать, победила она и на этот раз. Луиза практически полностью выздоровела, только небольшой горб остался у неё напоминанием о страшной болезни.

Но жизнь всё равно оставалась неспокойной — постоянно ждали какой-нибудь неприятности. Мало того, что у мужа, Николая Ивановича, происхождение подкачало, так теперь ещё у них живёт вражеский сынок Булат. А началась война, так и второго сынка бабушка из Москвы привезла…

Маленький Юра, сын Николая Ивановича, после развода родителей жил с мамой, а выходные проводил у отца с Сильвой. Обычно в субботу за ним приходил отец, потом, переехав летом 1940 года из Москвы к тёте Сильве, стал приходить Булат. И вот через какое-то время вдруг выяснилось, что Юра уже три года не ходит в школу. Каждое утро он аккуратно выходил из дома с портфелем и завтраком, причём школа была в десяти метрах от дома, но до школы он не доходил. Мама работала, у неё не оставалось времени проконтролировать сына. Что делать? Опять ситуацию спасла Сильва — она сумела устроить Юру в суворовское училище.

Луиза Налбандян. Надпись на обороте: «Непременно будущий медик. 1937 г., Кировокан»

Луиза после окончания школы поступила в консерваторию. Она думала стать врачом, как папа, но мама настояла на консерватории, — ведь Луиза и музыкальную школу окончила. Может быть, привыкнув к многолетнему страху за дочь, Сильва боялась отпускать её далеко от дома? А консерватория — она вот, прямо под окнами, только выйти и перейти улицу. Пианино в доме было уже давно — Сильва его однажды выиграла в лотерею. Музыкальные данные у Люлюшки были замечательные, она прекрасно играла на фортепиано и пела. Поэтому в консерватории она училась с удовольствием и успешно окончила её.

В первый день войны практичная мудрая Сильва послала мужа с племянником в магазин.

По радио гремели военные марши. Я выглянул в окно — всё было прежним.

— Вот что, — сказала тётя Сильвия дяде Николаю и мне, — бегите в магазин и купите побольше масла… Я знаю, что такое война!..

Мы отправились в магазин. Народу было много, но продукты, как обычно, лежали на своих местах. Мы купили целый килограмм масла.

— Может быть, ещё? — спросил я.

— Ты сошёл с ума! На нас уже смотрят. Стыдно.

Мы принесли то масло домой. Кто знал, что война так затянется?[29]

Конечно, Сильва племянника своего не собиралась отпускать на фронт. И уж кто-кто, а она смогла бы освободить его от военной службы. Но надобности такой не было: в то время призывной возраст для не окончивших школу был девятнадцать лет, а Булату только-только стукнуло семнадцать.

И здесь, конечно, нельзя не посочувствовать биографам Булата Окуджава, «открывшим», что не был Окуджава никаким добровольцем. Да, почитав их изыскания, скорее уж его хочется назвать дезертиром. Правда, биографы вслух сказать это стесняются, предоставляют догадаться самому читателю.

Дмитрий Быков пишет:

В августе его наконец призвали, и здесь мы тоже сталкиваемся с противоречием: по идее, его должны были отправить на фронт уже в мае, по достижении полных восемнадцати.

А вот что об этом говорит не беллетрист, а учёная дама:

События, связанные с участием Окуджавы в войне, едва ли не самое смутное место его биографии[30].

Вот так. И это — в диссертации! Не «малоизученное» или «мне неизвестное», а смутное.

Далее:

…Мы постараемся реконструировать историю событий, связанных с войной, однако (почему однако? — М. Г.), хотя из рассказов Окуджавы и об Окуджаве складывается цельная картина, эту картину разрушают документы…

Да, однако… Что ж, обратимся к документам. Вот что сказано в статье 14 действовавшего во время войны закона о всеобщей воинской обязанности:

На действительную военную службу призываются граждане, которым в год призыва (с 1 января по 31 декабря) исполняется девятнадцать лет, а окончившим среднюю школу и ей соответствующие учебные заведения — восемнадцать лет.

Повторим: Булату к тому времени только что исполнилось семнадцать. Но он так рвался на фронт, что уговорил военкома и хитростью раздобыл себе повестку. И, с трудом скрывая радость, сказал Сильвии — ну что ж, дескать, делать нечего, забирают на фронт. Тётя Сильва, которая была ему теперь вместо отца и матери, радости его не разделила. Она страшно расстроилась. Кричала, что они не имеют права, что она пойдёт в военкомат и разберётся с ними. Но на этот раз она оказалась бессильной: Булат сказал, что если тётя вздумает пойти в военкомат, он убежит из дома.

Так Булат стал солдатом.

13

В консерватории Люлюшка познакомилась с однокурсником Михаилом Канчели и потом вышла за него замуж. Через годы Михаил Канчели стал крупным музыковедом.

После войны найти хорошую работу стало трудно, а Николаю Попову было всего сорок, и вопрос карьеры стоял для него весьма остро. Поэтому Николай Иванович решил попробовать найти соответствующую ему работу в Ереване и, как только получил место в ереванском военторге, сразу поехал осваиваться на новом месте и в новой должности, пока без жены. Вместе с ним уехал и Витя, младший сын Ашхен, — он какое-то время поживёт у Гоар.

Сильва ехать пока не решалась. Не могла она оставить свою дочь Люлюшку, хоть та и была уже замужем. Тем более, что у неё как раз в 1945-м родился сын — Зураб. Вот если бы забрать с собой и дочку с внуком… Но о том, чтобы в Армению согласился ехать муж Луизы грузин Канчели, не могло быть и речи. Оставалось ждать.

И Сильва дождалась (или добилась?): в 1947 году Люлюшка развелась с мужем и уехала с матерью в Ереван.

Сильва с внуком Зурабом

Квартиру свою прекрасную на улице Грибоедова, ту самую, что когда-то принадлежала родителям Булата, Сильва продала или обменяла — сложная какая-то операция была. Булату, поступившему после фронта в Тбилисский университет, сняли комнату в двухкомнатной квартирке в полуподвале здания консерватории, прямо напротив их теперь уже бывшего дома.

В 2002 году мне довелось побывать в Тбилиси и повезло познакомиться с Кети Хурашвили, невесткой семьи Майсурадзе, которым Сильвия продала квартиру. Теперь квартирой владела Кети. Она рассказала, что, когда там делали капитальный ремонт, из стены выпал какой-то аппарат — как она предполагает, подслушивающий.

Нахваливаю квартиру, а Кети мне:

— Да, всем хороша квартира, но очень шумная. Особенно когда в консерватории экзамены.

Разговорились о том, что в таких условиях Булату сам бог велел стать певцом. Кети сказала, что её дочка, которая росла в этой квартире, даже плакала не обычно, а как-то музыкально, — не иначе как консерватория повлияла…

Булат Шалвович и сам вспоминал:

Сестра моя двоюродная поступила в консерваторию, и мы бывали там на студенческих вечерах, на конкурсных экзаменах, на концертах. Это был дом родной. И потом — тёплая погода, окна всегда открыты, узкий переулок… В консерватории допоздна занимались вокалом, скрипкой, фортепиано… А тут ещё молодой Рихтер приехал — рыжий такой, тощий. В консерватории ему дали класс, где <он> репетировал перед концертом. В общем, такая жизнь была. Это меня тоже приобщало к музыке. Я тоже пытался одним пальцем какие-то там свои стихи наигрывать и напевать… Была потребность[31].

Ещё Кети рассказала об одном эпизоде, хорошо запомнившемся семье Майсурадзе. Это характерный штришок к портрету тёти Сильвы, поэтому приведу его здесь.

Покупателям очень понравились шторы в квартире Сильвы, и они упросили её оставить их. Сильва согласилась, но поставила условием принести деньги за шторы к определённому часу. Они немного опоздали, и Сильва заявила, что сделка не состоится, так как они нарушили договорённость. И, как они её ни уговаривали, она осталась непреклонной. Вот такой была Сильвия Степановна Налбандян…

Любопытные объяснения переезда Сильвы в Армению довелось мне увидеть в уже упоминавшейся диссертации:

…Отъезд Сильвии Степановны из Тбилиси мог быть вызван разными причинами: переездом в Армению её дочери, женитьбой племянника, необходимостью достать денег для вернувшейся сестры, желанием замести следы…

Ну, дочь-то как раз переезжала в Армению потому, что переезжала мать, а чем же так могла напугать близких женитьба племянника, что нужно было бежать аж в другую республику? Денег для вернувшейся сестры это тоже никак не могло дать. Единственное объяснение, не лишённое здравого смысла, — это желание замести следы, но как-то уж очень по-уголовному оно сформулировано.

Виктор всё это время оставался в Ереване в семье Гоар, Баграта и своих кузин — Ануш и Вилены. А сын Гоар, Парсадан, после фронта и окончания политехнического института был направлен в Серпухов, потом переехал в Москву. Со временем защитил докторскую диссертацию, стал профессором и вырос в крупного учёного. Стал автором многих изобретений и научных монографий. О его работе мало известно, так как он всю жизнь работал в засекреченных институтах над темами, связанными с оборонной, преимущественно судостроительной промышленностью. У него было множество правительственных наград.

Ануш окончила ереванский мединститут и стала очень известным в Армении врачом-невропатологом. Дружила с Сильвой и Николаем и особенно с Люлю. После смерти Люлю она постоянно лечила Сильву, которая не раз называла её своим спасителем. И за мамой своей она очень ухаживала. Возможно, благодаря постоянной медицинской опеке дочери, Гоар прожила до 94 лет. Сама Ануш никогда не была замужем. Умерла в Ереване в 2006-м.

Вилена тоже училась в Ереване, выучилась на филолога. Большую часть жизни проработала научным сотрудником в Армянской государственной картинной галерее. В 1990-х годах, после выхода на пенсию, переехала с мужем в Москву к дочери. Две внучки Баграта и Гоар тоже стали врачами.

К приезду жены в Ереван в начале 1947 года Николай Иванович был уже коммерческим директором центрального ереванского универмага. Ему дали служебную квартиру в надстройке на крыше магазина. Это был даже отдельный домик с выходом на огромную крышу склада. Правда, недолго продолжалось их благополучие: в 1949-м при очередной чистке вскрылось буржуазное происхождение Николая Ивановича, и его, конечно, с работы сняли, служебную квартиру отобрали.

Луиза до 1952 года училась вокалу в консерватории. После окончания была направлена завучем в музыкальное училище в город Ленинакан. Отработав положенные три года, в 1955 году вернулась в Ереван, выступала с сольными концертами и преподавала вокал. В 1956 году вновь вышла замуж. Мужем её стал давний, ещё со школы, товарищ, Иван Кананов. Иван, несколько лет назад тоже перебравшийся из Тбилиси в Ереван, по специальности был врачом.

21 января 1957 года Люлюшка родила дочь. Но 5 февраля случилась беда — Луиза скончалась от тромба, застрявшего в сосудах головного мозга.

После трагической смерти дочери Сильвия Степановна долго и тяжело болела. У неё была очень опасная форма хронической пневмонии. Врачи не надеялись поставить её на ноги. Но Сильве ещё нужно было вырастить Зураба, которому в момент смерти матери было всего одиннадцать лет, и она выкарабкалась. Новорождённая, которую назвали Лилей, осталась с отцом, но Сильвия всю жизнь внимательно следила за тем, как росла Лиля, за её успехами.

В 1960 году Кананов вновь женился и попросил Сильву Степановну не говорить Лиле о её настоящей матери, пока та не повзрослеет. Эту договорённость Сильва свято соблюдала. О своей настоящей матери Лиля узнала только уже будучи студенткой от своего сокурсника Григора Казаряна, за которого вскоре вышла замуж. Тогда уже Сильва посоветовала Зурабу установить связь с сестрой. В дальнейшем Лиля поддерживала с Сильвией Степановной тёплые отношения и несколько раз навещала её в Москве.

Зураб Михайлович Налбандян стал известным журналистом-международником. Правда, не сразу — вначале Сильвия Степановна убедила его получить более надёжную, как ей казалось, специальность инженера. Зураб спорить не стал, однако после окончания Ереванского политехнического института в 1967 году отдал диплом бабушке и уехал учиться в Москву, в Литературный институт им. Горького.

В 1992 году Лиля с мужем и тремя детьми уехала на постоянное место жительства в США. Теперь она живёт в Лос-Анджелесе, но бывает в Москве, приезжала на презентацию книги своего брата.

14

Тем заключённым, у кого срок заканчивался в годы войны, крупно не повезло, если вообще о каком-то везении тут можно говорить. В войну никого не выпускали, и им пришлось пересиживать. Так случилось и с Ашхен — вместо пяти лет она провела в заключении почти восемь. Когда война закончилась, её, наконец, вот-вот должны были отпустить, но таких, как она, пересидевших свои сроки, было очень много, и прошло ещё чуть ли не полтора года до её освобождения. Только в сентябре 1946-го она получила свободу. Освобождали сразу многих, поэтому с большим трудом, по нескольку месяцев, добирались они к себе домой.

В Тбилиси Ашхен оказалась только в начале 1947 года. Повидалась с Булатом, но надолго там задержаться не удалось — «политическим» было запрещено селиться в больших городах. Поехала в Ереван к младшему сыну, но и там, конечно, ей оставаться тоже было нельзя. Забрала Витю от Сильвы и нашла село в Армении, где смогла прописаться:

С большим трудом прописали в село Канакерт[32]. Я вязала, стирала, но вскоре меня и оттуда выгнали. Сына Витю надо было учить.

Она ещё раз съездила в Тбилиси, теперь вместе с Виктором — на свадьбу Булата.

Кстати, многие, даже близкие, люди не помнят, чтобы мама Булата была на его свадьбе. Ирина Живописцева, сестра невесты, этого не помнит, не помнит и самый близкий друг Булата тех лет Давид Барткулашвили, бывший на свадьбе свидетелем. Зато помнят сам жених и его младший брат Виктор. Видимо, после всего перенесённого Ашхен была такой тихой, такой незаметной, что её могли и не запомнить окружающие. Именно такой, тихой, «пришибленной», описал её сын в своём позднем рассказе «Девушка моей мечты».

Посёлок Канакерт оказался слишком близко к Еревану, поэтому здесь Ашхен тоже жить было нельзя. Пришлось ехать подальше в глубинку. С большим трудом прописалась в Кировакане. Ныне этот старинный город носит имя Ванадзор. Уже упоминавшаяся диссертантка почему-то назвала Кировакан деревней, хотя это был третий по величине город в Армении после Еревана и Ленинакана[33].

Витя пошёл в седьмой класс, а Ашхен на работу так никуда и не брали — боялись, хоть она была согласна на любой труд. Промыкалась она так чуть не целый год, да в отчаянии и написала письмо в НКВД, чтобы её снова посадили, ибо на воле она всё равно с голоду умрёт. И тогда ей предложили должность бухгалтера на трикотажной фабрике. Это был уже сентябрь 1948 года. Сын перешёл в восьмой класс. Наконец, они зажили — не сказать, чтобы очень счастливо, но появилась хотя бы какая-то стабильность, какое-то спокойствие. Ашхен даже выкраивала какие-то деньги со своей скудной зарплаты, чтобы послать их в Тбилиси сыну-студенту.

Но спокойствие продлилось совсем недолго. Через четыре месяца вызвал её к себе директор фабрики. Она заходит в кабинет, а там офицер сидит, чекист.

Ничего не объясняя, отвезли её в Ереван. Хорошо хоть, она как-то сумела сообщить родственникам, чтоб присмотрели за Виктором.

Этот 1949 год вообще несчастливым был, — а много ли их было, счастливых годов? Но в 1949-м, кроме повторного ареста Ашхен и бегства из Еревана Сильвы с мужем, случилось и ещё одно несчастье — умерла мама сестёр Налбандян Мария Вартановна. Наверное, она не смогла перенести повторного ареста дочери. При жизни все её называли Таточкой — дети, внуки. Все её обожали. Она была тихая, нежная и добрая.

Кстати, следует обратить внимание на то, как комментируют повторный арест Ашхен Степановны биографы Булата Окуджава.

Вот Дмитрий Быков пишет:

Тогда начались аресты так называемых «повторников» — выпущенных после войны брали опять и приговаривали в лучшем случае к бессрочной ссылке.

Интересно, а что же могло быть в худшем случае, если с 1947 года в СССР была отменена смертная казнь?[34] И не было для «повторников» никаких других приговоров, кроме бессрочной ссылки. Никаких новых дел для осуждения на ссылку не заводили, некогда было возиться, приговор выписывали по старому делу. А весной 1948 года вообще перестали выпускать политических, у которых заканчивался срок, — их просто отправляли в ссылку. Так что ни «лучших» случаев, ни «худших» просто не было, был конвейер.

Дело в том, что в первую волну репрессий 1930-х годов заключённые столько всего понастроить успели, что теперь, после их освобождения, там стало некому работать. Именно потому и вышел указ об отмене смертной казни, — не из-за каких-то гуманистических соображений, а потому, что нужна была дармовая рабочая, точнее, рабская сила.

Однако вернёмся к Ашхен.

Шесть месяцев я сидела в Ереване. Армянские следователи обращались хуже, чем русские. Целых шесть месяцев тащили нас поездом, один месяц в Баку в тюрьме были, потом в Астрахань поездом отправили, потом Грозный, потом Саратов, потом Челябинск, потом Новосибирск, и в конце концов в Красноярске остановились. Приговор был простой: бессрочная ссылка в Сибирь за троцкистскую деятельность по 10 и 12 статьям, укрывательство контрреволюционной деятельности мужа[35].

Ашхен выпало отбывать свою пожизненную ссылку в райцентре Большой Улуй в двухстах пятидесяти километрах от Красноярска. Получила работу экономистом в артели, подрабатывала — вышивала прекрасные салфетки, полотенца, скатерти для местных жителей.

…«Мама — белая голубушка» Ашхен Степановна Налбандян, высокая, стройная, с красивым строгим лицом, казалась мне кавказской княгиней. Она была искусной вышивальщицей, брала заказы у местных дам. Её тончайшее рукоделие, крохотные розочки, незабудки, кисти сирени не могли не поражать тех, кто знал, что этим рукам приходилось делать во время восьмилетнего заключения в лагере[36].

В ссылке Ашхен встретила многих подруг, с кем отбывала когда-то свой первый срок в Казахстане.

Обратимся снова к уже цитировавшимся воспоминаниям Ксении Чудиновой:

По делам артели я ездила в Красноярск и там встретила Ашхен Налбандян. Она повела меня к Ольге Шатуновской. Это было великой радостью и счастьем. Ольгу я знала по её работе в Московском горкоме партии. Это удивительный человек, сплав воли, коммунистических убеждений, любви к людям, порядочности и скромности. Член партии с 1915 года, Ольга совсем юной работала в Баку в подполье.

Мы ещё вернёмся к Ольге Григорьевне Шатуновской, — поэтому такая подробная цитата о ней.

Тем временем старший сын Ашхен окончил университет и вместе с женой отправился учительствовать в Россию. И младшего брата Виктора взял с собой, доучиваться в последнем классе. Может, там, в российской глубинке, люди забудут, что они дети «врагов народа»?

Окончив десятый класс в сельской школе, где Булат преподавал русский язык и литературу, Виктор предпринял попытку поступить в МГУ. И хотя он был медалистом, его не взяли — для детей «врагов народа» двери главного университета страны были закрыты. Получив такой удар, Виктор не сразу от него оправился, если вообще когда-нибудь оправился. Он не стал больше никуда поступать, уехал к маме в ссылку и жил у неё некоторое время.

15

Наконец, Сталин умер.

Ашхен вспоминала, как они в ссылке встретили эту новость: «все плакали». Действительно, после смерти Сталина очень многие плакали, и даже заключённые, и этот факт часто приводят в качестве аргумента в пользу всенародной любви к нему. Забывая о том, что многие плакали не от души, а от страха, что их сочтут недостаточно лояльными.

Ашхен после освобождения приехала в Москву к сестре Сиро

Ашхен освободилась одной из первых, 6 июля 1954 года одновременно с Ольгой Шатуновской.

К. П. Чудинова рассказывает в своих воспоминаниях:

В 1954 году, ещё до общей отмены ссылки, Шатуновскую вызвали в Москву, где сразу реабилитировали и восстановили в партии. После встречи с Н. С. Хрущёвым её направили работать в Комитет партийного контроля. Здесь она всемерно стала помогать скорейшему освобождению и полной реабилитации очень многих товарищей.

Тем же занялась и Ашхен.

Вернувшись в Москву, она сначала остановилась у Сиро.

Сиро никогда не рассказывала Аиде о судьбе Ашхен и её семьи. Дома вообще не говорили о политике. Дочь была уверена, что мама очень далека от размышлений на политические темы. И поняла, что это совсем не так, только в августе 1991-го, когда в стране случился переворот. Сиро вошла в комнату и непривычно строго сказала дочери: «Ты должна немедленно уехать, иначе тебя арестуют». Дочь изумилась: «Мама, кому я нужна? У них там своих дел полно и есть, кого арестовывать». — «Ты не понимаешь, как это происходит, — ответила Сиро, — в Кремле арестуют кремлёвских, в Москве — городских, а в Академии — академических, тех, кто кому-то неугоден». Вот с чем она жила…

В том же 1954-м Ашхен дали прекрасную двухкомнатную квартиру в новом доме на Краснопресненской набережной, 5 ноября она была восстановлена в партии, а в апреле 1955-го реабилитирована.

СПРАВКА

Дело по обвинению Налбандян А. С., осуждённой особым совещанием, пересмотрено Военной коллегией Верховного суда СССР 16 февраля 1955 г.

Постановление Особого совещания от 11 июля 1939 г. и от 25 июня 1949 в отношении Налбандян А. С. отменены и дело за отсутствием состава преступления производством прекратить.

Председатель Военной коллегии Верховного суда Союза СССР

Генерал-лейтенант юстиции (А. Чепцов)

28 февраля 1955 г.

Сестре Сильве: «Моей любимой Сивошечке от Ашхен». 15 апреля 1954 г. Г. Красноярск

За убитого мужа и растоптанную жизнь Ашхен Налбандян была вознаграждена персональной пенсией. Её взяли на работу экономистом в Управление общественного питания Мосгорисполкома. Теперь она снова в почёте, участвует в подготовке к ХХ съезду партии и участвует в его работе.

Снова воспоминания К. П. Чудиновой:

В числе группы вернувшихся из ссылки товарищей я получила гостевой билет на XX съезд партии. Сидим вместе на балконе: Берта Ратнер, работавшая перед арестом в ЦК, бывший секретарь Коминтерновского райкома Москвы Михаил Рутес, бывший секретарь Харьковского обкома Александр Осипов, бывший помощник секретарей МК Хрущёва и Марголина (погибшего на Украине, куда его перебросили в 1937 г.) Иван Алексахин, Ашхен Налбандян, ещё несколько человек. Обнимаем друг друга, целуемся, вспоминаем погибших.

Вскоре Ашхен посылают в командировку, никак не связанную с её новой должностью.

Ольга Шатуновская вспоминала:

Вскоре после XX съезда были созданы специальные комиссии ЦК партии и Верховного Совета, каждой из которых поручалось выехать в один из лагерей и на месте решить вопрос об освобождении необоснованно осуждённых. В состав каждой комиссии включался и один из старых партийцев, по большей части из недавно реабилитированных. В такую комиссию вошла и я[37].

Вот в составе такой правительственной комиссии в качестве старого партийца из недавно реабилитированных Ашхен Налбандян направляется на Урал с мандатом:

2 апреля 1956

№ 105

УДОСТОВЕРЕНИЕ

Настоящим удостоверяется, что тов. Налбандян А. С. указом от 24 марта 1956 г. утверждён членом комиссии президиума Верховного Совета СССР по Северо-Уральскому ИТЛ для рассмотрения дел на лиц, отбывающих наказание за политические, должностные и хозяйственные преступления, и дел осуждённых несовершеннолетних, содержащихся в трудовых колониях. Удостоверение действительно до 1 октября 1956 г.

Председатель Президиума Верховного Совета СССР (К. Ворошилов)

Секретарь Президиума Верховного Совета СССР (Н. Пегов)

Через много лет Ашхен Степановна рассказывала об этой командировке:

Я посетила почти все лагеря Северного Урала. Там встречалась с множеством людей, которые говорили о своей невиновности. Много было женщин-колхозниц, арестованных за горсть зерна, ведро картошки.

Тем временем дело мужа, конечно, тоже пересмотрели. Приговор отменили. Жалко, смерть отменить нельзя.

Осенью 1956-го Ашхен окончательно вернулась в Москву. В это же время из Калуги перебрался в Москву и её старший сын. Булату с женой и сыном Ашхен выделила отдельную комнату в своей новой квартире, другую занимал Витя, а сама она спала на кухне. Но Булат недолго пожил с мамой и вскоре переехал от неё в съёмную квартиру. И не столько из-за тесноты — по тем временам это были роскошные жилищные условия, — просто из всех обитателей квартиры уживчивым характером была наделена только невестка Галя. Но вот её-то как раз и невзлюбила свекровь. Хотя, не будь Галины, сыновья с матерью всё равно не смогли бы долго жить вместе, как и показало будущее.

Оставшись вдвоём, Ашхен с Виктором прожили в этой квартире ещё много лет, но так и не сумели наладить тёплых семейных отношений, и здесь, видимо, виной был совсем уж сложный характер Вити — Ашхен-то с годами становилась всё мягче и безропотней в отношениях с сыновьями. Она безумно их любила, но они выросли без матери, пусть и не по её вине, и какая-то ниточка между ними давно и безнадёжно порвалась. Ашхен страдала, видя, как не может устроиться личная жизнь её младшего сыночка, ей очень хотелось как-то помочь ему, обогреть его материнской любовью. Но Витя, лишившийся родителей в трёх-четырёхлетнем возрасте, не мог помнить тепла отчего дома, и теперь его тяготила и раздражала материнская опека. В конце концов, дело закончилось тем, что он настоял на размене их прекрасной двухкомнатной квартиры в центре на две однокомнатные.

Оставшись одна, Ашхен нашла утешение в младшем внуке, сыне Булата от второго брака. Новая жена Булата сумела произвести на свекровь хорошее впечатление.

Но это всё потом, а сейчас, в феврале 1959 года, Ашхен окончательно вышла на пенсию.

16

В 1977 году Сильвия Степановна и Николай Иванович по настоянию Зураба переехали в Москву, где с семьёй давно уже жил он сам. Тяжело им было оставаться одним в Ереване на старости лет. Тогда в Москве прописаться было непросто, если не сказать — невозможно. Помог двоюродный брат Сильвии Дмитрий Аркадьевич Налбандян, Герой социалистического труда, народный художник СССР, лауреат Сталинских и Ленинской премий, прославившийся портретами генсеков и их приспешников от Сталина до Брежнева. Этот самый известный и обласканный советский художник был сыном Аршака Налбандяна, второго сына Егисапет и Мкртича, о котором было упомянуто в самом начале.

Дмитрий был талантливым человеком, писал когда-то настоящие картины, но выбрал другой путь. Его картины есть во многих музеях мира, а автопортрет хранится в знаменитой галерее Уффици во Флоренции. Кстати, и его родная сестра, Арпеник Налбандян (1916–1964), стала очень известной художницей, а её младший сын Арам Исабекян сейчас является ректором ереванского художественно-театрального института.

И Дмитрий, и Арпеник изменили своё отчество на более привычное русскому уху.

Зураб Налбандян:

— Дима Налбандян был очень дружен с Сильвией и Николаем, часто бывал у нас дома в Москве. У меня с ним были весьма тёплые отношения. А с Арпеник Сильвия была исключительно близка и очень тяжело переживала её преждевременную смерть.

Так вот Дмитрий Налбандян обратился лично к председателю Мосгорисполкома В. Ф. Промыслову и попросил, чтобы разрешили прописку его сестре. Сильвия и Николай Иванович поменяли свою хорошую квартиру в Ереване сначала на московскую квартиру на бульваре матроса Железняка, а затем съехались с Зурабом и его женой и жили в Богословском переулке, недалеко от Пушкинской площади.

И вот они снова все вместе, сёстры Сильвия, Ашхен и Сиро, и Маня Окуджава, и Вася Киквадзе, — все, кто остался в живых из старшего поколения семей Налбандян, Окуджава и Киквадзе.

Ольга Арцимович, Булат Окуджава и Сильва Налбандян с армянском селе Ошакан, 1963 год.

Фото З. Налбандяна

Они прожили страшную, но счастливую жизнь. В самые жестокие годы не сломались, всё выдержали и остались людьми. И детей своих вырастили достойнейшими людьми. Теперь оставалась недолгая спокойная старость, которую доживали они вместе, часто бывая друг у друга.

Ашхен была связующим звеном между всеми. Она ежедневно говорила с Сиро по телефону, снимала вместе с ней в Подмосковье летнюю дачу для внуков. С особой нежностью Ашхен дружила с Маней, сестрой Шалико. Постоянно общалась с Сильвией и Гоар, собирала родных у себя в доме. Все они были изумительными кулинарками и с радостью делились секретами своей кухни. Примечательно, что сёстры прекрасно говорили на русском литературном языке, но по телефону то и дело переходили на армянский, а иногда и на грузинский, секретничая от детей.

При всех невзгодах, которые выпали на их долю, они до конца своих дней сохранили веру в правильность происходящего в стране, доверие к власти, которая всю жизнь их обижала. Ну, были ошибки, не без этого, ну, Сталин, конечно, был негодяй, но сейчас, когда восстановлены ленинские нормы, надо радоваться…

Младшее поколение любви стариков к советской власти не разделяло. Особенно сыновья Ашхен. Булат и Витя, несмотря на антагонизм друг к другу, в этом отношении совпадали. Они постоянно спорили и с мамой, и со своими тётями. Как-то раз в праздник все собрались вместе, и Николай Иванович поднял тост — «за наше поколение, мы столько сделали, столько построили, и вот вы, молодое поколение…».

Булат сидел-сидел, а потом не выдержал и говорит:

— Дядя Николай, а вы что, с завязанными глазами строили или впотьмах?

К Сталину у Ашхен давно уже было вполне определённое отношение. При последней встрече с журналистом Гизо Зарнадзе в 1980 году она вспоминала о своих заблуждениях:

Сталин убийца, преступник. Он должен быть судим всенародно, на Красной площади. Я не могу простить себе, что боготворила Сталина, считая его вождём революции. От сталинского социализма получился «пшик».

А в самом конце, незадолго до смерти, Ашхен Степановна окончательно прозрела и воскликнула: «Что же мы натворили!» Она почти слово в слово повторила слова Н. С. Хрущёва, сказанные им за двадцать лет до этого её подруге. О. Г. Шатуновская была тогда, в 1962 году, членом Комиссии партийного контроля при ЦК КПСС.

Она вспоминала:

КГБ прислал подробные данные о репрессиях. Для нас это было потрясением. С января 1935-го по июнь 1941 года было репрессировано 19 миллионов 840 тысяч человек. Из них семь миллионов расстреляны в тюрьмах НКВД!

Незадолго до XXII съезда мы составили обстоятельную докладную записку и разослали её всем членам ЦК. Наутро мне позвонил Никита Сергеевич Хрущёв: «Я всю ночь читал вашу записку и плакал над ней. Что мы наделали! Что мы наделали!..»

Правда обнародовать результаты работы Комиссии он так и не решился. Или не смог.

Они были так близки, эти старики, так держались друг за друга, что и умерли почти одновременно. Это был 1983 год. В тот год подряд, в течение двух месяцев, одна за другой умерли мама Булата и Виктора и две их любимых тёти, так много сделавшие для своих племянников, — Сильвия Налбандян и Мария Окуджава. Что касается Виктора, то с их смертью он потерял просто всех своих самых близких людей. С братом они уже давно близкими не были.

Началась эта череда смертей ещё в апреле. Сначала, 24 апреля, в Тбилиси умерла Вера Владимировна Халваши-Дзимистаришвили, заменившая маму их двоюродному брату Гиви Окуджава. А меньше чем через две недели, 6 мая, в Москве скончалась добрейшая Манечка Окуджава. Та самая Маня, которая всегда всех радостно встречала словами: «Как ты хорошо сегодня выглядишь!»

Гиви, ещё не оправившийся от смерти приёмной мамы, чувствовал себя плохо, но рвался в Москву проститься с тётей Маней. Не сумел. Его сердце остановилось через день после тёти Мани, 8 мая, накануне дня рождения его любимого двоюродного брата Булата.

Маню кремировали и через месяц урну захоронили на Донском кладбище, где полутора десятилетиями раньше упокоился её младший брат Вася Окуджава. Здесь же, совсем рядом с их нишей, братская могила нескольких тысяч невинно расстрелянных сорока с лишним годами раньше людей. Среди них и старший брат Мани и Васи Коля Окуджава. Так трое детей Степана Окуджава оказались теперь навсегда вместе.

В день кремации Марии Окуджава за Ашхен прислали машину, которая должна была отвезти её на похороны. Шофёр долго ждал на улице, но Ашхен никак не выходила. Вызванные прямо с похорон Мани Булат и его жена Ольга вскрыли дверь и обнаружили Ашхен без сознания.

Её положили в больницу для старых большевиков в Сокольниках, где она прожила ещё почти два месяца. 5 июля 1983 года Ашхен Степановны не стало.

В это же время заболела и Сильвия. Она была в беспамятстве, бредила, всё ей казалось, что в доме гости, беспокоилась, как бы их угостить получше. За Сильвией ухаживала жена Зураба Анаит. Анаит и Николай Иванович (Зураб в этот момент был в зарубежной командировке) решили, что не будут говорить Сильве о смерти сестры. Но незадолго перед смертью Сильвия Степановна вдруг пришла в себя и отчётливо и укоризненно сказала: «Ашхен умерла. Зачем вы от меня это скрываете?»

Виктор с мамой

Она всего на четыре дня пережила свою сестру и умерла 9 июля в своей квартире в Богословском переулке.

Непостижимыми узами сёстры были связаны между собой, ведь и Ашхен перед самой смертью вдруг стала беспокоиться о Сильвии, говорила, что чувствует, что сестре плохо, что та умирает…

Сильвию Налбандян кремировали, а урну Зураб захоронил в Ереване, как она этого хотела, рядом с её любимой дочерью Люлюшкой. В день её похорон Зураб бросил курить, потому что она всю жизнь его умоляла, чтобы он это сделал.

Николай Иванович Попов прожил ещё пять лет и дожил до перестройки. Он пристально следил за событиями, не расставался с радиоприёмником и радовался переменам.

Как-то Витя был у деда, и тот спросил, торжествуя:

— Ну, теперь ты доволен советской властью?

На что Витя, не отличавшийся, так же как и его брат, особым оптимизмом, ответил угрюмо:

— Знаешь, дед, я буду доволен, когда смогу свободно купить шнурки для ботинок.

Виктор Шалвович всё-таки дожил до шнурков в свободной продаже, но счастливее так и не стал. Видно, что-то, какая-то компонента счастья навсегда осталась там, в далёком детстве, когда сильные папины руки подкидывали его высоко вверх, а он весело смеялся и замирал на мгновение от страха под самым потолком, а потом мягкие мамины руки ласково гладили его непослушные волосы, успокаивая бешено колотящееся сердечко.

«…Только лица остаются»[38]

Сидят (слева направо): Шалико, Оля, Маня Окуджава и Вартан Мунтиков. Стоят: Максим Киквадзе и Галактион Табидзе. Цагвери (Грузия), 1926 год

…Льются с этих фотографий

океаны биографий,

жизнь в которых вся, до дна,

с нашей переплетена.

Автобиографический роман «Упразднённый театр» — это последнее большое произведение, которое создал Булат Окуджава. Автор предполагал довести повествование до шестидесятых годов ХХ века, но случилось так, что ограничился он написанием только первой книги, события которой заканчиваются арестом матери поэта в 1939 году. Поэтому роман получился не совсем о самом авторе, а, скорее, о семье. На это указывает и подзаголовок — «Семейная хроника». Книга иллюстрирована фотографиями из семейного альбома.

Под одной из этих фотографий подпись: «Нижний ряд (слева направо): Шалико, Оля, Маня, Вартан Мунтиков. Верхний ряд (справа): Галактион Табидзе. 1931». Первые трое — это отец Булата и две его тёти, родные сёстры отца. Но перечислены пять человек, на фото же их шестеро. Названы все, кроме пожилого человека, стоящего слева от Галактиона Табидзе. Может быть, это — человек случайный, отношения к семье не имеющий, и, чтобы не перегружать читателя ненужной информацией, Булат Окуджава его не называет? Отнюдь. Человек этот не только не случайный знакомый, но один из ближайших родственников семьи Окуджава. Более того, в самом тексте романа он упоминается на первой же странице. Остаётся единственное объяснение — Булат Шалвович не знал этого человека в лицо.

Кто же он, человек, на плечо которого положил руку муж Оли Галактион Табидзе? Меня давно занимал этот вопрос, но долго никто не мог прояснить мне эту тайну. У кого-то из родственников тех, кто снят на этом снимке, я видел такую же фотографию в семейных альбомах, но и они не могли мне помочь. Ответ пришёл совершенно неожиданно. Будучи в Тбилиси, я познакомился с двоюродным братом Гиви Окуджава, того Гиви, про которого Булат Шалвович написал одно из самых пронзительных своих стихотворений:

На откосе, на обрыве

Нашей жизни удалой

Ты не удержался, Гиви,

Стройный, добрый, молодой…

Двоюродного брата зовут Отар Дзимистаришвили. Он-то первым и назвал мне имя неизвестного человека с фотографии.

Оказалось, что это Максим Гавриилович Киквадзе, дядя Шалико, Оли и Мани Окуджава, присутствующих на фотографии. Его жена Макрине Павловна была родной сестрой их матери Елизаветы.

Мне захотелось побольше узнать об этом человеке. Не знаю, почему, но когда я долго вглядываюсь в незнакомые лица на старых фотографиях, мне хочется узнать, о чём в момент съёмки думали эти люди, что у них вообще было на душе и что с ними произошло дальше. Иногда мне начинает казаться, что они что-то пытаются рассказать…

Судьба Максима Киквадзе и его семьи сложилась трагически, как и многих, кому выпало жить в первой половине двадцатого века. Максиму же и трём его сыновьям не повезло вдвойне: они были родственниками семьи Окуджава.

В подписи под фотографией есть ещё одна неточность — это год. Фото никак не могло быть сделано в 1931 году, хотя бы потому, что Оля Окуджава в том году отбывала ссылку в крымском местечке Карасубазаре (первоначально она была сослана вместе с братьями Мишей и Колей в Среднюю Азию, в Крым же была переведена позже по состоянию здоровья, тогда такое ещё было возможно).

Фотография сделана в 1926 году в Цагвери, близ Боржоми, где тогда только что получил дачу старший брат Шалвы Михаил Окуджава. Это был большой двухэтажный деревянный дом, расположенный в сосновом лесу, и там собрались многочисленные родственники, чтобы вместе провести лето, наслаждаясь чистейшим воздухом и минеральными водами, бьющими из источников.

1

Дела Михаила Окуджава давно уже были далеко не хороши — после того как в первой половине 1922 года он, будучи секретарём ЦК ВКП (б) Грузии, вместе с самыми видными грузинскими коммунистами резко выступил против вхождения Грузии в Советский Союз в составе Закавказской федеративной республики, в которую, по мнению Сталина, кроме Грузии, должны были войти Армения и Азербайджан. Это унижало все три республики, но у Сталина были свои соображения на этот счёт. Михаил же отстаивал право Грузии на статус отдельной республики в составе Союза.

