Артуро Перес-Реверте

Боевые псы не пляшут

Arturo Pérez-Reverte

Los Perros Duros no Bailan

Copyright © 2018 Arturo Pérez-Reverte

© 2018; Penguin Random House Crrupo Editorial, S.A.U.

© Betacam-SP / Shutterstock.com

© Богдановский А., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Посвящается Сомбре, Моргану, Мордаунту, Шерлоку, Румбе и Агате

С тех самых пор, как я обрел достаточно силы, чтобы разгрызть кость, снедало меня желание высказывать все, что сберегла моя память.

Мигель де Сервантес. Разговор собак

· 1 ·

Водопой Марго

Мой хозяин ошибался, полагая, что я дерусь за него. Всюду и всегда я дрался за себя самого. В силу происхождения и по складу характера я – прирожденный боец: в те времена, о которых пойдет речь, во мне было пятьдесят килограмм весу и семьдесят четыре сантиметра в холке, а в мою клыкастую пасть поместилась бы детская голова. Я метис – плод скрещения испанского мастифа и филы бразилейро. В бытность мою щенком носил ласковую и забавную кличку, какие дают новорожденным песикам-собачкам, однако слишком много воды утекло с той поры. Прежнее имя я позабыл. И уже давно зовусь Арапом.

Гончий пес Агилюльфо[1] – существо слабосильное, но образованное и с философским складом ума – уверяет, что я рожден для боя и моя гладиаторская родословная уходит во тьму времен. По всему судя, мои предки потрошили в горах волков и медведей, а в Колизее – львов, сопровождали римские легионы и рвали варваров в германских лесах и дунайских плавнях, травили индейцев на Карибах и чернокожих беглых рабов в амазонской сельве. Такой вот, брат, у тебя куррикулюм, то бишь послужной список, говорит Агилюльфо. И, наверно, оттого – от того, что столетиями фатально обречены мы проливать кровь – у собак моей породы со щенячьего возраста глаза глядят со старческой покорностью судьбе, и душа вся в рубцах да шрамах. Человек сделал нас убийцами или вроде того. И мы это знаем.

– Привет тебе, Арап.

– Привет, коллега.

– Как насчет того, чтобы полакать анисовой?

– Когда же я отказывался от такого?

– Так пойдем.

Это Агилюльфо первым сказал мне об исчезновении Тео и Красавчика Бориса. В ту ночь я, как обычно, отправился к Водопою Марго, соседствующему с винокурней, которая сливает отходы своего производства в реку, и сидел там, время от времени лакая из желоба, и раздумывал о том о сем, о многом, да ничего особенного не надумал.

В последнее время мне вообще думать все труднее. Голова у меня уже не та, что прежде. Безостановочно крутятся в ней мысли и воспоминания, бередя давно затянувшиеся раны на морде, на лапах и на спине, отчего они будто открываются и кровоточат. Старею, наверно. У нас, у собак, это быстро происходит.

– О чем задумался, Арап?

– Не могу тебе объяснить.

Агилюльфо внимательно вглядывался в меня и явно беспокоился – и c каждой минутой все больше. В такие моменты – а они случались часто – я замирал, погруженный в думу, которая гвоздем сидела у меня в голове, а по всему телу начинали бежать мурашки странной дрожи. И виной тому были не года, а память. Не прошли мне даром два года собачьих боев, где я зарабатывал себе на пропитание: ну, все знают, что это такое – зарешеченная площадка ринга, чертова уйма потных горластых людей выкрикивают ставки, а два бойца с мутными от ярости глазами сходятся в поединке. Смертельном, спешу добавить, поединке – на не жизнь, а на смерть. Такое, сами понимаете, не забывается.

– Иногда мне кажется, будто тебя тут нет. Ушел куда-то.

– Может, и не кажется.

Агилюльфо отпил из желоба и утер морду. Говорю же – культурный пес. Его хозяин собрал большую библиотеку и часто ходит в кино.

– Ты есть, а вроде и нет тебя, – веско подытожил он.

– Вот именно.

– Быть или не быть, как сказал бард.

– Кто? Кто такой бард?

– Понятия не имею. Мой хозяин так его называет.

– А-а.

– Вроде бы пьесы сочинял.

– Надо же.

Я то и дело вновь слышу крики людей, плавающих в табачном дыму, вижу тени убитых или покалеченных мной собак, чьи зубы оставили метки не только на моей черной шкуре, но, кажется, и где-то в душе, – и ощерившись, с негромким рычанием постепенно прихожу в себя. Марго-Аргентинка, фландрская бувье, которая служит при Водопое – убирает отбросы и полиэтиленовые мешки, отгоняет кошек и голубей, чтоб не гадили тут, – рассказывает, что, как накатит на меня, я начинаю драться с пустотой, будто ошалел или взбесился.

