Роберт Эйкман

Холодная рука в моей руке

Сборник

Посвящается Мэри Джордж и Энн Пим за то, что предоставили мне прекрасную квартиру, без которой эта книга никоим образом не была бы написана

В конце всего – тайна, которая не имеет ни конца, ни объяснения.

Сашеверелл Ситуэлл. В поисках Золотого города

Robert Aickman

Cold Hand in Mine

* * *

© The Estate of Robert Aickman, 2021

© Екатерина Большелапова, перевод, 2021

© Сергей Неживясов, иллюстрация, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Мечи

Corazón malherido

Por cinco espadas[1].

Федерико Гарсиа Лорка

Что сказать о моем первом опыте?

Мой первый опыт куда больше напоминал испытание, чем все, что случилось со мной впоследствии. Этот опыт оказался не слишком приятным и, несомненно, был проверкой. Я не раз замечал, что с новичками – иногда кажется, что только с новичками, – зачастую происходят странные вещи. Когда вы хорошо знакомы с предметом, не происходит ровным счетом ничего. Понятие «предмет» в данном случае надо понимать весьма расширительно. После того как у вас было, скажем, шесть, семь или восемь женщин, все остальные покажутся более или менее одинаковыми.

Так вот, я, бесспорно, был новичком, свежим, как весенний лук. Более того, я был самым настоящим маменькиным сынком, абсолютно не знал жизни и испытывал трепет перед ее грубостью. Впрочем, у меня нет ни малейшего желания упрекать хоть в чем-то свою старенькую матушку. Для матери она очень даже неплоха, и мне по-прежнему удается ладить с ней лучше, чем с большинством других женщин.

У нее имелся брат, мой дядя Элайас. Нелишним будет упомянуть, что мы считались потомками семейства, представители которого из поколения в поколение занимались гончарным делом; не знаю, впрочем, насколько это соответствует истине. Помню, бабушка показывала мне какие-то черепки в качестве доказательства, но это меня не слишком убедило. Так вот, после того как мой отец погиб в результате несчастного случая, мама упросила дядю Элайаса взять меня на работу. У него была бакалейная лавка, где он вел торговлю без особого размаха, отдавая предпочтение дешевым товарам. Он заявил, что на первых порах будет использовать меня главным образом для деловых поездок – это, мол, поможет мне быстрее войти в курс дела. Мама была очень расстроена, так как отец мой погиб в автомобильной катастрофе; кроме того, она полагала, что частые путешествия опасны для моей нравственности. Но дядя непреклонно стоял на своем, и мне пришлось проводить время в бесконечных разъездах.

Должен признать, над моей нравственностью действительно постоянно нависала угроза, но я был таким простаком и трусом, что сумел благополучно избежать всех этих угроз. Насколько это было возможно, я старался держаться подальше от парней, с которыми знакомился во время путешествий. Я не сомневался в том, что они окажут на меня дурное влияние, и среди них чувствовал себя ребенком, попавшим на взрослую вечеринку. В торговле я не смыслил ровным счетом ничего, к тому же был ужасающе одинок, и это не просто слова. Жизненные перспективы, которые обещал дядя Элайас, внушали мне отвращение, но я не представлял, чем еще могу заниматься. Протаскавшись по дорогам более двух лет, я узнал о своей нынешней работе в строительном обществе – если быть точным, прочел о ней в местной газете – и заявил дяде Элайасу, что отныне он будет заниматься бакалейной торговлей без моей помощи.

По большей части во время поездок мы останавливались в маленьких отелях – некоторые из них были не так уж плохи и в отношении комнат, и в отношении еды. Но в нескольких городах мы – я и постоянный сотрудник дяди Элайаса, унылый тип по фамилии Бэнток, – останавливались только в меблированных комнатах, которые нам настойчиво рекомендовал дядя Элайас. До сих пор не могу понять, почему он настаивал, чтобы мы ночевали именно там. Скорее всего, дядя получал за это откат – подобное предположение, что называется, лежит на поверхности. Но иногда мне приходит в голову: а что, если старые девы, содержательницы этих комнат, в более или менее отдаленном прошлом были возлюбленными дяди Элайаса? Как-то раз я даже заговорил об этом с Бэнтоком, но тот заявил, что ему ровным счетом ничего не известно. Он вообще редко признавался, что ему что-либо известно – разумеется, если речь не шла о ценах на стиральный порошок и виски. Проработав на дядю сорок два года, он умер от тромбоза в Рочдейле. Что касается миссис Бэнток, она в течение многих лет была дядиной любовницей, с которой он то сходился, то расходился. Об этом все знали.

Что же до содержательниц меблированных комнат, то они обычно вели себя так, словно мое предположение соответствовало истине. Вы даже не представляете, какой кошмар творился в их заведениях. Шум по ночам стоял такой, что выспаться было невозможно; то и дело какая-нибудь полуодетая шлюха принималась колотить в дверь и орать, что клиент собирается ее задушить или уйти, не заплатив. Некоторые постояльцы даже приводили к себе мальчиков, что до сих пор остается за пределами моего понимания. О подобных вещах мне доводилось и читать, и слышать, но понять их я не в состоянии.

В такой-то обстановке я вынужден был находиться во всем блеске своей незапятнанной чистоты. Над этой самой чистотой содержательницы притонов постоянно потешались. Не знаю, как мирился с этим старина Бэнток. Мы с ним никогда не жили в подобных местах одновременно. Самое смешное состоит в том, что мама была уверена – в этих меблированных комнатах я в полной безопасности, ведь их посоветовал нам с Бэнтоком дядя, неустанно пекущийся о нашем благе.

Разумеется, ночевать в подобных притонах мне приходилось не всегда. Но это неизменно случалось, когда я путешествовал один. Я заметил – в тех случаях, когда Бэнток снабжал меня какими-то контактами и наводками, все они находились в городах, где у нас была возможность остановиться в нормальном отеле. Тем не менее Бэнток, как и я, порой был вынужден ночевать в этих пресловутых меблирашках, но никогда не обсуждал их.

Одним из городов, где находились заведения из списка дяди Элайаса, был Вулверхэмптон. В первый раз я оказался там, проработав всего около четырех или пяти месяцев. Останавливаться в подобных местах мне уже приходилось, и именно по этой причине сердце мое сжалось от дурных предчувствий, когда мутноглазая корова в бигудях и грязном комбинезоне распахнула передо мной дверь.

Заняться в этих меблирашках было абсолютно нечем. Негде даже посидеть и посмотреть телик. Все, что оставалось – отправиться в какой-нибудь бар и напиться или же выбрать шлюху по фотографии и пригласить ее в номер. Ни одна из этих идей меня не привлекала, и в результате я пошел прогуляться по городу. Полагаю, дело было в конце весны или в начале лета, потому что на улице было тепло, но не слишком жарко. Когда я допил чай – для этого мне пришлось зайти в кафе, ибо в меблированных комнатах было невозможно даже выпить чаю, – сумерки только начали сгущаться.

Шатаясь по улицам Вулверхэмптона, где все встречные девушки, завидев меня, хихикали – или же так мне казалось, – я наткнулся на небольшую ярмарку. Города я совершенно не знал и, бредя по берегу старого канала, оказался в каком-то обветшалом районе. Главные его улицы были довольно широки, но теперь, вечером, тихи и почти пустынны – лишь время от времени по мостовой с грохотом проезжал грузовик, да иногда встречалась стайка играющих детей. Вдоль узеньких переулков, отходивших в сторону от главных улиц, тянулись ряды невысоких домов; судя по заколоченным или же выбитым окнам и продырявленным крышам, многие из них пустовали. Заслышав звуки, долетающие с ярмарки, я пошел в ту сторону; то была не гремящая через усилители попса, не уханье старых паровых оргáнов, но нежный звон, странным образом соответствующий теплому вечеру и розоватым сумеркам. Звук этот меня заинтересовал, к тому же у меня не было ровным счетом никаких дел, и я брел по пустынным улицам, пока не выяснил, что происходит.

Да, то была ярмарка, хотя и совсем маленькая; с десяток прилавков, где несколько детей развлекались, бросая кольца или паля из игрушечных винтовок, пара-тройка крытых палаток, а посередине – небольшая карусель. Выглядела карусель очень мило; в центре – снежная королева в окружении кристаллов льда, вокруг нее – разноцветные санки, рассчитанные на двоих седоков, над ними – множество ярких фонариков. Около карусели стояла белокурая девушка в костюме Пьеретты, очень красивая. По крайней мере, мне она тогда показалась настоящей красавицей. Несомненно, в ее обязанности входило собирать деньги с желающих покататься на карусели; проблема заключалась в том, что таковых не имелось. Ни единого. Да и вообще, народу вокруг было немного; неудивительно, что взгляд девушки упал на меня. Чувствуя неловкость за то, что мне не с кем прокатиться, я торопливо отвернулся. Попросить девушку сесть вместе со мной у меня не хватило смелости; к тому же я полагал, что кататься ей категорически запрещено. Если только она сама не являлась владелицей карусели.

Ярмарка находилась на небольшом пустыре; вероятно, дома, стоявшие там когда-то, были снесены или просто развалились. С двух сторон возвышались глухие высокие стены какого-то завода, и земля была такой неровной и ухабистой, что порой казалось, будто под ногами у меня каменистый морской берег. Ясно было, что ярмарка – явление временное. Сегодня она здесь, а завтра исчезнет. Я ничуть не удивился бы, узнав, что ярмарка раскинулась на этом участке без всяких законных оснований. Вряд ли ее устроители заручились каким-нибудь официальным разрешением использовать землю. Скорее всего, дела у них идут не лучшим образом, подумал я. Ярмарки вроде этой обречены на вымирание; времена сейчас не те, что прежде, в дни детства моей бабушки, которая частенько вспоминала о чудесных ярмарках и цирках, где веселилась маленькой девочкой. Бо́льшую часть посетителей составляла детвора; впрочем, у детей сегодня водятся немалые деньги. Эти самые деньги они тратили, столпившись у крошечного прилавка, за которым женщина весьма унылого вида продавала мороженое и яблоки в карамели. Мне пришло в голову, что было бы намного проще и выгоднее сконцентрироваться именно на жратве и без затей торговать всякими лакомствами, оставив обреченные попытки развлекать людей, которые предпочитают развлекаться у себя дома. Но, вероятно, в тот вечер я пребывал в мрачном расположении духа. Ярмарка была очаровательна в своей старомодности, но вряд ли способна поднять настроение хоть кому-нибудь.

Девушка у карусели по-прежнему смотрела на меня, и я был уверен, что взгляд ее полон упрека – и, возможно, даже презрения. Она была частью этой карусели и не могла с ней расстаться. Я не двигался с места, пока дети, спешившие к прилавкам, не заорали, что я торчу у них на дороге; то обстоятельство, что я был здесь единственным взрослым, не внушало им ни малейшего почтения. Оглядевшись по сторонам, я заметил вдалеке, там, где фабричные стены образовывали угол, нечто вроде брезентового шатра в красную и белую полоску. Над входом висела доска, на которой облупившимися золотыми буквами была выведена надпись: «Мечи». И более ничего. Темнота быстро сгущалась, но около палатки не горело ни единого фонаря, да и изнутри не пробивался даже слабый свет. Можно было предположить, что она служит чем-то вроде склада.

Сам не знаю зачем, я подошел ближе и коснулся грязного брезентового лоскута, закрывающего вход в шатер. Уверен, у меня никогда не хватило бы смелости отдернуть его и заглянуть внутрь. Но даже робкого прикосновения оказалось достаточно. Лоскут отодвинулся, и передо мной возник молодой человек, судя по выражению лица, имевший намерение зазвать меня внутрь. В тот же момент я заметил, что внутри шатра происходит какое-то представление. Смотреть его у меня не было ни малейшего желания, но я сознавал, что, улепетывая прочь, буду выглядеть полным идиотом.

– Два шиллинга, – буркнул молодой человек, задергивая грязный полог и протягивая не менее грязную руку. На нем был зеленый свитер, в нескольких местах заштопанный, но все равно дырявый, грязные серые брюки и еще более грязные сандалии. Явный избыток грязи – вот мое первое впечатление от этого места; мне отчаянно хотелось сбежать, но я чувствовал, что это невозможно. Вся остальная ярмарка вовсе не казалась мне столь ужасающе грязной.

В любом случае спасаться бегством было поздно. Людей внутри шатра было совсем мало. На ухабистом земляном полу, усеянном осколками стекла и обломками кирпича, стояло штук двадцать-тридцать разрозненных деревянных стульев, в большинстве своем сломанных, облезлых и обшарпанных. На этих жалких стульях сидели зрители – ровным счетом семь человек. Называю точную цифру, потому что сосчитать их не составило труда, а также потому, что, как вы поймете вскоре, число это имело значение. Я, таким образом, стал восьмым. Все зрители, судя по всему, были незнакомы между собой; все они были мужчинами, именно зрелыми мужчинами, а не юношами. Пожалуй, я значительно моложе всех остальных, отметил я про себя.

Что касается самого шоу, я никогда не видел ничего подобного. Никогда не слышал ни о чем подобном. Даже не читал о таком. Ни о чем, даже отдаленно напоминающем то, что происходило здесь.

В задней части шатра, возможно прямо у фабричной стены, находился невысокий дощатый помост, выкрашенный темной краской. На этом помосте стоял здоровенный детина, который о чем-то трепался, но смысл этого трепа от меня ускользал. Его курчавые волосы, цвета дешевого лимонада, уже начали седеть, на широком багровом лице красовался перебитый нос и удивительно красные губы. Глаза у него были маленькие, уши тоже, причем уши располагались на голове как-то несимметрично, если вы понимаете, что я имею в виду. Красотой он не отличался, хотя, несомненно, был так силен, что смог бы одной левой уложить всех зрителей, собравшихся в шатре. Я не смог определить, сколько ему лет – ни тогда, ни потом (забегая вперед, скажу, что нам предстояла еще одна встреча). Думаю, возраст его приближался к пятидесяти, и нельзя было сказать, что он хорошо сохранился. Однако создавалось впечатление, что мускулов у него значительно больше, чем у обычных людей. Одет он был почти в точности так, как и парень у входа, с той лишь разницей, что свитер на нем был не зеленый, а синий, вроде тех, что носят моряки. Что касается грязных серых штанов и сандалий, они были такими же, как у встретившего меня юнца. В общем, мужик на помосте здорово походил на боксера.

Но происходившее на сцене ничуть не напоминало боксерский поединок. Слева от здоровяка (и в точности напротив того места в заднем ряду, где уселся я), в брезентовом шезлонге, таком же потрепанном и жалком, как и вся здешняя обстановка, сидела девушка. На ней был наряд французской шлюхи: черное блестящее мини-платье с глубоким вырезом, черные чулки в сеточку и лакированные туфли на высоченном каблуке, из тех, что большинству мужчин кажутся неотразимо привлекательными. И все же общее впечатление было не слишком сексуальным. И платье, и туфли знавали лучшие времена; что касается девушки, она выглядела слишком усталой, чтобы казаться соблазнительной. Должен сказать, она была бы красива, если бы не зеленая пудра, покрывавшая ее щеки (не знаю, выбрала ли она этот жуткий оттенок сама, или его выбрал для нее кто-то другой), и не тускло-серый мышиный оттенок волос, стянутых на затылке в тугой пучок, как у балерины. В довершение всего, она не сидела, а почти лежала в шезлонге, словно чувствовала себя больной или же совсем обессиленной. Несомненно, она не делала ровным счетом ничего, чтобы распалить зрителей. Да я вовсе и не хотел распаляться. По крайней мере, так мне тогда казалось.

Напротив девушки, у края помоста, стоял низенький черный столик, из тех, что обычно продают, выдавая за японские; этот экземпляр, весьма скромный и лишенный украшений, как и все здесь, отличался изрядной обшарпанностью. На столике крест-накрест, как сырные палочки, были сложены мечи. Полагаю, их было тридцать, а то и сорок, они лежали правильной четырехугольной стопкой, так что каждый легко было выхватить, потянув за рукоять. Позднее до меня дошло, что мечей было в точности столько, сколько стульев в палатке, – на тот случай, если будет аншлаг.

Если бы не вывеска над входом, думаю, я не догадался бы, что это мечи, или, по крайней мере, догадался бы не сразу. Не было ни одной блестящей детали, ни одного украшения. Тускло-серые клинки, рукояти, сделанные из какого-то черного материала, возможно даже пластика. В общем, они выглядели, как массовые промышленные поделки, но я понимал, что таковыми они быть не могут. Мечи, несомненно, были более массивными и тяжелыми, чем фехтовальные рапиры; а в наши дни спрос на настоящие мечи, мягко говоря, невелик, и даже в ритуальных целях они используются все реже и реже, так что производить их в промышленном масштабе вряд ли имеет смысл. Возможно, мечи были театральным реквизитом, но это предположение тоже казалось мне не слишком убедительным. В общем, то были мечи весьма сомнительного качества, совершенно не походившие на боевое оружие.

Не знаю, задолго ли до моего появления все началось, ибо моряк в синем свитере не дал на этот счет никаких объяснений. Он без всяких предисловий объявил:

– Итак, джентльмены, кто из вас готов стать первым?

В ответ – ни слова, ни даже малейшего движения. Как и всегда в подобных случаях.

– Ну что же вы! – продолжал ведущий не слишком любезным тоном. Чувствовалось, он настолько привык к пассивности своей аудитории, что не собирается с ней церемониться. Хотя работать ему приходилось языком, словарный его запас, судя по всему, не отличался разнообразием. Говорил он с сильным акцентом, который, по моему предположению, напоминал говор Блэк-Кантри; впрочем, будучи жителем Лондона и находясь в той жизненной поре, в которой я находился тогда, я не мог судить об этом с уверенностью.

Ничего не происходило.

– За что же вы тогда заплатили деньги? – возопил моряк, как мне показалось, скорее с вызовом, чем с сарказмом.

– Вот вы нам и объясните, – крикнул один из зрителей. Сидел он неподалеку от меня, как раз напротив.

Подавать голос было опрометчиво, и ведущий моментально воспользовался этой оплошностью.

– Вы! – заорал он, наставив толстый красный палец на моего соседа. – Идите-ка сюда. Должны же мы хоть как-то начать.

Мужчина не двинулся с места. Находясь в опасной близости от него, я внутренне сжался. Ведущий мог избрать меня следующей жертвой, а я понятия не имел, что от меня потребуется.

Ситуацию спасло появление добровольца. Какой-то парень, сидевший на другой стороне, встал и заявил:

– Пожалуй, я попробую.

Единственным источником света в палатке была лампа Тилли, громко шипевшая на деревянной крестовине под потолком. В ее тусклом свете трудно было как следует разглядеть добровольца, но, похоже, он ничем не отличался от всех прочих зрителей.

– Наконец-то, – пробурчал ведущий, по-прежнему нелюбезно. – Идите сюда!

Доброволец неспешно пересек палатку, взобрался на помост и встал рядом с девушкой. Она не двигалась, голова ее была так запрокинута назад, что я не видел ее глаз. Не знал даже, открыты они или закрыты.

– Возьмите меч, – скомандовал моряк.

Доброволец выполнил приказ, осторожно потянув за рукоять. Судя по всему, до этого он ни разу в жизни не держал в руках ничего подобного; то же самое могу сказать и про себя. Стоя с мечом в руках, парень выглядел совершенным придурком. В тусклом свете лампы кожа его казалось серой, он был очень худ, с большими залысинами.

Ведущий позволил бедолаге постоять так несколько секунд, как видно из вредности. Судя по всему, способ, которым приходилось зарабатывать на жизнь, внушал ему изрядное отвращение. Я чувствовал, что атмосфера в грязной палатке становится все более тяжелой и гнетущей. Но все остальные зрители, развалившиеся на своих неудобных стульях, судя по выражению их лиц, всего лишь скучали.

Через некоторое время ведущий, который стоял лицом к зрителям и разговаривал с добровольцем уголком рта, повернулся вполоборота и, по-прежнему не глядя на парня, процедил:

– Ну и чего вы ждете? Кроме вас, тут есть еще люди, которым тоже хочется попробовать.

Кто-то из зрителей засвистел и крикнул:

– Хватит тянуть, надоело!

Чувствовалось, что недовольство его направлено в первую очередь на шоумена, а не на добровольца.

– Давайте действуйте! – рявкнул ведущий тоном сержанта, натаскивающего новобранца. – Наносите удар.

И тут произошло нечто невероятное.

Доброволец, сотрясаясь всем телом, вонзил меч в девушку, распростертую в кресле. Так как он закрывал ее от меня, я не видел, куда вонзился меч; но, полагаю, он вошел глубоко, так как клинок исчез почти полностью. Как ни странно, звук, произведенный мечом, показался мне хорошо знакомым. Мы все прекрасно знаем, что мечом можно проткнуть человека насквозь, и, хотя прежде я не видел ничего подобного, у меня не было никаких сомнений – сейчас произошло именно это. Повторяю, звук, произведенный мечом, рассекающим плоть, оказался в точности таким, как я ожидал. Несмотря на шипение лампы, слышался он чрезвычайно отчетливо. Этот звук был продолжителен и ужасен.

Я почувствовал, как все зрители одновременно затаили дыхание и одновременно выдохнули. То, что происходило на сцене, я по-прежнему видел плохо.

– Вытаскивайте! – распорядился моряк, властно, точно разговаривал с дебилом, но при этом совершенно спокойно. Он все так же стоял вполоборота к добровольцу и смотрел на зрителей; вид у него был невозмутимый, как у человека, который занимается привычным делом.

Доброволец по-прежнему загораживал от меня девушку, но я смог разглядеть, что он вытащил меч и теперь стоит, опираясь клинком на помост. Крови не было видно. Наверняка все это какое-то надувательство, решил я; меня одурачили, как ребенка. Фокус, и ничего больше.

– Если хотите, можете ее поцеловать, – позволил моряк. – За это вы тоже заплатили.

Парень воспользовался разрешением, в этом не было сомнений, хотя я видел только его спину. Сжимая рукоять меча, он наклонился вперед. Полагаю, то был долгий нежный поцелуй, а вовсе не формальное чмоканье, которым обычно отделываются на публике; впрочем, на этот раз я ничего не слышал.

Но хотя поцелуй длился невероятно долго, моряк и не думал торопить добровольца; по непонятным причинам зрители воздержались от свиста и насмешливых выкриков; наконец парень медленно выпрямился.

– Будьте добры, верните меч на место, – с саркастической любезностью изрек моряк.

Доброволец подошел к лакированному столику, на котором были сложены мечи, и с неуклюжей осторожностью положил на него оружие.

Наконец-то я разглядел девушку. Она сидела неподвижно, прижав руки к левому боку, куда, вероятно, вонзился меч. Ничего похожего на кровь я не увидел, впрочем, при таком тусклом освещении ее можно было и не заметить. Но самое странное обстоятельство заключалось в том, что девушка, чьи глаза были широко открыты, а на губах играла улыбка, выглядела сейчас не только счастливой, но и красивой, несмотря на зеленую пудру, которая так испортила первое впечатление.

Доброволец, возвращаясь на свое место, прошел мимо меня. Хотя шатер был почти пуст, он уселся в точности там, где сидел прежде. Я не преминул рассмотреть его получше. Как и прежде, вид у него был самый заурядный.

– Следующий! – гаркнул шоумен, вновь превращаясь в сержанта.

На этот раз долго ждать не пришлось. Трое зрителей встали одновременно, и ведущему пришлось выбирать.

– Давайте вы! – изрек он, указав толстым пальцем в центр шатра.

Выбор пал на пожилого мужчину, дородного и лысого. Он был в темном костюме, что делало его наружность весьма респектабельной, и походил на удалившегося на покой начальника вокзала или же инспектора по электроснабжению. При ходьбе он слегка прихрамывал, и мне пришло в голову, что это, вероятно, связано с его бывшей работой.

События разворачивались в точности так же, как и в предыдущий раз, с тем лишь исключением, что второй участник оказался решительнее и не нуждался в понуканиях. Это относилось и к поцелую, который длился так же долго, как и у первого участника; но, возможно, на этот раз в нем было нечто отцовское. Когда толстяк отошел в сторону, я увидел, что девушка обеими руками держится за середину живота. Смотреть на это было мучительно.

Потом настала очередь третьего. Когда он вернулся на свое место, руки девушки зажимали горло.

Четвертый участник, простоватого вида парень в матерчатой кепке (которую он и не подумал снять, поднявшись на сцену) и спортивной куртке, такой же грязной и потрепанной, как шатер, в котором все мы находились, вонзил меч девушке в левое бедро, обтянутое чулком в сеточку. Когда он спустился, она держалась за ногу, но вид у нее был такой довольный, словно ей доставили великое наслаждение. И по-прежнему нигде ни капли крови.

Я сам не мог понять, хочу ли я видеть все подробности. Я был слишком ошарашен, чтобы разбираться в собственных желаниях.

Впрочем, разбираться в них не было ни малейшего смысла, так как я все равно не осмелился бы встать и пересесть на другое место, откуда открывался лучший обзор. Казалось, стоит мне пошевелиться, это сразу привлечет внимание ведущего, и он вызовет меня на сцену. А я был твердо уверен лишь в одном – что бы там ни происходило в действительности, участвовать в этом у меня нет ни малейшего желания. Возможно, это был фокус, возможно, нечто другое, совершенно для меня непостижимое; так или иначе, я не хотел, чтобы меня в это втягивали.

Но я осознавал: если я здесь останусь, рано или поздно наступит мой черед.

Однако пятым участником, вызванным на сцену, оказался не я. То был высокий, тощий, абсолютно черный негр. До сих пор я его не замечал. Несмотря на свою худобу, он вонзил меч с силой, которую принято ожидать от негра, и, выдернув, с грохотом швырнул оружие на сцену; до него никто так не поступал. Когда дошло до поцелуя, он приподнял девушку с шезлонга, заставив встать на ноги. Отойдя, задел ногой валявшийся на сцене меч, помедлил, пожирая девушку взглядом, и аккуратно положил оружие на столик.

Девушка по-прежнему стояла. Возможно, сейчас негр попытается поцеловать ее во второй раз, пронеслось у меня в голове. Однако он этого не сделал. Как видно, у этого немыслимого шоу – если только это было шоу – имелись свои правила, о которых были осведомлены все участники. Все они вели себя так, словно были здесь завсегдатаями.

Вновь опустившись в свой ветхий шезлонг, девушка устремила взгляд на меня. Я не мог определить, какого цвета у нее глаза, однако точно знал, что у меня от их взгляда сжимается сердце. Никогда прежде оно так не сжималось; как я уже сказал, в ту пору я был до крайности наивен и неопытен. Жуткая зеленая пудра не имела никакого значения. Все, что только что здесь произошло, не имело никакого значения. Я хотел эту девушку так, как никогда ничего не хотел. Не подумайте, что я вожделел исключительно ее тела. Подобные желания пришли ко мне позднее, с возрастом. Но в тот памятный момент я хотел любить ее, ласкать ее, холить и лелеять; в общем, делать все те прекрасные вещи, о которых мы мечтаем, пока не приходит время понять, что всем этим чудным мечтам не суждено воплотиться в реальности.

Но, справедливости ради, следует отметить, что у меня не было ни малейшего желания занять место в очереди.

Более того, этого мне хотелось меньше всего на свете. Однако же существовал один шанс из трех, что следующим на сцене окажусь именно я. Испустив глубокий вздох, я попытался пробраться к выходу. Не буду кривить душой и утверждать, что это было трудно. Я сидел в задней части шатра, и никто не пытался меня остановить. Парень у входа, завидев меня, молча разинул рот, как рыба. Как видно, он привык к тому, что некоторые слабонервные зрители покидают шоу, не дождавшись окончания. Когда я встал, мне показалось, что хамоватый моряк собирается меня окликнуть, но, разумеется, все это была лишь игра моего воображения. Скорее всего, ни он, ни кто-либо другой не обратил на мое бегство ни малейшего внимания. Как правило, посетители подобных представлений предпочитают вести себя так, словно они невидимы, и все, кто находится вокруг, соответственно, невидимы тоже. Я слегка запутался в грязном брезентовом пологе у входа, но парень в зеленом свитере и пальцем не шевельнул, чтобы мне помочь. Вырвавшись на свободу, я оказался на ярмарке, по-прежнему почти пустынной. Карусель все еще испускала мелодичный звон, бессильный привлечь клиентов, но приятный. Вернувшись в свою ужасную комнату, я заперся на ключ.

По обыкновению, всю ночь в доме стоял шум и гам. Могу утверждать это с уверенностью, так как не сомкнул глаз. Впрочем, в ту ночь я не заснул бы, даже оказавшись в лучшем номере отеля «Хилтон», на шелковых простынях роскошной кровати. Зеленолицая девушка из шатра вошла в мою плоть и кровь, как и невероятное шоу, в котором она участвовала. Думаю, не будет преувеличением сказать: то, что я испытал в тот вечер, изменило траекторию моей жизни. Сна меня лишили отнюдь не вопли, доносившиеся из соседних комнат, не разборки и драки, то и дело вспыхивавшие на лестнице, и не постоянное бурчание унитаза – несомненно, самого шумного унитаза в Мидленде, и к тому же требующего, чтобы для каждого смыва ручку дернули несколько раз. В ту ночь я осознал одну важную вещь: зачастую мы не имеем даже отдаленного понятия о своих истинных желаниях или же упускаем их из виду. Еще более важное обстоятельство состоит в том, что наши истинные желания несовместимы с реальной жизнью или же совместимы с ней чрезвычайно редко. В большинстве своем люди постигают эту истину весьма медленно и никогда не принимают ее до конца. На меня озарение снизошло сразу.

Но, возможно, не полностью, ибо еще многому суждено было случиться.

На следующий день мне предстояло сделать несколько деловых визитов, но задолго до того, как настало время первого из них, я оказался на маленькой, жалкой, пустынной ярмарке. Завтрак я пропустил – впрочем, завтраки в излюбленных меблированных комнатах дяди Элайаса были крайне скудны, и оставалось лишь удивляться, что на них собирается такая пропасть народу. У меня всегда возникал вопрос, где все эти люди прятались ночью. Что касается ярмарки, сам не знаю, зачем я туда потащился и что ожидал там увидеть. Честно говоря, я вообще не был уверен, что она существует не только в моем воображении.

Однако ярмарка существовала. При свете дня она выглядела еще более жалкой, печальной и обреченной, чем вечером. Погода стояла прекрасная, но здесь, в квартале пустующих домов и заброшенных фабрик, люди встречались редко. Ярмарка была совершенно пуста, что меня удивило. Я ожидал, что работники ярмарки ночуют здесь же, и лишь теперь осознал, что для ночлега здесь совершенно нет места. Как видно, все, кто здесь работал, подобно обычным людям, ночевали дома, в своих постелях. Участок окружала проволочная изгородь, которая, по мысли владельцев, должна была преградить доступ на ярмарку пьяницам и бродягам. Однако изгородь была не слишком высока, и, оглядевшись вокруг, я обнаружил в ней изрядную дыру, которую местная ребятня проделала ради забавы или же от нечего делать. Без труда протиснувшись в это отверстие, я направился прямиком к грязному шатру в дальнем углу ярмарки и, подойдя, попытался отдернуть полог у входа.

Однако выяснилось, что полог крепко привязан в нескольких местах, причем изнутри. Не представляю, как человек, завязавший полог так крепко, выбрался из шатра, закончив работу; то был один из маленьких фокусов, на которые способны работники ярмарок. Заглянуть внутрь не представлялось возможным, разве что проделав в брезенте дыру при помощи перочинного ножа. Я уже почти решился на эту чрезвычайную меру, когда за моей спиной раздался голос:

– Что вам здесь нужно?

Обернувшись, я увидел крошечного старичка. Удивительно, что подошел он совершенно неслышно, хотя земля вокруг была жесткой и ухабистой. Ростом старик был чуть выше карлика, кожа коричневая, как конский каштан, на голове – ни единого волоска.

– Мне хотелось узнать, что там внутри, – проблеял я.

– Огромнейший питон длиной в две мили, который не платит за аренду, – изрек старикан.

– Вот как? – спросил я. – И у него есть поклонники?

– Есть, но все они – люди несовременные. Отставшие от моды. И ни одной женщины. Женщины не любят больших змей. Но в наши дни именно у женщин есть все: деньги, власть, слава. Вы вторглись в чужие владения, – добавил старик совсем другим тоном.

– Простите, старина, – вздохнул я. – В такое прекрасное утро трудно сдерживать свои желания.

– Я работаю здесь сторожем, – сообщил старый сморчок. – А прежде тоже держал змей. Только маленьких. У меня их было несколько дюжин. Они ползали по мне, одна ядовитей другой, глазки поблескивают, чешуйки переливаются, каждая то высунет язычок, то спрячет опять. Туда-сюда, туда-сюда. В конце концов мой номер перестал пользоваться спросом. Все на этом свете имеет начало и конец. Но мне нравятся ярмарки вроде этой. Поэтому я устроился сторожем. Пока эта ярмарка не сдохла. Пока все мы не сдохли. Надо двигаться. Двигаться. Двигаться.

Я медлил в нерешительности.

– Эта огромная змея, о которой вы говорили, – неуверенно начал я, – этот питон…

Но старик резко меня перебил.

– Больше я не скажу ни слова, понятно? – завизжал он. – Во всяком случае, типу вроде вас. Убирайтесь отсюда, да поживее! Или я позвоню полицейскому констеблю. К вашему сведению, мы с ним работаем в одной связке. И не даем спуску нарушителям. Вы, как я вижу, не знаете, какое это серьезное нарушение – вторгнуться в чужие владения. Убирайтесь немедленно, или я основательно испорчу вам жизнь.

Старый сморчок едва не набросился на меня с кулаками, хотя его коричневая макушка (кстати говоря, лысина у него не блестела, напротив, была тусклой и шершавой, словно у него были проблемы с кожей) едва доставала мне до пояса. Несомненно, передо мной был псих.

Проявив благоразумие, я не стал с ним связываться и ушел. Даже не спросил старика, в какое время начнется представление сегодня вечером, если оно вообще состоится. В глубине души я не был уверен, что у меня возникнет желание сюда вернуться.

Пора было отправляться на деловые встречи. Я провел бессонную ночь, со вчерашнего вечера, когда я выпил чашку чая, у меня маковой росинки во рту не было, и голова моя кружилась, как волчок. Тем не менее не скажу, что делами я занимался хуже, чем обычно. В тот день мне казалось, будто бы я ничего не соображаю, но теперь я понимаю: это было не так. За время, прошедшее с тех пор, у меня была возможность осознать, что наши личные драмы мало что меняют в способах нашего общения с окружающим миром; что касается еды и сна, их отсутствие начинает сказываться, только если обходиться без них как минимум неделю.

Итак, я решал деловые вопросы, действуя более или менее обычным образом (хотя, нужно сказать, в отношении моей работы принцип «обычным образом» работает далеко не всегда): мысли мои при этом упорно крутились вокруг событий вчерашнего вечера. Наступило время обеда. Я собирался перекусить в кафе, в котором пил чай вчера вечером, но, неожиданно для самого себя, оказался совсем в другой, совершенно мне незнакомой части города. Чувствуя, что голова у меня кружится от голода, зашел в первое кафе, которое мне повстречалось.

Хотите верьте, хотите нет, но там, в самой середине зала, за пластиковым столиком сидела вчерашняя девушка из шатра, а рядом с ней – моряк-шоумен, сегодня еще более походивший на бывшего боксера.

У меня не было ни малейших оснований рассчитывать, что я когда-нибудь увижу эту девушку вновь. В жизни, полагал я, подобные вещи не случаются. Конечно, вечером я мог снова отправиться на это чудовищное шоу, но, полагаю, поразмыслив хорошенько над всеми возможными последствиями, я отказался бы от подобного шага.

Девушка стерла с лица зеленую пудру, одета она была теперь в черный жакет, черную юбку и белую блузку – наряд, который выглядел на ней слишком старомодным, на ногах – вчерашние чулки в сетку. Ее спутник был одет в точности так, как вчера, за исключением обуви – грязные сандалии уступили место тяжелым ботинкам, облепленным грязью так густо, словно он только что гулял по полям.

Несмотря на обеденное время, кафе пустовало, из дюжины столиков занят был только один – тот, за которым сидела эта парочка. Голова у меня закружилась так, что я едва не потерял сознание.

Но не успел. Мужик в синем свитере меня узнал. Он встал и протянул ко мне толстую ручищу.

– Идите сюда, к нам.

Девушка тоже встала и сделала приглашающий жест.

Мне оставалось лишь подойти к их столику.

Мужчина предупредительно отодвинул для меня стул (все стулья в этом кафе были выкрашены в различные яркие цвета и обтянуты новой искусственной кожей). Девушка дожидалась стоя, пока я сяду, и лишь после этого села сама.

– Жаль, что вчера вы пропустили конец шоу, – сказал мужчина.

– Мне нужно было срочно вернуться в свои меблированные комнаты, – принялся я торопливо оправдываться. – В этом городе я новичок.

– Да, осваиваться в новом городе нелегко, – изрек мужчина. – Что будете заказывать?

Он держался так, словно мы с ним были закадычными друзьями, каковыми мы, вне всякого сомнения, не являлись. Я медлил в нерешительности.

– Чай или кофе?

– Чай, пожалуйста, – попросил я.

– Принеси чашку чая, Берт, – крикнул мужчина. Я заметил, что и он, и девушка пьют кофе, но выглядел он не слишком аппетитно, да и вообще я не большой любитель этого напитка.

– Мне бы хотелось что-нибудь съесть, – сказал я официантке, принесшей чай. – Спасибо, – повернулся я к шоумену.

– У нас есть сэндвичи с ветчиной, соленой говядиной и мясным рулетом. Пироги с мясом. Сосиски, – сообщила официантка. На левом нижнем веке у нее вспух жуткого вида ячмень.

– Пожалуй, я съел бы кусок пирога, – сказал я. Через некоторое время официантка принесла тарелку с пирогом, листочками салата и бутылочкой соуса. Я рассчитывал съесть что-нибудь горячее, но пирог таковым отнюдь не был.

– Сегодня вечером приходите снова, – пригласил мужчина.

– Не уверен, что смогу.

Руки у меня так тряслись, что я боялся расплескать чай; о том, как справиться с холодным пирогом, я боялся даже думать.

– Сегодня вечером вы можете прийти бесплатно. За счет заведения. Ведь вчера очередь до вас так и не дошла.

Тут девушка, которая до сей поры предоставляла право вести разговор мужчине, наградила меня нежной интимной улыбкой, словно между нами существовали какие-то особые отношения. Верхние пуговички ее белой блузки были расстегнуты, я мог увидеть больше, чем мне следовало видеть, – впрочем, в наши дни представления о том, что можно и что нельзя видеть мужчине, существенно отличаются от прежних. Даже без зеленой пудры девушка казалась очень бледной, а тело ее, судя по тому, что мне удалось увидеть, было таким же белым, как блузка. Я наконец смог разглядеть, какого цвета у нее глаза. Зеленые. Каким-то образом я знал об этом и раньше.

– В любом случае, – продолжал мужчина, – дела у нас идут так хреново, что один бесплатный зритель ничего не изменит.

Девушка метнула на него удивленный взгляд, словно недоумевая, зачем он пустился в подобные откровенности, потом вновь посмотрела на меня и произнесла:

– Приходите непременно.

Она проговорила это таким сладостно нежным тоном, словно ей и в самом деле было важно, приду я или нет. Более того, в ее речи слышался легкий акцент, который придавал ей дополнительный шарм – впрочем, она и без акцента обладала убойным шармом. Девушка сделала маленький глоток кофе.

– Дело в том, что на вечер у меня уже назначена встреча, – пробормотал я. – Так что не знаю, смогу ли прийти.

– Конечно, мы не можем настаивать, чтобы из-за нас вы нарушали свои планы, – произнесла девушка со своим упоительным акцентом. Прозвучали ее слова так, как будто имели в точности противоположное значение.

Я позволил себе немного больше искренности.

– Думаю, сегодняшнюю встречу я могу отменить. Но, если вы не возражаете, буду с вами откровенен. Мне бы не хотелось вновь оказаться в обществе типов вроде тех, что пришли на ваше представление вчера вечером.

– Вас трудно упрекнуть за подобнее нежелание.

К моему великому облегчению, мужчина произнес это без всякой обиды.

– А что скажете, если мы устроим частное шоу? Только для вас?

Он предлагал это так спокойно, словно речь шла о самой обычной вещи на земле или же я был Чарльзом Клором[2].

Меня это настолько поразило, что я выпалил:

– Ну и ну! И что, кроме меня в шатре никого не будет?

– Нет, я имел в виду несколько другое. Мы можем устроить шоу у вас дома, – уточнил мужчина, по-прежнему самым обыденным тоном, и шумно отпил из своей розовой фаянсовой чашки. Пока он говорил, девушка бросила на меня быстрый взгляд, разящий прямо в сердце. На несколько мгновений мне показалось, что все мои внутренности размягчились и превратились в воду. Я уставился на тарелку, где лежал нетронутый кусок дурацкого пирога, несколько листьев салата и соус. С моей стороны было до крайности глупо заказывать еду, хотя, согласно бытующей теории, человеку она время от времени необходима.

– Можем устроить шоу с мечами, можем обойтись без них, – продолжал мужчина, закурив дешевую сигарету. – Мадонна способна выполнить любое ваше желание. Все, что вы только сможете придумать.

Я осмелился заговорить с девушкой напрямую.

– Вас действительно зовут Мадонна? Очаровательно!

– Нет, – негромко ответила она. – Это не настоящее имя. Это сценический псевдоним.

Она повернула голову, и глаза наши снова встретились.

– Думаю, ничего страшного тут нет, – вставил мужчина. – Мы же не католики. Хотя Мадонна прежде была католичкой.

– Мне нравится этот псевдоним, – кивнул я и снова уставился на пирог, не зная, что с ним делать. Проглотить даже крохотный кусочек я был не в состоянии.

– Разумеется, частное шоу будет стоить несколько дороже двух шиллингов, – продолжал мужчина. – Но все будет так, как вы захотите, и, повторяю, Мадонна выполнит любое ваше пожелание.

Я заметил, что он начал говорить в точности так, как говорил в своем шатре во время представления: взгляд его был устремлен не на меня и не на девушку, а куда-то в пространство, словно он повторял набившее оскомину заклинание, надеясь, что на этот раз оно сработает.

Я уже собирался сказать, что у меня нет денег – это вполне соответствовало истине. Но почему-то не сказал.

– Когда мы сможем это устроить? – спросил я.

– Да хоть сегодня вечером, – ответил мужчина. – Сразу после нашего обычного шоу. Думаю, мы освободимся не слишком поздно. Мадонна сможет быть у вас уже в четверть десятого. Сегодня ночных представлений у нас нет, так что спешить ей некуда. У нее будет время показать вам все свои новые трюки, если, разумеется, вы этого захотите. Кстати, у вас есть подходящее место? Мадонна у нас не требовательна. Все, что нужно, – комната, которую можно запереть на ключ, чтобы не лезли любопытные, охочие до бесплатных зрелищ. Ну и еще там должна быть раковина, где она сможет вымыть руки.

– Да, – кивнул я. – Собственно говоря, комната, где я остановился, вполне подходит, хотя ей не помешало бы быть посветлее и потише.

Мадонна бросила на меня очередной сладостный взгляд.

– Что ж, прекрасно, – тихо проронила она.

Я написал адрес на бумаге, которую обнаружил на столе, оторвал кусочек и вручил его девушке.

– Что вы скажете о сумме в десять фунтов? – произнес мужчина, буравя меня своими маленькими глазками. – Обычно я беру двадцать, а иногда и пятьдесят. Но Вулверхэмптон не Коста-Брава, а вы, как я вижу, человек утонченных вкусов.

– Почему вы так решили? – спросил я, главным образом для того, чтобы выгадать время и придумать, где достать деньги.

– Я понял это еще вчера, увидев, на какое место вы сели. Поверите ли, на каждое наше шоу приходит зритель, который выбирает именно это место. Место для людей с утонченным вкусом. Я уже понял, таких людей не стоит вытаскивать на сцену, потому что они этого не хотят. У них слишком нежная душа, и я их за это уважаю. Кстати, такие зрители часто уходят, не дождавшись конца, – в точности как вы. Но я все равно радуюсь, когда они есть. Они, так сказать, поднимают наш уровень. Именно они интересуются частными представлениями и готовы за них заплатить. А я, как вы понимаете, должен заботиться и о финансовой стороне вопроса.

– У меня сейчас нет десяти фунтов наличными, – признался я. – Но, полагаю, я сумею их раздобыть, даже если мне придется нарушить закон.

– В этом мире нам часто приходится нарушать закон, – изрек мужчина. – В особенности если мы любим пожить красиво.

– В вашем распоряжении почти целый день, – сказала девушка, сопроводив свои слова одобрительной улыбкой.

– Выпьете еще чашечку чая? – осведомился мужчина.

– Нет, спасибо.

– Точно?

– Точно.

– Тогда мы пойдем. Сегодня у нас назначено дневное шоу, но выступать, скорее всего, придется перед горсткой детей. Скажу Мадонне, чтобы она даром не растрачивала силы. Берегла себя для вашей вечерней встречи.

По пути к дверям девушка обернулась и бросила на меня взгляд – долгий и многообещающий. Когда она встала, я обратил внимание, что вся ее одежда для нее несколько велика: юбка слишком длинна, жакет и блузка сидят мешковато, словно эти вещи принадлежали не ей. В довершение всего меня пронзила острая жалость к ней. Какие бы фокусы они с напарником ни устраивали во время шоу, жизнь у этой девушки была явно не из легких.

И мужчина, и девушка сочли за благо не упоминать о моем нетронутом пироге. Я завернул его в салфетку и сунул в портфель, оставив салат на тарелке, заплатил по счету и отправился на следующую встречу.

Для того чтобы добыть деньги, не пришлось совершать ничего противозаконного.

Трудно было предполагать, что в тот день я сумею настроиться на решение деловых вопросов, однако я изо всех сил старался это сделать; я чувствовал, что захожу в темные безбрежные воды и что мне следует, доколе это возможно, не упускать из виду сушу. Итак, я заставил себя продолжить обход магазинов, и в одном из них произошло нечто совершенно неожиданное: стоявшая передо мной задача разрешилась без всяких усилий с моей стороны. Владелец магазина, приятный седовласый джентльмен по имени мистер Эдис, казалось, только и ждал, когда я войду в дверь, чтобы прийти мне на помощь. Отлично, что старому астматику Бэнтоку нашли замену, заявил хозяин (кажется, я до сих пор не упоминал о том, что Бэнток страдал астмой, но это было известно всем). Судя по блеску у меня в глазах, я прекрасный парень, продолжал он. Да, именно так он сказал, уверен, что я ничего не привираю: судя по тому, что произошло дальше, я действительно ему понравился. Он спросил, что я намерен делать нынешним вечером. Испытав приступ гордости – ведь прежде мне не часто приходилось давать подобный ответ и при этом не кривить душой, – я сообщил, что у меня свидание с девушкой.

– С девушкой из Вулверхэмптона? – уточнил он.

– Да. Мы с ней познакомились вчера, когда я только приехал в город.

Меня самого удивило, что я сделал подобное признание: как видно, у меня возникла потребность укрепить мистера Эдиса в хорошем мнении о моей персоне.

– И какова она из себя? – спросил он, полузакрыв глаза, так что я разглядел его красные морщинистые веки.

– Она восхитительна!

Говоря о своих девушках, мужчины обычно употребляют именно такие избитые выражения; слов, передающих мои истинные чувства, я найти не мог.

– У вас достаточно монет, чтобы весело провести с ней время?

Я был так поражен этим вопросом, что лишился дара речи; мистер Эдис продолжал, не дожидаясь моего ответа.

– Сможете ее чем-нибудь побаловать?

Я видел, что возбуждение его растет с каждой секундой.

– Честно говоря, мистер Эдис, с деньгами у меня проблема, – пробормотал я. – Вы же знаете, я только начинаю работать.

Про себя я решил, что попробую вытянуть у него фунт, разумеется, взаймы; народ в Мидленде, как известно, прижимист.

Но он неожиданно вытащил купюру в пять фунтов и помахал ею у меня перед носом.

– Деньги ваши – на одном условии.

– Сделаю все, чтобы выполнить это условие, мистер Эдис.

– Приходите завтра утром после того, как моя жена уйдет на работу – она работает инспектором дорожной полиции и пропадает целыми днями, – так вот, приходите сюда и расскажите мне о вашем свидании во всех подробностях.

Идея отнюдь не пришлась мне по душе, но я моментально сообразил, что смогу наврать с три короба или даже нарушить соглашение и не приходить вовсе; к тому же другой возможности раздобыть деньги у меня не имелось.

– Конечно, мистер Эдис. Без проблем.

Он вручил мне купюру.

– Вы славный мальчик, – произнес он. – Потратьте на вашу подружку эти деньги и взамен получите все удовольствия, что она может предоставить. Когда дойдет до самого главного, вспомните обо мне. Впрочем, понимаю, это вы вряд ли сделаете.

Что касается недостающих пяти фунтов, то я решил, что возьму их из суммы, выданной мне на дорожные расходы; я сознавал, что неделю-другую мне придется отказывать себе во всем и, возможно, немного помухлевать с кассовыми книгами – этим мы все время от времени занимались. Надо сказать, в ту юношескую пору моей жизни разговоры о деньгах были мне ненавистны. Я ненавидел эти разговоры даже сильнее, чем работу, дающую возможность деньги получить. Мадонна отнюдь не казалась мне продажной женщиной; если бы я считал ее таковой, я бы себя презирал. Судя по тому, как она держалась, она тоже не воспринимала меня как источник доходов. Как именно она меня воспринимала, я не мог себе представить и потому пытался не думать об этом вовсе…

Меблированные комнаты, рекомендованные дядей Элайасом, не относились к числу заведений, где посетителям достаточно позвонить в дверной колокольчик, чтобы их впустил швейцар. Для того чтобы проникнуть туда, не будучи постояльцем, следовало приложить немало усилий; оказавшись внутри, приходилось затратить еще больше усилий, чтобы найти нужного вам человека. Именно поэтому я счел за благо встретить Мадонну и с половины десятого принялся прогуливаться по улице взад-вперед. Не перед самым домом, где располагались меблирашки – это могло вызвать ненужные вопросы и осложнения, – а в некотором отдалении. Шагая туда-сюда, я выглядывал ее во все глаза и напрягал уши, пытаясь услышать цоканье легких каблучков по асфальту. Сумерки сгущались, но еще не окончательно стемнело. Прохожих на улице было мало – отчасти потому, что шел мелкий дождь, который не редкость в Мидленде; легкая морось, которую вы едва замечаете, но которая тем не менее способна промочить вас насквозь. Если бы не этот дождь, я наверняка вышел бы из дома еще раньше. Полагаю, излишне упоминать о том, что весь день я метался, как кот на раскаленной крыше. В промежутке между визитами в магазины я уселся на скамейку и под начинающимся дождем впихнул в себя кусок злополучного пирога. Где-то в половине шестого я выпил чашку чая с рогаликом в кафе, в котором был вчера вечером. Ни есть, ни пить совершенно не хотелось. Но я понимал: учитывая то, что мне предстоит, подкрепиться необходимо. Впрочем, надо признать, я даже отдаленно не представлял, что именно мне предстоит. Когда доходит до первого опыта, он всегда непредсказуем, вне зависимости от того, мало или много вам рассказывали желающие просветить ваше невежество. Я изводился бы от волнения, ожидая любую женщину, не говоря уже о моей обожаемой Мадонне.

И вот она появилась, точно в назначенное время или даже чуточку раньше. Одета она была так же, как нынешним утром. Чрезмерно старомодная одежда, которая к тому же была ей велика; ни зонтика, ни плаща, ни шляпы у нее не имелось.

– Вы промокнете насквозь, – пробормотал я.

Она не ответила. Но, как мне показалось, взгляд ее говорил о том, что она рада меня видеть. Если она и напудрилась своей жуткой зеленой пудрой, ее без остатка смыл дождь.

Я думал, она принесет что-нибудь с собой, но в руках у нее не оказалось даже дамской сумочки.

– Входите, – сказал я.

Постояльцам меблированных комнат выдавался ключ от входных дверей (взамен они должны были оставить залог), и, слава богу, мы пересекли холл, никого не встретив. Хотя моя комната находилась на самом верхнем этаже, мы не только ни с кем не столкнулись на лестнице, но даже не слышали звука удаляющихся шагов.

Оказавшись в комнате, она опустилась на кровать и бросила выразительный взгляд на дверь. Вспомнив утренний разговор, я поспешно повернул ключ в замке. Кстати, я сделал бы это в любом случае. В заведениях подобного рода у постояльцев входит в привычку всегда запирать дверь на ключ. Свет я не стал включать. Комната была слишком убогой, и мне не хотелось, чтобы Мадонна разглядывала ее при ярком освещении.

– Вы наверняка промокли насквозь, – сказал я. Путь от ярмарки до меблированных комнат был недалек, но, как я уже сказал, эта мелкая морось обладает способностью мгновенно пропитывать влагой все и вся.

Мадонна встала и сняла свой черный мешковатый жакет. Я взял его у нее из рук и повесил на ручку двери. Не то чтобы с жакета капало, но он действительно промок, и, когда она встала, я заметил влажное пятно на покрывале. Она по-прежнему не произносила ни слова. По всей вероятности, у нее не было ни малейшего желания разговаривать.

Ее белая блузка тоже промокла. Я заметил это, несмотря на царивший в комнате сумрак. На плечах ткань потемнела и прилипла к телу на одном плече сильнее, на другом меньше. Теперь, когда она сняла жакет, блузка выглядела еще более просторной и бесформенной, чем прежде. К тому же рукава у нее были слишком длинны и теперь, без жакета, наполовину закрывали ладони девушки. Мысленно я представил женщину, которой эта блузка подходила бы по размеру, – высокую и полную, совершенно не в моем вкусе.

– Вам лучше это снять, – с усилием выдавил я из себя.

Полагаю, что природное чутье непременно приходит на помощь даже новичкам, и ему лишь нужно дать возможность проявиться. Мадонна дала мне такую возможность, по крайней мере, я чувствовал, что это так. Благодаря ей я провел несколько невыразимо сладостных минут; прежде я и представить себе не мог, что в жизни бывают подобные минуты.

По-прежнему не говоря ни слова, она сняла блузку и повесила ее на спинку единственного в комнате стула.

Еще в кафе я разглядел, что под блузкой у нее надето что-то черное, но лишь сейчас понял – это то самое облегающее блестящее платье, которое было на ней во время шоу, платье, которое делало ее похожей на француженку.

Мадонна сняла юбку, и я положил ее на сиденье стула. Теперь девушка стояла передо мной в своем черном открытом платье, в туфлях на высоченных каблуках. Выглядела она так, словно ей предстояло выйти на сцену, но именно это меня разочаровало.

Она стояла, готовая выполнять мои желания.

Я заметил, что платье тоже промокло, по крайней мере местами, но предложить ей снять его у меня не хватило смелости.

Наконец Мадонна открыла рот.

– С чего ты хочешь начать? – спросила она.

Голос ее был так прекрасен, вопрос, который она задала, – так искусителен, что внутренние мои тормоза мгновенно сдали и я сжал ее в объятиях. Никогда прежде я не обнимал женщину, так что можете себе представить, что́ я в этот момент испытал.

Она никак не откликнулась на мои прикосновения, и я решил, что сделал что-то не так. Учитывая мою абсолютную неопытность, в этом не было ничего удивительного.

Но помимо моих действий, не так пошло еще кое-что. Как я уже сказал, я впервые держал в объятиях полуобнаженную женщину, хотя сам был полностью одет. Так вот, коснувшись ее тела, я внезапно ощутил разочарование. Это было настоящим шоком, тяжелым шоком, неизбежным всякий раз, когда фантазии уступают место реальности. Внезапно все происходящее стало напоминать дурной сон.

Разжав руки, я отступил на шаг и пробормотал:

– Простите.

Она улыбнулась своей ласковой улыбкой.

– Как тебе будет угодно.

Она держалась очень мило, но все мои чувства к ней внезапно улетучились. Вы сами знаете, порой сущий пустяк способен остудить пыл нашего желания, впрочем, если подобное происходит, значит, это не такой уж пустяк. Не исключено, столь резкое охлаждение было следствием моей абсолютной неподготовленности. Вы уже поняли, по части отношений с женщинами я был до крайности отсталым молодым человеком, и, возможно, причина, по которой все внезапно разладилось, заключалась именно в этом.

А может, все дело было в фокусах с мечами, которые она показывала. У ее организма имелась какая-то странная особенность, а может, тот тип в синем свитере ее гипнотизировал или что-то в этом роде.

– Скажи мне, чего ты хочешь, – шепнула она, потупившись и глядя на потертый ковер на полу.

Нельзя быть таким дураком, сказал я себе. Нельзя столь откровенно выказывать свою неопытность.

– Сними платье, оно мокрое, – произнес я. – Забирайся в кровать, согрейся.

Она беспрекословно выполнила распоряжение – выскользнула из своей блестящей чешуи, сбросила сексуальные туфли, стянула чулки в сеточку. Передо мной стояла моя первая женщина, но в комнате было так темно, что я практически ее не видел. Мысль о том, чтобы заниматься любовью при свете тусклой лампочки, внушала мне отвращение; электричество сделало бы мою жалкую каморку еще более жалкой.

Мадонна послушно забралась в постель, и я тут же присоединился к ней.

Да, она была очень послушна, она делала в точности то, что я говорил, как и обещал мужчина в синем свитере. Однако я по-прежнему ощущал разочарование. Тело ее казалось мне недостаточно привлекательным, оно было слишком бледным – пожалуй, здесь можно будет употребить даже слово «дряблым» – и уж точно не походило на соблазнительные женские тела, которые я рисовал в своих фантазиях. Тем не менее она предоставляла мне возможность первого опыта, возможность, которую я так ждал. Одно я могу сказать точно: с первой до последней минуты девушка не произнесла ни одного лишнего слова. Впоследствии мне пришлось узнать, что так бывает далеко не всегда.

Но все шло совершенно не так, как надо. Например, мы почему-то пропустили прелюдию, состоящую из ласк и поцелуев. Я был до краев полон романтических бредней, однако сознавал, что Мадонна, несмотря на ее пленительную улыбку, мягкий голос и все те милые слова, которые она говорила, вряд ли сможет действовать в романтическом ключе. Она была слишком доступна и не затрагивала лучших струн моей души. Впечатление было такое, словно я просто получаю новую информацию, несомненно важную, но при этом ничуть не затрагивающую мои эмоции. Такое в жизни случается нередко, но, согласитесь, ужасно, когда подобное равнодушие возникает в ситуации, о которой идет речь. Тем более, ведь совсем недавно чувства переполняли меня до краев.

– Давай просыпайся! – сердито буркнул я.

Это было несправедливо – девушка вовсе не казалась сонной. Но, повторяю, я был разочарован, и разочарование мое казалось тем более горьким, что я не мог понять его причину. Я чувствовал лишь – все, что наполняет мою жизнь, поставлено под угрозу.

Мадонна негромко застонала.

Отбросив смятые простыни, я придвинулся к ней. Она распласталась рядом, вся серая – или же казавшаяся таковой в тусклом вечернем свете. Даже волосы ее были бесцветными, точнее практически невидимыми.

Тут я сделал то, что, полагаю, оказалось серьезной ошибкой. Крепко сжал обеими руками ее левое запястье и попытался подтащить ее поближе, так, чтобы тела наши тесно соприкасались. Я собирался покрыть ей поцелуями шею и грудь – если она, конечно, достаточно меня распалит. Каковыми бы ни были мои намерения, я причинил ей боль, а делать этого не следовало. Разумеется, ничего особенно ужасного в этом не было. Думаю, вы согласитесь со мной, люди часто причиняют друг другу боль в подобных обстоятельствах.

Но то, что произошло между нами в тот вечер, обернулось настоящим кошмаром. Это было так ужасно и так просто, что, когда я об этом рассказываю, никто мне обычно не верит. Я, разочарованный и раздраженный, резко потянул Мадонну за руку. Она придвинулась ко мне и тут же, издав сдавленный стон, подалась назад. Я по-прежнему сжимал ее запястье обеими руками и не сразу осознал, что произошло. Произошло же вот что: я оторвал ей левую руку.

В следующее мгновение девушка выскочила из постели и, извиваясь от боли, бросилась к стулу, на котором висела ее одежда. Несмотря на то что в комнате было почти темно, она двигалась очень быстро. Похолодев от ужаса, я наблюдал, как она мечется по комнате, размахивая одной рукой; было непонятно, как она вообще двигается. Все это время она поскуливала или, точнее сказать, жалобно подвывала. Звук, который она производила, был очень тихим, таким тихим, что порой мне начинало казаться, будто бы он раздается у меня в голове.

Я спустил ноги с кровати, намереваясь зажечь свет. Единственный в комнате выключатель находился на стене у двери. Мне казалось, при свете проще будет найти объяснение произошедшему. Но выяснилось, что я не могу добраться до выключателя. Во-первых, мысль о том, что по пути придется, пусть даже случайно, прикоснуться к Мадонне, была для меня невыносима. Во-вторых, ноги решительно отказывались слушаться. Меня парализовал страх. Страх, потрясение и еще некое, невыразимое словами чувство, связанное с сексуальным разочарованием.

Итак, я неподвижно сидел на кровати, пока Мадонна добралась до своих вещей, не переставая тихонько подвывать; никогда мне не забыть этого душераздирающего звука. Правда, длился весь этот кошмар недолго. Как я уже сказал, Мадонна сохранила удивительное проворство. Я молчал, ибо не представлял, что́ можно сказать в подобных обстоятельствах. Да и времени на размышление у меня не было.

Одевшись, она сделала какое-то странное движение в мою сторону, словно хотела схватить нечто, витающее в темноте. Затем повернула ключ в замке и выскочила в коридор.

Дверь она оставила открытой, так что я видел темную лестничную площадку (свет на лестнице, разумеется, включался только на пару секунд) и слышал стук ее каблучков – сначала по лестнице, потом по улице, такой легкий и непринужденный, словно девушка покинула меня, прекрасно проведя время. По пути ей, похоже, никто не встретился – постоянные клиенты этого заведения оживлялись значительно позднее.

То, что я испытывал, точнее всего определяет слово «шок». Взгляд мой блуждал по моей собственной одежде, валявшейся на полу, моему плащу, висевшему в углу. По развороченной постели. Выглядела она так, словно на кровати вдоволь порезвилось какое-нибудь огромное чудовище. Но нигде не было видно ни капли крови. В точности так, как и в случае с мечами.

Стоило подумать о том, что́ я натворил, горло сжал спазм, и меня внезапно вырвало. Водопровода в комнате не было, и я почти наполнил своей блевотиной старый умывальный таз, расписанный поблекшими цветами.

Отдышавшись, я растянулся на измятой постели, слишком измученный для того, чтобы убрать за собой, выключил свет и в темноте что-то на себя натянул – я так и не оделся, а в комнате становилось все холоднее.

Через некоторое время на лестнице и в других номерах началась обычная ночная возня. Вдруг совершенно неожиданно кто-то постучал мне в дверь – негромко, но настойчиво, так, как стучит человек, пришедший по делу.

В меблированных комнатах подобного сорта спрашивать, кто это, было не слишком принято. Я встал на ноги, которые по-прежнему слушались меня плохо, за неимением халата накинул плащ, хотя особой необходимости в подобном соблюдении приличий не было, и открыл дверь. Надеяться на то, что стучавший угомонится и уберется подобру-поздорову, не приходилось.

На пороге стоял субъект в синем свитере; моряк, шоумен или кем он там был. Внутренний голос и раньше подсказывал мне, что это именно он.

Полагаю, я имел весьма жалкий вид, когда стоял, потупившись и сотрясаясь всем телом в своем мокром плаще под аккомпанемент воплей, доносившихся из соседних комнат. Разумеется, я понятия не имел, какой будет его реакция на случившееся.

И меня это не волновало. Ничуть.

– Ну как, шоу прошло на уровне? – спросил он. Взгляд его был устремлен в пространство, словно он стоял на сцене у себя в шатре, но голос звучал вполне дружелюбно, побуждая отвечать в том же дружелюбном тоне.

– Думаю, да, – выдавил я.

Полагаю, ответ прозвучал не слишком убедительно, но моего визитера он вполне удовлетворил.

– Рад слышать, – кивнул он. – Могу я получить деньги? Простите, что вырываю вас из объятий сна, но мы уезжаем завтра рано утром.

Я не знал, в какой именно момент должен буду заплатить, поэтому, отправляясь на улицу встречать Мадонну, приготовил десять фунтов – пять мистера Эдиса и пять своих собственных, – сложив их аккуратной стопкой на комоде.

Взяв деньги, я протянул их ему.

– Благодарю вас, – кивнул он, пересчитал деньги и сунул в карман брюк. Теперь, когда он стоял рядом, я заметил, что брюки у него такого фасона, как носят моряки.

– Все было нормально? – осведомился он.

– Думаю, да, – повторил я, изо всех сил пытаясь изгнать из памяти картины того, что произошло нынешним вечером.

Он вперил в меня свои маленькие, глубоко посаженные глаза.

В этот момент с нижнего этажа донесся дикий визг. Никогда прежде я не слышал такого пронзительного визга. Даже в этих меблированных комнатах.

Но моряк и бровью не повел.

– Рад слышать, – изрек он.

После необъяснимого секундного колебания он протянул мне руку. Я пожал ее. Рука у него оказалась сильной, но больше ничего примечательного в ней не было.

– Не переживайте, мы еще встретимся, – сказал он на прощание, повернулся и нажал кнопку выключателя, на несколько секунд включив свет на лестнице. По-прежнему дрожа всем телом, я проводил его глазами.

С тех пор, несмотря на его обещание, пути наши ни разу не пересекались.

Истинный путь к церкви

Впрочем, верен ли такой перевод? Le vrai chemin de l’eglise? Символическая подоплека разговора была очевидной, но все-таки Розу мучили сомнения: что, если фраза имеет элементарный топографический смысл? Иногда мы напрасно приписываем таинственные подтексты простым словам простых людей.

Возможно, речь шла всего лишь о наиболее простой, наиболее прямой (и возможно, наиболее древней) дороге; в отличие от нового (впрочем, далеко не очень нового) засыпанного щебенкой шоссе, она не огибала границы частных владений, а пересекала их. Хотя сейчас, размышляла Роза, все дороги прокладываются напрямик, не совершая вежливых обходных маневров. Именно так; пожалуй, это тоже символ, подумала Роза. Символ постоянных перемен, которые происходят во внешнем мире; символ ее места в этом самом мире, которое никак не может определиться. Но стоит только начать размышлять подобным образом, как все явления становятся символами других вещей. Тот, кто признает существование нескольких равноправных истин, лишает себя возможности опереться на одну из них и, следовательно, утрачивает способность обрести покой. Скорее всего, простые люди, употребившие эту фразу, и думать не думали о многочисленных толкованиях, которые ей можно придать. То был немудрящий разговор, и смысл его так же элементарен, как отличие между правой и левой рукой. Условности – это то, что защищает нас от леденящего вакуума, правда защита часто оказывается слабой и ненадежной.

Сейчас Роза дрожала всем телом, стоя в гостиной усадьбы Ла-Вид (если только эта комната заслуживала названия гостиной) и размышляя о странном тоне, который мадам Дюкен – столь аристократическое имя носила ее новая экономка – усвоила в разговорах с ней. Не только фамилия мадам Дюкен была отголоском высокого происхождения. За годы, проведенные за границей, Роза прочла множество книг; как ей самой казалось, читала она по большей части для того, чтобы скоротать время в ожидании очередного мужчины. Так вот, мадам Дюкен напоминала ей Тэсс из рода д’Эрбервиллей, хотя, разумеется, была значительно старше этой героини.

За те два года, которые Роза провела в Париже (правда, все ее мужчины были исключительно англичанами), ее ограниченный запас французских слов заметно обогатился, но в общении с жителями острова это служило слабым подспорьем. Язык, на котором они изъяснялись, мало походил на патуа – скорее это был гибрид латыни и какого-то скандинавского наречья. В жизни у Розы был период, когда она жила в Стокгольме с самым настоящим шведом (бесспорно, то был худший период в ее жизни, который длился более года и закончился нервным срывом); однако шведский язык (никогда ей не забыть его звучания) не имел ничего общего с языком мадам Дюкен и ее знакомых. Если бы мадам Дюкен говорила на внятном английском, Роза вряд ли ее наняла бы. Людей, владеющих местным наречьем, оставалось немного, и именно по этой причине Розе хотелось, чтобы в доме у нее служил именно такой человек. Она заранее мирилась со всеми трудностями, проистекающими из подобного обстоятельства, и была готова на жертвы.

Роза была глубоко убеждена, что те загадочные и двусмысленные замечания, которыми уснащали свою речь мадам Дюкен и ее друзья, в большинстве своем не поддаются буквальному переводу на английский. Она предполагала, что ныне пребывает в сфере, где бессильны доводы разума и соображения здравого смысла. Порой у нее пересыхало в глотке, и она знала, что, открой она рот, оттуда вырвется лишь хриплое карканье; тогда она объяснялась с мадам Дюкен посредством постукиваний по кухонному столу (хотя таких слов, как «стол» и «кухня», они не употребляли). Когда дело доходило до выбора, по-своему весьма важного, между тем или другим сортом стирального порошка, мадам Дюкен переходила на незамысловатый язык английской рекламы; но ее пророчества, или, по крайней мере, предостережения, касавшиеся Розы и места ее обитания, были столь же невнятны, как предсказания античных оракулов. Всякий, кто находился в кухне, которая на местном наречье имела совсем иное название, замирал, когда мадам Дюкен изрекала свои простые и непреложные истины. Возможно, именно в таком благоговейном молчании люди сидели вокруг алтаря в Дельфах.

Розе было известно, что до того, как она купила Ла-Вид, тот много лет пустовал. Едва увидев этот дом, она заподозрила, что тут водятся привидения; однако за то время, что она здесь провела, они никак себя не проявили. Меж тем подходил к концу первый год жизни в этом доме, хотя случайный посетитель вряд ли поверил бы в это – столь нежилыми по-прежнему казались комнаты.

Дом продавался на удивление дешево, так что ограниченных средств, которыми располагала Роза, вполне хватило на покупку, и это обстоятельство тоже относилось к разряду настораживающих. Роза обладала достаточным жизненным опытом, чтобы догадаться: тут могут скрываться проблемы. Но в течение минувшего года она поняла лишь одно: весь этот дом – одна сплошная проблема.

Со временем Роза пришла к выводу, что причина, по которой Ла-Вид пустовал так долго, заключалась отнюдь не в самой усадьбе. Причина эта крылась в сословиях, на которые до сей поры разделялось население острова. Во-первых, тут проживало несколько весьма древних аристократических семей, которые обитали в обветшалых замках, окруженных заросшими рвами. Во-вторых, здесь обосновалось немало людей, покинувших Англию лишь потому, что там от них требовали платить налоги; как правило, то были унылого вида типы с редкостно пронзительными голосами, одетые по моде давно минувших лет; казалось, у них вовсе нет домов, и потому они проводят все время в дешевых барах и ресторанах, никогда не напиваясь по-настоящему, но и не пребывая в трезвости. Третья группа была самой большой; ее составляли процветающие фермеры, их поставщики и агенты. Эти жили в новых или недавно отремонтированных капитальных домах и бунгало; надо сказать, между ними существовала весьма жесткая конкуренция. И наконец, в четвертую группу входили немногочисленные аборигены, или, иными словами, коренные жители; численность их, и так весьма незначительная в сравнении с прочими группами, постоянно сокращалась; им принадлежало не более одного процента местных жилых зданий, и, как правило, то были небольшие старинные домики, возведенные из прочного камня. Представители первых трех групп не рассматривали Ла-Вид как возможное жилище, представители же четвертой в нем не нуждались. Утверждали, что конец томатного бума близок; но, если подобным прогнозам суждено было осуществиться, фермеры, занятые выращиванием помидоров, вряд ли планировали поселиться в Ла-Виде; скорее они намеревались перебраться в Австралию.