Михаила и его друзей горячо поддерживал Ленин, но силы вождя уже были на исходе, он не контролировал ситуацию в стране и партии. Видя, как Сталин, склоняя на свою сторону одного за другим членов Политбюро, совершенно перестал с ним считаться, Ленин обратился к своему старому другу-противнику Троцкому. Конечно, вдвоём они могли бы переломить ситуацию, но здоровье Ленина стремительно ухудшалось, и к концу 1922 года он уже не только не обладал какой бы то ни было властью в стране, но и над собой потерял всякую власть. Он превращался в растение… Троцкий же, оставшись в одиночестве, уже ничего не смог сделать для грузинских товарищей.

Это наделавшее тогда много шума «грузинское дело» было началом конца. Ничто уже не могло остановить рвущегося к неограниченной власти Сталина, ничто не могло спасти от неотвратимо приближающейся гибели его противников, и не только противников, но и сторонников, друзей, родственников. Но этого ещё никто не понимал.

19 октября ЦК компартии Грузии заявил, что будет ходатайствовать о вхождении в СССР не Закавказской федерацией, а отдельной республикой. В тот же день один из инициаторов этого заявления секретарь ЦК КП Грузии Михаил Окуджава постановлением Заккрайкома был снят со своего поста. В ответ на это весь состав грузинского ЦК принял решение выйти в отставку.

…Теперь Михаил занимал куда более скромную должность председателя Госплана Грузии, но до исключения из партии и первого ареста ещё оставалось около года.

Подробнее о Михаиле Степановиче Окуджава мы обязательно вспомним в другой раз, а сейчас вернёмся в Цагвери.

2

Михаил Степанович Окуджава

Собравшаяся здесь многочисленная родня Миши Окуджава радовалась жизни и общению друг с другом, всеми силами отгоняя подступавшую тревогу. Собрались почти все. Из Тифлиса (так тогда назывался Тбилиси) приехала тётя Федосья, сестра матери Михаила, с мужем Епифаном Георгадзе и сыном Григорием, из Батума другая сестра матери — Макрине с семьёй. Были и родные Мишины сёстры — Оля с мужем, знаменитым Галактионом, и Маня, которая теперь жила в Москве и была редкой гостьей в Грузии.

Был и брат Шалва, тоже недавно вернувшийся из Москвы. Его отозвали, потому что создавалась грузинская армия, и он был необходим здесь. Даже не дали закончить учёбу в институте, куда они с женой Ашхен были посланы в 1922 году как молодые перспективные партийцы. Жена с их маленьким сыном Булатом пока оставалась в Москве, чтобы хоть она закончила учёбу.

Был и самый младший братишка Михаила, Вася Окуджава. Он моложе своего высокопоставленного брата чуть ли не на четверть века, и ближе других по возрасту ему один из сыновей Макрине и Максима Киквадзе, которого, кстати, тоже звали Васей. Разница между двоюродными братьями-тёзками всего в три года, поэтому интересы у них, конечно, были общие, и они всё время проводили вместе. Когда-то, ещё в раннем их детстве, чтобы не путать, взрослые придумали дополнения к их именам. Живший с родителями в Батуме и потому всегда загорелый Вася Киквадзе получил прозвище «Чёрный», а Вася Окуджава, соответственно, «Белый». Получилось это как-то само собой. Звал кто-нибудь из взрослых: «Вася!» — «Который?» — вопрошали мальчики. «Чёрный» — к примеру, отвечали им, и на зов бежал батумский Вася. Эти прозвища на всю жизнь остались с ними, и даже теперь, когда давно уже нет в живых ни того, ни другого, для родных они остаются Васей Чёрным и Васей Белым.

Вася Чёрный — второй ребёнок в семье Киквадзе. Кроме него, было у Максима с Макрине ещё два сына: старший — Георгий (Гоги) и младший — Константин.

Василий Степанович Окуджава (Вася «Белый»). Кутаис, 1920 год

Максим, человек спокойный и основательный, всю жизнь медленно и терпеливо вёл к благополучию свою семью. Когда-то, совсем молодым, уехал он из родного Батума в Кутаис, чтобы выучиться какой-нибудь профессии. Будучи аккуратным и трудолюбивым человеком, профессию получил хорошую — стал портным.

Здесь же, в Кутаисе, познакомился со своей будущей женой Макрине. Она была младшей из трёх сестёр Перемушевых, живших когда-то с родителями в собственном доме в конце улицы Орпири. Отец её, Павел Перемушев, умер, и главой семьи был муж старшей сестры, Елизаветы, — Степан Васильевич Окуджава. Переселившийся когда-то в Кутаис из села Тамакони Мартвильского уезда, он был чувячником — ладил из войлока обувь. Был он человеком умным и грамотным, но к работе при этом (а может быть, и именно поэтому) имел мало склонности, значительно меньше, чем к вину. Понятно, что семья жила бедно, собственный дом был давно продан, и они теперь просто снимали квартиру в другом доме на той же улице (ныне улица Руставели).

Возрастная разница у сестёр была большая, и пока стала взрослой самая младшая, Макрине, старшая, Елизавета, уже имела кучу детей, — некоторые из них были почти ровесниками Макрине. Средняя сестра Федосья вышла замуж за Епифана Георгадзе и уехала жить в Тифлис. Потом пришёл черёд и Макрине. Поженившись, Максим и Макрине переехали в его родной Батум.

Василий Максимович Киквадзе (Вася «Чёрный») в ссылке

Так и жили себе супруги Киквадзе в Батуме, растили детей и радовались жизни. Став портным, Максим вначале работал на хозяина, но постепенно, овладев секретами мастерства и накопив немного денег, стал работать самостоятельно. Особенно удавались ему дамские шляпки. Максиму хотелось открыть собственную мастерскую, и, чтобы накопить для этого денег, работать ему приходилось много.

3

Началась мировая война, и плавное течение жизни было нарушено. Батум был наводнён войсками. Летом появились казаки в разноцветных черкесках и с торчащими стальными пиками. А однажды дома у Максима и Макрине возник их племянник Коля Окуджава. В военной форме он был неузнаваем — высокий, стройный, с вьющейся шевелюрой и болтающейся на боку саблей. Коля в чине прапорщика 19-го туркестанского стрелкового полка отправлялся на турецкий фронт.

Это не Булат Окуджава в молодости. Это его дядя Николай Степанович Окуджава со своей невестой Ниной Гвахария. Таким Колю увидели Киквадзе у себя дома в 1914 году

Максиму и война, казалось, не могла помешать, и он продолжал кропотливо и безмятежно, как муравей, строить счастье своей семьи. Но дальше события развиваются всё грознее, всё стремительнее, и вот они уже мелькают, как кадры страшного кино. И довольно скоро невольным зрителям этого кино был представлен финал: в далёком Петрограде: «…в лето 1917-е приехали из немецкой земли в запечатанном вагоне некие милостивые государи, захватили дом балерины, перемигнулись, спихнули многоглаголивого господина, одуревшего от красот Зимнего дворца, спихнули, значит, и, собрав около себя сотню-другую социалистически настроенных каторжников, в один год такой совдеп устроили, что в сто лет не расхлебаешь» (Аркадий Аверченко). А потом началось уже совсем другое кино, ещё страшнее, которое нам, видимо, предстоит досмотреть в новом тысячелетии…

Кстати, среди тех «милостивых государей» в запечатанном вагоне был и племянник Максима Киквадзе Владимир Окуджава, самый старший из детей Елизаветы и Степана. За много лет до этого, прежде чем покинуть навсегда, как тогда казалось, родную Грузию после неудавшегося покушения на кавказского наместника, он последние дни перед бегством в Швейцарию скрывался в Батуме, как раз у Максима и Макрине.

И хотя он и прибыл теперь в одном вагоне с Лениным, в «устройстве совдепа» участвовать не собирался, ибо был анархистом, а не большевиком, и годы совместной эмиграции привели его к полной неприязни к Ленину и его «социалистически настроенным каторжникам». Впрочем, в 1937 году неучастие в «устройстве совдепа» его не спасло…

К сожалению, того, что этот «совдеп в сто лет не расхлебаешь», тогда поняли немногие.

После падения самодержавия семье Киквадзе пришлось перенести много волнений. Но жизнь продолжалась. Новые власти приходили и уходили, а торговля оставалась. Женщинам при любой власти хотелось быть красивыми. Максим наконец открыл собственное дело — мастерскую и магазин дамских шляп. Назвал его простенько: «Венский шик». Нанял лучших мастеров, сам часто ездил в Ригу и Варшаву за бархатом, шёлком, перьями и всем прочим, необходимым для изготовления роскошных дамских головных уборов. Из поездок обязательно привозил подарки любимым жене и детям.

Магазин Киквадзе был известен всему Батуму…

4

Всё, о чём мечтал Максим, осуществилось — жена и дети его были счастливы. Киквадзе часто бывали в Кутаисе у родителей Макрине, а дети так и вовсе подолгу жили там у бабушки Саломеи. Племянники — просвещённые дети Елизаветы Окуджава — разъясняли Макрине и её сыновьям обстановку в стране и мире. А так как в большинстве своём эти просвещённые дети были коммунистами, из их рассказов выходило, что полное счастье наступит только с приходом к власти большевиков. Нынешнее положение Грузии их почему-то не устраивало, хотя Грузия была уже независимой демократической республикой. Возглавивший её Ной Жордания хотел видеть свою республику социалистической, тянулся к России, правда, большевизма не принимал категорически.

10 февраля 1918 года Ной Жордания сказал слова, которые, кажется, и сегодня не потеряли своей актуальности: «Мы всегда стремились к России, но, к сожалению, эта Россия все дальше и дальше от нас отделяется, мы не знаем, как её догнать, как ей подать руку».

Впрочем, Максима все эти политические разговоры не занимали, он-то знал, что единственное, что нужно для хорошей жизни, это — работать не покладая рук.

Однако красные наступали, и вскоре оттеснённая белая гвардия наполнила Батум. В 1921 году первое в мире республиканское социалистическое правительство Ноя Жордания пало, и окончательно пришли большевики. Дальше отступать было некуда, разве что пароходом в Турцию, что многие и делали.

…Каждый день я прихожу на пристань,

Провожаю всех, кого не жаль,

И гляжу всё тягостней и пристальней

В очарованную даль…

Сергей Есенин

Александр Степанович Окуджава

Саша Окуджава покидать родину не захотел. Он снял военную форму, женился и зажил мирной жизнью, решив насовсем остаться в Батуме. Надеялся, что постепенно о нём забудут. Да и чего ему было опасаться — его братья Миша и Коля теперь большие люди в новой Грузии.

По всему городу возле подъездов и ворот домов толпились люди, оживлённо обсуждая новую власть. Чувство страха владело многими и, как показали дальнейшие события, не напрасно. Многим в эти дни их будущее и будущее их детей рисовалось в самых мрачных тонах.

Многим, но не Макрине Киквадзе. Она прибежала домой ликующая — наконец-то пришли большевики! Глаза её сияли. Муж не разделял её восторгов, он лежал в зале, мучимый приступом хронической астмы, и думал о чём-то своём. Не в силах справиться с эмоциями и желая разделить свою радость с другими, Макрине приказала детям: «Идите на улицу! Идут войска Ленина!»

Да, агитация её племянников, детей Елизаветы, нашла в её душе благодатную почву…

Новая власть с пылом, с жаром начала строить новую жизнь. Всё надо было переустроить в кратчайшие сроки, везде навести свой, особый порядок. Предстояло разобраться с «паразитическими классами». Для начала частную торговлю обложили непосильными налогами. Предприниматели кряхтели, но продолжали работать, то есть, виноват, «паразитировать». Пришлось ещё не раз повышать налоги, пока наконец в 1924 году Максим Киквадзе разорился и закрыл свой «Венский шик».

5

А дети шли своим путём, по-своему строили жизнь в новых условиях. Старший сын Георгий устроился работать в АджарЧК. Однако что-то не заладилось у него на работе. За какую-то провинность он был наказан и несколько ночей провёл в камере. На его счастье, в эти дни в Батум приехал по делам генеральный прокурор Грузии и одновременно его двоюродный брат Николай Окуджава.

Вечером в доме Киквадзе обедали: председатель АджарЧК Станский, генеральный прокурор Коля и родной брат Коли Саша Окуджава с женой Викторией. Пока ещё можно было вот так запросто сидеть за одним столом председателю ЧК и вчерашнему белогвардейцу.

Саша с Викторией под аккомпанемент гитары красиво пели имеретинские песни. Коля и Станский подпевали им. Было очень тепло и душевно. Тут же провели семейный совет насчёт Гоги. На расширенном семейном совете было решено, что Георгию больше не надо работать в ЧК, а надо учиться.

Через несколько дней после отъезда Николая Гоги был освобождён от занимаемой должности и отправлен в Тифлис, в Закавказский Коммунистический университет. Учиться Георгию понравилось, и вскоре он отправляется продолжать учёбу в Москву.

А в 1925 году и его брат Вася Чёрный уехал из Батума поступать в тот же Закавказский Коммунистический университет, на экономическое отделение. Учёба ему, как и брату, давалась хорошо, нравилась экономическая наука, к тому же хотелось выучиться как следует, чтобы приносить максимальную пользу молодому государству рабочих и крестьян. Василий вступает в партию.

Он был на третьем курсе, когда неожиданно получил из дома тревожную телеграмму: его просили срочно приехать. В Батуме на вокзале его встретила плачущая мать. Она сказала, что отец уже больше месяца как арестован и находится в ЧК. Следователи требовали сдать какое-то золото.

— Я говорила им, что нет у нас золота, но мои усилия ни к чему не привели, мои слёзы для них ничего не значили. И тогда я решила дать тебе телеграмму…

6

К 1927 году большевики, пустив по ветру всё, что награбили, были озадачены проблемой, где взять деньги. Так как другого способа добывания денег, кроме экспроприации, они не знали, решено было отнять ещё хоть что-нибудь у тех, кого не так давно уже вроде бы обобрали до нитки. По всей России арестовывают зубных врачей, торговцев, ремесленников, бывших домовладельцев, священнослужителей, — и держат под арестом, пока отчаявшиеся родные несчастных не продадут последнее и не принесут выкуп. Сверху, централизованно, спускались планы по добыче золота. Таким нехитрым способом. ГПУ вступили в своеобразное соцсоревнование с Торгсином — кто больше соберёт золота и валюты. Конечно, чекисты победили: они, не мудрствуя лукаво, просто стояли у магазинов Торгсина и хватали всякого входящего.

Положение Максима Киквадзе было особенно тяжёлым — он страдал от астмы, а передавать для него лекарства из дома не разрешали.

— Когда мы с вами договоримся о золоте, тогда и разрешим передачу, — говорил следователь.

Уже в одиннадцать утра Вася был в комендатуре. У входа толпились женщины с авоськами, узлами и корзинками. В ответ на просьбу о свидании с отцом дежурный потребовал документы и, изучив их, сказал:

— Придёте в шестнадцать часов.

Вернувшись в комендатуру к назначенному времени, Вася попал на приём к начальнику, который разрешил свидание, но с тем, чтобы сын помог уговорить отца сдать золото:

— Вам предоставляется возможность спасти его от страданий.

…На Василия смотрел сгорбившийся, измученный, задыхающийся отец.

— Золота у меня не было и в прежние времена, откуда же мне взять его теперь? — со слезами говорил он сыну.

Максим и Макрине Киквадзе

Этим же вечером Василий спешно уехал в Тифлис и там сразу же встретился с братом Мишей. Хотя Михаил Окуджава давно уже был не у власти, его любили старые друзья, многие называли его совестью партии, — правда, открыто сочувствовать уже боялись. Миша тут же позвонил ответственному сотруднику ГрузЧК Датико Киладзе, который ещё по подполью в Кутаисе был близок к семейству Окуджава, и через час Максим Киквадзе был освобождён.

На другой день Василий получил из дома телеграмму: «Максим выписался из больницы». Кто уж научил мать такому тексту, неизвестно, однако примечательно, что уже тогда, в 1927 году, люди, далёкие от подпольной борьбы, начали осваивать принципы конспирации.

А в конце того же 1927 года случилось событие, ещё больше пошатнувшее непоколебимую прежде веру Василия Киквадзе в правильность и справедливость всего происходящего. Как-то незадолго до зимних каникул пригласил Васю в гости его однокурсник Стёпа Майсурадзе. К нему приезжала мать из деревни, навезла всяких вкусностей, и ему захотелось поделиться угощениями с товарищем. Жил Стёпа с женой, тоже студенткой. Дом их был заполнен книгами, на которые они тратили все свободные деньги. Стёпа был очень начитанным и весёлым парнем и вместе с тем идейным и убеждённым коммунистом.

Радушный хозяин угощал гостя хачапури, восточными сладостями, молодым вином, но Василий видел, что настроение у Степана невесёлое, что он чем-то озабочен. И вообще в последнее время он, обычно жизнерадостный, ходил растерянный и подавленный. Видно было, что он хочет что-то обсудить с Васей, но не решается.

Стали обсуждать университетские дела, и разговор зашёл о новом профессоре. Этот невысокий, ниже среднего роста, упитанный, с небольшой бородкой и аккуратно причёсанными чёрными волосами человек появился в университете недавно, но уже успел произвести неизгладимое впечатление на студентов своими лекциями. Профессор Сеф рассказывал о завещании Ленина, давал характеристику Сталину и другим политическим деятелям, говорил о недопустимости карательных мер при хлебозаготовках, о феодально-крепостнической политике… Его крамольные суждения и оценки буквально потрясли студентов.

7

Семён Ефимович Фаермарк (это было настоящее имя профессора Сефа) родился в Екатеринославле в 1900 году. Рано связался с большевиками. В 20-е годы, после партучёбы, переехав в Москву, стал секретарём Хамовнического райкома партии по пропаганде, потом заведовал историческим отделением Института Красной профессуры.

Семён Ефимович Фаермарк

Сын Фаермарка рассказывает, что из Москвы в Тифлис отца зачем-то уговорил переехать Лаврентий Берия, незадолго до того познакомившийся с ним в Москве.

Лекции в Закавказском Коммунистическом университете Сеф читал недолго — вскоре он стал главным редактором главной газеты Грузии «Заря Востока». Находясь на этой должности, он принимал участие в написании сразу ставшей знаменитой книги «К истории большевистских организаций Закавказья». На обложке значилось имя Лаврентия Берия, но уже тогда многие считали, что истинный автор этого опуса, чудовищного по размаху лжи, — редактор газеты «Коммунисти» Эрнест Бедия, бывший заведующий агитпропом ЦК КП Грузии. На самом же деле, кроме Бедия, над книгой работали ещё несколько человек, среди которых был и Сеф. Вот, видимо, для этого он и понадобился набиравшему обороты Лаврентию.

Конечно, в 1936 году всех взяли. И хотя Сеф в это время был уже в Баку, его не миновала та же участь. Так этот человек незаурядного ума и большой смелости погиб за малопочтенную работу по прославлению тиранов — Сталина и Берия. Впрочем, и без этой книги он всё равно бы, наверное, не удержался «на обрыве».

…И остались лишь имя да отчество,

Да фамилия странная — Сеф.

И хотя эти строки его сын Роальд когда-то в минуту депрессии написал о себе, к нему-то, классику детской литературы, известному под именем Роман Сеф, они никак относиться не могут — от него, кроме странной фамилии, останется многое.

…Но пока молодые студенты с восторгом обсуждают нового профессора. И Василий, конечно же, не может знать, что пройдут годы, и его племянник Булат и сын любимого преподавателя Роальд будут дружны, не подозревая, что их предки тоже были когда-то знакомы между собой. И только когда слава Булата стала распространяться со скоростью лесного пожара, мама Роальда сказала сыну, что отец его был когда-то хорошо знаком с Мишей Окуджава, — не родственник ли это знаменитого поэта?

После ареста отца и матери маленький Роальд стал жить с бабушкой. Через несколько лет она погибла под колёсами автомобиля, и он остался один. Жил в Москве на Сивцевом Вражке, и только разница в возрасте не свела его раньше с Булатом, ведь они не только жили рядом, но и учились в одной школе.

Тогда ещё не Роман, а Роальд Сеф

Самого Роальда взяли в 1951 году — за то, что он сказал как-то своему другу, что собственными руками задушил бы Лаврентия Берия. Друг донёс, Роальду дали двадцать пять лет каторги — смертная казнь тогда ненадолго была отменена. Через три года освободилась мать и по пути с каторги заехала к сыну. Порадовались встрече после многолетней разлуки, разговорились о том о сём, да и повздорили сразу же по вопросу о субъективном в искусстве…

В заключении Роальд времени зря не терял: писал стихи, серьёзно изучал английский язык, что позволило ему сразу же после освобождения заняться поэтическими переводами. За словом, как и отец его когда-то, в карман не лез, и смелости ему было не занимать. Вызывает его как-то оперуполномоченный и говорит:

— Что, английский учишь? Американцев ждёшь?

— Нет, англичан, — последовал моментальный ответ. Несмотря на краткость ответа, его хватило для трёх суток карцера.

В 1956 году Роальд, вернувшись в Москву, сразу окунулся в литературную работу: писал детские и взрослые стихи, переводил. Устроился работать литературным секретарём к Зиновию Паперному.

Булат Окуджава с Зиновием Паперным

Зиновий Паперный любил похулиганить, пошутить, всегда придумывал какие-нибудь «капустники». Только недавно прикрыли его знаменитый литературный «Сатирический ансамбль вёрстки и правки имени первопечатника Ивана Фёдорова», и теперь он вынашивал идею нового — под названием «Липка»: «Литературный полукритический ансамбль». В «ансамбль», кроме своего литературного секретаря, Паперный привлёк ещё нескольких молодых поэтов. Это были Булат Окуджава, Роберт Рождественский и Владимир Соколов.

В сочинении текстов принимали участие все. Ансамбль пародировал штампы, халтуру и бездарность, царящие тогда в официозной литературе.

Мы рождены, чтоб сказку сделать былью,

Сегодня здесь, а завтра будем тут,

Нам разум дал стальные руки-крылья,

А вместо сердца бьётся «Ундервуд».

Первое и последнее выступление ансамбля «Липка» в ЦДЛ. Племянник Василия Киквадзе изображает чайник, сын профессора Сефа в центре на стуле. Чуть дальше, в роли другого чайника, Роберт Рождественский

Репетировали прямо в большом зале ЦДЛ, где и состоялось первое и последнее выступление ансамбля.

8

…Но вернёмся к визиту Василия Киквадзе к однокурснику Степану.

Видя, что взгляды гостя совпадают с его взглядами, Стёпа достал с полки листок бумаги и протянул Васе. Это было «Письмо к съезду» Ленина. Вася прочитал письмо, и тут ему стало ясно, что же тяготило Степана в последние дни: он, честный и принципиальный коммунист, которому ещё вчера было всё предельно ясно, теперь запутался и мучительно пытался найти ответы на вдруг возникшие неразрешимые вопросы. Они прекрасно понимали друг друга, ибо точно в таком же положении находился и сам Василий Киквадзе, даже ещё и до прочтения крамольного письма.

Через несколько дней наступали новогодние каникулы, и Василий собирался в Батум, чтобы встретить новый, 1928 год вместе с родителями. Ему не терпелось поделиться с ними ошеломляющей информацией о письме Ленина, и он выпросил на время у Степана это письмо, чтобы показать его родителям.

Домой Василий приехал прямо к праздничному столу. В доме были гости: пришёл Саша Окуджава с женой Викторией, приехала из Тифлиса тётя Федосья — с поросёнком для застолья.

«Вот он, Новый год, подлетает к Батуму на крыльях звёздной ночи! Сейчас он накроет своим плащом и Варцхану, болото Чаоба и наш городок!» (М. Булгаков).

На другой день, едва дождавшись утра, Вася вышел на улицу с заветным листком в кармане. Хотелось скорее показать его ещё кому-нибудь. Наконец встретил старого знакомого по комсомолу Николая Джибладзе и прочёл ему письмо…

А вернувшись вечером домой, увидел заплаканную мать, которая сказала, что приходили двое, интересовались его учёбой, университетскими делами, ждали его, но не дождались. Выслушав мать, Василий тут же пошёл в туалет и сжёг письмо. Не успел вернуться в дом, как раздался стук в дверь. Открыл — и увидел перед собой знакомого ещё по гимназии Николая Рухадзе, когда-то исключённого из пятого класса за неуспеваемость. С ним были ещё двое. Старый знакомый предъявил ордер на обыск и велел сидеть смирно, пока они будут работать. Через два с лишним часа бесплодных поисков незваные гости велели одеваться и идти с ними.

Генерал-лейтенант Николай Рухадзе, исключённый из пятого класса за неуспеваемость. В 1955 году за свои злодеяния по приговору Военной коллегии Верховного суда СССР казнён

Всё время обыска отец просидел неподвижно, молча глядя в одну точку на стене. У матери дрожали руки, но и она не проронила ни слова.

Ночь Василий Киквадзе провёл в камере, а утром его допрашивал начальник. Допытывался — зачем приехал в Батум, с кем встречался… На письменном столе лежали Васины проездной студенческий литер и партбилет. Ничего не добившись, чекисты вынуждены были отпустить его: доказательств вины не было, а в то время всё-таки ещё требовались хоть какие-то доказательства.

Хотя дело и закончилось благополучно, из здания ЧК Василий вышел совершенно деморализованным, разрушенным. Он был потрясён тем, что в партии, созданной Лениным, чтение писем вождя запрещалось и даже каралось. Да и в самом акте сожжения ленинского документа было что-то унизительное, оскорбительное и для вождя, и для партии.

В Тифлис Василий вернулся другим человеком. Стёпе Майсурадзе он рассказал, как всё было. Обоим было жалко, конечно, утраченного ленинского письма, но что поделаешь…

А через два месяца на Василия обрушилась страшная новость — Степан Майсурадзе покончил с собой. Видимо, он разобрался, наконец, в противоречиях эпохи, видимо, что-то понял такое, что не захотел больше жить. Ни письма, ни записки он не оставил. Сокурсники хотели было собрать деньги на венок, но секретарь парткома Фёдор Серебряков запретил это делать. Студентам было запрещено даже участвовать в похоронах. Один из приятелей Василия, технический секретарь парткома Шура Ипполитов, предупредил:

— Не вздумай быть на похоронах. Серебряков выделил группу наблюдения.

Жена Стёпы долго не могла оправиться от горя, а когда вновь появилась в стенах университета, её остерегались, боялись с ней заговаривать и даже не здоровались.

Смерть друга потрясла Василия. Но надо было как-то продолжать жить. Политика его больше не интересовала. Он тоже что-то начал понимать, и это что-то было таким страшным, что понимать этого он не хотел, не мог и всячески гнал от себя страшные мысли. Вася решил с головой уйти в учёбу и не обращать больше никакого внимания на окружающую действительность.

В 1930 году Василий Киквадзе окончил университет и решил продолжить учёбу в аспирантуре. Его преподаватель Карло Орагвелидзе, который только что был назначен директором вновь организованного Института экономических исследований, пригласил Василия к себе.

9

А тем временем в партийной организации Закавказья происходят серьёзные изменения. Берия, работая в органах безопасности и располагая обширной информацией, докладывал Сталину о политических настроениях, писал доносы на руководящих работников, сообщал факты из их интимной жизни. Особенно много доносов писалось на Лаврентия Картвелишвили, пришедшего в 1923 году секретарём ЦК КП (б) Грузии на смену подавшему в отставку Михаилу Окуджава. Теперь Лаврентий Картвелишвили был уже секретарём всего Закавказского крайкома партии, и ясно было, что Берия метит на его место. Лаврентию Берия уже удалось зарекомендовать себя преданным слугой перед Серго Орджоникидзе и Нестором Лакоба, а те уж, поверив в его преданность лично им, сумели внушить Сталину, что этому молодому выскочке вполне можно доверить Закавказье. Конечно, они рассчитывали, что сами при этом смогут контролировать ситуацию. Летом 1931 года, когда Сталин приезжал в Тифлис, его уже всюду сопровождал Лаврентий Берия.

На заседании руководства Заккрайкома в Москве Сталин предложил на пост первого секретаря края Л. Картвелишвили, а на пост второго секретаря края Л. Берия. Но Картвелишвили резко отказался работать с Берия. После этого он был отправлен секретарём Хабаровского крайкома партии, а пост первого секретаря Закавказского крайкома занял Берия, который тут же стремительно стал насаждать культ личности Сталина, и без того уже принимавший катастрофические размеры. Сталин избирается почётным председателем съездов коммунистической партии Грузии; фабрикам, заводам, колхозам, школам присваивается его имя. Берия заботливо благоустраивает Гори, не жалея для этого средств.

В 1932 году Василия Киквадзе на год направили в Москву для усовершенствования знаний в Институте Красной профессуры. В Москве он жил в Доме учёных на Кропоткинской набережной. Часто виделся с братом Гоги, который к тому времени закончил математическое отделение и заканчивал учёбу на философском отделении того же Института Красной профессуры. Здесь же, в Москве, жила их двоюродная сестра Маня Окуджава, в доме которой всегда останавливались многочисленные грузинские родственники. Вася, Гоги и Маня часто ведут разговоры на наболевшие темы. Все трое не питают радужных иллюзий относительно будущего.

Как ни пытайся гнать тревожные мысли, новые события почти каждый день подкидывают для них всё новую пищу. В Москве Василий стал свидетелем похорон жены Сталина Аллилуевой, умершей загадочной смертью. Ему удалось попасть и на доклад Бухарина в Доме учёных, посвящённый семидесятилетию со дня рождения Карла Маркса. А весной 1933 года, возвращаясь поездом из Москвы в Тифлис, Василий видит ужасающие картины последствий голода на Украине…

В Тифлисе за этот год тоже всё изменилось. Теперь здесь царил Лаврентий. Все, кто боролся против его прихода к власти, куда-то исчезли. Вот и двоюродный брат его, Шалва Окуджава, бывший секретарём горкома партии, вынужден покинуть родную Грузию, и, видимо, навсегда. Теперь он в далёком Нижнем Тагиле строит вагоностроительный завод.

В 1934 году директор Института экономических исследований Карло Орагвелидзе, который в своё время пригласил Василия к себе на работу, уехал на год в командировку в Германию. На его место был назначен заведующий агитпропотделом краевого комитета партии Рафик Агамалян.

…Много лет спустя, в начале шестидесятых, вдова Рафика Агамаляна, восстанавливая честное имя своего расстрелянного в 1937 году мужа, приехала в Москву. Она искала тех немногих оставшихся в живых людей, которые когда-то работали с её мужем.

Дочь Рафика Агамаляна Лара и Маргарита Гизатулина возле памятника Царю Вахтангу Горгасали Тбилиси 2003

Её дочь, Лара Агамалян, рассказывала мне, как мать нашла адрес Ашхен Налбандян, которая когда-то, в начале двадцатых годов, вместе с Рафиком организовывала комсомол в Тифлисе. Пришла она к Ашхен, посидели, поговорили о том о сём, и тут гостья увидела на стене портрет знаменитого поэта. И обрадованно спросила хозяйку:

— Вы тоже любите Булата?

— Конечно, — улыбнулась Ашхен Степановна, — ведь это мой сын.

10

Всё тревожнее, всё тоскливее было на душе тридцатилетнего коммуниста Василия Киквадзе. Иллюзии давно рассеялись, и оставалось только мучительное, томительное ожидание развязки. 18 августа, оказавшись на Вокзальной улице, он стал свидетелем того, как отправляли на родину гроб с телом первого секретаря ЦК КП Армении А. Г. Ханджяна. Тот приезжал в Тифлис на заседание Закавказского краевого комитета партии и неожиданно скоропостижно скончался. Одни говорили, что покончил с собой в гостинице, другие — что застрелился прямо на заседании. Лишь через двадцать лет станет известно, что его собственноручно застрелил Берия в своём доме.

Через месяц, 17 сентября, утром Василию Киквадзе позвонил директор института и просил срочно явиться к первому секретарю Кировского райкома партии Серго Ишханову.

Я вошёл в огромный кабинет, украшенный коврами, обставленный мягкой мебелью, с вентилятором на письменном столе и портретами Сталина и Берия на стене. Ишханов спросил: «Вы родственник Михаила Окуджава?». Услышав «да», он продолжил: «Вам нужно сдать партбилет. Он у вас с собой?». Я сдал партбилет и вышел в Пушкинский скверик на Эриванской площади. Устроился на скамейке и — вдруг почувствовал облегчение. Вокруг меня витал дух освобождения — да, да, именно освобождения… Дышалось свободно и легко[39].

Так Василий Максимович описывал позже этот эпизод в своих воспоминаниях.

19 сентября в институте на доске объявлений висел приказ: «Киквадзе В. М. уволить по причине политической неблагонадёжности». Всё было кончено. Василию советовали обратиться в Закавказскую контрольную комиссию, но он жаловаться никуда не стал, понимая, что никто ему не поможет. Как раз в эти дни в Москве проходил процесс Зиновьева и Каменева. Газеты пестрели сообщениями о массовых митингах трудящихся с требованием казни обвиняемых. В «Правде» печатались подробные отчёты из зала суда, показания арестованных. В некоторых показаниях упоминались встречи с Михаилом Окуджава…

Потянулись томительные дни ожидания новых страшных известий. И они не заставили себя долго ждать: 13 октября тётя Федосья сообщила об аресте Володи Окуджава. Администрация гостиницы «Палас» предложила ей забрать вещи, оставшиеся в номере после ареста Володи.

Навещать брата в положении Василия было опасно, и он договорился с дальней родственницей, что та будет раз в неделю приезжать из Мцхета, где она жила, чтобы передать продуктовую передачу. Приходилось конспирироваться.

Ещё затемно я выходил из дома и шёл пешком до Кирочной. На Кирочной садился в трамвай и ехал на вокзал. В зале третьего класса, усевшись на скамейке, ждал приезда тёти Оли. Увидев меня, она садилась рядом и, не вступая в разговор, брала авосечку с продуктами и отправлялась в комендатуру. Возвращалась тётя Оля к четырём-пяти часам вечера с запиской: «Продукты получил, благодарю. Владимир Окуджава».

Так продолжалось вплоть до ареста самого Василия.

Через пять дней после ареста Володи в Тифлис приехал старший брат Василия, Георгий Киквадзе. Он вёл курс исторического материализма в государственном университете во Владивостоке и недавно был назначен ректором университета. В другое время родные порадовались бы все вместе его успехам, но сейчас радость встречи была омрачена невзгодами, которые катились на семью, как снежная лавина, погребающая под собой одного за другим близких и любимых людей. Сейчас не радовали ни новое назначение Георгия, ни привезённый им подарок — отрез японского шевиота стального цвета на костюм…

Георгий Максимович Киквадзе

Гоги возвращаться во Владивосток не хотелось, но и оставаться в Тифлисе было нельзя. Тётя Федосья и брат Вася настояли на его скорейшем отъезде. Через несколько дней они на перроне Тифлисского вокзала провожали Георгия. До отхода поезда оставались минуты. Говорить не хотелось. Молча смотрели друг на друга, едва сдерживая слёзы… Догадывались, что впереди их ждут большие испытания, но, конечно, не думали, что расстаются навсегда.

11

Вот и пришёл 1937-й.

«Снова этот год проклятый…»

Начался он с того, что в Нижнем Тагиле арестовали Шалву Окуджава, единственного из детей Степана, кто не только никогда не был в оппозиции, но и вообще просто боготворил Сталина. В романе Юрия Домбровского «Факультет ненужных вещей» есть такие строки об этом событии: «Перелистывая журнал, Сталин нашёл то, о чём говорили вчера. Это была, так сказать, директивная статья ЦК. Вся печать обязана была её перепечатать. Он читал: „Секретарём парткомитета на Уралвагонстрое был вредитель троцкист Шалико Окуджава. Несколько месяцев, как вредители разоблачены“».

Довольно странно, что журнал «Большевик», о статье в котором идёт речь у Домбровского, назвал «матёрого врага» Шалву Окуджава уменьшительно-ласкательным именем «Шалико». Так могут с любовью называть человека только близкие люди и уж никак не журнал «Большевик». Может, что-нибудь для красного словца напутал в цитате Юрий Осипович Домбровский?

Откроем журнал «Большевик» № 8 от 15 апреля 1937 года. Оказывается, статья «Уроки вредительства, диверсии и шпионажа японо-немецко-троцкистских агентов» есть не что иное, как доклад В. М. Молотова на февральско-мартовском пленуме ЦК ВКП (б). У Молотова написано: «вредитель-троцкист Шалико-Окуджава». Именно так, через дефис! Видимо, Молотов вообще не знал, о ком пишет, просто услышал это имя от кого-то из своих грузинских соратников — Сталина, Берия или Орджоникидзе. Все трое хорошо знали семью Окуджава и между собой могли так называть Шалву, а Молотов решил, что это такая двойная фамилия.

Серго Орджоникидзе хорошо относился ко всем Окуджава, выручал их, когда на них посыпались репрессии, ещё тогда, десять лет назад. Когда Шалва Окуджава, будучи секретарём Тифлисского городского комитета партии, вступил в противоборство с рвущимся к власти Берия и, конечно, потерпел поражение, Орджоникидзе помог ему уехать из Грузии и направил на работу в Нижний Тагил. Но сейчас Серго уже ничем не мог помочь: дни его самого были сочтены — через несколько дней после ареста Шалвы Окуджава Серго Орджоникидзе застрелился…

После пленума, в ходе которого вся страна узнала, какой матёрый враг скрывался под личиной праведного коммуниста Шалвы Окуджава, аресты в Грузии усилились. Василий Киквадзе с ужасом узнал, что арестовали его учителя Карло Орагвелидзе, а затем, как водится, и его жену Злату Бромикер. Покончил с собой проживавший напротив член партии с 1903 года Тенгиз Жгенти. Старого большевика хоронили украдкой, все боялись идти на похороны.

Восьмого марта Василий пришёл в гости к тёте Федосье и услышал от неё, что накануне дядя Епифан был на допросе в НКВД и вернулся только в четыре часа утра. Вначале следователь интересовался отношениями Епифана с братом Серго Орджоникидзе Папулией, с которым они вместе когда-то работали на железной дороге. Епифану пришлось горячо доказывать, что у него не только ничего общего не было с Папулией Орджоникидзе, но и вообще отношения были плохие… Но вскоре следователь перешёл к главному — к отношениям подозреваемого с братьями Окуджава. Следователь всё интересовался, в каких родственных связях был Епифан с Колей Окуджава и почему тот отдал ему свою квартиру. Затем он стал уговаривать Епифана, чтобы тот сознался, что квартиру Коля оставил ему при условии, что он будет выполнять его, Коли, задания…

Все уверения Епифана в том, что он никогда ни в какой политической партии не состоял и в политике ничего не понимает, для следователя были пустым звуком. Наконец тот достал связку каких-то бумаг: «Эти бумаги мы перехватили от Коли Окуджава. Из них ясно, что вы являетесь агентом по распространению контрреволюционных идей среди железнодорожников. Если вы будете морочить нам голову, навлечёте на себя гораздо более сильное наказание. Подумайте и честно расскажите нам о своей контрреволюционной деятельности».

