Стивен Рансимен

Падение Константинополя. Гибель Византийской империи под натиском османов

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2020

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2020

* * *

Посвящается моему брату

Предисловие

В те времена, когда историки смотрели на вещи проще, считалось, что падение Константинополя в 1453 году ознаменовало конец Средневековья. Сегодня мы слишком хорошо знаем, что река истории течет неостановимо и на ее пути не бывает преград. Нет такой точки, о которой можно было бы сказать, что именно там средневековый мир превратился в мир современный. Задолго до 1453 года в Италии и Средиземноморье уже набирало силу явление, получившее имя Ренессанс. И много лет после 1453 года средневековые идеи сохранялись на севере Европы. Еще до 1453 года первопроходцы начали разведывать океанские пути, изменившие всю мировую экономику, но открыты они были и Европа ощутила на себе их воздействие лишь через несколько десятилетий после 1453 года. Закат и гибель Византии, триумф турок-османов повлияли на эти перемены, однако их последствия не объясняются событиями исключительно одного года. Византийская культура оказала влияние на Возрождение, но еще за более чем полвека до 1453 года византийские ученые стали покидать свою нищую и ненадежную родину ради уютных профессорских кафедр в Италии, а греки, последовавшие за ними после 1453 года, в большинстве своем были не беженцами от нового ига иноверцев, а студентами и исследователями с островов, которые пока еще находились под контролем Венеции. Уже давно возрастающее могущество османов чинило помехи торговым городам Италии, но все же не погубило их коммерцию, разве что закрыло для них пути в Черное море. Завоевание османами Египта оказалось более пагубным для Венеции, нежели взятие Константинополя, и даже если захват султаном черноморских проливов нанес Генуе тяжелый удар, то не потеря внешней торговли, а ее шаткое положение в Италии обусловило ее падение.

Даже в широкой политической плоскости падение Константинополя мало что изменило. Турки и без того уже вышли на берега Дуная и угрожали Центральной Европе, и ни для кого не было секретом, что Константинополь обречен, что империя, фактически состоявшая из одного приходящего в упадок города, не может устоять против государства, чья территория охватывала большую часть Балканского полуострова и Малой Азии, против империи, энергично руководимой и располагающей самой эффективной военной машиной своего времени. Христианский мир, бесспорно, был глубоко потрясен падением Константинополя. Не обладая нашей возможностью делать мудрые выводы задним числом, страны Запада не сумели понять всей неизбежности турецких завоеваний. Однако эта трагедия никак не сказалась на их политике или, вернее, ее отсутствии в восточном вопросе. Одна только Папская курия была искренне удручена и действительно планировала ответные шаги, но вскоре и у нее возникли более насущные проблемы в собственном доме.

В силу всего вышесказанного может показаться, что события 1453 года вряд ли заслуживают отдельной книги. Но в действительности они представляли огромную важность для двух народов. Туркам захват древнего города императоров не только давал новую столицу империи, но и гарантировал прочность их положения в Европе. Пока им не принадлежал этот город, находившийся фактически в центре их владений, на перекрестке Европы и Азии, они не могли чувствовать себя в безопасности. У них не было причин бояться греков как таковых, однако крупный альянс христианских государств, опираясь на эту базу, все еще мог бы их оттеснить. Обладая Константинополем, они могли быть уверены в будущем. И после всех превратностей своей истории турки по-прежнему владеют Фракией и их позиции по-прежнему сильны в Европе.

Для греков падение Константинополя оказалось еще более судьбоносным. Для них оно стало настоящим завершением главы их истории. Великолепная цивилизация Византии уже сыграла свою облагораживающую роль в окружающем мире и теперь умирала сама вместе с умирающим городом. Но пока она еще не погибла. Среди убывающего населения Константинополя накануне его гибели все еще встречалось множество блестящих умов своего времени, людей, взращенных в традициях высокой культуры, уходившей корнями во времена Древней Греции и Рима. И до тех пор, пока император, наместник Бога, находился на Босфоре, любой грек, даже оказавшийся в неволе, с гордостью мог осознавать свою принадлежность к истинно православному христианскому сообществу. На грешной земле император мало что мог сделать для людей, но все же он оставался средоточием и олицетворением божественной власти. Когда же вместе со своим городом пал и император, пришло царство антихриста, и Греция была загнана в подполье, где выживала, как могла. Эллинизм не умер окончательно, и это дань нескончаемой жизнестойкости и мужеству греческого духа.

В этом повествовании греческий народ предстает трагическим героем, и именно эту точку зрения автор и старался передать. Эта история рассказывалась неоднократно. Она взволновала Гиббона, хотя и не настолько, чтобы заставить его забыть о презрении к Византии. На английском языке последним о ней исчерпывающе рассказал сэр Эдвин Пирс. Его рассказ о том, как велась осада, основанный на тщательном изучении источников и близком личном знакомстве с особенностями местности, по-прежнему представляет ценность, хотя в других отношениях благодаря современным исследованиям книга несколько устарела. Я чрезвычайно признателен автору за этот труд, который доселе остается лучшим повествованием о событиях 1453 года на каком бы то ни было языке. Со времен его опубликования множество ученых расширили наши знания по данному вопросу. В частности, вышло немало статей и эссе, приуроченных к пятисотлетию со дня этих достопамятных событий. Но, не считая книги Гюстава Шлюмберже, увидевшей свет в 1914 году и почти полностью основанной на сочинении Пирса, за последующие полвека ни на одном из западных языков не вышло ни единого исчерпывающего изложения хода осады.

В попытке заполнить этот пробел я с благодарностью воспользовался трудами многих ученых нашего времени, ныне здравствующих и уже покинувших нас. Я хотел бы особо отметить профессоров Закифиноса и Зораса. В том, что касается истории османов, мы в глубоком долгу перед профессором Бабингером, пусть даже его превосходная книга о султане-завоевателе и не содержит ссылок на использованные им источники. Для понимания раннего периода истории турок непревзойденной ценностью обладают работы профессора Виттека, а среди более молодых турецких ученых нужно упомянуть профессора Иналджика. Важным подспорьем для меня стала прекрасная книга отца Гилла о Флорентийском соборе.

В приложении 1 я привожу краткий обзор основных источников по истории рассматриваемых событий. Не все из них оказалось легко достать. Христианские источники собраны около 80 лет назад покойным профессором Детье в двух томах Monumenta Hungariae Historica – XXI и XXII, части 1 и 2, но, несмотря на то что эти тома были набраны, они так и не публиковались, вероятно, по причине большого количества содержащихся в них ошибок. Немногие из мусульманских источников легкодоступны, особенно для того, кто может читать османских авторов лишь медленно и с трудом. Надеюсь, что мне все же удалось проникнуть в их суть. Эта книга никогда не увидела бы свет, если бы не Лондонская библиотека. Также я хотел бы выразить благодарность сотрудникам читального зала Британского музея за их терпение и помощь. Я хотел бы поблагодарить и мистера С.Дж. Папаставру за его помощь в вычитке текста, а кроме того, старшин и персонал издательства Кембриджского университета за их неизменную снисходительность и доброту.

Примечание о транслитерации имен

Я не могу с уверенностью претендовать на какую-либо последовательность в передаче имен с греческого или турецкого языка. В транслитерации греческих имен я выбирал, как мне кажется, знакомую и естественную их форму. Для турецких имен я использовал простую фонетическую транскрипцию, кроме слов современного турецкого языка, в которых я придерживался их современного турецкого написания. Султана я называю его турецким именем Мехмед, а не Магомет или Мохаммед. Надеюсь, что мои турецкие друзья простят меня за то, что я называю город, о котором пишу, Константинополем, а не Стамбулом. Поступить иначе значило бы проявить чрезмерную педантичность.

Стивен Рансимен

Глава 1. Умирающая империя

В Рождество 1400 года король Англии Генрих IV устраивал пир у себя в Элтемском дворце. Дело было не только в религиозном празднике. Король хотел воздать почести высокому гостю. Этим гостем был Мануил II Палеолог, император греков, как его обычно звали на Западе, хотя кое-кто еще помнил, что именно он был истинным императором Римской империи. Мануил ехал через Италию и сделал остановку в Париже, где французский король Карл VI поселил его в специально отстроенном крыле Лувра, и профессоры Сорбонны восторженно приняли монарха, способного вести с ними диспуты с не меньшими, чем у них самих, искусством и ученостью. В Англии на всех произвели впечатление его величественные манеры и безупречно белые одеяния, в которые облачался он сам и его вельможи. Но, несмотря на все высокие титулы Мануила, принимавшие его государи испытывали к нему жалость, ведь он прибыл к ним в качестве просителя, отчаянно нуждаясь в помощи против неверных, наседавших на его империю со всех сторон. Адвокату Адаму из Аска, служившему при дворе короля Генриха, было мучительно видеть его там. «Я подумал, – писал Адам, – как печально, что великий христианский государь из-за сарацин принужден добираться с далекого Востока до самых отдаленных островов Запада в поисках помощи против них… Боже милостивый, – добавлял он, – что ныне сталось с тобою, древняя слава Рима?[1]»

В самом деле, от древней Римской империи осталась только тень. Мануил был законным наследником Августа и Константина, но уже много веков миновало с тех пор, когда константинопольские императоры могли претендовать на верность и подчинение римского мира. Для Запада они превратились всего лишь в правителей греков, византийцев, недостойных соперников тех императоров, которые возникли на Западе. До XI века Византия являла собою блестящую и могущественную державу, заступницу христианства от агрессии ислама. Византийцы исполняли свой долг уверенно и успешно, до тех пор пока в середине XI века с Востока не пришла новая мусульманская угроза – нашествие тюрок; в то время как Западная Европа дошла до такого уровня развития, что сама сделала попытку завоевательного похода в лице норманнов. Византии пришлось вести войну на двух фронтах в тот момент, когда она проходила через конституционные и династические трудности. Норманнов удалось отогнать, хотя и с потерей византийской Италии, но Византии пришлось навсегда отдать тюркам земли, откуда она черпала большую часть солдат и продовольствия, – равнины Анатолийского плоскогорья. С тех пор империя так и не могла вырваться из этого положения между молотом и наковальней, и оно вдобавок осложнялась тем явлением, которое мы зовем крестовыми походами. Будучи христианами, византийцы разделяли чувства крестоносцев. Но давний политический опыт научил их проявлять определенную терпимость к иноверцам и мириться с их существованием. Священная же война в том виде, какой представлял ее Запад, казалась им опасной и неосуществимой.

Правда, и они надеялись пожать ее плоды. Однако человек, находясь меж двух огней, может быть в безопасности, только если силен. Византия продолжала играть роль великой державы, когда, по сути, могущество ее уже было подорвано. Потеря источников новобранцев в Анатолии в период постоянных войн вынудила императора полагаться на иностранных союзников и чужеземных наемников, а те и другие требовали денежной оплаты и торговых концессий, причем в то время, когда внутренняя экономика империи была ослаблена утратой анатолийских сельскохозяйственных угодий. На протяжении всего XII века Константинополь производил впечатление столь богатого и блистательного города, имперский двор – столь великолепного, а верфи и базары – до такой степени переполненных товарами, что на императора смотрели как на могущественного властелина. Но мусульмане не испытывали благодарности к нему за то, что он пытался унять пыл Христовой рати, а крестоносцев оскорбляло его равнодушное отношение к священной войне, которую они вели. Тем временем неуклонно обострялись религиозные разногласия между восточным и западным христианством, уходящие корнями еще к самым истокам и усугубленные политическими событиями XI века, пока к концу XII столетия между церквями Рима и Константинополя не произошел открытый раскол.

Этот кризис пришелся на тот момент, когда армия крестоносцев, увлекаемая честолюбием своих предводителей, завистливой жадностью венецианских союзников и той ненавистью, которую отныне любой западноевропеец питал к византийской церкви, обратилась против Константинополя, захватила и разграбила его и построила на его обломках Латинскую империю. Четвертый поход 1204 года положил конец старой Восточной Римской империи как наднациональному государству. После полувекового изгнания в Никее, на северо-западе Малой Азии, императоры вернулись в Константинополь, и Латинская империя рухнула. Казалось, Византию ждет новая эра величия. Но восстановленная Михаилом Палеологом империя уже не была доминирующей силой на христианском Востоке. Конечно, она сохранила долю былого мистического влияния. Константинополь по-прежнему оставался Новым Римом, древней священной столицей православного христианства. Ее государь, по крайней мере в глазах Востока, еще оставался императором Рима. Но в действительности он был всего лишь одним правителем из многих, таких же или более могущественных. Кроме него, существовали и другие греческие государи. Восточнее располагалась Трапезундская империя Великих Комнинов, разбогатевшая на серебряных рудниках и торговле, что шла по стародавнему пути из Тебриза и глубин Азии. В Эпире возник деспотат правителей из рода Ангелов, который одно время соперничал с никейцами за отвоевание столицы, но вскоре полностью обессилел. На Балканском полуострове по очереди господствовали Болгария и Сербия. По всей материковой и островной Греции были рассыпаны франкские сеньории и итальянские колонии. Чтобы изгнать венецианцев из Константинополя, византийцы позвали на помощь генуэзцев – их пришлось наградить, и теперь генуэзская колония в Пере, или Галате[2], что напротив Золотого Рога, прибрала к рукам большую часть столичной торговли. Тучи сгущались со всех сторон. В Италии кое-каким владетельным князьям не терпелось отомстить за гибель Латинской империи. Славянские правители на Балканах мечтали примерить на себя титул императора. Лишь в Азии тюрки на время затихли; признаться, без этой передышки византийцам едва ли удалось бы уцелеть. Но вскоре тюрки воспрянут во главе с династией блестящих вождей – Османа и его преемников. Восстановленной Византийской империи, завязшей в путанице европейских дел, непрерывно находившейся под угрозой с Запада, требовалось больше денег и людей, чем она располагала. Она экономила на своей восточной границе, пока не стало слишком поздно и османские турки не сломили ее оборону.

Иллюзии рухнули. XIV век стал для Византии периодом политической катастрофы. Несколько десятилетий казалось, что великое сербское царство вот-вот поглотит всю империю. Провинции разоряла отбившаяся от рук банда наемников – Каталонская компания. Началась долгая вереница междоусобных войн, возникших как результат личных и династических распрей при дворе и обострившихся, когда в конфликт были вовлечены социальные и религиозные партии. Император Иоанн V Палеолог, царствовавший пятьдесят лет с 1341 по 1391 год, не менее трех раз лишался престола: один раз из-за тестя, другой – из-за сына, а третий – из-за внука, хотя свою жизнь он все-таки окончил государем. Страну терзали и опустошительные поветрия чумы. «Черная смерть» 1347 года, ударившая в самый разгар гражданской войны, унесла не меньше трети населения империи. Турки воспользовались бедами Византии и Балкан, чтобы переправиться за море в Европу и проникнуть все глубже и глубже, пока к концу века армии султана не дошли до самого Дуная, и Византия не оказалась полностью окружена его владе ниями. Все, что осталось от империи, это сам Кон стантинополь и несколько городов, рассеянных вдоль побережья Мраморного моря во Фракии и Черного моря на север до самой Месемврии, а также Фессалоники с окрестностями, несколько островков и Пелопоннес, где деспоты Мореи из младшей линии императорской династии сумели добиться некоторых успехов и отвоевать землю у франков. Отдельные латинские сеньории и колонии в тревогах выживали в материковой Греции и на ее островах. В Афинах пока еще правили флорентийские герцоги, а в Эгейском архипелаге – веронские сеньоры. На всех остальных территориях хозяйничали турки[3].

По капризу судьбы этот период политического упадка сопровождался всплеском активной и творческой культурной жизни, более чем в любой иной момент византийской истории. В художественном и интеллектуальном плане эпоха Палеологов являет собой нечто выдающееся. Мозаики и фрески начала XIV века в константинопольской церкви Христа Спасителя в Хоре отличаются такой энергией, свежестью и красотой, по сравнению с которыми итальянские произведения того же времени кажутся примитивными и грубыми поделками. Такие же шедевры создавались повсюду в столице и Фессалониках. Однако столь великолепная работа обходилась дорого. Денег стало не хватать. В 1347 году было замечено, что в венцах, которые надевали на коронацию император Иоанн VI и его супруга, вставлены не драгоценные камни, а стекло. К концу века, хотя еще создавались мелкие произведения искусства, только в провинциях, в Мистре на Пелопоннесе или на горе Афон еще строились новые храмы, но украшались они скупо. Но интеллектуальная жизнь, которая не требовала столь больших финансовых затрат, била ключом. Константинопольский университет был вновь учрежден в конце XIII века благодаря великому министру Феодору Метохиту, человеку прекрасного вкуса и учености; именно его покровительству церковь Хора обязана своим убранством. Он окрылил целое поколение замечательных ученых, последовавших за ним. Главные мыслители XIV века, такие как историк Никифор Григора, богослов Григорий Палама, мистик Николай Кавасила или философы Димитрий Кидонис и Григорий Акиндин, – все они какое-то время обучались в университете и находились под влиянием Метохита. Помощь и поддержку всем им также оказывал его преемник на посту главного министра Иоанн Кантакузин, хотя некоторые из них впоследствии порвали с ним, когда он узурпировал императорский венец. Каждый из этих интеллектуалов обладал своеобразным мышлением; их диспуты были так же темпераментны, как и их дружба. Они спорили, как это водилось за греками почти две тысячи лет, о сравнительных достоинствах Платона и Аристотеля. Они дискутировали из-за семантики и логики и в своей аргументации неизбежно вторгались в область теологии. Православная традиция с опаской относилась к философии. Добропорядочные церковнослужители имели доверие к философскому обучению. Они пользовались платоновскими терминами и аристотелевской методологией. Но их богословие было апофатическим[4]. Они утверждали, что философия не способна решить загадки Божества, ибо Бог по самой своей сути непостижим для человеческого ума. Проблемы возникли в середине XIV века, когда некоторые философы под влиянием западной схоластики атаковали традиционную теорию религиозного мистицизма; и ее защитникам пришлось поэтому сформулировать свою доктрину и заявить о вере в нетварные энергии Бога. Она вызвала ожесточенные споры, разделив на два лагеря друзей и единомышленников. Учение об энергиях в основном поддержали монахи, как правило противники рассудочного начала. Главный выразитель их взглядов Палама, чьим именем часто и называют это учение, был мыслителем выдающегося ума, но не склонным к гуманизму. Среди его союзников, однако, оказались такие интеллектуалы-гуманисты, как Иоанн Кантакузин и Николай Кавасила. Их победа, вопреки тому, что часто утверждается, не была торжеством обскурантизма.

Надо всем господствовал вопрос, касавшийся не только богословов и философов, но и политиков. Это был вопрос унии с римской церковью. Раскол теперь стал окончательным, и триумф паламизма углубил эту пропасть. Но многие государственные мужи Византии считали очевидным, что империя не выстоит без помощи Запада. И если эту помощь можно получить только ценой подчинения римской церкви, то греки должны подчиниться. Михаил Палеолог пытался воспрепятствовать планам Запада по восстановлению Латинской империи тем, что от имени своего народа заключил унию с Римом на Лионском соборе. Большинство византийцев встретили его действия с гневом и возмущением, а когда опасность миновала, его сын Андроник II отменил унию. Теперь же, когда империю со всех сторон окружали турки, положение стало куда более опасным. Уния была необходима уже не для того, чтобы откупиться от недругов-христиан, а чтобы приобрести друзей для борьбы с куда более грозным врагом-иноверцем. На православном Востоке не существовало такой силы, которая могла бы прийти на помощь Византии. Государи дунайских стран и Кавказа были слишком слабы, им самим угрожала страшная опасность, а Русь была слишком далеко и решала собственные проблемы. Но станут ли католические государи спешить на помощь к тем, кого считают раскольниками? Не посчитают ли они турецкое нашествие Божьей карой за раскол? Обдумывая все это, император Иоанн V лично признал папское владычество в Италии в 1369 году. Но он благоразумно отказался говорить от имени своих подданных, хотя надеялся – как оказалось, напрасно – убедить их последовать его примеру.

Ни Михаил VIII, ни Иоанн V не были богословами. Для них обоих политические выгоды унии перевешивали все остальные соображения. С точки зрения теологии проблема была сложнее. Восточное и западное христианство издавна расходились в области богословия, богослужения и церковной теории и практики. Сейчас же их разделял главный теологический вопрос – об исхождении Святого Духа и добавлении католиками слова «филиокве»[5] к Символу веры. Были и другие, не столь важные вопросы. Недавно санкционированное учение об энергиях было неприемлемо для Запада. А западный догмат о чистилище казался Востоку самоуверенным до чванства. В литургической сфере главные разногласия вызывал вопрос, какой хлеб использовать в таинстве евхаристии – пресный или квасной. То, что на Западе причащались пресным хлебом, восточным христианам казалось иудейством и неуважением к Духу Святому, ведь именно его символизировала закваска. Такое же пренебрежение проявляли католики и тем, что отказывались признавать эпиклезу, призывание Святого Духа, без которой, по мнению Востока, хлеб и вино не могли считаться полностью освященными. Споры велись из-за причастия под обоими видами для мирян и безбрачия священников. Но самое фундаментальное противоречие относилось к сфере церкви. Признавать ли за римским епископом только почетный примат или же абсолютное первенство в церкви? Византийская традиция придерживалась давнего убеждения в харизматическое равенство епископов. Ни один, даже наместник святого Петра, не имел права навязывать другим свою доктрину, как бы глубоко его ни почитали. Определять вероучение мог только вселенский собор, на котором, подобно Пятидесятнице, представлены все епископы церкви и вдохновлены низошедшим на них Святым Духом. Слова, прибавленные Римом к Символу веры, возмущали и шокировали Восток не только с точки зрения богословия, но и потому, что они односторонне изменили формулу, освященную Вселенским собором. Кроме того, восточная традиция не могла признать административную и дисциплинарную власть Рима, полагая, что такими полномочиями обладает только пентархия патриархов, в которой Рим был старшим, но не верховным членом. Византийцы глубоко уважали свои традиции и богослужебные обряды, но их принцип икономии, который советовал не обращать внимания на мелкие различия в интересах гладкого управления Домом Божьим, допускал для них некоторую гибкость. Римская же церковь по самой своей природе не могла так легко идти на уступки.

Византийские мыслители разделились. Многие из них были слишком верными сынами церкви, чтобы рассматривать вариант унии с Римом. Но многие другие, особенно среди философов, были готовы признать первенство Рима при условии, что их Символ веры и обряды не будут всецело осуждены. Для них наивысшую важность представляло единство всего христианства и христианской цивилизации. Кто-то из них побывал в Италии и увидел, как там кипит интеллектуальная жизнь. А еще они узнали, как высоко теперь ценятся греческие ученые, если приезжают как друзья. Около 1340 года Димитрий Кидонис перевел на греческий труды Фомы Аквинского. Схоластика Аквината привлекла многих греческих мудрецов и показала им, что итальянской мыслью не стоит пренебрегать. Они хотели укрепить интеллектуальные связи с Италией, и это желание было взаимным. Все чаще и чаще им предлагали выгодные профессорские кафедры на Западе. Идея интеграции византийской и итальянской культуры становилась все более привлекательной; и если греческие традиции не пострадают, так ли уж важно, подчинится ли греческая церковь Риму, учитывая все то уважение, которым пользовался Рим в прошлом, и великолепие итальянской культуры в настоящем?

Сторонников унии можно было отыскать только среди политиков и интеллектуалов. Монахи и не столь высокопоставленные священники были ее яростными противниками. Мало кто из них руководствовался соображениями культуры. Они все гордились своей верой и традициями. Они помнили, как страдали их отцы от рук латинских иерархов при власти латинских императоров. Именно они и повлияли на настроения в народе, убеждая его, что уния греховна и что принять ее – значит обречь свою душу на вечную погибель. А это участь хуже любого несчастья, которое может постигнуть их в сей земной юдоли. При их сопротивлении любому императору было бы трудно выполнить любые данные по поводу унии обещания; вдобавок на их стороне были ученые и теологи, эмоционально и рационально преданные традиции, а также политики, которые сомневались в способности Запада действительно спасти Византию.

Все эти ожесточенные споры проходили в условиях материального обеднения. Несмотря на блистательность его мыслителей, Константинополь в конце XIV века являл собою пребывающий в унынии, деградирующий город. Число его жителей, которых, включая пригороды, в XII веке насчитывалось около миллиона человек, теперь сократилось всего лишь до сотни тысяч и продолжало уменьшаться. В предместьях за Босфором хозяйничали турки. Пера, лежавшая напротив Золотого Рога, была генуэзской колонией. На окраинах у фракийского побережья Босфора и Мраморного моря, когда-то усеянных великолепными виллами и богатыми монастырями, остались одни деревушки, сбившиеся вокруг какой-нибудь старинной церкви. Сам город с его стенами длиной 14 миль[6] даже во дни наивысшего расцвета полнился садами и парками, которые отделяли одни районы от других. Но теперь многих районов уже не было, а между оставшимися раскинулись рощи и поля. Путешественник Ибн Баттута в середине XIV века насчитал в стенах города тринадцать отдельных поселков. Гонсалес де Клавихо, увидевший Константинополь в первые годы XV века, был потрясен, что в таком обширном городе столько развалин, а несколько лет спустя Бертрандона де ла Брокьера поразила и ужаснула его пустынность. Перо Тафур в 1437 году отметил, как разрозненно и бедно живут его обитатели. Во многих районах могло показаться, что находишься за городом, весной там цвели заросли шиповника, а в рощицах пели соловьи.

В юго-восточном конце города высились уже необитаемые постройки Старого императорского дворца. Последний латинский император, испытывая острую нужду, сначала продал множество константинопольских реликвий Людовику Святому, а перед тем, как отдать в заклад венецианцам собственного сына и наследника, ободрал со всех крыш свинец и продал за наличные. Ни у Михаила Палеолога, ни у кого-либо из его преемников не нашлось лишних денег, чтобы их восстановить. На дворцовой территории содержалось лишь несколько церквей, например Новая церковь Василия I и храм Богородицы Фаросской. Неподалеку ветшал Ипподром; молодые аристократы устраивали на арене спортивные игрища. По ту сторону площади стоял патриарший дворец, где все еще располагалась канцелярия патриарха, но сам он уже не отваживался там жить. Только великий собор Премудрости Божией, Святой Софии, по-прежнему блистал великолепием, и на его содержание была отведена особая статья в государственных расходах.

Главная улица, проходившая через город по центральному гребню от Харисийских ворот, современных Адрианопольских, к Старому дворцу, была неравномерно уставлена лавками и домами, а над нею возвышалась громада собора Святых Апостолов. Но здание совсем обветшало. Вдоль Золотого Рога поселки сбились плотнее, и жителей в них было больше, особенно на обоих концах – во Влахернах, у наземных стен, где тогда находился императорский дворец, и на краю города, под горой с арсеналом. Венецианцы владели процветающим кварталом внизу у гавани, а неподалеку пролегали улицы, отданные другим западным купцам – из Анконы, Флоренции, Рагузы и Каталонии, а также евреям. В том районе, где до сих пор находится большой турецкий базар, вдоль набережной протянулись склады, верфи и базары. Но все районы были обособлены друг от друга, многие окружали стены или частоколы. На южных склонах города, выходивших к Мраморному морю, поселки располагались реже и дальше друг от друга. В Студионе, где стены спускались к морю, здания университета и патриаршей академии теснились вокруг древней церкви Святого Иоанна и ее исторического монастыря с прекрасной библиотекой. Восточнее находились верфи Псамафии. Оставалось еще несколько чудесных особняков и монастырей, женских и мужских, разбросанных по городу тут и там. На городских улицах еще можно было встретить богато разодетых господ и дам в экипажах и паланкинах, хотя де ла Брокьер с грустью отметил, какой малочисленный эскорт сопровождал прелестную императрицу Марию во время ее поездки из храма Святой Софии во дворец. Но базары и верфи по-прежнему полнились товарами и купцами, венецианскими, славянскими и мусульманскими, которые предпочитали вести дела в старом городе, а не с генуэзцами напротив Золотого Рога. Каждый год в столицу все так же стекались паломники, в основном с Руси, которые приезжали полюбоваться церквями и хранящимися в них реликвиями. Государство пока еще содержало гостиницы для богомольцев, а также больницы и сиротские дома, насколько хватало денег[7].

У империи, помимо столицы, остался только один крупный город – Фессалоники. Он сохранил видимость большего процветания и по-прежнему оставался главным портом на Балканах. Тамошняя ежегодная ярмарка была местом встречи для купцов со всего мира. Он был не так велик, и в нем меньше чувствовалось запустение и упадок. Но Фессалоники так и не оправились от потрясений середины XIV века, когда им на несколько лет завладели народные революционеры – зелоты, разрушившие множество дворцов, купеческих домов и монастырей, прежде чем с ними расправились. Еще до конца века его оккупировали турки, хотя впоследствии его на время удалось отвоевать. Мистра на Пелопоннесе, столица морейских деспотов, хотя и могла похвастаться дворцом и крепостью и несколькими церквями, монастырями и школами, представляла собой немногим более чем деревню.

Такое безотрадное наследство, останки империи, и досталось императору Мануилу в 1391 году. Он и сам являл собою трагическую фигуру. Его юность прошла среди семейных распрей и войн, в которых он один оставался верен своему отцу Иоанну V, которого ему как-то раз пришлось даже спасать из венецианской долговой тюрьмы. Несколько лет Мануил провел в заложниках при турецком дворе и был вынужден принести присягу султану и даже возглавить византийский полк, чтобы помочь своему владыке покорить свободный византийский город Филадельфию. Он находил утешение в науке и, помимо прочих трудов, составил небольшую книжицу для турецких друзей, в которой проводил сравнение христианства с исламом, – она написана образцово для подобного рода литературы. Мануил был достойным императором. Он великодушно признал соправителем своего племянника Иоанна VII, сына старшего брата, и был вознагражден преданностью, которую этот неуравновешенный юноша хранил ему до конца своей недолгой жизни. Мануил попытался реформировать монастыри и поднять их уровень и все деньги, которые мог уделить, отдавал университету. Он понимал, что западная помощь политически необходима. Крестовый поход 1396 года, который с благословения двух соперничающих пап отправился на погибель из-за глупости своих предводителей в битве при Никополе на Дунае, был, по сути дела, ответом на просьбы короля Венгрии, а не императора, однако в 1399 году французский маршал Бусико все же явился в ответ на его призыв в Константинополь с немногочисленными войсками, хотя добились они немногого. Мануил противился церковной унии, отчасти из искренних религиозных убеждений, которые он откровенно изложил в трактате, составленном для профессоров Сорбонны, а отчасти потому, что слишком хорошо знал своих подданных и не верил, что они когда-нибудь на нее согласятся. Своему сыну и наследнику Иоанну VIII он советовал поддерживать переговоры об унии на дружественной основе, но не связывать себя никакими обязательствами, которые невозможно выполнить. Отправляясь искать помощи на Западе, он выбрал такой момент, когда папство было дискредитировано Великим расколом, и обратился к мирским властителям Европы, рассчитывая таким образом уйти из-под диктата римской церкви. Но при всей вызываемой им симпатии поездка не принесла ему никакой ощутимой выгоды, не считая мелких денежных сумм, которые принимавшие у себя его государи вытянули из своих подданных, не проявлявших восторга по этому поводу; а в 1402 году императору пришлось срочно возвращаться домой, когда стало известно, что султан предпринял наступление на Константинополь. Столицу удалось спасти еще до его возвращения, так как с востока во владения турок вторгся Тимур. Однако передышка, которую получила Византия после разгрома султана Баязида при Анкаре, не могла возродить умирающую империю. Мощь османских правителей была ослаблена лишь на короткий миг. Династические ссоры два десятка лет удерживали их от проявления агрессии, и, когда в 1423 году султан Мурад II выступил на Константинополь, ему пришлось почти сразу же снять осаду из-за семейных интриг и слухов о восстании.

Вмешательство Тимура отсрочило падение Константинополя на полвека. Но Мануил в одиночку был не в силах воспользоваться этим шансом. Он отвоевал несколько городов во Фракии и обеспечил приход к власти дружественного правителя в султанате. Если бы все державы Европы вошли в единую коалицию против османских турок, угрозу удалось бы предотвратить. Но чтобы сформировалась коалиция, нужно время и добрая воля, а ни того ни другого не было. Генуэзцы, опасаясь за свою торговлю, поспешили отправить посольство к Тимуру и предоставить корабли для перевозки побежденных турок из Азии в Европу. Венецианцы, боясь, что генуэзцы их обойдут, велели властям своих колоний соблюдать строгий нейтралитет. Папы в пароксизмах Великого раскола не могли подать хороший пример. Светские власти Запада помнили провальную никопольскую кампанию, да и у каждого из них были свои, более насущные заботы. Король Венгрии, думая, что турки больше ему не угрожают, с головой ушел в интриги с Германией, из которых выйдет императором Запада. Прямая опасность Константинополю пока не угрожала. Зачем было кому-то волноваться из-за него уже сейчас?

В самом Константинополе такого оптимизма не испытывали. Однако, несмотря на осознание опасности, в нем не прекратилась яркая интеллектуальная жизнь. Старое поколение мыслителей уже ушло. Ныне, не считая самого императора, ведущей фигурой был Иосиф Вриенний, глава патриаршей академии и профессор университета. Он был наставником последнего выдающегося поколения византийских ученых, прекрасно разбирался и в западной, и в греческой литературе и способствовал императору, когда тот пожелал ввести изучение западных дисциплин в университетскую программу. Вриенний радушно приветствовал студентов с Запада. Более того, Энеа Сильвио Пикколомини, будущий папа Пий II, позднее напишет, что во времена его юности любой итальянец, претендовавший на ученость, утверждал, что обучался в Константинополе. Но Вриенний, как и Мануил, был противником церковной унии. Он не мог согласиться с римской теологией и не желал отказываться от византийских традиций.

Еще более выдающийся ученый – Георгий Гемист Плифон, который был несколько моложе Вриенния, уехал в эти годы из родного Константинополя и поселился в Мистре под патронажем самого эрудированного из императорских сыновей – деспота Мореи Феодора II. Там он основал Платоновскую академию и написал ряд трудов, в которых призывал реорганизовать государство по платоновским принципам. Только это, считал он, оживит греческий мир. Он выдвигал предложения по общественным, экономическим и военным вопросам, но лишь немногие из них были осуществимы на практике. В религии он отстаивал платоновскую космологию с налетом эпикурейства и зороастризма. Номинально он оставался православным, но христианство мало значило для него, и Бога он любил называть Зевсом. Его религиозные взгляды так никогда и не были опубликованы открыто. Рукопись, в которой он их изложил, после его смерти и падения Константинополя попала в руки его старого друга и оппонента патриарха Геннадия, который прочел ее со все возрастающим увлечением и ужасом и в конце неохотно приказал ее сжечь. От нее сохранилось лишь несколько фрагментов.

Плифон был горячим приверженцем терминологии, употребление которой свидетельствовало о больших изменениях, произошедших в византийском мире. До той поры словом «эллин», «эллинский» византийцы, кроме тех случаев, когда говорили о греческом языке, называли греков-язычников в противоположность грекам-христианам. Теперь же, когда от империи осталось немногим более чем несколько городов-государств, когда Западная Европа преисполнилась восхищения Древней Грецией, гуманисты стали называть себя эллинами. Империя еще официально носила имя Римской, но в ученых кругах совсем забросили слово «ромеи», которым раньше сами звали себя византийцы, пока в конце концов слово «ромейский» не стало означать народный язык в отличие от литературного. Эта мода пошла с Фессалоник, где интеллектуалы чрезвычайно гордились своим греческим наследием. Николай Кавасила, сам фессалоникиец, писал о «нашей общей Элладе». Его примеру последовали некоторые современники. В конце века к Мануилу уже часто обращались как к императору эллинов. За несколько веков до того при дворе даже не принимали западных послов, если они прибывали в Константинополь с письмами, адресованными «императору греков». Теперь же, хотя кое-кому из поборников старины не нравился новый термин и хотя никто и не вкладывал в него идеи отказа от экуменических притязаний империи, это слово распространилось повсеместно, напоминая византийцам о наследии Древней Эллады. В последние десятилетия своего существования Константинополь осознал себя именно греческим городом.

Мануил II удалился от деятельной жизни в 1423 году и окончил свои дни два года спустя. Его друг султан Мехмед I к тому времени уже умер, и при новом султане – Мураде II – османская держава обрела новое могущество. Немало греков восхищалось Мурадом, который, невзирая на то, что был ревностным мусульманином, имел понятия о доброте, чести и справедливости; однако его характер полностью раскрылся, когда в 1422 году он пошел на Константинополь. Хотя попытка осады окончилась ничем, давление султана на другие области империи было так сильно, что правитель Фессалоник Андроник, третий сын Мануила, болезненный, нервный человек, отчаялся удержать свой город и продал его венецианцам. Но и те не смогли его удержать. После короткой осады Фессалоники пали перед турками в 1430 году. В последующие годы Мурад не проявлял особой воинственности. Но как долго суждено было продлиться этому затишью?

Старший сын Мануила Иоанн VIII полностью уверился в том, что одна только помощь Запада может спасти империю, и, пренебрегая советом отца, решил добиваться унии с Римом. Только западная церковь могла бросить клич Европе для его спасения. Папство уже оправилось от своего раскола, но возродилось оно через соборы. Иоанн понимал, что единственный шанс убедить народ признать унию состоит в том, чтобы такое решение принял собор, как можно более представительный, насколько позволяла ситуация. Теперь папство не могло отвергнуть план созыва собора. После долгих переговоров папа Евгений IV предложил императору привезти свою делегацию на собор, который должен был состояться в Италии. Иоанн предпочел бы провести его в Константинополе, но все же принял приглашение. Собор открылся в Ферраре в 1438 году, а на следующий год перебрался во Флоренцию, где участники провели важнейшие дискуссии.

Подробное описание деятельности собора – скучное чтение. Шли споры о том, кто будет председательствовать. Может быть, император, подобно императорам на соборах прошлого? Как папа примет патриарха Константинопольского? Было решено, что пройдут дебаты о правильном толковании канонов вселенских соборов и текстов патристики. Считалось, что отцы церкви, равно латинские и греческие, вдохновлялись Святым Духом, и полагалось следовать их постановлениям. К сожалению, это божественное вдохновение, как видно, не отличалось последовательностью. Отцы церкви часто не соглашались друг с другом, а порой даже противоречили сами себе. Также возникали бессчетные языковые трудности. Редко когда удавалось найти точный латинский эквивалент греческих богословских терминов, да и греческий и латинский варианты канонов часто отличались друг от друга. Надо признать, что в дебатах латиняне все-таки одержали верх. Их делегация состояла из опытных полемистов, работавших единой командой, за спинами которых стоял папа со своими наставлениями. Греческая же делегация была более разобщенной. Епископы приехали жалкой кучкой, поскольку многие из прославленных иерархов отказались к ним присоединиться. Чтобы поднять уровень участников, император поставил на митрополичьи кафедры трех ученых монахов. Это были Виссарион Трапезундский, митрополит Никейский, Исидор, митрополит Киевский и всея Руси, и Марк Евгеник, митрополит Эфесский. К ним он прибавил четырех философов-мирян – Георгия Схолария, Георгия Амируци, Георгия Трапезундского и престарелого Плифона. К восточным патриархам обратились с просьбой назначить делегатов из своих епископов, но они подчинились неохотно и не дали своим представителям всех полномочий. По православной традиции считалось, что все епископы, включая и самого патриарха, равно боговдохновлены в вероучительных вопросах, и даже мирянам дозволялось иметь свои богословские мнения. Поэтому все греческие участники дискуссии шли своим путем. Патриарх, добродушный старичок по имени Иосиф, незаконный сын болгарского князя и гречанки, был человеком неглубокого ума, некрепкого здоровья и небольшого авторитета. Императору приходилось вмешиваться лично, чтобы не дать обсуждению перейти на неудобные темы, например на учение об энергиях. Греческие делегаты действовали не связанно, без единой политики; всем им не хватало денег и не терпелось вернуться домой.

В конце концов унию все-таки удалось продавить. Из философов ее признали Георгий Схоларий, Георгий Амируци и Георгий Трапезундский – все поклонники Фомы Аквинского. Плифон, по-видимому, сумел уклониться и не поставил своей подписи. На его взгляд, латинская церковь была еще более враждебной свободной мысли, нежели греческая. Но зато он прекрасно провел время во Флоренции. Его расхваливали как главного платоника среди философов, и Козимо де Медичи основал в его честь Платоновскую академию. Поэтому свои возражения он оставил при себе. Патриарх Иосиф согласился с католиками, что их формула об исхождении Святого Духа от Сына означает то же самое, что и греческая формула об исхождении Святого Духа через Сына, после чего заболел и умер. Как заметил один нелюбезный мыслитель, что еще ему оставалось как порядочному человеку, после того как он перепутал все свои препозиции? Виссариона и Исидора переубедили латиняне. Их впечатлила ученость итальянцев, и они хотели интегрировать греческую и итальянскую культуры. Остальные греческие епископы, за одним исключением, подписали акт об унии, хотя кое-кто из них все же протестовал и жаловался на давление и угрозы со стороны императора. Упомянутым исключением стал Марк Эфесский, не желавший подписывать унию, даже когда ему пригрозили отнять митрополию. Сам акт, хотя и признавал некоторые греческие обряды, представлял собой фактически изложение католической доктрины, хотя туда и внесли несколько расплывчатую оговорку об отношениях между папой и соборами.

Но легче было заключить унию, чем осуществить. Когда делегация вернулась в Константинополь, ее встретили с неприкрытой враждой. Вскоре Виссарион, несмотря на то что пользовался глубоким уважением, счел благоразумным отбыть в Италию, где к нему присоединился Исидор, гневно отвергнутый русскими верующими. Восточные патриархи отказались считать себя связанными подписями своих делегатов. Императору трудно было найти подходящего человека, чтобы поставить его во главе Константинопольской патриархии. Первый его кандидат почти сразу же скончался. Следующий – Григорий Мамма, назначенный в 1445 году, занимал свой пост шесть лет в безрадостной атмосфере почти всеобщего бойкота со стороны духовенства, после чего уехал в Рим, в более дружественную обстановку. Марка Эфесского низложили, но в народе его считали истинным главой церкви. Что до философов, то Георгий Трапезундский перебрался в Италию. Георгия Схолария стали одолевать сомнения, скорее политические, чем религиозные. Он по-прежнему оставался приверженцем схоластики, но пришел к выводу, что уния не отвечает греческим интересам. Он удалился в монастырь, где принял монашеское имя Геннадий. После смерти Марка Эфесского он стал признанным вождем партии противников унии. Георгий Амируци пошел еще дальше и размышлял о возможностях достижения взаимопонимания с исламом. Даже сам император стал задумываться, правильно ли он поступил. Он не отказывался от унии, но под влиянием матери, императрицы Елены, перестал добиваться ее осуществления[8]. Единственное, что принесла уния умирающему городу, – это раздор и озлобление.

Если вслед за ее заключением вскоре состоялся бы успешный поход против турок, уния, возможно, получила бы неохотное признание. Папа Евгений проповедовал крестовый поход в 1440 году и в конце концов даже организовал армию, состоявшую в основном из венгров, которая перешла Дунай в 1444 году. Но затем папский легат, кардинал Чезарини, принудил командующего армией Яноша Хуньяди, трансильванского воеводу, нарушить официальный договор с султаном на том основании, что клятва, принесенная иноверцу, недействительна, и не сумел договориться с ним о стратегии. Султан Мурад без особого труда одолел силы крестоносцев при Варне на берегах Черного моря.

В глазах многих западных историков византийцы, отвергнув унию, с безрассудством и упрямством совершали самоубийство. Простой народ во главе с монахами вдохновляла страстная преданность своей вере, своему богослужению и традициям, которые они считали предписанными самим Господом Богом, и отказаться от них было бы грехом. Это был век религии. Византийцы знали, что земная жизнь – всего лишь подготовка к жизни вечной. О том, чтобы покупать телесную безопасность здесь, в бренном мире, ценою райского спасения, не могло идти и речи. В этом была и доля фатализма. Если им уготована злая судьбина, она станет Божеской карой за их грехи. Греки были пессимистами. В сыром тоскливом климате Босфора природная жизнерадостность греков померкла. Даже во времена расцвета империи в народе шептались о пророчествах, говоривших, что он не будет длиться вечно. Всем было известно, что на камнях, разбросанных по городу, и в книгах, писанных мудрецами прошлого, есть перечень императоров, и он близится к концу. Царство антихриста уже при дверях. Даже тех, кто верил, что Божия Матерь не попустит того, чтобы посвященный ей город пал в руки нехристей, теперь стало мало. Союз с еретическим Западом не мог принести спасения и не мог изменить судьбу[9].

Возможно, эти набожные воззрения были невежественны и близоруки. Но были и мыслящие государственные мужи, также сомневавшиеся в выгодах унии. Многие из них считали, и не без оснований, что Запад никогда не сможет или не захочет прислать помощь, достаточно эффективную для того, чтобы поставить преграду перед превосходно организованной военной мощью турок. Другие, особенно среди церковных иерархов, боялись, что уния в итоге окончится лишь новой схизмой. Разве греки, так долго старавшиеся сохранить свое достоинство и единство в условиях гонений со стороны франкских властей, не почувствуют, что их предали? Все больше и больше греков оказывалось под турецкой пятой и могло поддерживать связь с Константинополем только через церковь. Если Константинопольская патриархия подчинится Западу, последуют ли за нею поместные церкви? Их главы наверняка этого не одобрят. Захотят ли присоединиться к ней кавказские, дунайские и русская православные церкви? Братские патриархии Востока со всей откровенностью выразили свое осуждение. Можно ли надеяться на то, что православные, подчиненные Византийской патриархии, но независимые от империи, согласятся на духовное владычество Запада только ради того, чтобы спасти империю? Русские были особенно известны своей ненавистью к католической церкви как к церкви их врагов, поляков и скандинавов. Из меморандума, датированного 1437 годом, мы узнаем, что из шестидесяти семи подчиненных патриарху Константинопольскому метрополий только восемь еще находились во владениях императора и еще семь – в Морейском деспотате. Иными словами, церковная уния с Римом вполне могла стоить патриарху потери более чем трех четвертей подчиненных ему епископов. Это был убедительный аргумент вдобавок к естественному нежеланию византийцев жертвовать своей религиозной свободой. Немногие государственные деятели заглядывали дальше. Так непредвзятому наблюдателю становится ясно, что Византия была обречена. Единственный шанс вновь объединить греческую церковь, а вместе с нею и греческий народ, возможно, состоял в том, чтобы признать турецкое владычество, которому и без того покорилось большинство греков. Только так можно было восстановить православную греческую нацию и дать ей новую жизнь, возможность со временем набрать достаточно сил, чтобы сбросить ярмо иноверцев и возродить Византию. За немногими исключениями, не было таких греков, у которых настолько отсутствовала бы гордость, чтобы они добровольно подчинили свое тело басурманам или свою душу – римским католикам. Но разве первое не было бы мудрее, если оно исключает второе? Возможно, греческое единство лучше сохранится в народе, сплоченном под властью мусульман, чем в отдельных фрагментах, разбросанных по периферии западного мира. Слова, которые враги приписали последнему великому министру Византии Луке Нотаре – «лучше султанский тюрбан, чем кардинальская шляпа», – на самом деле не так уж вопиющи, как может показаться на первый взгляд.

Виссариону и его единомышленникам-гуманистам, горячо и преданно старавшимся в Италии добиться помощи для соотечественников, атмосфера Константинополя казалась странной, глупой и узколобой. Они были убеждены, что уния с Западом вольет в Византию такую новую энергию в культурной и политической жизни, что она сможет снова возродиться. Кто может сказать, ошибались ли они?

После возвращения из Италии император Иоанн VIII прожил девять несчастливых лет. По приезде он узнал, что его любимая супруга императрица Мария Трапезундская умерла от чумы. Детей они не нажили. Его братья теряли время, ссорясь друг с другом на Пелопоннесе и строя заговоры против него во Фракии. Из всех родных Иоанн мог доверять только престарелой матери, императрице Елене, а она была противницей его политики. Он изо всех сил, проявляя терпение и такт, старался сохранить мир в своей расколотой столице. Все деньги, которые могло уделить государство, он благоразумно тратил на ремонт великих городских стен, чтобы подготовить их к неминуемому наступлению турок[10]. Смерть принесла ему облегчение 31 октября 1448 года.

Глава 2. Султанат на подъеме

В славные дни былого процветания Византия была непредставима без обладания Анатолией. Огромный полуостров, известный древним под именем Малой Азии, в римские времена был одним из самых густонаселенных регионов мира. Упадок Римской империи, сопровождавшийся распространением чумы и малярии, за которыми последовали нашествия персов и арабов VII и VIII веков, сократили ее население. Безопасность вернулась в IX веке. Продуманная система обороны уменьшила угрозу вражеских набегов. Сельское хозяйство смогло восстановиться и найти рынок сбыта для своей продукции в Константинополе и преуспевающих городах на побережье. Богатые западные долины изобиловали оливковыми и плодовыми садами и посадками злаков. Стада овец и коров бродили по нагорьям, и там, где были условия для орошения, возделывались тучные поля. Политика императоров состояла в том, что крупные имения не поощрялись, а предпочтение отдавалось деревенским общинам, которые в большинстве своем в уплату за аренду земли отряжали солдат в императорскую армию или местное ополчение. Центральное правительство поддерживало контроль над ними, осуществляя регулярный надзор и выплачивая жалованье чиновникам провинций из императорской казны.

Этого процветания не могло быть без надежной защиты границ. Там, на заболоченных низинах, шла совсем другая жизнь. Их оборону доверили местным приграничным баронам – акритам, которые проводили свои дни в набегах на вражеские земли и отражении вражеских нападений. Это были не подчинявшиеся законам, независимые люди, которые не признавали никаких попыток правительства обуздать их, ни за что не желали платить налоги, а, наоборот, ожидали вознаграждения за службу. Их число пополнялось всевозможными искателями приключений; ибо в тех диких землях не было ни покоя, ни этнической однородности, разве только в местах, где жили армяне, храня свои традиции. Непрерывно шли военные действия, независимо от того, был ли заключен официальный мир между византийским и арабским правительством. При этом пограничные бароны порой поддерживали дружбу с соперниками по ту сторону границы, которые вели такую же жизнь. Мусульмане, возможно, были несколько более фанатично преданы своей вере, но религиозный пыл был в них не столь силен, чтобы помешать им вступать в связи и даже в браки с иноверцами. По обе стороны границы официальная религия не пользовалась особой популярностью. Многие акриты принадлежали к самостоятельной армянской церкви, и почти все они охотно давали защиту еретикам, а еретики-мусульмане всегда могли найти пристанище у своих единоверцев из предводителей пограничных общин.