Более того, в Ла-Вид вела одна-единственная ухабистая дорога, которая поднималась наверх, петляя между холмов; по ней трудно было катить детские коляски, а уж седан здесь просто никак не мог проехать. Кстати, именно эта дорога служила предметом загадочных разговоров мадам Дюкен и ее друзей; Роза постоянно тревожилась о том, что ее экономке будет трудно добираться в Ла-Вид в сезон зимних дождей, который им вскоре предстояло пережить вновь (Роза приехала на остров в октябре, почти год назад, но в первую ее зиму здесь мадам Дюкен еще не вошла в ее жизнь).

По-прежнему дрожа, Роза опустилась в кресло у маленького камина; ее не оставляли мысли о минувшем разговоре, смысл его по-прежнему представлялся ей туманным и ускользающим. Я слишком чувствительна, подумала она, наверное, уже в сотый, а то и в тысячный раз; впрочем, мысль эта не нуждалась в том, чтобы облекать ее в слова. Роза пребывала в столь сильном беспокойстве (причины которого на сей раз были не вполне понятны ей самой), что вполне могла подумать «я сошла с ума»; подобное признание могло до некоторой степени ее успокоить, ибо предполагало, что она не несет ответственности за себя и за последствия своего побега. Однако вместо этого она употребила слово «чувствительна», и мысль о том, что в данных обстоятельствах оно может приобрести совершенно новый смысл, пронзила ее насквозь. Пятнадцать лет назад Деннис заявил, что с первого взгляда предположил в ней наличие «чувствительности», и именно по этой причине «ею заинтересовался». Он всегда проявлял особую озабоченность подобными материями и мог говорить о них до бесконечности, хотя, возможно, все эти разговоры не имели особого значения. Так или иначе, в скором времени он встретил какую-то девушку из Индокитая, которая оказалась еще более чувствительной, и уверился – если только Деннис когда-либо был хоть в чем-то уверен – в том, что именно с ней ему следует жить. Деннис растолковал Розе, что «чувствительность» в его понимании не имеет ничего общего с тем смыслом, которое придает этому слову весь остальной мир. Роза вполне разделяла его взгляды и приняла решение при любых обстоятельствах не воспринимать себя как обладательницу неких исключительных психологических особенностей. До недавних пор она и не вспоминала о своей чувствительности. Если я и в самом деле чувствительна, значит, Дюкен и ей подобные должны это ощутить, рассуждала она. Всякий раз, когда Роза посещала мадам Дюкен в ее жилище, что она, к своему собственному удивлению, делала довольно часто, она обнаруживала там целую толпу родственников, болтающих на своем непонятном говорке в кухне, которую они называли вовсе не кухней. «Семейство Дюкенов» вскоре стало для нее чем-то вроде хора в древнегреческой трагедии; этот всезнающий хор стоял на заднем плане ее жизни, постепенно выдвигаясь на передний план.

Хотя октябрь уже близился к концу, огонь в камине не горел. Одна из причин этого заключалась в том, что достать уголь здесь было непросто. Практически весь уголь, который ввозили на остров, забирали фермеры. В прошлую зиму Роза страдала от холода в течение восьми или девяти недель, пока не устроила истерику в конторе торговца углем, вынудив его продать ей достаточное количество драгоценного топлива. Едва ли не в тот же день он прислал ей целую тонну; уголь доставила пара молодых людей, которые на собственных спинах таскали тяжеленные мешки по ухабистой аллее, ведущей от дороги к ее дому; это заставило Розу усомниться в том, что угля на острове действительно мало. Скорее всего, видимость нехватки создавалась искусственно, дабы такие, как она, скупали весь уголь, пускаясь ради этого на унижающие человеческое достоинство уловки. Отвращение Розы к подобным уловкам было так велико, что порой даже холод казался предпочтительнее. Она успокаивала себя мыслью, что осень едва перевалила на вторую половину и до зимы еще далеко. Встав с кресла, Роза направилась в заднюю часть дома, где находились ее спальня и будуар, сняла свитер, по обыкновению, бросила взгляд в зеркало на собственный бюст и надела другой свитер, более толстый и пушистый. В комнате царил печальный полумрак, так как за единственным окном находился высокий земляной откос, преграждающий доступ дневному свету. Вероятно, это помещение изначально предназначалось для детей, а родительская спальня находилась в примыкающей к нему комнате, где Роза устроила гостиную, которую еще не успела обставить; скорее всего, тогда большую часть дневного времени все члены семьи проводили в комнате, где ныне располагалась кухня. Войдя в эту самую кухню, Роза принялась резать овощи, необходимые для стряпни.

В тот день первая трапеза, которую ее мать удостоила бы звания «настоящей», и последовавшая за ней чашка кофе оказали на Розу весьма своеобразное воздействие, обострив все ощущения. Мадам Дюкен оставила ее бродить в тумане догадок и предположений: буквальный смысл сказанных экономкой слов представлялся очевидным, однако этого нельзя было сказать об их подтексте.

Началось с того, что одна из знакомых мадам Дюкен пожелала узнать, где обитает Роза.

– Ах! – воскликнула она, когда мадам Дюкен с готовностью удовлетворила ее любопытство. – Это ведь там, где меняют носильщиков.

Возможно, она изъяснялась на патуа, возможно, на смеси языков – так или иначе, Роза ее поняла.

– О каких носильщиках идет речь? – спросила она, рисуя в воображении картины французских вокзалов.

Ответом ей было молчание; после затянувшейся паузы мадам Дюкен произнесла нечто уклончивое и невразумительное, хотя и любезное.

– Нет! – воскликнула Роза, почуявшая, что ее хотят обвести вокруг пальца. – Я хочу знать. Прошу вас, объясните.

Мадам Дюкен произнесла что-то менее любезным тоном, однако смысл ее слов был все так же туманен. Роза начала выходить из себя и не смогла этого скрыть, о чем впоследствии сожалела. В конце концов мадам Дюкен приоткрыла перед ней завесу тайны, то ли в приступе возмущения, то ли потому, что сочла это необходимым. Так или иначе, экономка пустилась в объяснения, а все остальные время от времени вставляли сдержанные или же взволнованные замечания на своем диалекте.

По всему острову, сообщила мадам Дюкен, да, абсолютно по всему острову, тянутся дороги: «Les vrais chemins de l’eglise». Эти дороги могут привести к храму – каждый сам знает, где он, его храм. Многое из того, что она сказала, осталось за пределами понимания Розы. Затем последовала пауза, после которой мадам Дюкен перешла к сути проблемы: эти дороги могут также привести человека к его могиле. По этим дорогам несут тела умерших; одна из таких дорог проходит через Ла-Вид, и груз, таким образом, всякий раз проносят в нескольких дюймах от ее входных дверей; более того, Ла-Вид, как Роза уже слышала, является местом, «где меняют носильщиков». Несомненно, в этом выражении заключался таинственный и весьма важный смысл. Любому должно быть ясно, что совершать свой последний путь по иной дороге до крайности нецелесообразно. Каждое из тех немногих слов, что неохотно, но благоговейно произносила мадам Дюкен, западало в душу, а молчание, следовавшее за ними, было исполнено значительности. Роза не могла в точности постичь, что́ означают эти слова; она поняла лишь, что около ее дома обитают призраки умерших, незаметные для нее, но видимые и почти осязаемые для ее экономки.

– Но я никогда не слышала ничего подобного! – воскликнула Роза, когда рассказ был закончен. Она была так взволнована, что, кажется, позволила себе схватить мадам Дюкен за рукав.

– Конечно, не слышали. До сей поры вы не обладали знанием, – просто и веско ответила женщина.

После того как эта фраза была произнесена, все погрузились в молчание.

Роза не знала, что и думать. Если эти жуткие кортежи действительно проходят около ее дома, за год она должна была увидеть хотя бы один из них; если же никаких кортежей нет, смыл рассказа мадам Дюкен, возможно, ускользнул от нее полностью.

– В любом случае, если вы их услышите, не смотрите на них, – громко и внятно произнесла экономка.

Прочие по-прежнему хранили молчание; никто даже головой не кивнул.

Более Роза ничего не смогла выяснить. Через некоторое время разговор продолжился, но язык был для Розы непонятен, а то, что удавалось понять, казалось ей откровенно глупым. Вскоре Роза покинула дом мадам Дюкен, оставив ее в обществе друзей.

Ныне, войдя в гостиную, она окинула взглядом стены, лишь наполовину окрашенные свежей краской, и еще не расставленную мебель, привезенную из Лондона. Разумеется, перевозка мебели обошлась недешево, но покупать новую мебель на острове было бы еще дороже. Наверное, новая мебель лучше смотрелась бы в этом доме и лучше отвечала бы здешним условиям, но подобная покупка окончательно истощила бы финансы Розы. Что касается стен, она взялась красить их сама, решив, что на первых порах, пока она не нашла для себя более подходящего занятия, это вполне сойдет; однако выяснилось, что малярные работы требуют немалых физических усилий, и, провозившись несколько дней, Роза отложила кисть до той поры, когда наберется сил. До сих пор она старалась не замечать, в каком плачевном состоянии пребывает комната, но сегодня это бросилось ей в глаза. Честно говоря, даже услуги мадам Дюкен были Розе не по карману, и она прекрасно это сознавала; но справиться в одиночку со всей работой по дому было невозможно, да и общество другого человека, жизнерадостного и энергичного, было для Розы необходимо. Помимо всего прочего, мадам Дюкен согласилась на крохотное жалованье.

Именно поэтому Роза и смогла ее нанять; о том, чтобы платить за услуги экономки, так сказать, согласно рыночному курсу, не могло быть и речи. Однако в данный момент в голову Розе впервые пришло любопытное соображение: возможно, дешевизна мадам Дюкен подобна дешевизне дома и отдает некоторой противоестественностью. Мир вокруг нас непривычен к дешевизне, и в ней всегда есть что-то подозрительное. Возможно, подумала Роза, она начинает сожалеть о том, что приехала сюда, взвалив на плечи бремя новых трудностей и хлопот, связанных с очередным «прожектом» – именно так называл все ее начинания Деннис. Все это было слишком хорошо знакомо Розе – сделав решительный шаг, она вскорости начинала в нем раскаиваться; но в этот раз ей казалось, что она ускользнула от своих демонов, почти на целый год ускользнув от самой себя. Однако сейчас ее душой, несомненно, овладел страх; вокруг было слишком много поводов для тревоги, и, как всегда в подобных случаях, Роза ощущала, что погружается в глубокую депрессию.

Она бросила взгляд на собственное отражение в окне гостиной. Освещение было вполне подходящим, и даже грязь, облепившая окно, помогала ей разглядеть себя, создавая именно ту степень четкости, которая требовалась. Роза всегда придерживалась мнения, что в этой жизни основной движущей силой является борьба противоположностей, иногда мелких, иногда значительных; прежде, взглянув на собственное отражение, она часто впадала в уныние, а ныне, напротив, была приятно удивлена тем, как хорошо выглядит. Давным-давно Роза уяснила: чем сильнее ее уверенность в себе, тем больше шокирует ее собственное отражение. Жизни свойственно стремиться к равновесию, как в значительных вопросах, так и в мелких (хотя Роза была бы весьма озадачена, если бы ей пришлось разграничить эти две категории). Сегодня собственная внешность ее порадовала. Она до сих пор сохраняла прекрасную, или, по крайней мере, пропорциональную фигуру; толстый пушистый джемпер весьма ей шел. Даже лицо еще не окончательно утратило миловидность, решила Роза, хотя его и обрамляли седые волосы. Хорошо, что у нее хватило ума коротко остричь эти самые седые волосы; когда-то рядом с ней был мужчина, которому нравились женщины с короткими седыми волосами – но, к счастью или нет, ее собственные были тогда длинными и ярко-рыжими. Седину, несомненно, следует коротко стричь; отрастая, она всегда выглядит неряшливо, к тому же делает свою обладательницу похожей на ведьму. Роза вновь вспомнила о мадам Дюкен, хотя волосы последней отнюдь не были седыми; напротив, они были черны как вороново крыло. «Кожа у меня на удивление гладкая для моих лет», – отметила про себя Роза (много лет назад она приняла решение, пока это возможно, не разговаривать с собой вслух). Она растянула губы в улыбке, хотя понимала, что улыбка непременно получится горькой. Однако та вышла не столько горькой, сколько робкой и испуганной. Роза улыбалась, как застенчивый подросток. Отражение в грязном окне тут же расплылось и утратило всякое сходство с ней. Роза отвернулась, вновь расстроенная.

Сняла пальто с крючка, прибитого к задней стороне двери, надела его и вышла на прогулку. Пальто у нее было весьма респектабельного вида, и даже дорогое. Роза по-прежнему тратила «на тряпки» значительно больше денег, чем «на дом» или на любую другую статью расхода. Она неизменно выбирала элегантные вещи в классическом стиле, простые, но изысканные, ибо обладала вкусом истинной леди. Хотя ее предшествующая жизнь распадалась на две части, и ни в одной из них не было места для истинной леди, Роза чувствовала: ее наружность должна свидетельствовать о том, что она леди от макушки до кончиков пальцев. Теперь, когда жизнь ее вошла в третью фазу и она пребывала в чистилище, именуемом Ла-Вид, Роза опасалась, что внешность – это практически все, что у нее осталось. Облик никогда не подводил, даже в тех случаях, когда у нее не оставалось ни гроша за душой. К счастью, внешность была вовсе не так независима от ее усилий, за исключением, разумеется, тела; требовалось лишь не позволять седым волосам отрастать и засаливаться, а рукам – становиться похожими, скажем, на руки мадам Дюкен. Было бы желание, она сможет прилично выглядеть до конца дней своих… Сделав над собой усилие, Роза попыталась отвлечься от мыслей об утреннем разговоре.

Она шла по узкой тропе, ведущей наверх, к скалистой вершине утеса, высоко поднимавшейся над осенним морем («Волны сегодня серые, как мои волосы», – подумала Роза); и тропа, и волны то резко вздымались наверх, то столь же резко устремлялись вниз. Роза шла не слишком быстро, но уверенно; тропа тянулась много миль, и виды, открывавшиеся по пути, были исполнены дикой красоты, от которой захватывало дух. Дорога походила на петляющие меж скал тропы Англии, прибрежные стежки, оставшиеся лишь в воспоминаниях. Крутые подъемы и спуски, которые заурядные пешеходы не имели ни сил, ни желания преодолевать, не представляли для Розы особой трудности; но необузданная красота дикой природы трогала ее мало, а скудная скальная растительность, полосатые камни, шершавые или же отполированные песком, не впечатляли ничуть. На все это она практически не обращала внимания. Почти каждый день, элегантно одетая, она бродила здесь, и если ей встречались прохожие, будь то люди, идущие с автостоянки, расположенной неподалеку, или же мужчины с ружьями, она никак не давала понять, что замечает их: ни кивка, ни шага в сторону, ни тени улыбки.

– Она похожа на привидение, – говорили встречные женщины, не понимая, что она действительно может быть привидением.

– Она ужасно бледная, правда? – спрашивали другие женщины у своих скучающих мужей.

Роза выходила на прогулку в любую погоду, ибо не относилась к числу людей, которые обращают на погоду внимание.

– Она похожа на сумасшедшую, – иногда замечал кто-нибудь из скучающих мужей.

– Возможно, она что-то ищет, – сочувственно предполагала порой какая-нибудь юная девушка. Но на подобное предположение, как правило, следовал сокрушительный ответ:

– Скорее всего, она ищет свой пропавший разум.

Почти целый год Роза едва ли не каждый день проходила несколько миль по петляющей меж скал тропе. Но на этот раз она быстро устала и опустилась на грубую деревянную скамью. Просидела там не менее получаса, глядя на море, ощущая, как тяжелые свинцовые волны размывают ее несчастье и уносят прочь тоску. Но вот на тропе, в стороне, противоположной той, откуда пришла Роза, появилась какая-то фигура в черном. То был высокий пожилой мужчина, который шел, сгибаясь под порывами ветра. Он был без пальто, и, когда приблизился, Роза разглядела, что на нем одежда священнослужителя и в руке он держит большую черную шляпу. Ветер раздувал его совершенно седые жидкие волосы. Когда мужчина остановился напротив Розы, она подняла на него взгляд. «Судя по лицу, он очень чувствителен», – такова была ее первая мысль.

– Добрый день, – сказал незнакомец. – Если я не ошибаюсь, вы – миссис Хьюз.

– Да, – кивнула Роза. – Это я.

– Это вы купили маленький домик в том месте, где меняют носильщиков? По крайней мере, я полагаю, что его купили именно вы.

– Не стану отрицать, я его купила, – вновь кивнула Роза.

– Вы ищете мира и покоя?

– Как и все прочие люди.

Избитые слова слетели с ее губ сами собой, практически без ее участия.

– Вы правы, миссис Хьюз. Все мы ищем мира и покоя. Абсолютно все.

Роза молчала. Она чувствовала: любые слова, которые она способна произнести, подобно тем, что уже произнесла, бессильны выразить ее мысли и лишь представят их в искаженном свете. С тех пор как она в последний раз беседовала с «образованным человеком», прошло слишком много времени.

– Возможно, вы позволите мне на несколько минут присесть рядом с вами?

Роза кивнула и, когда он сел рядом, подобрала полы пальто.

– Расскажите, как вы жили до того, как приехали сюда, – попросил незнакомец. – Разумеется, если вы готовы об этом рассказывать.

– Последние восемь лет я работала секретарем. А потом управляющий компанией вызвал меня к себе и сказал, что в этой компании я больше работать не буду, но он может перевести меня в филиал. Я ответила отказом.

– Не сомневаюсь, вы поступили благоразумно, – кивнул мужчина в черном. – А чем вы занимались до того, как стали работать секретарем?

И он, и Роза смотрели вперед, на пустынное беспокойное море.

– О, до этого я вела более рассеянную жизнь…

– И это вам больше нравилось?

– Нет, – покачала головой Роза. – Мне не нравилось ни то ни другое.

Он молчал, и после паузы она спросила:

– Кто вы такой?

– Прежде я был викарием вашего прихода. Ныне я, подобно вам, удалился на покой, но каждую осень приезжаю сюда, дабы предоставить вашему нынешнему викарию возможность отдохнуть. Он человек пожилой, даже старше, чем я, и, увы, весьма слаб здоровьем. Впрочем, полагаю, вам это и так известно.

– Нет, мне это неизвестно, – ответила Роза, и в ее голосе прозвучал вызов – как и всегда, когда дело касалось каких-то общественных формальностей. – Я не хожу в церковь.

– Меня это ничуть не удивляет. У вас нет в этом необходимости.

– Почему это? – пробормотала Роза, недоумевая, к чему он клонит.

– Вы и так живете в святом месте.

– Что вы имеете в виду? – спросила Роза, чувствуя, как болезненно сжалось ее сердце.

– Я бы ни за что на свете не осмелился жить там.

– Почему же? – спросила Роза, изо всех сил стараясь казаться равнодушной. – Объясните, что в этом месте такого страшного?

– О, вам совершенно нечего бояться – в обычном смысле. Все опасности лежат в духовной сфере.

– Какие именно опасности? Я совершенно не разбираюсь в подобных вопросах.

Мужчина в черном вздохнул:

– Позвольте узнать, где вы получили образование?

– В монастыре, – пожала плечами Роза. – Но я давным-давно позабыла все, чему нас там учили.

– Я слышу биение вашего сердца, – пробормотал он себе под нос, словно разговаривая сам с собой.

Сказав это, незнакомец погрузился в молчание, а Роза, сидя рядом, спокойно ожидала, что последует далее.

– Я прихожу сюда каждый день, – наконец заговорил мужчина в черном. – Мне нравится созерцать безмерное. В этом мире не хватает безмерности. Вы так не находите?

– Да, – кивнула Роза. – Полагаю, так оно и есть. Но меня это не слишком волнует. Честно говоря, в этом мире нет ничего, что бы меня по-настоящему волновало.

– Странно, что мы с вами не встречались до сих пор, – заметил мужчина в черном. – Насколько я понял, вы тоже часто здесь гуляете.

– Да, – снова кивнула Роза. – Но я могла пройти мимо, не заметив вас. Я часто так делаю.

– Но, полагаю, я бы вас непременно заметил, – ответил он задумчиво, словно мысль о том, почему они не встретились, всерьез его занимала.

Роза заметила, как над серой громадой моря сгущаются черные тени.

– Сейчас такая пора, про которую моя мать говорила: «Дни словно усыхают», – заметила она.

– Именно так, – откликнулся он. – Скоро нам придется зажигать лампу еще до вечернего чая.

Какая-то морская птица с пронзительным криком вырвалась из-за тучи и устремилась вниз в поисках добычи.

– Вы так ничего и не объяснили, – напомнила Роза. – Не рассказали о месте, где меняют носильщиков. Похоже, все вокруг об этом знают. А для меня это полная бессмыслица. И к тому же, никаких носильщиков у моего дома не меняют. Я прожила здесь почти целый год, и, насколько мне известно, носильщики ни разу не появлялись.

– Возможно, вы просто не знаете, куда смотреть и к чему прислушиваться, – последовал ответ. – Носильщики сменяют друг друга очень тихо. Никто не произносит ни слова. Никто не жалуется и не ропщет. Разумеется, у вас не могло возникнуть впечатления, что перед вашим домом проходит демонстрация тред-юнионов.

– Должна сказать, до нынешнего утра я никогда об этом не слышала, – набравшись смелости, призналась Роза. – Да и сегодня моя экономка, если только я могу ее так назвать, обронила всего несколько слов. Она сказала – если я что-либо услышу, то ни в коем случае не должна смотреть, откуда исходит звук.

– Да, подобное зрелище может произвести гнетущее впечатление на тех, кто не привык к смерти и тому, что за ней следует; стоит ли говорить о том, что в большинстве своем люди, живущие в этом мире, именно таковы. Но я полагаю, вы, миссис Хьюз, относитесь к разряду людей, которые способны не только смотреть и слушать, но даже, опустившись на колени, коснуться происходящего, не причинив себе никакого вреда.

– Вопрос в том, хочу ли я этого? – спросила Роза, впервые за время беседы повернувшись к собеседнику лицом.

– О, конечно, вы этого хотите, миссис Хьюз, – уверенно ответил он. – Все пилигримы опускаются на колени, чтобы соприкоснуться. Как видно, это одна из тех вещей, о которых вы успели забыть.

– Соприкоснуться с чем? – уточила она. – Со святыми мощами? С реликвиями?

Он молчал, но по губам его впервые скользнула улыбка.

– Может, мне лучше убраться отсюда подобру-поздорову? – выпалила Роза. – Хотя нет, я совсем этого не хочу. Но почему именно я? Почему вы полагаете, что я способна сделать это более, чем другие?

– Потому, миссис Хьюз, что на протяжении всей своей жизни вы стремились к совершенству. Вас всегда привлекало исключительно совершенство, а так как в этом мире совершенства нет, вы пребываете в унынии. Это уныние особого рода, если можно так выразиться, уступка этому миру.

– Прекрасно помню, как монахини внушали нам, что уныние – это грех.

– Как и с большинством вещей, все зависит от того, какого рода это уныние.

– Мне кажется, вы на многое заставляете меня взглянуть по-новому, – призналась Роза.

– Там, где вы сейчас живете, на протяжении столетий стояла гробница, на которой было высечено некое изображение, – произнес он. – Прежде на том же самом месте находилось другое изображение, совершенно иное, однако запечатлевшее то же самое; еще раньше – кто знает? – там пребывала сама богиня, in propria persona,[3] если вы только позволите употребить подобное выражение. Стоит ли говорить, что никто не способен узреть богиню в ее священной роще – и после этого продолжать жить. Это возможно лишь в том случае, если человек становится временным вместилищем божественной сущности.

– Для священнослужителя несколько странно допускать существование целого сонма различных богов.

– Бог един.

– Да, – кивнула Роза. – Я в этом не сомневаюсь. По крайней мере, теперь. Признаюсь, вы помогли мне понять то, чего я прежде не понимала. И при этом не сообщили ничего нового.

– Наша обыденная жизнь подчиняется тем схемам, которые навязывают ей люди; художники называют эти стандарты «стилем». Свойства этих схем меняются в плавном течении дней. Тем не менее реальность не имеет с ними ничего общего; реальность неизменна – и этим подобна ритуалу. Полагаю, то, что говорила ваша экономка, имеет отношение именно к реальности, хотя, возможно, до нее долетают лишь туманные слухи. Реальность часто таит в себе опасности, и она пыталась вас предостеречь.

– А вы?

– А я советую вам смело идти навстречу опасности. Если вы услышите легчайший звук, о котором я рассказывал, распахните дверь настежь и взгляните на то, что предстанет вашим глазам. Опуститесь на колени, протяните руку вперед, как я вам говорил. И, разумеется, будьте готовы к великим переменам. К непостижимым, непредсказуемым переменам.

– Ваши слова приводят меня в полное недоумение, – едва слышно пробормотала Роза.

– Как и многих других. В приходе я слыву человеком, одержимым самыми странными идеями. Говорят, мои рассказы только сбивают людей с толку. – Викарий внезапно поднялся со скамьи. – Настало время вернуться к моим прихожанам. Рад был познакомиться с вами, миссис Хьюз.

Он не стал надевать шляпу, лишь помахал ею на прощание. Роза, подняв глаза, в течение нескольких секунд пристально рассматривала его лицо.

– Из того, что вы тут наговорили, я не поняла практически ничего, – призналась она. – И все же благодаря вам я чувствую себя намного лучше. Благодарю вас.

Она была готова пойти вместе с ним, если бы он предложил, но он этого не сделал. Слегка поклонившись, викарий удалился торопливым шагом. В течение минуты или около того она видела его темный силуэт, мерцающий и качающийся в сумерках, точно клочок горящей бумаги, несомый ветром; но вскоре тот исчез из поля зрения.

На тыльную сторону ее левой руки упала тяжелая дождевая капля. Роза вскинула голову. Небо стало совершенно черным, но то была не только чернота подступающей ночи. Все, что оставалось Розе, – с максимально доступной скоростью двигаться в сторону дома. Но хотя она шагала по тропе достаточно быстро, ей не удалось разглядеть впереди силуэт мужчины, который только что с ней разговаривал. Видимость была такой слабой, что передвижение по неровной дороге становилось опасным; когда Роза наконец оказалась в Ла-Виде, ее элегантная одежда промокла насквозь, как и она сама; прежде так сильно промокнуть ей случилось только один раз, в тот незабываемый день в Венсенском лесу, который она провела с Деннисом. Публика в Венсенском лесу прогуливалась чинно и неспешно, но вдруг хлынул, как из ведра, неистовый проливной дождь, от которого негде было укрыться. Тут Роза осознала, что память ее подвела. Мужчину, в обществе которого она промокла насквозь, звали вовсе не Деннис, а Майкл; гнусный чертов лгун, милый старый Майк.

В Ла-Виде не было электричества; для освещения в доме пользовались масляными лампами, в точности как сказал ее новый знакомый; добыча масла для ламп относилась к числу неприятных обязанностей, от которых избавила Розу мадам Дюкен. По крайней мере, Розе не приходилось выслушивать снисходительных разглагольствований продавца, горько сокрушавшегося по поводу допотопных, почти нищенских условий, в которых ей приходится существовать. Сегодня, прежде чем зажечь лампу, Роза в полной темноте сорвала с себя всю одежду и бросила на пол.

Деннис, Майкл, Оскар, Тед, Том, Фрэнк, Гвин и Элвингтон; так звучали некоторые из этих имен, невыразимо забавных имен. Роза зажгла две лампы, затем мысленно выстроила всех своих мужчин в ряд. Она проделала это впервые в жизни, и, вероятно, именно по этой причине некоторые имена не вызвали в памяти никаких явственно различимых черт; а некоторые лица, отчетливо вырисовывавшиеся в темноте, не имели имен. Роза схватила чистое полотенце и принялась яростно растираться. Согревшись, надела сухой джемпер и брюки, которые носила редко, а поверх всего этого – толстый зимний халат. Все эти вещи дарили новые ощущения, и это было приятно. Халат Роза летом отдавала в чистку, и от него исходил легкий запах химикатов. Шеренга мужчин, выстроившаяся в ее сознании, вскоре исчезла – без всяких усилий со стороны Розы. Они словно отправились в самую гущу жизненной битвы, откуда нет возврата.

И все же какая участь постигла каждого из них? Над этим вопросом Роза размышляла редко. Практически в каждом случае в конце концов у нее возникало желание уйти, унося с собой свое бедное сердце. Мыслей о том, как жил без нее покинутый мужчина, она старалась избегать. А когда на ее горизонте появлялся кто-то новый, свойственная ей способность не размышлять о прошлом приобретала особое значение. Ныне она смогла лишь припомнить, что Элвингтон, бедный, слабый американский юноша, пил столь усердно, что довел себя до гробовой доски; но не Роза была тому причиной, так как это случилось много лет спустя после их разрыва; она вспомнила также, что толстяк Оскар был убит, так сказать, в скандинавском стиле, то есть в драке, которая вспыхнула из-за нее или отчасти из-за нее. После этого случая у Розы началось самое настоящее нервное расстройство, и сводной ее сестре, Джудит, пришлось вывозить Розу в Англию чуть ли не под наркозом (путешествие, надо сказать, было совершено экономклассом). Предполагалось, что Фрэнк погиб в автокатастрофе на окраине Болтона, где ему после долгих поисков удалось найти работу. Об этом Розе сообщила соседка по комнате, Агнес; она клялась и божилась, что это правда, но на слова Агнес нельзя было полагаться даже тогда, когда у этой особы возникало желание сказать правду. Она сообщила также, что всего за неделю до катастрофы Фрэнк женился… Что касается всех остальных, вполне вероятно, они были живы. Хотелось бы знать, кто из них в конце концов попадет на небеса, подумала Роза; хотелось бы знать, попадут ли на небеса их женщины и что будет, если они все там окажутся. Ряд, который выстроился у нее в сознании десять, двадцать, нет, уже тридцать минут назад, рассыпался и более не возникал. Роза часто замечала, что подобные картины, возникающие в мыслях сами собой, быстро исчезают и вернуть их невозможно никакими усилиями. Скрестив ноги, она произнесла вслух:

– Все важное, что случается с нами, происходит помимо нашей воли.

Роза заметила, что забыла высушить волосы и теперь вода капает с них на ее сухую одежду. Полотенце, которым она вытиралась, было насквозь мокрым. Она взяла из шкафа еще одно, оставив на полке последнее, уселась на жесткий стул и принялась сушить волосы, ощущая себя энергичной и активной. Покончив с этим, она задумалась, как поступить с двумя влажными мятыми полотенцами и влажной одеждой. Было не так холодно, чтобы растапливать камин. Роза ощущала такой прилив энергии, что почти жалела, что не может предаться этому занятию. Вскоре она нашла себе дело: стала развешивать мокрые вещи на веревках, натянутых вдоль стен комнаты. К счастью, от прежних хозяев в доме осталось несколько крючков и штырей, торчащих в самых неожиданных местах; именно на них закрепили веревки, и в результате комната приобрела по меньшей мере жутковатый вид. Теперь здесь обитали новые тени, подчас огромные и причудливые; время от времени они приходили в движение, медленно покачиваясь, сжимаясь и вырастая вновь. «Такое ощущение, словно я в плену у летучих мышей-вампиров», – подумала Роза. На самом деле чувство, которое она испытывала, было куда более тревожным и далеко не таким своеобразным.

– Настал мой судный час, – произнесла Роза вслух. – Это совсем не похоже на то, что было прежде.

Когда она осознала, что поступает вопреки собственному твердому решению не произносить монологов в одиночестве, исправить что-нибудь было уже поздно. «Возможно, именно здесь я не могу не разговаривать сама с собой», – подумала она, но не стала озвучивать эту мысль. Роза закрыла глаза, чтобы не видеть огромных, наводящих ужас летучих мышей. Скрестила руки на груди, обхватив себя за плечи. Дышать она старалась как можно глубже и размереннее, пытаясь таким образом избавиться от сердцебиения и тошноты, последовавших за одышкой, которую вызвало у нее поспешное возращение домой. Вскоре она ощутила, что скрещенные руки тяжким грузом давят ей на легкие; странным образом радуясь, что более не нужно находиться в такой позе, она позволила себе расслабиться, уронив руки на колени.

В доме были часы, которые отмечали боем каждый час и каждые полчаса; в доме жил сверчок, который сейчас, в конце года, удивительно долго наигрывал свою мелодию; в доме светились две лампы, масло в которых выгорело до одного уровня.

– Все это напоминает поминки, – сказала Роза вслух, когда внезапно пробило десять. – Или, по крайней мере, Великий пост.

Руки и ноги у нее слегка затекли, но, к удивлению Розы, чувствовала она себя не так уж плохо. После разговора на тропе она ощущала заметный подъем духа, и это странное беспокойство было одним из его проявлений.

Тем не менее она перебралась на другой, более удобный стул и вновь позволила себе заговорить вслух.

– Почему нет? – вопросила она, сама не зная, к чему относится этот вопрос. Роза заметила, что дождь прекратился. Возможно, это произошло несколько часов назад.

В комнате, казалось, было очень тепло. «Возможно, то была иллюзия», – пронеслось в голове у Розы. Ей доводилось читать, как полярным исследователям, замерзающим на плавучей льдине, грезилось, что они сидят в зале «Савой-Гриль». Тед как-то работал официантом в ресторане подобного уровня, она это помнила; если ей не изменяла память, с обязанностями официанта он справлялся неплохо. Роза сбросила халат.

Часы пробили половину одиннадцатого, потом одиннадцать, а там и половину двенадцатого. Большую часть времени Роза пребывала в полудреме. Мысль об особых приготовлениях к тому, что ей предстояло, она отбросила. Сидела на стуле, опустошенная, примирившаяся со всем.

Через некоторое время огонь в обеих лампах начал мигать и тускнеть. Роза сама наполняла их и хорошо знала – масла там должно хватить на две ночи, а то и больше. Однако она сделала то, что делала всегда, когда лампы начинали мигать, – встала, чтобы проверить уровень топлива. Оба светильника немедленно погасли. Пламя в них исчезло одновременно, словно по предварительной договоренности.

В темноте Роза ощутила, как на лбу у нее выступили капли пота. Она сама не знала, был ли тому причиной страх, явилась ли испарина следствием того, что она промокла насквозь, или же в комнате стало слишком жарко. Да, несомненно, в комнате было непривычно жарко.

Роза осознала, что из-за штор, которые она плотно задернула на обоих окнах, прежде чем снять с себя мокрую одежду, пробивается сияние; оно казалось слишком отчетливым, чтобы счесть его лишь отсветом стоящей за окнами ночи, не такой кромешной, как царившая в комнате темнота. Кроме того, это сияние двигалось. Приближаясь к ней, оно становилось все ярче.

До сей поры Роза не замечала ничего, кроме тиканья часов; теперь не слышала даже его. Она не обратила внимания, когда часы остановились. Лишь осознала, что они молчат.

– О Боже, – произнесла Роза. – Прошу, защити меня.

Она ничего не выбирала – ни слов, ни тона, которым были произнесены эти слова. Откровенно говоря, она не представляла, откуда взялась эта просьба. Роза не встала на колени, но опустилась на пол бесформенной кучей, спрятав лицо между ног и зажав уши руками. В таком отчаянно неудобном положении она провела достаточно долгое время. Прежде ей уже доводилось принимать подобную позу, безнадежную и нечеловеческую – это было во время путешествия по Балтике, когда она жестоко страдала от морской болезни.

Откуда-то – не обязательно от входной двери – долетел тихий неуверенный стук. Роза не могла определить, откуда он доносится. Возможно, его производило некое маленькое существо, вместе с ней заключенное в этой комнате.

Незнание казалось страшнее знания. Роза выпрямилась. Она вглядывалась в темноту и прислушивалась.

Звуки по-прежнему почти отсутствовали, но свет усилился, так что неясные и причудливые очертания предметов, висевших на веревках, стали отчетливее. Еще одна удивительная особенность состояла в том, что эти искаженные формы уже не вмещались в пространство комнаты, но выходили за его пределы, словно Роза обрела способность видеть сквозь стены. К тому же она заметила, что слабый свет состоит из двух оттенков, бледно-голубого и бледно-розового; оттенки эти сочетались причудливее, чем цвета в узорах, покрывающих шторы.

Отбросив влажную одежду, касавшуюся ее лица и головы, Роза устремилась к входной двери. Ей показалось, что дверь стала прозрачной; тем не менее она открылась без всяких затруднений. Роза спасалась бегством, безумным, отчаянным бегством. Она не могла принимать происходящее с покорностью, не говоря уже о более радостных чувствах. В дверях она остановилась лишь усилием воли. Несколько мгновений Роза стояла, тяжело переводя дыхание и глядя перед собой.

Роза ожидала, что за пределами дома свет будет намного ярче. Судя по тому, что ей доводилось слышать, это должно было быть именно так.

Тем не менее свет оказался тусклым, примерно в два раза слабее, чем в комнате. Точнее всего к этому свету подходило определение «отдаленный», хотя его источник находился под самым носом у Розы; le vrai chemin de l’eglise, отнюдь не широкий. Свет исходил от многочисленных свечей, но, как это ни удивительно, по-прежнему состоял из бледно-розового и бледно-голубого оттенков, которые уже различила Роза.

– Необъяснимо, – прошептала она. – Необъяснимо.

Трудно было понять, сколько здесь было свечей, каждая свеча казалась достаточно толстой, но при этом давала совсем немного света. Свечи находились в руках у мужчин, которые образовывали неправильный круг, внутри которого стояло еще несколько человек, без свечей: носители (слово «носильщики» казалось Розе неуместным) пребывали в процессе смены. В центре всего находилось то, что они должны были нести; от него тоже исходило свечение.

После того как Роза открыла дверь – отнюдь не тихо, ибо страх сделал ее неловкой, – мужчины, стоявшие к ней ближе всех, как носители огня, так и носители бремени, медленно и торжественно расступились, так что перед ней образовалось широкое открытое пространство.

Она уже являлась частью происходящего, и изменить это было невозможно. Робко, как девочка, она сделала несколько неуверенных шагов.

И только тут увидела – то, что лежало перед ней, испуская сияние и благоухание, эти неотъемлемые признаки святости, было ее двойником, ее дубликатом, ее копией. Копией той Розы, которой она была сейчас, не девочки и не старухи. Она упала на колени перед носилками и боязливо коснулась руки той, которая на них лежала; неожиданным образом ответом ей стало нежное пожатие.

– Кто я? – прошептала Роза. – И кто ты?

– Я твоя душа, – ответил незнакомый глухой голос.

– Но куда ты направляешься? – воскликнула Роза.

– В храм. Куда еще может направляться душа?

– Я увижу тебя еще?

– Когда-нибудь.

– Но когда именно?

– Не знаю.

– А что мне делать до тех пор?

– Живи. Забудь обо всем и живи.

– Но как я могу забыть? Разве это возможно? Разве кто-нибудь способен забывать?

Роза подняла голову и оглянулась по сторонам; внезапно ее пронзила мысль о том, что эти молчаливые люди, каким-то образом служившие ее душе, были теми самыми мужчинами, что предстали перед ней нынешним вечером, мужчинами, имена и лица которых ее память отчасти утратила.

Но было ли это действительно так, она не могла ответить с уверенностью. Новые носители приступили к своим обязанностям (кто они на самом деле, если ее догадка верна, Роза не могла постигнуть). Оттеснив Розу, они подняли носилки на плечи. Окруженные слабым свечением, двинулись к вершине холма, туда, где высилась церковь, возведенная на месте храма древней богини, некогда обитавшей в священной роще.

– Прощай, – сказала Роза; впрочем, она не была уверена, что произнесла это слово вслух.

На удивление быстро на ухабистой дороге воцарилась тишина, все признаки жизни замерли, и даже свет звезд не нарушал темноты. Но Роза видела, что зашторенные окна гостиной по-прежнему светятся, значит, лампы в гостиной горели как обычно; когда она неспешно вернулась в дом, до нее донеслось тиканье часов. Судя по стрелкам на циферблате, после полуночи прошло всего десять минут.

Надо было решить, как поступить с мокрой одеждой, но Роза сочла, что это подождет до утра. Утром ей все равно придется собирать вещи, готовясь к отъезду в Лондон, – таков был первый шаг, который она наметила. Каков будет следующий, предсказать было невозможно.

Niemandswasser[4]

Вскоре после трех часов ночи, когда сентябрьский воздух был пропитан легкой изморосью, молодой князь Альбрехт фон Аллендорф, которого близкие обычно называли Эльмо, ибо считали, что внутри у него бушует пламя, проник в Зоологический сад со стороны Лихтенштейналле. Перепрыгнув через запертые ворота, он направился на берег большого озера, которое простиралось слева, и там, в полной темноте, совершил попытку застрелиться.

В течение предшествующего часа Эльмо брел, отнюдь не быстро и уверенно, ибо не имел привычки передвигаться пешком, из Шенеберга, где в маленькой комнате с низким потолком, давно уже служившей им местом свиданий, поперек широкой кровати лежала Эльвира Швальбе в шелковой ночной сорочке. Она не радовалась тому, что избавилась от Эльмо – на этот раз, несомненно, навсегда, и не скорбела по поводу его утраты; несомненно, она не была мертва, что, учитывая силу страсти Эльмо, не могло не удивлять; но и назвать ее в полной мере живой было бы несправедливо. Главным следствием произошедшего стал почти полный паралич воли и чувств, овладевший Эльвирой. Хотя женщина страшно замерзла, в течение нескольких часов она не сделала ни единого движения. Лишь в середине дня ей удалось стряхнуть с себя оцепенение. Встав с кровати, она провела немало времени, укладывая свои прекрасные волосы в прическу, затем надела платье из тафты в широкую (очень широкую) серую и белую полосу, заперла любовное гнездышко, дабы более его не отпирать, и пошла в кондитерскую на углу. Там она съела значительно больше пирожных и выпила больше кофе, чем позволяла себе обычно. Несмотря на это, она по-прежнему чувствовала себя голодной, так что пришлось заказать омлет. Счастливая, невероятно счастливая Эльвира, обновленная, обретшая силу, ставшая еще привлекательнее благодаря перенесенному страданию; она вновь была свободна, и перед ней расстилался мир, полный заманчивых возможностей. So endet alles.[5] Позднее, улучив момент, она бросила ключи от комнаты в Шпрее.

Эльмо, молодой князь, был лишь сравнительно молод; у него имелось четыре старших брата, и все они выглядели старше своих лет. Все они избрали военную карьеру, в которой преуспели, причем отнюдь не только благодаря блестящим связям. Время, свободное от парадов и маневров, они проводили на курсах и лекциях или же за чтением военных книг. Все они были женаты, причем их супруги соответствовали им по социальному положению, все имели детей, причем никто не ограничивался одним отпрыском, и во всех семьях преобладали мальчики. Несмотря на обязанности службы, по крайней мере, один из братьев Аллендорф неизменно сопутствовал престарелому отцу, помогая ему в делах и удовольствиях, главнейшим из которых большую часть года являлась охота. Таким образом братья по очереди овладевали искусством управления государством, что, разумеется, было особенно важно для старшего.

Наследный князь Аллендорф сумел избежать современных веяний, и, как ни удивительно, по-прежнему обладал значительным влиянием в своем небольшом княжестве; оно было не таким крохотным, чтобы давать повод для шуток, но и не таким большим, чтобы лишать правителя возможности личных контактов с подданными. В том, что ему удавалось сохранить единоличную власть, не последнюю роль играло одно важное обстоятельство – практически все подданные князя его любили; к тому же он был превосходным правителем, которого с рождения готовили к этому поприщу, привив умение в любой ситуации держаться с естественным достоинством. Те немногие, кого не устраивала княжеская персона, перебрались в Берлин. О том, чтобы создавать беспорядки в Аллендорфе, абсурдно было даже помыслить.

Наследный князь давно уже был вдовцом (Эльмо почти не помнил матери), однако пользовался нежным вниманием со стороны графини Софии-Анны, тоже вдовы, которая приходилась ему дальней родственницей (как и ее покойный муж); графиня по-прежнему сохраняла привлекательность, нередко пленяя тех, кто был значительно моложе ее годами. Она жила в просторном особняке в стиле рококо, прямо напротив замка наследного князя. Когда она там поселилась, старшие мальчики приняли ее настороженно, однако десятилетний Эльмо (его, впрочем, тогда еще не называли Эльмо), утомленный попечением образцовых гувернанток, сразу проникся к графине расположением; ему особенно нравилось проводить время в ее спальне, куда он проникал при малейшей возможности, дабы, распахнув один из шкафов, в благоговейном восторге вдыхать аромат ее шелковых платьев и тончайшего белья. Обстановка в доме графини была куда менее официальной и строгой, чем в замке Аллендорф, и, какое бы желание ни высказывал мальчик, никто не отвечал ему отказом. Тем не менее Аллендорф был весьма красив и романтичен, точно замок из волшебной сказки; наследный князь прилагал немало усилий к тому, чтобы император, столь пожилой, что казался вечным, как можно чаще гостил в его резиденции.

Помимо дворца Аллендорф в Берлине, неподалеку от которого ныне сидел во тьме Эльмо, семья владела еще одним, значительно более древним замком, расположенным на берегу озера Констанц, или же Боденского озера. С тех пор как нынешний наследный князь, тогда маленький мальчик, вместе со своим отцом провел в этом замке неделю, никто из старших членов семьи более не выбрал время, чтобы посетить этот удаленный уголок. Подобное семейное равнодушие к замку считалось явлением вполне нормальным, но в данном случае для него имелась особая причина: некое неприятное происшествие (подробности которого никогда не разглашались), случившееся во время визита мальчика в замок. В результате наследника никогда более туда не возили; когда он вырос и стал сам себе господином, он ни разу не пожелал отправиться к Боденскому озеру. И хотя, возможно, ни единого слова не было произнесено вслух, подобное поведение не могло не влиять на тех, кто окружал наследного князя, – как членов семьи, так и всех остальных. Впрочем, в большинстве своем люди, окружавшие князя, отнюдь не стремились проявлять инициативу, когда речь шла о посещении отдаленных семейных владений. В течение многих лет замок находился на попечении надежных пожилых слуг, и это вполне удовлетворяло всех.

Лишь у Эльмо вошло в привычку время от времени посещать забытый замок – инкогнито, насколько это можно было устроить. Впервые он прибыл сюда, влекомый мыслью о том, что именно в этом обветшалом строении на берегу озера его род – семья, которой он имел все основания гордиться, – обрела свое величие и значение. Семья, сплоченная вокруг его старших братьев, никогда не была к нему сурова, но, несомненно, между ним и родственниками имелись существенные различия. Поэтому Эльмо почитал большой удачей возможность в любую минуту отдохнуть от общества отца, братьев, их жен и детей в восхитительно прекрасном месте, не навлекая при этом на себя обвинений в неверности и предательстве.

Если при ярком свете полной луны вы отправитесь кататься на лодке, в одиночестве или же в обществе некоей прекрасной особы, к коей питаете нежные чувства, если, покинув озеро Констанц, вы минуете полуостров Штаад с его маяком и двинетесь к Мерсбургу, на вашу душу, несомненно, снизойдет покой и чувство примиренности со всем сущим, не достижимое ни в одном из безбрежных океанов мира. Порой, несмотря на лунный свет, земля исчезает из виду, и кажется, что вы в открытом море; однако вы сознаете, что мягкая шелковистая гладь, которая плещет у вас под веслом, ничуть не похожа на соленую морскую воду; ее принес сюда великий Рейн, начинающий свой путь высоко в Альпах. Воздух невероятно чист; Боденское озеро расположено на высоте четырехсот метров над уровнем беспокойного моря. Мельчайшая рябь на воде пронизана поэзией, легкий ветерок дышит нежностью.

Естественно, Эльмо, как и его старшие братья, служил в армии; но в его случае служба имела, так сказать, несколько декоративный характер – в ту пору это еще было возможно, хотя подобные обычаи неумолимо отходили в прошлое. В армии он познакомился с Виктором, юношей, чье положение в обществе было весьма сходно с его собственным (отец Виктора командовал гвардией в одном из удельных княжеств); впервые в жизни у него появился друг, который делал еще привлекательнее (вместо того чтобы портить и отравлять) путешествия на лодке по озеру, обычно совершаемые ночью. Темноволосый смуглый Виктор во время этих лодочных прогулок иногда наряжался девушкой, и у Эльмо возникало ощущение, что он, хотя бы на краткое время, чудесным образом обрел сестру, о которой всегда мечтал.

Как-то ночью или ранним утром, во время одной из подобных лодочных прогулок, произошел ужасный случай. Пока Эльмо работал веслами, Виктор, сидящий на носу, опустил руку в воду. Трудно сказать, в какой именно части озера они в ту пору находились. Одна из самых привлекательных особенностей Боденского озера состоит в том, что, утратив представление о собственном местоположении, вы почти не подвергаете себя риску; скоро, подчас даже слишком скоро, где-нибудь покажется полоска суши. Но в ту ночь или же раннее утро степень риска неожиданно возросла, причем весьма значительно; дело в том, что рука, которую Виктор расслабленно опустил в тихую воду, оказалась наполовину откушенной. Юноша лишился четвертого и пятого пальцев и, несмотря на все усилия докторов, смог лишь частично владеть рукой – что хуже всего, правой рукой, которой он писал стихи и перебирал струны гитары. Несомненно, это печальное происшествие не могло не сказаться на эмоциональном состоянии Виктора, доказательством чего явилась ссора, вспыхнувшая между ним и Эльмо.

После этого случая Виктор вышел в отставку (ему предлагали хорошую должность в штабе, но он отказался – как отказывался впоследствии от большинства предложений). Казалось, юноша обрек себя на одинокое и праздное времяпрепровождение; день за днем он проводил, сидя на берегу Боденского озера. Редко бывало, чтобы он два дня подряд выбирал одно и то же место; но неизменно находился вблизи от озера, как правило, у самой кромки воды, хотя порой укрывался от ветра в роще или же у стен рыбацкой хижины. Всем было известно, что Виктор снимает жилье у некоей пожилой пары, проживающей в благоустроенной усадьбе в трех милях от замка Аллендорф; все знали также, что он предпочитает одинокие трапезы, ибо не желает, чтобы люди видели, как он ест, неловко орудуя изувеченной правой рукой, в которой принято держать нож.

Эльмо, никоим образом не ощущавший себя виновником ссоры, хотя и сознававший, что ссора эта была неизбежна, весьма тревожился о том, как Виктор проведет осень и зиму, которые были уже не за горами. Несчастный случай произошел знойной августовской ночью, а в окрестностях Боденского озера, как известно, по меньшей мере в течение полугода царит ненастье. Один из докторов, с которым Эльмо решил посоветоваться, попытался объяснить произошедшее с медицинской точки зрения: по его мнению, неведомое существо, нанесшее увечье, поразило также психику жертвы путем внедрения в кровь бацилл, возможно неизвестных науке; именно эти бациллы лишили Виктора способности здраво рассуждать. Судя по тому, что творилось с Виктором, объяснение это представлялось вполне правдоподобным.

Относительно самого́ неведомого существа возникли самые несхожие предположения. Среди людей простодушных бытовало мнение, согласно которому Виктора атаковало чудовище, живущее в глубинах озера с незапамятных времен; согласно легенде, оно явилось еще Карлу Великому, а Парацельс беседовал и с королем, и с монстром. Наиболее распространенная и убедительная гипотеза состояла в том, что Виктора изувечила пресноводная акула. Эти твари вполне способны на подобное нападение, говорили бывалые люди, которым доводилось встречать акул на Востоке и в других подобных местах.

Этот несчастный случай, несомненно, стал бы настоящей сенсацией, будь Виктор более известной и популярной в обществе фигурой или же хотя бы человеком, живущим сообразно своему социальному положению; но он, подобно Эльмо, старался по возможности сохранить инкогнито. Наиболее чуткие догадывались, что Виктор не желает становиться героем долго не затухающих сплетен. Так или иначе, во многих селениях в той части побережья для детей был установлен целый ряд строжайших запретов. Возможно, именно благодаря данным мерам предосторожности несчастный случай, произошедший с Виктором, не повторился. Скорее, чем этого можно было ожидать, волнение, поднятое кошмарным происшествием, сошло на нет, и лишь сам Виктор продолжал в одиночестве сидеть на берегу; как и предполагал Эльмо, с наступлением зимних холодов озеро не утратило для него притягательности.

Странное поведение Виктора вдохновило великую поэтессу[6], проживающую в одном из самых живописных замков у озера, на создание поэмы, полной таинственных и туманных символов; впрочем, далеко не все поклонники этой поэмы знают, при каких обстоятельствах она была написана. Пожалуй, расскажи им об этом, они не поверят.

Эльмо, уже не испытывавший прежних чувств к замку Аллендорф, едва ли не с облегчением вернулся в Берлин, в свой полк. Вскоре он встретил Эльвиру; это произошло в небольшом театре, где после окончания представления молодые офицеры весело проводили время в обществе начинающих актрис, певичек и (в особенности) танцовщиц.

Эльвира была танцовщицей, хотя выходила на сцену гораздо реже с тех пор, как стала пользоваться покровительством Эльмо. Подпав под ее чары, он почти забыл о Викторе, да и обо всем остальном тоже. Он любил ее всем сердцем, и с годами его любовь лишь становилась крепче. У него никогда не возникало сомнений в том, что Эльвира разделяет его чувства, а также в том, что любовь их будет длиться вечно. При этом Эльмо сознавал, что в силу своего положения никогда не сможет предложить возлюбленной руку и сердце. Примеров подобных отношений вокруг было предостаточно, причем не только среди его ровесников, но и среди людей значительно старше годами; нередко подобные связи оказывались весьма длительными и прочными, хотя люди посторонние не сомневались в их мимолетности. Что касается практических дел, Эльмо, человек, для которого существовала лишь идеальная сторона жизни, искренне полагал, что, ежели он имеет деньги, этого вполне достаточно для них обоих, и то обстоятельство, что у Эльвиры денег почти нет – ни сейчас, ни в перспективе, – не должно его волновать. Кроме того, Эльвира танцевала не в парижском кабаре, а в маленьком оперном театре. Эльмо был исполнен внутренней силы, которую вскоре после знакомства с ним ощущал всякий чуткий человек; именно этой силе он был обязан своим прозвищем. Оказавшись загнанным в угол на поле боя, он, несомненно, вырвался бы оттуда быстрее, чем любой из его поднаторевших в военном деле братьев, и при этом обошелся бы меньшими жертвами.

Тем не менее теперь, когда, загнанный в угол, Эльмо сидел на берегу озера в Зоологическом саду, решимость его медленно покидала. До сей поры он был уверен, что знает себя досконально; у него никогда не возникало сомнения, что он способен покончить с собой в ужасающих обстоятельствах, которые обрушились на него столь неожиданно и неумолимо; выбор наиболее подходящего способа также не представлял для него затруднений.

Он знал, что и днем и ночью самый верный способ всегда у него под рукой, знал с тех пор, как на четырнадцатый день рождения его дальняя родственница, графиня София-Анна, подарила ему свой собственный пистолет, изящную лакированную вещицу, и приказала не расставаться с ним никогда. В тот день на ней было сиреневое платье с узором из крупных белых роз – нарядное, надетое в честь семейного торжества, виновником которого был Эльмо.

– У женщины всегда должны быть деньги, – сказала она ему в своем будуаре, прежде чем они оба спустились вниз. – А это – то, что всегда должно быть у мужчины.

Возможно, именно благодаря тем особым обстоятельствам, при которых он получил этот подарок, Эльмо до сей поры ни разу им не воспользовался. Однако он следил, чтобы кто-нибудь из его слуг регулярно чистил и смазывал маленький пистолет; впрочем, на стрельбищах он получил неплохую практику, а все пистолеты, в сущности, устроены одинаково. Эльмо был метким стрелком и знал, куда следует целить, чтобы сразить наповал.

Но выяснилось, что в кромешной тьме убить себя не так просто. Эльмо с удивлением обнаружил, что отсветы городских огней, которыми так славился Берлин, практически не проникают в глубь Зоологического сада. Кроны деревьев смыкались плотнее, чем он предполагал, и в неподвижном зеркале озера не отражалось ни малейшего намека на лунный свет. Возможно, истина состояла в том, что Эльмо оказался во власти паралича воли и чувств, сходного с тем, что в данный момент испытывала Эльвира, не способная даже набросить на себя одеяло. Подобный паралич обыкновенно завершает эпоху большой любви, на смену которой приходят долгие месяцы горестей и утрат; в этом, возможно, заключается высшее милосердие. Иногда период практически полного оцепенения длится около двух суток. Но Эльмо полагал, что главная проблема заключается именно в темноте. Действовать решительно в столь плотном сумраке было так же невозможно, как совершать решительные поступки, пребывая в задумчивой неопределенности.

Эльмо пробрала дрожь. Он догадался: близится тот ранний рассветный час, когда прерываются многие жизни, и даже люди нечуткие ощущают их исход столь же отчетливо, как если бы он совершался на главной площади города.

Над поверхностью воды просиял легчайший, удивительно ровный свет; явление, естественное в час заката, сейчас, в предрассветную пору, не могло не вызвать тревоги. Любой человек, обладающий сердцем, поневоле должен был содрогнуться и затворить свой разум, бессильный осмыслить происходящее.

Внезапно в озере или же над ним – это невозможно было понять – возникла фигура. Это была прекрасная женщина; женщина столь поразительной красоты, которую бессильно измыслить мужское воображение. Она была обнажена, кожа ее сияла белизной, глаза были огромны, как у Пресвятой Девы, а на полных алых губах играла улыбка.

Эльмо решил, что от холода и усталости задремал и теперь видит сон, посланный ему на мучение. Ибо прекрасное видение с невыносимой жестокостью возродило мысли и воспоминания об Эльвире, оживило чувства, замершие в краткие минуты оцепенения.

– Проклинаю, проклинаю тебя, – простонал Эльмо; как только слова эти сорвались с его губ, маленький пистолет, который он сжимал в руке, выстрелил в первый раз. Однако выстрел оказался неудачен; сон то был или не сон, но рука Эльмо тряслась так, как если бы он бодрствовал; мелкая дрожь била ее от плеча до кончиков пальцев. Видение начало меркнуть и растворяться в воздухе; трудно было понять, куда угодила пуля. В Зоологическом саду время от времени еще случались дуэли, и пули оставили множество отметин на стволах деревьев, росших вокруг озера. Что до видения, оно, помедлив долю секунды, погасло, словно над водой и в самом деле явилась Пресвятая Дева. Изящный дамский пистолет вмещал лишь одну пулю.

На память Эльмо пришла простая истина, услышанная когда-то от дамы, заведующей балетной труппой в театре, где работала Эльвира; в обязанности ее входило следить за тем, чтобы девушки были приличным образом одеты, аккуратны и дисциплинированны, танцевальное же их мастерство совершенно ее не касалось.

– Мы не можем умереть только потому, что нам этого хочется, – как-то сказала эта женщина в присутствии Эльмо. В тусклом тревожном свете наступающего дня казалось, что деревья, обступившие молодого человека, следят за каждым его движением, впитывают каждый его вздох. Любой другой способ самоубийства был неприемлем для солдата и князя. Выругавшись, Эльмо зашвырнул пистолет в озеро.

Этот поступок таинственным образом повлек за собой весьма важные и непредсказуемые последствия. В тот же день смотритель парка заметил под водой какой-то странный блеск. Он извлек пистолет из воды при помощи длинного багра, предназначенного для подобных случаев; пистолет передали в полицию, и, так как на рукоятке имелась гравировка с именем графини Софии-Анны, начальник участка приказал подчиненным должным образом упаковать находку и отправить графине по почте. Получив пистолет, София-Анна оставила его при себе, а Эльмо послала лишь короткую записку. Таким образом молодой князь утратил расположение графини; отныне она испытывала к нему полное равнодушие. Впрочем, Эльмо так и не получил записку от Софии-Анны (которая, кстати, была полностью осведомлена о его отношениях с Эльвирой); дело в том, что записка была адресована в столичную резиденцию семейства Аллендорф, а Эльмо через несколько часов после печального происшествия в Зоологическом саду покинул Берлин вечерним поездом.

Хотя попытка самоубийства не удалась, Эльмо ощущал себя мертвецом. Эльвира, жизнь, прошедшие годы – все они стали его убийцами. Ему более не требовалось оружие, ему не было нужды предпринимать какие-либо действия. Человек умирает, когда умирает его сердце, хотя он может долгое время не сознавать этого. Эльмо почувствовал себя мертвым, когда бросил пистолет в озеро, и презрительное письмо графини, в котором она разрывала с ним всякие сношения, было совершенно излишним.

Юноша отправился на берег Боденского озера, ибо оно казалось ему единственным местом, где он мог с легкостью обрести вожделенное одиночество. Прежде чем покинуть Берлин, он дал мажордому (в действительности пожилому крестьянину, произведенному в смотрители) телеграмму, в которой распорядился выслать за ним экипаж на вокзал в Штутгарте. На следующий день, в десять часов утра, умирающий от голода Эльмо прибыл во второй замок Аллендорф. Несчастья порой лишают человека сна и аппетита, порой, напротив, усиливают их. В последний раз Эльмо был в этом замке восемь лет назад.

В течение года он жил, превратившись в добровольного пленника полуразрушенного замка и заброшенного парка, расстилавшегося вокруг. Не желая, чтобы его видели, он ни разу не вышел к озеру. Парк, несмотря на свою запущенность, был обнесен высокой стеной, которая, по настоянию наследного князя, поддерживалась в надлежащем состоянии. Эльмо неукоснительно требовал, чтобы слуги не зажигали в комнатах свечи, не закрыв предварительно ставни и не задернув длинные пыльные шторы. Он запретил также упоминать в разговорах с посторонними о том, что он живет в замке, а все письма (ежели таковые будут) приказал сжигать, не распечатывая.

Эльмо коротал время за чтением трудов Фомы Кемпийского и Якоба Беме, обнаруженных им в библиотеке замка; пожелтевшие страницы этих древних томов покрывали пятна, их ветхие кожаные переплеты рассыпались в руках, обнажая трухлявую сердцевину. Время от времени он записывал собственные мысли на пустых листах некоего старинного фолианта. То была книга, посвященная магии. Печатный текст и загадочные диаграммы занимали лишь первую половину тома, далее шли чистые листы, по всей видимости, предназначенные для того, чтобы будущий владелец – или владелица – дополнили книгу своими собственными записями. Однако до той поры, как книга попала в руки Эльмо, никто не удосужился написать в ней ни слова. Как и многие до него, юноша обнаружил, что смерть сердца побуждает перо создавать странные фантазии, в которых ужас соседствует с безумием; несмотря на свою причудливость, фантазии эти не лишены истины, однако люди здравомыслящие, как правило, не могут постичь их смысла. Так прошло еще одно лето, сменившись еще одной осенью; близилась зимняя пора, сырая и холодная.

Эльмо чувствовал, что даже приближение весны, худшего времени года для людей чувствительных, периода, когда самоубийства случаются особенно часто, сезона тоски и печали, более не внушает ему тревоги, по крайней мере в той степени, чтобы он это замечал. Прежде чем покинуть Берлин, он предупредил сослуживцев, что желает быть оставленным в покое; положение его позволяло отдавать подобные распоряжения, так что никто не выказал особого удивления. Наступившая осень предоставляла ему легкую передышку.

Эльмо не лишал себя возможности полюбоваться видом на озеро из окон верхнего этажа. Не подходя к окнам слишком близко, он ощущал себя в полной безопасности; в большинстве своем комнаты верхнего этажа были пусты: ни мебели, ни картин, ни охотничьих трофеев. Старые, помутневшие стекла не только защищали его от любопытных взглядов, но и добавляли очарования расстилавшемуся перед ним озерному пейзажу. Надо сказать, окна на верхнем этаже мыли не часто и не слишком тщательно. Порой Эльмо, погрузившись в забвение, глядел вдаль часами, до той поры, пока усталость не напоминала о себе судорогами в ногах, ибо он, в отличие от большинства людей, любующихся видами из окон своего дома, не мог себе позволить прислониться к оконной раме.

– Юрген! – позвал Эльмо, подойдя к дверям просторной пустой комнаты. Поселившись в замке, он приказал уничтожить все календари, однако предполагал, что сейчас конец сентября или же начало октября – пора, когда становится ощутимо холоднее. Было около одиннадцати часов утра.

Юрген, один из слуг, постоянно живших в замке, поднялся на несколько пролетов величественной, хотя и не устланной ковром лестницы. Эльмо использовал его для своих личных нужд, ибо лакея, прежде бывшего посредником, или Меркурием, между ним и Эльвирой, он оставил в Берлине. Юрген, человек на закате зрелых лет (а может, и старше), казался сметливее и сообразительнее своих товарищей.

– Юрген, ты видишь лодку?

– Нет, ваше высочество. Я не вижу никакой лодки, – ответил тот, бросив равнодушный взгляд сквозь тусклое стекло.

– Взгляни еще раз. Посмотри внимательнее.

– Возможно, там действительно есть лодка, ваше высочество.

– Мне кажется, я ее узнаю. Что-то очень знакомое.

Краешком глаза Юрген бросил на хозяина удивленный взгляд. Он был отнюдь не уверен, что действительно видит хоть что-нибудь. Как бы то ни было, слуга привык к чудачествам хозяина.

– Не знаешь, что это за лодка, Юрген?

– Нет, ваше высочество.

– Необходимо выяснить. Мне бы хотелось, чтобы лодку, если понадобится, доставили к берегу.

– Боюсь, это невозможно, ваше высочество.

– Но почему? У нас есть «Акула» и «Дельфин» и достаточно людей, чтобы сесть за весла. Или поставить парус, если позволит ветер.

– Дело не в этом, ваша светлость.

– Так в чем же?

– Если ваша светлость говорит именно о той лодке, которую, как мне кажется, вижу я сам, хотя, признаюсь, ваша светлость, я в этом не слишком уверен – так вот, насколько я могу судить, она находится за пределами территориальных вод.

– Быть может, она за пределами наших территориальных вод, но я не думаю, что, нарушив границу, мы развяжем войну.

Тем не менее Эльмо на мгновение погрузился в задумчивость. Озеро Констанц граничило с территориями нескольких княжеств, каждое из которых имело свой статус и свое законодательство. Имело ли смысл беспокоиться из-за какой-то лодки? Имело ли смысл беспокоиться из-за чего бы то ни было? Имело ли смысл размышлять о том, что все на свете лишено смысла?

Он был уже готов отказаться от этой бессмысленной затеи, как прежде отказался от многих других затей, когда Юрген вновь подал голос.

– Ваша светлость, если лодка, заинтересовавшая вашу светлость, находится именно там, где мне кажется, это означает, что она в Ничейных водах.

– Что ты сказал, Юрген?

– Она в Ничейных водах, ваше высочество.

– Не понимаю, что ты имеешь в виду.

Юрген, казалось, был удивлен так сильно, что лишился дара речи.

– Ты прожил здесь всю жизнь, – напомнил Эльмо. – Как и твой отец, и все твои предки. Чего не скажешь обо мне. К тому же, приезжая сюда, я никогда не брал уроков истории и географии. Будь любезен, объясни, о чем речь.

– Ну, ваше высочество, это же всем известно – прошу прощения у вашего высочества – Ничейными водами называется часть озера, которая никому не принадлежит: ни королю, ни императору, ни Швейцарии. Насколько я могу судить, лодка находится сейчас именно в этой части.

– Я не верю, что подобный участок существует. Это невозможно. Если ты думаешь иначе, ты ошибаешься.

– Как будет угодно вашему высочеству, – поклонился Юрген.

Эльмо вновь бросил взгляд на озеро.

– В этой лодке, несомненно, есть что-то знакомое. Неужели ты не замечаешь?

Надо сказать, Эльмо, как и большинство членов его семьи, отличался исключительно острым зрением, но в данных обстоятельствах от этого было мало толку. Забыв об осторожности, он даже подошел к окну вплотную; к счастью, поблизости не нашлось никого, кто мог бы его увидеть; разглядеть его можно было лишь с озера, где в это холодное утро виднелась одна-единственная лодка, смутно темневшая вдалеке – если только она вообще существовала. Обычно на озере хватало и рыбачьих лодок, и торговых судов, но сейчас они отсутствовали.

– Осмелюсь спросить ваше высочество, что именно знакомого вы находите в этой лодке?

– Я бы и сам хотел это знать, – проронил Эльмо. – Но не знаю. И все же она мне знакома.

– Да, ваше высочество.

Про себя Юрген отметил, что князь продолжает свои чудачества. Большинство слуг склонялось к мысли, что их господин, бедняга, слегка повредился в уме. В знатных семьях подобное случается нередко, да и в незнатных, честно говоря, тоже. Князь частенько начинал что-нибудь сосредоточенно рассматривать, словно пытался вспомнить, что́ перед ним и как эта вещь называется.

– Но почему ты так уверен, что лодка именно в Ничейных водах? – спросил князь, не отводя глаз от окна. – Откуда тебе знать?

– Мы все это знаем, ваше высочество. Знаем всю жизнь. Почти с самого рождения, ваше высочество. И никто из нас никогда не окажется там даже по ошибке.

– Неужели оказаться там так уж страшно?

– О да, ваше высочество. Как я уже имел честь сообщить вашему высочеству, этот участок озера никому не принадлежит. Это ведь чрезвычайно странно, не правда ли, ваше высочество?

– Услышь я об этом год назад, то первым делом постарался бы разузнать все подробности относительно этой истории, – заметил Эльмо. – И если бы оказалось, что в ней есть хоть капля правды, сел бы в лодку, поднял парус и взял курс туда.

Юрген явно не одобрял подобных намерений; в воздухе повисла короткая, но ощутимая пауза, прежде чем он ответил:

– Как будет угодно вашему высочеству.

– Но, по-моему, все это вздор, – заметил Эльмо, и в голосе его послышались нотки раздражения. Трудно было понять, смотрит ли он по-прежнему на озеро или взгляд его устремлен внутрь себя, в непроглядную тьму.

Юрген почтительно поклонился, вышел из комнаты и, стуча подошвами, двинулся по лестнице вниз.

Смерть любимого человека нередко приносит нам меньше страданий, чем сознание того, что он, или она, расставшись с нами, продолжает жить; покинутый возлюбленный переживает попеременно то приступы безысходной тоски, то вспышки истерического оживления. Порой бывает, на человека, умирающего в одиночестве посреди полярных льдов или гималайских снегов, сходит неколебимая уверенность, что он будет спасен; в эту блаженную четверть часа несчастный даже видит, как именно это произойдет.