Но бедному Епифану нечего было рассказывать. Его отпустили, он пришёл домой и разрыдался. Так они и проплакали с тётей Федосьей до рассвета…

Аресты приняли массовый характер. Ничто никого не могло спасти. Вытащили из Хабаровска Лаврентия Картвелишвили, того самого, который когда-то был отправлен туда за отказ работать с Берия, арестовали, конечно, и его жену. Были арестованы поэты Тициан Табидзе и Паоло Яшвили.

Галактион Табидзе был очень расстроен арестом брата. В письме к своей жене Оле Окуджава он вспоминает их с Тицианом юность:

Вблизи нашего дома, в 40 саженях, протекает река Риони. Я и Тите купаемся три раза в день: утром, в полдень и вечером. Вместе читаем книги. С наступлением темноты переходим в поля, имея при себе кувшин вина, пьём и беседуем, вспоминаем знакомых, друзей, но более всего вспоминаем стихи…

12

…Ночью 21 апреля Василий Киквадзе проснулся от стука в дверь.

«Наконец», — спокойно подумал он, протирая глаза. Этого момента он ждал так давно, что даже не волновался. В комнату вошли двое, третий остался у двери. Предъявили ордер на обыск и арест, потребовали сдать оружие и стоять во время обыска в углу. По окончании обыска велели взять самое необходимое и следовать за ними. Спустились во двор, там был только дворник. Было три часа ночи.

Шли мимо консерватории, Русского драматического театра имени Грибоедова. Вот дом, где не так давно жил его двоюродный брат Шалва Окуджава с женой Ашхен и маленьким сыном Булатом. Что теперь с ними? Теперь здесь живёт старшая сестра Ашхеночки Сильвия со своей семьёй. Хоть бы выглянули в окно… Да где там, — три часа ночи…

В комендатуре отобрали ремень и шнурки от ботинок, после чего вахтёр повёл его в камеру по коридорам, спускаясь всё ниже и ниже.

Потянулись месяцы следствия.

Как-то, после майских праздников, в камеру ввели нового заключённого. Это был высокий мужчина в засаленном военном комбинезоне и грязных сапогах. Он поведал обитателям камеры новости с воли, сообщил об арестах Тухачевского, Гамарника и других. О себе рассказал:

— Наша танковая часть стояла в Навтлуге. Меня исключили из партии за то, что имел неосторожность сказать приятелю: «Сталина никто не любит, хотя и считают родным отцом».

Командование, не желая арестовывать Александра Пашкевича в части, дало ему отпуск, и он вместе с семьёй отправился в Киев к тёще. Там-то его и взяли.

Возможные варианты своего поведения на следствии Василий Киквадзе перебирал в мозгу задолго до ареста. О том, чтобы доказывать свою полную невиновность, не было и речи. Прекрасно понимал, что его осудят. Однако важно было, за что. Если за связь с братом Михаилом Окуджава, то это почти верная гибель.

Но был и другой путь. Можно было повиниться в давнем деле с «Письмом к съезду» Ленина, тем более что это будет как бальзам на душу начальнику следственного отдела НКВД Грузии Николаю Рухадзе. Да, да, этот двоечник, в своё время отчисленный за неуспеваемость из гимназии, уже взлетел так высоко, а впереди его ждёт ещё более головокружительная карьера министра госбезопасности Грузии.

Василий Киквадзе выбрал второй путь, справедливо рассудив, что это признание понравится Рухадзе, поскольку позволит ему взять реванш за ту неудачную попытку ареста Василия, которая случилась в 1927 году в Батуме. Поэтому на первом же допросе 26 апреля он заявил следователю, что был связан с покойным Степаном Майсурадзе, который дал ему «Письмо к съезду». Рухадзе, вот уже десять лет жаждавший мести, лучшего подарка и не ожидал.

Однако следствие жаждало ещё более убедительной победы и старалось присовокупить к признанию ещё и причастность подследственного к троцкизму.

— Вы ведь близкий родственник Владимира, Михаила, Николая, Шалвы и Оли Окуджава! — орал следователь, но Василий упрямо повторял, что он всего лишь двоюродный брат всех перечисленных, и только.

— Да, действительно, их мать много лет воспитывала меня ещё в Кутаиси, но никаких других, а тем более политических связей с её детьми у меня никогда не было.

Особо настаивать не стали, достаточно было и «Письма», к тому же дел было по горло и без Васи Киквадзе. Следователь молча, не поднимая головы, записал его слова и передал протокол для прочтения и подписания.

А 12 июля Василий на стене в уборной увидел свежую надпись углём: «Сегодня ночью расстреляны: Мдивани, Окуджава, Торошелидзе, Элиава, Чихладзе». Может, потому и не настаивал следователь на связи с Михаилом — дело того уже было закрыто…

20 сентября менее чем за пять минут состоялся суд. Военная коллегия Верховного суда дала Василию десять лет, и через две недели его отправили по этапу. Но буквально за несколько дней до этого судьба успела преподнести Васе Чёрному подарок — встречу, о которой он не мог и мечтать.

Возвращаясь с прогулки, он привычно остановился возле своей камеры, ожидая команды. Но неожиданно вахтёр велел ему войти в другую камеру, напротив. Василий вошёл и увидел перед собой… своего брата Владимира Окуджава. Тот тоже уже прошёл суд и теперь ожидал исполнения приговора. Встречу эту перед тем, как братья разлучатся навсегда, устроили сокамерники Владимира.

Начались сумбурные, торопливые, бестолковые расспросы, рассказы… Да и о чём можно толковать, когда знаешь, что видишь брата в последний раз и у тебя всего лишь несколько минут?.. Владимир рассказал Василию об аресте бывшего секретаря Закавказского краевого комитета партии Мамия Орахелашвили, его дочери Кэто и зятя, дирижёра Театра оперы и балета Евгения Микеладзе. Ещё сказал, что на суде отказался отвечать на вопросы, сославшись на головную боль, — знал, что приговор уже отпечатан. Всегда элегантный европейский костюм брата теперь был изрядно помят, весь в каких то пятнах, сам он был стар и жалок…

Перед расставаньем Володя прошептал:

— Не могу простить себе, что вернулся из Швейцарии!

Четвёртого октября Василия Киквадзе и ещё троих осуждённых выводили во двор тюрьмы. В коридоре Василий успел крикнуть:

— Володя Окуджава, прощай!

Вышли во двор и по пути в машину у тюремных ворот увидели огромную толпу женщин и детей. Машина понеслась по улицам Тифлиса. Где-то, затерянный в тупиках, стоял их столыпинский вагон. В оставшиеся до отхода поезда минуты все мысленно прощались с родным Тифлисом — впрочем, уже и не Тифлисом, теперь город назывался Тбилиси.

Дорогой один из осуждённых, бывший чекист Хвойник, вдруг стал плакать, кричать: «Начальник, я не виноват!». Всю ночь его пытались успокоить товарищи по несчастью. На предупреждения конвоя он не обращал внимания, вдруг начинал петь «Интернационал», затем пение снова сменялось плачем. Примерно через сутки на станции Минеральные воды в вагон вошли люди в белых халатах и увели его.

13

В лагере не привыкший к пятидесятиградусным морозам Василий наверняка погиб бы, если бы не счастливый случай. Однажды в их барак вселили бригаду урок, работавшую на базе продовольственных и промышленных товаров. Один из них выделялся какой-то несуетностью, основательностью. Похоже было, что он здесь главный. Уложив свой узелок на нарах, незнакомец скрутил кручёнку и стал курить. Василий жадно наблюдал, как тает самокрутка, и наконец, набравшись смелости, обратился: «Не бросайте, оставьте пару затяжек». Тот молча протянул кисет с махоркой. Дождавшись, пока Василий закурит, щедрый незнакомец спросил: «Откуда, земляк?» Разговорились, и выяснилось, что незнакомца зовут Арташес Агабегович Мелик-Оганджанян, что родом он из Эривани, что никакой он не уголовник, а тоже политический. Мелик, как его все называли в лагере, очень образованный человек, экономист, находился в заключении уже много лет и, будучи человеком незаурядным и наделённым недюжинными организаторскими способностями, давно уже был здесь большим, уважаемым человеком.

Но самое поразительное — выяснилось, что жена его брата — родная сестра Ашхен Налбандян, той самой Ашхен, которая была женой Шалвы Окуджава![40] Так неожиданно и счастливо Василий нашёл в лагере родного человека. И если родство с одной ветвью Булата приносило Василию в последнее время только несчастья, то от другой, материнской его ветви вдруг пришло спасение.

Была уже глубокая ночь, когда родственники расстались, условившись назавтра встретиться снова. Через несколько дней Мелик сказал:

— У вас срок большой, на общих работах долго не протянете, надо устраиваться где-то в тепле. За три месяца можно изучить счётное дело и таким образом сохранить себя. Я же постараюсь со своей стороны всё сделать.

И действительно, вскоре Василия перевели в другую бригаду, где бухгалтер стал преподавать ему счётное дело. Вскоре Мелик сам проэкзаменовал Василия и назначил счетоводом на базу, чем и спас ему жизнь. Надо заметить, что Василий Киквадзе был не единственным, кого выручил Арташес Агабегович. По мере сил он помогал очень многим, и многие на всю оставшуюся жизнь сохранили самую добрую память об этом человеке.

А честность Мелика была просто удивительной. В обед заключённые, бывало, в добавление к лагерному пайку ели рыбу, сало; редко, но появлялось сливочное масло, сладкий чай — всё-таки работали на продовольственной базе, и кладовщики иногда давали что-нибудь. Мелик же питался только лагерной пищей, от угощений всегда отказывался, к продуктам заключённых никогда не притрагивался, как бы ни хотелось им его угостить. Масло и сахар у него появлялись только тогда, когда товароведы или другие вольнонаёмные покупали для него продукты в городе за его собственные деньги.

Срок наказания Мелика заканчивался в конце 1941-го. Но в связи с начавшейся войной освобождение лиц, у которых истекал срок наказания, задерживалось до особого распоряжения. «Пересиживающие» оставались на положении заключённых и никакими льготами не пользовались. Для людей, считавших дни и часы до освобождения, это было страшным ударом.

14

Только к концу войны Василий получил письмо из Тбилиси от тёти Федосьи, в котором та писала, что его мама и её сестра Макрине Павловна Киквадзе умерла 13 июля 1943 года.

Судьбе угодно было сделать так, что к концу жизни Макрине Павловна осталась совсем одна — ни мужа, ни сыновей. Теперь ей оставалось только писать в разные инстанции и плакать.

Она писала Генеральному прокурору СССР:

Мой сын Константин Максимович Киквадзе, рождения 1908 года, после окончания медицинского института в Тифлисе работал в Институте бактериологии имени профессора Г. Элиава. В 1933 году он был мобилизован и отправлен врачом в одну из воинских частей Хабаровского края. В полку он продолжал заниматься научно-исследовательской работой. Случилось так, что он, применив лишнюю дозу сыворотки, вызвал падёж нескольких лошадей. Он был обвинён во вредительстве и осуждён. В лагере мой сын, заболев, умер. Я, мать, двадцать девять лет воспитывала в нём чувство порядочности и добра, а какой-то полковник увидел в нём вредителя, способного творить зло. Я требую привлечь к ответственности лиц, виновных в аресте моего сына.

Батум, мая 7-го дня 1937 г.

Она писала Председателю Верховного Совета СССР:

Мой муж Максим Гавриилович Киквадзе, арестованный в июне 1937 года, осуждён к 10 годам лагерей. Суда не было. Следствие не располагало никакими документами, доказательствами, обвиняющими его в антисоветской агитации. Он не состоял ни в каких политических партиях. Решение органов власти считаю противозаконным. Прошу Вашего распоряжения о пересмотре дела моего мужа.

Батум, 27 ноября 1937 г.

Константин Максимович Киквадзе

Писала она, писала, плакала, плакала, да и умерла от кровоизлияния в мозг. И никто из самых близких людей не мог ей сказать последнего «прости».

Вспоминала ли она, бедняжка, страшными бессонными ночами, как радовалась когда-то, в 1921 году, приходу большевиков? Раскаивалась ли в той своей радости или продолжала верить, что всё случившееся с её семьёй лишь цепь случайных ошибок?

Четверть века спустя её внучатый племянник напишет песню о своей маме:

Год двадцать первый — такой боевой.

Юная мама моя.

Будто бы сияние над головой —

красной косынки заря.

Нам из этой осени стало видней,

как протекали дела.

Красная косыночка мамы моей,

что ж ты её подвела?..

Это и о ней, Макрине Павловне Киквадзе, это и о тысячах других несчастных матерей, так жестоко и подло обманутых, так и не понявших, за что и почему. А племянник её, написавший эту песню, обладал таким даром — что бы ни писал он о себе и своих близких, получалось почему-то обо всех, даже о посторонних и незнакомых. И когда он читал со сцены сугубо, казалось бы, личное стихотворение «Памяти брата моего Гиви», из зала раздавались крики: «Спасибо!». Так это было написано, что каждый чувствовал, что это и о его брате, сестре или родителях, безжалостно раздавленных жестокой эпохой.

Елизавета Окуджава и Макрине Киквадзе

…Тётя Федосья писала: «На похоронах было много народу. Могилу вырыли недалеко от кладбищенской церкви. Мы сделали памятник и украсили могилу». И в конце письма умоляла Васю: «Сохрани себя, мы должны обязательно встретиться».

15

Война закончилась, и начали освобождать «пересиживающих». Когда стало известно об освобождении Арташеса Мелик-Оганджаняна, ликовал весь лагерь. Заключённые, обступив его, обнимали и целовали, многие плакали — так любили люди Мелика. Приходили армяне, пели армянские песни. Приходили грузины, пели «Сулико». В конце концов его подняли на руки и пронесли от барака до проходной.

Но на родину Мелик не уехал, остался здесь же, в Дудинке. Ехать ему было некуда. Годы, проведённые вдали от дома, разрушили его семью. Мелик продолжал работать на базе, только теперь вольнонаёмным. Он нашёл женщину, такую же, из вольнонаёмных, с которой соединил остаток своей жизни. Её звали Галя Потапова.

Теперь у Мелика стало ещё больше возможностей помогать своим собратьям по несчастью. Вот письмо, посланное им жене одного из умерших в лагере заключённых:

Ваш супруг Сестрак Бабаджанов умер от воспаления лёгких. Он был исполнительным и добросовестным человеком, за что пользовался уважением. Я познакомился с Сестраком в лагере. Мы часто беседовали обо всём. Он очень беспокоился о семье, детях. Он жил воспоминаниями о Вас, о доме.

Деньги, которые я посылаю, 350 рублей, были на его личном счёте, остальные 150 рублей я посылаю от себя на нужды семьи. Если у Вас будут какие-либо трудности, пишите, и я по возможности постараюсь помочь.

Я разделяю горе, постигшее Вас. Кланяюсь всем родственникам.

Арташес Агабегович Мелик-Оганджанян

Десятилетний срок Василия Киквадзе истекал, и 21 апреля 1947 года он освободился. Получил 4 кг хлеба, 2 кг селёдки и справку: «Настоящая дана Киквадзе Василию Максимовичу в том, что он с 20 сентября 1939 года по 21 апреля 1947 года действительно содержался в Норильских исправительно-трудовых лагерях в Дудинке. Настоящая справка действительна по 21 октября 1947 года».

Почти все освобождавшиеся оставались в Дудинке, возвращаться домой не решались. Но Василию Максимовичу очень хотелось побывать на родине, повидать оставшихся немногочисленных родственников, сходить на могилу матери. Это было не так-то просто сделать: на Большую землю, на материк, можно было попасть только в навигацию, то есть летом. Почти до конца июня на Енисее стоял лёд. Билеты на первые теплоходы были проданы ещё зимой, поэтому вопрос об отъезде откладывался надолго.

Так как времени до отъезда было много, Василий пока оформился на ту же продовольственную базу, но уже как вольнонаёмный, и стал готовиться к поездке. Запасался сухарями, запасался ватной одеждой, сапогами, валенками, чтобы дорогой менять их на еду.

Наконец Енисей освободился ото льда, и теплоходы пошли, но ещё целый месяц пришлось ждать своей очереди. И всё же настал день, когда теплоход «Чкалов» забрал Василия Киквадзе из этого ужаса, как тогда казалось, навсегда.

Дорога предстояла долгая. По реке нужно было добраться до Красноярска, оттуда поездом до Москвы, а уж оттуда — в Тбилиси. По слухам, в Красноярске скопление желающих выехать исчислялось тысячами, попасть на поезд было невозможно, и было совершенно непонятно, удастся ли вообще добраться до дома. Но очень хотелось.

До Красноярска добрались только на пятые сутки.

Вся привокзальная площадь была заполнена бывшими зэками. А теплоходы каждый день всё подбрасывали и подбрасывали сотни и сотни новых освободившихся. Билетная касса всё время была закрыта, а если и открывалась на несколько минут, то только для командировочных или сотрудников НКВД. Проходящие поезда были забиты до отказа, ехали на крышах, в тамбурах, висели на подножках.

В магазинах города было пусто, а на чёрном рынке деньги ничего не стоили. Хлеб, сало, сахар, махорку можно было только выменять. Очень пригодились Василию припасённые заранее тёплая одежда и обувь.

Люди спали прямо на земле, в том числе и женщины с грудными детьми. Свирепствовали болезни. Почти всех мучил кровавый понос. Многие умирали тут же, на вокзале, только-только получив долгожданную свободу, да так и не успев насладиться ею. Рядом с Василием младенец у женщины на руках всё время плакал, раздражая криком окружающих. Наверное, у него болел животик. А может, хотел есть. Потом он, наконец, затих и больше никому не мешал…

Вся его коротенькая жизнь прошла в заключении, и вот он, наконец, освободился. Окончательно и бесповоротно.

Теперь нужно было похоронить маленького гражданина великой страны, и Василий отправился на поиски досок, чтобы сколотить гробик. Просил у коменданта вокзала, в станционных мастерских, у уполномоченного — два дня ходил, но тщетно. В сердце сибирской тайги не нашлось деревяшки, чтобы по-людски закопать в землю грудного младенца. С трудом удалось найти какие-то старые ящики, из них и соорудили некоторое подобие гроба…

Наконец, собрали семьдесят товарных вагонов, в них сами бывшие зэки сколотили трёхъярусные нары, в полу прорезали дырки в качестве туалета, и в начале августа поезд за номером 505 («пятьсот весёлый» — так называли тогда эти поезда) отправился в путь.

Прощайте, прощайте, наш путь предельно чист,

нас ждёт весёлый поезд, и два венка терновых,

и два звонка медовых, и грустный машинист —

товарищ Надежда по фамилии Чернова.

Ни прибыли, ни убыли не будем мы считать —

не надо, не надо, чтоб становилось тошно!

Мы успели всяких книжек сорок тысяч прочитать

и узнали, что к чему и что почём, и очень точно.

16

10 сентября «пятьсот весёлый» прибыл в Москву, на Курский вокзал. Четверо суток болтался на вокзале Василий Киквадзе, а на пятые всё-таки сумел сесть на поезд до Тбилиси.

Прямо с вокзала направился к тёте Федосье, жившей на улице Мачабели, 9. Нерадостной была встреча. Тётя рассказала Васе о гибели его отца и обоих братьев, Георгия и Константина. Слёзы, слёзы… Сколько их уже выплакано, сколько ещё нужно выплакать, чтобы отпустила эта невыносимая боль?

…А слёз никаких и не хватит, чтоб горечь утрат оплатить.

Через несколько дней Василий с тётей Федосьей и дядей Епифаном поехали в Батуми на могилу Макрине. Стоя у могилы матери, Василий вспоминал её нежный взгляд, ласковые руки, её любовь…

В тот же день вернулись домой, прямо с кладбища, даже не повидали родной Васин Батуми, где он не был столько лет.

Тбилиси был режимным городом, и о прописке в нём нечего было и думать. Жить разрешалось за сто километров от столицы, и Василий отправился в Рустави, где устроился на металлургический комбинат.

Как-то летом 1948 года он встретился с вдовой своего старого друга Стёпы Майсурадзе, тоже недавно вернувшейся после десятилетнего заключения. Вспоминали Стёпу, она рассказывала, как была счастлива с ним. Потом сказала, что Берия представил проект о пожизненной ссылке для всех вернувшихся из лагерей. Говорила и о вновь начавшихся арестах:

— Надо бежать, только куда?..

Бежать было некуда, оставалось просто ждать нового ареста.

Но до того как он произошёл, Василий Максимович успел ещё схоронить своего племянника Кукулю, который после смерти матери и ареста отца, Николая Степановича Окуджава, остался круглым сиротой, однако сумел выучиться на инженера и устроиться на работу в угольную шахту в Ткибули. В сентябре 1948 года на шахте случилась авария, и Кукуля Окуджава погиб, спасая шахтёров. Похоронили его в родном Кутаиси.

Николай Николаевич Окуджава (Кукуля)

А 21 апреля 1949 года Василия по телефону вызвал к себе начальник. В кабинете его уже ждали… Недолго пришлось Василию Киквадзе побыть на свободе, всего два года. 10 августа в управлении тюрьмы ему объявили постановление Особого совещания, в котором было сказано: «За участие в террористической контрреволюционной троцкистской организации Киквадзе В. М. рождения 1905 г. приговорён к пожизненной ссылке в отдаленных местах Севера».

Василий Максимович отказался подписывать эту бумагу.

Попрощаться пришла его единственная, его любимая родная тётя Федосья. Она сгорбилась, постарела, он с трудом узнал её в толпе, стоящей у решётки. Прощались навсегда…

17

Снова эшелон в семьдесят товарных вагонов через всю страну, только обратно. Красноярская тюрьма была переполнена. Отсюда шло распределение по всему Красноярскому краю. Можно было даже самому выбрать место для отбывания ссылки. Василий выбрал, конечно же, Дудинку, где все и всё было ему знакомо.

Теперь он не заключённый, а ссыльный, то есть почти свободный — ходи себе по Дудинке куда вздумается, только покидать её не смей и не забывай отмечаться раз в неделю. Правда, срок теперь пожизненный, и надо свыкаться с мыслью, что это навсегда.

В управлении Дудинского порта встретился с Меликом. Поговорили, Мелик достал из бумажника двести рублей:

— Купи на зиму тёплую одежду и завтра к вечеру приходи ко мне домой.

Мелик нашёл Василию работу в цехе, занимавшемся ремонтом портового оборудования.

Выяснилось, что Ашхен Налбандян, оказавшаяся когда-то связующим звеном между Меликом и Василием в сложных семейных хитросплетениях, теперь тоже отбывала пожизненную ссылку в Красноярском крае, в посёлке Большой Улуй. Василий думал о её переводе в Дудинку и поделился этой мыслью с Меликом.

— А если здесь её отправят в рыболовецкий колхоз, — возразил Мелик, — ты сумеешь отстоять её в Особом отделе? Такую гарантию никто не может дать. Лучше окажем Ашхен реальную помощь на месте. — Он достал из бумажника сто рублей:

— Переведи ей эти деньги!

В последнее время Мелик чувствовал себя плохо, у него постоянно болело сердце. Тюрьмы и лагеря на протяжении двадцати семи лет сделали своё дело. И чем хуже ему становилось, тем чаще вспоминал он любимую Армению. Ему очень хотелось побывать там ещё хоть раз, и в ближайший отпуск они с Галиной отправились на материк.

Они съездили в Ереван, навестили родных и поехали в Кисловодск, чтобы хоть немного поправить здоровье Мелика. Вечером ужинали в ресторане санатория. Мелик был в прекрасном настроении, всё время просил музыкантов исполнять армянские народные мелодии. Сидели до самого закрытия ресторана. Поднялись к себе в номер усталые, но довольные проведённым вечером. Мелик был счастлив. Прилёг на кровать, но спать не хотелось. Делились впечатлениями о прожитом дне, Галя занималась какими-то делами. Спросив о чём-то мужа и не получив ответа, она подошла к нему и увидела, что он мёртв.

Нет, не будет ни долгих гудков, ни печали.

Просто, песне своей изменив,

сердце скажет: «Конец. Я, видать, отстучало.

Ты, товарищ, меня извини»…

Музыканты ресторана, узнав о смерти Мелика, проводили его на кладбище, играя те же мелодии, какие он заказывал в свой последний вечер. Денег они не взяли.

Арташес Агабегович Мелик-Оганджанян родился в Эривани в 1901 году. После гимназии закончил экономическое отделение университета. Он хотел видеть свою любимую Армению свободной и процветающей, поэтому первый раз был арестован уже в 1927 году. Пять лет пробыл в политизоляторе, потом ещё на пять лет ссылка, потом опять… Так жизнь и прошла.

Арташес Агабегович Мелик-Оганджанян

Что осталось от этого красивого и талантливого человека, прожившего на земле пятьдесят лет? Ни детей, ни научных трудов… Вот только разве коротенькое письмецо:

Уважаемый тов. Мелик!

Примите от меня самые добрые пожелания в жизни. Я с большим волнением и любовью рассказываю знакомым и близким о Вашей любви к людям, доброте. Вы были тем, кто в трудную минуту моей жизни оказал мне помощь. Вы сделали всё, чтобы сохранить мне жизнь, приютили, дали работу в тепле, не стала я таскать мешки с сахаром. Огромное спасибо Вам.

Молю Бога о вашем здоровье!

Лиза Бенкогенова

18

А Вася Чёрный ещё долгие годы проведёт в Дудинке. В 1955 году в Москву посыпались жалобы. Ссыльные писали в Верховный Совет, Главную прокуратуру с просьбой пересмотра дела. Дела пересматривались, люди получали освобождение и покидали эти края навсегда. Очень многие уже уехали, и только Василий Максимович ещё долгое время не решался покидать эти проклятые места, памятуя об опыте своего первого освобождения и не веря в возможность освобождения настоящего.

Василий Киквадзе. На обороте — его собственноручная запись

Василий Максимович Киквадзе с женой Ириной Петровной Вяткиной, 1980-е годы

Даже получив 20 декабря 1957 года справку о реабилитации, он продолжал жить в Дудинке. И только став старыми людьми, они с женой выбрались на Большую землю. В Грузию не поехали, поселились недалеко от Москвы, по Дмитровскому направлению, близ посёлка Икша. В Москве всё-таки были родственники — двоюродные сестра и брат, Маня и Вася Окуджава. Тот самый Вася Белый, его антипод по далёкому забытому детству.

Вася Белый тоже успел пройти круги ада и вышел из них больным человеком, инвалидом. 4 ноября 1936 года его, аспиранта Тбилисского государственного университета, исключили из комсомола как «активного контрреволюционного троцкиста». Доказательство простое: «…был активным работником, но на собраниях, где стоял вопрос о к. р. троцкистах, Окуджава не выступал, стараясь всячески отвильнуть от выступления». Более того, он хранил у себя дома фотокарточки «активных контрреволюционных троцкистов», а именно родных своих братьев Миши и Коли Окуджава!

Письмо Булата Окуджава жене Василия Киквадзе Ирине. Оригинал — в собрании автора

На следующий после исключения из комсомола день Вася Белый был арестован «по подозрению в к. р. троцкистской деятельности совместно со своими братьями к. р. троцкистами-шпионами-террористами Михаилом и Николаем Окуджава и сестрой к. р. троцкисткой Ольгой Окуджава». Потом лагерь, потом Казанская тюремная психиатрическая больница МВД СССР, диагноз шизофрения, инвалидность.

…В Москве, куда, наконец, перебрался Вася Чёрный, жила ещё и Ашхен Налбандян, вдова другого его брата, Шалико, и дети её — Булат и Виктор. Незадолго до своей смерти Василий Максимович успел многое рассказать старшему из её сыновей о семье Окуджава. Эти воспоминания очень пригодились Булату Шалвовичу при написании романа «Упразднённый театр».

Умер Василий Максимович в 1989 году.

В одном из интервью незадолго до смерти он говорил:

— Я живу в России, недалеко от Москвы; жена у меня — Ирина, на ней я женился в ссылке, мы соединились, когда нам было под шестьдесят, чтобы друг за другом ухаживать. Живём, двое стариков, в однокомнатной квартире и потихоньку следуем к другому берегу…

19

На Василии ниточка Максима Киквадзе, имевшего трёх сыновей, оборвалась.

За что же погиб он, Максим Гавриилович Киквадзе, человек, который всего-навсего хотел быть счастливым и видеть счастливыми своих близких? Никому не делал зла, хотел растить детей и пестовать внуков, хотел видеть людей красивыми и для этого создавал красивые дамские шляпки… Кто и по какому праву отнял у него счастье, детей, жизнь? И для чего? Во имя какой светлой идеи всё это?

Нет ответа.

И только слова их племянника, уже соединившегося с ними там, на небесах, доносятся еле слышно откуда-то:

Их души вечные летят

над злом и над соблазнами.

Я верю, что они следят,

как плачем мы и празднуем.

Маня Окуджава, Ашхен и Сильва Налбандян и Николай Попов (Бозарджянц) едут в гости к Василию Киквадзе

«Сестра моя прекрасная…»[41]

Стихотворение «Сестра моя прекрасная…» в переводе на грузинский язык Гии Маргвелашвили

Сестра моя прекрасная, Натела,

прошли года, а ты помолодела —

так чист и ясен пламень глаз твоих…

Возьми родную речь, горбушку хлеба,

и эти облака, и это небо

и раздели на нас, на шестерых.

Вот заповедь ушедшего поэта,

чья песня до конца еще не спета.

Сестра моя, все — только впереди!

Пускай завистникам пока неймется…

Галактион когда-нибудь вернется,

он просто задержался по пути.

Средь океана слов и фраз напрасных,

не столь прекрасных, сколько безопасных,

как острова, лежат его слова,

спешит перо как будто пред грозою…

Его глаза подернуты слезою:

поэты плачут — нация жива.

Булат Окуджава

В 1975 году в журнале «Дружба народов» было опубликовано стихотворение Булата Окуджава, которое начиналось так:

Сестра моя прекрасная, Натела,

прошли года, а ты помолодела —

так чист и ясен пламень глаз твоих…

Возьми родную речь, горбушку хлеба,

и эти облака, и это небо,

и раздели на нас, на шестерых.

Уже в этих начальных строках есть несколько непонятных, требующих объяснения, мест, но мы не будем сейчас разбирать всё стихотворение, а остановимся только на одной загадке: а кто это — сестра Натела? Родных сестёр у Булата Шалвовича как будто бы не было. А может, это вообще такая поэтическая фигура для выражения приязненных чувств, симпатии, благодарности — сестра моя? Известно же, что сестрой он часто называл своего близкого друга Беллу Ахмадулину. И не только её. Шведская певица Кристина Андерсон позже тоже стала его сестрой.

К кому же обращены эти строки? Где искать их адресата?

Открываем самое солидное и полное издание стихотворений Булата Окуджава, вышедшее в «Новой библиотеке поэта». В примечании к этому стихотворению видим:

Натела — двоюродная сестра Окуджавы, дочь О. С. Окуджавы и Г. С. Табидзе[42].

Исчерпывающе ясно, казалось бы. Однако, к сожалению, эта коротенькая фраза не только не принесла отгадки, но ещё больше всё запутала. Ведь у Ольги Степановны не только дочерей — вообще детей не было. Видимо, составителей тома ввело в заблуждение название стихотворения: «Памяти Галактиона Табидзе». И в инициалах мнимого отца Нателы тоже ошибка: на самом деле мужа Ольги Окуджава, великого грузинского поэта, звали Галактионом Васильевичем.

В Грузии на празднике «Тбилисобо», 1979 г. Слева от Булата Окуджава его двоюродная сестра Натела, крайний справа — писатель Чабуа Амирэджиби. Фото из архива В. М. Окуджава

Так чья же всё-таки дочь сестра Натела, если она действительно сестра Булата Окуджава? И заодно уж — кто эти шестеро, между которыми ей следовало разделить горбушку хлеба? Для выяснения этого нам придётся перенестись на сто лет назад.

1

…Жили-были в городе Кутаисе Степан и Елизавета Окуджава, и было у них девять детей — шесть сыновей и три дочери. Казалось бы, внуков при таком богатстве должно быть и вовсе видимо-невидимо. Но судьбе было угодно распорядиться по-другому. Эти девять братьев и сестёр дали потомство, насчитывающее всего восемь человек. Ни одна из дочерей не продолжила свой род. Нина умерла ещё в детстве, да и у сестёр её, Ольги и Марии, детей не было. Двое братьев, Александр и Василий, тоже умерли бездетными. У Михаила было четверо детей, у Шалвы двое и у Владимира с Николаем по одному. Всего восемь.

Но в стихотворении Булат Шалвович пишет о шестерых. Где же ещё двое? Дело в том, что сын Николая, тоже Николай, которого в семье все звали Кукуля, трагически погиб в шахте в 1948 году, а с дочерью Владимира Тамарой давно были утеряны родственные связи. Ещё до того, как отцы всех восьмерых были расстреляны, мать Тамары уехала из Грузии и прекратила всякие отношения с остальными Окуджава. А уж после казни мужа она и вовсе поменяла дочери фамилию, дала свою — Заварьян.

Вот и осталось их шестеро: сыновья Шалвы — Булат и Виктор и дети Михаила — Гиви, Натела, Арчил и Важа. Натела и есть та самая двоюродная сестра, о которой говорится в стихотворении.

2

Троим из четверых детей Михаила Булат Шалвович в разное время посвящал стихи. Одно мы уже знаем, а за десять лет до этого, в 1965 году, в журнале «Юность» была напечатана баллада Булата Окуджава «Руиспири», названная им шуточной.

Обстоятельства появления этого произведения таковы. В 1963 или 1964 году Булат приезжал в Грузию по делам, связанным с выходом его книги в тбилисском издательстве[43]. Заодно привёз с собой молодую невесту Олю — познакомить с родственниками.

Булат Окуджава в Кахетии с новой невестой — Ольгой Арцимович, <1963–1964>. Фото А. М. Окуджава

Двоюродный брат Булата Арчил Михайлович Окуджава работал в Институте геофизики, занимался в то время проблемой разрушения грозовых облаков, предотвращения града — чем-то вроде того, о чём роман Даниила Гранина «Иду на грозу». Эта работа была связана с частыми экспедициями. Одна из экспедиций — в Кахетию — совпала с приездом гостей, и Арчил взял их с собой. Поездка очень понравилась, запомнилась Булату, и впечатления от неё вылились в балладу «Руиспири».

Всё так правильно в этом краю,

как в раю!

Не его ли мы ищем?

Я себя узнаю,

потому что здесь воздух очищен.

Все слова мной оставлены там, в городах,

позабыты.

Все обиды,

словно досками окна в домах,

позабиты.

Все причуды

(их там целые груды,

словно горы немытой посуды

побитой).

Где-то там, свой покой сторожа,

и велик, хоть и прожит,

мой последний любимый ханжа

до меня дотянуться не сможет.

Нет земли.

Вся земля — между небом и мною.

Остальное — одни пустяки.

И последний альпийский цветок,

что не пробовал зноя,

в городские не верит стихи…

Кстати, после смерти Булата Шалвовича его вдова в телефонном разговоре с Арчилом рассказывала, что перед самым концом, уже в госпитале, он вспоминал Руиспири. Говорил, что ему хочется, если поправится, ещё раз съездить туда. Так это или нет, уже не важно. Главное, что баллада эта имела посвящение: «Арчилу Окуджава».

Арчил Окуджава с супругой Иятамзе

А почти через десять лет после обращённого к Нателе стихотворения «Памяти Галактиона Табидзе» появилось посвящение другому брату, старшему сыну Михаила Окуджава. Правда, сам Гиви Михайлович этого стихотворения не увидел: называлось оно «Памяти моего брата Гиви».

И только самому младшему, Важе, не повезло: ему стихотворения не досталось. Просто не случилось.

3

Михаил Степанович женился не рано, на четвёртом десятке. До этого он успел окончить юридический факультет Московского университета, вернуться на родину в Кутаис и начать адвокатскую практику, правда, совсем недолго продолжавшуюся. И всё это шло параллельно с многолетней, ещё с гимназии, революционной деятельностью, с арестами, побегами и прочими её последствиями. Вот таким «зверским» был царский режим. (Следует при этом учесть, что старший брат Михаила Владимир был террористом, покушавшимся на генерал-губернатора, но избежавшим возмездия и скрывающимся теперь за границей… Интересно, сейчас, во времена «суверенной демократии», смог бы человек с такой биографией, как у Михаила, поступить в Московский университет?)

Его избранница Катя Халваши тоже была членом Российской социал-демократической рабочей партии. Также окончила Московский университет, только исторический факультет, и вернулась в Кутаис. Катю Михаил хорошо знал и до университета — она и её сестра Вера были близкими подругами его сестры Оли Окуджава.

Михаил Окуджава с невестой Катей Халваши (слева) и сестрой Олей, <1911–1912>. Фото из собрания Литературного музея Грузии

Родители Веры и Кати были так называемые «осенние дворяне». В том смысле, что хоть и дворяне, но бедные, — те, что сыты бывают только осенью, пока урожай не проели. Отец их умер очень рано, и матери одной пришлось поднимать дочерей. Федосья Тариэловна имела что-то вроде пансиона для гимназисток и за счёт этого содержала своих дочерей. Хорошо, хоть за учёбу девочек платить было не нужно: и Вера, и Катя учились отлично, а таких освобождали от платы, если семья была небогатой.

Дать высшее образование обеим дочерям Федосье было не под силу. Поэтому младшая, Вера, хоть и вышла из гимназии, как и Катя, с золотой медалью, сразу продолжить учёбу не смогла, а уехала в Чиатура, преподавать биологию в школе марганцепромышленного общества, где очень неплохо платили. Работая там, она смогла и сестре помогать деньгами, пока та училась в Москве.

М. С. Окуджава с сёстрами Катей и Верой Халваши и их матерью Федосьей Тариэловной,

<1915–1916>. Архив Н. М. Окуджава

Так же получилось и у её подруги Оли Окуджава. Семья еле-еле сводила концы с концами, а от старших братьев, хоть и были они уже взрослыми, помощи ждать не приходилось — самый старший, Владимир, учился в университете в Швейцарии, а следующий, Михаил, в Московском университете. И если окончания учёбы Михаила вся семья ждала с нетерпением: вот вернётся, начнёт работать, и полегче станет, то на Владимира никаких надежд вообще не было — после тех «художеств», что он натворил на родине, путь назад был ему заказан.

Поэтому Оля оставалась в Кутаисе, работала, чтобы как-то помогать семье. И всё бы хорошо, но появился у неё ухажёр, который очень не понравился матери. Казалось бы, чего не радоваться: Галактион Табидзе — восходящая звезда на небосклоне поэтической Грузии, и все вокруг от него без ума. Оля и её братья тоже восхищались Галактионом и его поэзией. И только их мать Елизавета не разделяла восторгов своих детей по одной простой причине: Галактион имел пристрастие к вину. Всем хотелось дружить с ним, застольничать, угощать его, а он мало кому отказывал. Вот это-то как раз и не нравилось Олиной матери. Она со своим Степаном всю жизнь из-за этого мучилась и не хотела такой же судьбы для дочери.

Ольга Окуджава и Галактион Табидзе

Оля Окуджава. Собрание Литмузея Грузии

Племянник Елизаветы Окуджава Василий Киквадзе много лет спустя вспоминал в разговоре с журналистом Гизо Зарнадзе:

Тётя Лизико никак не хотела такого зятя. У него ничего нет, на нём одни штаны, и больше ничего не имеет. Бездельник. Галактион действительно ничего не делал. Просто писал гениальные стихи. Квартиры нет, последние гроши тратит на фаэтоны, а потом голодным болтается. Но мама была в одиночестве, все остальные были сторонниками Галактиона. Миша был просто влюблён в него, был потрясён его стихами. То же и Николай, и жена его Нина Гвахария, Маня, Шалва, об Оле и говорить нечего. Она была просто помешана на Галактионе. Вся семья защищала Галактиона от Лизико[44].