Это устройство временно нарушилось из-за упадка халифата и нового агрессивного духа, овладевшего Византией. С середины X века императорские армии отвоевали огромные пограничные территории, особенно в Сирии. Новая граница проходила уже не по диким горам, а по возделанным и густонаселенным районам. Ее оборону можно было организовать под руководством чиновников из Константинополя, поставленных в Антиохии и других возвращенных от врага городах. Бывшие пограничные бароны стали нежелательным элементом. Они возместили себе потери тем, что вложили все накопленные в недавних кампаниях богатства в землю в Анатолии. Но они остались гордыми и непокорными и окружили себя армиями приспешников, в основном набранных из бывших вольных селений, над которыми они приобрели контроль, обычно незаконным образом. Они сформировали основу земельной аристократии, сила которой сотрясла имперское правительство в середине XI века. Между тем центральная администрация пыталась подчинить себе пограничные земли Армении дальше на севере и по всей форме присоединила к империи крупные провинции, отдав их под ненавистную власть византийских сборщиков налогов и церковного начальства. Вызванное этим возмущение привело к ослаблению обороны.

Вскоре этой обороне бросит вызов народ, с которым до той поры Византия сохраняла довольно дружественные контакты. В течение нескольких веков обширные равнины Туркестана становились засушливыми, и тюркские племена двигались на запад искать себе новый дом. Византия в VI веке поддерживала связь с тюрками Центральной Азии и была хорошо знакома с тюркскими племенами, мигрировавшими в русские степи, – цивилизованными хазарами-иудеями, две царевны которых стали женами византийских императоров, и более дикими печенегами и половцами, которые порой совершали набеги на территорию империи, но при этом, как правило, охотно поступали на службу в императорскую армию. Многие из этих наемников обосновались в Византии, особенно в Анатолии, и окрестились. Но самое активное тюркское племя – племя огузов – мигрировало через Персию на земли Арабского халифата. В армиях и халифа, и императора были тюркские полки, и первые стали мусульманами. По мере ослабления власти халифа возрастала мощь его тюркских вассалов. Первый великий тюрок-мусульманин – Махмуд Газневи – создал на востоке империю, протянувшуюся от Исфахана до Бухары и Лахора. Но после его смерти гегемония перешла к правителям огузского племени из рода Сельджука. Потомки этого полумифического вождя возвысились над тюрками, проживавшими на территории халифата, и переселенцы из Туркестана постепенно начали признавать их первенство. К 1055 году глава рода Тогрул-бек не только основал подвластное лично ему царство, охватившее Иран и Хорасан, отдав наделы на северных границах братьям и кузенам, но и был приглашен халифом династии Аббасидов в Багдад, чтобы взять в руки светскую власть над его владениями.

Приглашение халифа объяснялось страхом перед соперником – египетским халифатом Фатимидов, который уже подчинил себе большую часть Сирии. Фатимиды установили хорошие отношения с Византийской империей, и правители-Сельджукиды не хотели провоцировать Византию на какие-либо действия в поддержку фадимидского наступления на северные границы Аббасидов. К тому времени на византийских границах уже поселилось некоторое количество тюркских князьков со своими приверженцами и играло роль пограничных баронов, совершая набеги при всякой удобной возможности. Преемник Тогрула, его племянник Алп-Арслан твердо решил устранить всякую угрозу византийской агрессии. Он разорил и аннексировал старую армянскую столицу Ани и подталкивал своих пограничных баронов еще активнее вести набеги. В ответ византийцы захватили последнее независимое армянское княжество. Но имперские гарнизоны были недостаточно сильны, чтобы положить конец набегам; не могли разобраться с ними и акриты, которых уже не существовало. В 1071 году император Роман Диоген решил, что для обеспечения безопасности границы нужен военный поход. Из-за недавних мер экономии численность императорской армии сократилась, и Роман в основном полагался на наемные войска, частью из Западной Европы, но в гораздо большей мере из тюрок-половцев. Когда стало известно о походе, Алп-Арслан находился в Сирии, где вел кампанию против Фатимидов. Он рассудил, что это ход византийско-фатимидского альянса, и поспешил на север, чтобы ему противостоять. Любопытно, что в этой кампании, которая сыграет важнейшую роль в мировой истории, обе стороны считали, что обороняются.

Решающая битва состоялась в пятницу 19 августа 1071 года возле города Манцикерт. Роман был смелым человеком, но плохим тактиком, а на его наемные войска нельзя было положиться. Его армию разгромили и уничтожили, а самого взяли в плен.

Алп-Арслан, удовлетворенный тем, что Византия уже не угрожает его флангу, освободил высокопоставленного пленника на необременительных условиях и вернулся в Сирию, к своим главным заботам. Но его пограничные бароны были другого мнения. Византийская оборона на границах пала, а политические кризисы в Константинополе мешали всем попыткам ее восстановить. Несколько еще остававшихся акритов, в основном армян, оказались без каких-либо средств сообщения со столицей. Вместе со своими приверженцами они окопались в изолированных крепостях. Тюркские князьки усилили свои набеги, а потом, не видя особого сопротивления, поселились в районах, куда сумели проникнуть, и колонизировали их со своими сторонниками и другими племенами тюрок, вскоре прознавших о богатых землях, которые так и просили, чтобы их кто-нибудь занял.

В течение некоторого времени мусульманские пограничные бароны пользовались титулом гази – воина за веру. Гази – это нечто отдаленно напоминающее христианского рыцаря. По-видимому, ему вручались какие-то внешние знаки различия, и он приносил какую-то клятву своему повелителю, в идеале халифу; также он соблюдал футувву, этот мистический моральный кодекс, который сложился в X–XI веках и был принят гильдиями и корпорациями исламского мира. Тюркские гази в основном были воинами и завоевателями. Их не интересовала организация правительства. Вторгаясь и захватывая территории, они правили на них так же, как в своих пограничных владениях, почти не вмешиваясь в дела местного населения, которое, более того, обращалось к ним за защитой от других набегов, а средства на свое правление они добывали в других походах. На пограничных землях, которые за много веков уже привыкли к такому образу жизни, их приход не вызвал большого возмущения. Возможно, их войска и заставили сняться с места часть христиан, которые искали более надежные пристанища. Но местное население уже было смешанным и мобильным, так что наплыв тюрок не внес особых перемен в общее устройство. Однако чем дальше они проникали в Малую Азию, тем больше менялась ситуация. Где-то христиане бежали от них, оставляя места, которые могли занять тюркские племена. Где-то христианские города и деревни старались удержаться, но вскоре оказывались в изоляции и были вынуждены смириться под властью захватчиков. Набеги привели к быстрому обветшанию дорог и мостов, колодцев и оросительных каналов. Прежнее хозяйствование не могло сохраниться.

Без организованного сопротивления агрессоры-гази смогли овладеть всем полуостровом, оставив в руках византийцев лишь несколько приморских областей. Только когда император Алексей Комнин реорганизовал империю, воссоздал армию и с помощью дипломатии рассорил всех главарей гази с их соседями, ему удалось вернуть прежние позиции. Между тем династия Сельджукидов, обеспокоенная хаосом в Анатолии, послала представителей одной из своих младших ветвей установить на завоеванных территориях прочное исламское государство. Задача сельджукского правителя Сулеймана и его сына Кылыч-Арслана осложнялась войнами и интригами Алексея и той помощью, которую Византии оказали участники Первого крестового похода. В начале XII века границы между византийскими и тюркскими землями были зафиксированы по условной линии, отделявшей плодородные долины За падной Анатолии и прибрежные районы севера и юга от центральных нагорий. Однако сельджукских правителей не так волновали отношения с Византией, как стремление подчинить себе князей гази, особенно клан Данишмендидов. Кроме того, они внимательно следили за странами на Востоке, где была сосредоточена власть их династии.

Упадок Византии в конце XII века и катастрофа Четвертого крестового похода позволили сельджукскому государству увеличить свою территорию. В первой половине XII века сельджукские султаны Рума, как их обычно называли по владениям, лежавшим в сердце прежних римских и византийских земель, были авторитетными и могущественными фигурами в мусульманском мире. Они одержали верх над правителями гази. По большей части они находились в хороших отношениях с византийскими соседями – императорами Никеи. Они забыли про свои восточные амбиции и довольствовались тем, что правились своим благоустроенным и веротерпимым государством из столицы Коньи. Они оживили городскую жизнь, привели в порядок коммуникации, поощряли искусства и науку. Благодаря их мудрому и эффективному правительству превращение Анатолии из преимущественно христианской в преимущественно мусульманскую прошло так гладко, что никто даже не позаботился увековечить подробности этого процесса.

Благодетельное правление сельджуков окончилось с нашествиями монголов. Сначала в Малую Азию попали некоторые тюркские племена, бежавшие перед монгольскими полчищами. Они поселились на западных границах, где присоединились к гази, роптавшим под властью сельджуков. А в 1243 году появились и сами монголы. Сельджукский султан потерпел сокрушительное поражение, от которого его государство так и не оправилось. С тех пор он и его преемники стали данниками и вассалами монгольского ильхана Персии, а их могущество и авторитет угасли. Менее чем за столетие династия вымерла.

Упадок сельджукского султаната постепенно освободил руки предводителям гази в приграничных областях. К ним присоединялось все больше и больше беженцев от монгольского ярма, городские чиновники сельджуков, жители разоренных или перенаселенных районов, святые люди – шейхи и дервиши, многие из которых считались еретиками в кругах строгих мусульман, но их фанатизм прекрасно вписался в местные настроения на границах. Стесненные обстоятельства и религиозные взгляды одинаково побуждали их к нападению на христиан. Сначала это было нелегко осуществить. Никейские императоры тщательно заботились о своих границах, возродили сословие акритов, но держали их под контролем. Однако возвращение Константинополя в 1261 году при всем своем триумфе имело определенные минусы. С тех пор империя была глубоко вовлечена в европейские дела, и перед ней встали угрозы не только со стороны Балканских стран, но и западноевропейцев, стремившихся отомстить за падение Латинской империи. Войска пришлось снять с азиатских гарнизонов. Меры экономии в военном флоте ослабили береговую оборону. По всей империи возросли налоги, чтобы оплатить ее новые обязательства. Акриты оказались без поддержки и регулярной оплаты. В последние тридцать лет XIII века некоторым гази удалось проникнуть за границу империи. Скученные в тесноте по свою сторону границы, мечтающие о богатой добыче и подстрекаемые религиозными вождями, они и их сторонники хлынули на оставшиеся земли византийской Азии. Эпизодические попытки императорской армии оттеснить их прочь ни к чему не привели. Некоторые из самых предприимчивых, например правители Ментеше и Айдына, атаковали и с моря, и с суши; и византийский флот оказался слишком слаб, чтобы помешать им оккупировать несколько островов, а также западное побережье Анатолии. К 1300 году, помимо одного-двух анклавов, от Византии в Азии остались только равнины между вифинийским Олимпом и Мраморным морем, полуостров, вдающийся в Босфор, внутренние районы до реки Сангариус и черноморское побережье на сто миль на восток.

Поначалу лидером в этих событиях выступал эмират Ментеше на юго-западе Малой Азии. Но его могущество было урезано, когда рыцари-госпитальеры захватили Родос и сделали его своей штаб-квартирой. Гегемония перешла к эмирам Айдына, которые первыми из азиатских тюрок напали на европейские берега Эгейского моря. Чтобы их отбить, потребовались объединенные усилия Венеции, Кипра и госпитальеров. Севернее правили саруханские беи с центром в Манисе, или Магнесии, еще недавно второй столице никейских императоров, а рядом с ними – династия Карасидов, поселившихся на Троянской равнине. На берегах Черного моря в Синопе обосновался эмират Гази Челеби, знаменитого пиратскими подвигами. В глубине было несколько эмиратов поменьше, а еще два крупных – Караман и Гермиян, и тот и другой видел себя наследником сельджуков, и оба были твердо намерены создать организованное государство, обуздав под своей властью элементы гази. Караманские правители, занявшие Конью в 1327 году, находились слишком далеко от границ, чтобы справиться с местными гази. Правители Гермияна, столица которого находилась в Кютахье, сами отказались носить титул гази, но попытались подчинить себе соседних предводителей гази, многие из которых происходили из гермиянских военных вождей. В основном это им удалось. За одним исключением, эмираты, расположенные вдоль побережья Эгейского моря и византийской границы, относились к ним с почтением и уважением, хотя на деле так и не признали их сюзеренитета.

Единственным исключением оставалось маленькое государство, возникшее во второй половине XIII века на пограничных землях восточнее от вифинийского Олимпа. Его основателем был некий Эртогрул. Он умер в 1281 году, и его сменил сын Осман. Истоки рода Османлы, как называли потомков Османа, искажены и приукрашены легендами, придуманными уже после того, как он был возвеличен. Нам сообщают перечень из двадцати одного предка вплоть до самого Ноя, а позднее для пущей убедительности добавили еще тридцать одного. Династия проходит через героя Огуз-хана, прародителя огузских племен, через его сына Гёк-Алпа и внука Чамундура, или Чавулдура, по другим легендам, одного из двадцати четырех внуков Огуза, от которых произошли двадцать четыре главных огузских племени. Но хотя в конце XIII века существовало племя чаудар, поглощенное Османским государством, это все же было отдельное племя, поначалу враждебное к власти Османа. Другая легенда расширила число пращуров, приписав старшему внуку Огуз-хана Кайи сына Гун-хана, который якобы был предком Османа, и таким образом османская линия стала ветвью старшего племени огузов. Но это предание возникает лишь в XV веке, уже после того, как стала общепринятой альтернативная версия происхождения от Гек-Алпа. Придворные льстецы XV века еще больше запутали дело, прибавив династии еще и арабских предков, хотя она никогда не притязала на то, что происходит от самого Пророка, ибо родословные его потомков были слишком хорошо известны. Султан-завоеватель Мехмед II хотел внушить почтение и турецким, и греческим подданным, продвигая теорию о том, что его род происходит от члена императорской династии Комнинов, который переселился в Конью, обратился в ислам и женился на сельджукской княжне[11].

Ни одна из этих теорий не имеет убедительных доказательств. Рассудительный историк не может не прийти к выводу, что Эртогрул был не вождем племени, а способным командиром воинов-гази неизвестного происхождения, который каким-то образом дошел до границы, а там благодаря своим талантам собрал вокруг себя достаточное число сторонников, чтобы основать эмират. Его главной ценностью было географическое положение захваченных им территорий. Чтобы сообщество гази могло окупать свое существование, им приходилось совершать набеги и вторгаться во владения неверных. Однако к концу XIII века почти все эмиры гази дошли до пределов Малой Азии. Византийцы отступили, а дальнейшее продвижение преградило море. Хотя предприимчивые морские разбойники, такие как айдынский и синопский эмиры, могли не без выгоды совершать набеги на неприятельские берега, ни один из них не обладал достаточной морской мощью, чтобы даже задуматься о перевозке нужного количества людей для основания заморских колоний. Помимо эмиратов, граничивших с Трапезундской империей далеко на востоке, лишь унаследованная Османом территория пока еще соприкасалась с землями неверных. Именно во владения Османа хлынули теперь самые предприимчивые тюркские элементы, предводители гази в стремлении найти богатые земли для будущих набегов, дервиши и ученые, бежавшие от ненавистных монголов, и плотная масса земледельческих племен по-прежнему в поисках нового дома, чтобы поселиться в нем со всеми своими стадами. Таким образом у Османа оказались человеческие ресурсы, совершенно несопоставимые с его маленьким эмиратом.

Не будь Осман гениальным лидером, новоприбывшие могли бы затопить его страну. Нам мало известно о том, как он с ними разбирался. Весьма примечательно, что старейшая из сохранившихся надписей, где османский правитель называет себя титулом султана, – надпись, сделанная сыном Османа Орханом на мечети в Бурсе, гласит так: «Султан, сын султана гази, гази, сын гази, маркграф горизонтов, герой мира». Именно так – как верховный вождь воинов-гази Осман установил свою власть. Пока другие эмиры-гази, неспособные расширить свои владения единственным знакомым им способом, ссорились друг с другом, Осман предложил жизнь воина-гази всем, кто признает его владычество.

Византийская империя не могла игнорировать этот вызов. Возможно, самым разумным решением для нее было бы в короткий срок вывести свои войска из Анатолии и оставить страну Осману, а внимание сосредоточить на военном флоте и сделать его достаточно сильным для того, чтобы не допустить его переправы через проливы в Европу. Позднее, когда Осман обнаружил бы, что его экспансия уперлась в море, его эмират, возможно, тоже пришел бы в упадок, а сторонники – рассеялись в поисках новых земель. Но трудно представить себе такую дальновидность и самообладание. В Константинополе поначалу не осознавали важности Османа. В последние десятилетия XIII века императорские армии посылали на айдынских и манисских тюрок, хотя и без успеха. Только когда в 1301 году Осман разгромил византийские силы при Бафеуме, между Никеей и Никомедией, и стал селить своих людей севернее горы Олимп, только тогда на него обратили серьезное внимание. Византийцы не могли смиренно позволить мусульманам отнять у них последние владения в Азии – землю, с которой можно было увидеть саму столицу. Но их сопротивление было организовано из рук вон плохо и ничего не дало. В 1305 году Каталонская кампания, которую нанял на службу император Андроник II, разбила Османа возле Левки. Но вскоре каталонцы взбунтовались против императора и на десть лет погрузили империю в гражданскую войну. В эти годы не только тюркские войска, нанятые императором или каталонцами, переправлялись взад-вперед через Дарданеллы, но Осман также сумел усилить свои позиции на территории вплоть до Мраморного моря. Кроме того, он возглавил несколько экспедиций, которые в строгом смысле не касались его владений. В 1308 году именно его войска сыграли главную роль в захвате последнего византийского оплота на побережье Эгейского моря – Эфеса, хотя город в итоге достался эмиру Айдына. В последующие годы Осман овладел византийскими городами на черноморском побережье от Инеболу до Сангариуса.

После ухода каталонцев в Византии начались династические междоусобицы. И вновь Осман почти не встречал сопротивления. Его армии в основном состояли из кавалерии, и осадных орудий у него не было. Для того чтобы захватить укрепленные города, ему приходилось совершать набег на окружающую местность, откуда он выгонял и обращал в рабов крестьян, а вместо них сажал своих людей. Таким образом город оказывался отрезанным от источников снабжения и, если к нему не пробивалась идущая на помощь армия, из-за голода был вынужден сдаться. Затем Осман сосредоточил усилия на городе Бурса, стоявшем на северных склонах Олимпийского хребта, прекрасно защищенном условиями рельефа и удачно расположенном для того, чтобы служить центром для операций на побережье Мраморного моря. Его фортификационные сооружения и богатство окружающего региона под стенами позволили ему сопротивляться Осману в течение десяти лет. Но император был не в состоянии прислать ему помощь. Осенью 1326 года голодом его принудили к капитуляции. Когда эта весть добралась до Османа, он уже лежал при смерти и умер несколько дней спустя, в ноябре того же года. Однако благодаря блестящему использованию возможностей он превратил мелкий пограничный эмират в главный таран турок и плацдарм гази для вторжения на христианские земли.

Осману повезло с детьми. Его трон унаследовал старший сын Орхан. Говорили, что, как того требовал турецкий обычай, он предложил поделиться верховной властью с братом Алаэддином, но Алаэддин великодушно настоял на том, чтобы не дробить эмират, и остался верным подданным. Орхан унаследовал от отца и талантливого министра, также по имени Алаэддин. Нелегко разобраться, правителю или министру Османское государство было обязано своим удивительным развитием. Как и его отец, Орхан был вождем воинов-гази, который поклялся воевать с неверными. В 1329 году на его милость сдался древний город Никея, как и Бурса, много лет находившийся в изоляции. Император Андроник III и его министр Иоанн Кантакузин предприняли попытку освободить Никею. Но после ничего не решившей битвы недовольство в собственных войсках и дурные вести из Европы заставили их отступить. Следующей целью Орхан поставил себе великий портовый город Никомедию. Она сопротивлялась ему девять лет, получая снабжение и подкрепления по морю. Но когда султану удалось заблокировать узкий залив, на котором располагался город, тот был вынужден капитулировать в 1337 году. Как только Никомедия оказалась в руках султана – так Осман стал себя называть, – он смог оккупировать всю страну почти до самого Босфора.

В тот период Византии не давала покоя великая Сербская империя Стефана Душана, а в 1341 году разразилась гражданская война между Иоанном Кантакузином и регентами, правившими от имени малолетнего императора Иоанна V. Какое-то время византийские полководцы нанимали к себе на службу тюрок из разных племен, несмотря на их неисправимую привычку разорять земли, через которые они проходили. Самыми опытными и дисциплинированными были подданные Орхана. Так что, пока сторонники Иоанна V нанимали солдат в Манисе и Айдыне, Иоанн Кантакузин в 1344 году заручился поддержкой Орхана, отдав ему в жены свою дочь Феодору. В ответ султан прислал шесть тысяч человек, чтобы воевать во Фракии. После победы Кантакузин продолжал звать на помощь османские войска во время своих войн с сербами. После окончания этих кампаний многие из османов, по всей видимости, поселились во Фракии.

Падение Иоанна Кантакузина в 1355 году дало Орхану желанный предлог вторгнуться в Европу в собственных интересах. В 1356 году армия под предводительством его сына Сулеймана переправилась через Дарданеллы. За год его войска захватили Чорлу и Дидимотихон и двинулись вглубь, чтобы захватить Адрианополь. Как и во время завоеваний в Азии, султан способствовал тому, чтобы тюркские племена следовали за вождями гази и сразу же занимали оккупированную страну. К моменту смерти Орхана, вероятно в 1362 году, турки уже были хозяевами Западной Фракии. Вдобавок султан расширил свои азиатские владения, не столько войнами, сколько благодаря желанию других тюрок влиться в успешное государство гази. По-видимому, он поглотил северо-западные эмираты Сарухан и Карасы. Гермиян потерял былое могущество, и Орхан смог установить свою власть в Эскишехире и Анкаре. Его главным противником в Азии был Айдынский эмират, который не давал ему продвигаться на юго-запад[12].

Но не только обширные завоевания сделали Орхана великим правителем. При помощи визиря он поставил свое государство на прочную основу, не лишив его при этом тех характерных черт гази, которые давали ему импульс к расширению. Орхан поощрял развитие городов, опираясь на ахи – цеховые братства ремесленников и торговцев, соблюдавших футувву. Он противодействовал умеренно подрывному влиянию дервишей, налаживая сотрудничество с улемами – официальными хранителями мусульманского вероучения и исламских традиций. Их проповеди обеспечивали правильное отношение к возраставшему числу христианских подданных Орхана. Если город или область сопротивлялись ему и были взяты силой оружия, христиане в них лишались любых прав. Пятую часть населения могли обратить в рабство, мужчин послать работать на земли завоевателей, а мальчиков – отдать в обучение, чтобы сделать из них солдат. Если же город капитулировал, то его жителям позволяли сохранить свои церкви и обычаи. Многие христиане предпочитали власть султана императорской, поскольку его налоги и подати были не такими грабительскими. Хотя некоторые из них принимали ислам из естественного желания примкнуть к правящему классу, насильного обращения не было. Поэтому в каждом городе, куда приходили мусульмане, улемы строили медресе, то есть школы при мечетях, и таким образом смогли дать султану образованную элиту, из которой он мог набирать государственных служащих.

В то же время произошла реорганизация армии. До той поры ее почти целиком составляла легкая конница, набранная из фактически еще кочевых племен. Теперь же ее переустроили, разделив на две основные части. Во-первых, регулярное ополчение, состоявшее из тех, кто получил от султана земельные участки и платил за них небольшую денежную ренту, а также был обязан поступить на военную службу, когда это потребуется. Такой надел, передававшийся по наследству, назывался тимар. За более крупные или ценные лены, которые назывались зеамет, платить следовало больше, их держатель – заим – занимал более высокое положение в армии, и на нем лежало повышенное обязательство – обеспечивать собственную экипировку. Самые богатые из этих заимов становились пашами или санджакбеями или даже бейлербеями с административными обязанностями и большими военными полномочиями и обязательствами. Помимо этого местного ополчения, существовала армия, состоявшая на жалованье. Янычары, которые служили на протяжении всей жизни и позднее сформировали султанскую гвардию, в то время еще были пехотным полком, в который входили рабы-христиане или новообращенные. Главные силы в правление Орхана называли неточным термином сипахи. Из их числа выходили пушкари, оружейники, кузнецы и солдаты морской пехоты. Многие из них получали земельные наделы и в любой момент могли быть призваны на военную службу, но за нее им платили жалованье и, как правило, нанимали только на время отдельной кампании. Помимо сипахов, была еще пияде – пехота. Впоследствии этим словом стали обозначать тех, кто владел земельными участками, а прочих называли азапами, которые затем стали ассоциироваться с башибузуками – нерегулярными войсками, служившими за добычу и возможность пограбить, а также акибами, войска кавалерийского авангарда. Орхан настоял на том, чтобы у каждого рода войск была своя форма. Также он ввел эффективные меры мобилизации, чтобы иметь возможность в любой момент в кратчайшие сроки собрать крупное и хорошо подготовленное войско.

Его преемник Мурад I полностью использовал все преимущества, которые давала ему эта прекрасно отлаженная военная машина. Матерью Мурада была гречанка, турки называли ее Нилюфер, «Водяная лилия», дочь главы акритского клана. Его старший брат Сулейман умер несколькими месяцами раньше Орхана. У Мурада оставался еще один старший неполнородный брат Ибрагим, которого он своевременно приказал умертвить, и младший брат Халил, сын Феодоры Кантакузины, который вскоре тоже скончался, но, вероятнее всего, от естественных причин. В первые годы правления Мурад был занят своими азиатскими границами, где баламутили воду эмиры-соперники, и с ними пришлось разобраться. Византийцы отвоевали несколько городов, захваченных во Фракии, хотя из окружающих районов выгнать турок им не удалось. Когда Мурад вернулся в Европу в 1365 году, он без труда возвратил себе эти города и сделал своей европейской столицей Адрианополь. Таким образом, Константинополь с предместьями оказался в изоляции, кроме как со стороны моря. С азиатской стороны подступы к нему уже находились в руках турок.

Только тогда Европа начала понимать, какую угрозу представляют турки. Венеция и Генуя, обеспокоенные за свои колонии и торговлю, стали прощупывать почву на предмет заключения общей коалиции против иноверцев, но из их стараний ничего не вышло. Император Иоанн V поехал в Италию, чтобы поведать об опасностях и попытаться найти западных наемников, которым можно было бы не платить. По возвращении в 1373 году он был вынужден признать султана своим верховным владыкой, пообещать ему ежегодную дань и военную помощь по первому требованию, а его сын Мануил отправился к Мураду заложником. Иоанн был верным вассалом. Его преданность была вознаграждена, когда в 1374 году его старший сын Андроник вступил в заговор с сыном Мурада Савджи против обоих отцов. Войска Мурада подавили мятеж. Когда Андроник снова восстал и с 1376 по 1379 год удерживал Константинополь, Мануил получил от султана помощь, достаточную для того, чтобы восстановить отца на троне. Но ему пришлось заплатить за это обещанием вместе с турецкой армией отправиться на завоевание последнего оплота византийцев в Азии, изолированного осколка Трапезундской империи, верной и отважной греческой Филадельфии.

Несмотря на всю обеспокоенность Запада, который безрезультатно строил планы крестовых походов, единственной силой, которая постоянно вела войну с турками, был орден госпитальеров на Родосе. Однако его главным врагом был эмир Айдына, а чем слабее становился он, тем более росло могущество его соперника – султана османов. Таким образом Мурад получил возможность осуществить наступление на Балканы. Целые орды турок со всей Анатолии хлынули во Фракию вместе со своими семьями, а часто и со стадами. Дух экспансионизма не унимался. Сербия по-прежнему оставалась главной державой на полуост рове, хотя после смерти Душана в 1355 году страна разделилась надвое. Болгария так и не оправилась после разгрома, нанесенного ей сербами при Вельбужде в 1330 году, но их политика по унижению болгар привела лишь к тому, что они лишились буферного государства, которое могло бы оказаться полезным. Болгары не особо энергично сопротивлялись наступлению турок и только отправили свой контингент в армию, которую Вукашин, король Южной Сербии, послал во Фракию в 1371 году. Вукашин рассчитывал сдержать продвижение турок, но он был плохим полководцем. При Черномене на реке Марице он позволил застать себя врасплох и разгромить врагу, который значительно уступал ему в численности. Победа на Марице отдала в руки Мурада большую часть Болгарии, а также сербскую Македонию. Болгарский царь Иван Шишман вынужден был признать владычество Мурада и послать свою дочь Тамару в султанский гарем. Лазарь Хребелянович, правитель Северной Сербии, который тогда стал главой всего Сербского царства, оказался в ситуации, когда ему тоже пришлось смириться с положением вассала.

В последние годы своего правления Мурад занимался тем, что упрочивал свои завоевания. Он организовал переселение турок в Европу. Его власть в новых европейских провинциях не могла быть такой же прочной, как в Анатолии или даже Фракии, но вскоре турецкие военные наделы усеяли местность между греческими, славянскими и валашскими деревнями, и в сельской местности господствовали турецкие беи и паши. К 1386 году империя Мурада раскинулась на запад до самого Монастира на границе с Албанией и на север до самого Ниша. На следующий год ему сдались Фессалоники, четыре года находившиеся в блокаде. В основе их процветания лежала торговля, шедшая из внутренних районов, и они не могли существовать в изоляции. Мурад проявил к городу мягкость, посадил в нем турецкого губернатора, но не стал вмешиваться во внутренние дела.

В 1381 году султан, который к тому времени подчинил себе Гермиянский эмират, посчитал необходимым выступить против караманского эмира и приказал своим балканским вассалам предоставить контингенты для этого похода. Это требование покрыло гордых сербов таким позором, что князь Лазарь отказался отныне признавать владычество турок. Турки предприняли быстрое наступление, отняли у него город Ниш и этим принудили его к подчинению. Между тем он, однако, собирал всебалканский альянс против захватчиков, и в 1387 году сербы одержали свою первую и единственную победу над силами султана на берегах реки Топлицы. Мурад не стал медлить с возмездием. Быстрым маршем двинувшись на Болгарию, где он захватил большую часть территорий у двух местных правителей – тырновского Ивана Шишмана и видинского Ивана Срацимира, он вошел в Южную Сербию, где его принял вассальный владетель Кюстендила Константин и предоставил полк в его армию. Затем султан повернул на север, чтобы сразиться с Лазарем на Косовом поле, на поле черных дроздов[13].

Ранним утром 15 июня 1389 года пока султан одевался, к нему в шатер привели серба-дезертира, который обещал рассказать ему о позициях христиан. Он приблизился к султану и вдруг кинулся вперед и заколол его ножом в сердце. С убийцей расправились на месте, и его самопожертвование оказалось бессмысленным. С армией находилось двое сыновей султана. Старший, Баязид, немедленно принял командование на себя, приказав молчать о смерти отца до окончания битвы. Турки сражались с превосходной дисциплиной, в отличие от христиан, которые после того, как не сумели развить свою первую мощную волну наступления, стушевались, и по их рядам побежала молва об измене. К ночи турки одержали полную победу. Лазаря взяли в плен и убили в той же палатке, где умер Мурад. Баязид провозгласил себя султаном и тут же приказал задушить брата. Он не собирался делиться с ним верховной властью[14].

За тридцать лет своего правления Мурад I, блестяще поставив себе на службу армию и организацию, оставленные ему отцом, преобразил эмират гази в сильнейшую военную державу Юго-Восточной Европы. Его собственный характер воплощал изменившийся характер его государства. В противоположность отцу и деду, он любил пышность и церемонии и видел себя императором. Он был суров, даже жесток, несколько циничен, унаследовав это качество, быть может, от греческих предков. Но он умел быть и великодушным и всегда был справедлив и яро привержен дисциплине.

Его наследник Баязид, по-видимому, тоже был сыном гречанки, но, в отличие от Нилюфер, скорее всего, она была рабыней, и звали ее Гюльчичек, Роза. Баязид разделял склонность своего отца к помпе, но больше потворствовал своим прихотям, отличался большей вспыльчивостью, меньшим великодушием и не так успешно насаждал дисциплину. За быстроту действий его прозвали Йилдерым, Молниеносный, однако он не был великим полководцем. Его правление началось блестяще. Победа на Косовом поле полностью отдала в его руки Балканы. Казалось, что через несколько лет он поглотит весь полуостров, включая греческие и албанские территории, куда турки еще не добрались. Сын Лазаря Стефан унаследовал сербский престол, но со скромным титулом деспота и вассала султана, которому он отдал в жены свою сестру Марию. Болгарское Тырновское царство погибло в 1393 году. Турецкая армия вторглась на Пелопоннес в 1394 году и подчинила себе местных князей. В 1396 году Баязид намеревался захватить сам Константинополь, но, когда он уже двинулся к стенам города, ему стало известно о крестовом походе, организованном венгерским королем Сигизмундом и рыцарями со всего Запада. Султан развернулся и поспешил на север, оправдывая свое прозвище Молниеносный, и атаковал армию христиан при Никополе. Глупость западноевропейцев позволила ему одержать разгромную победу, которая открыла перед ним возможность присоединить Видинское болгарское царство и сделать вассалом господаря задунайской Валахии. Установив свою власть вдоль границы по Дунаю, султан вернулся к Константинополю, но пока не осмелился вновь его атаковать, видимо из-за слухов, что итальянские морские державы снаряжают армаду. Вместо этого он тщетно пытался настроить Иоанна VII, соправителя и племянника Мануила II, против его дяди, с которым Иоанн делил престол в полном согласии, в отличие от обычной для византийцев практики. Единственной помощью с Запада, которую действительно получила Византия, была горстка солдат маршала Бусико. Они год пробыли в Константинополе, но ничего не совершили. После их отъезда Баязид, видя, как немощны попытки Запада оказать помощь, приготовился сделать еще одну попытку овладеть имперской столицей. Незадолго до того он закончил строительство замка на азиатском берегу пролива Босфор, ныне известного как Анадолухисар, Анатолийская крепость. Весной 1402 года он отправил императору надменное письмо, в котором приказал сдать столицу. Мануил II пока еще не вернулся из поездки по Западной Европе, но Иоанн VII ответил посланцам султана с благочестивой отвагой: «Передайте своему господину, что мы слабы, но верим в Господа, который может придать нам сил, а сильнейших низвергнуть с их престолов. Пусть ваш господин поступает, как ему угодно».

Иоанн тем больше верил в божественную помощь, что пришли новые вести с Востока. Тимур Татарин, названный английскими драматургами Тамерланом, на самом деле происходил из тюрок, но по женской линии был потомком великого монгольского рода Чингисхана. Он родился в Кеше, в Туркестане, в 1336 году. К концу XIV века он создал империю, протянувшуюся от границ Китая и Бенгальского залива до Средиземного моря. Блестящими военными свершениями он походил на самого Чингисхана, его же он напоминал и варварской жестокостью. Однако ему не хватало свойственного монгольским ханам дара организовывать завоеванные земли. Его смерть запустит процесс распада его царства, но при жизни он был свирепым и грозным врагом. Хотя Тимур был ревностным мусульманином, в нем не было ничего от гази. Он сражался не за веру, а за свое величие, и главными жертвами, погибшими от его руки, становились мусульмане. Ему давно не давало покоя существование Османского султаната, отчасти из ревнивого чувства, что, кроме него, есть другой тюркский властелин, а отчасти из-за опасений, что тот может ослабить его позиции в западных провинциях. Уже в 1386 году он вторгся в Восточную Анатолию и разгромил посланные анатолийскими эмирами войска при Эрзинджане. Затем отступил, но пригрозил вернуться. Восемь лет спустя Баязид, который женился на гермиянской княжне и получил в качестве приданого большую часть ее родовых владений, сам направился в Эрзинджан изучить возможности обороны полуострова. Но в 1395 году Тимур объявился снова и с боями прошел к Сивасу, не щадя местное население и самого сына Баязида, наместника провинции. К счастью для султана, татарская армия двинулась на восток и разграбила Алеппо, Дамаск и Багдад. Но беды османского султана не этом не закончились; Тимур поддерживал более тесные связи с его врагами, чем он думал. Когда силы османов стеклись под стены Константинополя, к Баязиду в лагерь явились послы от Тимура с суровым приказом вернуть христианскому императору все украденные у него земли. Баязид ответил грубым оскорблением. После этого он снял осаду с Константинополя и направил армию в Анатолию. Тимур дошел уже до Сиваса. Решающая битва состоялась при Анкаре 25 июля 1402 года. Из-за своего высокомерия Баязид поставил себя в тактически невыгодное положение, притом что его солдатам не хватало дисциплины и они роптали из-за его скупости. Когда огромное полчище Тимура, усиленное индийскими слонами из Индии, бросилось в яростную атаку, османские войска пришли в замешательство и бежали, оставив Баязида и его второго сына Мусу пленниками в руках Тимура. Единственные, кто не дрогнул, это сербы из полка под предводительством деспота Стефана. Ему удалось спасти старшего сына султана, Сулеймана, и одного из его братьев. Четвертый брат, Мустафа, пропал без вести в бою. Уцелевшие бежали под защиту Анадолухисара, а Тимур победоносно прошествовал по всей Западной Анатолии, разоряя города, в том числе и старую столицу османов Бурсу, где в его руки попали женщины из султанского гарема. Пленного султана он возил с собою в носилках, которые позднее легенда превратила в золотую клетку. На самом деле с Баязидом поступали мягко, а когда он умер, вероятно в результате самоубийства, в марте 1403 года, его сына Мусу отпустили на волю и позволили доставить тело в семейный мавзолей в Бурсе. Сам Тимур ушел из Анатолии в том же году и вернулся к себе в главную столицу – Самарканд, где, строя планы завоевания Китая, и умер в 1405 году в возрасте семидесяти двух лет.

В этот самый момент, при условии, что силы Европы смогли и захотели бы без промедления сплотиться в широкой коалиции, они, возможно, навсегда освободили бы христианский мир от османской угрозы. Но даже если бы династия и погибла, турецкая проблема не была бы решена. Историки, обвиняющие христиан в том, что они упустили столь фантастически благоприятный шанс, забывают о том, что уже сотни тысяч турок прочно обосновались в Европе. Покорить их было чрезвычайно трудно, а изгнать – почти невозможно. Больше того, вмешательство Тимура лишь усилило их, ведь семьи и даже целые племена бежали от его армий в безопасные места в европейских провинциях, а генуэзцы извлекли немалую выгоду, предоставляя им услуги по переправе. По мнению историка Дуки, около 1410 года турок в Европе было больше, чем в Анатолии. Кроме того, Баязид оставил там крупные вооруженные силы для охраны границ и порядка в провинциях. Османская династия была унижена в Анкаре, а их военная машина – ослаблена. Но не уничтожена.

Мануил II сумел наилучшим образом применить старинное византийское оружие – дипломатию. Сыновья Баязида начали биться за трон. Сулейман, старший, объявил себя султаном, но положение его было шатким. Стремясь заручиться помощью Мануила, он уступил ему Фессалоники и несколько городов на фракийском побережье, а также пообещал несколько городов в Азии, которые на самом деле не контролировал. Младшего брата, Касима, он отправил заложником в Константинополь, а взамен получил в невесты племянницу императора, незаконную дочь морейского деспота Феодора I. Он разбил и умертвил своего брата Ису в 1405 году. Но Сулейман был неврастеник, запойный пьяница, надолго погружавшийся в полную апатию. Солдаты потеряли к нему уважение и подчинились его брату Мусе, который взял на себя роль заступника ислама от провизантийской политики Сулеймана. В 1409 году военные оставили Сулеймана и убили его во время попытки бегства в Константинополь. Султаном стал Муса. Он жестоко расправился с Сербией за то, что та поддержала его брата. Он вновь захватил и разорил Фессалоники; их защищал для христиан сын Сулеймана Орхан, которого взяли в плен и ослепили. Потерпев поражение на море, новый султан тем не менее привел свои сухопутные силы к самым стенам Константинополя. Но тогда его младший брат, Мехмед, который занимался восстановлением власти османов в Анатолии, выступил против него и при помощи византийцев, сербов и турецких полков, возненавидевших Мусу за жестокость, разгромил и убил своего брата в 1413 году и сам стал султаном.

Мехмед, прозванный современниками Челеби – точнее всего это слово переводится как «господин», – показал себя прекрасным военачальником, но по темпераменту был человеком мирным. Фессалоники и другие отнятые Мусой города он вернул Мануилу, с которым всю жизнь поддерживал сердечную дружбу. Он против желания был втянут в ничего не решившую войну с Венецией в 1416 году и с Венгрией в 1419 году; ему пришлось подавить мятеж под предводительством человека, заявившего, будто он его брат Мустафа, и пережить битву при Анкаре. Большую часть времени он тратил на строительство крепостей вдоль границ, усиление администрации и украшение городов своей империи. Чудесная Зеленая мечеть в Бурсе – долговечный памятник этому незлобивому и просвещенному властелину. Он скончался от апоплексического удара в Адрианополе в декабре 1421 года.

Старший сын Мехмеда Мурад был наибом своего отца в Анатолии. Новость о смерти султана хранили в тайне, пока Мурад не прибыл в Адрианополь и не взял бразды правления в свои руки. Подобно Мехмеду, Мурад отличался мирным нравом. Говорят, что он вступил в орден дервишей и мечтал отойти от дел и вести созерцательную жизнь[15]. Но он был добросовестным правителем, и обстоятельства требовали от него быть военачальником и администратором. Самозванец Мустафа все еще был на свободе, и Мурад подозревал, что тот получает помощь от Константинополя. Он обратился к Мануилу с жалобой на это и просьбой продолжить дружбу, существовавшую между императором и его отцом. Мануил охотно согласился бы, но он уже состарился, устал и поддался влиянию сына, Иоанна VIII, который при поддержке византийского сената рассчитывал, что может к своей выгоде разворошить османскую династию, как осиное гнездо. Поэтому Иоанн потребовал прислать заложниками в Константинополь двух братьев султана. Мурад, что вполне естественно, отказался и, расправившись с Мустафой, приступил к осаде Константинополя в июне 1422 года. Но городские стены были слишком крепки для армии без осадных орудий, и расчеты Иоанна в какой-то степени оправдались. В Анатолии разразился мятеж, главой которого номинально считался тринадцатилетний брат Мурада Мустафа, но его истинными зачинщиками были обуреваемые завистью эмиры Гермияна и Карамана. Мурад снял осаду, чтобы разобраться с мятежниками, а потом удовольствовался тем, что послал войска разграбить Пелопоннес.

Желанного мира ему досталось немного. В 1428 году пришлось отбивать вторжение из-за Дуная под началом королей Венгрии и Польши. В 1430 году его воска вошли в эпирскую Янину. В том же году он отвоевал Фессалоники у венецианцев, владевших ими семь лет. Сербия, где в 1427 году Георгий Бранкович сменил своего дядю Стефана Лазаровича в качестве деспота, была принуждена к еще большему подчинению, и сербскому деспоту пришлось выйти из альянса с венграми, которым он уступил Белград. Ему также приказали отдать дочь Мару в жены султану, а так как он с этим не спешил, турки пошли заставить его силой. Мурад не доверял деспоту. В 1440 году он повел на него новую армию и сровнял с землей крепость Смедерово на Дунае, которую сам же разрешил сербам построить. На этом он не остановился и осадил Белград, но город слишком упорно оборонялся, и султану пришлось ретироваться.

Неудача с Белградом воодушевила врагов Мурада. Папа, окрыленный успехом Флорентийского собора, собрал крестовый поход. Его горячо приветствовал король Венгрии Владислав. Сербский деспот согласился помочь венграм. Сильнейший из албанских правителей – Георгий Кастриоти по прозвищу Скандербег – объявил войну султану, а напасть на него в Азии убедили караманского эмира. Пока Мурад расправлялся с Караманом, венгерская армия с союзниками под командованием незаконнорожденного сына короля, трансильванского воеводы Яноша Хуньяди, пересекла Дунай и выдворила турок из сербского деспотата. Мурад со всеми своими силами поспешил в Европу и двинулся к Дунаю. Но он не хотел рисковать и вступать в битву, и, как оказалось, король Владислав так же не горел боевым пылом. К венграм еще раньше присоединились войска, найденные папой на Западе, под началом его легата, кардинала Джулиано Чезарини, но Владислав рассчитывал на большее. Они с Мурадом договорились встретиться в Сегеде в июне 1444 года. Там они поклялись, Мурад на Коране, Владислав на Евангелии, соблюдать перемирие десять лет, в течение которых ни тот ни другой не будет соваться за Дунай. Хуньяди, несогласный с перемирием, отказался подчиняться договору.

После этого Мурад почувствовал себя вправе уйти от дел и проводить жизнь в созерцании и размышлениях, о чем он долго мечтал. Но стоило ему отвести войска от границ и объявить о намерении отречься от престола, как стало известно, что венгерский король перешел Дунай и наступает по Болгарии. Кардинал Чезарини убедил его, что клятва, принесенная нехристианину, недействительна, и, казалось, грех было упускать такой шанс. Подобное вероломство шокировало и православных христиан, и турок. Император Иоанн VIII отказался участвовать в этом. Сербский деспот Георгий Бранкович увел свои силы и не позволил Скандербегу примкнуть к союзникам. Хуньяди неохотно последовал за походом, но кардинал проигнорировал его стратегические рекомендации. Мурад, который в то время наводил порядок в Анатолии перед тем, как оставить престол, поспешил с армией назад на север. 11 ноября 1444 года он атаковал христиан при Варне, имея втрое больше войск, и полностью разбил их. Король Владислав и кардинал погибли. Только Хуньяди и его полки вышли живыми из бойни. Победа вернула султану контроль над территорией вплоть до Дуная.

Вскоре после этого Мурад официально отрекся от власти в пользу своего двенадцатилетнего сына Мехмеда и удалился в Манису. Но ему снова не дали покоя. Министры и военные были недовольны новым правителем, не по летам развитым, самоуверенным и надменным, притом что европейская граница все еще оставалась неспокойной. Общественное мнение и государственная необходимость заставили Мурада вернуться к власти. Скандербег в Албании так и оставался непобежденным, и походы, предпринимаемые против него турками, терпели неудачу за неудачей. В 1446 году Мурад направил армию в Грецию, которая разорила Пелопоннес. В 1448 году Хуньяди, ставший регентом Венгрии, возобновил наступление с войском, в которое вошли венгры, валахи, чехи и немецкие наемники. Он договорился встретиться со Скандербегом на Косовом поле. Но прежде чем албанцы успели подойти к нему, внезапно налетела огромная турецкая армия и в пух и прах разбила его силы. Сам он спасся только благодаря немецким и чешским войскам. Эта катастрофа, последовавшая вскоре после разгрома при Варне, на целое поколение подорвала военную мощь Венгрии. Венгерский флаг пока еще развевался над Белградом; но южнее Дуная страна уже не воевала. В критический момент Хуньяди ничем не мог помочь Константинополю. На всем Балканском полуострове только в албанских горах еще вели постоянное сопротивление игу турок.

Мурад одержал успех и в Анатолии. В последние годы правления он аннексировал эмираты Айдын и Гермиян, и Караману пришлось угомониться. Другие независимые правители, например эмиры Синопа и Атталии, признали владычество османов. Император Трапезунда был бессилен и смирился, как и его зять в Константинополе. Во внутренних делах Османской империи царил порядок и процветание. Главная военная реформа, осуществленная Мурадом, состояла в реорганизации янычарских полков, которые до той поры состояли из взятых в плен славянских юношей. Он ввел регулярную систему, по которой все христианские семьи, греческие, славянские, валашские и армянские, должны были передать чиновникам султана по одному ребенку мужского пола. Этих мальчиков воспитывали строгими мусульманами в отдельных учебных заведениях. Некоторых, особо одаренных, брали в технические специалисты или чиновники, но большинство становилось великолепно обученными солдатами, которые образовали отборный полк султанской гвардии. У них были свои казармы, им запрещалось жениться, чтобы вся их жизнь была посвящена службе султану. Несмотря на эту постылую человеческую дань, несмотря на то, что время от времени он требовал массового обращения в ислам, Мурад не был ненавистен своим подданным-христианам, которые находили его принципиальным и справедливым. У султана было много друзей среди христиан, а также, по слухам, он находился под сильным влиянием своей прекрасной жены-сербки, которую он любил всем сердцем. Более того, многим грекам жить было легче при его упорядоченном и, как правило, терпимом правлении, чем в неспокойных, истерзанных остатках старой христианской империи.

Мурад умер в Адрианополе 13 февраля 1451 года, оставив своему преемнику великолепное наследство.

Глава 3. Император и султан

Покойный император Иоанн VIII был старшим из шести братьев, сыновей Мануила II и императрицы Елены, дочери сербского князя с владениями в Македонии и его жены-гречанки. Следом за Иоанном по возрасту шел Феодор, потом Андроник, Константин, Димитрий и Фома. Феодор и Андроник умерли раньше отца. Андроник был человеком слабого здоровья и скромных способностей. Его единственным значительным шагом была продажа Фессалоник венецианцам в 1423 году. После этого он удалился в монастырь Пантократора (Вседержителя) в Константинополе под монашеским именем Акакий и умер там в марте 1428 года. Феодор отличился несколько больше. Он унаследовал интеллектуальные склонности отца и был блестящим математиком, однако обладал неуравновешенным и невротическим характером, его то переполняла энергия и амбициозные планы, то вдруг накатывало желание уйти от мира в богоугодный покой монастырской кельи. Он стал преемником своего дяди Феодора I в качестве деспота Мореи в 1407 году, когда еще был ребенком, и в течение нескольких лет его отец проводил немало времени в деспотате, восстанавливая порядок и возводя грандиозную линию укреплений – Гексамилион, протянувшихся через Коринфский перешеек. Однако турки разрушили их в набеге 1423 года. Феодор был хорошим правителем, насколько позволяла его переменчивая и завистливая натура. В 1421 году он женился на знатной итальянке Клеофе Малатесте, кузине папы Мартина V. Из-за крутого нрава супруга жизнь ее была нелегкой. Она приняла православие, вызвав гнев римского папы, который винил в этом ее мужа, но обращение, по-видимому, было все же добровольным. Они с Феодором держали строгий, но высококультурный двор в Мистре, хотя после ее смерти в 1433 году блеск этого двора померк. Его главной звездой был Плифон, преданный им обоим. Будучи вторым по возрасту после Иоанна, Феодор считал себя престолонаследником, и в 1443 году, когда стало ясно, что детей у Иоанна уже не будет, он обменял свой деспотат на фракийский город Селимврию примерно в 40 милях[16] от столицы, чтобы быть рядом на случай кончины Иоанна. Но судьба его перехитрила. Летом 1448 года он заразился чумой и умер в июле, всего за три месяца до императора[17]. Из детей у него осталась только дочь Елена, которую отдали замуж за короля Кипра Иоанна II за десять лет до того.