Нечто подобное в тот день и произошло с Эльмо. Хотя он и объявил слова Юргена вздором, они его взволновали, и волнение это росло с каждой минутой. Мир внезапно озарил чудесный свет свободы, который, вероятно, видят замерзающие в снегах путешественники. В глубине души Эльмо сознавал, что любое его действие, незначительное или даже символическое, приведет к тому, что вспыхнувший свет потускнеет и быстро погаснет; все, что он мог сделать для себя, – попытаться сохранить охватившее его волнение. Подобные подъемы духа были ему знакомы, в течение минувшего года он переживал их дважды или трижды и знал, сколь быстро они проходят. Тем не менее, если бы в библиотеке замка имелись современные справочники, он не преминул бы обратиться к ним. Увы, подобных книг там не было, за исключением тех, что были оставлены (либо «подарены» владельцам замка) французскими офицерами во время наполеоновской оккупации.

Когда человек мертв, как мертв был Эльмо, для него не бывает идей больших и малых, истинных или ложных, оригинальных или тривиальных; одни идеи раздражают, другие приносят успокоение, и в этом состоит единственное различие между ними. Даже после того, как фальшивое воодушевление сошло на нет (подобные состояния редко длятся более часа), мысль об услышанном от Юргена по-прежнему приносила отраду.

В четвертом часу дня Эльмо позвонил в колокольчик. Электрическая проводка в замке находилась в столь плачевном состоянии, что Эльмо предпочитал пользоваться ручным колокольчиком, более походившим на церковный колокол – таким он был огромным, тяжелым и громогласным; будь его звук тише, он не смог бы проникнуть сквозь толстые стены и длинные коридоры замка.

– Юрген. Мне хотелось бы повидаться с господином Шпальтом. После обеда, разумеется.

– Но, ваше высочество…

Юрген знал, что его хозяин в течение года не только избегал каких-либо встреч, но и под страхом сурового наказания запретил слугам даже упоминать, что он поселился в замке.

– После обеда, Юрген. Я хотел бы повидаться с господином Шпальтом.

– Я постараюсь это устроить, ваше высочество. Сделаю все, что в моих силах.

– Полностью на тебя полагаюсь, – заметил Эльмо, и на губах его мелькнуло подобие улыбки.

Господин Шпальт был школьным учителем. В прежние времена Эльмо нередко приглашал его в замок скоротать вечерок за стаканом глинтвейна, который он, согласно бытовавшей в его полку традиции, готовил собственноручно. Во время этих вечерних бесед юноша узнал немало интересного; он сознавал, что Шпальт отнюдь не был заурядным наставником деревенской детворы. Эльмо догадывался, что в какой-то момент Шпальт пережил крупную неприятность, которая разрушила его карьеру, заставив опуститься до положения сельского учителя.

Как уже было сказано выше, люди, одержимые печалью, порой испытывают отвращение к пище, порой – приступы неумеренного голода. В тот вечер Эльмо почти ничего не ел. От толчка, полученного извне, его кровь быстрее заструилась по жилам; пока он не мог понять, во вред или во благо подобная перемена, тем более что разница между вредом и благом была для него едва различима.

Господин Шпальт прибыл в восемь часов вечера. Путь от деревни до замка не назовешь близким, особенно в темноте. Шпальт, превратившийся за эти годы в лысеющего толстяка с землистым оттенком лица, имел совершенно запущенный вид. На левой его штанине даже виднелась треугольная прореха. Он казался живым воплощением выражения «старый холостяк».

– Думаю, Шпальт, нам стоит выпить шнапса, – сказал Эльмо, щедро наполняя кружки. – Вечера становятся холодными. Да и не только вечера.

Шпальт отвесил легкий поклон.

– У меня нет желания вдаваться в подробности, – продолжал Эльмо. – Но, полагаю, Шпальт, вы понимаете – у всех моих действий имеется причина. Равно как и у моего бездействия.

Шпальт поклонился вновь и пригубил шнапс.

– Ваше высочество, вам решать, достоин ли я вашей откровенности.

– Скажите мне, как поживает барон Виктор фон Ревенштайн?

– Как и прежде, ваше высочество. Никаких видимых перемен.

– И что вы об этом думаете, Шпальт?

– Ваше высочество, барон пережил ужасное потрясение. Воистину ужасное. – Как правило, в разговоре лицо Шпальта сохраняло непроницаемое выражение. Возможно, то было свойство, которое он приобрел благодаря своей профессии. Перед молодежью нельзя проявлять ни малейших признаков слабости, в особенности перед юношами и мальчиками.

– Если мне не изменяет память, вы были среди тех, кто утверждал, что барона изувечила акула?

– Именно так, ваше высочество. Кто еще мог это сделать?

– Пресноводная акула?

Ответом князю было молчание.

– Но разве такие бывают? Вы человек образованный, Шпальт. Полагаю, вы знаете обо всем на свете. Ответьте мне – разве пресноводные акулы существуют в природе?

– Должен признать, ваше высочество, ихтиологам о них ничего не известно. Но если то была не акула, значит, на барона напала другая хищная рыбина. Я не могу найти случившемуся иного объяснения.

Эльмо вновь щедро наполнил кружки.

– Юрген, мой здешний слуга, человек простодушный, но, вне всякого сомнения, честный, рассказал мне странную историю: якобы на озере есть участок, который никому не принадлежит. Ни одному государству, ни одному правителю; насколько я понял, у него вообще нет владельца. Вам что-нибудь об этом известно?

– О да, ваше высочество, – ответил Шпальт. – Это совершенная правда.

– Вот как? Вы меня удивляете. Разве подобное возможно?

– Ваше высочество, законы, регулирующие права различных государств на владение открытыми водами, существовали далеко не всегда, и, надо сказать, закон, действующий ныне, далек от совершенства. Его постоянно пытаются оспорить в различных частях света. В случае, который вас заинтересовал, применять закон даже не пытались. Право владения озером издавна регулировалось посредством договоров и даже устных соглашений. Последствием подобной практики, вне всякого сомнения, последствием непреднамеренным, стала столь удивившая вас ситуация. Один из участков озера не принадлежит никому. Как видите, все чрезвычайно просто.

– А то, что находится под водой? Оно тоже не принадлежит никому?

– Полагаю, да, ваше высочество. Как же иначе?

– Насколько мне известно, озеро очень глубокое?

– Местами, ваше высочество. В озере действительно есть весьма глубокие участки. Но его полное гидрографическое исследование до сих пор не было проведено.

– Надо же! Как вы полагаете, Шпальт, подобное исследование необходимо?

– Трудно сказать, ваше высочество. Оно вряд ли послужит какой-либо практической цели.

– Но разве приобретение новых знаний само по себе не является важной целью?

– Принято считать, что это именно так, ваше высочество.

– Разве вы сами считаете иначе? Вы, местный светоч науки?

Вместо ответа Шпальт произнес:

– Насколько я понимаю, ваше высочество ничего не знали о том, что ужасное происшествие с бароном произошло именно в этой части озера?

– Разумеется, не знал. Только сегодня утром я начал подозревать об этом. Возможно, именно по этой причине я и пригласил вас сюда. Но откуда вам известно, где именно произошел тот случай? Вас же там не было.

– Вы совершенно правы, ваше высочество, меня там не было. И в общепринятом смысле я ничего не могу знать наверняка. Никто ничего не может знать, за исключением, возможно, лишь вашего высочества, потому что вы там были. Тем не менее у меня нет никаких сомнений – несчастный случай произошел именно там.

– Откуда такая уверенность?

– Именно в этой части озера часто творятся странные вещи.

– Какие именно?

– Рыбаки видели там корабли, груженные сокровищами. Как-то раз там вспыхнуло сражение между моряками, повлекшее за собой множество смертей и тяжких ран. Люди, чьи жизни подходили к концу, пытались пересечь озеро холодными темными ночами и находили там свою погибель или, по крайней мере, пропадали без вести.

– Это все, Шпальт?

– Нет, ваше высочество. Один из лучших моих учеников, мальчик, к которому я был нежно привязан, как-то раз увидел там призрак. Теперь бедный юноша оглашает своими воплями стены маркграфского сумасшедшего дома.

– Значит, подобные вещи случаются часто?

– Нет, ваше высочество, скорее редко. По крайней мере, насколько я могу судить. Но все несчастные случаи на озере происходят именно в той части. Поневоле напрашивается мысль о том, что она не имеет владельца по какой-то тайной причине.

– Да, – вздохнул Эльмо. – Я склоняюсь к тому, чтобы поверить каждому вашему слову.

– Принято считать, что нам, простым поселянам, порой открывается истина, – тихо произнес Шпальт и одним глотком осушил свой бокал.

– Я далек от того, чтобы считать вас простым поселянином, Шпальт, – усмехнулся Эльмо. – Хотя в большинстве своем они прекрасные люди.

– Так или иначе, я сельский житель, ваше высочество.

– Но при этом вы человек глубокого ума, – ответил Эльмо. – Я всегда это знал.

– В прибрежных селениях едва ли отыщется человек, которому была бы неизвестна какая-нибудь жуткая история, связанная с Ничейными водами, ваше высочество. А часто и несколько таких историй.

– Если это так, почему я никогда не слыхал об этом прежде?

– Это unheimlich[7], ваше высочество. Люди предпочитают не говорить о таком. Точно так же, как они молчат о тайнах сердца, самых глубоких тайнах, которыми владеет человек.

– Весьма возвышенное сравнение, Шпальт.

– В большинстве из нас заключены как бы два человека, ваше высочество. Бесспорно, есть люди, лишенные подобной раздвоенности; им кажется, что благодаря своей цельности они пребывают в гармонии с собой и с миром, меж тем им всегда чего-то недостает.

– Вы так полагаете, Шпальт?

– Те двое, что заключены в нас, редко между собою общаются. Они оба соседствуют в нашем сознании, словно не замечая друг друга. Их столкновение чревато серьезными неприятностями для каждого из них.

– Порой один из них умирает раньше другого, – заметил Эльмо.

– Жизнь учит нас тому, что подобное неизбежно, ваше высочество. Жизнь, какой мы ее знаем, едва ли смогла бы продолжаться, если бы мужчины не убивали живущего в них мечтателя. Им приходится думать о своих детях, о своих матерях, которые их выкормили, обеспечив продолжение рода; им приходится думать об экономии и о тех незыблемых правилах, которым подчинена жизнь общества. Словом, отдавать себя во власть обстоятельств, которые, я полагаю, известны вашему высочеству куда лучше моего, вследствие вашего высокого положения и лежащей на вас ответственности.

– Да, – кивнул Эльмо. – Вы совершенно правы, каждый из нас призван как можно лучше исполнять свой долг. – Он взял в руки бутылку. – Выпьем, Шпальт. Позвольте мне раздуть затухающий огонь.

Руки Эльмо дрожали, и, наполняя бокалы, он залил вином не только стол, и без того нуждавшийся в полировке, но даже потрепанные брюки учителя; Шпальт счел за благо этого не заметить.

– Мечты, которым предаются мужчины, их внутренняя правда, зачастую бывают зловещими, ваше высочество, – изрек он. – Если мужчина найдет в себе смелость взглянуть на свою внутреннюю правду широко открытыми глазами, если внутренний его взор ничем не будет замутнен, то, что он обнаружит в своей душе, заставит его содрогнуться от ужаса. Я всегда полагал, именно этот ужас и порождает многочисленные истории о нашем озере. Там, в его темных водах, в сокрытых от чужих глаз глубинах, мужчины встречают того, кто живет у них внутри. По крайней мере им так кажется. Побывав там, мало кто возвращается таким, каким был прежде.

– Все это касается лишь мужчин, Шпальт? А женщины?

– Внутренняя жизнь женщин не так противоречива, как жизнь мужчин, ваше высочество. Они отличаются от мужчин большей цельностью. Именно поэтому женщины кажутся мужчинам либо загадочными и непостижимыми обманщицами, либо, напротив, скучными и занудными моралистками. Так или иначе, проблемы женщин несравнимы с теми, что неизбежно встают перед каждым мужчиной. Поэтому им нет никакой нужды в нашем озере.

– Вы были когда-нибудь женаты, Шпальт? Полагаю, нет.

– Разумеется, я был женат, ваше высочество. Как я имел честь напомнить вашему высочеству, я всего лишь простой поселянин.

– И что же случилось с вашей женой?

– Она умерла в родах. То был наш первенец.

– Мои соболезнования, Шпальт.

– Вне всякого сомнения, ее смерть уберегла нас обоих от многих печалей. Ныне я могу хотя бы утешаться светлыми воспоминаниями.

– Ребенок тоже умер?

– Нет, ваше высочество. Ребенок – девочка – остался жить. У ее отца, вашего покорного слуги, не было намерения вступать в новый брак. Пригласи я чужую женщину присматривать за ребенком – маленькой девочкой, – это могло бы дать пищу злым языкам, тогда как школьный учитель должен служить для других примером нравственности. К счастью, мне удалось отдать ребенка на воспитание в хорошую семью. Будучи школьным учителем, я был осведомлен о том, какие семьи заслуживают наибольшего доверия. Теперь моя дочь уже взрослая и служит в замке вашего высочества. Она до сих пор не знает, что я ее отец. Полагаю, если тайна будет раскрыта, это не принесет бедняжке ничего, кроме страданий, и покорнейше прошу ваше высочество хранить молчание, даже если разговор когда-либо коснется этого вопроса.

– Разумеется, Шпальт, вы можете на меня положиться. Мне жаль, что ваша судьба сложилась так печально.

– Печали – или то, что кажется нам печалями, – неизбежный удел всякого человека, ваше высочество. Печальные события, происходящие вокруг, словно говорят нам «memento mori». Как правило, смерть не заставляет себя долго ждать.

Бокал Шпальта вновь опустел; словно позабыв обо всем, он сосредоточенно разглядывал пигментные пятна у себя на ладонях.

Боденское озеро нельзя в полном смысле назвать горным. Лишь в восточной части, которая находится на территории Австро-Венгерской империи, за Брегенцем, озеро окружают горы. В других же частях очертания лишь виднеются вдали, подчас на значительном расстоянии; кое-где, например в окрестностях Бодмана, эти очертания кажутся замысловатыми и причудливыми; иногда, благодаря трансформациям в атмосфере, они вообще исчезают из виду. Так или иначе, вдоль всего озера горы, застыв в ожидании, наблюдают, что происходит вокруг; возможно, их населяют неведомые огромные существа, которые тоже ожидают чего-то, вперив взгляд в пространство. Когда луна уходит за тучи, озеро кажется столь же безбрежным, как море, столь же черным, вероломным и могущественным; лишь человек, в одиночестве плывущий по озеру в утлой лодке, способен представить, как силен исходящий от воды холод.

Именно таким человеком был Эльмо. Его окружала тьма, которую не нарушал ни единый проблеск; на поверхность воды набегала легкая рябь, и время от времени, разбиваясь о борт лодки, слегка звякали льдинки, хотя в это время года вода, казалось бы, еще не должна была покрываться льдом. Никогда прежде Эльмо не попадал в такую кромешную темноту. Никогда в детстве его не запирали в темном чулане или шкафу, никогда, достигнув зрелости, не принимал он участия в серьезных сражениях. Где-то между шаткой пристанью на берегу у замка – когда он садился в лодку, даже запретительная надпись, висевшая на ней, была еще различима в сумерках – и той частью озера, где он находился ныне, Эльмо понял, что лодка пострадала от небрежного обращения. Правда, пока он не замечал, чтобы в нее просочилась вода; в случае протечки он неизбежно услышал бы плеск у себя под ногами. Тем не менее ноги его сковал холод столь жуткий, что юноша, перестав грести, коснулся рукой днища лодки; доски были влажными, и не более того.

Значит, не было никакой причины возвращаться. Жизнь постоянно бросает нам вызов (или угрозу), и не принять этот вызов невозможно; Эльмо сознавал, что в этом мире, до краев наполненном болью, ему крупно повезло – по крайней мере, угроза явилась ему в отчетливой осязаемой форме, точно определенной школьным учителем. Что бы ни произошло с ним теперь (если что-то должно было произойти), его маленькая лодочка пока не собиралась идти ко дну.

Впрочем, лодка была не такой уж и маленькой. Эльмо заметил, что с каждой минутой ему все труднее грести; а может, прошли уже не минуты, а часы? Тьма была столь густа, что замедляла движения, подобно застывшей черной патоке. Кроме того, воздух пронизывал какой-то странный аромат. Кто может сказать, что скрывают темные воды, над которыми пролетели века и тысячелетия, в особенности воды столь непознаваемые и уединенные, как те, что ныне пересекал Эльмо?

Ему казалось, не только темнота, но и само озеро хочет его удержать. Обливаясь потом, он яростно работал веслами, словно пытаясь протолкнуть лодку сквозь замерзшую грязь. Он упорно преодолевал ледяные просторы – испытание, прежде выпадавшее лишь на долю путешественников, искавших Северо-Западный проход. Несмотря на крайнее напряжение сил, Эльмо ощущал, как лицо его, да и все тело покрываются ледяной коркой. Вскоре лед неминуемо должен был сковать его полностью, как и утлую лодку, управлять которой становилось все труднее.

Лодка еще ниже осела в воду. Эльмо понял это, когда пытался грести. Причиной тому была отнюдь не возможная пробоина. Воды на дне было не больше, чем прежде. Эльмо по-прежнему мог это проверить, что он и сделал, коснувшись дна заледеневшей правой рукой. Для этого пришлось выпустить одно из весел; но лодка так глубоко осела в воду, что весло каким-то образом выскользнуло из уключины и с необъяснимым треском исчезло в темноте. Испуганный Эльмо вцепился обеими руками в оставшееся весло; но это привело лишь к тому, что лодка изменила курс на несколько румбов, закружившись в водах, исполненных таинственной враждебности; через несколько мгновений второе весло исчезло в темноте вслед за первым. Руки Эльмо слишком закоченели, чтобы удержать столь громоздкий предмет в столь жутких обстоятельствах.

Эльмо чувствовал: в днище лодки что-то вцепилось. Он ощущал, как отчаянно выгнулись все доски ее каркаса. На берегу они производили впечатление достаточно крепких, но здесь, в открытых водах, оказались непрочными, как спички. Каждым мускулом он ощущал неведомые усилия, увлекавшие лодку вниз, и отчаянное сопротивление дерева; прочие его чувства притупились. Вокруг по-прежнему стояла кромешная тьма, в которой невозможно было ничего разглядеть; впрочем, обоняние Эльмо улавливало причудливую смесь запахов, сливавшуюся в один сладостный аромат. Тихое звяканье льда о борта лодки превратилось в настоящий грохот, хотя, несомненно, стояла осенняя, а не зимняя пора.

Это совсем не та женщина, подумал Эльмо, которая явилась ему – хотя всего лишь на мгновение, хотя и в полузабытьи – над озером в Зоологическом саду. Но видение было вполне явственным; Эльмо сразу понял, как и зачем оно появилось. Как видно, с того момента, как он покинул берег, прошло несколько часов, хотя прежде он не отдавал себе в этом отчета; тусклые, пугающие проблески на небе свидетельствовали о близости рассвета. Как и у той, что явилась в прошлый раз, у женщины были огромные глаза и пухлые губы; но теперь рот ее был открыт, обнажая острые белые зубы, подобные зубам огромной хищной рыбины. При этом женщина отнюдь не улыбалась.

И, конечно, как и в прошлый раз, она исчезла, едва появившись; как и в прошлый раз, воскресила перед внутренним взором Эльмо образ Эльвиры, смертоносный образ, несокрушимый в свой фатальности.

Эльмо лег на дно лодки. Он совершенно заледенел.

– Примите того, кто уже мертв, – прошептал он одними губами, взывая к духам озера и гор.

Свет, расстилавшийся над озером, был теперь скорее желтым, чем серым; корка льда, сковавшая воду, оказалась вовсе не такой толстой и прочной, как представлялось Эльмо. Возможно, не лишним будет повторить: стояла осенняя пора.

Останки были так скудны, что опознать их не представлялось возможным. Тело было растерзано и изгрызено, обглоданные кости раздроблены на части. От головы почти ничего не осталось. Разумеется, случившееся породило множество предположений и догадок.

«Гроб-то, похоже, пуст», – перешептывались люди во время похоронной церемонии, которая должным образом была совершена несколько дней спустя. Помимо всего прочего, те несколько дней, что прошли от обнаружения останков до похорон, стояла самая настоящая зима, морозная и суровая.

«А что сталось с Виктором?» – спросят, возможно, некоторые. После гибели Эльмо разум его начал медленно, но верно проясняться; так что, когда несколько лет спустя разразилась Первая мировая война, он был признан годным к военной службе. Находясь вдали от линии фронта, тем не менее имел несчастье погибнуть – вместе со всеми, кто находился рядом, – от случайного удара британского орудия; англичане с полным правом могли считать этот выстрел удачным. Так что смерть Виктора тоже никоим образом нельзя было назвать заурядной.

Из дневника юной девушки

3 октября. Падуя – Феррара – Равенна.

Четыре дня назад мы покинули эту кошмарную Венецию, и вот наконец прибыли в Равенну. Весь путь проделали в наемной карете! Чувствую себя разбитой и больной. В точности так же, как вчера, позавчера и много дней назад. Страшно хочется поговорить с кем-нибудь. Сегодня вечером мама вообще не вышла к ужину. Папа сидел молча и выглядел лет на двести, хотя обычно выглядит не более чем на сто. Интересно, сколько ему лет на самом деле? Но гадать об этом бессмысленно. Это навсегда останется тайной, по крайней мере для меня. Может, мама знает, хотя бы приблизительно. Жаль, что я не могу болтать со своей мамой обо всем на свете так, как Каролина болтает со своей. Прежде мне казалось, что Каролина и ее мама выглядят как сестры, хотя, разумеется, я никогда не говорила об этом вслух. Но Каролина хорошенькая и веселая, тогда как я – бледная и тихая. Обычно сразу после ужина поднимаюсь к себе в комнату, сажусь у окна и смотрю вдаль. Провожу так полчаса, а то и час. Покидаю свое место, лишь когда наступает полная темнота.

Мне не нравится моя комната. Она слишком большая, и в ней всего два деревянных кресла, выкрашенных в сине-зеленый цвет с золотыми, почти выцветшими полосками. Ненавижу лежать на кровати, предпочитаю сидеть, хотя всякому известно, что это вредно для спины. К тому же кровать, несмотря на свои гигантские размеры, тверда, как высушенная жарким летним солнцем земля. Здесь, правда, земля не сухая. Отнюдь не сухая. С тех пор как мы выехали из Венеции, дождь льет не переставая. Ни на минуту. Надо же, когда мы покидали мой милый Дербишир, мисс Гисборн предрекала нам солнечную погоду. Эта кровать действительно громадная. На ней поместилось бы восемь таких девушек, как я. Но что толку об этом думать. Сейчас вспомнила: сегодня третье число, значит, мы путешествуем ровно полгода. Сколько городов я успела повидать – или проехать мимо – за это время! Некоторые из них уже стерлись из памяти. В любом случае мне не удалось их толком узнать. У папы какие-то свои представления, и в одном я совершенно уверена – они абсолютно не похожи на те, что приходят в голову другим людям. От всей Падуи у меня в памяти остался лишь всадник – наверное, каменный или бронзовый, но этого я так и не узнала. В Ферраре запомнился огромный замок-крепость, вид у него был такой устрашающий, что мне не хотелось его разглядывать. Он был громоздким, как эта кровать – на свой собственный манер, конечно. А два знаменитых, слишком больших города, где мы побывали на этой неделе! Не говоря уже о тех, которые посетили два месяца назад. Комедия, да и только, как любит говорить мама Каролины. Жаль, что сейчас их здесь нет – ни Каролины, ни ее мамы. Никто никогда не целовал и не обнимал меня так, как они; рядом с ними все предстает в счастливом свете.

По крайней мере, графиня предоставила в мое распоряжение целую дюжину свечей. Я обнаружила их в одном из ящиков комода. Делать тут, я полагаю, совершенно нечего, кроме как читать, – впрочем, можно еще молиться. К несчастью, я прочла от корки до корки все книги, которые захватила с собой, а купить здесь книги, особенно на английском, непросто. Тем не менее пред отъездом из Венеции мне удалось купить два толстенных романа миссис Радклиф. Увы, хотя свечей у меня целая дюжина, подсвечников всего два, и оба сломаны – как и все в этой комнате. Казалось бы, двух свечей должно быть достаточно; но, когда я их зажгла, комната стала еще больше и темнее. Наверное, здесь, за границей, свечи весьма низкого качества. Они сразу показались мне подозрительно грязными и бесцветными. Одна из них совершенно почернела, наверняка слишком долго пролежала в комоде. Кстати, в середине комнаты с потолка свисает нечто странное. Трудно назвать это люстрой; точнее сказать, это призрак люстры. В любом случае она висит слишком далеко от кровати. Во всех этих заграничных домах почему-то невероятно огромные комнаты. Как будто здесь круглый год тепло, что явно не соответствует истине. Комедия, да и только!

Честно говоря, я уже успела изрядно замерзнуть, хотя на мне темно-зеленое шерстяное платье, которое я прошлой зимой носила в Дербишире. Любопытно, согреюсь ли я в постели? Никак не могу заставить себя раздеться и лечь. Мисс Гисборн часто называет меня мерзлячкой. Замечаю, что употребила настоящее время. Интересно, уместно ли это по отношению к мисс Гисборн? Увидимся ли мы с ней когда-нибудь? Разумеется, я имею в виду, увидимся ли мы в этой жизни.

Со времени предыдущей записи в дневнике прошло уже шесть дней. Теперь я записываю абсолютно все; так происходит всегда, стоит мне взяться за перо. У меня такое чувство, словно, пока я записываю все, что со мной происходит, ничего ужасного не случится. Спору нет, глупо, но порой кажется – именно в глупостях и скрывается правда.

Я исписала несколько страниц, но много ли сказала? Перед отъездом все вокруг твердили, что я непременно должна вести путевой дневник. Вряд ли мой дневник заслуживает названия путевого. Либо мы трясемся в карете, причем папа и мама, естественно, сидят на тех местах, откуда открывается наилучший или хотя бы какой-нибудь обзор; либо я долгие, бесконечно долгие часы провожу в одиночестве, в огромной, мрачной как склеп спальне, и зачастую до утра не могу сомкнуть глаз. Насколько больше я увидела бы, имей возможность прогуляться по улицам других городов – разумеется, не ночью. Увы, об этом нечего и мечтать. Жаль, что я родилась девочкой. Папа тоже об этом жалеет – но, думаю, не так сильно, как я сама.

Иногда, конечно, происходит нечто, достойное упоминания в дневнике; но подобные события угнетающе похожи друг на друга. Например, сейчас мы остановились в одном из тех домов, где папу всегда готовы принять. Конечно, с моей стороны очень скверно так думать, но все-таки странно, почему люди так хотят оказать папе любезность – обычно он такой молчаливый и угрюмый, и к тому же старый. Возможно, ответ очень прост – хозяева его ни разу не видели. Ни папу, ни маму, ни меня. Обычно, когда мы приезжаем, нас встречает дворецкий или кто-нибудь из прислуги; хозяев мы и в глаза не видим, потому что они вечно в отъезде. Похоже, у этих иностранных семейств ужасно много домов и им вечно приходится переезжать из одного в другой. А если кто-нибудь из членов семьи все-таки появляется перед нами собственной персоной, он всегда почти так же стар, как папа, и не способен сказать ни слова по-английски. Надеюсь, у меня красивый голос, хотя об этом трудно судить самой; жаль, что я так плохо знаю иностранные языки. Загвоздка в том, что мисс Гисборн не умеет как следует учить. Говорю это в свое оправдание, хотя толку от подобных оправданий мало. Любопытно, окажись мисс Гисборн в этой комнате рядом со мной, как бы ей здесь понравилось? Думаю, немногим больше, чем мне, если вас интересует мое мнение.

Забыла сказать, на этот раз предполагается, что мы таки познакомимся с драгоценными владельцами дома; семья, впрочем, состоит всего из двух персон, графини и ее юной дочери. У меня такая пропасть знакомых дам, что порой совершенно не хочется знакомиться с новыми, каким бы ни был их возраст. Женщины, по совести говоря, страшные зануды – если только они не похожи на Каролину и ее маму; но таких почти не бывает. Пока ни графиня, ни ее дочь не появлялись. Не знаю почему, а вот папе, несомненно, это известно. Мне сказали, что мы познакомимся с ними обеими завтра. Признаюсь, я ничего не жду от этой встречи. Интересно, будет ли завтра достаточно тепло, чтобы надеть зеленое шелковое платье вместо шерстяного? Скорее всего, нет.

И ведь именно в этом городе живет во грехе и пороке великий и бессмертный лорд Байрон! Даже мама несколько раз об этом упоминала. Печальный дом, где он обитает, находится где-то в городских предместьях. Возможно даже, вилла расположена неподалеку от нас, но неизвестно, где именно; мама, разумеется, тоже не знает, да ей и дела нет. По-моему, вчера, миновав город, мы ехали еще минут пятнадцать-двадцать. Конечно, оказавшись в тех местах, где живет лорд Байрон, даже самое холодное сердце не способно остаться равнодушным; а мое сердце, вне всяких сомнений, не относится к числу холодных.

Только что заметила, что пишу почти час. Мисс Гисборн считает, что я часто ставлю тире без всякой на то необходимости; она говорит, у меня к ним слабость. Если это и в самом деле слабость, я не намерена ее искоренять.

О том, что прошел целый час, я догадалась, ибо где-то в доме есть огромные часы, которые бьют каждые пятнадцать минут. Часы наверняка огромные – об этом можно судить по звуку, который они производят; да и вообще, здесь, за границей, все огромное.

Кажется, ни разу в жизни я еще так сильно не замерзала; руки просто закоченели. Тем не менее надо заставить себя раздеться, задуть свечи и уложить свою миниатюрную особу на громадную страшную кровать. Как я ненавижу эти заграничные кровати! От них у меня синяки по всему телу; надеюсь, за эту ночь прибавится не слишком много новых. Еще надеюсь, ночью меня не будет мучить жажда, ибо в комнате абсолютно нет воды, не говоря уже о воде, пригодной для питья.

Ах, лорд Байрон, живущий здесь в разгуле и разврате! Не могу выбросить его из головы. Любопытно, приведись нам встретиться, что бы он обо мне подумал? Надеюсь, в этой комнате не слишком много кусачих насекомых.

4 октября. Какой приятный сюрприз! Графиня заявила, что здесь принято позволять молодым девушкам прогуливаться по городу в сопровождении служанки. Когда мама заметила, что никакой служанки у меня нет, графиня предложила свою собственную! Подумать только, это случилось на следующий день после того, как я записала в этом самом дневнике, что о прогулках и мечтать нечего. Теперь я не сомневаюсь, что в других городах тоже могла погулять, не нарушая приличий. Уверена, папа и мама убеждали меня, что это невозможно, только из-за отсутствия служанки. Разумеется, мне необходима служанка, и маме она необходима тоже, а папе необходим камердинер, и всем нам нужен наш собственный пристойный экипаж с семейным гербом на дверях. Будь мы бедны, отсутствие этих необходимых вещей было бы унизительно. Но мы вовсе не бедны (в чем я уверена), просто разыгрываем какой-то фарс. В любом случае папа и мама собирались возражать, но графиня сказала, что здесь, во владениях Римско-католической церкви, все мы пользуемся особой милостью Божией. Графиня прекрасно говорит по-английски и даже использует идиомы – это слово я узнала от мисс Гисборн.

Когда графиня упомянула о владениях Римско-католической церкви, папа, как я и ожидала, состроил недовольную гримасу. По пути он несколько раз упоминал, что папские государства, как он их называет, управляются хуже всего в Европе; он говорит это отнюдь не только потому, что сам протестант, твердил папа. Удивительное дело. Когда папа высказывает суждения такого рода, они кажутся мне всего лишь его личным мнением, вроде мнения о том, какая дорога предпочтительнее. Слушая графиню, я проникаюсь убеждением – и весьма сильным, – что нет удела прекраснее, чем находиться под непосредственным управлением Папы и его кардиналов. Разумеется, кардиналы и даже сам Папа порой совершают ошибки, в точности как и наши епископы и пасторы, ведь все они люди, как любит подчеркивать мистер Биггс-Хартли, когда обедает у нас дома. Но, несомненно, Папа и кардиналы ближе к Богу, чем люди, которые управляют Англией. Что до моего собственного папы, в подобных вопросах вряд ли стоит полагаться на его суждение.

Я полна решимости воспользоваться любезным предложением графини. Мисс Гисборн считает, что, хотя на вид я бледная худышка, воля у меня стальная. Вот и подвернулась возможность это доказать. Конечно, могут возникнуть некоторые сложности, так как служанка графини говорит только по-итальянски. Но когда мы останемся с ней вдвоем, я в любых обстоятельствах буду госпожой, а она – служанкой. Я уже видела эту девушку. Хорошенькая, вот только слишком большой нос ее портит.

Сегодня, как и всегда, сыро. Днем мы катались вокруг Равенны в карете графини; наконец я сподобилась проехаться в приличной карете с ручками на дверях и ливрейным лакеем на запятках. Папа, расплатившись с кучером, отослал наемную колымагу. Наверное, она потащилась обратно в Фузину, городок неподалеку от Венеции. Полагаю, в Равенне мы пробудем около недели. Кажется, папа твердо решил – именно столько времени нам следует проводить во всех достойных внимания городах. Не так много, но, учитывая наш образ жизни, вполне достаточно.

Сегодня мы видели гробницу Данте, которая стоит прямо на городской улице, и посетили огромную церковь, где находится трон Нептуна; после отправились в мавзолей Галлы Плацидии – внутри он голубой и очень красивый. Я пыталась углядеть хоть какой-то намек на обиталище лорда Байрона, в чем, как выяснилось, не было никакой необходимости; когда карета с грохотом ехала по одной из улиц, графиня громко возвестила:

– Палаццо Гвиччиоли. Видите, двери понизу затянуты сеткой. Это необходимо, чтобы животные лорда Байрона не разбежались.

– Вот как! – ухмыльнулся папа, однако взглянул на палаццо со значительно бо́льшим интересом, чем на гробницу Данте. Более не было сказано ни слова. И мама, и папа неоднократно упоминали о нынешнем образе жизни лорда Байрона – чтобы я поняла, о чем идет речь, если эта тема всплывет в разговоре; но ни папа, ни мама, ни графиня не представляют, как много я понимаю в действительности. Правда, с нами была маленькая графинечка, сидевшая на подушке у ног матери, так что в карете нас было пятеро; хорошо, что заграничные кареты такие же огромные, как и все заграничное. Думаю, она не понимала ровным счетом ничего – милое невинное дитя.

Графинечка – это что-то вроде sobriquet[8], которым пользуются семья и слуги. На самом деле она такая же графиня, как ее мать. В иностранных знатных семействах порядок такой: если отец – герцог, то все его сыновья тоже герцоги, а дочери – герцогини. По-моему, от этого одна путаница; у нас все устроено гораздо разумнее, в каждой семье один герцог и одна герцогиня. Не могу определить, сколько лет графинечке. Здесь, за границей, большая часть девушек выглядит старше своих лет, тогда как у нас – моложе. Она очень тоненькая, настоящая сильфида. Кожа совершенно безупречная, оливкового оттенка. Прежде мне часто приходилось читать об этой оливковой коже, но только теперь я увидела воочию, что это такое. Глаза у графинечки совершенно невероятного размера, темные, миндалевидные; но она крайне редко пользуется ими, чтобы на кого-нибудь взглянуть. Говорит она чрезвычайно мало, с лица ее почти не сходит потерянное, отсутствующее выражение, вследствие чего ее можно счесть недалекой; впрочем, я полагаю, это не соответствует истине. Здесь, за границей, девушек воспитывают иначе, чем у нас. Мама постоянно об этом твердит, поджимая губы. Признаюсь, мне трудно представить, что мы с юной графиней станем подругами, хотя, спору нет, она очень мила. Ножки у нее совсем крохотные, в два раза меньше, чем у меня или у Каролины.

Когда заграничные девушки вырастают и становятся женщинами, они, бедняжки, продолжают выглядеть старше своих лет. Уверена, графиня может служить тому примером. Графиня была ко мне очень добра – те несколько часов, что мы с нею знакомы, – и, кажется, в глубине души сочувствует мне, как я сочувствую ей. Но я не знаю о ней ровным счетом ничего. Где она была минувшим вечером? Есть ли у нее другие дети, кроме графинечки? Что сталось с ее мужем? Возможно, он умер, и именно по этой причине она выглядит столь печальной? И почему она предпочитает жить в таком огромном доме? Дом называют «вилла», по размерам он не уступит палаццо, но при этом разваливается на глазах; в нем уйма пустующих комнат, где нет даже мебели. Конечно, можно расспросить обо всем этом у мамы, но я очень сомневаюсь, что получу хоть какие-то ответы, не говоря уж о верных.

Вечером обе графини – и большая, и маленькая – явились на ужин. Мама тоже пришла, причем в платье, которое я терпеть не могу. Очень противный оттенок красного – в особенности для Италии, где темные цвета придают вещам поношенный вид. Вечер прошел лучше, чем предыдущий, но, с другой стороны, предыдущий был таким, что хуже некуда (мистер Биггс-Хартли полагает, что так говорить не следует, ибо плохое всегда может стать еще хуже). Впрочем, хорошим нынешний вечер тоже не назовешь. Графиня пыталась казаться веселой, хотя у нее, несомненно, какие-то неприятности; но ни мама, ни папа не сумели ей подыграть. Что до меня, я предпочитаю предаваться своим мыслям, а не вносить оживление в общество. Свободно я чувствую себя лишь в кругу близких друзей, которые пользуются моей любовью и доверием. Увы, я так давно не ощущала даже дружеского пожатия руки. Большая часть писем, похоже, теряется по пути, что меня ничуть не удивляет; стоит ли говорить о том, что после столь долгой разлуки мои друзья вряд ли берут на себя труд писать мне. Когда мы встали из-за стола, папа, мама и графиня принялись играть в какую-то итальянскую игру, в которой используются и карты, и кости. Слуги разожгли в гостиной камин, и маленькая графиня уселась неподалеку, ничего не делая и не произнося ни слова. Представься только случай, мама непременно заметила бы, что «ребенку давно пора в постель»; вполне справедливое замечание, честно говоря. Графиня хотела привлечь меня к игре, но папа заявил, что я еще слишком мала. Очередной фарс с его стороны! Позднее, когда они наконец закончили играть, графиня заявила, что завтра непременно настоит на своем (она знает столько идиом, словно жила в Англии), и я тоже приму участие в игре. Папа состроил недовольную гримасу, а мама, по обыкновению, поджала губы. Пока они играли, я занималась рукоделием, хотя, откровенно говоря, я не любительница рукодельничать и совершенно не понимаю, зачем утруждать себя работой, которую могут выполнить служанки; правда, когда сидишь с иглой в руках, в голову порой приходит множество глубоких мыслей. И вдруг я заметила, что по щеке графини медленно сползла слезинка. Я вскочила, сама не знаю зачем; но графиня растянула губы в улыбке, и я вновь опустилась на стул. Одна из глубоких мыслей, которые пришли мне в голову, такова: плакать людей заставляют не горести и несчастья, а жизнь сама по себе, нечто, выплывающее из темноты в те минуты, когда мы пытаемся развлекаться в обществе себе подобных.

Надо признать, синяки мои постепенно проходят. Новых я, несомненно, не нажила, так что здешняя кровать имеет явные преимущества в сравнении с жутким одром, на котором мне пришлось спать в Дижоне; к тому же там меня преследовали скверные запахи. Но мне, конечно, хотелось бы, чтобы комната выглядела повеселее и была получше обставлена; правда, сегодня мне удалось протащить к себе бутылку минеральной воды и даже стакан. Конечно, это всего лишь итальянская минеральная вода, и пить ее, как утверждает мама, почти столь же опасно для здоровья, как и обычную. Но, мне кажется, мама преувеличивает, ведь обычную воду набирают здесь в грязных уличных колодцах. Хотя, я согласна, здешняя минеральная вода сильно уступает той, что продается во Франции. Что ни говорите, покупать воду в бутылках – это совершенная нелепица. И все же в заграничной жизни есть вещи, которые начинают мне нравиться; признаю, кое-что здесь лучше, чем дома. Конечно, я не собираюсь признаваться в этом папе и маме. Хотела бы я быть менее чувствительной, не страдать так из-за неуютных комнат, в которых приходится жить, и прочего в этом роде. Правда, что касается воды, мама еще придирчивее меня. Но вода – это не так уж важно. Совсем не важно. Несомненно, в отношении действительно важных вещей мама куда менее чувствительна, чем я. Это непреложный факт, на котором зиждется вся моя жизнь; моя реальная жизнь, нелишним будет уточнить.

Было бы неплохо, если бы графинечка предложила мне разделить с ней комнату; судя по всему, она такая же неженка, как и я. Но, возможно, малышка спит в комнате матери. Впрочем, что об этом думать. Я не испытываю к этой сильфиде ни малейшей неприязни; догадываюсь, ей и без того хватает проблем. К тому же папа и мама в любом случае не позволили бы мне перебраться в ее комнату. Кажется, я записала все, что произошло за этот день, совершенно заурядный и в то же время странный. В этой огромной холодной комнате я так закоченела, что с трудом могу пошевелиться.

5 октября. Сегодня, явившись к маме пожелать ей доброго утра, я узнала потрясающую новость. Мама попросила меня сесть (в их с папой покоях стульев, да и другой мебели, значительно больше, чем у меня), а потом сообщила, что мы приглашены на бал! Говорила она так, словно нам предстоит тяжелейшее испытание, которого невозможно избежать; судя по всему, она не сомневалась, что я отнесусь к этому известию точно так же. Право, не знаю, как к нему и отнестись. Говоря откровенно, до сей поры ни один из балов не доставил мне ни малейшего удовольствия (да и бывала я на них отнюдь не часто). Тем не менее весь день на душе у меня было легче и радостнее, чем обычно, и вечером я поняла, что своим особенным настроением обязана предстоящему развлечению. Возможно, за границей балы отличаются от наших; скорее всего, так оно и есть. По крайней мере, я пытаюсь себя в этом убедить. Бал дает графиня, которая, вне всяких сомнений, в подобных вещах более сведуща, чем мама. Как, полагаю, и во многих других.

Бал назначен на послезавтра. За завтраком, пока мы пили кофе и ели панини (как и всегда, сухие и щедро посыпанные сахарной пудрой), мама расспрашивала графиню, успеет ли та завершить все приготовления к балу. В ответ графиня лишь улыбалась – разумеется, чрезвычайно любезной улыбкой. Судя по всему, в Италии все делается быстрее, чем у нас (разумеется, если кому-то это действительно необходимо), потому что в каждом доме здесь множество слуг. Трудно поверить, что графиня очень богата, однако слуг она держит намного больше, чем мы; к тому же они ведут себя скорее как рабы, чем как слуги, не в пример нашим дербиширским бездельникам. Наверное, дело в том, что все они обожают графиню. И я их вполне понимаю. Так или иначе приготовления к балу весь день шли полным ходом, слуги развешивали гирлянды, из кухни доносились соблазнительные запахи. Даже из банного павильона, стоящего в дальнем конце сада (говорят, его построили еще во времена Византийской империи), вымели всех пауков; теперь там обитают повара, стряпающие неведомо что. Впечатляющее преображение, ничего не скажешь. Интересно, когда мама впервые узнала о предстоящем бале? Наверное, еще вчера вечером, до того как лечь спать?

Казалось бы, я должна досадовать по поводу отсутствия нового платья. Пожелай я иметь платье во что бы то ни стало, множеству портних пришлось бы, не покладая рук, трудиться днем и ночью, в точности как в волшебных сказках. Это, конечно, было бы неплохо (кто спорит), но я отнюдь не уверена, что получила бы новое платье, окажись у нас в запасе целая неделя. Папа и мама наверняка сошлись бы во мнении, что платьев у меня и так достаточно и шить новое совершенно ни к чему, даже если званый вечер почтят своим присутствием Папа Римский и его кардиналы. И все же, как ни странно, я не особенно расстроена. Мама Каролины утверждает, что мне не хватает «страстной любви к нарядам»; полагаю, она совершенно права. К тому же мой опыт доказывает – новые платья зачастую приносят одни разочарования. Постоянно напоминаю себе об этом.

Сегодня произошло еще одно важное событие: я впервые совершила прогулку по городу в сопровождении горничной графини, Эмилии. Папа был не слишком доволен, но я обещала себе, что сумею настоять на своем, и выполнила обещание. Мама отдыхала в своей комнате, а графиня, любезно улыбнувшись, послала за Эмилией.

Должна признать, прогулка оказалась не слишком удачной. Я захватила с собой экземпляр «Путеводителя по Равенне и ее древностям», оставленный мистером Граббом; папа не стал возражать, как видно сочтя это наименьшим из всех возможных зол. Прежде всего я попыталась отыскать на карте места, которые намеревалась посетить. Мне казалось, начинать надо именно с этого. Потом уж посмотрим, как все сложится, так я рассуждала. Надо сказать, попадая в непростую ситуацию, я нередко проявляю решительность и силу характера. Так вот, первая трудность состояла в том, что путь до города оказался ужасно длинным. Для меня это сущий пустяк, но для Эмилии, как выяснилось, нет; хотя дождя, на наше счастье, не было, она вскоре дала понять, что не привыкла так много ходить пешком. Это, разумеется, было чистой воды жеманство – или, точнее, притворство; ведь всем известно, что служанки происходят из крестьянских семей; у себя в деревне она наверняка ходила пешком целыми днями, да и вообще привыкла к самому тяжелому труду. Я сочла за благо не обращать внимания на нытье противной девчонки; это было тем проще, что я не понимала ни слова из того, что она говорит. Я упорно тащила ее за собой, и вскоре она, отбросив жеманство, смирилась со своей участью. По пути нам постоянно встречались грубые ломовые извозчики и оравы отвратительных детей; правда, разглядев, кто мы такие, они прекращали нам досаждать; в любом случае здешние дороги не идут ни в какое сравнение с дорогами Дербишира, где дети имеют обыкновение швырять в проезжающие экипажи камнями.

Когда мы наконец добрели до Равенны, выяснилось, что Эмилия совершенно не знает мест, которые я предполагала посетить, и в этом состояла еще одна трудность. Естественно, люди не имеют привычки посещать свои местные достопримечательности, какими бы древними они ни были; итальянцев, подозреваю, это касается в первую очередь. Помимо тех случаев, когда ей приходится сопровождать графиню, Эмилия наведывается в город только с определенной целью: что-нибудь купить, или продать, или же доставить письмо. Держится она так, что мне на память пришли развязные горничные из старых комедий, все обязанности которых сводятся к передаче любовных записок. Ах да, порой они еще выдают себя за собственную хозяйку – иногда по ее приказу, иногда по своему почину. Мне все же удалось посетить еще один Банный павильон, открытый для всеобщего обозрения; его называют христианским баптистерием, ибо, построенный римлянами на закате империи, он вскоре оказался в руках христиан. Этот павильон, разумеется, превосходит размерами тот, что стоит в саду графини; но внутри царит полумрак, а пол такой неровный, что я едва не упала. К тому же в углу валялось какое-то мерзкое дохлое животное. Эмилия начала смеяться; было совершенно неясно, что ее так развеселило. Она прохаживалась по павильону с таким видом, словно вновь оказалась в своей горной деревушке; от недавнего уныния не осталось и следа, и предложи я ей пройти весь итальянский «сапог» от пятки до носка, она с готовностью согласилась бы и, возможно, побежала бы впереди меня. Будучи англичанкой, я отнюдь не пришла в восторг от столь разительной перемены в поведении служанки; это лишь доказывало, что у нее есть своя хитроумная политика, при помощи которой она намерена извлекать из ситуации выгоду. Итак, как я уже сказала, прогулка не слишком удалась. Но начало положено, и это главное. Мир, несомненно, готов предложить мне больше, чем я смогу получить, проведя всю жизнь под надзором папы и мамы. Теперь, когда я познакомилась с повадками Эмилии, надо придумать, как лучше с ней ладить. Когда мы вернулись на виллу, я ни чуточки не чувствовала себя усталой. Презираю девчонок, которые вечно устают. Каролина тоже их презирает.

Поверите ли, когда я вернулась, мама все еще лежала в постели. Когда я заглянула в ее комнату, она сказала, что отдыхает перед предстоящим балом. Но бал состоится только завтра вечером! Бедняжка мама, ей, наверное, вообще не стоило покидать Англию. Надо постараться не стать похожей на нее, когда доживу до ее лет и выйду замуж, что, как я полагаю, неизбежно. Глядя на отдыхающую маму, я подумала, что она до сих пор была бы хороша собой, если бы не вечно озабоченный и усталый вид. Уж конечно, в молодости она была намного красивее, чем я сейчас. В этом можно не сомневаться. Я, увы, далеко не красавица. Все, что мне остается – развивать в себе иные достоинства, как выражается мисс Гисборн.

Вечером, поднимаясь в свою комнату, я увидела нечто неожиданное. Маленькая графинечка, по своему обыкновению молча, покинула гостиную прежде всех остальных. Выскользнула так бесшумно, что, вероятно, никто, кроме меня, этого не заметил. Она не вернулась, и я решила, что бедная малышка просто устала – неудивительно, учитывая ее возраст. Несомненно, мама решила бы точно так же. Но когда я со свечой в руке поднималась в свою комнату, мне открылось, какова истинная причина ее отсутствия. На лестничной площадке, как мы называем это в Англии, стоит старый шкаф, обе дверцы которого заперты – я это точно знаю, ибо недавно попыталась осторожно подергать за ручки. Так вот, когда свет моей свечи упал в темный угол за шкафом, я увидела юную графиню в объятиях какого-то мужчины. Наверное, то был кто-то из слуг, хотя я и не могу утверждать с уверенностью. Насчет мужчины я способна лишь строить предположения, но насчет того, что с ним была графинечка, нет ни малейших сомнений. Они замерли в полной темноте и, более того, не шелохнулись все то время, пока я поднималась по лестнице и с невозмутимым видом шла по коридору к своим дверям. Наверное, надеялись, что я не разглядела их в сумраке. Бедняжки, как видно, не предполагали, что кто-то пожелает отправиться спать так рано. А может, они, пользуясь выражением миссис Радклиф, потеряли счет времени. Совершенно не представляю, каков истинный возраст юной графини; на вид ей можно дать лет двенадцать, а то и меньше. Разумеется, я буду молчать о случившемся.

6 октября. Весь день размышляю о том, что мы зачастую ведем себя совершенно не так, как того ждут и требуют от нас окружающие. И то и другое равно далеко от путей, к которым призвал нас Господь, путей, которых мы не способны достичь, несмотря на все наши потуги и усилия, как выражается мистер Биггс-Хартли. В каждом из нас, похоже, обитает по меньшей мере три разных человека. А иногда и намного больше.

Честно говоря, вчерашняя прогулка в обществе Эмилии меня разочаровала. Прежде я чувствовала себя обделенной, ибо, имея несчастье родиться девочкой, я весьма ограничена в свободе передвижения; ныне мне кажется, я не так уж много потеряла. Порой человек стремится к чему-то, чего не существует в реальности, и чем ближе он подходит к своей цели, тем она становится призрачнее. Так и я, осуществив свою давнюю мечту, не узнала ничего нового, кроме мерзких запахов, скверных слов и отвратительных грубых людей, от которых нас, женщин, принято ограждать. Пожалуй, я слишком увязла в метафизических рассуждениях, хотя мистер Биггс-Хартли и предостерегает, что это опасно. Жаль, что рядом нет Каролины. Будь она здесь, со мной, все воспринималось бы иначе. Впрочем, излишне говорить о том, что истинное положение вещей осталось бы неизменным. Любопытно, когда ты один, ты порой многого не замечаешь; когда рядом с тобой другой человек, все, что ты прежде игнорировал, внезапно обретает смысл и значение. Разумеется, это все мои фантазии, но бывают моменты, когда, мне кажется, они не так уж далеки от истины.

В этой чужой стране у меня нет ни единого друга. По-моему, то, что я смиряюсь со своим одиночеством и безропотно выполняю свои обязанности, свидетельствует о моей незаурядной внутренней силе. Графиня любезно предоставила в мое распоряжение томик Данте; на одной странице итальянские стихи, на другой – их перевод на английский. По мнению графини, подобное чтение поможет мне овладеть итальянским, в чем я, по правде сказать, отнюдь не уверена. Тем не менее я добросовестно прочла несколько страниц. Читать я обожаю больше всего на свете, но идеи Данте слишком мрачны и ускользают от моего понимания; полагаю, это чтение не слишком подходит для женщин, по крайней мере для англичанок. Его лицо показалось мне чересчур суровым и надменным. Взглянув на его портрет, прекрасную литографию на первой странице книги, я испугалась, что лицо его отныне станет мне мерещиться повсюду. Например, возникать у меня за плечом, когда я смотрю на себя в зеркало. Не удивительно, что Беатриче отвергла его любовь. Мне кажется, Данте был лишен тех достоинств, которые делают мужчину привлекательным в глазах женщин. Разумеется, в разговоре с итальянцами о подобном не стоит и заикаться; для всех итальянцев, включая графиню, Данте – неприкосновенная святыня, такая же, как для нас Шекспир и доктор Джонсон.

Впервые пишу дневник днем. Чувствую, что впала в уныние и, так как это грех (хотя и не самый страшный), пытаюсь развеяться, придумав себе занятие. Что ж, может, я и имею наклонность к таким грехам, как уныние и праздность, зато никогда не опущусь до такой вульгарности, как поцелуи в объятиях лакея. При этом я вовсе не считаю себя бесстрастной и хладнокровной особой, лишенной жизненной энергии. Просто рядом нет никого, кто мог бы возбудить пылкое чувство, а растрачивать его на объект недостойный у меня нет желания. Хотя, конечно, слово «просто» здесь вряд ли уместно. Как я понимаю вселенскую меланхолию, которую испытывает наш сосед, лорд Байрон! Я, хрупкая девушка, сознаю свою общность с великим поэтом, по крайней мере в этом отношении. В подобной мысли есть нечто утешительное, будь я способна утешиться. В любом случае не сомневаюсь – сегодня, до того как сон смежит мои веки, вряд ли произойдет нечто, достойное упоминания в дневнике.

Позднее. Я ошибалась! Сегодня, после ужина, мне пришло в голову спросить у графини, не знакома ли она с лордом Байроном. Полагаю, она предпочитает молчать об этом, в присутствии папы и мамы особенно; да и в те редкие минуты, когда мы с ней остаемся наедине, графиня, из соображений деликатности, вряд ли коснулась бы подобной темы. Но я решила изобразить наивность и задать столь занимающий меня вопрос напрямую.

Боюсь, это получилось у меня довольно неловко. Воспользовавшись тем, что папа с мамой погрузились в один из своих бесконечных споров, я подошла к дивану, на котором сидела графиня, и опустилась на краешек. Она улыбнулась и отпустила очередную любезность; тут я, с огорошившей графиню прямолинейностью, выпалила свой вопрос.

– Да, mia cara,[9] – ответила графиня. – Мы знакомы, но я не могу пригласить его на завтрашний бал. Он слишком увлечен политикой, и многие мои друзья не согласны с его взглядами. Более того, эти взгляды уже повлекли за собой несколько смертей, а далеко не все готовы принимать смерть от руки иностранца, пусть и выдающегося.

Разумеется, прежде я в глубине души лелеяла надежду на то, что свершится чудо и лорд Байрон все-таки появится на балу. Уже не в первый раз графиня выказывает поразительную способность читать мысли окружающих – по крайней мере мои.

7 октября. Сегодня вечером бал! Сейчас раннее утро, и солнце светит так ярко, как не светило уже давно. Может, по утрам оно всегда такое яркое, просто обычно в это время я еще сплю. «Ох, девочки, как вы много пропускаете, потому что не хотите рано вставать!» – часто сетует мама Каролины, хотя она – самая снисходительная мать на свете. Беда в том, что просыпаешься рано как раз тогда, когда стоило бы поспать подольше; например, сегодня, перед балом. Сейчас, когда я это пишу, нет никаких сомнений – весь день я буду, что называется, комком нервов, а когда все наконец закончится, свалюсь без сил. С этими балами всегда так. Хорошо еще, что послезавтра воскресенье.

8 октября. На балу я познакомилась с мужчиной, который, признаюсь без обиняков, возбудил мой интерес; а есть ли что-нибудь важнее этого, как вопрошает миссис Фремлинсон в «Надежде и отчаянии сердца». Обожаю эту книгу и не стыжусь в этом признаться.

Кто бы мог в это поверить? Совсем недавно, когда я еще спала, раздался стук в дверь – достаточно громкий, чтобы меня разбудить, и в то же время осторожный и деликатный, и в комнату вошла графиня собственной персоной. На ней было восхитительное утреннее неглиже, нежно-розовое и лиловое, а в руках она держала поднос с тарелками и чашками, то есть с полным иностранным завтраком. Откровенно говоря, нынешним утром я готова была уничтожить полный английский завтрак. Так или иначе, со стороны очаровательной графини то было чрезвычайно трогательное проявление заботы. Ее темные волосы (хотя и не такие темные, как у большинства итальянок) еще не были уложены в прическу и густыми прядями обрамляли красивое, хотя и грустное лицо; я заметила, впрочем, что пальцы графини уже унизаны кольцами, посверкивающими в лучах утреннего солнца.

– Увы, mia cara, – сказала она, окинув взглядом комнату, в убранстве которой недоставало столь многого. – Нынешние времена не те, что прежние.

Она наклонилась, слегка коснулась рукой ворота моей ночной сорочки и поцеловала меня.

– Какая вы бледная! – продолжала она. – Вы похожи на лилию, лежащую на алтаре.

– Мы, англичанки, не отличаемся ярким румянцем, – с улыбкой заметила я.

Графиня продолжала внимательно меня разглядывать. Наконец она произнесла:

– Вижу, бал вас сильно утомил.

Я восприняла это как вопрос, а не как утверждение, и с пылом принялась убеждать ее в обратном.

– Поверьте, графиня, я ни капельки не устала. Это был самый прекрасный вечер в моей жизни.

(Тут я ни в малой степени не погрешила против истины.)

Сев на постели, я увидела свое отражение в зеркале. И правда, я была куда бледнее, чем обычно. Наверное, причина подобной бледности – слишком ранний утренний час, хотела заметить я; но тут графиня, вздрогнув, ахнула и побледнела сама – учитывая ее природный смуглый оттенок кожи, это было удивительно. Вытянув руку, она указывала на что-то, как мне показалось, на подушку за моей спиной. Пораженная ее поведением, я обернулась и увидела на подушке небольшое красное пятно неправильной формы, вне всякого сомнения пятно крови. Руки мои непроизвольно потянулись к горлу.

– Dio Illusrtrissimo![10] – возопила графиня – Ell’e stregata!

Благодаря Данте и разговорам вокруг я знаю итальянский достаточно, чтобы понять смысл ее слов: «Ее околдовали».

Вскочив с постели, я заключила графиню в объятия, прежде чем она успела спастись бегством, что, судя по всему, входило в ее намерения. Я умоляла объяснить, что она имеет в виду, но было очевидно, что никаких объяснений не последует. Итальянцы, даже образованные, по-прежнему относятся к колдовству с недоступной нашему пониманию серьезностью; зачастую они боятся даже о нем говорить. Интуиция подсказывала мне, что в этом вопросе Эмилия и ее госпожа будут заодно. И действительно, графиня чувствовала себя до крайности неловко в моих объятиях; однако вскоре успокоилась и, с милой улыбкой сообщив, что должна переговорить обо мне с моими родителями, покинула комнату. Напоследок она даже сумела пожелать мне Buon appetito.

Когда за ней закрылась дверь, я самым тщательным образом изучила в зеркале свое лицо и шею. На шее обнаружилась небольшая ссадина, которая объясняла все, за исключением лишь одного – оставалось неясным, каким образом я ее получила. Впрочем, в этом не было ничего удивительного, учитывая, что вчера на меня обрушилось столько новых впечатлений, волнений и тревог. Невозможно сражаться на турнире любви и не получить ни единой царапины; а вчера, с содроганием подумала я, мне довелось стать участницей подобного турнира. Боюсь, итальянцам свойственно придавать пустым мелочам преувеличенное значение; именно поэтому крохотная царапина привела графиню в такой ужас. Что до меня, здравомыслящей английской барышни, пятно на подушке ничуть меня не встревожило. Оставалось надеяться, что горничная, придя застилать постель, при виде этого пятна не станет биться в истерике.

Если я и выгляжу сегодня бледнее, чем обычно, скорее всего, виной тому яркое солнце. Вернувшись в кровать, я до последней крошки уничтожила принесенный графиней завтрак. Несомненно, именно голод был причиной охватившей меня слабости; от вчерашнего ужина остались лишь смутные воспоминания, помню лишь, что выпила больше, чем когда-либо за всю свою прежнюю жизнь.

И вот я лежу в постели, в одной лишь кружевной сорочке, с пером в руках и, ощущая на лице ласковое тепло солнечных лучей, думаю о нем! Прежде я не верила, что такие люди существуют в реальности. Я полагала, что такие писательницы, как миссис Фремлинсон и миссис Радклиф, создавая своих героев, изрядно приукрашивают действительность; поступая так, они стремятся примирить своих читательниц с участью, уготованной нам, женщинам, от рождения, и польстить самолюбию читателей-мужчин. Мама Каролины и мисс Гисборн, каждая на свой лад, поддерживали меня в этом убеждении, которое до сих пор подтверждали и мои собственные наблюдения за противоположным полом. Но вчера я встретила мужчину, рядом с которым меркнут все без исключения герои миссис Фремлинсон! Он подобен Адонису! Нет, Аполлону! В общем, он настоящий бог. Там, где ступает его нога, расцветают асфодели.

Наше знакомство произошло при весьма романтических обстоятельствах: нас не представили друг другу как положено, более того, не представили вообще. Прекрасно понимаю, благовоспитанной девушке не следует знакомиться с мужчиной подобным образом, но не стану отрицать: это было волнующе. Большинство гостей танцевало старомодный менуэт, но я не обучена этому танцу, и потому вынуждена была сидеть в дальнем конце залы, рядом с мамой. Не знаю, по какой надобности, но мама внезапно встала и оставила меня в одиночестве. Уходя, она сообщила, что вернется через пару минут. Но, стоило ей скрыться, передо мной возник он, так внезапно, словно выскользнул из-под выцветших гобеленов, покрывающих стены, а то и сошел с одного из них. В отличие от гобеленов, он отнюдь не выглядел выцветшим, хотя позднее, за ужином, при ярком свете свечей, я разглядела, что он старше, чем показался мне вначале. Никогда прежде я не встречала взгляда, столь красноречиво свидетельствующего о мудрости и жизненном опыте.

Разумеется, если бы он просто со мной заговорил, я немедленно поднялась бы и ушла; но и слова, и взор его буквально принудили меня остаться. Он отпустил какой-то комплимент, назвав меня единственным розовым бутоном среди здешнего осеннего сада, но я не настолько глупая гусыня, чтобы таять от подобных любезностей. Я была уже готова встать, но следующая фраза, которую он произнес, самым роковым образом поколебала мое намерение. Он сказал (до конца дней своих я буду помнить эти слова): «Мы с вами оба пришельцы из иного мира, и потому нам стоит поближе узнать друг друга». Он с такой точностью выразил мои собственные ощущения, которые (я надеюсь) явствуют из этого дневника, так исчерпывающе облек в слова самые сокровенные мои убеждения, что я не могла не отдать должное его проницательности, хотя и сознавала – продолжая разговор, я ставлю себя в крайне шаткое и опасное положение. К тому же он прекрасно говорил по-английски; легкий акцент (как я полагаю, не итальянский) лишь придавал его речи своеобразие и очарование.

Следует отметить, что, хотя в большинстве своем гости графини действительно уже вступили в «осеннюю пору», это касалось отнюдь не всех. По доброте своей графиня пригласила нескольких cavalieri[11], представителей местного дворянства, лишь для того, чтобы мне не было скучно; некоторые из них были должным образом мне представлены, однако всякий раз разговор обрывался, едва начавшись – отчасти по вине языковых преград, но главным образом потому, что все эти cavalieri относятся к разряду молодых людей, которых в Дербишире называют неотесанными мужланами. Благодаря своей деликатности, графиня восприняла неудачу подобных знакомств как должное и не стала пытаться раздуть пламя там, где невозможно высечь даже тусклой искры. Как она не похожа на наших дербиширских матрон! Уж те в подобных случаях ни за что не отступятся от желанной цели и, не зная усталости, будут гнуть свою линию целый вечер, неделю, месяц, а то и несколько лет. Впрочем, слово «матрона» совершенно не подходит милой графине. Потерпев фиаско со мной, четверо cavalieri попытались очаровать юную графинечку и других подобных ей bambine[12], представленных на здешней выставке красавиц.

Перо на мгновение замерло в моей руке, ибо мне трудно подыскать слова, чтобы описать его. Он несколько выше среднего роста и, несмотря на изящное сложение, производит впечатление человека, обладающего недюжинной физической силой и выносливостью. Кожа у него бледная, орлиный нос свидетельствует о властности (хотя трепетные ноздри выдают впечатлительную натуру); что касается алого рта, тут так и просится слово «чувственный». Стоит взглянуть на этот рот, в голову приходят мысли о великих стихах и бездонных морских глубинах. Его длинные тонкие пальцы способны к мощной хватке, что я испытала на себе еще до конца вечера. Поначалу мне показалось, что волосы его черны как вороново крыло, но позднее я разглядела, что в них серебрится легкая седина. Его высокий чистый лоб говорит о благородстве натуры. Кого же я описываю, бога или человека? Сама не знаю.

Что до его манеры вести беседу, могу сказать лишь одно: в этом мире так говорить не принято. Он не опускается до пустой болтовни, обычной в светских собраниях; подобная болтовня, при всей своей бессмысленности, как правило, имеет скрытый подтекст, весьма далекий от значения произнесенных вслух слов, и этот подтекст нередко мне претит. Каждое произнесенное им слово (по крайней мере, после первых дежурных любезностей) задевало самые сокровенные мои струны; отвечая ему, я ни разу не покривила душой. Прежде я никогда не говорила с мужчинами столь искренне и свободно; папа здесь отнюдь не исключение. С женщинами мне тоже не часто удавалось достичь столь полного взаимопонимания. Как ни странно, мне трудно припомнить, о чем именно мы беседовали. Полагаю, подобная забывчивость – следствие того, что наш разговор был сверх меры исполнен чувств. Глубоких неподдельных чувств, о которых я не просто храню воспоминание; они и сейчас живут в моей душе, преображая ее своим теплом. Что касается тем, в них не было ничего особенного. Речь шла о жизни, красоте, природе, искусстве и обо мне самой; короче, обо всем на свете. Обо всем на свете, за исключением тех глупостей и банальностей, о которых подавляющее большинство людей перестает трещать, лишь оказавшись в могиле. Как-то раз он заметил: «Женщины всецело находятся во власти слов», и я улыбнулась в знак молчаливого согласия.

К счастью, мама так и не появилась. Что касается всех прочих, они, пожалуй, рады были, так сказать, сбыть с рук невзрачную английскую девицу. В отсутствие мамы обязанность присматривать за мной перешла к графине, но я видела ее только издалека. Возможно, она сочла за благо не вмешиваться в наш разговор, догадавшись, что это противоречит моим желаниям. Если это так, я не зря считаю ее проницательной. Впрочем, не знаю.

Настало время ужина. К моему великому удивлению (и досаде), новый мой друг, да позволено мне будет называть его так, сообщил, что не сядет за стол. Объяснение, которое он привел, а именно отсутствие аппетита, отнюдь не показалось мне убедительным; я готова была счесть своего собеседника невежливым, но слова, в которые он облек свое оправдание, как и всегда, достигли цели, смягчив мою обиду. Он с пылом убеждал меня подкрепить силы, заверял, что, хотя и не может меня сопровождать, но с нетерпением будет ожидать моего возращения. Слова свои он сопровождал взглядом столь выразительным и проникновенным, что я сменила гнев на милость; признаюсь, подобно ему, я тоже не ощущала ни малейшего аппетита (к грубой пище этого мира). Вспомнила, что до сих пор не упомянула о красоте и неодолимой силе его глаз, таких темных, что они кажутся почти черными – по крайней мере, в свете свечей. Бросив на него взгляд, возможно слишком пристальный, я решила, что он, пожалуй, не желает идти в столовую по иной причине – яркий свет способен обнаружить его истинный возраст. Подобное тщеславие, вне всякого сомнения, свойственно отнюдь не только представительницам женского пола. Несомненно, даже здесь, в дальнем конце залы, он стремился держаться в тени. И это невзирая на исходящую от него силу, которую невозможно не ощутить. Призвав на помощь всю свою деликатность, я повернулась, чтобы уйти.

– Но вы же вернетесь? – спросил он, и его исполненный тревоги голос прозвучал особенно чарующе. Пытаясь сохранять невозмутимый вид, я ответила ему улыбкой.

Тут откуда ни возьмись появился папа. Вцепившись в мою руку, он сообщил, что мама, поднявшись наверх, совсем расхворалась (это можно было предугадать заранее); после ужина мне тоже следует подняться в свою комнату, заявил папа. Потом он принялся яростно работать локтями, расчищая нам путь; оказавшись у стола, начал пичкать меня всевозможными кушаньями, как видно, желая превратить в фаршированную индейку. Но, как я уже сказала, аппетита у меня не было, так что названия блюд, которые папа скормил мне или истребил сам, совершенно ускользнули из моей памяти. Все съеденное я «залила» (как выражаются у нас в Дербишире) невероятным (по моим меркам) количеством местного вина, которое все гости, включая папу, сочли чрезвычайно легким; мне оно, впрочем, показалось ничуть не легче, а может быть, и тяжелее тех вин, которые мне доводилось пробовать прежде. Признаюсь, я выпила немного этого вина еще до ужина, во время так называемого флирта с местными мужланами. Любопытно, что папа, привыкший выражать неодобрение по любому поводу, не имел ничего против моих неумеренных возлияний. К моему великому удивлению, он не предпринял ни малейшей попытки меня ограничить. Будь рядом мама, уж она, конечно, быстро положила бы этому конец. Как правило, ей самой достаточно двух-трех бокалов, чтобы почувствовать себя плохо. Так или иначе вчера за ужином я впала в подобие «транса»: с трудом заставляла себя есть и с фатальной легкостью накачивалась вином. После ужина папа вновь попытался отправить меня наверх – спать или, возможно, ухаживать за мамой. Но, так как я слишком много выпила и надеялась, что меня терпеливо дожидается новый друг, все обернулось очередным фарсом. Надо было как-то отделаться от папы, поэтому я обещала сделать все, что он хочет, и через минуту забыла все свои обещания, в чем бы они ни заключались. Слава богу, с тех пор я еще не попадалась папе на глаза.

Да и вообще, сегодня я еще никого не видела, за исключением разбудившей меня графини. А вчера для меня существовал лишь он один.

Он ждал меня, безмолвно стоя в тени чуть колыхаемых сквозняком гобеленов, под рядами гирлянд, украшающих стены. Когда я подошла, он порывисто сжал мою руку. Разумеется, всего лишь на мгновение, однако я имела возможность ощутить, какая у него железная хватка. Мой новый друг выразил надежду, что не нарушает моих планов, отрывая меня от танцев. Я поспешно ответила: «Нет-нет». Говоря откровенно, в ту минуту я вряд ли была бы в состоянии танцевать; надо сказать, при любых обстоятельствах хождение мерным шагом в обществе замшелых древностей не относится к числу моих излюбленных занятий. Он с мимолетной улыбкой заметил, что когда-то считался отменным танцором.