И Елизавета решила отправить дочь подальше из Кутаиса, чтобы отвадить ухажёра. Подруга Оли Вера выхлопотала ей место в чиатурской школе. Поработав в Чиатура, Вера Халваши и Оля Окуджава подкопили денег и поехали на учёбу в Москву, на Высшие женские курсы Герье. Но перед этим, 20 августа 1916 года, Галактион и Оля успели обвенчаться, так что мамины старания оказались напрасными. Новоиспечённый муж Оли поехал вместе с женой и несколько месяцев прожил в Москве.

4

В начале 1917-го у Миши[45] и Кати родился сын Гиви.

Галактион Табидзе в связи с этим писал своей жене в Москву:

Оля, только что был у ваших, Миша здесь. У Кати сын. Зашёл к вам, и меня сразу же встретил Миша. Миша спрашивает в комнате — Катя, можно ли к тебе? Я зашёл, я ничего не знал, Миша говорит, поздравь её. Я её поздравил, немножко у них побыл, так как меня ждал фаэтон. Передали мне твоё письмо. Всё узнаю и завтра напишу. Где карточка Тиде? Мани[46] не было дома, наверное, её потеряли [имеется в виду фотокарточка — М. Г.]. Очень хороший народ все твои родственники. Катя стала нежнее польской пани, а значит, стала нежнее всего. Катя лежала в то время, когда я туда пришёл. Сегодня утром послал тебе письма. Кто его знает, приеду ли я в Москву. Не жалей для себя ничего, будь здорова, живи. До свидания, твой Гал[47].

Рождение сына нисколько не остепенило, не образумило молодых родителей — они продолжают свою подпольную деятельность и, естественно, подвергаются гонениям при всех режимах, пока, наконец, в 1921 году, не без их активного участия, в Грузии не воцарилась большевистская власть. Сразу же они переезжают в Тифлис[48], и Михаил входит в новое правительство наркомом продовольствия. Очень скоро он становится секретарём ЦК компартии Грузии, то есть первым человеком в партии. (Тогда не было на местах первых или вторых секретарей компартии, секретарь ЦК был единственным. Это не означало, что он — главный человек в республике, просто он был главным партийным функционером). Катя не отстаёт от него и сначала возглавляет женотдел ЦК КП Грузии, а потом становится заместителем наркома здравоохранения.

Натела и Гиви Окуджава, <1928>. Архив В. Ш. Окуджава

С собой в Тифлис Михаил забирает всю свою большую семью: маму, братьев и сестру Олю с Галактионом, который к этому времени уже достиг высокого признания: на поэтическом состязании в 1921 году за стихотворение «Поэзия прежде всего» он был признан «королём поэтов».

…О друзья, лишь поэзия прежде, чем вы,

Прежде времени, прежде меня самого,

Прежде первой любви, прежде первой травы,

Прежде первого снега и прежде всего.

Наши души белеют белее, чем снег.

Занимается день у окна моего,

И приходит поэзия прежде, чем свет,

Прежде Светицховели и прежде всего.

Что же, город мой милый, на ласку ты скуп?

Лишь последнего жду я венка твоего,

И уже заклинанья срываются с губ:

Жизнь и Смерть и Поэзия — прежде всего.

(Перевод Беллы Ахмадулиной)

Так что вся семья на большом подъёме. Братья Михаила, Николай и Шалва, тоже начинают головокружительную карьеру и тоже перебираются в Тифлис.

В Кутаисе остались только отец и самый младший из сыновей, Вася. Вася Белый, как его прозвали в семье, чтобы не путать с двоюродным братом, Васей Киквадзе, которого соответственно окрестили Чёрным. Вася Белый ещё был гимназистом, и решено было не дёргать его до конца учёбы.

5

Но недолго продолжалась их счастливая пора. Очень скоро после переезда в Тифлис Катя заболела и умерла от воспаления лёгких. Похоронили её на родине, в селении Бакисубани под Кутаисом. Её сыну Гиви в то время было всего пять лет. И вот Вера, Катина сестра, тоже поехала в Тифлис — надо было кому-то смотреть за Гиви. С этого времени и на всю жизнь мамой для Гиви стала Вера Владимировна, Верочка — как все её звали тогда, да и теперь зовут, спустя почти сто лет.

В Тифлисе Михаил получил для себя и своих родных большую квартиру в красивом старом доме № 9 на недавно переименованной улице Паскевича. Теперь она называлась именем старшего товарища и соратника Михаила — Филиппа Махарадзе.

Двоюродный брат Гиви Отар[49]:

— Это была очень большая квартира, даже две очень больших квартиры, одна над другой. На втором этаже было три огромных комнаты. Среднюю, самую большую, занимал сам Михаил Степанович, две другие занимали Мишина мама и Галактион с Олей.

Гиви с дядей Владимиром Окуджава

Там же, у мамы, жил и старший брат Михаила Владимир. Вернувшись после февральской революции из Швейцарии, он отошёл от всякой революционной деятельности и люто возненавидел большевиков. Это, однако, не мешало всем родственникам жить дружно. Старшие братья дома о политике старались не говорить. Все любили друг друга, Лизико давно смирилась с непутёвым зятем. В конце концов, он ведь не дебошир был какой-нибудь, а просто тихий пьяница и вообще добрый человек. Она мужа своего всю жизнь жалела по той же причине, а теперь появился ещё один, кого надо было жалеть.

Позже Ольга с мужем переехали в собственную квартиру на улице Жореса.

Через много лет в телевизионной передаче о Галактионе Табидзе Гиви Михайлович Окуджава вспоминал, как они жили вместе: «Галактиона я не просто уважал, а считал его своим старшим другом»[50].

Однажды, когда Галактион сидел за своим столом и что-то писал, покуривая трубку, Гиви, дождавшись, когда он отвернётся, подкрался незаметно и стащил у него эту трубку. Закрылся в своей комнате и стал курить. «Галактион не рассердился на меня, а только повернулся в сторону той комнаты и сказал: „Слушай, если нас кто-нибудь заметит с этой трубкой, то нас обоих отшлёпают“», — рассказывал Гиви всё в той же телевизионной передаче[51].

Вера со своей мамой Федосьей жили в квартире на первом этаже, в огромной комнате. Ещё одну комнату там занимал посторонний жилец, какой-то сотрудник райсовета.

Дом, где жили Окуджава на бывшей улице И. Паскевича, затем Ф. Махарадзе, а теперь Г. Кикодзе

— Был ещё большой балкон, застеклённую часть которого мы использовали как кухню. Пройдя через неё, можно было попасть в туалет, который был общим на весь первый этаж, — вспоминает сын Веры Отар.

Свою личную жизнь Вера устроила поздно. У неё была давняя, ещё гимназическая любовь с Джумбером Дзимистаришвили. Но в молодости не сложилось — он ушёл в армию, на первую мировую войну. С войны вернулся инвалидом, одна нога у него стала короче другой. Только в 1928 году они поженились. Джумберу тогда было сорок, а Вере тридцать шесть. В 1929-м у них родился сын Отар.

Вера Халваши (Дзимистаришвили) со своим приёмным сыном Гиви Окуджава. Архив О. Д. Дзимистаришвили

…Гиви было выделено место на втором этаже, но большую часть времени он проводил внизу, у Веры, а с появлением в доме Нины, новой жены Михаила, он и совсем переехал вниз. То есть, к моменту рождения Отара он давно уже жил внизу, в семье Веры. Не удивительно, что, хоть Отар и был младше своего двоюродного брата Гиви на двенадцать лет, выросли они как родные братья.

6

За несколько лет до появления Отара оборвалась последняя ниточка, что связывала всех Окуджава с Кутаисом. Отец, остававшийся там практически один, был совсем плох. Вследствие многолетнего пристрастия к алкоголю он находился в тяжёлой депрессии. Младший сын его Василий, единственный, кто находился сейчас рядом с отцом, стал бить тревогу, и Елизавета Павловна поехала к мужу, чтобы забрать его в Тифлис. Но Степан и слышать об этом не хотел.

«Любимой маме от Ашхен и бабушке от маленьких внучат. Гиви, Кукуля и Дориан. Лето 1924 года, Абастуман». Тогда ещё Булата звали Дорианом. Архив Н. Н. Окуджава

Это был уже 1925 год[52]. Михаила ещё три года тому назад обвинили в «национал-уклонизме» и сняли с поста секретаря ЦК. Теперь должность у него была куда менее заметной, а потом наступит время, когда он лишится и этой должности, и вообще свободы.

Степан Васильевич очень переживал за судьбу своих сыновей, — видимо, чувствовал, какие тучи сгущаются над их головами, и всё время горевал, ожидая худшего.

Но накануне своего последнего дня он был спокоен и деловит. Купил дрова, кукурузу, муку, вино, сыр — всё, что требуется для похорон и поминок…

Вот что рассказывала в 1980 году одна из дочерей Степана Мария Окуджава, в то время тоже жившая в Тифлисе:

Кажется, мама позвонила Мише из Кутаиса, да-да, наверняка мама позвонила. Сказала, что, мол, отец очень плох, приезжай. Миша тут же собрался и поехал. Раньше мама писала, что отец по ночам встаёт и прощается с фотографиями. Миша приехал утром на поезде. Отец, как только увидел его, сразу побежал и прыгнул с Красного моста в Риони[53].

Видимо, Степан испугался, что сын ему помешает совершить задуманное…

Его похоронили на Огаскурском кладбище возле церкви.

Теперь не было никакого смысла оставаться в Кутаисе и Василию, и его перевели в гимназию в Тифлисе. Всё, что оставалось ещё в их старом доме, перевезли в Тифлис, и на этом кутаисская часть истории семьи Окуджава закончилась.

7

В том же 1925 году Михаил после трёхлетнего вдовства встретил Нину Модебадзе.

Михаил сам был очень способным, даже талантливым человеком (ещё в гимназии педагоги ему сулили большое будущее), и подобные же люди попадали в его окружение. Под стать ему была первая жена, Катя Халваши. И Нина тоже оказалась очень умной и образованной женщиной.

Нина Модебадзе

Нина вышла замуж за Михаила в тяжёлый период его жизни. Собственно, предшествующий взлёт его был коротким: в том же 1922 году, когда он переехал в Тифлис, он и его товарищи по ЦК компартии Грузии вступили в противоборство со Сталиным по вопросу о вхождении Грузии в Советский Союз, за что были заклеймены как национал-уклонисты и сняты со своих должностей.

После этого в 1923 году Михаил Окуджава был назначен ректором Закавказского коммунистического университета. Но, разумеется, на этом неприятности не закончились. Новый хозяин новой страны, только что созданного Советского Союза, был очень труслив и мстителен. Он всё время боялся, что власть, перехваченная им с таким трудом, кознями и интригами, будет у него отнята, и, ни на минуту не забывая о старых своих врагах, всё время выискивал новых и новых. А со старыми начал разбираться значительно раньше 1937 года. В первую ссылку Михаил и Николай Окуджава были отправлены ещё в 1927 году. Но это были ещё цветочки — тогда их сослали ненадолго в тихий, спокойный городок Камышин на Волге.

Вернувшись на родину, они недолго побыли дома и уже в декабре 1929 года снова были отправлены в ссылку — в Среднюю Азию, в Самарканд. Теперь и сестра Оля поехала с ними — число врагов вождя множилось. Жена Коли Нина Гвахария, ещё недавно бывшая заместителем министра образования Грузии, тоже должна была ехать в ссылку, но она болела — что-то с сердцем, и ей разрешили остаться (тогда и такое ещё было возможно). Провожать их пришли Вера Халваши, её мама Федосья, Галактион с букетом цветов, Вася Киквадзе. Из Дидубе приехали двоюродные сёстры Маруся и Эля Окуджава[54].

Жена Николая Степановича Окуджава Нина Гвахария и сын Николай (Кукуля), <1917> Из семейного архива Н. Н. Окуджава

«Особенную тревогу вызывало плохое состояние здоровья Оли Окуджава», — вспоминал Вася Чёрный.

Тяжело было расставаться Мише с сыном. Он всё повторял: «Гиви, слушайся бабушку Федосью и тётю Веру»…

8

В Самарканде Миша заболел. 20 июля 1930 года Коля в письме матери сообщал:

Миша стал болеть малярией. По совету врачей необходимо переменить место жительства. Пусть Маня добьётся свидания с Орджоникидзе и скажет, что болезнь прогрессирует и необходимо ускорить выезд. Мане надо продумать встречу с Орджоникидзе, желательно, чтобы встреча состоялась на квартире. Кланяюсь всем. Посылаю привет и наилучшие пожелания Максиму и Макрине Киквадзе, а также Епифану и Федосье Георгадзе. Гозинаки приготовления Макрины были чудесными. Дорогая мама! О нас не беспокойся, береги себя[55].

Маня Окуджава, единственная из их семьи не репрессированная, уже несколько лет жила в Москве, поэтому на неё легли хлопоты за Мишу. Она встретилась со своим двоюродным братом Гоги Киквадзе, который учился в то время в Москве, и вместе они составили заявление от Михаила на имя Серго. Молоденькая секретарша, прочитав заявление, сказала: «Оставьте, я передам вместе с почтой». Мария стала упрашивать её доложить о ней прямо сейчас, но тут открылась дверь кабинета, и оттуда вышел сам Орджоникидзе. Она бросилась к нему и по-грузински изложила просьбу. Он посмотрел на неё и тоже по-грузински спросил: «Которая ты по счёту в семье Окуджава?» Прочитав заявление, сказал: «Это я сделаю».

Через несколько дней Михаил был отправлен в Камышин, где ему уже доводилось однажды отбывать ссылку. 10 октября 1930 года его там навестила жена.

Вернувшись в Тифлис, Нина рассказывала родственникам об этой поездке:

Вначале я заехала в Москву и гостила у Мани, где мы говорили о наших семейных делах. Маня достала билеты в Большой театр на «Лебединое озеро». Встреча в Камышине была трогательной. Миша страшно скучал по дочери Нателе. Детей я оставила на попечение своей сестры Людмилы, она должна была увезти их в деревню. Камышин славится арбузами, овощами, и мы наедались досыта. Хина, что я привезла, оказалась ненужной. Миша совершенно не чувствовал малярию. Если первые месяцы она давала о себе знать, то к моему приезду всё было хорошо. Миша много читал Достоевского и собирался приступить к чтению Толстого. Из разговоров я поняла, что вырабатывается новая политическая платформа, которая даёт возможность вернуться в партию, сохраняя старые политические взгляды. Семнадцать дней, что я оставалась в Камышине, были самыми счастливыми в моей жизни. На обратном пути я снова заехала к Мане Окуджава, и нашим разговорам не было конца. Гоги нас пригласил в Большой театр на «Кармен». Муж Мани Окуджава Алёша Костин мне очень понравился. Все они провожали меня и были внимательны[56].

9

Из второй ссылки братья и сестра вернулись в октябре 1932 года. Сердечная болезнь жены Коли не была придумкой ради того, чтобы не ехать в ссылку: она умерла, едва дождавшись мужа. Нине Окуджава (Гвахария) было всего тридцать семь лет. «С меня при цифре 37 в момент слетает хмель», — сказал поэт. Может быть, действительно это какая-то роковая цифра? Вот и отцу Булата было всего тридцать семь, когда его убили. Или это просто наш менталитет подсказывает искать причины в нумерологии?

В Грузии уже вовсю набирал обороты новый хозяин — Лаврентий. Время «гуманного» отношения к врагам заканчивалось. Николаю сразу было запрещено оставаться в Грузии, и он уехал в Москву, где уже в следующем году был арестован и через год расстрелян.

А Михаила оставили в Тбилиси. Берия назначил его заместителем председателя Закавказского Госплана.

Забрали его в 1936 году.

…Михаил с Ниной прожили вместе недолго: если вычесть время ссылок, то и восьми лет не наберётся. За это время у них родились дочь Натела и сыновья Арчил и Важа. Дети были совсем маленькими, когда остались без родителей. Старшему было десять, младшему — шесть. Елизавете Павловне посчастливилось не увидеть тех ужасов, что ожидали её многочисленных детей, она умерла 4 апреля 1935-го. Бабушку Лизу похоронили на Вакинском кладбище в Тифлисе. Собралось очень много народу, были все дети Елизаветы, кроме, — естественно, — Николая, который, как тогда думали родные, был жив, но находился в заключении в Москве, и, — неестественно, — Шалвы, который, находясь в Нижнем Тагиле, не смог или не захотел приехать. Не захотеть тоже были веские причины: на похороны соберётся весь цвет оппозиции, противники Сталина, взглядов которых он не разделял, в том числе родные его братья. Общение с таким количеством неблагонадёжных не могло пройти бесследно для человека, занимающего такой ответственный пост, какой занимал Шалва в Нижнем Тагиле. Да что там пост, это было просто физически опасно для любого человека. И вообще приезжать в Грузию, где вовсю царствовал Берия, Шалве было опасно — после того, как он резко выступил против прихода Лаврентия к власти в 1932 году и, проиграв, вынужден был фактически бежать в Россию.

А у Миши к моменту его ареста должность была уже значительно скромнее, чем у братишки Шалико, — он был директором Научно-исследовательского института пищевой промышленности Грузии. Поэтому одним из вороха бредовых обвинений против него было и такое: он, будто бы, целенаправленно заражал бактериями ботулизма консервы.

Вслед за Михаилом была арестована Вера. Отар Дзимистаришвили хорошо запомнил этот день:

— В конце октября ночью пришли несколько человек, разбудили весь дом, всё перевернули вверх дном и маму увели. Нашли какие-то книги, в частности, один или два тома Плеханова — это было почему-то предосудительно, хотя в центре Тбилиси был Плехановский проспект.

Вера не была близкой родственницей, она была лишь сестрой первой жены Михаила, и потому её не должны были взять, тем более так скоро, и тем более что 1936 год был ещё вполне «вегетарианским». Но кто-то «настучал», что неспроста она живёт в доме Михаила, — наверное, помощница, правая рука в контрреволюционной деятельности.

Вера потом, на очной ставке, видела того, кто на неё «настучал», и, вернувшись через десять лет, сказала Отару, что знает виновника своего ареста, но, несмотря на многолетние уговоры сына, так и не назвала его имени. Говорила: «У этого человека растут хорошие дети, и я не хочу, чтобы им было неприятно. Я-то вернулась живая, а этот человек вскоре после меня сам был арестован, и говорят, что его забили насмерть».

Отар Джумберович рассказывал:

— Помню, пару раз бабушка водила меня к маме в тюрьму на свидание, отца на всякий случай не пускали туда, чтобы «не дразнить гусей». Помню, оба раза мама мне дарила подарки, кто-то из арестантов вылепил ей для меня сначала арбу из хлебного мякиша, а потом комплект шахматных фигурок.

А вообще Вере здорово повезло (если арест можно назвать везением), что её взяли уже в 1936-м. Тогда страшный террор только начинался, ей дали десять лет и забыли о ней. Будь это годом позже, всё могло сложиться гораздо страшней. Ещё не было пыток, ещё было какое-то подобие суда, и суд даже вернул дело на доследование, не вынеся обвинительного приговора за недостаточностью улик. Она, воодушевлённая, вернулась в камеру и ждала — вот сейчас её отпустят, вещички собирала. Но ждать пришлось недолго — дверь открылась, ей протянули какую-то бумажку: «Распишитесь». Это был приговор на десять лет.

Её повезли в товарном вагоне в Кировскую область, на лесоповал. И опять ей повезло — она попала в новый лагерь в самом начале его организации. Делать поначалу было нечего, она от скуки забрела в медсанчасть, стала что-то там помогать, да так и осталась при медсанчасти. Научилась делать уколы и стала медсестрой.

Вернулась Вера в 1946 году, и больше её не трогали. И это тоже, наверное, было следствием того, что её забрали в 1936-м. Ведь тех, кого брали через год, впоследствии, в 1949-м, уже освободившихся, практически всех снова арестовали. Наверное, автоматически доставали из архива все дела, начиная с 1937-го, и вписывали новый приговор.

Отец Отара чудом спасся. Он работал в Закавказском научно-исследовательском институте животноводства экономистом. Ему могли припомнить очень многое, в том числе офицерство в царской армии и даже награждение его Георгиевским крестом. Но директор института был его близким другом.

Отар рассказывал:

— Незадолго до событий он вызвал отца к себе и говорит: «Джумбер, надо тебе спрятаться». И написал приказ об увольнении. И отец, старший научный сотрудник института, пошёл работать счетоводом в винный погреб. О нём забыли, и так он спасся. А из тех, кто остался в институте, многие впоследствии погибли. В его институтском рабочем кабинете, кроме него, сидели ещё семь человек — и все они были расстреляны. И друга его, директора института, тоже не миновала эта чаша.

В том же 1936-м арестовали и Олю Окуджава. Расстреляли её 11 сентября 1941 года в числе ста пятидесяти семи «особо опасных» узников Орловской тюрьмы. Среди них были и Христиан Раковский, и Мария Спиридонова, и Ольга Каменева. Немцы наступали, заключённых должны были эвакуировать, и Сталин с Берия решили избавиться от этих личных своих врагов окончательно, раз и навсегда.

Оля Окуджава и Галактион Табидзе

Нина Модебадзе, Гиви, Натела, Михаил и Владимир Окуджава, <1927–1929>. Архив Н. М. Окуджава

Как это происходило, рассказывал в 1989 году один из палачей, бывший начальник УНКВД по Орловской области К. Ф. Фирсанов:

Они препровождались в особую комнату, где специально подобранные лица из числа личного состава тюрьмы вкладывали в рот осуждённому матерчатый кляп, завязывали его тряпкой, чтобы он не мог его вытолкнуть, и после этого объявляли о том, что он приговорён к высшей мере наказания — расстрелу. После этого приговорённого под руки выводили во двор тюрьмы и сажали в крытую машину с пуленепробиваемыми бортами…[57]

А потом несчастных вывозили и расстреливали в десяти километрах от города, в Медведевском лесу.

Ольга Окуджава до последнего дня беспокоилась о своём любимом, остававшемся на свободе Галактионе, и подбадривала его в своих письмах:

Тбилиси, наверное, теперь утопает в зелени, цветах… Солнце заполнило и нашу комнату, где некогда жила и я: лучи солнца вызолотили всю стену узорами. Да будет тебе, Галактион, лучезарное солнце на радость! И мне хочется быть дома, хочется знать, как ты живёшь, и всякая мелочь меня интересует[58].

И только иногда она не могла справиться со своим отчаянием:

Ах, как хочется быть птицей, чтобы опуститься у порога родного дома и хотя бы краешком глаза сквозь кружево занавески заглянуть к тебе…

15 января 1937 года власти, не дожидаясь окончания следствия и судебного приговора по делу Михаила Окуджава, приказали его семье в трёхдневный срок освободить квартиру. Собрались наскоро, почти ничего не взяли с собой, даже детские вещи оставили — бабушка сказала, что ничего нельзя трогать.

10

В 1936 году Гиви учится на первом курсе Политехнического института. После ареста отца однокурсники перестают с ним здороваться. Был у него один близкий друг, так и с ним они сейчас в ссоре: ещё до ареста отца у них произошёл конфликт, причём неправ был Гиви. О чём они спорили, неизвестно, но в пылу ссоры он крикнул: «Мой отец членом ЦК был, а твой сапожником!» Они даже подрались тогда…

И вот теперь сидит он дома один, все о нём забыли. Вдруг слышит — с улицы зовёт кто-то: «Гиви! Гиви!» Выглянул в окно, а это тот самый друг, которого он обидел. «Пойдём, — говорит, — к нам, у меня мама хорошие обеды готовит»…

Вскоре Гиви вовсе отчислили из института. Бабушка Федосья не могла понять — как это так, за что? И заставляла идти хлопотать о восстановлении.

Но он решил уехать от греха подальше из Грузии. Благо было куда: в Донецкой области директором крупного металлургического комбината работал Георгий Гвахария, брат покойной жены Коли Окуджава, родного дяди Гиви. Сына самого дяди Коли, Кукулю, уже три года как оставшегося без родителей, тоже ничто не держало в Тбилиси. И двоюродные братья поехали вместе. Дядя Георгий принял племянников хорошо, устроил на работу. В Макеевке они прожили довольно долго и остались бы, глядишь, насовсем, тем более что Гиви встретил и полюбил там девушку, Аню Овсянникову. Но неожиданно дядю Георгия арестовали, и пришлось братьям оттуда поспешно уносить ноги — обратно в Тбилиси.

Вскоре к Гиви в Тбилиси приехала и Аня из Макеевки. Они поженились.

Бабушка Федосья продолжала пилить внука: иди, мол, попробуй восстановиться в институте, объясни им, что сын за отца не отвечает. Пилила, пилила, ну, он и пошёл. И его арестовали прямо в институте. Федосья Тариэловна когда-то, ещё до революции, ходила на свидания с Мишей Окуджава в Кутаисскую тюрьму, потом к дочери Вере, и вот теперь очередь внука пришла.

Сначала Гиви обвиняли только в недоносительстве, но потом, при обыске, нашли старый отцовский пистолет, который в прошлый раз не заметили. Начались допросы. Требовали, чтобы он сознался, а он не знал, в чём. Следователь заставлял его делать по девятьсот приседаний, а когда Гиви терял сознание, его обливали холодной водой, и всё начиналось сначала. Держали в тёмной одиночке — ничего не видно, ничего не слышно…

Он рассказывал потом, что был на грани сумасшествия, не понимал, что происходит. И всегда повторял, что его спас человек из соседней камеры.

Сидел Гиви в своей одиночке в полном отчаянии и вдруг услышал, что в стену кто-то стучит. И голос: «Студент, студент, я Мамед-баянист». Был в Тбилиси такой известный баянист, на свадьбах играл. И стал он Гиви говорить: ты не волнуйся, мол, завтра тебя в бане помоют, потом то будет, потом это, а потом тебя отпустят. И всё произошло, как обещал Мамед, — кроме последнего. Но Гиви уже успокоился.

26 марта 1939 года его осудили на пять лет по двум статьям — за недоносительство и за хранение оружия.

Справка об освобождении Гиви. Архив семьи

Жена его Аня осталась одна. Она ждала ребёнка. Но от потрясений что-то пошло не так, и родившийся мальчик вскоре умер.

11

После ареста Михаила Нина, оставшись с тремя детьми на руках, была совершенно подавлена. Теперь они жили в маленькой комнатке на Лермонтова, 22. Дети спали, где придётся: один под столом, другой на столе, третий на буфете. Уже начался страшный 1937 год, и ей бы сидеть тихо, не высовываться, но она всё пыталась что-то сделать, чтобы вызволить мужа. Просила оставшихся на свободе друзей Михаила помочь ему, но с каждым днём их становилось всё меньше — их тоже забирали одного за другим. Да и кто отважится помогать? Вон племянник тёти Федосьи, Владимир Мдивани, работавший в НКВД, попробовал выяснить что-то у коллеги о своём родственнике Михаиле Окуджава, когда того только собирались арестовать. Коллега этот, Александр Хазан, тут же доложил начальству, и Владимира Мдивани выгнали из органов, а вскоре арестовали и расстреляли.

Нина не знала, что придумать, чтобы смягчить сердце Берия, и однажды решила даже послать детей к нему на приём. Долго репетировали: как подойти, как поздороваться, как поговорить… Дядя Лаврентий, конечно, пожалеет их… Приободрит добрым словом, что-нибудь придумает…

И они втроём пошли к нему — Натела, Арчил и Важа.

Подошли к дому, позвонили, охранник велел подождать. Долго ждали. Через стеклянную дверь видно было, как кто-то пошёл докладывать, потом вернулся. Наконец дверь открылась, вышел охранник и грубо велел им убираться отсюда, пока целы.

Зря только репетировали.

Так ничего и не добившись, Нина увезла детей на лето в деревню в Чиатурском районе. Каждое лето они проводили здесь, и дети очень любили этот дом, всегда с нетерпением ждали поездки.

Это был старый родительский дом Нины. И Нина, и сёстры её Анна и Людмила родились здесь. Здесь впервые они пошли в школу, здесь прошла их юность. Дом был крепкий, добротный, в два этажа, он и теперь ещё стоит, и дети Михаила Окуджава и Нины, внуки их и правнуки бережно за ним ухаживают.

…Но тогда совсем с другим настроением ехали они сюда. Нина, как могла, пыталась скрыть тревогу от детей, но у неё это с трудом получалось, и они, маленькие, тоже что-то чувствовали и вели себя тихо, старались не шуметь. 9 июля Верховный суд Грузии за один день в закрытом заседании рассмотрел дело Б. Мдивани, М. Окуджава, М. Торошелидзе, Г. Курулова, С. Чихладзе, Г. Элиава и Н. Карцивадзе. Дело рассматривалось в соответствии с декретом от 1 декабря 1934 года, то есть без защитников, без права апелляции и с немедленным приведением приговора в исполнение.

Подсудимые были обвинены в «шпионской, вредительской и диверсионной работе», которую они вели «в пользу фашистских кругов одного иностранного государства», и в «подготовке террористических актов», о чём и было сообщено в газете «Заря Востока» на другой день.

А уже в следующем номере «Зари Востока» вся первая страница была отдана требованиям трудящихся — расстрелять осуждённых. На последней же, в «Хронике», мелькнуло маленькое сообщение о том, что приговор приведён в исполнение ещё накануне.

Газету принесли Нине.

Последний снимок с мамой. Нина Модебадзе со своими детьми Важей, Арчилом и Нателой Окуджава, <1963–1964>. Архив А. М. Окуджава

Вспоминает Арчил Окуджава, которому тогда было девять лет:

— Я хорошо помню тот день, когда ей сообщили, что отца расстреляли. Она как будто окаменела. И абсолютно никакой реакции. Несколько минут она сидела и ничего не говорила. Потом собралась с силами, вспомнив о нас, и стала говорить, что надо сделать то-то и то-то.

И только бабушка Мария, мать Нины, не могла справиться с собой и кричала что-то страшным голосом…

В доме рядом жил очень милый сосед, известный учёный, винодел и балагур. Добрый человек, сердечный, всегда хорошо относился к ним, часто захаживал в гости. Его с домом Нины разделяла только проволочная ограда, и соседи могли видеть, что творится друг у друга. У него всегда было много народа — молодёжь, комсомольцы.

А в тот день, когда принесли газету, было особенно многолюдно. Оказывается, сосед, узнав о новости в газете, специально собрал гостей, чтобы вместе посмотреть, какая будет реакция за забором, — повеселиться.

Гости времени даром не теряли, совмещали приятное с полезным, и через несколько дней вышел очередной номер местной, чиатурской, газеты — с заметкой о том, что и как происходило в семье соседей, узнавших, что их отца и мужа расстреляли. Нашлось там место и бабушке Марии: газета писала, что жена бывшего священника впала в истерику, узнав о судьбе её зятя, врага народа.

12

А ещё через несколько дней, ночью, пришли за самой Ниной. Конечно, обыск. Перебудили детей. Напуганные, они смотрели, как чекисты наскоро перетряхивают книги и бросают их на пол. Кроме книг, в доме ничего почти и не было. Отец Нины, Иоаким Модебадзе, в прежние времена действительно был священником. В совершенстве владел русским языком, латынью, греческим. Интеллигентом был.

Не найдя ничего, чекисты закончили обыск и приказали Нине собираться. Но она вдруг решительно отказалась — не с кем оставить детей. Дело в том, что бабушка Мария накануне уехала в Тбилиси, узнав, что там арестована другая её дочь, Анна. «Вот вернётся мать, и я готова ехать с вами», — сказала Нина. Чекисты молодые попались, растерялись — что делать? Конечно, угрожали, кричали, дети на всё это со страхом смотрели, но Нина стояла на своём: «Сейчас дам телеграмму матери, она приедет, и я поеду с вами». В конце концов решено было оставить одного из чекистов, самого молодого, с винтовкой, чтобы он доставил Нину, когда бабушка вернётся, а остальные уехали.

Ночь ещё не кончилась, и надо было ложиться спать. Нина предложила конвоиру лечь в доме: на улице прохладно — горы. Но тот отказался. Вышел во двор и лёг спать прямо на траву.

На следующий день бабушка приехала. С детьми Нина прощалась спокойно, утешала их:

— Поймут, что я ни при чём, и отпустят.

Дети поверили.

…Арчил Михайлович говорит совсем тихо. Он очень болен, шея его не держит голову, и голова безжизненно клонится к земле. Из-за этого он смотрит на меня как бы исподлобья. Но голос ровный и бесстрастный:

— Легко было нас убедить. И каждое утро мы выходили и смотрели на дорогу, ждали маму. Каждое утро.

Слушать это дальше становится невыносимо, и я пытаюсь увести его рассказ дальше, вперёд:

— Арчил Михайлович, а когда вы узнали, что мама уже не вернётся?..

— Нет, мы всё время надеялись. И в военные годы, и после. Мы были уверены, что она вернётся — вот сейчас откроется дверь, и она войдёт…

Он замолкает надолго, и я тоже не могу больше ни о чём спрашивать. Помолчав, он продолжает:

— А потом стала просачиваться информация через родственников заключённых, какие-то обрывки. Насколько это соответствовало истине, я не могу сказать. При такой передаче всё искажается. Но, видимо, было так: её там пытали, избивали очень сильно, а потом расстреляли. Одна из заключённых, которая вернулась, рассказывала много лет спустя, что сидела с ней вместе. Она вспоминала, как маму взяли на допрос, а когда вернули в камеру, она была настолько избитая и отёкшая, что её невозможно было узнать…

Арчил, Важа и Натела Окуджава, 2003 г. Фото автора. Арчил умер 19 июня 2008 года, Натела — 25 октября 2009-го, Важа — 17 марта 2011-го

Всё-таки нужно сменить тему, и я перевожу разговор на детей Арчила Михайловича. Оказывается, его дочь — кандидат медицинских наук, кардиолог, кандидатскую защищала в Москве. Часто бывала тогда у своего дяди Булата в Переделкине. И вообще — не только дети, но и все внуки Михаила Степановича выросли достойными людьми, защитили кандидатские и докторские диссертации, стали выдающимися специалистами.

13

…Лето заканчивалось, мама так и не приехала, и дети возвратились в Тбилиси. Вместе с ними туда уехали бабушка и Людмила, мамина сестра. Надо было кому-то заботиться о детях, и пришлось Людмиле взять эту ношу на себя. Её муж тоже был арестован, а может, уже и расстрелян, и теперь она и племянники должны были как-то скрашивать жизнь друг другу. Повторилась история с Гиви — тёте пришлось заменить маму.

Людмила Модебадзе. Из архива В. М. Окуджава

Людмила, как и её сестра Нина, была очень умной и талантливой женщиной. Она блестяще закончила аспирантуру в Ленинграде, защитилась, но вот теперь, вернувшись в Грузию, вместо научной работы должна была думать о том, как прокормить малолеток и собственную мать. Стала работать врачом в нескольких местах.

Своих детей у Людмилы не было, и она полностью посвятила себя детям Нины. Она должна была стать им матерью, и она ею стала. Всю жизнь они звали её — и до сих пор зовут — не иначе как мама, хотя уж сорок лет нет её на свете. И матерью она стала такой же талантливой, какой была в науке. Мало кому удаётся вырастить таких детей, каких вырастила Людмила Модебадзе, столько им дать, несмотря на тяжелейшее материальное и моральное положение. Иначе как подвигом сделанное ею назвать нельзя.

…Наступила новая жизнь, полная страха и неизвестности. Никакой уверенности в завтрашнем дне, никаких перспектив… Людмила понимала, что бессильна защитить детей от всех зол, какие может преподнести эпоха, и старалась поскорее дать им как можно больше знаний. Она сумела объяснить им, что жизнь их будет суровой и надеяться придётся только на себя. Ей было страшно за них, и детей этот страх тоже не оставлял многие годы. Не только детство было отравлено страхом, но и юность прошла под его гнётом. Арчил вспоминал, что в студенческие годы не курил — боялся, что его отравят через сигареты.

Но страх не сломил потомков Михаила, а закалил их. В каждодневной борьбе за жизнь они победили.

В школе они учились отлично. Помимо школьных предметов, Людмила сама обучала их и музыке, и языкам — нескольким сразу, словом, всему тому, что сама знала хорошо. Мало ли что пригодится, поможет выжить, когда они попадут на зону… И дети, надо отдать им должное, росли не только умными, но и старательными и послушными.

Натела окончила консерваторию, а потом ещё и медицинский институт, стала известным учёным в области фтизиатрии, доктором наук.

Учась в консерватории, она познакомилась с двоюродным братом Булатом. Раньше она видела его как-то раз, в начале тридцатых годов, — он с мамой тогда летом приезжал в Тифлис, — но не запомнила его, маленькая была. Теперь же вновь познакомила их Луиза, племянница Ашхен Степановны, матери Булата. Двоюродный брат давно уже жил в Тбилиси, но раньше они познакомиться не могли — после случившегося с их родителями они прекратили всякие родственные связи, потому что представляли опасность друг для друга.

Наталья Александровна Окуджава. Фото автора

Троюродная сестра их, Наталья Окуджава[59], вспоминала, как году в 1950-м подошла к Арчилу и сказала, что они родственники, но тот ответил, что у него никаких родственников нет. Да что там троюродная сестра! Даже когда Гиви вернулся из лагеря, они не встречались ни с Нателой, ни с Арчилом, ни с Важей. Только после смерти Сталина потихоньку начали снова общаться.

К слову, о Наталье Окуджава. С Булатом она познакомилась в 1944-м, и притом совершенно случайно. Её отец преподавал в Политехническом институте и летом 1944-го работал в приёмной комиссии. А Ната помогала отцу. И вот пришёл юноша подавать документы на подготовительное отделение, она смотрит — а у него такая же, как у неё, фамилия. Рассказала вечером отцу:

— Папа, к нам однофамилец поступать пришёл.

— А как его зовут?

— Булат. Отчество Шалвович.

— Это не однофамилец, доченька. Это твой брат[60].

…После Натальи — снова о Нателе. Однажды стоит Натела около консерватории, свою преподавательницу ждёт. А окна квартиры, где Булат у тёти Сильвии жил, прямо в консерваторию упирались. И дочь тёти Сильвии Луиза говорит Булату, глядя в окно:

— Смотри, видишь, внизу девушка стоит? Это твоя сестра. Пойдём, познакомлю.

Схватила его за руку и буквально потащила на улицу. Он даже опомниться не успел. Но пока сбегали по подъездной лестнице, успокоился, подошёл к девушке и сказал: «Здравствуй, Натела, я твой брат».

«…сестра прекрасная Натела»

Это был 1945 или 1946 год. Через какое-то время Булат и другого двоюродного брата привёл, Кукулю — познакомить с Нателой. Кукуля тоже окончил институт и работал в Ткибули. К несчастью, очень скоро он погиб там, при аварии в шахте.

14

Важа школу закончил с золотой медалью. Ему так хорошо давались все предметы, и так они все ему нравились, что после окончания школы перед ним встала трудная проблема — куда идти учиться дальше: и естественные науки его увлекали, и гуманитарные. В конце концов остановил свой выбор на факультете востоковедения Тбилисского университета, на арабском отделении.