– В таких случаях, – говорит она обычно, – лучше отвалить и дождаться, когда он уймется… Потому что Арап, когда он такой, ну просто зверь зверем. Сожрет живьем и не поморщится.

Агилюльфо, пес многознающий и немало повидавший на своем веку, уверяет, что в мире людей мне соответствуют так называемые боксеры.

– Ну, знаешь, эти – малость тронутые оттого, что их много лупят по голове и укладывают мордами в брезентовый настил ринга.

Однако со мной такое происходило редко, а чтобы так кончалась схватка – вообще никогда. Уж поверьте мне, я за свои слова отвечаю. Когда бойцовый пес и вправду утыкается носом в брезент, карьере его, а зачастую и жизни – приходит конец. Если сильно порван – его без лишних слов добивают, а если еще может шевелиться – служит «грушей» для начинающих или, изувеченный снаружи и изнутри, сторожит дом, гараж, какую-нибудь замшелую посудину. Сходя с ума от жажды, одиночества и страха.

– Про Тео так ничего и не известно, – сказал мне в тот вечер Агилюльфо.

Я нагнулся к желобу, глотнул и, обремененный заботой, так и остался – опустив голову и в буквальном смысле развесив уши. Тео был моим лучшим другом. Был и, надеюсь, остался. Мощный, крепкий и серьезный пес породы родезийский риджбек, на такого можно положиться. Без него редко обходились наши вечера у Водопоя Марго.

– Я его видел здесь две недели назад, – сказал я Агилюльфо. – И ты тоже.

– Ну, видел. Ты ушел тогда, а они с Красавчиком Борисом остались. Лакали анисовую чуть не до вечера и толковали о своих делах. Потом их обоих видели в проезде Рата.

– Кто видел?

Агилюльфо с философским бесстрастием наблюдал, как по его правой передней лапе карабкается клещ.

– Сюзи.

– Потаскушка?

– Она самая. По ее словам, оба шли себе тихо-спокойно, повиливали хвостами.

– Больше ничего?

– Больше ничего. Один, говорит, такой изысканный, щеголеватый господинчик, а второй – здоровенный барбос. Она им гавкнула в знак привета, они поздоровались и дальше пошли.

– И даже не обнюхали ее?

– Не польстились, видно.

Я улыбнулся по-нашему, по-собачьи, то есть высунул кончик языка и фыркнул раза два-три: аф-аф-аф. Сюзи – это уличная собачонка, дворняжка беспородная, сучка безотказная. Имеет обыкновение торчать у проезда Рата в ожидании кавалера, и еще не было случая, чтобы не дождалась. Иногда чуть подрощенные щенки заваливаются к ней целой ватагой – не хочется говорить «сворой», – и она принимает всех скопом. Да, в былые времена пользовался ее милостями и я, как и все окрестные кобели, если не считать Руди – также известного как Жемчужинка, – изящного серого пуделя, который в ином хоре пел.

– И с тех пор, – продолжал Агилюльфо, – никто их больше не видел. Ни про того, ни про другого ничего не слышно. И, по всему судя, Борис домой так и не вернулся.

– А Тео?

– Похоже, что и он тоже.

– Странная история.

– Вот и я про то. Он же всегда был верен своим привычкам.

Я помолчал. Тео жил и стерег сад у одной бедной и вдовой старушки, которая его за это кормила, то есть, как принято теперь выражаться, «работал за харчи». И любил валяться под натянутым на веревках бельем.

– Говорю же: давно его не видел, – сказал я, положив голову на лапы. – Да и когда виделись в последний раз, перебросились лишь парой-тройкой гавков.

Агилюльфо еще полакал немножко из желоба и вытер морду о мой бок. Потом звучно отрыгнул, распространив вокруг анисовый дух, и повалился рядом. Будучи философом – его кредо было «облай самого себя», – он позволял себе в моем присутствии некоторые вольности.

– Так вот, он тоже пропал. Я живу по соседству и потому заглянул к нему. Ни корм, ни вода не тронуты… А хозяева Красавчика Бориса уже несколько дней назад расклеили на фонарных столбах и на деревьях объявления о пропаже. Ты разве не видал?

Я только мотнул головой в ответ. Наверно, от постоянных ночевок под мостом у меня в голове стоял какой-то странный гул. Всю неделю было мне как-то не по себе. Знать бы тогда, что худшее – впереди. И уже совсем недалеко.

– Вот погляди-ка, – сказал Агилюльфо и лапой пододвинул ко мне измятую ксерокопию объявления, лежавшую на земле.