– Да неужели? – без особого интереса осведомилась я. Выпитое вино придало мне развязности. – И где же вы танцевали?

– В Версале, – ответил он. – А еще в Петербурге.

Хотя я и находилась под действием винных паров, подобный ответ не мог меня не удивить: ведь всякому известно, что Версаль в 1789 году спалили бунтовщики. Нетрудно подсчитать, что с тех пор прошло добрых тридцать лет, верно? Полагаю, он заметил мелькнувшее в моем взгляде недоумение, ибо произнес, вновь сопроводив свои слова легчайшей улыбкой:

– Да, я стар, очень, очень стар.

Как правило, после подобных слов принято убеждать человека в обратном, но тон, которым произнес их мой собеседник, явно давал понять – он не нуждается в подобных уверениях. Честно говоря, я не нашла, что сказать. Впрочем, слова его показались мне совершенной нелепицей, и я ничуть не покривила бы душой, попытавшись их опровергнуть. Не знаю, сколько ему лет, не берусь определить даже приблизительно. Но он определенно погрешил против истины, заявив, что «очень, очень стар»; в том, что действительно важно, он превосходит любого молодого человека. Уверена, мало кто из молодых сможет с ним соперничать по части пылкости. Одет он был в превосходный черный костюм, с маленьким орденом в петлице. Думаю, это очень важный орден, такие всегда выглядят скромно. Папа часто говорит, что выставлять всякого рода почетные знаки напоказ ныне считается дурным тоном.

Самое романтичное в нашем знакомстве то, что я до сих пор не знаю его имени. Когда гости начали покидать бал, было, полагаю, еще не слишком поздно; но люди, пребывающие в «осенней поре», не имеют привычки веселиться до утра. Он снова взял мою руку и сжал в своей, чему я не стала противиться.

– Мы встретимся снова, и не раз, – пообещал он, глядя мне прямо в глаза; я ощущала, как этот глубокий пронзительный взгляд проникает мне в сердце и душу. Чувства, охватившие меня в это мгновение, были так сильны и непостижимы, что я смогла лишь слабым голоском пролепетать:

– Да.

Не знаю, расслышал ли он мой ответ. Не в силах больше выносить его неотрывного взгляда, я закрыла глаза руками. На мгновение (не думаю, что на более длительное время, иначе мое смятение не ускользнуло бы от окружающих) я опустилась в кресло, и окружающий меня мир стал расплываться и погрузился в темноту. Когда я пришла в себя, его уже не было рядом. Мне не оставалось ничего иного, кроме как подставить лоб под поцелуй графини.

– Вид у вас усталый, дитя мое, – заметила она и посоветовала мне незамедлительно отправляться в постель.

Принято считать, что бурные переживания лишают нас сна (прежде я имела несколько случаев убедиться в этом на собственном опыте); тем не менее, едва коснувшись головой подушки, я погрузилась в глубокий сон и проспала немало времени. Несомненно, я видела сны, но никак не могу вспомнить какие. Возможно, напрягать память излишне, ведь о том, что мне снилось, не трудно догадаться.

Впервые за все то время, что мы провели в Италии, светит действительно жаркое солнце. Полагаю, сегодня я уже не возьмусь за дневник. И так я исписала несколько страниц своим убористым отчетливым почерком, которым я обязана терпению и строгости мисс Гисборн, а также ее высоким требованиям относительно того, что касается воспитания юных девиц. Удивительно, что меня до сих пор не хватились. Хотя папа и мама, на мой взгляд, постоянно суетятся попусту, они считают, что «праздно валяться на кровати» – абсолютно недопустимое времяпрепровождение, особенно когда речь идет обо мне; впрочем, следует отдать им должное, подобные взгляды они распространяют и на себя. Любопытно, как мама себя чувствует после всех треволнений вчерашнего вечера. Вне всякого сомнения, мне следует встать, одеться и пойти ее проведать; но я лишь шепчу, что вот-вот это сделаю, ощущая, как меня с неодолимой силой влекут объятия Морфея.

9 октября. Вчера утром я решила, что написала слишком много для одного-единственного дня (хотя и полного важных событий, для которых я тщетно подыскивала слова); признаюсь начистоту, в этом мире немного отыщется занятий, привлекающих меня сильнее, чем запись мыслей и впечатлений сердца в этот маленький, сокровенный дневник, который не прочтет ни одна живая душа (уж об этом я позабочусь). Не сомневаюсь, произойди вчера событие, достойное упоминания, вечером я снова взялась бы за перо. Прочти эту запись мисс Гисборн, она наверняка сочла бы первую фразу слишком длинной и запутанной; но я уверена, пристрастие к запутанным фразам свидетельствует о душевном смятении; порой такие фразы приносят человеку утешение и даже служат отдушиной. Как ясно сейчас мне вспоминается совет мисс Гисборн: «Постарайся найти верные слова для описания своих горестей, и поймешь, что они не так уж страшны». Увы, в этот час я вряд ли способна найти верные слова; по какой-то необъяснимой причине меня словно обжигают пламя и лед одновременно. Никогда прежде я не ощущала себя столь полной жизни; но при этом меня не оставляет странное убеждение, что дни мои на земле сочтены. Казалось бы, это должно меня пугать, но, как ни странно, я ничуть не испугана, напротив, испытываю чувство, близкое к облегчению. Несмотря на заботу, которой я окружена, в этом мире мне часто бывает не по себе. Не представляю, что бы со мной стало, не познакомься я с Каролиной. Но теперь все иначе! Что значит Каролина, моя лучшая и единственная подруга (за исключением разве что ее мамы), в сравнении… О, тут слова бессильны! К тому же я еще не совсем пришла в себя после вчерашних переживаний. Я даже немного стыжусь собственной слабости и никогда никому в ней не признаюсь. Но тут уж ничего не поделаешь. Когда меня обуревают чувства, я истончаюсь, как шелковая нить.

Графиня, заглянув ко мне в комнату вчера утром, исчезла и более не появлялась, в точности как в день нашего приезда. И все же, судя по всему, она выполнила свое намерение и поговорила обо мне с мамой. Вот как это выяснилось.

Лишь после полудня я наконец встала и покинула свою залитую солнцем комнату. Я опять проголодалась до ужаса, к тому же понимала, что мне следует навестить маму и узнать, как она себя чувствует. Итак, первым делом я постучалась в двери покоев папы и мамы. Никто не ответил. Когда я спустилась вниз, там тоже никого не было – в жаркие дни итальянцы предпочитают отлеживаться в тени. Обойдя дом, я отыскала маму, на вид совершенно здоровую и свежую, на террасе, которая выходит в сад. Она сидела на солнцепеке со шкатулкой для рукоделия на коленях и, по своему обыкновению, пыталась одновременно заниматься двумя, а то и тремя делами. Когда мама хорошо себя чувствует, она вечно суетится. Боюсь, ей недостает «дара покоя» – это выражение я услышала от одного джентльмена, с которым мы познакомились в Лозанне, и оно запало мне в память.

Мама немедленно принялась меня распекать:

– Почему ты не соизволила потанцевать ни с одним из тех милых молодых людей? Ведь графиня пригласила их специально для тебя, и получилось, что все ее хлопоты напрасны. Она очень расстроена. И кстати, где ты пропадала все утро? В такой чудный солнечный день? И что за вздор насчет тебя мне наговорила графиня? Я ровным счетом ничего не поняла. Может, ты мне объяснишь? Полагаю, речь идет о чем-то важном. Не сомневаюсь, это связано с тем, что мы с папой позволили тебе гулять по городу одной!

Излишне говорить, я давно уже знаю, как следует отвечать маме, когда она ведет разговор на повышенных тонах.

– Графиня очень расстроена! – снова повторила она, выслушав меня. Можно было подумать, шайка мошенников украла у графини все столовое серебро, а я – соучастник преступления. – Графиня откровенно намекнула, что произошло нечто важное, связанное с тобой, но вежливость мешает ей называть вещи своими именами. Буду тебе очень признательна, если ты меня просветишь. Выкладывай без обиняков! – раздраженно приказала мама. Несомненно, нынешним утром между мной и графиней что-то произошло, и я уже начала понимать, в чем причина ее странного поведения. Тем или иным образом графиня осведомлена о знакомстве, состоявшемся вчерашним вечером, и, возможно, догадывается (хотя отнюдь не в полной мере!), какое впечатление это знакомство на меня произвело. Даже со мной она объяснялась, по нашим английским меркам, слишком бурно, в той экзальтированной манере, которая принята у итальянцев. Можно не сомневаться, разговаривая с мамой, она ограничилась туманными намеками, ибо не хотела выдавать меня с головой. И ведь она сочла нужным сообщить мне о своем намерении; почему же я не попыталась ее отговорить? Видно, я еще до конца не проснулась и плохо соображала.

– Мама, – произнесла я с видом оскорбленного достоинства, который научилась принимать в подобных случаях. – Если бы у графини действительно имелся повод выражать недовольство моим поведением, вне всякого сомнения, она сделала бы это в моем присутствии.

Кстати, я не сомневалась в справедливости этих слов; впрочем, графиня при любых обстоятельствах вряд ли стала бы на меня жаловаться. Наверное, затеять разговор с мамой ее подвигло стремление хоть как-то мне помочь; усилия ее были направлены в ложную сторону, но подобную ошибку совершил бы всякий, кто плохо знает маму.

– Какая дерзость! – Голос мамы почти сорвался на визг. – Девочка, ты дерзишь собственной матери!

Мама так распалилась (из-за сущего пустяка? Даже большего пустяка, чем обычно?), что уколола себе палец иглой. Это происходит постоянно, когда она пытается вышивать; полагаю, причина тут в ее неспособности сосредоточиться на одном конкретном занятии; в ее шкатулке для рукоделия для таких случаев хранится клочок корпии. На этот раз корпии не оказалось, а укололась мама, похоже, весьма чувствительно. Бедняжка махала руками, как машет крыльями попавшая в силки птичка, меж тем кровь из пальца струилась все сильнее. Я взяла ее руку в свои и принялась слизывать кровь. Это было так странно – ощутить на языке вкус маминой крови. Самое странное состояло в том, что вкус показался мне на редкость приятным; сравнить его можно только с самыми изысканными сладостями. Сейчас, написав эти слова, я ощущаю, как моя собственная кровь прилила к щекам.

Наконец мама перевязала палец носовым платком, одним из тех хорошеньких платочков, которые она купила в Безансоне. Взгляд ее, устремленный на меня, как обычно, был исполнен неодобрения. Однако она ограничилась тем, что сказала:

– В понедельник мы уезжаем. Возможно, это и к лучшему.

Хотя мы долго не задерживались ни в одном городе, до сих пор о предстоящем отъезде не было сказано ни слова. Известие застигло меня врасплох (зря я думала, что сегодня у меня более не будет повода сделать запись в дневнике).

– Но почему? – возопила я. – Так скоро покинуть милую графиню! Провести всего неделю в городе, по улицам которого ходил великий Данте! Город, где он создавал свои бессмертные творения!

Сейчас, вспоминая об этом, я невольно улыбаюсь. Похоже, сама того не замечая, я переняла у итальянцев частицу их экзальтированности и привычку к цветистым выражениям. Кстати, я отнюдь не уверена, что Данте создал в Равенне хоть одно из своих творений; но такого рода соображения не играют особой роли для итальянцев. Придется следить за собой, иначе пристрастие к словесным преувеличениям войдет у меня в привычку.

– Улицы, по которым гулял великий Данте, совершенно не подходят для прогулок юных девиц, – возразила мама с несвойственной ей резкостью. Казалось, я возбуждаю у нее неприязнь, которую не может смягчить ничто. Она поглаживала уколотый палец; кровь начала проступать сквозь импровизированную повязку. Охваченная, как любят выражаться в книгах, «крайне противоречивыми чувствами», я сочла за благо отвернуться.

Так или иначе перед отъездом из Равенны мне удалось еще раз вырваться в большой мир; произошло это на следующий день после разговора с мамой, то есть сегодня, несмотря даже на то, что сегодня воскресенье. Разумеется, в Равенне нет англиканской церкви, так что мы ограничились домашним богослужением: дворецкий отвел нас троих в особую комнату, где папа прочел несколько молитв и литанию, а мы с мамой исполнили роль хора. В комнате стоял шаткий обшарпанный стол и несколько деревянных стульев; причем все еще более пыльные и ветхие, чем прочая мебель в доме. Конечно, во время путешествия мы и прежде устраивали домашние службы, но никогда это не происходило в таких неприглядных и, прямо скажем, совершенно неподходящих условиях. Все это произвело на меня удручающее впечатление, и я была совершенно не готова должным образом воспринимать Слово Божие. Никогда прежде такого со мной не случалось, даже во время семейных молитв, столь мало способствующих подъему духа. А сегодня в моей бедной голове бродили неподобающие мысли, от которых невозможно было отделаться. Например, я задавалась вопросом, насколько спасительно Слово Божие, ежели его читает неканонизированный мирянин вроде папы; слово «неканонизированный» здесь, пожалуй, не к месту, правильнее было сказать «не имеющий духовного сана». Но я оставила первое выражение, ибо в применении к папе оно звучит до крайности комично, он ведь вечно проезжается насчет всех этих «римско-католических святых» и их чудес, а также бесконечных церковных праздников в их честь. Англичане, как правило, весьма неприязненно отзываются о священниках-католиках. Но нельзя отрицать, служителей римской церкви, по крайней мере, коснулись руки, через которые со времен Святого Петра передается Благодать, исходящая из неисчерпаемого источника. Что касается папы, он этой Благодати ни в коей мере не сподобился, да и сподобился ли ее мистер Биггс-Хартли, еще вопрос. Убеждена, лишь избранные имеют право быть посредниками между Богом и человеком; лишь тот, чьи руки не запятнаны, достоин причащать Кровью Агнца.

О, сумеет ли мой новый друг выполнить свое обещание? «Мы встретимся снова», – сказал он, но папа и мама, невзирая на мой протест, вынуждают меня покинуть город, где мы познакомились. Стоит ли мечтать, что мы увидимся снова, да еще «и не раз»? Излишне говорить, что подобные мысли меня расстраивают, хотя и не так сильно, как этого можно было ожидать. Причина моего спокойствия довольно проста; в глубине души я точно знаю, что между нами произошло нечто чудесное; мы предназначены друг другу свыше, и связавшую нас нить непросто будет разорвать; следовательно, наши пути неминуемо пересекутся, и уж конечно, неоднократно. Хотя я и расстроена, моя уверенность в новой встрече так велика, что в глубине души царит покой; как я уже сказала, лед и пламень владеют мною одновременно. С удивлением обнаружила, что способна думать и о посторонних вещах; в прошлый раз, давным-давно, когда я вообразила, что влюблена (глупая фантазия) в мистера Фрэнка Стобарта, все было совершенно не так. Да, несомненно, благодаря моему удивительному другу на мою трепетную душу снизошел мир. Жаль только, что я все время чувствую себя усталой. Несомненно, усталость пройдет, когда события позавчерашнего вечера чуть дальше отойдут в прошлое (о как печально, что это неминуемо; как печально, что с этим придется смириться); сегодняшняя прогулка тоже оказалась для меня утомительной. Нет, нет, ничуть не утомительной! Не желаю признавать, что устала! Не желаю признавать, что несносная Эмилия вернулась с прогулки «свежей, как маргаритка», используя выражение, столь любимое простолюдинами в тех краях, откуда я родом.

И все же прогулка выдалась на славу! Мы бродили по Пинета-ди-Классе, огромному лесу, который раскинулся между Равенной и морем; сосны, которые там растут, удивительно толсты, их густые мохнатые кроны подобны зонтам невероятных размеров, и, говорят, за каждой прячется медведь или разбойник. Никогда прежде я не видела таких сосен; ни во Франции, ни в Швейцарии, ни в Голландии, не говоря уже об Англии. Они похожи на сказочные деревья из «Тысячи и одной ночи» (правда, я эту книгу не читала); стволы и ветви у них такие мощные, что на них могла бы свить гнездо сама птица Рух. Их так много, так невероятно много, и все такие старые! Останься я без провожатого, моментально заблудилась бы, ибо тропы, петляющие меж корнями, с трудом различимы под слоем сухой хвои; но, надо признать, Эмилия, отбросив свое прежнее жеманство, шагала широко и быстро, как мальчишка, и ориентировалась в лесу столь превосходно, что я могла лишь поражаться этому. Теперь мы с Эмилией достигли полного взаимопонимания; благодаря ей я узнала множество итальянских выражений, которые немало меня удивили. Постоянно напоминаю себе, что итальянский не относится к числу сложных языков; великий автор «Потерянного рая» (этой книги я, признаюсь, тоже не читала) утверждает, что нет ни малейшей надобности тратить время на уроки итальянского, ибо этому языку обучаешься между делом. Мое общение с Эмилией служит тому прекрасным доказательством.

Здешние лесные дороги более подходят для джентльменов верхом на лошади, и вскоре два таковых выехали нам навстречу на одной из многочисленных развилок.

– Guardi![13] – воскликнула Эмилия и самым бесцеремонным образом схватила меня за руку. – Милорд Байрон и синьор Шелли!

(Даже не пытаюсь передать, как забавно Эмилия коверкает английские фамилии.)

О, в тот момент я была потрясена… как был бы потрясен любой, окажись он на моем месте! Увидеть одновременно сразу двух великих и прославленных поэтов, столь безжалостно осужденных молвой. Разумеется, наша встреча длилась лишь несколько мгновений, так что у меня не было возможности как следует их рассмотреть; впрочем, мистер Шелли слегка пошевелил хлыстом, благодаря нас за то, что мы уступили им с другом дорогу; боюсь, главное мое впечатление сводится к тому, что оба giaours выглядят значительно старше, чем я воображала. К тому же лорд Байрон оказался довольно упитанным (и седым, хотя, насколько мне известно, ему лишь недавно перевалило за тридцать). Костюм мистера Шелли отличался откровенной неопрятностью, что же до лорда Байрона, тот был одет просто нелепо; по крайней мере в этом отношении слухи соответствовали действительности. Оба были без шляп или иных головных уборов. Повернувшись, они пустили своих лошадей по тропе, по которой мы только что шли. Разговаривали они достаточно громко (у мистера Шелли на редкость высокий пронзительный голос), перекрикивая друг друга и цокот копыт. Ни один из них не прервал разговора, даже когда они, придержав лошадей, объезжали, так сказать, вокруг нас.

Итак, я наконец сподобилась увидеть легендарного лорда Байрона! Бесспорно, то был потрясающий миг; но насколько сильнее потрясла бы меня сегодняшняя встреча, случись она до недавнего знакомства, изменившего всю мою жизнь. Однако вряд ли стоит сетовать, что свет моего ночника затмил лучи красной луны, сияющей на небесах. Лорд Байрон, любимое дитя судьбы, принадлежит всему миру; слава его не померкнет никогда – или, по крайней мере, будет сиять в веках. Мне предстоит иной удел, и мои руки, нежные руки юной девушки, готовы заключить судьбу в пылкие объятия.

– Come gentili![14] – воскликнула Эмилия, глядя вслед удалявшимся всадникам. Возможно, то было не самое уместное суждение в адрес лорда Байрона и даже мистера Шелли, но я не нашла, что сказать (и виной тому даже не скудость моего итальянского). Мы продолжили нашу прогулку; Эмилия чувствовала себя со мной настолько свободно, что решилась запеть; у нее довольно приятный голос, и у меня язык не повернулся ее одернуть. Наконец сосны расступились, и впереди блеснуло Адриатическое море, а еще через несколько шагов перед нами открылась бескрайняя морская гладь (Венецианскую лагуну я отказываюсь принимать всерьез). Адриатическое море соединяется со Средиземным и, по сути, является его частью, так что теперь я могу сказать себе, что видела Средиземное море, которое, по мнению старого доброго доктора Джонсона, необходимо увидеть всем путешественникам. Впечатление было такое, словно глаза мои узрели Святой Грааль, до краев полный Искупительной Крови, от которой исходит дивное сияние. В течение нескольких мгновений я позабыла обо всем, созерцая открывшееся мне чудо. И сейчас, когда перед мысленным моим взором возникают эти изумительные светоносные потоки, окружающий мир словно перестает существовать.

Я более не в состоянии писать. Меня одолевает невероятная усталость, но при этом картины, возникающие в моем воображении, остаются на удивление яркими. Порой мне кажется, моей рукой водит кто-то другой, как Траффио, находясь в отдалении, водил рукой Изабеллы в одном из чудных романов миссис Фремлинсон; вследствие этого Изабелла не могла прекратить писать и оставила подробный отчет о странных событиях, предшествующих ее смерти, – без этого отчета, насколько я могу судить, книга лишилась бы всякого смысла. Полная луна бросает багровые отсветы на мои простыни и ночную рубашку. Удивительно, но в Италии луна всегда полная и всегда красная.

О, когда же снова увижу тебя, мой друг, мой идеал, мой добрый гений!

10 октября. Минувшей ночью мне приснился столь упоительный сон, что я спешу записать его, пока не забыла; впрочем, чувствую, что в памяти моей сохранились лишь ничтожные обрывки. Во сне он был рядом со мной и осыпал мою шею и грудь поцелуями, невероятно нежными и невероятно страстными одновременно; не говоря ни слова, вливал в мои уши невероятные мысли, без сомнения, порожденные иным миром.

Сейчас за окном занимается итальянский рассвет, окрашивая небо в алые и пурпурные тона. Дожди прекратились, и чувство такое, словно их уже не будет никогда. Багровое солнце зовет меня в полет, прежде чем наступит осень, а за ней зима. Лети, словно говорит оно. Сегодня мы уезжаем в Римини. Однако вряд ли я обрету там то, чего желаю. Комедия, да и только.

В алых лучах рассвета, заливающих комнату, вновь замечаю на себе кровь. На этот раз я знаю, откуда она взялась. Я слегка поцарапалась в его объятиях, столь вожделенных и наполняющих душу радостью, в его объятиях, невероятно нежных и невероятно страстных одновременно. Странно, что я едва не забыла о подаренных мне мгновениях блаженства!

Встав с кровати, я отправилась на поиски воды, которой в комнате, по обыкновению, не оказалось. Я так ослабела от счастья, что едва не теряла сознание. Пришлось прилечь на кровать еще на несколько минут; после этого я пришла в себя и бесшумно открыла дверь. Что же я обнаружила за ней? Или, точнее, кого? В тускло освещенном коридоре стояла маленькая графинечка собственной персоной; насколько я помню, я не видела ее с того вечера, когда ее мать устроила soirée à danse[15].

На ней было что-то вроде темной накидки. Я предпочла не выяснять, что она делает в коридоре, решив, что это касается исключительно ее совести. Несомненно, у нее имелись веские причины здесь находиться; каковы бы они ни были, при виде меня она превратилась в камень. Разумеется, я была в дезабилье, еще более полном, чем маленькая графиня. Даже не удосужилась набросить что-нибудь поверх сорочки. К тому же на сорочке краснело кровавое пятно, будто я была ранена. Я сделала шаг по направлению к маленькой графине, желая ее успокоить (в конце концов, мы обе всего лишь юные девушки, и я не собираюсь осуждать ее, как, впрочем, и никого другого), она издала тихий сдавленный крик и бросилась наутек, словно перед ней предстала Лесная Королева; при этом она старалась не поднимать шума, чему, несомненно, тоже имелись веские причины. До крайности глупый поступок с ее стороны, ибо наша странная встреча в столь ранний час пробудила во мне желание обнять ее и поцеловать – в знак того, что нам обеим не чуждо ничто человеческое.

Ребяческая выходка маленькой графини привела меня в замешательство (эти итальянки ухитряются одновременно быть робкими девочками и искушенными женщинами); к тому же я вновь ощутила головокружение, вынудившее меня прислониться к стене. Выпрямившись, я разглядела в багровом свете, проникающем сквозь пыльное окно коридора, что ладони мои оставили на белой штукатурке кровавые отметины. Найти объяснение этому было невозможно, равно как и удалить отпечатки. До чего я устала от всех этих правил и условностей, до сей поры связывающих меня по рукам и ногам! Как я жажду безграничной свободы, которая была мне обещана и которой, вне всяких сомнений, я сумею достичь в будущем.

Отыскав наконец воду (вилла графини не относится к числу тех, где в больших залах слуги бодрствуют – или делают вид, что бодрствуют, – ночь напролет), я вернулась к себе в комнату и кое-как смыла кровь. К несчастью, и воды, и сил у меня было слишком мало. К тому же мною начало овладевать беспокойство.

11 октября. Этой ночью я не видела ни одного пленительного сна!

Наш вчерашний отъезд из Равенны сопровождался весьма неприятным инцидентом. Выяснилось, что графиня готова одолжить нам свой собственный экипаж.

– Это потому, что она хочет поскорее от нас избавиться, – заявила мама, устремив взгляд в окно.

– Да зачем ей от нас избавляться, мама? – возразила я. – Мы и так почти не встречаемся. Когда мы приехали, она отсутствовала, и вот уже несколько дней, как она снова превратилась в невидимку.

– Тогда и сейчас она отсутствовала по разным причинам, – заявила мама. – Когда мы приехали, графине нездоровилось. С нами, матерями, подобное часто бывает, вскоре тебе предстоит узнать это на собственном опыте. Что касается последних нескольких дней, она избегает встреч с нами, так как ты расстроила ее своим поведением. Именно поэтому она хочет, чтобы мы побыстрее уехали.

Так как мама по-прежнему глядела не на меня, а на стену за окном, я отважилась показать ей язык, правда, самый кончик. Как ни странно, мама ухитрилась это заметить и уже занесла руку, явно собираясь закатить мне оплеуху; однако она не выполнила этого намерения, вероятно вспомнив, что я уже взрослая и подобные методы воспитания ко мне неприменимы.

Потом, когда мы уже садились в обшарпанный старый экипаж, графиня – о чудо! – соизволила выйти на свет божий; я заметила, как она украдкой перекрестилась у меня за спиной. По крайней мере, ей казалось, что она перекрестилась украдкой; впрочем, я отнюдь не уверена, что она хотела скрыть это от меня. Пришлось сжать кулаки, чтобы сдержаться, иначе я высказала бы ей все, что о ней думаю. Поначалу я была в восторге от графини, находилась во власти ее обаяния – прекрасно это помню, – но ныне все изменилось. Как выяснилось, порой неделя, а то и один-единственный незабываемый вечер могут значить больше целой жизни. Графиня прилагала все усилия, чтобы не встречаться со мной глазами; едва заметив это, я попыталась испепелить ее взглядом, точно маленький василиск. Графиня извинилась перед папой и мамой за отсутствие своей дочери, которая, по ее словам, слегла в постель то ли с жуткой мигренью, то ли с ветряной оспой, то ли какой-то другой хворью (по совести говоря, меня это не волнует! ничуть не волнует!), которой подвержены юные итальянские девицы. Папа и мама принялись выражать сочувствие, словно их в самом деле беспокоило здоровье этой маленькой глупышки. Излишне говорить, таким образом они лишний раз хотели подчеркнуть, как недовольны мною. По зрелом размышлении я пришла к выводу, что маленькая графинечка и ее мать – как говорится, два сапога пара; однако старшая графиня с годами поднаторела в скрытности и двуличии. Уверена, все итальянки таковы, если познакомиться с ними поближе. Из-за графини я так сильно впилась ногтями в ладони, что руки болели весь день; на коже остались такие глубокие отметины, слово я схватилась за острие кинжала, как в романах сэра Вальтера Скотта.

У нас был кучер и лакей на запятках – оба далеко не молодые, этакие умудренные жизнью старцы. Доехав до Классе, мы остановились, чтобы посетить одну церковь, знаменитую своими мозаиками, созданными, как почти все в Италии, еще во времена Византийской империи. Массивные двери на западной стороне были открыты настежь, и в свете яркого солнца внутреннее убранство церкви выглядело очень красиво: бледная лазурь, цвет небес и сверкающая позолота. Правда, я ничего не смогла толком разглядеть, ибо, еще не успев переступить порог, вновь ощутила приступ головокружения. Опустившись на скамью у входа, я попросила папу и маму зайти внутрь без меня, что они и сделали; будучи разумными англичанами, они не собирались кудахтать вокруг меня, словно глупые итальянцы. Скамья, на которой я сидела, была из мрамора, с подлокотниками в виде львов, и, хотя мрамор с течением лет потемнел и начал крошиться, видно было, что это настоящее произведение искусства, созданное, если не ошибаюсь, еще древними римлянами. Посидев немного, я почувствовала себя лучше – и тут заметила, что два толстых старика, наши слуги, делают что-то с окнами и дверцами экипажа. Я решила, что они смазывают жиром петли, что, вне всякого сомнения, было отнюдь не лишним; не мешало бы также покрасить эту обшарпанную колымагу. Когда папа и мама наконец вышли из церкви и мы снова уселись в карету, мама стала жаловаться на неприятный запах, по ее словам, более всего похожий на запах чеснока. Конечно, за границей запах чеснока преследует вас повсюду, и вполне понятно, что папа попросил маму не выдумывать. Однако вскоре я тоже начала ощущать чесночный запах, который становился все сильнее; остаток пути мы провели в полном молчании. В Чезенатико мы сделали остановку, но никто, кроме папы, не притронулся к грубой еде, которую там подавали.

– Ты ужасно бледная, – заметил папа, когда мы наконец вышли из кареты. Затем он добавил, обращаясь уже к маме, но отнюдь не смущаясь моим присутствием: – Теперь я понимаю, почему графиня наговорила о ней… таких странных вещей.

Мама в ответ молча пожала плечами; за время нашего путешествия это вошло у нее в привычку. Я с трудом сдерживалась, чтобы не отпустить какое-нибудь язвительное замечание. Надо признать, всякий раз, когда графиня удостаивала нас своим присутствием, она позволяла себе неодобрительно отзываться о моей наружности. Правда, я и в самом деле бледная, даже бледнее обыкновенного; ярким румянцем я никогда не отличалась, а теперь и вовсе похожа на маленькое привидение. Только мне одной известна истинная причина этой бледности, и я никому не сообщу своего секрета. Хотя слово «секрет» тут не слишком подходит. Скорее это откровение.

В Римини нам пришлось остановиться в гостинице; похоже, других постояльцев, кроме нас, тут нет. Это обстоятельство меня ничуть не удивляет: гостиница представляет собой мрачное неприглядное место, а padrona[16] имеет на лице украшение, которое мы в Дербишире называем «заячьей губой»; что до обслуживания, о нем и говорить не приходится. Поверите ли, за все это время я не видела никого из слуг. Все комнаты, включая мою спальню, просто огромные и соединяются между собой в подобие анфилады, как это было принято лет двести назад. Поначалу я боялась, что мои дражайшие родители поселятся в комнатах, смежных с моей, чего мне отнюдь не хотелось; но, по неведомым причинам, этого не произошло, так что мою спальню отделяют от лестницы две темных пустующих комнаты. Прежде подобное обстоятельство меня встревожило бы, но теперь я ничего не имею против. Мебель, разумеется, до крайности убогая, повсюду пыль. Похоже, за границей мне не суждено оказаться в уютной располагающей обстановке, которая в Дербишире воспринималась как нечто само собой разумеющееся. Впрочем, мне все равно. Сейчас, когда я пишу эти слова, по спине моей пробегает холодок, но он вызван скорее возбуждением, чем страхом. Скоро, совсем скоро я перенесусь в иное место и отрешусь от житейских забот.

Я открыла оба окна, изрядно перепачкавшись и, боюсь, произведя немало шума. Вышла на залитый лунным светом балкон и принялась смотреть на раскинувшуюся внизу piazza[17]. Римини производит впечатление чрезвычайно бедного городка, здесь нет и намека на бурную ночную жизнь, к которой питают склонность итальянцы. В этот вечерний час повсюду царит тишина, что даже несколько странно. Все еще очень тепло, но меж луной и землей клубится легкий туман.

Забираюсь на очередную громадную итальянскую кровать. Он осеняет меня своими крылами. Слова более не нужны. Остается лишь погрузиться в сон, и это будет нетрудно, ибо я изнурена донельзя.

12, 13, 14 октября. Не могу писать ни о чем, кроме него, но о нем лучше хранить молчание.

Чувствую себя страшно усталой, но это усталость, которая следует за величайшим подъемом духа, а не банальная усталость обыденной жизни. Сегодня заметила, что лишилась тени и отражения в зеркале. На мое счастье, после путешествия из Равенны мама совсем расклеилась (как выразились бы ирландские простолюдины) и не выходит из своей комнаты. О, какую пропасть времени пожилые люди затрачивают на отдых! Как я рада, что мне не суждена подобная участь! Ликую при мысли о новой жизни, которая простирается передо мной, уходя в бесконечность; у ног моих плещется океан, а шхуна под алыми парусами готова принять меня на борт в любую минуту. Когда тебе предстоит столь грандиозное преображение, слова утрачивают всякий смысл, но от привычки облекать в слова свои переживания трудно отказаться, даже когда у тебя нет сил держать в пальцах перо. Скоро, уже совсем скоро меня наполнит новая сила, пламень, непостижимый человеческим разумом; я обрету способность принимать любые обличия или же, невидимая глазу, парить в ночной тьме. Вот что творит любовь! Из всех женщин, ныне живущих на земле, я, обычная английская девушка, избрана для столь высокого удела. Это чудо, и я с гордостью войду в сияющие чертоги, где обитают иные избранницы.

Папа очень обеспокоен маминым нездоровьем и не замечает, что я теперь обхожусь без пищи и пью только воду; во время наших кошмарных обедов и ужинов я лишь делаю вид, что ем.

Поверите ли, вчера мы с папой посетили храм Темпио-Малатестиано. Папа держался как завзятый английский путешественник, а я (по крайней мере на его фоне) выглядела как настоящая пифия. Это великолепное здание, как говорят, одно из самых красивых в мире. Но для меня главное его очарование состоит в том, что здесь нашли последний приют благородные и любимые мертвецы; я ощущаю свою власть над ними, власть, которая растет с каждой минутой. Эта новая сила так меня измучила, что на обратном пути в гостиницу папе пришлось поддерживать меня под руку. Бедный папа, наверняка его не слишком радует, что у него на попечении оказались сразу две слабые и больные женщины. Порой мне его даже жаль.

Было бы неплохо оказаться рядом с маленькой графиней и поцеловать ее в нежную шейку.

15 октября. Минувшей ночью я открыла окно в своей комнате (второе окно мне, слишком слабой в пределах этого мира, не поддалось) и, не решаясь выйти на балкон, стояла в проеме обнаженная, с воздетыми кверху руками. Все вокруг было сковано смертной тишиной и неподвижностью; однако вскоре до меня долетел легчайший шепот ветра. Усиливаясь с каждым мгновением, он превратился в рев, а ночная прохлада обернулась жарой, словно поблизости распахнулась дверь огромной печи. Рыдания, скрежет зубовный, крики и стоны – все это слилось в одну безумную мелодию; казалось, некие невидимые (или почти невидимые) существа беспрестанно кружили в воздухе, стеная и жалуясь. Голова моя раскалывалась от этих звуков, исполненных пронзительной печали, тело взмокло от пота, как у турчанки. Вдруг все стихло так же мгновенно, как и началось. В тусклом оконном проеме передо мною предстал он.

– Это Любовь, какой ее знают лишь избранные, – услышала я его голос.

– Избранные? – спросила я голосом столь тихим, что его едва ли можно было вообще счесть голосом (впрочем, это не важно).

– О да, – произнес он. – Избранные в этом мире.

16 октября. Погода в Италии очень переменчива. Сегодня опять холодно и сыро.

Меня считают больной. Мама, на время забывшая о собственных недомоганиях, вьется надо мной, как мясная муха над умирающим ягненком. Родители даже обратились к medico, после того как в моем присутствии долго обсуждали, способен ли итальянский врач принести хоть какую-то пользу. Хотя голос у меня совсем слабый, я все же позволила себе вмешаться и заявила, что, разумеется, не способен. Тем не менее это нелепое создание явилось: в черном старомодном костюме и, поверите ли, в седом парике – ни дать ни взять Панталоне. Комедия, да и только! Я быстренько с ним расправилась, пустив в ход свои заострившиеся клыки; он оглушительно вопил, как и положено персонажу старинной комедии. Я сплюнула его жидкую старческую лимфу, стерла с губ остатки его кожи и запаха и, обхватив себя за плечи, вернулась на кушетку.

Janua mortis vita,[18] как выражается мистер Биггс-Хартли на своей потешной ломаной латыни. Вспомнила, что сегодня воскресенье! Почему никто не взял на себя труд помолиться обо мне?

17 октября. Сегодня меня на целый день оставили в одиночестве. Впрочем, это не имеет значения.

Минувшей ночью произошло самое удивительное и прекрасное событие в моей жизни; отныне на будущем моем лежит печать.

Я лежала в постели, окно, как всегда, было открыто; вдруг я заметила, что комната наполняется туманом. Я распахнула ему объятия, но из ранки на шее потекла кровь, запятнавшая мне грудь.

Ранка, разумеется, теперь не заживает; но более я не считаю нужным скрывать этот особый знак от представителей рода людского, в том числе и от ученых мужей с медицинскими дипломами.

С площади внизу доносилось шарканье и сопенье, словно фермер загонял в хлев овцу. Я вскочила с кровати и вышла на балкон.

Луна, окутанная туманом, испускала серебристо-серый свет, какого я не видела никогда прежде.

Все обширное пространство площади занимали огромные седые волки, абсолютно безмолвные, если не считать тех приглушенных звуков, о которых я упомянула раньше. Высунув языки, казавшиеся черными в лунном свете, волки неотрывно смотрели на мое окно.

Римини расположен неподалеку от Апеннинских гор, печально знаменитых обилием волков; известны даже случаи, когда волки уносили и пожирали маленьких детей. Полагаю, наступающие холода погнали их в город.

Я улыбнулась волкам. Скрестила руки на груди и присела в глубоком реверансе. Среди народа, к которому я отныне принадлежу, волки пользуются почетом и уважением. Моя кровь станет их кровью, а их кровь – моей.

Забыла упомянуть, я придумала, как запереть дверь. Теперь я могу рассчитывать на помощь в подобных делах.

Не помню, как вернулась в постель. Она стала холодной, почти ледяной. По непонятным причинам я думала о том, что пустующие комнаты этого обветшалого старого палаццо (несомненно, гостиница была им когда-то) прежде поражали роскошью убранства. Сомневаюсь, что напишу что-нибудь еще. Больше мне сказать нечего.

Приют

Он оказался где-то на краю света. Более точное выражение Мейбери затруднялся подыскать.

Мейбери принадлежал к числу водителей, которые, путешествуя за пределами хорошо знакомой местности, предпочитают пользоваться исключительно дорогами, рекомендованными той или иной автомобильной организацией. Всякий раз, отступая от этого правила, он имел все основания об этом жалеть; нынешняя поездка не стала исключением. Виной всему была ошибка, совершенная менеджером фирмы, в которой служил Мейбери. Этот человек относился к официальным дорогам до крайности пренебрежительно; он даже вышел к воротам, желая лично удостовериться, что Мейбери двинется по наиболее короткому маршруту, которым, по его словам, пользовались все без исключения сотрудники компании; в результате он отправил Мейбери в направлении, противоположном нужному.

Максимум, что можно было сказать сейчас – Мейбери, предположительно, находился у границы огромного пространства Западного Мидленда. Несомненно, он должен был достичь границы, так как находился за рулем уже несколько часов, нарезая большие и малые круги, расспрашивая, в какую сторону ехать, не понимая ответов (в тех случаях, когда его вообще удостаивали ответом) и все больше сбиваясь с курса.

Мейбери взглянул на часы. Да, он находился за рулем несколько часов. Двигайся он в верном направлении, добрая половина – а то и больше – пути до дома осталась бы позади. Казалось, даже панель приборов светится более тускло, чем обычно; тем не менее, взглянув на нее, Мейбери понял, что у него скоро закончится бензин. Он совершенно не представлял, как разрешить эту проблему.

Несмотря на сгустившуюся темноту, Мейбери различал темные силуэты высоких деревьев, стоявших вдоль дороги. Нельзя сказать, что в этой местности совсем не было домов. Они, несомненно, имелись, ибо по обеим сторонам дороги время от времени встречались ворота: широкие одностворчатые ворота, как правило, выкрашенные белой краской; даже там, где не было ворот, смутно угадывались подъездные аллеи. Возможно, эти аллеи вели к роскошным усадьбам, возведенным еще в девятнадцатом веке. Совершенно одинаковые дороги, извиваясь, уходили в различных направлениях. Грубой прямолинейности здесь было принято избегать. В подобных местах любители сокращать путь и превышать скорость систематически подвергаются штрафам. Вероятно, подобные строгости связаны с невозможностью обеспечить шоссе должным освещением.

В очередной раз оказавшись у развилки, Мейбери понял, что не в состоянии сделать разумный выбор; впрочем, отнюдь не был уверен, что выбор вообще имеет смысл.

Остановившись у обочины, он выключил мотор, чтобы сберечь остатки бензина, и погрузился в задумчивость. Через некоторое время вышел из машины и взглянул на небо. Густые кроны деревьев почти полностью скрывали луну и звезды. Ничто не нарушало тишины. Дома стояли слишком далеко от дороги, так что сюда не долетал ни звук работающих телевизоров, ни голубое свечение экранов. Пешеходы в подобных районах редко встречаются в любое время суток, не говоря уже про столь поздний час; какое-либо движение на дороге отсутствовало, не слышен был даже его отдаленный шум. Тишина, стоявшая вокруг, действовала на Мейбери угнетающе.

Он прошел некоторое расстояние пешком, сочтя это наиболее разумным. В любом случае карты у него не было, имелся лишь маршрут, от которого он так безнадежно отклонился. Тем не менее дорога, предпочитаемая местными автомобилистами, дорога, которой, по словам менеджера, пользовались все сотрудники компании, не могла легко затеряться; иначе менеджер не стал бы рекомендовать ее Мейбери, да еще так настойчиво. Наиболее простой выход – ехать вдоль дороги до тех пор, пока ему не встретится какой-либо знак или другое указание, – в данной ситуации нельзя было счесть целесообразным, ибо бензин мог закончиться в самом скором времени.

Вдоль обеих сторон шоссе тянулись узкие пешеходные дорожки, посыпанные гравием. Слева от Мейбери к дорожке вплотную подступали густые заросли, перерезанные канавой, за которой возвышалась живая изгородь – граница нескольких частных владений. В свете единственного фонаря Мейбери разглядел, что некоторые владельцы аккуратно подстригали изгородь, в то время как другие не давали себе труда этим заниматься. Вечер был теплый, воздух благоухал, тем не менее брести вдоль дороги было совершенно бессмысленно. Дома Мейбери ждали Анжела и их сын Тони; он должен был приложить все усилия, чтобы оказаться рядом с ними.

Внезапно из зарослей выскочило какое-то животное.

Мейбери потревожил кота, вернувшегося к своим хищным привычкам, и теперь ему пришлось познакомиться с острыми когтями, а может, и зубами маленького зверя, вонзившимися в его левую ногу. Кот явно не собирался ни мурлыкать, ни ласкаться. Взбешенный Мейбери дал ему пинка. Тот, как ни странно, воспринял это беззвучно. Наверное, Мейбери отбросил кота на значительное расстояние, так как в следующее мгновение того и след простыл. Хотя все это произошло в пределах падающего на пешеходную дорожку светового пятна, Мейбери не успел толком разглядеть кота, не понял даже, какого он цвета. Ни мяуканья, ни визга тот не произвел.

Мейбери ускорил шаг. Подвергшаяся нападению нога болела. Болела так сильно, что он несколько раз прикоснулся к пострадавшей лодыжке и даже попытался рассмотреть ранку в свете фонаря.

Поспешно вернувшись к машине, Мейбери сел за руль и, хотя раненая нога создавала определенные трудности, поехал в том направлении, в котором только что шел. Несомненно, самое разумное, что он мог сделать сейчас, – отправиться на поиски врача. Глубокая царапина или укус могли повредить вену, не говоря уже о возможной инфекции; о том, где этот мерзкий кот недавно шлялся и что он жрал, лучше было не думать. Мейбери вновь взглянул на часы. Пятнадцать минут девятого. С тех пор как он смотрел на часы в последний раз, прошло всего девять минут.

Дорога стала лучше, но количество съездов с нее уменьшилось, хотя заросли вокруг оставались густыми и плотными. Как видно, средства, отпущенные на благоустройство дорог в этих краях, иссякли прежде, чем работы завершились; известная история, подумал Мейбери. Дома с воротами и подъездными аллеями все еще попадались, но их отделяли все более значительные расстояния. Фонарные столбы тоже попадались все реже и реже, но на одном из них Мейбери разглядел какую-то табличку. Она совершенно не походила на дорожный знак, указывающий направление – какое-либо направление, не говоря уже о направлении, нужном Мейбери, но он так нуждался в указаниях любого рода, что не преминул остановиться. Вывеска, выполненная в форме колоды карт, гласила:

Скромное сочетание «уютные номера» изгибалось, так как на вывеске не хватило места.

Мейбери мгновенно принял решение. Он был голоден. Он получил рану. Он заблудился. У него почти закончился бензин.

В этом приюте, вероятно, удастся поужинать; если там есть телефон и он может позвонить домой, не исключено, что он там заночует; правда, у него нет с собой ни пижамы, ни электробритвы. Железные ворота, которые, как показалось Мейбери, более подошли бы загону для скота, чем гостинице, были широко открыты. Мейбери свернул с дороги и въехал в них.

Подъездная дорожка, в давние времена залитая бетоном, имела довольно непривлекательный вид; судя по количеству глубоких рытвин, по ней частенько проезжали грузовики. Свет, испускаемый фарами автомобиля Мейбери, растерянно метался в темноте; внезапно дорожка, прямая, как и положено на современной ферме, сделала резкий поворот, и слева Мейбери увидел вывеску «Приют». Он понял, что подъездная дорога, по которой он приехал, если только это действительно была подъездная дорога, отнюдь не является главным въездом в отель. К главному входу ввела старинная аллея, обсаженная кустами рододендрона. Мейбери смог разглядеть это благодаря свету фонаря, а точнее сказать, прожектора, укрепленного на карнизе здания. Он решил, что бетонная дорога предназначена для грузовиков, которые подвозят сюда продукты и все то, что необходимо в подобных заведениях. Впрочем, оставалось неясно, какого рода это заведение. Частный отель? Гостевой дом? Клуб? Вне всякого сомнения, уровень обслуживания здесь рассчитан на не слишком взыскательных клиентов; в особенности теперь, когда расторопная прислуга отошла в область прошлого.

Мейбери запер машину и направился ко входу в дом. Это была массивная дверь в викторианском стиле, не поддавшаяся усилиям Мейбери ее открыть. Необходимость воспользоваться дверным звонком несколько обескуражила Мейбери, тем не менее он это сделал. Он заметил, что звонков здесь два и над тем, что расположен ниже, имеется надпись: «Ночь». Но сейчас вроде бы еще не ночь, спросил себя Мейбери. Ему отчаянно хотелось наконец войти внутрь, поесть (его сегодняшний обед состоял из пары сэндвичей и чашки безвкусного кофе) и, немного освоившись, узнать, возможно ли здесь пополнить запасы бензина, заночевать, позвонить Анжеле, обработать поврежденную ногу. Торчать у дверей в ярком свете прожектора, не имея ни малейшего представления о том, что его ожидает, ему совершенно не улыбалось.

Однако через несколько мгновений дверь отворилась. На пороге стоял курчавый светловолосый парень, одетый в белую куртку. Этот малый похож на спортсмена, пронеслось в голове у Мейбери. Безмятежное лицо парня расплылось в радушной улыбке.

– Поужинать? Да, сэр, разумеется. Правда, ужин уже начался, но, не сомневаюсь, для вас мы тоже найдем местечко.

На память Мейбери пришли приморские пансионаты, где он в детстве проводил каникулы. В те времена пунктуальность считалась столь же важной добродетелью, как и трезвость.

– Если вы покажете мне, где здесь можно вымыть руки…

– Да, конечно же, сэр. Прошу вас, сюда.

Внутри все ничуть не походило на пансионаты времен детства Мейбери. Тем не менее Мейбери совершенно точно знал, что именно ему напоминает здешняя обстановка. Чрезвычайно дорогой магазин антикварной мебели – вот на что это было похоже; судя по всему, человек, обставлявший эту комнату, полностью положился на вкус владельца одного из таких магазинов и предоставил в его распоряжение свою чековую книжку. Стены покрывали драпировки, все кресла и диваны были обиты дорогой материей гармоничных расцветок. Несколько одинаковых ламп под огромными колпаками испускали приглушенный свет. Полированные столы, единственные предметы обстановки, не обитые тканью, были сделаны по итальянским образцам и неплохо вписывались в общий стиль. За исключением Мейбери и парня в белой куртке, в комнате не было ни души.

Парень распахнул дверь с надписью: «Для джентльменов» – и, когда Мейбери вошел туда, последовал за ним, чего Мейбери никак не ожидал. Но его провожатый не стал надоедливо суетиться, предлагая мыло и полотенце, как это порой бывает в шикарных отелях, а прежде случалось и в клубах. Он просто встал, не делая ровным счетом ничего. Мейбери решил, парень считает своей обязанностью предотвратить любые задержки со стороны клиента.

Стоило Мейбери войти в столовую, он ощутил, что здесь одуряющее жарко. Центральное отопление, как видно, работало на полную мощность. Так же, как и в холле, стены здесь покрывали драпировки, по виду еще более тяжелые. По всей видимости, они предназначались для того, чтобы поглощать шум. Потолок, согласно современным веяниям, был низким, словно здесь обитали карлики; окна, ежели таковые имелись, полностью скрывались за шторами.

Ножи и вилки, несомненно, издавали легкий звон, но то были единственные звуки, которые доносились до Мейбери; непонятно было, зачем понадобилось тратить столько средств на звукопоглощающие ухищрения. Ужинавшие хранили молчание; это было тем удивительнее, что в большинстве своем они сидели, локоть к локтю, за одним длинным столом, стоявшим посреди комнаты. Судя по всему, за этим столом собрались люди, совершенно незнакомые друг с другом, решил Мейбери; да, в такой компании ему, вероятно, будет нелегко найти тему для разговора.

Впрочем, проверить, так ли это, не удалось. По обеим сторонам комнаты, у самой стены, стояло по четыре маленьких столика; каждый был накрыт на одну персону, хотя места хватило бы на четверых. На один из этих столиков парень в белой куртке и указал Мейбери.

Стоило ему сесть, подали суп.

Столь быстрое обслуживание (притом что Мейбери опоздал) свидетельствовало о значительном количестве персонала. Оглядевшись по сторонам, Мейбери увидел как минимум четырех официантов, тоже в белых куртках, и двух официанток в темно-синих платьях. Все шестеро были хорошо сложены и отличались исключительным проворством, хотя явно оставили позади пору ранней молодости. Разглядеть больше Мейбери не удалось, так как он сидел спиной к задней стене, где находилась дверь для персонала (напротив, естественно, располагалась дверь, через которую в столовую попадали гости). Единственный стул за каждым из небольших столиков размещался именно таким образом, поэтому сидящий не мог видеть ни двери для обслуги, ни лица гостя за соседним столом.

Впрочем, на этой стороне комнаты Мейбери оказался единственным посетителем (ему предоставили второй от входа столик, хотя первый так же, как и все остальные, пустовал); что касается противоположной стороны, там тоже находился один-единственный гость, дама, сидевшая за вторым от входа столиком, как раз напротив Мейбери.

Поданная Мейбери тарелка была невероятно глубока и широка; супа туда поместилось огромное количество. Впечатляющие размеры тарелки несколько скрадывались тем, что по краям ее шла надпись большими черными буквами: «Приют». Как на детской посуде, отметил про себя Мейбери; впрочем, огромная тарелка ничуть не походила на детскую. Суп оказался непривычно густым; помимо бобов и яиц, он содержал еще какие-то ингредиенты, делающие его гуще.

Мейбери, как уже было отмечено, изрядно проголодался; тем не менее, отправляя в рот последнюю из бесчисленных ложек супа, он заметил, что одна из женщин-официанток бесшумно остановилась у него за спиной, тем самым несколько его смутив. Ложки здесь, кстати сказать, тоже отличались громадными размерами, по крайней мере по современным стандартам. Официантка с любезной улыбкой забрала у него пустую тарелку.

Настал черед второго блюда. Прежде чем поставить перед Мейбери тарелку, официантка, нагнувшись к его уху, прошептала: «На третье сегодня индейка» – так доверительно, словно сообщала маленькому мальчику, что его ожидает любимое лакомство. Можно было подумать, она не официантка, а няня; впрочем, няни у Мейбери никогда не было. Меж тем вторым блюдом оказалась паста, тоже поданная в огромном количестве; вне всяких сомнений, то была паста домашнего производства, возможно приготовленная нынешним утром. Не спрашивая, желает ли того Мейбери, официантка щедро посыпала гору пасты крупно натертым сыром из фарфоровой мисочки.

– Я бы не прочь чего-нибудь выпить, – заметил Мейбери. – Например, легкого пива.

– Ничего такого мы не держим, сэр, – ответила официантка так, словно не сомневалась, что клиент прекрасно осведомлен об этом обстоятельстве; тем не менее, раз он решил изобразить незнание, она была готова ему подыграть. Скорее всего, подумал Мейбери, это заведение не имеет лицензии.

– Жаль, – произнес он вслух.

Странный тон официантки начал его раздражать; к тому же ему не давала покоя мысль о том, в какую сумму обойдутся столь щедрые количества превосходной свежайшей еды домашнего производства. Не исключено, о том, чтобы остаться в этом «Приюте» на ночь, не стоит и думать, решил Мейбери.

– Когда закончите со вторым блюдом, можете перекинуться словечком с мистером Фолкнером, – сказала официантка.

Мейбери вспомнил, что он сел за стол позднее всех остальных. Поэтому не стоит удивляться, что ему все подают так быстро – он ведь должен нагнать других клиентов. Возможно, слова официантки следовало расценивать как намек на то, что в ведении мистера Фолкнера находится потайной бар, но Мейбери вовсе не был в этом уверен.

Как бы то ни было, Мейбери намеревался покончить со вторым блюдом быстрее, оставив на тарелке примерно треть причудливого сооружения из пасты. Но женщина в синем платье смотрела на этот вопрос совершенно иначе.

– Вы что, не можете доесть? – бесцеремонно спросила она, более не утруждая себя обращением «сэр».

– Если мне предстоит еще одно блюдо, этого мне вполне достаточно, – спокойно ответил Мейбери.

– Сегодня у нас индейка, – повторила женщина. – Очень вкусная. Сама так и просится в рот.

Убирать тарелку с остатками пасты она не спешила.

– Очень вкусно. Но я уже сыт, – решительно заявил Мейбери.

Судя по всему, официантка не привыкла к подобному поведению со стороны гостей; тем не менее она перестала изображать из себя заботливую няню и убрала тарелку.

Получив небольшую передышку, Мейбери окинул комнату взглядом, стараясь по возможности сделать это как можно незаметнее. Первое, что бросилось ему в глаза: все прочие гости были одеты официально, мужчины – в темные парадные костюмы, женщины – в длинные вечерние платья. Мужчин, несомненно, было больше, чем женщин, что касается возраста гостей, тут наблюдалось значительное разнообразие. Разговор по-прежнему вспыхивал лишь изредка, отнюдь не вовлекая всех собравшихся. Мейбери невольно задался вопросом, не является ли главной причиной молчания, царившего за длинным столом, чрезмерно обильное угощение. Потом он решил, что, вполне вероятно, эти люди провели вместе немало времени, и вследствие этого все темы для разговоров уже истощились, а свежих впечатлений, позволяющих придумать новые темы, они давно не получали. Ему доводилось наблюдать подобное явление, останавливаясь в отелях. Естественно, Мейбери не мог, не продемонстрировав дурных манер, оглядеть ту треть зала, которая находилась у него за спиной.

Но вот появилась предназначенная ему глыба индейки. Он догнал всех прочих, правда, слегка сжульничав. На тарелке лежал здоровенный кусок мяса, исходящий паром, испускающий прозрачный маслянистый сок. Вместе с индейкой были поданы пять видов овощей на разных тарелках, занявших целый поднос, а также соусник, наполненный каким-то удивительным соусом, густым и красным. Кушанье дополняла впечатляющая гора гарнира. Женщина в синем платье, поставившая все это перед ним, проявила необычную для себя сдержанность, на этот раз не произнеся ни слова.

Откровенно говоря, Мейбери уже удовлетворил свой аппетит. Он огляделся по сторонам – на этот раз более откровенно, пытаясь понять, как обстоят дела у его сотрапезников. К его великому удивлению, все без исключения гости уминали индейку столь рьяно, словно от этого зависела их жизнь; старые не уступали молодым, женщины – мужчинам. Можно было подумать, эти люди провели долгий день на охоте, без крошки съестного. Да, едят здешние клиенты так, словно от этого зависит их жизнь, повторил про себя Мейбери; в следующее мгновение, осознав абсурдность этой фразы, он решительно взялся за нож и вилку.

– Вам все нравится, мистер Мейбери?

Мейбери невольно вздрогнул от неожиданности. За его спиной стоял мистер Фолкнер, элегантный мужчина в безупречном смокинге; в нем с первого взгляда можно было узнать метрдотеля.

– Все просто великолепно, благодарю вас, – кивнул Мейбери. – Но откуда вам известно мое имя?

– Мы помним имена всех наших гостей, – с улыбкой сообщил мистер Фолкнер.

– Да, но как вы можете помнить мое имя, когда я у вас впервые?

– Осмелюсь утверждать, для нас это не проблема, мистер Мейбери.

– Восхищен вашей осведомленностью, – произнес Мейбери.

На самом деле он испытывал по меньшей мере раздражение; но годы работы в компании приучили его никогда не выказывать раздражение за пределами семейного круга.

– Восхищаться тут нечем, – добродушно возразил мистер Фолкнер. – Каким бы ни было наше жизненное предназначение, нам следует исполнять его наилучшим образом. – Не желая более распространяться на этот счет, он счел за благо сменить тему. – У вас есть какие-нибудь пожелания? Я постараюсь их выполнить.

– Нет, благодарю вас. Я и так получил более чем достаточно.

– Весьма признателен вам за добрые слова, мистер Мейбери. Если у вас возникнет желание поговорить со мной, меня всегда можно найти в офисе. А сейчас оставлю вас, чтобы не мешать вам наслаждаться ужином. Хочу сообщить вам по секрету, что за индейкой последует горячий фруктовый пудинг.

Покинув Мейбери, он продолжил обход, разговаривая примерно с каждым третьим из сидящих за длинным столом; по большей части он удостаивал своим вниманием людей пожилых, что, вне всякого сомнения, было вполне естественно. Взглянув на элегантные черные замшевые ботинки Фолкнера, Мейбери вспомнил о собственной ноге, пострадавшей в схватке с котом. Он до сих пор не позаботился о ранке, хотя она, вполне вероятно, была инфицирована, а это грозило заражением крови.

Разыграв небольшое шоу с именем Мейбери, Фолкнер привел его в ярость, тем более что решить эту загадку сам он был не в состоянии. В откровенном желании метрдотеля поставить его в тупик чувствовалось что-то унизительное. Покровительственный тон Фолкнера, не пожелавшего ответить на пустячный вопрос, вполне соответствовал странным манерам официантки, которая вздумала разыгрывать из себя заботливую нянюшку. К тому же вопрос о том, откуда в «Приюте» известно его имя, вряд ли стоило относить к разряду пустячных. Мейбери сознавал, что неизвестность его не только тревожит, но и делает уязвимым, хотя он и не мог определить, в чем именно состоит эта уязвимость. Неприятный разговор с метрдотелем оказался последней соломинкой, решившей участь недоеденной индейки. Мейбери чувствовал, что более не может проглотить ни куска.

Следуя привычке, которая выработалась у него на работе, он попытался припомнить и проанализировать все обстоятельства, связанные с интересующим его вопросом, и вскоре сумел выстроить гипотезу. В машине осталась синяя папка, на которой было написано его имя: «мистер Лукас Мейбери»; скорее всего, эта папка лежала надписью вверх на водительском сиденье, по крайней мере, обычно он оставлял ее именно там. Правда, имя, напечатанное мелким шрифтом на стикере, не так легко прочесть, заглянув в окно машины. Хотя, конечно, яркий свет прожектора несколько облегчает задачу. В любом случае кто-то взял на себя труд выведать его имя; любопытно, кто это был. Мейбери выдвинул очередное предположение: скорее всего, в его машину сунул нос сам Фолкнер. Интересно, как бы поступил ушлый метрдотель, припаркуй Мейбери машину за пределами светового круга, бросаемого прожектором? Воспользовался бы фонарем? Попытался бы отпереть машину при помощи отмычки?

Абсурд, да и только.

Но может не стоит придавать этому инциденту столь уж большое значение? Порой у людей бывают самые странные притязания, Мейбери не раз приходилось с этим сталкиваться. Для того чтобы потешить свои амбиции, люди идут на все. Возможно, пара-тройка таких амбиций есть и у самого Мейбери. Самое главное в любой ситуации – сконцентрироваться на том, что действительно важно.

Вновь окинув взглядом зал, Мейбери заметил, что, пока Фолкнер беседовал с некоторыми гостями, прочие, и прежде немногословные, окончательно погрузились в молчание, сосредоточившись исключительно на еде. Среди сидевших за длинным столом были не только пожилые люди, но и дряхлые старики с мутными глазами, лысыми черепами и слюнявыми ртами. Но и они ели с завидным аппетитом. В голове Мейбери мелькнула неприятная мысль о том, что поглощение пищи – это единственное, на что они способны. «Живут, чтобы есть» – припомнилось Мейбери еще одно выражение, бывшее в ходу у нянюшек и сиделок; похоже, ему довелось встретиться с людьми, в отношении которых эти слова вполне справедливы. Возможно, некоторые из этих едоков привержены обильным трапезам так же сильно, как алкоголики привержены спиртным напиткам. Подобное пристрастие казалось ему более омерзительным, чем самое беспробудное пьянство, с которым он сталкивался многократно.

Фолкнер продвигался по залу так медленно, выказывая столько профессиональной предупредительности, что все еще не добрался до дамы, сидевшей в одиночестве напротив Мейбери. Мейбери взглянул на нее почти в открытую. Темные волосы свободно падали ей на плечи, на ней было вечернее шелковое платье яркой расцветки (дизайнерская модель, тут же решил Мейбери, хотя плохо разбирался в подобных вещах); однако выражение ее лица откровенно свидетельствовало об усталости, печали и страдании. Выражение это поразило Мейбери, тем более что женщина, несомненно, когда-то была очень красива, да и сейчас сохраняла остатки прежней красоты. Очевидно, она была несчастна, переживала какую-то трагедию – и это с такой шикарной фигурой! Такую фигуру трудно сохранить, потребляя индейку в столь невероятных количествах. Позабыв и о вежливости, и об осторожности, Мейбери приподнялся, чтобы лучше рассмотреть даму.

– Ешьте, сэр. Вы, я смотрю, еще толком и не начинали.

Его мучительница-официантка незаметно вернулась. Но Мейбери успел-таки рассмотреть, что печальная леди тоже вкушает индейку.

– Мне достаточно. Все очень вкусно, но я, к сожалению, сыт.

– Вы это уже говорили, сэр, и все-таки после этого смогли кое-что съесть.

Мейбери и без нее знал, что уже произносил в точности те же слова. В кризисных ситуациях человек часто прибегает к словесным клише.

– Я съел более чем достаточно.

– Повторять это нет никакой необходимости, сэр, – ни для вас, ни для меня.

– Я больше не хочу есть. И не намерен есть что бы то ни было. Будьте любезны, заберите тарелку и принесите мне чашку черного кофе. Если вам так удобнее, можете сделать это, когда кофе будут пить все остальные. Я готов подождать.

Мейбери предпочел бы получить кофе немедленно, но он чувствовал: в данной ситуации подобное требование будет сочтено чрезмерным.

Тут официантка сделала то, чего Мейбери никак не ожидал. Она взяла огромную тарелку (на которую Мейбери успел положить по ложке всех овощей) и с размаху швырнула ее на пол. Тарелка не разбилась, но овощи, соус, начинка разлетелись по узорчатому ковру, покрывавшему пол. В комнате, где и до этого мало кто разговаривал, повисла полная тишина, которая нарушалась лишь звоном столовых приборов. Ошеломленный Мейбери замер с ножом и вилкой в руках.

Фолкнер, обогнув дальний конец длинного стола, подошел к столику Мейбери.

– Маллиган, доколе это будет повторяться? – обратился он к женщине в синем платье. Голос его был столь же спокоен, как и прежде. До сей поры Мейбери не догадывался, что эта несносная особа – ирландка.

– Мистер Мейбери, я прекрасно понимаю, что вы в затруднительном положении, – продолжал Фолкнер. – Естественно, вы не обязаны делать то, что противоречит вашим желаниям. Со своей стороны, я могу лишь выразить сожаление о случившемся. Увы, сегодня обслуживание у нас оказалось не на высоте. Возможно, вы предпочитаете перейти в гостиную? Не желаете выпить чашечку кофе?

– Именно этого я и хотел бы, – ответил Мейбери, концентрируясь на том, что действительно было важно. – Я уже заказал чашку черного кофе. Можно целый кофейник.

Мейбери поднялся и, опасаясь наступить на содержимое тарелки, валявшееся на полу, устремил взгляд вниз. Тут он заметил нечто весьма любопытное. Под большим столом, в нескольких дюймах от пола, тянулась длинная перекладина, и все мужчины были к ней прикованы посредством кандалов, закрепленных на их левой лодыжке.

Мейбери, потрясенный до глубины души, рассчитывал, что в гостиной он будет ожидать кофе в одиночестве. Но не успел он опуститься на массивный диван (на таком могли бы разместиться человек пять, из них двое весьма упитанных), как откуда ни возьмись в комнате появился белобрысый красавчик, встретивший его у дверей. Как и прежде, он просто стоял у стены, устремив взгляд в пространство. Никаких иллюстрированных журналов, ни даже путеводителей по «Прекрасной Британии» в гостиной не оказалось. Присутствие парня тяготило Мейбери, однако ему не хватало смелости сказать: «Мне ничего не нужно, вы можете идти». Слова не шли с языка, он не знал, чем заняться; парень тоже хранил молчание и пребывал в полной праздности. Очевидно, сейчас, когда все гости находились в столовой, его услуги никому не требовались. Скорее всего, едоки уже принялись за фруктовый пудинг. Мейбери понимал, что вскоре придется платить по счету. Но сейчас он, несмотря на неловкость ситуации, мог воспользоваться передышкой.

К немалому удивлению Мейбери, кофе ему принесла Маллиган. Это был не кофейник, а одна-единственная чашка, отнюдь не такая большая, как можно было ожидать, учитывая здешние масштабы. Мейбери опасался, что в этом заведении подавать гостям кофе не принято и для него сделали исключение, за которое придется платить по особым расценкам. Маллиган, которой, по его предположениям, пришлось убрать беспорядок, устроенный ею в столовой, выглядела спокойной и невозмутимой.

– Сахар, сэр? – осведомилась она.

– Один кусочек, будьте любезны, – оценив скромные размеры чашки, ответил Мейбери.

От его внимания не ускользнуло, что официантка и белобрысый красавчик переглянулись. По возрасту парень вполне годился ей в сыновья, и подобный обмен взглядами мог быть исполнен тайного смысла, а мог не означать ровным счетом ничего.

Мейбери пытался наслаждаться жалкой порцией кофе, не обращая внимания на присутствие парня, явно изнывавшего от скуки. Внезапно дверь столовой отворилась, пропустив печальную леди, сидевшую на другой стороне зала.

– Вы не могли бы закрыть дверь? – обратилась она к парню.

Тот, выполнив просьбу, вновь замер у стены, наблюдая за ними.

– Не возражаете, если я к вам присоединюсь? – спросила дама, подойдя к дивану, на котором сидел Мейбери.

– Вы доставите мне чрезвычайное удовольствие.

Дама и в самом деле была весьма привлекательна, на свой собственный меланхолический манер. Платье, как и предполагал Мейбери, сидело на ней безупречно, и в ее поведении ощущалось нечто, точнее всего определимое словом «величавость». Мейбери нечасто доводилось сталкиваться с подобными леди.

Она опустилась на диван, причем не на другой конец, а на середину. Мейбери про себя отметил, что богатство ее наряда гармонирует с пышным убранством комнаты. В ушах у нее поблескивали изысканные серьги в восточном стиле, с розовыми прозрачными камнями, похожими на бриллианты (не исключено, это и были бриллианты); на ней были серебристые туфли. Духи ее отличались необычным пряным ароматом.

– Меня зовут Сесиль Селимена, – представилась дама. – Предполагается, что я состою в родстве с композитором Сесиль Шаминад[19].

– Рад знакомству, – кивнул Мейбери. – Меня зовут Лукас Мейбери, и мой единственный выдающийся родственник – Солвей Шорт. Мы с ним двоюродные братья.

Они обменялись рукопожатиями. Ее белая нежная рука была унизана кольцами, на взгляд Мейбери, чрезвычайно дорогими (хотя он не мог утверждать с уверенностью). Для того чтобы пожать ему руку, она повернулась к нему всем телом.

– А кто он, этот джентльмен, о котором вы упомянули? – спросила она.

– Солвей Шорт? Мотогонщик. Наверняка вы видели его по телевизору.

– Я не смотрю телевизор.

– И поступаете совершенно правильно. Пустая трата времени, и ничего больше.

– Но если вы не любите даром терять время, что вы делаете в «Приюте»?

Парень, по-прежнему наблюдавший за ними, переступил с ноги на ногу.

– Я заехал сюда, чтобы поужинать. Проезжал мимо и решил заглянуть.

– О, так вы намерены вскорости уехать?

Мейбери замешкался с ответом. Женщина была так красива, что на какое-то мгновение ему расхотелось уезжать.

– Думаю, да, – все же сказал он. – После того как оплачу счет и узнаю, где поблизости можно заправиться. У меня почти закончился бензин. В довершение всего, я заблудился. Сбился с пути.

– Те, кто находятся здесь, в большинстве своем сбились с пути.

– Вот как? А вас что сюда привело?

– Нас всех приводит сюда надежда обрести тепло, отдых и пищу.

– Да, пищу здесь можно получить в невероятных количествах.

– Это необходимо для восстановления сил.

– Честно говоря, я чувствую себя здесь несколько не в своей тарелке, – заметил Мейбери и, помолчав, добавил: – Я так полагаю, вы тоже?

– О нет, что вы! Почему вы так решили? – В голосе ее прозвучала откровенная тревога, и Мейбери понял, что совершил ошибку.

Он немедленно попытался исправить свою оплошность.

– Лишь потому, что вы заметно отличаетесь от всех, кого я видел в столовой.

– Отличаюсь? Но чем? – Тревога ее явно возрастала, она не сводила с Мейбери сосредоточенного взгляда.

– Начнем с того, что вы очень красивы. В отличие от всех прочих, – заявил Мейбери. Он заметил, что парень, навострив уши, ловит каждое его слово.

– С вашей стороны очень мило так считать. – Неожиданно для Мейбери она придвинулась к нему ближе и схватила его за руку. – Как, вы сказали, вас зовут?

– Лукас Мейбери.

– Наверное, близкие называют вас Люк?

– Нет, это имя мне не нравится. По-моему, я не похож на Люка.

– Неужели ваша жена называет вас Лукас?