Двух младших братьев, Димитрия и Фому, нельзя назвать людьми достойными. Димитрий был неугомонным, честолюбивым и беспринципным. Он видел себя заступником греческой веры от латинствующих поползновений брата Иоанна, которого он сопровождал на Флорентийском соборе. Он женился на даме из блестящего греко-болгарского семейства Асенов вопреки желанию родственников с обеих сторон[18]. У него были друзья при турецком дворе, и в 1442 году он пытался напасть на Константинополь с помощью турецких войск, и императора спасло только скорое прибытие его брата Константина с подкреплениями. Димитрия простили и позволили ему и дальше остаться в Константинополе. После смерти брата Феодора он унаследовал Селимврию.

Фома отличался более уравновешенным, но и слабым характером. Еще в юности, в 1430 году, его послали на помощь братьям в Морею. Там он женился на Катерине Заккариа, наследнице франкского князя Ахеи, и получил апанаж из бывших владений ее семьи. Он был сравнительно предан и послушен брату Константину.

Константин был самым одаренным из братьев. Он родился в 1404 году и в юности получил во владение Селимврию и соседние фракийские города. В 1427 году он отправился на Пелопоннес, чтобы помочь Иоанну VIII завоевать там последние франкские земли. Его присутствие было тем более необходимо, что брат Феодор заявил о намерении уйти в монастырь. Скоро Феодор передумал, но тем временем, в марте 1428 года, Константин заключил политический брак с племянницей Карло Токко, сеньора Эпира и большей территории Западной Греции. В приданое он получил часть владений Токко на Пелопоннесе, и, хотя юная Магдалена, в браке окрещенная Феодорой, умерла бездетной два года спустя, Константин сохранил ее земли и превратил их в плацдарм, с которого планировал отвоевать остальной полуостров. Его отношения с Феодором часто были натянутыми. Феодор был особенно уязвлен тем, что Иоанн VIII вызвал Константина в Константинополь, чтобы тот правил в его отсутствие на время поездки в Италию для участия в соборе, поскольку это очевидно свидетельствовало о том, что Иоанн намерен сделать Константина наследником. Согласие между братьями не восстановилось до тех пор, пока Константин не обменял свои фракийские владения и право быть наследником императора на Мистру и свой деспотат. С тех пор Константин правил деспотом в Мистре, Фома – деспотом в Кларенце на западном берегу, у него в тылу. Завоевание Пелопоннеса, за исключением четырех венецианских городов – Аргоса, Нафплиона, Кротона и Модона, завершилось в 1433 году. Затем Константин планировал присоединить Аттику и Боэтию. В 1444 году, воодушевленный новостями об успехе Хуньяди в Сербии, он двинулся на север из Коринфа, а его самый талантливый военачальник, Иоанн Кантакузин, отправился из Патр в Фокию. Вскоре вся Греция вплоть до Пиндского хребта оказалась в его власти, не считая афинского Акрополя, где затаился герцог Нерио II и звал на помощь турок. К сожалению, турки скоро пришли на подмогу, так как, пока Константин продвигался по Беотии, султан Мурад одержал великую победу при Варне. В 1446 году султан лично повел армию в Грецию. Константин отступил за Гексамилион, который успел укрепить. Но Мурад привез с собой тяжелую артиллерию. После двух недель непрерывной бомбардировки его солдаты пробили брешь в стене. Константину и Фоме едва хватило времени сбежать и спасти себе жизнь. Их войска, особенно албанские наемники, проявили себя на редкость вероломно и трусливо. Султан еще раз разрушил укрепления и пошел на Патры и Кларенцу, убивая местных жителей на своем пути. После этого, вырвав у деспотов вассальную клятву и обещание ежегодной дани, он вернулся.

Ущерб, понесенный деспотатами, и человеческие потери были громадны. Константин уже не мог позволить себе пускаться в имперские авантюры. Вместо этого он старался защитить себя, выстроив сеть иностранных союзников. В 1441 году он женился во второй раз. Его невестой стала Катерина, дочь Дорино Гаттилузи, правителя Лесбоса из генуэзской династии, чей основатель Франческо женился на сестре императора Иоанна и поддался греческому влиянию. Но она умерла бездетной в следующем году. Константин стал подыскивать себе новую жену с приданым и полезными связями. Он просил руки Изабеллы Орсини, сестры правителя Таранто. В Неаполе его послы прощупывали почву насчет брака с португальской инфантой. Венецианский посол предложил кандидатуру дочери дожа Франческо Фоскари. Но ни одна принцесса не захотела приехать, чтобы разделить с ним его шаткий трон, не удалось ему и наладить прочный союз с какой-либо западной державой. Между тем его верный помощник и друг Георгий Сфрандзи, подозрительно относившийся к западноевропейцам, отправился в Трапезунд, чтобы добыть для своего господина руку дочери Великого Комнина. Ее отец, правда, был политически слаб, но все же богат благодаря серебряным рудникам и торговле, которая шла через его столицу. Девушка должна была принести за собой хорошее приданое, и к тому же трапезундские принцессы славились красотой. Ее тетя, жена Иоанна VIII, считалась прелестнейшей женщиной своего времени, хотя де ла Брокьер, повидавший ее собственными глазами, сокрушался из-за того, что она чрезмерно и, как казалось ему, без надобности пользовалась косметикой. Но миссия Сфрандзи потерпела неудачу[19]. Константин отправил свою племянницу Елену, старшую дочь Фомы, в жены Георгию Бранковичу, сербскому деспоту. Но даже Георгий был слишком благоразумен, чтобы провоцировать турок заключением пакта с деспотами Мореи.

Когда Иоанн VIII умер, Константин находился в Мистре, но Фома уже ехал в Константинополь. Его прибытие туда 13 ноября 1448 года, ровно через две недели после смерти императора, оказалось весьма своевременным, ибо их брат Димитрий, спеша из своих владений в Селимврии, уже заявил претензию на трон. Он надеялся получить поддержку противников церковной унии. Но в отсутствие венчанного императора сложившаяся практика предусматривала передачу власти венчанной императрице. Престарелая императрица-мать Елена воспользовалась своим авторитетом, чтобы настоять на провозглашении императором Константина, старшего из ее еще живых сыновей; и общественное мнение встало на ее сторону. Надежды Димитрия пошли прахом, а когда в город прибыл Фома, он признал поражение и вместе со всеми приветствовал Константина. Сфрандзи, который тогда находился в Константинополе, где только что умер один из его малолетних сыновей, императрица послала сообщить султану Мураду о приходе к власти ее сына, и тот милостиво дал свое одобрение. Два высокопоставленных чиновника – Алексей Ласкарис Филантропен и Мануил Палеолог Иагр[20] – отправились в Мистру с императорским венцом. Там 16 января 1449 года в соборе Константина короновал местный митрополит. Это была первая императорская коронация за тысячу лет, за исключением никейского периода, которая состоялась не в Константинополе, и первая, которую провел не патриарх. Хотя никто позднее не усомнится в праве Константина на власть, законность самой церемонии вызывала некоторые вопросы. Однако необходимость требовала как можно скорее усадить его на престол, а устроить коронацию в Константинополе было бы затруднительно, поскольку тогдашнего патриарха Григория Мамму бойкотировало большинство духовенства[21].

Константин со своей морейской свитой прибыл в столицу империи 12 марта на каталонских галерах. Через несколько дней он сделал своих братьев Димитрия и Фому соправителями-деспотами Мореи. Димитрию он отдал Мистру и юго-восточную половину полуострова, а Фоме – северо-западную половину с Кларенцей и Патрами. На торжественной церемонии в присутствии императрицы-матери и высоких сановников государства оба брата поклялись императору в верности и в вечной дружбе друг с другом. Пусть они часто нарушали свою клятву, все же их отъезд оставил Константина владыкой Константинополя.

На тот момент императору было почти сорок пять лет. У нас нет подробного описания его внешности. По-видимому, он был довольно высок и сухопар, с выразительными, правильными чертами лица, темноволос и смуглокож, как свойственно его роду. Его не особенно интересовали интеллектуальные вопросы, философия или теология, хотя в Мистре он был дружен с Плифоном, и перед отъездом в Константинополь его последним делом было подтвердить сыновьям Плифона право владения имуществом, доставшимся им от отца. Он показал себя хорошим воином и компетентным правителем. Прежде всего его отличала принципиальность. Он никогда не вел себя бесчестным образом. Он проявлял великодушие и терпение, имея дело со своими непростыми братьями. Друзья и служащие были преданы ему, даже если порой и не соглашались с ним, также он обладал даром внушать восхищение и любовь подданным. Его прибытие в Константинополь приветствовали с искренней радостью[22].

Эта любовь была нужна ему в ожесточенном и печальном городе, куда он приехал. Ненависть к официальной церковной унии с Римом так и не улеглась. Константин считал себя связанным теми обязательствами, которые дал его брат во Флоренции. Но сначала он не предпринимал радикальных шагов, вероятно, из-за влияния матери, ибо в большой степени на нее полагался. Ее смерть 23 марта 1450 года стала для него горькой потерей. Константин старался окружить себя сановниками, принадлежащими ко всем партиям. Главным министром, великим дукой – адмиралом-главнокомандующим флота – был Лука Нотара, противник унии, но не фанатичный. Иоанн Кантакузин, близкий друг Константина еще с пелопоннесских дней и активный сторонник унии, получил пост стратопедарха. Великий логофет Феодор Метохит и протостатор Димитрий Кантакузин, видимо, сомневались в разумности унии, но были готовы поддержать любой избранный императором политический курс. Его секретарь Сфрандзи, пожалуй, ближайший, самый доверенный друг, разделял их мнение[23]. Патриарха Григория разочаровало отсутствие поддержки со стороны нового императора. В августе 1451 года он уехал в Рим, где его больше ценили и где он изливал свои жалобы на равнодушную императорскую власть.

Константин все еще искал себе жену. Вероятно, по предложению матери, чтобы успокоить антикатолические волнения в народе, он решил найти невесту из православных. В 1450 году верного Сфрандзи снова послали на восток, к правителям Грузии и Трапезунда. Он считал грузинскую царевну очень подходящей кандидатурой. Но ее отец, царь Георгий, сбил его с толку, заявив, что в его стране принято, чтобы мужья давали приданое женам, а не жены – мужьям. Однако далее его величество сказал, что нельзя осуждать обычаи других народов. В конце концов, у британцев, поведал он, у одной женщины часто бывает несколько мужей, а у одного мужчины – несколько жен. Он обещал по такому случаю проявить великодушие и даже предложил удочерить дочь самого Сфрандзи.

Находясь в Грузии, Сфрандзи услышал о смерти султана Мурада, а когда прибыл в Трапезунд и обсудил новость с императором Иоанном, ему сообщили, что вдову султана, христианку Мару из Сербии, племянницу императрицы Трапезунда, отослали домой к отцу с почестями и щедрыми подарками. У Сфрандзи возникла блестящая идея. Бывшая султанша была еще молода, богата, очень популярна при турецком дворе и, по слухам, пользовалась влиянием на пасынка – нового султана. На его взгляд, императору было бы вовсе не позорным жениться на вдове правителя-мусульманина, ведь бабушка самого Константина, мать императрицы Елены, сначала была женой турецкого правителя и даже родила ему детей, до того как вышла за своего сербского супруга. Сфрандзи поспешил домой поделиться с Константином своими соображениями. Императора они заинтересовали, но он пожаловался, что все министры дают ему очень разные советы. Его мать, которая решила бы этот вопрос за него, уже умерла, да и близкий друг Иоанн Кантакузин недавно скончался. Однако сама султанша погубила этот план. Она поклялась перед Богом, что если спасется из гарема султана, то посвятит дальнейшую жизнь подвигу безбрачия. Тогда Константин выбрал грузинскую царевну. В Грузию отправили посольство, чтобы заключить брачный договор и доставить невесту в Константинополь. Но дело затянулось. Еще до того, как невеста успела покинуть дом, она узнала, что уже слишком поздно.

Император Трапезунда ждал, что Сфрандзи, как и он сам, обрадуется известию о смерти султана Мурада. Но Сфрандзи отнесся к этому по-другому. Мурад, указывал он, был в душе человеком миролюбивым, который не стремился к новым тяготам и лишениям войны. Но новый султан с самого детства известен как враг христиан, он наверняка постарается атаковать и уничтожить христианские империи, трапезундскую и константинопольскую. Опасения Сфрандзи разделял и его повелитель – император. Доклады от агентов, которых византийцы держали при турецком дворе, давали достаточно оснований для этих страхов.

И они оправдались. Новому султану Мехмеду II тогда было девятнадцать лет. Он родился в Адрианополе 30 марта 1432 года, и у него было несчастливое детство. Он родился от матери-рабыни по имени Хюма-хатун, почти наверняка турчанки, хотя более поздняя легенда, которую Мехмед не опровергал, превратила ее в высокородную франкскую даму. Его отец обращал мало внимания на него, предпочитая сыновей от жен и наложниц благороднее. Раннее детство он тихо провел в Адрианополе с матерью и нянькой, внушительной, благочестивой турецкой дамой по имени Дайе-хатун. Но его старший брат Ахмед внезапно скончался в Амасии в 1437 году, а второй, Алаэддин, был убит при загадочных обстоятельствах в том же городе шесть лет спустя. В возрасте 11 лет Мехмед остался наследником трона и единственным здравствующим принцем османской династии, не считая султана и дальнего родственника по имени Орхан, внука султана Сулеймана, который находился в изгнании в Константинополе. Мурад призвал мальчика к себе и был потрясен тем, насколько воспитатели пренебрегли его образованием. Чтобы восполнить пробелы, наняли целую армию наставников во главе с блестящим курдским учителем Ахмедом Курани. Они прекрасно справились со своей работой. Мехмед получил превосходную подготовку в науках и философии, был начитан в исламской и греческой литературе. Помимо родного турецкого языка, он научился бегло говорить по-гречески и арабски, на латыни, персидском и еврейском языках. Вскоре его отец начал посвящать его в искусство управления государством.

Мехмеду было двенадцать, когда Мурад, подписав перемирие с королем Владиславом, решил удалиться от дел и оставил сына во главе империи. Сначала нужно было подавить беспорядки в Анатолии, и Мурад все еще был занят там, когда стало известно о наступлении христиан к Варне. Визирь Халил-паша поспешно вызвал его в Европу, и тем настойчивее, что его тревожило поведение юного Мехмеда. Мурад рассчитывал, что его сын будет слушаться советов Халила, его старого и близкого друга. Но мальчик сразу же выказал твердое намерение поступать по-своему. Едва только Мурад уехал в Анатолию, сложилась критическая ситуация из-за одного персидского дервиша, еретика, с которым был дружен Мехмед, но которого чрезвычайно не одобрял Халил-паша, сын и внук визиря и мусульманин старой закалки. Мехмеду пришлось отдать еретика главному муфтию Фахреддину, который науськал толпу сжечь бедолагу. Муфтий так беспокоился, чтобы костер разгорелся как следует, что подошел слишком близко и опалил себе бороду.

Тем не менее, когда Мурад вернулся с победой при Варне, он не стал отказываться от своего твердого решения уйти от дел; и Мехмед остался правителем империи при попечительстве Халила. И снова эксперимент провалился. На албанской и греческой границах шли войны. Мехмеда взбесило, когда наставники отвергли его неосуществимый план нападения на Константинополь. Его заносчивый и недоступный нрав возмущали и придворных, и простолюдинов. Но больше всех была недовольна армия. Чтобы предотвратить открытый военный мятеж, Халил уговорил Мурада вернуться в Адрианополь и снова взять управление государством на себя. Его приезд туда осенью 1446 года был встречен всеобщей радостью. Мехмеда отослали в Манису, где его отец коротал дни в своей прерванной отставке.

Возможно, Мурад подумывал лишить Мехмеда наследства, ведь его высокородная жена, дочь Ибрагима, эмира Чандароглу, из семейства, уже связанного с османской династией, вскоре должна была родить ему сына[24]. Но султан передумал. Через два года ссылки Мехмеда вновь вызвали назад, чтобы он принял участие в кампании против Хуньяди, которая окончилась победой на Косовом поле. Раньше в том же году рабыня Гюльбахар, дочь Абдулы, вероятно принявшего ислам албанца, родила ему сына Баязида. Мурад не одобрял их связи. В 1450 году он приказал Мехмеду жениться на дочери богатого туркменского правителя Сулеймана Дулкадироглу, эмира Малатьи. Их бракосочетание отпраздновали с пышностью. Но Мехмед был равнодушен к Ситти-хатун, этой навязанной ему невесте. Она провела остаток дней в гареме адрианопольского дворца, забытая и бездетная.

В последние годы отцовского правления отношение к Мехмеду изменилось в лучшую сторону. Он то и дело появлялся при дворе и сопровождал султана в нескольких походах. Но он часто возвращался к себе во дворец в Манису. Он находился там, когда его мать умерла в августе 1450 года, и он позаботился о том, чтобы ее с почетом похоронили в Бурсе с эпитафией, где едва упоминается Мурад. Он опять был там, когда и Мурад скончался от апоплексического удара в Адрианополе 13 февраля 1451 года.

Никто не сомневался в том, что Мехмед унаследует трон. Запечатанное письмо, которое послал ему Халил-паша, заставило его спешно вернуться из Манисы. К тому времени, как переправился через Дарданеллы, он уже знал, что никто не станет оспаривать его наследство, и поэтому на два дня задержался в Галлиполи, пока в Адрианополе для него организовывали достойный прием. Он прибыл туда 18 февраля. Великий визирь и все высшие сановники государства выехали к нему навстречу; в одной лиге от ворот они спешились и вернулись в город пешей процессией, шагая перед конем Мехмеда. По прибытии во дворец он устроил аудиенцию. Отцовские министры нервно держались позади, пока он не велел главному евнуху Шехабеддину попросить их занять обычные места. После этого он утвердил великого визиря в его должности. Второй визирь, Исхак-паша, ближайший друг Мурада, был назначен наместником Анатолии; это был высочайший и важнейший пост, но он удалял Исхака от его союзника Халила. Саруджа-паша и Заганос-паша, оба преданные Мураду, но не столь близкие к Халилу, были назначены помощниками визиря наряду с Шехабеддином. Вскоре после этого вдова его отца, дочь Ибрагим-бея, пришла выразить свои соболезнования в связи со смертью Мурада и поздравить Мехмеда с воцарением. Пока он милостиво принимал ее, его слуги поспешили в гарем и задушили ее маленького сына Ахмеда в бане. В конце концов безутешной матери приказали выйти замуж за Исхак-пашу и уехать вместе с ним в Анатолию. Как сообщили Сфрандзи в Трапезунде, вдову Мурада – сербскую христианку Мару – со всеми почестями отослали к ее отцу.

Назначив своих людей и наведя свои порядки во дворце, молодой султан сел строить политические планы. Внешний мир знал его только как неопытного юношу, чьи ранние годы вызывали жалость. Но на видевших его теперь он произвел другое впечатление. Он был красив, среднего роста, но крепкого телосложения. На его лице выделялись пронзительные глаза под дугами бровей и тонкий крючковатый нос над полными красными губами. Позднее его лицо напоминало людям попугая, клюющего спелые вишни. Он держался с достоинством и некоторой отчужденностью, не считая тех случаев, когда злоупотреблял вином, ибо он разделял неблаговидную семейную склонность к алкоголю. Однако он всегда был милостив, даже сердечен, со всеми, кого уважал за ученость, и любил общество художников. Он был патологически скрытен. События несчастливого детства научили его никому не доверять. Невозможно было сказать, что у него на уме. Он никогда не добивался любви и не стремился к популярности. Но его ум, энергия и решимость внушали уважение. Никто из знавших его не смел и надеяться, что этот суровый молодой мужчина позволит отвлечь себя от задач, которые поставил перед собой, а первой и величайшей из них было завоевание Константинополя[25].

Глава 4. Цена западной помощи

Не один император Трапезунда вздохнул с облегчением, услышав о смерти султана Мурада. На Западе витал такой же радостный оптимизм. Послы, недавно ездившие ко двору Мурада, рассказали о провалах прежнего пребывания Мехмеда у власти. Они полагали, что этот никчемный юнец едва ли представляет угрозу для христианства. Иллюзию усилила любезная готовность султана подтвердить договоры, заключенные его отцом. В конце лета 1451 года, когда весть о его восшествии на престол разлетелась по Европе, в Адрианополь хлынул поток посольств. 10 сентября Мехмед принял у себя венецианскую миссию и официально возобновил мирный договор, который его отец подписал с республикой пятью годами раньше. Через десять дней он подписал пакт с представителями Яноша Хуньяди, заключив перемирие на три года. Посольство из Рагузы встретили с особыми почестями, так как оно доставило предложение увеличить дань, ежегодно выплачиваемую городом туркам, на пятьсот золотых. Посланников великого магистра родосских рыцарей, господаря Валахии, сеньора Лесбоса и правительства Хиоса, приехавших с грузом прекрасных подарков, Мехмед заверил в своей доброй воле. Сербский деспот не только получил обратно свою дочь, но и разрешение вновь занять некоторые города в верхней долине Струмы. Даже послы императора Константина, которые прибыли первыми и с некоторым трепетом, ибо были лучше осведомлены о нраве султана, воспрянули духом от того, как он их принял. Новый сюзерен не только поклялся им на Коране, что не будет посягать на целостность византийской территории, но и пообещал выплачивать императору ежегодную сумму в три тысячи асперов из доходов некоторых греческих городов в нижней долине Струмы. По закону города принадлежали османскому шехзаде Орхану, и деньги должны были идти на его содержание до тех пор, пока он пребывает в почетной неволе в Константинополе. Даже монашеская братия с горы Афон, предусмотрительно признавшая османское владычество после захвата Салоник Мурадом, была уверена, что в ее автономию никто не будет вмешиваться.

Казалось, что новый султан находится под влиянием Халила, прежнего министра Мурада, который, как известно, отличался таким же миролюбивым нравом, как и его господин. Византийские дипломаты издавна всячески обхаживали Халила, чтобы заручиться его дружбой, и с радостью увидели, что их труды не прошли даром. Однако более прозорливый наблюдатель мог бы понять, что миролюбивые жесты Мехмеда неискренни. Ему пригодился бы мир вокруг границ, пока он планирует свои грандиозные кампании. Влияние Халила было не так велико, как думали христиане. Мехмед так по-настоящему и не простил его за ту роль, которую он сыграл в 1446 году. Его союзник Исхак-паша был далеко, в Анатолии. Заганос-паша, теперь второй визирь, в течение нескольких лет находился с ним в холодных отношениях и был близким другом Шехабеддина, евнуха, доверенного слуги Мехмеда и сторонника войны.

Внутренняя политика османского двора, однако, была неизвестна европейскому миру. Западное христианство с восторгом услышало от Венеции и Будапешта о миролюбии султана. После унижений Никополя и Варны ни один западный властелин не торопился снова выйти на поле боя и драться с турками. Куда приятнее было верить, что в этом нет никакой необходимости. Мало того, никто из них и не мог предпринять каких-либо действий, ибо у всех были свои заботы. В Центральной Европе Фридрих III Габсбург был слишком занят устройством своей императорской коронации в Риме, которая должна была состояться в 1452 году и ради которой он продал свободы германской церкви еще четырнадцать лет назад. Кроме того, он имел притязания на Чехию и Венгрию, так что ему и во сне не привиделось бы, что он союзничает с Яношем Хуньяди, регентом его соперника, малолетнего Владислава V. У короля Франции Карла VII хватало дел с восстановлением страны после тягот Столетней войны; к тому же ему приходилось опасаться могущественного вассала в лице кузена, Филиппа Доброго, герцога Бургундского, обладавшего куда большими землями и богатствами, чем он сам. Филипп был бы рад примерить на себя плащ крестоносца, но, даже если бы он мог рискнуть и покинуть свое герцогство, он слишком хорошо помнил несчастную историю своего отца Жана, взятого в плен турками при Никополе. Англия, ослабленная лишениями войн с Францией и управляемая благочестивым, но слабоумным королем, едва ли могли выделить солдат для иностранных авантюр. Нельзя было ожидать и помощи или даже какого-либо внимания со стороны монархов таких далеких земель, как Скандинавия и Шотландия; а у королей Кастилии и Португалии были свои враги-басурмане, с которыми они сражались на пороге своего дома. Единственный правитель, который хоть сколько-то интересовался Левантом, был король Арагона Альфонсо V, занявший трон Неаполя в 1443 году. Он заявлял, что хочет возглавить экспедицию на Восток. Но поскольку он не скрывал своего желания сделаться императором Константинополя, его предложения помощи вызывали подозрения и едва ли были выполнимы.

Даже Папская курия надеялась и верила, что с новым султаном можно будет не считаться. Но оставались еще греческие беженцы, которые требовали активных действий, прежде чем султан приобретет опыт управления. Их представителем был итальянец Франческо Филельфо из Толентино, женатый на дочери греческого профессора Иоанна Хрисолоры – ее мать жила в Константинополе. Он написал страстное воззвание к французскому королю Карлу, выбрав его исходя из того, что в прошлом Франция возглавляла крестовые походы. Он призывал короля в скорейшие сроки собрать армию и отправить ее на Восток. Турки не смогут оказать сопротивление, утверждал он. Но король Карл ничего не ответил. Папа Николай V, сменивший Евгения IV в 1447 году, был человеком ученым и миролюбивым, и самым возвышенным его достижением было основание Ватиканской библиотеки. Его дружба с Виссарионом, чьей образованностью он глубоко восхищался, внушил ему сочувствие к греческим бедам. Однако Николай не знал, к какому светскому правителю обратиться за поддержкой, а кроме того, не торопился посылать помощь городу, который упорно отказывался проводить в жизнь унию, подписанную от его имени императором во Флоренции.

Император Константин прекрасно осознавал это затруднение. Летом 1451 года он отправил на Запад посла Андроника Вриенния Леонтариса, который сначала поплыл в Венецию, чтобы получить для императора разрешение нанять на Крите лучников для своей армии. Оттуда он отправился в Рим с дружественным посланием от Константина к папе и адресованным к нему письмом от комитета противников унии. Они называли свою группу синаксисом, так как словом «синод» по канону нельзя было называть орган, действующий без участия патриарха. Император надавил на них, чтобы они составили это обращение, видимо по совету Луки Нотары. Синаксис предлагал провести новый собор, на этот раз в Константинополе, подлинно вселенский, на котором будут полностью представлены восточные патриархии, а римская делегация будет не такой многочисленной. Предложение подписали многие противники унии, однако Георгий, он же Геннадий, Схоларий отказался сделать это, будучи уверен, что ничего хорошего из этого не выйдет. И он оказался прав. Папа был не готов аннулировать решения Флорентийского собора или терпеть стоны инакомыслящих. Как на беду, именно в этот момент, когда Вриенний, вероятно, еще находился в Риме, туда из Константинополя прибыл патриарх Григорий Мамма в добровольное изгнание. Его жалобы не склонили Николая к примирению. Синаксису ничего не ответили, но императора проинформировали о том, что, хотя в Риме понимают его деликатное положение, он все же явно преувеличивает проблему введения унии. Требуется лишь твердость действий. Он должен призвать и восстановить патриарха. Греков, отказывающихся понимать декрет об унии, следует послать в Рим для перевоспитания. Ключевой вердикт папы гласит: «Если ты со своими дворянами и народом Константинополя примешь декрет об унии, Мы и Наши почтенные собратья, кардиналы Святой Римской церкви, еще горячее встанут на защиту твоей чести и империи. Но если ты и твой народ откажетесь признать декрет, вы принудите Нас принять меры, кои необходимы для вашего спасения и Нашей чести».

Подобный ультиматум едва ли облегчил императору задачу. Напротив, он усилил влияние Геннадия на оппозицию. Через несколько месяцев в Константинополь прибыл посланец от гуситской церкви из Праги по имени Константин Платрис и по прозвищу Англичанин, возможно, потому, что он был сыном бежавшего из Англии лолларда. Среди всеобщего энтузиазма он публично заявил, что принимает православие, и вернулся в Прагу с письмом, в котором решительно критиковались папские претензии. Его подписали ведущие члены Синаксиса, включая Геннадия Схолария. Город еще более ожесточился в то время, когда в конце концов пришлось отказаться от приятных иллюзий о некомпетентности Мехмеда[26].

Император был сам виноват в ухудшении отношений между империей и турками. Осенью 1451 года караманский эмир Ибрагим-бей, убежденный, как западные монархи, в неопытности султана, поднял против него согласованный мятеж в недавно покоренных эмиратах Айдыне и Гермияне, а также в эмирате Ментеше. Ибрагим-бей подговорил молодых принцев из бывших правящих династий потребовать себе фамильные престолы, а сам вторгся на территорию османов. Но местный командующий османских войск Иса-бей был ленив и неумел, и анатолийский наместник Исхак обратился к султану с просьбой прийти и сокрушить бунтовщиков. Его быстрое прибытие в Азию возымело свой эффект. Сопротивление рухнуло, Ибрагим-бей вскоре взмолился о прощении, а Исхак повел войска, чтобы занять всю территорию Ментеше. Но пока султан возвращался в Европу, вспыхнули беспорядки в его янычарских полках, которые требовали себе более высокого жалованья. Мехмед пошел на некоторые уступки, но разжаловал их командира и прикрепил к полкам множество псарей и сокольников, подчинявшихся главному егерю, на чью преданность он мог положиться.

Видимо, воодушевленный трудностями султана, Константин отправил к нему послов с жалобой, что деньги, обещанные на содержание шехзаде Орхана, так и не поступили, и намеком, что при византийском дворе есть претендент на османский трон, о чем Мехмеду стоило бы помнить. Когда посольство добралось до султана, по-видимому, в Брусе, Халил-паша пришел в гнев и замешательство. Он уже достаточно хорошо знал своего господина, чтобы понимать, как он отреагирует на подобную наглость. Под угрозой окажутся все его мирные инициативы, и сама его позиция станет невозможной. Он прилюдно обрушился на послов. Мехмед, однако, удовольствовался холодным ответом, что во всем разберется по возвращении в Анатолию. Он отнюдь не сожалел об этом дерзком и бессмысленном требовании, так как оно давало ему предлог к нарушению клятвы не вторгаться в византийские владения. Он собирался вернуться в Европу обычным для турок маршрутом, через Дарданеллы, но узнал, что по проливу крейсирует итальянская эскадра. Поэтому он двинулся к Босфору и переправился за море из крепости Баязида Анадолухисар. Территория на европейском побережье официально еще считалась византийской, но Мехмед не озаботился испросить у императора дозволения на высадку. Напротив, своим острым взглядом он тут же увидел, как полезно было бы построить крепость в этом месте, над узким проливом ровно напротив Анадолухисара.

Вернувшись в Адрианополь, Мехмед приказал изгнать греков из городов в низовьях Струмы и конфисковать все их доходы. Затем, зимой 1451 года, он разослал по всем своим владениям приказ собрать тысячу опытных каменщиков и соответствующее число неквалифицированных рабочих и доставить их к началу следующей весны на выбранное им месте в самой узкой части Босфора, сразу за деревней, которая тогда называлась Асоматон, а теперь зовется Бебек, где земля выдается в море. Зима не успела закончиться, как его геодезисты уже изучали местность, а рабочие начали сносить близлежащие церкви и монастыри, собирая обломки каменной кладки, которые можно было бы использовать повторно.

Его приказы вызвали в Константинополе оцепенение. Стало ясно, что это первый шаг к осаде города. Император поспешил отправить посольство к султану, чтобы указать ему на то, что он нарушает торжественный договор, и напомнить, что султан Баязид просил у императора Мануила разрешения на строительство своего замка в Анадолухисаре. Послов отослали восвояси, даже не выслушав. В субботу 15 апреля начались работы по сооружению новой крепости. В ответ Константин велел арестовать всех турок, которые находились тогда в Константинополе, но потом осознал, что все это напрасно, и выпустил их. Вместо этого он отправил к султану послов с дарами и просьбой, чтобы турки хотя бы не разоряли греческие деревни на Босфоре. Султан не обратил на них внимания. В июне Константин сделал последний шаг в попытке получить от Мехмеда заверение, что строительство замка не означает нападения на Константинополь. Его послов бросили в тюрьму и обезглавили. Это было откровенное объявление войны.

Замок, который турки тогда называли Богаз-Кесен, то есть «перерезающий пролив» или, по другой версии, «перерезающий горло», а ныне – Румелихисар, был закончен в четверг 31 августа 1452 года. За несколько дней до этого Мехмед остановился в его окрестностях, а затем со своей армией двинулся к самым стенам Константинополя. Он пробыл там три дня, тщательно осматривая фортификационные сооружения. Теперь уже не могло быть никаких сомнений в его намерениях. Между тем султан во всеуслышание объявил, что все корабли, идущие вверх или вниз по Босфору, должны причаливать у замка для инспекции. Любой, который не подчинится, будет затоплен. Для выполнения приказа на одной из башен, что ближе всего к воде, он поставил три огромные пушки, каких еще не видывал свет. Это была не праздная угроза. В начале ноября два венецианских корабля, шедшие из Черного моря, не пожелали пристать. Пушки нацелились на них, но им удалось спастись невредимыми. Через две недели третий корабль попытался последовать их примеру, но был затоплен пушечным ядром, а его капитана Антонио Риццо вместе с экипажем взяли в плен и доставили в Дидимотихон, где находилась резиденция султана. Он приказал немедленно обезглавить команду, а Риццо посадить на кол и выставить его тело у дороги.

Участь венецианских моряков положила конец любым иллюзиям, которые на Западе еще питали относительно характера и намерений султана. Венеция оказалась в трудном положении. Она имела свой квартал в Константинополе, и Константин подтвердил ее коммерческие привилегии в 1450 году. Но также она с большой выгодой торговала и в османских портах, и некоторые венецианцы считали, что, буде турки завоюют Константинополь, это принесет большую стабильность и процветание левантийской торговле. Однако сразу после захвата Константинополя султан наверняка займется венецианскими колониями в Греции и Эгейском море. В дебатах, состоявшихся в сенате в конце августа, всего семь голосов было подано за то, чтобы предоставить Константинополю выпутываться самому, а семьдесят четыре сенатора придерживались иного мнения. Но что могла поделать Венеция? Ей приходилось вести немасштабную, но дорого обходившуюся войну в Ломбардии. Ее отношения с папством нельзя было назвать сердечными, особенно с учетом того, что курия так и не заплатила за несколько галер, нанятых у республики в 1444 году. Сотрудничество с Генуей было немыслимо. Венецианскому послу в Неаполе дали указание просить помощи у короля Альфонсо, но король отделался расплывчатым ответом. Венецианский флот и без того был занят защитой колоний. Переоснащать торговые корабли в боеспособные стоило больших денег. Честь республики требовала разорвать отношения с султаном. Но командующие венецианских войск в Леванте получили уклончивые приказы. Они обязаны были защищать христиан и помогать им, но не должны были ни атаковать, ни провоцировать турок. А между тем императору дали разрешение нанять на Крите солдат и моряков.

Генуя находилась в таком же трудном положении и отреагировала еще более нервно. У нее тоже были свои проблемы в Европе; корабли нужны были ей для защиты собственных вод, а также восточных колоний. Ее правительство раз или два обращалось с призывом к христианским народам послать помощь для борьбы против турок; но сама она была не готова как-либо помогать. Обычные граждане получили разрешение поступать, как им заблагорассудится. Особую тревогу вызывала Пера и черноморские колонии. Подесте Перы дали указание любым способом договариваться с турками – в надежде, что, даже если Константинополь падет, генуэзскую колонию пощадят. Такие же инструкции получила хиосская маона – сообщество, управлявшее островом. Так или иначе, не следовало без нужды провоцировать турок.

Купцам из Рагузы, как и венецианцам, император недавно подтвердил их привилегии в Константинополе. Но и они вели торговлю в османских портах. Они не собирались рисковать ни единым кораблем своего маленького флота в войне против султанского, в виде исключения разве что в составе крупной коалиции.

Несмотря на всю неудовлетворенность византийцами, папа Николай был до глубины души потрясен доказательством истинных намерений султана. Он уговорил Фридриха III, когда тот приехал в Рим на императорскую коронацию в марте 1452 года, направить Мехмеду суровый ультиматум. Но это было пустое сотрясение воздуха, ибо все знали, что у Фридриха нет ни сил, ни желания осуществить угрозу на деле. Альфонсо оказался втянут глубже. Он был королем Неаполя, имел свои интересы и притязания в Греции, а торговавшие в Константинополе каталонцы были его подданными. Он был щедр на посулы и даже выполнил некоторые из них: отправил в Эгейское море флотилию из десяти кораблей, большую часть расходов на которые оплатил римский папа, но отозвал через несколько месяцев, объединившись с венецианцами против миланского герцога Франческо Сфорца и беспокоился из-за того, как отреагируют генуэзцы. Николай плечом к плечу с Виссарионом напрасно искал помощи в других местах. Ни послы папы, ни Константина не получили никакого ответа на свои обращения. Теперь же папе не терпелось сделать для императора все возможное, поскольку он получил от него письмо, составленное вскоре после завершения строительства Румелихисара, в котором Константин обязался-таки провести унию в жизнь.

Исидор, отвергнутый митрополит Киевский и всея Руси, недавно ставший кардиналом римской церкви, был назначен папским легатом при императоре в мае 1452 года. Он отправился в Константинополь. По дороге он задержался в Неаполе, где за папский счет нанял отряд в две сотни лучников, а затем в Митилене, где к нему присоединился архиепископ Леонард Хиосский, по происхождению генуэзец. Исидор прибыл в Константинополь 26 октября. Его военный эскорт, как бы ни был мал, свидетельствовал о том, что папа готов прислать настоящую помощь народу, признающему его власть. Этот жест не прошел даром. Не только император с вельможами встретили Исидора с почтением, но даже и местное население проявило некоторый энтузиазм. Были назначены комитеты, представлявшие городских жителей и дворян, для принесения клятвы в том, что они принимают церковную унию. Народный комитет выразил согласие, так как противники унии не пожелали в нем заседать. Дворянский комитет, где велись более серьезные дискуссии, предпочел бы пойти на компромисс: поминать имя папы на богослужении, но с фактическим внедрением унии пока повременить, но император, на которого наседал Исидор, настоял на своем. Почти наверняка переговоры вел Лука Нотара и действовал с большим тактом, но не получил за это никакой благодарности. Геннадию и упорным противникам унии он казался дезертиром, а Исидор и латиняне сомневались в его искренности. Они были правы в той мере, что он, по всей видимости, отстаивал доктрину икономии, столь дорогой православным богословам, которая допускала разногласия исходя из высших интересов общего блага христиан; и, кажется, он тоже намекал на то, что вопрос снова можно будет поднять, когда минует кризис. Геннадий был совершенно подавлен. Перед приездом Исидора он произнес страстную проповедь перед народом, умоляя его не отказываться от веры отцов в надежде на материальную помощь, от которой все равно не будет большого толка. Но при виде солдат кардинала люди заколебались. Поэтому он удалился к себе в келью в монастыре Пантократора, а к воротам монастыря прикрепил гневный манифест, в котором еще раз предостерегал народ от греховного безрассудства, если он оставит свою истинную веру. Лука Нотара написал ему, что его противодействие напрасно, но влияние Геннадия начало ощущаться вновь. На улицах разгорались антикатолические бунты, проходили недели, с Запада больше не прибывало никаких войск, и враги унии вернули себе силу.

Кардинал Исидор, сам будучи греком, вел себя с такой выдержкой и деликатностью, что Сфрандзи, доверенный друг императора, предложил назначить его патриархом вместо отсутствующего Григория Маммы. Но Константин знал, что Исидор на это никогда не согласится. Однако архиепископ Леонард, со свойственным католику презрением к грекам, был недоволен. Он потребовал, чтобы император арестовал вождей оппозиции и назначил судей для суда над ними. Это было глупое предложение, ведь оно лишь сделало бы из них мучеников. Сам Константин удовольствовался тем, что 15 ноября созвал членов Синаксиса во дворец, чтобы они изложили перед ним их возражения. По его просьбе они составили и подписали документ, где перечислили причины своего отказа от Флорентийской унии. Они повторили богословские доводы против формулы об исхождении Святого Духа, но, по их словам, были согласны на другой собор, если он пройдет в Константинополе и на него съедутся достойные представители всех восточных церквей. Единственным препятствием к этому было отсутствие доброй воли со стороны латинян. Они также добавили, что охотно приняли бы назад патриарха Григория, если он заверит их, что разделяет их веру. Неизвестно, присутствовал ли Геннадий на встрече с императором. Его имя не значится среди пятнадцати подписантов документа, в числе которых было пять епископов, пять высоких сановников патриархии и семь настоятелей и монахов. Их позиция была вполне разумна, если целью было не спровоцировать унией раскол между Константинопольской церковью и остальными православными церквями. Но политическое единство с Западом, который мог бы оказать материальную помощь, имело приоритет перед единством с восточными церквями, которые ничем не могли помочь.

Несколько дней спустя пушки Румелихисара потопили венецианский торговый корабль. По городу прокатилась новая волна паники, и западная помощь казалась как никогда необходимой. Партия сторонников унии снова набрала силу. Геннадий, опасаясь, по его собственному признанию, что желание получить помощь с Запада распространится, как лесной пожар, выпустил еще один манифест, где подчеркивал, что она связана с церковной унией. Там он повторил, что, по крайней мере, не допустит того, чтобы его вера была запятнана в надежде на помощь, польза от которой весьма сомнительна. Его слова прочитали и запомнили.

12 декабря 1452 года в великом соборе Святой Софии состоялась торжественная литургия в присутствии императора и двора. Папа и отсутствующий патриарх поминались в молитвах, также были зачитаны постановления Флорентийской унии. Кардинал Исидор, торопясь показать, что его соотечественников-греков удалось переубедить, сообщает, что церковь была переполнена народом; отсутствовали только Геннадий и еще восемь монахов. Но другие его сторонники рисуют иную картину. Греки не проявляли энтузиазма; и впредь лишь немногие из них посещали собор, где разрешалось служить только тем священникам, которые приняли унию. Архиепископу Леонарду даже император показался равнодушным и слабым в его усилиях по продвижению унии, а Луку Нотару он и вовсе считал открытым врагом. Если Нотара действительно сказал те слова, которые столь часто приписывают ему, что он предпочел бы тюрбан султана кардинальской шапке, то они, вне всяких сомнений, были вызваны раздражением из-за непреклонной позиции таких латинян, как Леонард, который не желал понимать его усилий по примирению сторон.

После провозглашения унии открытой оппозиции уже не было. Геннадий хранил молчание у себя в келье. Основная часть народа приняла свершившийся факт с угрюмым бездействием, но горожане ходили только в те церкви, чьи священники не замарали себя соглашательством. Даже многие сторонники союза с Римом надеялись, что если город не погибнет, то декрет будет изменен. Если бы после объявления унии с Запада достаточно быстро явились бы корабли и солдаты, то эти практические выгоды могли бы завоевать для нее всеобщую поддержку. Греки, придерживаясь своей доктрины икономии, возможно, решили бы, что сохранение христианской империи возмещает отказ от религиозных принципов. Но так уж получилось, что за помощь с Запада они заплатили ту цену, которую требовали от них, но были обмануты[27].

Глава 5. Подготовка к осаде

Все последние месяцы 1452 года султан вынашивал свои планы. Никто даже среди его министров не знал точно, что он намерен делать. Удовольствуется ли он тем, что его крепость Румелихисар дает ему контроль над Босфором и позволяет полностью блокировать Константинополь, чтобы со временем вынудить город к сдаче? У него были планы возвести новый великолепный дворец в Адрианополе, на островке на реке Марице. Значит ли это, что пока он не думал о переносе правительства в древнюю имперскую столицу? На это надеялся его визирь Халил. Халилу, получал ли он регулярные подарки от греков, в чем его обычно подозревают, или нет, не нравилась идея похода на Константинополь. Осада обойдется дорого; а если провалится, то такое унижение Османской империи приведет к катастрофическим последствиям. Более того, Константинополь в его нынешнем состоянии был политически бессилен и коммерчески выгоден. У Халила были единомышленники и среди других старых министров Мурада. Но ему противостояла энергичная партия во главе с такими вояками, как Заганос-паша и Турахан-паша, за спиной которых стоял евнух Шехабеддин; и именно к ним прислушивался султан.

Сам Мехмед той зимой провел немало бессонных ночей, обдумывая будущую кампанию. Ходили слухи, что по ночам он шагал по улицам Адрианополя, переодетый простым солдатом, и всех, кто узнавал его и отдавал ему честь, убивали не сходя с места. Однажды ночью, примерно во вторую стражу, он вдруг приказал привести к нему Халила. Старый визирь пришел, трепеща, боясь услышать о своей отставке. Чтобы умаслить господина, он захватил с собою блюдо с торопливо собранными золотыми монетами. «Что это, о мой учитель?» – спросил султан. Халил ответил, что, по обычаю, сановники, внезапно вызванные к повелителю, приносят с собою дары. Мехмед оттолкнул блюдо. Этот подарок был ему ни к чему. «Я хочу лишь одного! – вскричал он. – Дай мне Константинополь!» Затем он поведал Халилу, что наконец-то решился. Он атакует город без промедления. Халил, испуганный и подавленный, обещал ему всемерную поддержку.

Несколько дней спустя, в конце января, султан созвал всех своих министров и произнес перед ними длинную речь, в которой напомнил о свершениях предков. Однако, заявил он, Турецкая империя никогда не будет в безопасности, пока не овладеет Константинополем. Византийцы, может быть, и слабы, но тем не менее они показали, как умело плетут интриги с врагами турок и в своей слабости могут отдать город в руки союзников, которые окажутся уже не так немощны. Константинополь не неприступен. Прежние осады не удавались по иным причинам. Но сейчас время пришло. Город раздирают религиозные распри. Итальянцы – ненадежные союзники, и среди них много предателей. Более того, турки наконец-то овладели морем. Что касается его самого, то он не может править империей, в которой остается Константинополь, скорее он предпочтет не править вовсе.

Его речь взволновала слушателей. Даже те члены совета, кто не одобрял его планов, не посмели озвучить своих опасений. Министры единодушно поддержали его и отдали голоса за войну.

Как только война была одобрена, султан приказал бейлербею европейских провинций Дайи Караджа-бею собрать армию и атаковать византийские города и селения на берегах Фракии. Города на черноморском побережье, Месемврия, Анхиал и Визе, сдались тотчас же и таким образом спаслись от разграбления. Но некоторые города на побережье Мраморного моря, такие как Селимврия и Перинф, пытались оказать сопротивление. Их взяли приступом, разорили и разрушили их укрепления. Еще в октябре прошлого года султан посадил на Коринфском перешейке Турахан-бея с сыновьями, чтобы совершать набеги на Пелопоннес и таким образом отвлекать братьев императора, чтобы они не могли прислать ему помощь.

В речи перед советом султан особо подчеркнул, что теперь он обладает господством на море. В предыдущих попытках город атаковали только с суши. У византийцев всегда оставалась возможность получать снабжение по воде, и до недавних пор туркам приходилось нанимать корабли у христиан для транспортировки своих армий из Азии в Европу и обратно. Мехмед твердо вознамерился изменить такое положение дел. Весь март 1453 года возле Галлиполи началось строительство корабли разных типов. Множество старых кораблей починили, законопатили и просмолили заново, но было и немало новых судов, которые спешно сооружались в последние месяцы на верфях портовых городов Эгейского моря. Среди них были триремы, где, в отличие от старинных, все лавки располагались на одном уровне. В каждом ряду, находящемся под определенным углом к борту корабля, было место для трех гребцов с короткими веслами, каждое в своей уключине, но все три выходили наружу через своей весельный порт. У корабля была низкая посадка и две мачты, на которых поднимали паруса при попутном ветре. Имелись и биремы – корабли несколько меньшего размера с одной мачтой, где гребцы сидели попарно с обеих сторон; и фусты – длинные корабли, легче и быстрее бирем, гребцы на них располагались по одному по обе стороны перед мачтой, а после мачты – по двое; и галеры – этим расплывчатым термином называли любой крупный корабль, будь то ли трирема или бирема или же судно вовсе без гребцов, но в техническом отношении галера означала крупный корабль с более высокой посадкой и одной скамьей для гребцов с длинными весами. Строились также и парандарии – тяжелые транспортные баржи с парусами.

Величину султанской армады оценивают по-разному. Византийские историки ее невероятно преувеличивают; но, судя по свидетельствам итальянских моряков, находившихся в Константинополе, по-видимому, она насчитывала шесть трирем и десять бирем, около пятнадцати весельных галер, семидесяти пяти фуст и двадцати парандарий, а также некоторое число шлюпов и яликов, на которых в основном доставляли сообщения. Командовать ими поставили наместника Галлиполи, урожденного болгарина и вероотступника Сулеймана Балтоглу. Часть гребцов и матросов набрали из числа пленных и рабов, но было много и добровольцев, которых привлекало высокое жалованье. Султан лично занимался назначением офицеров, считая свой флот даже более важным, чем армия[28].

Примерно в конце марта эта армада, к ужасу христиан – греков и итальянцев, поднялась по Дарданеллам в Мраморное море. До того дня они не осознавали всю мощь военно-морского флота султана.

