Людвиг Витгенштейн

Zettel

© 1967 by Blackwell Publishing Ltd

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2020

Валерий Анашвили. «Опавшие листья» Людвига Витгенштейна. Предисловие к переводу Zettel

В перерывах между диктовками «Голубой книги» в 1933–1934 годах Витгенштейн периодически давал «подсказки» или «указания» в ходе неформальной дискуссии со студентами. Его ответ на вопрос, что́ он имел в виду, предлагая подсказки, звучал так: «Ремарка вроде “это одна из наиболее типичных проблем философии” была бы подсказкой. Эта ремарка может навести вас на верный след при решении проблемы. Но я мог бы опустить все подсказки и сразу обратиться к частным проблемам. Таков уж психологический факт, что люди только тогда понимают, к чему я веду, когда начинают понимать мои общие ремарки, мои подсказки, – и не могут представить, о чем я говорю, когда слышат, как я занимаюсь каким-то частным затруднением… Все, что вам надо, – наблюдать, что́ мы делаем, а это каждый раз будет одного и того же рода… Предположим, кто-то сказал: “Мое страстное желание – получить всеобъемлющую картину вселенной. Можете ли вы его удовлетворить?” Я бы сказал “нет”… Посмотрим, можно ли, делая то-то и то-то или думая так-то и так-то, – не удовлетворить это желание, но прекратить испытывать его»[1].

Наше краткое предисловие будет состоять из двух просьб и трех информационных сообщений. Все они касаются работы над заметками Витгенштейна – работы как переводчика, так и читателя, – их формы и некоторой терминологии. От какой-либо интерпретации содержания мы воздержимся – и несколько позже поясним, почему.

О медленном чтении. При публикации русских переводов Людвига Витгенштейна, кажется, еще не было отмечено важнейшее авторское пожелание, относящееся к взаимодействию с его философией, зафиксированной на письме. При каждом удобном случае, в разговорах со своими друзьями и в дневниковых записях Витгенштейн просил и реального, и воображаемого собеседника, чтобы его читали медленно. Едва ли не самый верный способ отнестись пренебрежительно и отчаянно безразлично к сути работы Витгенштейна – это «бегло пробежаться по его текстам». Прислушаемся: «Иногда предложение можно понять, только если читаешь его в правильном темпе. Все мои предложения следует читать медленно»[2].

Витгенштейн умышленно использовал несколько избыточную пунктуацию, синтаксически и интонационно притормаживающую взгляд, позволяющую читателю после каждого смыслового сегмента, после каждой нагруженной мыслительными оттенками фразы – остановиться и соотнестись со сказанным, согласиться с ним или опротестовать его. «Я на самом деле хочу замедлить скорость чтения посредством знаков препинания. Я хочу, чтобы меня читали медленно»[3].

О праве на интерпретацию. В набросках очередного несостоявшегося предисловия к очередной несостоявшейся книге Витгенштейн писал: «Не без сопротивления я отдаю эту книгу публике. Руки, в которые она попадет, – по большей части не те, в которых я хотел бы ее видеть. Может, скоро – я бы этого хотел – она окажется забытой философскими обозревателями и тем самым попадет к куда более заинтересованному читателю». В беседе с Морисом Друри, одним из своих учеников, он сказал: «Я не думаю, что в настоящее время люди хотят таких идей, о которых я пишу, но, возможно, лет сто спустя будет так, как я хочу»[4]. Время идет, и сейчас мы ближе к этому столетнему рубежу, чем первые интерпретаторы Витгенштейна. Бесчисленные попытки Витгенштейна добиться ясности в выражении своих идей неизменно наталкивались, и при жизни, и – еще интенсивнее – после его смерти, на стойкую и непреклонную школярскую вкусовщину, сортирующую фрагменты его текстов по разделам и рубрикам. «Аналитическая философия», «неопозитивизм», «логический атомизм», «философия обыденного языка», «мистицизм», «дзен-буддизм»…

Между тем Людвиг Витгенштейн не писал для чьих-либо учебников и монографий. Он писал непосредственно для вас – для тех, кто взял на себя смелость вчитаться в его дислексические строки и попытаться непосредственно услышать его голос, кто поверх нагромождений «специальной литературы» и готовых шаблонов чужих интерпретаций стремится продумать именно то, что продумывал Витгенштейн. (Разумеется, этот упрек не касается многих и многих самоотверженных исследователей, изучающих наследие Витгенштейна и предлагающих свои интерпретации. Их вклад в рамках собственных дисциплин неоценим. Речь лишь о шансах прочитать Витгенштейна здесь и теперь. Витгенштейна, свободного от мнений.)

Фрэнк Рамсей, переводчик на английский язык «Логико-философского трактата» и друг Витгенштейна, писал своей матери 20 сентября 1923 года: «Идея его книги не в том, что, читая ее, кто-то поймет его идеи, а в том, что однажды кто-то продумает их заново для себя и получит огромное удовольствие, обнаружив в этой книге их точное выражение»[5]. Людвиг Витгенштейн неоднократно возвращался к образу торных дорог: несмотря на очевидные сложности, он просил лишь о попытке выбраться из колеи. См., например, в настоящем издании:

«349. Очень трудно описать траекторию мысли, где уже много маршрутов движения – твоих ли собственных, или чужих – и не оказаться в какой-нибудь уже проторенной колее. Это трудно: хотя бы немного отступить от протоптанных ранее мыслительных троп».

«453. Как музыку порой можно наигрывать мысленно, но не насвистывать при этом, поскольку свист сразу заглушит внутренний голос, так и голос философской мысли столь тих, что заглушается шумом произнесенных слов и более не слышен, когда задан вопрос и надо отвечать».

О форме заметок. Наследие Людвига Витгенштейна может быть разделено на несколько групп: 1) рукописи, 2) машинописные тексты, надиктованные машинисткам или подготовленные самим Витгенштейном, 3) записи диктовок коллегам или ученикам, 4) более или менее точные записи бесед и лекций, 5) переписка.

Почти все рукописи входят в сброшюрованные рукописные книги, только некоторые существуют на отдельных листах. Фон Вригт, один из душеприказчиков Витгенштейна, занимавшийся описью и сортировкой бумаг, пишет, что «распределил рукописные книги в каталоге на “тома”, “большие тетради”, “тетради” и “записные книжки”. Все тома собраны под твердыми переплетами. Они значительно отличаются по размеру. Некоторые из самых больших представляют собой тетради большого формата, от 21 до 31 сантиметров в высоту. Те, что я назвал большими тетрадями, – все одного размера (22 на 29 сантиметров), в мягких обложках. “Записные книжки” обычно имеют от 10 до 16 сантиметров в высоту, большая их часть в твердых переплетах». Георг Хенрик фон Вригт предложил следующие обозначения, используемые до сих пор: «Чтобы ссылаться было проще, я пронумеровал объекты в каталоге следующим образом: рукописи (MS) начинаются с номера 101, машинописные тексты (TS) – с номера 201, а диктовки (D) – с номера 301».

В рукописях Витгенштейна почти всегда различаются две стадии работы над ними: «первые черновики» и «более законченные версии». Различие между стадиями часто неявное, и между ними нет четкого соответствия. Некоторые из наиболее законченных записей представляют собой пересмотр более раннего материала, по характеру напоминающего черновик, другие же – пересмотр материала, который сам может быть классифицирован как «более законченный». Некоторые определенно похожи на рукописи для планируемой книги.

Фон Вригт отмечает: «…в более законченных рукописях записи часто датированы. Это делает установление хронологического порядка этих рукописей относительно простым. Во многих случаях книги представляют собой последовательные дневники, отмечавшие каждый день, в который делалась заметка. В других рукописях этой категории есть только несколько дат, а большие разделы не датированы. Некоторые из рукописных томов содержат части, разделенные большими временными интервалами. (Речь идет о номере 116, который относится предположительно к периоду с 1936 по 1945 год). Иногда бывает, что два или более рукописных тома написаны в один период или в периоды, которые значительно накладываются друг на друга (например, номер 117, первая половина которого приходится примерно на то же время, что и номера 118‒121 вместе). Таким образом, хронологический порядок томов не полностью линеен.

Основная часть “более законченных” рукописей может быть разделена на две “серии”. Первая серия состоит из восемнадцати томов, написанных в 1929‒1940 годах. Витгенштейн ссылался на них как на Bände (тома) с номерами. Обычно он также присваивал им название – например, Philosophische Bemerkungen («Философские замечания»).

Вторая часть состоит из шестнадцати рукописных книг; некоторые представляют собой записные книжки, а не “тома”. Невозможно точно сказать, какие записи должны рассматриваться как принадлежащие к этой серии и закончена ли она, как первая. Серия относится к 1940–1949 годам.

Из рукописей, имевших наиболее законченную форму, Витгенштейн диктовал машинисткам. В ходе диктовки он, очевидно, часто переделывал предложения, добавлял новые и менял порядок заметок из рукописи. Обычно он продолжал работать и с машинописным текстом. Метод, который он использовал, заключался в том, чтобы разрезать напечатанный текст на части и поменять порядок заметок. Яркими примерами такого метода работы являются номера 212, 222‒224 и 233 в каталоге»[6]. Процесс сортировки вырезанных фрагментов машинописи, исправления слов, фраз, вставок ручкой или карандашом, а затем повторной диктовки уже в новой последовательности, мог повторяться неоднократно.

Именно таким образом была создана коллекция заметок, имеющая название Zettel («листки бумаги»)[7], публикация которой перед вами. Чтобы яснее представлять себе структуру записей и то, как с ними работал Витгенштейн (их рукописные и машинописные источники), покажем, как устроены первые тридцать заметок (воспроизведение подобной информации по всем 717 заметкам заняло бы здесь слишком много места)[8].

В таблице ниже шесть колонок. Первая содержит нумерацию, соответствующую нумерации заметок в оригинальной версии Zettel. В каких-то вырезках рукописный текст дополняет печатный, другие содержат только текст, написанный от руки. Варианту систематизации заметок, предложенному Питером Гичем, фон Вригт присвоил номер 233. Таким образом, в Zettel вошли материалы TS 233 с некоторым количеством изъятий (решения о которых произвольно принимались редакторами). Во второй колонке указаны номера машинописных документов, из которых Витгенштейн вырезал заметки. В третьей колонке приведена нумерация разделов, в которые были включены вырезанные высказывания. В четвертой и пятой колонках указаны номера рукописей и страницы, на которых данные заметки появились впервые. В шестую колонку внесена информация о годах появления машинописных документов. Следует отметить, что ссылки на MS 142, как и на записи 440–446, являются неточными. Согласно фон Вригту, эта рукопись была утрачена. Витгенштейн записывал различные формулировки схожих заметок. В список в основном включены последние версии высказываний, по содержанию наиболее близкие к тем, которые в итоге были опубликованы.

Существуют следующие конвенции в отношении оформления ссылок на Zettel и на документы Витгенштейна:

1. «H» указывает на то, что единственный источник, в котором встречается данное высказывание, – это вырезки с рукописным текстом Витгенштейна.

2. Строчные буквы после чисел обозначают номера абзацев. Так, «26а», например, относится к первому абзацу. «26b» отсылает ко второму абзацу соответствующего высказывания в Zettel, и т. д. Абзацы разделов в рукописях обозначены аналогичным образом. Цифра после буквы указывает на предложение. «26c,d I» отсылает к третьему абзацу и первому предложению четвертого абзаца заметки под номером 26.

3. Номера страниц MS 137 обозначаются буквами «а» и «b», поскольку в этой рукописи пронумерована только каждая вторая страница[9].

При работе над дизайном настоящей публикации мы старались максимально бережно сохранить форму, которую придавал своим заметкам Людвиг Витгенштейн. Машинопись обычно не позволяла следовать его эстетическим установкам, но все рукописные материалы неизменно сохраняли его визуальные предпочтения, связанные с тем, как должен выглядеть созданный им текст (в том числе опубликованный в книге). «Страницы рукописи всегда щедро заполнены и экономно использованы. В глаза бросается структура заметок, каждая из которых хотя и не имеет отступа, но предваряется пустой строкой. Абзацы внутри связанных между собой заметок обозначаются отступами. Даты указаны нерегулярно, редко полностью и всегда находятся на пустой строчке перед заметкой. Страницы рукописи создают впечатление тщательно разработанного графического образа. Точность и красота страниц соответствуют их содержанию: “Писать правильным стилем значит точно установить вагон на рельсы”, Л.В., 1940.

В этом отношении собрания заметок представляют собой переход с одного ряда дорог к другому. Возможно, именно поэтому Витгенштейн уничтожил большую часть этих собраний, как только переход был осуществлен. Сохранилось лишь несколько сборников такого рода. Мы публикуем перевод самого известного из них, собрания, изданного распорядителями наследия Г. Э. М. Энском и Г. Х. фон Вригтом под названием Zettel, – фактически коробку с материалами, оставленными Витгенштейном после смерти, в которой, кроме отдельных листов, было много записок, соединенных канцелярскими скрепками и рассортированных в стопки по темам. Помимо исправлений, сделанных от руки на некоторых вырезках, часто также и на оборотной стороне, в коробке хранились и отдельные более длинные, ни к чему не присоединенные листы бумаги, исписанные вручную. Это собрание, возможно, появилось во время нового этапа работы, который Витгенштейн не закончил. Похоже, это единственная причина, по которой сборник отрывков сохранился. К несчастью, в ходе публикации в 1967 году систематизированное собрание отрывков Витгенштейна было уничтожено. Отдельные части и их связки были вставлены в книгу (TS 233) по указанию издателей и без примечаний об их изначальном порядке.

Вероятно, первоначальное собрание записок прямо связано с последними рукописями Витгенштейна. Ключом к последней и незаконченной работе Витгенштейна (все еще неопознанной) может являться TS 235, оглавление, состоящее из 163 тем»[10].

TS 235 содержит 163 пронумерованных абзаца с различным количеством строк, некоторые абзацы или слова аккуратно зачеркнуты (например, номер 3). Характер этой машинописи действительно напоминает план готовящейся книги, во всяком случае, это похоже на список, на основании которого удобно сортировать отдельные заметки: по ключевым словам или тематике. Собрание Zettel в значительной степени пересекается с тематикой этого гипотетического оглавления из 163 позиций, и это позволяет думать, что та коллекция заметок, которую мы здесь публикуем, не случайна. Приведем для примера некоторые фрагменты TS 235: «1. ‘Язык’, ‘предложение’, ‘слово’, понятие повседневности. 2. Значение слова. Предмет, к которому относится слово. 4. Можно ли определять “язык” как устройство, служащее определенной цели. 5. Сравни ‘придумать язык’ с: ‘придумать игру’ и ‘придумать машину’. 6. Является ли языком перфорация бумажной ленты в пианоле? 7. Представление не является образом. Но образ может ему соответствовать. 8. Как учатся тому, чтобы представлять этот цвет? <…> 100. Философия оставляет всё как есть. 101. Шутка в игре. 102. “Это полностью меняет характер игры”. Суть понятия зависит от фактов опыта. 103. “От этого понятие утратило свою суть”. Переход количества в качество. 104. “Если ты узнал, что означает это слово, и ты его понимаешь – ты знаешь все способы его применения”».

О переводе некоторых терминов. Элис Эмброуз отмечала: «Если сравнивать с языком “Трактата”, в котором он использовал слова в необычном смысле, например “объекты” или “картины”, или вводил новые выражения, такие как “элементарное предложение” или “атомарный факт”, – язык его лекций не сложен. Он использовал язык повседневной речи. И не было ни намеков на мистицизм, ни отсылок к тому, о чем невозможно говорить. Озадачивало то, что он использовал яркие примеры, которые сами по себе были понятны, но смысл, в них закладываемый, ускользал. Это все равно что слышать притчу, но не иметь возможности увидеть ее мораль»[11]. Во времена «Логико-философского трактата» Витгенштейн действительно обращал пристальное внимание на придание некоторым лингвистическим единицам статуса строгих терминов с помощью многословных определений. Это влекло за собой необходимость столь же строго отслеживать и передачу этих терминов при переводе на другие языки.

Ср., например: «В данном афоризме в дополнение к уже применяемому в “Логико-философском трактате” термину Tatsache вводится также Sachverhalt. Смысл того и другого Витгенштейн пояснял в письме Расселу следующим образом: Sachverhalt – то, что соответствует элементарному предложению, если оно истинно. Tatsache – то, что соответствует предложению, логически производному от элементарных предложений, если таковое – результирующее – предложение истинно. Tatsache переводится как факт. С толкованием же термина Sachverhalt дело обстоит сложнее. В первом английском издании “Трактата” (под влиянием Рассела, со ссылкой на пояснения, данные ему Витгенштейном в письмах и устных беседах) Sachverhalt было переведено как “атомарный факт”. Эта версия была сохранена и в первом русском издании произведения. В дальнейшем подтвердилось, что такая трактовка термина соответствовала смыслу, который в него вкладывал автор, – кстати, не высказавший в связи с понятием “атомарный факт” при вычитке перевода никаких возражений. Но материалы, проясняющие смыслы базовых терминов ЛФТ, увидели свет довольно поздно; спорной до 1970-х годов представлялась и причастность Витгенштейна к созданию английской версии Трактата. Не удивительно, что специалисты, изучавшие произведение, долгое время не были уверены в корректности английского перевода Sachverhalt (тем более что само по себе это немецкое слово не указывает на нечто атомарное, элементарное), а некоторые были даже убеждены, что такой перевод усложнил и запутал дело. И все-таки многие аналитики неизменно приходили к выводу: Tatsache – комплексный факт, Sachverhalt – элементарный факт в составе факта.

Однако понятие “атомарный факт” излишне сближало концепцию ЛФТ с логическим атомизмом Рассела и невольно придавало мыслям Витгенштейна не свойственный им привкус британского эмпиризма (с характерной для него идеей прямого чувственного знакомства с объектом и др.), что, по-видимому, немало способствовало логико-позитивистскому прочтению Трактата. В новом переводе труда на английский язык, который осуществили Д. Пэрс и Б. Макгиннес (первое изд. 1961), немецкому Sachverhalt соответствует английское state of affairs или state of things (состояние дел или положение вещей)»[12].

На русский язык разные переводчики «Логико-философского трактата» и подготовительных материалов к нему переводят Sachverhalt по-разному. И. Добронравов и Д. Лахути[13] – как «атомарный факт», М. Козлова и Ю. Асеев[14] – как «со-бытие», В. Суровцев[15] – как «состояние дел», В. Руднев[16] – как «положение вещей», Л. Добросельский[17] – как «позиция».

То, что говорила Элис Эмброуз о языке лекций Витгенштейна, относится и к языку его текстов. В более поздний период Витгенштейн использовал в своей философской работе исключительно слова обыденного языка в их обыденном употреблении. Собственно, придание им какой-либо специфической функции противоречило бы само́й его поздней философии, которая показывала невозможность существования «приватного языка», основанного на следовании правилам, созданным для себя самого, потому что такой язык был бы непереводим и лишен критериев правильного употребления, соблюдение которых могли бы контролировать другие[18]. Столь отчетливая тяга к упрощению искусственной терминологической компоненты авторского словаря (при одновременном расширении лексического богатства) позволяет переводчикам сконцентрироваться не на создании неологизмов или чего-либо подобного, но на селекции и уточнении узуса обыденных слов собственного языка.

Тем не менее выборочно коснемся некоторых аспектов нашего перевода. При всей терминологической гибкости позднего Витгенштейна минимальные различения близких по значению слов (исходя из практики их употребления) могут быть полезны. Например, мы остановились на следующих соответствиях: Gebrauch – «употребление», Verwendung – «использование», Anwendung – «способ применения», Benutzung – «регулярное использование». При этом, обратившись к одному из существующих переводов «Философских исследований», мы снова увидим вариативность: «а между тем его значение заключено в его употреблении» – und anderseits liegt seine Bedeutung in seiner Verwendung (с. 161, § 197); «…существует регулярное их употребление» – …es einen ständigen Gebrauch… gibt (с. 162, § 198). И в большинстве случаев так – «употребление». Но в § 199: «применения, институты» – Gebräuche (установления, обычаи), Institutionen, или, например, на с. 181, в § 288: «будет видно из его применения этого слова» – wird er im Gebrauch des Wortes zeigen, и т. д.

При переводе на русский язык традиционно ведутся дискуссии по поводу немецкого слова Bild[19]. Разные переводчики Витгенштейна предпочитают разные варианты перевода. Например, В. Бибихин считал, что Bild это «рисунок»[20], В. Суровцев вполне аргументированно настаивает на «образе», Ю. Асеев и М. Козлова считают, что лучше переводить его как «картина»; правда, в своем переводе они используют все возможные варианты – «образ», «картина», «изображение». Ср. в их русском издании «Философских исследований»: «он должен взять тот цвет, образ которого всплывает в его сознании при звуках услышанного слова» – er soll die Farbe nehmen, deren Bild ihm beim Hören des Wortes einfällt (с. 170, § 239); «Представление – не картина, но картина может ему соответствовать» – Eine Vorstellung ist kein Bild, aber ein Bild kann ihr entsprechen (с. 184, § 301); «При этом человек мог бы указывать на изображение в зеркале» – Dabei könnte man auf ein Bild im Spiegel weisen (с. 208, § 411. – Здесь и ранее везде курсив наш. – В.А.)[21]. Нам подобная вариативность совершенно не кажется проблемой, поскольку настойчивое следование одному-единственному принятому варианту перевода многозначного слова не всегда способствует лучшему пониманию первоисточника, но, наоборот, местами лишь затемняет его смысл, вжимая вольное течение языка оригинала в узкое ложе того или иного переводческого решения.

Например, «Принципы механики» Генриха Герца (введение Герца к этому произведению, откуда и взята приводимая нами ниже цитата, являлось для Витгенштейна важнейшим источником терминов и идей, в частности, здесь он позаимствовал базовый для «Трактата» термин Bild, свою «картинную теорию») вышли по-русски в очень удачном, едва ли не референсном переводе, выполненном в рамках советской переводческой школы в Институте истории естествознания и техники Академии наук СССР. Немецкое слово Bild здесь переводится и как «образ», и как «картина», хотя используется Герцем буквально в соседних предложениях в абсолютно одинаковых грамматических конструкциях: «То, что приписывается образам ради их правильности, содержится в данных опыта, на основе которых построены образы. То, что приписывается образам ради их допустимости, дано свойствами нашего ума. Является ли образ (Bild) допустимым или нет, можно решить однозначно в положительном или отрицательном смысле, и при этом наше решение сохраняет силу навсегда. Является ли картина (Bild) правильной или нет, можно тоже решить однозначно в положительном или отрицательном смысле, но только по состоянию нашего теперешнего опыта и при допущении оговорки, касающейся более позднего и более зрелого опыта»[22].

Однако переводчик в любом случае вынужден делать тот или иной выбор, и мы, во избежание недоразумений с полисемантичностью и литературной насыщенностью русского «образа», при каждом вхождении Bild, как правило, предпочитаем использовать более нейтральное и, на наш взгляд, более подходящее для передачи мысли Витгенштейна русское слово «картина», прекрасно отдавая себе отчет в том, что подобная настойчивость не всегда оправданна (и в связи с этим рекомендуем читателю на свой вкус мысленно подставлять слово «образ» вместо «картины» там, где ему эта лексема покажется более подходящей). В обоснование этого решения можно приводить множество аргументов (и все они будут относительны), но мы укажем лишь на рассуждение Келли Хамильтон: «Как отмечает Дэвид Стерн, “Витгенштейн использовал немецкое слово Bild, говоря о модели, и этот термин обычно переводится как ‘картина’; в результате теория значения, для которой оно послужило источником вдохновения, стала известна как картинная теория. Хотя оба слова охватывают такие вещи, как образы, кадры на пленке/кадры из фильма, рисунки и картины, идея трехмерной модели передается немецким словом Bild лучше, чем английским словом picture (картина). Поэтому, хотя я буду следовать сложившемуся словоупотреблению и не буду говорить о ‘модельной теории значения’ у Витгенштейна, важно иметь в виду, что теория предполагает обобщения на основе того, что предположительно объединяет модели, картины и т. д., и рассматривает двухмерные картины всего лишь как один из видов Bild”. Точно так же для понимания перевода немецкого Bild как английского picture в предложениях, цитируемых в последующих рассуждениях, важно иметь в виду этот трехмерный смысл немецкого слова Bild»[23].

Слова благодарности. Работа над этим переводом продолжалась невероятно и (для переводческого этоса) неприлично долго, сталкиваясь с многочисленными инклюзивными препятствиями. Нехватку времени, бич многопрофильных активностей, удалось преодолеть лишь со временем; с лингвистическими затруднениями помогли справиться друзья и коллеги, щедро поделившиеся своими компетенциями и тем самым фактически являющиеся соавторами перевода (разумеется, в части верных решений; все погрешности остаются исключительно на нашей совести): Людмила Кортунова на ранних подходах к Zettel терпеливо и кропотливо разбирала все ошибки и предлагала свои варианты перевода, который без ее участия едва ли смог бы состояться; Артем Смирнов проделал с черновиком перевода то же самое, но уже на следующем этапе работы, дополняя это неоценимыми консультациями научного характера; Дмитрий Кралечкин и Инна Кушнарева подмечали интонационные и содержательные огрехи, направляя и выравнивая стиль; Кирилл Чепурин старался обозначить и высветить те темно́ты, которые являлись неминуемым следствием фрагментарности и недоработанности автором некоторых заметок, входящих в этот корпус; и наконец, Михаил Маяцкий взял на себя труд научной редактуры финальной версии перевода. Окончательную форму перевод приобрел в умелых руках редактора издательства Ad Marginem Максима Фетисова и его в высшей степени профессиональных коллег. Глава издательства Александр Иванов дал шанс публикации осуществиться. Всем этим людям мы искренне и безмерно благодарны.

Перевод не мог бы завершиться без исследовательской стипендии «Евразия в глобальном диалоге» Института наук о человеке (Institut für die Wissenschaften vom Menschen) в Вене.

Предисловие издателей

Публикуемое ниже собрание заметок составлено самим Витгенштейном. Он вырезáл различные фрагменты из машинописных текстов и хранил их в коробке с надписью “Zettel”[24]. Большинство исходных текстов сохранилось в копиях. Однако некоторые первоначальные материалы обнаружить не удалось: предположительно, Витгенштейн уничтожил их, сохранив лишь фрагменты для Zettel. В коробке находилось также небольшое количество рукописных заметок, по-видимому, представлявших собой дополнения к некоторым темам с других листков.

Самые ранние из этих фрагментов, насколько мы можем судить, относятся к 1929 году. Самая поздняя заметка датирована августом 1948 года. Подавляющее большинство листков ‒ фрагменты машинописи, надиктованной Витгенштейном в 1945‒1948 годах.

Заметки об одном и том же предмете часто были соединены между собой скрепкой, но в коробке лежало и много разрозненных бумаг. Несколько лет тому назад Питер Гич систематизировал этот материал. Он оставил вместе то, что было скреплено, и постарался сгруппировать прочие заметки по темам. С некоторыми незначительными изменениями мы придерживались этой системы и, пользуясь случаем, хотели бы здесь поблагодарить Питера Гича за его нелегкий и утомительный труд. Хотя по своему характеру такая последовательность фрагментов весьма отличается от того, что сам Витгенштейн применял в своих «Заметках», мы сочли, что у нас получилась довольно удачная, легко читаемая и показательная подборка.

Поначалу мы долго не могли объяснить себе, чем, собственно, являлось содержимое этого короба: остатками, не вошедшими в какую-то другую работу? Или это был контейнер для хранения внезапных озарений? Следовало ли опубликовать те полновесные работы, которые, как оказалось, служили источником для этой коллекции, а Zettel отложить в сторону? Одна из таких работ – новая редакция «Философских исследований»[25] (со значительными добавлениями), другая – пространный ранний трактат[26], который, если бы мы решились его опубликовать, из-за многочисленных смысловых повторов поставил бы перед нами неразрешимую издательскую задачу. Третья работа, – из которой, правда, было заимствовано совсем немного вырезок, – уже была опубликована ранее под названием «Философские заметки»[27].

После того как были обнаружены источники большинства машинописных фрагментов, сравнение с этими первоначальными вариантами, как и некоторые внешние признаки, ясно показало, что Витгенштейн не просто хранил листочки с этими заметками, но работал над ними, переделывал их и шлифовал. Это позволяет предположить, что отдельные материалы добавлялись им к этому собранию с определенным умыслом. Содержимое короба в целом имело совершенно иной характер, чем многочисленные папки более или менее «разрозненных» бумаг, также составляющие его наследие.

В результате мы пришли к убеждению, что здесь хранились заметки, которые, по мнению Витгенштейна, могли ему пригодиться и которые он берег с намерением при случае вплетать в соответствующие места законченных работ. Однако теперь нам известно, что стиль его работы отчасти в том и состоял, чтобы выбирать – из великого множества написанного им – короткие, самостоятельные, готовые фрагменты и сортировать их по группам.

Не все опубликованные здесь заметки таковы; некоторые отрывки были грамматически неполными, и это выглядело так, будто они внезапно оборваны ради новой мелькнувшей мысли или удачно найденного выражения. Тогда, по возможности, мы добавляли отсутствующие слова из упомянутых выше сохранившихся копий. Один раз нам пришлось самим домысливать заключительные слова. В исключительных случаях возникала необходимость добавить местоимение или что-то подобное, что помогало бы установить связь с содержанием предшествующих заметок. В одном месте мы вставили соответствующее слово из оригинальной рукописи, и в нескольких немногочисленных случаях мы сделали подобающие добавления. Квадратные скобки использовались издателями; заметки на полях, добавленные к своему тексту самим Витгенштейном, приведены в квадратных скобках после слов «заметка на полях». Во всех других случаях помещенные в квадратных скобках слова добавлены нами.

Гертруда Элизабет Маргарет Энском

Георг Хенрик фон Вригт

Людвиг Витгенштейн. Zettel

Заметки

1. Уильям Джеймс: мысль завершена уже в начале предложения[28]. Откуда это известно? – Намерение высказать мысль может существовать прежде, чем произнесено первое слово. Ведь если спросить кого-то «ты знаешь, что хочешь сказать?», скорее всего, он ответит утвердительно.

2. Я говорю кому-то «Сейчас я попробую насвистеть одну мелодию», у меня есть намерение ее насвистеть, и я уже знаю, что именно я буду насвистывать.

У меня есть намерение насвистеть эту мелодию: а не насвистел ли я ее уже в каком-либо смысле, например мысленно?

3. «Я не просто говорю это, я кое-что имею в виду». – Если же на это спросить «Что именно?», то в ответ прозвучит еще одно предложение. Или так поставить вопрос нельзя, поскольку на самом деле здесь утверждалось что-то вроде «Я не просто говорю, это еще и волнует меня»?

4. (Один из речевых оборотов, более других сбивающих с толку, это вопрос «Что я имею в виду?» – В большинстве случаев на него можно было бы ответить: «Да ничего. Я говорю…»)

5. Могу ли я выразить то, что́ я хочу, не словами? – Посмотри на дверь своей комнаты и произнеси набор любых звуков, имея в виду описание этой двери!

6. «Говори ‘а б в г’ и подразумевай под этим: ‘Погода изумительная’». – Должен ли я, таким образом, сказать, что произнесенное на привычном для нас языке предложение является совершенно иным переживанием, чем произнесенные звуки, которые не привычны для нас в качестве предложения? Следовательно, если бы я выучил язык, в котором ‘а б в г’ имело бы такой смысл, – приобрел бы я, снова и снова произнося эти буквы, известное нам переживание погоды? И да и нет. – Основное различие этих двух случаев состоит в том, что в первом я не могу шевельнуться. Это похоже на то, как если бы один из моих суставов был скован гипсом, к которому я еще не привык и не мог двигаться в нем, а поэтому, так сказать, продолжал спотыкаться.

7. Допустим, у меня есть два друга с одинаковыми именами, и одному из них я пишу письмо; от чего зависит, что я пишу именно ему, а не другому? От содержания? Но оно могло бы подойти обоим. (Адрес я еще не вписал.) Ну, это может зависеть от предыстории. Но, значит, и от того, что последует за написанным. Если меня некто спрашивает «Кому из двух ты пишешь?», и я отвечаю ему, вывожу ли я ответ из предыстории? Не отвечаю ли я почти так же, как если бы говорил: «У меня болит зуб»? – Могу ли я сомневаться в том, кому из них я пишу? И на что было бы похоже такое сомнение? – Хорошо, а была бы здесь возможна путаница: я полагаю, что пишу одному, а пишу другому? И на что была бы похожа такая путаница?

8. (Порой произносят: «Что же я хотел найти в этом ящике? – Ах да, фотографию!» И в этот момент мы неожиданно вспоминаем о связи нашего действия с тем, что́ ему предшествовало. Но может быть и такой случай: я выдвигаю ящик и роюсь в нем; наконец, словно бы прихожу в чувство и спрашиваю себя «А зачем я роюсь в этом ящике?» И тут является ответ: «Я хочу взглянуть на такую-то фотографию». «Я хочу», а не «Я хотел». Открывание ящика и т. д. происходит, так сказать, автоматически и получает интерпретацию задним числом.)

9. «Этим замечанием я целил в него». Услышав это, я могу представить себе подходящую ситуацию и ее историю. Я мог бы изобразить ее на театральной сцене, вызвав у себя состояние души, в котором я хочу «попасть в него». – Но как это состояние души описать? а идентифицировать? – Я мысленно ставлю себя в ситуацию, строю определенную мину, подстраиваю голос и т. д. Что связывает мои слова с ним? Ситуация и мои мысли. И мои мысли – точно так же, как слова, которые я произношу.

10. Предположим, вдруг я захотел все слова моего языка в одночасье заменить на другие; как я мог бы узнать, где располагается новое слово? Действительно ли место слов занимают представления?

11. Я склонен говорить: Я в различном смысле ‘указываю’ на это тело, на его форму, на его цвет и т. д. – Что это означает?

Что означает: Я в разных смыслах ‘слышу’: фортепиано, его звучание, музыкальное произведение, исполнителя, его беглость? Я ‘женюсь’ в одном смысле – на женщине, в ином смысле – на ее деньгах.

12. Подразумевание представляется здесь неким способом духовного свидетельства, указания.

13. Для некоторых спиритических сеансов существенно, чтобы об определенном человеке думали. Здесь создается впечатление, будто стоит «о нем подумать», и его словно пригвождает моими мыслями. Или будто я вновь и вновь пытаюсь попасть в него мыслями. Поскольку они неким образом вновь и вновь отклоняются от него.

14. «Неожиданно я подумал о нем». Вдруг мне мысленно представился его образ. Знал ли я, что это был образ именно его, N? Я себе этого не говорил. Тогда от чего зависит, что это был именно его образ? Возможно, от того, что я позднее сказал или сделал.

15. Когда Макс говорит «Князь по-отечески заботится о войске», то подразумевает Валленштейна[29]. – Предположим, кто-то скажет: Мы не знаем, подразумевает ли он Валленштейна; он мог бы в этом предложении подразумевать любого другого князя.

16. «То, что ты имел в виду игру на фортепиано, состояло в том, что ты думал об игре на фортепиано».

«То, что ты в своем письме под словом ‘ты’ имел в виду этого человека, заключалось в том, что ты писал ему».

Ошибка – говорить, что подразумевание состоит в чем-то.

17. «Когда я это сказал, я хотел лишь дать ему намек». – Как я могу узнать, что я сказал это только для того, чтобы дать ему намек? Вообще-то слова «Когда я это сказал и т. д.» описывают определенную, понятную нам ситуацию. Как эта ситуация выглядит? Чтобы ее описать, я должен описать взаимосвязь.

18. Как он включен в эти события:

я пытался уколоть его,

я обращался к нему,

я звал его,

я говорил о нем,

я представлял его себе,

я уважаю его?

19. Неверно сказать: Я подразумевал его тем, что на него смотрел. «Подразумевание» не означает: деятельность, которая полностью или частично состоит во ‘внешнем проявлении’.

20. Следовательно, глупо называть подразумевание ‘духовной деятельностью’. Поскольку это способствует ложному представлению о функции слова.

21. Я указываю в направлении A и говорю «Иди сюда!» B, который стоит рядом с A, делает ко мне шаг. Я говорю: «Нет; должен подойти A». Воспринимается ли это как сообщение о процессах в моей душе? Конечно, нет. – А разве нельзя отсюда сделать вывод о процессах, которые происходили во мне, когда я произносил приказ «Иди сюда!»?

Но о каких процессах? Нельзя ли предположить, что, приказывая, я посмотрел на A; на него я направил ход моих мыслей? Но возможно, я вообще не знаю B и связан только с A. Тогда тот, кто строит догадки о процессах в моей душе, пусть и совершенно заблуждаясь, все же понял бы, что я имею в виду A, но не B.

22. Я указываю рукой и говорю «Подойди!» A спрашивает «Ты имеешь в виду меня?» Я говорю «Нет; B». – А в чем заключалось бы то, что я подразумевал B (пусть даже мое указание оставляло бы повод сомневаться, кого я имел в виду)? – Я произнес эти слова, сделал это движение рукой. Должно ли произойти что-то еще, чтобы могла состояться языковая игра? Но разве я не знал уже во время движения руки, кого я имею в виду? Знал? Разумеется, в соответствии с обычными критериями знания.

23. «Своим объяснением я хотел добиться…» Эта цель маячила передо мной. Мысленно я видел место в книге, на которое нацеливался.

Описывать намерение означает описывать то, что произошло, – с определенной точки зрения, для определенной цели. Я рисую определенный портрет процессов.

24. Вместо «Я имел в виду его» можно также сказать «Я говорил о нем». А как это делается: этими словами говорить о нем? Почему звучит фальшиво: «Я говорил о нем тем, что указывал на него этими словами»?

«Иметь его в виду» означает что-то вроде: вести о нем речь. Но не: на него указывать. И уж коли я веду о нем речь, то безусловно существует взаимосвязь между моей речью и им, но эта взаимосвязь содержится в употреблении речи, а не в акте указания. Указание само по себе есть только знак, и оно может управлять в языковой игре применением предложений, стало быть, уведомлять о том, что имеется в виду.