– Увы, это именно так, – ответил Мейбери, которому игривость этого вопроса показалась несколько неуместной.

– Лукас! Нет, это слишком холодное имя! – воскликнула она, все еще сжимая его руку в своих.

– Увы, тут я ничего не могу поделать. Вы не возражаете, если я закажу вам кофе?

– Нет, нет, не надо. Кофе мне совершенно ни к чему: он возбуждает, тревожит, будоражит нервы.

Ее взгляд, устремленный на Мейбери, был по-прежнему исполнен печали.

– Занятное место, – произнес Мейбери, слегка пожимая ей руку. То, что более никто из гостей до сих пор не покинул столовую, казалось ему по меньшей мере странным.

– Я не представляю себе жизни без «Приюта», – призналась его собеседница.

– Вы часто здесь бываете? – спросил он, чувствуя, что в подобных обстоятельствах эта расхожая фраза звучит абсурдно.

– Разумеется. Иначе я не смогла бы жить. Не представляю, как люди могут обходиться без сытной пищи, без любви, даже без теплой одежды, защищающей от холода.

Про себя Мейбери отметил, что в гостиной становится все жарче; теперь здесь было почти так же жарко, как и в столовой.

Ее печальные глаза молили о понимании. Надо сказать, Мейбери отнюдь не являлся любителем подобных разговоров. Он предпочитал обсуждать проблемы, которые поддаются решению, а ко всем прочим относился с предубеждением.

– Да, – тем не менее кивнул он. – Я понимаю, что вы имеете в виду.

– Миллионы людей на этой земле вообще не имеют одежды! – воскликнула она, отдергивая руку.

– Это не вполне так, – с улыбкой возразил Мейбери. – По крайней мере в настоящее время.

Он прекрасно сознавал все опасности, которыми наполнена жизнь, и старался думать о них как можно меньше. Каким бы жестоким ни был этот мир, человеку приходится в нем выживать и заботиться о тех, кто от него зависит.

– В любом случае к вам это не относится, – продолжал он, пытаясь придать своему тону беззаботность. – Мне нечасто доводилось видеть такие великолепные платья, как ваше.

– Да, – кивнула она с простодушной серьезностью. – Мне прислали его из Рима. Хотите потрогать?

Естественно, Мейбери хотел; но скованность, которую он ощущал в присутствии белобрысого парня, была даже более естественной.

– Потрогайте! – приказала она, понизив голос. – Господи, ну что вам мешает? Потрогайте!

Она схватила его за левую руку и силой приложила ее к своей теплой груди, обтянутой шелком. Парень, по-прежнему наблюдавший за ними, никак на это не отреагировал.

– Забудьте обо всем. Расслабьтесь. Для чего еще нам дана жизнь?

Страстность, звучавшая в ее голосе, могла бы лишить рассудка любого мужчину, но Мейбери наблюдал за происходящим с некоторой долей отстраненности. Собственно говоря, за всю свою жизнь он ни разу не потерял головы и не сомневался, что, к лучшему или к худшему, ему не удастся сделать это и сейчас.

Женщина повернулась и, растянувшись на диване, опустила голову на колени Мейбери, а точнее, на его бедра. Двигалась она очень ловко, так, чтобы не измять подол платья. Запах ее духов ударил в ноздри Мейбери.

– Прекратите глазеть на Винсента, – прошептала она. – Я вам кое-что про него расскажу. Бесспорно, он красив, как греческий бог, но он импотент, хотя и не желает признавать этого факта.

Мейбери, разумеется, смутился. Он совершенно не представлял, как реагировать, узнав столь интимную подробность, тем более что человек, о котором шла речь, находился в непосредственной близости от него.

Впрочем, это уже не соответствовало истине – как только речь зашла о нем, Винсент резко повернулся и покинул комнату, скрывшись за дверью, которую Мейбери считал служебной.

– Слава тебе господи, – испустил вздох облегчения Мейбери.

– Он отправился за подкреплением, – сообщила дама. – Сейчас увидите.

Куда подевались все остальные гости? Что они делают в столовой так долго? Несмотря на то что эти вопросы продолжали вертеться в голове у Мейбери, он невольно ощутил прилив возбуждения и принялся ласкать прильнувшую к нему женщину.

Внезапно комната наполнилась суетой и голосами – казалось, все гости, прежде сидевшие в столовой, одновременно устремились сюда.

Она села, впрочем без всякой торопливости, и, приблизив губы к его уху, шепнула:

– Приходите ко мне попозже. Номер 23.

Мейбери не счел возможным ответить, что не собирается проводить ночь в «Приюте».

В гостиную вошел Фолкнер.

– Всем пора ложиться спать! – добродушно крикнул он, перекрывая царивший в комнате шум.

Мейбери растерянно взглянул на часы. Ровно десять. По все видимости, именно таков час отбоя в этом заведении. Конечно, после столь плотного ужина ложиться спать слишком рано.

Никто не произнес ни слова, но и не двинулся с места.

– Всем пора в кровати! – повторил Фолкнер, и на этот раз в голосе его послышались нотки, к которым точнее всего подошло бы слово «шаловливые».

Дама, сидевшая рядом с Мейбери, встала.

Гости один за другими покидали комнату, и дама последовала их примеру, не сказав на прощание ни слова, не сделав ни малейшего знака.

Мейбери остался наедине с Фолкнером.

– Позвольте мне забрать у вас чашку, – любезно произнес Фолкнер.

– Прежде чем расплатиться, я хотел бы узнать, можно ли где-нибудь поблизости в этот час заправить машину бензином? – спросил Мейбери.

– У вас закончился бензин? – уточнил Фолкнер.

– Почти.

– На двадцать миль вокруг вы не найдете заправки, которая работала бы по ночам. По крайней мере сейчас. Полагаю, это каким-то образом связано с нашими новыми друзьями, арабами. Все, что я могу вам предложить – отлить немного бензина из бака нашего грузовика. Грузовик у нас не маленький, и бак у него соответствующий.

– Мне так неловко доставлять вам хлопоты.

В любом случае Мейбери совершенно не представлял, как переливать бензин из бака в бак. Он знал, что это возможно, но никогда прежде этого не делал.

Вновь появился парень по имени Винсент, все еще розовый – от смущения, как решил Мейбери; впрочем, подобное трудно утверждать с уверенностью, когда речь идет о человеке со столь свежим цветом лица. Винсент принялся запирать двери; видно было, что к этому делу здесь относятся серьезно, так же серьезно, как и во времена прадедов, когда приходилось опасаться рыскающих по дорогам грабителей.

– Никаких особых хлопот тут нет, мистер Мейбери, – ответил Фолкнер. – Винсент или любой другой из моих служащих сделает это с легкостью.

– Ну, если это действительно так… – пробормотал Мейбери.

– Винсент, не навешивай пока замок на входную дверь, – распорядился Фолкнер. – Мистер Мейбери собирается нас покинуть.

– Отлично, – буркнул себе под нос Винсент.

– А сейчас, мистер Мейбери, нам с вами нужно пройти к вашей машине. Будет удобнее, если вы отгоните ее на задний двор, я покажу вам путь. Простите, что приходится вас утруждать, но грузовик стоит именно на заднем дворе, а для того, чтобы сдвинуться с места, ему требуется время.

Винсент распахнул перед ними дверь.

– После вас, мистер Мейбери, – сказал Фолкнер, пропуская Мейбери вперед.

В доме было чрезмерно тепло, вследствие чего холод, стоявший на улице, тоже показался чрезмерным. Прожектор более не горел. Луна спряталась за тучку, как говорится в детских стишках, и все звезды спрятались за тучку вместе с ней.

Машина стояла поблизости от дома, и Мейбери, несмотря на кромешную темноту, вскоре ее обнаружил; Фолкнер следовал за ним, не отставая ни на шаг.

– Может, мне стоит сходить за фонарем? – предложил Фолкнер.

Итак, у них действительно имелся фонарь. Мейбери вспомнил о синей офисной папке с его именем на обложке; открыв дверь машины, он убедился, что папка, как он и предполагал, лежит на водительском сиденье, надписью наверх. Мейбери бросил ее на заднее сиденье.

Электрический фонарь Фолкнера оказался мощным приспособлением, отбрасывающим широкий круг холодного белого света.

– Вы разрешите сесть рядом с вами, мистер Мейбери? – осведомился Фолкнер, подходя к машине.

Мейбери уже включил фары, так что в фонаре не было особой нужды, и нажал на кнопку стартера, которая почему-то не поддалась.

Не похоже, что у машины возникли неполадки, подумал он; скорее, что-то не так с ним самим. Ощущение было такое, словно он видит дурной сон. Он включал зажигание сотни, а может, даже тысячи раз; но теперь, когда это было особенно важно, у него ничего не получалось, словно он непостижимым образом утратил этот элементарный навык. Ему часто снились кошмары, в которых творилось нечто подобное. И сейчас какая-то часть его сознания ставила под сомнение реальность происходящего, вопрошая, не сон ли все это. Но нет, дело было наяву, иначе он давно бы очнулся, как это бывает с человеком, осознавшим, что он спит.

– К сожалению, ничем не могу вам помочь, – сказал Фолкнер, выключая ненужный фонарь. – Я совершенно не знаком с автомобилями подобной марки и принесу больше вреда, чем пользы.

Как и всегда, тон Фолкнера был исполнен доброжелательности и любезности.

На Мейбери вновь накатила волна раздражения. Марка машины относилась к числу самых распространенных: иных его фирма своим сотрудникам не предоставляла. Тем не менее он прекрасно сознавал, что не может завести машину по своей собственной вине, а отнюдь не по вине Фолкнера. Казалось, он сходит с ума.

– Не представляю, что теперь делать, – пробормотал он и добавил: – Тем более, вы говорите, никакой авторемонтной мастерской поблизости нет.

– Возможно, вам сможет помочь Кроми, – заметил Фолкнер. – Кроми работает у нас уже давно, и он настоящий маг и чародей по части всех технических неполадок.

Никто не мог бы сказать, что Фолкнер оказывает на Мейбери давление, убеждая остаться в «Приюте» на ночь или, как того можно было ожидать, хотя бы намекая на подобную возможность. Не исключено, решил Мейбери, это странное заведение забито постояльцами до отказа. Да, скорее всего, дело обстояло именно так. Впрочем, Мейбери не испытывал желания здесь остаться; ни малейшего желания.

– Мне очень неловко беспокоить кого-то еще, – вздохнул он.

– Кроми работает по ночам, – сообщил Фолкнер. – Он всегда работает по ночам. Именно для этого мы его и наняли. Пойду приведу его.

Он снова включил фонарь, вылез из машины и скрылся в доме, плотно прикрыв за собой дверь, дабы холодный воздух не проникал внутрь.

Через некоторое время дверь отворилась, пропустив Фолкнера. Он так и не удосужился накинуть пальто поверх вечернего костюма и, казалось, не замечал холода. За ним следовала какая-то крепкая, но бесформенная и неуклюжая фигура, неясный силуэт которой Мейбери с трудом различал в льющемся из дома свете.

– Кроми быстро разберется, что к чему, – заверил Фолкнер, открывая дверцу машины. – Правда, Кроми?

Можно было подумать, что он разговаривает с добродушным ретривером.

Однако Кроми, как показалось Мейбери, отнюдь не отличался добродушием. Стоило этому человеку появиться, Мейбери, еще не успев разглядеть его толком, ощутил приступ смутной тревоги.

– Так в чем заключается неполадка, мистер Мейбери? – спросил Фолкнер. – Расскажите Кроми.

Сам Фолкнер не стал садиться в машину, но Кроми протиснулся внутрь и развалился на пассажирском сиденье, там, где обычно сидела Анжела. Он был здоровенный, как гора, и Мейбери избегал смотреть на него, хотя в машине было светло благодаря проникающему внутрь свету фар.

Мейбери не мог признаться, что не может включить стартер по какой-то таинственной причине; сообщив, что зажигание не в порядке, он счел за благо этим ограничиться. Не в силах смотреть на громадные, уродливо деформированные желтые лапы Кроми, он отвернулся, но, когда тот принялся со страшной силой давить на кнопку, воскликнул:

– Пожалуйста, осторожнее. Вы ее окончательно доломаете.

– Осторожнее, Кроми, – подхватил стоявший у машины Фолкнер. – Кроми привык действовать силой, – объяснил он, обращаясь к Мейбери. – Такая уж у него работа.

Как это нередко бывает, применение грубой силы принесло нужный результат. Через несколько секунд мотор включился и загудел.

– Я вам очень признателен, – сказал Мейбери.

Кроми в ответ и бровью не повел.

– Вылезай, Кроми, – скомандовал Фолкнер. – Вылезай из машины.

Кроми послушно выбрался наружу и скрылся в темноте.

– Ну что, куда мне ехать теперь? – спросил Мейбери, убедившись, что мотор не намерен заглохнуть.

Повисла небольшая пауза. Потом из темноты раздался голос Фолкнера:

– Мистер Мейбери, я тут кое-что вспомнил. В баке нашего грузовика вовсе не бензин. Он работает на дизельном топливе. Я должен попросить у вас прощения за свою глупую ошибку.

Сказать, что Мейбери был раздражен или раздосадован, означало не сказать ничего; он пришел в ярость. Ярость эта была столь сильна, что на время лишила его дара речи. Как может современный человек перепутать бензин и дизельное топливо? И что ему теперь делать?

Фолкнер, стоявший у открытой дверцы машины, вновь подал голос:

– Мне очень жаль, мистер Мейбери. Возможно, вы позволите мне компенсировать свою вину, приняв приглашение бесплатно переночевать у нас – за исключением, разумеется, платы за ужин?

В течение последних нескольких минут Мейбери ожидал, что подобное приглашение, в той или иной форме, наконец поступит.

– Спасибо, – не слишком любезно буркнул он. – Я так полагаю, иного выхода у меня все равно нет.

– Мы сделаем все, чтобы вы чувствовали себя комфортно, – заверил Фолкнер.

Мейбери выключил фары, вылез из машины, захлопнул дверцу и, хотя в этом не было особой необходимости, запер ее; после этого он последовал за Фолкнером в дом. На этот раз Фолкнер принялся тщательно запирать входную дверь и на замок, и на засов, выполняя обязанность, от которой освободил Винсента.

– Никакого багажа со мной нет, – сообщил Мейбери по-прежнему недовольным тоном.

– Это не проблема, – улыбнулся Фолкнер, выпрямляясь и одергивая свой безупречный смокинг. – Я должен вам кое-что объяснить. Но прежде, с вашего позволения, я оставлю вас на минуту.

С этими словами он скрылся за дверью, ведущей в гостиную.

Во всех этих отелях слишком сильно топят, подумал Мейбери. От этой жары буквально мозги плавятся.

Фолкнер действительно вернулся очень быстро.

– Я должен вам кое-что объяснить, – повторил он. – У нас нет одиночных номеров, отчасти потому, что большинство наших гостей предпочитает не оставаться по ночам в одиночестве. Все, что мы можем сделать для вас, мистер Мейбери – учитывая, что ситуация относится к числу непредвиденных, – предложить вам разделить комнату с другим гостем. Комната просторная, в ней две кровати. Поистине, это редкая удача, что сегодня там ночует всего один человек, мистер Бэннард. Уверен, он будет рад вашему обществу, и вы можете не опасаться, что стесните его. Поверьте, это очень, очень приятный человек. Я только что послал ему записку с просьбой спуститься в гостиную, и если он это сделает, я представлю вас друг другу. Мистер Бэннард обладает весьма отзывчивым характером и, думаю, будет здесь с минуты на минуту. Полагаю, он не откажется одолжить вам одну из своих пижам и все прочее.

Менее всего на свете Мейбери хотелось спать в чужой пижаме; однако он знал: отказываясь от подобного рода одолжений, рискуешь быть неверно понятым. К тому же он понимал, что, согласившись провести ночь в этом заведении, должен смириться со всеми последствиями, которые не заставят себя ждать.

– Если это возможно, я хотел бы позвонить своей жене, – сказал Мейбери. Уже некоторое время он неотступно думал об Анжеле.

– Мне очень жаль, мистер Мейбери, но, боюсь, это невозможно, – последовал ответ.

– Но почему?

– Для того чтобы создать расслабляющую атмосферу, необходимую нашим гостям, мы отказались от телефонной связи – за исключением, разумеется, телефона для внутреннего использования, по которому я могу связаться с владельцами.

– Содержать отель без телефона? Разве в современном мире подобное возможно?

– В большинстве своем наши гости являются нашими постоянными клиентами, мистер Мейбери. Они приезжают к нам вновь и вновь. И они вовсе не хотят целый день слушать телефонные звонки, которые действуют им на нервы.

– Должно быть, ваши гости – люди с большими причудами, – сорвалось с языка у Мейбери.

– Мистер Мейбери, я должен напомнить вам две вещи, – отчеканил Фолкнер. – Во-первых, я предложил вам стать нашим гостем в полном смысле этого слова. Во-вторых, хотя вы, вне всякого сомнения, не принадлежите к числу людей с причудами, вы отправились в путь на ночь глядя с ничтожным запасом бензина в баке. Полагаю, вам повезло, что вы избежали возможности просидеть всю ночь на обочине шоссе в заглохшей машине.

– Простите, но я действительно очень расстроен, что не могу позвонить жене, – попытался оправдаться Мейбери. – Боюсь, она с ума сойдет от беспокойства.

– Уверен, этого не случится, – улыбнулся Фолкнер. – Будем надеяться, ваша супруга действительно встревожена вашим отсутствием. Но она вряд ли сойдет с ума.

Мейбери готов был его ударить, но тут в комнату вошел незнакомый мужчина.

– Вот и мистер Бэннард! – воскликнул Фолкнер. Он представил их друг другу, и они обменялись рукопожатиями.

– Мистер Бэннард, вы не будете возражать, если нынешней ночью мистер Мейбери разделит с вами комнату?

Бэннард оказался невысоким щуплым человеком примерно одних лет с Мейбери. Лысину, сияющую у него на голове, окружала бахрома курчавых рыжих волос. Глаза у него были серовато-зеленого оттенка, который часто встречается у рыжеволосых. Держался он достаточно развязно, но Мейбери очень сомневался, что этот тип чувствует себя уютно в большом мире, раскинувшемся за стенами отеля. Возможно, дело было в том, что Бэннард слишком походил на креветку, чтобы хорошо выглядеть в пижаме.

– Буду счастлив разделить комнату с кем бы то ни было, – ответил он. – Я не любитель одиночества.

– Вот и прекрасно, – изрек мистер Фолкнер. – Полагаю, вы не откажетесь проводить мистера Мейбери наверх и одолжить ему пижаму? Помните, он у нас новичок и не знаком с нашими обычаями.

– Я помогу ему с превеликим удовольствием! – воскликнул Бэннард.

– Рад слышать. Мистер Мейбери, прежде чем вы подниметесь наверх, хотел бы спросить, нет ли у вас каких-либо пожеланий?

– Мое единственное желание – позвонить по телефону, – заявил Мейбери, не скрывавший своего недовольства. Он не сомневался, что Фолкнер его дурачит. В современном мире невозможно обойтись без телефона, а уж лишенный телефонной связи отель – это полный абсурд. Если Фолкнер соврал насчет телефона, можно ли утверждать с уверенностью, что он не соврал насчет дизельного топлива, спрашивал себя Мейбери.

– Я имел в виду пожелания, которые мы в состоянии удовлетворить, мистер Мейбери, – разъяснил Фолкнер с оскорбительной педантичностью.

– Здесь нет никаких телефонов! – вставил Бэннард. Голос у него был высокий, почти визгливый.

– Значит, мне ничего не нужно, – отрезал Мейбери. – Не представляю, что будет с моей женой.

– Никому из нас неизвестно, какая участь нас ожидает, – торжественно изрек Бэннард, сопроводив свои слова хихиканьем.

– Спокойной ночи, мистер Мейбери. Я вам очень признателен, мистер Бэннард.

Поднимаясь по лестнице вслед за Бэннардом, Мейбери не без удивления обнаружил, что все здесь напоминает самый обычный отель, разве что слишком жарко натопленный и чересчур пышно декорированный. На площадке первого этажа он заметил точную копию картины Ребёрна, изображающей шотландца в красном тартане. Мейбери хорошо знал эту картину, так как несколько лет назад она украшала календарь, выпущенный его фирмой; правда, с тех пор они использовали для календарей исключительно фотографии красивых девушек. Бэннард жил на втором этаже; картина здесь была поменьше и изображала дам и господ в костюмах для верховой езды, выпивающих и закусывающих.

– По ночам здесь тихо, – сообщил Бэннард. – У некоторых из нас очень чуткий сон.

Коридоры, освещенные тусклым светом ночников, имели зловещий вид. Мейбери, как последний дурак, крался за своим провожатым чуть ли не на цыпочках. Наконец он остановился у дверей нужной комнаты.

– Нет, – прошептал Бэннард, сдавленно хихикнув. – Мой номер не «13» и не «12-а».

Честно говоря, Мейбери не заметил, какой номер значился на двери, которую осторожно открыл Бэннард. Не дожидаясь приглашения, он проскользнул внутрь.

– Раздевайтесь потише, старина, – едва слышно сказал Бэннард. – Если вы кого-нибудь разбудите, неизвестно, во что это выльется. Так что лучше этого не делать.

Комната оказалась просторной, квадратной, и Мейбери с облегчением убедился, что кровати располагаются в противоположных углах. Когда они вошли, в комнате уже горел свет. Наверное, здешние постояльцы, заботясь о тишине, стараются лишний раз не щелкать выключателем, решил Мейбери.

– Вот ваша кровать, – комично широким жестом указал Бэннард.

Опустившись на кровать, Мейбери снял ботинки. Ему не хотелось раздеваться под пристальным взглядом Бэннарда, на губах которого играла любезная улыбка.

– Может, вы хотите заняться чем-нибудь, прежде чем лечь спать? – шепотом спросил Бэннард.

– Нет, я бы предпочел лечь сразу, – ответил Мейбери. – День сегодня выдался утомительный.

Он говорил негромко, но решительно отказался от всяких попыток шептать.

– Не сомневаюсь, – кивнул Бэннард, повысив голос до той степени громкости, которую использовал Мейбери. – Тогда самое лучшее – завалиться в постель не откладывая. Спокойной ночи.

Он говорил тем же тоном, какой использовал в разговоре с Фолкнером. По всей видимости, здесь было принято разговаривать именно так.

Проворно вскочив на свою кровать, Бэннард растянулся на спине и, укрывшись одеялом до подбородка, вновь уставился на Мейбери.

– Костюм можете повесить в шкаф, – сказал он. – Места там достаточно.

– Спасибо, – кивнул Мейбери. – А пижама? Где ее можно взять?

– В верхнем ящике комода. Выбирайте сами. Они все одинаковы.

Открыв верхний ящик комода, Мейбери убедился, что тот действительно набит совершенно одинаковыми пижамами.

– Сейчас какое-то странное время года, – изрек Бэннард. – Ни зима ни лето.

Мейбери прекрасно сознавал, что пижама коротышки Бэннарда будет ему безнадежно мала. Тем не менее он сказал:

– Очень вам признателен за одолжение.

– Ванная там, – указал Бэннард.

Вернувшись из ванной, Мейбери открыл дверь шкафа. Это был просторный шкаф, в котором висело множество костюмов, предположительно принадлежавших Бэннарду.

– Места там достаточно, – повторил Бэннард. – Найдите свободную вешалку.

Вешая брюки, Мейбери вспомнил о полученной ране. Натягивая пижаму Бэннарда, он так спешил, что, к лучшему или к худшему, даже не взглянул на свою пострадавшую лодыжку.

– Что это у вас? – неожиданно спросил Бэннард. – Вы что, повредили ногу?

– Меня поцарапал какой-то дрянной кот, – беззаботно ответил Мейбери.

Но на этот раз он все же решил взглянуть на рану. С усилием, причинив себе ощутимую боль, закатал узкую штанину пижамных брюк. Царапина оказалась ужасающе глубокой, ее покрывала корка запекшейся крови. Мейбери вспомнил, что не удосужился даже промыть ее. Он так беспокоился об Анжеле, что все прочие заботы вылетели у него из головы.

– Не показывайте это мне! – заверещал Бэннард, позабыв о том, что шуметь категорически запрещено. Несмотря на свою просьбу, он, усевшись на кровати, таращился на Мейбери во все глаза. – Мне нельзя смотреть на подобные вещи. Это выводит меня из душевного равновесия.

– Не волнуйтесь, – успокоил его Мейбери. – Думаю, рана не такая серьезная, как кажется.

Откровенно говоря, он отнюдь не был в этом уверен; зато он не сомневался в том, что серьезность его раны ничуть не тревожит Бэннарда.

– Не хочу ничего об этом знать, – заявил Бэннард.

Мейбери, не ответив, опустил штанину. Так или иначе возможности обработать рану у него не было. Попроси он у Бэннарда хотя бы вазелин, тот, пожалуй, забьется в истерике. Мейбери попытался убедить себя в том, что, если за минувшие несколько часов никаких особо тревожных последствий не появилось, они уже не появятся впредь.

Бэннард, однако, по-прежнему сидел в постели.

– Я приехал сюда, чтобы забыть о подобных вещах, – сообщил он. – Мы все приезжаем сюда именно за этим.

Голос его заметно дрожал.

– Раз я еще не лег, может, я выключу свет? – предложил Мейбери.

– Обычно я сплю при свете, – казал Бэннард, вновь растягиваясь на спине. – В темноте все кажется излишне сложным. Но я готов пойти навстречу вашим пожеланиям.

– Комната ваша, значит, решать вам, – поколебавшись, заявил Мейбери.

– Хорошо. Если хотите, выключайте. Спокойной ночи.

Ощущая боль в поврежденной ноге, Мейбери доковылял до своей кровати и забрался на нее.

– Я здесь всего на одну ночь, – произнес он, обращаясь скорее в темноту, чем к Бэннарду. – Завтра комната снова будет в вашем полном распоряжении.

Бэннард не ответил; Мейбери даже показалось, что соседа уже нет в комнате, так как его организм не способен нормально функционировать в темноте. Мейбери не стал предлагать раздернуть шторы (здесь они были такими же длинными и тяжелыми, как во всем отеле) и впустить в комнату немного ночного воздуха. Он чувствовал: будет лучше оставить все как есть.

В комнате стояла полная темнота. Полная тишина. И при этом было невыносимо жарко.

Интересно, который час, подумал Мейбери. Он совершенно утратил представление о времени. Увы, циферблат его часов не светился.

Он сомневался, что сумеет уснуть, однако ночь следовало каким-то образом пережить. Анжеле пережить эту ночь будет труднее, чем ему, – намного труднее. Мейбери и в лучшие времена не относил себя к разряду безупречных мужей, всегда готовых защищать своих жен от всех возможных проблем и обеспечивать им прочное благосостояние. А если он потеряет ногу, от него будет совсем мало толку. Впрочем, благодаря достижениям современной медицины этого можно будет избежать, даже если сбудутся самые худшие опасения: в течение какого-то времени он еще сможет побороться за место под солнцем.

По возможности бесшумно он залез под одеяло и растянулся на простынях, которые казались ему обжигающими. Он лежал, как подыхающая рыба, стараясь не производить ни малейшего движения.

Внутреннее напряжение так его изнурило, что он впал в подобие оцепенения. Это был не лучший способ забыться сном. В конце концов до него долетел звук дыхания Бэннарда, слабый, едва различимый. Значит, Бэннард никуда не исчез. Фантазии и реальность – это далеко не одно и то же. Невозможно было определить, спит Бэннард или бодрствует; в любом случае необходимо было избежать возобновления разговора с ним. Время тянулось так медленно, что казалось, прошло полжизни.

Не оставалось никаких сомнений в том, что Бэннард по-прежнему в комнате и по-прежнему не спит. Более того, он пришел в движение. Догадавшись, что Бэннард в темноте двигается в сторону его кровати, Мейбери сжался до половины своего нормального размера.

Бэннард приближался, двигаясь на ощупь. Разумеется, Мейбери, выключив свет, поступил по отношению к нему жестоко, и теперь ему приходилось расплачиваться за совершенную ошибку.

Бэннард лишь усугублял неловкую ситуацию: он не включал свет, возможно, потому, что не мог дотянуться до выключателя, возможно, по какой-то иной причине. Можно было предположить, что он изо всех сил старается не шуметь, дабы не потревожить Мейбери, своего гостя. Мейбери с трудом различал звук его шагов; впрочем, нельзя было исключать, что сосед его затеял какую-то игру и действует так из коварного расчета. Мейбери не удивился бы, ощутив, что горло ему сжимают неумолимые руки.

Но ничего подобного не случилось. Все, что сделал Бэннард – добравшись до двери, медленно и осторожно ее открыл. Напряженная ситуация, казалось бы, разрешилась; поведение Бэннарда было вполне естественным, однако Мейбери глазам своими не верил, наблюдая, как тусклый луч света из коридора проскользнул в комнату, сначала расширился, потом сузился, а после того как до Мейбери донеслось тихое поскрипыванье дверной ручки, исчез вовсе. Очевидно, у Мейбери не было ни малейших причин волноваться; но он находился в таком взвинченном состоянии, когда любое событие лишь усиливает накал тревоги. Можно было не сомневаться, что возвращение Бэннарда, которого следовало ожидать в скором времени, снова ударит ему по нервам. Мейбери сознавал, что самым комичным образом утратил присутствие духа, в то время как Бэннард сохраняет спокойствие. Ему вновь пришла на ум бедная Анжела, которой нынешней ночью пришлось куда тяжелее, чем ему.

Мысли о горькой участи Анжелы, которая, несмотря ни на что, оставалась такой милой, еще сильнее взвинтили Мейбери. Затаив дыхание, он ожидал возвращения Бэннарда, которое, разумеется, было неизбежно. О том, чтобы уснуть, пока Бэннард не вернется, нечего было и думать.

Но Бэннард не возвращался. Мейбери уже начал подозревать, что, вследствие каких-то проблем медицинского характера, он утратил способность адекватно воспринимать время. Весь нынешний вечер и ночь, с тех пор как он двинулся по рекомендованной ему дороге, он постоянно пребывал в сомнениях относительно своего места во вселенной и того, что принято называть состоянием своей нервной системы. Подобная неопределенность подтверждала, что у него имеются веские основания для беспокойства.

Через некоторое время откуда-то из глубин дома донесся грохот, затем – пронзительный вопль, который повторился несколько раз. Невозможно было определить, далеко или близко находится источник шума, и тем более невозможно было определить, кричал ли то мужчина или женщина. Мейбери не представлял, какое человеческое существо, пусть даже в самом бедственном положении, способно произвести столь душераздирающий звук. Слушать его было истинной мукой, особенно в замкнутом пространстве, жарком и абсолютно темном. Мука эта длилась, ибо вопль повторялся и повторялся, становясь все пронзительнее, так что Мейбери вынужден был обхватить себя за плечи, дабы не закричать в ответ.

Он соскочил с кровати и побрел к окну, завешенному тяжелыми шторами. Необходимо было впустить в комнату хотя бы немного света и воздуха. Нащупав в темноте штору, он отдернул ее, потом взялся за вторую.

Света не прибавилось даже на малую толику.

Возможно, окно закрыто ставнями? Мейбери осторожно вытянул руку. Пальцы не ощутили ни дерева, ни металла.

Выключатель. Нужно найти выключатель.

Пока Мейбери блуждал в темноте, вопль превратился в омерзительное бульканье: можно было предположить, что неведомый страдалец, испытав бурный приступ рвоты, потерял сознание или даже, по милосердию небес, скончался. Мейбери продолжал поиски выключателя.

Трудно сказать, долго ли длились поиски, но в конце концов Мейбери нащупал выключатель, щелкнул им, и загадка моментально разъяснилась. За плотными шторами находилась самая обыкновенная стена. В комнате не было окон. Шторы являлись чистой воды декорацией.

В воздухе вновь повисла тишина – тишина, не нарушаемая ни единым звуком. Постель Бэннарда была так аккуратно застелена, словно он и не думал ложиться.

Мейбери сбросил чужую пижаму и со всей быстротой, доступной в его нынешнем состоянии, натянул собственную одежду. Никакого определенного плана действий у него не имелось. Он просто чувствовал: будет лучше, если он полностью оденется. Заглянув в бумажник, он удостоверился, что деньги по-прежнему на месте.

Подойдя к двери, Мейбери попытался ее открыть; он надеялся, выглянув в коридор, догадаться о том, что происходит в отеле, и сообразить, каким образом он может спастись.

Дверь не открывалась. Не поддавалась, сколько он ни дергал за ручку. По меньшей мере она была заперта; а может быть, и не только. Если дверь запер Бэннард, он проделал это на удивление бесшумно: несомненно, у него имелся опыт по этой части.

Мейбери попытался заставить себя рассуждать спокойно и хладнокровно.

Итогом этих рассуждений явилось то, что он, еще более поспешно, чем прежде, стащил с себя костюм и снова облачился в пижаму Бэннарда.

Единственный разумный план действий заключался в том, чтобы снова выключить свет, забраться в постель и по возможности затаиться под одеялом; пребывать в бездействии, как и прежде. Но Мейбери, повернув выключатель, понял, что, несмотря на все доводы разума, он не в состоянии вынести возвращения полной темноты.

Отказавшись от намерения выключить свет, он уселся на край кровати, все еще пытаясь принять некое разумное решение. Быть может, Бэннард в конце концов вернется? По крайней мере, вернется в течение этой ночи?

Мейбери заметил, что электрическая лампочка начала мигать и потрескивать. Через несколько мгновений потрескиванье смолкло, и она погасла. Мейбери решил: дело тут не в том, что во всем доме по какой-то причине отключили электричество. Перегорела одна-единственная лампочка; крохотная авария, ставшая для него катастрофой.

Растянувшись на кровати, он долгое время лежал, погрузившись в полузабытье; пока не произошло ничего угрожающего, внушал он себе, пытаясь сконцентрироваться на этой мысли. Еще будучи подростком (да, именно в школьную пору), Мейбери имел немало возможностей убедиться, что с ним часто происходят странные события, в большинстве своем не причиняющие никакого вреда.

Потом в темную комнату тихонько прокрался Бэннард. Слух Мейбери не уловил даже легчайшего шороха шагов в коридоре, ни, что было еще примечательнее, скрипа ключа в замочной скважине, не говоря уже о скрежете задвижки. Полоса света, проникшая из коридора, сначала стала шире, потом сузилась и исчезла – следовательно, Мейбери был прав, предполагая, что в его комнате перегорела лампочка. Свет, правда, был тусклым, но, возможно, ничуть не более тусклым, чем прежде. В отеле, по всей видимости, не возникло никаких проблем с электричеством. Бэннард, как и прежде, исполненный деликатности, отказался от попытки включить свет в комнате. Проявив удивительное мастерство по части бесшумного закрывания двери, он юркнул в свою постель.

И все же кое-что явно изменилось: с возращением Бэннарда темный воздух комнаты наполнился ароматом духов; то был аромат, исходящий от очаровательной дамы, с которой Мейбери давным-давно – по крайней мере, так ему казалось – беседовал в гостиной. Как известно, из всех человеческих чувств именно обоняние обладает наиболее долгой памятью.

На этот раз Бэннард, судя по всему, чрезвычайно быстро уснул; по крайней мере, вскоре он довольно громко захрапел.

Мейбери имел все основания досадовать на происходящее, однако вскоре и сам забылся сном. Пока Бэннард спал, он, по крайней мере, не имел возможности активно вмешиваться в ситуацию; что касается запахов, еще Яго заметил: многие из них навевают сонливость. Образ Анжелы, стоявший перед внутренним взором Мейбери, на время померк.

Через некоторое время он проснулся. В комнате вновь горел свет; Мейбери предположил, что его разбудили намеренно, ибо около его кровати стоял Бэннард. Где и каким образом он ухитрился найти новую лампочку? Возможно, в одном из ящиков комода у него хранился целый запас. Это предположение казалось таким убедительным, что Мейбери принял его как данность.

Тем более, он столкнулся с другим, куда более странным, обстоятельством.

В школьные годы Мейбери нередко путался, принимая одних мальчиков за других. Школа была очень большая, а мальчики порой так похожи. Тем не менее Мейбери уже в то время пришел к выводу, что подобными затруднениями лучше ни с кем не делиться, и с тех пор никому о них не рассказывал. Время от времени у него случались проблемы, связанные с путаницей подобного рода; но никаких серьезных последствий они за собой не влекли, разве что понижали самооценку.

И теперь происходило нечто подобное. Мейбери отнюдь не был уверен, что человек, стоявший у его кровати, – Бэннард и не кто иной, как Бэннард. Одно из очевидных различий состояло в том, что бахрома волос, обрамлявшая лысину незнакомца, была совершенно седой, тогда как у Бэннарда она имела ярко-рыжий оттенок. Выражение лица этого человека, да и общее впечатление, которое он производил, тоже было иным; впрочем, Мейбери вполне мог ошибаться. Пижама, вне всякого сомнения, была та же самая, но это обстоятельство как раз не имело значения.

– Я просто хотел узнать, не согласитесь ли вы перемолвиться со мной словечком, – произнес Бэннард. Приходилось, по крайней мере пока, принимать как данность, что это именно Бэннард. – Мне казалось, вы не спите. Простите, если я вас разбудил.

– Ничего страшного, – пробормотал Мейбери.

– Я видел прекрасный сон, но, увы, он длился недолго, – сообщил Бэннард. – По ночам здесь чувствуешь себя ужасно одиноким.

Учитывая все обстоятельства, фраза звучала совершенно абсурдно, но она, несомненно, относилась у Бэннарда к числу излюбленных.

– Кто это здесь орал? – спросил Мейбери.

– Я ничего не слышал, – ответил Бэннард. – Думаю, в то время я спал. Но представляю, какое впечатление это произвело на вас. Мы здесь быстро привыкаем не замечать подобных вещей. Время от времени среди здешних постояльцев появляются лунатики.

– Я так полагаю, именно поэтому двери так трудно открыть?

– Нет-нет, – покачал головой Бэннард, но через секунду добавил: – Хотя отчасти вы правы. Но только отчасти. Думаю, да. Но никого здесь не запирают на ночь, не думайте. Просто со здешними дверями нужно уметь обращаться. – Он хихикнул. – А почему вы об этом спросили? Хотели выйти в коридор? Но для того чтобы попасть в туалет, туда выходить не нужно. Я же вам показывал, старина.

Итак, судя по всему, перед Мейбери действительно находился Бэннард, хотя, когда свет упал ему в глаз, Мейбери показалось, что они несколько изменили форму и даже оттенок.

– Похоже, я сам впал в подобие лунатизма, – осторожно заметил он.

– Напрасно вы всего боитесь, словно мальчишка, которого отдали в новую школу, – заявил Бэннард. – Вся здешняя жизнь основана на простейших естественных принципах: сытная еда в положенное время, длительный сон, возможность дать отдых утомленным мозгам. Еде придается особое значение. Вы будете удивлены, старина, когда явитесь на завтрак. Уверяю вас, такого разнообразия вы больше нигде не встретите.

– А как вы справляетесь с таким количеством пищи? – поинтересовался Мейбери. – Я не смог полностью съесть даже вчерашний ужин.

– Мы просто предоставляем природе делать свое дело. В этом весь секрет. Мы полностью доверяем естеству.

– Но поглощать еду в таких количествах – противоестественно, – возразил Мейбери.

– Это вам так кажется. Не сомневаюсь, старина, на самом деле вы истощены недоеданием.

Он захихикал – в точности так, как хихикал Бэннард; однако, по воспоминаниям Мейбери, Бэннард, хихикая, выглядел несколько иначе. Разница действительно существовала, в этом Мейбери почти не сомневался.

В комнате по-прежнему витал аромат дамских духов; но возможно, запах этот исходил от Бэннарда, стоявшего совсем близко к Мейбери. Мейбери было неловко, что он лежит, в то время как его собеседник продолжает стоять; но он был признателен Бэннарду за то, что тот не делает никаких попыток сесть на край его кровати.

– Не стану утверждать, что здесь человек полностью избавлен от страданий, – продолжал Бэннард. – Но разве где-нибудь в мире существует подобное место? По крайней мере, находиться здесь лучше, чем гнить где-нибудь в одиночестве или в обществе идиотки-сиделки. Мы все помогаем друг другу. Подумайте, старина, что́ мы с вами можем сделать друг для друга?

Он сделал шаг вперед и слегка нагнулся, глядя в лицо лежащему Мейбери. От его пижамы действительно разило духами.

Необходимо было избавиться от докучливого собеседника во что бы то ни стало, причем сделать это, не затевая ссору. Клиент, как известно, должен принять точку зрения представителя компании, сам того не сознавая.

– Я готов поговорить еще минут пять-десять, но не более того, – сказал Мейбери. – После я должен буду попросить у вас извинения и вновь попытаться уснуть. В свое оправдание могу сказать, что почти не спал прошлую ночь. Моя жена больна.

– Ваша жена? А она красива? – спросил Бэннард. – По-настоящему красива? Всё при ней?

Слова свои он сопроводил парой известного рода жестов, из тех, что не принято использовать в гостиных.

– Разумеется, моя жена красива, – отрезал Мейбери. – А почему вас это интересует?

– Она вас возбуждает? Заставляет терять контроль над собой?

– Естественно, – кивнул Мейбери и натужно улыбнулся, показывая тем самым, что только чувство юмора помогает ему смириться со столь бестактными вопросами.

Бэннард теперь не только уселся на кровать Мейбери, но и навалился своим тщедушным телом на его ноги; Мейбери безуспешно пытался отодвинуть их в сторону, но ноги были слишком плотно закутаны одеялом, на котором сидел Бэннард.

– Расскажите, как это у вас происходит, – попросил Бэннард. – Расскажите, каково это – быть женатым мужчиной! Женитьба изменила вашу жизнь? Заставила воспринимать все в ином свете?

– Не совсем. К тому же я женат уже много лет.

– Я понял. Сейчас у вас есть другая женщина.

– Вы ошибаетесь. У меня никого нет.

– Значит, пленительная мелодия любви до сих пор звучит в вашей душе?

– Если вы ставите вопрос именно так, да, я люблю свою жену. К тому же она больна. И у нас есть сын. С этим обстоятельством тоже нужно считаться.

– И сколько лет вашему сыну?

– Скоро исполнится семнадцать.

– Какого цвета у него глаза и волосы?

– Честно сказать, не помню. Самого обычного цвета. Он же не младенец.

– А руки? Они у него все еще мягкие?

– Не думаю.

– Вы же любите своего сына, правда?

– Разумеется, по-своему люблю.

– Будь у меня сын, я бы очень его любил. И жену любил бы тоже. – Мейбери показалось, что в голосе Бэннарда звучит искреннее чувство. Более того, он выглядел сейчас куда более печальным и старым, чем при первой встрече: в два раза печальнее, в два раза старше. Все это было нелепо, и Мейбери ощутил, как на него навалилась усталость; несмотря на то что в ногах у него примостился разительно изменившийся Бэннард, ему страшно хотелось спать.

– Простите, но мое время истекло, – произнес Мейбери. – Если вы не возражаете, я снова предамся сну.

Бэннард тут же вскочил, повернулся к Мейбери спиной и побрел к своей кровати; при этом он не произнес ни слова, что усиливало неловкость положения.

Обязанность выключить свет опять выпала Мейбери, которому в очередной раз пришлось пробираться к своей кровати в полной темноте.

Над кроватью Мейбери все еще витал аромат духов, исходивший от Бэннарда; быть может, именно поэтому он, несмотря на все тревожные обстоятельства, моментально заснул.

Быть может, нелепый разговор с Бэннардом происходил во сне? Несомненно, то, что случилось после, было сном: Анжела, в ночной рубашке, обхватив свою бедную голову руками, кричала: «Проснись! Проснись! Проснись!» Но Мейбери никак не удавалось проснуться, и тогда Анжелу сменил белокурый парень, Винсент, принесший ему утренний чай. Свет, естественно, был включен: как и когда Винсент вошел в комнату, оставалось неизвестным.

– Доброе утро, мистер Мейбери.

– Доброе утро, Винсент.

Бэннард уже пил чай.

Каждому был подан поднос, на котором стояли чайник, кувшин с горячей водой, чашка, молочник и тарелка с ломтиками хлеба, смазанными маслом. По восемь больших треугольных кусков на каждой тарелке.

– Как видите, сахара здесь не подают, – приветливо сообщил Бэннард. – От сахара пропадает аппетит.

Полная чушь, отметил про себя Мейбери, и в памяти всплыл вздорный ночной разговор. Но при свете утра, несмотря на то, что это был всего лишь электрический свет, Бэннард снова стал прежним; бахрома волос опять приобрела рыжеватый оттенок, и все прочие различия исчезли. Вид у него был свежий и отдохнувший. Он с аппетитом уписывал хлеб с маслом. Надо сделать вид, что он следует примеру соседа, решил Мейбери. Бэннард, сидевший на своей постели, вряд ли сумеет что-нибудь толком разглядеть.

– Если хотите, можете идти в ванную, старина, – крикнул через комнату Бэннард.

– Нет, сначала вы, – твердо ответил Мейбери.

Так как вынести хлеб с маслом из номера не было никакой возможности, он решил с помощью полотенца спрятать его под короткой пижамной курткой и спустить в унитаз. Вряд ли Бэннард пожелает заключить его в объятия, тем самым разоблачив эту маленькую хитрость.

Спустившись в гостиную, Мейбери убедился, что там уже собрались все постояльцы во главе с Фолкнером, который, по обыкновению, имел непроницаемый, хотя и приветливый вид. Из внешнего мира в комнату проникали лучи хотя и бледного, но естественного солнечного света; между тем входная дверь была по-прежнему заперта на несколько замков и засов. Войдя, Мейбери первым делом бросил взгляд именно на дверь. Атмосфера в комнате была пронизана ожиданием: гости ждут завтрака, решил Мейбери. Тщедушный Бэннард моментально затерялся в толпе. Сесиль нигде не было видно, но Мейбери не позволял себе разглядывать собравшихся слишком пристально. Тем не менее он заметил, что в гостиной появилось несколько новых или же значительно изменившихся лиц. Возможно, феноменальным преображениям был здесь подвержен не один только Бэннард.

Заметив Мейбери, Фолкнер направился к нему через всю комнату, подчеркивая, что строптивый чужак по-прежнему пользуется некоторыми привилегиями.

– Завтрак будет превосходным, мистер Мейбери, это я вам обещаю, – доверительно сообщил он. – Чечевица. Свежая рыба. Отбивные из бедра ягненка. Яблочный пирог нашего собственного производства, с огромным количеством сливок.

– Увы, я не могу остаться на завтрак, – покачал головой Мейбери. – Не могу при всем желании. Я должен покинуть вас прямо сейчас.

Он был готов к тому, что придется пройти пару миль пешком до ближайшей автобусной остановки; иного выхода не имелось. Потом автомобильная организация, рекомендовавшая ему дорогу, с которой не следовало сворачивать, заберет его машину. Несколько раз они уже оказывали ему подобную услугу.

На лицо Фолкнера набежала легкая тень, но он не стал возражать.

– Если вы настаиваете, мистер Мейбери…

– Боюсь, иначе невозможно.

– Тогда нам с вами надо перемолвиться парой слов.

Никто из присутствующих в комнате не проявлял ни малейшего интереса к их разговору. Вскоре гости, тихонько переговариваясь между собой, а чаще храня молчание, переместились в столовую.

– Мистер Мейбери, я полагаю, вы человек, заслуживающий доверия, – изрек Фолкнер.

– Надеюсь, что так, – твердо ответил Мейбери.

– Нынешней ночью у нас произошел неприятный инцидент. Смерть. Мы здесь не упоминаем о подобных вещах. Наши гости хотят о них забыть.

– Мне очень жаль, – вздохнул Мейбери.

– Подобные происшествия по-прежнему выводят меня из душевного равновесия, – признался Фолкнер. – Но сейчас я должен думать отнюдь не о своем спокойствии. Передо мной стоит задача – немедленно избавиться от трупа. Пока гости заняты завтраком. Мой долг – оградить их от ненужных переживаний и боли.

– Как это у вас делается? – спросил Мейбери.

– Самым обычным способом, мистер Мейбери. Пока мы с вами тут разговариваем, к дверям уже подъехал катафалк. Так вот, относительно вас и вашего отъезда. Если вы желаете, вас подвезут – хотя в данных обстоятельствах это слово звучит не вполне уместно – на упомянутом транспортном средстве. Путь до автобусной остановки неблизкий, и это избавит вас от необходимости проделать его пешком. Это лучшее, что я могу вам предложить. – Разговаривая, Фолкнер один за другим отпирал замки на входной двери. – Что вы об этом скажете, мистер Мейбери? По-моему, выход неплохой. Правда, вы не сможете поблагодарить мистера Бэннарда за гостеприимство.

Гроб уже спускали по лестнице на плечах четверых одетых в черное мужчин. Винсент в своей белой куртке шагал перед ними, как видно, для того, чтобы убрать с их пути все препятствия и предотвратить любые задержки.

– Я согласен, – кивнул Мейбери. – Принимаю ваше предложение. Но прежде чем покинуть вас, должен расплатиться за вчерашний ужин.

– Полагаю, учитывая сложившиеся обстоятельства, мы обойдемся без этого, мистер Мейбери, – откликнулся Фолкнер. – Сейчас нам нужно спешить. Мы должны думать о других. Все, что я могу сказать – мы рады, что вы были нашим гостем. – Фолкнер протянул руку. – До свидания, мистер Мейбери.

Мейбери пришлось устроиться рядом с гробом, так как на переднем сиденье для него не было места – рядом с водителем восседал директор похоронной фирмы, весьма дородный мужчина. Подавленные близостью покойника, а может быть, и присутствием живого незнакомца, служащие, ехавшие сзади, всю дорогу хранили почтительное молчание. У автобусной остановки Мейбери вышел. Один из работников похоронного бюро заверил его, что ждать долго не придется.

Тот самый пес

Хотя в семье было три сына, между Хилари Бригстоком и ближайшим к нему по возрасту братом, Гилбертом, пролегло долгое расстояние в двенадцать лет. При этом разница в возрасте между Гилбертом и будущим главой семьи, Роджером, составляла всего год.

Хилари не помнил, когда его слуха впервые коснулся намек на то, что его появление на свет явилось следствием «ошибки». В любом случае нечто в этом роде и прежде приходило ему в голову. К подобным предположениям подталкивало его имя, которое люди неизменно считали девчоночьим, хотя его отец при всяком удобном случае громогласно заявлял, что это грубейшее заблуждение, следствие этимологического и исторического невежества и типичной современной серости.

Что касается его матери, она умерла. Время от времени Хилари пытался оживить хоть какое-то воспоминание о ней, но из этих попыток ничего не выходило. Так как его отец, имевший на женщин столь же ясный и определенный взгляд, как и почти на все прочее в жизни, никогда более не женился, Хилари вырос практически полностью в мужском окружении. Точнее говоря, окружение это состояло главным образом из Роджера и Гилберта, которые устраивали бесконечные потасовки друг с другом, почти не обращая внимания на малолетнего брата. Таким образом Хилари, отнюдь не будучи слабаком, с малых лет привык полагаться на себя и хранить свои секреты. Как правило, мальчики редко задают вопросы, если рядом нет женщины, готовой дать на них ответ; по крайней мере, они редко спрашивают о том, что действительно имеет значение.

Семья проживала в отдаленной части графства Суррей. Поблизости находилась очень престижная, достаточно дорогая школа, Бриарсайд, в которую детей принимали в столь раннем возрасте, в каком только было возможно. Именно туда отправили Хилари, так же как в свое время отправили его братьев; там он должен был овладеть некоторыми необходимыми навыками, в частности научиться читать, рисовать и играть в мяч; после этого ему предстояло поступить в фешенебельную подготовительную школу, Горслэндс, необходимую ступень на пути в Челтенхэм или Веллингтон. Некоторые из членов его семьи учились в Челтенхэме, другие – в Веллингтоне. Это был несколько странный обычай, в котором люди сторонние не видели никакого смысла.

Учебные заведения, подобные Бриарсайду, почти неизбежно способствуют тесному общению между учениками (хотя назвать его школой совместного обучения было бы абсурдно); узы крепкой и нежной дружбы связали там Хилари с девочкой по имени Мэри Росситер, которая была двумя годами старше его. Оказавшись в школе, Хилари едва ли не впервые в жизни встретил девочек. Даже его кузены сплошь были мальчишками, как случается в некоторых семьях.

Мэри обладала пышной копной темных вьющихся волос; довольно плоское лицо ее украшали огромные чудные глаза, которые не просто сияли, но, казалось, совершали удивительные прыжки из стороны в сторону; подобное впечатление усиливалось, когда она говорила, а говорила она, если это позволялось, практически не умолкая. Общительность била в ней ключом. Обычно она ходила в свитере и шортах – именно так в то время начали одеваться маленькие девочки; но иногда, в дни школьных праздников, устраиваемых более для родителей, чем для детей, она появлялась в восхитительном шелковом платьице, затмевая всех и вся; хотя платье было ей несколько не по размеру, благодаря этому оно выглядело настоящим театральным костюмом. Мэри Росситер выказывала все задатки прирожденного лидера (некоторые мамочки называли ее «наша маленькая командирша»), но ее прекрасные глаза сияли для одного лишь Хилари; и не только глаза, но и руки, и губы, и нежные слова предназначались лишь ему одному.

С первых дней в школе Хилари сидел рядом с Мэри во время занятий (если только это слово здесь уместно); в школьном саду он всегда играл с ней. Негласное правило, установленное в этом учебном заведении, предполагало, что мальчикам следует играть с мальчиками, а девочкам – с девочками; обыкновенно дети следовали этому правилу, не нуждаясь в указаниях и замечаниях. Но у Хилари и Мэри постоянно возникало желание его нарушить, а по правде сказать, когда Мэри чего-то хотела, противиться ей было невозможно. Пуская в ход свою ослепительную улыбку и свое неотразимое обаяние, она неизменно получала желаемое. К тому же отец ее был чрезвычайно богат; и всякому было очевидно, что родители души не чают в дочери.

В конце каждой недели выдавалось несколько дней, когда школа пустела. В большинстве своем родители, дождавшись окончания занятий, отвозили отпрысков домой на небольших автомобилях, из тех, что обычно используют домашние хозяйки. Но Мэри, несмотря на все возможные опасности, подстерегающие ее за стенами школы, пользовалась полной свободой; просто потому, что хотела. По крайней мере, так она решила, когда познакомилась с Хилари. Возможно, прежде Мэри не так на этом настаивала. Что до Хилари, никого особенно не заботило – в течение нескольких часов, – вернулся он домой или нет. Некая женщина по имени миссис Паркер приходила к ним каждый день и делала по хозяйству все, что было нужно, вполне удовлетворяя требованиям отца Хилари (который даже не рассматривал возможности того, что подобная особа будет проживать в доме постоянно); однако миссис Паркер не обладала властью достаточной, чтобы наказывать Хилари, к тому же, будучи сторонницей современных идей, не питала к этому природной склонности. Если Хилари возвращался домой к чаю, ему подавался чай. Если нет, никто не делал из этого трагедии.

Хилари и Мэри совершали длинные, очень длинные прогулки; большую часть пути они проходили, взявшись за руки. Оказавшись в унылой и невзрачной сельской местности южного Суррея (иди того, что прежде было сельской местностью), они находили какую-нибудь старую песочницу или, в случае дождя, заброшенную обветшалую хижину. Там они сидели, прижавшись к друг к другу, или же один из них устраивался у другого в ногах; они болтали без умолку, обмениваясь самыми нежными ласками. Хилари запускал руки в густую копну ее волос и отпускал шутки по поводу электричества, пронизывающего его пальцы. Мэри касалась губами его шеи, проникая под воротник выцветшей рубашки, и зарывалась носом в мягкие заросли светлых волос на его макушке. Дети изучили все сельские дороги и тропы южного Суррея на шесть-семь миль к юго-востоку от своей школы и на шесть-семь миль к юго-западу; совместными усилиями они даже составили секретную карту местности. Работа эта принесла немало удовольствия им обоим. Они постоянно вносили в свою карту изменения, используя ластики, и раскрашивали ее цветными карандашами, позаимствованными в Бриарсайде. Прогулки их никогда не утомляли, ибо они просто не знали, что от прогулки можно устать.

Но однажды дети пережили страшное потрясение.

Шагая по песчаной дорожке, которая еще не была им знакома, они наткнулись на огромную усадьбу, обнесенную стеной – высокой и чрезвычайно толстой. Некогда стена была оштукатурена, но теперь штукатурка местами потрескалась, а местами и вовсе отвалилась, обнажив желтые кирпичи, которые тоже уже начали крошиться. По верху стены тянулся козырек, как видно, предназначенный для защиты от дождя, но ныне тоже обшарпанный и прохудившийся. Если так можно выразиться, стена эта находилась в последней стадии смертельной болезни. Ее сплошь покрывали пятна и разводы. Тем не менее она оставалась неодолимой преградой даже для взрослого человека.

Хилари подбежал к стене и, схватившись за какое-то растение, обосновавшееся в одной из щелей, поставил ногу на узкий выступ, образованный облупившейся штукатуркой. Это привело к катастрофическим последствиям. Цепляясь за растение, Хилари вырвал его с корнем, и в тот же миг из-под его ног выскользнул огромный кусок штукатурки и разлетелся на мелкие куски на блеклой траве внизу. Вслед за штукатуркой на траву полетел Хилари.

– Хилари! – вырвался у Мэри вопль, исполненный искреннего сочувствия.

– Ничего страшного, Мэри. – Сжав волю в кулак, Хилари поднялся на ноги, сжав волю в кулак еще крепче, он удержался от слез. – Я не ушибся. Честное слово.

Подбежав к нему, девочка заключила его в объятия.

– Мэри, прошу тебя, потише. Я задохнусь.

Она неохотно опустила руки.

– Нам лучше вернуться домой, – сказала она.

– Это еще зачем! Говорят же тебе, я не ушибся. Это все ерунда.

Хилари и сам не верил собственным словам.

– Нет, не ерунда. Это было ужасно, – непререкаемым тоном заявила Мэри. В тот день на ней были не шорты, а юбка, уменьшенная копия взрослой твидовой юбки, и Хилари мог разглядеть, как ее коленки касаются друг друга.

Он обнял ее за плечи и только тут заметил, что девочка дрожит всем телом.

– Глупышка, – сказал он ласково. – Ничего страшного не произошло. Отступать нет причины.

Но Мэри не двигалась с места, содрогаясь под его рукой.

В воздухе повисло молчание, тягостное для обоих. Потом девочка сказала:

– Мне не нравится это место.

Говорить подобные вещи было не в привычках Мэри. Никогда прежде Хилари не слышал, чтобы она так говорила.

Но он, как и всегда, отнесся к ее словам серьезно.

– В чем дело, Мэри? – спросил он. – Ты же видишь, я ничего себе не повредил. Если хочешь, можешь меня пощупать.

Тут залаяла собака – если только этот звук можно было назвать лаем. Скорее он походил на грозное рычание, к которому примешивался скрежет, вероятно производимый острыми зубами: все это оставляло куда более жуткое впечатление, чем обычный лай. Однако источником этих кошмарных звуков, несомненно, являлась собака. Судя по всему, она обитала в усадьбе, огороженной высокой стеной.

– Хилари, давай убежим, – взмолилась Мэри.

Подобная робость, столь необычная для его подруги, только распалила Хилари.

– Погоди немного, – сказал он. – Пока ничего не понятно.

– Что ты имеешь в виду?

– Я вот что думаю, – произнес Хилари, потирая ушибленное колено. – Если эта псина на цепи или заперта за стеной, нам бояться нечего. Если нет, лучше и не пытаться убежать.

Рассуждать подобным образом он научился под влиянием Мэри; девочка сочла его доводы убедительными.

– Может, нам стоит запастись камнями, – предложила она.

– Да, – кивнул он. – Хотя я не думаю, что в этом есть необходимость. Наверняка собака привязана или заперта. Будь это иначе, она бы уже выскочила.

– Пойду поищу подходящие камни, – сказала Мэри.

На скудной земле южного Суррея камни встречаются в изобилии, так же как и старые кирпичи и прочий строительный мусор. Через две-три минуты Мэри собрала целую кучу.

Хилари тем временем немного прошелся вдоль стены, почти хладнокровно прислушиваясь к звукам, производимым шумливой собакой.

Мэри догнала его; задрав подол юбки, она положила туда четыре увесистых камня, которые не могла удержать в руках.

– Камни нам не понадобятся, – уверенно заявил Хилари. – А если понадобятся, их здесь полно.

Мэри опустила подол и отпрыгнула в сторону, чтобы упавшие камни не ушибли ей ноги. Возможно, глухой звук, произведенный их падением, заставил пса зайтись в приступе лая, еще более неистового, чем прежде.

– Может быть, он охраняет тайник, полный сокровищ? – предположила Мэри.

– Или вход в волшебное королевство, куда нет доступа живым, – выдвинул свою версию Хилари.

Все разговоры, которые вели дети, как правило, вращались вокруг подобных вещей. Они даже нарисовали подробную карту Волшебной страны и граничащей с ней Страны великанов.

– Наверное, этот пес откусил немало человеческих голов, – заметила Мэри.

– Пойдем посмотрим! – предложил Хилари.

– Только осторожно, – кивнула Мэри, наконец поборовшая страх.

Хилари взял ее за руку.

– Наверняка тут есть ворота, – заметила Мэри, и они снова двинулись вдоль стены, сопровождаемые неумолкающим лаем и рычанием, столь же буйным, как и прежде.

– Надеюсь, если здесь есть ворота, они заперты, – сказал Хилари и, помолчав, добавил: – Разумеется, заперты. Иначе эта псина давным-давно выскочила и набросилась бы на нас.

– Ты это уже говорил, – напомнила Мэри. – Но может, никаких ворот здесь нет. Сам знаешь, ворота есть далеко не везде.

Однако здесь ворота имелись: двустворчатые железные ворота, высокие, литые, ржавые, запертые на тяжелый висячий замок. За воротами Хилари и Мэри разглядели огромный и, судя по всему, пустующий дом; во многих его окнах были выбиты стекла, краска на стенах сохранилась лишь местами и висела розовыми, голубыми и зелеными клочьями. Казалось, воздух здесь был отравлен, и он усиливал разрушительное воздействие, производимое временем и непогодой. Дом украшали многочисленные остроконечные башенки и зубчатые стены; вне всякого сомнения, он был выдержан в неоготическом стиле и, вероятно, был построен более ста лет назад; определить период более точно не представлялось возможным. Некоторые из его дымовых труб отвалились и валялись на земле. Передняя дверь, расположенная прямо напротив ворот, скрывалась под козырьком. Невозможно было разглядеть, открыта она или заперта. Камни, которыми была вымощена ведущая к дверям дорожка, поросли мхом.

– В этом доме водятся призраки, – пробормотала Мэри.

– Почему ты так решила?

– Сама не знаю, – пожала плечами Мэри. – Но папа говорит, призраки есть повсюду, просто люди их не замечают.

– Но почему ты думаешь, что они водятся в этом доме? – спросил Хилари, серьезно и слегка встревоженно глядя на свою подругу.

– Стоит на него взглянуть, это сразу становится ясно, – уверенно заявила Мэри. – С первого взгляда. Хитрость в том, что на него не надо смотреть слишком долго.

– Мы нанесем этот дом на нашу карту?

– Да, наверное, хотя я не уверена.

– Как ты думаешь, этот пес будет лаять весь день?

– Он замолчит, когда мы уйдем. Идем отсюда скорее, Хилари.

– Смотри! – воскликнул Хилари, хватая ее за руку. – Вот он! Похоже, ему удалось вырваться. Мы не должны показывать ему, что боимся. Это самое главное.

Как ни удивительно, Мэри, казалось, не нуждалась в подобных наставлениях. Она стояла, не шелохнувшись и неотрывно глядя на пса, словно пыталась его загипнотизировать.

Разумеется, от собаки детей отделяли высокие железные прутья ворот; странность состояла в том, что пес, похоже, это сознавал и, смирившись, вел себя отнюдь не по-собачьи. Вместо того чтобы наскакивать на ворота в бесплодных попытках добраться до чужаков и облизать их или же разорвать на части, он спокойно стоял и смотрел на детей, словно прикидывая что-то в уме. Он более не лаял, но вместо этого издавал почти беспрерывный низкий звук, нечто среднее между рычанием и поскуливанием.

Это была здоровенная, но нескладная собака грязно-желтого цвета; ее длинные нескладные лапы слегка подрагивали, возможно потому, что им приходилось цепляться за скользкие камни. Желтая кожа животного была почти лишена шерсти. Неровная, покрытая пятнами, она походила на облезлую стену, окружавшую дом. Глаза пса имели тот же тусклый желтый оттенок, что и кожа. Ощутив на себе собачий взгляд, Хилари почувствовал какую-то странную растерянность; в следующее мгновение он растерялся еще больше, так как заметил: Мэри и пес пожирают друг друга глазами, будто зачарованные.

– Мэри! – закричал он. – Мэри, не смотри на него так. Прошу тебя, не смотри на него так.

Мальчик более не осмеливался даже прикоснуться к подруге, такой чужой она внезапно стала.

– Мэри, идем отсюда. Ты же сама сказала, нам надо уходить.

По щекам у Хилари текли слезы; меж тем собака продолжала издавать приглушенный звук, напоминающий тихое пение.

Мальчик был близок к полному отчаянию, но внезапно напряжение развеялось; Мэри, сбросив с себя чары, вновь стала такой, как прежде.

– Глупенький, – улыбнулась она и погладила Хилари по плечу. – Нам нечего бояться. Ты же сам так говорил.

Хилари не ответил. Все прежние рассуждения, благодаря которым ему удалось прогнать прочь мысль об опасности, выявили свою ужасающую несостоятельность. Оставалось лишь лечь на землю, уронить голову на колени и залиться слезами.

Мэри опустилась рядом с ним.

– О чем ты плачешь, Хилари?

Чувствовалось, что ей и в самом деле необходимо это понять.

– Я боюсь.

– Но чего? Собаки бояться нечего. Она ушла.

Услышав это, Хилари медленно поднял голову и, на минуту перестав всхлипывать, устремил взгляд за железные ворота. Собака исчезла.

– Куда ушел этот пес, Мэри? Ты видела, как он уходил?

– Нет, как он уходил, я не видела. Но его больше нет. А ведь это главное, правда?

– Но почему он ушел? Мы с тобой по-прежнему здесь.

– Думаю, у него есть другие дела.

Хилари догадался: это объяснение Мэри тоже позаимствовала у своего папы; прежде он уже слышал от нее подобную фразу.

– Он сумел выйти за ворота?

– Разумеется, нет.

– Откуда ты знаешь?

– Он просто понял, что мы не причиним ему никакого зла. И ушел по своим делам.

– Я тебе не верю, – покачал головой Хилари. – Ты меня обманываешь. Зачем ты меня обманываешь, Мэри? Когда мы сюда пришли, ты испугалась сильнее, чем я. А потом что-то произошло. Что с тобой произошло, Мэри?

– Что со мной произошло? Ко мне просто вернулся здравый смысл.

От кого она слышала эту фразу, спросил себя Хилари. Его подруга явно кривила душой; сначала это обидело мальчика, потом испугало.

– Я хочу домой, – сказал он.

Мэри кивнула, и они пошли прочь, более не держась за руки.

Но, прежде чем дети вернулись домой, произошел еще один необычный случай.

Пока они шли по узкой песчаной тропе, Хилари старательно опускал глаза, избегая смотреть на желтую обшарпанную стену, которая тянулась слева, или по крайней мере стараясь смотреть на нее как можно меньше; оглядываться назад у него и вовсе не было желания. В том месте, где стена под прямым углом уходила налево, тропа довольно круто поднималась на высоту около ста ярдов, на поросшую кустарником равнину. Дети шли в полном молчании, и слух Хилари, всегда отличавшийся особой чуткостью, уловил некий странный звук, вероятно доносившийся из-за стены, но возможно – и это предположение не могло не порождать тревогу – и нет. Поднимаясь по крутому склону, Хилари не удержался и бросил взгляд через плечо.

Сзади действительно было на что посмотреть, хотя в следующее мгновение мальчик поспешил отвернуться.

На углу, образованном стеной, не было никаких украшений из тех, что свойственны готическому стилю, – ни башенок, ни турелей. Обшарпанный карниз совершал здесь резкий изгиб. Но Хилари ясно видел, правда лишь долю секунды, что какой-то мужчина, стоя на углу, смотрит им вслед. Человек этот был виден лишь до пояса, но Хилари различил, что он высок ростом, худ и совершенно лыс; однако мальчик не успел разглядеть, как одет незнакомец, если тот вообще был одет.

Хилари резко отвернулся. Он чувствовал, что не в состоянии рассказать об увиденном подруге, по крайней мере сейчас.

Случилось так, что об увиденном Хилари не рассказал никому и никогда. Двадцать лет спустя он был почти готов упомянуть в разговоре об этом странном случае, но, поразмыслив, отказался от этого намерения. Меж тем, в течение многих лет после описанной прогулки, воспоминания о ней хранились в дальних тайниках его сознания; отчасти это было обусловлено характером произошедших событий, отчасти последствиями, которые они повлекли за собой.

Случившееся расстроило Хилари сильнее, чем сам он мог предположить; в тот же вечер он заболел. Миссис Паркер обнаружила, что у мальчика сильный жар. То было начало болезни, которая затянулась на несколько недель; в течение всего этого периода больного посещали два доктора; несколько дней и ночей у постели его дежурила безмолвная сиделка, а иногда и две. Все заботы и переживания легли на плечи отца Хилари; оба его старших брата находились в Веллингтоне. В помощь миссис Паркер пригласили юную неряшливую девицу по имени Эйлин.

В конце концов, и достаточно неожиданно, Хилари совершенно поправился. В один прекрасный день он, как говорится, встал как новенький – возможно, благодаря усилиям современной медицины, но более вероятно, благодаря естественным усилиям природы.

– Возможно, сынок, ты чувствуешь себя совершенно здоровым, – сказал ему доктор Морган-Вогэн. – Но ты еще не вполне здоров.

– Когда я смогу вернуться в школу?

– А ты этого хочешь, сынок?

– Да, конечно.

– Что ж, рад слышать, – изрек доктор Морган-Вогэн. – В мое время маленькие мальчики не отличались таким рвением к учебе.

– Так когда же я смогу вернуться в школу? – повторил Хилари.

– Когда придет время, – последовал ответ. – Спешить с этим не следует. Ты был серьезно болен, сынок, и теперь тебе следует поберечься.

Таким образом, прошло около двух месяцев, прежде чем Хилари начал подозревать: с Мэри тоже не все обстоит ладно. Ему отчаянно хотелось ее увидеть, но он скорее не желал, чем не осмеливался, попросить отца устроить ему встречу с Мэри. Дома он вообще не упоминал ее имени. Так что до возвращения в школу, которое откладывалось на неопределенное время, у него не было никакой возможности получить хоть какие-то сведения о любимой подруге.

Когда долгожданный день наконец настал, в качестве сопровождающей к Хилари приставили юную неряху Эйлин; как видно, на тот случай, чтобы он не упал без чувств по дороге в школу или не растворился в воздухе по дороге на небеса. Обуреваемый тревожными предчувствиями, он всю дорогу молчал; к тому же Эйлин была отнюдь не та особа, с которой мальчики вроде Хилари легко находят тему для разговора. Хилари утешало лишь то, что, проводив его до дверей школы, Эйлин наконец избавит его от своего присутствия.