В то время как флот крейсировал по Мраморному морю, турецкая армия собиралась во Фракии. Как и в случае с флотом, султан лично позаботился об ее снаряжении. На протяжении всей зимы оружейники со всех его владений трудились над изготовлением щитов, шлемов, доспехов, дротиков, мечей и стрел, а инженеры сооружали баллисты и тараны. Мобилизация прошла быстро, но тщательно. Каждая провинция выставила свой полк, были призваны все военные, находившиеся в отпусках на своих служебных наделах. Солдаты нерегулярных войск зачислялись тысячами. На своих местах остались только гарнизоны, необходимые для защиты границ и охраны порядка в провинциях, а также те войска, которые Турахан-бей держал в Греции. Величина армии внушала страх. По утверждению греков, в султанском лагере собралось триста или четыреста тысяч человек; да и более трезво оценивавшие их численность венецианцы говорили о ста пятидесяти тысячах. Основываясь на турецких источниках, регулярные войска, судя по всему, насчитывали около восьмидесяти тысяч человек без учета нерегулярных войск – башибузуков, которых могло набраться около двадцати тысяч, и невоеннообязанную обслугу лагеря, которых, по-видимому, было еще несколько тысяч человек. Почетное место занимали янычарские полки. После их реорганизации, проведенной султаном Мурадом II примерно двадцатью годами раньше, их насчитывалось двенадцать тысяч человек, из которых небольшую часть составляли технические специалисты и гражданские служащие, а также псари и сокольничие, которых к ним прибавил сам Мехмед. В то время все янычары происходили из христиан; но их с детства воспитывали так, чтобы они были набожными мусульманами, считали полк своей семьей, а султана – командиром и отцом. Немногие янычары, возможно, еще помнили своих родных и порой проявляли доброту по отношению к ним; но их фанатичная вера не вызывала сомнений, и дисциплину они соблюдали неукоснительно. Когда-то Мехмед не пользовался у них одобрением, но теперь они с радостью приветствовали поход против неверных[29].

Армия и сама повергала в трепет, но еще большую тревогу внушали новехонькие боевые орудия, которыми она была оснащена. Решение Мехмеда напасть на Константинополь весной 1453 года в основном объяснялось недавними триумфами его пушкарей. В Западной Европе пушки применялись уже более ста лет, с тех самых пор, как немецкий монах Шварц[30] сконструировал пушку, ядра в которой приводились в движение порохом. Вскоре стало ясно, насколько полезны пушки в осадной войне, однако опыты немцев при осаде Чивидале в Северной Италии 1321 года и англичан в Кале в 1347 году на тот момент пока не увенчались особым успехом. Пушки были недостаточно мощны, чтобы пробить прочную каменную кладку. В последующие сто лет новое оружие в основном использовалось для того, чтобы разогнать вражеские войска на поле боя или проломить легкие заграждения. Венецианцы пытались применять пушки в морских сражениях с генуэзцами в 1377 году. Но корабли того времени не выдерживали веса тяжелых орудий, и пушечные ядра, вылетая из тогдашних корабельных пушек, редко наносили столь сильные повреждения, чтобы пустить корабль ко дну, хотя и могли причинить ему значительный урон. Султан Мехмед, которому интерес к наукам привил его врач, итальянский еврей Якопо из Гаэты, прекрасно осознавал всю важность артиллерии. Придя к власти, он немедленно приказал пушкарям начать опыты с производством крупных орудий.

Летом 1452 года в Константинополь прибыл венгерский инженер по имени Урбан и предложил императору свои услуги мастера по изготовлению пушек. Константин, однако, не мог платить ему то жалованье, которое он считал подобающим для себя, не мог он предоставить и необходимое сырье. Поэтому Урбан уехал из столицы и обратился к султану. Его сразу же допустили в высокое присутствие и допросили с пристрастием. Урбан заявил, что может отлить такую пушку, которая разнесет стены самого Вавилона, и ему положили жалованье вчетверо больше, чем он запрашивал, и предоставили всю необходимую техническую помощь. За три месяца он соорудил громадную пушку, которую султан установил на стенах своего замка Румелихисар, – она и затопила корабль венецианцев, пытавшийся прорвать блокаду. Затем Мехмед приказал ему изготовить пушку в два раза больше первой. Ее отлили в Адрианополе и закончили в январе. Длину ее ствола оценивали в сорок пядей[31]. Толщина бронзы на стволе составляла одну пядь[32], а окружность ствола – четыре пяди в задней части, куда засыпали порох, и двенадцать пядей – в передней половине, куда закладывали ядра[33]. Говорят, что ядра весили двенадцать хандредвейтов[34]. Как только работы были закончены, команда из семисот человек, которым было поручено обслуживать пушку, установила ее на повозку, запряженную пятнадцатью парами волов. Те не без труда дотащили ее до дворца Мехмеда, где предполагалось испытать ее мощь. Жителей Адрианополя предупредили, что они услышат страшный грохот и не должны пугаться. И действительно, когда подпалили фитиль и раздался первый выстрел, эхо разнеслось на расстояние сотни стадий, ядро взлетело в воздух на целую милю и затем ушло в землю на шесть футов в глубину[35]. Мехмед пришел в восторг. Двести человек отрядили выровнять дорогу, которая вела в Константинополь, и укрепить мосты, и в марте пушка, запряженная шестидесятью волами, тронулась в путь, а рядом с ней шагало двести человек, чтобы удерживать ее повозку с пушкой в равновесии. Между тем под руководством Урбана пушкари отливали и другие пушки, хотя уже не такие огромные и не столь знаменитые, как это чудище.

Весь март громадная армия султана двигалась отдельными частями по Фракии в сторону Босфора. Обеспечить снабжение такого полчища всем необходимым было нелегко, но все было досконально распланировано. Поддерживалась строгая дисциплина, боевой дух войск был чрезвычайно высок. Каждого мусульманина преисполняла вера в то, что сам пророк отведет особое место в раю первому, кто ворвется в древнюю христианскую столицу. «Константиния будет завоевана, – гласил хадис. – Слава тому предводителю и войску, кто это совершит». В другом хадисе, который проповедники подобрали для такого случая, говорилось, как однажды пророк спросил у своих учеников: «Вы слышали о городе, который одной стороной стоит на суше, а двумя другими – на море? Час суда не пробьет, пока семьдесят тысяч сыновей Исхака его не одолеют». Также нельзя сомневаться и в энтузиазме самого султана. Много раз люд слышали его слова о том, что именно он намерен стать тем предводителем, благодаря которому осуществится этот величайший триумф ислама. Он покинул Адрианополь 23 марта. 5 апреля он вместе с последними отрядами армии прибыл под стены города[36].

В городе же царили совсем другие настроения. При виде мощного турецкого флота, курсирующего в Мраморном море, и огромных пушек во главе с чудовищным порождением Урбана, которое с грохотом приблизилось к стенам, горожане поняли, что их ожидает. Случилось одно-два слабых землетрясения и ряд проливных дождей, и все это толковалось как дурное предзнаменование, а люди в это время вспоминали все пророчества, которые предсказывали гибель империи и пришествие Антихриста. Тем не менее, несмотря на охватившее жителей отчаяние, в смелости у них недостатка не было. Даже те интеллектуалы, которые задумывались, а не окажется ли в конечном счете вхождение в Турецкую империю менее пагубным для греческого народа, нежели его нынешнее состояние разобщенности, бедности и бессилия, искренне включились в подготовку к обороне. Можно было видеть, как все зимние месяцы мужчины и женщины, ободряемые самим императором, ремонтировали стены и расчищали рвы.

Все находившееся в городе оружие собрали в одном месте, чтобы раздавать его тем, кому оно будет нужнее всего. Был создан фонд для чрезвычайных расходов, куда вносили деньги не только государство, но и церкви с монастырями и частные лица. В городе еще оставались значительные богатства, и кое-кому из итальянцев казалось, что некоторые греки могли бы раскошелиться и щедрее. Но в действительности требовались не столько деньги, сколько люди, вооружения и продовольствие, а на деньги купить их теперь было нельзя[37].

Император сделал все, что было в его силах. Осенью 1452 года в Италию отправились послы умолять как можно быстрее прислать помощь. Встретили их неприветливо. В Венецию отправилось новое посольство, но 16 ноября сенат ответил лишь, что все до глубины души потрясены и подавлены вестями с Востока и, если папа и другие державы что-либо предпримут, Венеция охотно к ним присоединится. Венецианцы еще не узнали о том, что случилось с галерой Риццо неделей раньше, но даже и эта новость и неотложные депеши из венецианской колонии в Константинополе не заставили их предпринять какие-либо конкретные шаги. В том же месяце отправили посла в Геную, и там ему обещали предоставить один корабль, а за дальнейшей помощью правительство рекомендовало обратиться к королю Франции и Флорентийской республике. Король Альфонсо Арагонский дал еще более расплывчатые обещания, однако разрешил византийским послам собрать на Сицилии пшеницу и другое продовольствие для доставки в Константинополь. Они как раз занимались этим, когда началась осада, и больше уж им никогда не привелось увидеть родной земли. Папа Николай и хотел бы помочь, но не желал брать на себя слишком больших обязательств, пока не был уверен в том, что церковная уния в самом деле состоится, да и без венецианцев он мало что мог поделать. Кроме того, его больше заботил мятеж в Риме, разразившийся в январе 1453 года. Пока город не усмирен, папа не мог и помыслить о ведении военных действий за границей.

Письма, которыми обменивались между собою Рим и Венеция, невозможно читать без боли в сердце. Венецианцы никак не могли забыть, что курия все еще должна им деньги за аренду галер в 1444 году; а папа не был уверен в доброй воле венецианцев. Лишь 19 февраля 1453 года венецианский сенат, получив последние известия с Востока, проголосовал за то, чтобы незамедлительно отправить в Константинополь два транспорта, каждый с четырьмя сотнями человек на борту, и распорядиться о том, чтобы пятнадцать галер, которые в тот момент переоснащались, последовали за ними сразу же, как будут готовы. Пять дней спустя сенат принял декрет, вводивший особые налоги с купцов, торговавших в Леванте, на оплату расходов на эту флотилию. В тот же день были отправлены письма папе, императору Запада и королям Венгрии и Арагона, где говорилось, что без скорейшей помощи Константинополь обречен. Однако 2 марта сенат все еще обсуждал организацию флотилии. Было решено назначить ее командующим Альвизо Лонго, однако верховное командование отдать капитан-генералу моря[38] Джакомо Лоредану. Через неделю в сенате прошла еще одна резолюция с призывом не медлить. Но дни проходили, а ничего не делалось. В начале апреля наконец-то пришли письма из Рима о том, что папа собирается послать на Восток пять галер. Ответ из Венеции, датированный 10 апреля, поздравлял кардиналов с этим решением, но напоминал им, что еще не уплачены долги предыдущего папы. Также в нем говорилось, что, по последним сведениям из Константинополя, теперь там острее не хватает продовольствия, чем людей, и напоминалось Риму – слишком запоздало, – что корабли должны войти в Дарданеллы до 31 марта, поскольку затем поднимается северный ветер, затрудняющий плавание по проливу. Отбытие венецианской флотилии наконец-то было назначено на 17 апреля, но потом начались новые отсрочки и промедления. Когда в конце концов корабли вышли из Венеции, Константинополь уже две недели находился в осаде.

Все эти задержки искренне заботили папу Николая. Он уже купил за свой счет груз оружия и провианта и отправил его в Константинополь на трех генуэзских кораблях, которые отплыли примерно в конце марта.

Никакое другое правительство не прислушалось к зову императора. В надежде склонить генуэзских купцов к тому, чтобы они доставляли продовольствие в город, он объявил, что ввозимые товары не будут облагаться пошлинами. Но это ни к чему не привело. Генуэзские власти упорно придерживались политики уклончивого нейтралитета. Оставалась надежда, что великий христианский воитель Янош Хуньяди, венгерский регент, воспользуется ситуацией, когда турки практически убрали солдат с границы на Дунае. Но венгры были ослаблены своими бедами в конце правления Мурада, да и сам Хуньяди находился в трудном положении в связи тем, что его подопечный – король Владислав V – 14 февраля стал совершеннолетним и отказался от его руководства. Ни один православный государь тоже не мог прийти на подмогу[39]. Великий князь Руси был слишком далеко, и его одолевали собственные проблемы; к нему тщетно взывали о помощи. Кроме того, Русь глубоко возмутило провозглашение церковной унии. Правители Молдавии Петр III и Александр II перессорились друг с другом. Господарь Валахии Владислав II был вассалом султана и, разумеется, не стал бы выступать против него без содействия Венгрии. Сербский деспот Георгий оказался еще более исполнительным вассалом и даже прислал контингент своих солдат в войско Мехмеда. Они храбро сражались под началом своего сюзерена, хотя, возможно, и сострадали единоверцам в Константинополе[40]. Скандербег в Албании по-прежнему оставался шипом в боку султана. Но у него были плохие отношения с венецианцами, а турки настраивали соперников против него. Сеньорам островов Эгейского моря и родосским рыцарям-иоаннитам не хватало сил, чтобы вмешаться, разве что в составе какой-то широкой коалиции. Деспотов Мореи сдерживали войска Турахан-бея. Грузинский царь и трапезундский император были вынуждены все силы бросить на защиту собственных границ. Анатолийские эмиры при всей своей ненависти к султану слишком хорошо ощутили на себе его могущество, чтобы так скоро опять восстать против.

Тем не менее, хотя правительства самоустранились, нашлись люди, готовые сражаться за христианскую веру в Константинополе. Местная венецианская колония безоговорочно поддержала императора. На собрании в присутствии Константина и его совета, а также кардинала Исидора венецианский байло[41] Джироламо Минотто обязался всемерно участвовать в обороне и позаботиться о том, чтобы ни одно венецианское судно не покинуло гавань без разрешения. Также он гарантировал отправку флотилии из Венеции и направил туда депешу с требованием срочной помощи. Два венецианских капитана торговых кораблей, Габриэле Тревизано и Альвизе Дьедо, чьи корабли стали на якорь в Золотом Роге по возвращении из черноморского плавания, обещали остаться, чтобы участвовать в сопротивлении. В целом шесть венецианских судов и три из венецианской колонии на Крите были оставлены в гавани с согласия их капитанов и превращены в военные корабли «во славу Божью и ради чести всего христианского мира», как гордо сказал Тревизано императору. Среди венецианцев, поклявшихся защищать великий город, который их предки разграбили два с половиной столетия назад, оказалось немало тех, кто носил самые прославленные имена республики: Комаро, Мочениго, Контарини и Веньер. Все они войдут в почетный список погибших, составленный их соотечественником, моряком-хирургом Николо Барбаро, чей неприукрашенный дневник, пожалуй, содержит самый честный рассказ об осаде.

Эти венецианцы предложили свои услуги, потому что случайно оказались в Константинополе, когда началась война, и гордость и благородство помешали им сбежать. Но были и такие генуэзцы, которые, испытывая стыд из-за трусости своего правительства, добровольно прибыли из Италии воевать за христианство. Среди них были Маурицио Каттанео, два брата ди Лангаско, Джеронимо и Леонардо, и трое братьев Боккиарди, Паоло, Антонио и Троило, которые снарядили и доставили за свой счет небольшой отряд солдат. 29 января 1453 года горожан ободрила новость о прибытии знаменитого генуэзского кондотьера Джованни Джустиниани Лонго, молодцеватого мужчины, принадлежавшего к одной из знатнейших фамилий республики, и родственнику влиятельного дома Дориа. С собой он привел семьсот хорошо вооруженных солдат, четыреста из которых нанял в Генуе и триста – на Хиосе и Родосе. Император принял его с радостью и предложил ему стать господином Лемноса, если удастся прогнать турок. Джустиниани был известен как опытный защитник городов, обнесенных крепостными стенами, поэтому его сразу же назначили командовать обороной всех стен, проходивших по суше. Он не стал зря терять времени и тотчас же приступил к исполнению обязанностей, тщательно осмотрел все стены и укрепил их в тех местах, где счел необходимым. Хотя венецианцев было трудно уговорить трудиться рядом с генуэзцем, такова была сила его личности, что они добровольно согласились работать под его началом. По просьбе Джустиниани Тревизано вновь открыл и расчистил ров, который шел от Золотого Рога вдоль Влахернских стен, пока местность не начинала повышаться. Многие горожане из Перы присоединились к обороне, поскольку, как писал позднее их подеста, были уверены, что крах Константинополя будет означать и гибель их колонии.

Люди приезжали воевать и из более далеких земель. Каталонская колония Константинополя самоорганизовалась под началом своего консула Пере Жулиа, и к ним присоединилась группа каталонских моряков. Из Кастилии явился галантный дворянин дон Франсиско де Толедо, утверждавший, что происходит из императорской династии Комнинов, и потому называвший императора кузеном[42]. Под началом у Джустиниани служил инженер по имени Иоганнес Грант, обычно его называли немцем, но он вполне мог быть шотландским искателем приключений, который добрался до Леванта через Германию[43]. Османский претендент Орхан, с детства живший в Константинополе, тоже вместе со своими домочадцами предложил свои услуги императору.

Не все итальянцы в городе отличились таким же мужеством, как Минотто и Джустиниани. В ночь на 26 февраля семь кораблей под командованием Пьетро Даванцо, шесть с Крита и один из Венеции, выскользнули из Золотого Рога с семьюстами итальянцами на борту. Их бегство нанесло серьезный удар обороне. Больше никто, ни грек, ни итальянец, не последовал их примеру[44].

К началу осады в Золотом Роге оставалось двадцать шесть боеспособных кораблей, не считая более мелких судов и торговых кораблей генуэзцев из Перы, стоявших на якоре под стенами колонии. Пять были венецианскими, пять – генуэзскими, три – критскими, по одному было из Анконы, Каталонии и Прованса, и десять принадлежали императору. Почти все были высокопалубные, без весел и приводились в движение парусами. По сравнению с турецкой армадой это была всего лишь маленькая флотилия. Несоизмеримость сухопутных сил была еще больше.

В конце марта, когда турецкая армия уже двигалась по Фракии, Константин вызвал к себе своего секретаря Сфрандзи и велел ему провести перепись всех находящихся в городе мужчин, способных держать в руках оружие, включая монахов. Когда Сфрандзи сложил все свои списки, оказалось, что население насчитывает всего 4983 грека и чуть меньше двух тысяч иноземцев. От этих цифр у Константина кровь застыла в жилах, и он приказал Сфрандзи о них молчать. Но итальянские очевидцы пришли к аналогичным выводам[45]. Против полчищ султана численностью около восьмидесяти тысяч человек и целых орд нерегулярных войск огромный город с его четырнадцатимильными стенами мог выставить всего лишь без малого семь тысяч бойцов.

Глава 6. Осада начинается

Пасха – великий праздник в православной церкви, когда каждый христианин радуется, вспоминая о воскресении Спасителя. Но в Пасхальное воскресенье 1453 года не радость наполняла сердца жителей Константинополя. Оно пришлось на 1 апреля. После зимних штормов на Босфоре наступила весна. В садах по всему городу распускались плодовые деревья. Возвращались щебетать в рощах соловьи и аисты строить гнезда на крышах. Небо прочерчивали длинные вереницы перелетных птиц, спешащих по своим летним домам на севере. Но во Фракии их заглушала грохочущая поступь грандиозной армии, людей, коней и волов, тянувших скрипучие повозки.

Уже много дней горожане молились о том, чтобы Господь позволил им хотя бы мирно отпраздновать Пасхальную неделю. Он прислушался к этой мольбе. Лишь в понедельник 2 апреля в виду показались передовые отряды врага. Небольшая группа защитников города сделала вылазку, некоторых убила, многих ранила. Но прибывало все больше и больше турок, и смельчаки отступили в город, а император приказал разрушить мосты через рвы и запереть городские ворота[46]. В тот же день он дал указание перегородить вход в гавань Золотого Рога. Для этого поперек протянули цепь, прикрепив ее с одного конца к башне Святого Евгения под Акрополем, а с другого – к башне на стене квартала Перы со стороны моря и уложив ее на деревянные плоты. Установкой бонового заграждения занимался генуэзский инженер Бартоломео Солиго.

К четвергу 5 апреля уже вся турецкая армия собралась у стен под командованием самого султана. Он разбил временный лагерь в полутора милях[47] оттуда. На следующий день он перебросил войска поближе, на их окончательные позиции. Защитники тоже заняли назначенные им боевые посты.

Город Константинополь занимает полуостров приблизительно треугольной формы со слегка изогнутыми сторонами. Стены со стороны суши протянулись от квартала Влахерны на Золотом Роге до Студиона на Мраморном море плавно выгнутой дугой, их длина составляла около четырех миль[48]. Стены вдоль Золотого Рога длиной примерно в три с половиной мили[49] пролегали вогнутой линией от Влахерн до мыса, где стоял Акрополь, в наше время обычно называемого мысом Серальо, который выдается на север в Босфор. Мыс отделяет от Студиона расстояние в пять с половиной миль[50]; стены огибали тупую вершину полуострова со стороны выхода в Босфор, а затем несколько выгнутой кривой линией шли вдоль берега Мраморного моря. Стены вдоль Золотого Рога и Мраморного моря были одиночными. У Мраморного моря они поднимались практически прямо из воды. Одиннадцать ворот открывали доступ к морю, где были оборудованы две небольшие укрепленные гавани для размещения легких судов, которые не могли обогнуть мыс и попасть в Золотой Рог при противном северном ветре, который здесь дует часто. За много веков вдоль кромки Золотого Рога возникла береговая полоса, которую теперь усеивали склады. На нее открывалось шестнадцать ворот. На восточном конце для защиты уязвимых Влахерн Иоанн Кантакузин проложил сквозь наносы ров, проходивший прямо под стеной. Стены со стороны моря находились в довольно хорошем состоянии. Им не грозил особый натиск. Хотя франки и венецианцы в 1204 году ворвались в город именно из Золотого Рога, такая операция возможна только в том случае, если противник полностью контролирует гавань. У верхней оконечности города течение было слишком быстрым, чтобы десантные суда легко могли подойти к подножию стен, а отмели и рифы дополнительно защищали стены со стороны Мраморного моря.

Следовало ожидать, что главный удар придется на стены со стороны суши. В северном конце Влахернский квартал выдавался за основную линию. Изначально это был пригород, но в VII веке его обнесли одинарной стеной. В IX и XII веках ее отремонтировали и укрепили фортификационными сооружениями императорского дворца, который Мануил I возвел напротив. Нижний конец квартала был защищен рвом времен Иоанна Кантакузина; по всей видимости, он огибал тот угол, где стены доходили до Золотого Рога, и шел вплоть до начала крутого склона, по которому поднималась стена, а затем поворачивала под прямым углом и соединялась с главной линией стен. Ее пронизывали двое ворот – Калигарийские и Влахернские – и давно закрытые малые ворота, называвшиеся Керкопорта, возле угла, где она соединялась со старой Феодосиевой стеной. Феодосиева стена, возведенная префектом Анфемием в правление Феодосия II, шла непрерывной линией от этого места до Мраморного моря. Это была тройная стена. С внешней стороны пролегал глубокий ров шириной около шестидесяти футов[51], отдельные участки которого при необходимости можно было наполнить водой. С внутренней стороны рва, за низкой решеткой с зубчатыми бойницами, вдоль всей длины стены шел проход шириной от сорока до пятидесяти футов[52], так называемый перибол. Далее примерно на двадцать пять футов в высоту возвышалась стена, обычно называемая внешней, с квадратными башнями, расположенными через промежутки от пятидесяти до ста ярдов[53]. Внутри ее находилось еще одно пространство, называемое паратихионом, ширина которого варьировалась от сорока до шестидесяти футов[54]. Затем примерно на сорок футов вверх поднималась внутренняя стена с квадратными и восьмиугольными башнями высотой около шестидесяти футов, расставленными таким образом, чтобы охватывать участки между башнями на внешней стене. В этой линии стен было несколько ворот, одними пользовались обычные люди, другие предназначались для военных. Со стороны Мраморного моря в стене находились малые ворота. Затем, если двигаться на север, шли Золотые ворота, называвшиеся также Первыми военными воротами, которые традиционно использовал император, совершая триумфальный въезд в город. Затем располагались Вторые военные ворота, еще дальше – предназначенные для гражданских лиц Пигийские ворота, ныне известные как ворота Силиври. Неподалеку от них находились Третьи военные ворота. Местность повышалась, доходя до Регийских и Четвертых военных ворот. Ворота Святого Романа, нынешние Топкапу, находились на самой высокой точке гребня. Затем рельеф местности понижался примерно на сто футов в долину небольшой реки Ликос, протекавшей по каналу под стенами в двухстах ярдах южнее Пятых военных ворот. Эти ворота, находившиеся, таким образом, в нижней части долины, были известны византийцам как ворота Святого Кириака по названию близлежащей церкви. Но в народе, по-видимому, их звали военными воротами Святого Романа; и авторы, описывая осаду, то и дело путают их с гражданскими воротами Святого Романа. Оттуда снова начиналось возвышение, на вершине которого находились Харисийские ворота – сегодняшние Адрианопольские. Участок стен, пересекающих долину Ликоса, назывался Месотихион и всегда считался наиболее уязвимым. Харисийские ворота иногда называли Полиандрионом; а отрезок стен вдоль хребта до ворот Ксилокеркон, перед самым их соединением со стеной Влахернского квартала, был известен как Мириандрион[55].

Когда в 1422 году султан Мурад атаковал город, византийцы сосредоточили оборонные усилия на внешней стене, которую турки не смогли пробить. Ввиду недостаточного количества войск Джустиниани и император пришли к согласию о том, что в данной ситуации это будет верная стратегия. Для внутренней стены также не хватало солдат, хотя из тамошних башен можно было обстреливать врага более тяжелыми снарядами. Ущерб, причиненный внешней стене в 1422 году, в последующие годы был в значительной степени исправлен; и Джустиниани счел своей обязанностью позаботиться о том, чтобы ремонт везде был завершен. Архиепископ Леонард, воображая себя специалистом по вопросам стратегии, впоследствии заявлял, что военные стратеги были не правы, им следовало защищать внутреннюю стену. Но, добавляет он с типичной для него ненавистью к грекам, не были как следует отремонтированы, ибо отведенные на эти цели деньги незаконно присвоили двое греков, которых он называет «Ягарус» и «монах Неофитус». Это была чудовищная клевета. «Ягарус», которого по-настоящему звали Мануил Палеолог Иагр, был родственником императора и почтенным государственным мужем, чье имя на самом деле значится в некоторых надписях на стенах в тех местах, где они были тщательно отстроены. Также был известен монах по имени Неофит, друг императора, но противник унии. В то время он тихо и богоугодно проводил свои дни в монастыре Харсианит и не принимал участия в государственных делах. Каким образом он мог перехватить строительный подряд, непонятно. Однако архиепископ полагал, что нет такой гнусности, на которую не могли бы пойти церковники-раскольники[56].

5 апреля защитники вышли на отведенные императором позиции. Сам он со своими отборными греческими войсками расположился в Месотихионе, где укрепления пересекали долину Ликоса, а Джустиниани – справа от него у Харисийских ворот и Мириандриона; но, когда стало ясно, что султан собирается сконцентрировать атаку на Месотихионе, Джустиниани со своими генуэзцами передвинулся вниз, чтобы там присоединиться к императору; а Мириандрион заняли братья Боккиарди со своими людьми. Венецианский байло Минотто и его служащие заняли помещения в императорском дворце во Влахернах и отвечали за его оборону, их первой задачей было расчистить и заполнить ров. Его пожилой соотечественник Теодоро Каристо наблюдал за отрезком стен между Калигарийскими воротами и Феодосиевым валом. Братья ди Лангаско вместе с архиепископом Леонардом разместились за рвом, который вдавался в Золотой Рог. Слева от императора стоял Каттанео с его генуэзскими солдатами, а рядом с ним – родич императора Феофил Палеолог с греческими войсками, охранявший Пигийские ворота. Венецианец Филиппо Контарини отвечал за участок от Пигийских до Золотых ворот, которые защищал генуэзец по имени Мануэле. Слева от моря занял позицию Димитрий Кантакузин.

На стенах, обращенных к морю, было еще меньше защитников. Якопо Контарини отвечал за Студион. Рядом с ним, на участке, которому едва ли грозило нападение, стены охраняли греческие монахи – по-видимому, они должны были осуществлять наблюдение и вызвать резерв в случае возникновения чрезвычайной ситуации. Неподалеку, у гавани Элефтерия, стоял шехзаде Орхан со своими турками. На восточной оконечности у берега Мраморного моря, ниже Ипподрома и старого Святого дворца, расположились каталонцы под началом Пере Жулиа. Кардинал Исидор с двумя сотнями человек занял мыс Акрополя. Берег Золотого Рога охраняли венецианские и генуэзские моряки во главе с Габриэле Тревизано, а его соотечественник Альвизе Дьедо был назначен командовать кораблями в гавани. В городе оставили два резервных отряда, один под началом великого дуки Луки Нотары, дислоцированный в квартале Петра недалеко от стен с арсеналом мобильных пушек, а другой, под началом Никифора Палеолога, – возле церкви Святых Апостолов, на центральном гребне. Десять кораблей отрядили следить за заграждением; среди них было пять генуэзских, три критских, один анконский и один греческий. Командовать ими поручили генуэзцу, вероятно Солиго, который и установил цепь. Было очень важно, чтобы это был человек, находившийся на дружеской ноге с генуэзцами Перы, ибо цепь с одного конца была закреплена на их стене. В целом создается впечатление, что император старался перемешать греческие, венецианские и генуэзские войска, чтобы они осознали, что все зависят друг от друга, и таким образом избежали ссор на национальной почве[57].

Защита получила вдоволь стрел и дротиков, несколько кулеврин и патерелл для обстрела каменными снарядами. В городе также было несколько пушек, но от них было мало пользы. Для них не хватало селитры; а также оказалось, что, когда из них стреляли со стен и с башен – это было необходимо, чтобы их снаряды достигали неприятеля, – их отдача повреждала свои же укрепления. Отдельные солдаты, видимо, были экипированы лучше, чем большинство турок.

К утру 6 апреля защитники встали по местам; и гарнизоны на стенах могли наблюдать за тем, как турецкая армия занимает свои позиции. Султан отправил большую часть своей армии под началом Заганос-паши к северному берегу Золотого Рога, где она распределилась по холмам до Босфора, таким образом изолировав Перу и имея возможность следить за всеми действиями генуэзцев. Через заболоченную местность в устье Рога проложили дорогу, чтобы Заганос мог быстро связываться с основными силами. Напротив стен Константинополя, от Золотого Рога вверх по склону до Харисийских ворот, разместились регулярные европейские войска турецкой армии под командованием Караджа-паши, у которого в распоряжении было несколько тяжелых орудий для обстрела одиночной Влахернской стены и особенно ее уязвимого угла в месте стыка с Феодосиевой. От южных склонов долины Ликоса до Мраморного моря находились регулярные анатолийские войска Исхак-паши, которому – очевидно, потому, что султан не вполне доверял ему, – помогал Махмуд-паша, полугрек-полуславянин, вероотступник, потомок древнего императорского рода Ангелов, который в то время становился ближайшим другом и советником султана. Сам Мехмед принял командование участком в долине Ликоса, напротив Месотихиона. Он поставил свою красно-золотую палатку примерно в четверти мили[58] от стен. Перед ним разместились его янычары и другие отборные полки, а также лучшие из пушек, в том числе громадный шедевр Урбана. Башибузуки несколькими группами расположились прямо за главными рядами, готовые сразу же двигаться туда, где потребуются. Перед своими позициями по всей длине стен турки прорыли траншею, а за нею насыпали земляной вал, на котором установили невысокий деревянный частокол с калитками через короткие промежутки[59].

Флот под командованием Балтоглу получил приказ предотвратить доставку какого-либо снабжения в город по морю. Турки непрерывно патрулировали у берега Мраморного моря, чтобы ни одно судно не могло подойти к местным маленьким гаваням. Но главная задача Балтоглу состояла в том, чтобы пробиться через бон, охранявший Золотой Рог. Он устроил свою ставку на Босфоре, у набережной, известной как Двойные Колонны, где сейчас стоит дворец Долмабахче. Там через десять дней после начала осады к нему подошло несколько крупных кораблей из портов Северной Анатолии, все оснащенные тяжелыми пушками[60].

Увидев, что турецкие войска стеклись под стены, император сразу же предложил Тревизано, чтобы его моряки в своих приметных костюмах числом почти тысяча человек прошли парадом по всей длине стен, чтобы султан убедился в том, что в числе его противников есть и венецианцы. Те охотно послушались. Султан, со своей стороны, в соответствии с исламским законом отправил в город последнего гонца под флагом перемирия. Он сказал, что, как велит закон, пощадит горожан и не причинит вреда ни их семьям, ни имуществу, если они добровольно ему сдадутся. В противном же случае пусть пощады не ждут. Но в городе не доверяли его обещаниям и не желали покинуть своего императора.

Как только с формальностями было покончено и пушки установили на позиции, турки начали усиленно обстреливать стены. Уже в первый же день, 6 апреля, к наступлению сумерек день часть стены возле Харисийских ворот была серьезно повреждена; а на следующий день непрерывная бомбардировка полностью ее разрушила. Но с наступлением темноты защитникам удалось ее в достаточной мере починить. Тогда Мехмед решил подождать и подвезти больше орудий, которые принялись бы за более слабые участки кладки. Тем временем его солдаты получили приказ приступить к работам по заполнению большого рва, чтобы иметь возможность немедленно наступать и занять любую брешь, которую могла пробить в стенах турецкая артиллерия. Также он распорядился подрыть стену на тех участках, где местность казалась подходящей. В то же время Балтоглу было приказано испытать оборону заграждения. Вероятно, 9 апреля его корабли совершили там первую атаку. Они не добились успеха; и Балтоглу решил дождаться прибытия черноморской эскадры.

Во время этого ожидания султан повел часть своих лучших войск и артиллерии атаковать два небольших форта вне города, которые пока еще сопротивлялись туркам. Один находился в Ферапии, на горе, возвышающейся над Босфором, другой – в селении Студиос у побережья Мраморного моря. Форт в Ферапии продержался два дня, пока его стены не сокрушили пушечными ядрами и не перебили большую часть гарнизона. Тогда уцелевшие числом сорок человек сдались без всяких условий. Всех их посадили на кол. Форт поменьше в Студиосе одолели за несколько часов. Тридцать шесть спасшихся солдат гарнизона были взяты в развалинах форта и тоже окончили жизнь на колу. Их казнили на виду, возле стен, чтобы жители города узнали, какая участь ожидает врагов султана. Тем временем Балтоглу послали занять Принцевы острова в Мраморном море. Только на самом крупном из них – Принкипо – турки встретили какое-то противодействие. Там на холме возле главного монастыря стояла прочная башня, построенная монахами, чтобы служить убежищем от пиратов, вероятно, еще в те времена, когда в империи бесчинствовала Каталонская компания. Ее небольшой гарнизон в тридцать человек не пожелал сдаться. Балтоглу привез с собой несколько пушек, но ядра не пробили толстую кладку. Так что как только поднялся благоприятный ветер, он собрал хворост, обложил им стены и поджег, добавив в костер серу и деготь. Вскоре огонь охватил всю постройку. Часть защитников погибла в ее стенах, а тех, кому посчастливилось прорваться сквозь языки пламени, схватили и предали мечу. Затем Балтоглу согнал жителей острова и всех обратил в рабство в наказание за то, что они допустили сопротивление у себя на земле.

11 апреля султан снова вернулся к себе в палатку под стенами Константинополя, и все огромные пушки расставили к его удовольствию. Обстрел начался на следующий день и продолжался, неустанно и монотонно, больше шести недель. Эти пушки были очень неудобны. Трудно было удерживать их в нужном положении на помостах из досок и щебня. Они то и дело съезжали в грязь, размокшую под апрельскими дождями. Самые крупные, включая Урбаново чудище, требовали столько внимания, что стрелять из них можно не больше семи раз за день. Но каждый из этих семи выстрелов причинял громадный ущерб. Ядра, мчавшиеся через ров в клубах черного дыма, с оглушительным грохотом разрывались на тысячи осколков при ударе о стены, и каменная кладка не могла выстоять под их яростью. Защитники старались ослабить их действие, развешивая на стенах кожаные полотнища и тюки с шерстью, но это не помогало. Менее чем за неделю внешняя стена напротив долины Ликоса во многих местах была разрушена полностью, а ров перед нею заполнился обломками, так что восстанавливать ее было очень трудно. Тем не менее Джустиниани и его помощникам удалось возвести частокол. Мужчины, да и женщины города каждую ночь после наступления темноты приходили туда с досками, бочками и мешками с землей. Частокол в основном был деревянный, а бочки наполняли землей и устанавливали на него, чтобы служить амбразурами. Частокол был непрочен и разваливался, но, по крайней мере, давал некоторую защиту обороняющимся.

У бона в гавани дела обстояли лучше. 12 апреля, как только подошли подкрепления с Черного моря, Балтоглу привел к цепи свои крупные корабли. Когда он приблизился, его лучники выпустили тучу стрел по кораблям, охранявшим вход, на них же понеслись и пушечные ядра. Затем, когда корабли сошлись, его моряки стали бросать на христианские корабли горящие головни, пока остальные старались отрезать их якорные веревки, а другие – взять на абордаж с помощью багров и лестниц. Они ничего не добились. Ядра не могли подняться на достаточную высоту, чтобы нанести ущерб христианским галерам. На помощь обороняющимся послали великого дуку Луку Нотару с резервами. Организована она была хорошо. Передавая по цепочке ведра с водой, удалось потушить огонь. Стрелы и дротики, пущенные христианами с более высоких мест – палуб и «вороньих гнезд», оказались куда эффективнее турецких, а их камнеметательные орудия сильно повредили вражеские суда. Ободренный успехом, а также имея в распоряжении более опытных штурманов, нежели у противника, христианский флот начал выдвигаться вперед с целью окружить турецкие корабли, находившиеся ближе всего к цепи. Чтобы их спасти, Балтоглу отдал приказ прекратить атаку и ретировался на свою стоянку у Двойных Колонн[61].

Поражение унизило султана. Он со своим живым умом сразу же понял, что если его пушки не будут целиться выше, от них будет мало толка в бою против высоких христианских кораблей. Его литейные заводы получили приказ улучшить конструкцию. Рассчитать необходимую траекторию было не так-то просто; но через несколько дней они произвели усовершенствования, которые удовлетворили султана. Пушку с более высокой траекторией разместили прямо за мысом Галата, и она стала вести огонь по судам, стоявшим на якоре вдоль цепи. Первое ядро пролетело мимо, но второе ударило в самый центр галеры и потопило ее, причем погибло множество моряков. Корабли христиан были вынуждены держаться в пределах бона, где они были под защитой стен Перы.

Однако самые большие надежды Мехмед возлагал на свои сухопутные операции. Он рассчитывал, что, пробив стены, сможет захватить город без необходимости пробиваться через заграждение в гавани. 18 апреля, через два часа после захода солнца, он приказал атаковать Месотихион. При свете факелов, под дробь барабанов, звон литавр и громкие боевые кличи отряды тяжелой пехоты, копейщиков и лучников, а также пехотинцы янычарской гвардии бросались через засыпанный ров на частокол. У них были факелы, чтобы поджигать деревянные доски частокола, а на концах копий были закреплены крюки, чтобы сбрасывать заполненные землей бочки поверх досок. Некоторые несли с собой лестницы, чтобы приставить их к тем участкам стены, которые пока еще стояли. В бою все смешалось. В узком месте, где началась атака, численное превосходство турок ничем не могло им помочь, в то время как доспехи у христиан были прочнее, чем у турок, и позволяли им более смело рисковать своими людьми. Джустиниани командовал обороной и полностью доказал свои лидерские качества. Его энергия и мужество воодушевляло и греков, и итальянцев, и они преданно стояли плечом к плечу с ним. Император лично не присутствовал. Он опасался, что турки атакуют по всей протяженности стен, и спешно поехал с проверкой боеготовности на других участках.

Бой длился четыре часа. После этого турки были отозваны на свои позиции. Венецианский хроникер Барбаро подсчитал, что они потеряли около двухсот человек. При этом ни один христианин не погиб.

Провал этого первого штурма стен, случившийся так скоро после неудачного нападения на бон, вселил в защитников новую уверенность. Невзирая на неумолчный артиллерийский обстрел, они приступили к ремонту стен с новым энтузиазмом. Если бы из внешнего мира подоспела помощь, город еще можно было спасти.

Два дня спустя их надежды еще больше укрепились.

Глава 7. Золотой Рог потерян

Первые две недели апреля непрестанно дул сильный ветер с севера. Три генуэзские галеры, нанятые папой и нагруженные вооружением и провизией, из-за штормов не могли выйти с Хиоса. 15 апреля ветер внезапно переменился и подул с юга, корабли сразу же подняли паруса и направились к Дарданеллам. Когда они приближались к проливу, к ним присоединился крупный имперский транспорт, нагруженный зерном, купленным послами императора на Сицилии, судном командовал опытный мореход по имени Флатанелас. Дарданеллы никто не сторожил, так как весь турецкий флот находился у Константинополя. Корабли быстро миновали Мраморное море. Утром в пятницу 20 апреля дозорные на стенах со стороны моря увидели, как они приближаются к городу. Их заметили и турецкие наблюдатели и поспешили уведомить султана. Тот вскочил на коня и помчался за холмы, чтобы отдать приказ Балтоглу. Адмирал получил указание по возможности захватить корабли, если же не удастся, то затопить их. Ни в коем случае нельзя позволить им добраться до города. Если он не выполнит этой задачи, пусть не возвращается живым.

Балтоглу сразу же подготовил свои корабли. Он решил не брать тех, что приводились в движение одними парусами, так как они не могли идти против свежего южного ветра, а весь остальной флот должен плыть вместе с ним. Султан привел с собой часть своих отборных воинов. Их погрузили на крупные транспорты. Несколько кораблей были оснащены пушками. Другие защищены постройками из щитов и баклеров. Через два-три часа огромная армада на тысячах весел вышла в море наперерез своим беззащитным жертвам. Они приближались, уверенные в победе, гремели барабаны, пели трубы. В городе все жители, которых можно было снять с обороны стен, столпились на склонах Акрополя или на вершине огромного разрушенного Ипподрома, устремив тревожные взоры на христианские корабли, а султан и его помощники наблюдали за происходящим с берега Босфора под самыми стенами Перы.

Вскоре после полудня, когда турки подошли к христианским кораблям, они уже находились у юго-восточной оконечности города. Балтоглу с флагманской триремы прокричал им приказ опустить паруса. Те отказались и продолжили путь. Тогда к ним стали сходиться шедшие впереди турецкие корабли. Море сильно взволновалось, ветер дул против босфорского течения. В таких погодных условиях было трудно маневрировать триремами и биремами. Более того, христианские корабли имели преимущество высоты и были хорошо вооружены. Со своих палуб, высоких ютов, носов и «вороньих гнезд» моряки могли осыпать стрелами, дротиками и камнями более низкие турецкие корабли, а турки мало что могли поделать, кроме как пытаться взять их на абордаж или поджечь корпуса. Почти целый час христианские корабли продолжали плыть, несмотря на усилия турок задержать их, и то и дело отрывались от них. И вдруг, в тот самый момент, когда они уже вот-вот должны были обогнуть мыс ниже Акрополя, ветер стих и паруса беспомощно повисли. Здесь течение разветвляется, и та его часть, которая бежит на юг по Босфору, сталкивается с мысом и поворачивает на север к берегу Перы, и оно особенно сильно после южного ветра. В него-то и попали христианские корабли. Когда они подошли почти к самым стенам города, их медленно начало сносить к тому самому месту, откуда за сражением наблюдал султан.

Балтоглу казалось, что добыча уже у него в руках. От его внимания не ускользнуло, какой ущерб причинял огонь христиан его кораблям, если те подходили слишком близко. Поэтому он повел свои крупные корабли так, чтобы окружить вражеские на расстоянии, а затем обстрелять из пушек и забросать их зажженными копьями, а когда они ослабеют, приблизиться снова. Все его усилия были напрасны. Его легким пушкам не хватало высоты; а если что-то и удавалось поджечь, то огонь быстро тушили опытные христианские матросы. Поэтому Балтоглу приказал своим людям подойти ближе и брать противника на абордаж. Сам он нацелился на имперский транспорт. Это был самый крупный из кораблей христиан и хуже всех вооруженный. Балтоглу вогнал нос своей триремы ему в корму, а другие корабли подошли и попытались зацепить его баграми и крюками на цепях. Генуэзские корабли были окружены: один – пятью триремами, другой – тридцатью фустами, а третий – четырьмя десятками парандарий, битком набитых солдатами; но из-за сумятицы издали никто не мог разобрать, что происходит. На христианских кораблях царила железная дисциплина. Генуэзцев защищали более прочные доспехи, а также они достаточно запаслись водой, чтобы тушить пожары, да и топорами, чтобы рубить головы и руки абордажным командам врага. Имперский транспорт, хотя и меньше годился для ведения боевых действий, вез бочонки с горючей жидкостью – так называемым греческим огнем, оружием, которое за прошедшие восемь сотен лет спасало Константинополь во многих морских сражениях. Его применение приводило к страшным разрушениям. Турки, со своей стороны, были стеснены веслами. Весла одного корабля запутывались с веслами другого, многие ломались под градом обрушивающихся сверху снарядов. Но каждый раз, как турецкий корабль выходил из строя, на его место становился другой.

Самое отчаянное сражение шло вокруг имперского корабля. Балтоглу вцепился в него мертвой хваткой. Волна за волной его турки делали попытки взять его на абордаж, но их отбивал Флатанелас со своей командой. Но у них уже заканчивались оружие и боеприпасы. Генуэзские капитаны, невзирая на собственные трудности, увидели, что он в беде. Каким-то образом им удалось подойти к нему борт к борту, и вскоре четыре корабля счалились. Очевидцам на берегу они казались громадной четырехбашенной крепостью, возвышавшейся над путаницей турецких судов.

Весь день горожане со стен и башен следили за битвой с растущей тревогой. Султан тоже с волнением наблюдал за ней с берега, то подбадривая сражающихся, то отдавая приказы, и Балтоглу делал вид, что их не слышит, ибо его величество, несмотря на свое высокое мнение о военно-морских силах, не имел никакого понятия о морском деле. В своей горячности Мехмед то и дело загонял своего коня в море, выезжая на отмель, так что его халат болтался позади него на волнах, как будто он хотел сам принять участие в бою.

Вечерело, и казалось, что корабли христиан продержатся еще недолго. Они наносили врагу огромный ущерб, но турки подводили все новые и новые корабли и не унимались. И вдруг уже на закате солнца снова поднялся шквалистый северный ветер. Он вновь наполнил большие паруса на христианских кораблях, и те смогли прорваться сквозь турецкий флот под защиту заграждения. В сгущающейся темноте Балтоглу не мог перестроить свои корабли. Султан закидывал его приказами и проклятьями, и адмирал приказал отступить на якорную стоянку у Двойных Колонн. Когда спустилась ночь, бон открыли, и три венецианские галеры под началом Тревизано выплыли из гавани под трубный рев, так чтобы туркам почудилось, что на них с атакой идет весь христианский флот, и они приготовились бы к обороне. После этого галеры проводили победоносные корабли на безопасную стоянку в Золотом Роге.

Это была великая и окрыляющая победа. В своей эйфории христиане заявляли, что погибло десять или двенадцать тысяч турок, но все христиане уцелели, хотя несколько моряков умерли от ран в течение последующих дней. По более трезвой оценке, турецкие потери составляли немногим более сотни убитых и более трехсот раненых, а христианские – двадцать три убитых, и почти половина членов экипажей получили ранения той или иной тяжести. Тем не менее корабли доставили столь нужное подкрепление в живой силе, драгоценном вооружении и продовольствии. А также доказали превосходство морского искусства христиан[62].

Султана обуяло бешенство. Хотя его потери были незначительны, унижение от провала и ущерб, нанесенный боевому духу турок, были велики. В письме, которое тогда же написал ему из главных религиозных авторитетов, находившихся при его лагере, шейх Ак-Шамсуддин, говорилось, что люди винят его в принятии неверного решения, и шейх сурово наказывал ему покарать виновных в поражении, чтобы подобное не случилось и в его сухопутных войсках. На следующий день Мехмед вызвал к себе Балтоглу и публично заклеймил его как изменника, труса и глупца и приказал его обезглавить. Несчастный адмирал, тяжело раненный в глаз камнем, брошенным с одного из его собственных кораблей, спасся от смерти только благодаря тому, что его офицеры засвидетельствовали его стойкость и отвагу. Его приговорили к лишению не только постов адмирала и правителя Галлиполи, который передали одному из доверенных лиц султана Хамзе-бею, но и всего личного имущества, которое раздали между янычарами. После этого его отколотили палками по пяткам и отпустили доживать остаток дней в нищете и безвестности.

С самой первой неудачной попытки прорвать заграждение Мехмед ломал себе голову, как овладеть Золотым Рогом. Горькое поражение заставило его действовать без промедления. Пока 20 апреля бушевал морской бой, бомбардировка стен не прекращалась. 21-го числа она возобновилась еще беспощаднее, чем прежде. За день была разрушена большая башня в долине Ликоса, называвшаяся Вактатинской, рухнула и большая часть наружной стены под нею. Если бы турки тогда же пошли на общий штурм, защитники, как они сами считали, не смогли бы их удержать. Но в тот день султана не было на стенах; и никто не отдал приказа к атаке. После наступления темноты пролом заделали с помощью балок, земли и щебня.

Мехмед провел день у Двойных Колонн. Его изобретательный ум нашел выход из затруднения. Один итальянец на службе у султана, вероятно, предложил ему перевезти корабли по суше. Венецианцы во время одной из своих недавних ломбардских кампаний триумфально доставили целую флотилию на колесных платформах из реки По на озеро Гарда. Но там перед ними лежала равнина. Перевозить корабли из Босфора в Золотой Рог через горную гряду, которая нигде не опускалась ниже двухсот футов над уровнем моря[63], было куда сложнее. Султану для этого не хватало ни людей, ни материалов. В первые дни осады его инженеры начали строить дорогу, которая, по всей видимости, проходила от Топхане вверх по крутому склону долины в сторону нынешней площади Таксим, затем забирала немного левее и спускалась по долине ниже современного британского посольства к низменности у Золотого Рога, которую византийцы называли Долиной Источников, теперь она зовется Касымпаша. Если моряки в Золотом Роге или жители Перы заметили строительство дороги, они, безусловно, предположили, что султан просто хочет иметь более легкий способ добираться до своей военно-морской базы у Двойных Колонн. Туда свезли древесину для изготовления колесных стапелей для кораблей и своего рода откаточного пути; были отлиты металлические колеса и собрано немало волов. Между тем несколько орудий разместили в Долине Источников.

21 апреля работы ускорились. Пока тысячи ремесленников и рабочих заканчивали подготовку, султан приказал своей артиллерии позади Перы непрерывно обстреливать заграждение, чтобы отвлекать стоящие там корабли и заслонить черным дымом вид на Босфор, тем самым прикрыв действия. По намеренной ошибке несколько пушечных ядер попали по стенам самой Перы, чтобы не дать жителям к ним подойти и подсмотреть, что происходит.