25. Когда я говорю «Я видел в этой комнате стул», то конкретный зрительный образ припоминается мною, как правило, лишь весьма приблизительно, что в большинстве случаев, впрочем, не имеет совершенно никакого значения. Применение такого предложения не учитывает этой особенности. А если теперь я скажу «Я имел в виду N», получится то же самое? Это предложение также не учитывает особенностей процесса?

26. Если неким замечанием я намекаю на N, это – при определенных обстоятельствах – может быть ясно по моему взгляду, выражению лица и т. п.

То, что тебе понятно выражение «намекать на N», ты можешь продемонстрировать тем, что опишешь примеры таких намеков. И что же ты станешь описывать? Прежде всего обстоятельства. Потом то, что было сказано. Его взгляд и т. д. Потом то, чего намекающий хотел добиться.

И если, делая замечание, я сообщаю кому-нибудь еще и о своих чувствах, представлениях и т. д., то это может дополнить типичную картину намека (или одну из таких картин). Но из этого не следует, что выражение «намекать на N» означает: так-то себя вести, вот это чувствовать, представлять себе это и т. д. И здесь кто-то может сказать: «Конечно нет! Это нам давно известно. Красная нить должна проходить через все подобные явления. Красная нить, так сказать, сплетена с ними, и поэтому ее трудно обнаружить». И это опять-таки неверно.

Но столь же ложным будет сказать, что «намекать» обозначает семейство духовных и прочих процессов. – Поскольку можно спросить «Что было твоим намеком на N?», «Как ты дашь понять другим, что имеешь в виду N?»; но не: «Как именно ты имел в виду под этим высказыванием намек на N?»

«В своей речи я намекал на него». – «Какими словами?» – «Я намекал на него, когда я говорил об одном человеке, который…»

«Я на него намекал» означает примерно следующее: Я хотел, чтобы при этих словах некто подумал о нем. Но «Я хотел» не является описанием состояния души, и «понимание того, что имелся в виду N» также не является таким описанием. [Заметка на полях: Однако спрашивают: «Каким образом ты на него намекал?», «Каким замечанием ты его имел в виду?»]

27. Если обстоятельства двусмысленны, будет ли тогда сомнительным, что я имею в виду его? О том, имею ли я его в виду своим высказыванием или нет, я сужу не по обстоятельствам. Если же я сужу не по обстоятельствам, то по чему? Да видимо, ни по чему. Я, разумеется, не только вспоминаю обстоятельства, но и толкую их. Например, я могу сейчас изобразить свой взгляд исподтишка, брошенный тогда на него, но подразумевание проявляется как совершенно неосязаемая, тонкая атмосфера речи и действия. (Подозрительный образ!)

28. Во время разговора я хочу на что-то показать; я уже начал указующее движение, но не выполнил его. Позже я говорю: «Я хотел тогда на это показать. Я отчетливо помню, что уже поднял палец». В потоке процессов – мыслей и ощущений – это было началом жеста указания.

Да, заверши я жест и скажи «Он лежит вот там», это не стало бы указанием, если бы эти слова не были частью языка.

29. «Ты пошевелил рукой; ты этим что-то подразумеваешь? – Я думаю, ты имеешь в виду, что я должен к тебе подойти».

Итак, он мог что-то иметь в виду, а может быть, и ничего. А если первое, то само это движение своей руки или что-то еще? Подразумевал он своим телесным выражением нечто иное или только свое движение <рукой> он и имел в виду?

30. Можно ли ответить так: «Этим движением я имел в виду нечто такое, что могу выразить только этим движением»? (Музыка, музыкальная мысль.)

31. «Разумеется, я думал о нем: я словно видел его перед собой!» – однако узнал его не по внешности.

32. Представь себе какого-нибудь знакомого! – Ну, скажи теперь, кто это был! – Иногда сначала приходит образ, а лишь потом имя. И что, я угадываю имя по сходству образа с человеком? – А если имя приходит только после образа, – присутствовало ли в таком случае представление этого человека уже вместе с образом, или оно целиком проявилось лишь вместе с именем? Но ведь я делаю вывод об имени не из образа; и как раз поэтому я могу сказать, что представление о нем возникло уже вместе с образом.

33. Это так, словно переживаешь склонность, готовность (Джеймс)[30]. И почему я не должен это так называть? (А некоторые могли бы объяснить происходящее здесь иннервацией мышц, готовностью к движению или даже представлениями о нем.) Только не нужно рассматривать переживание склонности как не совсем полное переживание.

Нам часто кажется, будто дух при понимании значения совершает мелкие рудиментарные движения – словно нерешительный человек, который не знает, какой дорогой идти, – и неуверенно нащупывает область возможных применений.

34. Представь себе людей, которые с детских лет привыкли делать стремительные наброски во время разговора: что говорят, сразу же зарисовывают.

Должен ли я предположить, что если кто-то на основании представления или воспоминания нечто рисует, описывает или копирует, то изображение он непременно с чего-то считывает?! – Чем это подтверждается?

35. Отгадывать мысли. На столе лежат игральные карты. Я хочу, чтобы кто-то коснулся одной из них. Я закрываю глаза и думаю об одной из этих карт; а другой должен отгадать, какую карту я имею в виду. – Он, в свою очередь, загадывает одну из карт и при этом пытается угадать мой выбор. Он дотрагивается до карты, и я говорю «Да, это была она» или «Это не она». Вариант этой игры: я смотрю на определенную карту, правда, другой не видит направления моего взгляда, и он должен отгадать, на какую карту я смотрю. Важно, что это вариант первой игры. Здесь может оказаться существенным, как я думаю о карте, потому что могло бы выясниться, что от этого зависит надежность отгадывания. Но если в обычной жизни я скажу «Я только что подумал о N», то меня не спросят «Как ты о нем подумал?»

36. Можно спросить «Если бы кому-то довелось заглянуть в твой внутренний мир, смог бы он увидеть там, что ты хотел сказать именно это?»

Предположим, я записал свое намерение на листочке, тогда другой может прочитать о нем там. А могу ли я себе представить, что каким-то иным способом он получит еще более достоверные знания о моем намерении, нежели так? Конечно, нет.

37. (В начале музыкального произведения рукой композитора написано:  = 88, но чтобы сегодня правильно его исполнить, должно быть сыграно  = 94: Так какой же темп подразумевал композитор?)

38. Прерви человека в ходе совершенно неподготовленной и свободной речи. Потом спроси его, что он хотел сказать далее; вероятнее всего, он сможет продолжить начатое предложение. – «Для этого ему уже должно было как-то представляться то, что он хотел сказать». – Не является ли этот феномен причиной того, почему мы говорим, что продолжение словно бы представлялось ему?

39. Разве не удивительно, что существует подобная реакция, подобное признание намерения? Это ли не в высшей степени удивительный языковой инструмент? А что, собственно, в нем такого удивительного? Ну, – трудно представить, как человек обучается такому словоупотреблению. Ведь оно столь трудноуловимо.

40. Но разве его труднее уловить, чем, например, употребление слов «Я представлял его»? Да, каждое такое использование языка замечательно, удивительно, если ориентироваться только на описание физических предметов.

41. Если я говорю: «Я хотел сделать тогда то-то и то-то» и основываю это высказывание на мыслях, представлениях и т. д., которые я вспоминаю, то другой, кому я сообщаю лишь эти мысли, представления и т. д., должен суметь с такой же степенью надежности заключить из них, что тогда я хотел сделать то-то и то-то. – Но зачастую ему это не удается. Конечно, если бы вывод о своем намерении я сам делал из очевидности подобного рода, то другой мог бы с полным правом сказать, что такой вывод весьма ненадежен.

42. А как ребенок учится использовать выражение «Я тогда намеревался швырнуть»? И как узнать, что тогда он действительно был в том душевном состоянии, которое я называю «намереваться…»?

43. Что если человек никогда не использовал выражение «Я тогда намеревался…» или «Я тогда хотел…», и никогда не учился его использовать? Человек может думать о многом другом, никогда не задумываясь об этом. Он может овладеть значительной областью языковых игр, не овладев этой.

Но тогда разве не удивительно, что при всем разнообразии людей мы не встречаем имеющих такого рода изъян? Или они, быть может, встречаются среди умалишенных, а нам просто недостаточно часто приходится наблюдать, к каким способам применения языка такие люди способны, а к каким нет?

44. «У меня было намерение…» не выражает воспоминания о переживании. (Как и: «Я собирался…»)

45. Намерение (интенция) не является ни душевным порывом, ни настроением, ни ощущением или представлением. Оно – не состояние сознания. У него нет подлинной длительности.

46. «У меня есть намерение утром уехать». – Когда у тебя было это намерение? Всё время; или с перерывами?

47. Загляни в ящик, в котором ты надеешься найти это намерение. Ящик пуст. – Я полагаю, ты искал его среди ощущений.

Обдумай, что, собственно, могло бы означать «иметь периодически возникающее намерение». Что-то вроде: иметь намерение, отказаться от него, снова к нему вернуться и т. д.

48. В каких обстоятельствах говорят «Этот механизм – тормоз, но он не работает»? То есть: он не выполняет своего назначения. В чем причина, что он имеет такое назначение? Можно было бы также сказать: «Было такое намерение, чтобы это работало как тормоз». Чье намерение? Здесь намерение как состояние души полностью от нас ускользает.

Нельзя ли также представить себе, чтобы множество людей имело некое намерение, исполняло его, причем ни один из них не имел этого намерения? Так, правительство может иметь намерения, которых не имеет ни один человек.

49. Может существовать глагол, который означал бы «сформулировать свое намерение в словах или других знаках, вслух или про себя». Этот глагол не будет тождественен по значению нашему глаголу «намереваться».

Может существовать глагол, который означал бы «действовать согласно намерению»; и он также не будет тождественен по значению нашему «намереваться».

Еще один глагол мог бы означать «предаваться размышлению по поводу намерения; или же снова и снова прокручивать его в голове».

50. Можно помешать кому-либо думать, – а помешать намереваться? Планировать – пожалуй. А также помешать придерживаться намерений, то есть помешать мышлению или действию.

51. Применение императива. Сравни приказания:

Подними руку!

Представь себе…..!

Вычисли в уме…..!

Обдумай…..!

Сконцентрируй свое внимание на…..!

Смотри на эту фигуру как на куб!

с этими:

Намеревайся…..!

Подразумевай под этими словами…..!

Подозревай, что дело обстоит именно так!

Поверь, что это так!

Будь твердо убежден, что…..!

Вспомни о том, что это произошло!

Сомневайся, произошло ли это!

Надейся на его возвращение!

В том ли различие, что первые являются намеренными, а вторые непроизвольными движениями духа? Скорее я скажу, что глаголы второй группы не обозначают действий. (Сравни с этим приказание: «Искренне смейся над этой шуткой!»)

52. Можно ли приказать кому-то понять предложение? Почему никому невозможно приказать: «Понимай это!»? Разве я не могу исполнить приказ «Пойми это предложение на греческом!», выучив греческий язык? – Аналогично: можно сказать «Вызови у себя боль!», но не «Испытывай боль!». Говорится: «Приведи себя в это состояние!», но не: «Будь в этом состоянии!»

53. Каждое мгновение я жду взрыва. Я не в силах направить свое внимание ни на что другое; смотрю в книгу, но не читаю. На вопрос, почему я рассеян или выгляжу нервным, отвечаю, что все время жду взрыва. – Ну, а теперь: описывало ли это предложение именно такое поведение? Но как тогда отличается процесс ожидания взрыва от процесса ожидания совершенно другого события, например, определенного сигнала? И чем отличается ожидание одного сигнала от ожидания мало чем от него отличающегося другого сигнала? Или то, как я действовал, было лишь побочным явлением собственно ожидания, и оно было особым ментальным процессом? И был ли этот процесс гомогенным или составным как предложение (с внутренним началом и концом)? – А как узнает тот, в ком он протекает, ожиданием какого события является процесс? Впрочем, непохоже, чтобы он терялся в неопределенности. Вряд ли он констатирует душевные или другие состояния и строит предположения об их причинах. Пожалуй, он мог бы сказать: «Не знаю, только ли из-за этого ожидания я сегодня так переживаю»; но он не станет говорить: «Ну, я не знаю, является ли то состояние души, которое сейчас у меня, ожиданием взрыва или чем-то другим».

Высказывание «Каждый миг я жду грохот от взрыва» есть выражение ожидания. Эта словесная реакция есть отклонение стрелки, указывающей на предмет ожидания.

54. Кажется, ожидание и факт, который удовлетворяет это ожидание, как-то сочетаются друг с другом. Можно описать сочетающиеся ожидание и факт, чтобы увидеть, в чем состоит их соответствие. Здесь сразу думаешь о сочетании тела и соответствующей ему полости. Но если захотеть описать и то и другое, станет ясно, что в той мере, в какой они сочетаются, для обоих подходит одно описание. (Сравни, что значит «Брюки не подходят к этому пиджаку».)

55. Как и все метафизическое, гармонию между мыслью и действительностью следует искать в грамматике языка.

56. Моя мысль такова: если бы кто-то мог увидеть ожидание как таковое, – он должен был бы увидеть и то, что ожидается. (Но так, чтобы для перехода от того, что он видит, к факту, который ожидается, не нужен был ни метод проекции, ни метод сопоставления.)

Но ведь это так: кто видит выражение ожидания, видит и то, ‘что ожидается’.

57. Мысль, что лишь найденное показывает нам то, что мы искали, лишь исполнение желания – то, что мы желали, означает суждение о процессе как о симптомах, наблюдаемых у другого человека, симптомах ожидания или поиска. Я вижу его беспокойно шагающим по своей комнате туда-сюда; тут некто входит в дверь, он сразу успокаивается и проявляет признаки удовлетворения. Тогда я говорю «Очевидно, он ждал этого человека».

58. Мы говорим, что выражение ожидания ‘описывает’ ожидаемый факт, и мыслим его как предмет или комплекс, которые являются исполнением ожидания. – Однако исполнением будет не ожидаемый, а то, что он придет.

Ошибка глубоко укоренена в нашем языке: мы говорим «я жду его», «я жду его прихода» и «я жду, что он придет».

59. Нам трудно освободиться от сравнения: человек входит – событие происходит[31]. Как если бы событие уже сформировалось перед дверью действительности и теперь входило бы в нее (как в комнату).

60. Реальность – это не свойство, которое у ожидаемого еще отсутствует и которое присоединяется к нему, когда ожидание исполняется. – Реальность не похожа и на дневной свет, который только и придает цвет вещам, одинаково бесцветным в темноте.

61. О носителе имени можно сказать, что он не существует; и это, разумеется, не деятельность, хотя сравнимо с деятельностью, и можно было бы сказать: хотя он и не существует, он ведь должен при этом быть. (И однажды это определенно уже было сказано кем-то из философов[32].)

62. Смутное предвосхищение факта состоит в том, что мы можем думать, что произойдет именно то, что как раз и происходит. Или, как обозначается сбивающим с толку образом: мы теперь можем мыслить то (или о том), что только еще будет происходить.

63. Кое-кто, возможно, захочет сказать «Ожидание есть мысль». Это явственно соответствует употреблению слова «ждать». Но нам стоит помнить о том, что процессы мышления могут быть весьма разнородными.

64. Я насвистываю, и кто-то спрашивает меня, отчего у меня хорошее настроение. Я отвечаю: «Надеюсь, сегодня придет N». – Но когда я насвистывал, я ведь не думал о нем. И все же было бы ошибкой сказать: я прекратил надеяться, когда начал свистеть.

65. Если я говорю: «Я жду…..» – будет ли это констатацией того, что ситуация, мои действия, мысли и т. д. суть ожидание этого события; или слова «Я жду…..» принадлежат к процессу ожидания?

При определенных обстоятельствах эти слова означают (могут быть заменены на) «Я полагаю, то-то и то-то случится». Порой даже «Будь готов к тому, что…..»

66. Психологические – тривиальные – спекуляции об ожидании, ассоциации и т. д. всегда упускают самое примечательное, они пространно рассуждают, не касаясь основного вопроса[33].

67. Ожидание заложено в ситуации, из которой оно рождается. Например, ожидание взрыва может вытекать из ситуации, в которой следует ожидать взрыв. Тот, кто его ждет, сначала услышал, как двое перешептывались: «Завтра в десять будет подожжен фитиль». Потом он подумал: возможно, тут кто-то хочет взорвать дом. Около десяти часов он становится беспокойным, вздрагивает от малейшего шума и, наконец, на вопрос, отчего он так нервничает, отвечает: «Я жду…» Этот ответ делает понятным, допустим, его поведение. Он также дает нам возможность представить себе его мысли и чувства[34].

68. Исполнение ожидания состоит не в том, что происходит нечто третье, что может быть описано не только как собственно «исполнение ожидания», но и как-то еще, например как чувство удовлетворения, радость или как-то иначе. Ожидание того, что нечто случится, равно ожиданию исполнения этого ожидания. [Заметка на полях: ожидание того, чего нет.][35]

69. Сократ Теэтету: «Кто представляет, не должен ли представлять нечто?» – Т.: «С необходимостью». – С.: «А кто представляет нечто, не представляет ли существующее?» – Т.: «Кажется, это так»[36].

Подставим в этот аргумент вместо слова «представлять», допустим, слово «убивать», тогда у нас будет правило для употребления этого слова: бессмысленно говорить «Я убиваю нечто, что не существует». Я могу представить себе на этом лугу оленя, которого тут нет, но не убить оленя, которого тут нет. А «представить себе оленя на лугу» означает: представить, что олень тут есть. Но убить оленя не означает: убить, что… и т. д. Если же кто-то скажет «Чтобы я мог представить себе оленя, он все же в определенном смысле должен иметься», – то вот ответ: нет, для этого он ни в каком смысле не должен иметься. А если возразят: «Но ведь, например, коричневый цвет должен иметься, чтобы я мог его себе представить», – то следует сказать: «имеется коричневый цвет» вообще ничего не означает; кроме того разве, что здесь или там он существует в качестве цвета определенного предмета; и чтобы я мог представить себе коричневого оленя, это не обязательное условие.

70. Иметь возможность что-то сделать – это как тень действительного поступка, точно так же, как смысл предложения кажется тенью факта, а понимание приказа – тенью его исполнения. В приказании факт словно «заранее отбрасывает свою тень». Но такая тень, чем бы она ни была, не является событием.

71. Сравни употребления:

«Со вчерашнего дня я испытываю боль».

«Со вчерашнего дня я его жду».

«Со вчерашнего дня я знаю».

«Со вчерашнего дня я умею брать интеграл».

72. Общее отличие всех состояний сознания от настроений состоит, по-моему, в том, что при помощи выборочных проб нельзя убедиться в том, длятся ли еще эти состояния.

73. Иное предложение нужно прочитать несколько раз, чтобы понять его как предложение.

74. Предложение дано мне и как шифр, и как ключ к нему; тогда, разумеется, в каком-то смысле мне дано всё для понимания предложения. И тем не менее на вопрос «Ты понимаешь это предложение?» я отвечу: «Нет, еще нет; сначала я должен его расшифровать». И только когда я переведу его, например, на немецкий, скажу «Теперь я его понимаю».

Если же поставят вопрос «В какой момент перевода происходит понимание предложения?», следует обратить взгляд на сущность того, что мы называем «понимать».

75. Я могу прислушиваться к своей боли; но не могу таким же образом прислушиваться к ходу своих мыслей, к вере или к своему знанию.

76. Длительность явления можно устанавливать посредством непрерывного наблюдения или путем проб. Наблюдение продолжающегося процесса может быть непрерывным или прерывистым.

77. Как я наблюдаю свое знание, свои мнения? И, с другой стороны, остаточный зрительный образ, боль? Бывает ли непрерывное наблюдение собственного умения умножать…..?

78. Является ли «Я надеюсь…» описанием состояния души? Состояние души имеет длительность. «Я весь день надеялся…» есть, таким образом, описание. Но скажи я кому-нибудь «Я надеюсь, ты придешь», – что если он меня спросит «Как долго ты надеешься на это?» Будет ли ответом «Я надеюсь, пока это произношу»? Даже если бы у меня был на этот вопрос какой-то ответ, он ничего не добавил бы к цели сказанного «Я надеюсь, ты придешь».

79. Говорят «Я надеюсь, ты придешь», но не говорят «Я полагаю, что надеюсь, ты придешь»; хотя вполне можно сказать: «Я полагаю, я все еще надеюсь, он придет».

80. Что будет формой прошедшего времени от «Ты же придешь, не правда ли!»?

81. Там, где есть подлинная длительность, можно сказать кому-то: «Будь внимателен и дай мне знак, когда переживаемое (картина, шорох и т. д.) изменится».

Вообще здесь имеет место некое внимание. И в то же время нельзя внимательно следить за забыванием узнанного и т. п. (Неверно, поскольку нельзя внимательно следить и за своими собственными представлениями.)

82. Подумай о такой языковой игре: определи с помощью секундомера, как долго длится впечатление. А определить длительность знания, способности, понимания так не получится.

83. «Но ведь отличие знания от слышания не состоит просто в таком признаке, как характер их длительности. Они же целиком и полностью различны!» Конечно. Но именно поэтому нельзя сказать: «Знай и слышь, и ты заметишь разницу!»

84. «Боль не является состоянием сознания, понимания». – «Ну, как раз понимания-то я не чувствую». – Впрочем, это объяснение не годится. Также не будет объяснением сказать: То, что в каком-либо смысле чувствуется, есть состояние сознания. Поскольку это означает лишь: состояние сознания = чувство. (Просто заменяют одно слово на другое.)

85. Ведь не говорят же, что я-де со вчерашнего дня что-то «непрерывно» полагаю, понимаю, планирую. Прерывание полагания было бы временем неполагания, а не отклонением внимания от того, что́ полагаешь, например сном.

(Различие между ‘knowing’ и ‘being aware of’[37].)

86. Самое важное здесь вот что: здесь есть различие; замечают различие, ‘которое безусловно’, – не уточняя, в чем оно состоит. Это тот случай, когда обычно говорят, что различие познается именно с помощью интроспекции.

87. По видимости, это тот исходный пункт, на основании которого говорят, что с другим человеком можно поделиться лишь формой, но не содержанием. – Ведь о содержании ведут речь сами с собой! – (Но как мои слова ‘касаются’ осознаваемого мною содержания? и с какой целью?)

88. Примечательно, что процессы, происходящие при мышлении, почти никогда нас не интересуют. Это очень примечательно, но не странно.

89. ((Мысли, словно лишь намеки.))

Не так ли здесь, как у гениального человека-счетчика? – Он посчитал правильно, если получился правильный результат. Но что происходило в нем, он и сам, наверное, не скажет. А если бы и сказал, то мы восприняли бы это как странную карикатуру на вычисление.

90. Что я знаю о внутренних процессах того, кто внимательно читает какое-то предложение? И может ли он описать их мне после того, как закончил чтение; и является ли то, что он описывает, характерным процессом именно внимания?

91. Вопрос: какого действия я хочу добиться, когда говорю кому-то «Читай внимательно!»? Допустим, если ему то-то и то-то бросилось в глаза, он сможет об этом сообщить. – Здесь, я полагаю, снова можно было бы сказать, что тот, кто внимательно читает предложение, зачастую способен сообщить о процессах в своем мышлении, например о представлениях. Но это не означает, что такие процессы называются «вниманием».

92. «Ты прочитал предложение вдумчиво?» – «Да, я прочитал его вдумчиво; для меня было важным каждое слово».

Это не привычное переживание[38]. Когда говоришь, обыкновенно не прислушиваешься к себе с изумлением; за собственной речью внимательно не следят; поскольку обычно говорят свободно, а не вынужденно.

93. Когда нормальный человек при нормальных обстоятельствах ведет нормальную беседу, и меня бы спросили, как в одном из таких случаев отличить мыслящего от немыслящего, – я бы не знал, что ответить. И не мог бы сказать с достоверностью, что различие заключалось в чем-то, что происходит либо не происходит во время разговора.

94. Граница между ‘думать’ и ‘не думать’, на которую здесь указывалось, пролегала бы между двумя состояниями, которые не отличаются ничем, что хотя бы в малой мере напоминало игру представлений. (Поскольку игра представлений есть все же модель, сообразно с которой хотелось бы думать о мышлении.)

95. Только при весьма специфических обстоятельствах возникает вопрос, мыслит ли говорящий или нет.

96. Если обсуждать опыт мышления, то опыт говорения столь же пригоден, как и любой другой. Но понятие ‘мыслить’ не является понятием опыта. Ведь не сравнивают мысли, как сравнивают данные опыта.

97. Если чему и подражают, – так это примерному тону речи, выражению лица и т. п., и нам этого достаточно. Это доказывает, что здесь находятся важные феномены, сопровождающие речь.

98. Станем ли мы утверждать, что всякий, говорящий нечто осмысленное, мыслит? Например, строитель в языковой игре 2?[39] Разве нельзя представить себе, как он на стройке выкрикивает слова в обстоятельствах, в которых мы не будем даже отдаленно связывать их с каким-либо мышлением?

99. (К языковой игре 2[40].) «По умолчанию ты уже как раз предполагаешь, что эти люди думают; что в этом отношении они подобны нашим знакомым; что они занимаются той языковой игрой не чисто механически. Поскольку, если бы ты представил себе, что они заняты ею механически, то ты сам не назвал бы ее использованием рудиментарного языка».

Что же я должен ему ответить? Конечно, жизнь тех людей должна во многих отношениях быть схожей с нашей, и об этих сходствах я ничего не говорил. Но суть в том, что их язык, как и их мышление, может быть рудиментарным, что бывает ‘примитивное мышление’, которое описывается через примитивное поведение. Внешняя среда не является ‘мыслительным сопровождением’ речи.

100. Предположим, человек выполняет работу, в которой нужно сравнивать, пробовать, выбирать. Скажем, он производит из определенных материалов какой-то предмет обихода подходящими для этого инструментами. И здесь все время встает проблема «Должен ли я для этого взять именно эту заготовку?» – Одна заготовка отбрасывается, пробуется другая. В порядке эксперимента они собираются, разбираются; пока не отыщется одна подходящая. Весь ход событий можно было бы снять на кинопленку, сделать об этом фильм. Работник, допустим, еще и издает звуки, вроде «гм…» или «ха!» Так сказать, звуки нерешительности, неожиданной находки, найденного решения, удовлетворения, недовольства. Но не произносит при этом ни слова. В фильм могли бы войти эти звуки. Потом фильм демонстрируется мне, и я придумываю для этого персонажа «разговор с самим собой», который соответствовал бы роду его деятельности, ритму работы, его гримасам, жестам, вырвавшимся у него звукам, и который подошел бы всему этому. Следовательно, иногда я заставляю его сказать «Нет, эта штуковина слишком длинная, наверное, другая подойдет лучше». – Или «Ну и что мне теперь прикажете делать?» – «У меня получилось!» – Или «Совсем неплохо!» и т. д.

Если бы работник заговорил, – был бы сфальсифицирован реальный мыслительный процесс, если бы сам работник стал подробно описывать его, допустим, так: «Потом я подумал: нет, так не пойдет; надо попробовать по-другому» и т. д. – хотя он ничего не говорил во время работы и даже не помышлял об этих словах?

Я хочу сказать следующее: может ли он свои бессловесные мысли позже воспроизвести словами? Причем так, чтобы мы, наблюдавшие производственный процесс, согласились бы с такой реконструкцией. – Тем более если бы мы наблюдали за этим человеком не один раз, а неоднократно.

101. Конечно, мы не смогли бы отделить его ‘мышление’ от его деятельности. Мышление никоим образом не является сопровождением работы; как и внутренней осмысленной речью.

102. Если бы мы увидели за работой каких-нибудь существ, чей рабочий ритм, мимика и т. д. были бы подобны нашим, только они не говорили бы, то, вероятно, мы бы сказали, что они способны мыслить, взвешивать за и против, принимать решения. Тут было бы много чего соответствующего деятельности обычного человека. И нет нужды решать, насколько точным должно быть это соответствие, чтобы у нас было право применять понятие «мышления» и к ним.

103. Ну а для чего мы должны были бы принять такое решение?

Мы будем проводить важное различие между теми существами, которые даже самую сложную работу могли бы научиться выполнять ‘механически’, и теми, которые во время работы осмысленно пробуют, сопоставляют. – Но то, что можно назвать словами «пробовать» и «сопоставлять», я способен объяснить опять-таки только на примерах, которые берутся из нашей жизни или жизни, похожей на нашу.

104. Если он, допустим, случайно или во время игры получил некую комбинацию и стал использовать ее как метод для достижения того или иного результата, то мы скажем, что он мыслит. – Тогда как при обдумывании он стал бы просматривать перед своим мысленным взором средства и пути достижения цели. Которые, однако, для этого он должен уже иметь в запасе. Мышление предоставляет ему возможность совершенствования его метода. Или скорее так: Он ‘мыслит’ в том случае, если определенным образом совершенствует свой метод. [Заметка на полях: Как же выглядит поиск?]

105. Можно было бы также сказать: кто-то мыслит, когда определенным образом обучается.

106. А (можно было бы сказать) и так: кто мыслит во время выполнения работы, тот зачастую включает в нее вспомогательные действия. Слово «мыслить» обозначает не эту вспомогательную деятельность, так же как мышление не является речью. Хотя понятие ‘мыслить’ построено по образцу воображаемой вспомогательной деятельности. (Так, можно было бы сказать, что понятие дифференциального отношения образовано по типу частного идеалов.)

107. Такие вспомогательные действия не являются мышлением; однако мышление представляют себе как поток, который должен протекать под поверхностью этих вспомогательных средств, если только они не являются всего лишь механическими процедурами.

108. Предположи, что речь идет о существах (человекообразных животных), используемых нами в качестве рабов, которых мы покупаем и продаем. Они не способны научиться разговаривать, но, допустим, наиболее одаренные из них могут быть приучены к работе, иногда довольно сложной; и некоторые из них работают ‘осмысленно’, другие чисто механически. За мыслящего мы заплатим больше, чем за обладающего чисто механическим умением.

109. Если бы существовало небольшое количество людей, способных найти решение какой-нибудь арифметической задачи, не произнося ничего вслух или не делая записей, нельзя ли было бы привести это в качестве свидетельства, что можно вычислять также и без математических символов. Поскольку ведь не было бы никакой ясности, что эти люди вообще ‘вычисляют’. Схожим образом свидетельство Балларда (у Джеймса)[41] не может никого убедить в том, что можно мыслить без языка.

В любом случае, почему там, где не используется язык, обязательно нужно говорить о понятии ‘мыслить’? Если так делают, то это кое-что говорит о самом понятии мышления.

110. ‘Мыслить’, одно из широко разветвленных понятий. Понятие, которое соединяет в себе многочисленные жизненные проявления. Мыслительные феномены разбросаны далеко друг от друга.

111. Мы не готовы к тому, чтобы описать, к примеру, употребление слова «мыслить». (А почему мы должны быть готовы? Какая польза в таком описании?)

И то наивное представление, которое составляют себе об этом употреблении, совершенно не соответствует действительности. Мы надеялись увидеть ровный, правильный контур, а получили разорванный в клочья. Здесь действительно можно сказать, что мы создали себе ложный образ. [Заметка на полях: Заметка о фрагменте.]

112. От этого слова [мыслить] не следует ожидать, что оно будет применяться унифицированно; скорее от него следует ожидать противоположного.

113. Откуда мы берем понятие ‘мыслить’, которое хотим здесь рассмотреть? Из повседневного языка. Наше внимание направляется прежде всего словом «мыслить». Но употребление этого слова запутанно. И мы не можем ожидать чего-то иного. Конечно, это позволительно сказать о всех психологических глаголах. Их применение не столь прозрачно, и не так легко его окинуть взором, как применение слов, например, в механике.

114. Слову «мыслить», то есть его употреблению, учатся при известных обстоятельствах, которые, однако, не учатся описывать.

115. Но я могу обучить человека употреблению этого слова! Ведь для этого не требуется описание обстоятельств его употребления.

116. Я просто учу употреблению слова в определенных обстоятельствах.

117. Слово «мыслить» учатся произносить применительно к людям, и лишь применительно к ним утверждать или отрицать мышление. Вопрос «Мыслит ли рыба?» не существует в нашем употреблении языка, он не ставится. (Что может быть естественнее такого состояния; такого применения языка?)

118. Можно сказать: «О таком случае никто не думал». Хотя я и не могу перечислить все условия, в которых следует употреблять слово «мыслить», – но если некое обстоятельство делает употребление сомнительным, то я могу указать на это, а также на то, чем эта ситуация отличается от обычной.

119. Если я научился совершать определенную деятельность в некой комнате (допустим, уборку помещения) и овладел техникой этой деятельности, отсюда все же не следует, что я должен быть готов описать обстановку комнаты; даже если бы я подмечал каждое изменение в ней и был в состоянии тотчас описать его.

120. «Этот закон был принят не для подобных случаев». И поэтому он бессмысленный?

121. Очень легко представить себе, что некто хорошо ориентируется в городе, то есть уверенно находит кратчайший путь из одного места в любое другое, – и тем не менее совершенно не способен начертить план этого города. Каждая такая попытка приводит к совершенно неверному результату. (Наше понятие ‘инстинкта’.)

122. Обдумай это: наш язык мог бы иметь набор различных слов – для ‘мышления вслух’; для разговора с самим собой, мыслимого в воображении; для паузы, во время которой что-то должно прийти в голову, после чего мы способны дать уверенный ответ.

Слово для мысли, которая выражена в предложении; еще одно для озарения, которое в дальнейшем я могу ‘обрядить в слова’; еще одно для работы с мыслью, но без слов.

123. «Мышление это духовная деятельность». – Мышление это не телесная деятельность. Является ли мышление деятельностью? Ну, можно кому-то приказать «задумайся об этом!» Но если он в исполнение этого приказа заговорит сам с собой или же с кем-то другим, исполнит ли он тут две разные деятельности?

124. Заинтересованность в сказанном имеет свои специфические признаки. Она обладает также своими специфическими последствиями и предварительными условиями. Заинтересованность есть нечто пережитое: человек говорит о своей заинтересованности не на основе наблюдения. Она не является сопровождением разговора. Благодаря чему то, что сопровождает предложение, стало бы заинтересованностью содержанием этого предложения? (Логическое условие.)

125. Сравни феномен мышления с феноменом горения! Разве горение, пламя не может показаться нам загадочным? И почему пламя в большей степени, чем стол? – И как ты объяснишь эту загадку?

И как теперь должна быть разгадана загадка мышления? – Так же, как пламени?

126. Разве пламя загадочно не потому, что оно неосязаемо? Пожалуй, – но почему это делает его загадочным? Почему неосязаемое должно быть более загадочным, чем осязаемое? Разве что поскольку мы хотим его ухватить. –

127. Говорят, душа покидает тело. Но тогда для того, чтобы исключить любое сходство с телом и всякое представление о том, что подразумевается какая-то газообразная вещь, говорят, что душа бестелесна, непространственна; однако словом «покидать» уже все сказано. Покажи мне, как ты употребляешь слово «душевный», и я увижу, «бестелесна» ли душа и что ты понимаешь под «духом».

128. Я склонен говорить о безжизненном как о том, чему чего-то недостает. Я безусловно рассматриваю жизнь как некий плюс, как нечто добавленное к безжизненному. (Психологическая атмосфера.)

129. О столе или стуле не говорят: «он сейчас думает», «он сейчас не думает», «он никогда не думает»; не говорят так ни о растении, ни о рыбе, вряд ли о собаке; только о людях. И даже не обо всех людях.

«Стол не думает» нельзя сравнить с таким высказыванием, как «Стол не растет». (Я совершенно не представляю себе, ‘как было бы, если бы’ стол думал.) И здесь очевидно имеется постепенный переход к случаю человека.

130. ‘Мыслить’. Так говорят только при совершенно определенных обстоятельствах.

131. Каким же образом смысл и истина (или истина и смысл) предложений могут обвалиться одновременно? (Стоять и падать вместе?)

132. Разве это не то же самое, словно ты хочешь сказать: «Если это не так, то нет никакого смысла говорить, что это так»?

133. Итак, например: «Если бы всегда неверно ходили в шахматах, то не имело бы никакого смысла говорить о ‘неверном ходе’». Но это всего лишь парадоксальная форма высказывания. Непарадоксальной формой было бы: «Общее описание….. не имеет смысла».

134. Вместо «нельзя» скажи: «в этой игре такого нет». Вместо «в шашках нельзя делать рокировку» – «в шашках нет рокировки»; вместо «я не могу предъявить свои ощущения» – «в правилах пользования словом ‘ощущение’ нет способа предъявить имеющееся ощущение»; вместо «нельзя пересчитать все кардинальные числа»[42] – «здесь нет пересчета всех членов ряда».

135. Разговор, то есть применение и истолкование слов, течет в нужном направлении, и только в этом потоке слово обретает свое значение.

«Он уезжает». – «Почему?» – Что ты имел в виду, когда произносил слово «почему»? О чем ты думал?

136. Подумай о том, как тянут руку в классе. Должен ли кто-то уже отрепетировать про себя ответ, чтобы получить право поднять руку? И что еще должно происходить в нем? – Ничего. Однако важно, что обычно он знает ответ, когда тянет руку; и это критерий того, что он понимает значение поднятой руки.

В нем ничего не должно происходить; и все же странно выглядел бы тот, кто в таких случаях ничего не мог бы рассказать о своих внутренних процессах.

137. Порой, когда я говорю: «Я думал тогда…..», я способен сообщить, что произнес либо вслух, либо про себя именно эти слова; или, если не эти, то другие слова, смысл которых воспроизведен в нынешних. Так ведь иногда бывает! Но бывает и так, что мои нынешние слова ‘не воспроизведение’. Ибо ‘воспроизведением’ они будут лишь в том случае, если согласуются с правилами отображения.

138. Кажется, будто в предложении, которое содержало, например, слово «шар», уже проглядывали тени других применений этого слова. А именно возможность образовать другие предложения. Кому так кажется? И при каких обстоятельствах?

139. Не отделаться от того, что смысл предложения сопутствует предложению; стоит рядом с ним.

140. Хочется сказать, например: «одно отрицание проделывает с предложением то же самое, что и другое, – оно исключает то, что предложение описывает». Но это лишь высказанное другими словами отождествление двух отрицательных предложений (которое только и значимо, когда отрицаемое предложение само не является отрицательным предложением). И снова приходит мысль, будто то, что мы видим в знаке, является лишь внешней стороной по отношению к внутреннему, в котором протекают подлинные операции смысла и значения[43].