Поступив туда, учился не просто отлично, а так, что уже в конце первого курса факультет выдвинул его на Сталинскую стипендию. Это был из ряда выходящий случай, обычно эту стипендию давали лучшим студентам только после третьего курса.

В 1950 году старший брат Важи Арчил окончил учёбу и собрался поступать в аспирантуру. И кому, как не Арчилу, отличнику, учиться в аспирантуре? Но его не приняли, прямо сказав, что с его биографией, с его анкетными данными и мечтать об этом нечего.

Вот так, дойдя до третьего курса, Важа увидел, что ожидает его в будущем, и понял, что надо уходить из университета. Не ту он специальность выбрал, совсем не ту. Арчил — физик, и потому при желании везде может заниматься наукой. А на что может рассчитывать Важа, даже с красным дипломом? Только на должность школьного учителя где-нибудь в сельской школе. А он мечтал о научной работе…

Братья Булат и Важа Окуджава. 1979 г. Из архива В. М. Окуджава

Думали они думали с приёмной мамой, что делать. Людмила, сама врач, говорила, что в медицине он всегда сможет заниматься наукой, даже работая простым врачом. (Она и сама в конце концов, несмотря на все жизненные трудности, защитила докторскую диссертацию.) Важу медицина тоже увлекала. Но Людмила беспокоилась — как это он так круто поменяет свою жизнь, оставит университет? И тогда Важа пишет заявление, что по состоянию здоровья не сможет длительное время посещать занятия и просит перевести его на заочное обучение. Заочного отделения в университете не было, но Важа был на таком хорошем счету, что ему разрешили сдавать сессии экстерном. А он тем временем поступил в медицинский институт в Ереване.

Он рассказывал:

— Мама просто поехала туда, обратилась к коллеге-профессору, сказала, что у нас семейные затруднения, и ей надо, чтобы сын выехал из Тбилиси, чтобы он там не учился. Та повела её к ректору, сказала — вот коллега из Грузии, у неё возникли трудности…

Так он и учился, в двух местах одновременно: в Ереване сдаст все экзамены досрочно — едет в Тбилиси. Там тоже сдаёт всё на пятёрки — и едет обратно. Он почти до госэкзаменов дошёл в университете, и тут настал момент, когда нужно было наконец сделать окончательный выбор. В тот год как раз умер Сталин, и можно было надеяться на какие-то радикальные перемены в ближайшем будущем, но медицина уже захватила Важу, он понял, что это его призвание, и без сожаления бросил учёбу в Тбилиси.

Он вернётся ещё сюда — через тридцать лет академик Важа Михайлович Окуджава станет ректором Тбилисского государственного университета.

Важа Михайлович Окуджава с автором

Он — физиолог, занимается проблемами головного мозга. Академиком стал в тридцать девять лет. Жена Важи — невролог, работа её связана с аналогичными проблемами. Дочь — доктор наук, профессор кафедры неврологии в медицинском университете, вторая дочь — кардиолог. Крупным учёным стал сын Михаил, он тоже невролог, работал и в Москве, и в Германии. Его труды публикуются в престижных научных журналах Америки, Англии, Германии.

15

Арчил, после того как его не приняли в аспирантуру, пошёл работать в Институт геофизики Академии наук Грузинской ССР и проработал там всю жизнь. И стал доктором наук, одним из ведущих учёных института, много лет заведовал отделом.

Эти Окуджава не только умом незаурядным отличались, но и непреодолимой волей к жизни. Сколько раз от обиды и отчаяния можно было плюнуть на всё и руки на себя наложить или хотя бы озлобиться, но они упорно тянулись к жизни.

…А Гиви тогда, в свой срок, попал в лагеря на самый край земли, на прииски в Нагаевской бухте. Условия жизни там были совершенно невыносимые. Чудом он остался жив. Когда возвращался с работы, ноги отекали настолько, что не умещались в валенках и вылезали, как дрожжевое тесто из квашни. Снять размокшие валенки не было никакой возможности, их можно было только разрезать, чтобы освободить изуродованные ноги, но тогда не в чем было бы идти завтра на работу. И он так и спал в них.

Срок Гиви окончился в 1943 году. Но во время войны заключённых не отпускали, и пришлось ещё несколько лет жить там. Жена его Аня, окончив институт, приехала к нему на Колыму. Там у них родилась дочь Наталья.

В Грузию они вернулись только в 1947 году. Когда ехали в поезде, кто-то из пассажиров угостил Наташу яблоком. До этого она яблок никогда не видела, подумала, что это картошка, надкусила яблоко и бросила в недоумении…

Поехали на родину в Кутаиси — жить в больших городах бывшему политзаключённомубыло запрещено. Только через несколько лет семья Гиви смогла вернуться в Тбилиси. Институт он окончил, когда ему было уже около пятидесяти.

Гиви Окуджава и Людмила Модебадзе. Из семейного архива Г. М. Окуджава

Булат был очень близок с Гиви. Хотя они и не были родными братьями, но между ними было много общего, даже во внешности. Оба были красивы какой-то несуетностью, какой-то аристократичностью. Вторая жена Гиви Элла Дейнеко говорит, что у них были одинаковые руки, одинаковые пальцы, и в разговоре они совершенно одинаково жестикулировали. Оба любили аккуратно одеваться, не терпя при этом галстуков.

Гиви вообще был очень красив — высокий, стройный. На работе по какому-то случаю про него стишок сложили:

Плечи — ровно, грудь — вперёд,

Гордо голову несёт,

Ходит с выправкою бравой

Вечно юный Окуджава.

Он до конца оставался очень жизнелюбивым и добрым человеком. Все, с кем приходилось о нём говорить, вспоминали его с любовью. Люди видели от него только добро, хотя в жизни Гиви повидал много зла. Может, то, что он держалвсе обиды в себе, а не выплёскивал их на окружающих, и явилось причиной несчастья: в начале семидесятых годов у Гиви случился инфаркт.

Стих в предгорьях Магадана

Лай сторожевых собак,

Но твоя большая рана

Не затянется никак.

Несмотря на очень поздно полученное высшее образование, Гиви быстро стал одним из ведущих специалистов республики, получил звание Заслуженного инженера. Он занимал высокое положение, его прочили на министерские должности. Для этого необходимо было вступить в партию, но на все уговоры Гиви неизменно отвечал:

— Думаю, партийного стажа моего отца вполне достаточно на всех.

Я расспрашиваю Отара Джумберовича:

— Вот вы говорите, что Булат и Гиви были очень похожи и оба не забыли 1937 год, поэтому Гиви не вступал в партию, несмотря на уговоры. А ведь Булат-то всё-таки вступил…

Отар Дзимистаришвили и Элла Дейнеко, 2003 г. Фото автора

Отар отвечает:

— Я этот съезд двадцатый очень хорошо помню. Такая эйфория была! Я тогда работал в Абастуманской обсерватории, и нас собрали, чтобы ознакомить с докладом Хрущёва о культе личности Сталина. Читал доклад человек с плохим русским языком, всё время запинался, и я попросил — давай, я прочитаю.

Какое для меня было счастье читать это вслух! То был самый счастливый день в моей жизни, наверное. Эйфория была… Так и Булат — поверил тогда. А вот у Гиви никогда эйфории не было. Он ведь был старше Булата и умудрённей.

Будучи уже немолодым, Гиви уходит от Ани и женится вторично. Новая жена, Элла, была намного моложе его. Уход Гиви из первой семьи был долгим и мучительным для всех. Он уходил, возвращался, снова уходил, снова возвращался. Когда окончательно ушёл, его дочери уже были взрослыми и сами имели детей. Отношения с прежней семьёй остались хорошими, но он очень переживал.

Я беседую с Натальей Гивиевной о её отце, которого она очень любила. Она рассказывает, как отец когда-то, очень давно, был в Москве в командировке и попал на концерт брата:

— Я училась в восьмом классе, это был шестидесятый или шестьдесят первый год. Булат ему предложил: «Хочешь, пойдём на мой вечер, только мы должны пораньше прийти, потому что потом не пробьёмся». Они пошли на час раньше и всё равно попали в такую толкотню, что на пальто отца ни одной пуговицы не осталось. Просто разодрали их на части. Где это было, я не знаю, какой-то клуб молодёжный, наверное.

В 1981 году у Гиви случился новый, теперь уже обширный инфаркт. Он снова выкарабкался и потихонечку приходил в себя. Прошёл реабилитационный период, и Гиви уже неплохо выглядел. Но надо было бы ещё лечь в больницу, закрепить успех. Элла пыталась уговорить мужа: «Давай ты сейчас, пока хорошо себя чувствуешь, ляжешь, пройдёшь обследование». А он обиделся: «Ты что, хочешь избавиться от меня? Я и так себя прекрасно чувствую».

В последний раз братья увиделись в феврале 1983 года, когда Булат приезжал в Тбилиси и выступал в зале Тбилисской филармонии. Элла рассказывает:

— Булат приехал из Франции буквально перед началом концерта, и мы побежали к нему в гостиницу. Оля сказала нам, что он отдыхает, но Булат услышал голос Гиви и сказал, что для Гиви он не отдыхает.

Через два месяца после этого, 24 апреля, умерла Вера Владимировна, Верочка, та самая, что заменила Гиви маму, вырастила и воспитала его. Эта красивая женщина в свои девяносто оставалась в совершенно трезвом уме и прекрасной физической форме. Но — несчастный случай: вышла за хлебом, упала, и — перелом шейки бедра, что, конечно, было смертельно в её возрасте.

Через десять дней после её смерти Элла улетала ненадолго в Москву в командировку. Обратный билет был на 9 мая. Гиви провожал её в аэропорту, он прекрасно выглядел, и Элла сказала на прощанье: «Не знаю даже, как тебя такого красивого оставлять здесь одного, что меня ждёт по возвращении?» А он ей: «Да-да, я сейчас провожу тебя, пойду обратно, а женщины штабелями, штабелями будут падать вокруг меня, а я пройду мимо гордо, потому что у меня такая молодая, такая красивая, любящая жена».

Элла прилетела в Москву днём, а через несколько часов, ночью, скончалась тётя Маня Окуджава. На следующий день позвонил Гиви и сказал, чтобы она сдавала билет: он тоже приедет в Москву проститься с тётей Маней, а потом они вместе вернутся.

Элла целый день потратила, чтобы сдать билет: выстояла две огромные очереди. К вечеру вернулась в гостиницу — и тут звонок. Из Тбилиси звонила её мама, сказала, чтобы Элла отговорила Гиви ехать в Москву, он не очень хорошо себя чувствует. Потом трубку взял Гиви. Голос у него был слабый, но он всё равно хотел ехать. Элла упросила его остаться, сказала, что они с Булатом всё сделают, закажут от него венок, пусть он не волнуется.

Утром снова позвонила мама и сказала, чтобы Элла срочно, не дожидаясь похорон тёти Мани, возвращалась в Тбилиси — Гиви совсем плохо…

На откосе, на обрыве

нашей жизни удалой

ты не удержался, Гиви,

стройный, добрый, молодой.

Элла собрала вещи, выписалась из гостиницы и бросилась в аэропорт. Целый день провела там, плакала, кого-то уговаривала, но билет купить не смогла. Пришлось вечером возвращаться в Москву. Переночевала у подруги и с утра — снова в аэропорт. Кое-как улетела — одна кассирша сжалилась над ней и помогла.

«… ты не удержался, Гиви, стройный, добрый, молодой»

Гиви чуть-чуть не дождался её, она всего на час опоздала…

Кто столкнул тебя с откоса,

не сказав тебе: «Прощай»,

будто рюмочку с подноса,

будто вправду невзначай.

Ему было шестьдесят шесть лет. Он родился почти в Рождество — 8 января, а умер на Пасху — 8 мая.

Гиви пережил Верочку — свою вторую маму — всего на две недели. Рядом с ней его и похоронили.

И кого теперь с откоса,

по ранжиру за тобой?

Спи, мой брат беловолосый,

стройный, добрый, молодой.

«Времени не будет помириться…»[61]

Виктор Окуджава

…В тридцать четвёртом родился мой брат,

и жизнь его вслед за моей полетела.

Во всех его бедах я не виноват,

Но он меня проклял… И, может, за дело…

О том, что у Булата Окуджава есть родной брат, я узнал поздно, — возможно, уже во время работы в музее поэта. Во всяком случае, это было уже после смерти Булата Шалвовича. Не помню, что именно рассказывали мне о Викторе, не помню, кто рассказывал, но впечатление сложилось такое, что человек он странный, какой-то нелюдимый.

В музей иногда приходили люди, знавшие Виктора в разные годы, многие — очень давно, и их рассказы укрепляли это впечатление.

Однажды пришла женщина, которая была знакома с ним когда-то и даже помнила его номер телефона. На просьбу познакомить меня с ним — может, он о старшем брате что-нибудь расскажет — она в ужасе замахала руками: «Что вы, что вы?!..». Оказалось, что тема брата многие уже годы является запретной. Настолько запретной, что любой вопрос о нём приводил Виктора Шалвовича в ярость, и он сразу вычёркивал такого собеседника из числа своих знакомых. Даже самого имени Булат нельзя было произносить.

— Да и вообще звонить ему бессмысленно, — добавила посетительница, — он не только не знакомится с новыми людьми, но и со старыми-то давно раззнакомился.

1

Со вдовой Булата Шалвовича Ольгой Владимировной мы тогда общались много, но и она мне не советовала знакомиться с Виктором. Сказала, что тому нечего рассказать, потому что братья в ссоре и давно не общаются. Ещё сказала, что, несмотря на это, она много помогала Виктору, и только с ней он ещё как-то общался и принимал от неё помощь. Но теперь и она уже очень давно с ним не разговаривала и вообще не знает, жив ли он теперь.

Я, конечно, помнил стихотворение, строки из которого вынесены здесь в эпиграф. Окуджава написал его всего за месяц до смерти, и впервые оно было опубликовано в специальном приложении к «Литературной газете», вышедшем в свет к сороковинам поэта. И это единственное за много лет, насколько мне известно, стихотворение, в котором он напрямую упоминает родного брата. Думаю, что насчёт проклятия здесь всё же есть у Булата Шалвовича некое поэтическое преувеличение.

А за пятьдесят лет до этого было другое стихотворение, и настроение там было совсем другое. Приведу его здесь с сокращениями[62]:

ОСЕНЬ

Последняя иволга в зарослях свистнет,

Последние рыбы метнутся в бассейне,

И в тёмную полночь осыпятся листья,

Закружат бульвары в пожаре осеннем.

— Младший мой брат…

Неумелый мой брат!..

Будь осторожнее в листопад!..

…………………………………………

— Ногу сломаешь,

Нос разобьёшь,

Домой попадём — начнётся галдёж,

Скажут: с войны возвратился цел,

А в парке за маленьким не усмотрел…

…………………………………………

Я знаю о дружбе, родившейся в битвах,

И счастье (по-моему),

Главное счастье —

В грядущем,

сегодняшнем

и пережитом,

И в каждой дороге,

Распахнутой настежь,

И в том, что прошёл по фронтам я солдатом,

Вернулся окрепнув и возмужав,

И в том, что подруга у младшего брата

Так неожиданно хороша,

И в том, что и он в ноябре, коченея,

Копал на окраинах рвы и траншеи…

…………………………………………..

Багряными листьями

Улицы выстелив,

Швыряется ветер

Шуршащими листьями,

Швыряется ветер в лицо ненароком.

А нам по своим расходиться дорогам.

И слышу, как в спину кричит мне брат:

— Поосторожнее!.. Листопад!

1 октября 1947 г.

Тбилиси

Пусть стихи несовершенные, но написаны они с любовью. Что же такое потом могло произойти, чтобы брат проклял брата, если это, оговорюсь ещё раз, не поэтическое преувеличение? И если даже что-то и было, теперь-то, после смерти Булата Шалвовича, может, Виктор как-то смягчился к нему?

«Что же такое потом могло произойти, чтобы брат проклял брата…»

В общем, было страшно, но деваться некуда — такого свидетеля надо было хоть как-то попытаться разговорить. В конце концов, я готов был беседовать с ним на темы, совсем не касающиеся его брата. Меня интересовало многое: их родители, другие родственники, вообще родословная. Но как это ему успеть сказать при первом телефонном разговоре, чтобы он сразу же не бросил трубку? Много раз я брался за телефон и в последний момент останавливался, не решался.

Но однажды всё-таки позвонил. Нет, если честно, я так и не решился позвонить сам и малодушно заставил сделать это свою жену. Виктор Шалвович ответил не сразу. Жена, первым делом умолив его не вешать трубку, сказала, что мы интересуемся историей семьи Окуджава и хотели бы с ним встретиться. Потом передала трубку мне. Очень тихий голос подозрительным и даже, как мне показалось, недоброжелательным тоном спрашивал: «А что именно вас интересует? И с какой стати?». Я сбивчиво и горячо стал объяснять, что, мол, как же, — ваши родители и дядья были видными революционерами, крупными партработниками, их жизнь и судьба неразрывно связаны с историей страны и являются ярким примером… Здесь я запутался и понёс какую-то околесицу, но он, не дав мне окончательно увязнуть в дебрях косноязычия, куда занёс меня парализованный страхом мозг, сказал бесцветным голосом: «Ну, приезжайте…», и продиктовал адрес.

Это была победа!

В назначенное время мы с женой подходили к указанному подъезду дома на проспекте Вернадского и вдруг увидели, что оттуда вышел человек с ведром мусора и, повернувшись к нам спиной, пошёл по направлению к баку. Мы, было, рванулись к медленно затворяющейся двери, но что-то нас остановило. И этим чем-то была спина незнакомца, удалявшегося от нас. Остолбенело глядели мы на эту спину: по двору шёл Булат Окуджава! Эта походка, эта сутулость… Мы стояли как заворожённые.

Он высыпал мусор, повернулся к нам лицом, и наваждение прошло — лицо было всё-таки немножко другим.

Я слышал раньше, что Виктор Шалвович мало похож на брата, и когда потом смотрел его «молодые» фотографии, убедился в этом. У него были не характерные для кавказца волнистые светлые волосы и серые или даже голубые глаза. Но к старости уже невозможно было угадать, какая у кого когда-то была шевелюра, а фигура, осанка, жестикуляция, манера говорить стали поразительно схожими. Теперь они легко могли сойти за близнецов. И это притом, что в последние чуть ли не тридцать лет они не общались между собой и даже не виделись… Предупреждая возможные вопросы читателя, замечу, что и по телевизору Виктор не мог видеть брата — у него просто не было телевизора.

Встретил он нас довольно холодно, без тени улыбки, но и не сказать, чтобы очень враждебно, просто холодно. Говорил, как и по телефону, очень тихо, медленно и с расстановкой, движения его тоже были плавными и неторопливыми. И в этом говоре и во всём его облике чувствовалась какая-то сдержанность и усталость давно всё знающего человека, что тоже было очень похоже на его старшего брата.

Мы поднялись на шестнадцатый этаж в его однокомнатную квартиру. Обстановка комнаты очень напоминала жилище старшего брата. Тот в Переделкине обустроил себе под кабинет дачную веранду, сколотив из неструганных досок тахту и стеллажи для книг, и жил там в последние годы практически в полном уединении.

Комната Виктора Шалвовича тоже выглядела аскетически: книжный стеллаж неизвестного происхождения почти во всю стену, старая тахта, стол, один или два стула, популярная в шестидесятых годах трёхногая табуретка и дешёвенькое кресло той же эпохи. Был ещё, правда, радиоприёмник, старенький «Океан». Он стоял на стуле в изголовье тахты, и было похоже, что это единственная связь хозяина квартиры с внешним миром.

Потом, когда мы встречались с Виктором Шалвовичем уже не в первый раз, он рассказал, что телевизор у него когда-то был, очень старый, ещё чёрно-белый, но давно сломался, и его пришлось выбросить. А покупать новый он не стал, потому что, пожив некоторое время без телевизора, обнаружил полное отсутствие необходимости в оном предмете.

И в кухне всё было такое же скромное, далеко не новое, и даже под солонку была приспособлена обыкновенная консервная банка. Но при этом во всём был здесь идеальный порядок. И сам хозяин, несмотря на скромное одеяние, выглядел опрятно, если не элегантно. По всему видно было, что эта обстановка его не просто устраивает, но только так он чувствует себя уютно.

Мы сели, и Виктор Шалвович сразу же предварил наш разговор маленьким вступлением, высказавшись примерно так: он готов ответить на интересующие нас вопросы, хотя и не понимает, кому может быть интересна история заурядной, ничем не примечательной семьи. Закончил он вступление вполне для меня ожидаемым предупреждением, что если в беседе вольно или невольно будет затронуто имя его брата, разговор на этом будет окончен.

Конечно, он не мог не догадываться, что брат нас ой как интересует, более того, — что именно брат явился первопричиной такого повышенного интереса к истории его семьи. И в его преамбуле была какая-то доля вызова, что ли, или даже издёвки: ну и о чём мы будем говорить, если о брате запрещено и заикаться? Впрочем, по самой интонации можно было понять, что брата он тоже не считает заслуживающим особого внимания. И вот в этом мне тогда даже какое-то кокетство привиделось. Но потом, после многих встреч с Виктором Шалвовичем, я увидел, что эта черта ему совершенно не присуща.

Как-то очень обиняком, искусно обходя тему брата, он заговорил о бардовской песне, причём всячески старался показать мне, что никак не выделяет брата из числа бардов первой волны, считает его популярность неким поветрием моды, а славу — не вполне заслуженной и ожидающей скорого забвения. И когда, прощаясь, он попросил меня принести в следующий раз кассету с песнями Визбора или Городницкого, меня это не удивило: я был уже абсолютно уверен, что он просто хочет продемонстрировать ещё раз своё отношение к брату. Вот только кого хотел он этим обмануть — меня? или себя?..

В тот первый день нашего знакомства мы проговорили часа два — у меня была масса вопросов, впрямую не касающихся его брата. По всему было видно, что Виктор Шалвович поражён глубиной моего интереса к семье Окуджава и моей осведомлённостью, хотя он и пытался это скрыть и оставаться невозмутимым.

…Сейчас, когда я просматриваю расшифровку фонограммы нашей встречи, мне ужасно стыдно, что я вёл себя в тот день как идиот, — всё лез с этой своей осведомлённостью. (Впрочем, друзья, желая утешить меня, говорят, что я всегда себя так веду.) Рассказывая о чём-то, Виктор Шалвович делал длинные паузы, а я тут же уводил его от мысли своими репликами. Я просто боялся, что он, замолчав и не услышав нового вопроса, посчитает разговор оконченным и выпроводит нас. В результате всё получилось как-то скомкано, всё галопом, всё недоговорено…

Конечно, событий тридцатых годов он по малолетству запомнить не мог. Он даже не знал, что одно время семья их жила в Нижнем Тагиле. Виктор Шалвович считал, что там жил один отец, а они с мамой лишь иногда приезжали к нему. Зато у него оказалось много старых фотографий, оставшихся от мамы и тёти Мани Окуджава, сестры отца. Я узнал тогда и о некоторых его родственниках, живущих в Москве. Виктор Шалвович дал мне их телефоны, хотя сам звонить категорически отказался, сославшись на то, что уже много лет ни с кем не общается.

Витя с мамой и папой

Мы стали встречаться довольно регулярно. Бывал он и у меня дома. Но никогда не говорил, что именно их развело с Булатом по жизни, да об этом и не могло быть речи, ведь табу на имени брата оставалось.

2

Виктор Шалвович Окуджава родился в Москве 25 мая 1934 года. Всё как будто предвещало ему счастливую жизнь. Родители его уважаемые люди, видные партийные работники. Отец, правда, был в то время далеко от семьи, занимал должность парторга ЦК на Уралвагонстрое в Нижнем Тагиле. Но сразу после рождения второго сына они все — мама, Булат, Витя и бабушка Мария Вартановна Налбандян — перебрались к папе. Здесь они зажили, конечно, очень неплохо. У них был отдельный просторный дом, у отца — персональный автомобиль с шофёром. Легковой автомобиль тогда вообще был большой редкостью, а тут — чуть ли не личный, семейный.

Братья в Нижнем Тагиле, 1936 год

А главное, они были все вместе! Но если у Булата осталась хотя бы память о том счастливом времени, то Виктору и этого не досталось. Правда, родительского внимания они оба мало видели. Хорошо, хоть бабушка всегда была рядом. Мама по приезду в Нижний Тагил сразу пошла работать — сначала начальником отдела подготовки кадров Уралвагонстроя, а через полтора года стала заместителем секретаря райкома в Нижнем Тагиле.

Слева направо: мама Ашхен, бабушка Мария, Булат, папа Шалва и Витя. Нижний Тагил, 1935 год

А феврале 1937-го отца арестовали. К этому моменту Вите не было и трёх лет, и отца он, конечно, совершенно не запомнил. Маму с работы тут же выгнали. В Нижнем Тагиле делать им больше было нечего, и Ашхен Степановна, забрав детей и бабушку, уехала в Москву. Уже из Москвы бабушку с детьми отправила к сестре Сильвии в Тбилиси — кормить их здесь было нечем, а сама осталась хлопотать за мужа. Конечно, ничего не выхлопотала, да и на работу никуда не брали. Кое-как устроилась кассиршей в швейной артели. Теперь можно ехать за детьми, тем более что в Тбилиси вокруг семьи сестры уже сгущались тучи — почему прячут у себя сыновей троцкистов?

В Тбилиси Сильвия занимала две комнаты в трёхкомнатной квартире на Грибоедовской, в той самой прекрасной квартире, которую Ашхен получила с мужем, когда тот был секретарём Тифлисского горкома партии. Когда это было? Да совсем недавно, каких-то семь лет назад, а кажется, целая вечность прошла. Всё в этой квартире, мебель и даже чемоданы, было сделано золотыми руками дедушки Степана Налбандяна.

А теперь им пришлось ютиться вчетвером в одной маленькой комнатке. Мама спала с маленьким Витей, а бабушка с Булатом.

В Тбилиси у Ашхен была последняя возможность похлопотать о муже — на самой вершине власти в Грузии сидел старый знакомый Лаврентий Берия. И хотя Шалва Степанович был активным противником его продвижения, но не будет же тот глумиться над поверженным врагом, а может, вспомнит хорошие молодые годы, ведь они с Шалико так давно знакомы…

Новый год в Нижнем Тагиле. Последний с родителями

Берия принял её радушно, пообещал помочь. Ещё Ашхен просила не преследовать её детей и оставить в покое сестру. Он и это пообещал. И она вместе с детьми и матерью уехала в Москву. Там они прожили вместе ещё немногим более года.

А потом Ашхен забрали. Четырнадцатилетний Булат и четырёхлетний Витя остались на попечении убитой горем бабушки.

Здесь придётся отвлечься, чтобы внести ясность в одно противоречие. В романе «Упразднённый театр» Булат Шалвович подробно описывает встречу Ашхен с Лаврентием Берия. Из этого описания явствует, что встреча была накануне её ареста, то есть в феврале 1939 года. Сама же она рассказывает о встрече в 1937-м, да и могло это быть только тогда, когда Берия ещё работал в Грузии. А в Москве она вряд ли уже смогла бы попасть к нему на приём. К тому же логично было пытаться что-то сделать именно в 1937-м, по горячим следам, а не через два года, когда мужа и в живых-то уже не было. Хотя тогда она, конечно, этого знать не могла.

Счастливые братья

Подробный рассказ Ашхен приведён в книге Гизо Зарнадзе «Галактион, Окуджава и другие». Вот цитата, где она рассказывает о своём аресте:

Был февраль 1939 года. В том году была холодная зима. Ворвались в два часа ночи. Булат сразу же проснулся. Он себя считал большим мальчиком. Пугали нас, не били, но велели стоять не двигаясь. Это было одной из форм мучения[63].

А через год, летом 1940-го, судьба разлучила Витю и с братом — бабушка не могла справиться со взрослеющим Булатом, он попал в плохую компанию, и было решено отправить его в Тбилиси. Приехала тётя Сильвия и увезла Булата к себе.

Ещё через год началась война. Витя хорошо запомнил её начало: зарево над Москвой, свет прожекторов, ищущих вражеские бомбардировщики. Всё это было хорошо видно с дачи, где они с бабушкой тогда жили. Дача принадлежала мужу тёти Мани. Здесь же, рядом, жители копали щели на случай бомбёжки, готовились к наступлению немцев. И семилетний Витя копал, помогал.

Так вот откуда эти строчки:

…и в том, что и он в ноябре, коченея,

Копал на окраинах рвы и траншеи…

Бабушка Мария и Витя

Только насчёт ноября, пожалуй, неточность. Виктор Шалвович вспоминал, что тётя Маня приехала на дачу в начале августа, уже с билетами на поезд, и прямо оттуда, не заезжая даже на московскую квартиру, отвезла их с бабушкой на Курский вокзал и — в Тбилиси, к Сильвии. Конечно, Витя мог и перепутать время отъезда из Москвы, ему ведь было совсем немного лет, но его датировка представляется более вероятной просто потому, что в Тбилиси он сразу пошёл в первый класс, а такая дата не забывается.

Братья снова вместе. Тбилиси, 1941 год

В школу Витя был записан под фамилией Налбандян — чтобы никого не раздражать своей громкой фамилией. Учился он хорошо, только с грузинским языком были проблемы. Откуда ему было знать грузинский язык, если он с рождения слышал только русскую речь? Но когда учитель хотел поставить ему не очень хорошую оценку, Витя попросил дать время ещё подготовиться, сказав, что ему неудобно иметь невысокую оценку по этому предмету. «Почему?» — удивился учитель. «Потому, что я грузин». — «Какой же ты грузин, ты же Налбандян?..» И Витя объяснил, что Налбандян он по матери, а по отцу Окуджава.

Своей квартиры на Арбате он больше никогда не видел. И вещи их почти все там остались. Я спрашивал Виктора Шалвовича, не хотелось ли ему зайти когда-нибудь потом туда, где начиналась его детство. Он ответил:

— Была такая возможность. Когда мать вернулась, она там была, и она встречалась с некоторыми соседями. Можно было зайти, но почему-то я тогда… Больше я в этой квартире не был. А Булат там бывал.

В детстве Витя был страшным фантазёром и выдумщиком. Детям всем это свойственно, но он уж как-то особенно неистово выдумывал. Может, это такая защитная реакция у него была — спрятаться от страшной реальности в выдуманном мире?

Однажды, когда он учился во втором классе, чуть не до смерти перепугал своего приятеля. Рассказал тому под большим секретом, что строит космический корабль. Предложил лететь с ним. Тот, конечно, согласился. Каждый день Витя докладывал, как продвигается работа. И так он убедительно это всё говорил, с мельчайшими подробностями, что нельзя было не поверить. Да он и сам верил в то, что рассказывал. И вот настал день, когда Витя сообщил торжественно, что работа закончена, и завтра они улетают в космос. Но это большая тайна. Бедный мальчик пришёл домой расстроенный, но родителям секрета выдать не мог. Ночью мама услышала, что он не спит, а плачет, всполошилась: «Что случилось?». А он, рыдая: «Мамочка, прощай, мы завтра в космос с Витей улетаем»…

В Тбилиси Виктор прожил до конца войны. Отсюда он провожал Булата на фронт, здесь встречал его после ранения. Муж Сильвии Николай Иванович Попов был хорошим экономистом, работал на ответственной должности начальника снабжения НКВД. Отец Николая Ивановича когда-то был табачным фабрикантом, очень богатым и уважаемым человеком в Тбилиси. Бозарджанц — это была до революции очень известная фамилия в Грузии. Но потом, когда большевики перевернули всё с ног на голову, Николай Иванович вынужден был отказаться от неё, взять фамилию матери. И всё же, имея такое буржуазное прошлое, он не мог здесь чувствовать себя спокойно, тем более «укрывая детей троцкистов», и давно подумывал уехать из Тбилиси, от греха подальше. Летом 1945-го такая возможность представилась — ему предложили должность в Военторге в Ереване.

У Сильвии в Тбилиси ещё оставались дела, в частности, нужно было продать квартиру, а Витя поехал сразу же, вместе с дядей Николаем, и первого сентября 1945 года пошёл в пятый класс уже в Ереване. Тут ему и вернули отцовскую фамилию.

Дела в Тбилиси задержали Сильвию дольше, чем планировалось, и окончательно в Ереван она переехала лишь в начале 1947 года. Всё это время Витя жил у другой маминой сестры, Гоар, тёти Гоаши, как он её называл.

У Степана Налбандяна, деда Булата и Виктора, было четыре дочери и один сын. Старшая — Сильвия, потом Гоар, Ашхен, Сирануш, и их брат Рафик. Была у них ещё одна сестра, но она умерла в раннем детстве.

Сёстры Ашхен и Сильвия Налбандян

Все они родились в Тбилиси, но сёстры потом постепенно разъехались, и только Рафик всю жизнь прожил на одном месте. Супруги Сильвия Степановна Налбандян и Николай Иванович Попов сыграли большую роль в жизни Булата и Виктора, и я обязательно о них когда-нибудь расскажу, здесь же ограничимся портретом Сильвии в описании Ирины Живописцевой, сестры первой жены Булата:

Тётя Сильва, интересная, черноглазая и черноволосая армянка, нам казалась женщиной в годах. В Ереване у неё жили дети: дочь (старше Булата) и сын. Муж (второй, по-моему) был младше её. Видела я её несколько раз, пока она не уехала в Армению. Мне кажется, что она и мать Булата были похожи друг на друга. Сходство можно было уловить по увеличенному портрету матери в молодости (Булат очень его берёг). Овальное лицо, красивые брови вразлёт, большие, немного грустные глаза с длинными пушистыми ресницами и пухлые нежные губы.

Пару неточностей здесь всё же надо исправить. Во-первых, Николай Иванович был не вторым, а третьим мужем Сильвии. А упомянутый сын Сильвии это на самом деле её внук, сын её дочери Луизы, Зураб Налбандян, — ныне известный журналист.

К приезду жены в Ереван Николай Иванович был уже коммерческим директором крупного универмага. Ему дали служебную квартиру в надстройке над магазином, вернее, отдельный домик с выходом на огромную крышу склада. «Вот я там развлекался!» — с удовольствием вспоминал эту крышу Виктор Шалвович.

«Вот я там развлекался!» — с удовольствием вспоминал крышу универмага в Ереване Виктор Шалвович. Проводить время на этой крыше любил не только Витя, но и его брат с молодой женой и двоюродной сестрой Луизой Налбандян. Фото В. Окуджава

…А что же Ашхен? А ей тогда, в 1939-м, дали пять лет ссылки и отправили в Караганду. Что было дальше, она сама рассказывала всё тому же Гизо Зарнадзе:

В ссылку повезли вагоном, в котором были всевозможные люди — и политические, и воры, и проститутки. В день давали кусок хлеба и немного горячей воды. В туалет водили милиционеры. Довезли до Карагандинского лагеря. Одно время были в тюрьме, потом вели пешком пятьдесят километров. Привели в какой-то очень большой хлебный склад. С утра до позднего вечера заставляли работать. Спали на нарах. Кроме работы в хлебопекарне, нас заставляли строить и бараки. Я предпочла работать на стройке.

Прошли эти пять лет, срок давно закончился (её забрали в начале 1939-го, значит, в начале 1944-го она должна была освободиться), а Ашхен всё оставалась в лагере: в войну, независимо от срока, никого не выпускали. Теперь же, когда война закончилась, её вот-вот должны были отпустить. Но таких, как она, «пересидевших» свои сроки, было очень много, и прошло ещё полтора года до того, как она смогла увидеть сыновей. Её освободили в сентябре 1946 года, но только в начале 1947-го она смогла добраться до старшего сына в Тбилиси. Там ей оставаться запретили. Ашхен поехала в Ереван, но и здесь ей в прописке отказали.

Ашхен после ссылки

Она ещё раз съездила в Тбилиси, теперь вместе с Виктором — на свадьбу Булата.

Вернулись в Ереван после свадьбы, и снова неизвестность. Что делать? В больших городах ей жить запрещено, нужно искать новое место для жизни, где она могла бы работать, а Витя учиться. С трудом прописалась в посёлке Канакерт. Там стирала, вязала на спицах, но вскоре и оттуда выгнали: посёлок был слишком близко к Еревану.

Пришлось ехать подальше в глубинку. Ашхен забрала сына и поехала в Кировакан (ныне это город Ванадзор). Здесь Виктор пошёл в седьмой класс. А она искала работу, любую работу, но её нигде не брали — боялись. Мыкалась она так, мыкалась, чуть ли не целый год, да в отчаянии и написала письмо в НКВД, чтобы её снова посадили, ибо на воле она всё равно с голоду умрёт. И тогда ей предложили работу бухгалтером на трикотажной фабрике. Это уже был сентябрь 1948 года. Сын перешёл в восьмой класс. Наконец они зажили, не сказать, чтобы очень счастливо, но появилась хотя бы какая-то стабильность, какое-то спокойствие.

Мама и сын отвыкли друг от друга

Виктор после многолетней разлуки с матерью сильно изменился. Ему уже четырнадцать, он почти взрослый и не знакомый ей почти, со своими привычками, со своим сложным характером. Да и у мамы характер не из простых, чего стоит хоть это письмо в НКВД с просьбой о повторном аресте! Но как-то жили, постепенно привыкая к новым обстоятельствам и друг к другу. Однако всё это продолжалось совсем недолго, всего несколько месяцев.

В начале следующего года, в феврале, вызывают её к директору. Зашла, а у того в кабинете офицер сидит, чекист. Ничего не объясняя, отвезли её в Ереван. Как-то сумела сообщить родственникам, чтоб присмотрели за Виктором. Шесть месяцев сидела в тюрьме в Ереване. А потом — товарный вагон… Через тридцать лет — в уже цитированном интервью с Гизо Зарнадзе — Ашхен рассказывала:

Целых шесть месяцев тащили нас поездом, один месяц в Баку в тюрьме были, потом в Астрахань поездом отправили, потом Грозный, потом Саратов, потом Челябинск, потом Новосибирск, и в конце концов в Красноярске остановились. Приговор был простой — бессрочная ссылка в Сибирь за троцкистскую деятельность по 10 и 12 статьям[64], укрывательство контрреволюционной деятельности мужа.

И снова Витя переехал в Ереван к тётушке Сильвии. Но и здесь спокойствия не было. Вскрылось буржуазное происхождение Николая Ивановича, и его, конечно, сняли с работы, служебную квартиру отобрали. Теперь они снимали какую-то квартирку на окраине Еревана. Да ещё в этом же 1949 году и бабушка любимая умерла, Мария Вартановна, с которой Витя рос с самого своего рождения.

Витя с любимой бабушкой Марией

Ирина Живописцева в том году видела Виктора в Москве:

Летом 1949 года Булат и Галка поехали в Москву к родственникам отца Булата, к тёте Мане, с которой жил его младший брат Виктор…

…В памяти сохранилась встреча с тётей Булата, некрасивой, с грубыми чертами лица, но добрым и приветливым характером, и его братом, Виктором, похожим на Булата, но только со светлыми глазами и русыми волнистыми волосами.

Здесь, конечно, ошибка. Виктор тоже был в гостях у тёти Мани на каникулах, а не жил у неё, — в 1949–1950 годах он учился в девятом классе в Ереване.

А в это же самое время его старший брат оканчивал университет в Тбилиси. Булат получил распределение в Россию. И на семейном совете решено было отправить с ним Витю — доучиваться под присмотром старшего брата. Хотелось, чтобы десятый класс Витя закончил в российской школе, — надо было думать о продолжении учёбы после школы. Да и неспокойно было здесь, где их все знали. Может, там, в российской глубинке, забудут, что они дети «врагов народа».