Директриса школы (если только подобное слово здесь уместно), являвшаяся к тому же ее совладелицей, изящная дама тридцати шести лет, лично встретила ученика, вернувшегося после столь долгой болезни, и приветствовала его со всем возможным радушием и участливостью. Дети поглядывали на Хилари с новым, хотя и мимолетным, любопытством. Лишь одна девочка, с двумя тугими косичками, в платье с рисунком из астр и подсолнухов, проявила искренний интерес к причине его долгого отсутствия. Звали ее Вэлери Уоткинсон.

– А где Мэри? – спросил Хилари.

– Мэри умерла, – печально ответила Вэлери.

Первой реакцией Хилари была откровенная враждебность.

– Я тебе не верю! – заявил он.

Вэлери, выражение лица которой стало еще печальнее, в ответ лишь несколько раз кивнула.

– Я тебе не верю! – повторил Хилари, сжимая обе ее руки повыше локтя.

– Ты делаешь мне больно, – заплакала Вэлери.

Хилари выпустил ее. Вэлери не двигалась с места и не говорила ни слова. Несколько томительных минут они молча смотрели друг на друга. По щекам Вэлери текли слезы.

– Это правда? – наконец выдавил из себя Хилари.

Вэлери снова кивнула, вытирая глаза крохотным носовым платком, на котором была изображена бело-розовая швейцарская молочница.

– Ты ужасно бледный, – всхлипнув, сказала она и добавила, протянув свою маленькую влажную ручонку: – Бедный Хилари. Вы с Мэри так дружили. Я очень тебе сочувствую.

– Она тоже болела? Лежала в постели с температурой? – спросил Хилари.

Что такое смерть, мальчик представлял лучше, чем большинство его сверстников, ведь совсем недавно он сам едва не стал ее добычей.

На этот раз Вэлери покачала головой отрицательно, но ничуть не менее печально, чем прежде.

– Нет, – сказала она. – По крайней мере я так не думаю. Вообще, здесь есть какая-то тайна. Никто не сказал нам, что Мэри умерла. Мы думали, она больна, как и ты. А потом Сэнди прочел о ней в газете.

Сэнди Стайнер был чрезмерно упитанным мальчиком с рыжеватыми волосами, как это часто бывает у подобных толстяков.

– И что же он прочел?

– Что-то ужасное, – доверительно прошептала Вэлери. – Не знаю, что именно. Об этом никто не знает.

– Сэнди знает.

– Да, – кивнул Вэлери.

– И он никому ничего не рассказал?

– Ему велели молчать. Мисс Милланд отвела его в свой кабинет и долго с ним разговаривала.

– А разве ты сама не хочешь узнать?

– Нет, не хочу! – с неожиданной твердостью заявила Вэлери. – Моя мама сказала, нам вполне достаточно знать, что бедная Мэри умерла. Все прочее, сказала она, не имеет значения.

Но для Хилари все прочее, несомненно, имело значение. В течение своего первого школьного дня он, бледный и подавленный, не произнес ни слова, за исключением тех, что были адресованы непосредственно мисс Милланд или миссис Эверсон; по окончании занятий обе сошлись во мнении, что Хилари Бригсток еще не оправился после болезни и вернулся в школу слишком рано. Подобная ситуация была им хорошо знакома: дети, как правило, разделялись на тех, кто постоянно пропускал уроки из-за чрезмерных родительских забот, и на тех, кто явно не получал дома достаточной заботы и внимания. Удивительно, что в столь высокопрофессиональном и безупречно организованном учебном заведении, как Бриарсайд, с подобным положением вещей так легко мирились; впрочем, миссис Картье, преподававшая начальный курс французского языка и являвшаяся сторонницей маоизма, утверждала, что иначе и не бывает.

Прежде Хилари ни разу словом не обмолвился с Сэнди Стайнером и не имел ни малейшего желания заговаривать с ним сейчас. Вопрос, который его волновал, был не из тех, что можно обсуждать в школьном дворе. К тому же он прекрасно понимал, что не добьется ничего, кроме издевательств. На губы Сэнди Стайнера каким-то образом был навешен весьма надежный замок; можно было не сомневаться, теперь этот несносный мальчишка считал, что может с чистой совестью выкручивать руки и осыпать насмешками любого, кто обратится к нему с вопросом, особенно если вопрошавший, подобно Хилари, известен своей ранимостью и беззащитностью. Мэри значила для Хилари так много, что иных близких друзей у него не было – не только в школе, но и за ее пределами. Возможно, Хилари относился к числу мужчин, созданных для того, чтобы всю жизнь любить одну-единственную женщину.

За стенами школы у Хилари не было не только друзей, но и просто знакомых детей, готовых предложить ему свою дружбу. Обсуждать смерть Мэри с отцом не представлялось возможным. В любом случае отец вряд ли позволил бы себе быть с сыном откровенным; обстоятельства смерти Мэри были окутаны плотным туманом, который не собирался развеиваться.

Через пару дней Хилари снова слег и вновь был вынужден пропускать школу.

На этот раз доктор Морган-Вогэн не мог не заподозрить, что болезнь коренится в проблемах «психологического» характера; однако психология являлась сферой, которую он считал далекой от истинной науки, тупиком, в который заходят недобросовестные врачи, а также прибежищем эскулапов, желающих выдоить из своих пациентов как можно больше денег. Он предпочитал лечить очевидные физиологические расстройства при помощи патентованных средств. В случае с Хилари он подумывал о том, чтобы снова обратиться к доктору Оутреду, который являлся видным специалистом по части диагностики детских болезней.

– Вы читаете местную газету, миссис Паркер? – спросил как-то Хилари. В тот день он был белее простынь, между которых лежал.

– Иногда приходится, – ответила миссис Паркер, имевшая обыкновение выражаться несколько уклончиво. – Мы ведь ее выписываем. Мистер Паркер считает, что это необходимо.

– А почему он так считает?

– Ну, человек ведь должен знать, что происходит вокруг, верно?

– Верно, – согласился Хилари.

– Нельзя сказать, что мистер Паркер большой любитель читать газеты. Да и зачем читать, когда есть радио. Честно говоря, стопки «Адвертайзера» месяцами пылятся у нас в кладовке, пока за ними не приходят сборщики из больницы.

– А что с газетами делают в больнице?

– Откуда же мне знать? Зачем-то они им нужны, раз они их забирают. А всем нам следует по мере сил творить добрые дела.

– Пожалуйста, миссис Паркер, принесите мне газеты. Все, что у вас есть. Я ведь тоже болен. Принести их мне – все равно что отдать в больницу.

– Но ты не сможешь их прочесть, – произнесла миссис Паркер, как и всегда, не торопясь идти на уступки.

– Смогу, – заверил Хилари.

– Но как? Ты же толком не умеешь читать!

– Умею, – заявил Хилари. – Я могу прочесть почти все. Ну или почти все. Очень вас прошу, миссис Паркер, принесите мне газеты.

Миссис Паркер не выразила ни малейшего удивления тем, что маленький мальчик желает предаться чтению газет, нагонявших скуку даже на нее, взрослую женщину; судя по всему, она не знала, как отнестись к просьбе Хилари. Опасаясь совершить промашку, она покинула комнату Хилари, не сказав более ни слова.

Однако дня через три Эйлин, принесшая больному обед (отнюдь не отличавшийся выдающимися вкусовыми качествами), проявила бо́льшую словоохотливость.

– Ты ужасно старомодный, – заявила она, подкладывая подушку под спину Хилари. – По крайней мере, так считает миссис Паркер.

– Это еще почему? – угрюмо пробурчал Хилари, не жаловавший Эйлин.

– Попросил ее принести «Адвертайзер», а сам не умеешь читать газеты.

– Я умею читать газеты, – возразил Хилари.

– Я знаю кое-что, о чем миссис Паркер даже не догадывается, – продолжала Эйлин. – Это все из-за той девочки, верно? Мэри Росситер, в которую ты был влюблен.

Хилари упорно молчал.

– Меня-то не проведешь. Я видела вас вместе. Но ничего не сказала миссис Паркер.

– Точно не сказала?

– Конечно нет. А зачем мне ей об этом рассказывать?

Ответа на этот вопрос Хилари не знал.

– Она старая глупая корова, – как бы между прочим заметила Эйлин.

Хилари обеими руками вцепился в край одеяла.

– Ты знаешь, что случилось с Мэри? – спросил он, устремив взгляд в пространство над головой Эйлин.

– Не совсем. Знаю только, что на нее кто-то напал и буквально растерзал на части. Говорят, на ней, бедняжечке, живого места не осталось. Но шум вокруг этого дела быстренько замяли. Так что тебе лучше об этом забыть. Это лучшее, что ты можешь сделать, понял?

Наконец, проведя в Бриарсайде и Горслэндс тяжелые годы Второй мировой войны, Хилари поступил в Веллингтон. Отец его полагал, что строгие порядки этого учебного заведения вполне соответствуют нынешним суровым временам. Тогда оба старших брата Хилари, Роджер и Гилберт, уже окончили школу, хотя ни один из них не стал поступать в университет. В дальнейшем образовании нет никакого смысла, решили оба; убедить в своей правоте отца им не составило труда. В свое время он учился в университете, но все, что он оттуда вынес, согласно его собственному убеждению, вполне заслуживало названия пустяков, к тому же совершенно бесполезных.

Несмотря на отпрысков, периодически отправляемых в Веллингтон, семья Хилари не относилась к разряду военных, и мистер Бригсток был чрезвычайно удивлен, узнав, что его младший сын намерен избрать военную карьеру; это было тем более удивительно, что война завершилась совсем недавно. Хилари, как мы уже отмечали, отнюдь не был слабаком, и суровый дух Веллингтона, вне всякого сомнения, оказал на него свое воздействие; но в любом случае было бы ошибочно полагать, что ряды офицерства пополняются исключительно за счет сорванцов из высших сословий. В офицерской среде так же много (точнее сказать, так же мало) людей с тонкой душевной организацией, как и в любой другой среде; некоторые офицеры избрали этот путь именно в силу своей чувствительности.

Загвоздка в том, что людям, наделенным душевной тонкостью, зачастую трудно найти общий язык с себе подобными; гораздо свободнее они себя чувствуют в обществе тех, кто этой тонкости лишен. Среди друзей Хилари был некто Колкатт, чрезвычайно общительный молодой человек, на которого можно было положиться в любых обстоятельствах. Как-то раз Хилари Бригсток предложил Колкатту провести несколько дней их совместного отпуска у него дома.

Надо сказать, делал он это нечасто. Атмосфера, царившая в родном доме, по-прежнему действовала на него угнетающе. Не будет преувеличением отметить, что сам он старался бывать здесь как можно реже. К этому времени Роджер и Гилберт были уже женаты и жили своими домами, о чем не упускали случая упомянуть; отец, таким образом, остался в полном одиночестве, и, вспоминая об этом, Хилари порой испытывал угрызения совести. Принято считать, что пожилые люди, живущие в одиночестве, непременно от этого страдают. В отличие от большинства сыновей, Хилари временами искренне желал, чтобы отец вступил в новый брак, как это принято у людей, оказавшихся в подобном положении; но для этого требовалось, чтобы отец изменил своим неколебимым взглядам на женщин.

Несомненно, то было унылое место. Оказавшись здесь в обществе Колкатта, Хилари осознал с удручающей ясностью, словно взглянув на картину с четко прорисованными деталями, каким унылым во всех смыслах местом был его родной дом.

Большинство тайн раскрывается от скуки, а не по каким-то иным причинам; нередко от скуки люди делятся самым сокровенным, порой испытывая при этом облегчение, порой нет.

– Мне здесь нравится, – заявил на следующий день Колкатт; дело было после обеда, когда мистер Бригсток, по своему обыкновению, поднялся к себе в спальню.

– Рад слышать, – ответил Хилари. – Но что именно тебе здесь нравится, хотел бы я знать?

– Покой, – незамедлительно ответил Колкатт. – Мне кажется, для того и нужен родной дом, чтобы обретать там покой. Ты счастливец, старина.

– Да, – кивнул Хилари. – Здесь действительно спокойно и тихо. По крайней мере сейчас. Но когда здесь жили оба моих старших брата, ни о каком покое не было и речи.

– А где они сейчас, я забыл?

– Оба женаты. Живут своими домами.

– И что, жены у них хорошенькие?

– Так себе.

– Дети есть?

– По двое у каждого.

– Мальчики?

– Только мальчики. Наша семья приносит исключительно мужское потомство.

– Правда?

– В обозримом прошлом в семье Бригсток не родилось ни одной девочки.

– Отсутствие девочек спасает от многих проблем, – заметил Колкатт.

– И лишает многих радостей, – возразил Хилари.

– От маленьких девочек радости мало.

– Мне кажется, от маленьких девочек радости больше всего.

– Вот как? Надеюсь, ты не любитель малолеток, как тот тип из романа про Лолиту?

– Когда я сам был ребенком, я дружил с девочкой. С тех пор ни одна женщина в моей жизни не значила для меня так много, как она. По правде сказать, она значила для меня больше, чем все другие люди на свете. Как ты помнишь, матери я не знал.

– И вновь повторю – ты счастливец, старина, – усмехнулся Колкатт. – Скажем так, в некоторых отношениях. Нет, конечно, я зря это ляпнул, – тут же спохватился он. – Прости. Забудь эти слова.

– Ничего страшного.

– Расскажи мне о своей маленькой подружке. Серьезно тебя прошу, расскажи. Откровенно говоря, мне кажется, я отлично понимаю, какие чувства ты к ней испытывал.

Хилари колебался. Можно утверждать почти с уверенностью, если бы не отсутствие иных тем для разговора, а также каких-либо занятий и интересов, он никогда не упомянул бы имя Мэри Росситер. В течение двадцати лет после того, как она исчезла из этого мира, он не говорил о ней ни с одной живой душой, хотя в течение доброй половины этого срока думал о ней постоянно.

– Что ж, если хочешь, могу рассказать. Не думаю, что тебе, человеку стороннему, эта история покажется такой уж занятной. Но делать нам все равно совершенно нечего.

– И слава богу! – изрек Колкатт.

– Чувствую, что в качестве хозяина я обязан развлечь гостя.

– Вот и развлекай!

Итак, впервые в жизни Хилари пустился в откровенности с другим человеком, открыв ему бо́льшую часть той давней истории. Рассказал, как обаятельна и мила была Мэри Росситер; рассказал, как они вместе совершали на удивление долгие прогулки; не утаил, как во время одной из таких прогулок они обнаружили высокую обшарпанную стену, услышали пронзительный лай и вскоре увидели беспородную облезлую собаку. Хилари поведал и про обветшалый особняк в готическом стиле, в котором, согласно детским фантазиям Мэри, непременно должны были водиться призраки. Он упомянул даже, что они с Мэри рисовали вместе карты, причем не только карту графства Суррей, но и карты Волшебной страны, Страны великанов и Страны теней.

– Неплохая подготовка к армейской службе, – усмехнулся Колкатт.

Единственным, о чем не упомянул Хилари, был тощий, возможно голый мужчина, которого он видел на углу стены. Увлеченный повествованием, он, дойдя до этого момента, уже собирался рассказать про странного человека, глядевшего им вслед; и все же, сам не зная почему, счел за благо умолчать.

– Какие все-таки мерзкие твари эти собаки! – воскликнул Колкатт. – Я бы запретил их держать. Особенно в городах. Мало того что опасны, они еще загадили все тротуары. Я считаю, если человек держит здоровенную злую собаку, у него проблемы с потенцией.

– Ты в жизни не видел такой отвратительной собаки, – заметил Хилари. – Я в этом уверен.

– Я ненавижу всех собак без исключения! – подытожил Колкатт. – Они разносят заразу.

– В случае с собакой, о которой идет речь, это еще наименьшее зло, – вздохнул Хилари и рассказал о том, что случилось после той памятной прогулки – по крайней мере о том, что было ему известно.

– Господи боже! – только и мог сказать Колкатт, выслушав его.

– Я думаю, это была так называемая бешеная собака.

– Но теперь бешеные собаки встречаются редко. Да и во времена твоего детства их было немного. Кстати, как поступили с этой тварью? Пристрелили, я надеюсь?

– Понятия не имею.

– Но ее должны были пристрелить, так ведь? Невозможно допустить, чтобы бешеная собака разгуливала на свободе.

– Ну, наверное пристрелили. Не знаю. От меня вообще скрывали все, что произошло.

– Господи боже, эту мерзкую тварь нельзя было оставлять в живых. После того что она натворила.

– Я почти уверен, что ее пристрелили.

Повисла пауза, во время которой Колкатт погрузился в свои мысли, а Хилари – в свои воспоминания, которые давно уже поблекли в тайниках его сознания.

– В жизни не слыхал такой жуткой истории! – наконец нарушил молчание Колкатт. – Я вот что подумал: а что, если нам с тобой посетить, так сказать, место преступления? Или для тебя это слишком тяжело?

– Да нет. Вот только не знаю, смогу ли я отыскать это место, – пожал плечами Хилари. – С тех пор я ни разу там не был.

– Понятно, – кивнул Колкатт, которому подобная мысль не приходила в голову. – Неужели ни разу? – добавил он мгновение спустя.

– Ни разу, – подтвердил Хилари. – В конце концов, я и дома-то бываю не часто.

– На чьей машине поедем?

– Насколько я помню, рельеф там такой, что нам лучше идти пешком. Скорее всего, сейчас там повсюду дома-фургоны и коттеджи.

В значительной степени это предположение отвечало истине. Вне всякого сомнения, было бы ошибочно предполагать, что муниципальные власти, официальные органы или же попечители, ответственные за сохранность общественного достояния, каковым является природное пространство, могли допустить значительное уменьшение его территории или же иные посягательства на его неприкосновенность; но если прежде охраняемые участки земли постепенно превращались в пастбища и зарастали лесом, ныне их, как правило, со всех сторон окружает плотное кольцо новых домов. Благодаря этим просторным, роскошным домам дикая пустошь, которую Хилари помнил с детства, превратилась в подобие общественного парка, довольно, впрочем, жалкого, со множеством пешеходных дорожек, которые никуда не вели и, следовательно, не служили никакой цели. Хилари и Колкатт долго бродили в этой печальной местности, озираясь по сторонам.

– Этот дом должен быть где-то здесь, – твердил Хилари. – Несомненно, на этой стороне.

– Надо признать, все так изменилось, что мы вряд ли найдем что-нибудь без сравнительных карт, – признал он некоторое время спустя. – Все эти новые особняки появились здесь лет десять-двенадцать назад, никак не раньше.

Надо сказать, особняки были выдержаны в самых разных стилях: от котсвольда до марокканского, от Эрнста Джорджа до Фрэнка Ллойда Райта. Некоторые владельцы, судя по всему, ценили уединение; однако, судя по открытой планировке большинства домов, хозяева их стремились к добрососедским отношениям. Несмотря на явные внешние различия, над домами веяла некая общая атмосфера, что даже усиливало общее гнетущее впечатление.

– Похоже, тот дом снесли, – вздохнул Хилари. – И на его месте выстроили новый. Чему тут удивляться, он ведь и тогда был почти развалиной.

К домам, стоявшим чуть в стороне, вела ухабистая дорога, скорее всего, не находившаяся в ведении местных властей. Она обеспечивала хозяевам определенную, хотя и ненадежную, свободу автомобильного передвижения.

Один из самых больших особняков был выдержан в голливудском стиле: это было безвкусное сооружение с ярко раскрашенной фаянсовой крышей и множеством металлических декоративных деталей, явно массового производства, но при этом чрезвычайно дорогих. К главному входу вела открытая лестница, выложенная красными плитками. Дом окружала стена, выкрашенная белой краской. Друзья, остановившись, уставились на литые железные ворота, которые сразу пробудили у Хилари воспоминания.

– Этот дом – словно карикатура на тот, о котором я рассказывал, – заметил Хилари. – Намного больше, чем тот, и намного претенциознее. Но все же…

Все окна дома были закрыты ставнями, нигде не видно ни одной живой души. В соседних домах тоже царила тишина, на дороге – ни машин, ни пешеходов. Хилари и Колкатт продолжали смотреть сквозь прутья ворот, затейливых, но банальных.

Из-за угла дома, слева, появился в полном молчании огромный облезлый желтый пес. Тишина стояла такая, что они слышали, как когти на огромных лапах собаки стучат по каменным плиткам двора.

Хилари не проронил ни слова до тех пор, пока собака, прежде двигавшаяся в сторону ворот, не повернулась и, демонстрируя полное равнодушие к незнакомым людям, не растянулась на правом боку.

Лишь тогда Хилари выдавил:

– Пугало, это тот же самый пес.

Надо сказать, близкие друзья иногда называли Колкатта Пугалом; прозвище возникло вследствие некоего эпизода, имевшего место на заре его военной карьеры.

Колкатт ответил не сразу.

– Вздор, Хилари, – наконец произнес он. – Собаки не живут по двадцать лет.

Однако в голосе его не звучало ни малейшей уверенности.

– Этот пес прожил.

Собака разразилась лаем, переходящим порой в устрашающее рычание; при этом она, как и в первый раз, не делала никаких попыток подбежать к воротам и добраться до чужаков. Если тот факт, что собака, судя по всему, несколько минут назад не заметила стоявших у ворот людей, можно было отнести на счет ее старческой расслабленности, нынешний ее лай отнюдь не свидетельствовал о немощи, напротив, в нем звучала неукротимая, яростная агрессия. То, что собака при этом не двигалась, тоже никак нельзя было счесть признаком бессилия; у нее явно имелись на то свои важные причины. Тщательно выбрав себе место, пес застыл на нем бесформенным желтым изваянием, подобный китайскому демону.

– Именно так он вел себя и прежде, – крикнул Хилари, перекрывая лай. – Замер на месте и не двигался.

– Его вряд ли можно назвать замершим, – крикнул в ответ Колкатт.

Собака явно внушала ему отвращение; тем не менее от его внимания не ускользнуло, что Хилари, бледный как смерть, судорожно цепляется за прутья ворот. Наконец Колкатт, оторвав взгляд от собаки, посмотрел в сторону дома.

– В верхнем окне торчит какая-то девка, – крикнул он. – Пожалуй, нам пора сматываться.

Прежде чем Хилари успел ответить, что, учитывая оглушительный собачий лай, было довольно затруднительно, события приняли новый поворот. Стеклянная входная дверь распахнулась, и из дома вышла женщина.

Возможно, она хотела успокоить собаку и принести свои извинения, возможно, напротив, поддержать собачью агрессию по отношению к чужакам: для Хилари это не имело абсолютно никакого значения. Женщина была примерно такого же возраста, что и он сам, и он прекрасно знал, кто она такая. Перед ним была взрослая Мэри Росситер, двадцать лет назад до смерти искусанная собакой. Возможно, та собака была бешеной, возможно, ее застрелили; несомненно, то была совершенно необычная собака, и именно она лаяла сейчас во дворе.

Хилари был близок к тому, чтобы потерять сознание, однако устоял на ногах.

– Идем отсюда прочь, если ты не возражаешь, – бросил он.

Оторвав взгляд от женщины, он, не дожидаясь, пока Колкатт последует за ним, поспешно двинулся прочь. И вновь все произошло в точности так, как в прошлый раз: двадцать лет спустя Хилари повел себя, как маленький мальчик.

Вместо того чтобы пойти по неровной дороге вдоль домов, он углубился в заросли хилого общественного парка. Колкатту, как это ни абсурдно, пришлось перейти на бег, чтобы его нагнать.

Хилари не мог не заметить, что собака смолкла. Возможно, он отошел слишком далеко и лай уже не достигал его ушей, но подобное объяснение казалось не слишком убедительным. Оглушительные звуки, производимые собакой, наверняка разносились на несколько миль вокруг.

Тем не менее Хилари, как и в прошлый раз, довольно быстро удалось взять себя в руки. Он даже смог рассказать о сделанном им открытии – или, как он предпочел назвать это в разговоре с Колкаттом, о догадке.

– Поверишь ли, я еле ноги оттуда унес, – сказал Колкатт, выслушав его.

– Знаю, то была Мэри, – твердил Хилари. – Это она.

Некоторое время они в полном молчании брели по неровной изъезженной дороге.

Потом Колкатт заговорил вновь. Ему не терпелось поделиться одним своим наблюдением, а Хилари, судя по всему, совершенно успокоился.

– Помнишь, как мы потешались над названиями этих вилл? Сэмиджейн, Пасадена, «Счастливые часы» и прочие образчики изысканного стиля. Знаешь, как называется дом, где обитает милый песик?

– Нет, – покачал головой Хилари.

– Ты не поверишь. Надпись над воротами гласила «Мэриленд».

Встречи с мистером Милларом

Прежде чем будет слишком поздно, я должен изложить события в точности так, как их запомнил.

Мне кажется, я помню все прекрасно, да и события не относятся к разряду тех, что быстро забываются; но я сознаю, в моей истории скорее играет роль амнезия, чем страсть к преувеличениям. По принципиальным соображениям, я полон решимости притушить огонь, приглушить звук, снизить ставки. Я – человек двадцатого века, такой же, как и любой другой.

Разумеется, вынося себе обвинительное заключение, я первым делом должен признать, что я писатель. «В конце концов, он писатель!» – помню, восклицала моя бабушка, когда я, охваченный беспокойством, принимался задавать вопросы относительно очередной невероятной истории, которую за чаем поведал Морис Хьюлетт. Теперь, когда я сам зарабатываю незначительные денежные суммы своим пером, осмелюсь предположить, что все его рассказы были чистой правдой.

Да, я действительно зарабатываю своим пером. Точнее, этой самой авторучкой, что держу сейчас в руке; она была со мной, когда год или два спустя после войны (после настоящей, то есть Первой мировой войны) я нашел себе пристанище в мансарде одного из домов на Бранденбургской площади. В конце концов, авторучки рассчитаны на то, чтобы служить нам всю жизнь, и тогда им это вполне удавалось.

Точный адрес сознательно не называю, дабы избежать обвинений в клевете за то, что я назвал означенный дом обиталищем призраков. Полагаю, в моем повествовании речь идет скорее о человеке, которого преследуют призраки, чем о доме с привидениями. Однако, выдержав множество судебных разбирательств (правда, в большинстве своем они заканчивались для меня удачно), я не желаю подвергать себя даже малейшему риску нового процесса.

Моя квартира располагалась на верхнем этаже и состояла из трех маленьких комнаток, скудно обставленных и пыльных. Комнаты эти, душные и жаркие летом, холодные зимой, первоначально предназначались для прислуги. Впоследствии в одной из них установили дешевую плиту и раковину. В бывший чулан или кладовку втиснули столь же дешевую ванну и унитаз; и там и там время от времени случались протечки.

Отец мой был убит на войне. Мать практически не имела средств к существованию, за исключением скудной пенсии. Единственный ребенок в семье, я был готов принять на себя шквал упреков за то, что не могу найти работу, не живу дома и разбрасываюсь деньгами. Но мать никогда не позволяла себе никаких критических замечаний в мой адрес, и я не сомневался, что в конце концов смогу зарабатывать достаточно, чтобы платить за квартиру и содержать себя. Надо сказать, я был убежденным оптимистом, и для оптимизма моего имелись некоторые основания. Я никогда не увязал в долгах, никогда не впадал в крайнюю нужду, знакомую столь многим поэтам, которые в течение месяцев, а то и лет, вынуждены питаться лишь хлебом, скупо смазанным маргарином. Отчасти своим процветанием я был обязан тому, что никогда не полагался исключительно на сочинительство: основные средства к существованию мне давала довольно странная деятельность, заключавшаяся в редактировании порнографических опусов других авторов, которые я превращал в книги, пригодные для печати и продажи. Так как порнография ныне уже не считается явлением столь предосудительным, как прежде, могу упомянуть, что подобными рукописями снабжал меня человек по имени майор Валентайн. В любом случае он уже умер; я поддерживал связь с ним до последних его дней отчасти потому, что питал к нему признательность – ведь именно благодаря его поддержке в трудный жизненный период я сумел выжить и пойти своим путем.

Майор Валетайн был товарищем моего отца по окопам. Впервые я увидел его, когда он уже после гибели отца нанес визит моей матери. Однажды майор, все еще в военном мундире, появился у нас; в ходе разговора он упомянул, что война кардинально изменила литературные вкусы многих людей, и ныне они хотят читать совершенно не те книги, что читали раньше. Свое выходное пособие он собирался использовать на то, чтобы основать издательство. В ту пору мне было восемнадцать, и я не сомневался в существовании непреодолимой пропасти, пролегающей между пирамидой из золота, которая требуется для основания самого скромного издательства, и жалкой горсткой майорского выходного пособия. Кое-что в этом вопросе я смыслил, так как, решив стать писателем, каждый вечер, укладываясь в постель, непременно раскрывал «Ежегодник писателей и художников» и читал до тех пор, пока все сведения и даже туманные намеки, содержащиеся в этом издании, не въедались мне в подкорку. Но, естественно, свое мнение я держал при себе, так как в те времена зеленые юнцы не дерзали перечить взрослым мужчинам, не говоря уже о взрослых мужчинах, являвшихся героями войны; наградой за сдержанность стало обещание время от времени снабжать меня «редакторской работой»; вне всякого сомнения, Валентайн решил помочь мне не только в память об отце, но и потому, что заметил очевидные материальные затруднения моей матери. Так как американский термин «редактор» в ту пору не слишком широко использовался в издательском деле, друг моего отца, несомненно, желал показать, что намерен поставить дело на самую современную ногу. До войны он был внештатным журналистом. Рассказал об этом мне, вероятно, потому что надеялся – журналистское прошлое поможет ему добиться успеха; надо сказать, подобное случалось редко.

С формальной точки зрения, я получил самое что ни на есть дешевое и посредственное образование; домашняя жизнь, неспокойная и скудная, меня тяготила. На мое счастье, формальное образование мало что значит для большинства людей творческих профессий (и, согласно моему опыту, для всех прочих людей оно значит намного меньше, чем это принято считать). Желая «писать», я не имел даже отдаленного понятия, как зарабатывать этим деньги; в этом смысле я являл собой, что называется, чистый лист; при мысли о том, что деньги мне придется зарабатывать каким-либо способом, не имеющим отношения к литературе, меня охватывал приступ паники. Валентайн ясно дал понять, что не имеет возможности предоставлять мне работу в количествах, достаточных для того, чтобы я мог содержать себя; однако он обещал, что подачки будут поступать более или менее регулярно. Так или иначе, я схватился за его предложение с радостью и облегчением. В тот же вечер я объяснился с матерью (майор Валентайн не мог остаться на ужин, что было и к лучшему) и через месяц переехал в маленькую квартирку на Бранденбургской площади.

Валентайн так и не достиг процветания, которое позволило бы ему платить мне больше, чем на первоначальном этапе; но я, трезво оглядевшись по сторонам, постепенно научился писать весьма убедительные письма и, обеспечив себя самыми разнообразными приработками, смог приступить к работе над своим первым романом.

К тому времени издательская деятельность майора Валентайна закончилась: порнография никогда – уверен, что имею право употребить здесь именно слово «никогда» – не бывает столь доходна, как это может показаться (я имею в виду порнографию, которая признает себя таковой). Года через три-четыре Валентайн, распростившись с издательскими амбициями, перешел сначала в школьные учителя, а потом вернулся в армию в качестве инструктора. В конце концов он женился. Согласно общепринятым стандартам, то был поздний брак; тем не менее он женился на женщине, которая была даже старше его годами, и она сделала его счастливым – или, точнее сказать, не помешала ему оставаться таковым, ибо он имел счастливый нрав от природы. Я несколько раз наносил супругам визиты и убедился в том, что женитьба оказала на жизнь Валентайна самое благотворное воздействие. Более того, он дослужился до звания подполковника. Полагаю, он служил в территориальных войсках. Даже смерть его можно было счесть удачной: он погиб в результате несчастного случая на рыбалке, и кончина его, как говорят, была мгновенной.

Как я уже сказал, в доме на Бранденбургской площади я поселился в мансарде; ниже обитали еще два арендатора.

На втором этаже размещался офис политического еженедельника под названием «Свобода». Хотя издание это выходило на английском, штат его, как мне казалось, целиком состоял из иностранцев, причем некоторые из них владели английским столь плохо, что, случайно встречаясь со мной в подъезде, с трудом поддерживали разговор о погоде или же уборке лестниц. Кстати, в течение тех шести месяцев, которые мы обитали под одной крышей, я сталкивался с сотрудниками еженедельника бессчетное количество раз и был поражен их количеством и разнообразием. То, что газета способна прокормить такую прорву людей, не могло меня не удивлять, тем более что издание, не слишком известное широкой публике, вряд ли могло похвастать большими тиражами. Время от времени я извлекал экземпляры газеты из мешков с мусором, выставляемых вечером на площадку.

На первом этаже проживала молодая пара, несомненно относившаяся к категории интеллектуалов. Правда, в то время муж служил в местном отделении широко известной продовольственной компании, а жена неполный день работала в кредитной букмекерской конторе. Подобное положение вещей было следствием того, что у них имелось четверо детей, естественно, требовавших немалых расходов.

Даже самый младший из их отпрысков уже ходил в школу; вернувшись из своей букмекерской конторы, молодая мать порой давала себе короткую передышку и, прежде чем отправиться за детьми, залетала в мою мансарду, чтобы выпить чашечку кофе и поболтать.

Поначалу я не слишком ею интересовался. Она была замужней женщиной, живущей со мной в одном доме, и не более того. Однако визиты ее становились все более частыми, почти ежедневными; правда, уходя, она никогда не говорила, заглянет ли завтра, что меня слегка нервировало. Про себя я порой досадовал, что визиты ее отвлекают меня от писательского творчества или же редакторской работы. Излишне говорить, что досада эта не была слишком сильна и длилась недолго. Медлительность, которую я проявлял на первых порах, была естественна для молодого мужчины, воспитанного в духе уважения к традиционным ценностям. Однако вскоре я стал ожидать ее визитов с нетерпением, что не могло не сказаться на моей работе; она по-прежнему отказывалась говорить, придет ли завтра, и я по-прежнему сожалел об этом, но уже по иным причинам, чем раньше.

– Я просто не могу тебе сказать, что будет завтра, – повторяла она в ответ на все мои вопросы. – Мы должны радоваться тому, что дает нам сегодняшний день.

Но подобный взгляд не помогал, а напротив, мешал мне наслаждаться настоящим.

Звали ее Морин, а мужа ее – Гилберт. Как-то раз она пригласила меня заглянуть к ним после ужина, но визит оказался не слишком удачным. Муж, утомленный напряженным рабочим днем, сидел на диване и читал «Нью Стейтсмен»; двое или трое детей, достаточно больших, чтобы не отправлять их спать сразу после ужина, без конца хохотали и сыпали вопросами. Больше мы, насколько я помню, подобных попыток не повторяли.

Третий и четвертый этажи нашего дома первоначально пустовали; но, учитывая, что страна быстро вставала на ноги, такое положение не могло сохраняться долго. Все двери, выходившие на лестницу и в холлы, всегда были заперты, и Морин часто жаловалась, что из-за этого в нашем доме царит унылая обстановка. Я объяснял ей, что это делается ради тишины и покоя, прекрасно при этом сознавая, что тишина и покой не представляют для нее ни малейшей ценности, несмотря на стоявший в ее небольшой квартире гвалт, который устраивали четверо детей. Как-то раз я заметил, что она разговаривает с мойщиками окон, которые раз в месяц протирали наружные створки никогда не открывавшихся дверей. Они, разумеется, были не прочь поболтать с хорошенькой домохозяйкой, похоже, изнывавшей от избытка свободного времени.

– Они говорят, там внутри пусто, – позднее сообщила она мне.

Я ничего не ответил и заполнил возникшую паузу, коснувшись губами ее волос или чем-то в этом роде. В ту пору волосы Морин висели безжизненными тусклыми прядями – возможно, виной тому был недостаток витаминов, от которого она страдала во время войны; чтобы они не падали на лоб, она убирала их под большую черепаховую гребенку. Брови у нее были очень красивые, и глаза тоже. У нее был ласковый, несколько отрешенный взгляд; позднее я понял, что именно такой взгляд неодолимо привлекает меня в женщинах.

В один из вечеров бесчисленные сотрудники «Свободы» не покинули свой офис в обычное время; уже часов в десять, а то и в одиннадцать я, глянув через перила вниз, увидел, что они вытаскивают и складывают на лестничной площадке какие-то здоровенные пакеты. Двигались они почти бесшумно, если и переговаривались, то приглушенно; словом, вели себя совсем не как иностранцы. Несомненно, газета переживала кризис, и именно по этой причине я счел любые расспросы невежливыми. Уже лежа в постели, я был разбужен не столько оглушительным грохотом, долетевшим снизу, сколько пронзительной мыслью о том, что кризис охватил весь дом, угрожая спокойному и невозмутимому течению нашей жизни. Полагаю, в тот момент я впервые осознал истину, лежащую в основании мудрости: истину, согласно которой все перемены в жизни ведут к худшему. Холодная рука смерти впервые коснулась меня мизинцем (а может, и цепким большим пальцем).

Как и следовало ожидать, на следующий день прибыли строители. Они разбудили меня своими криками, свистом, руганью, пением и прочими звуками, обычно сопровождающими появление целой толпы рабочих. Провозились они три долгих недели (сегодня им наверняка потребовалось бы недель шесть, а то и девять). Так как работать в таком шуме было невозможно, я на некоторое время вернулся в дом матери; впервые после переезда в Лондон я остался там более чем на пару ночей. В день отъезда, если мне не изменяет память, я впервые поцеловал Морин в губы – долгим и страстным поцелуем. Признаюсь откровенно, я побаивался заходить слишком далеко: учитывая, что муж и дети Морин обитали в том же доме, а сам я постоянно пребывал в стесненных обстоятельствах, подобные опасения были естественны. Однако изменения в привычном порядке вещей придали мне уверенности. Возможно, мои взгляды не вызывают особого сочувствия, но в действительности жизнь предоставляет нам куда меньше возможностей, чем это принято считать.

Перебравшись к матери, я понял, что не могу работать в отведенной мне маленькой спальне; окно ее выходило на мощенный гравием переулок, который как раз в те дни расширяли и асфальтировали. Невыносимый шум проникал даже в гостиную, окна которой выходили на другую сторону. К тому же всякий раз, заслышав шаги матери, я должен был прикрывать тексты, присланные Валентайном, номером «Дейли кроникл»; она же, желая узнать, не нужно ли мне чего-нибудь, заходила в гостиную достаточно часто. В конце концов работы на участке, прилегающем к нашему дому, завершились; теперь грохот, лязг парового катка, урчание бойлера с кипящей смолой и крики рабочих, громогласных и жизнерадостных, несколько отдалились и изводили обитателей соседних домов.

– Все на свете можно перетерпеть, – изрекла по этому поводу моя мать.

Перед самым моим отъездом Морин сообщила мне, что три этажа нашего дома – второй, третий и четвертый – снял один арендатор. Каким-то образом она узнавала подобные новости раньше других. Правда, ей было неизвестно, по какой причине нас покинула редакция «Свободы». В любом случае трудно было поверить, что у этого издания есть будущее; надо сказать, после печальной ночи их выселения я ни разу более не слыхал об этом еженедельнике, ни разу не видел его ни на газетном лотке, ни в киоске.

Как-то раз я решил съездить на денек в Лондон и посмотреть, как обстоят дела. Все оконные рамы в доме, включая два выходивших на улицу маленьких окна моей квартиры, покрасили заново, некоторые – в белый цвет, другие – в голубой. Входная дверь начала девятнадцатого века теперь была ярко-синей; слева, на высоте человеческого плеча, красовалась необычно большая медная табличка с надписью: «Сталлабрасс, Хоскинс и Крамп. Дипломированные бухгалтеры». Табличка явно нуждалась в полировке; скорее всего, ее только что установили.

В это время дня Морин обычно работала у своего букмекера. Я вошел в дом и поднялся наверх, в свое жилище. Внутри все тоже было покрашено заново сверху донизу, хотя довольно неровно и в грубые оттенки; впрочем, учитывая, что война закончилась совсем недавно, трудно было ожидать большего. Стены на лестнице приобрели агрессивный ярко-зеленый цвет. На ступенях, прежде покрытых темным линолеумом и вытертыми половиками, ныне лежал пестрый ковер. Возможно, подумал я, средства на все эти нововведения были получены вследствие продажи большого количества акций по бросовым ценам (в тот момент мирового исторического обновления на подобный шаг решались многие). Нигде не было ни души, все двери плотно закрыты, повсюду царила тишина. В конце концов – хочется написать «наконец-то» – рабочие исчезли.

На дверях моей квартиры имелся почтовый ящик, хотя на моей памяти ни один почтальон не дал себе труда подняться так высоко; все письма оставлялись на шаткой полке, висевшей в холле первого этажа. Ныне я обнаружил в ящике billet-doux[20] с надписью: «В собственные руки»: агент, представляющий интересы владельцев дома, выражал сожаление, что, в силу своего отсутствия, я не смог принять дизайнера по интерьерам. Не буду ли я так любезен сразу по прибытии позвонить в его контору? Никогда прежде я этого не делал, и агенты прежде не докучали мне подобными просьбами. Дом принадлежал какой-то непонятной благотворительной организации, которая содержала школу для мальчиков из бедных семей. Школа, а вместе с ней и офисы организации, переехали из Лондона еще до того, как я здесь поселился. Представители владельцев не отличались излишней назойливостью. Это являлось одной из привлекательных особенностей моего здешнего житья.

В квартире повсюду лежал слой грязи и пыли – следствие ремонтных работ, проводимых снаружи. Комнаты выглядели почти непригодными для житья. У меня никогда и мысли не было пригласить уборщицу; надо сказать, за все время моего обитания в этом доме уборщица ни разу не попалась мне на глаза, хотя, несомненно, кто-то время от времени мыл пол на лестнице. Теперь я раздумывал, не стоит ли обратиться за помощью к Морин или, по крайней мере, попросить у нее совета.

Впрочем, это вполне могло подождать. Я увидел достаточно, чтобы убедиться: нет никаких серьезных причин, препятствующих моему возвращению. На любого писателя, будь он удачлив или неудачлив, неизбежно давит необходимость работать, хотя он всегда имеет возможность отложить работу в сторону. Я вернулся в дом матери, намереваясь провести там не более двух дней.

– Наверняка в квартире у тебя страшная пылища, – заметила мать. – Давай-ка я съезжу туда и все хорошенько вымою.

Никогда прежде она у меня не бывала, и сейчас я не без колебаний согласился показать ей свое жилище. Но, к счастью, матери, судя по всему, понравилась моя мансарда, несмотря на обескураживающий облик лестницы, на кричащие оттенки и обилие запертых дверей. В том, что они заперты, а не просто закрыты, я имел возможность убедиться, ибо мать, в отличие от меня, не преминула подергать за все ручки, причем достаточно настойчиво.

– Ты ладишь с людьми, которые живут на первом этаже? – спросила она.

Я отделался парой соответствующих случаю фраз.

– Я рада, что ты общаешься с этой женщиной. Тебе необходимо, чтобы рядом была женщина. Хорошо, что она симпатичная.

Прошло уже несколько дней после моего возвращения, когда я снова увиделся с Морин. Так как я, по обыкновению, сидел в своей норе как мышь, Морин, возможно, даже не догадывалась, что я вернулся. Со своей стороны, я не хотел проявлять инициативу. Во-первых, до сих пор я никогда этого не делал. Во-вторых, теперь, после долгой отлучки, я менее, чем когда-либо, представлял себе, как будут развиваться события; я не мог даже сказать, какой путь развития событий для меня наиболее желателен. Прежде чем истекла первая неделя после моего возращения, на огненных колесницах въехали в свои новые владения господа Сталлабрасс, Хоскинс и Крамп со всем своим имуществом, могуществом и архивами. Их прибытие было столь же самоуверенным, шумным и жизнерадостным, сколь тихим и незаметным было выселение редакции «Свободы».

В мгновение ока лестница наша оживилась: по ней вверх и вниз сновали стриженые девицы в коротких юбках, в точности как во сне Иакова, с тою только разницей, что девицы эти без конца препирались с громогласными грузчиками (короткие стрижки и короткие юбки в те дни были в новинку, хотя даже моя мать, нечасто покидавшая ближайшие окрестности своего дома, успела обзавестись и тем и другим). Сквозь толпу пробивалось несколько мужчин в белоснежных рубашках, тугих воротничках, темных брюках и подтяжках. Возможно, это и были партнеры, имена которых значились на табличке? Сталлабрасс, Хоскинс и Крамп во плоти? Находясь в самой гуще событий, они, вероятно, отдавали приказы и распоряжения. С первого взгляда было понятно: в отношении численности сотрудников их контора затмевает даже «Свободу». В тот же день, после полудня, в мою дверь постучалась Морин.

– Почему ты не сообщил мне, что вернулся?

– Не решился.

Она воздержалась от дальнейших вопросов, найдя подобное объяснение вполне убедительным.

– Что ты обо всем этом думаешь? – спросил я, кивнув в сторону лестницы.

Морин слегка искривила рот.

– Как ты считаешь, они когда-нибудь угомонятся? – продолжал я.

– Вряд ли, – покачала головой Морин. – Судя по тому, что я видела, это не контора, а настоящий ужас. Правда, видела я немного.

– Ну, что до меня, я достаточно на них насмотрелся.

Писатели имеют склонность к поспешным суждениям. Причина в том, что они все время пытаются сосредоточиться и обрести душевное равновесие.

– Ты уже видел мистера Миллара? – осведомилась Морин.

– Впервые о нем слышу. Кто такой мистер Миллар?

– Человек, которому действительно принадлежит весь этот хлам. Людей, чьи имена значатся на табличке, не существует в природе, а может, они уже умерли или что-то в этом роде. Я так полагаю, мистер Миллар их всех пришил.

Прекрасно помню, Морин ввернула именно это словечко, которое в те дни было такой же новинкой, как короткие стрижки и короткие юбки.

– Ну, пришивать их вовсе не обязательно, – покачал я головой. – Фирм, на вывесках которых значатся имена несуществующих людей, более чем достаточно.

– Ты так говоришь, потому что еще не видел мистера Миллара, – возразила Морин.

– Может, и видел, но не знал, что это он. Там, на лестнице, пропасть всякого народу. В наружности мистера Миллара есть что-нибудь особенное?

– Еще бы, – ответила Морин. – Он вылитый сексуальный вампир Кордовы.

Должен заметить, так назывался немой фильм, в то время произведший настоящий фурор; впрочем, я был несколько удивлен, услыхав это название из уст Морин.

– О, тогда, прежде чем лечь спать, тебе следует хорошенько натереться чесноком, – усмехнулся я.

Шутка эта помогла нам избавиться от скованности, вызванной долгой разлукой, и обрести былую непринужденность.

Не могу сказать, что характеристика, данная Морин нашему новому соседу, возбудила мое любопытство. Сейчас я отдаю себе отчет в том, что был до крайности настороженным и боязливым молодым человеком, державшим себя на коротком поводке из страха, что расширение круга общения повлечет за собой новые проблемы. Возможно, виной моей крайней замкнутости были жуткие опусы, которые присылал мне майор Валентайн. Не сомневаюсь, я полагал, что следует как можно дольше избегать знакомства с пресловутым мистером Милларом. О том, что писателю необходимо «обогащать свой жизненный опыт», я в ту пору не думал и полагал, что смогу плести сюжеты, черпая материал лишь из самого себя. На этот счет у меня не существовало ни малейших сомнений.

Самое скверное состояло в том, что новые арендаторы захватили все лестницы и площадки, наполнив дом криками, смехом и не только ими. Уже в первые два-три дня я заметил, что у сотрудников фирмы есть странная привычка несколько раз подряд хлопать обыкновенными комнатными дверями, примерно так, как сегодня люди хлопают дверями автомобилей. Все это отнюдь не соответствовало моим представлениям о том, как должны себя вести дипломированные бухгалтеры.

– Не представляю, как они могут работать в такой обстановке, – как-то раз воскликнула Морин. Насколько я помню, это было при нашей следующей встрече.

Я, разумеется, разделял ее недоумение, ибо относился к числу людей, которые могут работать лишь при условии, что вокруг стоит полная тишина и ничто их не отвлекает. Как минимум так я считал в ту пору. Эту мысль я развил перед Морин.

– Ты – другое дело, – дружелюбно заметила она. Одной из привлекательных черт Морин являлось искреннее уважение к людям творческих профессий; по крайней мере, мне оно казалось искренним. Последнее уточнение делаю без большой охоты, но оно необходимо, ибо нам не дано знать, что в действительности творится у другого человека на душе.

– Если хочешь, можешь в любое время приходить к нам и работать в гостиной, – продолжала Морин.

– Очень тебе признателен.

– Если мистер Миллар приходит к нам как к себе домой, не вижу причин, почему этого не можешь делать ты. Ты мне намного больше нравишься, – кокетливо добавила Морин.

– Мистер Миллар? Так он у вас был?

– В первый же день после своего прибытия. Ну, когда я тебе о нем рассказывала. Думаю, скоро он нагрянет к тебе. Наверное, он таким образом здесь осваивается.

– Но что он делал в твоей квартире? – растерянно спросил я. Известие, сообщенное Морин, меня изумило. Ведь с момента появления новых арендаторов прошло всего несколько дней.

– Лежал. Попросил разрешения полежать в темной комнате. Хотя, говоря откровенно, в нашей квартире нет комнаты, где можно устроить настоящую темноту. Но я попыталась. Мистер Миллар сказал, что ему необходима передышка – именно так он выразился. Если вспомнить, какой они поднимают шум, становится понятно, что он имел в виду.

– В конце концов, шум поднимают его сотрудники. Почему он не может заставить их вести себя потише?

– На этот вопрос у меня нет ответа, Рой.

– А что делала ты, пока он лежал?

– Ничего особенного. Сидела в другой комнате, только и всего. Да и приходил он всего раза три, не больше. Детей я всякий раз уводила на кухню или в детскую.

– Тебе надо брать с него плату за постой, – не без язвительности заметил я.

– Рой, ты что, ревнуешь?

– А как же иначе, – ответил я, хотя это не вполне соответствовало истине.

– Отлично, – улыбнулась Морин. – В наших отношениях наметился прогресс.

Про себя я должен был признать, что ожидал именно такой реакции.

Должен так же признать, что к неприязни, которую я питал к неведомому мистеру Миллару, добавилась изрядная доля растерянности.

Меня начала раздражать еще одна несносная привычка моих новых соседей: они позволяли своим телефонам (которых у них было несколько – редкость по тем временам) звонить до бесконечности, прежде чем удосуживались снять трубку. Так как двери они постоянно оставляли открытыми, беспрестанные телефонные звонки делали шум, долетавший в мою мансарду, еще более докучливым.

Порой я волей-неволей вынужден был подслушивать обрывки телефонных разговоров, до которых наконец доходило дело; правда, это случалось лишь тогда, когда я спускался или поднимался по лестнице, ибо стены и пол моей квартиры не позволяли мне различать слова.

Все, что я слышал, относилось к числу самых избитых общих мест и невероятных банальностей. К бухгалтерии эти разговоры явно не имели даже отдаленного отношения; всего лишь пустые фразы, перемежаемые хихиканьем. Несомненно, судить столь строго меня заставляло предубеждение; по мере того как время шло, а до меня по-прежнему доносилась лишь праздная болтовня и ничего больше, к предубеждению моему присоединилось удивление, а потом и тревога. Разумеется, я понимал, что невольно подслушанный вздор не имеет ко мне ровным счетом никакого отношения; нельзя сказать, что этот вздор приходилось слышать часто, ибо в рабочие часы я старался не высовываться из квартиры; тем не менее именно отрывок одного из телефонных разговоров пробудил во мне смутное беспокойство… ощущение, что новые арендаторы не только раздражают, но и пугают меня. Мне и прежде доводилось выслушивать плоские шутки машинисток, болтающих со своими приятелями, но тут было нечто иное. Услышь я что-то столь же осмысленное, как разговор девицы с ухажером, это ничуть не заставило бы меня насторожиться; в конце концов, подобные разговоры вполне понятны. Но все, что достигало моего слуха, когда я проходил по лестнице, было совершенно пустым. Именно по этой причине сейчас я не могу припомнить ни единого слова. Не знаю, удалось бы мне записать хоть что-нибудь, попытайся я это сделать, едва оказавшись у себя. Помимо всего прочего, было стыдно напрягать память, заставляя ее удерживать подобную ерунду.

Встречаясь со мной на лестнице или в холле, юные девицы награждали меня многообещающими взглядами или же снисходительными усмешками, а порой проявляли откровенную враждебность. Понимаю, что это звучит нелепо; однако, сталкиваясь с этими девушками, я не мог не ощущать исходившей от них неприязни. Кстати, все они были очень молоды. Не сомневаюсь, многие люди сочтут, что неловкость, которую я испытывал в их присутствии, являлась лишь следствием моей собственной робости. До некоторой степени это действительно так. Признаюсь, я не знал, как держаться с этими девушками. Обычные приветствия казались мне неуместными. К тому же они постоянно менялись; полагаю, в конторе работало (если только это слово здесь подходит) пять или шесть девиц одновременно, но, едва я начинал различать их лица, они исчезали, уступая место совершенно незнакомым. О том, чтобы познакомиться с ними поближе, не могло быть и речи, даже если бы у меня возникло такое желание.

Что касается мужчин, работающих в этой фирме, они, в отличие от девиц, не менялись (и стоит ли говорить, давно оставили позади пору юности). Все они имели обыкновение, встретившись со мной на лестнице, окидывать меня пронзительными взглядами сверху донизу, словно принимая за чужака, проникшего в дом с неясными целями; лишь после этого, да и то далеко не всегда, они цедили сквозь зубы «доброе утро» или «добрый вечер».

Мужчины эти никогда не были полностью одеты. Разумеется, они носили строгие костюмы, эту неизменную униформу деловых людей, однако, насколько мне удалось заметить, в нарядах их всегда чего-то не хватало. Выглядели они так, словно одевались в великой спешке или же страдали от жары даже зимой; впрочем, надо признать, что помещения, занимаемые конторой, отапливали слишком усердно. Не знаю, пользовались ли они газовыми горелками или какими-то другими приспособлениями, но, будь то декабрь или январь, из каждой открытой двери исходили мощные волны теплого воздуха. Девушки даже зимой расхаживали в летних платьях и, лишь уходя, надевали теплые пальто. Несомненно, подавляющее большинство людей предпочитает жить и работать в чрезмерно теплых помещениях; я не отношусь к их числу. Должен также добавить, что, хотя мужчины вечно делали вид, будто изнемогают под грузом обязанностей, за работой я их видел не чаще, чем девиц. Но, возможно, подозревать их в безделье меня вынуждала присущая мне неспособность работать под аккомпанемент постоянного шума. Имен этих мужчин (и разумеется, девушек) я не знал; если девушки, когда я проходил мимо распахнутых дверей, продолжали болтать, как ни в чем не бывало, мужчины в рубашках с короткими рукавами, напротив, застывали и погружались в молчание, пока я не выходил из пределов слышимости. Теперь, воссоздавая все подробности, я вспоминаю, что не замечал никаких намеков на обычный офисный флирт между мужчинами и девушками, хотя девушки в большинстве своем, несомненно, были к нему вполне готовы.

Еще одной неразрешимой загадкой были клиенты фирмы. Загадка состояла в том, что они полностью отсутствовали; по лестницам сновали вверх и вниз исключительно сотрудники.

– Ты видела хотя бы одного их клиента? – спросил я как-то у Морин.

– Мистер Миллар говорит, многие люди прибегают к их услугам в течение длительного времени.

– Что-то я в этом сомневаюсь.

– Откуда нам знать, – пожала плечами Морин.

Я заметил, что она более не спрашивает, познакомился ли я с мистером Милларом.

По моим предположениям, определить, каков масштаб истинной деятельности бухгалтерской фирмы, можно было с помощью писем, каждое утро исправно доставляемых в наш дом. Но, надо сказать, тут я находился в невыгодном положении. Писатели, как правило, не относятся к категории ранних пташек. В прежние дни я, накинув халат (линялый, покрытый пятнами и, боюсь, местами даже рваный), спускался на первый этаж, к полке с письмами, нимало не заботясь о том, что подумают обо мне многочисленные (как казалось тогда) сотрудники «Свободы». Ныне подобная вольность была невозможна, отчасти из-за вездесущих девиц, но не только. Моей жалкой утренней почте, включая неряшливые пакеты от майора Валентайна, приходилось ждать, пока я побреюсь и полностью оденусь; к тому времени все прочие письма были уже, пользуясь современным выражением, «расхватаны». Подобная ситуация была тем более неизбежна, так как я имел привычку готовить и съедать свой немудрящий завтрак прежде, чем приступать к бритью и утреннему туалету; изменять своим привычкам из-за мистера Миллара и его банды я не видел оснований. Полагаю также, в действительности у меня не было желания узнать, что происходит на этажах, занятых многолюдными офисами. Выше я употребил выражение «истинная деятельность». Не думаю, что таковая велась с большим размахом; впрочем, у меня нет даже смутных предположений относительно того, чем контора занималась в действительности. Правда, бывало, спускаясь в холл в разгаре дня, я находил на полке довольно странные письма, адресованные фирме; почти все они исходили от государственных органов. Таким образом, можно было предположить, что фирма таки занимается бухгалтерским учетом. Помню, дядя моей матери часто повторял: «Цифры, мой мальчик, это всего лишь малая часть успешной бухгалтерии». Но, повторю, я не имел даже отдаленного понятия о том, что происходит на нижних этажах. По крайней мере, до поры до времени сохранялось именно такое положение вещей; но впоследствии произошли весьма важные события.

Думаю, прошло не менее месяца, прежде чем я впервые увидел мистера Миллара. По неясным причинам мы с Морин уже некоторое время перестали упоминать о нем в разговорах. И вдруг совершенно неожиданно, почти без всякой предварительной подготовки, я не только увидел его, но и поговорил с ним; причем á deux[21].

В пятницу, ближе к вечеру, примерно в половину шестого, пронзительный колокольчик на моих дверях неожиданно зазвенел. Я употребил слово «неожиданно», так как совершенно не слыхал звука шагов на лестнице, которая на этом пролете по-прежнему обходилась без ковра. Чертыхнувшись себе под нос, я набросил плащ на очередной порнографический шедевр, присланный Валентайном, и только после этого открыл дверь. На пороге стоял мужчина.

– Мое имя Миллар, – представился он, однако не протянул руки для пожатия, как это было принято в те дни. Глаза его бегали по сторонам, ни разу не остановившись на мне; но при этом у меня отнюдь не создалось впечатления, что он разглядывает мою убогую обстановку.

– Не загляните ли ко мне пропустить стаканчик? – предложил он. – Вам надо спуститься всего на один этаж. И, разумеется, можете приводить с собой кого хотите.

Стоит ли говорить, что у меня не имелось ни малейшего желания принимать его предложение; но я не мог придумать вежливого способа отказаться, а заводить себе врага в собственном доме, вне всякого сомнения, было неразумно. Итак, я пробормотал нечто невразумительное, означающее согласие.

– Спускайтесь, когда будете готовы. Этаж под вами.

Мне показалось, что он облек свое приглашение в несколько странную форму; было ясно как день, что мне некого с собой приводить, разве что моя подружка прячется в шкафу. Не сказав более ни слова, мистер Миллар повернулся и вышел. Я заметил, что на ногах у него замшевые ботинки, несомненно, на резиновой подошве. И конечно, он, как и все его сотрудники, был в подтяжках.

К счастью, у меня было несколько минут, чтобы привести себя в порядок. Человек редко надевает лучший костюм, когда, в одиночестве сидя у себя в мансарде, редактирует порнографические опусы. В те дни у меня была привычка, работая, беспрестанно запускать правую руку (я левша) в собственные волосы, надо сказать, чрезвычайно густые и жесткие; несомненно, при этом я разрушал пробор, если только мне удавалось сделать его утром, и становился похож на ту картинку из немецкой детской книжки про Растрепанного Петера. Сменив рубашку и повязав галстук (сохранившийся еще со школьных времен), я сделал все, что мог сделать при помощи расчески.

После этого, стараясь ни о чем не думать, я спустился на один пролет и вошел в холл третьего этажа. Во времена «Свободы» мне довелось несколько раз здесь побывать, но ныне все изменилось до неузнаваемости. Стены были оклеены новыми ярко-розовыми обоями с рисунком в виде цветочных корзин, тут и там висели небольшие английские пейзажи, скорее всего, сделанные любителем; рамы этим картинам заменяли картонные паспарту. Пейзажей было необычайно много, так что некоторые висели очень низко. Посреди комнаты стоял письменный стол, несомненно новехонький и совершенно пустой – ни единого ластика, не говоря уже о пишущей машинке под чехлом. В комнате не было ни души, дверь в соседнее помещение приоткрыта. Я заглянул туда и окликнул:

– Есть кто-нибудь?

Мистер Миллар распахнул дверь настежь.

– Заходите, – пригласил он, по-прежнему избегая смотреть мне в лицо и не протягивая руки. Он был без пиджака – тоже по-прежнему.

– Вы один?

Он, кажется, был разочарован этим обстоятельством, хотя, как я уже сказал, предполагать, что я кого-нибудь приведу с собой, было чистой воды абсурдом.

– Один, – подтвердил я.

– Работаете?

Несомненно, он не собирался приносить извинения за то, что отвлек меня от работы; похоже, вопрос он задал даже не ради поддержания разговора, а лишь потому, что слышал об имевшемся у меня довольно странном хобби.

– Работаю. Но не беспокойтесь, я рад сделать передышку, – сказал я, разумеется покривив душой.

– Шерри?

Бутылка, судя по всему, прибыла из какой-то колонии; три стакана, стоявших на столе мистера Миллара, купили в тех магазинах, где любая вещь продается за три или за шесть пенни. Как правило, о подобных фактах не принято упоминать, но я полагаю, в данном случае они имеют значение. Бутылка была еще не открыта, запылившиеся стаканы небрежно протерты, скорее всего, обратной стороной копировальной бумаги. Пиршество, как видно, готовилось исключительно для меня.

– Благодарю вас.

Никакой альтернативы шерри предложено не было. Несомненно, ее и не существовало.

Мистер Миллар принялся возиться с довольно неудобным штопором: из тех (я был знаком с ними уже тогда), что, невзирая на все усилия, не ввинчиваются в пробку глубоко, к тому же обладают слишком хлипкой, ненадежной рукояткой. Я чувствовал, что мне, возможно, следует предложить помощь или хотя бы сказать что-нибудь, ибо наблюдать в молчании, как он крошит упорную пробку, было до крайности неловко. Но я не мог придумать никакого уместного замечания.

Он не предложил мне сесть, хотя в комнате стояло два стула, таких же новых, как и письменный стол. Кстати, письменный стол мистера Миллара был отделан под красное дерево, в то время как стол, стоявший в холле, имитировал какую-то другую, более светлую, желтоватую древесную породу. Стены кабинета мистера Миллара были оклеены лиловыми или, возможно, темно-сиреневыми обоями: вижу их как сейчас, хотя после того памятного, но оказавшегося довольно коротким визита более ни разу не бывал в этой комнате. В центре комнаты, под столом, лежал ковер, тоже лиловый, но несколько иного оттенка. На стенах висели портреты, из тех, что обычно покупают на еженедельных аукционах. Как правило, это действительно старинные портреты, однако их художественная ценность невелика. Они подобны «старинным книгам»: большинство людей верит, что они стоят целого состояния, однако в годину нужды выясняется, что, несмотря на почтенный возраст, их практически невозможно продать. На портретах, украшающих кабинет мистера Миллара, были изображены знатные господа семнадцатого и восемнадцатого веков в кружевах и пышных париках, четыре джентльмена и одна дама, пожилая и некрасивая; рамы у всех давно облупились и утратили цвет. Полагаю, никому не могла прийти в голову мысль, что это предки мистера Миллара.

– Жаль, что вы никого не захватили с собой, – заметил мистер Миллар, разливая шерри по стаканам. Из одного из них ему прежде пришлось выловить обрывок фольги, которой была запечатана бутылка. Учитывая, что орудием ему служил нож для разрезания бумаги, задача оказалась не из легких.

– Я недавно живу в Лондоне, и здесь у меня не так много знакомых, – сообщил я.

Мистер Миллар не проявил к моим словам ни малейшего интереса, за что его, впрочем, трудно было упрекнуть.

– Хотел бы я знать, долго ли продержится Ллойд Джордж?

Вот так, почти агрессивно, он «завязал разговор». Несомненно, я очень упал в его глазах, явившись в одиночестве. Но в конце концов он все же протянул мне стакан с шерри. Поскольку сесть хозяин так и не предложил, я самовольно уселся на один из стульев. Мистер Миллар незамедлительно последовал моему примеру. Так и не придумав ничего умного относительно Ллойд Джорджа, я отделался какой-то невразумительной репликой.

– Ваше здоровье! – провозгласил мистер Миллар, по-прежнему не глядя на меня; как мне казалось, он вообще никуда не смотрел. Можно было подумать, глаза у него стеклянные. Я сделал глоток из своего стакана.

– По-моему, приближается гроза, – изрек мистер Миллар. – Любопытно, скоро ли она разразится?

– Полагаю, еще не очень скоро.

– Вы выросли в сельской местности?

– Скорее в пригороде. По крайней мере, ныне это городское предместье.

– Неплохое шерри, как вам кажется?

– Восхитительное.

– Вы предпочитаете «Пост» или «Телеграф»?

– Я предпочитаю «Таймс».

– А вы не слишком для этого молоды?

– Я привык к «Таймс» с детства.

– Правда?

– Никаких других газет у нас дома не было.

– Господи боже! Вам стоит написать в редакцию «Таймс» и рассказать им об этом!

Мистер Миллар засмеялся металлическим смехом.

Похоже, сам по себе, без мифического спутника или спутницы, я решительно не представлял для него интереса. Он явно не знал, о чем со мной говорить.

– Позвольте, я налью вам еще.

Он произнес это так же формально, как и все предыдущие фразы; но я принял его предложение с облегчением. Алкоголь придал мне отваги. Я чувствовал, что через несколько минут, пожалуй, наберусь храбрости, чтобы проститься с мистером Милларом.

Мне совершенно не приходило в голову, что́ сказать для поддержания разговора. Впрочем, полагаю, что бы я ни сказал, нашу беседу это вряд ли оживило бы. Очевидно, мысли мистера Миллара блуждали где-то далеко: я постоянно ощущал это все время, проведенное в его обществе. Его стеклянные глаза и беспокойные руки порой выдавали правду, тогда как с губ слетали ничего не значащие фразы.

– Вы бывали в Кембриджшире?

Я молча покачал головой. Нетрудно было догадаться, что мистер Миллар надеялся на более приятного собеседника.

– А как вы относитесь к теннису? Хорошо, что сейчас снова стали устраивать турниры, правда?

– Да, в нашу жизнь возвращается много прекрасных вещей.

– Но многое вернется еще не скоро.

– Вы совершенно правы, – кивнул я.

– Хотел бы я знать, наступят ли когда-нибудь времена, когда снова можно будет смотреть поло. Сейчас на него не стоит тратить времени.

Мистер Миллар сидел к своему столу чуть боком, демонстрируя мне левый профиль. Пока я мало что сказал – точнее, совсем ничего не сказал – о его внешности. Возможно, это произошло потому, что сказать о ней почти нечего. Насколько я припоминаю, он был среднего роста, худощав, обладал смуглой кожей. Щеки чисто выбриты, но на подбородке слегка пробивалась щетина, впрочем, едва заметная. Полагаю, ему было лет сорок, но не исключено, он относился к числу хорошо сохранившихся пятидесятилетних мужчин. Копна его темных, аккуратно подстриженных волос, всегда блестящих от бриллиантина, казалась плотно облегающей голову шапкой. Он неизменно был хорошо одет; настолько хорошо, что это обращало на себя внимание; при этом он избегнул всякой безвкусицы, за исключением, быть может, некоторых деталей, например замшевых ботинок, о которых я уже упоминал (в тот день, накануне выходных, эти ботинки сочетались у него с твидовым костюмом и фланелевой рубашкой). Мужчин, похожих на него как две капли воды, можно встретить везде и повсюду…

Как я уже отмечал, мистер Миллар принадлежал к разряду людей, которые не пытаются скрыть от своих собеседников, что их мысли витают где-то далеко. Однако мало кто позволяет себе проявлять подобную рассеянность со столь впечатляющей откровенностью, как это делал мистер Миллар. Уже во время нашей первой (и практически единственной) встречи я почувствовал, что мысли мистера Миллара так же непостижимы, как мысли Бориса Годунова, который, как говорят, захватил престол, убрав истинного наследника; а может, уместнее здесь вспомнить нашего собственного узурпатора, вставшего на злодейский путь Макбета.

– Пока вы здесь, я хотел бы кое-что объяснить, – изрек мистер Миллар. – Раз уж мне подвернулась такая возможность.

– Да, да, конечно, – кивнул я, вертя в руках стакан, уже опустевший наполовину.

– У нас сейчас очень много работы. Мне часто приходится оставаться в конторе вечерами, а то и на ночь. Так что не удивляйтесь, если ночью услышите шум.

– Хорошо, что вы об этом упомянули.

– Я просто подумал: вдруг вы решите, что к нам ворвались грабители. – Мистер Миллар вновь рассмеялся своим металлическим смехом. – Поначалу я полагал, что сумею заключить соглашение с девушкой, которая живет на первом этаже. Очаровательная особа, не правда ли?

– Насколько я могу судить, да.

– Но у нее семья, о которой она должна заботиться, и все такое прочее. Поэтому я решил договориться с человеком, который живет наверху. В конце концов, почему нет?

Бесцветные глаза мистера Миллара беспокойно блуждали по комнате; можно было подумать, он ждет ответа на свой риторический вопрос. Потом взгляд его метнулся на потолок. Новость, которую он сообщил, порадовала меня столь мало, что я вновь не нашел, что ответить.

– Мне сказали, вы знаменитый писатель?

– Я хотел бы им стать, – ответил я.

– Когда-то я и сам подумывал написать книгу.

– И уже решили, о чем? – осведомился я не без легкого сарказма.

– Да уж, конечно, – ответил мистер Миллар. – Господи боже, задумка была неплохая. – Он снова рассмеялся. – Позвольте, я налью вам еще.

– Боюсь, мне пора идти.

– Еще один глоток перед тем как расстаться! – предложил мистер Миллар, прилагая лишь ничтожно малое усилие, чтобы меня удержать. Он нервно вертел в руке бутылку; тем не менее ему удалось сосредоточиться и наполнить мой стакан.

– Да, эта девушка с первого этажа очень мила, – заметил он.

Я улыбнулся понимающе, как мужчина мужчине; точнее так, как если бы мы оба были мужчинами, а не зеленым юнцом и странным мужским подобием, каковыми мы являлись в действительности.

– Мужчина не должен жить один. Согласны?

– Иная точка зрения тоже имеет своих сторонников, – возразил я.

– Подождите, пока малость повзрослеете, – со смехом сказал мистер Миллар. – Пока вам рано об этом судить.

– Мой дом очень далеко отсюда, – продолжал он. – И когда у нас такая пропасть работы, не могу каждый вечер ездить домой. Это слишком утомительно.

– Замечательно, что бухгалтерские фирмы так процветают, – сказал я, удивляясь про себя, что у мистера Миллара есть дом, пусть даже и отдаленный.

– Да, если взглянуть с определенной точки зрения, это замечательно, – согласился он.