141. Наша проблема может быть (очень ясно) выражена так: предположим, мы имеем две системы измерения длины; в обеих длина выражается цифрами, за ними следует слово, которое сообщает о размере. Одна система обозначает длину как «n футов», и фут здесь является единицей длины в привычном смысле; в другой системе длина обозначается «n W», и 1 фут = 1 W. Но 2 W = 4 фута, 3 W = 9 футов и т. д. – Следовательно, предложение «Эта палка длиной 1 W» означает то же самое, что и предложение «Эта палка длиной 1 фут». Вопрос: имеют ли «W» и «фут» в двух этих предложениях одно и то же значение?

142. Вопрос поставлен неверно. Это станет заметно, если мы выразим равенство значений через уравнение. Вопрос вправе звучать только так: «Верно ли, что W = футу, или нет?» – О предложениях, в которых стоят эти знаки, здесь речи нет. – Естественно, столь же бессмысленно в схожей манере спрашивать, означает ли здесь «есть» то же, что и там; однако же вполне можно спросить, означает ли связка то же, что и знак равенства. Ну, мы ведь сказали: 1 фут = 1 W; но фут ≠ W.

143. Можно сказать: во всех случаях под «мыслью» подразумевается живущее в предложении. То, без чего оно мертво, есть чистый звуковой ряд или последовательность письменных изображений.

Если бы мне довелось в таком же духе рассуждать о том, что придает значение определенному расположению шахматных фигур, т. е. что отличает это расположение от произвольной расстановки деревяшек, – разве я не мог иметь в виду все что угодно! Правила, которые превращают конфигурацию шахматных фигур в ситуацию игры; особое переживание, которое мы связываем с такой игровой позицией; пользу игры.

Или предположим, что мы рассуждаем о том, что отличает бумажные деньги от простых клочков бумаги, придает им их значение, дает им жизнь!

144. О том, как понимается слово, сами по себе слова не говорят. (Теология.)

145. Также мог бы существовать язык, в применении которого впечатление, которое мы получаем от знаков, не играет никакой роли; в этом языке нет понимания в смысле такого впечатления. Знаки передаются нам, например, в письменном виде, и мы можем обратить на них внимание. (То есть единственное впечатление, о котором здесь может идти речь, это образ знака.) Если это приказ, то знаки мы переводим в действия по правилам и таблицам. До впечатления, подобного впечатлению от картины, дело не доходит, и даже рассказов на этом языке не пишут.

146. В этом случае могли бы сказать: «Знак живет лишь в системе».

147. Возможно даже, чтобы получить от него впечатление, мы должны были бы перевести предложение словесного языка по неким правилам в нарисованную картину. (Только картина имела бы душу.)

148. Возможен язык, в котором значения слов меняются по определенным правилам, скажем: до обеда слово A означает одно, а после обеда – другое.

Или язык, в котором слова изменяются ежедневно, каждый новый день каждая буква прошлого дня заменяется на следующую в алфавитном порядке (и последняя буква алфавита заменяется на первую)[44].

149. Представь себе язык: слова и грамматика, как в немецком, но слова в предложениях стоят в обратном порядке. Стало быть, предложение на этом языке звучит как немецкое предложение, которое читают задом наперед. Выразительные возможности этого языка столь же разнообразны, как и у немецкого. Но привычное звучание предложения уничтожено.

150. Некто, кто не знает немецкого, слышит, как всякий раз при определенных обстоятельствах я восклицаю: «Welch herrliche Beleuchtung!» («Какое прекрасное освещение!»). Он угадывает смысл и употребляет тот же возглас, что и я, не понимая, однако, что же означают эти три слова. А возглас он понимает?

151. Я намеренно выбрал пример, в котором человек дает выражение своему ощущению. Ибо в этом случае скажут, что звуки, не принадлежащие никакому языку, наполнены значением.

152. Будет ли так же легко представить себе аналогичный случай для этого предложения: «Он не успеет на пересадку, если поезд не прибудет точно в пять»? А что в этом случае означает: угадать смысл?

153. Почему-то нас беспокоит, что мысль, заключенная в предложении, не существует целиком ни в один из моментов. Мы рассматриваем ее как предмет, который мы производим и которым никогда не владеем целиком, ибо едва проступает одна часть – скрывается другая.

154. (К § 152) Легко можно представить себе язык, где люди используют одно-единственное слово для того восклицания. Но как обстояло бы с одним словом для предложения «Он не успеет…..»? В каком случае мы бы сказали, что слово используется фактически взамен предложения?

Скажем, в этом: Люди вначале используют одно предложение вроде нашего; но потом возникают обстоятельства, при которых это предложение должно использоваться столь часто, что они сокращают его до одного слова. Значит, они еще могли бы объяснить данное слово посредством этого предложения.

Но могло ли быть так, чтобы люди владели только одним таким словом для выражения указанного смысла, и, следовательно, для такого употребления? Почему бы и нет? Нужно представить себе, как некто учится употреблению этого слова и при каких обстоятельствах мы сказали бы, что это слово действительно замещает то предложение.

Но поразмысли вот над чем: некто говорит в нашем языке «Он придет в пять»; другой отвечает «Нет, в десять минут шестого». Будет ли существовать такой тип беседы и в том, другом языке?

Потому-то смысл и значение и являются расплывчатыми понятиями.

155. Слова поэта могут пронзать нас насквозь. И, конечно, каузально это обусловлено употреблением, которое они имеют в нашей жизни. А также и тем, что мы, в соответствии с этим употреблением, позволяем своим мыслям бродить туда-сюда в знакомом окружении слов.

156. Есть ли одно отличие значения, которое может быть объяснено, и одно, которое не выявляется в объяснении?

157. Одухотворенное исполнение музыки – его ведь нельзя распознать на основании правил. А почему мы не можем предположить, что какое-то другое существо способно это распознавать?

158. Если тема, ее разворот, неожиданно говорят тебе что-то, тебе не нужно объяснять себе, что произошло. Тебе внезапно становится доступным и этот жест.

159. Все же ты говоришь о понимании музыки. Ты же ее понимаешь, когда слышишь! Должны ли мы на этом основании утверждать, что понимание есть переживание, которое сопровождает слышание?

160. Язык музыки. Не забудь, что стихотворение, даже когда составлено на языке сообщения, не используется в языковой игре передачи сообщений.

161. Нельзя ли представить себе, как человек, раньше никогда не слышавший музыки, заходит к нам и слышит, как кто-то наигрывает задумчивую пьесу Шопена, и вот он, думая, что это некий язык, проникается уверенностью, что люди просто скрывают от него тайный смысл этого языка.

В словесном языке есть сильный музыкальный элемент. (Вздох, мелодика вопроса, возгласа, тоски, все бесчисленные интонационные жесты.)

162. Но когда я с пониманием слушаю мелодию, не происходит ли во мне что-то особенное, чего не происходит, когда я слушаю мелодию без понимания? И что именно? Нет ответа; либо, если мне и приходит что-то на ум, то чистые банальности. Пожалуй, я могу сказать: «Теперь я ее понял» и высказать что-то о ней, сыграть ее, сравнить с другими мелодиями и т. д. Знаки понимания могут сопровождать слышание.

163. Неверно называть понимание процессом, который сопровождает слышание. (Нельзя ведь назвать сопровождением слышания такое выражение понимания, как выразительную игру.)

164. Ибо как же следует объяснять, что такое ‘выразительная игра’? Разумеется, не через то, что сопровождает игру. – Из чего же она складывается? На язык просится: из культуры. – Кто воспитан в определенной культуре, тот так-то и так-то реагирует на музыку, тому можно втолковать употребление слов «выразительная игра».

165. Понимание музыки ‒ это ни ощущение, ни сумма ощущений. Назвать его переживанием верно в той мере, в какой это понятие понимания обладает родством с другими понятиями переживания. Говорят: «Сегодня я переживал это место совершенно особенно». Но все же это выражение сообщает о том, ‘что произошло’ лишь тому, кто в особом, относящемся к этим ситуациям мире понятий чувствует себя как дома. (Аналогия: «Я выиграл партию».)

166. Во время чтения мне мысленно представляется это. Следовательно, так вот и происходит что-то при чтении…..? – Этот вопрос в любом случае ни к чему не ведет.

167. Как же мне может это представляться? – Не в том измерении, о котором ты думаешь.

168. Откуда я знаю, что некто восхищается? Как обучаются языковому выражению восхищения? С чем оно связано? С выражением телесных ощущений? Спрашиваем ли мы кого-то, что он ощущает в груди, в мускулах лица, чтобы обнаружить, испытывает ли он наслаждение?

169. Но означает ли это, что не существует ощущений, которые бы часто повторялись при наслаждении музыкой? Вовсе нет.

170. Мы читаем стихотворение, и оно производит на нас впечатление. «Чувствуешь ли ты одно и то же, когда читаешь его и когда читаешь нечто, оставляющее тебя равнодушным?» – Как я научился давать ответ на этот вопрос? Вероятно, я отвечу: «Конечно, нет!» – что в том числе означает: это меня захватывает, а то – нет.

«Здесь я переживаю нечто иное». – И какого рода это иное? – В ответ я не могу сказать ничего удовлетворительного. Ибо то, что я сообщу, не будет самым важным. – «Но ты наслаждался во время чтения?» Разумеется – ибо противоположный ответ означал бы: я наслаждался до или после чтения; а этого я сказать не хочу.

Ты ведь помнишь об ощущениях и представлениях, которые были у тебя во время чтения, а именно связанных с наслаждением и со впечатлением. – Но они получали свой смысл лишь в определенном контексте: при чтении именно этого стихотворения, в связи с моими основательными знаниями языка, стихотворного размера и бесчисленными ассоциациями.

Ты можешь, однако, задаться вопросом, как вообще мы научились выражению «Разве это не великолепно!»? – Нам же никто не объяснял, как оно соотносится с ощущениями, представлениями или мыслями, которые сопровождают слышание! Да, мы бы не стали подвергать сомнению, что некто испытывал удовольствие, даже если бы он не умел выказывать таких переживаний; но нам следовало бы усомниться, если бы выяснилось, что он не понимает некоторых связей.

171. Но не проявляется ли понимание, например, в том, с каким выражением кто-то читает стихотворение, напевает мелодию? Конечно. Но что здесь является переживанием во время чтения? Поскольку можно ведь сказать и так: наслаждается и понимает стихотворение даже тот, кто не улавливает целиком все его контексты.

172. О понимании музыкальной фразы также можно сказать, что это понимание языка.

173. Я думаю об очень короткой музыкальной фразе, состоящей лишь из двух тактов. Ты говоришь: «Чего только в ней не заключено!» Но это лишь, так сказать, оптический обман, если ты думаешь, что при слышании проступает то, что скрыто в этой фразе. («Смотря кто это говорит».) (Только в потоке мыслей и жизни слова обладают значением.)

174. Не это содержит обман: «Теперь я это понял» – ну и следует, может быть, долгое объяснение того, что именно я понял.

175. Разве музыкальная тема не указывает на нечто лежащее вне ее? О да! Но это означает: – Впечатление, которое она на меня производит, связано с вещами из ее окружения, – например, с нашим языком и его интонацией, то есть со всем полем нашей языковой игры.

Если, к примеру, я говорю: Это как если бы здесь делался вывод, или как если бы здесь нечто подтверждалось, или как если бы это было ответом на предшествующее, – то мое понимание предполагает тесное знакомство с выводами, подтверждениями, ответами.

176. Слова «Да, слава Богу. Удалось спасти / Хоть кое-что нам от кроатских пальцев»[45] своим видом и интонацией кажутся уже несущими в себе нюансы своего значения. Но только потому, что мы знаем их как часть определенной сцены. Однако можно было бы построить совершенно другую сцену вокруг этих слов (произнося их при этом тем же самым тоном); чтобы показать, как их особенная душа коренится в истории, к которой они принадлежат.

177. Если я слышу, как кто-то говорит, сопровождая это отстраняющими жестами, «Отойди!», ‘переживаю’ ли я здесь значение слова, как в игре, когда я повторяю это про себя и ‘имею в виду’ то одно, то другое? Ведь он мог бы сказать «Отойди от меня», и тогда, возможно, я переживал бы эту фразу так-то и так-то; но также и отдельное слово? А может, дополнительные слова в этой фразе как раз и явились тем, что сформировало мое впечатление.

178. Особое переживание значения состоит в том, что мы реагируем объяснением и используем прошедшее время: именно так, как мы объясняли бы значение слова для практических нужд.

179. Забудь, забудь, что у тебя самого были такие же переживания!

180. Как он мог услышать слово в таком значении? Как это было возможно? Вовсе не возможно – в этих измерениях. –

181. Но разве не истинно, что слово в данный момент означает для меня вот это? Почему бы и нет? Ведь этот смысл не вступает в конфликт с иными способами использования данного слова.

Некто говорит: «Извести его о….. и этим подразумевай…..!» – В чем заключался бы смысл этого приказа?

182. «Сейчас, когда я произнес это слово, оно означало для меня…» Почему это не может быть просто сумасшествием? Поскольку это переживаю я? Это не основание.

183. Тот, кого я называю слепым к значению, пожалуй, поймет такое задание: «Скажи ему, что он должен идти к банку, – я имею в виду к садовой скамейке»[46], но не поймет это: «Скажи слово ‘банк’ и подразумевай под этим садовую скамейку». Это исследование обращает внимание не на разные формы интеллектуального изъяна у человека, но на саму возможность подобных форм. Нас интересует не то, бывают ли люди, которые не способны на мысли типа «Я собирался тогда…..», – но то, как сформулировать понятие такого изъяна.

Если ты считаешь, что кто-то не может сделать это, как насчет того? Ты предполагаешь, что он не может сделать и этого? – Куда заведет нас это понятие? Ибо у нас здесь есть образцы.

184. Различные люди очень по-разному ощущают, когда изменяется правописание слова. И это ощущение ‒ не просто пиетет перед старым употреблением. – Для кого орфография является лишь практическим вопросом, у того напрочь отсутствует чувство, похожее на то, которого недоставало бы человеку, «слепому к значению». (Гёте о личных именах. Номера заключенных.)

185. Некоторые также не понимают вопрос «Какого цвета для тебя гласная а?» – Когда кто-то не понял его и считает, что вопрос этот чистая бессмыслица, – можем ли мы сказать, что он не знает немецкого или не понимает значения слов «цвет», «гласная» и т. д.?

Наоборот: только научившись понимать эти слова, он может реагировать на такой вопрос ‘с пониманием’ или ‘без понимания’.

186. Недоразумение – непонимание. Понимание вызывается посредством объяснения; но и посредством натаскивания.

187. Почему кошку нельзя научить по команде «апорт!» приносить палку? Она не понимает, чего от нее хотят? А в чем здесь состоит понимание и непонимание?

188. «Каждое слово я читаю с подобающим ему чувством. Слово ‘но’, например, с но-чувством – и т. д.» – Если это правда, что это, собственно, означает? Какова логика понятия ‘но-чувство’? – Ведь это является чувством не из-за того, что я назову его «чувством».

189. Является ли ложь особым переживанием? Могу ли я сказать кому-нибудь «Сейчас я тебе солгу», а затем сделать это?

190. Когда я лгу, в какой мере я осознаю свою ложь? Лишь в той мере, в какой позднее осознаю, что лгал. О-сознание лжи есть способность. Этому не противоречит тот факт, что существует характерное чувство лжи. (Заметка на полях: Умысел.)

191. Знание, когда его выражают, не переводится в слова. Слова не являются переводом чего-то иного, присутствовавшего до них.

192. «Намереваться сделать что-либо ‒ это особый внутренний процесс». – Но какого рода процесс – даже если можно было бы его себе представить – смог бы удовлетворить нашим требованиям относительно намерения?

193. Не так ли обстоит дело с глаголом «понимать»? Некто объясняет мне маршрут, по которому я должен двигаться так-то и так-то. Он спрашивает «Ты меня понял?» Я отвечаю «Я все понял». – Хочу ли я ему сообщить, что́ происходило во мне во время его объяснения? – В конце концов, ему можно было бы сообщить и об этом.

194. Представь себе такую игру: Мне зачитывают список, состоящий из слов на разных языках вперемешку с бессмысленными звуками. Каждый раз я должен говорить, понимаю ли я услышанное или нет; а также сообщить, что происходит во мне при понимании или непонимании. – При слове «дерево» я без колебаний отвечаю «да» (при этом мне может мысленно представляться образ дерева); на сочетание звуков, которое я раньше никогда не слышал, опять же, не раздумывая, отвечаю «нет». При словах, обозначающих специфические оттенки цвета, ответу часто предшествует представление; при редко используемых словах (скажем, «континуум») – некоторое размышление; при словах наподобие артикля «das» – я, допустим, пожимаю плечами; иногда слова иностранного языка я перевожу на немецкий; если мысленно мне и представляются образы, то порой это образы предметов, которые обозначаются словами (опять же весьма разнообразные случаи), порой какие-то иные образы.

Эту игру можно было бы еще дополнить игрой, в которой некто произносит названия той или иной деятельности и при этом каждый раз спрашивает: «Ты это умеешь?» – А субъект должен сообщить, какие он имеет основания отвечать «да» или «нет».

195. Представим себе такой вид картинки-загадки: не существует какого-то одного определенного предмета, который нужно найти; на первый взгляд она кажется нам хаосом бессмысленных линий и только после некоторых усилий мы узнаем в ней, скажем, пейзаж. В чем состоит различие между видом картины до и после разгадки? Ясно, что оба раза мы видели ее по-разному. Но после того как решение найдено, насколько правомерно утверждать, что теперь картина говорит нам нечто, чего раньше не говорила?

196. Этот вопрос мы могли бы поставить и так: Что является общей характеристикой того, что разгадка нашлась?

197. Я полагаю, что как только разгадка получена, я делаю решение очевидным, решительно очерчиваю в картине определенные контуры и заштриховываю некоторые тени. Почему же ты называешь картину, которую ты набросал, решением?

(a) Поскольку она является ясным изображением группы пространственных предметов.

(b) Поскольку она является изображением правильного по форме тела.

(c) Поскольку она является симметричной фигурой.

(d) Поскольку она является фигурой, которая вызывает у меня впечатление орнамента.

(e) Поскольку она является изображением тела, которое кажется мне знакомым.

(f) Поскольку имеется перечень решений и эта фигура (это тело) присутствует в данном перечне.

(g) Поскольку она изображает такой предмет, который мне хорошо знаком: ибо он создает у меня мгновенное ощущение чего-то знакомого, у меня моментально всплывают все возможные с ним ассоциации; я знаю, как он называется; я знаю, что не раз его видел; я знаю, для чего он используется; и т. д.

(h) Поскольку, кажется, я хорошо знаю предмет: мне тотчас приходит на ум слово, которое я считаю его названием (хотя это слово не принадлежит ни одному из существующих языков); я говорю себе «Ну конечно, это ведь…..» и даю себе нелепое объяснение, которое кажется мне в этот момент вполне осмысленным. (Как во сне.)

(i) Поскольку она изображает лицо, которое кажется мне знакомым.

(j) Поскольку она изображает лицо, которое мне знакомо: это лицо моего друга N; это лицо, изображение которого я часто наблюдал. И т. д.

(k) Поскольку она изображает предмет, который, помнится, я однажды видел.

(l) Поскольку это орнамент, который мне хорошо известен (хотя и не знаю, где я его раньше видел).

(m) Поскольку это орнамент, который мне хорошо известен: я знаю, как он называется, знаю, где я его уже видел.

(n) Поскольку она изображает обстановку в моей комнате.

(o) Поскольку я инстинктивно провел эти контурные линии и чувствую себя от этого умиротворенным.

(p) Поскольку я вспоминаю, что мне уже описывали этот предмет.

И так далее.

(Кто не понимает, почему мы говорим об этих вещах, должен воспринимать всё, что мы говорим, как пустую забаву.)

198. Могу ли я мысленно отделаться от впечатления знакомства с предметом там, где оно есть; и домыслить там, где его нет? И что это означает? Я разглядываю, например, лицо своего друга и спрашиваю себя: Как оно выглядело бы, если бы я видел его как лицо незнакомца (как если бы я видел его сейчас в первый раз)? Что остается, так сказать, от вида лица, если я мысленно отстраняюсь, отказываюсь от того, что это впечатление от знакомого лица? – Ну, здесь я склонен сказать: «Это очень тяжело, отделить факт, что лицо знакомо, от самого впечатления, которое производит это лицо». Но я также чувствую, что это неудачный способ выражения. А именно, я абсолютно не представляю, как же это я должен хотя бы попытаться отделить друг от друга две эти вещи. Выражение «отделить их друг от друга» вовсе не имеет для меня никакого ясного смысла.

Я знаю, что это означает: «Представь себе этот стол черным вместо коричневого». Этому соответствует: «Нарисуй этот стол, но только черным вместо коричневого».

199. Предположим, кто-то скажет: «Вообрази себе эту бабочку точно такой, как она есть, но не прекрасной, а безобразной»?!

200. Выше мы не определили, что должен означать отказ от ощущения, что это лицо хорошо знакомо.

Допустим, это могло бы означать, что следует припомнить впечатление, которое было у меня, когда я увидел это лицо первый раз.

201. Схема радиоприемника для того, кто не имеет никакого представления о подобных вещах, будет скоплением бессмысленных линий. Но если у него есть радиоприемник и он знаком с его функцией, то такой рисунок станет для него вполне осмысленной картинкой.

Ну а если мне теперь дадут бессмысленный предметный образ (скажем, на картине) – могу ли я его по собственному желанию представить осмысленным? Это похоже на такой вопрос, который мне могли бы задать: Могу ли я представить себе предмет произвольной формы как то, что можно использовать? Но использовать для чего?

Легко можно придумать класс материальных форм в качестве жилищ для животных или людей. Другой класс в качестве оружия. Еще один как модели ландшафтов. И т. д. и т. п. И стало быть, здесь я знаю, как придать смысл бессмысленной форме.

202. Хорошенько обдумай, как мы пользуемся словом «узнавать»! Я узнаю мебель в своей комнате, узнаю своего друга, которого вижу ежедневно. Но здесь нет никакого ‘акта узнавания’.

203. Можно было бы сказать: Я бы не составил никакого впечатления об этой комнате как о некоем целом, если бы не мог позволить своему взгляду шнырять туда-сюда и не мог свободно двигаться по комнате. (Stream of thought[47].) Но вопрос в том, как же проявляется то, что я ‘составил о ней впечатление как о некоем целом’? Например, в том, что я свободно и уверенно ориентируюсь в этой комнате; в отсутствии метаний, сомнений и изумления; в том, что несметное количество действий заключено в пределах ее стен; и что в разговоре я все это обобщаю словами «моя комната»; в том, что я нахожу нужным и необходимым всегда употреблять понятие ‘моя комната’, а не ‘стены’, ‘углы’ и т. д.

204. Как выглядит описание ‘установки’?

Например, говорят: «Не обращай внимания на эти пятна и на это небольшое искажение, рассматривай это как картину того-то…..!»

«Не думай об этом! Тебе бы и без этого картина не понравилась?» Говорят же, что я меняю зрительный образ – когда мигаю или когда закрываю глаза на детали. Это «не обращай внимание на…» играет совершенно ту же роль, что и, скажем, создание новой картины.

205. Ну, пожалуй, – и это веское основание для того, чтобы сказать, что посредством нашей установки мы меняем зрительное впечатление. То есть это веское основание, чтобы таким образом ограничить понятие ‘зрительного впечатления’.

206. «Но ведь в момент видения я очевидным образом могу объединять элементы (линии, например)!» А почему это называют «объединять»? Почему здесь – в основном – используют слово, которое уже имеет другое значение? (Естественно, это похоже на случай со словами «вычисление в уме».)

207. Когда я говорю кому-нибудь: «Объедини эти линии (или что-нибудь еще)!» – как он поступит? Ну, по-разному, в зависимости от обстоятельств. Может быть, он сосчитает их парами, или сложит в один ящик, или окинет их одним взором и т. д.

208. Разберем, что говорят о таком феномене, как этот:

Фигура выглядит то как F, то как зеркальное отражение F.

Я хочу спросить: В чем суть того, что фигура выглядит так или иначе? Действительно ли всякий раз я вижу нечто иное? или я лишь по-разному толкую увиденное? – Я склонен утверждать первое. Но почему? Ну, толкование – это некое действие. Оно может состоять, например, в том, что некто говорит «Это должно быть F»; или ничего не говорит, но, копируя этот знак, заменяет его на F; или размышляет: «Что бы это могло быть? Наверняка F, которая просто не удалась тому, кто ее писал». – Вио́дение это не действие, но состояние. (Грамматическое замечание.) И если бы я никогда не прочитывал эту фигуру иначе, чем F, и никогда не раздумывал, что бы это могло быть, тогда следует признать, что я вижу ее как F; а именно, если известно, что ее можно увидеть и по-другому. «Толкованием» я это назову, если скажу так: «Конечно, это должно быть ‘F’; он все свои ‘F’ пишет именно так».

Как же вообще приходят к понятию ‘видеть одно как другое’? При каких обстоятельствах оно образуется, есть ли в нем надобность? (Что часто бывает, когда мы говорим о произведениях искусства.) Там, например, где речь идет о визуальном или звуковом фрагменте. Мы говорим «Ты должен слышать эти такты как вступление», «Ты должен слышать это в такой-то тональности», «Если хоть раз эту фигуру увидели как…… то сложно будет видеть ее по-другому», «Я слышу французское ‘ne….. pas’[48] как отрицание, состоящее из двух частей, а не как ‘не шаг’» и т. д. и т. п. Так действительно ли это значит «видеть» и «слышать»? Ну, так мы это называем; в определенных ситуациях мы реагируем этими словами. И наоборот, мы реагируем на эти слова определенными действиями.

209. Эта форма, которую я вижу, – я бы сказал, – не просто некая форма, а одна из знакомых мне форм; это выпирающая вперед форма. Одна из форм, образы которых ранее уже присутствовали во мне, и лишь поскольку она соответствует одному из образов, она является хорошо знакомой формой. (Я словно ношу с собой каталог таких форм, и предметы, представленные в нем, тогда действительно становятся хорошо знакомыми предметами.)

210. Но то, что ранее я уже имел при себе этот образ, было бы лишь каузальным объяснением нынешнего впечатления. Примерно в том же смысле говорят: это движение дается так легко, словно оно было разучено.

211. «Если меня спросят ‘Ты видишь там шар?’, а в другой раз ‒ ‘Ты видишь там полушарие?’, то оба раза увиденное мною может быть одинаковым, и если я отвечу ‘Да’, значит, я все-таки делаю различие между двумя гипотезами. Как в шахматах я различаю пешку и короля, даже если теперешний ход таков, что его могли бы совершить обе фигуры, и даже если фигура короля выполняет функцию пешки». – В философии всегда есть опасность произвести миф символизма или миф ментальных процессов. Вместо того чтобы просто говорить то, что должен знать и признавать каждый.

212. Разве интроспекция говорит мне, имею ли я дело с собственно вио́дением или же с толкованием? Для начала я должен четко уяснить, что для меня значит ‘толкование’; это позволило бы мне понять, следует ли нечто считать толкованием или вио́дением. [Заметка на полях: Вио́дение в соответствии с интерпретацией.]

213. Разве я не вижу фигуру иногда так, иногда эдак, даже если при этом я не произношу слов или не реагирую как-то иначе?

Однако «иногда так», «иногда эдак» – это, в конце концов, слова, и какое я имею право употреблять их здесь? Могу ли я тебе или себе самому доказать это право? (Пусть посредством дальнейшей реакции.)

Ну конечно же, я знаю, что это два разных впечатления, даже если я об этом не говорю! Но откуда я знаю, что то, о чем я говорю потом, есть то, что я знал? [Заметка на полях: Какие выводы следуют из того, что я толкую это как то? А какие из того, что я вижу это как то?]

214. Переживание реальной величины. Мы разглядываем картину, на которой изображено нечто в форме кресла; нам говорят, что на ней представлена конструкция размером с дом. Теперь мы видим ее иначе.

215. Представь себе, что кто-то, глядя на солнце, внезапно ощущает, что оно не движется, что это мы вращаемся вокруг него. Ну, он хочет сказать, что узрел новое состояние движения, в котором мы находимся; представим теперь, что с помощью жестов он показывает, какое именно движение он имеет в виду, и что это не движение солнца. – Здесь мы имеем дело с двумя различными способами применения слова «движение».

216. Мы видим смену не аспекта, но интерпретации.

217. Ты видишь это не в соответствии с застывшей интерпретацией, но в соответствии с живым толкованием.

218. Я толкую слово; пожалуй, – но толкую ли я также и выражение лица? Толкую ли я некую мину как угрожающую или как дружелюбную? – Такое может случиться.

Ну а если я скажу: «Недостаточно, чтобы я только воспринимал угрожающее лицо, прежде я должен это истолковать». – Кто-то наставляет на меня нож, и я говорю: «Я воспринимаю это как угрозу».

219. Китайские жесты мы понимаем не лучше китайских предложений.

220. Сознание в лице другого. Вглядись в лицо другого человека и разгляди в нем проблеск сознания и особый тон сознания. Ты заметишь на лице – в лице – радость, равнодушие, интерес, умиление, тупость и т. д. Свет в лице другого.

Заглядываешь ли ты в себя, чтобы распознать ярость на его лице? Там она столь же отчетлива, что и в твоей груди.

(Ну и что мы хотим сказать? То, что лицо другого человека побуждает меня подражать ему и что я, стало быть, ощущаю малейшие движения и напряжения мускулов на своем лице и имею в виду их сумму? Чепуха. Чепуха, – потому что ты строишь предположения вместо того, чтобы только описывать. Тот, кому здесь забили голову объяснениями, будет пренебрегать тем, чтобы задумываться о самых важных фактах.)

221. «Сознание в его лице и поведении столь же отчетливо, как и во мне самом».

222. Мы не рассматриваем человеческий глаз как приемник, он кажется не принимающим, а излучающим нечто. Ухо воспринимает; глаз высматривает. (Бросают взгляд, взгляд сверкает, лучится, светится.) Глазами можно устрашить, но не ухом или носом. Когда ты видишь глаза, ты видишь, что из них что-то исходит. Ты видишь взгляд глаз.

223. «Как только ты освободишься от своих физиологических предрассудков, ты не найдешь ничего особенного в том, что в самом деле можно увидеть взгляд глаз». Вот и я говорю, что вижу взгляд, который ты бросаешь на кого-то. И если меня захотят поправить и скажут, что в действительности я его не вижу, то я сочту это чистой глупостью.

С другой стороны, я не сделал никаких допущений, используя такую манеру говорить, и я не соглашусь, если мне скажут, что взгляд я вижу ‘точно так же’, как вижу форму или цвет глаз.

Ибо ‘наивный язык’, т. е. наш наивный, обыденный способ выражения не содержит никакой теории зрения – он не предъявляет тебе никакой теории, но только понятие зрения.

224. Заставь человека посмотреть на тебя гневно, надменно, иронично; и, прикрыв ему лицо, оставь лишь глаза, – все эти чувства в них проявятся: взгляд, их выражающий, поразительно многозначен.

225. «Мы видим душевное переживание». – В противоположность чему? – Ведь дело не в том, что мы видим некую гримасу и заключаем по ней (как врач, который ставит диагноз) о радости, горе или скуке. Мы описываем лицо непосредственно как печальное, излучающее радость, скучающее, даже если не в состоянии описать черты лица по-другому. – Можно сказать, что грусть олицетворена в лице.

Это принадлежит понятию душевного переживания.

226. (Человеческое уродство, будучи нарисованным, может быть отталкивающим на картине в той же степени, что и в действительности, но оно может быть отталкивающим и через описание, будучи облеченным в слова.)

227. Вот что странно: Свое понимание жестов мы могли бы объяснить посредством их перевода в слова, и понимание слов – посредством перевода в жесты. (Так, нас бросает туда-сюда, когда мы пытаемся обнаружить, где, собственно, скрывается понимание.)

Мы и в самом деле будем объяснять слова через какой-то жест, а жест – через слова.

228. Объясни кому-то то, что положение часовых стрелок, которое ты изобразил, должно означать: стрелки этих часов теперь находятся вот в таком положении. – Беспомощность, с которой знак, как немой, с помощью всевозможных наводящих жестов пытается сделать себя понятным, – эта беспомощность исчезнет, если мы признаем, что все зависит от системы, к которой принадлежит знак.

Имелось в виду: только мысль может сказать это, но не знак.

229. И все же интерпретация ‒ это нечто, что дано в знаках. Вот одна интерпретация в противоположность другой интерпретации (которая звучит иначе). – Следовательно, если кто-то захотел бы сказать «Любое предложение нуждается в еще одной интерпретации», то означало бы это следующее: ни одно предложение не может быть понято без этого дополнения.

230. Это некоторым образом похоже на то, как если бы при игре в кости количество очков, выпавших при броске, определялось исключительно следующим броском.

231. Под «намерением» я понимаю здесь то, что использует знак в мышлении. Кажется, что намерение интерпретирует, дает окончательную интерпретацию; однако не очередной знак или образ, но нечто иное, то, что уже нельзя снова интерпретировать. Но этим достигнут только психологический финал, не логический.

Представим себе символический, ‘абстрактный’ язык, я имею в виду язык, который является для нас чужим, в котором мы чувствуем себя неуютно, не дома, на котором, как нам следовало бы сказать, мы не думаем; и представим себе, что этот язык посредством перевода перетолковывается в другой язык, как нам полагалось бы сказать, в недвусмысленный образный язык; язык, который состоит из выполненных в перспективе картин. Совершенно ясно, что гораздо легче придумать различные интерпретации письменного языка, чем привычным образом нарисованной картины. Мы также будем склонны думать, что здесь отсутствует возможность дальнейшего толкования.

232. Здесь мы могли бы также сказать, что мы попали не в символический язык, а в написанную картину.

233. «Только картина, проникнутая намерением, приближается к действительности как ее мерило. Извне она кажется равно безжизненной и изолированной». – Это подобно тому, как если бы мы поначалу рассматривали картину так, словно мы в ней живем, будто и предметы, написанные на ней, окружают нас в действительности, а потом мы делали бы шаг назад и оказывались снаружи, созерцали бы раму, и картина становилась просто разрисованной поверхностью. Таким образом, когда мы намереваемся сделать что-то, мы окружены картинами нашего намерения, и мы живем среди них. Но когда мы выходим за пределы намерения, оно оказывается простыми пятнами на холсте, безжизненными и не представляющими для нас никакого интереса. Когда мы стремимся к чему-то, мы живем в пространстве намерения, среди картин (теней) намерения, наряду с действительными вещами. Представим себе, что мы сидим в затемненном кинозале и будто бы проникаем в фильм, живем в нем. И тут зал озаряется светом, но кино продолжают проецировать на экран. Однако теперь мы неожиданно оказываемся снаружи и видим это как движения светлых и темных пятен на поверхности экрана.

(Во сне порой случается так, что мы сначала читаем какую-то историю, а потом сами в ней действуем. И после пробуждения ото сна иногда это выглядит так, будто мы вернулись назад из сна и видим его теперь перед собой как чуждую картину.) И это также означает что-то вроде «жить на страницах книги».

234. Не то чтобы этот символ далее не мог быть истолкован, просто я этого не делаю. Я не истолковываю его, поскольку чувствую себя в нынешней картине как дома. Если я что-то толкую, то перехожу с одного уровня мысли на другой.

235. Если я рассматриваю подразумеваемый символ ‘со стороны’, то мне становится ясно, что он мог бы быть истолкован так-то и так-то; если это одна ступень моего мыслительного пути, то это естественная для меня остановка, и его дальнейшее истолкование меня не занимает (и не тревожит). – Это подобно тому, как, имея при себе и используя таблицу, например, расписание поездов, я совершенно не беспокоюсь о том, что вообще-то таблица может допускать различные толкования.

236. Если я попытаюсь описать процесс намерения, я прежде всего почувствую, что оно может сделать то, что должно делать, только если содержит очень точную картину того, что намеревается сделать. Но этого тоже недостаточно, потому что картина, какой бы она ни была, может интерпретироваться по-разному; поэтому эта картина тоже остается изолированной. Когда взглядом схватывается одна эта картина, она внезапно становится мертвой, из нее словно изъяли что-то, что раньше давало ей жизнь. Это не мысль, не намерение; какие бы сопровождения мы для нее ни воображали, артикулированные или неартикулированные процессы или любое чувство, она остается изолированной, она не указывает ни на какую реальность вовне.

На это кто-то скажет: «Конечно, намеревается не сама картина, а мы с ее помощью». Но если это намерение, это значение опять же есть то, что осуществляется посредством картины, тогда я не вижу, зачем здесь нужен человек. Процесс пищеварения тоже может изучаться как химический процесс, независимо от того, что он происходит внутри человека. Мы хотим сказать «Значение, конечно, по сути дела духовный процесс, процесс сознательной жизни, а не мертвой материи». Но чем таковой должен определяться в качестве именно специфического характера того, что происходит, если мы вообще еще думаем о процессе? И теперь нам кажется, что намерение вообще не может быть никаким процессом. – Потому что то, что нас здесь не удовлетворяет, – это грамматика процесса, а не специфический вид какого-то одного процесса. – Можно сказать: мы должны называть «мертвым» в этом смысле любой процесс!

237. Можно бы сказать едва ли не так: «Подразумевание (Meinung) движется, тогда как всякий процесс стоит».

238. Говорят: Как этот жест, это положение руки, эта картина могут быть желанием, чтобы то-то и то-то случилось? Это ведь не более, чем просто рука над столом, она обособлена и не содержит смысла! Как одинокая декорация, которая забыта в кладовке до начала театральной постановки. Она обладает жизнью только на сцене.

239. «В это мгновение перед моим сознанием возникла мысль». – И как она возникла? – «Я будто узрел эту картину». – Так что, мысль была картиной? Нет; ибо если я просто расскажу кому-нибудь о картине, он не ухватит мысль.

240. Картина была ключом. Или же казалась ключом.