С первыми лучами солнца на рассвете воскресенья 22 апреля началась странная процессия кораблей. Стапели спустили в воду, и там к ним привязали корабли, затем лебедками вытянули их на берег, и в каждый впрягли группу волов и приставили команды людей, чтобы помогать на самых крутых и трудных участках дороги. На всех кораблях гребцы сидели на своих местах, взмахивая веслами в воздухе, а офицеры ходили взад-вперед, отдавая ритм. Паруса были подняты, как если бы корабли находились на море. Взвивались флаги, били барабаны, гремели флейты и трубы, пока корабль за кораблем втягивали на холм, как будто на фантастическом карнавале. Во главе шла небольшая фуста. Как только она успешно преодолела первый склон, за нею быстрой вереницей последовали около семидесяти трирем, бирем, фуст и парандарий.

Задолго до полудня христианские моряки на Золотом Роге и наблюдатели со стен над гаванью, к своему ужасу, узрели это необычайное движение кораблей, которые катились по склону напротив них в море у Долины Источников. Город оцепенел. Прежде чем последний корабль соскользнул в гавань, венецианский байло посовещался с императором и Джустиниани и по их рекомендации вызвал венецианских капитанов на тайный совет, где из посторонних присутствовал только Джустиниани. Высказывались разные предложения. Одно состояло в том, чтобы уговорить генуэзцев Перы сообща атаковать турецкий флот в гавани. С помощью их кораблей, которые дотоле не принимали участия в военных действиях, турок легко можно будет разбить в открытом бою. Но Пера едва ли захотела бы отказаться от нейтралитета, да и в любом случае на неизбежные переговоры уйдет время. Другое предложение заключалось в том, чтобы высадить людей на противоположном берегу, уничтожить турецкие пушки в Долине Источников и затем постараться сжечь их корабли. Но в городе было недостаточно боеспособных мужчин, чтобы решиться на столь рискованную операцию. Наконец, капитан прибывшей из Трапезунда галеры по имени Джакомо Коко предложил попытаться без проволочек под покровом ночи сжечь корабли и вызвался лично возглавить вылазку. Совет согласился с его предложением и решил действовать, не поставив в известность находившихся в городе генуэзцев. Секретность имела первостепенное значение, а венецианцы были готовы предоставить все необходимые суда.

План Коко состоял в том, чтобы послать вперед два больших транспорта, защитив их борта от пушечных ядер тюками хлопка и шерсти. За ним должны были следовать две крупные галеры, чтобы отбивать противника. Далее на веслах должны были идти две небольшие фусты, скрытые за этими крупными кораблями, незамеченными подкрасться в самую гущу турецких кораблей, перерезать их якорные веревки и забросать горючими снарядами. К разочарованию Коко, было решено отложить операцию до ночи 24 апреля, чтобы успеть подготовить венецианские корабли. К сожалению, тайну не сохранили, и каким-то образом городские генуэзцы прослышали об этом и рассердились, что их отстранили от участия, подозревая, что венецианцы задумали присвоить себе всю славу. Чтобы их успокоить, было решено, что они дадут один корабль. Но их корабли были не готовы, поэтому они настояли на еще одной отсрочке до 28-го числа. Это было катастрофическое решение. Все это время турки наращивали число своих пушек в Долине Источников; и было невозможно провести всю подготовку так, чтобы ее никто не заметил. Так вести добрались до Перы и одного генуэзца, который находился на плате у султана.

В воскресенье 28 апреля, за два часа до рассвета, два крупных транспортных судна, венецианское и генуэзское, тщательно обшитые тюками, выскользнули из-под защиты перских стен в сопровождении двух венецианских галер с сорока гребцами на каждой; флотилией командовали сам Тревизано и его помощник Заккариа Гриони. За ними последовали три легкие фусты, каждая с семьюдесятью двумя гребцами, на первой был сам Коко, а также несколько лодок с горючими материалами. Выходя в путь, моряки увидели яркий свет, пылавший в одной из башен Перы. Не сигнал ли это туркам, подумали они, но, когда приблизились к турецким кораблям, казалось, все было спокойно. Тяжелые транспорты и галеры медленно двигались по воде, и Коко потерял терпение. Он знал, что его фуста может их обогнать, поэтому, желая действовать и добыть себе славу, провел ее сквозь строй кораблей и направился прямо к туркам. Вдруг раздался грохот – турецкие пушки открыли огонь с берега. Кто-то их предупредил. В корабль Коко попало одно из первых ядер. Несколько минут спустя другое ядро ударило прямо в середину и затопило его. Несколько моряков сумели доплыть до берега, но большинство, включая и самого Коко, погибли. Другие фусты и лодки, тянувшиеся за ними, спаслись под защитой галер. Но к тому времени, как они подошли, турецкая артиллерия уже осыпала их нескончаемым градом снарядов, целясь при свете факелов и собственных вспышек. В два транспортных судна, шедшие впереди, попали много раз. Тюки спасли их от серьезных повреждений, но моряки были слишком заняты тем, что тушили тлеющий огонь от ядер, чтобы как-то помочь меньшим судам, многие из которых затонули. Турки сосредоточили главные усилия на галере Тревизано. Два ядра, пущенные со склона холма, ударили в нее с такой силой, что ее стало заливать водой. Тревизано и команде пришлось спасаться с корабля на шлюпках. После этого успеха турецкие корабли при бледных лучах рассвета двинулись в атаку. Но христианам удалось выйти из положения. Через полтора часа сражения обе эскадры вернулись на свои стоянки.

Сорок моряков-христиан доплыли до берега у турецких позиций. Позднее их зверски казнили на виду у города. В отместку двести шестьдесят находившихся в Константинополе пленников вывели на стены и обезглавили на глазах у турок.

Битва еще раз показала, что христиане превосходят турок в качестве своих кораблей и морском искусстве. Но тем не менее поражение дорого им обошлось. Они потеряли галеру, фусту и около девяноста своих лучших моряков. Только один турецкий корабль затонул. Город погрузился в глубокое уныние. Было ясно, что теперь уже турок не выдворить из Золотого Рога. Они не получили главенствующего положения; христианский флот все еще оставался на плаву, но гавань больше не была безопасной, и длинная линия стен, которые стояли перед ней, теперь не была свободна от опасности нападения. Грекам, которые помнили, что именно через эти стены крестоносцы вошли в город в 1204 году, перспективы казались особенно угрожающими; и император и Джустиниани отчаялись узнать, как теперь они могут управлять всеми защитами.

Переправив половину флота в Золотой Рог и сорвав попытку христиан выбить оттуда захватчиков, Мехмед одержал великую победу. Кажется, он все еще думал, что город придется брать, пробивая бреши в стенах на суше, но зато теперь он мог постоянно угрожать стенам со стороны гавани, держа при этом у бона достаточно кораблей для полной блокады города. Более того, если даже какой-то флот придет на выручку и сумеет прорвать блокаду, он не найдет покоя в гавани. Новое положение дел также давало султану более плотный контроль над Перой. Тамошние генуэзцы играли позорно двуличную роль. Правительство Генуи дало местным властям полную свободу, вероятно посоветовав им придерживаться нейтрального курса. Так они официально и поступали. Общие симпатии колонии были на стороне единоверцев-христиан по ту сторону гавани. Некоторые горожане влились в ряды Джустиниани. Купцы колонии продолжали торговать с городом, посылая ему все товары, которые могли уделить. Другие, правда, торговали и с турками, но многие из них взяли на себя роль разведчиков и докладывали Джустиниани все, что удалось разузнать в турецком лагере. Да и власти колонии настолько поставили под угрозу свой нейтралитет, что позволили прикрепить цепь, преграждавшую гавань, одним концом к их стене; и, хотя их корабли не принимали участия в боях, по всей видимости, генуэзские моряки помогали кораблям у заграждения. Однако любому генуэзцу трудно было любить греков и еще труднее – венецианцев. Немногие воины-храбрецы вроде Джустиниани и братьев Боккиарди со всем пылом бросались в бой; но в Пере, где обычный человек не ощущал непосредственной угрозы, такой героизм казался несколько сумасбродным.

Греки и венецианцы отвечали им такой же неприязнью. Да, они искренне восхищались Джустиниани и были готовы выполнить его приказы, да, они не скупились на похвалы в адрес других доблестных генуэзцев, но Пера казалась им рассадником христопродавцев. Нет сомнений, что у султана были там шпионы, как показала история последней битвы. Конечно, имелись подозрения, что и в Пере кто-то должен был знать о подготовке султана к транспортировке кораблей по дороге, которая проходила так близко к стенам города. И даже если этому, разумеется, нельзя было помешать, из Перы могли по меньшей мере хоть как-то предупредить об этом людей на той стороне гавани. Архиепископ Леонард, сам генуэзец, с некоторым смущением писал о поведении своих соотечественников[64].

Но не только константинопольские христиане были недовольны жителями Перы, а и султан. Попытки оккупировать колонию, пока он занят осадой самого Константинополя, были бессмысленны. Для ее штурма требовалось больше людей и орудий, чем мог выделить Мехмед, к тому же любое предпринятое против нее действие, скорее всего, заставило бы генуэзский флот прийти в Левант, и тогда турки потеряли бы господство на море. Но теперь, когда султанские корабли вошли в Золотой Рог, он окружил Перу. Тамошние купцы не могли с прежней легкостью добираться по гавани до Константинополя, доставляя последние сведения из турецкого лагеря. Без нарушения нейтралитета Пера уже ничем не могла помочь христианскому делу, и султан, по всей видимости, был доволен тем, что, по донесениям своих агентов в Пере, ее власти не собираются идти на такой риск.

Кроме того, султан теперь мог наладить более эффективную коммуникацию с армией Заганоса на высотах за Перой и базой своего флота на Босфоре. До той поры единственная ведшая туда дорога делала большой крюк, огибая болотистую оконечность Золотого Рога, хотя была возможность срезать путь в ее верхней части по неудобному броду. Сейчас, когда его корабли стояли в Роге, султан под их защитой смог построить мост через гавань несколько выше городских стен. Это был понтон примерно из сотни винных бочек, крепко связанных вместе попарно и соединенных в длину с небольшим промежутком между парами, – такова и была ширина прохода. На бочки уложили балки, а поверх – доски. По ним могли пройти пятеро человек плечом к плечу, а также тяжелые повозки. К понтону прикрепили плавучие платформы, достаточно крепкие, чтобы выдержать вес пушки. Таким образом турки получили возможность быстро перебрасывать войска с берега у Перы к стенам города под защитой пушек, а пушки могли под новым углом бить по Влахернским стенам[65].

Большинство кораблей христиан все еще находились у бона, чтобы помешать соединению двух турецких флотов и встретить любую эскадру, которая может прибыть им на помощь; и турки в течение нескольких дней не рисковали на них нападать. Однако их присутствие там не могло скрыть тот факт, что защитники потеряли контроль над Золотым Рогом.

Глава 8. Надежда гаснет

Султан не пытался развить свой успех, предприняв штурм города. Пока что он предпочитал донимать и изматывать защитников. Стены со стороны суши обстреливались непрерывно. Каждую ночь приходили бригады горожан и ремонтировали, что могли. Орудия с новых понтонных платформ бомбардировали Влахернский квартал. Время от времени турецкие корабли выходили с якорной стоянки через Золотой Рог и пытались атаковать стены над гаванью. Греческим и венецианским морякам приходилось постоянно быть начеку, чтобы перехватывать их. В течение недели практически не было рукопашных схваток, и никто не погиб. Но у города имелись и другие проблемы. Продовольствие было на исходе. Мужчины, которые должны были находиться на своих боевых постах у стен, то и дело просили разрешения вернуться в город, чтобы поискать еды для жен и детей. К первым дням мая нехватка стала настолько острой, что император объявил новый сбор средств от церквей и частных лиц и на эти деньги скупил все продовольствие, которое сумел найти, и учредил специальный комитет для его равного распределения. Комитет хорошо справился со своей работой. Пусть паек был небольшой, но каждая семья получила свою долю; и больше серьезных жалоб не было. Но в то время городские сады и огороды давали мало плодов, а рыбацкие лодки уже не могли безопасно выходить в море даже в Золотом Роге. В стенах города никогда не содержали много крупного рогатого скота, овец и свиней, и их количество быстро уменьшалось, как и запасы зерна. Если в скорейшее время из внешнего мира не поступит продовольственная помощь, то голод заставит сдаться и военных, и гражданское население.

Понимая это, император вызвал к себе ведущих венецианцев и собственных вельмож и предложил послать быстроходный корабль из гавани в Дарданеллы на поиски того флота, который, по обещанию Минотто, должна была отправить Венеция. Минотто еще 26 января отправил в Венецию эту просьбу, но ответа не получил. В Константинополе никто не знал о том, что в Венеции произошли задержки, и, хотя письмо Минотто сенат получил еще 19 февраля, прошло ровно два месяца, прежде чем спасательный флот снялся с якоря. Император возлагал большие надежды на капитан-генерала Лоредана, который, как он слышал, был доблестным христианским командиром. Он не знал о том, какие инструкции дали адмиралу Альвизе Лонго 13 апреля: тот должен как можно быстрее доставить свой флот на Тенедос, остановившись только на один день в Модоне для пополнения запасов. В Тенедосе он должен был оставаться на якоре до 20 мая, собирая сведения о силе и передвижениях турецкого флота. Тогда же к нему должен был присоединиться капитан-генерал со своими галерами и кораблями с Крита. Затем весь флот должен был идти в Дарданеллы и пробиваться к осажденному городу. Не знали в Константинополе и о том, что Лоредан получил приказ отплыть из Венеции только 7 мая. Он должен был направиться на Керкиру, где его встретит галера правителя и отведет в Негропонт. Там две критские галеры встретят его, и все они вместе отправятся на Тенедос. Если Лонго уже отплывет в Константинополь, предполагалось оставить одну галеру, чтобы сообщить обо всем Лоредану и сопроводить по проливу. Однако он не должен провоцировать турок ни на какие действия, пока не доберется до Константинополя, где поступит в распоряжение императора, но при этом особо подчеркнет, на какие великие жертвы идет Венеция, оказывая ему помощь. Если так случится, что Константин уже заключил мир с турками, капитан-генерал должен был плыть в Морею и силой принудить деспота Фому возвратить незаконно присвоенные им селения. 8 мая сенат принял дополнительные резолюции. Если в пути Лоредан узнает, что император не заключил мира, он должен позаботиться о том, чтобы Негропонт был должным образом защищен. Более того, его будет сопровождать посол Бартоломео Марчелло, который немедленно направится к султанскому двору и заверит Мехмеда в мирных намерениях республики; район заявит, что капитан-генерал и его корабли пришли только затем, чтобы проводить назад купеческие суда, ведущие торговлю в Леванте, и позаботиться о законных интересах Венеции. Султана следует склонить к заключению мира с императором, а императора – согласиться на любые приемлемые условия. Но если Мехмед будет твердо намерен продолжать войну, посол не должен настаивать, а только доложить о том сенату.

Распоряжения сената были тщательно продуманы и, возможно, даже осуществимы в условиях неограниченного времени. Но никто в Венеции еще не понимал ни непреклонности султана, ни превосходного качества его вооружений. Опасность, грозящая Константинополю, была известна; но все верили, что великий город-крепость каким-то образом сможет держаться бесконечно долго.

Римский папа, несмотря на все свое беспокойство, торопился еще меньше. Лишь 5 июня, когда через неделю после того, как все закончилось, его представитель, архиепископ Рагузы, сообщил сенату о предложении его святейшества: чтобы венецианцы одолжили ему пять галер для спасения города. Он был готов заплатить четырнадцать тысяч дукатов, которые должны были покрывать жалованье экипажей за четыре месяца. Архиепископу сказали, что этого недостаточно. Он вернулся в Рим с требованием, чтобы папа заплатил и за часть вооружений; а тем временем галеры подготовят к дальнему пути.

Не ведая обо всех этих проволочках и надеясь в кратчайший срок установить контакт с венецианским флотом, венецианскую бригантину из флотилии, стоявшей в Золотом Роге, с двенадцатью замаскированными под турок добровольцами на борту отбуксировали к заграждению вечером 3 мая. В полночь отодвинули цепь, чтобы пропустить ее. Подняв турецкие флаги, она, несомая северным ветром, беспрепятственно поплыла по Мраморному морю и вышла в Эгейское[66].

В самом же городе напряжение стало сказываться на настрое защитников. Взаимная неприязнь между венецианцами и генуэзцами прорывалась открытыми ссорами. Венецианцы винили генуэзцев в катастрофе 28 апреля. Генуэзцы парировали, что во всем виновата опрометчивость Коко. Затем они обвинили венецианцев в том, что те уводили корабли в безопасное место при всякой возможности. Венецианцы возразили, что они сняли рули с многих своих галер и хранили их вместе с парусами в городе. Почему генуэзцы не поступили так же? Генуэзцы заметили, что не намерены снижать мореходность своих судов, особенно в ситуации, когда у многих из них в Пере находятся жены и дети. Когда венецианцы далее упрекнули генуэзцев в том, что те поддерживали связь с лагерем султана, последовал ответ, что любые переговоры, которые они там вели, совершались с полного ведома императора, с которым у них одинаковые интересы. Перебранка приобрела настолько публичный характер, что император в отчаянии вызвал к себе глав обеих сторон и умолял их помириться друг с другом. «Нам хватает и войны за нашими воротами! – воскликнул он. – Ради Господа Бога, не начинайте войну между собой». Его слова не прошли даром. Внешне сотрудничество восстановилось, но неприязнь осталась.

Вероятно, в эти дни император делал попытки договориться с султаном. По-видимому, генуэзцы Перы прощупывали почву от его имени. Но султан не изменил своего предложения. Город должен быть сдан ему безоговорочно, и тогда он лично позаботится о сохранении жизни и имущества его жителей. Император, если пожелает, может удалиться в Морею. Эти условия были неприемлемы. Никто в городе, каких бы политических взглядов ни придерживался, не желал даже думать об унизительной капитуляции; и никто не верил в милосердие султана. Однако среди советников императора было несколько человек, считавших, что он должен бежать из города. Он сможет эффективнее организовать кампанию против турок, находясь за пределами Константинополя, чем внутри. Его братья и множество сочувствующих со всего Балканского полуострова наверняка стекутся под его знамена, включая, может статься, и самого храбреца Скандербега; и, возможно, он сумел бы побудить Западную Европу исполнить ее долг. Но Константин спокойно и решительно отказался их слушать. Он опасался, что если покинет город, оборона рухнет; и, если городу суждено погибнуть, он погибнет вместе с ним[67].

У генуэзцев Перы были веские причины стремиться к миру. 5 мая турецкие орудия начали вести стрельбу поверх города по христианским кораблям у цепи. Они целились по венецианским судам, однако ядро в двести фунтов[68] попало в генуэзское торговое судно с ценным грузом шелка и потопило его. Судно принадлежало купцу из Перы и стояло на якоре под стенами. Муниципалитет сразу же направил султану жалобу, указывая на то, насколько полезен для него нейтралитет Перы. Турецкие министры встретили послов вызывающе: их артиллеристы не могли знать, что это не враждебный, «пиратский» корабль, явившийся помочь их врагам. Но если его владелец сможет доказать свою правоту, султан, как только захватит Константинополь, сразу же рассмотрит его дело и полностью возместит потери.

В первые дни мая огромная пушка Урбана вышла из строя. К 6 мая ее успели отремонтировать; и обстрел наземных стен возобновился с новой силой, а в это же время турецкие корабли явно готовились к бою. Защитники не без оснований заподозрили, что на следующий день состоится штурм, и тоже приступили к подготовке. Однако когда через четыре часа после заката 7 мая турки пошли на приступ, их удар был направлен против Месотихиона – среднего участка наземных стен. Огромное число турок, вооруженных, как обычно, лестницами и крюками на копьях, хлынуло в засыпанный ров. Около трех часов продолжался ожесточенный бой; но они не смогли прорваться через разрушенные стены и частокол. Чудеса доблести приписывали греческому солдату по имени Рангаве, который, по слухам, разрубил надвое самого султанского знаменосца Амирбея, но сам вскоре был окружен и убит.

Хотя турецкий флот в ту ночь не атаковал, обстановка в Золотом Роге казалась настолько небезопасной, что на следующий день венецианцы решили выгрузить все военное имущество, хранившееся на их кораблях, и поместить его в императорский арсенал. 9 мая они также решили перевести все свои корабли, кроме необходимых для охраны заграждения, в небольшую гавань под названием Неорион, или Просфорион, недалеко от заградительной цепи под Акрополем, чтобы их экипажи смогли помочь в обороне Влахернского квартала, где стены были сильно повреждены пушками с понтона. Некоторые моряки поначалу не хотели соглашаться. Только 13 мая перестановка была завершена. Основной задачей моряков стал ремонт стен, защищавших квартал.

Они едва не опоздали. Накануне вечером турки предприняли еще одно полномасштабное наступление, на этот раз на возвышенности у стыка Влахернской и Феодосиевой стены. Уже близилась полночь, когда начался штурм. Его отбили и вскоре отозвали; в этом месте стены были все еще слишком крепки[69].

14 мая султан, довольный тем, что ввиду шага венецианцев его кораблям в Золотом Роге теперь не угрожает нападение, перенес свои батареи с холмов за Долиной Источников и переправил по новому мосту для бомбардировки Влахернской стены на участке, где она начинала подниматься по склону. Там им удалось нанести небольшой урон; поэтому через день или два Мехмед велел снова переместить их и присоединить к основным батареям в долине Ликоса. Он понимал, что это самый перспективный участок для атаки. Отныне по другим участкам стен обстрел велся с перерывами, но в этом месте с увеличившимся количеством пушек его можно было вести постоянно.

16-го числа и еще раз 17-го основной турецкий флот отплыл от Двойных Колонн, чтобы устроить нанести отвлекающий удар у цепи. Ее по-прежнему обороняли, и оба раза корабли турок вернулись, не выпустив ни стрелы, ни ядра. Такой же маневр был предпринят 21 мая. Целый флот вышел в путь под барабаны и трубы. Он казался таким грозным, что в городе затрезвонили колокола, чтобы привести всех в боевую готовность. И опять, прогулявшись взад-вперед перед цепью, корабли спокойно удалились к себе на стоянку. Это был последний раз, когда бон находился под угрозой. Вероятно, дело было в том, что моряки, среди которых было мало урожденных турок, не отличались бравым боевым настроем; и ни султан, ни его адмирал не хотели рисковать и подвергнуться унижению очередного провала.

Между тем действия на суше были дополнены попытками подвести подкопы под стены. Султан вел подобные операции с первых дней осады, но ему не хватало опытных саперов. Теперь же Заганос-паша нашел в своих войсках нескольких профессиональных минеров из серебряных рудников Ново Брдо в Сербии. Они получили приказ сделать подкоп под стенами рядом с Харисийскими воротами, где почва, как полагали, будет подходящей. Они приступили к работе далеко в тылу, в надежде остаться незамеченными; но прокопать подо рвом и стенами оказалось слишком сложно. Этот ход забросили. Вместо него они начали копать под одиночной стеной Влахернского квартала рядом с Калигарийскими воротами. 16 мая защитники их обнаружили. Великий дука Лука Нотара, кому было поручено разбираться с подобными чрезвычайными ситуациями, обратился к услугам инженера Иоганнеса Гранта. По его просьбе Грант подвел контрмину и сумел проникнуть в проделанный турками ход, где сжег деревянные подпорки. Свод рухнул, похоронив под собой многих минеров. Эта неудача на несколько дней обескуражила турок; но к 21 мая они уже делали подкопы в разных частях стены, в основном сосредоточив силы на участке возле Калигарийских ворот. Греческие войска Нотары приняли контрмеры, а руководил ими Грант. В некоторых случаях им удалось выкурить вражеских минеров, в других – затопить мины из цистерн, предназначенных для заполнения водой рва.

Но султан уже успел воспользовался новой уловкой. Утром 18 мая обороняющиеся с ужасом увидели огромную деревянную башню на колесах у стен Месотихиона. Турки соорудили ее за одну ночь. Она состояла из деревянного каркаса, защищенного бычьими и верблюжьими шкурами, уложенными в несколько слоев, а внутри ее лестница поднималась на верхнюю платформу, расположенную на высоте внешней стены города. На платформе стояли приставные лестницы, которыми предполагалось воспользоваться после того, как башню подведут к стене, но ее главная цель состояла в том, чтобы дать защиту рабочим, занятым заполнением рва. Опыт, полученный в предыдущих попытках штурма, научил султана, что ров все еще представляет собой значительную преграду и что нужно проложить через него надежный путь. Весь день 18 мая его люди возводили насыпь через ров, пока на его краю над ними нависала деревянная башня, напротив башни, разрушенной его пушками, откуда в ров попадала каменная кладка. К наступлению темноты задача была почти выполнена, вопреки яростному противодействию. Часть рва заполнили упавшими обломками, землей и ветками, и деревянную башню подкатили к самому краю насыпи, чтобы проверить ее прочность. Однако за ночь несколько защитников выбрались из города и подложили в нее бочонки с порохом. Когда их подожгли, раздался сильный взрыв, деревянную башню объяло пламя, и она рухнула, убив стоявших на ней людей. К утру ров был снова наполовину расчищен, а соседняя стена и частокол отремонтированы. Турки построили и другие башни, но и от них оказалось так же мало пользы. Некоторые были разрушены, а остальные отведены назад.

Эти успехи не давали христианам пасть духом. 23 мая последний раз произошло нечто ободряющее. В тот день, как и раньше, турки пытались подвести подкоп под стену Влахернского квартала; но на этот раз греки сумели окружить и схватить нескольких минеров, включая старшего офицера. Под пыткой он рассказал, где расположены все сделанные турками подкопы. В течение этого и следующего дня Грант разрушил их один за другим. Последним уничтожили тот, вход в который был хитроумно замаскирован одной из деревянных башен султана, и, если бы его план не был выдан, его ни за что бы не обнаружили. После этого турки больше не пытались делать подкопов.

Возможно, они поняли, что напряжение, которому подвергались защитники, делало их работу за них. Примечательно, что погибло немного христиан, зато немало было ранено, и всех мучили усталость и голод. Запасы боеприпасов, особенно пороха, подходили к концу, и еды становилось все меньше. А 23 мая, в день победы над минерами, надежды христиан понесли страшный удар. В тот день заметили корабль, который плыл по Мраморному морю, преследуемый группой турецких судов. Он оторвался от них, и под покровом тьмы защитники открыли заграждение, чтобы его впустить. Сначала думали, что это предвестник идущего на помощь флота. Но оказалось, что это та самая бригантина, которая вышла двадцать дней назад на поиски венецианцев. Она обошла вдоль и поперек острова Эгейского моря; но венецианских кораблей нигде не было, и даже не было никаких слухов о том, что они ожидаются в ближайшее время. Когда стало ясно, что дальше искать бесполезно, капитан спросил моряков, чего они хотят. Один сказал, что глупо возвращаться в город, который, вероятно, уже в руках турок. Но остальные заставили его замолчать. Они объявили, что их долг – вернуться и рассказать обо всем императору, пусть даже им грозит смерть. Когда они пришли к императору, он в слезах поблагодарил их. Ни единая христианская держава не вступила в бой за Христову веру. Он сказал, что теперь городу осталось только положиться на Христа и его Матерь и на святого Константина, его основателя.

Но и эта вера подверглась испытанию. Казалось, сами небеса обратились против города. В те дни все снова вспомнили пророчества о гибели империи.

Первым христианским императором был Константин, сын Елены; последнего будут звать так же. Еще люди вспоминали пророчество о том, что город не падет на растущей луне. Это ободрило защитников во время атаки на предыдущей неделе. Но 24 мая ожидалось полнолуние; а убывающая луна предвещала опасность. В ночь полнолуния случилось затмение, и три часа было темно. Вероятно, именно на следующий день, когда все горожане узнали, какие безнадежные вести доставила бригантина, а затмение привело их в еще большее уныние, тогда они и воззвали к Богородице в последний раз. Верующие на своих плечах пронесли ее святой образ по улицам столицы, и все, кто мог оставить стены, влились в крестный ход. И когда он шествовал, неспешно и торжественно, икона внезапно соскользнула с помоста, на котором стояла. Когда люди бросились ее поднять, им показалось, что она сделана из свинца; и лишь с большим трудом ее удалось водрузить на место. Затем, по окончании крестного хода, над городом разразилась гроза. Град едва не сбивал с ног, а дождь лил как из ведра, так что целые улицы были затоплены и детей чуть не сносило потоком. Крестный ход пришлось остановить. На следующий день, как если бы этих дурных предзнаменований было недостаточно, весь город затянуло густым туманом – неслыханное явление в этой местности в мае. Сам Господь Бог облачился в завесу, чтобы скрыть свой уход из города. Той же ночью, когда поднялся туман, люди заметили, что купол великого храма Святой Софии заиграл странными огнями. Их было видно даже из турецкого лагеря, а не только горожанам; и турки встревожились тоже. Самого султана пришлось успокаивать его мудрецам, которые истолковали знак как свидетельство того, что свет Истинной Веры скоро осияет священное сооружение. У греков и их итальянских союзников не нашлось столь же утешительного толкования.

Со стен можно было видеть и огни, мерцающие вдали за турецким лагерем, где нечему было гореть. Некоторые дозорные с надеждой заявили, что это жгут костры войска Яноша Хуньяди, которые идут спасать осажденных единоверцев. Но никакой армии не появилось. Что это были за странные огни, никто так и не узнал.

Тогда министры императора снова обратились к нему, упрашивая бежать из города, пока это еще возможно, и организовать защиту Христовой веры из более безопасного места, где он, быть может, нашел бы поддержку. Император был так изможден, что упал в обморок во время беседы. Придя же в себя, он еще раз повторил им, что не покинет свой народ и умрет вместе с ним[70].

Май подходил к концу; и в садах и живых изгородях расцвели розы. Но луна убывала; и жители древнего Византия, символом которого была луна, стали готовиться к перелому, в наступлении которого никто не сомневался.

Глава 9. Последние дни Византии

Надежды христиан угасали. Но и в турецком лагере царило уныние и общее чувство безвыходности. Осада длилась уже семь недель, однако огромная турецкая армия с ее великолепными военными машинами почти ничего не добилась. Пусть оборона устала, пусть ей не хватает людей и ресурсов и стены города сильно повреждены. Но пока еще ни одному солдату не удалось проникнуть за них. Все еще оставалась опасность, что с Запада придет помощь. Агенты Мехмеда донесли ему, что целый флот получил приказ отправиться из Венеции, и ходили слухи, что он уже дошел до самого Хиоса. Всегда оставалась возможность, что венгры двинутся за Дунай. В первые дни осады в турецкий лагерь прибыло посольство от Яноша Хуньяди и сказало, что поскольку Хуньяди уже не регент Венгрии, то трехлетнее перемирие, подписанное им с султаном, уже не имеет силы[71]. Мало того, боевой дух пошел на убыль и среди собственных султанских войск. Его моряки несли унизительные поражения. Его солдаты пока еще не одержали ни одной победы. Чем дольше город не поддавался ему, тем больше падал его авторитет.

Что касается придворных, то старый визирь Халил и его единомышленники по-прежнему не одобряли всей кампании. Мехмед пошел на нее вопреки их советам. Может быть, они были правы? Вероятно, отчасти чтобы доказать им, что он не безрассуден, а отчасти чтобы успокоить свою же совесть доброго мусульманина, которому полагается избегать войны, за исключением случаев, когда неверные упрямо продолжают сопротивляться, он сделал последнюю попытку договориться о мире; правда, это должен был быть мир на его условиях. В его лагере находился молодой аристократ по имени Исмаил, сын грека-перебежчика, которого он сделал вассальным правителем Синопа. Он и стал посланцем, которого Мехмед отправил в город. У Исмаила были друзья среди греков, и он приложил все силы, убеждая их, что еще не слишком поздно спастись. Поддавшись на его уговоры, они назначили посла, который должен был вернуться вместе с ним в турецкий лагерь. Имя этого человека не сохранилось, мы знаем только, что он не был ни высокого рода, ни звания. Султан, как известно, мог поступить с послами, как ему вздумается; и, разумеется, в городе сочли, что никого из высокопоставленных лиц нельзя отправить с такой рискованной миссией. Однако Мехмед принял посла довольно милостиво и отправил назад с посланием, что снимет осаду, если император обязуется выплачивать ежегодную дань в сто тысяч золотых безантов; либо же, если горожане предпочтут иное, они могут покинуть город со всем своим движимым имуществом, и никто из них не пострадает. Когда это предложение изложили перед императорским советом, один или двое присутствующих сочли, что еще можно выиграть время, пообещав выплачивать дань. Но большинство понимало, что такую огромную сумму никогда не удастся собрать, а если она не поступит незамедлительно, султан просто продолжит осаду; и теперь никто из них не хотел позволить ему овладеть Константинополем без всякого труда. Возможно, что, как сообщают турецкие источники, император предложил в ответ отдать ему все, чем он владеет, кроме города, который, по сути, только и оставался у него. На это султан возразил, что греки могут выбирать только между капитуляцией города, смертью от меча и обращением в ислам.

Эти пустые переговоры состоялись, вероятно, в пятницу 25 мая. В субботу Мехмед созвал своих ближайших советников. Визирь Халил-паша, за которым были долгие годы достойной службы государству, поднялся и потребовал снять осаду. Он никогда не одобрял эту кампанию, и события показали, что правда на его стороне. Турки ни на шаг не продвинулись вперед; напротив, они понесли несколько унизительных неудач. В любой момент государи Запада могут прийти на помощь городу. Венеция уже выслала большой флот. Генуя, хотя и неохотно, будет вынуждена поступить так же. Пусть султан предложит приемлемые для императора условия и уйдет в отставку до того, как их постигнут худшие бедствия. Визиря, уважаемого человека, выслушали с почтением. Многие слушатели, помня, как неумело турецкие военные корабли проявили себя в бою с христианскими кораблями, должно быть, вздрогнули при одной мысли о том, что им предстоит встреча с великими итальянскими флотами. В конце концов, султан – всего лишь юноша двадцати одного года от роду. Не подвергает ли он опасности свое великое наследство из-за неудержимого безрассудства юности?

Следующим слово взял Заганос-паша. Он недолюбливал Халила и знал, что султан разделяет его неприязнь. Увидев на лице своего господина выражение гнева и отчаяния после речи Халила, он заявил, что не разделяет страхов великого визиря. Европейские державы слишком раздираемы противоречиями, чтобы пойти на совместные действия против турок; и даже если на подходе венецианский флот, в который он сам не верил, он будет значительно уступать туркам по числу кораблей и моряков. Заганос-паша говорил о знаках, что предвещали гибель христианской империи. Он говорил об Александре Македонском, юноше, который, имея гораздо меньшую армию, покорил полмира. Следует наступать дальше, не думая об отступлении. Многие их молодые военачальники поднялись и поддержали Заганоса; командир башибузуков особенно яростно требовал более активных действий. Мехмед воспрянул духом; именно это он и хотел услышать. Он велел Заганосу выйти к войскам и спросить, чего они хотят. Вскоре Заганос вернулся с желанным ответом. Все, как один, по его словам, требовали немедленно идти в атаку. Тогда султан объявил, что штурм состоится сразу же, как только закончится подготовка.

С этой минуты Халил, видимо, понимал, что дни его сочтены. Он всегда был добрым другом христиан, терпимым, как свойственно благочестивому мусульманину старой школы, в отличие от таких выскочек-ренегатов, как Заганос и Махмуд. Получал ли он подарки от греков, неизвестно. Но теперь его враги стали на это намекать; и султан охотно им поверил.

Вести о решении султана вскоре добрались и до города. Находившиеся в его лагере христиане оборачивали стрелы записками о том, что произошло на совете, и выпускали их в стены.

Всю пятницу и субботу турки еще яростнее прежнего вели обстрел наземных стен. Но повреждения все еще быстро ремонтировали. Вечером субботы частокол был таким же крепким, как и раньше. Но всю ночь было видно, как турки при свете факелов собирают всевозможные материалы, чтобы до краев заполнить ров, и передвигают свои пушки вперед, к построенным платформам. В воскресенье бомбардировка сосредоточилась на частоколе у Месотихиона. Три прямых попадания из огромной пушки разрушили его участок. Джустиниани, руководивший ремонтными работами, был легко ранен осколком и ушел на несколько часов, пока занимались его раной. Он вернулся на свой пост до наступления темноты[72].

В тот же день, 27 мая, султан объехал всю свою армию, чтобы объявить, что очень скоро состоится большой штурм. За ним следовали глашатаи, останавливаясь тут и там и провозглашая, что, по мусульманскому обычаю, правоверным воинам будет дано три дня на свободное разграбление города. Султан поклялся предвечным Богом и его пророком, а также четырьмя тысячами пророков и душами своего отца и его детей, что все найденные в городе сокровища будут справедливо поделены между воинами. Это известие было встречено радостными криками. В город доносились ликующие крики мусульманских полчищ: «Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед – пророк его».

Той ночью, как и в субботу вечером, при свете костров и факелов рои рабочих закидывали ров все новым и новым материалом, а за ним складывали запасы оружия. В эту ночь они трудились в сильном возбуждении, с криками и песнями, подгоняемые флейтами, трубами, дудками и лютнями. Огни горели ярко, и на короткий, полный надежды миг осажденным подумалось, что загорелся турецкий лагерь, и они бросились к стенам посмотреть на пожар. Когда же они поняли истинную причину света, им осталось только преклонить колени и молиться.

В полночь совершенно неожиданно работы прекратились и все огни погасли. Султан объявил понедельник днем отдыха и покаяния, чтобы его воины подготовились к финальному штурму, назначенному на вторник. Сам он провел весь день, инспектируя свои войска и отдавая им приказы. Сначала он с большим эскортом проехал по мосту через Золотой Рог к Двойным Колоннам, чтобы повидаться со своим адмиралом Хамзой-беем. Хамзе было сказано, что на следующий день его корабли должны распределиться вдоль всего заграждения и побережья Мраморного моря со стороны города. Пусть раздадут штурмовые лестницы матросам, а они постараются, где возможно – или со своих кораблей, или с лодок, – высадиться на берег и взобраться на стены. А если не смогут, по крайней мере отвлекут врага ложными атаками, чтобы обороняющиеся не смели уйти с этого места. Повернув назад, чтобы отдать аналогичные распоряжения своим кораблям в Золотом Роге, Мехмед остановился у главных ворот Перы и вызвал к себе городских магистратов. Им было строго приказано присмотреть за тем, чтобы никто из местных жителей на следующий день не оказывал Константинополю никакой помощи. Если они ослушаются, их ждет немедленное наказание. После этого султан вернулся к себе в палатку, а во второй половине дня снова появился и проехал вдоль наземных стен по всей протяженности, беседуя с офицерами и воодушевляя речами солдат, которых встречал в лагере. Увидев, что все идет по-его, Мехмед вызвал к себе в палатку министров и командиров армии и обратился к ним.

Его речь передает нам историк Критовул, который, как и все образованные византийцы, изучал Фукидида и потому вкладывал в уста своих героев речи, кои, по его мнению, им приличествовало произнести. Но пусть даже это слова самого историка, они все же дают нам представление о том, что должен был сказать султан. Мехмед напомнил собравшимся о богатствах, все еще хранящихся в городе, и о добыче, которая скоро попадет к ним в руки. А также о том, что уже много веков священный долг верных состоит в том, чтобы захватить христианскую столицу, и что предание обещает им успех. Город не неприступен, сказал он. Противник немногочислен и изнурен, испытывает недостаток оружия и продовольствия, да и единства в его рядах нет; ведь итальянцы, само собой, не хотят умирать за чужую землю. Завтра, объявил султан, он будет посылать своих воинов в атаку волна за волной, пока от усталости и отчаяния защитники не сдадутся. Он призвал своих командиров проявить мужество и поддерживать дисциплину. После этого он велел им разойтись по палаткам и отдохнуть, чтобы быть готовыми, когда раздастся сигнал к атаке. Главнокомандующие остались с ним, чтобы выслушать его последние указания. Адмирал Хамза уже знал, что ему надлежит делать. Заганос, предоставив часть своих людей в помощь морякам, которым предстоит атаковать стены вдоль Золотого Рога, должен был передвинуть остальную часть своей армии за мост для нападения на Влахерны. Караджа-паша будет справа от него до самых Харисийских ворот. Исхак и Махмуд вместе с азиатскими войсками будут атаковать отрезок стен от гражданских ворот Святого Романа до Мраморного моря, сосредоточив силы на участке близ Третьих военных ворот. Он сам вместе с Халилом и Саруджей будет руководить основным ударом в долине Ликоса. Высказав пожелания, султан удалился, чтобы поужинать и поспать[73].

Весь день за стенами царило странное затишье. Замолчали даже мощные пушки. Кое-кто в городе говорил, что турки готовятся отступить, но этот оптимизм был всего лишь тщетной попыткой приободриться. Все знали, что на самом деле настал переломный момент. В последние дни нервное истощение защитников проявлялось во взаимных придирках и обвинениях греков, венецианцев и генуэзцев. Венецианцев, равно как греков, нейтралитет Перы убеждал в том, что генуэзцам нельзя доверять – никому из них. Высокомерие венецианцев оскорбляло и генуэзцев, и греков. Венецианцы сколачивали деревянные щиты и обшивки в мастерских своего квартала, и Минотто приказал греческим рабочим отнести их на линию обороны во Влахернах. Рабочие отказались сделать это бесплатно, но не по причине жадности, как предпочли думать венецианцы, а потому, что их возмутил столь бесцеремонный приказ итальянца, да и потому, что им в самом деле требовались или деньги, или время на то, чтобы отыскать пропитание для своих голодных семей. Лишь у немногих венецианцев в городе были семьи, а генуэзские женщины и дети с удобством жили в Пере. Итальянцы никак не могли осознать, какая тяжесть давила на греков при мысли о том, что их женам и детям суждено разделить с ними участь. Порой возникали споры по стратегическим вопросам. Как только стало ясно, что предстоит масштабное наступление, Джустиниани потребовал от великого дуки Луки Нотары, чтобы тот перенес пушки, находившиеся в его распоряжении, к Месотихиону, где понадобится вся мощь артиллерии. Нотара отказался. Он считал, и не без причины, что стены гавани тоже будут атакованы, а на них и без того мало защитников. Последовал обмен гневными репликами, и самому императору пришлось устало вмешаться. Джустиниани, видимо, настоял на своем. Архиепископ Леонард в своей ненависти к православным заявил, что греки ревновали, как бы вся честь за оборону не досталась латинянам, и что с той поры они были угрюмы и равнодушны. Он решил позабыть о том, что в долине Ликоса сражалось не меньше греков, чем итальянцев, да и, как он сам признавал, после начала битвы греки не выказали недостатка боевого пыла.

В тот понедельник сознание неминуемости кризиса заставило и военных, и горожан забыть о своих ссорах. Пока на стенах шла работа по ремонту разрушенных укреплений, собрался великий крестный ход. В противоположность турецкому лагерю, где царила тишина, в городе звенели церковные колокола и стучали деревянные била, когда верующие выносили на плечах иконы и мощи и несли по улицам и вдоль всех стен, останавливаясь, чтобы освятить божественным присутствием места, пострадавшие больше всего и где опасность была наиболее велика, а следовавшая за ними толпа из греков и итальянцев, православных и католиков распевала гимны и повторяла «Господи, помилуй». Сам император присоединился к крестному ходу, и, когда все закончилось, Константин призвал к себе сановников и командующих, греческих и итальянских, и обратился к ним. Его речь записали двое присутствовавших при этом: его секретарь Сфрандзи и архиепископ Митиленский. Каждый из них передал речь императора по-своему, украсив ее учеными намеками и благочестивыми изречениями, чтобы придать ей риторическую форму, которой она, по всей вероятности, не имела в действительности. Но они достаточно согласуются между собой, чтобы мы поняли суть этой речи. Константин сказал слушателям, что вскоре начнется великий штурм. Греческим подданным он напомнил, что человек всегда должен быть готов умереть за веру, родину, семью или государя. Теперь же его народу надо приготовиться погибнуть за все это сразу. Он говорил о славе и высоких традициях имперской столицы. Он говорил о вероломстве басурманского султана, который начал войну, чтобы погубить истинную веру и поставить своего лжепророка на место Христа. Он призвал их помнить, что они потомки героев Древней Греции и Рима и должны быть достойны своих предков. Что же до него самого, сказал Константин, то он готов умереть за веру, город и народ. Затем он повернулся к итальянцам, поблагодарил их за великую службу, которую они сослужили, и сказал, что полагается на них в предстоящей битве. Он молил всех, и греков, и итальянцев, не бояться несметных полчищ врага и варварских ухищрений с огнем и грохотом, которые должны вселить в них страх. Да воспарит их дух высоко, да будут они храбры и стойки. С Божьей помощью победа будет за ними.

Все присутствующие встали и заверили императора, что готовы пожертвовать за него и жизнью, и домами. Затем он медленно прошел по залу и попросил каждого простить его, если он причинил им зло. Все последовали его примеру и обнялись, как люди, которые готовятся к смерти.

День почти закончился. Толпы сходились к великому храму Святой Софии. За последние пять месяцев ни один благочестивый грек не ступал в ее ворота, чтобы послушать святую литургию, оскверненную католиками и вероотступниками. Но в тот вечер ненависть развеялась. Едва ли хоть один горожанин, за исключением защитников на стенах, уклонился от этой отчаянной мольбы о заступничестве. Священники, считавшие унию с Римом смертным грехом, пришли к алтарю, чтобы служить вместе со своими собратьями – сторонниками унии. Там был и кардинал, а рядом с ним епископы, никогда не признававшие его власти, и весь народ пришел исповедаться и причаститься, не думая о том, кто перед ними – католик или православный. Там были итальянцы, и каталонцы, и греки. Золотые мозаики с образами Христа и его святых, византийских императоров и императриц сверкали при свете тысяч лампад и свечей, а под ними в последний раз священники в красочном облачении ступали под торжественный ритм литургии. В этот миг в церкви Константинополя уния осуществилась.

После совета у императора министры и военачальники поехали по городу, чтобы тоже принять участие в богослужении. Исповедовавшись и причастившись, все разошлись по своим постам, твердо решив победить или умереть. Когда Джустиниани и его греческие и итальянские товарищи прибыли в назначенные места и прошли за внутреннюю стену к стене внешней и частоколу, был отдан приказ запереть за ними ворота внутренней стены, чтобы никто не мог отступить.

Позднее тем же вечером сам император прискакал на своей арабской кобыле[74] в огромный собор и примирился с Господом. Затем он по темным улицам вернулся к себе во Влахернский дворец и призвал домочадцев. У них, как до того у министров, он попросил прощения за все зло, которое мог причинить, и попрощался с ними. Близилась полночь, когда он снова сел на коня и проскакал, сопровождаемый верным Сфрандзи, вдоль всех наземных стен, чтобы удостовериться, что все в порядке и что ворота во внутренней стене закрыты. На обратном пути во Влахерны император спешился у Калигарийских ворот и вместе со Сфрандзи поднялся на башню в дальнем углу Влахернской стены, откуда они могли вглядеться в темноту по обе стороны – слева на Месотихион и справа на Золотой Рог. Снизу до них доносился грохот, пока враги подводили свои пушки через засыпанный ров. Как сказали дозорные, это продолжалось с самого заката. Вдалеке виднелись мерцающие огни турецких кораблей, идущих по Золотому Рогу. Сфрандзи прождал вместе со своим господином около часа. Потом Константин отпустил его, и больше они уж никогда не виделись. Начиналась битва.

Глава 10. Падение Константинополя

В понедельник 28 мая был ясный и солнечный день. Когда солнце начало клониться к западному горизонту, его лучи светили прямо в лица защитников на стенах, слепя им глаза. Именно тогда турецкий лагерь оживился. Люди шли тысячами, чтобы закончить заполнение рва, а другие подводили пушки и осадные машины. Вскоре после заката небо затянули тучи и начался проливной дождь, но работа продолжалась бесперебойно, и христиане никак не могли ей помешать. Около половины первого ночи султан рассудил, что все готово, и отдал приказ к штурму.

Внезапно раздался ужасающий грохот. По всей линии стен турки бросились в атаку, выкрикивая боевые кличи, а барабаны, трубы и флейты гнали их вперед. Христианские воины молча дожидались их, но, когда дозорные на башнях подали сигнал тревоги, церкви близ стен забили в колокола, и по всему городу церковь за церковью подхватывала тревожный набат, пока не затрезвонили все колокольни. В трех милях[75] оттуда, в соборе Святой Софии, верующие поняли, что битва началась. Все боеспособные мужчины вернулись на свои места, а женщины, включая монахинь, поспешили на стены, чтобы помогать им: подносить камни и балки для укреплений и ведра с водой, чтобы утолить жажду защитников. Старики и дети вышли из своих домов и столпились в церквях, веря, что святые и ангелы их защитят. Некоторые отправились в свои приходские церкви, другие стеклись в высокий храм Святой Феодосии у Золотого Рога. Во вторник был ее праздник, и здание украсили розами из садов и живых изгородей. Конечно, она не покинет в беде верующих в нее. Прочие же вернулись в великий собор, вспоминая старинное пророчество: пусть даже иноверцы проникнут в город, прямо в святой храм, но появится ангел Господень, прогонит их пылающим мечом и ввергнет в погибель. Все темные часы до рассвета верующие ждали и молились.

На стенах молиться было некогда. Султан тщательно продумал свои планы. Несмотря на высокомерные речи перед войсками, опыт научил его уважать врага. В этот раз он был намерен измотать противника, прежде чем рисковать жизнями своих лучших солдат в бою. Первыми он выслал вперед нерегулярные войска – башибузуков. Их были многие тысячи – искателей поживы со всех стран и народов, немало турок, но многие явились и из христианских стран: славяне, венгры, немцы, итальянцы и даже греки, готовые сражаться с единоверцами-христианами за султанские деньги и обещанную добычу. У большинства было собственное оружие, набор всевозможных скимитаров[76], пращей и луков и немного аркебуз, однако среди них раздали множество штурмовых лестниц. Это были ненадежные войска, превосходные в первом натиске, но легко поддававшиеся панике, если сразу же не добивались успеха. Зная их слабость, Мехмед поставил за ними ряд военной полиции с плетьми и дубинками, которые получили приказ гнать их вперед и наказывать и бить всех, кто дрогнет. За военной полицией шли янычары султана. Если бы какой-нибудь испуганный башибузук сумел пробиться за полицейский кордон, янычары зарубили бы его саблями.