И вот Виктор, счастливый, едет со старшим братом в Россию, в село Шамордино Калужской области. Здесь теперь предстояло ему прожить год до окончания школы.

Девятый класс. Виктор Окуджава сидит крайний в нижнем ряду слева, 1950

В Шамордине им выделили две маленьких комнатки на троих, и стали они жить. Стоит ли удивляться, что братьям очень скоро стало тесно вместе. Оба оказались с сильными характерами, и притереться друг к другу им было непросто. Да не так уж они и знали друг друга, как подобало бы родным братьям. Судьба их разлучила десять лет назад, когда Вите было всего шесть лет, и потом они виделись редко.

Коллега Булата по школе и шамординская соседка Вера Яковлевна Кузина рассказывала:

— Они ссорились частенько, между прочим. Частенько ссорились. Ну, они оба заводные были.

Булат, вынужденный заменить брату отца и мать, сделать этого всё-таки не мог. Он следил за учёбой Виктора и кормил его, но родительской теплоты для брата ему взять было неоткуда, он и сам вырос без отца и матери.

Но, может, главное и не в этом, а в характере, который заставлял прятать нежность и ласку глубоко внутри, и только в стихах эта нежность обнаруживала себя. А может, и вообще она вся уходила в стихи, и для живых людей её не оставалось?

В школе Виктора приняли хорошо. Парень он был видный, умный, среди товарищей выделялся независимостью суждений и прямолинейностью. Очень скоро его портрет появился на доске почёта среди отличников.

Витя…

Вспоминает учитель физики Николай Михайлович Гудков:

— Витя учился в моём классе, я был у него классным руководителем. Булат часто интересовался его успехами.

Что касается учёбы, Булату за Виктора краснеть не приходилось, но вне школы вскоре случился большой скандал.

Гудков со своей матерью жили рядом с домом Окуджава. Вторую половину этого домика занимала семья учителя Сивагова. Глава семейства Пётр Александрович не так давно освободился из лагеря. Был он скромным, тихим, доброжелательным человеком. Его дочь Варя училась в одном классе с Виктором. Тоже отличница, её портрет тоже висел на доске почёта. На неё многие одноклассники заглядывались: очень привлекательная, она отличалась от других деревенских девушек несколько необычными для этих мест чертами лица, чем обязана была отцу, имевшему польское происхождение. Живя по соседству, Виктор с Варей вместе ходили в школу, вместе возвращались. Неудивительно, что вскоре между ними возникла взаимная симпатия. И об этом романе вскоре знали все. Ну и что ж тут такого — дружат мальчик с девочкой, — пора уже, им по шестнадцать лет. Но почему-то Булат был очень против. Может, он опасался того, что отец Вари, как и родители Виктора, был репрессированным, и это сближение детей «врагов народа» могло показаться кому-то неслучайным и отразиться на их дальнейшей судьбе.

…и Варя

Видя такое отношение Булата, оскорбилась и мать девочки. Тогдашняя коллега Булата Шалвовича учительница Цыганкова в разговоре со мной с досадой вспоминала:

— А ведь мать-то её сначала не была против их дружбы, а уж потом, когда узнала, что Булат против!..

Однажды, когда ни Булата, ни Гали не было дома — они ушли на педсовет, — Виктор привёл Варю к себе домой. Что уж они там делали, неизвестно, может и целовались. Вдруг в комнату ворвалась разъярённая мать Вари и устроила грандиозный скандал, даже ударила дочь. Тем же вечером «поговорили» и Булат с Виктором, после чего тот ушёл жить к однокласснику в другую деревню.

Это был не единственный случай, когда Виктор уходил из дома. Бывало, после очередной ссоры с братом он просился переночевать к кому-нибудь из одноклассников, никак не мотивируя это, ничего не объясняя, а просто: «Можно, я у тебя сегодня переночую?». Но в этот раз младший брат ушёл надолго.

Так печально закончилась эта любовная история.

3

Я давно вынашивал план съездить в Шамордино. А тут у меня вдруг мог появиться такой попутчик, о каком можно было только мечтать! К этому времени мы с Виктором Шалвовичем не то чтобы общаться стали свободнее, раскованнее, но, не побоюсь этого слова, подружились. В разговорах я всё чаще нахально нарушал табу на имя брата, он сопротивлялся, но уже вяло. Не то чтобы запрет был снят, но как-то постепенно мы всё больше и больше нарушали его, сначала обходясь местоимениями, а потом — нет-нет, да и само имя проскакивало.

Я начал потихоньку готовить Виктора Шалвовича — недурно, мол, было бы съездить в Шамордино, навестить места ранней юности. Вначале он категорически отнекивался, сама идея поездки ему казалась невероятной и фантастической. Ссылался на плохое самочувствие — у него действительно с каждым годом усиливался симптом какого-то сердечно-сосудистого заболевания: мёрзли конечности, он ходил по квартире в шерстяных носках даже в самую жару. За несколько лет до этого он, как и брат, перенёс операцию по аорто-коронарному шунтированию сердца, но связан ли был этот симптом с операцией, я не знаю.

При каждой встрече я продолжал расписывать нашу будущую поездку, и постепенно эта идея не стала ему казаться такой уж фантастической. Видно было, что ему очень хочется, но — страшно. Страшно в конце жизни вернуться на пятьдесят лет назад, туда, в голодную, но счастливую юность. Что он там увидит, кого застанет? Не ждут ли его жестокие разочарования?

В конце концов он сдался, сказав, правда, что съездим мы совершенно напрасно. Ему, конечно, интересно посетить эти места, но я там для себя ничего интересного не найду, все давно умерли.

И мы поехали. Это было летом 1999 года. Ехали на машине часа четыре. Всю дорогу он продолжал сетовать на то, что мы напрасно тратим время и бензин. Он так переживал, что, видимо, заранее решив компенсировать мне неудачную поездку, стал рассказывать дорогой какие-то интересные эпизоды на запретную тему, чего раньше не делал, тем более добровольно. Я, конечно, включил диктофон, но разобрать запись из-за шума дороги потом не смог. Его волнение, его внутреннее напряжение почему-то захватило и меня, и я мало что слышал из его рассказов, отчасти и из-за того, что понадеялся на диктофон.

В. Ш. Окуджава возле бывшего своего дома в Шамордине, 1999 год. Фото автора

Наконец мы приехали. Мы бродили по заброшенному монастырю потрясающей некогда красоты, где тогда среди прочих монашек жила сестра Льва Толстого. А потом монастырь разогнали, и на его территории обосновались средняя школа, детский дом и школа механизаторов. И хотя не стало уже той прежней красоты, но именно таким запомнилось и было мило сердцу Виктора Шалвовича это место. Он озирал окрестности с удивлением, узнавая и не узнавая эти места, этот дом, эту школу… Теперь в доме никто не жил, он был заброшен и полуразрушен. Мы бродили по пустынным комнатам, под ногами хрустели стёкла и осыпавшаяся штукатурка, а Виктор Шалвович показывал, где что стояло…

Дом, где жили братья Окуджава, вид сзади

Сейчас здесь было абсолютно безлюдно, на всём лежала печать разрушения и запустения. Кое-где в не разбитых ещё почему-то окнах висели занавески, но трудно было поверить, что там живут люди. Похоже, Виктор Шалвович был прав — здесь мы никого не найдём. Но меня это не огорчало — мы нашли здание, бывшее когда-то школой, мы нашли дом, где они когда-то жили. Это уже немало.

Мы вышли из дома. Делать здесь больше как будто бы нечего, но ощущения напрасности поездки у меня совсем не было.

Виктор Шалвович указал на соседний, по виду тоже нежилой, домик и сказал, что раньше здесь жил его учитель физики Николай Михайлович Гудков. Про то, что здесь же жила девочка, в которую он был влюблён, он умолчал, хотя та половина дома, что видна была с дороги, как потом выяснилось, была вовсе не гудковская, а именно Варина. Мы подошли поближе. Как ни трудно в это было поверить, но дом был явно обитаем — во дворе спал на привязи большой пёс. При нашем появлении пёс проснулся и удивлённо на нас посмотрел. Потом несколько раз неуверенно прогавкал, делая длинные паузы, чтобы снова с немым вопросом посмотреть на нас. Пока он так удивлялся, мы спокойно прошли мимо него к двери. Но дома никого не оказалось. Потом выяснилось, что там теперь жили совсем другие люди, приехавшие сюда недавно откуда-то издалека и не представляющие для нас интереса.

Мы вернулись на дорогу и пошли ко второй половине дома, которая чуть не полностью вросла в землю и едва угадывалась в сплошных зарослях деревьев и кустарника. С трудом продрались сквозь чащу, и перед нами предстала древняя рассохшаяся дверь в половину, как мне показалось, человеческого роста. Картина очень напоминала фильмы-сказки Александра Роу — вот сейчас дверь откроется, и оттуда выйдет Баба-Яга. Из двери никто не выходил, но в глубине сада раздавались какие-то шорохи, и мы двинулись в том направлении. В земле ковырялся какой-то древний старик. Он поднял голову, и Виктор Шалвович сразу узнал своего учителя физики.

Николай Михайлович бывшего ученика, конечно, не узнал, но когда тот представился, сразу вспомнил и впал в страшное волнение: засуетился, повёл нас в дом, причитая по поводу того, что как же он в таком виде и в таком доме гостей принимать будет.

Последняя встреча учителя и ученика. Николай Михайлович Гудков и Виктор Шалвович Окуджава возле родной школы

В доме по всем комнатам на полу были аккуратно расстелены старые газеты. Он объяснил, что мыть полы ему уже тяжело, а газеты можно убрать, как запачкаются, и постелить новые. Мы предлагали пообщаться на улице, но старый учитель и слышать ничего не хотел — он непременно должен был нас угостить. Увидав в моих руках камеру, он совсем смутился. Решил переодеться в парадное. Чтобы дать ему время прийти в себя, мы вышли прогуляться на речку Серёну и даже искупались в ней. А вернувшись, застали торжественно накрытый стол с невесть откуда взявшимися двумя бутылками водки — одной обычной и одной лимонной, с забытыми уже этикетками советского времени. Тут я понял, насколько Николай Михайлович действительно рад нашему появлению, ведь хранил же он эти бутылки много лет, берёг для самых дорогих гостей. А тут выставил обе, хотя хватило бы вполне и одной, учитывая, что пить могли только двое — ведь я за рулём. С закуской было, правда, бедновато, но закуска у нас с собой была — по пути в Калуге кое-что прихватили.

Мы сели за стол, и они начали вспоминать. Выпивали и вспоминали. Выпили прилично, но по ним этого не было видно. О чём только не говорили, но про соседей Сиваговых Николай Михайлович ничего не сказал, а Виктор спрашивать не стал. Потом мы вместе ещё погуляли по монастырю, и они всё вспоминали, вспоминали…

Булат с женой Галиной, братом Виктором и тестем Василием Харитоновичем Смольяниновым на фоне их дома в Шамордине

С Николаем Михайловичем я неоднократно встречался потом, приезжая в Шамордино уже без Виктора Шалвовича. Старому учителю трудно было уже ухаживать за собой, поэтому летом за ним присматривали сёстры из вновь действующего монастыря, а на зиму его просто из жалости брали в больницу близлежащего села. В той больнице, в деревне Подборки, в нескольких километрах от его дома, мы и встретились с ним в последний раз. Это было совсем незадолго до его смерти, и по всему было видно, что жизнь в нём уже еле теплится.

Больница та сельская — та ещё песня. Моя спутница не смогла в неё войти из-за пронзительного запаха, и потому мне сейчас не у кого уточнить обстоятельства нашей последней с ним встречи. Он уже практически не мог передвигаться, и речь его с трудом можно было разобрать. Я сказал ему о смерти Виктора Окуджава. Погоревали вместе. А потом, когда я уже уходил, он произнёс на прощанье: «Вы знаете, это такое счастье — жизнь. Я смотрю в окно и вижу, как распускаются листочки на деревьях, как щебечут птички, и радуюсь…».

Последнее фото Н. М. Гудкова. 2005 год. Фото автора

И мне подумалось, что Николай Михайлович уже познал ту истину, о которой Булат Окуджава говорил, что эту истину люди познают только в последний миг, в миг перехода от жизни к смерти.

В конце 2005 года он умер.

Но это всё было потом. А в тот день, день поездки в Шамордино, судьба подарила нам с Виктором Шалвовичем ещё одну встречу. Оказалось, что живы и живут в ближайшей деревне другие учителя, работавшие в школе в то время, — Вера Яковлевна и Борис Харитонович Кузины. Попрощавшись с Гудковым, мы поехали в Каменку. Снова радостная встреча, причитания, ахи, охи, снова застолье, только вместо водки теперь самогон.

Ничего не подозревающий Борис Харитонович разлил его по стаканам и неожиданно провозгласил тост памяти Булата. Я застыл в ужасе — что сейчас выкинет мой спутник? Ладно, если просто откажется пить, а если встанет и выйдет из-за стола?

Совершенно трезвый Виктор Шалвович смотрел невидящим взглядом перед собой, не донеся руку до стакана. Пауза становилась невыносимой. Наконец, он взял стакан и еле слышно хрипло произнёс:

— Пусть земля ему будет пухом…

В. Ш. Окуджава с супругами Кузиными и с автором книги. Фото Н. Зарудной

Кузины, к счастью, заминки не заметили, а я вздохнул с облегчением. И дальше всё пошло своим чередом: и воспоминания, и удивление, и радостные причитания.

— Ты знаешь, Витя, а Варя Сивагова умерла, — вдруг сказала Вера Яковлевна. — Она окончила Калужский педагогический институт, вышла замуж за однокурсника и уехала в другой район. У неё было двое детей. Несколько лет назад её не стало, что-то у неё с сердцем не в порядке было.

Виктор Шалвович ответил невпопад, думая о чём-то своём:

— В Каменке большой клуб был, мы с Варей туда ходили. — Видно было, что он потрясён событиями сегодняшнего дня.

Запомнился обратный путь из Шамордина. Виктор Шалвович вспоминал своё детство и юность, и постепенно, постепенно разговор наш всё больше касался брата. Сначала осторожно, и Виктор Шалвович называл брата он, — это было даже немного смешно. Вспоминал какие-то стихи и песни Булата, слышанные им в раннем детстве. Рассказывал, как тёте Мане нравилась песенка «Однажды Тирли-Тирли-Тирли…», правда, скромно умолчал о том, что Булат когда-то сочинил её специально для него, ещё маленького тогда мальчика.

…А о том, что Виктору Шалвовичу понравилась поездка, я получил свидетельство через несколько лет, уже после его смерти, от одной его давней подруги:

— Как он был доволен поездкой в Шамордино! В каком восторге мне всё рассказывал! Он очень любил язвить, но здесь ни одного слова насмешливого не было. Он был просто счастлив!

Может быть, я ошибаюсь, но мне кажется, что именно после той поездки Виктор Шалвович стал смягчаться в своём отношении к брату. Теперь мы говорили о нём не вскользь, а прямо и подолгу, и называл он его всё чаще по имени.

Шамординская школа, выпуск 1951 года. В верхнем ряду третья справа Варя Сивагова. Следующий ряд справа налево преподаватели: уже не директор М. Т. Солохин, Н. М. Гудков, А. И. Анчишкин, В. Я. Кузина, Б. Ш. Окуджава. Виктор Окуджава в нижнем ряду справа

Многое ещё чего вспоминал Виктор Шалвович. Вспоминал, как с мамой приезжал в Тбилиси к Булату на свадьбу в 1947 году. Видно было, что ему самому странно слышать из своих уст имя давно вычеркнутого из жизни брата. Только иногда, когда я слишком уж расходился со своими бесконечными вопросами, он вдруг спохватывался и сердился всерьёз:

— Так, ну на сегодня хватит. Вы уже злоупотребляете, мы так не договаривались.

Но такие случаи бывали всё реже и реже…

4

В 1951 году Виктор оканчивает школу. Правда, без золотой медали, хотя в школе был круглым отличником. Виноват в этом был, как ни странно, старший брат. Это из-за него, из-за брата, директор школы Михаил Тихонович Солохин лишился своего места. И хотя он не был больше директором, преподавателем русского языка и литературы у Виктора в классе он оставался. И нашёл способ отомстить противнику — поставил его брату на выпускных экзаменах четвёрку по своему предмету. С одной четвёркой в аттестате (по русскому языку, который он знал блестяще!) и с серебряной медалью вместо золотой Виктор едет в Москву.

Остановился он, конечно, у тёти Мани. Тётя Маня — самая добрая душа из всего клана Окуджава. Она ещё в двадцатые годы перебралась в Москву, вышла замуж, поменяла фамилию, и это, наверное, спасло её от репрессий. Как и Виктор, она была светловолосой, по-русски говорила без акцента, носила фамилию Андреева, и окружающие даже не догадывались, что она с Кавказа. Муж её погиб в войну, но не на фронте, а нелепо: ехал в переполненном трамвае, свесившись с подножки, и ударился об какое-то заградительное сооружение, которых в Москве наделали тогда во множестве. Своих детей у тёти Мани не было, и дом её давно стал перевалочной базой для многочисленных родственников из Тбилиси и Еревана.

Маня Окуджава и Ашхен Налбандян

Поступать Виктор решил ни много, ни мало — в МГУ, то ли на философский, то ли на математический факультет — родственники вспоминают об этом по-разному. Документы у него приняли, и как медалист он был зачислен в студенты.

Ну вот, всё и наладилось. Теперь он студент университета, и не какого-нибудь, а московского, главного университета страны! Где вы, Шамордино, Кировакан? В прошлом, в прошлом, в далёком прошлом. В прошлом все обиды и несправедливости, унижения и оскорбления. Теперь начинается новая, самостоятельная жизнь в его любимой Москве, городе, где он родился.

Недолгий студент МГУ Виктор Окуджава

А через какое-то время его вызвали в деканат и вежливо сказали, что учиться у них ему нельзя. Это известие было страшнее, чем гром с ясного неба. Его любимая тётушка Сильвия до самой своей смерти считала, что это был переломный момент в жизни Вити, жуткий крах, который определил всю его будущую жизнь.

В другой институт поступать было поздно, и Виктор уезжает из Москвы. Вот только неясно, куда. Дело в том, что в документах на сей счёт имеются расхождения. Через год, при поступлении в Московский институт инженеров геодезии, аэрофотосъёмки и картографии (МИИГАиК), он напишет в автобиографии:

С 1951 по 1952 г. жил в Ереване у тёти. Не работал[65].

А в 1958 году, уже при поступлении в Институт связи, этот год в автобиографии будет описан по-другому:

После этого работал в экспедиции и в 1952 г. поступил в Московский институт геодезии.

Мне в связи с этим разночтением вспомнилось, что как-то раз он обмолвился, что ездил к маме в Большой Улуй, где она отбывала ссылку. Не случайно обмолвился, а в ответ на мой вопрос, не ездил ли к маме Булат. Он сказал тогда:

— Он нет, а я ездил.

Автобиография, написанная Виктором Окуджава при поступлении в Институт связи

Развивать тему он не захотел, но как-то так это сказал, что можно было понять, что он прожил там довольно долго. По всему выходит, что именно в тот год он только и мог там побывать. И вполне мог поработать там в какой-нибудь геологической экспедиции. Тогда становится ясно, почему в 1952 году он скрыл свою работу в экспедиции: вряд ли приёмной комиссии понравилось бы, что он поддерживает связь с сосланными «врагами народа».

А в 1958 году это уже можно было не скрывать.

В автобиографии 1952 года он писал о своих родственниках:

В 1937 году, когда мне было три года, у меня был арестован и выслан отец, с этих пор никаких сведений о нём не имеем, переписки не ведём.

Мать — беспартийная. В 1938 году была выслана. В настоящее время живёт в Б. Улуе Красноярского края, где работает инженером-плановиком. <…>

Брат работает в Калуге преподавателем русского языка и литературы.

В плену и в оккупации никто из членов семьи не был.

Примечательна информация об отце — через полтора десятилетия после его гибели они так и не знали, что его больше нет. Формулировка «десять лет без права переписки» оставляла надежду, что они ещё когда-нибудь свидятся.

Кстати, из автобиографии Виктора мы узнаём одну интересную подробность — в школе в Шамордине он был редактором стенной газеты. Это говорит, наверное, о его склонности к слову и ещё раз подтверждает, что четвёрка по русскому в аттестате была незаслуженной.

Студент МИИГАиК Виктор Окуджава получил место в общежитии, но всё равно в разное время жил у тёти Мани, иногда по нескольку месяцев. Почему — станет ясно ниже.

Уже в конце первого семестра декан геодезического факультета Г. В. Багратуни пишет директору института докладную:

Студент 1 курса Геодезического факультета Окуджава В. с половины ноября месяца сего года перестал ходить на занятия, а с 4 декабря выехал совершенно из общежития. Все запросы деканата — вызвать его в деканат для объяснения — остались без последствий: Окуджава в институт не являлся.

Прошу отчислить Окуджава из числа студентов, как порвавшего связь с институтом, не выдавая ему стипендию за декабрь месяц.

Доцент Багратуни. 25 декабря 1952 года.

В ответ на это 10 января появляется справка из клинической больницы имени Боткина, согласно которой

…студент Окуджава В. Ш. тяжело болен (острый нефрит, фолликулярная ангина) и с 6 декабря по настоящее время находится в клинике на излечении.

В конце января Виктор появляется в институте, и декан предлагает ему оформить академический отпуск. Окуджава соглашается, после чего снова пропадает. И 16 марта декан снова пишет директору:

На 1 курс геодезического факультета поступил в сентябре студент Окуджава. За месяц до начала экзаменационной сессии он прекратил посещать занятия и предоставил 22 января справки о болезни. Ему было предложено оформить дальнейшее пребывание в институте, но несмотря на многочисленные вызовы со стороны деканата, он не являлся в институт, прекратив тем самым всякую связь с институтом. Учитывая всё вышеизложенное, деканат просит Вас об отчислении студента Окуджава, как порвавшего связь с институтом.

Приказ об отчислении вышел 21 марта 1953 года.

Снова в институте Виктор появился в начале лета. 2 июня он написал заявление, из которого выходило, что он в марте снова попал в больницу. Все справки были приложены, и заканчивалось заявление так:

После выхода из больницы я узнал, что меня отчислили, но учиться я хочу и учился до болезни добросовестно, и хотя вина за отчисление ложится целиком на меня, я прошу дирекцию восстановить меня в числе студентов.

И его восстановили, оставив на второй год.

Что с ним тогда случилось — непонятно, но явно он что-то чудил. Как прошли два следующих учебных года — тоже неизвестно; во всяком случае, его не выгоняли. Институт Виктору, конечно, не нравился, тем более что не сложились отношения с деканом, но что касается учёбы, всё было в порядке, несмотря на вопиющие нарушения дисциплины. Все экзамены он сдавал на «хорошо» и «отлично».

В 1954 году освободилась мама. Уже 5 ноября того же года она была восстановлена в партии, а в апреле 1955-го устроилась на работу экономистом в Управление общественного питания Мосгорисполкома, где и работала до выхода на пенсию в феврале 1959 года. В том же 1954-м она успела получить прекрасную двухкомнатную квартиру в новом доме на Краснопресненской набережной, и Витя переехал к ней.

— Виктор, дурак, эту квартиру разменял, — с сожалением вспоминала она в 1980-м в разговоре с Гизо Зарнадзе.

Ирина Живописцева тоже вспоминает про эту квартиру, правда, не совсем точно в деталях:

В 1956 году была реабилитирована мать Булата, Ашхен Степановна. Она приехала в Москву, получила двухкомнатную квартиру на Краснопресненской и собрала всю свою семью. Булат с Галкой и Игорушей из Калуги перебрались в Москву. Виктор, младший брат Булата, тоже переехал к матери. Я только один раз была в этой квартире. Удивило, что мать спала в коридоре, а не в комнате с Виктором, которому её беспокойный сон мешал спать. Может, поэтому из всей квартиры мне запомнился этот длинный узкий коридор, где ночевала и я.

Приехала Ашхен Степановна в Москву всё-таки в 1954-м. И реабилитировали её раньше, в 1955-м. Булат с семьёй, действительно, перебрался из Калуги в 1956-м, но к тому времени мама с младшим сыном здесь уже два года прожили.

Студент

…Институт, как мы уже заметили, Виктору не нравился, только поездки в экспедиции он любил. Вообще, у него была склонность к путешествиям. Мне уже приходилось рассказывать, как он помогал строить яхту Николаю Панченко в шестидесятых годах. А потом он обзавёлся и собственной яхтой, не самодельной, как у Панченко, а покупной, разборной. И на этой яхте каждое лето ходил где-нибудь в Подмосковье, как всегда, один. Вечером яхту пришвартовывал, разбивал палатку на берегу и блаженствовал.

— Лягу, утром проснусь, — солнце, вода чудесная, красота!

Эта яхта долго ещё потом валялась у него дома, пылилась, он хотел продать её, потом предлагал всем даром, да так и выбросил — уж больно много места она занимала, хоть и в разобранном виде.

…В конце третьего курса всё-таки случилось то, что давно назревало. Студент Окуджава, видимо, так уже «достал» декана своим «индивидуальным графиком учёбы», что тот решил если не избавиться от него, так хоть без стипендии оставить.

Перед последним экзаменом Виктор заболел и не смог его сдать со всеми. Остальные экзамены он сдал хорошо, справка от врача была, и ему опять сделали индивидуальный график — дали время до 1 июля. Но сколько он ни приходил в институт, — или своего экзаменатора застать не мог, или тот ссылался на занятость. Так и наступило 1 июля. Виктор пришёл в деканат к секретарю факультета и пожаловался на невозможность сдать экзамен в срок. Они вместе пошли в кабинет декана, чтобы изложить ему проблему. Но Багратуни, как писал потом в объяснительной записке Виктор, стал кричать: «А почему он не сдал экзамен вовремя? Надо ещё проверить его справку от врача, у этого Окуджава всегда всё не чисто!». Ну, Виктор и ответил…

В докладной директору института от 13 июля Багратуни подробно изложил инцидент:

Совершенно для меня неожиданно студент Окуджава начал громко и в весьма грубой форме кричать на меня, говоря:

— Вы ничего не знаете, какое вам дело! Вы неправильно говорите.

В заключение, потеряв равновесие, стал браниться самыми последними словами, вроде:

— Вы дурак и больше ничего, а ещё сидите здесь.

На все эти грубости я никак не ответил.

Должен сказать, что это первый случай весьма грубого обращения студента со мной как декана факультета за семь лет моей работы на факультете. Следует только добавить, что ни в данном случае, ни когда-либо другое время я ни малым образом не давал повода для грубого обращения со мной со стороны студентов.

Продолжительное время обдумывая всё, что было связано с этим неприятным происшествием, я пришёл к твёрдому убеждению, что необходимо просить Вас принять соответствующие меры к студенту Окуджава.

Что же касается Окуджава, как студента, то он всегда отличался недисциплинированностью, достаточно сказать, что за второй семестр без уважительных причин пропустил 70 часов занятий.

Изложение инцидента в докладной декана сильно отличается от объяснительной студента, но я больше склонен верить второму документу — просто Окуджава не мог так косноязычно изъясняться, как написал Багратуни. Но сути дела это не меняет: Виктор оскорбил декана и в своей объяснительной этого не скрывал. Более того, не каялся, а сам требовал сатисфакции:

…На что я оскорбил его и сказал, что он лжёт. Я считаю, что поступил правильно, тем более что он неоднократно заявлял обо мне всякую несуразицу. Так, например, однажды он сказал, что Окуджава тёмная личность. И все это слышали. Поэтому я также хочу, чтобы он объяснил эти слова.

За что и был приказом № 292 от 20 июля 1956 года отчислен из института — на этот раз окончательно. После этого он два года работает — сначала в Институте физики Земли, а затем и вовсе уезжает из Москвы и поступает лаборантом в Институт физики Академии наук Армянской ССР. Потом, в оборонном НИИ № 9 занимается радиолокационными установками. Эта работа связана с частыми долгими командировками.

В 1958 году Виктор всё-таки решил продолжить образование. Он пишет заявление в Московский электротехнический институт связи (МЭИС):

Начальнику московского института связи

Надеждину В. А.

от Окуджава В. Ш.

Заявление

Прошу зачислить меня на 3 курс вечернего факультета. Я окончил 3 курса института геодезии. Я ещё в школе занимался радиотехникой, участвовал в радиокружках. После ухода из института я работал лаборантом в Институте физики Земли, а затем в Институте физики АН Арм. ССР, где моя работа также была связана с радиотехникой. Я очень хочу учиться по этой специальности без отрыва от производства. Прошу Вас в моей просьбе не отказать. В настоящее время работаю в НИИ № 9.

23.07.58

На заявлении стоит резолюция: в просьбе отказать, и дальше, неразборчиво, — мотивация. Но, видимо, к этому заявлению потом возвращались — в самом низу его появилась приписка: «3 к. веч.». Да и чего уж такого особенного он просил — на курс меньше, и не на дневной факультет, а на вечерний, и справку из предыдущего института приложил, где у него за все три курса только хорошие и отличные отметки были…

Так или иначе, в институт его всё-таки взяли, как он и хотел, на третий курс, по специальности «радиосвязь и радиовещание». На этот раз о своих близких Виктор написал в автобиографии:

Мать Ашхен Степановна Налбандян работает плановиком на предприятии общественного питания. Отец умер в 1938 г. Брат Булат Шалвович Окуджава работает зав. отдел. в редакции «Молодая гвардия».

15.09.58.

«Умер» — так было написано в свидетельстве о смерти, которое Ашхен Степановна получила в 1955 году. Причина неизвестна — стоит прочерк. Болел, что ли?.. Какие, однако, скромные люди у нас в органах работают — слово «расстрел» стесняются употребить…

Работу надо было менять: учёба в институте не позволяла отлучаться в длительные командировки, и в сентябре он переходит лаборантом в п/я 3394, а в 1961-м, за год до окончания института, устраивается на работу в Институт автоматики и телемеханики (ИАТ).

И вот здесь он проработает в общей сложности двадцать пять лет. Правда, по поводу начала его работы есть в документах некое разночтение: в личном деле значится, что он зачислен 7 июля 1961 года на должность старшего инженера, а в справке с места работы от 30 декабря 1961 года для предъявления в институт, где он учится, написано:

Дана Окуджава Виктору Шалвовичу в том, что он работает в Институте автоматики и телемеханики Академии наук СССР в должности техника и получает оклад в размере 80 рублей в месяц.

То ли за полгода работы его понизили, то ли здесь какая-то неразбериха.

В Институте связи Виктор учился, как всегда, хорошо и в 1962 году успешно защитил диплом. Только защищал он его не со всеми вместе, а почему-то в конце года.

Выписка из приказа

по Московскому электротехническому институту связи

г. Москва № 366 от 2.03.62 г.

Окуджава В. Ш., студ. Гр. Рв-122, продлить срок дипломного проектирования до 1.11.62 в связи с тяжёлым заболеванием.

Основание: представление декана ф-та т. Малосинского О. М., справка горбольницы № 19 и распоряжение проректора института т Назарова М. В.

Ректор института Надеждин В. А.

Что такое с ним произошло, что уже в самом начале марта нужно было переносить защиту аж до самого ноября, неизвестно. Может, здесь кроется объяснение и тому, что за два месяца до этого приказа он вдруг из старшего инженера превратился в техника?

Как бы там ни было, диплом он получил только в конце ноября.

Диплом Р № 972699

Настоящий диплом выдан Окуджава Виктору Шалвовичу в том, что он в 1952 году поступил в Московский институт инженеров геодезии, аэрофотосъёмки и картографии и в 1962 году окончил полный курс Московского электротехнического института связи по специальности радиосвязь и радиовещание.

Решением государственной комиссии 22 ноября 1962 года Окуджава В. Ш. присвоена квалификация инженера радиосвязи.

Москва, 27 ноября 1962 года

5

…Мы продолжали видеться. Через некоторое время после нашей поездки в Шамордино я как-то спросил Виктора Шалвовича, читал ли он исторические романы брата. Он ответил, что читал «Путешествие дилетантов».

— Ну и как?

— Чёрт его знает. Там я… — начал было объяснять он, но вдруг передумал и закончил: — ну, в общем, не очень.

Тогда я осмелился предложить ему прочитать автобиографический роман брата «Упразднённый театр» — на предмет поиска возможных, с его точки зрения, неточностей. Выяснилось, что раньше он его не читал. И косвенным подтверждением этого является свидетельство всё той же его старой знакомой. Она говорила мне потом, что, когда вышел «Упразднённый театр», она сразу купила две книжки, себе и на Витину долю. Но Виктор брать книгу отказался: «Да что он может написать?! Он же не был там. Я всё это лучше знаю, чем он».

И в этих словах, как ни странно, доля истины была. Дело в том, что Виктор в разное время, уже в сознательном возрасте, подолгу жил со своими тётями Сильвией и Маней, да и с мамой тоже. И расспрашивал их о прошлом своей семьи. Они, непосредственные участницы тех событий, многое успели ему рассказать. А к тому времени, когда Булат собрался писать о своей семье, их никого уже в живых не было, и только двоюродный брат отца Василий Киквадзе был основным его источником информации. Справедливости ради надо сказать, — очень хорошим источником, но, к сожалению, практически единственным. К тому же, Киквадзе многого не мог знать, потому что сам двадцать лет провёл в местах не столь отдалённых.

В общем, тогда Виктор читать «Упразднённый театр» отказался. Может, ему и хотелось, но не желал он, чтобы видели, что он интересуется Булатовой работой. А сейчас — согласился прочитать эту книгу.

И вот 11 декабря 1999 года мы встретились.

— Я прочёл, я давно уже прочёл. Вас интересуют фактические неточности, — я их нашёл, но не думаю, что это то, что вас интересует. Одна — историческая: он говорит, что Красная армия пришла в Тбилиси через Крестовый перевал, то есть из Осетии, с Северного Кавказа. На самом деле ничего подобного: Красная армия шла из Астрахани, были советизированы Баку, Азербайджан, Армения, и дальше, на западе, она вступила в Грузию и дошла до Чёрного моря.

Ну, и в одном месте он говорит о матери, что она училась в Институте народного хозяйства. На самом деле мать училась в МГУ, а потом, после рождения сына, перешла в Плехановский.

Там фигурирует её приятельница Иза, — она была профессорской дочкой. Она и её муж Поршнев (там есть фотография, они совсем еще молодые) учились на историческом факультете, а мама на экономическом. Я думаю, что там они и познакомились.

…Мы много в тот день говорили об этом романе и его героях, уходя всё дальше в сторону: то в историю Армении, то в человеческую психологию. Виктор Шалвович сказал, что многое в романе, касающееся известных ему лиц, не вполне соответствует действительности: автор даёт им свои мысли, своё отношение к окружающей действительности, причём из сегодняшнего дня.

— Сам он тоже очень нескоро отошел от таких ортодоксальных позиций, очень нескоро, я бы сказал, попозже, чем я, — завершил мысль Виктор Шалвович. И тут я вспомнил, как мне рассказывал Панченко, что первая большая ссора Булата с Виктором была чуть ли не во времена после ХХ съезда, когда Булат вступил в партию, а Виктор осудил его за это.

В молодости Виктор увлекался фотографией и фотомонтажом. Здесь он — сам с собой

Но сейчас у него никаких претензий к брату не было, и в конце концов он сказал по поводу романа:

— Мне кажется, это естественно для писателя в таких биографических вещах: реальным персонажам он приписывает свои ощущения, свои собственные переживания, слова, мысли. Наверное, это естественно, во всяком случае, допустимо. Тем более что это же не какие-то известные исторические персонажи, это люди, не известные помимо него никому, и он просто, рассказывая о них, передаёт какие-то свои ощущения.

Я уже говорил, что у Виктора Шалвовича было очень много старых фотографий, оставшихся и от мамы, и от тёти Мани. Многое я успел скопировать, но не всё. Какие-то фото были порваны, явно специально, пополам. Одну фотографию 1940 года, где Булат выступает в роли Челкаша, тоже порванную, он даже подарил моей жене. Произошло это так. Рассматривая альбом, мы что-то такое лепетали восторженное, мол, все эти фотографии представляют большую ценность. Он на это заметил:

— Для меня, конечно, представляют. Я не думаю, что для кого-то ещё… — И потом вдруг заявил, что надеется успеть перед смертью все фотографии сжечь.

Мы начали причитать — да как же это можно, но он был неумолим. И тогда моя жена попросила его подарить ей одну карточку, раз уж он всё равно их выбросит, ту самую, где Булат был в роли Челкаша.

Булат Окуджава в роли Челкаша, 1940 год

Потом я взял у него кое-какие старые документы, чтобы отсканировать дома. Там была справка о смерти отца, ещё какие-то важные бумаги. И давая их мне, он замешкался, видно было, что он боится не увидеть их больше. Но ничего не сказал. И надо же такому случиться — собираясь в следующий раз к нему, я их забыл дома. Приехал, говорю, так и так, забыл, но завтра же снова приеду и привезу. Но он не только не расстроился, а вдруг сказал:

— Не надо, оставьте их себе.

Как-то раз зашёл разговор о первой жене Булата Галине, и я рассказал Виктору Шалвовичу, что встречался в 1998 году с Николаем Васильевичем Рожковым, одним из авторов сценария знаменитого фильма «Сказание о Земле сибирской», и тот поведал мне, что Галина, не выдержав предательства со стороны Булата, повесилась. Я тогда пытался ему возражать, но он так уверенно это утверждал, говорил, что жил в том же доме на Аэропортовской и даже был там кем-то вроде управдома, и что попал в квартиру прямо по горячим следам, чуть ли не из петли Галину вытаскивал. Его уверенность заронила сомнения во мне, ведь тогда в официальном заключении о смерти вполне могли приписать самоубийце «сердечный приступ» — в Советском Союзе человек в принципе не имел права покончить с собой.

Выслушав меня, Виктор Шалвович заявил:

— Это чушь. Когда она умерла, я сразу приехал. Она умерла от сердечного приступа.

Его слова получили подтверждение потом, в моём разговоре с Бенедиктом Сарновым, жившим по соседству с Галиной. Бенедикт Михайлович рассказал, что в тот день к ним прибежал испуганный сын Булата Игорь, и они с женой сразу же пошли туда. И были первыми, кто вошёл в квартиру после Галиного сердечного приступа. Именно они долго и безуспешно пытались вызвать «скорую», потому что день был праздничный.

Наверное, Рожков что-то перепутал, ведь ему было уже девяносто два года (он умер буквально через считанные дни после нашей встречи).

Булат с Галей и их сын Игорь на балконе маминой квартиры на Краснопресненской набережной, 1955 год. Фото В. Окуджава

Виктор действительно много знал об истории своей семьи, и слова его, сказанные когда-то при отказе читать «Упразднённый театр», не были пустым бахвальством. Но, к сожалению, у меня вообще мало что сохранилось из того, что он мне рассказывал. Во-первых, не всегда и не всё я записывал на диктофон. Но даже из того, что было записано, мало что осталось: говорил Виктор Шалвович чаще всего очень тихо, отчего записи потом нельзя было разобрать, только какие-то обрывки оставались.