241. Представим себе комикс в схематических картинках, то есть нечто более похожее на рассказ в нашем языке, чем последовательность реалистических картин. На таком иллюстративном языке, в частности, можно запечатлеть, скажем, ход битвы. (Языковая игра.) И предложения нашего словесного языка стоят гораздо ближе к картине этого иллюстративного языка, чем полагают.

242. Представим себе также, что нам не нужно переводить такие картины в картины реалистические, чтобы ‘понять’ их, точно так же мы не переносим фотографии или кадры из фильма в цветные картины, хотя черно-белые люди или растения в действительности показались бы нам невыразимо чуждыми и пугающими.

Ну, а что если мы сказали бы здесь: «Картина является чем-то только в языке картин»?

243. Верно, я читаю рассказ и мне наплевать на систему языка. Я просто читаю, получаю впечатления, вижу перед собой картины и т. д. Я позволяю истории проходить передо мной в виде картин, подобно истории в картинках. (Этим я, естественно, не хочу сказать, что всякое предложение вызывает во мне визуальный образ или множество образов и что визуальный образ является, скажем, целью предложения.)

244. «Предложения служат, конечно, тому, чтобы описывать, как всё обстоит», думаем мы. Предложение в качестве картины.

245. Я прекрасно понимаю эту картину, я мог бы воссоздать ее в глине. – Я прекрасно понимаю это описание, я мог бы на его основании сделать рисунок.

Во многих случаях критерием понимания можно было бы считать возможность изобразить смысл предложения в виде рисунка. (Я воображаю что-то вроде официально установленного экзамена на понимание.) Как, например, проверяется умение читать карты?

246. И осмысленной является та картина, которую я не только могу нарисовать, но и изобразить пластически, объемно. И есть резон так сказать. Но обдумывание предложения не является деятельностью, которую совершают на основании слов (как, скажем, поют по нотам). Следующий пример это покажет. Имеет ли смысл сказать: «У меня столько друзей, сколько дает решение уравнения…..»?[49] Имеет ли это смысл, по самому уравнению сразу не скажешь. И пока читаешь предложение, не известно, можно ли его вообще помыслить или нет. Поддается ли оно вообще пониманию или нет.

247. Что означает: «обнаружить, что предложение не имеет смысла»?

А что означает это: «если я подразумеваю под этим нечто, то оно уж точно должно иметь смысл»?

Ну, первое означает: не дать тому, что кажется предложением, ввести тебя в заблуждение и исследовать способы его применения в языковой игре.

А вот «если я подразумеваю под этим нечто» – означает ли что-то похожее на: «если я могу при этом нечто представить себе»? – Зачастую путь от представления ведет к дальнейшему использованию.

248. (Нечто, что на первый взгляд выглядит как предложение, но им не является.) Как-то раз мне рассказали о такой конструкции дорожного катка. Двигатель располагается внутри полого катка. Коленчатый вал проходит по оси катка и с двух сторон спицами соединен с колесами. Рабочий цилиндр крепится к внутренней стороне катка. На первый взгляд эта конструкция выглядит как машина. Но она представляет собой неподвижную систему, а поршень в цилиндре не может двигаться. Мы лишили его способности двигаться и сами этого не замечаем.

249. «Нет ничего легче, чем представить себе четырехмерный куб! Он выглядит так[50]:

– Но я не имел в виду ничего такого, я подразумевал что-то похожее на

но только в четырех измерениях! «Но разве это будет не то же самое, что я тебе нарисовал, как раз

но только в четырех измерениях?» – Нет; я не это имел в виду! – Но тогда что? Что для меня будет картиной такого куба? Ну уж никак не тот куб в четырех измерениях, который нарисовал ты! Сейчас в качестве картины у меня есть только слова и я отклоняю все то, что ты можешь мне показать.

250. Остаются ли в темноте розы красными? – Можно думать о красной розе в темноте. –

(То, что можно что-то ‘представить’, не означает, что имеет смысл говорить об этом.)

251. «Предположение, что этот человек, – который ведет себя совершенно нормально, – тем не менее слеп, вполне может иметь смысл!» – То есть: ‘это всего лишь предположение’, ‘в самом деле, я же могу такое предполагать’. А это означает: я создаю для себя картину того, что предполагаю. Пожалуй. Но что дальше? Если в неких обстоятельствах я делаю предположение о том, что некто слеп, у меня никогда нет гарантии того, что это предположение имеет смысл. И тогда то, что при этом я действительно нечто себе представлял, воображал некую картину, вовсе не играет никакой роли. Такая картина имеет значение только там, где, так сказать, она является единственной отправной точкой для того, чтобы я действительно строил гипотезы. И это все, что остается здесь от предположения.

252. «Я очень хорошо могу себе представить, что некто так поступает и при этом не видит ничего постыдного в своих действиях» – а потом следует описание, как это можно представить.

«Я могу представить себе человеческое общество, в котором считается неприличным вычислять, если только это не делается для развлечения». Это означает примерно то же, что и: эту картину я мог бы расписывать себе и дальше.

253. «На самом деле я никогда не видел, чтобы черное пятно, мало-помалу светлея, превращалось в белое пятно, а затем белое пятно начинало краснеть, пока не станет красным». Но я знаю, что это возможно, поскольку могу себе такое представить[51].

254. (При беседе о том, как бы выкроить время, часто случается, что вынимают из кармана часы, но не для того, чтобы посмотреть, сколько сейчас времени, а чтобы сделать наглядной картину его продуманного распределения.)

255. Как посредством мышления можно научиться истине? Так, как учатся лучше видеть лицо, когда его рисуют.

256. Философы, которые полагают, что можно использовать мышление для расширения опыта, должны подумать о том, что через телефон можно передать речь, но не корь.

Также я не могу по собственному желанию прочувствовать время в качестве чего-то ограниченного или же поле зрения – в качестве гомогенного и т. д.

257. Возможно ли открыть новый цвет? (Ведь дальтоник находится в том же положении, что и мы, его цвета образуют столь же исчерпывающую систему, что и наша; он не видит пробела, для заполнения которого требовались бы дополнительные цвета.)

(Сравни с математикой[52].)

258. В логике всеобщность не может простираться дальше, чем наше логическое предвидение. Или вернее: чем наш логический взгляд.

259. «Но как может человеческий разум опережать реальность и думать о том, что и проверить нельзя?» – Почему мы не должны говорить о неверифицируемом? Да потому что мы сами сделали его таким.

Порождается ли здесь ложная видимость? А как может что-то только казаться таким? Не хочешь ли ты сказать, что это самое ‘таким’ даже не является описанием? Ну, тогда это не ложная видимость, а скорее видимость, которая лишает нас ориентации. Так что мы хватаемся за голову и спрашиваем: Как это возможно?

260. Можно лишь мнимо «выйти за пределы всякого возможного опыта»; да, эти слова также имеют лишь мнимый смысл, поскольку они образованы по аналогии с осмысленными выражениями.

261. «Философия-как-если-бы» целиком основывается на этом смешении между подобием и действительностью.

262. «Но я же не могу с помощью слов мысленно раздобыть предвидение о чем-то, чего я не знаю.

(Nihil est in intellectu…[53])

Словно бы в мыслях я мог обойти кругом и мельком увидеть сзади то, что спереди увидеть было невозможно».

263. А следовательно, есть нечто верное в том, что непредставимость является критерием бессмысленности.

264. Что если кто-то сказал бы: «Я способен представить себе, как другие могут видеть стул, только если сам его вижу»? Были бы у него основания так сказать?

265. Есть ли у меня основания сказать: «Я не могу видеть |||||||||| как завершенную форму»? Что дает мне на это право? (Что позволяет слепцу говорить, что он не может видеть?)

266. Можешь ли ты представить себе абсолютный слух, не имея такового? – А ты можешь его себе представить, если он у тебя есть? – Может ли слепой представить себе зрение? Могу ли я его себе представить? – Могу ли я себе представить, что спонтанно реагирую так-то и так-то, не делая этого на самом деле? – Смогу ли я себе это лучше представить, если бы делал это? ((Относится к вопросу: Могу ли я себе представить, что некто видит |||||||||| как четкую форму.))

267. Должно ли быть эмпирическим фактом то, что тот, у кого было переживание, может его себе представить и что его не может представить никто другой? (Откуда я знаю, что слепой может представлять себе цвета?) Но: он не может играть в определенную языковую игру (не может научиться ей). Однако эмпирическое ли это заключение или eo ipso?[54] Последнее.

268. Что мы сказали бы тому, кто утверждает, будто он, не обладая абсолютным слухом, прекрасно может представить себе, что значит им обладать?

269. Если полагают, что можно было бы представить себе четырехмерное пространство, то почему бы тогда не представить и четырехмерные цвета, которые были бы цветами, допускающими, кроме насыщенности, оттенка и яркости, еще и четвертое определение?[55]

270. «Как же можно осмысленно говорить об абсолютно новом для меня способе чувственного восприятия, которое, возможно, я получу лишь когда-нибудь? Если при этом, допустим, ты не хочешь говорить именно об органе чувств».

271. Для чего служит такое предложение, как это: «Мы решительно не в состоянии представить себе ощущения жонглера вроде Растелли»?[56]

272. «Есть смысл говорить о бесконечной аллее деревьев; я ведь могу представить себе, что деревья продолжаются без конца». Это означает примерно следующее: Если есть смысл в том, чтобы сказать, что здесь аллея могла бы закончиться, то есть смысл и в том, чтобы сказать, [что здесь она не закончится и, стало быть, не закончится нигде][57]. Рамсей имел обыкновение реагировать на такие вопросы следующим образом: так думать очень даже возможно. Допустим, говорят: «Сегодня техника позволяет создать такие вещи, которые тебе и не снились». – Ну, тут еще нужно посмотреть, что ты под этим подразумеваешь. (Ты уверяешь, что эта фраза может быть помыслена – что я могу с этим поделать? Суть же не в этом. Цель фразы не в том, чтобы запутать тебя.) Что ты имеешь в виду – как понять это? Мы обязаны терпеливо проверять, как должно употребляться это предложение. Как все выглядит вокруг него. Так проявится его смысл.

273. Харди: «That ‘the finite cannot understand the infinite’ should surely be a theological and not a mathematical war-cry»[58]. Правда, это несколько неловкое выражение. Но люди хотят этим сказать вот что: «Здесь не должно быть беспорядка! Откуда этот скачок от конечного к бесконечному?» И полностью бессмысленным такой способ выражения также не является – правда, ‘конечным’, которое не может помыслить бесконечное, является не ‘человек’ или ‘наш разум’, но исчисление. И то, как оно мыслит ‘бесконечное’, заслуживает изучения. Это можно сравнить с тем, как chartered accountant[59] изучает работу предприятия. Целью является наглядное, сравнительное изложение всех применений, иллюстраций, концепций исчисления. Полный обзор всего того, что может стать причиной неясности. И этот обзор должен распространяться на широкую область, ибо широко простираются корни наших идей. – «Конечное не может понять бесконечное» в таком случае означает: оно не может работать так, как ты излагаешь, с характерной для тебя поверхностностью.

Мысль словно может летать, ей незачем ходить. Ты не понимаешь, т. е. не замечаешь, собственные дела и как бы проецируешь свое непонимание на идею посредника, где возможны самые поразительные вещи.

274. ‘Актуальная бесконечность’ есть ‘просто слова’. Или лучше так: это выражение дает лишь предварительную картину, которая пока что висит в воздухе; применение этого выражения ты обязан еще нам продемонстрировать.

275. Бесконечный ряд шаров, бесконечной длины палка. Представь, что о них идет речь в какой-нибудь сказке. Какое применение, пускай самое фантастическое, можно придумать этому понятию? Сейчас не стоит вопрос: может ли такое быть? Но: что при этом мы себе представляем? Дай своему воображению разгуляться! Теперь ты можешь получить все, что пожелаешь. Тебе нужно лишь сказать, чего ты хочешь. Итак, (только) создай словесный образ; иллюстрируй его, как ты хочешь, – рисунками, сравнениями и т. д.! Так ты подготовишь – как бы – черновик. – И еще вопрос, как тебе с ним работать. [Заметка на полях: Относится к ‘Зависит от задачи’.]

276. Думаю, во фрагменте ряда я легко смогу усмотреть некий рисунок, которому достаточно одного лишь «и т. д.», чтобы простираться в бесконечность[60].

«Я усматриваю в этом характерную черту». – Ну, нечто, что соответствует алгебраическому выражению. – «Да, но здесь ничего не написано, дано лишь нечто бесплотное». – Какая диковинная картина. – «Нечто, что не является алгебраическим выражением, нечто, для чего это всего лишь выражение».

277. Я нечто усматриваю в этом – подобно очертаниям в картинке-загадке. И если я вижу это, то говорю «Это все, что мне нужно». – Кто находит дорожный указатель, не ищет дальнейших инструкций, он просто идет. (И если вместо «он идет» я сказал бы «он следует ему», то различие двух этих высказываний состояло бы лишь в том, что второе намекало бы на определенные сопровождающие явления психологического рода.)

278. Что означает: «Прямую линию можно продолжать сколько угодно»? Не будет ли здесь «и так далее до бесконечности» совершенно отличным от «и так далее до бесконечности» математической индукции? Согласно сказанному ранее, могло бы существовать выражение для возможности продолжения линии в смысле описания прочерченного фрагмента или его продолжения. Здесь, как кажется, пока вовсе не идет речь о числах. Я могу себе представить, что карандаш, который чертит отрезок, продолжит свое движение и будет чертить все дальше и дальше. Но могу ли я себе также представить, что не существует возможности сопровождать этот процесс процессом исчисления? Я думаю, нет.

279. Когда мы говорим: «Линия, подобно правилу, внушает мне это – всегда одно и то же»? А с другой стороны, когда мы говорим: «Она продолжает внушать мне, что я должен делать – она не правило»?

В первом случае это означает: у меня нет дополнительной инстанции для понимания того, что я должен делать. Правило все делает само; мне просто надо ему следовать (и следовать – это именно нечто определенное). Например, я не чувствую странность того, что линия мне всегда что-то говорит. – Другое предложение гласит: Я не знаю, что я стану делать; линия мне подскажет.

280. Можно себе представить, что кто-то умножает с подобным чувством, при этом умножает верно; и говорит: «Ну не знаю – теперь правило мне вдруг внушает это!» – на что мы отвечаем: «Конечно, ты ведь действуешь точно по правилу».

281. Сказать, что точки, которые участвовали в этом эксперименте, расположены примерно на этой линии, например на прямой, значит сказать что-то подобное: «С этого расстояния видно, что они как будто лежат на прямой».

Об одном отрезке я могу сказать, что он создает общее впечатление прямой; но не могу сказать этого о линии  ; хотя было бы возможным, чтобы она выглядела как часть более длинной линии, в которой отклонение от прямой затерялось бы. Я не могу сказать: «Эта часть линии выглядит прямой, ибо она может быть частью линии, которая как целое производит на меня впечатление прямой». (Горы на Земле и на Луне. Земля – шар[61].)

282. «Она безответственно внушает мне то или это» означает: я не могу тебя научить, как я следую этой линии. Я не предполагаю, что ты будешь следовать ей так же, как я, даже если следуешь ей.

283. Что означает: понимать, что нечто является приказом, даже если сам приказ еще не понят? («Он имеет в виду: я должен что-то сделать, – но что именно он хочет, я не знаю»[62].)

284. Предложение «Я должен понять приказ прежде, чем смогу действовать в соответствии с ним», естественно, имеет свой смысл; но, опять же, не металогический.

285. Идея понимания, которая при этом предполагается, состоит в том, что посредством слов всё более приближаются к выполнению приказа. – В каком смысле это верно?

286. «Но я должен понять приказ, чтобы иметь возможность действовать в соответствии с ним». Здесь подозрительно это «должен». –

Подумай также о вопросе: «За сколько времени до исполнения ты должен понять приказ?»

287. «Я не могу выполнить приказ, поскольку не понимаю, что ты имеешь в виду. – А, вот теперь я тебя понял». Что тут происходило, когда я вдруг начинал понимать другого человека? Здесь много возможностей. Например, приказ может быть отдан на знакомом мне языке, но с неправильным ударением; и вдруг мне становится ясно верное ударение. Тогда я сказал бы кому-то третьему: «Теперь я его понимаю; он имеет в виду…..» и повторил бы приказ с правильным ударением. И теперь, с правильным ударением, я понял бы его; то есть теперь я не должен схватывать еще и смысл (нечто внешнее предложению, следовательно, бесплотное), но мне было бы вполне достаточно знакомого немецкого дословного текста. – Или приказ был отдан мне на понятном немецком языке, но показался мне нелепым. Потом мне пришло бы на ум одно объяснение; а, вот теперь я могу его выполнить. Или мне могло бы мысленно представляться множество различных интерпретаций, на одну из которых я наконец решился.

288. Если приказ не исполняется – где в этом случае та тень его исполнения, которую ты, как ты сам думаешь, видишь; поскольку тебе мысленно представляется такая форма: Он приказывает то-то и то-то.

289. Если связь того, что подразумевается, может быть установлена до приказа, тогда она может быть установлена и после приказа.

290. «Он выполнил то, что я ему велел». – Почему здесь не следует говорить так: имеет место тождество действия и СЛОВ?! Для чего я обязан отделять их друг от друга тенью? У нас ведь проективный метод. – Однако это разные виды тождества: «Я сделал то же, что сделал и он» и, с другой стороны: «Я сделал то, что он приказал».

291. Проекционные лучи можно было бы назвать «cвязью изображения с изображаемым»; но также и техническими приемами проецирования.

292. Двойственность нашего способа выражения: Если бы нам был отдан зашифрованный приказ и одновременно ключ к переводу его на немецкий, то мы могли бы обозначить следующими словами процедуру составления формы приказа на немецком языке: «выведение из шифра того, что мы должны сделать» или «выведение того, в чем состоит выполнение приказа». С другой стороны, если мы поступим в соответствии с приказом, выполним его, то в определенных случаях и здесь можно говорить о выведении исполнения.

293. Я задаю правила игры. В полном соответствии с этими правилами партнер делает ход, возможность которого я не предусмотрел и который нарушает игру, по крайней мере в том виде, в каком я ее замышлял. Теперь мне следует сказать: «Я задал неверные правила»; и должен изменить или, возможно, дополнить их.

Если так, то есть ли у меня загодя полная картина игры? В некотором смысле: да!

К примеру, я могу не знать заранее, что квадратное уравнение не обязано иметь только действительные корни.

Тогда это правило ставит меня в положение, в котором я вынужден сказать: «Такой картины я не ожидал; я всегда представлял решение так:…..»

294. В одном случае мы делаем ход в рамках существующей игры, в другом – устанавливаем новое правило. Впрочем, перемещение игровой фигуры можно понимать двояко: как парадигму для всех будущих ходов и как ход в данной партии.

295. Ты должен поразмыслить над возможностью языковой игры ‘продолжение числового ряда’, в которой не было и нет никаких правил, никаких наставлений, а обучение осуществляется исключительно на примерах. Так что мысль о том, что каждый шаг нужно в уме оправдывать каким-то подобием образца, показалась бы этим людям совершенно чуждой.

296. Как странно: кажется, что хотя некий физический (механический) привод и может отказать и тем самым допустить непредвиденное, но правило отказать не может! Оно остается, так сказать, единственным надежным приводом. Но как привод не допускает какого-то движения, и как его не допускает правило? – Откуда мы знаем об одном и о другом?

297. «Каким же образом я добиваюсь того, что всегда применяю слово правильно, т. е. осмысленно; я что, всегда сверяюсь с грамматикой? Нет; то, что я нечто подразумеваю – сама вещь, которую я подразумеваю, – не позволяет говорить бессмыслицу». – «Я что-то имею в виду своими словами» означает здесь: Я знаю, что могу применять их.

Но я могу полагать, что способен их применять, а выяснится, что я ошибался.

298. Отсюда не следует, что процесс понимания – это деятельность, посредством которой мы предъявляем сам факт своего понимания. Вопрос, является ли понимание этой деятельностью, ошибочен. Он должен формулироваться не так: «Является ли понимание этой деятельностью – не есть ли оно другая деятельность?» – Но скорее так: «Используется ли ‘понимание’ для обозначения этой деятельности – не используется ли оно иначе?»

299. Мы говорим: «Если при умножении вы всегда следуете правилу, то должен получаться один и тот же результат». Ну, если это просто немного истерический стиль университетской речи, нам не стоит слишком им интересоваться. Но это выражение той установки по отношению к технике счета, которая в нашей жизни проявляется повсеместно. Акцент на слове «должен» лишь соответствует неумолимости этой установки не просто по отношению к технике счета, но и по отношению к бесчисленным родственным навыкам.

300. Словами «Это число является логичным продолжением данного ряда» я мог бы подвести кого-то к тому, чтобы в будущем он назвал то-то и то-то «логичным продолжением». Что такое ‘то-то и то-то’, я могу показать только на примерах. Т. е. я учу его продолжать ряд (основной ряд), не используя такое выражение, как ‘закон ряда’; скорее, чтобы получить субстрат для значения алгебраических правил или чего-то похожего на них.

301. Он должен продолжать так без основания. Но не потому, что пока ему еще не растолковали основание, а потому, что – в этой системе – основания нет вовсе. («Цепочка оснований имеет конец».)

И это ‘так’ (в словосочетании «продолжать так») обозначается посредством цифры, значения. Ибо на этой ступени выражение правила объясняется посредством значения, а не значение посредством правила.

302. В том-то и дело, что когда говорят «Ты разве не видишь…?», правило не используется, оно является тем, что объясняется, а не тем, что объясняет.

303. «Он схватывает правило интуитивно». – Но почему именно «правило»? А не всего лишь то, как ему теперь следует продолжать?

304. «Как только он увидит, что правильно, поймет одну из бесконечного множества связей, на которые я пытаюсь обратить его внимание, – как только он ухватит это, он без труда продолжит ряд правильно. Признаю, что он может всего лишь угадывать (интуитивно угадывать) связь, которую я подразумеваю, – но когда это удалось, игра сделана». – Однако этого ‘правильного’, подразумеваемого мной, не существует. Сравнение ложно. Здесь не существует своеобразного рулевого колеса, которое он должен ухватить, правильной машины, которая после того, как выбор направления сделан, дальше повезет сама. Это может быть чем-то таким, что разыгрывается в нашем мозгу, но нас это не интересует.

305. «Делай то же самое!» Но ведь при этом я должен указать на правило. Которое, следовательно, он должен уже уметь применять. Иначе что означало бы для него выражение этого правила?

306. Угадывать значение правила, схватывать его интуитивно могло бы означать только одно: угадывать его применение. Но это же не может означать: угадывать вид применения, правило для него. Об угадывании здесь вообще нет речи.

307. Например, я мог бы угадать, какое продолжение доставит другому человеку радость (скажем, по выражению его лица). Угадывать способ применения правила можно было бы лишь тогда, когда уже есть выбор между различными способами применения.

308. В таком случае можно было бы также подумать, что он, вместо того чтобы ‘угадать способ применения правила’, его выдумает. Ну, а как бы это выглядело? – Должен ли он, допустим, сказать: следовать «Правилу +1» может означать, что нужно писать: «1, 1+1, 1+1+1 и т. д.»? Ведь это «и т. д.» как раз уже предполагает владение техникой.

Вместо «и т. д.» он также мог бы сказать: «Ты уже знаешь, что я имею в виду». И его объяснение было бы просто дефиницией выражения «следовать правилу +1». Это было бы его «выдумкой».

309. Скажем, мы копируем цифры от 1 до 100 и таким образом вычисляем, размышляем.

Я мог бы это выразить так: Копируя цифры от 1 до 100, – как я узнаю, что получу цифровой ряд, который верен при счете? И что здесь является проверкой для чего? Или же как я должен описывать здесь важные эмпирические факты? Должен ли я сказать: опыт свидетельствует, что я считаю всегда одинаково? или что при копировании не пропадает ни одна цифра? или что цифры остаются на бумаге как они есть, даже если я на них не смотрю? Или важны все эти факты? Или я должен сказать, что, действуя так, мы просто не сталкиваемся с затруднениями? Или что нам почти всегда кажется, что все в порядке?

Так мы думаем. Так мы действуем. Так мы говорим об этом.

310. Представь, что тебе предстоит описать, как люди учатся считать (скажем, в десятичной системе). Ты описываешь, что говорит учитель, что он делает и как на это реагируют ученики. Среди того, что говорит и делает учитель, встречаются слова и жесты, которые поощряют учеников к продолжению ряда; также встречаются выражения типа «Теперь он умеет считать». Помимо указаний на то, что говорит и делает учитель, должно ли описание содержать и мои собственные суждения относительно того, что теперь ученики умеют считать или они теперь поняли, что́ такое числительное? Если я не включу такие суждения в описание, будет ли оно неполным? А если включу, не выйду ли я за рамки описания? – Могу ли я воздержаться от таких суждений и в оправдание сказать: «Это все, что происходит»?

311. Не должен ли я, скорее, спросить: «Что вообще делает описание? Для чего оно нужно?» – Разумеется, в другом контексте мы знаем, что такое полное и неполное описание. Спроси себя: как используются выражения «полное» и «неполное описание»?

Полностью (или не полностью) передать речь. Принадлежит ли к полному описанию интонация, мимика, искренность или неискренность чувств, намерения говорящего, его старание? Или для нас принадлежность чего-либо к полному описанию определяется тем, какова цель описания, что хочет делать с ним получатель?

312. Выражение «Это все, что происходит» устанавливает границу тому, что мы называем «происходить».

313. Когда все уже описано, обуревает искушение сказать еще кое-что. – Откуда такое влечение? Какая аналогия, какая ложная интерпретация его порождает?

314. Здесь мы сталкиваемся с примечательным и типичным явлением в философских исследованиях: трудность заключается не в том, чтобы найти решение, а в том, чтобы признать в качестве решения нечто, что выглядит только как первый шаг к решению. «Мы уже все сказали. – Решением является не то, что из этого следует, но именно это!»

Это, я полагаю, связано с тем, что мы ошибочно ожидаем объяснения; в то время как описание уже является решением затруднения, если найти ему правильное место в нашем рассмотрении. Если мы остановимся на нем и не будем пытаться выйти за него.

Вот что трудно: остановиться.

315. «Почему ты требуешь объяснений? Когда они будут даны, ты опять подойдешь к пределу. Они не могут повести тебя дальше, чем ты есть сейчас».

316. Можно использовать красный предмет в качестве образца для рисования красноватого белого или красноватого желтого (и т. д.), – но можно ли также использовать его в качестве образца для рисования, например, сине-зеленого оттенка? – Как если бы я увидел, что кто-то, соблюдая все внешние признаки точного копирования, ‘воспроизводит’ красное пятно как сине-зеленое? Я сказал бы «Ума не приложу, как он это делает!» Или же «Представления не имею, что он делает». – Но предположим, он всегда ‘копирует’ этот красный тон как сине-зеленый, а, скажем, другие тона красного – систематически как другие сине-зеленые тона, что́ я должен сказать – что он копирует или что он не копирует?

Но что это означает: я не знаю, ‘что он делает’? Разве я не вижу, что он делает? – Но я не могу заглянуть в него. – Только не эта аллегория! Когда я вижу, как он копирует красное как красное, – что мне известно в этом случае? Знаю ли я, как я это делаю? Конечно, говорят: я рисую именно те же цвета. – Но как быть в случае, когда он говорит: «А я рисую подделку под этот цвет»? Наблюдаю ли я особый процесс опосредования, когда я рисую ‘тот же’ цвет?

Предположим, я знаю, что он честный человек; он воспроизводит, как я это описывал, красный цвет посредством сине-зеленого – но не всегда один и тот же тон посредством одного и того же, а с помощью то одного, то другого. – Должен ли я сказать «Я не знаю, что он делает»? – Он делает то, что я вижу, – но я бы так никогда не сделал; я не знаю, почему он так делает; его образ действий ‘для меня непостижим’.

317. Можно было бы представить себе отрицательный портрет, то есть такой, что он должен изображать господина N так, как тот не выглядит (следовательно, он будет считаться скверным изображением, если окажется похожим на N).

318. Я не могу описать, как (вообще) должно использоваться правило, когда обучаю, тренирую тебя использовать правило.

319. Я мог бы, например, сделать из такого обучения звуковое кино. Учитель иногда говорит «Так правильно». Если ученик его спросит «а почему?», то он ничего – во всяком случае, ничего релевантного – не ответит, даже не это: «Ну, потому что мы все так делаем»; это не будет основанием.

320. Почему кулинарные правила я не называю произвольными, а правила грамматики назвать произвольными пытаюсь? Потому что ‘приготовление пищи’ определяется через свою цель, а ‘говорение’, напротив, нет. Поскольку употребление языка в определенном смысле автономно, а приготовление пищи и стирка – в этом смысле – нет. Кто руководствуется на кухне какими-то иными, а не кулинарными, правилами, тот готовит скверно; но тот, кто следует каким-то иным правилам в качестве правил шахматных, играет в другую игру[63]; и кто руководствуется иными грамматическими правилами, чем те-то и те-то, не говорит из-за этого что-то ложное, но просто говорит о чем-то другом.

321. Если правило, относящееся к какому-то слову в предложении, присоединить к предложению, смысл последнего не изменится.

322. Язык определен для нас не как устройство, исполняющее определенное назначение. «Язык» есть для нас имя собирательное, и я понимаю под ним немецкий язык, английский язык и т. д., а еще различные знаковые системы, обладающие большим или меньшим родством с этими языками.

323. Знание нескольких языков помогает нам не принимать всерьез философию, которая заложена в форме каждого из них. Но в то же время мы не замечаем своих собственных предрассудков (как за, так и против), относящихся к некоторым формам выражения; не замечаем, что как раз это особое напластование множества языков приводит нас к определенной картине.

324. Учится ли ребенок только говорить или одновременно он учится и думать? Научается ли он смыслу умножения до или после того, как научится умножать?

325. Как я прихожу к понятию ‘предложение’ или к понятию ‘язык’? Только через языки, которыми овладел; как же еще? – Но в определенном смысле мне кажется, что они ведут за пределы самих себя, ибо сейчас я в состоянии выдумать, например, множество слов и сконструировать новый язык. – Следовательно, такое построение еще принадлежит к понятию языка. Но только если я желаю его определять именно так.

326. Понятие живого существа столь же смутно, как и понятие языка.

327. Сравни: Придумать игру – придумать язык – придумать машину.

328. То, что некое предложение не имеет смысла, важно для философии; но важно и то, что оно звучит несуразно.

329. Я сочиняю план не только для того, чтобы быть понятым другими, но и для того, чтобы самому иметь о предмете ясное представление. (То есть язык это не только средство сообщения.)

330. Что означает: «Это уже другая игра!»? Как я использую такое предложение? Как сообщение? Ну, скажем, как подготовку к сообщению, которое перечислит отличия и разъяснит последствия. Но и как выражение того, что я именно потому-то в этом больше не участвую или же занимаю другую позицию по отношению к этой игре.

331. Правила грамматики пытаются оправдать посредством предложений вида «Но ведь в действительности имеется четыре основных цвета». И против возможности такого оправдания, которое строится по образцу оправдания предложения через указание на его верификацию, направлено то высказывание, что правила грамматики произвольны.

Но разве нельзя сказать, что в некотором смысле грамматика слов, обозначающих цвета, характеризует мир как он есть фактически? Так и тянет сказать: разве не тщетно искать пятый основной цвет? Разве основные цвета не объединяются, поскольку имеют сходство, например, подобно формам или музыкальным тонам? Или же когда я представляю это разделение мира в качестве истинного разделения, я уже имею в голове предвзятую идею в качестве парадигмы? О которой, допустим, потом я могу сказать лишь следующее: «Да, это способ, каким мы рассматриваем вещи» или «Мы просто хотим создать именно такую картину». То есть если я скажу: «основные цвета, конечно же, обладают определенным сходством между собой» – откуда я беру понятие этого сходства? Точно так же как понятие ‘основной цвет’ есть не что иное, как ‘синий или красный или зеленый или желтый’, – разве понятие такого сходства не дано нам только через эти четыре цвета? И правда, разве это не одинаковые понятия? – «Ну да, разве можно было бы так же объединить красный, зеленый и круглый?» – А почему бы и нет?

332. Не думай, будто у тебя есть понятие цвета лишь потому, что куда бы ты ни посмотрел, ты видишь цветные объекты.

(И не думай, будто понятие отрицательного числа у тебя есть оттого, что у тебя есть долги.)

333. «Красное есть нечто специфическое», это означает почти что: «Это есть нечто специфическое» – и при этом указывают на нечто красное. Но чтобы это было понятно, заранее уже следует иметь в виду наше понятие ‘красный’, употребление этого образца.

334. Я же могу один раз выразить ожидание словами «я ожидаю красный круг», а в другой раз вместо двух последних слов нарисовать цветную картинку с красным кругом. Но при таком выражении не существует двух вещей, соответствующих двум отдельным словам «красный» и «круг». Следовательно, способ выражения во втором языке совершенно другого рода.

335. Помимо этого, еще возможен язык, в котором ‘красный круг’ выражался бы через рядоположение круга и красного пятна.

336. А если бы теперь у меня было два знака: выражение «красный круг» и цветная картинка, или образ, красного круга, то ведь возник бы вопрос: Как же тогда одно слово соответствует цвету, а другое – форме?

Ибо представляется возможным сказать, что одно слово обращает внимание на цвет, а другое на форму. Но что это означает? Как можно перевести эти слова в эти картинки?

Или же: когда мы словом «красный» вызываем в памяти цвет, он ведь должен быть связан с какой-либо формой; как же в таком случае я могу абстрагироваться от формы?

И здесь первостепенным будет не вопрос: «Откуда он знает, от чего должен абстрагироваться?», но: «Как это вообще возможно?» или: «Что это означает?»

337. Вероятно, это станет яснее, если сравнить два языка, в одном из которых слова «красный круг» заменяет красная табличка и табличка с изображенным на ней кругом (скажем, черным на белом фоне); а в другом вместо всего этого нарисован красный круг.

Как же здесь происходит перевод? Допустим, он сперва смотрит на красную табличку и выбирает красный карандаш, затем на круг, ну и выводит этим карандашом круг.

Сначала научились бы, видимо, тому, что первая табличка всегда определяет выбор карандаша, а вторая ‒ то, что именно мы должны нарисовать этим карандашом. Таким образом, две эти таблички принадлежали бы к различным видам высказываний (примерно как имя существительное и глагол). Но в другом языке не было бы ничего, что можно было бы назвать двумя разными словами.

338. Если некто скажет «Красный цвет является составным», – мы не сможем выяснить, на что он намекает, что он собирается делать с этим предложением. Но если он скажет: «Этот стул является составным», то, даже не зная, о каком составе он говорит, мы сможем сразу же многими способами осмыслить его утверждение.

К факту какого рода я пытаюсь здесь привлечь внимание?

В любом случае это значимый факт. – Нам непривычны технические приемы, на которые могло бы намекать это предложение.

339. Здесь мы описываем языковую игру, которой не можем научиться.

340. «В этом случае с ним должно происходить нечто совершенно иное, нечто, с чем мы не знакомы». – Это показывает нам, как мы действуем, когда пытаемся установить, происходит ли ‘в ком-то другом’ нечто иное или то же самое, что и в нас. Это показывает нам, сообразуясь с чем мы судим о чужих внутренних процессах.

341. Можешь ли ты представить, что видит дальтоник? А сможешь нарисовать комнату, как она видится ему?

Сможет ли он нарисовать, как он ее видит? Ну, а могу ли я нарисовать, как ее вижу я? В каком смысле я мог бы это сделать?

342. «Кто видел вокруг только серое, черное и белое, тому следует дать что-то, дабы он узнал, что бывает красное, зеленое и т. д.» И что же ему следует дать? Ну, цвета. То есть, к примеру, это, и это, и это. (Представь себе, например, что в его мозг должны быть помещены цветные образцы, в дополнение к серому и черному.) Но станет ли это средством для достижения цели в его будущих действиях? Или его действия в самом деле будут опираться на эти образцы? Хочу ли я тем самым сказать: «Следует дать ему нечто, ибо ясно, что в противном случае он не сможет…..» – или: «Его зрительное поведение содержит новые компоненты»?

343. Опять же, что мы называем «объяснением видения»? Можно ли сказать: Ну, ты же знаешь, что обычно означает «объяснение»; так применяй это понятие и здесь!

344. Могу ли я сказать: «Посмотри! Тогда ты увидишь, что это необъяснимо». – Или: «Упивайся красным цветом, и ты увидишь, что его нельзя изобразить с помощью других цветов!» – И если другой человек согласится со мной, будет ли это свидетельством того, что он воспринимал все так же, как и я? – И что означает наша склонность так говорить? Красное является нам изолированно. Почему? Что ценного в таком явлении, такой склонности?

Но можно было бы спросить: На какое характерное свойство «объяснения» указывает эта наша предрасположенность?

345. Подумай о предложении «Красный не является смешанным цветом» и о его функции.

Языковая игра с цветами характеризуется именно тем, что мы можем сделать, и тем, чего мы сделать не в состоянии.

346. Высказывание «Не существует красноватого зеленого» родственно предложениям, которые мы используем в качестве математических аксиом.

347. То, что посредством определенных понятий мы вычисляем, а посредством других нет, показывает, сколь разнообразны понятийные инструменты (как мало у нас причин предполагать здесь единообразие). [Заметка на полях: По поводу предложений о цвете, схожих с математическими предложениями, например: синий темнее, чем белый. Сюда же гётевское учение о цвете.]

348. «Возможность согласия уже предполагает некоторое согласие». – Представь, кто-то сказал бы: «Умение играть в шахматы есть некий вид игры в шахматы»!

349. Очень трудно описать траекторию мысли, где уже много маршрутов движения – твоих ли собственных, или чужих – и не оказаться в какой-нибудь уже проторенной колее. Это трудно: хотя бы немного отступить от протоптанных ранее мыслительных троп.

350. «Это так, словно наши понятия обусловлены каркасом фактов».

А это значит: Если ты мыслишь определенные факты иначе, описываешь их иначе, чем они есть, тогда ты не можешь вообразить себе применение определенных понятий, поскольку правила их применения не имеют аналогов в новых обстоятельствах. – То, что я говорю, сводится, таким образом, вот к этому: Закон дан людям, и юрист, по всей видимости, способен сделать из него выводы для любого случая, который встречается в его повседневной практике, следовательно, закон несомненно имеет свое применение, несет определенный смысл. Но несмотря на это, закон имеет силу лишь вполне определенного рода; и если существо, которое предстает перед судом, абсолютно отлично от человека, то, например, решить, совершен ли этим существом поступок со злым умыслом, будет не только сложно, но (попросту) невозможно.