С другой стороны желоба подошла Марго, с любопытством уставилась в объявление.

– Даже на фотографиях эта дворняга выглядит потрясно.

– Это не дворняга, – с напускным безразличием уточнил Агилюльфо. – Это борзой пес с золотистыми глазами. – И, помолчав, добавил насмешливо: – Русский псовый, кажется. Аристократ собачий.

Марго всхрапнула, обозначая пренебрежительный смешок. Хотя она была наполовину или даже на три четверти фландрской бувье, выговор у нее был как у портеньо – жителя Буэнос-Айреса. Певец, исполнявший милонги, который привез ее из Аргентины, вскоре не то помер, не то уехал куда-то, не то еще что, и Марго оставалась без призора и надзора, без приюта и уюта, покуда не обосновалась у Водопоя.

– Да брось ты, мы все дворняги. Мы утеряли свою породу, как только отбились от гордой и вольной волчьей семьи и стали служить людям. Так что – все мы дворняги. Дворняги и бедолаги.

Марго была – и есть – существо резкое, колючее, вечно пребывающее не в духе и к тому же – с замашками феминистки: никто из нас не мог бы похвастаться, что хоть раз засадил ей. Однако имелись у нее, как у всех, свои слабости. И я, представьте, был одной из них. Меня она привечала, допускала к самой чистой и свежей части желоба, а когда мои демоны в очередной раз затуманивали мне рассудок, позволяла рухнуть там же и лизала мне морду и брюхо до тех пор, пока я не приходил в чувство – и в себя. После таких сеансов она, чтобы я не строил иллюзий, а за ними следом – и куры, день-два держала меня на расстоянии и, как говорится, в рамочках. Сейчас мы находились именно в этой фазе.

– И тем паче в наши времена, когда повсюду царят крохоборство и алчность, – припечатала она, кося на меня глазом. – Когда каждый готов продаться за жалкую подачку. За какую-нибудь косточку.

– Ладно бы еще – за мозговую, – сострил я.

– Вот именно. Или продать за нее товарища.

– Canis cani lupus, – сентенциозно заметил Агилюльфо. – Пес псу – волк.

И посмотрел на меня со значением, поскольку был осведомлен о моем прошлом, я же отвел глаза, сделав вид, что рассматриваю фотографию в объявлении. На ней в самом деле был запечатлен Красавчик Борис во всем своем великолепии: длинная, чистая, шелковистая шерсть, узкая, вытянутая морда, надменные бархатистые глаза, отливающие золотом, поверх антиблошиного ошейника надет другой – из плетеной кожи исключительного качества со всеми мыслимыми бирками, свидетельствующими, что носитель его привит и от бешенства, и от чумки и вообще от всего на свете. Выхоленный породистый товарищ по собачьей доле.

«Пропала собака. Кобель. Отзывается на кличку Борис, – значилось в объявлении под фотографией. – Нашедшему гарантируется вознаграждение…» и т. д. Я не очень-то разбираюсь в человеческих цифрах, но сумма показалась мне из ряда вон – подстать ему самому, его хозяевам и всему, из чего состояла жизнь этого борзого кобеля, входившего в разряд тех избранных баловней судьбы, которые рождаются на шелковых подушках, вяжутся только с самыми родовитыми сучками и берут призы на конкурсах собачьей красоты, то бишь выставках, где принимают элегантные позы перед объективами фотокамер.

– Следует признать, – сказала Марго, тоже глянув на снимок, – что этот русский дылда очень хорош собой.

Я кивнул, не споря с очевидным. Кличка «Красавчик» прилипла к нему именно за красивые глаза, но не только за них: он получал медали на выставках и его время от времени скрещивали с роскошными длинноногими блондинками, каких увидишь только на страницах журнала «Псы и собаки» или в окошках лимузинов – Тео, впрочем, уверял, что таких в природе не существует, люди их создают в фотошопе. Да. В отличие от Тео, от меня и от всех нас Борис – прирожденный триумфатор, один из тех, кто, высоко держа голову и расправив плечи, шествует по тротуару на поводке у своих изысканных хозяев, и, чуть завидев его, любой плебей семейства псовых начинает беситься от злости. И шипеть сквозь зубы: «С-сукин с-сноб!»