– Увы, я должен вас оставить, – провозгласил я, поднимаясь.

– Рад, что вы выбрали время заглянуть ко мне.

Мистер Миллар проводил меня до дверей своего кабинета и резко отвернулся; мгновенно позабыв обо мне, он погрузился в размышления о некоем далеком, никому не известном предмете.

С этого дня, как и следовало ожидать, мистер Миллар, судя по всему, проводил в своем офисе почти каждую ночь. Все прочие сотрудники уходили в более или менее привычные часы, но мистер Миллар продолжал сновать по лестнице туда-сюда, открывать и закрывать двери, передвигать мебель с места на место, отвечать на бесконечные телефонные звонки; временами, расхаживая по комнатам, он разговаривал сам с собой. В тех случаях, когда производимый им шум мешал мне работать (что, должен признать, бывало не так часто), я потихоньку открывал дверь, выходил на темную лестницу и самым бесстыдным образом подслушивал. Однако деятельность мистера Миллара казалась столь пустой и банальной, что шпионить за ним долгое время было скучно; его разговоры с самим собой (довольно громкие и отчетливые) по части занимательности уступали даже творениям большинства писателей. Груз мыслей давным-давно вытеснил его из пределов собственной личности, если только таковая когда-нибудь существовала. Он превратился в ходячую раковину, в которой эхом звучал лепет, производимый окружающим миром.

Спал ли он когда-нибудь? И если спал, то где? В его кабинете, по крайней мере тогда, когда я там побывал, спать можно было только на полу. Но, как уже говорилось, я посетил его один-единственный раз, и не исключено, в комнате появился диван, доставленный так незаметно, что я не только не столкнулся с ним на лестнице, но и не услышал грохота мебели и криков грузчиков. Мне неизвестно, запирал ли мистер Миллар, наконец угомонившись, наружные и внутренние двери. И уж конечно, до меня никогда не долетал его храп, хотя унылый его кабинет находился в точности под моей спальней. Но в храпе всегда есть что-то забавное, а слово «забавный» совершенно не подходило мистеру Миллару.

Да, именно так все происходило вскоре после того, как этаж подо мной превратился в фактическую резиденцию мистера Миллара. (Хотел бы я знать, на каких условиях он арендовал помещение. Напрашивалось предположение, что агент, заключивший с ним договор, отличался исключительной беззаботностью.) Но прошло совсем немного времени, и мистер Миллар стал принимать посетителей.

Я заметил, что по вечерам он часто выходит из дома. Когда мне случалось по каким-то причинам спускаться на первый этаж или же поздно возвращаться из театра, галереи или кино (где я, невзирая на предостережения матери, опасавшейся за мое зрение, неизменно покупал билеты в первый ряд), я замечал, что на этажах, занятых фирмой, горит свет и двери в холл остаются открытыми; однако нигде не было и следа мистера Миллара. Возможно, даже ему время от времени требовалось принимать пищу, на поиски которой он и отправлялся. Я ни разу не отважился заглянуть ни в одну из незапертых комнат, ибо опасался, что мистер Миллар с воинственным кличем выскочит из темноты и хорошенько меня отдубасит. Но, скорее всего, он действительно отсутствовал; предположение это подтвердилось, когда стало ясно, что он возвращается не один.

Как правило, до меня доносились только голоса; голоса и топот ног посетителей, поднимавшихся по лестнице, как правило, очень медленно; разговор то и дело прерывался, сменяясь другими звуками, природу которых я не мог определить. Чаще голоса были женскими, как правило грубоватыми, даже резкими, хотя разобрать хотя бы несколько слов удавалось нечасто. Объяснение, казалось, лежало на поверхности: в те дни, до принятия знаменитого Закона о борьбе с нарушениями общественного порядка, в городе существовали улицы, где снять женщину, готовую на все, было несравненно легче, чем поймать такси. Но бывали вечера, когда гостями мистера Миллара оказывались мужчины, иногда даже несколько мужчин одновременно; голоса их были так же грубы, как и у женщин. Женщины, кстати, тоже иногда приходили целыми стайками; судя по всему, они дружили между собой.

У меня не было ни малейшего желания выведать, что происходит: мистер Миллар в равной степени внушал мне скуку и беспокойство. Но шум, который он и его гости производили по ночам, порой причинял серьезные неудобства; справедливости ради следует отметить, что подобные визиты случались далеко не каждую ночь.

К прискорбию, должен сообщить, что я опасался приводить домой своих немногочисленных друзей, и уж тем более своих еще более немногочисленных, но столь драгоценных для меня подружек. Никогда не знаешь, как могут повернуться события, а объяснения в таких случаях неизменно бывают нелепы, неубедительны и вызывают лишь взаимное раздражение. Придумать объяснение, которое произвело бы нужное действие, не представлялось мне возможным. Ситуацию, при которой молодой человек не может никого пригласить домой, не назовешь иначе как крайне для него невыгодной. Я проводил в уединении куда больше времени, чем мне того хотелось бы. Полагаю, неблагоприятные обстоятельства препятствовали мне заводить новые знакомства даже в большей степени, чем мой собственный характер. Более того, с появлением мистера Миллара изменилась не только атмосфера нашего дома: некие неразличимые сторонним взглядом изменения произошли и со мной.

Прежде всего это касалось моих отношений с Морин. Ее визиты ко мне прекратились, а во время случайных встреч мы держались друг с другом так, точно были едва знакомы. Холодно смотрели друг другу в глаза, не проявляя ни малейшего желания пообщаться. Поразмыслив об этом, я пришел в ужас, осознав, что подобное положение вещей ничуть меня не расстраивает. А ведь прежде Морин волновала меня куда сильнее, чем у меня хватало смелости ей открыть. Никакой другой женщины, занявшей ее место, в моей жизни не появилось. Дело было отнюдь не в том. Просто мой внутренний накал по непонятным причинам угас.

В конце концов я несколько раз встретился, точнее сказать, столкнулся с ночными гостями мистера Миллара, которые поднимались по лестнице под его предводительством или же молча стояли на площадке, чего-то ожидая. Странно было видеть совершенно незнакомых людей поздно вечером на лестнице своего дома. Никто из стоявших ни разу и не подумал со мной заговорить; посетители, попадавшиеся мне навстречу в обществе мистера Миллара, порой под руку с ним, тоже не сказали мне ни слова, хотя и не могли скрыть откровенного смущения, граничащего с испугом. Более того, сам мистер Миллар тоже явно не желал со мной заговаривать. Он отводил глаза в своей обычной манере и уступал мне дорогу, вынуждая сделать то же самое своих спутников.

Внешность гостей мистера Миллара вполне соответствовала их грубым голосам, хотя некоторые выглядели даже грубее своих голосов. Когда сталкиваешься с персонажами Уильяма Хогарта на узкой лестнице, они кажутся куда менее забавными, чем на картине. Мужчины более всего походили на преступников мелкого пошиба, наружность их свидетельствовала о жестоком нраве, также о том, что они обречены плохо кончить. Кстати, я заметил, что мистер Миллар редко в один и тот же вечер приглашал к себе представителей разных полов. Правда, однажды я столкнулся с молодой женщиной в последней стадии беременности, ее тащил вверх по лестнице мужчина, все лицо которого было покрыто свежими ножевыми порезами. При встрече со мной смолкали и разговоры между посетителями, к какому бы полу они ни принадлежали; если до меня все же долетали обрывки этих разговоров, это непременно были банальности, вполне достойные мистера Миллара. Ни о каких «откровенностях» речь никогда не шла. Как и всегда, когда дело касалось мистера Миллара, абсолютно ничего не скрывалось и абсолютно ничего не было понятно.

Однако же со временем я нашел этим поздним визитам объяснение, хотя и достаточно нелепое. Разве нельзя допустить, спросил я себя, что все эти люди или хотя бы некоторые из них являются клиентами его фирмы? Не исключено, им принадлежат небольшие полулегальные предприятия, например кафе; при всей своей сомнительности, подобные заведения тоже нуждаются в бухгалтерском учете, хотя и особого рода (как не преминул бы заметить мой двоюродный дедушка). У всех этих людей, несомненно, имелись причины, препятствующие посещению бухгалтерской фирмы в дневное время. Возможно, то были веские и весьма уважительные мотивы; к примеру, совмещая в одном лице владельца и единственного сотрудника крохотного предприятия, днем они были слишком заняты. С течением времени это объяснение стало представляться мне все более правдоподобным; по крайней мере, никаких других предположений в голову не приходило. К тому же я с удивлением осознал, что ни разу не встретил человека, которого можно было бы счесть приятелем мистера Миллара. Хотя, разумеется, не исключено, что поздние гости были именно его друзьями, более того, его единственными друзьями. Несомненно, обращался он с ними как с близкими людьми: без всяких церемоний толкал в бок, отпускал грубоватые шуточки и обходился без ослепительных улыбок и любезностей вроде «только после вас».

Оглядываясь назад, я вспоминаю, что ход событий развивался медленно, но неуклонно. Жизнь мистера Миллара, причем во всех аспектах, была лишена стабильности: у меня существовали сомнения по поводу того, что он регулярно предается сну, регулярно принимает пищу, словом, имеет устоявшийся образ жизни и набор привычек; даже одних и тех же друзей он, судя по всему, никогда не приглашал к себе дважды. Тем не менее, по мере того как на наших глазах разыгрывался спектакль его жизни, происходили некоторые изменения; как и все связанное с мистером Милларом, эти изменения были тревожны и нелепы одновременно; для меня они были чреваты многими неловкостями, во всех смыслах этого слова.

Думаю, стоит сказать несколько слов о причинах, по которым я не переехал на другую квартиру или, по крайней мере, долго воздерживался от поисков нового жилища.

Тут я, вне всякого сомнения, могу дать рациональное объяснение. Правда заключалась в том, что снять три комнаты в центре Лондона за столь же низкую арендную плату, которую я вносил сейчас, было невероятно трудно; все мои знакомые твердили, что мне крупно повезло и я должен держаться за свою квартиру, чего бы мне это ни стоило; никто из моих знакомых, разумеется, не догадывался, чего мне это стоит в действительности. Учитывая, что денежные мои средства были чрезвычайно скудны, любые перемены, за исключением вынужденных, привели бы к нарушению моей ненадежной материальной стабильности. Несомненно, я успокаивал себя тем, что неудобства (и даже опасности), связанные с мистером Милларом, ни в коем случае не будут длиться долго. Даже ближе к концу, точнее кажущемся концу его пребывания в нашем доме, случались вечера, когда он не причинял мне никаких тревог, за исключением разве что небольшого беспокойства, связанного с его беспрестанным хождением по комнатам и бормотанием себе под нос. Надо сказать, в моей жизни существовала еще одна проблема, о которой я никогда не забывал: проблема, связанная с настойчивым, хотя и молчаливым желанием моей матери вернуть меня под крышу родного дома. Стоило мне проявить слабину, следствием этого могла стать разлука с Лондоном и новыми друзьями. Друзей у меня было мало, но потерять их мне не хотелось даже под страхом смерти; таким образом, из двух проблем приходилось выбирать меньшую, то есть мистера Миллара.

Всех этих обстоятельств было вполне достаточно, чтобы отказаться от мыслей о переезде. Но, полагаю, на самом деле я оставался на месте по иной причине. Создавалось впечатление, что исходящие от мистера Миллара флюиды оказывают на меня парализующее воздействие, заключают в невидимый кокон, не дающий пошевелиться; флюиды эти лишали меня способности рассуждать логически и принимать решения, многократно усиливая неуверенность в своих силах, к которой я был склонен вследствие полученного воспитания. Думая о тех днях, я вспоминаю, что все, связанное с мистером Милларом, вызывало у меня неприязнь; тем не менее я сознавал, что с моей стороны до крайности неразумно избегать подобного опыта (или даже испытания). Невозможно всю жизнь оставаться ребенком, беспечным и свободным, как легкий ветерок. Взваливая на себя бремя, которое предлагает жизнь, мы неизбежно утрачиваем легкость. Взросление предполагает, что человек заключает с жизнью ряд определенных соглашений. В этом смысле мистер Миллар, практически невесомый, привыкший плыть по течению, почти не имеющий привычек (и этим подобный младенцу), сумел избежать взросления; но наблюдение за ним представляло собой сжатый и упрощенный курс возмужания. В общем, можно сказать, что я не бежал прочь из этого дома по тем же причинам, по каким школьник не бросает ненавистную ему школу.

Однажды вечером – возможно, часов в семь – Морин вновь тихонько постучала в двери моей квартиры.

– Ну, как поживаешь? – спросила она.

Впервые за несколько месяцев она решилась со мной заговорить; кстати, никогда прежде она не приходила ко мне вечером, всегда исключительно днем, в промежуток между возвращением с работы и походом в школу за детьми.

На ней было короткое серое платье без рукавов, с круглым вырезом, открывавшим не так уж много; спереди на платье темнело несколько пятен, оставленных детьми или возней на кухне. Она обходилась без чулок, туфли на высоких каблуках сочетались с платьем более или менее неплохо. Черепаховую гребенку Морин сняла, и волосы падали ей на глаза, так что ей все время приходилось из-под них выглядывать. Руки ее явно нуждались в том, чтобы их помыли; даже на лице ее виднелась небольшая грязная полоска.

Дело происходило летом, и на мне были только рубашка и брюки.

Я подошел к ней, сжал в объятиях и поцеловал так крепко, словно не собирался расставаться с ней никогда.

– Вот это неожиданность! – нежно прошептала Морин.

Я осторожно снял с нее платье и помог ей выпутаться из белья, которое оказалось очаровательным.

Мы повалились на мою дешевую кровать, не отличавшуюся ни красотой, ни удобством.

– А ты? – выдохнула Морин.

Я скинул с себя одежду, про которую совершенно забыл, снял с нее туфли и аккуратно поставил их на пол.

Мы провели вместе три или четыре часа; уже стемнело, а мы все лежали, прижавшись друг к другу, слушая биение собственных сердец и долетавший время от времени шум Лондона.

Я не счел нужным спрашивать про ее мужа и детей, она тоже не сказала о них ни слова. Внезапно встала и бросила:

– Мне пора.

На мою, точнее, на нашу удачу, мистер Миллар не сновал из комнаты в комнату с бумагами в руках; поздние визитеры тоже не показывались. Мне совсем не хотелось, чтобы мистер Миллар видел, как мы с Морин целуемся на прощание.

– Когда мы увидимся снова?

– Откуда мне знать? Мы должны радоваться тому, что дарит сегодняшний день.

Вот и говори после этого о взрослении! Я не слишком далеко продвинулся на этом пути и, возможно, даже сделал несколько шагов назад, ощутив себя счастливым, как в детстве.

Я уже говорил, что представление (или мираж), который являла собой жизнь мистера Миллара, постепенно разворачиваясь, набирало силу.

У меня появился очередной повод для беспокойства, когда выяснилось, что мистер Миллар имеет склонность к выпивке. Абсурдная сторона этого обстоятельства, если взглянуть на него именно с этой стороны, заключалась в том, что парни в кепках с козырьками постоянно доставляли в наш дом ящики дешевого алкоголя. На удивление часто они путали дверные звонки и, вместо того чтобы побеспокоить господ Сталлабрасса, Хоскинса и Крампа, звонили ко мне. Приходилось тащиться вниз, причем все мужчины в подтяжках пялились на меня так недоуменно, словно видели в первый раз, а все девицы беспрестанно хихикали; потом, когда недоразумение выяснялось, мне приходилось тащиться наверх; в общем, я, как последний дурак, попадал в ловушку. (Мистер Миллар, как и прежде, в рабочие часы был практически невидим; по крайней мере, я его ни разу не видел. Порой мне приходило в голову, что днем он отсыпается.) Я упомянул, что крепкие напитки, которые нам доставляли, относились к разряду дешевых: как правило, то был джин, произведенный на пивоварнях, и виски отнюдь не шотландского или ирландского происхождения; на бутылках неизменно красовались пестрые этикетки.

Тревожная сторона, связанная с новым пристрастием мистера Миллара, заключалась в том, что, возвращаясь домой, я порой заставал его не снующим по комнатам, а распростертым или же свернувшимся калачиком на лестничной площадке; он был бледен как полотно, взлохмачен и тяжело дышал. Иногда я замечал, что зрачки его глаз неестественно закатились. На лестнице, а порой и во всем доме разило спиртным; однако я не могу припомнить, чтобы хоть раз видел мистера Миллара с бутылкой или стаканом в руках (за исключением наших первых нелепых посиделок). Тем не менее, судя по количеству доставляемого нам алкоголя, пил он как сапожник; я даже начал опасаться более серьезных последствий, скажем белой горячки; не зная об этом заболевании ровным счетом ничего, я при одной мысли о нем приходил в трепет. Мой двоюродный дедушка, о котором я уже упоминал, рассказывал о белой горячке ужасные вещи, опуская при этом самые жуткие подробности, ибо в комнате находилась моя мать, а подробности эти, как он выразился, были «не предназначены для женских ушей». Возможность обнаружить на лестнице уже не бесчувственное тело, а хладный труп мистера Миллара тоже отнюдь не казалась мне привлекательной.

Между тем у ситуации имелся еще один аспект, не относящийся к разряду пугающих или забавных; тем не менее именно он представлял собой наиболее серьезную проблему. Заключалась эта проблема в том, что мистер Миллар, вместо того чтобы просто бурчать себе под нос, начинал распевать песни, щебетать по-птичьи, реветь и мычать. Судя по всему, находясь в подпитии, он обладал способностью издавать эти звуки в течение нескольких часов подряд, хотя и с небольшими перерывами. Когда к нему присоединялись его ночные гости, гвалт получался просто ужасающий. Городские сыны труда, даже если труд их имеет криминальную природу, обычно не представляют себе веселья, которое обходится без шума; то же самое можно сказать и о жрицах наслаждений, которые, похоже, составляли большую часть знакомых мистера Миллара. Время от времени полиция пыталась прекратить это безобразие; подъехав к нашему дому, полицейские, разумеется, звонили в мой колокольчик. Иногда, впрочем, стражи порядка начинали колотить во входную дверь; судя по слабому звуку, который им удавалось произвести, и по отсутствию мощного топота, когда они наконец проникали внутрь, их была всего лишь жалкая горстка.

Порою происходили события, доставлявшие мне особое беспокойство. Время от времени снизу доносился истерический вопль, а потом – топот шагов по не покрытой ковром лестнице, ведущей в мою квартиру. За сим следовал неистовый стук в дверь; открыв ее, я обнаруживал взлохмаченную девицу, которая пребывала в столь расстроенных чувствах, что ничего не могла толком объяснить. Пока я пытался выглянуть из-за ее плеча, она, рыдая и завывая, умоляла впустить ее в квартиру. Внизу, как правило, стоял мистер Миллар, не слишком твердо державшийся на ногах, но относительно спокойный. В таких случаях он не произносил ни слова и, опираясь на перила, оставался сторонним наблюдателем. Напрашивалось предположение, что он настолько смущен и растерян, что не рискует вмешиваться, предоставляя другому разбираться в ситуации.

Однако я при любых обстоятельствах не мог впустить девицу к себе; вместо этого я отводил ее вниз, уверяя, что на улице она будет в полной безопасности. Разумеется, я всячески пытался ее приободрить, хотя не имел понятия, как это сделать. Мы проходили мимо мистера Миллара, причем моя рука порой лежала на плечах девушки; он ни разу не проронил ни слова, ни разу не сделал ни малейшего движения.

Всего таких случаев, если я не ошибаюсь, было пять или шесть; один из них до чрезвычайности меня напугал. То, что мне пришлось тащить рыдающую девицу мимо безмолвно наблюдавшего за нами мистера Миллара, само по себе было не слишком приятным; но на этот раз, миновав довольно крутой лестничный пролет, ведущий в мою квартиру, я обнаружил, что рядом с мистером Милларом стоят два незамеченных мною ранее здоровенных амбала в матерчатых кепках. Оба походили на ресторанных вышибал или боксеров-неудачников; оба, подобно мистеру Миллару, молчали и стояли не шелохнувшись. Поверьте, спуститься по лестнице, поддерживая одной рукой шатавшуюся и цеплявшуюся за стены девицу, было задачей не из легких; однако мне удалось с ней справиться. Как и во всех предыдущих случаях, на этом все и закончилось. Обычно, когда я, выставив девушку на улицу, поднимался к себе, мистер Миллар уже исчезал, закрыв за собой ведущую на площадку дверь. На этот раз исчезли все трое. Я ожидал, что всю ночь до меня будет доноситься грохот и вопли; однако этого не произошло.

Еще один случай запал мне в память тем, что девица несколько отличалась от своих предшественниц; стоя в дверях и сотрясаясь всем телом, она сообщила, что познакомилась с мистером Милларом в Уимблдоне; хотя она, по ее собственному признанию, вела себя как последняя дура, у нее и в мыслях не было, чем обернется это знакомство.

– Я даже не представляла, что такое возможно, – повторяла она, пожирая меня глазами. Девушка упрашивала меня позвонить в полицию, но я отказался, понимая, что это ничего не решит и ничему не положит конец. К тому же, согласись я позвонить, пришлось бы одолжить телефон у мистера Миллара. Так что я выставил девушку за двери дома вошедшим у меня в привычку способом; кстати, оказавшись на улице, она на удивление быстро пришла в себя.

– Простите, что я так глупо себя вела, – пробормотала она и тут же добавила: – Черт, я забыла там пальто. Новехонькое летнее пальто!

Через день-другой, спускаясь по лестнице за письмами, я увидел, что мужская часть подчиненных мистера Миллара, собравшись в большой комнате на втором этаже, заливается смехом, с комичной яростью выхватывая друг у друга женское пальто. Несомненно, это было то самое злополучное пальто. До сих пор помню его цвет, довольно необычный желтовато-зеленый оттенок, нечто вроде yerba de mate[22].

Спортивные увлечения сотрудников фирмы отнюдь не ограничивались лаун-теннисом и импровизированными турнирами по гандболу и баскетболу (для которых обычно использовались мусорные корзины). Каждый день я замечал на полке для писем корреспонденцию, свидетельствовавшую об их сношениях с букмекерами; мелькали и письма с континентальными марками, как я догадывался, от операторов крупных казино (несомненно, сделать подобную догадку мне помогли сведения, некогда полученные от двоюродного дедушки). Теперь я отдаю себе отчет в том, что письма от букмекеров могли приходить лишь в течение сезона скачек, следовательно, память моя изрядно преувеличивает интенсивность подобной переписки. Но я точно помню, писем приходило огромное количество. Полагаю, существует некая связь между бухгалтерским учетом и вычислением шансов; более того, вполне вероятно, когда речь идет об игровых столах, а не об ипподромах и стадионах, бухгалтеры оказываются в особенно выгодном положении. У меня появились новые предположения относительно того, чем мистер Миллар занят в течение рабочего дня; если он ездил в Уимблдон, то вполне мог ездить и на скачки, хотя, как я полагал, он не упускал и возможности просто выспаться.

Несомненно, наш дом порой посещали личности, принадлежавшие к так называемому «спортивному типу». Сейчас я имею в виду отнюдь не ночных бузотеров и не уличных торговцев; речь идет о мужчинах в твидовых костюмах, со сложенными зонтиками в руках. Они громко болтали с сотрудниками, отпуская при этом плоские школьные шуточки, шлепали девиц по задам (как мне казалось, чрезвычайно крепко) – и, не задерживаясь долго, садились в свои стремительные, испускавшие оглушительный рев машины, и уезжали прочь. С одним из таких субъектов связано особенно неприятное происшествие, подтолкнувшее меня к решению переехать.

Надо сказать, этого парня трудно было спутать с остальными. Машина его ревела вдвое громче, чем у прочих, и рев был какой-то особенный. О своем приближении он давал знать издалека. Прибыв, незамедлительно поднимался наверх, причем делал это с поразительной уверенностью, словно был у себя дома. Оказавшись на третьем этаже, где находился кабинет мистера Миллара, он, громко лязгая, отпирал дверь своим собственным ключом. После того как он входил внутрь, в течение нескольких минут до меня доносился грохот падающих предметов; потом все стихало, он запирал дверь и с топотом спускался вниз. Шум, производимый этим небольшим шоу, регулярно проникал сквозь окна, двери и пол моей квартиры; за ним следовали долго не стихавшие вдали завывания мотора.

Первоначально я предполагал, что это прибывает и отбывает сам мистер Миллар; возможно, он забыл что-нибудь в кабинете, возможно, нагрянув внезапно, желал проверить, чем заняты в его отсутствие подчиненные. Но настал день, когда я увидел незнакомца воочию. Рев спортивной машины захлебнулся у дверей нашего дома как раз в тот момент, когда я собрался выходить. Владельцем машины оказался приземистый, дородный, краснолицый мужлан в зеленом костюме и зеленой шляпе-панаме. Распахнув входную дверь, он резко оттолкнул меня, прижав к стене, – при этом, как выяснилось позднее, он серьезно ушиб мне локоть, так что несколько дней я испытывал ощутимые трудности при письме. Прежде чем я успел сказать хоть слово (если бы подходящее слово пришло мне в голову), он ринулся наверх, производя столь знакомый мне топот. Сознавая, что от прочих обителей дома в подобной ситуации дождешься лишь насмешек, но уж никак не сочувствия, я продолжил свой путь.

Поселившись на Бранденбургской площади, я практически каждый выходной навещал мать. Однако бывали случаи, когда я оставался в Лондоне, как правило торопясь закончить работу или же намереваясь встретиться с приятелем; так или иначе мне удалось установить, что по выходным мистер Миллар, как и следовало ожидать, покидает офис. Полагаю, он отправлялся в свой далекий дом, о котором упомянул во время нашей первой встречи за стаканом шерри; в дом, который мое воображение отказывалось представить.

Через несколько дней (точно не помню, через сколько) после столкновения со спортивным типом на лестнице я в очередной раз решил остаться на выходные в Лондоне. Мать намеревалась съездить во Фринтон, погостить у сводной сестры отца; после смерти отца у нее вошло в привычку совершать подобные поездки несколько раз в году. К тому времени атмосфера в нашем доме стала столь напряженной, что я прекратил приглашать к себе гостей даже в свои редкие городские выходные. Тот памятный день я тоже провел в полном одиночестве.

Как это всегда бывало по субботним вечерам, дом наш пребывал в безмолвии. Я допоздна работал над порнографическим вздором майора Валентайна. Однако ночью, стоило мне заснуть, меня разбудил шум, долетавший снизу.

Странно, что такой умеренный шум нарушил мой сон, – такова была моя первая мысль при пробуждении. Потом я вспомнил, что в ночь с субботы на воскресенье в доме обычно царит полная тишина. Вероятно, мозг мой бессознательно отреагировал на нарушение привычного порядка и послал сигнал тревоги. Я уже был испуган, и эта мысль усилила мой испуг.

Однако шум, идущий снизу, не походил на обычный топот и грохот. Откровенно говоря, он был едва различим, и я уже стал подумывать, не является ли он плодом фантазии, сигналом тревоги, зародившимся в моей собственной голове. Однако мне не удалось себя в этом убедить, и я продолжал напряженно прислушиваться, лежа на кровати в своей комнате, освещенной лишь отсветами уличного фонаря. Мне пришло в голову, что, возможно, это самое обычное ограбление. В тусклых отблесках я смог разглядеть даже стрелки на часах. Было десять минут четвертого.

Я чувствовал, что мой долг – предпринять какие-то действия.

Героическим усилием воли я заставил себя вскочить с кровати. Самым банальным образом вооружившись кочергой (в те времена даже в лондонских мансардах имелись камины), я открыл дверь в гостиную, где было темнее, чем в спальне, однако не настолько темно, чтобы не дать мне возможности уверенно добраться до входных дверей, где находился выключатель. Не включая свет, я открыл двери. Вперил взгляд в кромешную тьму, царившую на лестнице. Если бы где-нибудь горел свет, я, вне сомнения, различил бы его отблески. Но света нигде не было.

Зато ноздри мои уловили какой-то запах, идущий снизу. Запах был достаточно легким, по крайней мере в тот момент, когда я вышел на лестницу; тем не менее он показался мне чрезвычайно едким и пронзительным. Стоило вдохнуть пропитанный этим запахом воздух, меня затошнило. Но я продолжал стоять на площадке, изо всех сил напрягая слух.

Теперь у меня не оставалось сомнений, что звуки, долетавшие снизу, реальны, а не являются плодом моего воображения; но я по-прежнему не представлял, каков их источник. Кто-то (или что-то?) шаркал по полу и двигал предметы в практически полной темноте. Я никак не мог понять, на каком этаже это происходит. В какой-то момент в голову мне пришла абсурдная мысль, что в дом проник слепец. Но, откровенно говоря, звуки казались какими-то нечеловеческими; скорее их мог произвести тяжелый мешок, по собственной воле ползавший по полу, мешок не слишком проворный и ловкий и, возможно, опасавшийся потревожить некую загадочную персону.

Помимо тошноты – а тошнило меня так сильно, словно я вот-вот заболею, – я начал испытывать сильнейшую дрожь; решение, таким образом, пришло само собой – дальнейшее расследование было для меня физически невозможно. Отступив на собственную территорию, я запер дверь, стараясь сделать это бесшумно. Я слышал уже достаточно, чтобы решить – в дом проникли грабители. Но, полагаю, не только отсутствие телефона помешало мне вызвать полицию. Я недвижно сидел в темноте, зажав нос платком. Вскоре я продрог и вернулся в приятное тепло постели.

К счастью, запах был не настолько силен, чтобы проникать сквозь стены; тем не менее я, зарывшись лицом в подушку, навострил уши, с ужасом ожидая новых неведомых звуков и отчаянно не желая навлекать на себя внимание. Несмотря на все переживания и тревоги, вскоре меня сморил сон.

В воскресенье утром, пытаясь впихнуть в себя завтрак, я услышал отдаленный рев спортивной машины, принадлежавшей субъекту в зеленом костюме. Через несколько минут он с грохотом открыл дверь и затопотал вверх по лестнице. Прежде по воскресеньям не случалось никаких визитов, связанных со странной фирмой, по крайней мере в моем присутствии. Не остановившись на этаже мистера Миллара, как это обычно бывало, посетитель поднялся в мансарду. Когда я понял, что он идет ко мне, по спине моей поползли мурашки. Ужас мой возрос неимоверно, когда он, вместо того чтобы позвонить в колокольчик, замер перед дверью. Возможно, он полагал, что я уже осведомлен о его прибытии, и это вполне соответствовало истине. Так или иначе я не двигался с места; тогда он с размаху лягнул несчастную дверь.

Попытавшись придать лицу выражение оскорбленного достоинства, я открыл дверь. По крайней мере, отвратительный запах исчез.

– Я думал, вы слышали, что я приехал, – бросил тип в зеленом костюме.

Голос у него был грубый, однако речь выдавала в нем человека интеллигентного, как выражались в те дни.

– Слышал.

– Вот и отлично, – кивнул незваный гость, судя по всему, ни при каких обстоятельствах не изменявший своей пренебрежительной манере общения. Держался он совсем не так, как мистер Миллар. Я заметил, что на голове у него нет зеленой шляпы; в руках ее тоже не было.

– Что-нибудь видели?

– Когда? – спросил я.

– Вчера или сегодня, – буркнул он таким тоном, словно в подобных уточнениях совершенно не было необходимости, что тоже соответствовало истине.

– Нет, – ответил я, нимало не покривив душой. – Я ничего не видел.

– Может, что-нибудь слышали? – спросил он, буравя меня взглядом и мысленно посылая в нокаут.

– Что я должен был слышать?

– Шум, который производят люди и вещи, – последовал ответ. – Вы его слышали?

– Вы имеете в виду какой-то необычный шум?

Я просто пытался выиграть время, но он закивал с поразившей меня горячностью.

– Именно такой.

Все это было так странно, что я совершенно растерялся.

– Так что же? – осведомился он тоном школьного учителя, который допрашивает нашкодившего ученика.

– Не знаю, что это было, – пролепетал я, окончательно утратив присутствие духа. Несомненно, мне следовало не выходить из роли дерзкого юнца и спросить, какое ему до всего этого дело.

– Значит, они приезжали, – задумчиво изрек он. В голосе его можно было бы различить благоговейные нотки – если бы люди подобного сорта были способны испытывать благоговение.

Я немного приободрился, словно малая толика жизненной энергии перешла от него ко мне.

– Кого вы называете «они»? – осмелился я спросить.

– Это я сказал не вам, мой мальчик, – отрезал он, однако в этой фразе можно было уловить легкий намек на то, что он способен вести разговор на равных. – А вам я скажу следующее. Я не привык тратить время попусту. Теперь всему конец. Спасибо за информацию.

Он вышел и затопал вниз по лестнице. Через несколько мгновений я услышал, как его машина, взревев, ожила, сорвалась с места и умчалась прочь, завывая так оглушительно, словно в выхлопной ее трубе обитали черти.

«Теперь всему конец», – изрек тип в зеленом костюме; вне всякого сомнения, слова эти относились и ко мне тоже, причем в нескольких смыслах; покончено с моими попытками смотреть в лицо жизни, терпеливо сжав зубы, попытками примириться с любыми неприятностями во имя предполагаемой высокой цели; я чувствовал, что должен во что бы то ни стало положить конец своему пребыванию в доме на Бранденбургской площади.

Заставив себя доесть завтрак (тот, кто не позавтракал – не человек, часто повторял моей отец), я спустился вниз, перемолвиться словечком с Морин.

После того чудесного вечера, когда Морин явилась ко мне в сером платье, она приходила еще несколько раз, и визиты ее, как прежде, были непредсказуемы; происходившее между нами оставалось чудесным, хотя, естественно, не таким чудесным, как впервые, – иначе бывает редко. Я прекрасно сознавал, что в сложившейся ситуации мне очень повезло с Морин; конечно, когда речь заходила о наших встречах, я был совершенно лишен права голоса, и это обстоятельство меня несколько расстраивало, хотя я и понимал его неизбежность. Морин была одной из важнейших причин, удерживающих меня от переезда.

Но теперь, приняв решение, я позволил себе явиться к ней незваным, хотя и предполагал, что ее муж Гилберт, скорее всего, сейчас дома, не говоря уж о детях. Не считая первого моего визита, который я нанес вскоре после переезда в этот дом, я спустился к ним впервые.

Я позвонил. Дверь открыл муж Морин. На нем было какое-то старое тряпье. Из-за его спины доносились крики и визг детей. С мужем Морин я был едва знаком и, разумеется, никогда не вел с ним серьезных разговоров – за исключением того, о котором собираюсь поведать сейчас.

– Морин нет дома, – сообщил он, словно причина моего визита не вызывала у него никаких сомнений. – Она в больнице. Нервный срыв. Если хотите, я могу дать вам адрес больницы. Хотя, думаю, пройдет некоторое время, прежде чем вы сможете с ней увидеться.

– Мне очень жаль, – сказал я. – Но меня это ничуть не удивляет.

По его взгляду я догадался, что он неверно истолковал мои слова.

– Всему виной этот дом, – пояснил я. – Я решил переехать.

– Для этого надо найти подходящую квартиру.

– Разумеется, – кивнул я. – Полагаю, вам тоже стоит подумать о переезде.

– И снова поселиться в одном доме с вами?

В словах его не было враждебности, но он снова неверно меня понял. Вновь поселиться под одной крышей с Морин было бы замечательно, но я сознавал, что о подобном везении нечего и мечтать, учитывая, что свободного жилья в городе было не так много; излишне говорить, его немного и сейчас.

– Если бы нам удалось отыскать подходящий дом, это было бы здорово. Но я уверен, вам с Морин необходимо переехать в любом случае. С этим домом что-то не так.

Он пристально взглянул на меня.

– Может, зайдете, выпьете чашечку кофе? Оставшись без Морин, я научился варить неплохой кофе.

– Спасибо, не откажусь, – кивнул я.

Ситуация складывалась совершенно не так, как я предполагал, но мне хотелось поговорить о недавних событиях с любым, хотя бы в какой-то степени подходящим для этой цели, собеседником.

– Простите, что я одет по-домашнему, – сказал он и посторонился, приглашая меня войти.

Грязь и галдеж, царящие в квартире, поистине ужасали. Но муж Морин начал готовить кофе, словно мы были здесь одни. Дети, поглазев на меня пару минут, снова принялись скакать и носиться. Я развернул «Обсервер».

– Вы сказали, с этим домом что-то не так. Что вы имели в виду? – спросил Гилберт через какое-то время. – Молоко, сахар?

Кофе действительно был хорош, и, хотя после моего скромного завтрака прошло совсем немного времени, я с удовольствием сделал несколько глотков.

– Эта фирма, которая разместилась на верхних этажах… У них творятся странные вещи…

Гилберт слегка сдвинул брови.

– Согласен с вами.

– Не имею понятия, чем они на самом деле занимаются. Но уж точно не бухгалтерией.

– Морин тоже ничего не знает. Представьте себе, этот тип, Миллар, время от времени являлся к нам. Платил маленькие pourboire[23], и, признаю, мы были чертовски рады их получить. Жизнь – это борьба, и в этой борьбе нельзя отказываться от любой поддержки. Но Морин не удалось ничего о нем толком разузнать. Что до меня, я этого Миллара в глаза не видел. Насколько я понял, вы хорошо с ним знакомы?

– Не вполне.

Я решил рассказать ему все, что мне известно о мистере Милларе, хотя из-за детского гвалта говорить приходилось громче, чем мне того хотелось бы.

Гилберт выслушал меня с чрезвычайным вниманием; когда я смолк, он на мгновение призадумался, а после крикнул:

– Дети! Ступайте-ка поиграйте на улицу.

Меня удивило, что дети моментально выполнили приказ; в те дни лондонские улицы были безопасны, а по выходным – почти совершенно безлюдны.

– Насколько я понял, с тех пор как он сюда въехал, произошло немало неприятных случаев? – уточнил Гилберт.

– Настолько неприятных, что обсуждать их лучше в отсутствие детей.

– Значит, эти случаи связаны с сексом? Или, может, с привидениями? Хотите еще кофе? – добавил он, прежде чем я успел ответить.

– Спасибо, не откажусь.

– Жаль, что с нами нет Морин, – вздохнул он.

– Надеюсь, она вскоре поправится, – заметил я.

Несколько мгновений мы молчали, прихлебывая кофе.

– Вы, часом, не ясновидящий? – неожиданно осведомился он.

– Пока у меня нет оснований считать себя таковым, – усмехнулся я. – Возможно, я еще слишком молод.

Гилберт, хотя и являлся отцом четверых детей, был всего лет на шесть-семь старше меня.

– А почему вы об этом спросили? Полагаете, я все это выдумал? – осведомился я без всякого раздражения.

– В какой-то момент мне показалось, что вы способны предвидеть будущее, – пояснил Гилберт. – Все эти люди ровным счетом ничего не делают. В точности то же самое в будущем предстоит всем нам, если мы останемся такими, как сейчас. Мне показалось, вы видите вперед лет на сорок, или что-то в этом роде.

Слова его заставили меня на минуту призадуматься.

– Но они все время чем-то заняты, – возразил я. – Постоянно. Кроме выходных. Думаю, сейчас никого из них нет. Но завтра вы можете подняться и увидеть все собственными глазами.

– Не думаю, что мне хочется это увидеть. Насмотрюсь сорок лет спустя. Хотя я учился в Хэрроу, все это более чем странно.

Признаюсь, я был удивлен. И думать не думал, что Гилберт учился в Хэрроу, хотя знал песню, которую он процитировал.

– Разумеется, меня оттуда выгнали, – добавил он.

Я попытался придать своему лицу сочувственное выражение и вернулся к занимавшему меня вопросу.

– Морин наверняка что-то видела, – предположил я. – Может быть, именно поэтому у нее не выдержали нервы? На нее навалилось слишком многое.

На мгновение он устремил на меня пристальный взгляд, но ничего не сказал. Не исключено, он считает меня главным виновником нервного срыва Морин, внезапно догадался я.

Тем не менее я продолжал настаивать на том, что во всем виноваты обитатели верхних этажей.

– Как знать, много ли известно Морин? Возможно, то, что она узнала, сокрушило ее нервную систему.

– Не сомневаюсь, так оно и есть, – кивнул Гилберт. – Как я уже сказал, я полностью с вами согласен.

– Но произошло кое-что еще. Совсем не похожее на то, что творилось прежде.

– Хотите об этом поговорить?

– Полагаю, мне следует это сделать.

– Простите, что кофе закончился.

– Он был великолепен.

– Так о чем вы хотели поговорить?

Я рассказал ему о странных событиях минувшей ночи и нынешнего утра. В конце концов, я должен был кому-то об этом рассказать.

– Значит, у нас здесь завелись привидения, – изрек он, когда я смолк.

Я недоуменно вытаращил глаза.

– Вы удивлены? – пожал плечами Гилберт. – Разве вы подозреваете нечто иное?

Я продолжал на него таращиться.

– Или я неверно вас понял?

– Напротив, – покачал я головой. – Вы сразу схватили суть. Мне подобное и в голову не приходило.

– Вы не догадались, что вас посетило существо, принадлежащее к иному миру? Даже не предполагали? А мне показалось, вы намекаете именно на это.

– Как я мог намекать на то, о чем сам не догадывался, – возразил я. – Я уже говорил вам, мистер Миллар производит впечатление человека, которому многое приходится скрывать.

– За ним охотятся призраки, – кивнул Гилберт. – Я это понял.

Боюсь, голос мой глупейшим образом задрожал, когда я произнес:

– Возможно, в этом доме обитает призрак его жертвы.

Муж Морин вновь вперил в меня пристальный взгляд.

– Жертв, – поправил он. – Разве ваш приятель в зеленом костюме не употребил множественное число?

– Мистер Миллар должен все время убегать, все время пребывать в движении. Он из кожи вон лезет, пытаясь заглушить свою память. Использует любые средства. Именно поэтому он пригласил меня выпить.

– Да, как будто уже миновало сорок лет, – заметил муж Морин. – Но не позволяйте мне философствовать. Возможно, причина моей склонности к философии состоит исключительно в том, что я сам не сумел добиться большого успеха. Кстати, почему вы называете его мистер Миллар?

Я понимал, что уважительное отношение к Миллару может раздражать воспитанника Хэрроу. Но ответ, пришедший мне в голову под влиянием момента, оказался весьма удачным.

– Пытаюсь связать его с остальным миром. Ему это необходимо.

– Понятно, – кивнул муж Морин. – Я должен подумать над тем, что узнал от вас. У меня никогда не было сомнений в том, что старина Миллар – абсолютное ничтожество. Полагаю, именно по этой причине я старался держаться от него подальше. Разумеется, сейчас у нас нет возможности переехать. Знаете ли, порой материальные факторы перевешивают нематериальные. Так что простите, что не предлагаю составить вам компанию, вместе ожидая продолжения парада неведомых ужасов. – Выражение его лица несколько изменилось. – Вы ведь простите меня, правда? Начнем с того, что я не могу оставить детей одних и не могу взять их с собой.

– Что вы, я об этом и не думал, – сказал я; это было чистой правдой.

– Если вам придется с криком нестись по лестнице вниз, не задумываясь, стучите ко мне. Только погромче. Я так выматываюсь в этом паршивом магазине, что сплю, как бревно. К тому же шум может распугать призраков.

Возможно, следовало проникнуться к нему признательностью за то, что он считает меня смельчаком, однако человека лучше принимать таким, каков он в действительности. Напоследок я позволил себе проявить настойчивость.

– Понимаю, что это не мое дело, но я не советую вам долго оставаться под одной крышей с этими людьми. Конечно, если им придется покинуть этот дом, все будет иначе.

– Судя по тому, что вы рассказали, это вряд ли произойдет. Так что здесь есть причины для реальных проблем. С этим домом дела обстоят скверно, и положение более чем серьезное. Я понимаю, этот Миллар ужасно действует вам на нервы, и упрекнуть вас за это невозможно. Но приведись вам жить в таких местах, в каких жили мы с Морин после того, как меня комиссовали… Поверьте, дружище, жить среди трудящихся масс чертовски паршиво. С моей точки зрения, этот дом – настоящий оазис. Возможно, когда вы начнете подыскивать себе жилье, вы вспомните мои слова. Не возражаете, если я позову детей?

– Мне пора идти, – сказал я. – Спасибо, что выслушали.

– Можете обращаться за этим в любое время, – усмехнулся он. – Всегда готов служить жилеткой для того, кому необходимо выплакаться. Я скажу Морин, что вы заходили. Разумеется, когда она немного придет в себя.

Стоит ли говорить, что слова мужа Морин вскорости подтвердились во всей своей ужасающей правоте. Я не мог найти никакого более или менее приемлемого жилья; то, что мне предлагали, в большинстве своем было отвратительно. Забросив работу над рукописями майора Валентайна, я провел в бесплодных поисках всю следующую неделю. Возможно, этот срок кажется не таким уж долгим, но удивительно, сколько тесных, темных каморок можно обойти за шесть дней. В любом случае неделя была критическим сроком. До наступления следующих выходных я хотел обрести уверенность в том, что мне есть куда переехать.

Дела у господ Сталлабрасса, Хоскинса и Крампа, судя по всему, шли как обычно; впрочем, не могу утверждать это с уверенностью, так как бо́льшую часть дня отсутствовал дома. Вечером в четверг мистер Миллар привел к себе трех шумных девиц, и они буйствовали до тех пор, пока в окна не просочился рассвет – серый, как платье Морин.

Я понял, что выходных в этом доме мне более не выдержать. В субботу вечером, проведя целый день в утомительной беготне по адресам (некоторые квартиры можно было посмотреть только в субботу, а зачастую только в субботу между двумя и четырьмя часами дня), я отправился к матери.

– Какой сюрприз! – воскликнула она. – Я уж и не чаяла вновь тебя увидеть.

Утром в понедельник, несмотря на то что мне совершенно этого не хотелось, а мать, по обыкновению, отговаривала меня от поездки, я заглянул в дом на Бранденбургской площади и обнаружил значительные перемены.

Начнем с того, что мне пришлось отпереть входную дверь своим ключом. Прежде в «рабочие часы» она всегда была открыта; служащие господ Сталлабрасса, Хоскинса и Крампа, а также их спортивные друзья сновали туда-сюда с такой интенсивностью, что запирать дверь было бы нелепо. Это вступило бы в диссонанс со стилем жизни этой фирмы, с тем, что ныне принято называть «имидж».

Внутри царила тишина. Все двери закрыты, что тоже было непривычно. На этот раз я позволил себе подергать за несколько ручек. Двери оказались запертыми.

Сжимая в руке свою холщовую сумку, я вновь вышел на улицу, входная дверь с шумом захлопнулась у меня за спиной на своих тугих пружинах.

Необычно большая медная табличка с названием фирмы исчезла. Даже след, оставленный ею, был слабее, чем обыкновенно в таких случаях; фирма просуществовала в нашем доме значительно меньше обычного (по крайней мере, в ту пору) срока, который колебался между сорока и восьмьюдесятью днями. Внимательно осмотрев отверстия в стене, я ровным счетом ничего не обнаружил. Отойдя на несколько шагов, окинул взглядом окна дома. Все закрыты, но в этом ничего необычного не было. На этажах, занятых фирмой, я и прежде никогда не замечал открытых окон. Что касается квартиры на нижнем этаже, в это время дня она, скорее всего, пустовала, так как муж Морин находился в своем магазине, а дети – в школе (интересно, кто сейчас забирает их из школы, подумал я). Прохожие удивленно на меня оглядывались, и я, распахнув входную дверь, снова вошел в дом.

В холле у лестницы, словно ожидая меня, стояла Морин.

На ней была белая блузка, из тех, что дамы поколения моей матери называли бы «вызывающей», ярко-красная юбка и столь же красные туфли. Чулки у нее на ногах посверкивали, волосы блестели, и лицо невозможно было назвать иначе как сияющим.

– Тихо, как в гробнице, – изрекла она.

– Морин! – завопил я, сжал ее в объятиях и поцеловал. Поступить иначе в такой момент было невозможно.

– Все произошло так внезапно, – сказала она. – Очень внезапно. В течение выходных. Я была очень больна, ты, наверное, знаешь, Рой, и вдруг выздоровела. Это произошло вчера, и с тех пор я пребываю в каком-то возбуждении. Все утро бегала по магазинам, покупала вещи, которые мы не можем себе позволить, приводила в порядок волосы, и все такое. А потом просто сидела на площади и улыбалась.

Я снова ее поцеловал.

– Давно исчезла эта банда? – спросила она. – Гилберт уехал на выходные и взял с собой детей. Думал, я взаперти и опасаться нечего. Как считаешь, он о чем-нибудь догадывается?

– В субботу, когда я уезжал, фирма была еще здесь. Давай поднимемся наверх, Морин.

Мы поднимались по ступеням, держась за руки, хотя в свободной руке я нес холщовую сумку.

Оказавшись на этаже мистера Миллара, мы остановились. Просто ради интереса я повернул ручку двери, которая вела в его кабинет, розовую комнату с цветочным бордюром. На этот раз дверь отворилась.

Я попытался оттолкнуть Морин, но было уже поздно. Мистер Миллар висел посреди комнаты, так что любой вошедший его сразу увидел бы. Висел он на большом крючке, предназначенном для верхней одежды; вероятно, он, или кто-либо другой, потратил немало усилий, вбивая этот крюк в потолок или, точнее, в скрытые штукатуркой деревянные балки моей квартиры, расположенной наверху. Самое удивительное состояло в том, что, хотя в комнате не было ни ветерка, тело заметно раскачивалось, словно было сделано из папье-маше или другого столь же легковесного материала. Даже одежда выглядела невесомой, как бумага. Был ли висевший настоящим мистером Милларом? Дать ответ на этот вопрос чрезвычайно трудно.

Еще одно любопытное обстоятельство совершенно иного рода состоит в следующем: хотя я был до умопомрачения напуган произошедшими в доме событиями (то же самое, причем в буквальном смысле, можно сказать и о Морин), вскоре после памятного воскресенья я стал чувствовать себя совершенно счастливым, особенно в то время, когда думал о Морин или покрывал поцелуями ее душистые волосы; мысли о переезде я выкинул из головы, по крайней мере в той степени, в какой жизнь позволяет нам хоть что-то выкинуть из головы.

Смотритель часов

Теперь, когда все это закончилось и полиция занимается «производством расследования», я пытаюсь занять себя написанием истории, в которую никто никогда не поверит. По крайней мере сейчас. Не исключено, рано или поздно на помощь мне придет новый Эйнштейн, который сумеет подвести теорию под то, что я познал на собственном опыте. В наши дни подобного рода теории измышляются едва ли не каждый год, хотя ни одна из них не вносит в жизнь обычных людей ровным счетом никаких изменений.

Возможно, впрочем, я никогда не был вполне обычным человеком. Возможно, я перестал быть обычным человеком, женившись на Урсуле. Несомненно, все считают именно так; считают, что я не представлял, какие последствия повлечет за собой эта женитьба, намекают даже, что в конце войны я несколько повредился в рассудке. Но, когда доходит до дела, мало кого волнует, на ком женится молодой человек; в случае с девушкой дело до сих пор обстоит несколько иначе. Разумеется, ко времени женитьбы у меня уже не было родителей.

Прочтет ли мои записи кто-нибудь, кроме меня? Подобное предположение нельзя полностью исключать. Так что мне лучше упомянуть, что́ случилось с моими родителями, и помнить, что время от времени необходимо давать читателям некоторые разъяснения. Отец мой погиб, упав с крыши дома, когда мне было четыре года. Разумеется, это чрезвычайно печальное событие, но между мною и отцом никогда не существовало того, что принято называть близостью, а может, так мне кажется теперь. Так или иначе мать даже не позволила мне присутствовать на похоронах, сочтя, что для маленького ребенка это слишком печальное зрелище. Когда похоронная процессия отправилась на кладбище, я остался дома, запертый в спальне. Впрочем, полагаю, что слово «процессия» здесь не вполне уместно, так как желающих проводить отца в последний путь оказалось не слишком много. К тому же в тот день с утра до вечера шел проливной дождь. Конечно, не исключено, что я преувеличиваю силу этого дождя, ибо детские воспоминания всегда грешат преувеличениями. Моя мать умерла во время войны, когда я находился на полях сражений. В смерти ее не было абсолютно ничего необычного. С грустью должен заметить, что подобная кончина – удел едва ли не половины людей, проживающих на земле.

Итак, несмотря на многочисленные, подчас откровенно враждебные пересуды, ко времени своей женитьбы я был совершенно самостоятелен, хотя возвращение к прежней профессии потребовало от меня некоторых усилий. В ту пору я работал чертежником у Розенберга и Ньютона, и, с учетом всех обстоятельств, место это можно было счесть прекрасным. Впрочем, тут тоже требуются некоторые разъяснения.

Старый Джейкоб Розенберг был другом моего отца: на правах друга он поддерживал мою мать до самой своей смерти, которая на год опередила смерть матери (он упал замертво на платформе стации метро «Грин-Парк»; будь у меня возможность выбора, пожалуй, я выбрал бы для себя подобную кончину). После того как с нацистами было покончено и я вернулся к мирной жизни, его сын, молодой Джейкоб, дал мне место в своей конторе. Кстати, все евреи таковы; подружившись с вами, они сохраняют верность дружбе на всю жизнь, если, разумеется, вы правильно с ними обращаетесь. Должен сказать, что в отношении евреев нацисты совершили большую ошибку. Во многих других отношениях в оправдание нацистов можно сказать немало. Будь это иначе, немцы вряд ли сражались бы так долго и упорно; во всяком случае, мне трудно в это поверить.

Розенберг и Ньютон называли себя архитекторами, но это не вполне соответствовало истинному положению вещей; точнее было назвать их бизнесменами, сведущими в строительстве. Не думайте, что они не состояли в регистрах архитекторов. Разумеется, состояли. К тому же методы их работы были безупречно честными. Я наблюдал за их деятельностью достаточно долго, чтобы утверждать это с полной уверенностью; в противном случае я не остался бы у них, хотя мне позарез нужна была профессия, ибо мать не оставила мне практически ничего. Полагаю, она ожидала, что мистер Розенберг отпишет ей значительную сумму в своем завещании; но он завещал ей всего лишь часы. Да, часы. Если полицейские дадут себе труд хорошенько порыться, они отыщут останки этих часов в саду…

Я многому научился у Розенберга и Ньютона, прежде чем, покинув их, создал собственный бизнес, который относился к той же отрасли; стоит ли говорить, дела я веду со значительно меньшим размахом. Бизнес мой существует почти три года, не такой уж большой срок, однако имя мое обрело определенную известность в престижном городском предместье, где со мной произошло столько ужасающих и невероятных событий; о событиях этих никто не знает, хотя нельзя сказать, что они происходили без свидетелей. Да и вообще, я отдаю себе отчет, что совершаю ошибку, говоря о событиях во множественном числе. Событие было одно-единственное, однако оно растянулось на неопределенный срок.

Надо сказать, я отношусь к разряду тихих и замкнутых людей. Говорят, тот, кто не умеет легко заводить друзей, никогда не добьется успеха в бизнесе, в особенности связанном с недвижимостью. Мой собственный опыт не подтверждает справедливости этого утверждения. Разумеется, у меня немало знакомых; но мы с Урсулой вряд ли стремились завести друзей. Мы в них не нуждались. Я и раньше не испытывал потребности в дружбе, а после женитьбы, когда мы были полностью поглощены друг другом, появление третьих лиц грозило все испортить. Я знаю, что мои чувства были именно таковы; и могу сказать с уверенностью, я знаю, что она полностью их разделяла. Но наша необщительность никоим образом не препятствовала успеху бизнеса: скажем так, степень успеха, которой я сумел добиться, вполне меня удовлетворяла. Мне не нужен был процветающий бизнес, который, поглотив меня целиком, вынуждал бы проводить меньше времени с Урсулой; я никогда не понимал, зачем нужны все эти клубы вроде «Ротари», «Раунд-Тейбл», «Элкс» и «Оптимист», хотя, возможно, не отказался бы вступить в Британский легион, будь Британский легион таким, каким он был после первой войны. Тем не менее я люблю элегантно одеваться и, чтобы там ни говорили, знаю, что это на пользу бизнесу. Убогое состояние, в которое повергла меня война, было мне отвратительно. Должен сказать, я имею на все свою собственную – и вполне определенную – точку зрения и всеми силами души ненавижу войну. Господи боже, есть ли что ужаснее!

Когда я впервые положил глаз на Урсулу, она сидела на обочине дороги, где-то поблизости от Мёнхенгладбаха. Не помню точно, где именно это было. Надо сказать, несколько лет спустя мы с Урсулой пытались отыскать это место, однако безрезультатно. Не думайте, я вовсе не хочу намекнуть, что в этом было нечто необычное, нечто, имеющее отношение к событию, свершившемуся впоследствии. Просто облик Германии за прошедшее время изменился до неузнаваемости, и слава богу.

Когда я заметил Урсулу, на дорогах практически не было движения: во-первых, все машины вышли из строя либо были захвачены неприятелем, во-вторых, дороги в этой местности находились в таком состоянии, что пройти по ним могли разве что танки и вездеходы. Людей тоже было не видать; я имею в виду местных жителей. Разумеется, все это было не похоже на то, что двадцать лет назад происходило на Сомме или Эне; совершенно не похоже. Возможно, обстановка казалась скорее давящей, чем ужасающей; по крайней мере, на первый взгляд. Вторая мировая война только что закончилась, и некоторые из моих знакомых – как уже отмечалось, не слишком близких – занялись довольно приятной работой: уничтожением местного концентрационного лагеря.

Урсула, к счастью, не имела к этому лагерю никакого отношения. Прежде она жила в Шварцвальде, находящемся в сотне миль к югу. Она была единственной дочерью в семье и лишилась обоих родителей, когда Фройденштадт, ее родной город, был стерт с лица земли. Сама она в последние месяцы войны работала служанкой в одной из усадеб неподалеку. Подобное утверждение может показаться странным, но в действительности Германия никогда не погружалась с головой в «войну на уничтожение» и все, что с ней связано, хотя многие уверены в обратном. Разумеется, Урсула не была настоящей служанкой. Это был всего лишь маскарад, в котором ей помогали хозяева усадьбы, не слишком жаловавшие нацистов – как и многие им подобные. В Шварцвальде отец Урсулы владел фабрикой сувениров, и, по словам самой Урсулы, война практически не сказывалась на состоянии его дел – пока не вошла в конечную стадию. Я назвал его предприятие «фабрикой», так как, судя по всему, дело он вел с размахом, имел много служащих и неплохой доход. Естественно, Урсула училась в более дорогой школе, чем я, и, следовательно, получила лучшее образование, хотя и при нацистском режиме. Хотя моя школа была частной и даже пользовалась неплохой репутацией, то был отнюдь не Итон, а в этой области между лучшими школами и всеми прочими учебными заведениями существуют разительные отличия. Среди товаров, производимых отцом Урсулы, значительное место занимали часы; то были часы с кукушкой, деревянные расписные часы, огромные напольные часы в остроконечных корпусах из темного дерева или же из блестящего металла; некоторые из них отмечали боем каждую четверть часы, играли затейливые мелодии и указывали фазы луны, не говоря уже о знаках Зодиака. Я могу утверждать это с уверенностью, ибо подобными экземплярами Урсула населила и наш дом – в память о своем отце или по какой-либо иной причине. Быть может, они напоминали об увядании ее красоты и нашей любви.

О, как красива она была в тот день, когда я увидел ее впервые! Родители ее, католики, назвали дочь в честь святой Урсулы Кельнской, которая много странствовала и в конце концов приняла мученическую смерть в обществе других девственниц, которых, если я не ошибаюсь, было несколько сотен; в день нашей встречи и долгое время спустя моя девочка удивительно походила на святую. Несмотря на горести, которые ей довелось пережить, она сохранила мягкий, доверчивый взгляд; нежный рот ее напоминал только что распустившийся цветок. Когда я увидал ее впервые, на ней было черное платье горничной, неотъемлемая часть маскарада, в котором ей приходилось участвовать; думаю, многие из вас удивятся, узнав, что платье это было сшито из натурального шелка. Даже то обстоятельство, что платье слегка порвалось и запачкалось, усиливало общий эффект, подчеркивая ее сходство со святой мученицей. У нее не имелось с собой никаких вещей, за исключением носового платка. Платок, кстати, тоже был из натурального шелка и невероятным образом сохранился со дня ее первого причастия. Совсем крошечный, обшитый кружевами платочек, изделие монахинь из Шварцвальда. Позднее она вручила его мне на хранение, как величайшее сокровище. Поцеловав платок, я его тщательно спрятал, но, хотя это кажется невероятным, особенно учитывая мой характер, через некоторое время ухитрился потерять. Разумеется, платок до сих пор остается где-то в доме, и я никогда не говорил Урсуле об этой потере. В тот момент, когда я ее увидал, она плакала и утирала слезы этим самым крошечным платочком; я, подобно благородному герою романа или кинофильма, одолжил ей свой платок, куда более значительных размеров. В то время я ожидал репатриации и, после того как ликвидация концлагеря завершилась, ловко уклонялся от выполнения каких-либо обязанностей. Никто из тех, кто не видел, чем мы занимались в Германии, не может этого представить, и немцы в самом скором времени отплатили нам той же монетой; участь, постигшая Фройденштадт, отнюдь не являлась исключительной.

Я сразу, как говорится, взял Урсулу под свое крыло, или что-то в этом роде. В ту пору так поступали многие, но я с самого начала был готов сделать больше, чем делали другие. Когда с переездом Урсулы в Англию возникли сложности, я без малейших колебаний письменным образом заверил власти, что намереваюсь на ней жениться.

Проведя три месяца в разлуке с Урсулой, я отправился в Гарвич, чтобы ее встретить. К тому времени к власти пришел малыш Эттли; многие мои знакомые голосовали за него, в особенности, разумеется, те, кому во время правления Черчилля пришлось воевать. Англия вступила в длительный период серости; но когда Урсула, выдержав допрос с пристрастием в Департаменте по делам иностранцев, наконец предстала передо мной, выяснилось, что она на удивление хорошо одета и к тому же привезла с собой несколько новехоньких чемоданов. По ее словам, ей удалось обойтись без помощи так называемых благотворительных учреждений, так как все это время у нее была неплохая работа. Увы, здесь все сложилось иначе. Хотя всем нам прекрасно известно, в каком упадке пребывала в то время Англия, Урсула не могла получить разрешения работать до той поры, пока мы не поженились и она не стала гражданкой Великобритании; таким образом, поначалу она была вынуждена работать бесплатно, так сказать, на благотворительной основе.

На момент приезда Урсулы я жил в старом родительском доме, и у меня не было иного выхода, кроме как поселить ее там. К тому времени я уже работал у Розенберга и Ньютона, и молодой Джейкоб Розенберг, зная обо всем, проявил истинную доброту и порядочность. Ни в коей мере не могу сказать этого об остальных; как ни странно, когда я заявил, что собираюсь жениться на Урсуле, это отнюдь не прекратило пересуды, но, напротив, породило новые. Меня осуждали даже за то, что я привез в страну еще одну иностранную нахлебницу. Нацистскую нахлебницу, вне всякого сомнения, уточняли за моей спиной недоброжелатели. И к тому же в нашей стране не принято, чтобы жених и невеста жили до свадьбы вместе и отправлялись к венцу, выйдя из двери одного дома.

Именно в доме моей матери Урсула впервые установила свои часы. Еще в Гарвиче я заметил среди ее новых блестящих чемоданов черную длинную коробку; она выглядела как кожаная, но на самом деле то была превосходная имитация кожи. Внутри находились большие часы с кукушкой, в простом корпусе темного дерева. Кукушка, выполненная из более светлого дерева, издавала пронзительный, резкий крик, который каждый час разносился по всему дому. Четверть часа и полчаса кукушка игнорировала, и я сразу решил про себя, что могло быть и хуже. Мне приходилось много вкалывать в конторе (не выношу людей, которые, получая деньги, даже не пытаются должным образом их отработать); дома тоже хватало работы, так как, прежде чем выставить дом на продажу, его необходимо было привести в порядок; в результате спал я так крепко, что даже выкрики кукушки, находившейся с нами в одной комнате, меня не беспокоили.

Но в самом скором времени выяснилось, что они беспокоят женщину, проживавшую по соседству. Она отказалась «обсуждать вопрос» с Урсулой и настояла на том, чтобы поговорить со мной. То была довольно молодая женщина с белокурыми, до плеч волосами, которые завивались концами наружу, и изумительно стройными ногами. Про себя я, естественно, отметил привлекательность этой особы. Держалась она довольно приветливо, однако сообщила, что кукушка мешает спать ее трем маленьким сыновьям.

– Голос у нее на редкость пронзительный. Совсем не как у кукушки, – повторила она несколько раз.

Я не мог с ней не согласиться и лишь заметил, что голоса часовых кукушек редко бывают похожи на голоса кукушек настоящих; полагаю, подобное наблюдение вполне соответствует истине. Разумеется, я обещал поговорить с Урсулой; мне показалось, в этот момент я заметил скептические искорки, вспыхнувшие в глазах моей собеседницы, однако недоверие ее относилось отнюдь не ко мне.

– Я сделаю все, что смогу, – заверил я; женщина ответила мне милой улыбкой и воздержалась от каких-либо возражений. Несомненно, я был поражен, узнав, что крики чертовой кукушки слышны за пределами дома.

Урсула не пожелала вникать в суть типичной британской ситуации. Напротив, когда я коснулся этой проблемы, упомянув о ней как бы между делом, она моментально насторожилась, что было для нее необычно. Когда я спросил, нельзя ли устроить так, чтобы кукушка хотя бы по ночам не высовывалась из гнезда, Урсула воскликнула:

– Это было бы ужасно!

Бесспорно, ее реакция изумила меня, но, должен признать, я ожидал чего-то в этом духе. Однако оставить все как есть не представлялось мне возможным.

– Полагаю, будет нетрудно найти мастера, который внесет в механизм некоторые поправки, – мягко предложил я, стараясь, однако же, чтобы слова мои прозвучали как можно убедительнее.

– Никто не будет трогать никакие мои часы, кроме того, которого я сама приведу, – ответила Урсула.

Я в точности воспроизвел ее фразу, прозвучавшую слегка неуклюже, хотя к тому времени она уже свободно говорила по-английски, совершенствуясь с изумлявшей меня быстротой.

– А у тебя что, несколько часов, дорогая? – с улыбкой осведомился я. Разумеется, я был уверен, что часы только одни.

Она не ответила на мой вопрос, но вместо этого воскликнула:

– Эта блондинка с длинными ногами! Зачем она лезет в нашу жизнь?

Любопытно, что Урсула отметила именно те свойства нашей соседки, которые произвели на меня как на мужчину наибольшее впечатление. Я быстро убедился в том, что Урсула чрезвычайно проницательна; порой эта ее способность граничила с телепатией.

И все же тогда мне показалось, что Урсула скорее испугана, чем рассержена, а о ревности, которую на ее месте испытала бы любая женщина, вообще речи не идет. Возможно, решил я, жалоба соседки так напугала Урсулу лишь потому, что она иностранка и совершенно не представляет, какими последствиями это чревато. К тому же Урсула, продолжая дуться, вскоре мне улыбнулась, и улыбка эта свидетельствовала, что расстройство ее скорее напускное. Тем не менее сказать, что она сохраняла абсолютное спокойствие, означало погрешить против реальности.

Урсула не предприняла никаких мер, чтобы прекратить ночные крики кукушки. Но вскоре после визита нашей красотки-соседки мы с Урсулой поженились и переехали в другой дом.

Венчание, естественно, происходило в местной католической церкви, и, должен признать, никогда, даже на войне, нервы мои не подвергались такому испытанию, как во время этой церемонии. Молодой пылкий священник проникся ко мне враждебностью, и на протяжении всего ритуала не спускал с меня пылающих глаз, словно хотел испепелить дотла или хотя бы прожечь взглядом до костей. Разумеется, в те времена мне пришлось предоставить письменное заявление в том, что все наши дети будут воспитаны в католической вере (с точки зрения католиков подобные гарантии совершенно необходимы).

К тому же я заметил, что в церкви Урсула изменилась, и изменилась разительно. На католической территории я был чужаком, а она – своей; более того, то была не просто территория. Не сомневаюсь, она хотела бы перетащить меня туда, но никакой реальной возможности для этого у нее не имелось. Еще до свадьбы я очень ее расстроил, заявив, что не намерен постоянно носить обручальное кольцо, как это принято на континенте. Я не видел ни малейших причин следовать этому обычаю.

В большинстве своем свадьбы – это одновременно и обретения, и потери. Вопреки убеждению большинства юных девушек, свадьба не является таким уж значительным жизненным событием. В лучшем случае она ничего не изменяет. Крайне редко свадьба совершается обдуманно, по трезвом размышлении.

Но, должен признаться откровенно, мы с Урсулой были счастливы, невероятно счастливы. Было бы крайне неразумно ожидать, что подобное счастье продлится долго; теперь я понимаю, что уже давно отказался от подобных ожиданий. Состояние, в котором мы пребывали, не имело отношения к миру взрослых, где счастье – не более чем теория. Мы с Урсулой были подобны двум счастливым детям. Чего еще мы могли ожидать от жизни? Все прочие виды счастья – это всего лишь смирение, зачастую неотделимое от поражения.

В то время провести медовый месяц за границей было невозможно, и мы с Урсулой отправились на озера – сначала Уиндермир, потом Алсуотер. Места эти казались нам более подходящими для медового месяца, чем Борнмут и даже воспетый Киплингом Саут-Даунс, ныне сплошь покрытый полями. Выяснилось, что по части плаванья, хождения под парусом и даже пешеходных прогулок Урсула оставляет меня далеко позади. После того как мы поженились, наши отношения лишились налета романтизма, хотя нас соединяла самая нежная привязанность, подобная той, что соединяет любящих брата и сестру; впрочем, я понимаю, что подобное сравнение может быть воспринято неодобрительно. Но я всегда хотел, чтобы у меня была сестра, и в настоящий момент ощущаю это желание с особой силой.

Без назойливой кукушки наши ночи стали намного спокойнее, хотя Урсула захватила с собой небольшие путевые часы. Кукушки у них, к счастью, не имелось, к тому же они не играли мелодий и не отмечали каждый час боем. Даже тикали приглушенно, можно сказать, едва слышно. Выглядели эти часы в ярком деревянном корпусе весьма привлекательно; такая, знаете ли, современная вещица в старинном стиле. По словам Урсулы, увидев их в витрине магазина, она «не смогла против них устоять». Временами я спрашивал себя, где она услышала эту фразу, которая казалась мне несколько зловещей; боюсь, уже тогда в душу мою закрались сомнения относительно правдивости этой истории. Возможно, это звучит странно, однако позднее выяснилось, что нас действительно окружало немало странностей, до времени скрывавшихся под спудом. Полагаю, часы, сопровождавшие нас во время медового месяца, представляли собой очень нежный и сложный механизм, помещенный в достаточно грубый и примитивный футляр. Они мурлыкали, как ласковая кошка; рискну предположить, что впоследствии, разбив их на части, я уничтожил около ста фунтов, ибо стоили они никак не меньше.

Во время нашего медового месяца я обратил внимание на одну любопытную вещь; возможно, я замечал это и раньше, но, несомненно, впервые заговорил об этом именно в медовый месяц. Несмотря на очевидное пристрастие к часам, Урсула не имела ни малейшего представления о времени.

Мы сидели у воды в окрестностях Лоувуда, сгущались сумерки.

– Стало очень темно, – заметила Урсула своим обычным педантичным тоном. – Наверное, будет гроза.