351. «Если бы люди в целом не сходились во мнениях о цвете вещей, если бы разногласия не были редким исключением, нашего понятия цвета могло бы не существовать». Нет: – нашего понятия цвета не существовало бы.

352. Итак, хочу ли я сказать, что определенные факты являются благоприятными для образования определенных понятий; или же неблагоприятными? И учит ли этому опыт? Это эмпирический факт, что люди, узнавая новые факты, переделывают, изменяют свои понятия; и в результате то, что прежде было для нас важным, становится несущественным, и наоборот. (Обнаруживается, например, следующее: то, что раньше считалось качественным различием, есть, в сущности, различие лишь количественное.)

353. Однако нельзя ли сказать: «Если бы существовала только одна субстанция, то для слова ‘субстанция’ не нашлось бы применения»? Но ведь это означает: Понятие ‘субстанция’ предполагает понятие ‘различие субстанций’. (Как понятие шахматного короля предполагает понятие хода в шахматах, или как понятие цвета – понятие множества цветов.)

354. Между зеленым и красным, я хочу сказать, пролегает пустота геометрическая, а не физическая[64].

355. Следовательно, ничто физическое этому не соответствует? Этого я не отрицаю. (Предположим, что это просто наша привычка к данным понятиям, к данной языковой игре? Но я не говорю, что это так.) Если мы на примерах обучаем человека таким-то и таким-то техническим приемам, – тогда то, что потом с некой новой ситуацией он обходится так, а не иначе, а в каких-то случаях запинается, то есть то, что для него, следовательно, такой-то способ, но не другой является ‘естественным’ продолжением, уже само по себе есть в высшей степени важный факт природы.

356. «Но если я подразумеваю под ‘синевато-желтым’ зеленое, то я понимаю это выражение иначе, чем первоначальным образом. Первоначальное понимание обозначает другой и именно неторный путь».

Однако что здесь будет правильной аллегорией? Аллегория физически неторного пути или аллегория несуществования пути? Другими словами, аллегория физической или математической невозможности?

357. Мы обладаем системой цветов, как обладаем системой чисел.

Заложены ли эти системы в нашей природе или в природе вещей? Как нужно об этом говорить? – Не в природе чисел или цветов.

358. Разве в этой системе есть что-то произвольное? И да и нет. Она сродни и произвольному, и непроизвольному.

359. На первый взгляд, очевидно, что мы не готовы признавать никакого промежуточного цвета между красным и зеленым. (И не важно, всегда ли это столь очевидно или это лишь результат воспитания и опыта.)

360. ‘a расположено между b и c и лежит ближе к b, чем к c’ – это типичное отношение между ощущениями одного вида. Например, существует языковая игра, в которой отдается такой приказ: «Вызови у себя ощущение где-то между этим и этим ощущениями, ближе к первому, чем ко второму!» А также: «Назови два ощущения, между которыми располагается это ощущение».

361. И здесь важно, что в отношении, например, серого ответом будет «черное и белое», фиолетового – «синее и красное», розового – «красное и белое» и т. д.; но не «красное и зеленое» – для оливкового.

362. Этим людям знаком красновато-зеленый цвет. – «Но ведь такого не существует!» – Какое странное предложение. – (Как ты можешь это знать?)

363. Скажем так: Должны ли эти люди замечать противоречие? Возможно, они слишком тупы для этого. Тогда снова: а может и нет. –

364. Да, но разве природе нечего сказать здесь? Конечно, – но слышимой она делает себя другим способом.

«Рано или поздно ты столкнешься с существованием и не-существованием!» Но это означает, разумеется, что ты столкнешься с фактами, а не с понятиями.

365. Чрезвычайно важный факт состоит в том, что цвет, который мы склонны называть, например, «красновато-желтым», действительно может быть получен, если смешать (в разных пропорциях) красный и желтый. И в том, что цвет, полученный посредством смешения красного и желтого, мы не в состоянии непосредственно распознать как цвет, созданный таким способом. (Но что означает здесь это «непосредственно»?)

366. Путаница во вкусах: Я говорю «Сладко», другой говорит «Кисло» и т. д. Кто-то подходит и заявляет: «Все вы не имеете ни малейшего представления о том, о чем говорите. Вы больше не имеете никакого представления о том, что вы однажды назвали вкусом». Что здесь послужило бы знаком того, что мы все еще имеем какое-то представление? ((Связано с вопросом о путанице в счете.))

367. Но не могли бы мы посредством этой ‘путаницы’ играть в некую языковую игру? – Однако остается ли она прежней? –

368. Представим себе людей, которые выражают промежуточный между красным и желтым цвет, например с помощью некоего рода десятичных дробей в двоичной записи, вот так: П,ЛЛПЛ и т. д., где, скажем, желтый располагается с правой стороны (П), а красный – с левой (Л). – Уже в детском саду эти люди учатся описывать цветовые оттенки таким вот образом и на основании подобных описаний выбирать цвета, смешивать их и т. д. Они будут относиться к нам так, как люди с абсолютным слухом относятся к тем, кому слуха очевидным образом недостает. Они могут делать то, чего не можем делать мы. [Заметка на полях: Сомнительно.]

369. Но здесь хочется спросить: «Но разве такое представимо? Поведение – да, пожалуй! Ну, а внутренний процесс, переживание цвета?» И нелегко найти, что на это ответить. Могли бы те, кто не обладает абсолютным слухом, догадываться, что люди с абсолютным слухом существуют?

370. Блеск или отражение: если рисует ребенок, он никогда не будет их изображать. Да и довольно нелегко поверить, что они могут быть изображены обычными масляными или акварельными красками. [Заметка на полях: К нашему понятию ‘цвета’.]

371. Как будет выглядеть общество поголовно глухих людей? А как ‒ общество ‘слабоумных’? Важный вопрос! А каким было бы общество, в котором не играют в большинство наших языковых игр?

372. В нашем воображении слабоумные рисуются дегенеративными, в чем-то принципиально неполноценными, словно с лохмотьями мыслей. Скорее в состоянии беспорядка, а не более примитивного порядка (что было бы куда более плодотворным взглядом).

Существенно, что мы не можем вообразить себе общество таких людей.

373. Другие, хотя и родственные нашим, понятия могли бы казаться нам очень странными; то есть казаться отклонением от привычного в непривычном направлении.

374. Четко очерченные понятия требовали бы единообразного поведения. Но там, где буду уверен я, другой будет не уверен. И это факт природы.

375. Это прочные рельсы, по которым катится все наше мышление и, следовательно, все наши суждения и поступки.

376. Там, например, где какой-нибудь тип лица редок, понятие о нем не образуется. Люди не упоминают это как единство, как определенный тип внешнего облика.

377. У них нет образа для такого типа лица, и они распознают его лишь от случая к случаю.

378. Должно ли понятие скромности или бахвальства быть известно всюду, где существуют скромные и хвастливые люди? Возможно, это различие для них просто не важно.

Для нас многие различия также не являются важными, а могли бы и быть таковыми.

379. Другие люди имеют понятия, которые пересекаются с нашими понятиями.

380. Некое племя обладает двумя понятиями, схожими с нашей ‘болью’. Одно применяется при видимых повреждениях и связано с заботой, состраданием и т. д. Другое они используют, например, при болях в животе, и оно связано с подтруниванием над жалобщиком. «Но неужели члены племени не замечают сходства?» – Разве мы всегда имеем одно понятие там, где есть сходство? Вопрос вот в чем: Важно ли для них сходство? И должно ли оно быть для них важным? И почему их понятие ‘боли’ не должно расходиться с нашим?

381. Но не упускает ли тогда это племя что-то важное? – Оно не замечает этого; а почему оно должно замечать? – Однако в таком случае его понятие в корне отличается от нашего. – Отличается в корне? Ну, отличается. – Но тогда всё выглядит так, как если бы это слово могло означать не то же самое, что наше. Или только его часть. – Но, конечно, так это и должно выглядеть, если его понятие отличается. Ибо неопределенность нашего понятия может проецироваться для нас на предмет, который обозначается словом. Так что, не будь неопределенности, не было бы и ‘имелось в виду то же самое’. Картина, которую мы используем, символизирует неопределенность.

382. В философии нельзя покончить ни с одним мыслительным недугом. Они должны протекать своим чередом, и постепенное исцеление – самое важное. (Вот почему математики такие негодные философы.)

383. Представь, что в одном племени люди с ранней юности воспитываются так, чтобы никоим образом не проявлять состояние души. Проявление чувств считается у них каким-то ребячеством, от этого надо как можно быстрее отучиться. Муштра суровая. О ‘боли’ нет и речи; уж тем более не в форме предположения «Возможно у него все же……» Если кто-то жалуется, его осмеивают или карают. Подозрение в симуляции исключено вовсе. Жалобы – это, так сказать, уже симуляция.

384. «Симулировать, – сказали бы те люди, – что за смехотворное понятие!» (Как если бы была какая-то разница между убийством одной пулей и убийством тремя пулями.)

385. Жаловаться – столь дурно, что худшей симуляции вообще не бывает.

386. Один постыдный поступок застилает им другой, который они могут и не заметить.

387. Я хочу этим сказать: абсолютно иное, по сравнению с нашим, воспитание могло бы служить основанием для абсолютно иных понятий.

388. Ибо жизнь протекала бы там совершенно иначе. То, что интересует нас, не интересовало бы их. Иные понятия больше не были бы тут невообразимы. В любом случае сущностно иные понятия представимы только так.

389. Можно было бы научить [одного из них], например, разыгрывать боль (не с целью обмана). Но получилось бы втолковать это любому? Я полагаю: конечно, он мог бы научиться подавать определенные грубые знаки наличия боли, но никогда стихийно не предлагая более тонкую имитацию, основанную на собственной проницательности. (Способности к изучению языков.) (Вероятно, можно было бы обучить смышленую собаку некоему специальному вою, когда ей больно; но это никогда не будет у нее осознанным подражанием.)

390. ‘В этих людях нет ничего человеческого’. Почему? – У нас не было бы никакой возможности достичь с ними взаимопонимания. Даже не так, как это получается у нас с собакой. Мы не смогли бы к ним приспособиться.

И все же такие, во всех других отношениях человеческие, существа могли бы существовать.

391. Собственно, я хочу сказать, что мыслительные сомнения берут начало в инстинкте (имеют в нем свой корень). Или же так: языковая игра ведет свое происхождение не из размышления. Размышление ‒ это часть языковой игры.

И поэтому понятие родом из языковой игры.

392. ‘Куча песка’ – понятие с нечеткими границами, – но почему же мы не используем вместо него более четко определенное понятие? – Причина кроется в природе песчаной кучи? Что это за явления, чья природа оказывается решающей для образования наших понятий?

393. Можно легко представить себе и изобразить во всех подробностях события, которые, если бы нам довелось с ними столкнуться, оценивались бы нами во всех наших суждениях ошибочно.

Если хоть раз за своим окном вместо привычного вида я обнаружил бы совершенно новые окрестности, с вещами, людьми и животными, ведущими себя так, как они никогда не вели себя прежде, то, по всей вероятности, я выразил бы это такими словами: «Я сошел с ума»; но это было бы лишь выражением того, что я отказываюсь что-либо понимать. Нечто подобное могло бы случиться со мной и в математике. Мне могло бы, например, так показаться, если бы из раза в раз я продолжал совершать ошибки в расчетах, так что никакое решение не казалось бы мне надежным.

Однако главное для меня состоит в том, что между таким состоянием и нормальным состоянием нет четкой границы. [Заметка на полях: Связано с понятием ‘знания’.]

394. Что значит заблуждаться в том, что у него имеется душа, сознание? А что означало бы такое заблуждение относительно себя самого? Что это значит, сказать: «Я без сознания»? – Разве я не знаю, что во мне есть сознание? – То есть я знаю это, и высказывание, что это так, бесцельно?

И как странно, что в таких вещах можно научиться достигать взаимопонимания с людьми!

395. Человек может притворяться, что он без сознания; а притворяться, что он в сознании?

396. Как бы это выглядело, если бы кто-то со всей серьезностью сказал мне, что (действительно) не знает, спит он или бодрствует? –

Возможна ли следующая ситуация: некто говорит «Я полагаю, что сейчас сплю»; и в самом деле он вскоре просыпается, вспоминает то свое высказывание во сне и говорит «Значит, я был прав!» – Из этой истории явствует только одно: кому-то приснилось, будто он говорил, что спит.

Представь, что человек, находящийся без сознания (к примеру, под наркозом), говорит «Я в сознании» – скажем ли мы «Ну, ему лучше знать»?

А когда во сне кто-то произносит «Я сплю», – скажем ли мы «И он совершенно прав»?

Говорит ли человек неправду, когда сообщает мне: «Я без сознания»? (И – правду, когда он говорит это в бессознательном состоянии? И что это, правда или неправда, когда попугай кричит «Я не понимаю ни слова!» или граммофон исторгает фразу «Я лишь машина»?)

397. Представь, я предаюсь грезам и говорю: «Я просто фантазирую». Будет ли это предложение истинным? Положим, я записываю такую фантазию или рассказ, воображаемый диалог, и одна из моих реплик в этом воображаемом диалоге: «Я фантазирую», – но, когда я пишу это, откуда видно, что эти слова являются словами из фантазии, и что я сам не возник из фантазии?

А разве такого не может быть: некто спит и видит сон, потом, так сказать, выйдя из сновидения, но продолжая спать, говорит «Мне снится сон». Вполне представимо, что такая языковая игра существует.

Это связано с проблемой ‘подразумевания’. Ибо в какой-то театральной пьесе я могу написать реплику «Я здоров» и не подразумевать это, пусть даже это истина. Слова принадлежат к этой, а не к той языковой игре.

398. ‘Истина’ и ‘ложь’ во сне. Мне снится, что идет дождь и что я говорю «Идет дождь», – с другой стороны: мне снится, что я говорю «Мне снится».

399. Есть ли у глагола «видеть сны» [träumen] настоящее время? Как человек учится его употреблять?

400. Положим, у меня был бы такой опыт: я пробуждаюсь и обнаруживаю себя в совершенно незнакомой обстановке, с людьми, которые уверяют меня, что я спал и видел сон. Положим далее, что я настаиваю на том, что сам я не спал и не видел снов, а просто неким образом пребывал вне моего спящего тела. Какую функцию несет такое утверждение?

401. «‘Я обладаю сознанием’ – высказывание, в котором невозможно сомневаться». Почему это не то же самое, что сказать: «‘Я обладаю сознанием’ не является предложением»?

Также можно сказать: Что тут такого, если некто заявляет, будто «Я обладаю сознанием» является высказыванием, которое не оставляет никаких сомнений? Что я нахожу здесь противоречивого? Предположим, кто-то сообщает мне, что обладает сознанием, – почему бы мне не взять за обыкновение отвечать на эти слова молчанием вместо того, чтобы вступать в спор? Почему бы мне не относиться к ним так, словно он попросту насвистывает или напевает?

402. «Нет ничего более достоверного, чем то, что мне присуще сознание». Почему бы на этом не успокоиться? Эта достоверность, словно великая сила, застывшая в бездействии; то есть не совершающая никакой работы.

403. Вспомни: большинство людей свидетельствуют, что под наркозом ничего не чувствуется. Но некоторые все же утверждают: что-то почувствовать можно, только потом это полностью выветривается из памяти.

Следовательно, если здесь есть и те, кто сомневается, и те, у кого не возникает сомнений, то несомненность все же может быть гораздо более распространена.

404. Или сомнение могло бы принять другую, гораздо менее неопределенную форму, чем в нашем мыслительном мире.

405. Никто кроме философа не стал бы говорить «Я знаю, что у меня две руки»; хотя, пожалуй, можно сказать: «Я не в состоянии сомневаться, что у меня две руки»[65].

406. Однако «знать» обычно употребляется не в этом смысле. «Я знаю, сколько будет 97 × 78». «Я знаю, что 97 × 78 будет 432». В первом случае я уведомляю кого-то, что обладаю знанием; во втором я просто утверждаю, 97 × 78 будет 432. Разве «97 × 78 будет непременно 432» не означает, что я знаю, что это так? Первое предложение не является арифметическим или не может быть заменено арифметическим; вместо второго можно было бы использовать арифметическое предложение.

407. Может ли кто-то верить, что 25 × 25=625? Что означает: верить в это? Как обнаруживается, что он в это верит?

408. Но не существует ли феномена познания, так сказать, совершенно отдельного от смысла слов «Я знаю»? Не странно ли, что человек может знать нечто, словно бы обладая этим фактом в себе самом? – Однако это как раз неверная картина. – Ибо считается, что знанием это будет только в том случае, если все действительно обстоит так, как он говорит. Но этого недостаточно. Не должно быть случайного совпадения. Он должен именно знать, что он знает: знание ‒ это его собственное ментальное состояние; он не может – только если его рассудок не помутнен каким-то особым образом – в этом сомневаться или быть неправым. Итак, если знание, что это так, является знанием лишь тогда, когда это действительно так; и если знание есть в человеке, так что он не может заблуждаться в том, является ли это знанием; тогда он (следовательно) также непогрешим в том, что дела обстоят так, как это знает знание; и следовательно, факт, который ему известен, подобно знанию, должен находиться в нем.

И это, разумеется, указывает на возможный способ применения «Я знаю». «Я знаю, что это так» в таком случае означает: «Это так, либо я сумасшедший».

Значит, когда я, не пытаясь при этом солгать, говорю: «Я знаю, что это так», то могу оказаться неправ только в случае какого-то особого помутнения сознания.

409. Как получается, что сомнение не подчиняется произволу? – И если это так, – не может ли ребенок сомневаться во всем, потому что он удивительно одарен?

410. Можно начать сомневаться, только когда научился несомненному; как и ошибиться в счете можно только тогда, когда научился считать. Тогда это, конечно, непроизвольно.

411. Представь, один ребенок оказался в высшей степени смышлен, столь смышлен, что его сразу можно научить сомнительности существования всех вещей. То есть, с самого начала он учится говорить так: «Это предположительно стул».

Ну, а как он обучится вопросу: «Это действительно стул?» –

412. Не занимаюсь ли я детской психологией? – Я связываю понятие обучения с понятием значения.

413. Один – убежденный реалист, другой – убежденный идеалист. И соответствующим образом они обучают своих детей. Они оба не хотят привить своим детям ложное знание относительно такой важной вещи, как существование или не-существование внешнего мира.

Чему же они станут учить своих детей? Использовать в разговоре фразу «Существуют физические предметы» или прямо противоположному?

Если кто-то не верит в существование фей, то ему не нужно учить своих детей предложению «Феи не существуют», он может просто не учить их слову «фея». В каком случае им придется сказать «Существует…..» или «Не существует…..»? Только если они столкнутся с людьми, которые придерживаются противоположной веры.

414. Но идеалист все же обучит своих детей слову «стул», ведь он стремится научить их делать всякую всячину, к примеру, приносить стул. Так в чем же состоит отличие того, что говорят дети, воспитанные в идеалистической традиции, от того, что говорят дети-реалисты? Не будет ли это отличие лишь разницей между боевыми кличами?

415. Разве не начинается игра «Предположительно это…..» с разочарования? И может ли самая первая установка быть направлена на возможное разочарование?

416. «Получается, что прежде всего ему должны внушить ложную уверенность?»

В их языковой игре об уверенности и неуверенности еще нет речи. Вспомни: ведь они учатся что-то делать.

417. Языковая игра «Что это такое?» – «Стул» – не похожа на такую языковую игру: «Как ты думаешь, что это?» – «Это могло бы быть стулом».

418. Нет никакого смысла начинать обучение кого-то с того, что «Это кажется красным». Это он должен произнести сам, спонтанно, если ранее он узнал значение слова «красный», то есть технику использования этого слова.

419. Фундаментом всякого объяснения является натаскивание. (Над этим стоило бы задуматься воспитателям.)

420. «Это мне кажется красным». – «А как выглядит красное?» – «Так». При этом нужно указать на верный образец.

421. Если сначала он учит названия цветов, – что ему втолковывают? Ну, например, при взгляде на нечто красное он учится восклицать «Красное». – Но будет ли это правильным описанием, или же то, что он сперва учит названия цветов, должно означать: «Он учится называть ‘красным’ то же, что и мы называем ‘красным’»? – Правильными являются оба описания.

Как от этой языковой игры отличается такая языковая игра: «Каким тебе это видится?»

Но кого-то можно было бы обучить названиям цветов, заставляя его глядеть на белые предметы сквозь цветные очки. То, чему я его учу, должно быть навыком. То есть теперь, реагируя на приказ, он сможет принести нечто красное; или упорядочить предметы по их цвету. Но что же такое «нечто красное»?

422. Почему ребенка не учат сразу же языковой игре «Это кажется мне красным»? Потому ли, что он еще не способен уловить тонкое различие между кажимостью и бытием?

423. Красное зрительное ощущение это новое понятие.

424. Языковая игра, которой мы обучаем ребенка в дальнейшем, такова: «Мне кажется, это…… тебе кажется, это…..» В первой языковой игре человек в качестве воспринимающего субъекта не выходит на первое место.

425. Ты добавляешь к языковой игре новое сочленение. Что, впрочем, не означает, что теперь им всегда будут пользоваться.

426. Внутренний взгляд на ощущение – какую связь он должен устанавливать между словом и ощущением; и чему должна служить эта связь? Обучали ли меня этому, когда я учился употреблять это предложение, продумывать эту мысль? (Ведь продумывать эту мысль – вот чему я должен был научиться.)

Разумеется, мы учимся и тому, чтобы направлять свое внимание и на вещи, и на ощущения. Мы учимся наблюдать и описывать наблюдение. Но как меня обучают этому; как в этом случае контролируется моя ‘внутренняя деятельность’? На основании чего будут судить, куда в действительности я направлял внимание?

427. «Стул остается тем же, смотрю я на него или нет» – это может и не быть истинным. Люди часто смущаются, когда их разглядывают. «Стул продолжает существовать, разглядываю я его или нет». Это может быть эмпирическим предложением, либо его можно рассматривать грамматически. Но, когда его произносят, просто-напросто можно думать о понятийном различии объекта и чувственного впечатления.

428. Но не существенно ли для игры согласие людей? Не должен ли тот, кто обучается ей, прежде узнать значение слов «таким же образом», и не предполагает ли это согласия? и т. д.

429. Ты говоришь «Это красное», но как решить, прав ли ты? Не решается ли это согласием людей? – Но разве я ссылаюсь на это согласие в своих суждениях о цвете? Разве так это происходит: я прошу некоторое количество людей разглядывать некий предмет; при этом каждому из них приходит в голову определенная группа слов (так называемые «названия цветов»); если большинству наблюдателей придет, например, на ум слово «красный», то предмету подобает предикат «красный». Такая техника может иметь свою значимость.

430. Названию цвета обучают так: например, «Это красное». – Наша языковая игра осуществляется, конечно, только если господствует определенное согласие, но понятие согласия не входит в языковую игру. Если бы согласие было всеобщим, его понятие было бы совершенно неизвестным.

431. Решается ли согласием людей, что такое красное? Решается ли это голосованием большинства? Учат ли нас так определять цвета?

432. Языковую игру «Принеси что-то красное» я могу описывать только тому, кто и сам умеет в нее играть. Других я могу лишь обучать этой игре. (Относительность.)

433. «Сейчас я воспринимаю ЭТО —». Ну, потом следует некая форма ОПИСАНИЯ. Слово «это» можно было бы объяснить так: Представим себе непосредственную передачу опыта! Но каков наш критерий того, действительно ли опыт был передан? «Ну, он просто имеет тот же опыт, что и я». – Но как он ‘имеет’ мой опыт?

434. Что значит «обозначать, именовать одно ощущение одним словом»? Разве тут нечего исследовать?

Представь себе, ты начинаешь с языковой игры с физическими объектами, а затем объявляется, что теперь будут именоваться и ощущения. Не получится ли, что сначала говорили о передаче имущества, а потом вдруг о передаче радости от имущества или гордости за имущество? Не должны мы здесь учиться чему-то новому? Чему-то новому, что мы также называем «передачей».

435. Описание субъективно видимого более или менее родственно описанию предмета, но именно поэтому оно функционирует не как описание предмета. Как сравнивают зрительные ощущения? Как мне сравнить свои зрительные ощущения со зрительными ощущениями другого человека?

436. “Verifying by inspection” – выражение, совершенно сбивающее с толку. То есть оно подразумевает, что сначала выполняется процесс, осмотр (это можно сравнить с разглядыванием через микроскоп или с тем, как поворачивают голову, чтобы что-то увидеть). И что затем должно последовать вио́дение. Можно было бы вести речь о «вио́дении через поворот» или «вио́дении через разглядывание». Но тогда именно оборачивание (или разглядывание) является внешним по отношению к вио́дению процессом, который (следовательно) интересует нас исключительно практически. Что хотели бы сказать, так это: «Вио́дение через вио́дение».

437. Причины, по которым мы верим предложению, разумеется, не имеют никакого отношения к вопросу о том, во что мы верим; но не таковы основания, которые грамматически относятся к предложению и говорят нам, чем оно является.

438. Нет ничего более обыденного, чем такое колебание значения выражения, когда один и тот же феномен рассматривается то как симптом, то как критерий некоего положения дел. И чаще всего в таком случае перемена значения не замечается. В науке это обычное дело – приравнять феномены, которые можно точно измерить, к определяющим критериям выражения; и затем полагать, что собственное значение обнаружено. Таким образом возникло множество недоразумений.

Существуют, например, степени удовольствия, но глупо говорить об измерении удовольствия. Верно, что в некоторых случаях измеримый феномен занимает место, которое перед ним занимал феномен неизмеримый. Слово, которое обозначает это место, тогда изменяет свое значение, и его старое значение более или менее выходит из употребления. После этого успокаиваются на том, что одно понятие является более, а другое – менее точным; и не замечают, что здесь в каждом особом случае имеются иные отношения между ‘точным’ и ‘неточным’. Это старая ошибка – не проверять частные случаи.

439. Достаточная очевидность, не имея четких границ, переходит в недостаточную. Должен ли я сказать, что естественное основание этого образования понятий состоит в сложном характере и многообразии обстоятельств человеческой жизни?

Тогда при гораздо меньшем многообразии более четко ограниченная понятийная структура казалась бы естественной. И почему кажется столь нелегким представить себе упрощенный случай?

440. Как мы должны были бы мыслить себе полный перечень правил использования какого-нибудь слова? – Что понимают под полным перечнем правил использования какой-нибудь фигуры в шахматах? Не могли бы мы всегда конструировать сомнительные случаи, в которых нормальный перечень правил ничего не решает? Подумай, к примеру, о таком вопросе: как установить, кто ходил последним, когда достоверность воспоминаний игроков подвергается сомнению?

Регулировка движения на улице разрешает и запрещает определенные действия водителей и пешеходов; но она не пытается управлять посредством предписаний совокупностью всех их действий. И было бы бессмысленно говорить об ‘идеальном’ упорядочении движения, которое бы так действовало; прежде всего, мы понятия не имеем, что мы должны понимать под таким идеалом. Если бы кто-то пожелал в каких-то пунктах строже упорядочить движение, то это не означало бы, что он пожелал приблизить его к идеалу.

441. Проанализируй также такое предложение: «Правила игры могут оставлять некоторую свободу, но все же они должны быть вполне определенными правилами». Это все равно что сказать: «Хотя ты и можешь предоставить человеку в четырех стенах некую свободу перемещения, стены должны оставаться совершенно неподвижными», – а это неверно. – «Ну, стены могли бы быть и эластичными, но тогда они имели бы вполне определенную упругость». – Что это добавляет? Кажется, это сообщение о том, что должна существовать возможность предоставить сведения о такой упругости, но это опять-таки неверно. «Стена всегда имеет определенную упругость – знаю я об этом, или нет»: то есть это заявление о соблюдении формы выражения. Той, которая употребляется как форма идеала точности. Словно некий параметр изложения.

442. Приверженность какой-то форме выражения, когда она проявляется в виде предложения, имеющего дело с предметами (а не знаками), должна быть ‘a priori’. Ведь ее противоположность действительно невообразима, поскольку ей соответствует форма мысли, форма выражения, которую мы исключили.

443. Представь себе, что люди имели бы обыкновение указывать на предметы так, что пальцем описывали бы вокруг предметов круг. Тогда можно было бы представить себе и философа, который вещал бы: «Все вещи суть округлые; ибо стол выглядит так, печь – так, лампа – так» и т. д., описывая всякий раз около вещи в воздухе круг.

444. У нас есть теория; ‘динамическая’ теория предложения, языка, но она предстает для нас не как теория. Ведь характерным для такой теории является то, что она рассматривает частный, яркий и наглядный случай и утверждает: «Это свидетельствует, что так вообще обстоят дела; этот случай ‒ прообраз всех случаев». – «Разумеется! Так и должно быть», ‒ говорим мы и этим удовлетворяемся. Мы приходим к той форме изложения, которая убедительна для нас. Но это так, словно теперь мы увидели нечто лежащее под поверхностью.

Тенденция обобщать ясный случай, похоже, имеет в логике строгое обоснование; кажется, здесь с полным на то правом заключают: «Если одно предложение является картиной, то картиной должно быть всякое предложение, ибо все они должны быть сущностно едины». Ибо мы во власти того заблуждения, что главное и существенное в нашем исследовании состоит в том, что оно схватывает одну всеобъемлющую сущность.

445. Как я могу понять предложение прежде, чем анализ покажет, что я, собственно, понимаю? – Сюда прокрадывается идея понимания как своеобразного душевного процесса.

446. Хотя бы раз подумай о понимании не как о ‘процессе в душе’! – Ведь именно это и есть та самая фигура речи, которая вводит тебя в заблуждение. Но спроси себя: в каком случае, при каких обстоятельствах мы говорим «теперь я знаю, как продолжить», когда нам приходит на ум какая-нибудь формула?[66]

Это та самая фигура речи, которая препятствует нам беспристрастно наблюдать факты. Проанализируй произнесение какого-нибудь слова посредством формы его изображения на письме! Сколь легко можно здесь убедить себя в том, что два слова – например, “für” и “führ”[67] – в повседневном употреблении имеют различное звучание, поскольку их по-разному произносят, когда акцентируют внимание именно на разнице в их написании. С этим сравнимо мнение, что скрипач с тонким слухом, когда в зале холодно, всегда берет ноту фа несколько выше. Обдумай такие случаи! – Может статься так, что способ изображения порождает фантазию. Поэтому не будем думать, что мы обязаны обнаруживать специфический душевный процесс только потому, что здесь стоит глагол «понимать» и потому, что говорят: понимание это некая душевная деятельность.

447. Смятение в философии происходит от того, что мы неверно рассматриваем, неверно видим саму философию, а именно словно разрезанную на (бесконечной длины) продольные ленты, а не на (ограниченные) поперечные полоски. Такая искаженность восприятия создает огромные трудности. То есть мы словно бы стремимся постичь безграничную ленту и жалуемся, что это невозможно сделать постепенно, фрагмент за фрагментом. Конечно, нельзя, если понимать под фрагментом бесконечную продольную ленту. Но, пожалуй, можно, если под ним понимать поперечную полоску. – Но ведь тогда в нашей работе мы снова не доберемся до самого конца! – Конечно, нет. Ибо у нее нет конца.

(Вместо буйного вихря догадок и толкований мы стремимся к спокойному обсуждению языковых фактов.)

448. А разве не говорят о предложении «Идет дождь», что оно сообщает: дела обстоят так-то и так-то? Каково же повседневное употребление этого выражения в обыденном языке? Ведь ты научился ему именно благодаря такому употреблению. Если же ты теперь используешь его иначе, чем его первоначальное употребление, и думаешь при этом, что все еще играешь с ним в прежнюю игру, то это выглядит так, словно ты играешь в шашки шахматными фигурами и воображаешь при этом, что игра еще сохранила что-то от духа шахмат.

449. Расширение понятия в некоторой теории (например, понятия ‘сновидение, в котором исполняются желания’).

450. Кто философствует, тот часто сопровождает речевые обороты фальшивыми, неуместными жестами.

451. (Кто-то произносит банальность, – с фальшивым жестом.)

452. Как получается, что философия оказывается столь сложным сооружением? Она ведь должна быть совершенно простой, если она – то последнее, независимое от какого-либо опыта, за что ты ее выдаешь. – Философия распутывает узлы в нашем мышлении: оттого ее результат должен быть прост, но философствование так же сложно, как и узлы, которые оно развязывает.

453. (Как музыку порой можно наигрывать мысленно, но не насвистывать при этом, поскольку свист сразу заглушит внутренний голос, так и голос философской мысли столь тих, что заглушается шумом произнесенных слов и более не слышен, когда задан вопрос и надо отвечать.)

454. Платон: «– А почему бы, – спросил он, – ей и не быть полезной? Если рассудительность – это наука наук по преимуществу и она руководит другими науками, то, начальствуя при этом и над наукой о благе, она приносит нам пользу.

– Значит, и здоровье нам приносит она, а не врачебное искусство? – спросил я. – И все задачи других искусств выполняет она, а не каждое из них делает свое дело? Но разве мы не засвидетельствовали уже давным-давно, что она – знание лишь о знании и о невежестве и более ни о чем? Не так ли?

– Это очевидно.

– Значит, она не будет творцом здоровья?

– Нет-нет.

– И здоровье – это творение другого искусства? Ведь правда?

– Да, другого.

– Точно так же она не творец пользы, мой друг: ведь мы сейчас отдали эту задачу другому искусству. Или не так?

– Нет, именно так.

– Какая же польза от рассудительности, если она не создает ничего полезного?»[68]

455. (Философ – не гражданин какой-либо общины идей. Именно это делает его философом.)

456. Некоторые философы (мы вынуждены их так называть) претерпевают то, что можно обозначить как “loss of problems”, «утрату проблем». Тогда всё начинает им казаться очень простым, им мнится, что более не существует никаких глубоких проблем, мир – широкий и плоский и лишен какой-либо глубины; и всё, что ими написано, бесконечно поверхностно и плоско. Рассел и Герберт Уэллс подвержены этому недугу.

457… quia plus loquitur inquisitio quam inventio…[69] (Августин).

458. Философские исследования: исследования понятий. Сущность метафизики: она стирает грань между исследованиями вещей и понятий.

459. Фундаментальное, выраженное грамматически: а как насчет предложения «нельзя дважды войти в одну и ту же реку»?

460. В некотором смысле с философскими заблуждениями надо обходиться крайне осторожно, ведь они содержат так много истинного.

461. И все же я хотел бы, чтобы ты сказал: «Да, верно, об этом можно подумать, это вполне могло бы иметь место!» Но пытался ли я обратить твое внимание на то, что ты в состоянии это представить? – Я хотел поместить эту картину перед твоими глазами, и твое признание этой картины состоит в том, что отныне ты склонен рассматривать данный случай иначе: а именно сопоставлять его с этой последовательностью картин. Я изменил твой образ мыслей. (Где-то я читал, что для неких индийских математиков доказательством теоремы служила геометрическая фигура и сопровождающие ее слова: «Всмотрись в это!»[70] Такое всматривание также способствует изменению образа мыслей.)

462. (Классификации у философов и психологов: они классифицируют облака по их форме[71].)

463. К математике: «У тебя ложное понятие. – Однако это обстоятельство прояснится не от того, что я буду метать громы и молнии в отношении твоих слов; но лишь вследствие того, что я попытаюсь отвлечь твое внимание от определенных выражений, иллюстраций, представлений и направить его на то, как используются слова».

464. Генеалогическое древо психологических феноменов: я стремлюсь не к точности, а к наглядности.

465. Обсуждение всех этих явлений внутренней жизни важно для меня не потому, что я гонюсь за полнотой картины. Но потому, что тут, как мне кажется, проливается свет на правильное обсуждение всех явлений внутренней жизни.

466. И дело здесь идет не о симптомах, но о логических критериях. То, что они не всегда строго различались, не противоречит тому, что их следует различать.

467. Наше исследование не стремится найти собственное, точное значение слов; но тем не менее в ходе нашего исследования мы зачастую даем словам точные значения.

468. «Человек мыслит, боится и т. д. и т. п.»: так можно было бы ответить тому, кто спрашивал, какие главы должна содержать книга о психологии.

469. Представь, кто-то говорит: «Человек надеется». Как следовало бы описывать этот общий, относящийся к естествознанию феномен? – Можно наблюдать за ребенком и ждать, пока однажды его не посетит надежда; и тогда можно будет сказать: «Сегодня он надеялся в первый раз». Но как нелепо это звучит! При том что совершенно не режет слух: «Сегодня он впервые сказал ‘я надеюсь’». Почему нелепо? – Не говорят же о грудном ребенке ни «он надеется…..», ни «он не надеется…..», а о взрослых так говорят. – Ну, жизнь постепенно приводит туда, где есть место для надежды.

Здесь могут возразить: Нельзя быть уверенным, что ребенок именно сейчас начинает надеяться, ибо надежда – внутренний процесс. Какой вздор! Как в таком случае вообще узнаюо́т, о чем говорят люди?

470. Или он мог бы предложить этот пример: «Скажем, я вижу, значит, я не слеп»? Это также звучит странно.

Правильно было бы сказать: «Ты и во мне можешь наблюдать явления мышления, надежды, созерцания и т. д.»

471. Психологические глаголы «созерцать», «верить», «мыслить», «желать» не обозначают явления. Но психология наблюдает такие явления, как созерцание, вера, мышление, желание.

472. План рассмотрения психологических понятий.

Психологические глаголы характеризуются тем, что третье лицо настоящего времени можно верифицировать посредством наблюдения, а первое лицо – нет.

Предложение в третьем лице настоящего времени: сообщение. Предложение в первом лице настоящего времени: высказывание. ((Не совсем верно.))

Первое лицо настоящего времени родственно высказыванию.

Чувственные ощущения: их внутренние связи и аналогии.

Все они обладают подлинной длительностью. Возможность указать начало и завершение. Возможность одновременности, хронологического совпадения.