Я оставался рядом с Марго до вечера – все думал и лакал из желоба. Ну, или пытался. «Пытался» относится к «думал». Дело все в том, что на судьбу Красавчика мне было наплевать с высокой колокольни, а вот с Тео дело обстояло иначе. Этот родезийский риджбек – статный, мускулистый, светло-рыжей масти – мой лучший друг, уж не знаю, был или есть. Пес небрехливый, сильный, храбрый. Во всех отношениях надежный. Предки его – так же как мои – охотились на львов и беглых рабов в Южной Африке или где-то там. И это стало темой наших долгих разговоров, едва лишь однажды вечером, когда все угощались у желоба, мы свели знакомство: дело было год примерно назад, я только недавно перестал выступать на ринге. Агилюльфо или кто другой из завсегдатаев – сейчас уж не помню – упомянул, что я в свое время был местной звездой, и Тео – прежде мы никогда не встречались – с любопытством уставился на меня.

– Ну и работенку ты себе нашел, – сказал он.

– Не хуже других, – ответил я. – По крайней мере, это лучше, чем танцевать на задних лапках в цирке. Или в полиции служить.

Он раздумчиво покивал, как бы оценивая мои слова, и все глядел на меня, а язык наполовину вывалил наружу как намек на любезную улыбку.

– Так или иначе, наш здоровяк недавно оставил это ремесло, – сказала Марго, лежавшая по другую сторону желоба.

Тео заинтересовался еще больше:

– Почему же?

Спрошено было спокойно, без намека на подвох и подковырку. Я пригубил, утер пасть и наконец сказал:

– В этом деле если вовремя сам не унесешь ноги, тебя унесут.

Он не сводил с меня глаз, размышляя над моими словами. Потом шевельнул ушами, как бы в знак согласия.

– Меня зовут Тео.

– Арап, – ответил я.

Мы соприкоснулись передними правыми лапами и продолжали молча выпивать. И тут на наш Водопой нагрянула свора – шесть драчливых псов, ищущих, с кем бы сцепиться, а также претендующих на внимание Сюзи. Однако начали они с меня.

– Это ты, что ли, тот самый бойцовый пес? – невежливо прогавкал один.

– Не помню.

– А я вот вспомнил тебя… Это тебя ведь, падла, кличут Арапом?

– А если даже и так, что с того?

– А то, что за тобой должок.

Вмешательство Марго, попросившей вести себя прилично, действия не возымело. Главарь заявил, будто в каком-то притоне я в бою суродовал, как он выразился, его двоюродного брата. Кстати, вполне возможно – всех не упомнишь. Но дело в том, что эти шестеро были отпетые сволочи, шваль, сброд, годный только крыс душить, мусорные баки опрокидывать да нападать всей оравой на одного. Подонки собачьего общества.

– Да, парнишка… – напирал этот субъект. – Изувечил ты моего кузена. Живого места не оставил на нем. По твоей вине он кончил жизнь на дне колодца.

После третьей порции анисовой все шестеро принялись подзуживать друг друга, а потом ощерились, залились лаем и накинулись на меня. Шестеро же, скажу я вам – это многовато даже для профессионала. Я распорол брюхо одному, оторвал ухо и располосовал морду другому, а потом приготовился подороже продать свою шкуру, меж тем как остальные впивались мне зубами в колени и в шею, подбираясь к яремной вене. И явно собирались спровадить меня на тот свет.

– Да они ж его сейчас разорвут, шпана проклятая, – всполошилась Марго.

И тут Тео, который до этой минуты придерживался старинного и мудрого правила «не тебя… это самое – не подмахивай», а потому наблюдал за происходящим в отдалении, не суясь, куда не звали, пересмотрел свою модель поведения и зашел с козыря, бросившись ко мне на выручку. Ну, что тут скажешь? Помесь мастифа с филой бразилейро на пару с родезийским риджбеком – это очень серьезно, так что уже через мгновение с морд наших капала кровь, трое мерзавцев валялись на земле, а остальные, поджав хвосты, удрали.

– Даже выпить спокойно не дадут, – посетовал Тео, утирая морду.

И вот тогда-то, под одобрительным взглядом Марго – Агилюльфо, присутствовавший тут же, держался на почтительном расстоянии, а ушами изображал букву V, время от времени изрекая какие-то суждения: по-древнегречески, думается мне, – мы с Тео и стали друзьями. Самыми лучшими, самыми близкими. Да, таковыми и оставались бы, не появись в нашей жизни Дидо.

Когда взошедшая луна посеребрила воды канала, я прогавкал Марго «до скорого!» – Агилюльфо к этому времени уже удалился, выписывая нетрезвыми ногами кренделя и бормоча какую-то чушь, что, мол, отныне жить будет в бочке, – а сам медленно побрел к дому, если словом этим подобает называть амбар, который я сторожил.