Вот он говорит о своём деде, Степане Васильевиче Окуджава:

— Вы знаете, он очень сильно пил и не работал, а подрабатывал различными способами. Во-первых, он грамотный был и писал всякие бумажки для тех, кто сам не мог написать — в суды, прошения всякие; во-вторых, он был холодным сапожником… Но в основном доход приносила его жена, она работала прачкой.

Степан Васильевич Окуджава

Рассказывал о старшем брате Степана Васильевича, Николае. Тот, в отличие от Степана, осевшего в Кутаиси, смолоду, задолго до революции, перебрался в Тифлис. У него тоже было много детей.

— Он демобилизовался, отвели ему участок, он построил себе домик, и этот домик всё время поднимался, расширялся, там жили и его дети, и внуки, — в общем, какая-то уникальная среда образовалась, от всего изолированная. Тогда это ещё пригород был. Все они учились в одной школе, начиная с деда и кончая внуками. Я был там в семьдесят восьмом, у двоюродной сестры моего отца, последней из оставшихся в живых детей Николая. Она очень старая была. Я её расспрашивал… Вот она — единственная, кто был в этом самом Тамакони[66] у моего прадеда.

Дом, который построил Николай, и по сей день стоит на улице Вахушти в Тбилиси. Булат там тоже бывал, ещё в 1944 году. Внучка Николая Наталья Александровна Окуджава говорит, что именно о том самом доме Булат написал в стихотворении «Свет в окне на улице Вахушти». Книгу «По дороге к Тинатин» с этим стихотворением он подарил Наталье.

Но возможно, что это не совсем так. Недавно стали известны дневниковые записи одного молодого тогда ростовского журналиста, записавшего в 1966 году, в частности, и такой пересказ разговора с поэтом:

Предложили ему дать в сборник половину своих стихов о Грузии, половину — переводов грузинских поэтов. «А у меня стихов о Грузии нет. Я тогда подставил к некоторым стихам грузинские названия: „Георгий Саакадзе“, „Осень в Кахетии“ <…>»[67]

Так что не исключено, что и в том стихотворении первоначально имелось в виду какое-то совсем другое окно.

Шло время. Мы уже довольно свободно говорили о знаменитом брате. И отношение к нему у Виктора Шалвовича менялось, как мне кажется. Только причина размолвки между ними так и оставалась тайной. Однажды я набрался смелости и впрямую спросил его об этом. Рассказал о стихотворении, строки из которого стали здесь эпиграфом. Оказывается, стихотворение он не знал. Я не решился вслух произнести эти строки о нём и дал их прочитать ему.

Он прочёл и воззрился на меня:

— Ну? И что?

Я замялся:

— Прошу прощения, Виктор Шалвович, за бестактный вопрос: у вас какие-то… какая-то напряжённость была, по-видимому?

— Нет, ну какая напряжённость? Просто мы давно, с 73-го года, практически не общаемся. Нет никаких взаимоотношений, и напряжённости быть не может.

Наверное, в последний раз братья вместе

На этом разговор был окончен. Так и не удалось выяснить, что же произошло.

Виктор Шалвович так же добросовестно, как с романом «Упразднённый театр», старался помочь и в других вопросах. В одну из наших встреч он виновато сказал:

— Я честно пытался вспомнить, когда впервые он начал петь свои песни. Ну, и не удалось мне это восстановить. Сколько помню, он всё время пел, но какие это были песни, не знаю…

И, видимо, чтобы компенсировать свой пробел, стал рассказывать:

— Зато я был на его самом первом выступлении в Москве. Этого, наверное, никто не помнит. Это было в Доме кино. Он выступал не первым, и что там было до него, я не знаю, — я специально приехал к его выступлению. И вот он вышел и запел «Голубой шарик»:

Не знаю, почему, — то ли момент неудачный был, но на публику это произвело очень тягостное впечатление. Он закончил песню, раздались редкие хлопки, шум, выкрики из зала. И вдруг кто-то закричал: «Последний троллейбус»! «Последний троллейбус»! И тут из публики насмешливо зазвучали голоса: «Скажите, у него даже есть какие-то такие песни, которые уже знают!», «Смотрите, есть люди, которые знают, какие у него ещё песни есть!»… Причём кричали это возмущённо, не удивлённо даже, а именно возмущённо. Он начал петь «Последний троллейбус», тут же, перебивая его, стали хлопать, и он ушёл со сцены. Потом вышел Василий Ардаматский — он вёл вечер — и сказал: «Ну что вы волнуетесь? Зачем шум? Как он сюда попал? Кто его рекомендовал?» Кто-то крикнул: «Он говорит, что его рекомендовал ленинградский Дом кино». В зале раздались смешки, и Ардаматский произнёс: «Ну, понятно. Тогда понятно!.. Ну что вы волнуетесь? Вы слышали всего-навсего плохие песни — что тут волноваться?»

Я, помня рассказ Юрия Нагибина об этом событии[68], сказал, что вот, мол, есть сведения, что, уйдя тогда за кулисы, Булат не сдержался там и заплакал.

— Нет, он скоро вышел оттуда и поехал к кому-то в гости, — быстро сказал Виктор Шалвович. Это нисколько не противоречило воспоминаниям Нагибина, но меня поразило другое. По тому, как прозвучал ответ, я вдруг понял, что вопрос Виктору неприятен, что он сейчас жалеет брата и сочувствует ему. Это было что-то новое для меня!

Чтобы сменить тему, я спросил Виктора — а как мама относилась к песням Булата?

— Ну, как? В общем, конечно, ей это всё очень нравилось…

6

Как-то, ещё в начале нашего знакомства, Виктор Шалвович дал мне телефон одной своей хорошей знакомой, сказав, что мне стоит с ней пообщаться, потому что у нас сходные интересы. Уточнять он не стал, но я понял, какие интересы имеются в виду.

Я собирался ей позвонить завтра же, потом послезавтра, потом закрутился как-то… Он поинтересовался разок, не звонил ли я ей, и больше не спрашивал. И я благополучно забыл об этом. Вспомнил много позже, когда его уже не стало. С трудом разыскал у себя телефон, позвонил, мы встретились, и — теперь остаётся только сожалеть, что это очень интересное для меня знакомство не произошло раньше.

Настало, наконец, время назвать имя этой старой знакомой Виктора Шалвовича, которая несколько раз уже появлялась инкогнито на страницах нашей повести, — Майя Генриховна Шварц.

Майя Генриховна Шварц, 2007 год. Фото автора

В первую же встречу мы проговорили несколько часов. Оказалось, он ей тоже говорил обо мне и даже собирался познакомить нас, пригласив к себе домой. Но не случилось.

Майя Генриховна дружила с Виктором много лет, наверное, дольше всех. Вот её рассказ:

— В 1963 году, когда я пришла в ИАТ, он уже там работал. В то время от Булата Окуджавы я просто сходила с ума. Когда плёнки его услышала впервые, это было потрясением для меня. И конечно, к Вите я потянулась изо всех сил, я перед ним чуть ли не благоговела, но интересен он мне был только из-за брата, чего греха таить. А это как раз тот пунктик был, который Витю терзал. Он со мной с самого начала был очень суров, и тема брата практически сразу была под запретом. Мне даже, наверное, кто-то заранее сказал, что разговор о брате будет исключён, хотя они тогда, может быть, ещё были в нормальных отношениях.

Со временем Виктор и сам становился интересен Майе. Нет, не как мужчина, совсем нет, у неё были прекрасный муж и сын. Просто Виктор Шалвович ей показался очень умным человеком, при этом логика его рассуждений была настолько неожиданной, настолько экстравагантной, может, где-то даже абсурдной, непонятной для неё, что он был для неё загадкой. И это притягивало к нему. Конечно, интерес всё-таки подогревался родством его с любимым поэтом, но главное, наверное, что их объединяло, — это, мягко говоря, критическое отношение к советской власти.

Постепенно они подружились. Однако дружить с Виктором — дело непростое, она никогда не могла чувствовать себя рядом с ним спокойной.

— Он всё время в каких-то иголках был со всех сторон, а я всё время на эти иголки натыкалась, — смеётся Майя Генриховна. А тогда ей не до смеха было…

Однажды она попросила его показать дом на Арбате, где жили и Виктор, и Булат. Они встретились, почему-то на Маяковке, и пешком пошли до Арбата. По дороге Виктор рассказывал ей про разные дома, которые они видели. Он любил Москву и хорошо знал её. А во дворе арбатского дома вспоминал, как всё здесь было до войны, показал окна их квартиры. О стоящем по соседству доме Мельникова сказал, что этот дом в детстве вызывал у него жуткий интерес, был для него загадкой, и он придумывал про него всякие небылицы.

Потом он согласился показать ей детские фотографии, и они, так же пешком, пошли к нему домой на Краснопресненскую набережную.

— Я переступала порог с благоговением, — рассказывает Майя Генриховна. — Там сразу направо была комната и дальше длинный коридор. Витя сразу резко чуть ли не втолкнул меня в эту комнату: «Заходи сюда!». У меня даже мысль промелькнула: «А вдруг начнёт приставать?».

Только потом, узнав про непростые взаимоотношения Виктора с мамой, Майя поняла — он не хотел, чтобы они, Майя и мама, увиделись. А ей, наоборот, так хотелось познакомиться! Виктор жаловался иногда, говорил: «Да не хочу я, чтобы кто-то вмешивался в мою личную жизнь, я и сам себе могу картошку сварить!» Категорически отвергал любые попытки за собой ухаживать, считал, что не имеет права заставлять людей заботиться о себе. А может, заботу он воспринимал как некое покушение на его независимость, может, ему казалось, что заботящийся человек вольно или невольно подчиняет его себе.

— Конечно, он знал песни брата, хотя никаких характеристик и оценок им не давал, но я всё равно чувствовала, что они ему нравятся, — говорит Майя Генриховна. — Однажды я даже слышала, как он пел одну из них. Как-то в выходные мы всей лабораторией ездили в Пирогово на водохранилище. Там была наша база отдыха, и вот мы её обустраивали — строили домики, красили лодки… Чудесно провели время.

Я с сыном была, с Мишкой, ему тогда лет двенадцать было. Дома у нас были, конечно, записи Окуджавы, и Миша знал эти песни наизусть с младенчества. В тот день были в нашей компании свои певуны — и с гитарами, и Окуджаву знали, но не всё. И вот вечером мы сели, они запевают, все подхватывают, и так потихоньку весь их репертуар перепели. Витя слушал, но не пел. Тогда мы с Мишей вдвоём запели менее известную песню, «Дальнюю дорогу», и все замолчали — не знали слов. Мы застеснялись, начали сбиваться, и тут нам начал подпевать Витя! Он мне прямо как руку протянул.

И так он хорошо пел! Я поняла, что ему самому это приятно. Приятно, что мы поём это, приятно самому петь это. Но то был единственный случай, когда я слышала, как он поёт.

Кстати, другая коллега Виктора, Елена Стоцкая, как-то говорила мне о братьях Окуджава, что они вообще оба были в равной степени одарены и талантливы, просто Витя себя не реализовал:

— Так сложилось, что он не запел, не написал, не проявился…

А насчёт его отношения к песням брата та же Елена сказала:

— Мы все любили песни Булата и не раз слушали записи при Викторе. Он никаких комментариев не делал и восторгов не выражал, но мы понимали, что он тоже не мог не любить эти песни.

…Однажды Майя попыталась воспользоваться знакомством с Витей «в корыстных целях». Было это, наверное, году в 1973-м. В Политехническом должен был быть вечер Булата Окуджава, и Майе безумно хотелось туда попасть. Но как? О билетах и мечтать нечего. Что делать? Попросить Витю? В лучшем случае просто откажет, в худшем ещё и обругает. Дело усугублялось тем, что Витя с Булатом были уже в ссоре, и Майя об этом знала. Это была, как показала жизнь, не какая-то там очередная ссора, а уже окончательная, навсегда.

Шанс был хоть и невелик, но желание попасть на концерт пересилило страх перед возможным Витиным гневом. Просто действовать за его спиной, не испросив разрешения, она не могла и, набравшись смелости, подошла к нему: «Вить, а вот если я попрошу Булата от твоего имени, чтобы он меня провёл на свой концерт?».

В её ушах уже звучал ответ: «Ни в коем случае!!!», но вдруг он сказал с какой-то странной интонацией, с каким-то вызовом даже: «Ну, подойди!». И вызов этот, как она поняла, был адресован брату — посмотрим, дескать, как он отнесётся к моей просьбе.

В назначенный день Майя с сыном задолго до концерта приехали к Политехническому. Уныло стояли у касс в надежде, что появятся билеты из брони, но, конечно, ничего не появилось. Вышли на улицу. Вокруг гудела толпа таких же страждущих. И вдруг перед входом останавливается машина, из неё выходит Окуджава и идёт прямо чуть ли не на неё. Кто-то крикнул: «Пропустите Окуджаву!», и тут Майя отчаянно выпалила ему, что очень хочет попасть на концерт, что она — от имени Вити, что тот ей разрешил обратиться…

Булат Шалвович остановился, посмотрел на неё и грустно сказал странную фразу: «А вы думаете, это будет интересно?». Она опешила на мгновенье, но он продолжал: «Ну, давайте попробуем…».

— Я взяла Мишку за руку, — продолжает Майя Генриховна, — и мы пошли куда-то на зады, к служебному входу. Толпа вокруг нас растёт. Теперь уже кричат: «Пропустите Окуджаву с родственниками!», а тот злой как чёрт от этого ажиотажа, это ему совершенно не нравилось. И тут его начинают окружать и защищать какие-то доброхоты или организаторы, «родственников» оттесняют, а его самого с трудом пропихивают к двери, и дверь закрывается. Мы остались на улице.

Так закончилась попытка Майи извлечь пользу из дружбы с Витей.

— Но Булат Шалвович был совершенно не виноват — говорит она.

На следующий день Виктор ни о чём её не спрашивал. Но она должна же была что-то ему рассказать. «Витя, я воспользовалась твоим разрешением…» — «И что?» — «Ты знаешь, не получилось… Но не по его вине!» — торопливо добавила она, но он, не слушая её объяснений, произнёс лишь: «Странно. Я удивлён». И всё.

И Майя подумала, что вчера произошла катастрофа куда большая, чем её неудача с концертом в Политехническом. Она невольно стала виновницей расширения пропасти между братьями: ведь, разрешая обратиться от своего имени, Виктор, может быть, делал шаг к примирению… Впрочем, вряд ли это было так.

Однажды он сказал Майе: «Мы с матерью (он никогда её мамой не называл, — подчеркнула Майя) решили размениваться. Есть человек в исполкоме, который будет подыскивать нам две однокомнатные квартиры». Конечно, их роскошную двухкомнатную квартиру на Краснопреснеской набережной можно было разменять на две «однушки». Но процесс разъезда получился довольно долгим. Трудно было подобрать вариант, устраивающий обоих. Мама хотела поближе к Булату, а Виктор неизвестно чего хотел. Майя вспоминает, что однажды она ходила с ним на осмотр квартиры во Вспольном переулке, в самом центре Москвы. Майе квартира очень понравилась, а Виктор отнёсся к ней как-то кисло.

Но в конце концов вариант, устраивающий обоих, был найден. Мама получила квартиру в девятиэтажном панельном доме около гостиницы «Космос» на проспекте Мира, что было недалеко от Булата, а Виктор — в новом шестнадцатиэтажном доме на проспекте Вернадского. Ему уже невмоготу было, хотелось скорее разделиться, и он даже какое-то время жил у Майи, пока она с семьёй была в отпуске.

(Кстати, когда хозяева вернулись из отпуска, они обнаружили новый шнур на своём старом утюге: Витя во время их отсутствия привёл его в порядок. «До сих пор этот утюг работает с его шнуром», — смеётся Майя.)

А с мамой Виктора она всё-таки познакомилась. Это случилось в 1981 году, когда он уже жил отдельно. На работу ему часто звонила пожилая женщина и низким голосом, очень вежливым и извиняющимся тоном просила: «Будьте любезны, позовите, пожалуйста, Виктора Шалвовича». К телефону в основном подходила Майя. И как-то, когда Виктора не было на месте, женщина спросила её: «Вы меня извините, я уже узнаю ваш голос, как вас зовут?» — «Майя». — «Майя, дорогая, — сказала незнакомка (она всегда потом обращалась именно так — „Майя, дорогая“), — я Витина мама». — И стала что-то расспрашивать о нём.

Потом они часто разговаривали. Она звонила и просто звала к телефону Майю. Вначале представлялась просто мамой, но потом как-то назвалась и по имени-отчеству — Анной Степановной. Вероятно, она всюду так представлялась, думая, что имя Ашхен трудно для русского уха. И только потом, при личной встрече с Майей, она назвала своё настоящее имя.

Постепенно они сблизились. И, похоже, Майя стала для Ашхен Степановны чуть ли не единственным источником информации о сыне. «Вы знаете, он сейчас болеет, скажите, пожалуйста, как он себя чувствует? — спрашивала она. — А что он ест? У него же больной желудок. Я ему делаю творог домашний, а он его не берёт. И сердится на меня». Майя начинала ругать Виктора, но мама тут же заступалась за него: «Что вы, что вы! Он очень хороший!».

Виктор вообще никогда крепким здоровьем не отличался. А тут его должны были положить в больницу — на этот раз у него был язвенный колит или что-то в этом роде. Майя пыталась выяснить, куда именно его кладут, но он категорически заявил: «Не имеет значения. Пожалуйста, не выдумай ничего, никаких посещений». Так она и осталась в неведении.

В это время положили в больницу отца Майи, и она часто ездила к нему. А рядом там был институт, специализированный на болезнях желудочно-кишечного тракта. Она взяла да и зашла туда просто так, наудачу. И спросила в регистратуре, в какой палате лежит Окуджава. Там полистали книгу и ответили: «В восьмой».

Майя рассказывает:

— Я обалдела и тут же к нему пошла. Ничего у меня с собой для него даже не было. У него прямо челюсть отвисла: «Ты как меня нашла?» Я говорю: «Случайно, Вить. Я тут по соседству была в больнице и увидела вывеску»…

Потом она ещё навещала его, они гуляли во дворе, говорили обо всём, но не о болезнях.

А мама его, оказывается, ничего не знала про то, что он лежит в больнице. И позвонила Майе в отчаянии: «Я звоню домой, его нет, на работе тоже нет, я не знаю, где он, что с ним?» Майя пообещала, что если что-нибудь узнает, обязательно сообщит. Ашхен Степановна оставила ей свой номер телефона. И когда Майя нашла Виктора, она тут же рассказала об этом Ашхен Степановне. Вот тогда-то та и пригласила её к себе: «Я хочу вас увидеть, нам есть о чём поговорить». Майя ответила, что будет счастлива с ней встретиться.

Был очень удобный момент для знакомства — ведь если бы Виктор не был в больнице и, не дай бог, узнал об их отношениях за его спиной, попало бы обеим. Однако Майя была в смятении: с одной стороны, ей очень хотелось увидеть Витину маму, а с другой — вот так, тайком, пока он в больнице… И хотя ничего компрометирующего Витю она не собиралась говорить, чувствовала себя предательницей: «Я как лазутчик какой-то, проникающий в его жизнь».

Ашхен Степановна, встретив гостью, сразу повела её на кухню. Усадила, сама села напротив и принялась потчевать. Видно было, что она ждала Майю, — наготовила всего по-домашнему: «Кушайте, кушайте, вот ещё это попробуйте, вот это очень вкусно»…

Слушая Майю Генриховну, я вспомнил рассказ Эльдара Рязанова, читаный где-то, — о том, как он был на пятидесятилетии Булата, и в застолье мама юбиляра вот так же очень переживала, что Элик мало ест, и усиленно старалась его накормить. Я подумал тогда, что, может, это сказывались её подсознательные воспоминания о лагерном голоде. Но близкие родственники Ашхен Степановны говорят, что это типичное армянское гостеприимство, которое ярко проявлялось у всех сестёр Налбандян.

…Они много говорили с Майей, в основном о Вите. О себе мама не рассказывала. Майя снова попыталась ругать Виктора — дескать, как же ему не стыдно быть с мамой таким эгоистом. Ашхен Степановна аж руками замахала: «Что вы, что вы?! Он абсолютно не эгоист, ни капельки. Вы понимаете, сложные взаимоотношения у нас, конечно, у него трудный характер. Но он очень заботливый, только заботливый незаметно, но если я заболею, он меня никогда не бросает. Он сдержанно, сухо, но проявляет внимание, заботится обо мне».

Ашхен Степановна, наверное, была, слегка разочарована: она надеялась, быть может, что Майя занимает более важное место в жизни Виктора, чем было на самом деле, что их связывает нечто большее, чем дружба коллег по работе… Но спросить об этом не решалась.

— Она спрашивала меня, как он живёт, как он ест, — продолжала рассказ Майя. — Я поняла, что она думает, будто я знаю, как он ест… Но я ей только могла рассказать, как мы с ним вместе обедаем в институтской столовой.

Майе хотелось что-то узнать и о самой хозяйке, и она спросила, что та читает, чем интересуется. Оказалось, Ашхен Степановна ходит в библиотеку, в читальный зал, и читает там Карамзина. Они с Виктором оказались очень похожими в своих увлечениях, — тот тоже в конце жизни большую часть времени проводил в читальном зале.

Зашёл разговор и о ссоре между Булатом и Виктором. Ашхен Степановна и сама толком не знала её причин, но сказала, что, вероятно, виной было письмо Булата, которое тот напечатал в конце 1972 года в «Литературке»[69]. Вот после этого письма как будто бы Виктор и вычеркнул его из своей жизни.

Провожая гостью, Ашхен Степановна сказала: «Майя, дорогая, я хочу сделать вам подарок» — и протянула растерянной Майе книгу Булата «Путешествие дилетантов» с автографом. Бедной Майе было от чего растеряться: она и так весь день чувствовала себя предательницей и даже с Ашхен Степановной поделилась этими переживаниями, — и вот она, плата за предательство. Попыталась отказаться от подарка, пролепетав что-то про «тридцать сребреников»… А ведь именно об этой книге она давно мечтала, именно этот роман любила даже больше, чем песни Булата!

Ашхен Степановна даже руками всплеснула: «Ну что вы, Майя, дорогая, ну как вы можете так говорить? Это вам за то, что вы так любите моих сыновей!». Она действительно готовилась к встрече с Майей — накануне специально съездила к Булату и попросила его надписать книгу. На автографе была указана дата: 01.03.81.

Виктор так и не узнал, что Майя была у его мамы, она побоялась ему об этом сказать. После этой встречи Майя и Ашхен Степановна ещё созванивались несколько раз, но больше не виделись. Майя сама звонила ей, если по телевизору вдруг показывали Булата, а такое тогда было большой редкостью: «Ашхен Степановна, включайте скорее телевизор, там Булат!»

А летом 1983 Ашхен Степановна умерла. В Нижнем Тагиле хранят краткое письмо Виктора, адресованное тогдашней научной сотруднице музея Уралвагонзавода Н. Ф. Борщ:

Уважаемая Нонна Фёдоровна!

С горечью должен сообщить, что Ашхен Степановна Налбандян скончалась от инфаркта 5 июля <19> 83 г.

В. Ш. Окуджава, сын

9 июля <19> 83 г.[70]

Это был ужасный год. В течение месяца Виктор потерял всех, кто его любил и заботился о нём. Сначала не стало тёти Мани. Потом мамы. А через четыре дня и тёти Сильвии…

7

В Институте автоматики и телемеханики Виктор сначала проработал почти десять лет. Он легко вписался в коллектив, все относились к нему уважительно и дружелюбно. В лаборатории выделялась компания молодых «высоколобых» интеллектуалов, и Виктор быстро влился в эту компанию.

— Там были люди очень умные, интересные, яркие. Они собрались в кучку, и Витя среди них чувствовал себя очень хорошо… А потом он всех раскидал, всех! Ой, кошмар, Витя, Витя… — продолжает рассказывать Майя.

Но это было потом, а вначале все они проводили много времени вместе. Ходили куда-нибудь или друг к другу в гости. С работы ездили обедать в рестораны, каждый раз в разные, куда только не ездили — и в центр, и в Сокольники, и на ВДНХ — там, например, проходила неделя Молдавской ССР, ну и была, конечно, молдавская кухня… Сейчас это может показаться удивительным, но тогда, в шестидесятые годы, обеды в ресторане могли себе позволить простые инженеры.

А в пять часов каждый день вся компания шла пить чай в институтский буфет. Это был у них такой традиционный five-o-clock.

Часто компания собиралась у Виктора — и на Краснопресненской, и потом, когда он переехал на проспект Вернадского. Это были Лев Шаломов, Олег Кузнецов, Аркадий Макаревский, Валентин Казаков, супруги Стоцкие — Елена и Эдуард. Впрочем, новоселье на Вернадского проходило уже без Стоцких, их он к тому времени уже «раскидал».

А пока Стоцкие ему, пожалуй, были ближе всех. Они часто бывали у него дома, иногда с детьми, как-то даже и на его яхте катались — это был то ли 1968, то ли 1969 год — их дочь Катя, уже став взрослой, вспоминала об очень ярких впечатлениях от той прогулки. Одно лето Виктор даже отдыхал со Стоцкими в Эстонии.

Елена Дмитриевна Стоцкая говорит:

— Виктор с Эдуардом оба энциклопедисты, у них было много общих тем, общих интересов. Увлечённо спорили, редко соглашались друг с другом, но очень любили эти беседы. Виктор прекрасный рассказчик был и любил, чтобы его слушали.

То, что он очень хороший рассказчик, отмечали буквально все, с кем мне пришлось о нём говорить.

Снова Майя Шварц:

— Он был очень обаятельным человеком, когда выходил из своего привычного замкнутого состояния. Когда он хохочет, когда он тамада за столом… Вы бы его видели тамадой за столом — это чудо! Праздник! Все ждут, когда Витя встанет и скажет что-то ещё. Это, наверное, его грузинско-армянские корни сказывались.

Отношение к деньгам у него было пренебрежительное. Даже нарочито пренебрежительное. Притом, что особого достатка у него никогда не было. В буфете достанет из кармана кучу мятых денег, вместе с мелочью, и брезгливо протягивает буфетчице, чтобы та сама взяла, сколько надо. Или даст, например, Майе взаймы, а потом, когда она возвращает долг, удивляется: «Чего это ты, да я разве тебе давал?».

Очень любил играть на спор — билеты ли в театр в институте появятся или такой постоянный дефицит, как книги, — предлагал сразу: «Давайте разыграем». Когда появилась знаменитая трилогия Фолкнера и все охотились за этими книгами, Майе удалось приобрести, или, как тогда говорили, достать две части трилогии, «Деревушку» и «Город». А Виктор нашёл тоже две части, «Город» и «Особняк». И предложил разыграть недостающий том, «кинуть на пальцах». И повезло Майе. В результате у Виктора осталась одна книжка, а у Майи весь комплект. Но к проигрышам, так же, как и к выигрышам, он относился легко.

Один из коллег, Геннадий Трайнин, как-то заметил:

— Не было такого, чтобы он обижался на какую-нибудь ерунду, обидчивым его назвать нельзя было.

И здесь я могу с ним согласиться: увидеть Виктора обиженным мало кому удавалось — он просто в таких случаях прекращал всякое общение без объявления войны и без выяснения отношений…

Маму Виктора его коллеги практически не видели — может, пару раз только на кухне столкнулись случайно. «Она как мышка, а их совместное с Витей проживание — это как жизнь в коммунальной квартире» — рассказывали они. Но думали почему-то, что это не по вине Виктора, что это мама, наверное, имела властный или даже деспотический характер. Что дало основание им так думать, непонятно, тем более что они ни разу с ней не общались, да и никак это не вяжется с их же определением «мышка».

Лев Шаломов говорит, что Виктор, наверное, и не женился-то оттого, что своей независимостью слишком дорожил, не терпел, чтобы маячил кто-то перед глазами. А Елена Стоцкая тут же вспоминает, что Виктор как-то шутя сказал, что не женится потому, что слишком много женились его родственники.

Ухаживал он, видимо, тоже своеобразно. Тот же Лев Шаломов вспоминает, как они путешествовали где-то вместе с Виктором, и Виктор ухаживал за одной женщиной, пытаясь добиться взаимности. Но что-то у него не получалось. И в какой-то момент он снял с себя наручные часы и в сердцах растоптал их. И вроде бы это помогло достичь желаемого результата…

Майя вспоминает:

— Были у него какие-то влюблённости. Раз, когда мы с ним долго не виделись, я позвонила, чтобы с Новым годом поздравить, и слышу — он не один. Я его потом спросила об этом, он говорит — ну, есть женщина одна, работает в другом институте, мы с ней в неплохих отношениях…

Но кончилось всё, как всегда, печально. Подруга этой женщины была восторженной почитательницей Сталина. И как-то у них в гостях она, видимо, затронула эту опасную тему. Виктор какое-то время молчал, поскольку близкая женщина заранее умоляла его никаких споров при этой подруге не затевать. Но потом не выдержал, высказал гостье всё, что он о ней думал, и в ярости просто выгнал её. На этом его роман закончился.

— А может, это просто последняя капля была, наверное, она уже с ним намучилась, — рассуждает Майя. И продолжает, что не представляет себе, какая бы женщина могла жить с Виктором.

— Во всяком случае, только такая, которая очень сильно бы его любила. Но, видно, такими короткими были его романы, что ни одна из них просто не успевала сильно полюбить…

Работа Виктору очень нравилась. Он с удовольствием занимался наукой, но диссертацию защищать не хотел.

Елена Стоцкая:

— У нас в институте была аспирантура, и к нам из других городов приезжали защищать диссертации, но такого низкого уровня иногда были эти защиты, что просто оскорбительно было бы оказаться в такой компании. А титулы эти совершенно не нужны ему были.

В общем, Виктор чувствовал себя на работе вполне комфортно и без титулов, но… 9 марта 1971 года из ИАТа он ушёл. Почему — неизвестно. Незадолго до этого Елена Стоцкая перешла на работу во Всесоюзный институт научно-технической информации (ВИНИТИ). Узнав, что Виктор хочет сменить работу, она и его позвала туда.

— Он быстро завоевал всеобщее уважение и симпатию, но, как обычно, вскоре поссорился с начальником, потому что ему казалось, что тот недостаточно уважительно к нему относится, — несколько в сердцах, как мне показалось, говорила Елена.

Из ВИНИТИ Виктор, проработав там меньше года, ушёл вместе с Еленой — в Международный вычислительный центр, что на улице Куусинена. Но и здесь совсем недолго задержался. Причём ушёл так, что и Лене сказал, что с ней тоже видеться больше не хочет. Время от времени она ещё звонила ему, а потом он отказался и от её звонков. Много лет они не общались и ничего друг о друге не знали. А в 1986 году скончался Эдуард Стоцкий.

Майя Шварц говорит:

— Очень интересная семья, математики они были. Несмотря на то, что Виктор с Леной порвал, относился он к ней с огромным уважением и особенно добрым словом вспоминал её покойного мужа.

Дочь Стоцких Екатерина делится своими ранними впечатлениями:

— То, что он одинокий человек, я поняла только став взрослой, потому что, когда они встречались у нас дома, он производил впечатление человека, живущего вполне насыщенной интересной жизнью и не испытывающего какого-то дефицита общения. И наукой своей он увлечён был, и путешествовал активно, политикой очень интересовался. В детстве мне представлялось, что именно такой, как Виктор Окуджава, и есть идеал мужчины, и я очень была удивлена, для меня просто шок был, когда я узнала, что ему так и не удалось создать семью и что на самом деле он был одинокий человек, с какими-то психологическими проблемами. Я к нему очень хорошо относилась, и когда он из нашей жизни исчез, это была для меня потеря.

8

15 марта 1973 года, через два года после ухода из ИАТ, Виктор возвращается в свой родной институт. Только это уже не Институт автоматики и телемеханики, а Институт проблем управления. Он поступает в лабораторию технической диагностики и снова работает вместе с Майей Шварц.

Майя:

— У нас дружная лаборатория была. Все праздники обязательно вместе отмечали. Как-то 23 февраля мы думали, как поздравить наших дорогих мужчин. И родилась идея: каждая женщина напишет поздравление для кого-то одного из мужчин. Начали решать, кто кому напишет, — не получается: кому-то несколько женщин хотят написать, а кому-то — ни одна. Решили кинуть жребий, и мне досталось написать человеку, которому я ничего не могла бы сказать, ну ничего! Вот если бы Вите, ему я что-нибудь придумала бы. А в это время другая разглядывала озадаченно свою бумажку: «Окуджава — ну что я могу ему написать, да ничего абсолютно!» Я и говорю: «А давай махнёмся?»

И начались у меня муки творчества. Решила писать в стихотворной форме, это показалось мне легче.

И вот 23 февраля. На работе застолье. Витя в ударе, он в застольях бывал только таким — забывал о неладах, о конфликтах, никогда не сидел сумрачным. Мы раздали мужчинам листочки, не сказав, кто кому писал, и каждый сам читал то, что получил. Дошла очередь до Вити. Читал он очень выразительно, было видно, что подарок ему понравился. А я волновалась жутко.

Стихотворение было написано от имени Родопских гор, куда Виктор недавно ездил кататься на лыжах. Он очень любил горные лыжи и ездил кататься в разные края.

Дальше шумной ярко разодетой толпе лыжников противопоставлялся скромный, но изящный облик Вити Окуджава:

Виктор именно так и выглядел — ещё и потому, что всегда одевался очень скромно, неброско, но аккуратно. Кстати, манера одеваться — это, пожалуй, одна из тех черт, в которых оба брата явно были схожи.

Майя Шварц продолжает:

— Была у него одна ушанка на зиму — она ему была, по-моему, тесна и сидела криво, — и один берет на осень. Он вообще внимания не обращал на свою одежду и гордился этим. Но, с другой стороны, пижон был. Некий стиль в его безобразном одеянии присутствовал. Я ему приносила какие-то вещи, из которых мой Мишка вырос, — так они ему не нравились. Только однажды он взял Мишины брюки. В то время из своих штопанных-перештопанных джинсов он уже чуть не вываливался, а это были форменные брюки с военной кафедры МИИТ, где учился Миша, чёрные, даже без молнии, на пуговицах. Вот они ему понравились, и их он носил потом много лет. Но это всё уже было позже, когда Витя ушёл с работы и с трудом сводил концы с концами.

Кстати, ещё об общих чертах характера братьев Окуджава. Я как-то поделился с Еленой Дмитриевной Стоцкой таким своим наблюдением: оба брата, несмотря на замкнутость и закрытость, о себе могли иногда говорить достаточно беспощадно.

Например, Виктор любил рассказывать, как он отдыхал где-то на юге и каждый день сопровождал изрядными возлияниями. Домик его стоял на горе, и до него неблизко было идти. Однажды он так набрался, что долго шёл к дому, шатаясь из стороны в сторону, а вторую половину пути, совсем умаявшись, вовсе полз на четвереньках. Но не забывал при этом вежливо здороваться с тётушками, сидящими по дороге на лавочках…

А Булат однажды в интервью рассказал, как в юности, ещё в Тбилиси, украл у своего друга отрез материала и продал его на базаре. «Это произошло из-за голода?» — протянул спасительную ниточку корреспондент. «…И из-за подлости моей, в основном», — не воспользовался ниточкой Булат Шалвович[71].

Как-то пронеслась весть — в столовой клубнику продают. Майя побежала, заняла очередь. Потом подошёл Витя и занял очередь через несколько человек. А у Майи дома мама больная, сын маленький, задерживаться никак нельзя, постояла она, постояла, да и ушла с сожалением. Попрощалась с Витей, сказала, что не может больше стоять.

И вдруг вечером звонит Витя: «Ну, чего ты пропала?» — «Что значит пропала?» — «Я купил тебе клубнику, как дурак, тащил эти две корзинки, она уже киснет». — «Витя, милый, ой, какой ты внимательный!» — «Ну, ты же меня попросила!» — «Витя, да я не могла тебя попросить!» — «Нет, я понял, что ты меня попросила, и, как идиот, с двумя корзинками припёрся домой, они теперь тут стоят и гниют!»

— Я, как побитая собака, — смеётся Майя, — прибежала к нему домой, взяла эту клубнику, принесла к себе.

В этом эпизоде в полной мере проявился характер Виктора. Ему хотелось сделать доброе дело, но он этого стеснялся, что ли. И раздражался — и на себя за слабость, и на того, кому он помог. Или пытался за напускной грубостью скрыть свою доброту. Как тут не вспомнить слова мамы: «Он очень заботливый, только заботливый незаметно».

Однажды катался он в горах на лыжах. И когда ехал в гору на подъёмнике, заметил, как у кого-то лыжа соскочила с ноги. Он спрыгнул с подъёмника, нашёл эту лыжу, потом нашёл владельца… А рассказывая потом, как он мучительно спускался с этой лыжей, сердился на себя: «Я, как дурак, с этой лыжей под мышкой!..» Так и вижу его кислую физиономию при вручении лыжи хозяину.

В конце своей работы в институте он долго занимался одной проблемой, наверное, с год. Он привык всё делать хорошо, поэтому не торопился с результатами.

Майя Шварц:

— Он был очень продуктивный, увлекающийся учёный и погружался в эти дебри всесторонне.

А тут пришёл к завлабу молодой аспирант: «Михаил Александрович, дайте мне ту работу, что Окуджава делает, я вам через два месяца результат дам». И завлаб сказал Виктору Шалвовичу: «Извините ради бога, но, знаете, вот Тисленко обещает, что сделает всё через два месяца».

Такого удара Виктор Шалвович не ожидал. И сразу же решил уйти из института.

Но найти новую работу было непросто — ведь ему уже за пятьдесят. Он ходил куда-то, разговаривал, ему обещали перезвонить, но в назначенное время звонка не следовало. Он снова куда-то шёл, ему снова говорили: «Вы нам подходите, мы позвоним» — и снова звонка не было. Майя говорила: «Вить, ну закрутился человек, ну позвони ему сам». А он: «Нет-нет, это совершенно исключено».

Он впадал в депрессию: «Вот, я старый, меня никуда не берут». А в лаборатории на него смотрели уже как на отрезанный ломоть. Ему стало очень неуютно там, он откровенно маялся. И 20 мая 1988 года, так и не найдя никакой другой работы, уволился из института по собственному желанию.

До пенсионного возраста оставалось ещё шесть лет. Эти последние годы до пенсии жил Виктор Шалвович очень тяжело, на какие-то небольшие сбережения, стремительно обесценивающиеся.

Майя Шварц навещала его. Звонила и говорила: «Витя, можно, я к тебе зайду?» — «А чего это вдруг?» — «Да я буду в тех краях…» И вот она подкупит чего-нибудь и едет к нему. Он не роптал, возражал только против одежды.

— Он жил просто на копейки. Я приходила к нему, пыталась ему что-нибудь подкинуть. Мы сами жили средненько, но могли покупать хоть что-то, а он пил молоко и ел хлеб. Мясо не мог себе позволить, пельмени для него были праздником. Я приносила колбаски кусочек, паштет печёночный, какую-нибудь бутылку…

В это время Виктор бросает курить — может, из экономии, а может, здоровье уже не позволяло. Сидеть одному дома без дела, видимо, совсем тоскливо было. И он каждое утро уходил в библиотеку, вблизи его дома, возле метро «Юго-Западная». Сидел там в читальном зале весь день, как когда-то его мама. Но библиотека не могла заменить человеческого общения, а этого ему очень не хватало.