Все чувственные ощущения имеют степень и соединение качеств. Степень: от едва заметной – до невыносимой.

В этом смысле не существует ощущения положения или движения. Место локализации ощущения на теле: отличает вио́дение и слышание от ощущений сжатия, температуры, вкуса и боли.

473. Следует подумать о том, что возможно (и, пожалуй, бывало) такое состояние языка, когда он не обладает общим понятием чувственного ощущения, но все же располагает словами, которые соответствуют нашим словам «видеть», «слышать», «пробовать на вкус».

474. Чувственными восприятиями мы называем «вио́дение», «слышание» и т. д. Между этими понятиями существует аналогия и определенная связь; вот чем мы оправдываем такое обобщение.

475. Следовательно, можно спросить: Что за связи и аналогии существуют между вио́дением и слышанием? А между вио́дением и осязанием? Между вио́дением и обонянием? И т. д.

476. И если поставить вопрос так, то чувства для нас тотчас отодвинутся друг от друга дальше, чем они кажутся на первый взгляд.

477. Что общего у чувственных переживаний? – Ответ, что все они знакомят нас с внешним миром, одновременно и верен, и не верен. Он верен в той степени, в какой должен указывать на логический критерий.

478. Длительность ощущения. Сравни длительность звукового ощущения с длительностью тактильного ощущения, которое сообщает тебе, что ты держишь в руке шар; и с «чувством», которое сообщает тебе, что у тебя согнуты колени.

479. Мы чувствуем свои движения. Да, мы действительно их чувствуем; это ощущение не похоже на вкусовые ощущения или ощущение жара, оно скорее тактильное: ощущение, когда кожа и мышцы сжимаются, вытягиваются, меняют положение.

480. Я чувствую свою руку и, что странно, мне хочется сказать: я чувствую ее в определенном пространственном положении; как будто мое телесное ощущение распределено в пространстве в форме моей руки, и чтобы представить это себе, я должен представить руку, скажем, в гипсе в том же положении.

481. Это странно. Моя рука лежит в горизонтальном положении, и я бы сказал, что чувствую это; но не так, будто имеется чувство, которое всегда сопровождает такое положение руки (как чувствуют, допустим, ишемию или гиперволемию[72]), – скорее ‘телесное ощущение’ руки как бы распределено или упорядочено горизонтально, подобно тому, например, как пар или пылинки на поверхности моей руки распределены точно так же в пространстве. Так что в действительности я чувствую не положение руки, но руку, а это чувство имеет такое-то и такое-то положение. Но это лишь означает, что я просто знаю, как рука лежит, – без знания о том, почему… Так же, как я знаю, где именно чувствую боль, – не зная при этом, отчего она.

482. Боль для нас буквально обладает телом, словно она вещь, словно она тело с формой и цветом. Почему? Обладает ли она формой части тела, которая болит? Например, склонны говорить: «Я мог бы описать боль, будь у меня подходящие слова и простейшие понятия». Чувствуется: недостает только обязательной номенклатуры. (Джеймс.) Как будто можно нарисовать ощущение, лишь бы другие понимали этот язык. – И даже дать пространственное и временно́е описание боли.

483. (Если ощущения характеризуют положение конечностей и их движение, то уж во всяком случае местом их локализации не является сустав.)

Положение конечностей и их движение известно. Можно, например, указать на них, когда об этом спросят. Так же, как известна точка на теле, где локализуется ощущение (боль).

Реакция при касании больного места.

У ощущения нет никакого признака привязки к месту. Так же, как нет никакого признака времени в воспоминании. (Признаки времени на фотографии.)

Боль отличается от других чувственных ощущений характерным проявлением. И этим она схожа с удовольствием (которое не является чувственным ощущением).

484. А не будет ли это буквоедством: «– удовольствие, наслаждение, восторг не являются ощущениями»? – Для начала спросим себя: какие аналогии существуют между восторгом и тем, что мы, например, называем «чувственным ощущением»?

485. Связующим звеном между ними могла бы быть боль. Ибо понятие боли похоже, например, и на осязательное ощущение (такими своими признаками, как локализация, реальная длительность, интенсивность, качество), и в то же время на понятие эмоции – своим выражением (гримасы, жесты, вскрики).

486. «Я испытываю очень приятное чувство». – Где? – Вопрос звучит бессмысленно. А ведь говорят: «Я чувствую приятное волнение у себя в груди». – Но почему удовольствие не локализуется? Потому ли, что оно распределяется по всему телу? Оно не локализуется и тогда, когда то, что его вызывает, является каким-то чувством; допустим, когда мы радуемся аромату цветка. – Удовольствие проявляется в выражении лица, в поведении. (Но мы не скажем, что наше удовольствие находится «в лице».)

487. «Но ведь я испытываю настоящее чувство радости!» Да, когда ты радуешься, ты действительно рад. И конечно, радость не является ни радостным поведением, ни чувством где-нибудь в уголке рта или в глазах.

«Однако же ‘радость’ указывает на нечто внутреннее». Нет. «Радость» вовсе не означает ничего такого. Ни внутреннего, ни внешнего.

488. Продолжение классификации психологических понятий.

Эмоции. Общим для них является наличие настоящей длительности и протекания. (Гнев вспыхивает, ослабевает, исчезает; равно как и радость, депрессия, страх.)

Отличие от ощущений: они не локализованы (но и не рассеяны!).

Общее для них: они обладают неким характерным, выражающим их поведением. (Выражение лица.) И отсюда же следует: они также обладают характерными ощущениями. Так, скорбь часто сопровождается плачем и характерными для нее ощущениями. (Голос, полный слез.) Однако эти ощущения не являются эмоциями. (В том смысле, в каком цифра 2 не является числом 2.)

Среди эмоций следует различать направленные и ненаправленные. Страх перед чем-то, радость от чего-то.

Такое нечто – это объект, а не причина эмоции.

489. Языковая игра «Мне страшно» уже содержит объект.

Ужас можно было бы назвать ненаправленным страхом, поскольку его проявления сходны либо тождественны с проявлениями страха.

Содержание эмоции – под этим понимается нечто вроде картины или нечто, что может быть изображено на картине. (Мрак депрессии, в который погружается человек, или всполохи гнева.)

490. Можно было бы назвать такой картиной человеческое лицо и посредством перемен на лице изобразить течение страсти.

491. К различию ощущений: они не информируют нас о внешнем мире. (Грамматическое замечание.)

Любовь и ненависть можно было бы назвать эмоциональными диспозициями: в некотором смысле, как и страх.

492. Одно дело – ощущать острый приступ страха, и совсем другое – чего-то ‘хронически’ бояться. Однако страх не является ощущением.

‘Смертельный ужас’: это ощущения столь ужасны?

Типичные причины боли, с одной стороны, и типичные причины депрессии, тоски, радости – с другой. Их причина одновременно и есть их объект.

Поведение, вызванное болью, и поведение, вызванное печалью. – Их можно описать лишь посредством того, что является для них внешним поводом. (Когда мать оставляет своего ребенка одного, он может заплакать от горя; если он упадет – заплакать от боли.) Поведение и тип внешнего повода составляют единое целое.

493. Бывают мысли полные страха и мысли полные надежды, бывают мысли радостные, гневные и т. д.

494. Эмоции оставляют след в мыслях. Человек говорит гневно, робко, печально, весело и т. д.; но он не говорит так, словно его речь пропитана болью в пояснице.

Мысль внушает мне эмоции (страх, грусть и т. д.), а не физическую боль.

495. Я почти готов сказать: грусть в своем теле чувствуют не больше, чем видение – в глазу.

496. ((Ужасающим в страхе является не ощущение страха.)) Это напоминает о шорохе, который слышится из определенного места. Как если бы от направления страха сосало под ложечкой или перехватывало дыхание. То есть, собственно говоря, фраза «Мне худо от страха» не указывает на причину страха.

497. «Где ты чувствуешь горе?» – В душе. – Какого рода следствия мы выводим из этого указания места? Вывод первый: мы говорим не о телесном местопребывании горя. И все-таки мы указываем на тело, словно горе заключено там. Потому ли, что чувствуем физический дискомфорт? Я не знаю причины. И почему я должен полагать, что это физический, телесный дискомфорт?

498. Задай себе следующий вопрос: Можно ли вообразить боль, скажем, со свойством ревматической боли, но без пространственной локализации? Можно ли представить ее?

Если ты начинаешь об этом думать, то замечаешь, сколь велико у тебя стремление превратить знание о месте боли в характеристику того, что ты чувствуешь, в характеристику данных, предоставленных органами чувств, во внутренний, свой собственный объект, стоящий перед моей душой.

499. Если страх ужасен, и если в страхе я осознаю свое прерывистое дыхание и напряженное лицо, – значит ли это, что меня страшат именно эти переживания? А что если они приносят облегчение? ((Достоевский.))

500. Почему одно и то же слово «страдать» используется и применительно к страху, и применительно к боли? Ну, связей между ними предостаточно. –

501. На высказывание «Я не могу без страха думать об этом…..» отвечают примерно так: «Это не причина для страха, поскольку…..» Во всяком случае, это одно из средств ликвидировать страх. В противоположность боли.

502. То, что имеет место конгломерат страха, состоящий (к примеру) из ощущений, мыслей и т. д., не означает, что страх является конгломератом (синдромом).

503. Сидя в своем рабочем кабинете и имитируя горе, конечно, легко осознать мимику и напряжение своего лица. Но когда действительно горько, или когда ты следишь за печальными событиями в кино, спроси себя, способен ли ты в этот момент контролировать свое лицо?

504. Любовь это не чувство. Любовь познается постепенно, а боль – нет. Так ведь не говорят: «Это не была подлинная боль, иначе она не утихла бы так скоро».

505. Связь между настроениями и чувственными впечатлениями заключается в том, что мы используем понятия, относящиеся к настроениям, для описания чувственных впечатлений и представлений. О мелодии или пейзаже мы говорим, что они печальные, радостные и т. д. Но, разумеется, куда более важно, что с помощью всех этих понятий для обозначения настроения мы описываем человеческое лицо, поступок, поведение.

506. Приветливые уста, дружественный взгляд. Как себе представляют дружескую руку? – Должно быть, как открытую ладонь, а не как сжатый кулак. – А можно ли помыслить себе цвет волос человека как выражение дружелюбия или чего-то обратного дружелюбию? – Но в таком виде этот вопрос, кажется, лишь о том, может ли у нас получиться – помыслить такое. Вопрос же должен ставиться так: хотим ли мы назвать нечто дружелюбным или недружелюбным цветом волос? Если мы пожелаем придать этим словам смысл, то в таком случае должны будем представить себе человека, чьи волосы становятся темными, когда он в ярости. Однако считывание в темных волосах проявления злобы выполняется посредством заранее готовой идеи.

Можно сказать: доброжелательный взгляд, приветливая улыбка, собачье виляние хвостом – все это, наряду с прочими, первичные и независимые друг от друга символы дружелюбия; я хочу сказать: они являются частями феноменов, называемых дружелюбием. Если же в качестве выражения дружелюбия пытаются представить себе другие явления, то в них можно разглядеть те же символы. Мы говорим «Его лицо потемнело»; быть может, поскольку глаза сильнее затеняются насупленными бровями; и теперь мы переносим идею темноты на цвет волос.

507. Тот, кто спрашивает, является ли удовольствие ощущением, вероятно, не различает основания и причины, иначе ему бросилось бы в глаза, что удовольствие находят в чем-то, а это вовсе не означает, что это «что-то» вызывает у нас ощущение.

508. Но удовольствие в любом случае сопровождается соответствующим выражением лица, и хотя мы не видим его на себе, мы все же его чувствуем.

Попробуй поразмышлять о чем-то печальном, излучая лицом радость!

509. Конечно, возможно, что железы у грустного человека работают иначе, чем у веселого; также возможно, что такая секреция является одной из или единственной причиной печали. Но следует ли отсюда, что грусть является ощущением, вызванным этой секрецией?

510. Мысль здесь заключена такая: «Ты же чувствуешь печаль – значит, ты должен чувствовать ее где-то; иначе она окажется химерой». Однако если ты хочешь так думать, вызови у себя в памяти различие между зрением и болью. Я чувствую боль в ране – но чувствую ли цвет в глазах? Поскольку здесь мы склонны пользоваться схемами вместо того, чтобы просто отметить нечто действительно общее, мы видим все упрощенно и в ложном свете.

511. Однако если искать аналог места у боли, то это, конечно, будет не душа (как и местом телесной боли не является тело), но предмет раскаяния.

512. Подумай, кто-то говорит: радость представляет собой чувство, а грусть состоит в том, что некто не радостен. – Разве отсутствие чувства может быть чувством?

513. Говорят о чувстве убеждения, поскольку существует некий особый тон речи, связанный с наличием убеждения. Вообще характерная черта всех ‘чувств’ состоит в том, что для них существует особое выражение, т. е. выражение лица или жест.

514. Ну, можно было бы сказать так: лицо какого-нибудь человека не всегда выглядит одинаково. Каждую минуту оно меняется; порой незначительно, порой до неузнаваемости. И тем не менее ничто не мешает написать его физиогномический портрет. Конечно, изображение смеющегося лица не покажет нам, как оно выглядит плачущим. Но об этом, по крайней мере, можно догадаться. – И таким же образом было бы возможно описать примерную физиогномику (например) верования.

515. Я выражаю знаками восхищение и понимание.

516. Можно ли назвать переживанием ‘хорошо разбираться’? Конечно, нет. Но существуют переживания, характерные для состояния разбираться-в-чем-то и для состояния не-разбираться-в-чем-то. (Не разбираться и лгать.)

517. Однако важно, что существуют все эти перифразы! И что тревогу можно описать такими словами: «Сгустился извечный мрак». Пожалуй, до сих пор я недостаточно подчеркивал значительность этих перифраз.

518. Почему собака может испытывать страх, но не может ощущать раскаяние? Правильно ли было бы сказать «Потому что она не разговаривает»?

519. Только тот, кто может раздумывать о прошлом, в состоянии раскаиваться. Но как показывает опыт, это не значит, что некто способен на чувство раскаяния только в том случае, если думает о прошлом.

520. Нет ничего удивительного в том, что определенные понятия должны применяться только тем существом, которое обладает языком.

521. «Собака нечто подразумевает тем, что машет хвостом». – Как это обосновать? – Говорят же: «Растение, когда оно опускает свои листья, тем самым подразумевает, что ему не хватает воды»? –

522. Едва ли мы стали бы спрашивать, что подразумевает крокодил, когда, разинув пасть, подбирается к человеку. И мы объяснили бы это так: крокодил не умеет думать, и поэтому, собственно, здесь не может быть и речи о каком-либо подразумевании.

523. Забудем полностью о том, что нас интересует душевное состояние боящегося. Несомненно, при определенных обстоятельствах нас может также интересовать его поведение как признак будущего образа действия. Следовательно, почему у нас не должно быть слова для этого?

Теперь можно было бы спросить, в самом ли деле это слово касается лишь поведения, лишь телесных перемен. И это мы могли бы отрицать. Мы абсолютно не заинтересованы в том, чтобы так упрощать употребление этого слова. Это касается поведения при определенных внешних обстоятельствах. Если же мы рассмотрим эти обстоятельства и это поведение, мы скажем, что некто есть….. или обладает…..

524. Можно дать такое понятие страха, которое применялось бы только по отношению к животным, то есть было бы дано только через наблюдение. Ты же не хочешь сказать, что в таком случае понятие не имело бы никакой пользы. Глагол, который приблизительно соответствовал бы слову «бояться», тогда не имел бы первого лица, и никакая его форма не являлась бы высказыванием о собственном страхе.

525. Ну, я хочу сказать, что люди, которые используют такое понятие, могут и не уметь описывать его употребление. Даже если бы они и сделали такую попытку, то, вероятно, они дали бы совершенно недостаточное описание. (Как и большинство людей, когда они пытаются верно описать использование денег.) (Они не подготовлены для такой задачи.)

526. О том, кто в таких-то и таких-то обстоятельствах ведет себя так-то и так-то, мы говорим, что он грустит. (Даже о собаке.) В этом отношении нельзя сказать, что поведение является причиной грусти; оно есть ее признак. Назвать это поведение воздействием грусти также было бы небезупречным. – Когда человек так говорит о себе (что он грустит), он не укажет в качестве причины грусти свое грустное лицо и тому подобное. Но как быть с этим: «Опыт научил меня, что я становлюсь грустным, стоит мне лишь загрустить, и т. д.»? Это могло бы означать двоякое. Во-первых: «Стоит мне, скажем, потакая легкой склонности, позволить себе так-то держаться и так-то вести себя, как я оказываюсь в таком положении, что должен и впредь так себя вести». Ведь может быть так, что зубная боль усиливается от стонов. – Во-вторых, такое предложение, однако, могло бы содержать спекуляцию о причине человеческой грусти, согласно которой тот, кто был бы в силах каким-либо образом вызывать определенные телесные состояния, мог бы заставлять людей становиться печальными. Но здесь трудность состоит в том, что человека, который всегда, в любых обстоятельствах, выглядел бы и вел себя грустно, мы не станем называть грустным. Конечно, если такого человека мы обучим фразе «Я грущу», и он постоянно, с выражением тоски, будет произносить ее, то эти слова – как, впрочем, и остальные знаки – утратят свой нормальный смысл.

527. Разве это не так, как если бы хотели представить себе выражение лица, которое не было бы способно на постепенные, трудноуловимые перемены, но имело бы, скажем, пять фиксированных положений; при перемене одно положение переходило бы в другое рывком. Была бы тогда, например, эта застывшая улыбка действительно улыбкой? А почему нет? – Мы называем «улыбкой» гримасу в обыденной игре гримас. – Возможно, я не смог бы отнестись к ней так же, как к улыбке. Например, она не вызвала бы улыбку у меня самого. Хочется сказать: «Ничего удивительного. У нас это понятие существует в этих обстоятельствах».

528. Вспомогательная конструкция. Племя, которое мы хотим поработить. Правительство и наука уверяют, что у людей этого племени нет души; так что их можно использовать для любых целей. Естественно, мы все равно интересуемся их языком; ведь мы хотим, например, отдавать им приказания и получать отчет об их выполнении. Мы также хотим знать, о чем они говорят между собой, так как это связано с их поведением в иных ситуациях. Но мы также должны поинтересоваться тем, что у них соответствует нашим ‘психологическим проявлениям’; ибо мы хотим, чтобы они были способны выполнять работу; поэтому для нас важно, каким образом они проявляют боль, недомогание, депрессию, жизнерадостность и т. д. и т. п. И вот, мы обнаружили, что этих людей можно успешно использовать в качестве объектов физиологических и психологических экспериментов, поскольку их реакции – включая речевые реакции – во всем подобны реакциям одушевленных людей. Обнаружилось также, что с помощью метода, весьма близкого нашему ‘обучению’, этим существам можно привить наш язык, вместо их собственного.

529. Например, эти существа учатся считать, считать на бумаге либо устно. Но мы каким-то образом добиваемся, что они могут выдать результат умножения, просидев какое-то время в ‘задумчивой’ позе, молча и ничего не записывая. При рассмотрении способа, каким они обучились ‘считать в уме’ и всему, что этому сопутствует, картина напрашивается такая: процесс вычислений идет будто бы под поверхностью воды.

Разумеется, для различных целей нам приходится отдавать приказ такого рода: «Посчитай в уме!»; ставить вопрос: «Ты это посчитал?» или даже: «Как далеко ты продвинулся в вычислениях?»; и получать показания автомата: «Я уже посчитал…» и т. д. Короче, все, о чем мы говорим касательно вычислений в уме, также интересует нас, когда об этом говорят они. И что справедливо в отношении вычислений в уме, также справедливо для других форм мышления. А если кто-то из нас высказывает мнение, что должны же все-таки эти существа иметь какую-никакую душу, в которой происходили бы эти явления, мы поднимаем его на смех.

530. Эти рабы также говорят: «Когда я услышал слово ‘Bank’, оно означало для меня…..» Вопрос: Какая языковая техника стоит за таким высказыванием? Ибо все упирается в это. Чему мы их научили, как они применяют слово «означать»? И что мы извлекаем из их высказывания, ежели вообще что-то извлекаем? Ведь если мы ничего не можем с ним делать, оно будет интересовать нас лишь как курьез. – Представим себе племя человеческих существ, которым не знакомы сны и которые слышат наши рассказы о снах. Кто-то из нас приходит к этим не видящим сны людям и постепенно учится общению с ними. – Можно подумать, что они никогда не поймут слово «снится». Но вскоре они найдут ему применение. И очень может быть, что лекари племени заинтересуются нашими снами и извлекут из снов этих чужестранцев важные выводы. – Также нельзя сказать, что для этих людей «видеть сон» будет означать только «рассказывать сон». Ибо чужак будет использовать оба выражения, «видеть сон» и «рассказывать сон», и людям этого племени не будет позволено путать высказывание «я видел сон…» с «я рассказывал сон…..»

531. «Я допускаю, что ему мысленно представляется некая картина». – А мог бы я предположить, что некая картина мысленно представляется этой печке? – И почему это кажется невозможным? Разве для этого необходим человеческий облик? –

532. Понятие боли характеризуется тем, как оно функционирует в нашей жизни.

533. Боль занимает вот такое положение в нашей жизни, образует такие связи. (То есть: мы называем «болью» лишь то, что занимает такое положение в нашей жизни и образует такие связи.)

534. Только среди неких нормальных жизненных проявлений существует проявление боли. Только среди еще более широких определенных жизненных проявлений существует выражение грусти или симпатии. И т. д.

535. Если я и если кто-то другой можем представить себе боль или если мы лишь говорим, что можем сделать это, – как удостовериться, верно ли мы ее представили и насколько точно мы ее представили?

536. Я могу знать, что он испытывает боль, но я никогда не узнаю точную степень его боли. Здесь, следовательно, есть нечто, что знает лишь он, и его проявление боли не может передать мне этого. Нечто исключительно личное.

Он точно знает, насколько сильны его боли? (Не то же ли это самое, что сказать, будто он всегда точно знает, где находится? А именно здесь.) А разве заодно с болью дается и понятие степени?

537. Ты говоришь, что заботишься о стонущем, поскольку опыт научил тебя, что ты сам стонешь, когда чувствуешь то-то и то-то. Но так как на самом деле ты не прибегаешь к этому умозаключению, такое обоснование через аналогию мы можем опустить.

538. Нет никакого смысла говорить: «Мне нет дела до собственных стонов, поскольку я и так знаю, что мне больно» – или «поскольку я знаю, что чувствую боль».

Но, пожалуй, это верно: «Мне нет дела до моих стонов».

539. На основании наблюдения за его поведением я заключаю, что ему следует обратиться к врачу; но я не делаю таких выводов относительно себя, исходя из наблюдений над собственным поведением. Или, скорее, так: порой я это делаю, но не в аналогичных случаях.

540. Здесь будет подспорьем размышление над тем, что есть такой примитивный образ действия – поухаживать за другим человеком, полечить его больное место, но не собственное, – то есть обращать внимание на болевое поведение другого, равно как не обращать внимания на собственное болевое поведение.

541. Но что здесь пытается сообщить слово «примитивный»? Пожалуй, вот что. Такой образ действия является доязыковым: языковая игра основана на нем, он является прототипом образа мысли, а не результатом мышления.

542. Мы бы «поставили телегу впереди лошади», если бы дали такое объяснение: мы заботимся о другом человеке, поскольку, движимые аналогией с собственными переживаниями, верим, что он тоже испытывает болевые ощущения. – Вместо того чтобы сказать: узнай из этой поучительной истории о человеческом поведении – из этого использования языка – некоторое новое измерение[73].

543. Мое отношение к этим явлениям есть часть моего понятия.

544. Когда мы сообщаем врачу, что испытываем боль, – в каких случаях полезно, чтобы он представил себе определенную боль? – И не произойдет ли это весьма разнообразными способами? (Настолько разнообразными, насколько можно вспомнить свою боль.) (Знать, как выглядит человек, [испытывающий ту или иную боль].)

545. Предположим, некто следующим образом объясняет, как ребенок обучается употреблению слова «боль»: когда ребенок ведет себя в определенных обстоятельствах так-то и так-то, я думаю, что он чувствует то же, что в таких случаях чувствую и я; а коли это так, ребенок ассоциирует слово со своим чувством и употребляет слово, когда это чувство возникает вновь. – Ну и что объясняет это объяснение? Спроси себя: – Какого сорта незнание оно ликвидирует? – Быть уверенным, что другие испытывают боль, сомневаться, так ли это, и т. д., ‒ все это многообразные варианты естественного и инстинктивного поведения по отношению к другим людям, и наш язык является лишь вспомогательным средством и некоей добавкой к такому поведению. Наша языковая игра это расширение более примитивного поведения. (Ибо наша языковая игра есть поведение.) (Инстинкт.)

546. «Я не уверен в том, что он чувствует боль». – Тот, кто говорит это, всякий раз колет себя булавкой, чтобы слово «боль» наполнялось в его душе живым смыслом (он не должен довольствоваться одним только представлением) и чтобы знать, что именно он ставит под сомнение у другого! – Укрепится ли он тем самым в ощущении осмысленности своего заявления?

547. Итак, он испытывает настоящую боль; и обладание ею как раз и является тем, что он ставит под сомнение у другого. – Но как он это делает? – Это все равно, что сказать: «Вот стул. Ты его хорошо видишь? – Прекрасно; – Ну, а теперь переведи его на французский!»

548. Итак, он испытывает настоящую боль; и теперь знает, что именно должно вызывать его сомнение по отношению к другому. У него есть предмет и нет никакого ‘поведения’ или чего-то подобного. (И вот теперь!) Чтобы сомневаться, испытывает ли боль другой человек, ему нужно понятие ‘боль’, а не сами боли.

549. Называть проявление ощущения утверждением – значит вводить в заблуждение, потому что в языковой игре со словом «утверждение» связываются ‘проверка’, ‘обоснование’, ‘подтверждение’, ‘опровержение’ утверждения.

550. Чему служит высказывание: «Я определенно испытываю нечто, когда испытываю боль»?

551. «Аромат восхитителен!» И никакого сомнения в том, что восхитителен именно аромат?

Так это свойство запаха? – Почему бы и нет? Ведь может быть свойством десяти то, что оно делится надвое и является числом моих пальцев.

Но возможен язык, в котором люди просто закрывают глаза и говорят: «О, этот аромат!», и не существует субъектно-предикатного предложения, эквивалентного этому восклицанию. Это восклицание как раз и является ‘специфической’ реакцией.

552. Хочется сказать: к языковой игре со словами «он испытывает боль» принадлежит не только картина поведения, но и картина боли. – Здесь, однако, следует быть осторожным: Подумай о моем примере относительно приватных таблиц, которые не принадлежат к игре. – В игре впечатление ‘приватной таблицы’ возникает через отсутствие таблицы и через подобие этой игры той, что играется с таблицей[74].

553. Поразмышляй вот над чем: Мы часто употребляем выражение «Я не знаю» весьма причудливым образом; например, когда говорим, что не знаем, в самом ли деле один человек более чувствителен, чем другой, или всего лишь сильнее выражает свои чувства. Неясно, какого рода исследование помогло бы разрешить этот вопрос. Конечно, проявление чувств окажется здесь совсем небесполезным: Мы хотим сказать, что определенно могли бы сравнить между собой чувства А с чувствами В, но условия для сравнения А и С сбивают нас с толку.

554. Мы обращаем внимание не на то, что внешняя очевидность делает чувство другого человека ((то есть внутреннее)) лишь вероятным; но лишь на то, что это принимается за очевидность, доказывающую что-то важное; что мы основываем суждение на очевидности этого рода и, следовательно, такая очевидность имеет в нашей жизни особое значение и проявляется через понятие. ((‘Внутреннее’ и ‘внешнее’, картина.))

555. ‘Неопределенность’ касается как раз не отдельного случая, но метода, правил очевидности.

556. Причина неопределенности не в том, что он не выставляет свою боль напоказ. И вовсе не в неопределенности в каждом конкретном случае. Если бы были спорными границы между двумя государствами, разве следовало бы из этого, что государственная принадлежность каждого отдельного жителя под вопросом?

557. Представь, что люди могли бы наблюдать, как функционирует нервная система другого человека. Тогда они надежно различали бы подлинные и притворные ощущения. – Или же они снова смогли бы усомниться в том, чувствует другой что-либо, когда присутствуют эти знаки? – Во всяком случае, легко можно было бы себе представить, что то, что они наблюдают, вне всяких сомнений определяет его образ действий.

Теперь это можно перенести на внешнее поведение.

Подобное наблюдение полностью определяет их отношение к другому человеку, и сомнения не возникает.

558. Бывают случаи, когда посредством признания некто делится со мной своими давнишними внутренними переживаниями: однако то, что это происходило именно так, не может предложить мне никакого объяснения сущности внешнего и внутреннего, ибо я еще должен поверить этому признанию.

Ведь признание ‒ это опять нечто внешнее.

559. Приглядись к людям, которые в подобных обстоятельствах выказывают сомнение; и к тем, которые не сомневаются.

560. Лишь Бог видит самые сокровенные мысли. Но почему они должны быть столь важными? Некоторые важны, но не все. И все ли люди должны считать их важными?

561. Один вид неуверенности мы проявляем, скажем, по отношению к неизвестному нам механизму. Другой, допустим, мог бы сопутствовать воспоминанию о случае из нашей жизни. Может статься, например, что некто, кто только что пережил страх смерти, побоится убить муху, хотя в иных обстоятельствах сделал бы это не задумываясь. Или, с другой стороны, когда это переживание еще стоит у него перед глазами, он нерешительно делает то, что в иных обстоятельствах сделал бы незамедлительно.

562. Даже когда я ‘не уверен в своем сострадании’, я не должен думать о неопределенности его последующего поведения.

563. Одна неуверенность, так сказать, исходит от тебя, другая – от него.

То есть об одной можно было бы сказать, что она связана с аналогией; о другой – нельзя. Но не так, как если бы я делал вывод из аналогии!

564. Однако если я сомневаюсь, испытывает ли паук боль, то не потому, что не знаю, чего мне ожидать.

565. Мы не можем не создавать картину душевного процесса. Не можем, поскольку знакомы с ним по своему опыту.

566. А вообще могут ли поведение, поступок, доверие быть общими для одной группы людей? Так, чтобы им было совершенно не знакомо сомнение в проявлениях чувств?

567. Как описать человеческий образ действия? Всё же ‒ только изображая поступки различных людей в их переплетении. Наши суждения и реакции определяются не тем, что делает один человек сейчас, но всем мельтешением людских поступков, фоном, на котором мы видим каждый отдельный поступок.

568. Если бы жизнь была ковром, то узор этого ковра не всегда выглядел бы совершенным (например, узор притворства) и многократно варьировался бы. В мире наших понятий мы, однако, видим, как постоянно возвращается одно и то же в разных вариациях. Так это и схватывается нашими понятиями. Ведь понятия не служат для одноразового применения[75].

569. И один узор вплетен в ковер вместе со множеством других узоров.

570. «Так притворяться нельзя». – Это может быть вопросом опыта, – а именно: никто из тех, кто ведет себя так, позднее не будет себя вести так-то и так-то; но возможно и соглашение относительно понятий («Отныне это не является притворством»); и они оба могли оказаться взаимосвязаны.

Отныне это нельзя назвать «притворством».

(В самом деле, речь никогда не шла бы о том, что планеты должны вращаться по кругу, если не было бы так, что они вращаются по кругу.)

(Сравни: «Нельзя говорить так, не подумав», «Нельзя поступать так не по своей воле».)

571. «Можешь ли ты придумать обстоятельства, в которых и это было бы истолковано как притворство?» Не следует ли так истолковывать всякое поведение?

Но что это значит: что любой поступок мог бы быть притворством? Разве опыт учит нас этому? А как иначе мы могли бы узнать, что такое притворство? Нет, это замечание о понятии ‘притворство’. Но ведь в таком случае это понятие было бы непригодно, ибо притворство не имело бы никакого критерия в поведении.

572. Нет ли здесь чего-то подобного отношению евклидовой геометрии к чувственному опыту? (Я имею в виду: здесь налицо глубинное сходство.) Ведь евклидова геометрия также соответствует опыту лишь определенным образом, который совсем нелегко понять; а не просто как что-то более точное – менее точному.

573. Бывает же по отношению к поведению доверие и недоверие!

Например, если некто жалуется на недомогание, то при наличии полной уверенности я могу реагировать доверительно или же сомневаться и действовать как тот, кто подозревает. Для этого не нужны ни слова, ни мысли.

574. То, что, по его словам, есть у него, и то, что, по моим словам, есть у меня, хотя мы не выводим этот факт из какого бы то ни было наблюдения, ‒ совпадает ли это с тем, о чем мы делаем вывод исходя из наблюдения за поведением кого-то другого и из его выражения убежденности?

575. Можно ли сказать: Я заключаю, что он будет вести себя так, как он намеревается это делать?

((Случай фальшивого жеста.))

576. Почему я никогда не заключаю от своих слов к возможным действиям? По тем же причинам, по которым я не заключаю от выражения своего лица к своему возможному поведению. – Интересно не то, что я не делаю заключений о своих эмоциях на основании того, как я их выражаю, но то, что по выражению собственных эмоций я не делаю заключений о своих дальнейших поступках, как это делают те, кто наблюдает за мной.

577. Произвольными являются определенные движения с их обычным окружением из намерений, обучения, попыток, действий. Движения, о которых имеет смысл говорить, что они порой произвольные, порой невольные, – это движения в особом окружении.

578. Если некто скажет нам, что он ест непроизвольно, – какие доказательства заставят меня в это поверить?

579. Мы можем вызвать у себя чихание или приступ кашля, но не произвольное движение. И воля не вызывает чихания, как не вызывает и ходьбу.

580. Мой способ выражения[76] вызван тем, что я представлял себе воление как достижение чего-либо, – но не как причинение, а – я хотел бы сказать – как непосредственное, не-каузальное достижение. И в основании этой идеи лежит представление, что причинная связь подобна соединению двух деталей машины в одном механизме, скажем, в последовательности двух шестерен.

581. Является ли предложение «Я делаю все, что в моих силах» выражением переживания? – Одно из различий: говорят «Сделай все, что в твоих силах!»

582. Если кто-то встречает меня на улице и спрашивает «Куда ты направляешься?», а я отвечаю «Не знаю», то он предположит, что у меня нет определенного намерения; а не то, что я не знаю, смогу ли выполнить свое намерение. (Хебель[77].)

583. В чем различие между этими людьми: один проводит линию непроизвольно; другой – с определенным намерением.

А каково различие этих двух случаев: провести линию осторожно и чрезвычайно внимательно; внимательно наблюдать, как моя рука проводит линию.

584. Некоторые различия указать легко. Одно из них состоит в том, что я заранее знаю, как будет двигаться рука.

585. Опыт: обрести новый опыт. Скажем, при письме. В каких случаях говорят, что получают новый опыт? Как употребляется такое предложение?

586. Письмо, несомненно, является произвольным движением, и все же автоматическим. И речь здесь, естественно, не о чувствовании каждого движения при письме. Что-то чувствуется, но это чувство проанализировать невозможно. Рука пишет; она пишет не потому, что хотят, но хотят того, что она пишет. –

За рукой при письме не наблюдают изумленно или с интересом; не пытаются сообразить «Что же она напишет?». Однако не делают всего этого, поскольку как раз и хотели, чтобы она написала именно это. Впрочем, тот факт, что она пишет именно то, что я хочу, вполне может привести меня в изумление.

587. Ребенок учится ходить, ползать, играть. Он не учится играть непроизвольно или по своей воле. Но что превращает его движения в игре в произвольные движения? – Как выглядела бы игра, если бы такое движение было непроизвольным? – Точно так же я мог бы спросить: а что делает это движение игрой? – Его характер и его контекст.

588. Актив и пассив. Можно ли приказать сделать это или нет? Здесь различие может казаться притянутым за уши, но таковым не является. Это напоминает следующее: «Можно ли (логическая возможность) решить сделать это или нет?» – А это значит: Как это окружено мыслями, чувствами и т. д.?

589. «Когда я прилагаю усилия, я ведь что-то делаю, а не просто испытываю некое ощущение». И это так; один велит другому: «Напрягись!» и тот может выразить намерение: «Сейчас я приложу все силы». И когда он говорит «Я больше не могу!», то это не означает «Я не могу дольше терпеть это – например, боль – в своих конечностях». – Но, с другой стороны, люди страдают от напряжения, как от боли. «Я совершенно вымотался» – того, кто так говорит, но при этом двигается так же бодро, что и всегда, просто не поймут.

590. Связь нашей главной проблемы с эпистемологической проблемой воления приходила мне на ум ранее. Когда столь строптивая проблема возникает в психологии, она никогда не сводится к вопросу о фактическом опыте (такого рода вопросы всегда намного проще). Это логическая, а значит, в сущности, грамматическая проблема.

591. Собственное поведение иногда становится объектом моего наблюдения, но это происходит редко. И связано это с тем, что я планирую свое поведение. Даже если актер внимательно наблюдает за своей мимикой в зеркале или музыкант во время своего исполнения внимательно вслушивается в каждую ноту и оценивает ее, это происходит потому, что они могут соответствующим образом направлять свои действия.

592. Что означает, например, что самонаблюдение делает неуверенными мои действия, мои движения?

Я не могу наблюдать за собой ненаблюдаемым. И я наблюдаю за собой не с той целью, с какой наблюдаю других.

593. Когда ребенок в ярости топает ногами и ревет, – кто скажет, что он делает это непроизвольно? И почему? Почему предполагается, что он не может делать это по собственной воле? Каковы признаки произвольного действия? Существуют ли такие признаки? – Тогда каковы признаки непроизвольного движения? Они не следуют приказам, подобно намеренным действиям. Есть приказы «Иди сюда!», «Убирайся!», «Сделай рукой такое движение!», но нет приказа «Заставь свое сердце колотиться!»

594. Существует своеобразная сыгранность движений, слов, гримас – как выражение негодования или покорности, которые характеризуют произвольные движения нормальных людей. Когда мы зовем ребенка, это не значит, что он автоматически подойдет: есть, к примеру, такой жест: «Я не хочу!» А есть возможность весело подбежать, или решение подойти, или испуганное бегство, или воздействие уговоров, а также все игровые реакции, следы размышлений и их последствия.