Повторю сказанное: я не блещу умом. И даже не очень смекалист. И годы, проведенные на Водопое, не способствовали ясности мыслей – они порой мчатся у меня, как вихри. И все же надо быть тупым как конь… да нет, я ничего плохого не хочу сказать: эти четвероногие – славные ребята, но в смысле сообразительности незамысловаты, как дверная петля, да, так вот, надо быть тупым как конь, чтобы не понять, какая судьба ждет бойца, если он не сумеет оставаться на высоте. Либо он свинтит вовремя от своего хозяина, либо его уберут. И закопают где-нибудь.

Но, понимаете, я не из тех, кто сбегает. Не та порода – у нас свои правила и понятия. Хозяин есть хозяин. Плох он или ничего себе, но мой вот, к примеру, вытащил меня, одиннадцатимесячного брошенного щенка, из клетки, где я томился вместе с другими бродягами. И я перед ним в долгу. Однако люди не умеют хранить верность так, как храним ее мы. Особенно если речь идет о собачьих боях. Ясно представляя свое будущее, вернее, отсутствие его, я припомнил, что, как говорится, болезнь легче предупредить, чем вылечить, и, пока от прожитых лет и скопленной усталости не стал полной рухлядью, которой место на свалке, надо показать, что прок от меня может быть не только на ринге.

Повторяю, я не больно-то смышленый пес. Но недаром же гласит древняя мудрость, что собак жизнь учит, а не книги. И потому я рассудил верно.

Случай представился мне однажды ночью, когда пара двуногих попыталась ограбить амбар моего хозяина. Я спал невдалеке, то есть одним глазком спал, а другим все видел, потому что уже очень давно больше часа кряду спать не могу, и мне труда не составило перемахнуть через изгородь, одного злодея обратить в бегство, а другого, ощерив грозные клыки, от которых тот затрясся, будто самого дьявола увидел, – притиснуть к стене. При этом я оглашал ночь басовитым лаем – воу! воу! – покуда на шум не выскочил мой хозяин с бранью на устах и с бейсбольной битой в руках. Потом, верный своему обыкновению решать проблемы без вмешательства полиции, воришку он избил самолично, а меня наградил телячьей костью. Не кость это была, а просто мое почтение.

– Молодец, Арап, – сказал он. – Хорошая, хорошая собака.

И после этой памятной истории я, в преддверии скорой пенсии, если не тренировался перед боем или не сидел взаперти накануне, старался всегда быть наготове и пресекать подобные поползновения – и в конце концов хозяин убедился, что я могу пригодиться еще и в качестве сторожа или охранника. А потому, хоть я и начал давать слабину – намеренную и преувеличенную – и проигрывать схватки, удалось мне сохранить не только жизнь, но и ежедневную миску похлебки, а время от времени – и косточку, прививку от бешенства, свежую воду, возможность ночевать в амбаре и разгуливать по улицам в свое удовольствие, для чего надо было всего лишь перескочить через изгородь. Разумеется, с этого времени я мог вообще сделаться вольным бродягой, но говорю же: у собак моей да и вообще-то любой породы в генах заложены кое-какие правила и понятия. Да если бы и не было их, отвалить – значит искать себе пропитания на свалках и помойках, а в мои годы – восемь лет, для бойцового пса возраст почтенный, – еще и рисковать тем, что поскользнешься на банановой кожуре и загремишь в тот отдел муниципального собачьего приюта, откуда нет возврата.

Таким манером остался я при хозяине. Был пес бойцовый – стал сторожевой. И даже ошейник носил – толстую стальную цепь, спасавшую меня – вот ведь парадокс! – от собачьей каталажки, в отличие от брошенных или потерявшихся и невостребованных бедолаг, которые оканчивали там свои дни, будучи виноваты лишь в том, что документов у них – как у горного кролика.

А я никогда больше не выйду на ринг Живодерни. Никогда! По крайней мере, я так считал.

· 2 ·

Все кобели – сексисты

На следующий день я отправился к дому той старушки, где жил Тео. На веревке полоскалось белье, однако под ним против обыкновения не было моего дружка. Сущего или бывшего. Я постоял у железной калитки, откуда вскорости вышла старушенция. Тоже огляделась по сторонам, будто искала Тео, и двинула в супермаркет на угол.

А я, обуянный любопытством, – к реке: там, под мостом, мы с Тео, бывало, проводили целые часы, глядя, как идут по воде баркасы, как струится дым из фабричных труб на другом берегу. Иногда, развлечения ради погонявшись за чайками, которые поднимались вверх по течению и оказывались возле моста, мы потом снова валились наземь, отфыркиваясь и хохоча. Гляди, говорил мне Тео, гляди, какие у этих тварей острые клювы – прямо как ножи: только и смотрят, чего бы урвать. Терпеть их, сволочей, не могу. Нет, ты глянь, Арап, до чего ж подлые существа. Он их в самом деле ненавидел, хоть и на свой лад – насмешливо и спокойно. Наверно, это была детская травма – видимо, его, щенка, хотела когда-то клюнуть какая-нибудь чайка. Мне-то до них не было дела, но я любил поймать птичку и свернуть ей шею, пусть даже потом долго приходилось отплевываться перьями. Да. В общем, это были физические упражнения. Люди играют в теннис или в гольф, а мы охотимся на чаек.