Атака башибузуков началась по всей линии, но по-настоящему они наседали только в долине Ликоса. В других местах стены были слишком крепки, и их атаковали главным образом для того, чтобы отвлечь защитников и не дать им прийти на помощь товарищам на важнейшем участке. Там же шло яростное сражение. Башибузукам противостояли солдаты, намного лучше вооруженные и подготовленные, чем они; вдобавок им мешала собственная же численность. Они то и дело оказывались друг у друга на пути. Бросаемые в них камни убивали или выводили из строя многих за раз. Некоторые пытались отступить, но большинство продолжали напирать, приставляли лестницы к стенам и частоколу и взбирались на них, но их убивали, прежде чем они успевали добраться до самого верха. Джустиниани и его греки с итальянцами получили в свое распоряжение все мушкеты и кулеврины, которые только можно было отыскать в городе. Сам император пришел их воодушевить. Почти через два часа сражения Мехмед приказал башибузукам отступить. Противник сдержал и отразил их, но они сослужили свою службу и измотали его.

Некоторые из христиан уповали на то, что, возможно, это просто отдельная ночная атака, проверка силы, и все они надеялись хоть на короткую передышку. Но передышки им не дали. Защитникам едва хватило времени перестроиться и заменить балки и бочки с землей на частоколе, прежде чем пошла вторая атака. Полки анатолийских турок Исхака, которых легко было узнать по их особой форме и нагрудным пластинам, хлынули в долину с холма у гражданских ворот Святого Романа и развернулись лицом к частоколу. И снова церковные колокола возле стен затрезвонили сигнал тревоги. Но звон потонул в грохоте огромной пушки Урбана и ее товарок, когда они заново принялись обстреливать стены. Спустя несколько минут анатолийцы бросились на штурм. В отличие от нерегулярных войск, они были хорошо вооружены и дисциплинированы и все были ревностными мусульманами, которые стремились завоевать славу первого воина, вошедшего в христианский город. Под дикую какофонию труб и флейт, которые подстегивали их, они ринулись на частокол, взбираясь на плечи товарищей и силясь приставить лестницы к преграде и прорубить себе дорогу наверх. В слабом свете вспышек, когда луну то и дело затягивали облака, трудно было разглядеть, что происходит. Для анатолийцев, как и башибузуков до них, собственная численность была недостатком на таком узком фронте. А из-за дисциплины и упорства их потери становились только тяжелее, ибо защитники бросали в них камни и откидывали их лестницы или бились с ними в рукопашную. Примерно за час до рассвета, когда и вторая атака уже начала захлебываться, ядро из пушки Урбана попало прямо в частокол и разломало его на много ярдов в обе стороны. Щебень и земля взвились в воздух в клубах пыли, и черный пороховой дым ослепил защитников. Отряд в три сотни анатолийцев бросился вперед в проделанный пролом, крича: «Город наш!» Но христиане с императором во главе сомкнулись вокруг них, перебили большинство, а остальных заставили вернуться в ров. Это промедление привело анатолийцев в замешательство. Наступление было отозвано, и они вернулись на свои позиции. Под победные кличи обороняющиеся снова взялись ремонтировать частокол.

На других участках турки добились не большего успеха. Исхак сумел поддерживать достаточный напор вдоль южной части наземных стен, чтобы не дать обороне передвинуть людей в долину Ликоса, но, так как его лучшие войска ушли биться именно туда, не мог предпринять действенной атаки. Со стороны Мраморного моря Хамзе-бею с трудом удалось подвести корабли близко к берегу. Несколько десантных отрядов, которые он все же сумел высадить, были легко отброшены монахами, которым была поручена оборона, или шехзаде Орханом с его людьми. Вдоль всего Золотого Рога турки наносили отвлекающие удары, но не делали настоящих попыток штурма. У Влахернского квартала шел более ожесточенный бой. В низине у гавани войска, приведенные Заганосом по мосту, непрерывно продолжали атаковать, как и солдаты Караджа-паши выше на склоне. Но Минотто и его венецианцы смогли удержать свой участок стены против Заганоса, а братья Боккиарди – против Караджи.

Говорили, что провал анатолийцев привел султана в бешенство. Но вероятно, что их, как и башибузуков, он посылал для того, чтобы измотать врага, а не войти в город. Он обещал великую награду первому, кто пробьется за частокол, и хотел, чтобы эта честь выпала кому-то из янычар его любимого полка. Наконец наступило время пустить в бой и их. Султан нервничал, ведь, если они потерпят неудачу, он вряд ли будет в состоянии продолжать осаду. Он быстро отдал свои распоряжения. Прежде чем христиане успели передохнуть и починить частокол, им удалось закрыть разве что несколько проломов, на них обрушился град снарядов, стрел, дротиков, камней; а за этим градом беглым шагом наступали янычары, не бросаясь яростно вперед, как башибузуки и анатолийцы, а соблюдая идеальный боевой порядок, который не нарушали снаряды врага. Военная музыка, подгонявшая их вперед, гремела так оглушительно, что в перерывах между выстрелами пушек ее можно было слышать даже на другой стороне Босфора. Мехмед лично довел их до самого рва и стоял там, воодушевляя своими возгласами, пока они проходили мимо. Волна за волной эти свежие, превосходные и прекрасно вооруженные войска бросались на частокол, срывая бочки с землей, увенчивавшие его, разрубая балки, укреплявшие его, и приставляя лестницы там, где их нельзя было повалить, и каждая волна без паники прокладывала дорогу для следующей. Силы христиан были на исходе. Они бились уже более четырех часов, получив всего лишь минутную передышку, но бились отчаянно, зная, что, если уступят, их ждет конец. За их спинами в городе вновь звонили церковные колокола и громкие молитвы возносились к небесам.

Сражение у частокола перешло в рукопашный бой. Около часа янычары не могли сдвинуться с места. Христианам уже начало казаться, что их натиск немного слабеет. Но сама судьба была против них. В углу Влахернской стены, перед самым местом ее соединения с двойной Феодосиевой стеной, находился полускрытый башней небольшой проход для вылазок под названием Керкопорта. Его заперли еще много лет тому назад, но старики помнили о нем. Перед самой осадой его отперли вновь, чтобы осуществлять вылазки во вражеский фланг. Во время сражения Боккиарди со своими людьми успешно использовал проходом против войск Караджа-паши. Но теперь кто-то, возвращаясь после вылазки, забыл запереть калитку за собой. Несколько турок заметили вход, бросились в него, попали во двор и побежали по лестнице, ведущей на стену. Христиане, которые находились у входа, заметили происходящее и кинулись назад, чтобы вновь овладеть проходом и не дать туркам последовать за их первыми товарищами. В суматохе около пятидесяти турок остались в стенах, где их могли бы окружить и уничтожить, если бы в этот самый момент не случилось худшее несчастье.

Перед самым рассветом снаряд из кулеврины с небольшого расстояния попал в Джустиниани и пробил ему нагрудную пластину. Обильно кровоточа и явно испытывая сильную боль, он умолял своих солдат унести его с поля боя. Один из них пошел к императору, сражавшемуся неподалеку, и попросил у него ключ от небольших ворот, которые вели за внутреннюю стену. Константин бросился к Джустиниани и просил его не оставлять свой пост. Но выдержка покинула итальянца, и он непременно хотел бежать. Ворота открыли, и телохранители внесли его в город и доставили в гавань, где посадили на генуэзский корабль. Солдаты Джустиниани заметили, что его нет. Возможно, некоторые подумали, что он отступил, чтобы защищать внутреннюю стену, но большинство решило, что битва проиграна. Кто-то в ужасе закричал, что турки перелезли через стену. Прежде чем ворота успели закрыть, генуэзцы стремглав ринулись в проход. Император и его греки остались на поле боя одни.

Султан с той стороны рва заметил панику в их рядах. Вскричав: «Город наш!», он приказал янычарам снова наступать и подозвал роту во главе с солдатом богатырского роста по имени Хасан. Хасан прорубил себе дорогу через разрушенный частокол и, вероятно, получил бы обещанную награду. За ним последовало около тридцати янычар. Греки дали им отпор. Хасан пал на колени под ударом камня и погиб, с ним погибло и семнадцать его товарищей. Но остальные удержались на частоколе, и еще множество янычар толпой подбежали к ним. Греки упорно сопротивлялись, но под напором превосходящего числа противника были оттеснены к внутренней стене. Перед нею пролегал еще один ров, в отдельных местах углубленный, так как из него брали землю для укрепления частокола. Немало греков попали в эти ямы и не могли выкарабкаться из них, а позади возвышалась внутренняя стена. Турки, теперь уже взобравшись на частокол, открыли по ним стрельбу и перебили всех. Вскоре орда янычар добралась до внутренней стены и беспрепятственно взобралась на нее. Кто-то поднял взгляд и увидел, как над башней у Керкопорты развевается турецкий флаг. Раздался крик: «Город взят!»

Пока император уговаривал Джустиниани, ему доложили, что турки вошли в Керкопорту. Он сразу же помчался туда, но было слишком поздно. Стоявшие там генуэзцы поддались панике. В сумятице невозможно было закрыть ворота. Турки хлынули в них, а у Боккиарди было слишком мало людей, чтобы отбросить их назад. Константин развернул коня и ринулся обратно, в долину Ликоса, к проломленному частоколу. С ним были тот смелый испанец, который заявлял, что состоит с ним в родстве, дон Франсиско из Толедо, родич Феофил Палеолог и верный товарищ по оружию Иоанн Далмата. Вместе они попытались вновь сплотить греков на борьбу, но напрасно, слишком многих убили. Они спешились и несколько минут вчетвером удерживали подступы к воротам, через которые унесли Джустиниани. Но оборона была уже сломлена. В воротах сгрудились солдаты-христиане, пытаясь спастись, а на них все больше наседали янычары. Феофил крикнул, что лучше смерть, чем жизнь, и исчез в нахлынувших ордах. Константин тоже понял, что империя погибла, и не желал ее пережить. Он сорвал с себя знаки императорского достоинства и вместе с доном Франсиско и Иоанном Далматой, так и не оставившими его, последовал за Феофилом. Больше его не видели[77].

Крик о гибели города эхом пронесся по улицам. На Золотом Роге и его берегах христиане и турки увидели, как взлетели турецкие флаги над высокими башнями Влахерн, где лишь несколько мгновений назад развевался императорский орел и лев святого Марка. Тут и там еще некоторое время продолжались бои. На стенах возле Керкопорты не сдавались братья Боккиарди со своими людьми, но вскоре и они поняли, что уже ничего нельзя сделать. Поэтому они пробились сквозь неприятельские ряды к Золотому Рогу. Паоло схватили и убили, но Антонио и Троило добрались до генуэзского корабля, который незаметно для турок доставил их на другую сторону под защиту Перы. С фланга, во Влахернском дворце, Минотто со своими венецианцами оказался окружен. Многие погибли, а сам байло вместе с главными нотаблями квартала попал в плен[78].

Сигналы о том, что турки ворвались за стены, пронеслись по всей турецкой армии. Их корабли в Золотом Роге поспешили высадить матросов на береговую полосу и атаковать стены гавани. Они почти не встретили сопротивления, разве что у Орейских ворот возле современного Айвансарая. Там в трех башнях забаррикадировались экипажи двух критских кораблей и отказывались сдаться. В остальных местах греки разбежались по домам в надежде защитить семьи, а венецианцы погрузились на свои корабли. Вскоре уже экипаж турок пробил себе путь к Платейским воротам в нижней части долины, над которой все еще возвышался великий акведук Валента. Другой экипаж прошел через Орейские ворота. Везде, где входили, они посылали за стены отряды, чтобы раскрыть ворота для товарищей, ожидавших снаружи. Рядом, видя, что все кончено, местные моряки сами открыли ворота квартала Петрион, когда им гарантировали пощаду.

Вдоль участка наземных стен южнее Ликоса христиане отражали все атаки турок. Но теперь турки полк за полком проходили через бреши в частоколе и разбегались во все стороны, чтобы раскрыть все ворота. Солдаты на стенах оказались в окружении. Многие погибли, пытаясь вырваться из западни, но большинство командиров, включая Филиппо Контарини и Димитрия Кантакузина, взяли живыми.

У берега Мраморного моря корабли Хамзы-бея тоже заметили сигналы и послали десантные отряды на стены. В Студионе и Псамафии, по-видимому, никто не сопротивлялся. Защитники сразу же сдались в надежде спасти от разорения свои дома и церкви. Слева от них шехзаде Орхан со своими турками продолжал сражаться, зная, какая судьба их ждет, если они попадут в руки султана, а каталонцы, стоявшие ниже старого императорского дворца, бились до тех пор, пока всех их не взяли в плен или не убили. У Акрополя кардинал Исидор рассудил, что разумнее будет оставить свой пост. Он переоделся и попытался сбежать[79].

Султан оставил при себе несколько полков, которые взяли на себя роль его эскорта и военной полиции. Но большей части его войск уже не терпелось начать мародерствовать. Особенно торопились матросы, боясь, что солдаты их опередят. Надеясь, что цепь помешает христианским кораблям выйти из гавани и что их можно будет захватить, когда найдется время, они побросали свои корабли и сошли на берег. Их жадность спасла немало христианских жизней. Некоторых греческих и итальянских моряков, в том числе и самого Тревизано, взяли в плен еще до того, как они успели бежать со стен, но другие смогли добраться до своих кораблей, где оставались минимальные экипажи, без всяких препятствий со стороны турок и подготовиться к бою, если будет такая необходимость. Прочие сумели взобраться на корабли до того, как они отплыли, или добраться до них вплавь, как флорентиец Тетальди. Увидев, что город пал, Альвизе Дьедо, как командующий флотом, подплыл на шлюпке к Пере и спросил у тамошних генуэзских властей, что они собираются приказать своим морякам – остаться в гавани и сражаться или уходить в открытое море. Он обещал, что его венецианцы последуют любому принятому им решению. Подеста Перы посоветовал отправить посольство к султану и узнать, отпустит ли он все корабли или пойдет на риск войны с Генуей и Венецией. В тот момент это предложение вряд ли было осуществимо; но тем временем подеста запер ворота Перы, и Дьедо, с которым был Барбаро, автор дневника об осаде, не смог вернуться к своим кораблям. Но генуэзские моряки на судах, стоявших на якоре под стенами Перы, дали понять, что собираются плыть, и хотели заручиться поддержкой венецианцев. По их настоянию Дьедо разрешили уплыть на его шлюпе. Он направился прямо к заграждению, которое все еще было закрыто. Двое его моряков рубили топорами веревки, привязывавшие его к стенам Перы, и волны отнесли его прочь на понтонах. Дав кораблям в гавани сигнал следовать за ним, Дьедо проплыл в образовавшийся проем. Семь генуэзских кораблей из Перы шли за ним по пятам, а вскоре после этого к ним присоединились большинство венецианских военных кораблей, четыре или пять императорских галер и один или два генуэзских военных корабля. Все они прождали, насколько хватило смелости, подбирая беженцев, которые добирались до них вплавь; и, выйдя за бон, вся флотилия около часа оставалась у входа в Босфор, высматривая, не спасутся ли еще какие-то корабли. Затем с попутным северным ветром они отправились по Мраморному морю через Дарданеллы к свободе[80].

Матросы покинули столько кораблей Хамзы-бея в погоне за добычей, что он был не в силах остановить бегство флотилии Дьедо. С теми кораблями, на которых еще оставался достаточный экипаж, он прошел мимо взломанного бона в Золотой Рог. Там, в гавани, он захватил брошенные корабли: еще четыре или пять имперских галер, две или три генуэзские галеры и все безоружные торговые суда венецианцев. На большинство набилось столько беженцев, что они никогда бы не смогли выйти в море. Несколько мелких судов все же сумели проскользнуть в сторону Перы. Но при ярком свете дня уже не так-то просто было не попасться на глаза туркам. К полудню вся гавань и все стоявшие в ней суда находились в руках завоевателей.

В городе оставался один маленький очаг сопротивления. Критские моряки в трех башнях у входа в Золотой Рог пока еще держались, и их никак не могли оттуда выбить. Вскоре после полудня, видя, что отрезаны со всех сторон, они неохотно сдались офицерам султана на условии, что их жизни и имуществу ничего не будет угрожать. У них было два корабля, вытащенные на берег ниже башен. Без помех со стороны турок, чье восхищение завоевали, они спустили корабли на воду и ушли на Крит.

Султан Мехмед уже несколько часов знал, что великий город в его руках. На рассвете его войска прорвались за частокол, и вскоре после этого, когда убывающая луна еще высоко стояла в небе, он сам подошел осмотреть брешь, через которую они вошли[81]. Однако он прождал до полудня, когда утихли первые резня и грабежи и восстановилось некое подобие порядка, прежде чем сам с триумфом вошел в город. Тем временем он вернулся к себе в палатку, где принял депутации от испуганных горожан и лично подесту Перы[82]. Еще он хотел узнать, какая судьба постигла императора. Однако она до сих пор неизвестна. Позднее по итальянским колониям в Леванте прошла молва, что якобы двое турецких солдат заявили, что убили Константина и принесли султану голову, в которой присутствовавшие пленные вельможи узнали своего господина. Мехмед ненадолго установил ее на колонне на форуме Августа, а потом, набив, как чучело, разослал для показа ко дворам главных правителей исламского мира. Очевидцы падения города говорили иное. Барбаро утверждал, что, по словам одних, тело императора видели в куче трупов, а другие заявляли, что его тело так и не нашли. Флорентиец Тетальди также писал, что одни говорили, будто ему отрезали голову, а другие – будто он умер у ворот, упав на землю от удара. И то и другое может быть верно, добавляет он, ибо император, несомненно, погиб в толпе, а турки отрезали голову у большинства тел. Преданный друг императора Сфрандзи пытался разузнать о нем хоть что-то, но выяснил только то, что, когда султан послал отыскать его тело, турки отмыли несколько трупов и голов в надежде опознать в них Константина. В конце концов нашли какое-то тело в носках с вышивкой в виде орла, орел же был изображен и на поножах. Посчитали, что это тело императора, и султан отдал его грекам для погребения. Сфрандзи тела не видел и сомневался, действительно ли это был труп его господина; также не смог он узнать и где его похоронили. В последующие века верующим показывали безымянную могилу в районе Вефа как место погребения императора. Ее подлинность не была доказана, и теперь она всеми заброшена и забыта[83].

Как бы там ни было на самом деле, султан Мехмед был доволен, что императора нет в живых. Теперь он был не просто султаном, а еще и наследником и властителем древней Римской империи.

Глава 11. Участь побежденных

Со времен халифа Умара и первых великих завоеваний ислама мусульманская традиция предписывала поступать с побежденными народами по совести. Если город или местность сдавалась победителю добровольно, ее полагалось не разорять, хотя, может быть, ей пришлось бы выплатить возмещение; местным жителям из христиан и евреев позволялось сохранить свои богослужебные здания, на которые налагались некоторые ограничения, касающиеся самих построек. И даже если они капитулировали из крайней необходимости, потому что обороняющиеся уже не могли сопротивляться, это правило тем не менее оставалось в силе, хотя в такой ситуации победитель мог настаивать на более суровых условиях, взимать большую дань и требовать наказания для самых упорных из числа неприятелей. Но если город брали приступом, его жители лишались всяких прав. Его на три дня отдавали победоносной армии на разграбление, и бывшие храмы вместе со всеми другими постройками переходили в собственность победителя, и он мог распоряжаться ими по своему усмотрению.

Султан Мехмед обещал своим солдатам три дня грабежа, на которые они имели полное право. Турки хлынули в город. После того как первые войска ворвались за стены, султан настоял на некотором соблюдении дисциплины. Полки входили один за другим, играла музыка, развевались флаги. Но как только они попадали в город, начиналась яростная охота за добычей. Сначала туркам не верилось, что с сопротивлением покончено. Они убивали без разбору всех, кто попадался им на пути, мужчин, женщин и детей. Кровь текла реками по крутым улицам от высокой Петры к Золотому Рогу. Но вскоре солдаты насытили свою жажду убийства. Они поняли, что пленники и ценности принесут им куда больше выгоды[84].

Из тех солдат, что вошли через частокол или Керкопорту, многие повернули во Влахерны, чтобы разграбить императорский дворец. Они одолели венецианский гарнизон и стали хватать все тамошние сокровища, жечь книги и иконы, сорвав с них драгоценные переплеты и оклады, выламывать из стен мозаику и мрамор. Другие взялись за небольшие, но чудесные церкви возле стен – Святого Георгия у Харисийских ворот, Святого Иоанна в Петре и очаровательную церковь при монастыре Спасителя в Хоре, чтобы прибрать к рукам утварь, облачения и все остальные ценности, которые только могли вырвать у них. В Хоре они не тронули мозаику и фрески, но уничтожили икону Богородицы – Одигитрию, святейший образ во всей Византии, написанный, как говорили в народе, самим святым Лукой. Икону перенесли туда из ее церкви возле дворца еще в начале осады, чтобы благотворное присутствие вдохновляло защитников на стенах. Икону вынули из рамы и разломали на четыре части. Потом солдаты ринулись дальше, одни – прочесывать близлежащие дома, другие – базары и крупные здания в восточном конце города.

Матросы с кораблей в Золотом Роге уже успели войти в город через Платейские ворота и опустошали склады вдоль стен. Часть из них вскоре натолкнулась на жалкую вереницу женщин, которые шли к церкви Святой Феодосии, чтобы помолиться святой о защите в ее праздник. Женщин схватили и разделили между собой, а потом принялись грабить увешанную розами церковь и хватать молящихся. Другие поднялись на холм и вместе с солдатам с наземных стен стали грабить трехчастную церковь Пантократора и пристроенные к ней монастырские здания, а также соседнюю церковь Христа Пантепопта (Всевидящего)[85]. Другие, вошедшие через Орейские ворота, задержались, чтобы разграбить торговый квартал, а потом поднялись на возвышенность к Ипподрому и Акрополю. Матросы с кораблей в Мраморном море тем временем проникли в старый Святой дворец. Его залы стояли заброшенные и обветшалые, но там еще были прекрасные храмы, такие как Новая церковь, построенная Василием I почти за пятьсот лет до того. Все они были обобраны дочиста. Потом матросы обеих флотилий и первые отряды солдат с наземных стен собрались у величайшего храма всей Византии – Софийского собора.

Церковь все еще была забита народом. Святая литургия закончилась, стали служить утреню. Заслышав звуки суматохи снаружи, огромные бронзовые ворота церкви закрыли. Внутри прихожане молили о чуде, которое одно могло их спасти. Молили они напрасно. Вскоре двери сломали, и верующие оказались в западне. Немногих – старых и немощных – убили на месте, но большинство связали и сковали друг с другом. С женщин посрывали накидки и платки, чтобы использовать их вместо веревок. Многих из самых прелестных девушек и юношей и богато одетых дворян чуть не разорвали в клочья, пока захватчики ссорились, кому они достанутся. Вскоре мужчин и женщин, собрав их в мелкие группы, крепко связали и длинной вереницей поволокли в солдатские лагеря, где из-за них снова начались драки. Священники не смолкали у алтаря, пока их тоже не схватили. Но христиане верили, что в последний миг несколько из них тайком забрали священные сосуды и подошли к южной стене святая святых. Она раскрылась перед ними и закрылась, впустив, и там они останутся до тех пор, пока это здание снова не обратится в церковь.

Грабеж продолжался весь день напролет. Турки врывались в монастыри и сгоняли монахов и монахинь, как скот. Некоторые молодые монахини предпочитали мученическую смерть бесчестью и бросались в колодцы, но монахи и пожилые монахини подчинились традиции бездействия, издавна свойственной православной церкви, и не сопротивлялись. Частные дома разоряли систематически, каждая компания мародеров оставляла у входа флажок, который показывал остальным, что в доме уже ничего не осталось. Жителей уводили вместе с их имуществом. С теми, кто падал от слабости, расправлялись на месте, как и с детьми, которые, как считали турки, ни на что не годятся, но они уже перестали убивать всех без разбору. В городе оставались огромные библиотеки, несколько светских и множество монастырских. Большинство книг сожгли, но нашлись проницательные турки, которые поняли, что книги – тоже товар, и спасли несколько экземпляров, которые потом за гроши продавали любому, кто был готов заплатить. В церквях происходили безобразные сцены. Множество драгоценных распятий вынесли, залихватски нахлобучив на них турецкие тюрбаны. Множеству зданий нанесли непоправимый вред.

К вечеру грабить было уже нечего, и никто не протестовал, когда султан объявил, что отныне всякие грабежи прекращаются. Солдатам хватило занятий на ближайшие два дня – делить награбленное и считать пленников. Говорили, будто их было пятьдесят тысяч человек, из которых только пятьсот солдат. Остальные христианские воины полегли, не считая немногих спасшихся морем. Погибших, в том числе и мирных людей – жертв резни, по слухам, насчитывалось четыре тысячи[86].

Сам же султан вошел в город уже под вечер. В сопровождении своих лучших гвардейцев-янычар и министров он неспешно ехал по улицам к Софийскому собору. У ворот он спешился и, наклонившись, взял горсть земли, которой посыпал свой тюрбан в знак смирения перед его Богом. Он вошел в храм и некоторое время молчал. Затем, шагая к алтарю, заметил, как турецкий солдат пытается выломать из пола кусок мраморной плиты. Султан гневно повернулся к нему и сказал, что разрешение на поживу не предполагает порчи зданий, которые он оставил для себя. В углах все еще пряталось несколько греков, которых турки не успели связать и увести. Султан приказал отпустить их по домам. Потом из тайных коридоров за алтарем вышли несколько священников и попросили его о пощаде. Их тоже он отослал прочь под своей защитой. Однако потребовал, чтобы церковь немедленно обратили в мечеть. Один из его улемов поднялся на возвышение и провозгласил, что нет Бога, кроме Аллаха. Затем сам Мехмед взобрался на престол и поклонился своему победоносному Богу[87].

Выйдя из собора, султан проехал через площадь к старому Святому дворцу. Идя по его полуразрушенным залам и галереям, он, как рассказывают, молвил слова персидского поэта: «В палатах цезарей паук вьет паутину, в башнях Афрасиаба сова несет дозор»[88].

Пока султан объезжал город, там восстанавливался порядок. Его бойцы уже насытились добычей, и военная полиция позаботилась о том, чтобы солдаты вернулись по своим бивакам. Султан поехал к себе в лагерь по тихим улицам.

На следующий день Мехмед распорядился, чтобы всю захваченную добычу выложили перед ним, и взял из нее долю, полагавшуюся ему как предводителю; а также он позаботился о том, чтобы причитающуюся долю получили те его солдаты, чьи служебные обязанности не позволили им принять участие в грабеже. Он оставил себе всех взятых в плен дворян из великих византийских родов и высокопоставленных сановников, уцелевших в бойне. Он сразу же освободил большинство благородных дам и многим из них дал денег на то, чтобы они выкупили своих родных, но их самых прекрасных и юных сыновей и дочерей оставил для собственного гарема. Многим другим юношам предложили свободу и службу в его армии при условии, что они отрекутся от своей веры. Лишь немногие пошли на вероотступничество, большинство предпочло понести кару за верность Христу. Среди пленных греков султан увидел великого дуку Луку Нотару и около девяти императорских министров. Он лично выкупил их у тех, кто их захватил, и отнесся к ним милостиво, а великого дуку и еще нескольких человек отпустил на волю. Но многих чиновников Константина, среди них и Сфрандзи, не опознали, и они остались в плену.

К итальянским пленникам турки не выказали такой же милости. Венецианского байло Минотто казнили вместе с одним из его сыновей и семерыми высокопоставленными земляками. Среди них был Катарино Контарини – его уже выкупили у солдат Заганос-паши, но снова взяли в плен и потребовали за освобождение еще семь тысяч золотых. Такую сумму никто из его друзей не смог уплатить. Каталонский консул Пере Жулиа тоже был казнен вместе с пятью или шестью соотечественниками. Архиепископа Леонарда схватили, но не узнали, и вскоре его выкупили торговцы из Перы, которые поспешили в турецкий лагерь спасать земляков-генуэзцев. Кардиналу Исидору повезло еще больше. Он сбросил свое церковное облачение и отдал его нищему, а взамен надел его лохмотья. Нищего схватили и убили, его голову выставили как кардинальскую, а Исидора чуть ли не даром отдали купцу из Перы, который его узнал. Турецкий шехзаде Орхан тоже пытался бежать переодетым, он позаимствовал рясу у греческого монаха, надеясь, что совершенное владение греческим языком спасет его от подозрений. Но когда Орхана схватили, его выдал такой же пленный, и несчастного обезглавили на месте.

Генуэзская галера, куда унесли раненого Джустиниани, была одной из тех, которым удалось сбежать из Золотого Рога. Командира высадили на Хиосе, и там он умер день или два спустя. Для сторонников он остался героем, но греки и венецианцы, хотя и глубоко восхищались его энергией, доблестью и лидерскими качествами во все время осады, сочли, что в конце концов он оказался дезертиром. Он должен был мужественно посмотреть в глаза боли и смерти, а не ставить под угрозу всю оборону своим бегством. Даже многие генуэзцы испытывали стыд за него. Архиепископ Леонард горько упрекал его в столь несвоевременном проявлении страха.

Греческих пленников постигла разная судьба. Через три дня, когда закончился официальный срок грабежа, султан издал манифест, в котором велел грекам, избежавшим плена или выкупленным, расходиться по домам, где их жизни и имуществу отныне ничто не угрожает. Но таких оказалось немного; и у большинства дома уже были непригодны для жилья. Сам Мехмед якобы отправил четыреста греческих детей в подарок каждому из трех могущественнейших мусульманских властителей того времени – султану Египта, халифу Туниса и эмиру Гранады. Многие греческие семьи так никогда и не воссоединились. Матфей Камариот, оплакивая Константинополь, описывает, как отчаянно он вместе с друзьями старался отыскать родных. Сам он потерял сыновей и братьев. Одних, как он узнал позже, убили, другие просто пропали; и он, к своему позору, обнаружил, что его племянник уцелел благодаря тому, что отрекся от веры.

Доброта Мехмеда к выжившим императорским министрам продержалась недолго. Он поговаривал о том, чтобы поставить Луку Нотару наместником захваченного города. Если у султана и вправду было такое намерение, вскоре он передумал. Его великодушию всегда мешала подозрительность. Советники предостерегали его и просили не доверять великому дуке, и он решил испытать верность того. Через пять дней после падения Константинополя он устроил пир. Там, когда султан уже захмелел от вина, кто-то шепнул ему, что у Нотары есть четырнадцатилетний сын изумительной красоты. Султан тотчас же послал евнуха в дом великого дуки и потребовал прислать ему мальчика для утех. Нотара, у которого двое старших сыновей погибли в бою, отказался отдать мальчика на поругание. Тогда к Нотаре явилась полиция, чтобы доставить его вместе с сыном и молодым зятем, сыном великого доместика Андроника Кантакузина, к султану. Нотара упорствовал, и тогда султан повелел здесь же отрубить голову и ему, и двум юношам. Нотара лишь попросил казнить его после них, чтобы при виде его смерти их не покинуло мужество. Когда оба юноши погибли, он обнажил шею перед палачом. На следующий день арестовали и послали на плаху еще девятерых греческих вельмож. Говорили, что потом султан сожалел об их смерти и наказал советников, которые внушили ему подозрения. Но, скорее всего, его раскаяние оказалось столь запоздалым неслучайно. Он просто решил устранить главных светских сановников прежней империи[89].

Их женщины снова попали в неволю и вошли в длинную вереницу пленников, сопровождавших султанский двор во время возвращения в Адрианополь. Вдова Нотары умерла в пути в селении Мессена. В ее жилах текла императорская кровь, и после смерти императрицы-матери она была самой знатной византийкой, глубоко уважаемой даже противниками ее мужа за достоинство и милосердие[90]. Одна из ее дочерей, Анна, сумела бежать в Италию с частью фамильных ценностей[91].

Сфрандзи, чья ненависть к великому дуке не утихла, даже когда они оказались товарищами по несчастью и он желчью и злобой описывал его смерть, самому довелось пережить подобную же трагедию. Он полтора года пробыл рабом в доме главного конюшего султана, прежде чем получил возможность выкупить себя и жену, но двоих его детей, крестников императора Константина, забрали в султанский гарем. Дочь Фамарь умерла там еще маленькой девочкой, а сына убил султан за отказ повиноваться его распутным желаниям.

21 июня султан со своим двором покинул побежденный город и отправился в Адрианополь. Константинополь лежал в развалинах, пустой и заброшенный, почерневший, как от пожара, и странно тихий. Там, где прежде шли бои, царило запустение. Церкви были осквернены и ограблены, дома стояли необитаемые, лавки и склады – порушенные и голые. Даже султан, проезжая по улицам, был тронут до слез. «Какой город мы в очередной раз отдали на разграбление», – прошептал он[92].

Он, однако, позаботился о том, чтобы не весь город оказался в руинах. Людные кварталы вдоль центрального гребня, торговые районы вдоль восточной части побережья Золотого Рога, Влахернский дворец и богатые дома по соседству, старинные дворцы и церкви возле Ипподрома и Акрополя – пострадало все. Но после того как нам стала известна страшная история разорения из скорбных уст современных ей авторов-христиан, как-то странно и неожиданно было узнать, что в некоторых районах турки, по всей видимости, не тронули церкви. Христиане продолжали ходить в них, как раньше. Но ведь если город взят приступом, им не полагалось оставить ни единого богослужебного здания. Это противоречие снимается, если вспомнить, что Константинополь представлял собой город, в котором кварталы и поселения отделялись друг от друга большими открытыми пространствами. Когда стало известно, что турки прорвались за стены, местные чиновники в отдельных районах сразу же благоразумно сдались на волю победителей и впустили их к себе. Видимо, после этого их под конвоем послали с ключами от их кварталов в лагерь к султану, и тот принял их капитуляцию и дал надежное полицейское сопровождение, которое позаботилось о том, чтобы защитить от разорения их церкви, а может быть, и дома. Так и получилось, что турки не тронули церкви в Петрионе, где рыбаки добровольно открыли ворота, и в соседнем квартале Фанар; как и церкви по всей Псамафии и Студиону у Мраморного моря, где обороняющиеся сразу же сдались матросам Хамзы-бея. Кроме того, и в этом нет никаких сомнений, именно горожане этих районов смогли собрать деньги на выкуп множества соотечественников из других, менее удачливых местностей. Если бы их опустошили, неоткуда было бы взять денег на выкуп пленников.

Еще более примечателен тот факт, что великий собор Святых Апостолов, второй по величине и славе храм в городе, пережил дни грабежа с нетронутой сокровищницей. Он находился недалеко от главной улицы, ведущей от Харисийских ворот; и бесчисленные толпы турецких солдат должны были пройти мимо него. Видимо, султан уже решил, что оставит его своим христианским подданным, отняв у них собор Святой Софии, и потому сразу же послал стражу для его защиты.

Позднее султаны будут не так снисходительными к христианам; и те шаг за шагом лишатся всех своих церквей. Но Мехмед Завоеватель, одержав свою победу, хотел показать, что считает и греков, равно как и турок, своими верными подданными. Христианская империя погибла; но он считал себя наследником ее императоров и как таковой помнил о своих обязанностях.

Первой среди этих обязанностей было позаботиться о благополучии православной церкви. Мехмед был в курсе ее трудностей последних лет и теперь мог полностью вникнуть во все детали. Он узнал, что сторонник унии патриарх Григорий Мамма бежал из Константинополя в 1451 году и что, по общему мнению греков, он таким образом лишился своего сана. Предстояло выбрать ей нового патриарха, и было очевидно, что есть только одна подходящая кандидатура, и это почтенный лидер противников церковной унии, ученый Георгий, или Геннадий, Схоларий.

Когда город пал, Георгий Схоларий сидел у себя в келье в монастыре Пантократора. Его большая трехчастная церковь сразу же привлекла к себе внимание грабительских орд. Пока одни из них опустошали монастырские здания, другие согнали монахов, чтобы продать их в рабство. Когда султан велел доставить Георгия пред свои очи, его не смогли найти. В конце концов выяснилось, что его купил богатый адрианопольский турок; того и впечатлило, и несколько смутило приобретение столь уважаемого и ученого раба, и он относился к Схоларию со всяческим почтением. Об этом доложили султану, и несколько дней спустя к хозяину в дом явились посланцы, чтобы препроводить Схолария в Константинополь.

Мехмед уже обдумал в общих чертах свою политику по отношению к греческим подданным. Они образуют милет, самоуправляемую общину в рамках империи под руководством своего религиозного главы – патриарха, который будет отвечать за них перед султаном. После недолгого обсуждения Георгий Схоларий согласился стать патриархом. Всех епископов, которых удалось отыскать поблизости, собрали и сформировали из них святой синод, и по просьбе султана они официально избрали Георгия под монашеским именем Геннадий на патриарший престол. Скорее всего, это произошло еще до отъезда султана из Константинополя в конце июня, но точные даты неизвестны. По всей видимости, прошло несколько месяцев до официальной интронизации Геннадия. Церемония состоялась, вероятно, 6 января 1454 года. Она проходила по византийскому образцу. Султан в роли императора принял нового патриарха на аудиенции и передал ему знаки сана, облачение, посох и нагрудный крест. Старый крест сгинул неизвестно где: либо пропал при разграблении города, либо его увез в Рим бывший патриарх Григорий Мамма, так что султан самолично вручил новому патриарху великолепный крест. Однако пришлось сочинить формулу, которую произнес султан. Она гласила: «Будь патриархом, и да сопутствует тебе удача и наша милость, и пользуйся всеми вольностями, которыми владели патриархи до тебя». Затем новоиспеченный патриарх сел на прекрасного скакуна, подаренного султаном, и направился в церковь Святых Апостолов – свою новую патриаршую церковь взамен превращенной в мечеть Святой Софии. Там, по старинному обычаю, его интронизацию провел митрополит Гераклейский. Затем он обошел город с крестным ходом, вернулся и поселился неподалеку от церкви Святых Апостолов.

Тем временем султан и патриарх совместно разработали новый устав для греческого милета. По словам Сфрандзи, который, вероятно, узнал обо всем, еще находясь в плену, Мехмед дал Геннадию писаную грамоту, где обещал ему личную неприкосновенность, освобождение от налогов, полную гарантию от низложения, полную свободу передвижения и право передавать эти привилегии преемникам навечно; аналогичные привилегии получили и главные митрополиты и сановники церкви, которые сформировали святейший синод. У нас нет причин сомневаться в этих словах, хотя обещанные гарантии от низложения, естественно, не отменяли права синода снять патриарха по причине неканоничности его избрания – такое часто случалось в византийские времена. Патриаршие летописцы следующего века утверждали, что в другом писаном документе султан обещал Геннадию признать законными все церковные обряды, связанные с заключением брака и похоронами, разрешить православным праздновать Пасху и свободно передвигаться в течение трех пасхальных дней, а также больше не обращать церкви в мечети. Право церкви управлять христианской общиной, по-видимому, считалось само собой разумеющимся, если судить по более поздним бератам[93] турецких властей, подтверждавшим избрание епископов и излагавшим их обязанности. Церковные суды были наделены полномочиями рассматривать любые тяжбы между православными, связанные с церковными делами, в том числе по вопросам брака и развода, завещаний и опекунства над малолетними. Учрежденные патриархом светские суды рассматривали остальные гражданские дела между православными. Турецкие суды занимались лишь уголовными преступлениями и делами, в которых были замешаны мусульмане. Налоги, которые греческая община должна была уплачивать государству, церковь сама не собирала. Это была обязанность местного головы. Однако от церкви могли потребовать, чтобы она пригрозила отлучением и другими духовными карами тем христианам, кто уклонялся от уплаты налогов или иными способами не подчинялся государственным порядкам. Духовенство освобождалось от налогов, хотя могло вносить деньги само – номинально добровольно. Из христиан только священнослужителям разрешалось отращивать бороду, и все христиане должны были носить платье, отличное от мусульманского, и всем запрещалось владеть оружием. У них и дальше продолжали отбирать детей для янычарского корпуса.

Таковы в общих чертах были условия, которых могли ожидать от мусульманских захватчиков христианские общины. Но константинопольские греки получили одну особую уступку. Жалкие мелкие посольства, которые поспешили к султану с ключами от своих кварталов, пока он выжидал перед тем, как войти в захваченный город, были вознаграждены за свою предприимчивость. Официально победитель, по-видимому, лишь потребовал превратить в мечеть Софийский собор. Во всех местах, за исключением взятых под защиту районов Петрион, Фанар, Студион и Псамафия, христиане потеряли свои церкви. Почти все они были дочиста разграблены и осквернены, а кварталы, где они стояли, подверглись разорению. Бессмысленно было пытаться их восстановить и освятить заново, даже если бы христианам это и разрешили. Оставшегося числа церквей было вполне достаточно, оно даже превысило надежды оптимистов и позднее озадачивало турецких законоведов, которые никак не могли понять, почему в городе, взятом штурмом, побежденным вообще оставили хоть какие-то святыни.

Такое положение дел устраивало султана-победителя, ибо он решил поселить в этих кварталах своих греческих подданных в Константинополе, а им нужны были дома для отправления богослужений. Но шло время, и его решения были забыты. Одну за другой у христиан забирали старые церкви и превращали в мечети, пока к XVIII веку у них не осталось всего три храма византийских времен: церковь Святой Марии Монгольской, сохраненная особым декретом завоевателя для его любимого архитектора Христодула Грека, и две часовенки, такие маленькие, что их просто не заметили, – Святого Дмитрия Канаву и Святого Георгия Кипарисского. В остальных местах христиане ходили в новые церкви неприметного вида, который не оскорблял глаз победоносных мусульман.

Сам патриарх Геннадий положил этому начало. Церковь Святых Апостолов, отданная ему Мехмедом, нуждалась в ремонте, и привести ее в порядок стоило бы больших денег, если бы христианам, конечно, разрешили отстроить столь великолепное сооружение. Район, где она стояла, заселили турки, которых возмущало ее присутствие. Потом, вероятно летом 1454 года, во дворе церкви нашли труп некого турка. Разумеется, его туда подложили, но эта находка дала туркам предлог поднять громкий ропот. Геннадий осмотрительно попросил разрешения перенести свою резиденцию в другое место. Собрав все хранившиеся в церкви сокровища и реликвии, он перевез их в квартал Фанар, в церковь Богородицы Паммакаристы (Всеблаженной) при женском монастыре. Монахинь переселили в здания, примыкавшие к расположенной неподалеку церкви Святого Иоанна в Трулло; а Геннадий со своим штатом переехал в монастырь. Паммакариста оставалась патриаршей церковью более века. Туда султан-победитель приезжал навестить своего друга Геннадия, к которому со временем проникся большим уважением. Он не входил в саму церковь из опасений, как бы ревностные мусульмане потом не использовали это как предлог, чтобы отнять церковь, и с Геннадием они беседовали в боковой часовне, чья изысканная мозаика ныне снова открыта взорам всего мира. Они обсуждали политику и религию, и по просьбе султана Геннадий составил для него краткий и миролюбивый трактат, в котором разъяснял и оправдывал те пункты, по которым христианское вероучение отличается от исламского. Но вся дипломатичность султана пошла прахом. В 1586 году его потомок Мурад III присвоил церковь и превратил ее в мечеть.

Между тем султан Мехмед принялся отстраивать Константинополь. Сначала он ужаснулся тому запустению, в котором находился город. Его архитекторы продолжали заниматься большим дворцом, который он планировал воздвигнуть в Адрианополе, на островке реки Марица, как будто султан все еще собирался сделать его своей главной резиденцией. Но вскоре он передумал. Теперь он был наследником цезарей и должен жить в городе императоров. Он разместился в небольшом дворце на центральной возвышенности, возле того места, где ныне стоит университет, и начал обдумывать планы более крупного дворца на месте древнего Акрополя. Он призвал поселиться в городе турок со всех его владений. Государство предоставляло помощь в строительстве домов и лавок для переселенцев. Оставшимся там грекам и выкупленным ими пленникам была обещана безопасность, и они, по-видимому, тоже получали помощь от государства. Несколько именитых византийских родов, чьи представители в последние годы бежали в провинции, убедили вернуться, намекнув им на то, что они будут пользоваться подобающими их высокому положению привилегиями, хотя единственные привилегии, которые гарантировало высокое положением многим из них, – это тюрьма или даже смерть, чтобы они в силу своей знатности не возглавили подпольное сопротивление. Когда же были вытоптаны последние островки греческой свободы, большинство их жителей были насильно переселены в Константинополь. Пять тысяч семей доставили туда из Трапезунда и близлежащих городов. Среди них были не только высокородные семейства, но и лавочники и ремесленники, в частности каменщики, чтобы участвовать в строительстве новых домов, новых базаров, новых дворцов и новых укреплений. Потом, когда вернулось спокойствие, а с ним и процветание, все больше и больше греков стало приезжать добровольно, желая воспользоваться возможностями, которые давал купцам и мастеровым столь блестяще возродившийся город. Следом за греками, по особому зову султана пришли армяне, которые соперничали с греками в стремлении доминировать в торговой и финансовой жизни города, а за ними и толпы евреев с не менее радужными надеждами. Не прекращался и приток турок, мечтающих насладиться всеми удобствами завоеванной ими столицы[94]. Задолго до своей смерти в 1481 году султан Мехмед мог с гордостью смотреть на новый Константинополь – город, где каждый день вырастали новые дома и где в мастерских и на базарах царило шумное оживление. Со времени завоевания его население увеличилось в четыре раза, а за век жителей в нем станет больше полумиллиона[95]. Мехмед уничтожил старую обветшавшую столицу византийских императоров, а вместо нее воздвиг новую и великолепную, чтобы там, по его задумке, бок о бок жили его подданные любых вероисповеданий и народов в порядке, преуспевании и мире.

Глава 12. Европа и завоеватель

В субботу 9 июня 1453 года в гавань Кандии на Крите вошли три корабля. На двух из них были критские моряки, последними сложившие оружие в Константинополе. Они привезли с собой вести о том, что город пал одиннадцать дней назад. Весь остров оцепенел от ужаса. «Никогда еще не случалось и никогда не случится ничего страшнее», – записал писец в монастыре Агарафос.

Другие беженцы добрались до венецианских колоний в Халкиде и Модоне; и тамошние правители поспешили сообщить обо всем в Венецию. Посланцы прибыли туда 29 июня. Был поспешно созван сенат, и секретарь зачитал письма правителей перед оторопевшими сенаторами. На следующее утро гонец помчался доставить новость в Рим. 4 июля он остановился в Болонье, чтобы поставить в известность проживавшего там кардинала Виссариона. Четыре дня спустя его принял на аудиенции папа Николай V. Другой гонец поскакал в Неаполь предупредить арагонского короля Альфонсо.

Вскоре уже все западное христианство узнало о том, что великий город в руках неверных. Ужас был тем сильнее, что никто на Западе такого не ожидал. Все знали, что городу грозит опасность, но, погруженные в собственные заботы, не понимали, насколько она была остра. Они слышали о мощных константинопольских укреплениях, об отрядах отважных воинов, отправившихся его спасать, о плывущей на Восток венецианской армаде. Они не замечали того, каким жалким было число защитников Константинополя по сравнению с басурманскими полчищами, что султан получил в свое распоряжение, против которых не устояла бы никакая древняя крепостная стена. И даже венецианцы, несмотря на все свои источники информации и практический опыт, думали, как и папа римский, что оборона вполне сможет продержаться до тех пор, пока не подойдут освободительные силы[96].

На самом же деле венецианские галеры, в оснащении которых участвовал папа, дошли до побережья Хиоса и стояли там на якоре в ожидании попутного ветра, когда прибыли спасшиеся из Перы генуэзские моряки и сказали им, что уже слишком поздно. Венецианский адмирал Лоредан быстро перебросил свой флот по Эгейскому морю в Халкиду, в ожидании, пока из Венеции не поступят новые приказы.

Приказы поступили в середине июля. 4 июля было созвано внеочередное заседание коллегии – особого тайного совета при доже. Накануне прибыл Лодовико Дьедо, капитан галер в Константинополе, и теперь как очевидец рассказывал о несчастье. Правительство решило придерживаться осторожного курса. Губернаторы Крита, Халкиды и Лепанто получили приказы срочно отремонтировать укрепления и сделать запасы провизии на случай возможного нападения турок, а 5 июля к Лоредану отправилось письмо с распоряжением приготовить корабль и доставить ко двору султана посла Бартоломео Марчелло, который все еще находился при нем. Неделю спустя сенат проголосовал за то, чтобы передать Марчелло сумму до 1200 дукатов на подарки для султана и его министров. 17 июля Марчелло получил полные инструкции. Он должен сказать султану, что Венеция не желает отменять договор, заключенный между республикой и султаном Мурадом II. Он должен потребовать освободить галеры, захваченные в Золотом Роге, ибо ни одна из них – он должен это подчеркнуть – не является военным кораблем. Если султан откажется возобновить договор на прежних условиях, посол должен связаться с Венецией, но, если султан проявит дружелюбие, он должен настаивать на возвращении венецианских купцов в Константинополь со всеми привилегиями, которыми они пользовались при византийцах, и позаботиться об освобождении всех пленных венецианцев, находящихся у турок в руках.

Через несколько дней сенат разрешил сыну венецианского байло Минотто отправиться в Константинополь и заняться выкупом своего отца, матери и брата. Мать он еще мог спасти, но остальные уже погибли. Примерно в то же время сенаторы постановили конфисковать деньги и имущество греков, помещенные на венецианские корабли, спасшиеся из бойни, и пустить их на уплату греческих долгов перед венецианцами. Венеции нужно было любым способом возместить потери. Понесенный ею ущерб в Константинополе оценивался в двести тысяч дукатов, а еще сто тысяч потеряли ее критские подданные.