– Сейчас темнеет, потому что уже семь часов вечера, – возразил я. Дело было в апреле.

В ее взгляде вспыхнуло изумление.

– А я думала, сейчас всего около трех часов дня.

Это было абсурдно, потому что к трем часам мы никак не успели бы добраться до озера. Но, сидя и лежа на берегу, мы были так поглощены друг другом, что позабыли обо всем; так или иначе, после секундного раздумья я ограничился тем, что сказал:

– Тебе необходимы наручные часы, дорогая. Я подарю их тебе на день рождения.

Урсула не ответила ни слова, но во взгляде ее мелькнул испуг, смешанный с досадой. До меня моментально дошло, что я совершил оплошность. За время нашего знакомства я уже выяснил, что Урсула ненавидит свой день рождения и ее раздражают даже упоминания о нем; о праздновании, пусть самом скромном, не могло быть и речи. А я, не подумав, ввернул расхожую фразу, которая всегда приходит на ум при мысли о подарке.

– Прости, дорогая, – попытался я тут же исправить положение. – Я подарю тебе наручные часы в другое время.

О, опять это слово – «время».

– Я не хочу наручные часы, – прошептала Урсула еле слышно. – Я не смогу их носить.

Полагаю, она сказала именно это, хотя, возможно, на самом деле она произнесла: «Я не смогу их выносить!» Не разобрав толком, я, однако, счел за благо не уточнять. Всем известно, существуют люди, которые не могут носить часы. Например, к их числу относится мой дядя Эллардайс, старший брат моего отца.

В любом случае пустяк грозил прибрести преувеличенное значение и, более того, выйти из-под контроля. Решив не усугублять собственную бестактность, я, воздержавшись от дальнейших комментариев, растянул губы в улыбке и нежно пожал Урсуле руку.

Руки у нее были удивительно маленькие и мягкие. Это меня неизменно очаровывало и пленяло. Но сейчас ее рука оказалась не просто холодной – она походила на мешочек, набитый тающим льдом.

– Дорогая!

Я не смог удержаться от этого восклицания; боюсь, не смог я удержаться и от того, чтобы выпустить руку Урсулы. Честно говоря, я пребывал в полной растерянности и совершенно не представлял, как следует поступить; чувство было такое, словно произошло нечто из ряда вон выходящее.

Урсула сидела рядом, сжавшись в комочек; потом она посмотрела на меня, и взгляд был исполнен любви, нежности и беззащитности.

Я вскочил на ноги.

– Вставай! – потребовал я тоном старшего брата или же тоном, который казался мне братским. Схватив Урсулу не за руку, но за плечи, я заставил ее подняться; задача нетрудная, учитывая, какой она была хрупкой и миниатюрной, причем во всех смыслах.

– Вставай, вставай. Пора возвращаться. Побежали!

И мы действительно побежали; Урсула не стала ни спорить, ни противиться. Конечно, проделать бегом весь путь нам не удалось, ибо от меблированных комнат, владелицей которых являлась вышедшая на пенсию школьная учительница по имени миссис Эрдейл, нас отделяло около двух миль.

В теории я мог позволить себе снять номер в более шикарном отеле; однако все крупные отели в это время года либо были закрыты, либо недоступны по какой-то иной причине. В конце концов я просто отправился в почтовое отделение и навел справки; там мне сразу сообщили о миссис Эрдейл. Конечно, то был достаточно странный способ снимать жилье на медовый месяц, особенно если учесть, что медовый месяц, по идее, бывает только раз в жизни. Но мы с Урсулой до свадьбы – и в течение некоторого времени после – смотрели на некоторые вещи совершенно одинаково; в частности, предстоящий медовый месяц давал нам повод для шуток, что в те времена было вполне обычным явлением; однако мы с Урсулой позволяли себе лишь нежные шутки, тем самым, возможно, отличаясь от большинства молодоженов. Миссис Эрдейл, кстати, была разведена и упоминала об этом обстоятельстве на удивление часто. Она носила каштановый парик, что было заметно с первого взгляда; впрочем, Урсула, которой эта дама как-то показала свои настоящие волосы, утверждала, что выглядят они очень даже неплохо. Мне не особенно нравилась миссис Эрдейл, но комнаты она содержала в безупречной чистоте, что было важно для Урсулы; что касается еды, она в те времена везде была более или менее одинакова, то есть довольно скудна. А у миссис Эрдейл порой подавали раков, только что пойманных в озере. Не каждый день, разумеется.

Впоследствии мы перебрались в значительно менее комфортабельное жилище, расположенное на берегу озера Уллсватер. То была самая настоящая лачуга, но, к счастью, Урсула ничего не имела против, вероятно потому, что здесь у нее появилась возможность продемонстрировать свою атлетическую подготовку, удивительную при ее миниатюрности. Во время пеших прогулок она всегда шагала впереди меня; плавала она, как те маленькие юркие рыбки, которые, кажется, никогда не шевелят плавниками (если только это вообще рыбки). Когда мы наняли лодку и вышли в плавание под парусом, я был несколько смущен собственной бесполезностью и неуклюжестью. Урсула, напротив, неизменно выглядела ловкой и умелой; одежда ее, при всей своей простоте, всегда безупречно соответствовала роду наших занятий. Что до меня, то я лучше всего выгляжу и чувствую себя в деловом костюме, предназначенном для обычной городской жизни. Я предполагал, что парусные лодки, предоставляемые в аренду, после пяти лет войны вряд ли находятся в хорошем состоянии; несомненно, все эти годы они были заброшены и, по причине отсутствия необходимых материалов, до сих пор оставались без ремонта. В любом случае я никогда не стремился быть спортсменом, и здоровье мое ничуть от этого не страдало. Тем не менее мне нравилось, что моя обожаемая жена проворна и ловка. Я никогда не переживал, что выгляжу бледно на ее фоне, хотя мне известно: бытует мнение, что, исходя из деловых соображений, это может произвести отрицательное впечатление. Впрочем, в ту пору подобные соображения вообще не имели смысла, так как я работал у Розенберга и Ньютона, еще не помышляя о собственном деле.

Стоит ли говорить – вернувшись, мы стали подыскивать дом в том же самом предместье, где прежде я жил с родителями. Кстати, старый Ньютон, ныне партнер молодого Джейкоба, а в прошлом – партнер его отца, оказал нам немалую помощь; он не только предоставил мне значительную ссуду, но и указал на вполне подходящий дом, продававшийся по сходной цене; Ньютон, на наше счастье, имел возможность произвести на владельца некоторое воздействие, вынудив его снизить цену. Подобные аспекты чрезвычайно важны, когда речь идет о приобретении недвижимости, и отрицать это бессмысленно. Так было всегда и, несомненно, так будет впредь – до той поры, пока мы не станем вновь обитателями пещер, что, возможно, произойдет не в столь уж отдаленном будущем. В общем, для человека, который, подобно мне, спустя год после завершения войны решил приобрести дом в предместье, покровительство старика Ньютона было большой удачей, тем более ощутимой, что он, в отличие от отца и сына Розенбергов, активно участвовал в местной политической жизни.

Кстати, полагаю, Урсула отлично чувствовала бы себя в пещере. Нетрудно вообразить ее, миниатюрную и хрупкую, в наряде из медвежьей шкуры. Уж конечно, она справлялась бы со всеми бытовыми трудностями намного более ловко, чем я; надо признать, даже мелкие неурядицы, которые порой возникают в отелях, ставят меня в тупик. Несомненно, сидя в пещере у костра, она была бы очень мила и привлекательна, быть может, невыносимо привлекательна. В новом доме она устроилась так, словно провела в этом тихом предместье всю свою жизнь. Именно в этом предместье. Именно в этом доме. Хотя в мире царила послевоенная скудость, наш медовый месяц длился более трех недель. Что касается меня, я не отказался бы провести в праздности всю жизнь, будь только рядом Урсула. Как я уже сказал, у меня была чуткая совесть, а вот амбиции практически отсутствовали. О, я до сих пор вижу перед собой темно-голубые глаза своей жены, какими они были во время медового месяца и после него.

Но, как только мы обосновались в новом доме, Урсула приобрела новые часы, причем целых три штуки – в замену тем, первым, часам с громогласной кукушкой, а также негромко тикающим ходикам, которые сопровождали нас в путешествии. Кстати, Урсула не стала мне объяснять, куда они исчезли. Когда же я, осторожно подбирая слова, осведомился об их участи, Урсула ответила нечто вроде «то были прекрасные часы, которые хороши для любой цели, дорогой», и улыбнулась многозначительной, а может быть, ложно-многозначительной улыбкой.

– Эти часы мне очень нравились, – заметил я, но она ничего не сказала в ответ, уже тогда прекрасно сознавая, что все прочие часы не нравятся мне совершенно.

Проблема состояла в том, что в течение нашей совместной жизни с Урсулой с ней невозможно было говорить о часах. Она могла поддержать разговор о чем угодно, включая вещи, которые находились за пределами моего разумения, ибо я не отношусь к числу интеллектуалов; но разговор о часах она поддерживать не желала. Стоило завести речь о часах, слова, казалось, отскакивали от ее ладного стройного тела, облаченного в изящное, безупречно отглаженное платье, падали на ковер около ее желтых или розовых туфелек с высокими каблуками и медленно таяли там. Отчетливо представляю наш серый ковер с длинными цветочными гирляндами, на котором она стояла, равнодушно прощаясь со мной в тот день, когда я отправился на консультацию к доктору Твиду.

Я сказал, что с Урсулой невозможно было разговаривать о часах. Наверное, стоит уточнить: это было невозможно для меня. В этом-то и состояла вся соль. Вероятно, существовал некто, для кого это было возможно.

Но разве нормальному заурядному человеку – по крайней мере англичанину – могут нравиться надоедливые шумные часы, да еще в таких количествах? Одни красивые напольные часы – с этим еще можно смириться, особенно если любишь вещи так называемого «большого стиля»; несомненно, у этого стиля немало поклонников, хотя сейчас их количество не так велико, как в прежние времена. Я уверен, количество сувениров, привозимых в Британию из Шварцвальда, ныне куда менее значительно, чем в ту пору, когда был жив принц-консорт – ведь он и определял моду на живые рождественские елки и все прочее. А теперь, когда с окончания Второй мировой войны прошли уже годы, все обстоит иначе.

В новых часах, которые появились в нашем доме, не было ничего особенно нелепого: некоторые из них украшали резные фигурки ухмыляющихся гномов, великанов с огромными зубами или же летучих мышей, которые, кажется, время от времени махали крыльями – правда, лишь тогда, когда на них никто не смотрел (по крайней мере, когда я на них не смотрел); другие обходились без подобных украшений. Так или иначе с затейливой отделкой можно было смириться, но монотонное назойливое тиканье утомляло и раздражало. Время шло, и Урсула приносила в дом все новые и новые часы; задолго до того, как всему пришел конец, я уже боялся сосчитать, сколько их у нас. Часы внушали мне страх. Я ни в малой степени не стыжусь этого, и то, что произошло, доказывает, что у меня нет никаких причин стыдиться.

Все часы были коричневые – темно-коричневые. Если их украшали цветные детали, а таких деталей иногда насчитывалось множество, они всегда были выдержаны в тусклых оттенках. Точнее сказать, оттенки казались тусклыми и яркими одновременно. Мне порой приходит в голову, что у жителей Германии не слишком развито чувство цвета. Разумеется, нельзя требовать всех мыслимых совершенств от одной страны, и я далек от намерения расценивать это обстоятельство как повод для превосходства. Подобные идеи мне глубоко противны.

Расписные украшения часов напоминали мне грибы, облепившие ствол дерева; знаю, многим такие грибы кажутся не просто занятными, но по-настоящему красивыми. Как известно, их можно употреблять в пищу, и порой, глядя на весь этот цветной декор, я ощущал желание их съесть. Они выглядели съедобными – по крайней мере, при необходимости. Мне казалось, люди, придумавшие этот затейливый стиль, основывались на впечатлениях, полученных во время прогулок в темных дремучих лесах. Древесные грибы, длинные зубы, крылья, темные или же блестящие оттенки коричневого. Даже визгливые звуки, которыми они отмечали каждую четверть часа, напоминали крики неведомой лесной птицы. Когда в одном доме раздается целый хор таких птиц, сам себе кажешься несчастным путником, брошенным или же просто заблудившимся в непроходимой чаще.

Дом наш по меркам того времени был достаточно велик, и часы распределялись в нем равномерно; в одной комнате не более трех, а зачастую только одни. Я полагаю (а может, знаю точно) – Урсула стремилась к тому, чтобы ни одна комната не осталась без часов. Равномерное распределение было для нее чрезвычайно важно. Правда, рассредоточив часы по комнатам, она нарушала стройность хора, отмечающий каждую четверть часа; с другой стороны, впечатление лесной чащи значительно усиливалось, особенно если я находился дома в одиночестве. Сначала подавал голос один из обитателей дебрей, потом, вслед за ним, еще один и еще один; причудливые крики и вопли долетали со всех сторон. Некоторые часы, как я уже сказал, были деревянными, покрытыми грубоватой, но затейливой резьбой, другие – жестяными или стальными, встречались даже сделанные из пластика. Разумеется, все, кто работает в строительном бизнесе, имеют веские основания радоваться широкому внедрению пластика, но мне бы хотелось, чтобы он знал свое место и не вытеснял из домов все прочие материалы, к чему дело идет сейчас.

Как вы понимаете, часы зачастую начинали бой одновременно, но я находил особенно жутким, что последовательность, с которой они подавали голоса, постоянно изменялась. Повторяясь через пятнадцать минут, каждый раз мелодия отличалась от предыдущих. В нашем доме обычные вариации, сопровождающие отсчет времени, перерастали в совершенно непредсказуемую, иногда невыносимую какофонию. Это происходило несмотря на то, что в большинстве своем наши часы ограничивались короткими, хотя и частыми, выступлениями. Разумеется, не все отличались подобной сдержанностью: Урсуле удалось отыскать несколько дорогостоящих экземпляров, где птичка исполняла целую песню. Одна из этих певуний была позолочена от клюва до хвоста; жила она в позолоченном замке с башенками, каждую из которых венчал крошечный позолоченный череп. Другая, крохотная райская птичка, была покрыта разноцветными перышками, возможно настоящими, хотя я не могу утверждать это с уверенностью. Найти перья, подходящие для райской птички, – дело весьма хлопотное, в особенности столь миниатюрного размера. Все, что я могу утверждать, – это то, что наша малютка орала так же громко, как ее крупные товарки в лесных зарослях.

Каким образом Урсула могла себе позволить покупать столь дорогие вещи? Где она находила все эти редкие экземпляры? Насколько я помню, после нашей свадьбы она ездила в Германию всего один раз. Тогда мы вместе совершили путешествие по тем местам, где когда-то познакомились и прониклись столь прочной симпатией друг к другу. И, если мне не изменяет память, моя жена никогда более не возвращалась в Шварцвальд.

На оба эти вопроса я могу найти только один ответ: продавец часов приходил к нам домой в мое отсутствие и предлагал Урсуле часы на условиях весьма привлекательных, хотя лишь в одном только смысле.

Я совершенно уверен – когда я начал догадываться об этих визитах, они продолжались уже длительное время. Излишне говорить, это довольно распространенная ситуация, которая представляется смехотворной всем, за исключением тех, кого она непосредственно касается.

Приходя домой, я стал замечать, что часы перемещаются из комнаты в комнату; иногда все они без исключения оказывались на новых местах, порой появлялись и новые приобретения. Несколько раз о появлении новых экземпляров мне впервые сообщили уши, а не глаза. Многоголосый шум, производимый различными часами, оказывал на меня странное воздействие. Едва войдя в дом, я ощущал, что нервы мои напрягаются; но чувство это не было столь уж неприятным. Признаюсь, оно вовсе не было неприятным. Рискну предположить, что это напряжение сближало меня с Урсулой, сближало в самом реальном и практичном смысле; большинство моих знакомых мужей были бы рады узнать секрет подобной близости. Надо сказать, во время путешествий, даже вновь оказавшись на родине Урсулы, мы никогда не испытывали такой близости, как дома. Как я уже сказал, нередко мы ощущали себя братом и сестрой, хотя в этом тоже имелась определенная прелесть. Более того, моя реакция на часы порой изменялась до противоположности. Иногда шум, который они поднимали, буквально сводил меня с ума, так что я едва понимал, что делаю, и терялся в собственных мыслях. Иногда я просто ничего не замечал. Затрудняюсь сказать что-нибудь еще на этот счет.

Потом я начал замечать, что кто-то занимается мелким ремонтом наших часов. Поначалу я предпочитал молчать об этом. Как я уже сказал, Урсулу невозможно было заставить разговаривать о часах. Когда людей связывают прочные отношения, а наши отношения были именно таковыми, порой приходится смиряться с загадками. Но бывают случаи, когда загадок становится слишком много.

В нашем доме имелась отдельная столовая (а также три гостиных, одну из которых я использовал в качестве кабинета); в этой столовой Урсула поместила часы в виде крестьянской хижины, под соломенной крышей которой обитала умная кукушка, подававшая голос каждые полчаса (четверти часа эта кукушка игнорировала). Задолго до того дня, о котором идет речь, стало очевидно, что кукушка чувствует себя не лучшим образом. Вместо того чтобы выпрыгивать из своего гнезда с громким свистом, она медленно выползала, перекошенная на один бок, и издавала нечто вроде сипения. Бедняга явно хворала, но я не обмолвился об этом ни словом; так продолжалось несколько недель.

В тот вечер, едва войдя в столовую, я увидел кукушку, выскочившую из гнезда с прежней бодростью; голос ее обрел прежнюю пронзительность и резкость. Иными словами, она стала как новенькая.

Я был так удивлен, что не смог удержаться от вопроса:

– Кто починил старушку-кукушку?

Урсула ничего не ответила. Такова была ее всегдашняя манера, когда речь заходила о часах; но на этот раз жена не стала даже подавать мне суп. Молча стояла с половником в руках и, клянусь, дрожала с головы до ног. Да, конечно, ее сотрясала дрожь. Я не мог этого не заметить.

Полагаю, именно эта дрожь вкупе с ее оскорбительным молчанием (к которому я, впрочем, успел привыкнуть) вынудила меня повести себя так, как я прежде редко когда позволял себе. А может, и вообще никогда не позволял. Да, именно так. Никогда и ни с кем я не вел себя подобным образом.

– Так кто починил кукушку?

Боюсь, я на нее почти кричал. Известно, что, увидев женщину, сотрясаемую дрожью, мужчины реагируют совершенно по-разному: одни смягчаются, другие, напротив, звереют.

Она по-прежнему молча дрожала. Я прорычал нечто вроде:

– Ты должна в конце концов рассказать мне, что происходит. Кто чинит твои часы?

И тут – именно в этот момент – за моей спиной раздался голос. То был новый, никогда прежде не слышанный голос, но ровным счетом ничего нового он не произнес. «Ку-ку», – вот все, что он сказал; но голос был совершенно человеческий, низкий, мягкий, не похожий на голоса всех этих чертовых механизмов.

Я резко повернулся и увидел, что на полке буфета стоят, уставившись на меня, небольшие часы в серебре и позолоте; утром их здесь не было, и, насколько я мог судить, их вообще раньше не было в доме. Часы покрывала филигранная резьба, которая, переливаясь, казалось, подмигивала мне. Они ужасно спешили. Для того чтобы в этом удостовериться, мне не нужно было смотреть на свои наручные часы. Урсулу, как я уже сказал, совершенно не волновало, показывают ее часы верное время или же нет; у меня, напротив, развилось столь острое ощущение времени – по крайней мере, «часового» времени – что я, как правило, определял его интуитивно.

Неожиданно Урсула заговорила.

– Этот человек приехал из Германии. Он знает, как обращаться с немецкими часами, – произнесла она.

Говорила она тихо, медленно, но чрезвычайно отчетливо, словно прежде отрепетировала эти слова.

Я уставился на нее; вероятно, я, что называется, пожирал ее глазами.

– И часто он приходит? – спросил я.

– Так часто, как может, – ответила она.

Голос ее был исполнен уязвленного достоинства; она словно в чем-то меня обвиняла.

– А ты? – спросил я.

Урсула улыбнулась своей обычной милой улыбкой.

– Что я?

Я не мог ответить. Разумеется, мой вопрос был слишком неясен, особенно для иностранки; при этом сам я прекрасно понимал, что́ имею в виду.

– Нужно, чтобы он приходил постоянно, – продолжала Урсула. – Это необходимо для часов. Он следит, чтобы они не останавливались.

Она по-прежнему улыбалась и по-прежнему дрожала, может быть, даже сильнее, чем прежде. Я догадался, что произошло: Урсула сделала серьезный шаг, впервые решившись приоткрыть передо мной завесу. Она пыталась успокоиться, взять себя в руки и убедить меня в своей правоте.

– Да, этого нельзя допускать ни в коем случае! – воскликнул я иронически, желая ее слегка подразнить. – Если все твои часы одновременно остановятся, это будет настоящей катастрофой.

И тут произошло самое удивительное событие этого памятного вечера. Услышав мои слова, Урсула побелела как мел и потеряла сознание.

Она рухнула на пол с грохотом, удивительно громким для столь хрупкого существа. А потом произошло еще одно событие, в которое трудно поверить. Готов поклясться – если только мои клятвенные заверения кого-то убедят, – что маленькие часы с филигранью прежним мягким человеческим голосом опять произнесли «ку-ку», хотя с того времени, как они подали голос в первый раз, прошло всего две-три минуты.

С помощью советов, почерпнутых из «Домашней энциклопедии», я довольно быстро привел Урсулу в чувство. Но, естественно, вернуться к прежней теме разговора было уже невозможно. К тому же я не мог не заметить, что с этого вечера Урсула стала более осторожна – возможно, она даже хотела, чтобы я это заметил, хотя не берусь утверждать с уверенностью. Но у меня нет ни малейших сомнений: вечер, когда я довел Урсулу до обморока, стал для нас поворотным пунктом. Именно тогда я все безнадежно испортил, упустил свой шанс – возможно, единственный шанс – поговорить с Урсулой откровенно и помочь ей. Ей и самому себе.

Должен признать, откровенная настороженность Урсулы влияла на меня скверно. Мне казалось, если у жены имеется тайна, она должна хотя быть давать себе труд хорошенько скрывать эту тайну от мужа. Принято считать, что в большинстве своем женщины весьма искусны по части скрытности. Но, вне всякого сомнения, если муж и жена принадлежат к разным национальностям, это несколько усложняет дело.

Во всех прочих смыслах отношение Урсулы ко мне оставалось неизменным (по крайней мере, я не замечал никаких видимых перемен); однако мне казалось, что это только ухудшает ситуацию. Зная о существовании некоей важной темы, которую мы оба старательно обходим молчанием, я не мог расслабиться, находясь рядом с Урсулой. Я ощущал, как внутри у меня все сжимается. В ее нежности и заботе мне чудилось теперь нечто снисходительное. Казалось, она относится ко мне, как к неразумному ребенку, который еще слишком мал, чтобы самостоятельно справляться со сложностями этого мира; ее чувство было глубоким и искренним, но при всем этом существенно отличалось от того интереса, который питаешь к равному.

Полагаю, сознательно или бессознательно Урсула, закрыв для меня одну из сфер своей жизни, стремилась восполнить это в других. С течением времени ее поведение становилось все более нарочитым; порой она была слишком чутка, чтобы казаться убедительной. Наши отношения я сравнивал с ситуацией, сложившейся у одного моего знакомого, жена которого чрезмерно увлеклась религией.

– Теперь от нашего брака не приходится ждать ничего хорошего, – сетовал он; помню, как-то бедняга даже расплакался, не стесняясь моим присутствием. Разумеется, я ничего не имею против религии как таковой. Напротив, в ее защиту можно привести немало аргументов. Но если у одного из супругов есть свой мир, куда закрыт доступ другому, это ставит брак под угрозу. Что касается Урсулы, речь, возможно, шла не о целом мире, но о некоей его тайной части, где, насколько я мог догадаться, творилось нечто непостижимое.

Я предпринял несколько попыток поймать ее с поличным. Сейчас мне стыдно в этом признаться; впрочем, в то время мне тоже было стыдно. Но скажу откровенно, я не мог с собой совладать. Полагаю, любой мужчина в подобном или же сходном положении ведет себя так же. Расставляет ловушки и капканы – и не может от этого отказаться. Вскоре я понял кое-что еще. До меня дошло, что, не будь мы с Урсулой так близки, так преданы друг другу, разрешить возникшую проблему было бы проще и она не доставляла бы мне таких мучений. На собственном опыте я осознал, насколько разумен совет, предлагающий не держать все яйца в одной корзине. Однако же, понимая, что совет этот исполнен здравого смысла, я был совершенно не в состоянии ему следовать, и это привело к печальным последствиям для нас обоих.

К тому времени я уже оставил контору Розенберга и Ньютона и начал собственный бизнес. Я называл себя консультантом по недвижимости, но с самого начала стал заниматься небольшими инвестициями; разумеется, для этого приходилось брать денежные ссуды. Мне удавалось держать голову над водой, возможно, потому что я никогда не пытался воспарить слишком высоко. Если кто-то хочет, поднявшись на вершину, прочно там закрепиться, ему необходим фундамент, заложенный еще его отцом, а лучше – дедом. Что касается моего отца и обоих дедов, они никакого фундамента мне не подготовили. Честно говоря, один из них был всего лишь мелким ростовщиком; впрочем, в те времена, не занимаясь чем-то подобным, было нелегко сводить концы с концами.

Теперь, когда я был сам себе хозяин, я смог более пристально наблюдать за Урсулой. С клиентами я встречался исключительно в назначенное время. У меня была секретарша, девушка по имени Стиви, которая превосходно справлялась со своими обязанностями до тех пор, пока, вопреки моему совету, не вышла замуж за студента-индийца и не оставила работу. Вторая секретарша, заменившая Стиви, справлялась с обязанностями куда хуже; главный ее недостаток состоял в том, что она постоянно болела, одна хворь сменяла другую, и все они были подтверждены медицинскими справками. Тем не менее я с этим смирялся; в наши дни не приходится ждать от наемных сотрудников особого усердия, в особенности если их существование зависит от того, сколько денег ты заработаешь. Это обстоятельство до такой степени наполняет тебя сознанием собственной ответственности, что на мелкие недочеты сотрудников уже не обращаешь внимания.

Если никаких деловых встреч у меня назначено не было, я оставался в нашем счастливом семейном гнезде, шпионя за Урсулой и мечтая (или с ужасом предвкушая), как поймаю ее часовщика за шкирку.

У меня вошло в привычку приезжать домой «неожиданно». Бывали дни, когда я столь же неожиданно сообщал, что сегодня никуда не поеду и останусь дома.

Радость, вспыхивавшая в глазах Урсулы, когда я возвращался раньше обычного, не могла не умилять; она светилась от удовольствия, узнав, что проведет весь день наедине со мной и с книгами, а вечером мы, возможно, отправимся куда-нибудь развлечься. Внезапно уводя ее из дома на несколько часов, я тоже преследовал определенную цель. Если я договариваюсь о встречах заранее, рассуждал я, без сомнения, часовщик также заранее планирует свои визиты, тем более что ему приходится приезжать издалека?

Несколько раз мне, вне всякого сомнения, удалось услышать звук удаляющихся шагов; то была, или по крайней мере мне так казалось, одна и та же походка, достаточно быстрая, уверенная, но никоим образом не переходящая в бег. К задней двери нашего дома можно было приблизиться, не привлекая внимания; с шоссе ее соединяла выложенная цементными плитами подъездная дорожка. Однако путь вокруг дома был связан с определенными трудностями. Узкая, плохо вымощенная тропинка, проложенная с одной стороны, вечно то утопала в грязи, то исчезала под слоем скользких опавших листьев. С другой стороны путь преграждала решетчатая калитка, из тех, что часто встречаются в предместьях; открыть ее при всем желании было практически невозможно. Так или иначе попытка погони, скорее всего, была обречена на неудачу. Надо сказать, я еще не настолько обезумел, чтобы, едва войдя в дом, обрушивать на Урсулу град назойливых вопросов. Признаюсь, ни разу не слышал, чтобы шаги раздавались внутри дома; они всегда доносились либо из маленького садика перед домом, либо уже с дороги. Говоря откровенно, мне и прежде доводилось, сидя дома, слышать чьи-то шаги: мало ли кто и по какой надобности проходил мимо наших задних дверей. В том, что я слышал шаги, не было абсолютно ничего странного, за исключением того, что сами эти шаги были странными или казались мне таковыми.

Один раз, один-единственный раз я услышал голос, происхождение которого представляется мне необъяснимым. Произошло это зимним вечером, во время снегопада. Не помню, вернулся ли я в тот день рано или же в обычное время. Воспользовавшись тем, что снег заглушает шаги, я прокрался по тропе от ворот и, согнувшись в три погибели, приблизился к освещенным окнам гостиной, задернутым плотными шторами (Урсула была очень чувствительна к подобным деталям). Подобные трюки я проделывал нечасто. Во-первых, приблизиться к окну незамеченным можно было только в полной темноте. Во-вторых, из окна и сквозь стены дома доносилось тиканье многочисленных часов, и это меня ужасно раздражало. Как правило, Урсула ждала меня именно в этой гостиной, где имелся большой камин и стояли удобные мягкие диваны. Выждав несколько мгновений, я выпрямился и приложил ухо к ледяному стеклу. Возможно, в тот вечер я действовал под влиянием интуиции; возможно, у меня проявились способности к телепатии.

Так или иначе, я услышал голос, который во всех смыслах был странным. Вне всякого сомнения, голос этот принадлежал мужчине; вне всякого сомнения, этот мужчина был мне незнаком. В любом случае гости у нас бывали чрезвычайно редко. Ни я, ни Урсула не любили принимать гостей.

То был монотонный, довольно скрипучий голос. Он что-то произнес, затем последовало молчание, потом он произнес что-то еще. Полагаю, в тот период, который показался мне молчанием, говорила Урсула, а он ответил на ее реплику. Я отчаянно напрягал слух, но до меня не долетало ни звука, произнесенного Урсулой; из того, что говорил мужчина, я не мог разобрать ни слова. В этом нет ничего удивительного, догадался я: он говорит на иностранном языке. Что касается Урсулы, надо признать, она всегда говорила тихо (если я не ошибаюсь, Шекспир считал это в женщине большим достоинством); до сих пор у меня был весьма скудный опыт подслушивания, ибо я предавался этому занятию крайне редко.

Едва услыхав мужской голос, я связал его с быстрыми, уверенными шагами, которые слышал прежде. По моим представлениям, у человека с такой походкой должен быть именно такой голос. Связь между тем и другим напрашивалась сама собой; то было даже не предположение, а неколебимая уверенность. То обстоятельство, что мужчина, вероятно, говорил на иностранном языке, еще сильнее подогрело мою неприязнь к чужаку, посмевшему вторгнуться в мой дом.

Я наклонился еще ниже, словно опасаясь, что из гостиной меня смогут увидеть сквозь щель между шторами (хотя Урсула задергивала шторы так плотно, что никаких щелей не оставалось). Сердце мое так колотилось, что едва не выскакивало из груди. Было бы ужасно нелепо, случись у меня сейчас сердечный приступ, которым так подвержены мужчины! Мысль эта, придя мне в голову, ни в малой степени не успокоила захлестнувший меня вихрь ярости. Выпрямившись (мне казалось, я даже стал выше ростом), я постучал в стекло рубиновым кольцом; оно досталось мне от матери, и я всегда носил его на мизинце правой руки. Звук, полагаю, был так громок, что разнесся по всей улице. По крайней мере, я заявил о своем присутствии. Стоило мне постучать, с неба вновь повалили хлопья снега. Точнее сказать, то был снег с дождем.

Входная дверь, находившаяся слева от меня, распахнулась; Урсула, стоя на пороге, вглядывалась в слякотную темноту. Затем она, цокая высокими каблучками, сделала несколько шагов по скользкой дорожке. Ожидая моего возвращения, она каждый вечер принаряжалась; между нами словно существовал безмолвный уговор на этот счет.

– Дорогой! – воскликнула Урсула, увидев меня.

В серебристом луче света, льющемся из дверей, она походила на фею из рождественского представления.

– Дорогой, что случилось?

Урсула обняла меня за плечи и, хотя плечи мои запорошил мокрый снег, не стала убирать рук. До меня дошло: она пытается выгадать время, чтобы неведомый визитер мог скрыться. Но я не мог заставить себя вырваться из ее объятий и толкнуть ее в холодную белизну.

– С кем ты сейчас разговаривала? – хотел я грозно взреветь. Но напряжение, в котором я находился, сковало голос, и с губ сорвалось лишь смехотворное карканье.

– Глупый мальчик! – улыбнулась Урсула; она по-прежнему обнимала меня так крепко, что я мог освободиться, лишь оттолкнув ее с резкостью, которую мы оба сочли бы непростительной.

– Кто это был? – выдавил я из себя и закашлялся.

– Это кричала птица, – ответила Урсула, разжимая объятия. Я понимал, необходимо вырвать у нее признание в том, что она пытается скрыть. Не могу сказать, по какой причине она опустила руки; несомненно, ее гость к тому времени уже успел убраться из дома, но несомненно также, я вел себя так грубо, что у нее пропала всякая охота меня обнимать.

Все еще задыхаясь и кашляя самым смехотворным образом, я бросился в дом; в том, что я там увидел, не было ровным счетом ничего смехотворного. Холл и гостиная освещались довольно тускло (при столь слабом свете нельзя даже читать, отметил я про себя); однако в этом сумраке я сумел разглядеть птицу, которая, крича и размахивая крыльями, летала под потолком гостиной; несколько раз она с шумом ударялась об люстру.

Это было ужасающее зрелище, и я повел себя как полный идиот.

– Убери ее! Убери ее! – заорал я, закрывая руками глаза и отчаянно желая заткнуть уши.

Это длилось всего лишь несколько секунд. Потом вошла Урсула, повернула выключатель у дверей, и комнату залил яркий свет. На лице у Урсулы застыло слегка отстраненное выражение, словно у человека, предостережениям которого отказались внять, и ныне он вынужден наблюдать печальные последствия этого.

– Я же сказала, это кричала птица, – невозмутимо повторила она.

Но теперь, при ярком свете, я заметил вмятину на кресле, стоявшем неподалеку от дивана, на котором обычно устраивалась Урсула. Кто-то сидел здесь совсем недавно, так недавно, что вмятина еще не успела разгладиться.

Что до птицы, она при сиянии лампы просто исчезла.

Все, что мне оставалось, – подняться наверх и попытаться справиться с приступом кашля. Когда через довольно значительное время я спустился в гостиную, все кресла и диваны были безупречно ровными, как в мебельном магазине; Урсула, стоя, предложила мне стакан шерри. Этот маленький ритуал мы проделывали почти каждый вечер.

Ночью, когда мы лежали рядом, до меня дошло, что Урсула могла сначала посидеть в кресле, а потом переместиться на свой любимый диван.

Однако же Урсула сама призналась, что иногда в наш дом приходит некий мужчина, который возится с часами; примерно через полгода после того вечера, который я только что описал, я получил подтверждение этому от постороннего лица. И как неожиданно!

Этим сторонним лицом оказался молодой Уолли Уолтерс. Он не относится к числу мужчин, к которым я питаю симпатию, – если вообще заслуживает названия мужчины. Этот парень не сомневается, что все люди на свете обязаны плясать под его дудку. Он имеет свое мнение абсолютно обо всем и повсюду сует свой нос – по крайней мере, пытается сунуть. Его попытки повлиять на приходской церковный совет неизменно приводят к самым печальным последствиям; став членом Общества любителей театра, он его фактически угробил. Более того, у меня есть веские основания подозревать, что Уолли психически ненормален. Во время войны я повидал немало психов, но когда речь идет о людях, постоянно находящихся под шквальным огнем, им многое можно простить. Мирное городское предместье – это не самое подходящее место для дурацких выходок, хотя я знаю, что на этот счет имеются разные точки зрения. Как бы то ни было, при встрече со мной Уолли держится так же приветливо, как и со всеми прочими, а у меня нет ни малейшего желания затевать с ним ссору. К тому же вполне возможно, я ошибаюсь на его счет.

Встречаясь с вами, молодой Уолли никогда не скажет попросту «доброе утро» или «добрый вечер»; он непременно употребит какое-нибудь более интимное и фамильярное приветствие типа «здорово, Джой», и при этом попытается хлопнуть вас по плечу или что-нибудь в этом роде. В общем, он ведет себя так, словно все на свете люди – его близкие друзья.

В тот вечер – вечер, когда произошло очередное важное событие, – все было именно так.

– Привет, Джой! – проворковал Уолли Уолтерс, столкнувшись со мной на углу неподалеку от моего дома. – Ты немного опоздал и пропустил кое-что интересное.

– Добрый вечер, – буркнул я.

Уолли вечно несет всякую околесицу, и я взял за правило не уточнять, что он имеет в виду, – по той простой причине, что эта ерунда не стоит расспросов.

– Говорю, ты немного опоздал и пропустил кое-что интересное.

– Я это уже слышал, – ответил я, улыбаясь.

Но если Уолли, этот деревенский дурачок, решил кое-что выложить, его невозможно остановить.

– Сейчас я видел высоченного парня, сплошь обвешанного часами, – сообщил Уолли Уолтерс. – Ростом он, наверное, с целую милю.

Признаюсь, в этот момент я сам схватил его за руку. Так или иначе он уставился на меня, выпучив глаза; впрочем, так он, по моим наблюдениям, смотрел на всех.

– Этот тип был обвешан часами с головы до пят, – продолжал Уолли. – Даже на спине у него были часы. И на шляпе тоже. В точности как в детской песенке. На обеих руках висели маятники и гири. Наверняка спина и руки у него сильные, как у профессионального борца. А вот лица я толком не рассмотрел. Такая обида. Я бы отдал шиллинг, лишь бы разглядеть его хорошенько. Одет он был в точности так, как в прежние времена одевались владельцы похоронных контор. Шляпа с широкими полями – я так понимаю, для того, чтобы носить на ней часы. Длинный черный сюртук – в общем, ни дать ни взять допотопный гробовщик. А может, он какой-нибудь чокнутый? Ну, и что ты на это скажешь? Я думал, он друг вашей семьи. Вышел из дверей вашего дома с таким видом, словно он здесь живет. Слушай, кончай тискать меня, точно старый удав. Я ведь не сказал ничего такого, верно? Ничего, что могло тебя расстроить?

Разумеется, Уолли врал самым наглым образом; он прекрасно знал, что слова его расстроили меня донельзя; более того, он знал – я догадываюсь, что он рассчитывал именно на такую реакцию.

– Откуда ты идешь? – процедил я, разжимая хватку. Мысленно я приказал себе держать себя в руках.

– От доктора Янга. Если тебе интересно, я недавно сдал анализы, чтобы проверить, нет ли у меня склероза. Но доктор пока дал какой-то туманный ответ.

– А куда пошел этот человек? – спросил я спокойным ровным голосом; разговор вполне в стиле Уолли, пронеслось у меня в голове.

– Ты имеешь в виду, тип, обвешанный тикалками?

Уолли Уолтерс продолжал пялиться на меня, буквально буравя глазами. Я никогда не мог понять, действительно ли его взгляд так пронзителен, как кажется, или все это чистое притворство.

Я кивнул, скрывая нетерпение.

– Ну, все, что я могу тебе сказать – ни в какой другой дом он больше не зашел.

– Значит, ты какое-то время шел вслед за ним? – спросил я, стараясь говорить как можно равнодушнее.

– О нет, Джой, я всего лишь проследил за ним глазами, – ответил он с издевательской серьезностью. – Следил за ним глазами, пока он не скрылся из виду. Он вел себя совсем не так, как обычный торговец, который толкается во все двери. Судя по всему, он приходил только к тебе. Именно поэтому я тебе о нем и рассказал. Ты собираешь всякие забавные часы, да, Джой?

– Да, – кивнул я, избегая встречаться с ним взглядом. – То есть, если говорить точно, часы коллекционирует моя жена.

– Наверняка сегодня ей удалось пополнить свою коллекцию какими-нибудь причудливыми тикалками, – заметил Уолли Уолтерс. – Пока, Джой.

И он пошел прочь, озираясь по сторонам и выглядывая, с кем еще можно почесать языком.

Что до меня, я со всех ног помчался домой; громко хлопая дверями, ворвался в гостиную, рассчитывая, как обычно, застать там Урсулу, тщательно одетую и причесанную.

Однако Урсулы там не оказалось; я нашел ее в кухне, где она резала ревень – надо заметить, его моя жена просто обожала.

– Прости, дорогой, – сказала она, вытирая руки об фартук и вставая на цыпочки, чтобы меня поцеловать. – Я сегодня запоздала с ужином, а ты вернулся раньше обычного.

– Нет, – ответил я. – Это я опоздал и не встретился с нашим гостем.

Тут, как это часто бывало, какие-то часы выбрали момент, чтобы прикрикнуть на меня: «Ку-ку! Ку-ку!» Они произнесли это пять или шесть раз; не помню точно, какой был час.

– Да, – кивнула Урсула и отвела взгляд, так и не поцеловав меня. – Все часы приведены в порядок.

В этом можно было не сомневаться. Бой и скрежет часов доносился из всех комнат нашего дома.

– Не сомневаюсь, этот визит был очень полезен, – сказал я с легкой издевкой. Возможно, я даже сказал «приятен».

– Подобные визиты необходимы.

Урсула произнесла это спокойно, но, возможно, более пылко, чем обычно. Вид у нее был такой, словно она выпила двойную порцию быстро действующего тоника. Это меня удивило. Казалось, она подбадривает себя, собираясь дать отпор всем моим нападкам и попыткам сунуть нос в ее дела. За это ее трудно упрекнуть, помню, пронеслось у меня в голове.

А вскоре – полагаю, несколько недель спустя, хотя, не исключено, прошло два или три месяца – случилось то, что наша местная газета назвала «ограблением». Однако это не было ограблением в полном смысле этого слова – хотя кто-то проник в наш дом ночью, практически ничего не исчезло. Полагаю, то была работа современных молодых отморозков, которые крушат все вокруг себя исключительно со скуки, да еще потому, что деньги достаются им слишком легко; этим ублюдкам ничего не стоит и человека прикончить, если есть возможность сделать это безнаказанно. Никто из злоумышленников, вломившихся в наш дом, не был задержан. В подобных случаях редко удается найти виновных. Молодежь покрывает друг друга, сплачиваясь против нас, взрослых людей, в особенности против тех, кто владеет какой-то собственностью.

Мы с Урсулой тогда уехали на выходные, иначе, разумеется, я, разбуженный шумом, схватил бы металлический прут или пистолет и пустился бы в погоню за преступниками; помню, во время войны наш полковник, вдохновляя нас на бой, советовал вообразить, что перед нами – проникшие в наш дом грабители. У нас с Урсулой было правило: каждый месяц хотя бы один раз проводить выходные вне дома. Я полагал, что регулярная смена обстановки идет на пользу жене; она знала, что каждый месяц у нее есть возможность вырваться из однообразного течения будней. К тому же мне нравилось увозить Урсулу подальше от ее бесчисленных часов, хотя в разлуке с ними она никогда не бывала такой, как дома. На своей машине мы отправлялись в небольшой отель, расположенный в каком-нибудь тихом маленьком городке на расстоянии сорока или пятидесяти миль от нашего дома, иногда на морском побережье: уезжали мы вечером в пятницу, возвращались вечером в воскресенье. Должен признать, что большую часть времени мы зачастую проводили в постели, за дополнительную плату заказывая еду в номер. Главным образом по этой причине – хотя не только по этой – мы никогда не устраивали совместные поездки с друзьями. Когда рядом друзья, полностью расслабиться куда труднее, это уж точно.

В воскресенье утром, проснувшись в отеле, я сразу заметил, что Урсула выглядит как-то иначе. Достаточно было взглянуть на нее даже со спины, чтобы это заметить. Сидя в постели, я буквально сверлил ее взглядом; она спала, отвернувшись от меня, и рот ее был слегка приоткрыт. Я не сразу понял, что́ так привлекло мое внимание: то были серебристые нити, сверкавшие в ее белокурых волосах, седина, которой я прежде не замечал; но сейчас свет был так ярок, что не заметить ее было невозможно. Утреннее солнце светило беспощадно, и, приглядевшись, я увидел не только отдельные серебристые волоски, но целые седые пряди. Это открытие повергло меня в печаль и тревогу. У Урсулы никогда не возникали проблемы со сном. Это была одна из ее многих, очень многих привлекательных черт. В то утро, когда я смотрел на нее – полагаю, довольно долгое время, – она крепко спала; однако внезапно, как это нередко бывает, не только проснулась, но и села в постели. Приложила ладони к щекам, словно увидев нечто ужасное, а может, почувствовав это внутри или вокруг себя. Глаза ее готовы были выскочить из орбит, более того, они выглядели непривычно, словно глаза чужого человека.

Я обнял ее за плечи и притянул к себе; но, обнимая ее, я не мог не замечать произошедших с ней перемен. Беспощадно яркий солнечный свет выявил все морщины, складки и обвислости на ее лице, прежде ускользавшие от моего внимания. Полагаю, подобный момент неизбежен в отношениях между мужчиной и женщиной и всегда проникнут горечью. Признаюсь, горечь, охватившая меня, была чрезвычайно сильна. Я испытывал пронзительную жалость к нам обоим, ко всем людям, живущим в этом мире; жалость эта заставила меня расплакаться, уткнувшись лицом Урсуле в волосы, которые, я знал, никогда уже не будут прежними, как не будет прежней и она сама.

Полагаю, в некоторых ситуациях не стоит стыдиться своих слез или же пытаться их осушить, особенно если находишься не в окружении посторонних людей; но в то утро слезы мало мне помогли. Напротив, в течение дня я замечал в Урсуле все новые печальные перемены: она не только постарела и подурнела, ее поведение и настроение тоже стали иными. Да, то была совсем не та женщина, которую я полюбил когда-то; рядом с ней я ощущал себя все более растерянным и неуверенным в себе. Признаюсь, мне немного надо, чтобы утратить уверенность в себе, хотя, как правило, я ухитряюсь скрывать это прискорбное обстоятельство – ко всеобщему удовольствию.

В довершение всего, вернувшись, мы обнаружили в доме полный разгром, о котором я уже рассказывал. Насколько я помню, вернулись мы поздно, после одиннадцати вечера; первое, что мы увидели, – взломанный замок на входной двери. Юные отморозки даже не удосужились проделать обычный трюк с кусочком пластика. Они просто-напросто вышибли замок. Разумеется, проникая в дом, мерзавцы всегда стремятся устроить там полный кавардак. Возможно, это их единственная цель, по крайней мере, подобное предположение напрашивается само собой. После того что они натворили во всех комнатах нашего с Урсулой дома, у них имелись все основания гордиться собой; их родители, учителя и, разумеется, сверстники тоже могли ими гордиться. Хулиганы остановили все часы – все без исключения (Урсула незамедлительно в этом удостоверилась); некоторые часы они расколотили на мелкие части, собрать которые не представлялось возможным; тогда-то в нашем саду и возникло первое кладбище часов. Ранним утром следующего дня я предал земле печальные останки. Эти ублюдки в нескольких местах оборвали электропроводку – задача, с которой не так легко справиться. До сих пор слышу – а иногда и вижу с поразительной отчетливостью, – как Урсула мечется по комнатам в полной темноте и каблучки ее громко стучат; обнаружив очередные изувеченные часы, она всякий раз жалобно вскрикивала. Сомневаюсь, что когда-нибудь сумею об этом забыть. Честно говоря, уверен, что буду помнить тот жуткий вечер до конца своих дней; тогда я впервые заподозрил, что с моим домом и семейной жизнью творится что-то неладное.

После этого случая неведомый тип, эксперт по часам, зачастил к нам, пытаясь хоть как-то восстановить урон. Я был не в состоянии возражать; однако, несмотря на столь частые визиты, мне ни разу не удалось его увидеть или хотя бы найти человека, который видел его собственными глазами и согласился в этом признаться.

Я опустился так низко, что попытался расспросить Уолли Уолтерса.

Как-то ярким солнечным днем я заметил его у автобусной остановки. Завидев Уолли, я поспешил ему навстречу. На нем были фиолетовые брюки и алая шелковая рубашка, расстегнутая чуть ли не до пупа, так что видна была гладкая безволосая грудь цвета арахисового масла. Я преградил ему путь.

– Уолли, – сказал я, хотя обычно избегал называть его по имени. – Помнишь, ты рассказывал мне о каком-то забавном чудаке?

Уолли задумчиво кивнул, явно рассчитывая произвести впечатление. По своему обыкновению, он пялил на меня глаза, словно хотел просверлить насквозь.

– О том типе, с головы до пят обвешанном часами, – продолжал я.

– Да, конечно, – проронил Уолли Уолтерс.

– Ну как, ты не встречал его больше? – выпалил я, набрав в грудь побольше воздуха.

– Не встречал, – покачал головой Уолли. – Не встречал, не замечал, не изучал. Я никогда не смотрю на одну и ту же диковину дважды. Такое у меня правило, Джой. Кстати, очень полезное правило.

Он невозмутимо смолк, тогда как внутри меня все бурлило. Было довольно жарко, я вспотел. И чувствовал себя дураком, что явно было запланировано.

– Может, тебя интересует что-нибудь еще, Джой? – любезно осведомился он, выдержав паузу. – Можешь спрашивать о чем угодно, обещаю, это останется между нами.

– Нет, благодарю.

Уолли отправился по своим делам, которых, как все прекрасно знали, у него не имелось; тем не менее он держался с невозмутимостью нового холодильника.

Разговор этот ровным счетом ничего не прояснил, однако несколько притушил мое любопытство, которое в глубине души я отнюдь не желал удовлетворять. Я продолжал расспросы, когда подворачивалась такая возможность, но, как правило, они лишь приводили моего собеседника в смущение, не принося никакого другого результата. Часовщик, так часто посещавший мой дом, судя по всему, не оставлял за его пределами никаких следов, по крайней мере, мне не удавалось их обнаружить, точно так же, как полиции не удавалось обнаружить следы проникших в наш дом хулиганов.

В том, что часовщик наносит нам визиты постоянно, не было ни малейших сомнений. Однажды, например, он натворил большую глупость. Вернувшись домой, я обнаружил, что он так резко опустил на пол тяжелые гири больших часов, что в половице образовалась дырка. Гири он успел до моего возвращения извлечь и подвесить вновь, но дырка осталась. Бедная Урсула настаивала на том, что отверстие необходимо как можно скорее заделать, и на следующее утро мне пришлось пригласить Чиверса, местного плотника, занимавшегося мелким ремонтом, и, стоя рядом, руководить его работой.

– Я так понимаю, часы слегка взбесились? – саркастически осведомился я.

Урсула ничего не ответила; но вопрос мой, несомненно, был ей неприятен.

Вообще-то к тому времени я уяснил, что от колких замечаний мне лучше воздержаться. Становилось все более очевидно, что Урсула не в себе.

Сияние, исходившее от нее прежде, погасло, и ей никак не удавалось его вернуть – несмотря на все усилия нашего необычного визитера, невольно добавлял я про себя. Надо признать, я замечал, что он сумел достичь многого: починил все, что можно было починить, вместо погибших часов принес в дом множество новых, ничуть не менее шумных. Тем не менее Урсула походила на старую тряпку; все валилось у нее из рук, которые она беспрестанно заламывала самым буквальным образом. Да, целыми днями она бесцельно бродила по комнатам и ломала руки. Никогда прежде я не видел, как ломают руки, и зрелище это производило на меня самое гнетущее впечатление. Более того, когда пришло время следующего путешествия в маленький загородный отель, Урсула категорически отказалась покидать дом. Если быть точным, с великой грустью в голосе она сказала, что в поездке от нее «не будет никакой пользы».

Естественно, я без конца пытался вовлечь ее в разговор. Бесспорно, мы уже миновали критический пункт, так называемую «точку невозврата»; но я догадывался: все это сущий пустяк по сравнению с тем неизбежным и таинственным, что ожидало меня впереди.

Мы с Урсулой более ни разу никуда не ездили вместе. Мы вообще ничего не делали вместе, разве что вели странные тихие споры о том, о чем не было смысла спорить. Мне доводилось слышать, что дома, в которые вторглись грабители, становятся иными; что все замены не способны восполнить утраченное. Но Урсула была такой унылой и бледной, так разительно отличалась от себя прежней, что я невольно стал подозревать: причина ее печального состояния заключается отнюдь не только в ограблении.

Нетрудно было предположить, что в апатию Урсулу ввергла ссора с таинственным часовщиком; гораздо труднее было угадать причины этой ссоры. Так или иначе, я стал замечать признаки возникшей между ними размолвки. Прежде часы постоянно перемещались из комнаты в комнату, причем то одни, то другие иногда оказывались начищенными до блеска; не говоря уже о том, что время от времени в доме откуда ни возьмись возникали новые экземпляры. В течение последних месяцев старые часы оставались на прежних местах, монотонно тикая и вяло опуская свои гири; ни одних новых часов не появилось. Возможно, рассуждал я, этот тип не проявил должного сочувствия к нашему несчастью; возможно, он поначалу выразил готовность привести все в порядок, однако после дал понять, что с подобной задачей ему не справиться. Не исключено также, он поставил Урсуле в упрек наши регулярные отлучки из дома (во время которых мы, надо признать, практически не вылезали из постели). Если это так, становится понятно, почему с той поры мы более никуда не уезжали и, судя по всему, никуда не поедем впредь. Хотя, разумеется, мы с Урсулой ни разу даже словом не перемолвились о чем-либо, имеющем отношение к этой теме.

Молчание Урсулы позволяло строить самые разнообразные предположения, и, не сомневаюсь, в конце концов мне удалось более или менее глубоко проникнуть в суть происходящего. Согласно моим наблюдениям, в жизни нам крайне редко удается узнать нечто новое. С самого начала нам известно все, что способна вместить наша личность, все, что нам необходимо; происходящие с нами события в лучшем случае заставляют нас оживить эти знания, вынуждая наши мозги переключиться с одного способа мышления на другой.

В конце концов Урсула так сникла, что я решил: ей необходима консультация доктора – хотя, признаюсь, я чрезвычайно низкого мнения о докторах. Мне известно, что творится в той сфере деятельности, которой занимаюсь я сам; нет никаких оснований рассчитывать, что в медицине дела обстоят иначе. Тем не менее нужно было что-то делать; в таких обстоятельствах человек, как говорится, хватается за соломинку. Но Урсула, несмотря на все мои уговоры, категорически отказалась пойти к доктору Твиду.

Наш разговор состоялся в конце недели – по меньшей мере недели, – в течение которой мы вряд ли обменялись парой слов, не говоря уже о чем-либо другом. Кожа Урсулы приобрела сероватый оттенок, седины в ее волосах стало так много, что теперь это сразу бросалось в глаза; она заметно похудела. Прежде она очень заботилась о своей внешности, что было мне по душе, теперь же оставила все попытки выглядеть лучше. И, как я уже сказал, она целыми днями молчала, вынуждая меня молчать тоже. Вечер за вечером мы проводили, уныло сидя в гостиной и слушая наполнявшее дом тиканье часов.

Урсула вполне разделяла мое скептическое отношение к докторам, что прежде подогревало мою любовь к ней. Но теперь ее недоверие к медицине создавало новые трудности.

На мое предложение посетить врача она ответила кратким «нет» и покачала своей хорошенькой головкой. Да, несмотря на печальные перемены, ее головка по-прежнему казалась мне хорошенькой.

Я обнял ее за плечи и поцеловал. Потом опустился у ее ног и заплакал, уткнувшись головой ей в колени. Она повторила несколько раз «нет, нет», но ни разу не улыбнулась и не сделала ни единого движения.

Я решил, что наилучший, и единственный, выход из этой ситуации – самому поговорить с доктором Твидом.

Разумеется, никакой пользы это не принесло. Твид твердо стоял на формальной точке зрения, согласно которой он не может ничего сказать, «не осмотрев пациента». Когда я в очередной раз повторил, что моя жена наотрез отказывается от осмотра (честно говоря, мне трудно было ее за это осуждать), он изрек с улыбкой: «Подозреваю, Джой, что она вовсе не больна». Да, он называет меня «Джой», хотя я обращаюсь к нему «доктор Твид». Конечно, он значительно старше меня, и я знаю его с тех пор, как сам был мальчишкой. Что касается современных молодых докторов, мне трудно найти с ними общий язык. Похоже, я попал в зазор между поколениями, не ощущая своей принадлежности ни к одному из них.

– Но в конце концов я ее муж! – попытался возразить я. – И ее состояние очень меня тревожит.

– Если хочешь, могу осмотреть тебя, – предложил доктор Твид; пристальный взгляд его, устремленный на меня, говорил о том, что слова эти лишь отчасти были шуткой.

Разумеется, я был бессилен описать странную и загадочную предысторию болезни Урсулы.

– Ее гнетет какая-то посторонняя сила, – твердил я. – Я вижу, эта сила ее убивает.

Это все, что я мог сказать; согласен, слова мои звучали нелепо.

– Послушай, Джой, – произнес доктор Твид; в голосе его звучала профессиональная снисходительность, однако он довольно резко прервал поток моих излияний. – Послушай, Джой. Ты подталкиваешь меня к мысли, что я действительно должен тебя осмотреть. Может, вам стоит прийти на прием вдвоем, так, чтобы я осмотрел вас обоих? Уверен, твоя жена на это согласится.

– Не согласится, – буркнул я тоном упрямого школьника.

– Ох уж эти мне мужья! Ты что, не способен совладать с собственной женой? Джой, мне стыдно за тебя.

Наверное, мы довольно долго обменивались подобными репликами; помню, что в конце концов доктор Твид сказал:

– Разумеется, я осмотрю твою жену, Джой. Мне даже хочется с ней познакомиться. Можешь ей об этом сказать. Позвони мне и запишись на прием в любой день, за исключением вторника и пятницы.

По пути домой мне пришла в голову мысль проконсультироваться со знахарем – настоящим знахарем, из тех, кого называют шарлатанами на том основании, что у них нет медицинских сертификатов; о таких людях принято отзываться пренебрежительно, но мне не было до этого дела.

Можно было также попытаться поговорить со священником.

Итак, сидя за рулем по дороге домой, я размышлял – точнее сказать, терзался – над вопросом, к священнику какой церкви лучше обратиться. Сложность состояла в том, что мы с Урсулой принадлежали к разным конфессиям, она была католичкой, я – протестантом; в область религиозных убеждений Урсулы доступ мне был закрыт так же категорически, как и в область, связанную с часами и их смотрителем. Более того, насколько я мог судить, в последнее время она была равнодушна к религии. Догматы веры, к которой она формально принадлежала, возможно, были несовместимы с ее реальными заботами и тревогами. И, более того, сам я приветливо раскланивался при встрече с викарием нашей англиканской церкви, но не более того. Время от времени я делал небольшие пожертвования и помещал рекламные объявления в газете, издаваемой нашим приходом, но этим мои контакты с церковью исчерпывались. В семьях, где муж и жена придерживаются разных вероисповеданий, часто возникают трудности. И наконец, я отнюдь не был уверен, что к моему предложению поговорить со священником Урсула отнесется более благожелательно, чем к предложению побеседовать с доктором Твидом. Урсула заперла свою душу на ключ, и ключ этот был либо выброшен, либо находился в руках человека, исчезнувшего из ее жизни.

Вместо того чтобы облегчить мою тревогу, разговор с Твидом лишь вывел меня на новый виток терзаний; вскоре я осознал, что попытка обратиться к священнику неминуемо обречена на неудачу. Я весьма туманно представлял, какого рода помощь способен в нашей ситуации оказать священник, пусть даже самый лучший. Приближаясь к дому, я чувствовал себя таким измотанным, что с трудом удерживал руль. Откровенно говоря, в том состоянии, в котором я находился, я не имел права водить машину.

Проезжая мимо часов на здании нового универсального магазина (весьма оригинальные часы в форме многоугольника, вместо цифр – буквы, образующие слоган), я заметил, что уже три часа дня; однако заехать куда-нибудь пообедать было некогда. Я собирался заглянуть домой, посмотреть, как там Урсула, и отправиться в свой заброшенный офис. Урсула знала, что я ездил к доктору Твиду, и надо было решить, что именно ей следует рассказать, когда речь зайдет об этом визите.

Так как маленькая церемония открывания дверей ныне утратила для Урсулы всякую привлекательность, я воспользовался своим ключом. Стоило мне открыть дверь, в глаза мне бросились первые признаки царящего внутри хаоса.

В холле нашего дома стояли – с тех пор, как Урсула и ее неведомый друг их здесь поместили, – высокие напольные часы в коричневом деревянном корпусе, столь щедро покрытые затейливой резьбой, что о форме их было судить трудно. Ныне часы были опрокинуты, а их металлические внутренности рассыпались по всему полу. Я поспешно закрыл дверь и замер на несколько мгновений, разглядывая кошмарные подробности погрома. Верхняя часть часов, в которой находился механизм и циферблат, была разбита, так что часы казались обезглавленными. На ковре валялись какие-то желтые и розовые ошметки самого неприглядного вида; я даже не представлял, что у часов имеется подобная начинка.

Зрелище было не только пугающее, но и отвратительное; я и до возращения домой чувствовал себя не лучшим образом, а тут едва сдержал приступ тошноты. Однако я взял себя в руки и ринулся в гостиную; дверь, ведущая в гостиную из холла, кстати, была открыта настежь.

Там произошла катастрофа иного рода: все часы исчезли.

Утром, когда я был в этой комнате в последний раз, часов в ней насчитывалось не менее шести, хотя я, конечно, их редко пересчитывал. Теперь от часов остались лишь следы на обоях, пятна разных форм и размеров; на полу я заметил какие-то металлические детали, по-видимому детали часов, что показалось мне еще более загадочным. Детали валялись на ковре, между вытканными розами. Думаю, это были именно розы, хотя я и не ботаник.

Я осторожно поднял несколько таких железок, крошечных пружин, пластин и шестеренок и принялся их внимательно разглядывать. Потом во всю мощь своих легких взревел:

– Урсула! Урсула!

Урсула не откликнулась; сердце подсказывало мне, что иначе и быть не могло. Но мои вопли достигли слуха миссис Вебер, миссис Брайтсайд и миссис Дельт – и послужили им сигналом к действию; вне всякого сомнения, они давно уже ожидали чего-то в этом роде. Все три дамы были нашими ближайшими соседками; две жили в домах по обе стороны от нашего, третья – в точности напротив. У меня нет ни малейшего сомнения, что в течение длительного времени события, происходящие в нашем доме, давали им повод для разговоров и домыслов. Услышав крик, все три собрались у наших входных дверей.

Ниже я привожу все, что мне удалось от них узнать; отделять друг от друга факты, сообщенные той или иной дамой, невозможно, да и бессмысленно.

Где-то в обеденное время около наших ворот остановился черный автофургон. Все три леди были единодушны насчет его размера; они утверждали, что он был значительно больше обычного фургона для перевозки мебели. Одна из них клятвенно заверила меня в этом, другие с готовностью подтвердили ее правоту. Из моего дома в этот огромный фургон перекочевали только часы – по крайней мере, дамы не видели, чтобы туда грузили что-то другое; часов, впрочем, было так много, что наблюдательницы отказывались верить своим глазам. Погрузкой, по их словам, занималась Урсула, и это была для нее «ужасно тяжелая работа»; водитель фургона праздно стоял в стороне, вызывая тем самым у моих осведомительниц растущее негодование. Но когда дошло до самых тяжелых экземпляров, напольных часов и огромных часов с боем, мужчина наконец пришел на помощь Урсуле; он чрезвычайно ловко управлялся с этими громоздкими предметами и погрузил их в фургон в одиночку, без всяких видимых усилий.

– Это был высокий здоровенный парень, – заметила одна из дам.

– Такой же здоровенный, как его фургон, – добавила другая, и слова ее прозвучали скорее благоговейно, чем шутливо.

– И долго все это длилось? – спросил я.

– Впечатление было такое, что это длится несколько часов. Бедная миссис Ричардсон совершенно выбилась из сил, таская все эти часы.

– Возможно, мужчина в это время укладывал часы в кузов?

– Нет-нет, – затрясли головами все трое.

– Он просто стоял в стороне, ровным счетом ничего не делая, – заверила меня одна леди, а две остальные по очереди добавили:

– Да, стоял сложа руки.

Повисло молчание.

Сделав над собой отчаянное усилие, я задал следующий вопрос:

– И чем же все закончилось?

Закончилось все тем, что Урсула села в кабину рядом с водителем, и большой черный фургон уехал.

– В какую сторону он поехал? – спросил я, сознавая идиотизм этого вопроса.

Все три махнули руками в сторону дороги.

– Нам это показалось до такой степени странным, что мы, не сговариваясь, бросились друг к другу.

Я кивнул.

– Вы знаете, впечатление было такое, словно миссис Ричардсон сражается с часами. А они не хотят уезжать. А этот тип просто стоял в сторонке и наблюдал, как она мучается.

– Сражается с часами? – уточнил я. – Вы хотите сказать, часы были для нее слишком тяжелыми и громоздкими?

– Не только, – покачала головой одна из дам, возможно более склонная к смелым предположениям, чем две прочие. – Мне показалось, что часы – по крайней мере, некоторые из них – пытались вырваться у нее из рук. – Она смолкла и вопросительно посмотрела на приятельниц. – А вы что скажете? Вам не показалось, что часы хотят вырваться?

– Да, иногда я замечала что-то в этом роде, – заметила одна. Вторая сочла за благо промолчать.

– А когда дошло до самых больших часов, они тоже вели себя подобным образом? – обратился я к самой смелой даме.

Но на этот раз все три проявили единодушие. Нет, большие часы грузил здоровенный парень, в его руках они были послушны и покорны, и он справился с ними без труда.

– Что вы теперь намерены делать? – спросила одна из дам.

Трудно поверить, что в подобных обстоятельствах можно задать столь бестактный вопрос, но тем не менее он прозвучал.

Имея некоторый опыт решения неловких ситуаций, я после недолгого раздумья нашел вполне удовлетворительный ответ:

– Должно быть, моя жена решила избавиться от своей коллекции. Меня это ничуть не удивляет. Мне самому частенько приходило в голову, что для такого количества часов дом наш слишком мал.

Пришел черед дам призадуматься, решая, что сказать.

– Теперь вам будет намного спокойнее, – произнесла одна из них. Вне всякого сомнения, она хотела проявить любезность и выразить дружеское расположение.

– Да, – ответил я, растянув губы в улыбке, которую отработал в офисе, общаясь с клиентами. – Полагаю, всем нам будет спокойнее.

Я слишком хорошо знал, как далеко разносится шум, производимый часами Урсулы.

– Неудивительно, что часы не хотели уезжать отсюда, – добавила дама, решившая быть любезной. – У вас с миссис Ричардсон им так хорошо жилось, – изрекла она с сентиментальной улыбкой.

Две другие дамы сочли, что повторять эту фразу не стоит; заключив меня на прощание в легкие объятия, все три удалились.

Я закрыл входную дверь, задвинул засов и вернулся в гостиную. Возможно, детали, валявшиеся на ковре среди роз, выпали, когда Урсула «сражалась» с часами. Возможно, часовой гигант, останки которого я видел в холле, отказался повиноваться даже другу Урсулы, этому любителю стоять в стороне, сложа руки; часы одержали над ним верх, правда, ценой собственной жизни.

Шаг за шагом я обошел весь дом. Все часы исчезли, оставив лишь отметины на стенах и царапины на полу; все, кроме трех. Да, трое часов остались дома, двое – на своих прежних местах. Помимо гиганта в холле, я обнаружил небольшие часы, сопровождавшие нас с Урсулой во время медового месяца. Судя по всему, Урсула извлекла их из какого-то тайника и не стала брать с собой. Часы стояли в спальне, на туалетном столике; они шли, но при этом не тикали. Впрочем, они никогда не тикали. Неужели они шли все эти годы, с удивлением подумал я; неужели они продолжали показывать время, даже не видимые никому? Часы, доставшиеся моей матери по завещанию старого мистера Розенберга, тоже остались на прежнем месте; то были квадратные, солидные часы без всяких лишних украшений, модель, излюбленная в Мидленде. Правда, каждые два часа они убегали как минимум на пять минут, что делало их совершенно бесполезными в плане определения времени. Мать вечно возилась с так называемым регулятором, в ранней юности я этим тоже занимался, но все регуляторы были так же бессильны совладать с этими часами, как кнопки управления светофором на пешеходном переходе.

Я понуро бродил из комнаты в комнату; вновь оказавшись в гостиной, сложил все детали, валявшиеся на ковре с розами, в аккуратную кучку. Эту работу я проделал с большим тщанием, потратив на нее немало времени; сверху водрузил оставшиеся часы. Потом поднялся в свой кабинет, отпер ящик письменного стола и извлек оттуда дубинку.

Эту увесистую штуковину я когда-то смастерил своими руками; она годилась для многих целей, в том числе для самозащиты – именно так я использовал ее в школьные годы. Тогда у многих парней были дубинки вроде этой. С тех пор как я окончил школу, у меня не было случая пустить ее в ход, хотя я всегда считал, что дубинка еще может пригодиться, – например, если в мой дом, невзирая на мое присутствие, проникнут грабители.

Усталый донельзя, я спустился вниз; усталость, однако, не помешала мне несколько раз ударить дубинкой по груде, возвышавшейся на ковре. Уцелевшие часы тоже не избежали побоища, напротив, оказались на его переднем крае. Приняв на себя удары моей дубинки, они превратились в осколки. Ничего красивого в них не было. Все, что связано со временем, отвратительно.

Собрав осколки в мусорное ведро, я вынес их на задний двор и устроил там еще одно кладбище часов; возможно, соседки наблюдали за моими действиями, возможно, они решили отдохнуть от этого занятия.

После того как в течение трех дней моя жена не подала о себе никакой весточки, я счел разумным сообщить об ее исчезновении полиции.

Теперь прошло уже несколько недель.

О Урсула, Урсула!

Примечания

1

О, гитара,

Бедная жертва

Пяти проворных кинжалов!

(Пер. с исп.: Марины Цветаевой.)

2

Чарльз Клор (1904–1979) – британский финансист, магнат и филантроп.

3

Собственной персоной (лат.).

4

Нейтральные воды (нем.).

5

Вот так все и заканчивается (нем.).

6

Имеется в виду немецкая поэтесса Аннетте фон Дросте-Хюльсхофф (1797–1848), которая последние годы своей жизни прожила именно в замке Мерсбург.

7

Слишком жутко (нем.).

8

Прозвище (фр.).

9

Моя милая (ит.).

10

Боже святый (ит.).

11

Кавалеры (ит.).

12

Девочек (ит.).

13

Смотрите! (ит.)

14

Какие любезные! (ит.)

15

Бал (фр.).

16

Хозяйка (ит.).

17

Площадь (ит.).

18

Жизнь – это дверь, ведущая к смерти (лат.).

19

Сесиль Шаминад (1857–1944) – французская композитор и пианистка.

20

Любовную записку (фр.).

21

Наедине (фр.).

22

[Цвет] листьев мате (исп.).

23

Чаевые (фр.).

Content

Роберт Эйкман
Холодная рука в моей руке
Сборник

Мечи

Истинный путь к церкви

Niemandswasser

Из дневника юной девушки

Приют

Тот самый пес

Встречи с мистером Милларом

Смотритель часов

Примечания