На нашем обычном месте почему-то никого в этот час не было. Странно это, думал я, задумчивой короткой рысцой возвращаясь по набережной к себе рядом со взмокшими от пота двуногими в коротких штанишках и кроссовках, бежавшими от инфаркта. Нет, в самом деле, очень странно. Тео был не из тех, кто так вот, за здорово живешь, отказывается от своих привычек. Наоборот, имелись у него веские причины хранить верность этому месту. А главную причину звали Дидо.

Мы с ней познакомились однажды утром, недалеко от моста. Это был фешенебельный квартал, не чета нашему. Особняки с лужайками и всякое такое. Ее выгуливала на поводке горничная – филиппинка, кажется. Они прошли мимо, а мы окаменели при виде этой немыслимо изящной ирландской сеттерихи в красновато-золотистой шубке, которую в этот миг ерошил ветер, раздувая длинную шерсть на ушах. И, поверьте, это была не та кинодура, каких показывают в сериалах вроде «Леди и бродяга», и не та кинодива вроде знаменитой Лесси[2] – ну, чтоб вы поняли. Дидо была исключительным, просто образцовым экземпляром. До того хороша, что, казалось, асфальт плавится от одного движения ее хвоста, и с первого взгляда было видно – она это знает. Они, сучки, всегда это знают.

Одно из наших преимуществ в том, что, в отличие от двуногих, мы не обязаны соблюдать политкорректность. Можно не заморачиваться. Вот взять обезьян: целыми днями чешут, простите, тешат они похоть свою в одиночку или в виде супружеских обязанностей – а дети в восторге глядят на них из-за прутьев решетки в зоологическом саду, а родители только похохатывают. Иными словами, мы, животные, свободны от разнообразных предрассудков. Никто нас не пристыдит и не усовестит, а когда инстинкты берут верх, всегда можно свалить на то, что мы, как говорят люди, твари неразумные. Так что дают нам поблажки. Потачки, так сказать. После таких предуведомлений вы не удивитесь, узнав, что при виде Дидо – мы вскоре узнали, как ее зовут, – мы с Тео разом замерли, а потом приветствовали ее синхронным «вау-вау-вау!». Дескать, так и съел бы тебя, красотка, вместе с антиблошиным ошейником… Боже, до чего же ты хороша… Боже, как я тебя хочу… И тому подобное. Скажи такое на улице мужчина женщине, он через полчаса уже сидел бы в участке. Но мы, по счастью, не люди. Кобели, одно слово. Сексисты. Мало сказать! И тем горды.

Но Дидо, говорю же, была самка до мозга костей. И приняла наши комплименты как должное, глазом не моргнув.

– Это все вы вдвоем намереваетесь проделать? – спросила она уверенно, учтиво и весело.

– Надо будет – на подмогу ребят позовем, – ответил Тео, который за словом в карман не лез – вероятно, за отсутствием оных.

Мимолетный взгляд, которым окинула нас Дидо, был исполнен такого пренебрежения, словно она смотрела на кучку дерьма, только что наваленную кошкой – и к тому же шелудивой.

– Ну да, я так и подумала, – сказала она. – Сами, боюсь, не справитесь. Говорить-то вы все мастера, а как до дела дойдет…

Мы потеряли дар речи, а она удалилась со своей филиппинкой. С величавостью богини помахивая хвостом.

Я размышлял об этом, покуда бежал по набережной. Размышлял об этих двоих – о Дидо и Тео и о том, какая незавидная роль выпала мне в этом треугольнике. После того, первого раза, мы с Тео бродили вокруг ее дома – особняк за оградой, садовники, три автомобиля у ворот. Поначалу Дидо не баловала нас появлениями: выходила к решетке в строго отведенное время, играла с мячиком, будто нас и не было. Но однажды выбралась наружу, воспользовавшись тем, что посыльный из магазина принес какие-то пакеты. Мы с Тео улеглись под деревом на другой стороне улицы, а Дидо медленно направилась к нам. Нимало не смущаясь.

– Хотелось бы выпить чего-нибудь, – сказала она.

– Чего, например? – осведомился Тео.

Она с полным спокойствием оглядела нас.

– Удивите меня.

– И сильно удивить?

– Там видно будет.