В Генуе царила еще большая паника. Генуэзцы, измученные долгой войной с Альфонсо Арагонским, с французами и миланцами, стремившимся поставить их на колени, были не в состоянии отправить помощь своим левантийским колониям. Их горе усилилось, когда они получили доклад от подесты Перы Анджело Ломеллино, составленный 17 июня. В нем он рассказывал о судьбе своего города. Он описывал, как, когда пал Константинополь, открыл ворота перед Заганос-пашой и как, чтобы умилостивить султана, всеми силами уговаривал горожан не уходить на своих кораблях. Сразу же после этого он отправил двух посланцев, Лучано Спинолу и Балдассаре Маруффо, к султану с сердечными поздравлениями с победой и просьбой подтвердить привилегии, данные Пере византийцами. Мехмед принял их во гневе. Он был недоволен тем, что так много кораблей бежало из Перы, и лишь колко упрекнул ее жителей за их попытки до самого конца усидеть на двух стульях. Второе посольство, отправленное через день или два под руководством Бабилано Паллавичини и Марко де Франки, добилось большего успеха. По приказу Мехмеда Заганос-паша вручил им имперский фирман, по которому было обещано, что их квартал не подвергнется разрушению. Горожанам оставят дома и лавки, виноградники и мельницы, склады и корабли. Их женщин и детей не тронут, а сыновей не будут забирать в янычары. Их церкви останутся открыты, но им нельзя звонить в колокола и строить новых церквей. Турки не будут селиться среди них, за исключением чиновников султана. За ними сохраняется свобода передвижения и торговли во всех владениях султана, по морю и суше, и генуэзские подданные могут беспрепятственно приезжать в Перу. Их освободили от особых налогов и сборов, но каждому человеку отныне полагалось платить подушевую подать. Они могут сохранить свои купеческие обычаи, но в остальном должны соблюдать законы султана. Им надлежит избрать главу или старейшину, который надзирал бы за торговлей и поддерживал связь с турецкими властями.

Таким образом, Пера был понижена до статуса обычного христианского города, который добровольно подчинился мусульманам. Условия могли быть и хуже. В любом случае подеста не мог не согласиться на них. 3 июня султан лично посетил Перу. Он приказал жителям сдать все оружие и потребовал разрушить наземные стены, включая цитадель – башню Святого Креста. Также он посадил там турецкого губернатора. Ломеллино оставил свой пост подесты, но сограждане попросили его остаться их главой вплоть до его возвращения в Геную в следующем сентябре.

Потеря Перы и турецкое господство в проливе поставили под угрозу само существование генуэзских колоний на северном берегу Черного моря, в частности в крымском городе Каффа. Она служила портом для Татарии и Центральной Азии, и, если республика уйдет оттуда, многие генуэзцы, вложившие немалые средства, потребуют себе компенсации, уже непосильные для казны. К счастью для правительства Генуи, совет могущественного финансового дома – банка Святого Георгия – согласился взять на себя управление этими далекими колониями. Директора совета были убеждены, что из них еще можно извлекать прибыль. Однако все меньше и меньше моряков фактически были готовы курсировать по проливу и все меньше и меньше купцов – уплачивать пошлину, которую требовали с них тамошние чиновники султана. В любом случае предоставить колониям адекватную военную помощь было невозможно. За полвека вся генуэзская империя на Черном море сошла на нет, завоеванная турками и их татарскими союзниками.

Еще одной важной генуэзской колонией в Леванте был остров Хиос. В течение многих лет им управляла маона, компания-товарищество, созданная ведущими генуэзскими купцами и владельцами земли на острове по особому указу правительства. С утратой Перы и неминуемой потерей черноморских колоний Хиос стал главным форпостом генуэзской империи; но его стратегическая важность снизилась вместе с упадком восточной торговли. Генуэзское правительство и здесь не могло позволить себе ни отказаться от нее, ни сохранить. Маона получила указание самостоятельно договариваться с султаном.

Более мелкие западные торговые города, которые тоже вели дела с Константинополем, сумели лучше приспособиться к новым обстоятельствам. В отличие от Генуи и Венеции, их больше интересовала местная торговля, а не обмен товарами с далеким Востоком. Потери анконской колонии при разграблении города исчислялись суммой свыше двадцати тысяч дукатов, но сами анконцы не пострадали, как видно, потому, что Мехмед знал и любил их видного земляка Анджело Больдони[97]. Они смогли и дальше торговать с Турцией, хотя их верховный правитель – папа римский – этого не одобрял. Флорентийцы, чьи потери оценивались примерно в такую же сумму, вскоре наладили добрые отношения с султаном[98]. Они были его любимцами среди итальянцев, он особенно восхищался семейством Медичи. Каталонцы, которые храбро сражались и сильно пострадали, скоро вернулись в Константинополь, хотя, по-видимому, так уже и не открыли своего консульства. Рагузанцы некогда открыли там свое консульство на весьма выгодных условиях, о которых договорились с императором Константином. Но, к сожалению, для них из-за административных проволочек дело затянулось, и благодаря этому они избежали осады. Однако им пришлось ждать пять лет, прежде чем они смогли провести переговоры с султаном по поводу торгового соглашения. С тех пор они играли заметную роль в левантийской торговле.

Многим набожным христианам такая готовность торговых городов вести дела с нехристями казалась изменой вере. Венеция, к примеру, пыталась усидеть между двух стульев, с одной стороны пытаясь организовать крестовый поход против турок, а с другой – посылая дружественные посольства к султану, чтобы обезопасить свою торговлю. Ее посол Марчелло через год переговоров сумел договориться о перемирии, которое позволило выкупить пленных венецианцев и корабли, и он пробыл в Константинополе еще два года, тщетно стараясь вернуть торговые привилегии соотечественникам. В 1456 году его отозвали и бросили в тюрьму под тем предлогом, что он согласился отпустить немногих турецких пленников, которых держали в Халкиде. Им пожертвовали в бесстыдной попытке показать христианскому миру, что республика – истинный враг иноверцев.

В глазах Рима все было ясно. Все западные державы должны войти в коалицию и организовать сильный и искренний крестовый поход. Папа Николай, несмотря на усталость и разочарование, взволновался так, что решил лично возглавить поход. С тех самых пор, как услышал роковые вести из Константинополя, он рассылал по Европе письма с призывами к действию. 30 сентября 1453 года он издал буллу ко всем государям Запада, созывая на крестовый поход. От каждого правителя он требовал пролить свою кровь и кровь подданных за это правое дело и отдать на него десятую часть доходов государства. Два грека-кардинала, Исидор и Виссарион, всемерно его поддержали. Виссарион написал венецианцам, одновременно и стыдя их, и умоляя прекратить свои войны в Италии и бросить все силы на борьбу с антихристом. Еще большую активность выказал папский легат в Германии, сиенский гуманист Энеа Сильвио Пикколомини, который весь 1454 год ездил по сеймам на своей территории и со всем красноречием убеждал в необходимости крестового похода. По его настоянию было принято множество прекраснодушных резолюций. Император Фридрих III прекрасно осознавал турецкую угрозу. Он понимал, какая опасность нависла над Венгрией, где правил его юный кузен Владислав. Если Венгрия падет, все западное христианство окажется в опасности. Он уже писал папе через легата как его секретаря и выражал свое потрясение от гибели Константинополя, и Энеа Сильвио добавил к посланию личную нотку – пролив слезу, по его собственным словам, над «второй смертью Гомера и Платона».

Тем не менее никакого крестового похода не состоялось. Хотя государи поспешили все разузнать о падении Константинополя, и сочинители выпускали душераздирающие жалобы, хотя французский композитор Гийом Дюфе положил на музыку скорбную песнь о несчастье и ее распевали по всем французским землям, никто не хотел предпринимать конкретных шагов. Фридрих был беден и бессилен, не обладая реальной властью над германскими князьями. Ни политически, ни финансово он не мог позволить себе крестового похода. Король Франции Карл VII занимался тем, что восстанавливал страну после долгой и дорогостоящей войны с Англией. Турки не близко, а у него более серьезные проблемы в собственном доме. В Англии, которая еще сильнее пострадала от последствий Столетней войны, турки казались совсем далекими. Король Генрих VI ничего не мог поделать. Он совсем ослабел умом, и вся страна соскальзывала в хаос Войны роз. Король Альфонсо Арагонский, чьи итальянские владения неизбежно оказались бы под угрозой в случае, если бы турки двинулись на Запад, удовлетворился лишь незначительными оборонительными мерами. В свои преклонные лета он хотел только сохранить свою власть в Италии. Кроме венгерского короля Владислава, никто из государей не выказал никакого интереса. У него были серьезные основания для тревоги. Но он был в натянутых отношениях со своим великим военачальником, бывшим регентом Яношем Хуньяди. Без него и без союзников он не смел что-либо предпринимать.

Определенные надежды папа возлагал на богатейшего государя Европы – Филиппа Доброго, герцога Бургундского, ибо Филипп часто говорил о своем желании отправиться в крестовый поход. В феврале 1454 года Филипп главенствовал на пиру в Льеже, где на герцогский стол водрузили пять фазанов, украшенных драгоценными каменьями, а в это время одетый сарацином здоровяк грозил гостям игрушечным слоном, а юный Оливье де ла Марш, переодетый женщиной, изображал, какие горести постигли госпожу нашу церковь. Все присутствующие торжественно поклялись пойти на святую войну. Но эта красивая пантомима ни к чему не привела. «Клятва фазанов», как назвали ее позднее, так и не была исполнена.

Итак, пусть Западная Европа и погрузилась в благочестивый траур, никакая папская булла не могла побудить ее к действию. Николай V умер в начале 1455 года. Его преемник, каталонец Каликст III, не пользовался популярностью в Италии, так как был чужак, да и, впрочем, ему оставалось уже недолго. Он отважно снарядил флот и послал его в Эгейское море, где тот захватил острова Наксос, Лемнос и Самофракию. Но ни одна христианская держава не пожелала принять в дар эти острова; и вскоре они опять вернулись в руки турок. Энеа Сильвио, сменивший его в 1458 году под именем папы Пия II, проявил еще больше энергии. Положившись на данные ему обещания, он надеялся, что великая христианская экспедиция и в самом деле отправится на Восток. Он почил в бозе в 1464 году по дороге в Анкону, где хотел пожелать доброго пути крестовому походу, который так и не собрался в путь.

Что касается конкретных дел, то Запад не пошевелил и пальцем. Энеа Сильвио, возможно, горевал вполне искренне, нашлось и несколько романтиков, любителей истории, как Оливье де ла Марш, для которого именно павший в Константинополе император был тем самым настоящим императором, подлинным наследником Августа и Константина, а не какой-то немецкий выскочка. Но они ничего не могли поделать. Вина за это бездействие лежала в первую очередь на самом папстве. Более двухсот лет римские папы осуждали греков, считая их своевольными раскольниками, а последние годы громко жаловались на неискренность Византии в вопросе церковной унии. Западные народы, для которых турки были очень далекой угрозой, могли задать справедливый вопрос: с какой стати от них требуют отдавать деньги и самую жизнь за спасение этих упорствующих в ереси крамольников. Им вспоминался и гневный дух Вергилия, которого на Западе считали почетным христианином и пророком Мессии. Он рассказывал, какие зверства творили греки при разорении Трои. Таким образом, участь Константинополя стала для них воздаянием. Любители литературы со склонностью к аналогиям из классики, как, например, сам кардинал Исидор, нередко называли турок тевкрами[99]. В таком случае разве они не были наследниками троянцев, если не самими троянцами? Несколько десятков лет спустя по Франции ходило письмо, якобы написанное Мехмедом II папе Николаю, и в нем султан дивился тому, что итальянцы относятся к нему враждебно, ведь они ведут родословную от одних с турками троянских корней. Лаоник Халкокондил горько сетовал на то, что в Риме считают, будто бы греки наказаны за свои зверства в Трое, а папа Пий II, чье имя – Энеа, то есть Эней – как бы придавало ему особый авторитет в этом вопросе, изо всех сил доказывал, что тевкры и турки – вовсе не одно и то же. Эта легенда вредила его усилиям по организации похода.

Восточное христианство не могло оставаться столь же равнодушным. Поздней осенью 1453 года ко двору султана в Адрианополе нахлынули послы со всех окрестных христианских стран. В начале августа прибыли послы от Георгия Бранковича, сербского деспота, с деньгами не только на подарки султану и его министрам, но и на дело милосердия – выкуп пленных. За ними последовали посольства от братьев покойного императора Димитрия и Фомы, деспотов Мореи, от Иоанна Комнина, императора Трапезунда, от Имерета Дадиани, князя Мегрелии, от Дорино Гаттилузи, владетеля Лесбоса и Тасоса, и его брата Паламеде, владетеля Эноса, от хиосской маоны и великого магистра рыцарей Святого Иоанна. Они нашли султана в милостивом расположении духа. Он всего лишь потребовал, чтобы все эти правители признали его верховным владыкой, и увеличил дань. Сербский деспот должен был выплачивать ему двенадцать тысяч дукатов ежегодно, деспоты Мореи – десять тысяч, хиосская маона – шесть тысяч, а сеньор Лесбоса – три. Император Трапезунда отделался двумя тысячами. Деньги должны были доставлять раз в год. Только рыцари-иоанниты отказались признать сюзеренитет султана и платить дань. Они сослались на то, что не могут сделать этого без разрешения своего главы – папы римского. В тот момент Мехмед чувствовал, что у него недостаточно сил, чтобы навязывать свою волю Родосу. Он отпустил посланцев рыцарей с миром.

Особенно повезло братьям Гаттилузи. Вскоре после взятия Константинополя султан послал войска во фракийский Энос, где правил Паламеде, и Паламеде сразу же поспешил заверить его в верноподданстве. Примерно в то же время турецкий флот оккупировал византийские острова Имврос и Лемнос. Все византийские чиновники бежали, за исключением имвросского судьи – историка Критовула. Он подружился с турецким адмиралом Хамзой-беем, и благодаря его хитроумным интригам султан отдал Лемнос правителю Лесбоса в обмен на ежегодную дань в размере 2325 дукатов, а правителю Эноса – Имврос за 1200 дукатов ежегодной дани.

Христиане Востока вздохнули с облегчением. Несмотря на захват Константинополя, султан, похоже, был не против, чтобы мелкие княжества и дальше вели мирную жизнь. Но им пришлось дорого заплатить за свою неприкосновенность, а деньги найти было нелегко. Кроме того, при дворе султана начались зловещие перемены.

В августе 1453 года визиря Чандарлы Халил-пашу внезапно арестовали и лишили всех чинов. Несколько дней спустя его казнили. Мехмед так и не простил Халилу той роли, которую тот сыграл в событиях 1446 года. Дотоле визирь был слишком могущественной фигурой и пользовался слишком большим уважением как верный друг султана Мурада и виднейший государственный муж султаната. Пока султан не овладел Константинополем, он не мог позволить себе отделаться от Халила, так как было бы опасно отталкивать от себя старинные турецкие роды, считавшие визиря своим главой. Но он оказался дурным советчиком. Сначала пытался помешать осаде Константинополя, а потом прекратить ее. То ли он искренне опасался, что кампания закончится неудачей или втянет турок в большую войну с западными державами, то ли, как говорили его враги, получил огромные взятки от греков, с которыми, как известно, водил дружбу, мы уже сказать не можем. Оправдать его опалу было невозможно без обвинения в измене. Даже самые почитаемые из государственных мужей Востока не отказывались от подарков. Вполне возможно, что Халил, даже от души заботясь о благе соотечественников, в то же время был на содержании у греков. Но он просчитался и понес наказание. Вместе с ним пали и другие министры, оставшиеся со времен Мурада II, кроме Исхак-паши, которого отослали в Анатолию. Заганос-паша стал главным визирем и набрал в правительство своих друзей. Почти все это были воинственные новообращенные мусульмане, люди без обязательств, полностью зависимые от милости султана, и как один активно побуждали господина к новым завоеваниям, как только наступит подходящее время[100].

И когда это время пришло, христианские государи сами были во многом виноваты. Первыми пострадали сербы. В 1454 году после демонстрации турецкой силы Георгий Бранкович был вынужден уступить султану часть своей территории. Положение его было щекотливым. Венгры за его северной границей не меньше турок мечтали завладеть его землями. Сербия превратилась в театр их войны. Неспособность султана вырвать Белград из рук Яноша Хуньяди в июне 1456 года поставила его в еще более неловкое положение. Хуньяди умер наутро после своей победы[101], и несколько недель спустя Георгия ранили в стычке в венгерском лагере. Он продержался еще несколько месяцев и умер в канун Рождества в возрасте девяноста лет[102]. Его долгий опыт в дипломатии, а также влияние его дочери Мары, всеми уважаемой мачехи султана, позволили ему удержаться у власти. Его наследник оказался не столь мудрым. Георгий завещал деспотат своей вдове и младшему сыну Лазарю. Лазарю не понравилось, что его мать получила долю в наследстве. Ее внезапная и подозрительная смерть несколько месяцев спустя вынудила госпожу Мару бежать ко двору султана, бежали и ее старшие братья, ослепленные много лет назад по приказу Мурада II, один вместе с нею в Константинополь, а второй – в Рим. У Мехмеда в то время были другие заботы; и Лазарь умер в январе 1458 года, оставив оспариваемое наследство. Но в 1459 году турецкая армия вошла в деспотат, и многие сербы, устав от беспорядка, приветствовали ее. За несколько недель турки овладели всей Сербией, за исключением Белграда, который венгры удерживали до 1521 года. Соседнее Боснийское королевство, где правила дочь Лазаря Мария, было завоевано четыре года спустя. Короля Степана Томашевича обезглавили, а Марию забрали в турецкий гарем.

Между тем таяли последние остатки греческой независимости. Первыми стали земли, полученные сеньорами Гаттилузи, полугреками. Дорино и Паламеде умерли в 1455 году. Сын и наследник первого был слаб, а второго – порочен. Султан получил достаточно поводов присоединить к своим владениям земли их обоих. К 1459 году Имврос, Тенедос, Лемнос и город Энос были в турецких руках, правда, править Имвросом поставили христианина в лице Критовула. Лесбос продержался на грани до 1462 года, когда Никколо Гаттилузи, младший сын покойного Дорино, успев задушить своего брата, был вынужден расстаться со своими землями и был задушен сам.

Афинское герцогство пало в 1456 году. Их флорентийскому герцогу по имени Франко, чья юная красота восхитила султана, позволили остаться господином Фив еще на четыре года. Затем его казнили, его земли аннексировали, а сыновей взяли в янычары.

В Морее, где братья-деспоты Димитрий и Фома только-только перестали конфликтовать, когда подступила чужеземная опасность, после вести о взятии Константинополя разразился общий мятеж поселившихся на полуострове албанцев. К мятежникам присоединилось множество греков, и их тайно поддержала Венеция. В отчаянии братья обратились за помощью к султану. Старый военачальник Турахан-бей перешел через Коринфский перешеек и восстановил порядок. На прощание он велел братьям жить в мире. Но вскоре они снова рассорились и друг с другом, и со своими вассалами и забыли послать султану ежегодную дань. Весной 1458 года султан самолично повел армию через перешеек. Коринф продержался против турок до августа, несколько других крепостей сопротивлялись ему не менее храбро, но все напрасно. Когда Коринф пал и турки опустошили перешеек, деспоты пошли договариваться о мире со своим повелителем. В наказание у них отняли половину деспотата, включая Коринф, Патры, Арголиду и столицу Фомы Каритену; и в возмещение им пришлось заплатить крупную сумму. На обратном пути на север Мехмед задержался в Афинах, с великим прошлым которых он был хорошо знаком и хотел отдать им дань уважения.

Едва он уехал, деспоты снова разругались. Димитрий заявлял, что единственное спасение для него и всей страны – подчиниться туркам. Фома возлагал надежды на новоизбранного папу Пия II, который обещал ему помощь на Мантуанском соборе, состоявшемся осенью 1458 года. Эта помощь прибыла в Морею на следующее лето в составе трехсот наемников, из которых за две сотни заплатил Пий и еще за сотню – Бьянка Мария, герцогиня Миланская. Вскоре они перессорились и с Фомой, и между собой и вернулись в Италию. Тем временем Димитрий позвал турок. Но снова забыл уплатить дань, которую должен был султану. Мехмед, возмущенный беспорядком в деспотате и встревоженный папским вмешательством в его дела, решил с ним покончить.

В начале мая 1460 года Мехмед явился в Коринф во главе крупной армии. После некоторых колебаний Димитрий капитулировал сам и сдал свою столицу Мистру. Фома какое-то время укрывался в Мессении, затем морем бежал на Керкиру. Брошенные своими правителями, жители Пелопоннеса подчинились туркам, кроме нескольких крепостей, воодушевляемых гордым и безнадежным героизмом, которые продолжали сопротивляться, но пали одна за другой. Штурмом ли их взяли или принудили к сдаче голодом, их жителей перебили всех до единого. К осени был оккупирован весь полуостров, за исключением крепости Салменикон под командованием Грецаса Палеолога, продержавшейся до следующего лета, венецианских портов Модона и Кротона, которые спаслись благодаря тому, что осыпали султана роскошными дарами и почестями, и приморского города Монемвасии, который признавал своим господином Фому, а после его бегства оказался под властью сначала каталанского пирата, а потом – римского папы, который в 1464 году передал его Венеции.

Затем пришел черед трапезундской империи. Иоанн IV, Великий Комнин, тот самый, кто радовался смерти Мурада II, в чем его упрекал Сфрандзи, и кто, пообещав султану немалую дань, заслужил неприкосновенность в 1453 году, умер в 1458-м, оставив двух замужних дочерей и сына Алексея всего лишь четырех лет от роду. Многолетнее регентство наверняка окончилось бы катастрофой; поэтому трапезундцы назначили императором Давида, младшего брата покойного императора Иоанна. Давид посчитал, что султан слишком занят в Европе, чтобы беспокоиться из-за Восточной Анатолии. Он поддерживал связь с Венецианской и Генуэзской республиками и папской курией, и все они обещали ему помощь; а также он особо рассчитывал на дружеские отношения своей династии с самым могущественным из местных туркменских вождей – Узун-Хасаном, главой «белобаранных»[103]. Узун-Хасан был грозным правителем, который сумел подчинить себе Восточную Анатолию, противодействуя османам. Его союзниками были эмиры Синопа и Карамана, а также царь Грузии, зять императора Давида, и грузинские князья Мегрелии и Абхазии. Его предки в основном были христианами. Его бабушка по отцовской линии была трапезундской принцессой, а мать – христианкой из Северной Сирии, и сам он женился на трапезундской принцессе, дочери императора Иоанна Феодоре, о которой венецианский путешественник писал: «По общему признанию, в то время не было женщины красивее». Имея такого друга, как Узун-Хасан, император Трапезунда считал, что ему ничто не угрожает.

Султан Мехмед не мог позволить себе игнорировать такой альянс, но именно Давид спровоцировал войну. Он потребовал от Мехмеда освободить его от обязанности платить дань, возложенной на его брата, а свое требование передал через послов Узун-Хасана, которые, находясь в Константинополе, предъявляли еще более высокомерные претензии от имени своего господина. Летом 1461 года Мехмед подготовил армию и флот, чтобы покарать подобную дерзость. Флот адмирала Касим-паши отправился в путь вдоль черноморского побережья Анатолии, а султан присоединился к своей армии в Бурсе. При виде его мощи великий альянс затрещал по швам. Пока сухопутная армия в июне двигалась к Синопу, флот сделал остановку, чтобы овладеть генуэзским портом Амастридой. В конце месяца армия и флот встретились у Синопа. Эмир Исмаил, зять Мехмеда, напрасно посылал своего сына Хасана, племянника Мехмеда, чтобы попытаться предотвратить опасность. Мехмед настаивал на капитуляции Синопа. Взамен он предложил Исмаилу лен, в который должен были войти Филиппополь с окрестными деревнями. Исмаил неохотно согласился на эти условия. Беспрепятственно войдя в Синоп, султанская армия вторглась на территорию Узун-Хасана и штурмовала его приграничную крепость Койлухисар. Караманцы даже не пытались прийти на помощь союзнику. Узун-Хасан отступил на восток, а свою мать Сару-хатун послал с дорогими дарами в лагерь к султану. Мехмед милостиво принял принцессу. Пока что ему не хотелось меряться силами с «белобаранными». Он согласился заключить мир, при условии что Койлухисар достанется ему. Однако старания Сары спасти родину невестки окончились ничем. «Зачем ты утомляешь себя, сын мой, – спросила она принимавшего ее султана, – ради такой мелочи, как Трапезунд?» Он ответил, что в его руке меч ислама и позорно ему не утомлять себя ради веры.

В начале июля турецкий флот достиг Трапезунда, и матросы, высадившись на берег, принялись разорять окрестности. Они не могли пройти дальше крепких городских стен. В начале августа прибыли передовые отряды армии под началом великого визиря Махмуда. Махмуд, как большинство новых министров султана, был вероотступником, сыном сербского князя и знатной дамы из Трапезунда. В городе жил его родственник, ученый Георгий Амируцис, уроженец Трапезунда. Амируцис был одним из сторонников Флорентийской унии, и император Давид высоко ценил его не только за ученость, но и за связи с Римом, полезные на переговорах с Западом. Махмуд послал в город своего секретаря, грека Фому Катаволену, – официально для того, чтобы уговорить императора сдаться, а тайно для того, чтобы установить контакт с Амируцисом. Сначала Давид упрямился. Его супруга Елена из великого византийского рода Кантакузинов только что уехала в Грузию просить помощи у зятя. Но когда Амируцис, щедро подкупленный и задобренный Махмудом, поведал ему, что Хасан заключил мир, и эту новость подтвердили письма от Сары-хатун, и когда затем Амируцис передал ему обещание Махмуда, что султан предоставит императорской семье владения в другом месте, император заколебался. Он сообщил Мехмеду, который в то время приближался со своими основными силами, что сдаст город, если султан по своему усмотрению даст ему владения такой же величины и ценности, а его младшую дочь Анну возьмет в невесты. Мехмед, разгневанный бегством императрицы к грузинам, в ответ потребовал безоговорочной капитуляции. Амируцис то и дело напоминал Давиду, что сопротивление бесполезно, а Сара давала свое личное слово, что к нему и его семье отнесутся с почетом, и Давид сдался. Его трудно упрекнуть. Узун-Хасан и турецкие союзники его не поддержали. Ни одна западная держава не смогла бы ему помочь, а грузины не стали бы вмешиваться в одиночку. Трапезунд с его мощными укреплениями, возможно, продержался бы несколько недель; но ждать избавителей ему было неоткуда.

15 августа 1461 года турецкий султан вошел в столицу последнего греческого государства. Прошло двести лет с тех пор, как Михаил Палеолог отвоевал Константинополь у латинян, и для греков как будто забрезжил новый рассвет. Султан выполнил обещания, данные Сарой-хатун. Он милостиво принял у себя императора, его детей и молодого племянника Алексея и отправил в Константинополь на специально отряженном корабле вместе с придворными и всем их личным имуществом, не считая груды драгоценностей, которыми одарили Сару за ее любезное посредничество. Но не всем родственникам императора позволили насладиться свободой. Невестка Давида Мария Гаттилузи, которая вышла замуж за его изгнанного брата Александра примерно за двадцать лет до того в Константинополе, а овдовев, уехала с маленьким сыном в Трапезунд, все еще оставалась женщиной поразительной красоты, и Мехмед, по-видимому, сильно привязался к ней, а ее сын пользовался дурной славой одного из любимых миньонов султана.

К остальным жителям отнеслись без всякой жалости. Видные семейства лишились имущества и были отосланы в Константинополь, где султан предоставил им новые жилища и достаточно денег, чтобы начать новую жизнь. Всех оставшихся мужчин и многих женщин и детей обратили в рабство и поделили между султаном и его министрами. Других женщин отправили в Константинополь, а восемьсот мальчиков отобрали для янычарского корпуса.

Отдаленные части империи были быстро захвачены. Город Керасунт какое-то время упорствовал и сдался на почетных условиях, благодаря чему населявших его греков оставили в покое. Несколько горных деревень оказали сопротивление. Крепость Кордили много недель защищала девушка-крестьянка, на века прославленная в старых понтийских балладах. Но ни одна крепость в конечном счете не смогла выстоять против мощи турецкого войска. К октябрю султан Мехмед вернулся в Константинополь, полностью овладев прежними землями Великого Комнина.

Таков был конец свободного греческого мира. «Романии уж нет, Романия повержена», – оплакивали ее сказители баллад. Еще оставались греки, которые жили при власти христиан – на Кипре, на островах Эгейского и Ионического морей и в морских портах материковой Греции, которыми пока владела Венеция, но правил ими чужаки с чужой, хоть и христианской, верой. Только в диких деревнях Майны на юго-востоке Пелопоннеса, в чьи изрезанные горы не смел сунуться ни один турок, только там у греков оставалось какое-то подобие свободы.

Вскоре уже все православные Балканы оказались под пятой у турок. При жизни Скандербега албанцы еще сохраняли непрочную независимость, но после его смерти в январе 1468 года страну быстро захватили, и вскоре Венеция рассталась со всеми своими форпостами на албанском побережье. Севернее, в области, называемой Зета, еще сопротивлялись немногие горцы, которые впоследствии образуют княжество Черногорию – оно попеременно признавало господство над собой то турок, то венецианцев, но никогда не теряло автономии. Задунайские господари Валахии покорились туркам в 1391 году, но отвергали их всякий раз, как подходила венгерская армия. С 1456 по 1462 год господарь Влад, прозванный Цепеш – Колосажатель – по излюбленному способу расправляться с несоглас ными, воевал с султаном и даже посадил на кол его посланцев, но после его падения султан вернул себе прочную власть над страной. Правитель Молдавии Петр III признал его владычество в 1456 году. Его сын Стефан IV восстал против него и успешно сдерживал турок на протяжении всего своего долгого правления с 1457 по 1504 год; и все же через девять лет после смерти Стефана его сын, господарь Богдан, покорился султану Селиму I.

Однако оставалась одна православная держава, куда не ступали ногой султанские армии. В то время как Византия все больше оказывалась под турецким игом, русские прогнали татар и силой вернули себе независимость. Крещение Руси было одним из предметов гордости византийской церкви. Но теперь ее дочь постепенно становилась могущественнее матери. Русские это прекрасно сознавали. Уже около 1390 года константинопольскому патриарху Антонию пришлось написать верховному правителю Руси, великому князю Василию II Московскому, и напомнить ему, что, несмотря ни на что, император, сидящий в Константинополе, все так же является одним истинным императором, православным наместником Бога на земле. Но ныне Константинополь пал, и император погиб. Православных императоров не осталось. Более того, по мнению русских, Константинополь понес наказание за свои грехи, за отступничество и согласие на церковный союз с Западом. Русские с негодованием отвергли Флорентийскую унию и выгнали ее сторонника, архиепископа Исидора, навязанного им греками. Теперь же, имея за спиной века безупречной приверженности православию, Русь обладала единственным независимым владыкой православного мира, владыкой, чье могущество неуклонно росло. Разве не ясно, что именно он должен быть наследником православной империи? Пусть султан-победитель правит в Константинополе и притязает на права византийского императора. Истинная христианская империя переместилась в Москву. «Царьград пал, – писал митрополит Московский в 1458 году, – ибо отступил от истинной православной веры. Но на Руси вера еще жива, вера семи соборов, кою передал Константинополь великому князю Владимиру. На земле есть одна только истинная церковь – церковь русская». Отныне сохранение христианства стало миссией Руси. «Церкви старого Рима пали, – писал монах Филофей в 1512 году своему господину, великому князю, или царю, Василию III, – все царства православной христианской веры сошлись в одно твое царство: один ты во всей поднебесной христианам царь… два Рима пали, а третий стоит, а четвертому не быть; твое христианское царство иным не заменится». Отец Василия III имел некоторые законные основания претендовать на этот титул, ибо был женат на принцессе из дома Палеологов. Но для мистически верующих Третьего Рима этот брак не имел значения. Если требовались династические основания, они предпочитали вернуться к женитьбе своего первого крещеного князя на принцессе Анне из дома Багрянородных пятью веками раньше, хотя этот брак и остался бездетным. Однако преемственность Москвы не имела никакого отношения к земной дипломатии, ведь ее со всей ясностью определил сам Господь Бог.

Так из православных только русские извлекли хоть какую-то выгоду от падения Константинополя; и православным прежнего византийского мира, стонущего в рабстве, само сознание, что еще остается могущественный, хоть и далекий православный властелин, приносило утешение и надежду, что он заступится за них и, может статься, когда-нибудь явится их спасти и вернуть им свободу. Султан-победитель даже не замечал, что есть такая страна – Россия. Но в последующие века его преемники уже не смогут подражать ему в этом пренебрежении.

Россия действительно находилась далеко. А у султана Мехмеда были заботы поближе. Завоевание Константинополя неизбежно превратило его государство в одну из мощнейших держав Европы, и теперь ему пришлось участвовать в силовой европейской политике. Он понимал, что все христиане – его враги, и должен был постараться не допустить того, чтобы они сплотились против него.

Эта задача была не так уж трудна. Сам факт, что христианские державы не пришли на помощь Константинополю, показал, что у них нет никакого желания воевать за веру, если только вопрос не затрагивает их непосредственных интересов. Одни только папы и немногочисленные интеллектуалы и романтики в разных странах Запада были до глубины души потрясены при мысли о том, что великий, искони христианский город оказался в руках нехристей. Что касается итальянцев, участвовавших в обороне города, то некоторые из них, как Джустиниани и братья Боккиарди, возможно, руководствовались христианскими чувствами, но правительство их стран исходило из коммерческих расчетов. Это нанесло бы огромный вред их торговле, если бы Константинополем завладели турки, но не менее пагубно было и нанести оскорбление туркам, с которыми итальянцы уже наладили прибыльную торговлю. Западных монархов это не интересовало. Даже король Арагона с его мечтами о левантийской империи не был готов воплотить их в конкретные действия. Вскоре турецкое правительство это полностью осознало. Турция никогда не испытывала недостатка в прекрасных дипломатах. Султану, возможно, еще придется столкнуться с Венгрией и Венецией и, может быть, небольшим альянсом, который соберет Папская курия, но он будет разбираться с ними по одному. Никто не поспешил на помощь Венгрии на роковом поле битвы при Мохаче. Никто не прислал подкреплений рыцарям-иоаннитам на Родосе. Никто не озаботился, когда венецианцы потеряли Кипр. Венеция и Габсбурги, правда, объеди нились для военно-морской кампании, одержавшей триумф при Лепанто, но из этого мало что вышло. Государям-Габсбургам уже приходилось защищать Венецию в одиночку. В Италии или Германии люди могли десятками лет подряд содрогаться при мысли, что турки так близко, но это ничуть не отвлекало их от гражданских войн. А когда христианнейший король Франции, предав великое прошлое его страны, участницы крестовых походов, решил объединиться с султаном неверных в борьбе против императора Священной Римской империи, тогда всем, у кого есть глаза, стало видно, что с духом крестоносцев покончено навсегда.

Глава 13. Судьба уцелевших

Западная Европа испытала укол совести, но так и не расшевелилась. Греческие кардиналы Исидор и Виссарион взывали и молили, а папа Пий II, любитель греческой культуры, собирал средства для спасения Востока. Но все, чего им удалось добиться на практике, – это лишь облегчить жизнь несчастным беженцам, спасшимся от турок.

Таковых было не очень много. Беднякам пришлось остаться на Востоке и нести на своих плечах любой крест, который мог выпасть на их долю. Из крупных фигур, сыгравших роль в этой драме, немногие добровольно согласились жить при султане. Многих же там удержало лишь заточение или казнь. Остальные искали пристанища в Италии.

Две старинные императорские династии вскоре практически сошли на нет. Что касается уцелевших братьев императора Константина, то деспот Димитрий на первых порах вошел в милость к султану. Ему выделили апанаж из бывших владений Гаттилузи: город Энос и острова Лемнос и Имврос, а также части Тасоса и Самофракии. Они приносили ему ежегодный доход в шестьсот тысяч серебряных монет – половину острова, половину Имврос. Вдобавок с монетного двора султана ему каждый год присылали тысячу сребреников. Семь лет он тихо жил в Эносе со своей женой Зоей и ее братом Матфеем Асеном, который когда-то был его наместником в Коринфе, а теперь заведовал местной солевой монополией. Димитрий проводил дни в удовольствиях, предаваясь охоте и пиршествам, и немалую долю своего богатства отдавал церкви. В 1467 году у него внезапно отняли апанаж. Если верить истории, которую Сфрандзи считал правдивой, подчиненные Матфея запустили руку в доходы, которые следовали султану соляных промыслов, и Матфею с Димитрием пришлось отвечать. Что сталось с Матфеем, неизвестно. Димитрия же лишили всех доходов и отправили в Дидимотихон доживать свои дни в бедности. Однажды султан, проезжая мимо, заметил его и почувствовал жалость. Димитрию дали ежегодное пособие в пятьдесят тысяч сребреников, которые выделялись из доходов от султанской монополии на зерно. Длилось это недолго. Вскоре Димитрий с женой ушли в монастырь. Он умер монахом в Адрианополе в 1470 году, а она пережила его всего на несколько месяцев. Их единственную дочь Елену, по официальным сведениям, взяли в султанский гарем, но, по-видимому, она осталась непорочна и жила в собственном доме в Адрианополе. Она умерла за несколько лет до ее родителей, завещав патриархии свои драгоценности и платья.

Деспот Фома с женой и детьми бежал на Керкиру, прихватив с собой голову апостола – святого Андрея, хранившуюся в Патрах. В конце 1460 года он вместе с реликвией перебрался в Италию, а 7 марта 1461 года с почестями въехал в Рим. Через неделю папа, которому он презентовал голову апостола, пожаловал ему орден Золотой розы. Фома оставался в Италии, надеясь когда-нибудь вернуться в Морею. Папа назначил ему пенсион в триста золотых дукатов в месяц, к которому кардиналы позднее прибавили еще пять сотен из собственных доходов. Достоинство и презентабельная внешность, которую Фома сохранил до старости, производила впечатление на итальянцев, и он тем более угодил им тем, что публично принял католичество. Его жена Катерина Заккариа, которую он оставил на Керкире, умерла там в августе 1462 года. В 1465 году Фома вызвал своих детей в Рим. Через несколько дней после их приезда, 12 мая, он испустил дух в возрасте пятидесяти шести лет[104].

У Фомы было четверо детей. Старшую, Елену, еще ребенком выдали за Лазаря III Бранковича, от которого она родила трех дочерей. В 1459 году, вскоре после смерти супруга, она выдала старшую, Марию, за короля Боснии Степана. Когда турки захватили Боснию, молодую королеву взял к себе в гарем турецкий военачальник, а Елена с двумя младшими дочерьми бежала на Лефкаду. Одна из девушек, Милица, вышла замуж за владетеля Кефалонии и Лефкады Леонардо III Токко, но умерла бездетной несколько месяцев спустя. Другая, Ирина, стала женой Гьона Кастриоти, сына Скандербега, и после смерти свекра уехала с мужем в Италию. Елена осталась при дворе своего зятя Лефкаде, в конце концов ушла в монастырь и там и умерла в 1474 году.

Братья и сестры Елены были намного младше. Андрей родился в 1453 году, Мануил – в 1455 году, а Зоя, вероятно, в 1456 году. Сирот приняли на попечение римские папы. В июне 1466 года Зою выдали замуж за римского дворянина из рода Караччоло, но вскоре она осталась вдовой. В 1472 году папа Сикст IV добился, как ему казалось, дипломатического триумфа, когда устроил ее брак с русским царем Иваном III. Бракосочетание состоялось в Ватикане, от имени царя выступало его доверенное лицо. Папа подарил невесте приданое в шесть тысяч золотых дукатов. Но, приехав в Россию, Зоя, теперь уже перекрещенная Софией, забыла о католичестве и со страстью погрузилась в политику православной церкви. Ее дочь Елена вернулась в католическую веру, став супругой польского короля Александра Ягеллончика; но ее сын Василий III и его преемники оставались поборниками православия. Польская королева Елена умерла бездетной. Династия Василия III прервалась столетие спустя со смертью его правнучки Анастасии Федоровны и ее дяди царевича Дмитрия.

У сыновей Фомы жизнь сложилась не столь почтенно. Младший, Мануил, провел юность в Италии, получая папский пенсион в пятьдесят дукатов в месяц. Около 1477 года он вдруг поехал в Константинополь и отдал себя на милость султана. Мехмед принял его благожелательно, дал ему поместье и содержание. Там он женился, но имя его жены неизвестно, как и дата его смерти. Из двух его сыновей старший умер в юности, младший Андрей обратился в ислам и окончил дни вельможей под именем Мехмед-паша. Потомков он, по-видимому, не оставил. Старший сын Фомы Андрей предпочел остаться в Италии, где жил на таком же скудном пенсионе в пятьдесят дукатов в месяц. К нему относились как к наследнику императорского трона, и он сам подписывался «милостью Божией сын императора Константинопольского». Однако его поведение вряд ли приличествовало императору. В 1480 году он женился на уличной женщине, римлянке по имени Катерина, и наделал больших долгов. Он уговорил папу Сикста IV дать ему два миллиона золотых дукатов на финансирование экспедиции в Морею, а деньги промотал. Ни это, ни то, как он охотно продавал титулы и привилегии честолюбивым иностранцам, не спасло его от финансового краха. Около 1491 года он отправился в путешествие к сестре в Россию – которое тоже не принесло ему денежной выгоды, и остаться там его никто не уговаривал. Наконец он нашел себе друга в лице короля Франции Карла VIII, у которого Андрей побывал в 1491 году, и тот уплатил часть его долгов. Андрей приветствовал вторжение Карла в Италию в 1493 году и поспешил на север, чтобы примкнуть к нему. 16 сентября 1494 года он подписал договор с Карлом, щедро пожаловав ему все права на престолы Константинополя, Трапезунда и Сербии, а себе приберег только морейский деспотат. Когда в следующем мае Карл вошел в Неаполь, он пообещал Андрею ежегодный пенсион в тысячу двести золотых дукатов. Сомнительно, что эти деньги выплачивались после отъезда Карла из Италии, а если и да, то совершенно точно прекратились после смерти короля в 1498 году. Вскоре Андрей снова оказался в долгах. В начале 1502 года он подписал новый договор, передав все свои права испанским монархам Фердинанду и Изабелле, но денег от них не получил. Когда он умер в июне того же года, его вдове пришлось выпрашивать у римского папы сто четыре дуката, чтобы оплатить его похороны. Он оставил одного сына по имени Константин, красивого, но бестолкового юношу, который некоторое время командовал папской гвардией. Дата смерти Константина неизвестна.

На двух внуках Фомы – Мехмед-паше в Константинополе и беспечном Константине в Риме – и закончилась императорская династия Палеологов[105]. Младшая ветвь, берущая начало от Андроника II, которая правила в Монферрате с первой половины XIV века, прервалась по мужской линии в 1536 году, и ее владения по женской линии перешли по наследству к маркизам Мантуанским. Дочь деспота Феодора, Елена Палеологина, королева Кипра, окончила свои дни еще в 1458 году, а ее единственный ребенок, изгнанная и бездетная королева Шарлотта, – в Риме в 1487 году[106]. Единственные ныне здравствующие потомки императора Мануила Палеолога проживают в Южной Италии, в семьях, которые происходят от Гьона Кастриоти, сына Скандербега.

Участь императорской династии Трапезунда оказалась еще трагичнее. Император Давид два года пользовался щедрым пенсионом. Но в 1463 году его вероломный друг Георгий Амируцис сообщил турецким властям, что бывший император получил письмо от племянницы, жены Узун-Хасана, в котором она звала в гости брата Алексея или кого-то из сыновей Давида. Султан решил увидеть в этом измену. 26 марта 1463 года в Адрианополе Давида бросили в тюрьму, и 1 ноября его самого, шестерых из семи его сыновей и племянника Алексея казнили в Константинополе. Хоронить их трупы запретили; и, когда императрица Елена собственными руками выкопала для них могилы и положила их туда, ее приговорили к штрафу в размере пятнадцати тысяч дукатов, которые она должна была выплатить в трехдневный срок под страхом смертной казни. Преданные друзья и слуги собрали деньги; но Елена удалилась от мира, чтобы провести недолгие оставшиеся годы жизни во вретище, в крытой соломой лачуге. Ее младший сын Георгий с трех лет от роду воспитывался мусульманином. Позднее ему разрешили навестить Узун-пашу, откуда он бежал к сестре в Грузию. Он вновь обратился в христианство и женился на грузинской царевне, от которой, видимо, имел потомков, но дальнейшая история семейства неизвестна. Другую его сестру, Анну, забрали в гарем султана, а позднее, но лишь на время, отдали Заганос-паше, правителю Македонии. Ее тоже насильно обратили в ислам, но потом она смогла перебраться в местность возле родного Трапезунда. Она основала селение, которое назвали Киранна в ее честь, и пожаловала ему церковь. Вдовая Мария Гаттилузи тихо жила в императорском гареме, а ее сын, тоже Алексей, и дальше пользовался милостью султана. Как он закончил свои дни, неизвестно. По преданию, ему пожаловали земли за стенами Перы, и там его звали «Сыном бея». Именно ему обязан своим названием современный район Бейоглу.

Мало что известно о судьбе министров императора Константина, переживших гибель империи, как и об их родственниках. Если они обрели свободу, то довольствовались жизнью в безвестности. Как только восстановился порядок, султан охотно отпускал пленников на волю. Получив откровенно угодническое письмо от ученого Филельфо, он освободил тещу того Манфредину Дориа, вдову Иоанна Хрисолора, и отправил ее в Италию к зятю, с которым, по слухам, она в прошлом поддерживала скандальную связь. Верный секретарь и друг Константина Сфрандзи сумел через несколько лет выкупить и себя, и свою жену. Они вернулись на Керкиру, где он и дальше интересовался судьбой соотечественников и все так же преданно любил родню своего господина. Он отправился на Лефкаду по приглашению дочери Фомы, вдовы сербского правителя, и навестил ее зятя Леонардо Токко, чья сестра была первой женой императора, а в 1466 году съездил в Рим на свадьбу принцессы Зои и ее супруга из семейства Караччоло. Вскоре после этого они с женой удалились от мира. В монастыре он закончил работу над мемуарами и в конце изложил свое исповедание веры. В нем, несмотря на дружеские отношения со сторонниками церковной унии, он так не смог заставить себя признать догмат об исхождении Святого Духа и от Отца, и от Сына. Его исторические записки доходят до 1477 года. Видимо, он умер в 1478 году.

Часть беженцев поселилась в Венеции и примкнула к дочери старого недруга Сфрандзи, Луки Нотары. Анна Нотара прожила там много лет, отдавая все свои деньги на освобождение соотечественников.

Два греческих кардинала так и жили в Италии. В 1459 году после смерти Григория Маммы папа, вопреки всем традициям византийской церкви, сделал Исидора патриархом Константинопольским. Он умер в 1463 году, и его пустой титул унаследовал Виссарион[107]. Виссарион дожил до 1472 года, тратя свои доходы на создание великолепной библиотеки греческих трудов, которую он завещал городу Венеции, а также оказывал помощь греческим беженцам. Архиепископ Леонард вернулся к себе в епархию на Лесбос и находился там, когда турки завоевали остров в 1462 году. Он снова побывал в Константинополе, но в этот раз пленником. Вскоре его выкупили, и он отправился в Италию, где и скончался в 1482 году.

Георгий Амируцис, который вскоре после падения Константинополя написал Виссариону умоляющее письмо с просьбой прислать денег на выкуп его младшего сына Василия, сумел заслужить милость турок своими интригами в Трапезунде. Его родич Махмуд-паша оставался ему верным другом и обратил на него внимание султана; и когда его старший сын Александр принял ислам, его положение улучшилось. Султана Мехмеда впечатлила его эрудиция, и он поручил Амируцису подготовить современное издание «Географии» Птолемея, которую Александр, тогда уже прекрасно владевший арабским языком, снабдил арабскими именами, а затем и полным переводом на арабский. Позже, в 1463 году, Георгий увлекся вдовой последнего герцога Афинского, которая жила на пособие в Константинополе, и хотел жениться на ней, хотя у него была еще жива жена. Патриарх Дионисий отказался одобрить двоеженство. Поэтому Георгий интригами добился низложения патриарха, а сам сделался мусульманином. Несколько недель спустя он скоропостижно умер, играя в кости. Так Господь совершил над ним свой суд.

Единственный из ученых, чей свет озарял последние годы византийской свободы, Георгий Схоларий Гемист был призван сыграть созидательную роль в устройстве нового мира, чтобы сплотить церковь своего народа и дать ему правительство, которое бы в окружающем мраке поддерживало огонек прежних имперских традиций, пока не забрезжит рассвет и Византия, словно Феникс, не возродится вновь.

Рассвет так и не наступил. Византия как древняя вселенская империя исчезла навсегда.

Легко сказать, что в масштабе всей истории человечества 1453 год мало что значит. Византийская империя и так была обречена. Урезанная, малонаселенная, обедневшая, она не могла не погибнуть сразу же, как только турки собрались бы нанести ей смертельный удар. Теория, что византийские ученые нахлынули в Италию из-за падения их столицы, несостоятельна. Уже долее поколения Италия принимала у себя византийских профессоров, а из двух великих фигур греческой мысли, которые были еще живы в 1453 году, один – Виссарион – уже находился в Италии, а другой – Геннадий – остался в Константинополе. Если торговле в итальянских морских портах суждено было зачахнуть, это случилось скорее из-за открытия океанских путей, а не из-за турецкого господства над проливами. Генуя, правда, после 1453 года быстро пришла в упадок, но главным образом из-за своего шаткого положения в Италии. Венеция еще много лет вела активную торговлю в Леванте. Если русские выступили поборниками православия, а Москва возвысилась как Третий Рим, то и это была уже не революционная идея. Русская мысль еще прежде двигалась к этому, когда русские войска выпроваживали татарских нехристей назад в степи, а Константинополь все глубже погружался в нищету и заключал нечестивые сделки с Западом. Все эти семена уже были посеяны. А падение Константинополя всего лишь ускорило жатву. Если бы султан Мехмед был не так целеустремлен или Халил-паша – более убедителен, или если бы венецианская армада вышла в море на две недели раньше, или если бы в последний критический момент Джустиниани не ранили у стены, а потайную дверь в Керкопорте не оставили раскрытой, в конечном счете это мало что изменило бы. Возможно, Византия просуществовала бы еще десять лет, и наступление турок в Европу было бы отсрочено. Но Западу эта передышка не принесла бы никакой пользы. Напротив, Запад счел бы сохранение Константинополя знаком того, что опасность в конце концов оказалась не такой уж грозной. Он с облегчением бы вернулся к собственным делам, и через несколько лет турки повторили бы свое наступление.