595. Как я могу доказать себе, что волен двигать своей рукой? Скажем, заявив «Сейчас я пошевелю рукой», и вот она уже движется? Или я должен сказать «Я просто шевелю рукой»? Но откуда я знаю, что именно я двигал ею, что она не сдвинулась случайно? Я это все же как-то чувствую? А что если мои воспоминания о былых чувствах обманывают меня, и в этой сфере вообще не бывает истинных и авторитетных чувств?! (И какими будут истинные чувства?) А как другой человек узнает, я ли по собственной воле пошевелил рукой? Возможно, я скажу ему: «Какое движение ты хочешь, чтобы я сделал, только прикажи, и я сделаю его, чтобы ты убедился». – А что же ты чувствуешь в своей руке? «Ну, ничего необычного». С рукой все как всегда – она, например, не стала вдруг бесчувственной (как если бы ‘онемела’).

596. Назовем непроизвольным такое движение моего тела, о котором я не знаю, происходит ли оно или уже произошло. – Но как быть в случае, когда я силюсь толкнуть неподъемный вес, а никакого движения при этом не происходит? Может ли человек непроизвольно стараться поднять тяжесть? При каких обстоятельствах такое поведение мы назовем ‘непроизвольным’?

597. Не может ли покой быть таким же произвольным, как и движение? Не может ли отказ от движения быть произвольным? Что может быть лучшим аргументом против ощущения силы?

598. Какое странное понятие ‘стараться’, ‘пытаться’! ‘Пытаться сделать’ можно все что угодно! (Вспоминать, поднимать тяжесть, подмечать, ни о чем не думать.) Но тогда можно сказать и так: «Какое странное понятие ‘делать’!» Каковы отношения родства между ‘говорить’ и ‘думать’, между ‘говорить’ и ‘говорить про себя’? (Сравни с родственными отношениями у чисел.)

599. Мы делаем разные выводы из движений непроизвольных и произвольных: это характеризует волевое движение.

600. Но откуда я знаю, что это движение было произвольным? – Я этого не знаю, я это выказываю.

601. «Я тяну изо всех сил». Как я это узнаю? Об этом мне сообщают ощущения в мышцах? Слова это сигнал; и у них есть функция.

Но разве я ничего не испытываю? Разве я не испытываю нечто? нечто специфическое? Специфическое ощущение усилия и чувство не-могу-больше, достигнутого предела? Конечно. Но эти выражения говорят не больше, чем «Тяну изо всех сил».

602. Сравни с этим такой случай: некто должен сказать, что он чувствует, когда ему на ладонь кладут груз. Ну, я могу себе вообразить, какой тут возникнет раздор: с одной стороны, он скажет себе, что то, что он чувствует, является давлением на ладонь и напряжением в мышцах его руки; с другой – он захочет сказать: «но это же не всё; я ведь ощущаю тягу, стремление груза вниз!» – Разве он ощущает такое ‘стремление’? Да: в том случае, если он думает о ‘стремлении’. Словом «стремление» здесь сопровождается определенная картина, жест, интонация; и в этом ты видишь переживание стремления.

(Подумай еще вот о чем: Некоторые люди говорят, что от того-то и того-то ‘идут флюиды’ [Fluidum]. – Отсюда и взялось слово «влияние» [Einfluß].)

603. Непредсказуемость человеческого поведения. Если бы ее не было, – продолжали бы тогда говорить, что никогда не известно, что происходит в другом человеке?

604. А как бы это выглядело, если бы человеческое поведение перестало быть непредсказуемым? Что бы это могло собой представлять? (То есть: как это изобразить, какие допустить связи?)

605. Как ни странно, одна из опаснейших философских идей состоит в том, что мы думаем головой или «в голове».

606. Идея о мышлении как о процессе в голове, в совершенно замкнутом пространстве, придает мышлению нечто оккультное.

607. Является ли мышление, скажем так, специфически органическим процессом души – как бы пережевыванием и перевариванием в душе пищи? Можно ли тогда заменить его неорганическим процессом, которой выполнял бы ту же цель, пользуясь, так сказать, протезом мышления? Как следовало бы представлять себе протез мышления?

608. Мне кажется в высшей степени правдоподобным предположение, что развитию ассоциаций или мышлению никакой процесс в мозге не соответствует; так что невозможно вывести мыслительные процессы из нервных процессов в головном мозге. Когда я говорю или пишу, то, предположим, из моего мозга исходит система импульсов, скоррелированная с моими высказанными или записанными мыслями. Но с какой стати эта система должна продолжать развиваться централизованно? Почему бы этому порядку не развиваться, так сказать, из хаоса? Это напоминало бы размножение с помощью семян некоторых видов растений, у которых размножение происходит, например, так, что семя всегда порождает растение того вида, которым оно само порождено, – но ничто в семени не соответствует растению, которое из него произрастает; так что на основании свойств или структуры семени невозможно что-либо заключить о структуре растения, которое из него получится, – это можно сделать, только изучив историю семени. Так что организм может появиться из чего-то совершенно аморфного, так сказать, без всякой на то причины; и нет никаких оснований, почему бы так на самом деле не обстояло дело и с нашими мыслями, а следовательно, и с нашей речью или письмом и т. д.

609. Вполне вероятно, что некоторые психологические феномены не могут быть исследованы физиологически, поскольку ничто физиологическое им не соответствует.

610. Я видел этого человека много лет назад; теперь я снова вижу его, узнаю, вспоминаю его имя. А почему в моей нервной системе должна существовать причина для этих воспоминаний? Почему там должно что-то такое храниться – всегда, в какой-нибудь форме? Почему он должен был оставить след? Почему не могут существовать какие-нибудь психологические закономерности, которым не соответствуют никакие физиологические закономерности? Если это опрокидывает наши понятия о причинности, то самое время их опрокинуть.

611. Предрассудок психофизического параллелизма является плодом примитивного понимания наших понятий. Ибо когда мы допускаем причинную связь между психологическими явлениями, не опосредованными физиологически, мы признаем тем самым, кроме тела, еще и существование души как некоей туманной сущности.

612. Представь себе такое явление: если я хочу, чтобы кто-то взял на заметку тот текст, который я ему надиктую, чтобы потом иметь возможность повторить его мне, я должен дать ему бумагу и карандаш; и пока я говорю, он делает пометки и рисует значки; когда приходит время воспроизвести текст, он следует взглядом за своими пометками и пересказывает текст. Но я полагаю, что его наброски не являются письмом, они не связаны со словами этого текста никакими правилами; и тем не менее без этих записей он не в состоянии воспроизвести текст; и если что-то в них изменить или часть их уничтожить, то при ‘чтении’ он начнет запинаться, или пересказывать текст неуверенно, или вообще не найдет нужных слов. – Такое же можно представить себе! – То, что я называю ‘записями’, в этом случае не является воспроизведением текста, не является переводом текста, так сказать, в иную символическую систему. Текст не будет изложен в этих записях. Так почему он должен быть каким-либо образом зафиксирован в нашей нервной системе?

613. Почему начальное и конечное состояния системы не могут быть связаны естественным законом, который, однако, не охватывает промежуточных состояний? (Только не думай о воздействии!)

614. «Как получается, что я продолжаю видеть дерево стоящим вертикально, даже если наклоняю голову набок, а значит, на сетчатке отображается образ наклонившегося дерева?» То есть как получается, что даже в этих обстоятельствах я говорю, что дерево стоит вертикально? – «Ну, я осознаю наклон своей головы, так что вношу необходимую коррекцию в восприятие своего зрительного впечатления». – Но не означает ли это путаницу между тем, что первично и что вторично? Представь, что мы абсолютно ничего не знаем о внутреннем устройстве глаза, – всплывет ли вообще эта проблема? В действительности мы не вносим здесь никакой коррекции, это просто пустое объяснение.

Хорошо, – но теперь, когда структура глаза известна, – как получается, что мы так действуем, так реагируем? А обязательно здесь давать физиологическое объяснение? Что если мы просто оставим это занятие? – Но ты никогда так не скажешь, если речь зайдет о контроле над поведением машины! – Ну, а кто говорит, что в этом смысле живое существо, тело животного, является машиной? –

615. (Мне еще никогда не доводилось читать о том, что если «смотреть только одним глазом», то мрак (черноту) не видно закрытым глазом.)

616. Безграничность поля зрения наиболее заметна, когда мы ничего не видим в полнейшей темноте.

617. А как с этим дело обстоит у слепца; можно ли ему не объяснять часть языка? Или, скорее, не описывать ее?

618. Слепой может говорить, что он слеп, а люди вокруг него зрячие. «Да, но не подразумевает ли он под словами ‘слепой’ и ‘зрячий’ нечто иное, чем тот, кто видит?» На чем основывается подобное высказывание? Ну, даже не зная, как выглядит леопард, кто-то мог бы, тем не менее, сказать и понять, что «Это место очень опасно, здесь водятся леопарды». Вероятно, возразили бы, что он не знает, что такое леопард, следовательно, не знает или лишь в общих чертах знает, что означает слово «леопард», пока ему однажды не покажут этого зверя. Нам кажется, это в точности напоминает случай слепца. Он, так сказать, не знает, на что похоже «смотреть». – А сходно ли выражение ‘не знать страха’ с выражением ‘никогда не видеть леопарда’? Естественно, я буду это отрицать.

619. Разве я не мог бы предположить, например, что слепой видит нечто красное, когда я бью его по голове? Конечно, это могло бы соответствовать опыту зрячего.

Даже если предположить, что это так, то для практической жизни он остается слепым. То есть он реагирует не как нормальный человек. Если же некто, будучи слепым, напротив, ведет себя так, что мы вынуждены признать, что он видит ладонями (такое поведение можно легко представить), то мы стали бы считать его зрячим, а также посчитали, что в этом случае можно объяснить ему слово ‘красный’ с помощью табличек с образцами цвета.

620. Ты посылаешь кому-то сигнал, когда нечто себе представляешь; ты используешь различные сигналы для различных представлений. – Как вы договариваетесь, что должен означать каждый сигнал?

621. А как звуковые и визуальные представления, чем они отличаются от ощущений? Уж точно не «живостью».

Представления не говорят нам ничего о внешнем мире, ни верного, ни ложного. (Представления не являются ни галлюцинациями, ни фантазиями.)

Когда я смотрю на предмет, я не могу его себе представлять.

Различие языковых игр: «Взгляни на фигуру!» и «Представь себе фигуру!»

Представление подчиняется воле.

Представление – это не картина. Я не сужу о предмете, который представляю, по сходству между ним и представлением.

На вопрос «Что именно ты себе представляешь?» можно ответить при помощи картины.

622. Кто-то сказал бы: Представленный звук располагается в другом пространстве, чем звук услышанный. (Вопрос: Почему?) Видимое – в другом пространстве, чем представляемое.

Чтобы услышать – прислушиваются; когда представляют себе звук – нет.

Поэтому-то слышимый звук и существует в другом пространстве, чем представляемый.

623. Я читаю рассказ и в процессе чтения воображаю себе, внимательно вглядываясь и ясно различая, все возможные образы.

624. Могли бы существовать люди, которые никогда не употребляют выражения «видеть нечто внутренним взором» или чего-то подобного; и тем не менее они могли бы рисовать и лепить ‘из головы’ или по памяти, подражать другим и т. д. Кто-то из них мог бы, прежде чем нарисует нечто по памяти, закрыть глаза или, как слепой, смотреть перед собой отсутствующим взглядом. И все же он будет отрицать, что при этом видел перед собой то, что позже нарисовал. Но чего стоит это высказывание? Следует ли мне судить на основании этого, что он обладал визуальным представлением? (И не только на основании этого. Подумай о таком выражении: «Сейчас я вижу это перед собой – а вот уже не вижу». Здесь имеет место чистая длительность.)

625. Раньше я мог бы также сказать: Существует тесная взаимосвязь между представлением и видением; но сходства между ними нет.

Языковые игры, которые пользуются этими понятиями, в корне различны, – но взаимосвязаны.

626. Различие между ‘стремиться нечто разглядеть’ и ‘стремиться нечто представить себе’. В первом случае говорят что-то вроде «Смотри внимательнее!», во втором «Закрой глаза!»

627. Именно поскольку представление ‒ это произвольное действие, оно ничего не сообщает нам о внешнем мире.

628. Представленное не располагается в том же пространстве, что и увиденное. Вио́дение связано с процессом созерцания.

629. «Видеть и представлять ‒ это различные феномены». – Слова «видеть» и «представлять» имеют разные значения! Их значения касаются массы важных способов и типов человеческого поведения, феноменов человеческой жизни.

630. Когда кто-нибудь настаивает, что он называет «визуальным представлением» нечто подобное визуальному впечатлению, – повтори себе еще раз, что он, вероятнее всего, заблуждается! Или: А что если он заблуждается? То есть: Что тебе известно о сходстве его визуального впечатления и его визуального представления? (Я говорю о другом человеке, поскольку то, что относится к нему, относится и ко мне.)

Итак, что тебе известно об этом сходстве? Оно проявляется лишь в высказываниях, которые он склонен употреблять; а не в том, что он этими высказываниями говорит.

631. «Нет сомнения: визуальное представление и визуальное впечатление – одного рода!» Это ты можешь узнать из своего собственного опыта; а значит, это может быть верным для тебя, но пустым звуком для других. (И конечно, раз я это говорю, это также относится и ко мне.)

632. Когда мы представляем нечто, мы не наблюдаем. Приходящие и уходящие образы не есть что-то, что происходит с нами. Мы не удивляемся этим образам и не восклицаем «Смотри-ка!..» (В противоположность остаточному образу на сетчатке глаза.)

633. Мы не ‘прогоняем’ визуальные впечатления, как прогоняем представления. И о впечатлениях мы не говорим также, что не могли бы их прогнать.

634. Если кто-то всерьез утверждает «Я не знаю, вижу ли я сейчас дерево или представляю его себе», то прежде всего я сочту, что он имеет в виду: «…или лишь воображаю себе, что там стоит дерево». Если бы он имел в виду не это, то я вообще не смог бы его понять – но если бы кто-то решил растолковать мне этот случай и сказал: «Он обладает столь живыми представлениями, что может принять их за чувственные впечатления» – понял бы я его тогда?

635. Однако не следует ли здесь различать: (а) мне представляется, например, лицо одного друга, но не в пространстве, которое меня окружает, – (b) мне представляется, что вот тут, на этой стене, висит картина?

По требованию «Представь себе вот там круглое пятно» можно было бы вообразить себе, что в самом деле видишь там пятно.

636. ‘Представление-картина’ вступает в языковую игру не там, где предполагаешь.

637. Я обучаюсь понятию ‘видеть’ вместе с описанием того, что я вижу. Я учусь наблюдать и описывать наблюдаемое. Я обучаюсь понятию ‘представлять’ в несколько иных сочетаниях. Разумеется, описания увиденного и представленного – одного и того же рода, и одно описание может служить и для того, и для другого; но в остальном это совершенно различные понятия. Понятие представления скорее является понятием деяния, чем восприятия. Представление можно было бы назвать творческим актом. (Так его и называют.)

638. «Да, но само представление, так же как и визуальное впечатление, является внутренним образом, и ты лишь говоришь о различиях в порождении, формировании, обработке образа. Ни ‘представление’, ни ‘впечатление’ не являются понятиями образа, хотя в обоих случаях имеет место связь с образом, и оба раза – разная.

639. Что ты называешь «содержанием переживания» вио́дения и что ‒ «содержанием переживания» представления?

640. «А мог бы я представить себе содержание переживания того же рода, что и визуальное представление, но не подчиненное при этом воле и потому подобное в этом отношении визуальному впечатлению?»

641. (Ясно, что волевой акт формирования представления нельзя сравнивать с движением тела; ведь о последнем всегда кто-то в состоянии судить, имело оно место или нет; в то время как при движении моих представлений всё зависит только от того, что, по моим утверждениям, вижу я, – независимо от того, что видит кто-то другой. Следовательно, реальные движущиеся предметы можно исключить из рассмотрения, так как от них ничего не зависит.)

642. Итак, если скажут: «Представления являются внутренними образами, напоминающими или в точности похожими на визуальные впечатления, только подчиненные моей воле», – то пока еще это не имеет никакого смысла.

Ибо если некто учится рассказывать о том, что он там видит, или о том, что ему кажется, будто он там нечто видит, то все же ему не совсем ясно, что будет означать, если ему прикажут там видеть это или прикажут, чтобы ему казалось, что теперь он видит там это.

643. «Приводить в движение усилием воли», что это значит? Ну, что образы представления всегда в точности следуют моей воле, в то время как моя рисующая рука, мой карандаш этого не делают? На худой конец, всегда можно сказать: «Обычно я представляю себе в точности, что я хочу; сегодня вышло по-другому». Разве бывает ‘неудавшееся представление’?

644. Одна языковая игра охватывает использование нескольких слов.

645. Нет большей ошибки, чем сказать, что вио́дение и представление являются различными видами деятельности. Это как сказать, что играть в шахматы и проигрывать в шахматы – это различные виды деятельности.

646. Когда в детстве мы учимся употреблять слова «видеть», «смотреть», «представлять», то в этом обучении играют роль волевые действия и приказы. Но для каждого из трех слов – своя роль. Языковая игра «Посмотри!» и языковая игра «Представь себе…..!» – как мне их сравнить? – Если мы хотим научить кого-то реагировать на приказ «Посмотри…..!» и понимать приказ «Представь себе…..!», мы должны учить его совершенно по-разному. Реакции, которые свойственны одной языковой игре, не свойственны другой. Да, тесная взаимосвязь между ними безусловно имеется, но подобие? – Фрагмент одной языковой игры похож на фрагмент другой, но эти похожие фрагменты не однородны.

647. Я могу придумать себе нечто похожее для реальных игр.

648. Одна языковая игра аналогична части другой. Одно пространство проецируется на ограниченный фрагмент другого. ‘Дырявое’ пространство. (К проблеме «внутреннего и внешнего».)

649. Подумаем о таком варианте игры в теннис: правилами предписывается, что игрок при определенных игровых действиях должен то-то и то-то представлять себе! (Цель этого правила – усложнить игру.) Первое возражение: в такой игре слишком легко сжульничать. Но ему противостоит предположение, что в эту игру играют только честные и внушающие доверие люди. Итак, здесь мы имеем игру с внутренними игровыми действиями. –

Какого же рода это внутреннее игровое действие, в чем оно состоит? В том, что игрок – в соответствии с правилом – представляет себе нечто. – Однако нельзя ли также сказать: «Мы не знаем, какого рода то внутреннее игровое действие, которое он выполняет, руководствуясь правилом; нам известно только его проявление»? Внутреннее игровое действие является неким X, чья природа нам неизвестна. Или: «Здесь также существуют только внешние игровые действия; извещение [другого игрока] о правилах и то, что называется ‘проявлением внутренних процессов’». – Ну, а нельзя ли описать эту игру всеми тремя способами? С этим ‘неизвестным’ X – тоже вполне допустимый способ описания. Один говорит: так называемое ‘внутреннее’ игровое действие нельзя сравнивать с игровым действием в обычном смысле, – второй говорит: они сравнимы, – третий: ‘внутреннее’ игровое действие может быть сравнимо только с таким действием, которое совершается украдкой, и которое в качестве произведенного действия никому не известно, кроме игрока.

Для нас важно, что мы видим опасности выражения «внутреннее игровое действие». Оно опасно, поскольку приводит к путанице.

650. Воспоминание: «Я все еще вижу нас сидящими за тем столом». – Но действительно ли у меня перед глазами такой зрительный образ – или один из тех, которые были у меня тогда? Определенно ли я вижу стол и моего друга с той же точки, что и тогда, а самого себя не наблюдаю? – Мой образ-воспоминание не является свидетельством прошлой ситуации, подобным фотографии, которая была сделана тогда и убеждает меня теперь, как тогда обстояли дела. Картина в памяти и высказывание о воспоминании стоят на одном уровне.

651. Пожатие плечами, качание головой, кивок и т. д. мы называем знаками прежде всего потому, что они включены в употребление нашего словесного языка.

652. Если считают само собой разумеющимся, что человек наслаждается в своих фантазиях, то следует помнить, что фантазия соответствует не нарисованному изображению, скульптуре или кинофильму, но образу, составленному из гетерогенных частей – знаков и картин.

653. Некоторые люди вспоминают музыкальную тему таким образом, что перед ними всплывает образ партитуры, и они его читают.

Можно представить, что «воспоминание» некоего человека состоит в том, что он будто бы обращается к книге в своей душе и что вычитанное там и есть воспоминание. (Как я реагирую на воспоминание?)

654. Можно ли описать переживание воспоминания? – Конечно. – Но можно ли описать компонент собственно воспоминания в этом переживании? – Что это означает? ((Неописуемый аромат.))

655. «Картина (представление-картина, воспоминание-картина) тоски». Думают, что отсылкой к ‘картине’ уже все сказано; ибо тоска и есть содержание сознания, и картина этого содержания есть нечто (весьма) похожее на него, пусть даже менее четкое, чем оригинал.

Пожалуй, можно было бы о ком-то, кто изображает тоску на сцене, сказать, что он переживает (или имеет) картину тоски: а именно не чтобы объяснить его поведение, а чтобы его описать.

656. Стыдиться мысли. Стыдимся ли мы, когда мысленно произносим такую-то фразу?

У языка корень разветвленный; у него корни, а не один корень. [Заметка на полях: ((Вспоминать мысль, намерение.)) Семя.]

657. «На вкус это точно как сахар». Как получается, что я могу быть настолько уверенным в этом? То есть что если потом выяснится, что это неправда. – А что меня в этом удивляет? То, что я устанавливаю столь жесткую связь между понятием сахара и вкусовым ощущением. То, что мне кажется, что я способен распознавать субстанцию сахара непосредственно на вкус.

Но ведь вместо выражения «На вкус это точно…..» я мог бы просто воскликнуть «Сахар!» Разве можно сказать, что при этом звуке ‘передо мной явилась субстанция сахара’? И как же она это сделала?

658. Могу ли я сказать, что именно этот вкус настоятельно обязывает называть себя «сахаром»; или же образ кусочка сахара? Скорее, ни то и ни другое. Да, конечно, существует настоятельная потребность в понятии ‘сахара’, такая же, как в понятии ‘красный’, когда мы используем его для описания того, что видим.

659. Я вспоминаю, что сахар обладает именно таким вкусом. Так в сознание возвращается переживание. Однако: откуда я знаю, что это переживание, имевшее место ранее? Память мне здесь более не помощница. Нет, эти слова – «переживание возвращается…..» – лишь иносказание, а не описание воспоминания.

Но когда я говорю «На вкус это точно как сахар», здесь не происходит, в некотором важном смысле, никакого воспоминания. Следовательно, свое суждение или свое восклицание я никак не обосновываю. Тому, кто меня спросит «Что ты подразумеваешь под ‘сахаром’?», – я, разумеется, постараюсь продемонстрировать кусочек сахара. А тому, кто спросит «Откуда ты знаешь, что сахар такой на вкус?», я, конечно, отвечу «Я уже тысячу раз ел сахар» – но это не то объяснение, которое я даю самому себе.

660. «На вкус как сахар». Отчетливо и уверенно вспоминается, каков сахар на вкус. Я не говорю «Я полагаю, сахар на вкус таков». Какой удивительный феномен! Это просто феномен памяти. – Но правильно ли называть его удивительным?

В нем нет ничего удивительного. Эта уверенность ни в коем случае (ни на йоту) не более удивительна, чем неуверенность. Что же тут удивительного? То, что я с уверенностью говорю «Это на вкус как сахар»? Или то, что это потом действительно оказывается сахаром? Или то, что другие считают так же?

Если уверенное распознавание сахара является удивительным, то его нераспознавание было бы менее удивительным.

661. «Какой необычный и угрожающий звук. Я никогда его не забуду». А почему нельзя сказать то же самое («Какой необычный….. опыт….. о воспоминании о том, когда в первый раз что-то увидел? –

662. Воспоминание: всматривание в прошлое. Так можно было бы сказать о грезах, когда они возвращают нас к прошедшему. Но не о воспоминании; ибо даже если оно демонстрирует нам событие с галлюцинаторной ясностью, то показывает оно нам только то, что это событие происходило в прошлом.

663. Но если память показывает нам прошлое, как она показывает нам, что это прошлое?

Она как раз не показывает нам прошлое. Так же, как наши чувства не показывают настоящее.

664. Также нельзя сказать, что она сообщает нам о прошлом. Ибо даже если память была бы голосом, который мы могли бы слышать и который разговаривал бы с нами, – как мы могли бы его понять? Если он скажет нам, например, «Вчера была прекрасная погода», как я узнаю, что означает «вчера»?

665. Я демонстрирую себе нечто только так же, как я демонстрирую это другим.

666. Я могу продемонстрировать свою хорошую память не только другому, но и себе самому. Я могу расспросить самого себя. (Иностранные слова, даты.)

667. Но как я демонстрирую себе воспоминание? Ну, я спрашиваю себя «Как я провел сегодняшнее утро?» и отвечаю себе. – Но что же именно я себе продемонстрировал? Было ли это воспоминанием? Как это, вспоминать о чем-то? – Разве этим я продемонстрировал бы другому человеку мое воспоминание?

668. Забыть значение слова – а потом снова его вспомнить. Что за процесс тут происходит? Что именно вспоминают, что приходит на ум, когда, например, вновь вспоминают, что означает английское слово “perhaps”[78].

669. Когда меня спрашивают: «Ты знаешь алфавит?», и я отвечаю «да», не стану же я одновременно утверждать, что в этот момент мысленно прохожусь по всему алфавиту или испытываю особое душевное переживание, которое каким-то образом эквивалентно произнесению алфавита наизусть[79].

670. Можно владеть зеркалом; владеешь ли тогда и отражением в нем?

671. Говорить – это деятельность. Хотеть что-то сказать – это состояние. «Но почему есть это состояние?» – Потрудись дать себе отчет в том, как употребляется это выражение!

672. «Пока температура железного прута не опустится ниже…… его можно ковать». Значит, имеет смысл сказать: «Я могу ковать его с пяти до шести часов». Или: «Я могу играть в шахматы с пяти до шести часов», то есть с пяти до шести у меня есть свободное время. – «Пока мой пульс не упадет ниже…… я могу решать арифметическую задачу». Эта задача требует полутора минут; но сколько времени требуется для того, чтобы быть способным ее решить? И если ты можешь решать ее целый час, значит ли это, что ты снова и снова начинаешь все с начала?

673. Кто-то мог бы сказать: внимание динамично, а не статично. Сперва я сравню внимание с пристальным взглядом: но это не то, что я называю вниманием; а теперь я хочу сказать, что невозможно поддерживать внимание статично.

674. В определенном случае я говорю: внимание состоит в готовности отследить малейшее движение, которое может произойти, – и ты уже видишь, что внимание является не пристальным вглядыванием, а понятием иного рода.

675. Состояния: ‘Быть в состоянии взойти на гору’ можно назвать состоянием моего тела. Я говорю: «Я могу подняться на гору – я имею в виду: я достаточно силен для этого». Сравни с этим такое состояние возможности: «Да, я могу туда пойти – я имею в виду: у меня есть на это время».

676. Какую роль играют ложные предложения в языковой игре? Я полагаю, есть разные случаи.

(1) Некто должен наблюдать за светофором на перекрестке и докладывать другому человеку, какой свет загорается. Он оговорился и назвал неверный цвет.

(2) Производятся метеорологические наблюдения и по определенным правилам, исходя из них, предсказывается погода на следующий день. Прогноз сбывается или не сбывается.

В первом случае можно сказать, что человек сыграл неверно; во втором так сказать нельзя – так одно время я полагал.

(То есть) здесь мучаются вопросом, который, допустим, звучит так: «Является ли верификация также частью языковой игры?»

677. Я утверждаю: «Если сбудется это, то обязательно произойдет то. Если я окажусь прав, ты заплатишь мне шиллинг, если не прав, то я тебе, если будет ничья, то никто никому не должен». Это можно было бы выразить так: Случай, в котором предположение не сбывается, нас не интересует, мы о нем не говорим. Или же: мы не считаем естественным использовать слова «да» и «нет» так же, как в случае (а такое бывает), когда нас интересует материальная импликация. Словом «нет» мы хотим здесь сказать «p и не-q», словом «да» – только «p и q». Не существует правила для исключенного третьего, которое звучало бы так: «Ты либо выиграл пари, либо проиграл – третьего не дано».

678. При игре в кости у кого-то выпало сначала 5, потом 4, и он говорит: «Если бы у меня вместо 5 выпало 4, то я выиграл бы!» Такая обусловленность победы – факт не физический, но исключительно математический, ибо можно было бы возразить: «Если бы сначала выпало 4, – кто знает, что выпало бы потом!»

679. Если же ты скажешь «Использование сослагательного наклонения покоится на вере в законы природы», – то могут возразить: «Оно не покоится на вере; использование сослагательного наклонения и сама эта вера стоят на одной и той же ступени». (Я услышал в кино, как отец говорит дочери, что он должен был жениться на другой женщине: «Она должна была быть твоей матерью!» Почему это неверно?)

680. Судьба противостоит законам природы. Мы стремимся изучить и поставить себе на службу эти законы, с судьбой такое невозможно.

681. «Если сбывается p, то сбудется и q» можно было бы назвать условным прогнозом. То есть: я не делаю никакого прогноза для случая не-p. Но поэтому то, что я говорю, остается не верифицированным посредством «не-p и не-q».

Или же так: существуют условные прогнозы, но «если р, то q» не является одним из них.

682. Предложение «Если р, то q», я обозначу как «S». – «S или не-S» является тавтологией: но не это ли (также) закон об исключенном третьем? – Или же так: Если я скажу, что прогноз «S» может быть истинным, ложным или неопределенным, то может ли это быть выражено предложением «не (S или не-S)»?

683. Будет ли отрицание предложения равнозначно дизъюнкции случаев, которые оно не исключает? Иногда это так. (Например, здесь: «Перестановка элементов ABC, которые он написал на доске, была не ACB».)

684. Понять важнейший смысл фрегевского знака утверждения лучше всего, вероятно, посредством того, что мы говорим: он четко обозначает начало предложения. – Это важно: ибо наши философские затруднения, касающиеся сущности ‘отрицания’ и ‘мышления’, связаны с тем, что предложение «|-не-p», или «|-я полагаю, что p», хотя и содержит предложение «p», но не содержит «|-p». (Ибо если я слышу, как кто-то говорит: «идет дождь», я не буду знать, что он сказал, если не знаю, было ли это началом предложения.)

685. Противоречие мешает мне начать действовать в языковой игре.

686. Предположим, однако, что языковая игра состояла бы именно в том, чтобы беспрестанно швырять меня от одного решения к противоположному!

687. Противоречие можно понимать не как катастрофу, но как каменную стену, которая указывает нам, что мы не можем двигаться дальше.

688. Я бы хотел спросить не столько «Что мы могли бы сделать, чтобы избежать противоречия?», сколько «Что мы должны делать, когда достигли противоречия?»

689. Почему противоречия следует бояться сильнее, чем тавтологии?

690. Нашим девизом могло бы быть: «Не дадим себя одурманить!»

691. «Критский лжец». Вместо того, чтобы говорить «я лгу», он мог бы написать «это предложение ложно». Ответом на это было бы: «Пожалуй, но какое предложение ты имеешь в виду?» – «Ну, это предложение». – «Я понимаю, но о каком предложении в нем идет речь?» – «Об этом». – «Хорошо, а к какому предложению отсылает это предложение?» и т. д. Он не смог бы нам объяснить, что он имеет в виду, пока не перешел бы к полному предложению. – Также мы вправе сказать: Фундаментальная ошибка заключается в том, что думают, будто слово, например, «это предложение», может как бы намекнуть на него (издали указать на него), не выступая представителем своего предмета.

692. Поставим перед собой вопрос: Какой практической цели может служить расселовская теория типов? – Р[ассел] обращает наше внимание на то, что порой мы должны ограничивать способ выражения всеобщности, чтобы избежать нежелательных выводов.

693. От резонерства, ведущего к бесконечному регрессу, следует отказаться не потому, что ‘так мы никогда не сможем достичь цели’, а потому, что здесь вовсе отсутствует какая-либо цель; так что бессмысленно говорить о том, что «мы не сможем ее достичь».

Мы с легкостью убеждаем себя, что, пробежав несколько этапов регресса, мы могли бы потом, так сказать, в отчаянии от него отказаться. В то время как его бесцельность (отсутствие цели в исчислении) следует выводить из исходной позиции.

694. Вариант диагонального метода Кантора: Пусть N = F(k, n) будет формой закона разложения десятичных дробей. N есть n-ое место на k-ом шаге. Тогда диагональный закон имеет форму N = F (n, n) = Def. F’ (n).

Следует доказать, что F’ (n) не может быть одним из правил F(k, n). Положим, что оно является сотым. Тогда правило формирования

F’ (1) F (1, 1)

F’ (2) F (2, 2) и т. д.

Но правилом образования сотого места F’ (n) будет F (100, 100); т. е. правило гласит, что сотое место должно быть равно самому себе и, следовательно, для n = 100 нет правила.

Правило игры гласит «Делай то же, что и…..!» – и в особом случае оно становится правилом «Делай то же, что и раньше!»

695. Понимание математического вопроса. Как мы узнаём, понятен ли нам математический вопрос?

Вопрос – можно так сказать – это задание. Понимать задание означает: знать, что нужно делать. Конечно, задание может быть весьма туманным – например, когда я говорю: «Принеси ему что-нибудь, что ему поможет!» Но это может означать: подумай о нем, его состоянии и т. д. в дружеском ключе и потом принеси ему что-то, что, на твой взгляд, ему подойдет.

696. Математический вопрос – это вызов. И можно было бы сказать: он имеет смысл, если побуждает нас к математической деятельности.

697. Можно было бы сказать далее, что вопрос в математике имеет смысл, если он стимулирует математическую фантазию.

698. Перевод с одного языка на другой является математической задачей, а перевод лирического стихотворения, к примеру, на иностранный язык вполне можно сравнить с математической проблемой. Можно сформулировать проблему: «Как, например, эту шутку перевести шуткой на другом языке?», то есть заменить одну шутку на другую; эта проблема может быть решена; но метод, система ее решения – отсутствуют.

699. Представь себе людей, которые вычисляют с помощью ‘чрезвычайно сложных’ цифр. Они предстают как фигуры, возникающие при наложении наших цифр друг на друга. Например, они записывают число π до пятого знака после запятой следующим образом:

Наблюдающему за ними будет сложно догадаться, что они делают. И возможно, они сами не смогут ничего объяснить. Ведь будучи записанной другим шрифтом, эта цифра может изменить свой внешний (данный нам) вид до полной неузнаваемости. И то, что делают эти люди, будет казаться нам чисто интуитивным.

700. Зачем нам счет? Он оказался удобным? Мы пользуемся нашими понятиями, например психологическими понятиями, потому что это выгодно? – Да, у нас есть некоторые понятия такого сорта, именно поэтому они и были введены.

701. Впрочем, различие между тем, что называют предложениями в математике, и предложениями повседневного опыта проявится во всей красе, если поразмыслить над тем, имеет ли смысл сказать: «Я хочу, чтобы 2 × 2 равнялось 5!»

702. Если считать, что уравнение 2 + 2 = 4 является доказательством предложения «существуют четные числа», то станет видно, сколь нестрого употребляется здесь слово «доказательство». Из уравнения 2 + 2 = 4 должно следовать предложение «существуют четные числа»?! – А что будет доказательством существования простых чисел? – Метод разложения на простые множители. В этом методе, однако, вообще даже не говорится ни о каких «простых числах».

703. «Дети, чтобы успевать по математике в начальной школе, вынуждены быть большими философами; за неимением этого им остается тренировка и тренировка».

704. Рассел и Фреге толкуют понятие как свойство вещи. Но это довольно противоестественно ‒ толковать слова «человек», «дерево», «трактат», «круг» как свойства субстрата.

705. Понимание функции Дирихле[80] возможно только там, где она не стремится выразить бесконечный закон одним списком, ибо не существует бесконечного списка.

706. Числа не являются основанием для существования математики.

707. Понятие ‘упорядочения’, например, рациональных чисел и понятие ‘невозможности’ так упорядочить иррациональные числа. Сравни это с тем, что называют ‘упорядочением’ цифр. Сходным образом сравни различие между ‘присоединением’ одной цифры (или ореха) к другой и ‘присоединением’ всех целых чисел к четным числам; и т. д. Повсюду сдвиги понятий.

708. Очевидно, существует способ изготовления линейки. Этот метод предполагает идеал, я имею в виду, процедуру приближения к неограниченной возможности, ибо сама эта процедура и есть идеал.

Или скорее так: Только в том случае, если существует процедура приближения к неограниченной возможности, геометрия этой процедуры может (а не должна) быть эвклидовой.

709. Рассматривать вычисление как орнамент – это тоже формализм, но не самый плохой его сорт.

710. Можно рассматривать вычисление как орнамент. Одна фигура на плоскости может гармонировать или не гармонировать с другой, объединяться с другими фигурами разными способами. Если фигура еще и цветная, тогда добавляется еще один критерий – подходят ли они друг другу по цвету. (Цвет – это лишь еще одно измерение.)

711. Может существовать такой способ рассмотрения электрических машин и устройств (генераторов, радиостанций и т. д. и т. п.), который, так сказать, непредвзято принимает эти предметы за простое соединение в пространстве меди, железа, резины и т. д. И этот способ рассмотрения может привести к некоторым весьма интересным результатам. Он совершенно аналогичен рассмотрению математических предложений как орнамента. – Разумеется, это вполне строгое и корректное понимание; а отличительная черта и сложность его состоит в том, что оно рассматривает предмет без какой-либо предвзятой идеи (так сказать, с точки зрения марсианина) или, точнее: разрушает (перечеркивает) привычную, предвзятую идею, объяснение.

712. (Стиль моего изложения подвергся исключительно сильному влиянию Фреге. При желании я мог бы обнаружить это влияние и там, где с первого взгляда его никто не заметит.)

713. «Положи это сюда» – при этом я показываю пальцем на определенное место – вот абсолютное указание местоположения. И тот, кто говорит, что пространство абсолютно, в качестве аргумента мог бы привести это: «В конце концов, существует же такое место: здесь». [Заметка на полях: ((Возможно, относится к первой языковой игре.))]