Тут мы, само собой, повели ее к Водопою. И это сильно повысило наш престиж среди тамошней братии. При виде золотисто-рыжей ирландки Агилюльфо навострил уши и принялся цитировать какого-то Данте про какую-то Беатриче, меж тем как Марго сверху донизу оглядывала гостью с тем кислым видом, какой умеет напустить на себя только сука, когда она разбирает по косточкам стати другой суки.

– И чем же тебя угостить, красотка?

– Тем же, чем и этих двоих.

Марго окинула нас критическим оком.

– И откуда только вы, ребята, вытащили эту Барби?

– По правде говоря, это она нас вытащила.

С важным видом подошел Фидо – немецкий овчар, служащий в полицейском участке. Парень неплохой, но малость твердолобый. И не так чтоб уж кристально честный. В случае надобности ничего не стоило подкупить его – то костью от хамона, то дешевой конфеткой, уворованной у зазевавшегося ребятенка. В общем, он придерживался принципа «Живи и давай жить другим».

– Ты что – не местная?

– Это бросается в глаза, – ответила Дидо, оторвавшись на миг от желоба.

– Ну-ка, ну-ка, дай-ка взглянуть… – и он осмотрел ее ошейник, убедившись, что все в порядке. Привита и от бешенства, и от всего прочего. Указаны даже ее кличка и адрес.

– Если решишь посадить ее, меня кинь в ту же камеру, – сказал Тео.

– И меня, – добавил я.

Фидо глядел растерянно, не зная, то ли разозлиться, то ли принять за шутку. Я же сказал, что, как и положено полицейскому, он был не очень смекалист. Но службу понимал не хуже Рин-Тин-Тина[3]. В задумчивости он почесал морду.

– Негоже приличной барышне разгуливать в такой час в таком квартале.

– Спокойно! – вступился Тео. – Она – со мной.

– И со мной, – встрял и я.

Дидо посмотрела на нас и спросила ехидно:

– Вы вообще все делаете на пару?

– Почти все.

– Amicitia lucet aequales, – сообщил Агилюльфо. – Как сказал Цицерон, «Дружба осеняет равных».

– Равны во всем, во всем? – спросила Дидо, не сводя с нас глаз.

Мы доказали ей это попозже, под нашим мостом. Уже вечерело, и в лиловатом свете заката мы, как принято говорить, «не комплексуя», трахнулись. Говорил и повторю: Дидо была настоящая секс-бомба. Мало того что красива, но еще и бесконечно уверена в себе. И знала, на что идет. И есть тут еще одна подробность, которая говорит красноречиво не только о ней, но и о том, какой был Тео и какой – я. Мы начали облизывать ей уши, и оба изготовились прожарить ее, а Дидо, урча от наслаждения этим трио, предоставила нам себя. И тут вот поверх ее головы Тео глянул на меня, как он умел – со спокойной насмешкой сообщника, будто говоря: «Давай, товарищ, иди первым». И едва лишь я пристроился, обхватив Дидо передними лапами за бока, кольнуло меня нежданное угрызение совести. Возникла перед глазами картинка, вечно не дававшая мне покоя, – новорожденные щенята, брошенные в мусорный бак. И всякое такое, ну, сами понимаете.

– Залететь не боишься? – спросил я.

– Дурак, я стерилизованная.

Вот, кажется мне, с этого мига я и начал терять ее – терять, еще толком не заполучив. Пренебрежительный тон Дидо и глумливый взгляд Тео в очередной раз напомнили мне, что джентльменам суки неизменно предпочитают шпану. Окончательная ясность придет ко мне чуть попозже, когда Тео кончит. Пока же я – торопливо и неуклюже, потому что верзилы вроде меня всегда неловки в обращении с дамами, – влез на Дидо, которая свела свое участие в процессе к тому, что стояла смирно, в такт сгибая и разгибая задние лапы. Подчинялась, но – не более того. Зато когда меня сменил Тео со своими хулиганскими ухватками, со своей гадкой улыбочкой – язык высовывается между клыков, – вытянула шею, изогнулась и принялась страстно покусывать его, заходясь при этом в истошном лае. Вот уж точно – завывала как сука в поре.

В нерешительности я остановился перед домом Дидо. Потом пересек улицу – причем меня чуть не сшиб автомобиль, несшийся как угорелый, – и подошел к ограде. Гавкнул дважды: один раз – коротко, второй – протяжно, нашим давним сигналом сообщив о своем присутствии. И вот наконец появилась Дидо. Ее, должно быть, недавно выкупали, потому что шерсть казалась особенно мягкой и шелковистой. От нее приятно пахло шампунем «Клин Дог», и вся она, включая трюфель носика, сияла чистотой. Мне захотелось сунуть морду меж ее задних лап – и умереть там.