Майя Генриховна вспоминает:

— Он приезжал ко мне на дачу, и — это был нескончаемый поток речи. Он выговаривался. Говорил на любую тему: только ручеёк потянет в эту сторону — он в эту, в другую — он в другую. Я уставала ужасно.

И вот тут-то он и вспомнил про Стоцких, когда-то самых близких своих друзей.

Они к этому времени поменяли квартиру, и он разыскал их через справочное бюро. Эдуарда уже не было в живых, и он общался теперь только с Леной. Она была очень рада, что Виктор снова объявился. Но домой к ним приходить он не захотел, и она приезжала к нему. Поначалу чувствовалось напряжение в общении, но постепенно оно прошло, и он снова стал часто у них бывать, даже жил у них летом, когда молодёжь разъезжалась в отпуск.

Катя к этому времени стала взрослой, вышла замуж, и Виктор подарил её мужу ружьё для подводной охоты, оставшееся со времён, когда он сам этим увлекался.

Екатерина Эдуардовна говорит:

— Со мной он говорил на «вы», хотя знал чуть ли не с рождения. Общалась с ним — как по лезвию ножа ходила. Причём он напрямую никогда никаких претензий не высказывал, можно было только догадываться, что я сделала что-то не так.

Потом Елена Стоцкая открыла свой бизнес и пригласила Виктора работать к себе. Он с удовольствием трудился у неё какое-то время. Мы с ним уже были знакомы, и, бывая у меня, Виктор Шалвович говорил, что работает рядом с моим домом, практически через дорогу. Там как раз и находился офис Елены Стоцкой. Но это продолжалось недолго — год, наверное.

Несмотря на практически здоровый образ жизни и многолетнее увлечение различными видами спорта, хорошим здоровьем Виктор никогда не отличался. И возможно, именно эти его очередные проблемы подтолкнули Майю к тому, чтобы написать письмо Булату Шалвовичу, — точных причин этого поступка она вспомнить не может. Содержания письма Майя тоже не помнит, копии она не сохранила. Остался только ответ Булата Шалвовича. Сохранился и конверт, а на нём штемпель с датой: 06.10.95, то есть за полтора года до его смерти.

Вот что он написал:

Здравствуйте, Майя!

Спасибо Вам за доброе письмо.

Для меня большая честь — Ваше мнение о моей работе.

Это письмо меня расстроило. И не только тёплым воспоминанием о маме, но, главным образом, о Вите.

Не знаю, известно ли Вам, но Витя уже десять лет, как порвал абсолютно все отношения и со мной, и со всеми родственниками. Какое-то время еще находился в слабом контакте с моей женой Олей, но однажды сказал ей по телефону, чтобы она ему больше не звонила. И всё. Узнаём о нем изредка, со стороны, случайно. В чём причина, понять не смогли. Никаких видимых причин не было.

Так и живём. И это большая печаль.

Ещё раз благодарю Вас за письмо.

Сердечно

Б. Окуджава[72]

Шло время, Виктору становилось хуже. Ему предстояла операция на сердце, такая же, какую пять лет назад перенёс его старший брат. Он очень торопился с операцией — боялся умереть в одиночестве. Говорил Майе: «Так жить я не хочу». Она думала поговорить с Булатом по этому поводу, и такая возможность представилась — почти через год после их краткого обмена письмами. 24 или 25 июля 1996 года в магазине «Библио-глобус» проводилась презентация только что вышедшей книги «Чаепитие на Арбате». И Майя туда пошла. Но, увидев Булата, передумала к нему подходить — выглядел он ужасно! Я тоже там был в тот день и могу подтвердить: действительно, вид у него был такой плохой, что у меня даже промелькнула мысль, что он умрёт со дня на день. И хотя он прожил после презентации ещё почти год, мои плохие предчувствия не были безосновательными — буквально через три недели, в ночь с 18 на 19 августа Булат Шалвович был госпитализирован с инфарктом.

А Майя тогда, в «Библио-глобусе», решила подойти к его жене и изложить суть проблемы ей. Та, услышав о Викторе, сразу сказала, что он ненормальный, и посоветовала не иметь с ним дела вообще. Но дачный телефон Булата Шалвовича всё-таки дала. «Это у них семейное», — сказала она и рассказала про их дядю, умершего тридцать лет назад. Здесь возразить нечего: действительно, Василий Степанович Окуджава был болен шизофренией.

Майя позвонила Булату Шалвовичу через несколько дней. Рассказала о предстоящей Витиной операции, спросила, нет ли у Булата Шалвовича знакомых врачей-кардиологов, ведь он сам перенёс то же самое. Окуджава сказал, что таких знакомых у него нет. «Да и как я могу помочь? — горестно спросил он, — Не дай бог, Витя узнает, что это от меня, — и всё пропало».

Виктор строго-настрого запретил Майе навещать его — и в больнице, и дома, после операции: «Я сам тебя потом найду». Но она, выждав какое-то время, не выдержала и начала звонить ему домой. И в какой-то момент он откликнулся.

— Я подъехала к его дому и увидела его, идущего по тротуару со стороны метро, — вспоминает Майя Генриховна. — Выглядел он ужасно, еле-еле шёл. Это он ходил в магазин. Про операцию сказал, что никак не думал, что будет так тяжело.

Особенно, конечно, тяжело было то, что никого из близких рядом с ним в этот момент не было. Но он сам так хотел.

Вскоре после операции Виктор снова тяжело заболел. Это случилось уже после смерти брата. Начался кашель, который всё время усиливался, и в конце концов Виктор загремел в больницу. Сначала он ещё шутил с приходившей к нему Майей: «Знаешь, как соседи по палате меня называют? Дедом!». Но с каждым днём ему становилось всё хуже, температура не падала ниже 39–40 градусов, он уже не мог ходить и буквально находился на грани жизни и смерти. Тогда Майя пошла к лечащему врачу. Врач, симпатичная молоденькая девочка, сделать ничего не могла, хотя очень сочувствовала. Майя Генриховна убеждала её, что Виктор погибает, что надо срочно что-то делать, — может, привезти консультанта или перевести его куда-то. Врач пообещала что-нибудь придумать и между прочим спросила, не брат ли он Булата Окуджава? «Да, только не надо с ним на эту тему говорить», — попросила Майя.

Врач своё обещание выполнила: повезла его на консультацию в другую больницу и перевела его туда. Там, действительно, помогли. Ему через спину прямо в лёгкое ввели трубочку и подключили машину, которая откачивала жидкость.

Майя навещала Виктора довольно часто, каждый раз стараясь принести что-нибудь вкусненькое. Он не роптал, но приговаривал: «Я тебе всё отдам, я тебе всё отдам». И, выздоровев, стал пытать её: «Сколько я тебе должен?» Майя, чтобы только он отстал, сказала: «Двести рублей». А он: «Врёшь, ты одного винограда сколько притащила!». Но потом сдался всё-таки: «Ладно, ладно, всё, закрыли вопрос».

9

Домой к Виктору Майя приезжала нечасто, и каждый раз он обижался, что она рано собирается уходить, — к старости стал капризным, как ребёнок. Он ждал её, готовился, всегда варил пельмени, «это к твоему приходу» — говорил. Водку обязательно выставлял, они выпивали по рюмочке.

Однажды Майя пригласила его в театр 31 декабря. Мужа предупредила, что потом приведёт гостя домой. После спектакля сказала Виктору: «Пойдём к нам Новый год встречать, никого не будет, мы с Сашей только вдвоём». Он долго колебался и уже в метро сказал: «Да нет, поеду домой. Ну что я там у вас делать буду? Дома выпью рюмочку. Я иногда выпиваю в одиночку, как алкоголик».

А Саша ждал их. «Ну, где твой Акаджав?» — спросил, когда она вернулась одна.

Майе скучно было сидеть дома на пенсии, и она устроилась экскурсоводом в филиал одного театрального музея. Это был музей-квартира, работа по графику — раз в три дня. Посетителей немного, загруженность маленькая, работа интересная — о чём ещё мечтать пенсионеру? И так ей там понравилось, так она Вите расписывала прелести новой работы, так сватала его туда, что и он решился. Всё какое-то развлечение, да и на одну пенсию жить тяжело.

26 мая 2001 года он поступил в этот музей на должность методиста.

С каким удовольствием он окунулся в эту работу! Сначала Майя рассказала ему всё, что сама успела прочитать об этом театре и о том, в чьей квартире теперь был музей. А потом он сам начал дотошно всё выяснять по этому предмету, проштудировал кучу литературы и вскоре уже помогал Майе, рассказывал какие-то малоизвестные подробности. И экскурсии водить любил, рассказчик ведь он был всегда блестящий. Очень ему нравилась эта работа. Но… к сожалению, и здесь он смог проработать меньше года.

Заведующая филиалом была там, мягко говоря, случайным человеком. До музея ей вообще не было дела. Большую безответственность за свои слова и дела, чем у неё, трудно было встретить. Она приходила на работу где-то в полчетвёртого и почти сразу же начинала собираться домой. И ладно бы, но подчинённые мешали ей: если звонило вышестоящее начальство, они могли её выдать. В первой половине дня на звонки следовало отвечать что, дескать, она здесь, вот только отлучилась на несколько минут.

Виктор Шалвович, конечно, был ей очень неудобен. С ним она вынуждена была вести себя аккуратней, заставлять его врать ей даже в голову не приходило.

В тот злополучный день они были в музее только вдвоём. Уже пять часов, ей пора домой, но как уйти? Одного его нельзя оставлять, вдруг начальство позвонит. И она ласково подступает к нему: «Виктор Шалвович, не хотите пораньше уйти сегодня?» — «Нет». Он что-то читал, совершенствуясь в своей новой специальности. Через несколько минут она начинает выходить из себя: «Ну и сколько вы здесь будете сидеть?» — «До конца рабочего дня». Посидели ещё немного. Наконец она не выдержала: «Ну, знаете! Мне надо уйти, а я не имею права оставить вас здесь одного».

Это была полная ерунда — насчёт «оставить одного». Виктор Шалвович много раз уже работал в одиночестве, и вообще в выходные дни сотрудники дежурили там по одному. Он наотрез отказался уйти раньше времени.

И тут нервы её не выдержали. «Я вам приказываю!» — заорала она. Кричала, всё больше распаляясь и срываясь на визг, потом вывернула электрические пробки, чтобы обесточить музей, и, стоя уже в открытых дверях, продолжала орать. Но нашла, как говорится, коса на камень: обычным своим тихим голосом Виктор Шалвович повторял, что никуда не уйдёт до конца рабочего дня. И тогда она попыталась просто вытолкать его из квартиры.

Его реакция была молниеносной. Он размахнулся и ударил её по лицу. Она закричала ещё истошней и стала спускаться по лестнице, плача и изрыгая проклятия.

На следующий день он поехал в головную организацию и написал заявление об уходе.

Не знаю, следует ли из этого эпизода, что Виктор Шалвович был психически нездоровым человеком, но я попытался представить себе, как в этой ситуации повёл бы себя его старший брат. Проанализировав воспоминания разных людей о нём, я не смог представить себе другого развития событий.

Но на этом история не закончилась. Директор музея (всех его филиалов) очень хорошо относилась к Виктору, она была счастлива, что он там работает. Да и как могло быть иначе? Она сама жила жизнью музея, и Виктор, который ничего не умел делать плохо, стал для неё находкой. Особенно в сравнении: работать в музей приходили в основном пенсионеры, — ну и какой работы могла она ожидать от них?

Директор музея уговорила Виктора Шалвовича остаться и заставила виновницу инцидента извиниться перед ним. Он проработал ещё несколько дней. Теперь его непосредственная начальница была с ним сама любезность и всячески старалась ему угодить. Но это вызывало в нём ещё большую неприязнь и раздражение. В телефонном разговоре с Майей он жаловался: «Я не могу видеть её, даже в другой комнате сидеть не могу — слышу, что она там, знаю, что она там, и не могу». Майя была в ужасе от всего произошедшего и в особенности от его поступка: «Как ты мог ударить женщину?!»

Он отработал ещё два или три дежурства и 26 апреля 2002 года ушёл. Это было последнее место работы Виктора Окуджава.

А на Майю он обиделся.

— Он обиделся, что я его не поддержала. Я должна была как-то действовать, например, уйти сама. А я, наоборот, вместо сочувствия была очень зла на него.

Майя была самым преданным другом Виктора на протяжении сорока лет. Она многое ему прощала, не раз бывали у них размолвки и длинные периоды необщения, но всегда прекращал отношения он сам. А на сей раз это сделала Майя. Все выяснения отношений были сделаны по телефону, им не пришлось встречаться.

— Он привык, что я иду первая навстречу, — вспоминает она, — а тут я не пошла.

Такое было ещё лишь однажды. Очень давно случилась одна история, после которой она сама перестала с ним разговаривать. Как-то, когда они работали вместе в ИАТе, к ней зашла подруга. Виктор не любил эту женщину, и Майя об этом знала. Чтобы не мешать ему работать, они уединились за Майиным столом и говорили очень тихо, шёпотом, обсуждая какие-то свои женские дела. Но, видно, они всё-таки мешали ему, потому что в какой-то момент он вдруг повёл себя абсолютно неадекватно — вскочил и истерично закричал: «Да прекратите вы шипеть или нет?!..» Совершенно выйдя из себя, он орал на Майину гостью: «Вон отсюда! Я тебя вышвырну, если ты не уйдёшь!».

Майя Генриховна и сегодня с ужасом вспоминает этот случай:

— Он вёл себя безобразно. Я на него страшно обиделась. И после этого перестала на него даже смотреть, просто не могла.

А я слушал её рассказ и ловил себя на каком-то дежавю. Я уже слышал этот рассказ несколько лет назад. Ну да, конечно, это мне рассказывала старая учительница Вера Яковлевна Кузина. Только в её рассказе действие происходило лет за тридцать до описываемого Майей эпизода. Это было на педсовете в Шамординской школе. И вот там, на педсовете, Кузина сидела рядышком с завучем Клавдией Ивановной, и они тоже о чём-то шушукались, чем вызвали точно такую же реакцию со стороны Окуджава… Только тогда это был не Виктор, а Булат!

Может, у них это, действительно, семейное было?

После этого случая Майя с Виктором продолжали работать вместе, не общаясь. Однажды она приехала на работу чуть пораньше. В комнате был один Виктор. Обычно она, входя, говорила «здравствуйте», ни к кому конкретно не обращаясь. Теперь же он был один. Проходя к своему столу, она, по обыкновению не глядя на него, сказала тихо: «Здравствуй, Витя». И вдруг он взорвался: «Ты что, не понимаешь, что надо прекратить эти здорованья вежливые?! Я не хочу с тобой здороваться, я не хочу желать тебе здоровья!»

Она на это только и ответила: «Ну ладно, Витя, я постараюсь». Так они и здороваться перестали. А потом он уволился. Тогда-то и был перерыв в их отношениях на несколько лет.

Но потом он позвонил сам. «Витя, я так рада тебя слышать!» — откликнулась она. И они стали видеться, разговаривать, и встречи эти были в радость обоим. О прошлых обидах не вспоминали. А потом и работать стали вместе, как когда-то.

…И вот теперь, после нового конфликта, всё кончилось — и работа, и общение.

Больше Майя с Виктором никогда не виделись.

А чуть позже, в конце лета, он и с Еленой Стоцкой окончательно разорвал отношения. В то лето семья Лены, как обычно, уехала отдыхать, она одна оставалась в доме. Виктору выделили комнату, и он всё лето жил у них. А накануне возвращения отпускников что-то такое она сказала, и он ушёл. Ушёл в страшном гневе, в бешенстве просто: «Ни в коем случае больше не звони, я тебя не хочу видеть».

10

Мы общались с Виктором Шалвовичем нечасто, время от времени, и в этой нерегулярности был повинен, конечно, я. А потом я, совершенно по-свински, вообще надолго пропал, увлёкшись другими занятиями. Пока собрался позвонить, прошло уже несколько месяцев, и звонить было страшно, как в первый раз. Ещё потянул некоторое время, собираясь с силами, и наконец решился. Ну, и на что же я рассчитывал? Конечно, Виктор Шалвович встречаться со мной не захотел и вообще сказал, что между нами всё кончено. Ответ был ожидаем, но я не мог смириться с тем, что это конец. В отчаянии написал ему пространное письмо, в котором довольно убедительно изложил какие-то обстоятельства, не позволявшие мне позвонить, — сейчас даже не помню, какие. Моё отчаянное письмо, видимо, произвело должное действие, и наши встречи возобновились.

У меня возникла новая идея — совместная поездка в Грузию. Вначале Виктор Шалвович, как и в случае с Шамордино, отнекивался, но потом загорелся. У него не было заграничного паспорта. Мы вместе съездили в ОВИР, подали документы и стали ждать.

Виктор Шалвович возлагает цветы на могилу брата на Ваганьковском кладбище

После временной размолвки наши отношения приобрели, как мне кажется, ещё более близкий, душевный характер. Особенно запомнился день 12 июня 2002 года. Это была годовщина смерти Булата. Рано утром мы с женой заехали за Виктором Шалвовичем и все вместе поехали на Ваганьковское кладбище. Вот тогда он в первый раз посетил могилу брата. До этого он не знал даже, где тот похоронен. Мы стояли перед могилой молча. О чём он думал, я не знаю. А я был счастлив — примирение братьев состоялось.

Потом поехали на Донское кладбище, где покоятся трое из многочисленных детей Степана Окуджава. Постояли у братской могилы, где нашёл свой приют Николай Окуджава, дядя Булата и Виктора со стороны отца, расстрелянный в подвалах Лубянки 4 марта 1939 года.

Недалеко от братской могилы — стена колумбария. Там, в одной из ниш, замурованы три урны: две супругов Андреевых, одна из которых тёти Маня — самая добрая, самая весёлая из всех братьев и сестёр Шалвы Окуджава, и третья Васеньки — самого младшенького, самого несчастного, единственного из шестерых сыновей Степана Окуджава, не убитого, а освобождённого из заключения по причине душевной болезни…

Потом мы поехали на Арбат, к дому 43, где они когда-то жили. Виктор Шалвович посмотрел на знакомые окна и, наконец, решился зайти в квартиру, в которой не был более шестидесяти лет. Мы зашли в подъезд, поднялись на четвёртый этаж и позвонили в дверь. Но нам никто не открыл. Так и не удалось Виктору Шалвовичу ещё разок побывать в своей квартире.

Зато там, на Арбате, он увидел памятник своему брату…

Виктор Шалвович с автором на Арбате, возле памятника брату. Фото М. Гизатулиной

Разговаривали мы в тот день мало, но неудобства от этого не испытывали. На улице было тепло и солнечно, и так же было на душе. Очень хороший день мы провели с Виктором Шалвовичем…

И это была наша последняя с ним встреча.

Дело в том, что тогда наступило очень непростое для меня время: я расстался со своей первой женой и ушёл из дома. И всякие перипетии, связанные с этим, надолго заставили меня забыть обо всём другом. Он, не зная об этих обстоятельствах, пару раз звонил мне домой и рассказывал моей бывшей жене, как продвигаются дела с загранпаспортом. Потом звонить перестал. Чуть ли не через год я пришёл в себя и стал собираться в Тбилиси. Но Виктор Шалвович сказал, что никуда не поедет, что он паспорт вообще не стал получать, и чтобы я больше не звонил.

Майя Шварц:

— Когда он прекращал общаться, надо было только догадываться, почему он это сделал. Была у него какая-то необыкновенная требовательность к людям, и в этом иногда он бывал неправ. Я ему не раз говорила, что так нельзя, что ты к себе можешь быть требовательным, а к другому — не имеешь права, ты просто от него отойди. Он отвечал: «А я так и делал. Я же просто прекращал отношения, я же ничего не говорил».

Другие люди, в том числе родственники Виктора Шалвовича, тоже говорили, что не понимают, почему вдруг он перестал с ними общаться. Наверное, так бывало в других случаях, но в моём случае, как ни стыдно это признавать, я не могу назвать его поведение необъяснимым.

…В октябре 2003 года мы с моей второй женой вернулись из Тбилиси. Я сразу позвонил Виктору Шалвовичу — была уважительная причина: мы привезли ему письма от родственников и несколько фотографий, сделанных во время поездки. Он не сказал, чтобы я оставил их себе, — и это уже был успех! Он сказал: «Опустите их в почтовый ящик». Ну, ничего-ничего, думал я, всё ещё можно поправить! Раз он заинтересовался, значит, не всё потеряно. Он посмотрит письма, фотографии, ему будет приятно получить весточку от родных, с которыми он давно потерял связь. Потом я ему много чего на словах расскажу, всё и наладится. А затем мы сразу же поедем в Тбилиси, уже вместе. И это будет незабываемая поездка!

Через пару дней мы с женой ехали к нему. Кроме писем и фотографий из Тбилиси, я вёз ещё одно письмо, своё. Но в письме решил не объясняться с ним, а написать просто что-то забавное, а может, и вызывающее к дискуссии. В частности, написал, какие экстравагантные версии нам довелось услышать в Грузии по поводу происхождения фамилии Окуджава.

Вот одна из них.

Несколько сотен лет назад жил в Гурии крестьянин по фамилии Мамаладзе. По-русски его фамилия звучала бы как Петухов. Был ли он человеком задиристым или по какой другой причине носил такую фамилию, но однажды он её подтвердил сполна. Работал он у хозяина, и как-то произошёл между ними конфликт. Может, с оплатой труда неразбериха вышла или ещё чего, а только скандал разгорелся такой, что Мамаладзе-Петухов в пылу ссоры отрезал хозяину уши — сначала одно, а затем другое. Неизвестно, почему такой экстравагантный метод доказательства своей правоты избрал Мамаладзе, — может, в Гурии тогда это было в порядке вещей, но только, убоявшись неминуемого наказания, он бежал. Убежал далеко, в Мингрелию. Там, в маленьком селе, решил остаться жить. Нужно было знакомиться с местными жителями, и он, гордый совершённым поступком, решил увековечить свой подвиг. Он придумал себе кличку из двух слов: ори — то есть «оба», и уджа — то есть «ухо». С течением лет Ориуджа трансформировалось в Огуджа, и его многочисленные потомки получили фамилию Окуджава.

Лет сто тому назад в селе Тамакони в основном жили люди с фамилией Окуджава. По-грузински эта фамилия произносится несколько иначе, чем мы привыкли: вторая буква звучит скорее как г, чем как к, а вместо дж произносится очень мягкий, напоминающий английское j, звук — так, что после него напрашивается не а, а я.

Село Тамакони. Наталья Александровна Окуджава с местными жителями Геннадием Окуджава и Бурджа Окуджава. Фото автора

Эту леденящую душу историю о своём предке и о происхождении своей фамилии рассказали нам жители села Тамакони в Западной Грузии. А за несколько дней до этого в Публичной библиотеке в Тбилиси на нас обратил внимание интеллигентного вида пожилой человек. Представившись потомком очень известного до революции местного коньячного короля Сараджишвили, он предложил нам помочь. Узнав, что мы интересуемся историей происхождения фамилии Окуджава, он обрадовался и через несколько минут принёс книгу о происхождении мингрельских фамилий, недавно вышедшую на грузинском языке. В книге предлагались две версии происхождения фамилии Окуджава. Обе они опирались на корень уджа (ухо). Согласно одной версии, фамилия происходила от какого-то человека с серьгой в ухе, по другой она просто означала непослушный. Когда мы на следующий день обнародовали эти версии в доме Арчила Окуджава, двоюродного брата Виктора, его жена задумчиво молвила, что вторая версия ей представляется более правдоподобной.

…Мы подъехали к дому, и моя жена с письмами и фотографиями отправилась не к почтовому ящику, как было велено, а прямо в квартиру, чтобы сделать ещё одну попытку объясниться от моего имени. В конце концов Виктор Шалвович увидит, что у меня уже другая жена, и поймёт, что обстоятельства были действительно нешуточные. Он открыл ей дверь и вопросительно посмотрел. Она представилась и начала было что-то говорить, но он её перебил: «Я не хочу ничего слышать об этом господине!»

Жена вернулась обескураженная. Но меня эта его фраза как раз не смутила: в ней я расслышал жестокую обиду, но не равнодушие. Ничего-ничего, он прочтёт моё письмо, письма своих родственников, где они всякие хорошие слова обо мне говорят, и всё поправится. Надо будет позвонить ему ещё раз через какое-то время. Тем более что у меня есть уважительная причина для звонка — в конце своего письма я хитро вставил просьбу дать мне повторно адрес Василия Киквадзе, а в этом он, точно, не откажет…

Я выждал недельку-другую и позвонил. Но к телефону никто не подошёл. Правда, Виктор Шалвович и раньше подолгу не брал трубку. Я продолжал упорно звонить. Но никто не взял трубку и на следующий день, и через два дня тоже.

Тогда я встревожился не на шутку, и мы поехали к нему домой. Дверь нам никто не открыл, и мы позвонили соседям.

Вышла женщина и сказала, что Виктор Шалвович умер:

— Недели две назад он почувствовал себя плохо и сам вызвал «скорую». Я как раз вышла в магазин и видела в подъезде, как его забирала «скорая». Он на меня так посмотрел, что мне не по себе стало. Мне показалось, он сказать что-то хотел, да передумал. И там, в больнице, 18 ноября он умер. А вы ему кто будете?

…Странное опустошение охватило меня. Я ехал домой, и сумбурные мысли роились в голове. Я вспоминал, как мы ездили в Шамордино, потом вдруг вспомнились неодобрительные высказывания в мой адрес, долетавшие из музея Окуджава: дескать, якшается с психически больным человеком, выпытывает всё его, бедного, о чём-то…

Да, наверное, он действительно был ненормальным, поскольку был очень обязательным и порядочным, чем резко отличался от большинства из нас. Мы нормальные и поэтому обещаем позвонить завтра, а звоним послезавтра, обещаем встретиться на днях, а вспоминаем об этом через месяц…

Конечно, характер у него был непростой, да и жестокая судьба, наверное, наложила на него свой отпечаток, но главное, что было в этом характере с рождения, — говорить то, что думаешь, и делать так, как сказал.

У Майи Шварц сохранился листочек, на котором Виктор Шалвович написал какой-то текст для психолога. К ним в лабораторию однажды пришёл учёный-психолог, и по его просьбе сотрудники что-то такое написали — для диссертации, что ли, ему это нужно было. И Окуджава написал вот что:

Он подумал, что это непременно должен быть южный город. Только там, на юге, может быть такая чёрная ночь, такая тёплая ночь, такая мягкая ночь. Темнота была живая. Ведь если бы она была не жива, разве могла она так ласково гладить его лицо и руки.

Она хорошо понимала, что ему нужно, и он, постепенно успокаиваясь, шагал всё медленней и свободней, и она, предупредительно уступая ему дорогу, касалась своим бархатом его лба и висков, и голова уже не болела. Он рассмеялся — так ему стало хорошо. Почему он раньше не знал, что южная ночь живая? Он сказал ей что-то весёлое и понял, что она рассмеялась понимающе и дружелюбно.

Он рассказывал ей про себя, а она кивала ему и гладила его плечи и шею. Он сказал, что теперь всю жизнь будет шагать вот так легко и свободно, чувствуя её ласку и нежность, что он забудет с нею страшный мир, в котором был до сих пор. Она продолжала ласкать его, но уже грустно, сочувствующе, и он с тоской понял, что пришло время расставания. Он шёл, повинуясь какой-то силе. Ещё несколько шагов, и в чёрном бархате появился белый прямоугольник, и его вели к нему. Подойдя ближе, он увидел там обычный серый день. На него пахнуло сыростью, и, вглядываясь, он увидел всё, что мечтал забыть. Он попытался остановиться, но понял, что это бесполезно.

Братья распрощались навсегда

Не знаю, помог ли этот рассказ тому психологу в его научной работе, но у меня он вызвал определённые мысли. Мне показалось, что в этом тексте проявилась неутолённая жажда ласки, которой он не видел в своей жизни. В детстве так получилось из-за сложившихся обстоятельств, а потом уже он и сам отвергал любые попытки приласкать его — не привык к этому.

Он давно уже был интересен мне сам по себе, безотносительно к брату. И даже нежность какая-то к нему у меня была. И сочувствие.

А теперь осталось только очень тяжёлое чувство какой-то недоговорённости, недосказанности. И вины.

Всё время спохватываюсь: о чём-то не успел спросить… А главное — что-то не успел сказать. Что-то хорошее, доброе. Всё как-то не было удобного момента. И теперь уже не будет.

И это очень горько.

Примечания

1

Впервые: Голос надежды: Новое о Булате Окуджаве. Вып. 8. М.: Булат, 2011.

2

Подробнее см.: Микаелян Л. Капли датского короля // Голос Армении. Ереван, 2009. 26 дек.

3

Цит. по: Там же.

4

Авлабар — старинный армянский район в центре Тбилиси.

5

Настоящее имя — Александр Ованесович Манташьянц (1842–1911).

6

Здесь и далее курсивом без специальных сносок даются цитаты из романа «Упразднённый театр».

7

Иногда у современных исследователей происходит путаница с последовательностью их рождения, — см., например: Быков Д. Булат Окуджава. 2-е изд., испр. М.: Молодая гвардия, 2009. С. 53. (Жизнь замечат. людей). В дальнейшем мы не раз будем обращаться к этой книге как к первой полной биографии Булата Окуджава, чтобы обратить внимание на некоторые неточности, неизбежные в таком объёмном труде.

8

В книге сохранено авторское — несклоняемое — написание фамилии Окуджава.

9

Автобиография А. С. Налбандян цит. по копии из собрания автора.

10

Моя радость (арм.)

11

Мдивани В. Оба были молоды. Тбилиси: Изд-во ЦК КП Грузии, 1976. С. 24.

12

Здесь и далее без специальных сносок цитируются воспоминания В. М. Киквадзе (рукопись из собрания автора).

13

Именно так по-армянски звали эту девочку. Окончание — а у таких женских имён появлялось только в русскоязычной среде, но она родилась и умерла в Авлабаре, так и оставшись Анаид.

14

Здесь и далее рассказ Ашхен, если это не указано особо, воспроизводится по воспоминаниям В. Киквадзе.

15

Паспортные данные Бориса Налбандяна обнаружены В. Юровским.

16

http://community.livejournal.com/okudjava/18449.html: 21.09.10.

17

https://sputnik-georgia.ru/columnists/20160726/232833458.html

18

Кузьмина Г. М., Костромин В. М. Гордость моя — Вагонка: 50 трудовых лет Уралвагонзавода. Свердловск: Сред. — Урал. кн. изд-во, 1986. С. 93.

19

Авдеенко А. Отлучение // Знамя. 1989. № 3. С. 54.

20

Здесь и далее без специальных сносок цит. по: Зарнадзе Г. Галактион, Окуджава и другие. Тбилиси: Мерани, 2004.Обратный перевод с грузинского О. Дзимистаришвили.

21

Алексеев С. Царь-женщина // Урал. рабочий. Свердловск, 1989. 1 окт. С. 6.

22

Правописание — авторское. Публ. С. Алексеева, зав. партийным архивом обкома КПСС (Урал. рабочий. Свердловск, 1990. 16 дек.).

23

Цит. по: Кузьмина Г. М., Костромин В. М. Указ. соч. С. 78.

24

Из беседы с Гизо Зарнадзе: «После пленума зашла к секретарю горкома… и спросила: „Как мне теперь здесь жить с маленькими детьми?“ Он был приличным человеком и сказал: „Возьмите детей и спасайтесь“. Очень скоро его тоже расстреляли».

25

Протокол № 13 заседания Свердловского обкома ВКП (б) от 27.08.37.

26

Из беседы с Гизо Зарнадзе.

27

http://ru.delfi.lt/news/live/article.php?id=19485521: 21.09.10.

28

Здесь и далее: Чудинова К. П. Памяти невернувшихся товарищей // Иметь силу помнить: Рассказы тех, кто прошёл ад репрессий / Сост. Л. М. Гурвич. М.: Моск. рабочий, 1991. С. 27, 34–35.

29

Окуджава Б. «Утро красит нежным светом…» // Окуджава Б. Заезжий музыкант: Проза. М.: Олимп, 1993. С. 137–138.

30

Здесь и далее цит.: Розенблюм О. М. Раннее творчество Булата Окуджавы: Опыт реконструкции биографии. Дисс. … канд. филол. наук. М.: РГГУ, 2004.

31

Окуджава Б. Давайте понимать друг друга с полуслова / [Беседовала] Е. Щербиновская // Совет. культура. 1985. 27 апр.

32

Ныне этот посёлок входит в городскую черту Еревана. — М. Г.

33

Ныне — Гюмри.

34

См.: Указ Президиума ВС СССР от 26.05.47 «Об отмене смертной казни».

35

Из беседы с Гизо Зарнадзе.

36

Маевская И. Вольное поселение. М.: Возвращение, 1993.

37

Здесь и далее: Шатуновская О. Г. «Долгий ящик XX съезда» // Общ. газ. 1997. 10 апр. (№ 14).

38

Впервые: Голос надежды: Новое о Булате Окуджаве. Вып. 2. М.: Булат, 2005.

39

В главе использована рукопись автобиографических записок Василия Киквадзе. Здесь и далее фрагменты её цитируется петитом. Письма цитируются по этому же источнику.

40

Гоар Степановна Налбандян была замужем за Багратом Агабеговичем Мелик-Оганджаняном.

41

Впервые: Голос надежды: Новое о Булате Окуджаве. Вып. 6. М.: Булат, 2009.

42

В кн.: Окуджава Б. Стихотворения / Сост. и подгот. текста В. Н. Сажина, Д. В. Сажина. СПб., 2001. С. 645.

43

Окуджава Б. По дороге к Тинатин. Тбилиси: Лит. да хеловнеба, 1964.

44

В книге Г. Зарнадзе «Галактион, Окуджава и другие». Перевод с груз. О. Дзимистаришвили.

45

Друзья меня часто упрекают в излишне фамильярном отношении к моим героям. Так, говорят, ты и Александра Македонского скоро Сашей назовёшь. В своё оправдание могу сказать, что это я не специально, это у них в Грузии так принято. Там вообще отчеств нет, — так они ещё умудряются уменьшительно-ласкательный вариант имени сделать главным. У Оли Окуджава даже официальное имя звучит как Олия, но никак не Ольга. А чтобы кто-нибудь в разговоре назвал дядю поэта Колю Окуджава Николаем, я просто ни разу не слышал. Коля он — и всё тут! Это совсем не значит, что о нём говорит кто-то близкий или фамильярный. Поэтому я в большом затруднении. Ну ладно, Гиви Михайлович или Важа Михайлович — наши современники, но и отца их Мишу никто в жизни Степановичем не назвал! И если я напишу так, это будет не то чтобы неправда, а как-то фальшиво, неестественно, как мне кажется. Из-за этой грузинской особенности однажды случилась ошибка, которую можно было бы счесть даже забавной, если бы не обстоятельства, ей сопутствующие. В докладе Молотова по поводу разоблачения троцкистских шпионов, растиражированном всеми газетами, отец Булата Окуджава именуется Шалико-Окуджава. Видимо, Вячеслав Михайлович, услышав разговор своих подельников Сталина и Берия, что-нибудь вроде: «— Ну что, Шалико Окуджава шлёпнем? — Давай!», решил, что это фамилия такая (тогда грузин уважали и на свой лад фамилии их не склоняли). Ну, откуда ему было знать, что Шалико — это так сына мама ласково звала? И не только мама, но и друзья, и вообще все земляки. Даже когда на приказ о расстреле резолюцию ставили. — М. Г.

46

Оля писала письма Галактиону по-русски, а он ей по-грузински. Тиде — Тициан Табидзе, двоюродный брат Галактиона; Маня — Мария Окуджава, сестра Михаила. — М. Г.

47

Здесь и далее: Из воспоминаний В. Киквадзе: [Рукопись из арх. авт.].

48

Тифлис — название Тбилиси до 1936 года.

49

Дзимистаришвили Отар Джумберович (о нём речь впереди). Здесь и далее использованы материалы личных бесед автора с ним, а также с Арчилом Окуджава, Важей Окуджава, Нателой Окуджава, Натальей Александровной Окуджава, Натальей Гивиевной Окуджава и Эллой Дейнеко.

50

Телепередача о Галактионе Табидзе и Ольге Окуджава была показана 30 апреля 1979 года по грузинскому телевидению.

51

Там же.

52

В романе «Упразднённый театр» Булат Окуджава ошибочно называет год смерти своего деда — 1916-й.

53

Цит. по: Зарнадзе Г. Указ. соч.

54

Дидубе — тогда окраина Тифлиса. Сёстры Маруся и Эля Окуджава — дочери Николая Васильевича, родного брата Степана.

55

Цитируется по воспоминаниям В. Киквадзе

56

Записал по памяти В. Киквадзе (Там же).

57

Постановление о прекращении уголовного дела Управления Главной военной прокуратуры по реабилитации от 12 апреля 1990 г. (www.perpetrator2004.narod.ru/documents/Show_Trials/Orlov_Prison_Shooting.doc: 12.06.08).

58

Копии писем О. Окуджава подарены автору Иосифом Раскиным, который получил их от Игоря Окуджава.

59

Наталья Александровна Окуджава — внучка Николая Васильевича, родного брата Степана Васильевича Окуджава, деда Нателы и Булата.

60

Они потом много встречались. Это её дом упомянут в названии стихотворения «Свет в окне на улице Вахушти».

61

Впервые: Гизатулин М. Булат Окуджава: «…Из самого начала». М.: Булат, 2008. С. 255–340.

62

Полностью см.: Голос надежды. Вып. 4. С. 350–352.

63

Зарнадзе Г. Галактион, Окуджава и другие. Тбилиси: Мерани, 2004. Здесь и далее по этой кн. цит. беседа с её автором, состоявшаяся летом 1980 г., в обратном переводе с грузинского, сделанном Отаром Дзимистаришвили.

64

Имеется в виду номера пунктов статьи 58 тогдашнего Уголовного кодекса РСФСР. — М. Г.

65

Здесь и далее в этой главе цитаты, выделенные петитом, но не имеющие отсылок и сносок, приводятся по документам из архивов Московского государственного университета геодезии и картографии и Московского технического университет связи и информатики.

66

Тамакони — село в Западной Грузии, откуда вышли братья Степан и Николай Окуджава. — М. Г.

67

Смирнов В. Из дневника 1966 года // Голос надежды. Вып. 6. С. 313.

68

См. в записи от 3 октября 1969 г.: «Мне вспомнилось, как десять лет назад он плакал в коридоре Дома кино после провала своего первого публичного выступления. Тогда я пригрел его, устроил ему прекрасный дружеский вечер с шампанским и коньяком» (Цит. по: В зеркале дневниковых записей и писем современников // Голос надежды. Вып. 3. С. 408).

69

Полный текст письма перепечатан: Голос надежды. Вып. 3. С. 492. Наиболее подробно история, с ним связанная, изложена в разделе «„Процесс исключения“, 1972» 5-го выпуска того же альманаха.

70

Впервые факсимильно: Голос надежды. Вып. 4. С. 159.

71

Окуджава Б. О любви и смерти / Беседует И. Мильштейн // Огонёк. 1994. № 2–3 (янв.). С. 15.

72

Личный архив М. Шварц.

Content

Марат Гизатулин
Булат Окуджава: «…От бабушки Елизаветы к прабабушке Элисабет»

Предисловие

Армянская песня

«…Только лица остаются»

«Сестра моя прекрасная…»

«Времени не будет помириться…»

Примечания