714. Вообрази себе душевную болезнь, при которой человек может понимать и использовать имена только в присутствии их носителей.

715. Может существовать такой способ употребления знаков, при котором они становятся бесполезными (при котором они уничтожаются), как только перестают существовать их носители.

В такой языковой игре имя будет привязано к предмету как бы веревкой; и когда предмет исчезнет, можно будет отбросить и имя, которое работало с ним заодно. (Слово “handle”[81] для имен собственных.)

716. Как быть с двумя такими предложениями: «этот лист красный» и «этот лист такого цвета, который по-немецки называется ‘красный’»? Они оба означают одно и то же?

Не зависит ли это от того, каков критерий того, что некоторый цвет по-немецки называют ‘красным’?

717. «Ты не можешь слышать Бога, когда Он разговаривает с другим человеком, но лишь тогда, когда Он обращается к тебе». – Это грамматическое замечание.

Примечания

1

Alice Ambrose, “Ludwig Wittgenstein: A Portrait”, in Portraits of Wittgenstein / Ed. by Francis Flowers and Ian Ground. Vol. 2. London: Bloomsbury Academic, 2016. P. 552–553.

2

MS 134, 76‒77: “Manchmal kann ein Satz nur verstanden werden, wenn man ihn im richtigen Tempo liest. Meine Sätze sind alle langsam zu lesen”.

3

Людвиг Витгенштейн, Культура и ценность. О достоверности / Пер. с англ. Л. Добросельского. М.: АСТ, 2010. С. 103.

4

Морис Друри, “Беседы с Витгенштейном”, Логос, 1991, № 1. С. 146.

5

Людвиг Витгенштейн в январе 1945 года писал: «Своим сочинением я не стремился избавить других от усилий мысли. Мне хотелось иного: побудить кого-нибудь, если это возможно, к самостоятельному мышлению».

6

Georg Henrik von Wright, “Special Supplement: The Wittgenstein Papers”, Philosophical Review, 1969, vol. 78, no. 4. P. 485–486, 488.

7

О русских эквивалентах немецкого слова Zettel см. в нашей сноске на с. 30 настоящего издания.

8

Все тексты Витгенштейна, опубликованные распорядителями наследия и находящиеся до настоящего времени в научном обороте, выглядят примерно таким же образом, с тем лишь отличием, что коллекцию выписок и фрагментов Zettel формировал сам Витгенштейн, а «Философские исследования», «О достоверности», «Культуру и ценность», «Философскую грамматику», «Заметки о цвете», «Заметки о философии психологии» и т. д. – посторонние люди, нигде при этом не эксплицируя принципы, на основании которых осуществлялась публикация, не фиксируя, из каких манускриптов и машинописей набираются фрагменты, на какой стадии обработки и правки они находились на момент смерти автора и т. п. Все подобные компиляции, с некоторыми оговорками, дают, конечно, представление о философии Витгенштейна, но неминуемо затеняют и маскируют всю картину в целом, опуская что-то важное для самого автора (и исследователей), кажущееся при этом несущественным или ненадлежащим его публикаторам. Начало подлинно научной, текстологически выверенной работе с наследием положил пятитомник “Ludwig Wittgenstein: Wiener Ausgabe” (систематическое издание машинописной части архива, к сожалению, незаконченное), а также современные издания под редакцией Брайана Макгиннеса и некоторых других специалистов.

9

Подробнее об этом см.: André Maury, “Sources of the Remarks in Wittgenstein’s Zettel”, Philosophical Investigations, 1981, vol. 4, no. 1. P. 57–74.

10

Michael Nedo, Ludwig Wittgenstein Wiener Ausgabe: Einführung/Introduction. Wien: Springer-Verlag, 1993. S. 84.

11

Alice Ambrose, “Ludwig Wittgenstein: A Portrait”. P. 552.

12

Людвиг Витгенштейн, Философские работы / Составл., вступ. статья, примеч. М. С. Козловой. Пер. с нем. М. С. Козловой и Ю. А. Асеева. М.: Гнозис, 1994. Ч. I. С. 497.

13

Людвиг Витгенштейн, Логико-философский трактат / Пер. с нем. и сверено с авторизованным англ. переводом И. Добронравовым, Д. Лахути; общ. ред. и предисл. В. Ф. Асмуса. М.: Издательство иностранной литературы, 1958; Людвиг Витгенштейн, Логико-философский трактат / Пер. с нем. и сверено с авторизованным англ. переводом И. С. Добронравовым и Д. Г. Лахути. М.: Канон+, РООИ «Реабилитация», 2008.

14

Людвиг Витгенштейн, “Логико-философский трактат”, в Философские работы. Ч. I. С. 1–74.

15

Людвиг Витгенштейн, Дневники, 1914–1916 / Общ. ред. В. А. Суровцева. М.: Канон+, РООИ «Реабилитация», 2009.

16

Людвиг Витгенштейн, “Логико-философский трактат”, в Избранные работы / Пер. с нем. В. Руднева. М.: Территория будущего, 2005. С. 11–228.

17

Людвиг Витгенштейн, Логико-философский трактат / Пер. с нем. Л. Добросельского. М.: АСТ, 2010.

18

См. об этом: Карл-Отто Апель, Трансформация философии. М.: Логос, 2001. С. 96.

19

Ср., например, предуведомление Владимира Иткина к своему переводу «Голубой» и «Коричневой книги»: «Самым проблематичным может показаться перевод английского picture как “образ” или “изображение”. Аргумент в пользу такого перевода: такие варианты приемлемы, поскольку этот термин Витгенштейн использует не просто в смысле “картинка” (что имеет значение нарисованного изображения), а в смысле немецкого Bild, т. е. образ в широком смысле слова. Здесь может возникнуть смешение с английским image, последнее – это мысленный образ (ср. английское imaginary). Действительно, в ряде случаев Витгенштейн делает упор именно на противопоставлении картины как картинки или пиктограммы мысленному образу (даже если речь идет об “образе”, “находящемся в голове”, Витгенштейн пытается расщепить это понятие). Справедливости ради стоит сказать, что наиболее широким спектром значений в русском языке обладает слово “картина”, но, к сожалению, его употребление очень ограничено. Соответственно, возникает ситуация, когда: a) необходимо соблюсти единую терминологию; b) при этом слово “картинка” имеет слишком конкретное значение; c) слово “образ” имеет слишком широкую область значений; d) слово “картина” не всегда употребимо в нужных нам случаях. Мы остановились на слове “образ”, хоть и признаем спорность этого варианта перевода. Так или иначе, контекст обычно проясняет суть» (Людвиг Витгенштейн, Голубая и коричневая книги / Пер. с англ. В. А. Суровцева, В. В. Иткина. Новосибирск: Издательство Сибирского университета, 2008. С. 13).

20

Об этом мы можем судить в том числе по его переводам на лекциях, посвященных работам Витгенштейна. Из «Голубой книги»: «Если мы удержим в поле зрения возможность рисунка, который, оставаясь правильным, не имеет никакого подобия с предметом, то будет совершенно бессмысленно вставлять какую-то тень между фразой и действительностью. Ведь тогда сама фраза может служить такой тенью (Wenn wir die Möglichkeit eines Bildes im Auge behalten, das, obwohl es korrekt ist, keine Ähnlichkeit mit seinem Gegenstand hat, dann wird es völlig sinnlos, einen Schatten zwischen Satz und Wirklichkeit zu schieben. Denn nun kann der Satz selbst als so ein Schatten dienen)» (Владимир Бибихин, Витгенштейн: лекции и семинары 1994–1996 годов. СПб.: Наука, 2019. С. 111–112). Здесь полезно обратить внимание и на то, как Владимир Вениаминович предлагал переводить немецкое Satz – как «фраза». Мы в своих переводах предпочитаем оставлять «предложение».

21

Людвиг Витгенштейн, Философские работы. Ч. I. Такая же вариативность используется этими переводчиками (безусловно, в целом виртуозно и блистательно справившимися со сложнейшими трудами Витгенштейна) при передаче на русском языке немецкого глагола denken (включая его субстантивированную форму) – в разных местах перевода возникает то «думать», то «мыслить»: «“Можно ли мыслить, не говоря?” – А что такое мыслить? – Ну, а разве ты никогда не думаешь?» (с. 189, § 327; “‘Kann man denken, ohne zu reden?’ – Und was ist Denken? – Nun, denkst du nie?”); «Может ли машина думать?» (с. 197, § 359; “Könnte eine Maschine denken?”). Насколько мы знаем, это нигде ими не эксплицировано, но здесь отчетливо видно, что переводчики, пренебрегая идентичностью передачи немецкого слова, при переводе довольно аккуратно проводят различие в русском языке между «мыслить вообще» (если имеется в виду процесс мышления, не атрибутируемый в данном конкретном случае субъекту) и «я (ты, он, она) думаю».

22

Генрих Герц, Принципы механики, изложенные в новой связи. М.: Издательство Академии наук СССР, 1959. С. 15.

23

Kelly Hamilton, “Wittgenstein and the Mind’s Eye”, in Wittgenstein: Biography and Philosophy/ Ed. by James Klagge. Cambridge: Cambridge University Press, 2001. P. 91, note 2.

24

Словарные значения немецкого Zettel: листок [клочок] бумаги, бумажка; карточка; записка; этикетка, наклейка, ярлык. Однако самым верным и точнее всего отражающим авторский замысел этой коллекции заметок было бы русское словосочетание «Опавшие листья», причем именно в том смысле, какой придавал ему В. В. Розанов (со всеми поправками на характер и манеру мышления). Впрочем, мы не решились на столь радикальное сближение двух этих авторов, оставляя возможные коннотации за пределами обложки и титульных страниц книги, и остановились на формальном названии «Заметки», что относительно точно передает сущность и структуру текстовых фрагментов данного собрания. Между тем, опираясь на опыт всех существующих европейских переводов Zettel, где в названии издатели оставляют именно немецкое слово, мы предпочли идти по тому же пути и использовать в оформлении книги Zettel как приоритетное. – Прим. перев.

25

Опубликовано в: Людвиг Витгенштейн, Философские работы / Составл., вступ. статья, примеч. М. С. Козловой. Перевод М. С. Козловой и Ю. А. Асеева. М.: Гнозис, 1994. Ч. I. С. 75‒319. – Прим. ред.

26

Имеется в виду так называемый “Big Typescript” (двуязычное издание: Ludwig Wittgenstein, The Big Typescript, TS 213 / Edited & translated by C. Grant Luckhardt and Maximilian A.E. Aue. Oxford: Blackwell Publishing, 2005). – Прим. перев.

27

Ludwig Wittgenstein, Werkausgabe in 8 Bänden / Aus dem Nachlass herausgegeben von Rush Rhees. Bd. 2. Philosophische Bemerkungen. Frankfurt am Main: Suhrkamp, 1993. – Прим. ред.

28

Рассел Гудман полагает (Russell B. Goodman, Wittgenstein and William James. Cambridge: Cambridge University Press, 2002. P. 77), что Витгенштейн ссылается на следующее место из «Принципов психологии»: «еще до того, как мы открываем рот, чтобы заговорить, вся мысль присутствует в нашем сознании в виде намерения произнести это предложение. Это намерение, хотя и не имеет простого имени и представляет собой переходное состояние, сразу же вытесняемое первым словом, тем не менее является определенной фазой мысли, а не чем-то еще» (William James, The Principles of Psychology. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1981. P. 269‒270). Ср.: «Пусть кто-нибудь попытается захватить вниманием на полдороге переходный момент в процессе мышления, и он убедится, как трудно вести самонаблюдение при изменчивых состояниях сознания. Мысль несется стремглав, так что почти всегда приводит нас к выводу раньше, чем мы успеваем захватить ее. Если же мы и успеваем захватить ее, она мигом видоизменяется. Снежный кристалл, схваченный теплой рукой, мигом превращается в водяную каплю; подобным же образом, желая уловить переходное состояние сознания, мы вместо того находим в нем нечто вполне устойчивое – обыкновенно это бывает последнее мысленно произнесенное нами слово, взятое само по себе, независимо от своего смысла в контексте, который совершенно ускользает от нас» (Уилльям Джэмс, Психология / Пер. И. И. Лапшина. СПб.: Издание К. Л. Риккера, 1911. С. 132‒133). – Прим. перев.

29

Данные слова произносит не Макс, а Илло: «Илло. Для наших войск он как родной отец» (Фридрих Шиллер, Валленштейн. Пикколомини. М.: Наука, 1955. С. 84. Действие I, явление 2). – Прим. перев.

30

Витгенштейн имеет в виду термин Джеймса «tendency» (англ.). См., например, фрагмент из «Принципов психологии» Уильяма Джеймса: «Некоторые истолкуют эти факты, называя ими все случаи, когда определенные образы, следуя закону ассоциации, пробуждали другие насколько быстро, что затем мы думали, что мы ощущали сами склонности (tendencies) нарождающихся образов, которые должны возникнуть до того, как они на самом деле появлялись. Для этой школы единственный возможный материал сознания – это образы совершенно определенной природы. Склонности (tendencies) существуют, но они являются фактами для внешнего психолога, а не для субъекта наблюдения. Потому склонность (tendency) – это психологический ноль; ощущаются только ее результаты.

Итак, я утверждаю и привожу примеры, показывающие, что “склонности” (tendencies) – это не только описания извне, но и то, что они относятся к объектам потока, так что они осознаются изнутри и должны описываться как в значительной мере образующие переживания склонности (feelings of tendency), зачастую настолько смутные, что мы вообще не способны назвать их. Таким образом, я стремлюсь привлечь внимание к необходимости вернуть смутному его место в нашей душевной жизни» (William James, The Principles of Psychology. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1981).

Русские издания (Уильям Джемс, Психология. М.: Педагогика, 1991; Вильям Джемс, Научные основы психологии. СПб.: Санкт-Петербургская электропечатня, 1902) представляют собой перевод не «Принципов психологии» (1890), а другой книги Джеймса ‒ «Психология: более короткий курс» (1892), сокращенного варианта «Принципов психологии»: William James, Psychology: Briefer Course. New York: H. Holt and company, 1892. В этом «более коротком курсе» термины tendency или feelings of tendency Джеймсом уже не употребляются. – Прим. перев.

31

«Der Mensch tritt ein – das Ereignis tritt ein». Витгенштейн обыгрывает значения немецкого глагола eintreten – входить (куда-либо); вступать (в партию и т. п.); начинаться, наступать (о времени года и т. п.); случаться, происходить. – Прим. перев.

32

Витгенштейн имеет в виду австрийского философа Алексиуса Мейнонга, ср.: «Когда я утверждаю: “Синевы не существует”, я при этом думаю именно о синеве, а вовсе не о некоем представлении и его возможных свойствах. Дело обстоит так, как если бы синева сначала уже должна была бы быть, прежде чем вообще можно было поставить вопрос о ее бытии или небытии. Однако дабы избежать новых парадоксов или же полной бессмыслицы, можно выразиться иначе: синева, равно как и любой другой предмет, должна быть в известном смысле заранее дана, чтобы мы могли вынести решение относительно ее бытия или небытия, причем таким образом, который не противоречил бы [возможному] небытию. С психологической точки зрения это выглядело бы следующим образом: если я должен был бы вынести решение о том, что определенный предмет не существует, то, по-видимому, этот предмет должен был бы прежде всего некоторым образом передо мной быть, чтобы я мог высказать утверждение о его небытии, точнее, чтобы иметь возможность приписать ему небытие или отрицать его небытие» (Алексиус Мейнонг, “О теории предметов”, Эпистемология и философия науки, 2011, т. XXVII, № 1. С. 209‒210). – Прим. перев.

33

Ср.: “Philosophische Bemerkungen”, § 31. – Прим. нем. изд.

34

Ср.: «Философские исследования», § 581. – Прим. нем. изд.

35

Ср.: “Philosophische Bemerkungen”, § 25. – Прим. нем. изд.

36

«Теэтет», 189a. Мы опирались на классический немецкий перевод Фридриха Шлейермахера, который используется Витгенштейном:

Sokrates: Und wer vorstellt, der sollte nicht etwas vorstellen?

Theaitetos: Notwendig.

Sokrates: Und wer etwas vorstellt, nicht Wirkliches?

Theaitetos: Ich gebe es zu.

Sokrates: Wer also vorstellt, was nicht ist, der stellt nichts vor?

Theaitetos: So scheint es.

Этот же фрагмент в существующих русских переводах:

«Сократ. Ну а тот, кто имеет о чем-то мнение, разве не имеет мнение о чем-то одном?

Теэтет. Непременно.

Сократ. А имеющий мнение о чем-то одном, разве имеет его не о существующем?

Теэтет. Согласен, о существующем.

Сократ. Значит, имеющий мнение о несуществующем мнит ничто?

Теэтет. Очевидно, ничто» (Платон, “Теэтет”, в Собрание сочинений: в 4 т. М.: Мысль, 1990‒1994. Т. 2. С. 296);

«Сокр. А имеющий мнение не одно ли нечто мнит?

Теэт. Необходимо.

Сокр. Мнящий же нечто одно не то ли мнит, что существует?

Теэт. Согласен.

Сокр. Стало быть, кто мнит не существующее, тот ничего не мнит.

Теэт. По видимому; ничего»

(Сочинения Платона, переведенные с греческого и объясненные профессором Карповым. М.: Синодальная типография, 1879. Ч. V. С. 402). – Прим. перев.

37

Knowing (англ.) – знать; being aware of (англ.) – осознавать. – Прим. ред.

38

Слово «переживание» в машинописной копии зачеркнуто. – Прим. нем. изд.

39

Имеется в виду описание языковой игры из § 2 «Философских исследований»: «Представим себе язык, для которого верно описание, данное Августином. Этот язык должен обеспечить взаимопонимание между строителем А и его помощником В. А возводит здание из строительных камней – блоков, колонн, плит и балок. В должен подавать камни в том порядке, в каком они нужны А. Для этого они пользуются языком, состоящим из слов: «блок», «колонна», «плита», «балка». А выкрикивает эти слова, В доставляет тот камень, который его научили подавать при соответствующей команде. – Рассматривай это как завершенный примитивный язык» (Людвиг Витгенштейн, Философские работы. Ч. I. С. 81). – Прим. перев.

40

См. там же.

41

Ср.: «§ 342. Уильям Джемс, чтобы показать возможность мышления без речи, цитирует воспоминания одного глухонемого, мистера Балларда, поведавшего, что он еще в раннем возрасте, до того как научился говорить, размышлял о Боге и мире. – Что бы это могло значить! – Баллард пишет: “Именно во время этих очаровательных прогулок, за два или три года до моего приобщения к азам письменного языка, я начал задавать себе вопрос, как возник мир”. – Уместно спросить его: а уверен ли ты, что это – правильный перевод твоих бессловных мыслей в слова? И почему здесь приходит в голову этот вопрос, который в других обстоятельствах, кажется, вовсе не возникает? Хочу ли я сказать, что пишущего обманывает его память? – Я даже не знаю, сказал ли бы я это. Эти воспоминания – необычное явление памяти, и я не знаю, какие выводы о прошлом рассказчика можно было бы извлечь из них!» (Людвиг Витгенштейн, “Философские исследования”, в Философские работы. Ч. I. С. 193). – Прим. перев.

42

Ср.: «Самый важный пример этого принципа [ «принципа освобождения от абстракции»] – определение Фреге кардинального числа данного множества элементов как класса всех множеств, которые «подобны» данному множеству, где два множества «подобны», когда существует взаимно-однозначное соответствие, чьей областью служит одно множество, а обратной областью – другое множество. Таким образом, кардинальное число есть класс всех тех классов, которые подобны данному классу» (Бертран Рассел, “Логический атомизм”, в Аналитическая философия: Становление и развитие / Пер. с англ. и нем. под ред. А.Ф. Грязнова. М.: Дом интеллектуальной книги, Прогресс-Традиция, 1998. С. 21‒22). – Прим. перев.

43

Ср.: «Философские исследования», § 556. – Прим. нем. изд.

44

Это шифр, которым на протяжении всей жизни пользовался Витгенштейн для записей преимущественно личного характера. Первая буква алфавита меняется на последнюю (а последняя – на первую), вторая на предпоследнюю и т. д. По воспоминаниям очевидцев, Витгенштейн владел этим типом шифрованного письма столь же бегло, как и письмом обычным. – Прим. перев.

45

Фридрих Шиллер, “Пикколомини. В пяти действиях”, в Собрание сочинений Шиллера в переводе русских писателей / Под ред. С. А. Венгерова. Том II. СПб., 1901. Действие I, явление 2. Данные слова принадлежат Квестенбергу. – Прим. перев.

46

Игра слов: Bank (нем.) – I. скамья, скамейка, лавка; II. банк. – Прим. перев.

47

Поток сознания (англ.). – Прим. ред.

48

Во французском языке существительное «шаг» (pas) омонимично наречию pas, которое вместе с отрицательной частицей ne используется для выражения отрицания – ne… pas. Человек, не слишком хорошо владеющий французским языком, мог бы истолковать словосочетание ne pas как «не шаг». – Прим. перев.

49

В «Философской грамматике» (ч. 1, § 84) это высказывание приведено полностью: «У меня столько друзей, сколько дает решение уравнения x3+2x–3=0» (Ludwig Wittgenstein, Werkausgabe in 8 Bänden. Bd. 4. Philosophische Grammatik. Frankfurt am Main: Suhrkamp, 1993. S. 130). Очевидно, количество друзей x=1. – Прим. перев.

50

В оригинале никакого рисунка нет: читатель волен самостоятельно представить себе нечто подходящее. Для этого существуют различные возможности, мы же использовали рисунок Р.Б.О. Ричардса. – Прим. нем. изд.

51

См.: «Философская грамматика», § 82: «“На самом деле я никогда не видел, чтобы черная линия, мало-помалу светлея, превращалась в белую, а затем начинала постепенно краснеть, пока не становилась красной; но я знаю, что это возможно, поскольку могу это себе представить”. Способ выражения “я знаю, что это возможно, поскольку…” заимствован из таких случаев, как: “я знаю, это возможно – отпереть дверь этим ключом, поскольку однажды я это уже делал”. Предполагаю ли я, следовательно, в этом смысле, что возможен любой цветовой переход, поскольку я в состоянии его представить? – Не есть ли скорее так: “цветовой переход возможен” означает здесь то же, что “я могу себе его представить”? – А как быть с этим: “алфавит может быть произнесен вслух, поскольку я могу повторять его про себя”? И “я могу представить себе цветовой переход” не является здесь высказыванием о недюжинной силе моего воображения, как высказывание “я могу поднять этот камень” свидетельствует о силе моих мышц. Предложение “я могу представить себе переход” в той же мере, что и “это положение вещей можно зарисовать”, связывает языковое изображение с другими способами изображения; его следует понимать как предложение грамматики» (Ludwig Wittgenstein, Werkausgabe in 8 Bänden. Bd. 4. Philosophische Grammatik. S. 128). – Прим. перев.

52

Ср.: “Philosophische Bemerkungen”, § 95. – Прим. нем. изд.

53

Nihil est in intellectu, quod non prius fuerit in sensu (лат.) – «нет ничего в сознании, чего раньше не было бы в ощущениях» (Джон Локк, «Опыт о человеческом разумении»). – Прим. перев.

54

Eo ipso (лат.) – само собой, само из себя; тем самым. Возможно также, у Витгенштейна здесь описка и он имел в виду a priori (лат.) – знание, полученное до опыта и независимо от него. – Прим. перев.

55

Ср.: “Philosophische Bemerkungen”, § 66. – Прим. нем. изд.

56

Энрико Растелли (1896–1931) – итальянский жонглер и акробат. Родился в Самаре в семье циркачей. В противоположность другим жонглерам того времени, носившим строгие вечерние костюмы и жонглировавшим обыденными предметами – шляпами, тросточками, булками, бутылками и даже стульями, Растелли использовал предметы, более подходящие для бросания и ловли: тарелки, палки и шары. Считается, что так он достиг уровня мастерства гораздо более высокого, нежели все его современники. К началу 1920-х годов он стал знаменит, гастролировал по Европе и Америке, выступая в шелковом костюме ориенталистского вида. В конце 1920-х его стиль изменился: одетый в футбольную форму, он жонглировал или балансировал пятью мячами, совмещая это с эквилибристикой или балансированием других предметов. Умер 13 декабря 1931 года. На могиле в Бергамо установили статую Растелли в полный рост – он стоит в узнаваемой позе, держа шар на поднятом пальце. – Прим. перев.

57

Слова в квадратных скобках отсутствуют в оригинале; они взяты из соответствующего места в машинописной копии. – Прим. нем. изд.

58

«Фраза ‘конечное не может понять бесконечное’ безусловно должна быть боевым кличем теологии, а не математики» (англ.) (Годфри Гарольд Харди (1877‒1947), английский математик, профессор Кембриджского университета). – Прим. перев.

59

Chartered accountant (англ.) – сертифицированный аудитор. – Прим. ред.

60

Ср.: Людвиг Витгенштейн, “Философские исследования”, § 229, в Философские работы. Ч. I. С. 168‒169. — Прим. ред.

61

Ср.: “Philosophische Bemerkungen”, § 235‒236. – Прим. нем. изд.

62

Ср.: «Философская грамматика», § 8: «Мы говорим о понимании предложения как условии того, что мы его можем применять. Мы говорим: “я не могу исполнить приказ, если я его не понимаю”, или также: “я не могу его исполнить, покуда я его не пойму”.

Действительно должен ли я понять предложение, чтобы иметь возможность действовать в соответствие с ним? – “Конечно, в противном случае ты просто не поймешь, что ты сделал”. – Но для чего мне пригодно это знание; от знания к действию ведь снова прыжок.

“Но я же должен понять приказ, чтобы иметь возможность его выполнить” – здесь подозрительно это “должен”. Если это логическое долженствование, то это предложение – грамматическое замечание.

Тут можно было бы спросить: за сколько до исполнения ты должен понять приказ? – Но у предложения “я должен понять приказ прежде, чем смогу его выполнить”, естественно, есть свой здравый смысл. Только он не металогический. Ибо ‘понимание’ не является металогическим понятием.

Если “понять предложение” означает: каким-либо образом действовать в соответствии с ним, тогда понимание не может быть условием того, что мы действуем в соответствии с ним. Но при этом особое действие процесса понимания, как показывает опыт, может быть предварительным условием исполнения приказа.

“Я не могу выполнить приказ, поскольку не понимаю, что ты имеешь в виду. – А, вот теперь я тебя понял”. Что происходило, когда я вдруг понимал другого? Тут много возможностей. Например: приказ может быть отдан на привычном для меня языке, но с неправильным ударением, и вдруг во мне звучит верное ударение. Тогда я сказал бы кому-то третьему: “теперь я его понимаю; он имеет в виду…” и повторил бы приказ с правильным ударением. И, схватывая хорошо известное предложение, я понял бы этот приказ. Я имею в виду: я ведь должен схватывать не только абстрактный смысл. – Или: я понял бы приказ в этом смысле, это было, значит, правильное немецкое предложение; но оно показалось мне вздорным. И в таком случае я сказал бы: “Я тебя не понимаю; ибо такое ты не мог иметь в виду”. Но тогда мне пришло бы на ум более понятное толкование. Это могло бы мне мысленно представляться до понимания различных толкований, т. е. различных объяснений, на одно из которых я потом решился.

(Понимание, когда рассеянный на команду “направо!” поворачивает налево, а потом, хлопнув себя по лбу, восклицает: “ах да, ‘направо’” и выполняет направо)» (Ludwig Wittgenstein, Werkausgabe in 8 Bänden. Bd. 4. Philosophische Grammatik. S. 45‒46). – Прим. перев.

63

Ср. фрагмент из статьи «Философия» Фрэнка Рамсея, который много лет был ближайшим другом и одновременно последовательным критиком Витгенштейна, хорошо знакомого с его аргументами: «Главную опасность для нашей философии, помимо лености и расплывчатости, представляет схоластика, сущность которой состоит в том, чтобы трактовать то, что является смутным, так, как если бы оно было ясным, и пытаться подвести его под точную логическую категорию. Типичным примером схоластики является точка зрения Витгенштейна на то, что все наши повседневные пропозиции в совершенном порядке и что невозможно мыслить нелогично. (Последнее подобно утверждению, что нарушить правила игры в бридж невозможно, поскольку, если вы их нарушаете, то не играете в бридж, или, как говорит миссис С., играете в не-бридж.)» (Фрэнк Рамсей, Философские работы / Перевод с англ. В. А. Суровцева. Томск: Издательство Томского университета, 2003. С. 212). – Прим. перев.

64

Данная запись не входила в собрание “Zettel”. Издатель взял ее из рукописи, где она стояла непосредственно перед следующей заметкой. – Прим. нем. изд.

65

Речь прежде всего о Джордже Эдварде Муре, кембриджском философе, одном из основоположников аналитической философской традиции. Ср.: «Можно доказать, например, что две человеческие руки существуют. Как это сделать? Я показываю две мои руки и говорю, жестикулируя правой: “Вот – одна рука” и, жестикулируя левой рукой, добавляю: “А вот – другая”. <…> Но я хорошо знаю, что многие философы все-таки не сочтут мое доказательство убедительным. В заключение хотелось бы вкратце обсудить, почему остается такая неудовлетворенность. <…>

Иными словами, они хотят доказать то, что я утверждаю, когда поднимаю руки и говорю: “Вот одна рука, а вот – другая”, а в другом случае: “Я только что держал руки под этим столом”. Конечно, на самом деле они ищут не просто доказательство этих двух суждений, но что-то вроде общего способа доказательства любых подобных суждений. Такого способа я, разумеется, не представил; если это и имеют в виду под доказательством существования внешних вещей, то не думаю, что оно возможно. <…> Но как бы я сейчас доказал, что “вот одна рука, а вот – другая”? не думаю, что мог бы это сделать: ведь прежде всего потребовалось бы доказать, как отметил Декарт, что я не сплю. Но как? У меня, несомненно, имеются веские основания утверждать, что все происходит не во сне, и убедительные свидетельства того, что я бодрствую; но это существенно отличается от доказательства. Я не сумел бы разъяснить, что это за свидетельства, а доказательство предполагает по крайней мере это.

Однако неудовлетворенность философов вызывает не просто сам факт отсутствия таких дополнительных доказательств. Они скажут (и, по-моему, это будет явной ошибкой): “Если вы не можете доказать свою посылку (что вот одна рука, а вот – другая), то не знаете ее. Но вы сами же признали, что тогда доказательство в целом станет неубедительным. Значит, оно неубедительно, хотя вы уверены в обратном”. Кант тоже думал, что мы не можем знать то, что не можем доказать. Когда он утверждал, что существование внешних предметов, если оно не доказано, приходится принимать на веру, то имел в виду, вероятно, и суждения типа “Вот – рука”. Я могу доказать, что это мнение, широко распространенное среди философов, все же ошибочно. Правда, знание об истинности посылок доказательства будет зависеть от знания о существовании внешних предметов. Есть вещи – посылки обоих моих доказательств в том числе, – которые я безусловно знаю, даже если не умею их доказать» (Джордж Эдвард Мур, “Доказательство внешнего мира”, в Аналитическая философия: Избранные тексты / Сост., вступ. ст. и коммент. А. Ф. Грязнова. М.: Изд-во МГУ, 1993. С. 81‒84). – Прим. перев.

66

Ср.: «Философские исследования», § 154. – Прим. нем. изд.

67

Нем. für – для, за, ради; führ (императив от führen) – приведи! отведи! – Прим. ред.

68

Хармид, 174 d, e, 175 a. Цит. по: Платон, Диалоги. М.: Мысль, 1986. С. 324. – Прим. перев.

69

Лат. – … поскольку исследование говорит больше, чем открытие… (Августин, «Исповедь», книга XII, глава 1). Ср.: «Книга двенадцатая. 1. Скорбит сильно сердце мое. Господи, в этой скудости жизни моей, когда стучатся в него слова Святого Твоего Писания. Широковещательная речь прикрывает обычно нищету человеческого ума; искание речистее открытия, просьба длительнее ее удовлетворения, стучащая рука утруждена больше получающей. У нас есть обещание: кто извратит его? “Если Бог за нас, кто против нас?” – “Просите и получите, ищите и найдете, стучите и отворят вам. Ибо всякий, кто просит, получает, ищущий находит, и стучащему отворят”. Это обещания Твои, и кто же побоится обмана, когда обещает Истина?» (Блаженный Августин, Исповедь / Пер. М. Е. Сергеенко. СПб.: Наука, 2013. С. 195‒196.) — Прим. перев.

70

Витгенштейн едва ли смог бы указать точный источник этой цитаты, он воспроизводит неконкретизированное и ложное представление об индийской математике, сложившееся в Европе в конце XIX ‒ середине XX века. Европейские историки математики этого периода были уверены в том, что понятия доказательства в индийской математике не было; см., например: «Индийцы интересовались больше арифметическими и счетными возможностями математики, чем дедуктивными моделями. Они называли математику словом “ganita”, что значит “наука о счете”. Они демонстрировали хорошие технические навыки, но нет никаких свидетельств того, что у них существовало хотя бы какое-то представление о доказательстве» (Morris Kline, Mathematical Thought from Ancient to Modern Times. Oxford, 1972. Р. 190). В опровержение подобных взглядов Т. А. Сарасвати Амма пишет (T. A. Sarasvati Amma, Geometry in Ancient and Medieval India. Delhi, 1999. Р. 2‒3), что доказательств не было в стандартных (учебных) математических текстах, тогда как в математических комментариях к научным работам из других областей знания (например, к работам по астрономии) доказательства присутствовали. Поэтому, скорее всего, древнеиндийские математические тексты, которые нам известны, имели характер сокращенного изложения результатов, а собственно доказательству этих результатов (например, геометрических теорем) обучали в устной форме. С большой долей вероятности можно утверждать, что здесь Витгенштейн подразумевает и геометрический порядок доказательства метафизических истин у Спинозы, «Этику» которого он внимательно читал, в том числе одно из ключевых положений Спинозы относительно истинности: “est enim verum index sui et falsi” («Ибо истина есть показатель как самого себя, так и ложного» (Письмо 76)) – одно из основных положений теории познания у Спинозы. Слово “index” означает также «оселок, пробирный камень», так что это положение можно перевести также и следующим образом: «Истинное есть критерий самого себя и ложного». Спиноза признает только имманентный критерий истины, этим положением он хочет сказать, что истина сама за себя говорит, сама дает знать о себе, предоставляя вместе с тем знание и о своей противоположности, т. е. о ложном. – Прим. перев.

71

Ср.: “Philosophische Bemerkungen”, § 144. – Прим. нем. изд.

72

Например, покалывание или скованность руки при ишемии и отёки рук при гиперволемии. – Прим. перев.

73

Более точно Витгенштейн выражает эту мысль в финале схожего фрагмента из «Заметок о философии психологии»: «Уясни из этой поучительной истории о нашем поведении – из этой языковой игры, – какую функцию в нем выполняют понятия “аналогия” и “вера”» (Ludwig Wittgenstein, Bemerkungen über die Philosophie der Psychologie. Suhrkamp, 1994. S. 168. Ср.: Людвиг Витгенштейн, Заметки о философии психологии / Пер. С. Д. Латушкина под ред. В. В. Анашвили. М.: Дом интеллектуальной книги, 2001. Т. 1. С. 137). – Прим. перев.

74

Ср.: Людвиг Витгенштейн, «Философские исследования», § 300, в Философские работы. Ч. I. C. 184. — Прим. перев.

75

Ср.: «Философские исследования», § 174. – Прим. нем. изд.

76

См.: Людвиг Витгенштейн, “Философские исследования”, § 613, в Философские работы. Ч. I. С. 245. – Прим. ред.

77

Витгенштейн имеет в виду этот рассказ немецкого писателя Иоганна Петера Хебеля (1760–1826): «В одном городе по улице быстро и целеустремленно шел горожанин. Было видно, что он куда-то торопится, по какому-то важному делу. Мимо проходил городской судья, любопытный и к тому же властный человек, за ним семенил его слуга. “Куда вы так торопитесь?” – спросил он горожанина. Тот спокойно ответил: “Милостивый государь, я и сам не знаю!” – “Но совершенно непохоже, чтобы вы слонялись тут от скуки. У вас здесь, должно быть, какое-то важное дело!” – “Может быть, – согласился горожанин, – но я действительно не знаю, куда иду”. Городской судья ужасно рассердился. Наверно, он заподозрил, что человек задумал что-то недоброе и потому не признается. Теперь он прямо-таки потребовал сказать, куда тот идет, пригрозив, что в противном случае сейчас же упечет его за решетку. Это ничуть не помогло: и городской судья действительно приказал слуге увести этого упрямого человека. Но тут человек разумно заметил: “Теперь вы видите, милостивый государь, что я сказал вам чистую правду. Как я мог минуту назад сказать, что пойду в тюрьму – и знаю ли я сейчас точно, иду ли я туда?” – “Нет, – сказал судья. – Вы не могли”. Шутливая речь горожанина привела его в чувство. Он неслышно выругал себя за чрезмерную обидчивость и отпустил человека с миром. Просто удивительно, как иногда человек, от которого ничего особенного не ожидаешь, может преподать другому хороший урок, потому что держится удивительно мудро и разумно» (Johann Peter Hebel, Schatzkästlein des Rheinischen Hausfreundes. Reclam, 1985. Перевод Анны Васильевой). – Прим. перев.

78

Возможно (англ.). – Прим. ред.

79

В машинописной копии далее следовало: «Как кого-нибудь обучают читать про себя? Как узнают, что он этому научился? Как он сам узнает, что делает то, что от него требуют?» – Прим. нем. изд.

80

Функция Дирихле разрывна в каждой точке числовой оси, поскольку не имеет предельного значения ни в одной точке. Названа в честь немецкого математика Иоганна Петера Густава Лежёна Дирихле (1805‒1859). – Прим. перев.

81

Ручка, рукоятка (англ.). – Прим. ред.

Content

Людвиг Витгенштейн
Zettel

Валерий Анашвили. «Опавшие листья» Людвига Витгенштейна. Предисловие к переводу Zettel

Предисловие издателей

Людвиг Витгенштейн. Zettel Заметки

Примечания