И тем не менее дата 29 мая 1453 года стала поворотным пунктом в истории. Она знаменует конец старой истории, истории византийской цивилизации. В течение одиннадцати веков над Босфором возвышался город, где высоко ценили разум, где изучали и сохраняли науку и труды античного прошлого. Если бы не византийские комментаторы и переписчики, мы бы сейчас мало что знали о литературе Древней Греции. Кроме того, правители этого города много столетий вдохновляли и поощряли школу искусства, не имеющую прецедентов в человеческой истории, искусства, возникшего из вечно переменчивой смеси холодного и рассудочного греческого понятия соразмерности и глубокого религиозного чувства, которое видело в произведениях искусства воплощение Божества, которое освящало материю. Это был великий многонациональный город, где вместе с товарным обменом происходил и свободный обмен идеями, где граждане видели себя не этнической общностью, а наследниками Греции и Рима, очищенных христианской верой. И всему этому пришел конец. Новые господа не поощряли учености среди своих христианских подданных. Без опеки свободного правительства византийское искусство стало хиреть. Новый Константинополь был великолепным городом, богатым, людным и космополитичным, полным красивых зданий. Но вся его красота выражала светское, имперское могущество султанов, а не царство христианского Бога на земле, и его жители были разделены согласно своей вере. Константинополь возродился, чтобы на многие века стать путеводной звездой для паломников, но это уже был Стамбул, а не Византий.

Неужели же в таком случае византийцы ничего не добились своею доблестью в его последние дни? Она произвела впечатление на султана, как о том свидетельствует его жестокость после захвата города. Он не хотел идти на риск с греками. Его всегда восхищала греческая наука, а теперь он убедился, что и героический дух Греции не совсем исчез. Вполне может быть, что, когда султан успокоился, это восхищение подвигло его к более справедливому отношению к греческим подданным. Условия, на которых он вернул патриарха Геннадия, позволили воссоединить греческую церковь и большую часть греческого народа под единым автономным правительством. Будущее для греков будет нелегким. Им обещали мир, справедливость и возможности для обогащения. Но они стали гражданами второго сорта. Неволя неизбежно приносит с собой деморализацию, и греки тоже не смогли избежать ее влияния. Более того, они в полной мере зависели от расположения своего повелителя. При жизни победоносного султана их участь была не так плоха. Но потом явились султаны, никогда не знавшие византийской цивилизации, которые гордились своим положением мусульманских властителей, халифов и предводителей правоверных. И вскоре грандиозное здание османской администрации начало ветшать. Грекам пришлось отвечать на коррупцию обманом, на несправедливость – вероломством, а на интриги – заговорами. История греков под турецкой пятой непоучительна и печальна. Однако, несмотря на все недостатки и слабости, церковь уцелела, а пока жива церковь, греческий дух не умрет.

Западная Европа с унаследованной памятью о зависти к византийской цивилизации, с ее духовными наставниками, которые осуждали православных как нечестивых раскольников, с непреходящим чувством вины из-за того, что в конце концов она бросила Константинополь на произвол судьбы, постаралась забыть о Византии. Она не могла забыть о том, чем обязана грекам, но признавала свой долг только перед античным прошлым. Эллинофилы, которые приняли участие в войне за независимость Греции, рассуждали о Фемистокле и Перикле, но никогда о Константине. Многие греческие интеллектуалы последовали их примеру, сбитые с верного пути злым гением Кораиса[108], ученика Вольтера и Гиббона, для коего Византия была уродливым фарсом суеверия, на который лучше не обращать внимания. Так и случилось, что война за независимость привела не к освобождению всего греческого народа, а лишь к созданию маленького греческого королевства. В деревнях лучше понимали, что к чему. Там еще помнили скорбные песни на весть о гибели города, наказанного за сребролюбие, гордыню и вероотступничество, но до конца ведущего героический бой. Там еще помнили тот страшный вторник – дурной день для любого настоящего грека; но они воспаряли духом и зажигались отвагой, говоря о том, как последний христианский император стоял в проломленной стене, брошенный западными союзниками, сдерживая неверных, пока те не одолели его всей ордой, и он погиб вместе с империей, свившейся вокруг погребальным саваном.

Приложения

Приложение 1. Основные источники по истории падения Константинополя

Историку, который изучает падение Константинополя, повезло – он располагает значительным количеством отчетов о трагедии, рассказанных ее современниками, одни – труды профессиональных историков, другие – дневники и торопливо составленные доклады участников осады. Весьма примечательно, что они последовательно подтверждают друг друга, конечно принимая во внимание подданство и вероисповедание автора. Ниже я привожу краткий перечень наиболее важных сочинений.

1. Греческие

Из греческих историков того времени только один находился в Константинополе во время осады. Это был Георгий Сфрандзи, он почти наверняка называл себя именно так, хотя первоначально эта фамилия могла звучать как Франдзи (франк? Франциск?) и лишь позднее приобрела другую форму. Он родился на Пелопоннесе вскоре после 1400 года. Еще в ранней молодости поступил в канцелярию императора Мануила II и после смерти Мануила привязался к его сыну Константину, которому и служил до последних дней его жизни. Он женился на дальней родственнице императора, стал самым близким другом и советником Константина. Сфрандзи был против церковной унии, но был готов преданно поддерживать политику своего господина. У него были и свои предубеждения. Он неприязненно относился к братьям императора Феодору и Димитрию и особенно ревновал к великому дуке Луке Нотаре, которого считал соперником при дворе и к которому постоянно был несправедлив. Сфрандзи свойственно чванливое самомнение придворного, но он и в самом деле играл важную роль. Пристрастность его легко извинить. Не считая этого, его рассказ правдив и убедителен. В настоящее время его труд существует в двух вариантах: малой хроники, охватывающей период с 1413 по 1477 год, то есть период его жизни, и большой хроники, излагающей всю историю династии Палеологов и дополняющей малую хронику. Как показывают современные исследования, почти наверняка большая хроника была составлена в следующем веке неким Макарием Мелиссеном. Повествование об осаде, однако, содержится в исходном варианте. Считается, что Сфрандзи потерял оригинальные записи в плену у турок, но затем переписал их, пока память еще была свежа. Он несколько туманно называет конкретные даты, хотя и придает большую важность хронологической точности, а также до конца не отказывается от своих предубеждений. Во всем остальном его повествование правдиво, красноречиво и убедительно. Он писал на хорошем греческом языке в легкой, непретенциозной манере.

Дука, которого, по-видимому, звали Михаил, представляет собой несколько менее ясную фигуру, и о его жизни нам мало что известно. Скорее всего, большую ее часть он провел на службе у генуэзцев и, вероятно, во время осады жил на Хиосе. Он был страстным поборником церковной унии и на все смотрел глазами своих друзей-латинян. Свой труд он начинает с короткого обзора мировой истории до 1341 года, затем прибавляет чуть больше деталей и еще больше после 1389 года. Заканчивает он 1462 годом. Все это написано бойким журналистским языком. Современные историки довольно высоко ценят его за надежность – на мой взгляд, выше, чем он заслуживает. Что касается событий при дворе Мехмеда II, то тут его рассказ бесценен; можно предположить, что он получал сведения от генуэзских агентов и живших там купцов. Но его не было в Константинополе, и он допускает некоторые ошибки в описании тамошних событий, а также крайне несправедлив ко всем грекам, не разделявшим его взгляды на церковную унию.

Афинянин Лаоник Халкокондил писал свою историю через некоторое время после 1480 года, находясь уже в весьма преклонном возрасте. Он был учеником Плифона в Мистре и провел большую часть жизни на Пелопоннесе. Его труд, как и труд Дуки, начинается с краткого обзора мировой истории, но его главная тема – восхождение османской династии, главный предмет – скорее турки, а не византийцы. В свое время он досконально изучил Геродота и Фукидида и писал в намеренно архаичном классическом стиле. Его хронология подчас несколько перепутана, и он не приводит многих подробностей о самой осаде Константинополя, однако ему, как настоящему историку, свойственны понятия об общем масштабе событий. Его книга имеет и достоинства, и недостатки, присущие сознательному произведению искусства.

Четвертый греческий историк той эпохи – Критовул – был чиновником на Имвросе во время осады. Он принадлежал к той партии среди греков, которые считали турецкое завоевание неизбежным, хотя и трагичным, и хотел примирить соотечественников с новым положением вещей. Его история охватывает период с 1451 по 1467 год. Ее герой – султан. Критовул был тронут и потрясен героизмом греков и не пытается умалить их страданий, хотя склонен лицемерно не замечать или даже оправдывать зверства, совершенные самим Мехмедом. Его рассказ об осаде чрезвычайно важен, так как Критовул получал сведения и от турок, и от греков, ее участников, и за исключением тех эпизодов, когда он старается обелить репутацию султана, это честный, беспристрастный и убедительный отчет.

«Синоптическая» группа летописцев, связанная с именами Дорофея Монемвасийского и Мануила Малаксоса, а также с Ecthesis Chronicon, ничего не прибавляют к нашим знаниям об осаде Константинополя, однако содержат важную информацию о событиях сразу же после турецкого завоевания. Ради удобства я ссылался на Ecthesis Chronicon и две хроники, опубликованные в Боннском корпусе, под названиями Historia Politico и Historia Patriarchica. Более полный отчет, содержащийся в Χρονικὸν περὶ τῶν Τούρκων Σουλτάνων (Barberini Codex Graecus III), примечателен тем, что почти дословно копирует рассказ об осаде с сочинения Леонарда Хиосского, настроенного крайне антигречески.

Различные жалобы и плачи на гибель Константинополя представляют интерес только в качестве народной поэзии, а не исторических свидетельств, не считая того, что они иллюстрируют народные предания и представления.

Из греческой переписки, дошедшей до наших дней, наиболее важная – письма Георгия Схолария, ибо она проливает свет на события и личности их участников в период непосредственно перед 1453 годом. В частности, она позволяет нам составить мнение о политике Луки Нотары, к которому Сфрандзи, Дука и латинские источники постоянно проявляют несправедливость.

2. Славянские

Есть два важных славянских источника сведений об осаде. Один обычно и ошибочно называют «Дневником польского янычара». Его написал серб Михаил Константинович из Островицы, который служил в контингенте, присланном на помощь султану деспотом Сербии, и позднее уехал в Польшу. Он никогда не был янычаром. Свой рассказ он изложил на странной смеси польского и сербского языков. Он содержит мало подробностей, но интересен тем, что показывает точку зрения на события недобровольных союзников султана – христиан.

Второй[109] встречается в разных формах: как хроника на старославянском диалекте, больше похожем на балканский, нежели русский, и она сохранилась в нескольких редакциях, а также в русском, румынском и болгарском вариантах. В ее основе явно лежит рассказ какого-то очевидца, который находился в Константинополе и вел своего рода дневник, но затем он был существенно переделан. Были изменены и перепутаны даты, добавлены воображаемый патриарх и воображаемая императрица. Но довольно часто эпизоды передаются настолько живо, что несут на себе отпечаток достоверности. Русский вариант приписывается некоему Нестору Искандеру. Может быть, так звали ее первоначального автора?

3. Западные

Самым ценным из западных источников с большим опережением является дневник осады за авторством Николо Барбаро. Это был венецианец из хорошей семьи, который изучал медицину и прибыл в Константинополь корабельным врачом на одной из крупных венецианских галер незадолго до начала осады. Он поддерживал связь с венецианскими командирами и был наблюдателен и неглуп. Он ежедневно делал записи в дневнике. В какой-то момент он просмотрел весь текст и вставил несколько перекрестных ссылок и, видимо, изменил дату лунного затмения, которая расходится с истинной на два дня. Будучи порядочным венецианцем, он ненавидел генуэзцев и с восторгом докладывал обо всем, что их позорило; однако к грекам он был настроен менее враждебно, чем большинство западноевропейцев. Именно благодаря ему мы знаем хронологический порядок событий.

Вторым по важности является рассказ Леонарда Хиосского, архиепископа Лесбоса, составленный на Хиосе примерно через шесть недель после взятия города. Его память была еще свежа, и его отчет ярок и убедителен, если сделать поправку на его ненависть ко всем грекам. Он даже считал императора излишне снисходительным и намекал, что начальствовавший над ним кардинал Исидор был слабоват. В то же время он некритично относился к землякам-генуэзцам и винил Джустиниани в том, что тот дезертировал с поста. Это был человек резкий и фарисей, но хороший хроникер.

Письма кардинала Исидора папе и всем верным коротки и мало что нам сообщают, но написаны авторитетно[110].

Доклад, составленный Анджело Джованни Ломеллино, подестой Перы, через несколько дней после взятия города для генуэзского правительства ценен не только рассказом о судьбе его пригорода, но и его взглядами на судьбу всей столицы. Ломеллино утверждает, что генуэзцы Перы во множестве пошли воевать на стены, зная, что, если Константинополь падет, Пере не выжить[111].

Короткий рассказ настоятеля францисканцев, находившегося в городе, мало что сообщает нам, кроме подробностей разорения.

Прочие западноевропейцы, которые присутствовали во время осады и написали свою хронику, это флорентийский солдат Тетальди, генуэзец Монтальдо, Кристофоро Риккерио и ученый из Брешии Убертино Пускуло. Из них самый ценный отчет Тетальди. Он написан для кардинала Авиньона Алена Сетиви и содержит некоторые детали, которые больше нигде не встречаются. Тетальди справедливо относится к венецианцам и генуэзцам и признает, что греки храбро сражались. Монтальдо также сообщает некоторые дополнительные подробности, как и Риккерио в своем бойком отчете. Пускуло, написавший свое повествование напыщенными стихами много лет спустя, несколько неточен в том, что касается непосредственно боевых действий, в которых он, скорее всего, сам не участвовал, и его изложение событий до начала осады представляет больший интерес. Греков он ненавидел.

Полезные сведения можно почерпнуть и у флорентийца Андреа Камбини. В своей работе по истории Османской империи, написанной в конце XV века, он, по-видимому, консультировался с уцелевшими после осады. Дзордзи Дольфин, чье короткое сочинение основано на труде Леонарда Хиосского, также содержит дополнительную информацию, полученную у выживших. История Турции, написанная греческим беженцем Кантакузино Спандуджино, воспроизводит рассказы очевидцев о разграблении города.

4. Турецкие

Турецкие источники по осаде и падению Константинополя на удивление скудны. Казалось бы, это главное достижение величайшего османского султана должно быть досконально описано османскими историками и летописцами. Фактически все они рассказывают о строительстве замка Румелихисар; но из осадных операций их интересуют только действия турецких моряков на суше и окончательный штурм. С другой стороны, они глубоко погружены в интриги и политику султанского двора. Ашикпашазаде, писавший сразу же после того, как закончилось правление Мехмеда II, непримиримо враждебен Халил-паше, как и его современники Турсун-бей и Нешри; и, восхваляя правящего султана Баязида II, они склонны несколько умалять Мехмеда II и возвеличивать его советников, например Махмуда. Тем не менее их сочинения позволяют составить картину политических настроений в Турции. Первый турецкий историк, который интересуется историей осады и падения Константинополя, это Саад-эд-Дин, писавший в конце XVI века, но, как это в обычае у мусульманских историков, он повторяет и даже копирует труды предыдущих авторитетов. Его история осады совпадает с описанием у греческих историков.

К началу XVII века к истории начала примешиваться фантазия. Эвлия Челеби, который пространно пересказывает события и утверждает, что узнал обо всем от своего прадеда, приводит множество выдуманных подробностей, в том числе длинную сагу о французской принцессе, которая предназначалась в жены Константину, но была захвачена султаном. Возможно, об этом рассказали ему знакомые греки, имея в виду взятие города в 1204 году, а принцесса в действительности была императрицей Агнессой, дочерью французского короля Людовика VII и вдовой Алексея II и Андроника I. Так или иначе, он, по-видимому, полагался на сплетни и слухи, а не ранее написанные источники[112].

Последующие турецкие источники просто воспроизводят труды своих предшественников.

Приложение 2. Константинопольские церкви после завоевания

По издавна установившейся мусульманской традиции, жители завоеванного христианского города, не пожелавшие сдаться, тем самым лишались и личной свободы, и всех культовых сооружений, а солдаты победоносной армии получали право в течение трех дней безнаказанно грабить город. Все историки падения Константинополя рассказывают о разорении тамошних церквей. Конечно, пострадало немало храмов и монастырей. Но фактически из литературных источников того века мы знаем о разорении четырех церквей: Софийского собора, Святого Иоанна в Петре и церкви Хора, что стояла недалеко от бреши в наземной стене, а также Святой Феодосии неподалеку от Золотого Рога[113]. Археологические данные свидетельствуют, что трехчастная церковь Пантократора была разграблена, и это подтверждается тем фактом, что Геннадий, который был монахом в соседнем монастыре, был взят в плен. Софийский собор тотчас же превратили в мечеть, другие храмы на время оставили пустыми и полуразрушенными, а в мечети их превратили позднее. Мы также знаем о некоторых церквях, которые действовали до падения города, но затем у нас нет о них никакой информации. Можно предположить, что их разграбили и забросили. Это церкви в районе старого императорского двора и вокруг цитадели, например Новая церковь Василия I или церковь Святого Георгия в Мангане[114]. Однако история последующих лет показывает, что некоторые храмы остались в руках христиан и, по-видимому, были не тронуты. Грандиозную церковь Святых Апостолов, уступающую по размеру и великолепию только Святой Софии, султан передал в пользование патриарху Геннадию с целыми и невредимыми реликвиями, так как патриарх смог забрать их с собой, когда несколько месяцев спустя добровольно отдал ее. Паммакариста, в которую он затем перебрался, была монастырской церковью, тамошнюю обитель оставили в покое, и, когда Геннадий занял ее, он смог переселить монахинь вместе со святыми реликвиями в соседнюю церковь и монастырь Святого Иоанна в Трулло. Недалеко оттуда, на краю Влахернского квартала, стояла нетронутая церковь Святого Димитрия Канаву. В другой части города церковь Периблептос в Псамафии оставалась греческой до середины XVI века, когда султан Ибрагим отдал ее армянам, чтобы угодить своей любимице-армянке, дородной даме, известной под именем Шекерпарче, то есть «Сахарок». Храм Святого Георгия Кипарисского, расположенный неподалеку, тоже остался невредим. Церкви Липса, Святого Иоанна в Студионе и Святого Андрея в Крисее, видимо, оставались в руках христиан, пока не были превращены в мечети при последующих султанах. Монастырская церковь Мирелейон, по-видимому, была христианской до конца XV века. Примерно в то же время церковь Евангелиста Иоанна вызвала недовольство турок, так как, по их мнению, находилась слишком близко к недавно возведенной мечети[115].

Каким образом эти церкви смогли уцелеть? Этот вопрос вскоре озадачил и самих турок. В 1490 году султан Баязид II потребовал отдать патриаршую церковь Марии Паммакаристы. Патриарху Дионисию I удалось доказать, что Мехмет II совершенно точно пожаловал церковь патриархии. Султан уступил, но приказал снять крест с вершины купола; также он не отказался запрещать своим чиновникам отчуждать у христиан другие храмы.

Примерно тридцать лет спустя султан Селим I, питавший неприязнь к христианству, предложил своему оторопелому визирю насильно обратить всех христиан в ислам. Услышав, что это едва ли осуществимо, он приказал хотя бы конфисковать у них все церкви. Визирь предупредил патриарха Феолепта I, и тот благодаря ловкому законнику по имени Ксенакис представил пред лицо султана трех почти столетних янычар. Феолепт признал, что у него нет писаного фирмана о защите церквей, так как тот сгорел при пожаре в патриархии. Но трясущиеся вояки поклялись на Коране, что, находясь в личной гвардии султана-победоносца, в то время как он готовился с триумфом войти в Константинополь, они видели, как из разных частей города к нему подходили видные люди с ключами от своих районов в знак капитуляции. Поэтому Мехмед разрешил им сохранить свои церкви. Султан Селим признал это свидетельство и даже позволил христианам вновь открыть две или три закрытые его чиновниками церкви (их названия не указываются).

Снова вопрос встал в 1537 году при Сулеймане Великолепном. Патриарх Иеремия I тогда сослался на решение султана Селима. Сулейман посоветовался с шейх-уль-исламом как с высочайшим авторитетом по мусульманским законам, и шейх постановил: «Насколько известно, город был взят приступом. Но то, что христианам оставили церкви, доказывает, что он сдался». Сулейман, который был неплохим законоведом, согласился с его постановлением, и церкви в очередной раз оставили в покое[116].

Впоследствии султаны были не так снисходительны. В 1586 году Мурад III отобрал Паммакаристу; и к XVIII веку у христиан осталось только три церкви, построенные до завоевания: Святого Георгия Кипарисского и Святого Димитрия Канаву, первую вскоре уничтожило землетрясение, а вторую – пожар, а также Святой Марии Монгольской, которую турки могли забрать сразу после взятия города, если бы султан-победитель не отдал ее своему греческому архитектору Кристодулу, а тот уже передал ее церковным властям. Когда во времена Ахмета III турки пытались их присвоить, юрист патриарха Димитрий Кантемир смог показать визирю Али Кепрюлю фирман, жалующий ее Кристодулу. Она осталась церковью, но пострадала во время антигреческих погромов в 1955 году.

Насколько достоверным можно считать свидетельство предъявленных патриархом стариков-янычар в правление Селима? Димитрий Кантемир, грек с татарскими предками и человек огромной эрудиции, написал в конце XVII века труд по истории Османской империи, чрезвычайно ценный, так как он использовал в основном турецкие источники, хотя и редко указывает, какие именно. В этой книге он выдвигает теорию, что Константинополь действительно капитулировал, но, когда послы императора сопровождали султана в город, христиане не разобрались в ситуации и обстреляли их, и потому разъяренные турки штурмовали стены. По этой причине султан постановил, что, так как город наполовину сдался, христиане могут оставить себе церкви в половине города – в той, что западнее Аскерая (Воловьего форума) до стен. Эта очевидная выдумка. Кантемир заявляет, что узнал ее из турецкого источника – от историка Али, но в действительности она уже излагалась в Historia Patriarchica, написанной веком раньше, хотя автор усомнился в ее истинности. Можно предположить, что это попытка турок найти объяснение тому, что христианам оставили часть церквей. Эта же история повторяется в сочинениях некого Хусейна Хезарфена, родившегося чуть раньше Кантемира, но придумал ли он ее сам или взял из какого-либо источника, известного им обоим, нам уже не установить[117].

Пусть эта история абсурдна, но ее нелепость не лишает смысла эпизод со старыми янычарами. Нужно иметь в виду, что представлял собою Константинополь в то время. Это не был современный город – плотная конгломерация домов. Даже в разгар византийского процветания городские районы разделяли парки и сады. К 1453 году, когда население столицы сократилось до менее чем десятой доли от того, что было в XII веке, город превратился к скопище поселений, из которых многие, скорее всего, находились на приличном расстоянии от соседних. Вероятно, каждое было обнесено своей оградой. Квартал Петрион давно уже окружала стена. Вполне возможно, что старшины некоторых этих поселений, когда стало известно о бреши в стенах, сразу же сдались ближайшим турецким войскам. Все погибло, не было смысла в дальнейшем сопротивлении. В таком случае командир местных турецких войск должен был под охраной послать старшину к султану, который ожидал у стен, и заявить ему о своей капитуляции. Мехмед оставил при себе часть надежных войск, возложив на них функции военной полиции, и, безусловно, послал некоторых из них охранять окруженные кварталы от грабежа. Фактически янычары рассказали чистую правду.

У нас есть данные, которые это подтверждают. В начале XVII века Эвлия Челеби заметил, что некоторые рыбаки Петриона «происходят от греков, открывших ворота Петриона Мехмеду II» и «даже сейчас освобождены от всяких податей и не платят десятины инспектору рыбных промыслов». В XVIII веке английский путешественник Джеймс Даллауэй познакомился с преданием о том, что, «пока отважный Константин защищал ворота Святого Романа без всякой надежды, другие из осажденных от трусости или отчаяния договорились с захватчиками и открыли ворота Фенара, чтобы впустить их. Поэтому они получили от Мохаммеда II соседний квартал и некоторую неприкосновенность». Если внимательно посмотреть, какие церкви пережили падение города, станет ясно, что все они (за одним исключением) находятся либо в кварталах Петрион и Фанар, либо в Псамаии и на юго-западных склонах города. Следовательно, можно предположить, что эти кварталы действительно успели вовремя сдаться и таким образом сохранили свои богослужебные здания. Удалось ли местным жителям сохранить и свои дома, и личную свободу, уже не так ясно. Исходя из описания города после разграбления у Критовула напрашивается вывод, что весь он был разорен и все уцелевшие горожане обращены в рабство. Однако Константинополь охватывал обширную территорию, и неприкосновенность некоторых отдаленных районов вполне могла остаться незамеченной. Конечно, в городе должны были остаться горожане, которые смогли выкупить часть пленных.

Султан не желал унаследовать совершенно разрушенный город, и, как покажет будущее, ему очень хотелось быть не только султаном турок, но и императором греков. Он был не против сохранить отдельные кварталы для будущих греческих подданных и разрешить им оставить себе тамошние церкви. Своевременная капитуляция нескольких поселений в городских стенах пришлась бы очень кстати. Пожалуй, это могло бы объяснить и судьбу церкви Святых Апостолов. Ее большое здание стояло недалеко от главной улицы, проходившей от того участка стен, где первые турки вошли в город, до Святой Софии и Ипподрома и района Старого дворца. Перед церковью должны были пройти целые толпы солдат-победителей, и кажется невероятным, что они не ворвались в нее и не опустошили, если только им не помешали силой. Следовательно, Мехмед должен был поставить особую стражу для охраны церквей. Мы можем только предполагать, что, возможно, он уже решил забрать Софийский собор как главный храм империи и обратить его в мечеть, дабы показать, что отныне надо всем главенствуют турки, но при этом оставить грекам, как второму народу империи, вторую по величине церковь. Как видно, он без всяких колебаний отдал ее патриарху всего через несколько дней после падения города. А то, что позднее патриарх отказался от нее по собственной воле, в данном случае не имеет значения[118].

Таким образом, хотя история Кантемира о капитуляции Константинополя явно выдумана, законники султана Сулеймана вовсе не были смешны, когда постановили, что город одновременно и был взят штурмом, и сдался сам.

Сноски

1

Оскар Халецкий, Rome et Byzance en temps du grand Schisme d’Occident, говорит, что Мануил беседовал с папой Бонифацием IX в 1402 г. Данных для этого утверждения недостаточно, но Мануил действительно отправлял посланников к папе в 1404 г. (Здесь и далее примеч. авт., если не указано иное.)

2

В современном употреблении различается Галата, расположенная в низине, и Пера, стоящая на холме. В Средневековье такого различия не делали. Оба топонима были взаимозаменяемыми, но официальным считалось название Пера.

3

Бартоломео делла Пульола, Historia Miscella, говорит, что в Константинополе погибло две трети населения; Chronicon Estense оценивает количество погибших в восемь девятых населения.

4

Богословие, стремящееся выразить Божественное не через утверждение, а через отрицание несвойственных ему качеств. (Примеч. пер.)

5

Filioque (досл. «и от сына», лат.) – догмат об исхождении Святого Духа не только от Отца, но и от Сына. (Примеч. пер.)

6

Около 23 км.

7

Патриарх Геннадий, сам житель Константинополя, пишет, что город обнищал и по большей части был необитаем.

8

Позднее императрица-мать, видимо, переменила свое мнение.

9

Гилл полагает, что Геннадий и его единомышленники уверяли, будто бы конец света уже не за горами. Как мне кажется, он слишком буквально воспринимает их фаталистическую убежденность в неизбежном воцарении антихриста, под которым они подразумевали султана.

10

Часть стен ремонтировалась на деньги Георгия Бранковича, деспота Сербии.

11

То, что у османской династии были предки из Комнинов и сельджуков, не такой уж фантастический факт, как полагает Кёпрюлю, но если это так, то, вероятно, это произошло позднее – благодаря браку Баязида I с гермиянской царевной.

12

Дата смерти Орхана точно не известна. Узунчаршылы приводит 1360 г., Виттек – 1362 г., ссылаясь на данные из Βραχέα Χρονικά.

13

На сербском языке слово «кос» означает «черный дрозд». (Примеч. пер.)

14

Фактическая дата битвы при Косово вызывает споры, но дата 15 июня представляется мне достоверной.

15

Бертрандон де ла Брокьер, Voyage d’Outremer, пишет: «Мне рассказывали, что он не любит войны, и, на мой взгляд, это правда»; Лаоник Халкокондил, De Rebus Turcicis, говорит, что в переломный момент во время битвы при Варне Мурад дал обет вступить в религиозный орден. Это утверждение ничем не подкреплено, однако отношения Мурада с янычарами позволяют предположить, что он склонялся к ордену бекташи.

16

Около 64 км.

17

Георгий Сфрандзи, от которого мы и получили большую часть сведений о Феодоре, не любил его, так как тот был соперником его кумира Константина, и постоянно несправедлив к нему.

18

До этого он был женат на Зое Параспондилине, которая умерла во время его пребывания в Италии.

19

По мнению Сфрандзи, то, что Константин не женился на дочери дожа, повредило его отношениям с Венецией. Однако история не подтверждается ни в одном венецианском источнике.

20

У Сфрандзи Марк Палеолог Иагр. (Примеч. пер.)

21

Дука говорит, что Константин, хотя и назывался императором, так и не был коронован.

22

Все современные Константину авторы, не только греческие, но и латинские и славянские, говорят о нем с уважением. Его прижизненных портретов не существует.

23

Надо иметь в виду, что он питал личную неприязнь к Луке Нотаре.

24

Дука называет ее дочерью спендиара (исфандияра), властелина Синопа.

25

Медаль, хранящаяся в Медальном кабинете Национальной библиотеки Парижа, изображает Мехмеда в юности. Вероятно, ее выбили вскоре после 1453 г. Медальон Джентиле Беллини в Британском музее и медальон Констанцо из Феррары в Париже датируются 1480 и 1481 гг., уже незадолго до его смерти.

26

Этот случай записал один западный автор тогдашней эпохи – Убертино Пускуло из Брешии, проживавший тогда в Константинополе.

27

Гилл, на мой взгляд, упрощает вопрос, допуская, что в Константинополе все понимали, что без унии не будет помощи с Запада. Геннадий, увидев европейских солдат, что, несомненно, его встревожило, постарался охладить восторги горожан тем, что постарался напомнить им, что западная помощь означает принятие церковной унии и что этот вопрос нельзя убрать в долгий ящик, ссылаясь на добрую волю и икономию, как, по-видимому, считал Нотара. Гилл справедливо подчеркивает примиряющее влияние Нотары, к которому в высшей степени предвзято относятся Дука (основываясь главным образом на генуэзских источниках; см. приложение 1) и западные писатели, особенно Леонард Хиосский и Пускуло (который называет Нотару ненавистником искусств и внуком рыботорговца – любопытные обвинения против высокородного аристократа, который, хотя и соблюдал строгую умеренность в частной жизни, жил в невероятно красивом дворце).

28

Барбаро говорит о 12 галерах и 70–80 длинных кораблях; по Якопо Тетальди, их было от 16 до 18 галер и от 60 до 80 длинных кораблей; по Леонарду Хиосскому – 6 трирем и 10 бирем, а в общей сложности 250 судов; по Сфрандзи – 30 крупных и 330 мелких судов, а чуть ниже – 480 судов; по Дуке – в общей сложности 300 кораблей; по Халкокондилу – 30 трирем и 200 меньших судов; по Критовулу – всего 350 судов, исключая транспортные. Критовул упоминает об особом внимании Мехмеда к флоту.

29

Основываясь на христианских источниках, Дука оценивает общее количество турецких войск в более чем 400 тысяч; Халкокондил – в 400 тысяч; Критовул – в 300 тысяч, не считая людей при лагере; Сфрандзи – в 262 тысячи; Леонард Хиосский – в 300 тысяч, включая 15 тысяч янычар; Тетальди – в 200 тысяч, включая 60 тысяч при лагере; Барбаро – в 160 тысяч. Турецкие авторитеты говорят примерно о 80 тысячах. Бабингер указывает, что исходя из демографических условий Османская империя не могла бы на тот момент выставить на поле боя более 80 тысяч человек.

30

В настоящее время Бертольд Шварц считается легендарной фигурой. (Примеч. пер.)

31

Около 9 м.

32

Около 23 см.

33

Около 91 см и 274 см.

34

Более 600 кг.

35

Несколько менее 20 км, более 1,5 км, 1,6 км и 1,8 м.

36

Сфрандзи указывает дату прибытия турок 2 апреля, когда, вероятно, подошел авангард; Леонард Хиосский приводит дату 9 апреля, когда, по-видимому, подошли подкрепления.

37

Леонард Хиосский обвиняет греков в скупости. В некоторых плачах о падении Константинополя говорится об алчности как одном из грехов греков, за которые они и понесли наказание, но это обвинение риторическое и не содержит подробностей.

38

Капитан – генерал моря – звание главнокомандующего венецианским флотом во время войны. (Примеч. пер.)

39

По словам Сфрандзи, венгры послали к султану посольство и передали, что нападение на Константинополь повредит их добрым отношениям, но что Хуньяди потребовал от императора Селимврию либо Месемврию в качестве уплаты за помощь. Также он прибавляет, что король Арагона Альфонсо потребовал за свои услуги Лемнос.

40

«Польский янычар» описывает, как возмутились сербские солдаты, узнав, что должны будут примкнуть к турецкой армии.

41

Байло – должность постоянного представителя Венецианской республики в заморской колонии. (Примеч. пер.)

42

Франсиско утверждал, что является потомком Алексея I Комнина. Мне не удалось проследить его происхождение.

43

Сфрандзи называет его Иоганнес Немец; Леонард Хиосский дает ему фамилию Гранде, Дольфин переписал ее в виде Грандо.

44

Барбаро говорит, что несколько греческих семей разных сословий покинуло город еще раньше, чтобы не попасть в осаду.

45

Тетальди говорит, что их было от 6 до 7 тысяч, и, по одной рукописи, прибавляет: «и не более»; Леонард Хиосский, которому вторит и Дольфин, говорит о 6 тысячах греках и 3 тысячах итальянцев, вероятно включая в число последних боеспособных мужчин, которые бездействовали в Пере. По Тетальди, все население города насчитывало 30 тысяч человек; непонятно, исключает ли он из него женщин. Считая женщин, стариков, детей и священников, 5 тысяч боеспособных мужчин соответствует общему количеству населения примерно в 40–50 тысяч человек; вероятно, некоторые монахи не попали в списки Сфрандзи, хотя стали участвовать в боевых действиях позднее. Критовул утверждает, что при взятии города погибло почти 4 тысячи жителей и чуть более 50 тысяч взято в плен! Как у большинства средневековых авторов, его цифры почти всегда сильно преувеличены.

46

Часть рвов, по-видимому, была наполнена водой.

47

Около 2,5 км.

48

Около 6,4 км.

49

Около 5,6 км.

50

Около 8,8 км.

51

Около 18 м.

52

Около 12–15 м.

53

Около 7,6 м и 45–90 м.

54

Приблизительно от 12 до 18 м.

55

Я без колебаний соглашаюсь с мнением Пирса о том, что ворота Романа, упоминаемые в отчетах об осаде, как правило, означают Пятые военные ворота. Как указывает он, старое название Пемптон нигде не встречается после VII в., а более поздние названия ворот Святого Кириака не упоминаются в отчетах об осаде. И все же это единственные ворота в долине Ликоса, в той части стен, где происходили самые ожесточенные бои. Очевидно, в то время они были известны как военные ворота Святого Романа, и, когда более поздние авторы говорят о «воротах Романа», то обычно имеют в виду их, а не гражданские ворота Святого Романа, нынешние Топкапы, что выше по склону к югу.

56

Сфрандзи говорит о Неофите с большим уважением, хотя весьма критически относился ко всем, кого подозревал в измене.

57

Барбаро, Леонард Хиосский, Сфрандзи – у всех в основном совпадают сведения о размещении войск, хотя Леонард старается максимально умалчивать о греках, а Сфрандзи единственных упоминает генуэзца Мануэле у Золотых ворот. Сфрандзи также помещает Нотару у Петриона, а Кантакузина вместе с Никифором Палеологом делает командующими мобильного резерва. Возможно, Мануэле позднее сменил Кантакузин, а участок Нотары мог включать и Петрион, и Петру. Только Барбаро упоминает, где стоял Орхан. Пускуло и Дольфин приводят несколько иную диспозицию; но первый писал по памяти много лет спустя, а второй вообще не присутствовал при осаде.

58

Около 400 м.

59

Ни один турецкий источник не сообщает подробностей о расположении османской армии, за исключением описания, составленного Эвлией Челеби два века спустя, в котором много фантазий.

60

Двойные Колонны (Диплокион) изображены на плане Константинополя работы Буондельмонте (1422 г.) прямо напротив реки, которая когда-то сбегала по долине между Таксимом и Мачкой, примерно там, где ныне находится юго-западное крыло дворца Долмабахче.

61

Критовул датирует стычку днем после первого штурма стен. Однако фактическая дата четко указана у Барбаро. Критовул, по-видимому, спутал это нападение на цепь с менее яростной, предпринятой Балтоглу 18 апреля.

62

Дука говорит, что там было четыре генуэзских корабля и один имперский, а Халкокондил – что один генуэзский и один имперский; но все очевидцы соглашаются в том, что было три генуэзских и один имперский. Барбаро пишет, что генуэзцы явились, соблазненные предложением императора о беспошлинном ввозе провианта. Леонард утверждает, что они доставили солдат, оружие и деньги для обороняющихся, а Критовул – что их послал папа.

63

Более 60 м.

64

Критовул, чьи данные, вероятно, взяты из турецких источников, и Дука, в основном пользовавшийся генуэзскими источниками, в один голос говорят, что султан получил предупреждение из Перы. Барбаро, чья ненависть к генуэзцам делает его пристрастным, говорит, что сам подеста Перы послал донесение султану. Даже урожденный Генуи Леонард Хиосский намекает на виновность генуэзцев.

65

Поставленная в 1953 г. табличка, отмечающая место, где мост достигал стамбульского берега, скорее всего, находится в неверном месте, поскольку этот мост, разумеется, должен был вести не на узкую береговую полосу, над которой возвышаются мощные укрепления Влахерн и которую канал Дьедо отрезал от остальной турецкой армии, а к месту, недосягаемому для орудий на стенах. Однако Барбаро, который приводит самое полное описание и дату сооружения моста, говорит, что он заканчивался под «частоколом», под которым он, очевидно, подразумевает стену Влахернского квартала.

66

Славянская хроника гласит, что император посылал за помощью в Морею, на другие острова и в земли франков.

67

Этот эпизод содержится только в славянской летописи, но в целом рассказ летописца производит впечатление достоверности.

68

Свыше 90 кг.

69

Славянская летопись содержит гиперболизированную и неубедительную историю, в которой император держит совет на крыльце Святой Софии и узнает, что турки пробились в город. После чего он скачет туда и выдворяет их вон.

70

Этот эпизод содержится только в славянской летописи, которая лишена таких явно придуманных деталей, как присутствие патриарха, и, вероятно, правдива.

71

Венгерский посол дал султану полезный совет насчет применения артиллерии.

72

Только славянский источник говорит о ранении Джустиниани.

73

Критовул излагает пространную речь, которую, по его мнению, должен был произнести султан по такому случаю. Нет никаких сомнений, что информацию он получил от своего друга Хамзыбея, присутствовавшего на совете, поэтому можно предположить, что султан действительно высказался примерно в том смысле, как у Критовула. Сфрандзи приводит короткую речь.

74

Белоногая кобыла императора фигурирует в народной греческой поэзии.

75

Около 5 км.

76

Скимитар – восточная изогнутая сабля. (Примеч. пер.)

77

Это описание я взял из разных источников: во-первых, у очевидцев – Сфрандзи, Барбаро, Леонарда Хиосского, Тетальди, Пускуло, Монтальдо, Риккерио, «Польского янычара». Критовул и Дука, несомненно, основывались на рассказах очевидцев. Турецкие источники говорят об этом коротко и воспроизводятся у Саад-эд-Дина. Халкокондил приводит краткий вариант, который ничего не добавляет. Славянская хроника спутанно повествует о сражении. Только Дука сообщает некоторые подробности о входе через Керкопорту, но его историю коротко подтверждает и Саад-эд-Дин. Насчет ранения Джустиниани источники противоречат друг другу. Сфрандзи говорит, что его ранило в ногу, а Халкокондил – что в руку, Леонард – что стрелой под мышку, Критовул – ядром, которое пробило его нагрудную пластину. По всей видимости, это было серьезное ранение в какой-то части туловища. Барбаро в своей неприязни ко всем генуэзцам вовсе не упоминает его раны, а просто говорит, что он оставил свой пост. В остальном же между всеми источниками царит удивительное единодушие.

78

Сфрандзи говорит, что Паоло и Троило спаслись, и не упоминает Антонио, но подеста Перы в письме к генуэзскому правительству пишет, что Паоло пытался скрыться, но был схвачен и погиб. То есть Сфрандзи, по-видимому, ошибочно называет Паоло вместо Антонио.

79

История подробно излагается в трех письмах, посланных из Рима кардиналу Феррарскому. Тетальди, когда писал свой рассказ, думал, что кардинал погиб.

80

Дука пишет, что спаслось только пять генуэзских кораблей.

81

Предание говорит, что на турецком флаге изображен серп луны со звездой именно потому, что султан вошел в город под таким полумесяцем, и это объясняет, почему там изображена убывающая, а не растущая луна. На самом же деле луна в то время должна была находиться в третьей четверти.

82

Подеста Перы не утверждает, что прибыл лично, как сообщает Дука.

83

Славянская хроника свидетельствует, что голову зарыли под алтарем Софийского собора, а тело – в Пере. «Польский янычар» – что голову узнал некий крестьянин по имени Андрей. Утверждение, что так называемая могила императора, которую показывали в Вефа-Мейдане в Стамбуле, не имеет под собой никаких исторических оснований.

84

Церковь Святой Марии Монгольской у турок традиционно зовется Кан Килисе, Кровавая церковь, из-за того, что кровь текла мимо нее по улицам с высот Петры.

85

По археологическим данным, церковь Пантократора разграбили, а потом разбили в ней лагерь. Предположительно в ней, в собственной келье, схватили Геннадия, который был там монахом. По-видимому, Геннадий сначала ушел в монастырь Харсианит, но зимой 1452/53 г. он находился в монастыре Пантократора.

86

Критовул говорит о 4 тысячах убитых и 50 тысячах пленных. Леонард Хиосский упоминает 60 тысяч пленных. Обе эти цифры наверняка преувеличены, поскольку во всем городе, по-видимому, проживало меньше 50 тысяч человек. В докладе францисканцев количество убитых оценивается в 3 тысячи.

87

Славянская хроника сообщает подробности, по-видимому услышанные из уст очевидца, хотя там и присутствует воображаемый патриарх; Дука передает рассказ турецкого солдата, который выламывал плиту, но датирует приезд султана 30-м числом (а к этому времени мрамор наверняка был бы уже взломан); Ашикпашазаде лишь сообщает, что уже в ближайшую пятницу там состоялось мусульманское богослужение.

88

Кантемир приводит цитату по-персидски, но не указывает ее источника.

89

Дука не любил Нотару, и в силу этого его рассказ звучит тем более убедительно. Критовул не упоминает этого случая с похотливым султаном, желая защитить его репутацию. Леонард Хиосский, рассказывая о любострастии султана, приводит вариант, в котором ненавистный ему Нотара пытается переложить вину на всех остальных. Сфрандзи излагает другой вариант, весьма враждебный по отношению к Нотаре. Монтальдо обвиняет Нотару в предательстве, но описывает случай с его сыном.

90

Личность жены Нотары до конца не ясна. В письмах к нему, например, от Геннадия его называют «зятем императора» – γαμβρὸς τοῠ Βασιλέως. Если бы его жена была дочерью Мануила II и императрицы Елены, то немыслимо, чтобы это не упомянул Сфрандзи, подробнейшим образом изложивший генеалогию. Видимо, она родилась после 1400 г., так как в 1453 г. ее сын был подростком. Невероятно, чтобы Мануил, преданный муж, прижил незаконных детей после брака. Византийцы, как я полагаю, не стали бы использовать термин «зять» в отношении некой расплывчатой связи через брак. Следовательно, она была дочерью племянника Мануила, императора Иоанна VII, женатого на дворянке из рода Гаттилузи, от которой у него совершенно точно не было сыновей, но у него вполне могла быть дочь, законная или нет. Пападопулос делает ее дочерью Димитрия Палеолога Кантакузина, но он ссылается на Сфрандзи, а у Сфрандзи ничего подобного нет. На какие данные опирается Ламброс, излагая свою генеалогию Нотары, мне неизвестно.

91

Сатас говорит, что Анна в какой-то момент была помолвлена с императором Константином. Данных в поддержку этого недостаточно.

92

Подеста Перы в письме от 23 июня говорит, что султан уехал предыдущей ночью.

93

Берат – жалованная грамота, выдаваемая султаном. (Примеч. пер.)

94

В письме от 1454 г., написанном епископами, бежавшими в Валахию, говорится о 30 тысячах семей, которых свезли и поселили в Константинополе. По данным Йорги, 4 тысячи были вынужденными иммигрантами, а еще 4 тысячи прибыли с «большой земли», то есть из Фракии.

95

Испанский путешественник Кристобаль де Вильялон, писавший около 1550 г., утверждал, что видел в Константинополе муниципальные списки, из которых следовало, что в нем было 60 тысяч греческих домохозяйств, 40 тысяч греческих и армянских и 10 тысяч еврейских, 4 тысячи домохозяйств в Пере (греческих или западноевропейских) и 10 тысяч в предместьях.

96

Тетальди полагал, что, если бы флот прибыл вовремя, город был бы спасен.

97

Тетальди оценивает потери анконцев в более чем 20 тысяч дукатов.

98

По сведениям Тетальди, потери флорентийцев составили 20 тысяч дукатов.

99

В древнегреческой мифологии и у Вергилия народ, населявший Трою. (Примеч. пер.)

100

Ашикпашазаде настроен особенно враждебно к Халилу, но более поздние османские историки, писавшие уже в то время, когда род Чандарлы был реабилитирован, лучше относятся к нему. Есть вероятность, что опалу и смерть Нотары следует связывать с опалой Халила. Ашикпашазаде говорит, что Нотара присылал ему взятки – деньги, спрятав в рыбе. Известно, что они находились в хороших отношениях друг с другом.

101

Янош Хуньяди умер от чумы через три недели – 11 августа 1456 г. (Примеч. пер.)

102

Георгий Бранкович скончался 2 января 1457 г. в возрасте 78-79 лет. (Примеч. пер.)

103

Ак-Коюнлу («белобаранные») – конфедерация туркменских племен. (Примеч. пер.)

104

По словам Сфрандзи, жена Фомы умерла в возрасте 70 лет. Это явная ошибка, так как Фоме к моменту смерти три года спустя было всего 56, а их младшая дочь Зоя не могла родиться раньше 1456 г. Фома женился на Катерине в 1430 г. Если ей в то время было 15 лет, то ко времени смерти ей должно было исполниться 47.

105

Род претендовал на происхождение от сына Фомы по имени Иоанн. Если бы этот сын существовал, Сфрандзи, который прекрасно знал всю родословную и питал к ней глубокий интерес, никак не мог бы его не упомянуть. Также о нем умалчивает и Виссарион, давая указания наставнику двух сыновей Фомы. Возможно, у Фомы был незаконнорожденный сын Иоанн. Более вероятно, что корнуолльская семья происходила от какой-то побочной ветви Палеологов, которых было много, хотя ни одна не могла похвастаться законным происхождением от императора; все законные потомки по мужской линии Михаила VIII, первого императора Палеолога, хорошо известны, и весьма маловероятно, что авторитеты кого-то проглядели. Помпезный двуглавый орел, вырезанный на гробнице Феодора Палеолога в церкви Ландульфа в Корнуолле, к сожалению, там совершенно не к месту.

106

Мы узнаем, что королева Елена глубоко горевала, услышав о падении Константинополя, и принимала беженцев.

107

Говорили, что в старости Исидор стал слабоумен.

108

Адамантиос Кораис (1748–1833) – ученый-эллинист. (Примеч. пер.)

109

Под общим названием «Повести о взятии Царьграда». (Примеч. пер.)

110

Как и в случае с Леонардом, есть два варианта послания Исидора: на латыни, адресованное папе, которое приводится в «Патрологии» Миня, и на итальянском, адресованное «ко всем верным», которое приводится у Сансовино. Вероятно, послание к папе было переведено с некоторыми изменениями для распространения по Италии.

111

Подесту обычно называют именем Заккариа, но Десимони в своем предисловии к сочинению Монтальдо показывает, что тогдашнего подесту звали Ломеллино.

112

Справедливости ради надо добавить, что описание современного Константинополя у Эвлии Челеби заслуживает доверия и представляет ценность.

113

См. выше. Церковь Святого Иоанна в Петре в конце концов подарили матери Махмуд-паши, христианке, и вновь освятили.

114

Эти церкви упоминаются как действующие у паломников, например у русских Игнатия Смоленского (ок. 1390), Александра (1393) и безымянного путешественника, который побывал в Константинополе около 1440 г.

115

Видимо, это была церковь Святого Иоанна в Диппионе, недалеко от Ипподрома, где в середине XVI в. помещался зверинец.

116

В Historia Patriarchica эти два эпизода объединены в один; однако ясно, что янычары, должно быть, все же сыграли свою роль в случае с Феолептом, ведь едва ли в 1537 г., то есть через 84 года после взятия города, удалось бы найти в живых кого-то из тех, кто присутствовал при этом.

117

Начиная с Гиббона историки слишком охотно отметали ее как абсурдную, даже не пытаясь понять, что за ней стоит.

118

Упомянутая выше (с. 248) церковь Святого Иоанна, если это церковь Иоанна в Диппионе, также представляет собой трудный случай, поскольку находилась в районе, в котором, по-видимому, больше не сохранилось церквей.

Content

Стивен Рансимен
Падение Константинополя. Гибель Византийской империи под натиском османов

Предисловие

Примечание о транслитерации имен

Глава 1. Умирающая империя

Глава 2. Султанат на подъеме

Глава 3. Император и султан

Глава 4. Цена западной помощи

Глава 5. Подготовка к осаде

Глава 6. Осада начинается

Глава 7. Золотой Рог потерян

Глава 8. Надежда гаснет

Глава 9. Последние дни Византии

Глава 10. Падение Константинополя

Глава 11. Участь побежденных

Глава 12. Европа и завоеватель

Глава 13. Судьба уцелевших

Приложения

Приложение 1. Основные источники по истории падения Константинополя

Приложение 2. Константинопольские церкви после завоевания

Сноски