– Тео пропал, – выпалил я без предисловий.

– Знаю, – ответила она. – Две недели уже не видела его. Хотя с ним такое частенько бывает. Испарится куда-то бесследно, а потом возвращается с улыбочкой и нюхает у тебя под хвостом, как ни в чем не бывало.

– Он ушел вместе Красавчиком Борисом, знаешь такого?

– Знаю. Он живет в конце этой улицы.

– Ну, так вот, оба исчезли. Бориса ищут, расклеили объявления. А до Тео, само собой, никому дела нет.

– Тебе-то есть, как я посмотрю.

– Мы же с ним друзья.

– Друзья.

Она тряхнула головой, взметнув длинную шерсть на ушах.

– Будь так добр, держи меня в курсе. Ты на Водопое бываешь по-прежнему?

– Конечно.

– Если узнаешь что-нибудь – дай мне знать.

Я молча кивнул. Дидо просунула морду между прутьев ограды и внимательно оглядела меня.

– В последнее время вы с ним мало разговаривали, да?… Он мне так сказал.

– А что еще он тебе сказал? – спросил я, силясь сохранять спокойствие.

– Сказал, что вы как-то отдалились друг от друга. Из-за меня.

– Не из-за тебя, – я вывалил язык между клыков. – Ты-то здесь при чем? Ты – собачка вольная.

Она продолжала внимательно разглядывать меня.

– Тео… знаешь, он какой-то особенный пес… Не похож на всех прочих… Стоит ему лишь лизнуть меня, как он умеет, у меня ноги подкашиваются.

– Меня это не касается.

– Мне очень жаль, Арап… Правда. В конце концов, мы – животные. И есть такое, где нас ведет не разум, а инстинкт. Тео…

Я отпрянул от ограды.

– Прощай, Дидо. Еще увидимся.

– Погоди… – она придержала меня зубами за ошейник. – Ты – славный пес, Арап. И достоин хорошей подружки.

– Почем ты знаешь, чего я достоин?

– Тео рассказал мне твою историю. О боях насмерть… Чудо, что ты выжил.

– Трепло твой Тео.

– Знаешь, он очень любит тебя. И сказал мне как-то, что, мол, единственная помеха нашему с ним счастью – это боль, которую мы причинили Арапу.

Люди пожимают плечами, демонстрируя безразличие, а я махнул хвостом.

– Не важно. Предпочла бы ты меня – больно было бы Тео.

Она призадумалась на миг, помотала головой.

– Чего-то я сомневаюсь, что ты пожертвовал бы дружбой ради меня, а? Скорее бы отказался, разве не так?

– Этого мы уже никогда не узнаем, – ответил я.

И пошел прочь.

В тот же день, но попозже, среди наваленного грудами мусора, который никто не убирал, я допросил Сюзи, потаскушку с проезда Рата. И поначалу не узнал ничего нового. Она тоже в последний раз видела Бориса и Тео перед их исчезновением.

– Шли спокойно, бок о бок. Ничего необычного – были такие, как всегда. Я им гавкнула – не хотите ли, дескать, мальчики, отдохнуть, но они и ухом не повели. Тео рассеянно улыбнулся мне – так, слегка. А Борис даже не взглянул в мою сторону, шел, отставив и напружив хвост в своей манере… Я еще подумала: «Ах, ты, воображала, куколка из дерьма, баловень, строит из себя тут невесть что, понимаешь… Чтоб тебя, думаю, мусорный фургон переехал!»

– Не припомнишь ничего такого, что бы мне пригодилось?

Сюзи, рывшаяся в разодранном пакете с отбросами, на миг прервала свое занятие и задумалась. Чуть поодаль, устроившись меж мешков с мусором, пялили на нас красные злые глазки две крысы.

– Да нет вроде бы… – сказала она, а потом, помолчав в сомнении, вскинула голову. – А вот на следующий день я слышала, как об этом толковал кто-то из дружков Текилы.

Я навострил уши – их мне обрубили, хотя и не слишком сильно, готовя к боям в былые времена, – потому что Текилой прозвали мексиканскую эмигрантку – собаку непроизносимой породы ксолоитцкуинтли. Та еще стерва. Тварь опасная и бессовестная. Ее шайка бродячих псов контролировала весь оборот костей и мясных обрезков на другом берегу реки, возле нового моста.

– Какой именно?

– Один из ее охранников: такой приземистый, коренастый боксер-полукровка со светлым пятном вокруг одного глаза. Он подкатился ко мне внаглую, а я для затравки спросила, знает ли он такого Красавчика Бориса. Сперва он придуривался, делал вид, что не понимает, о чем речь, а потом сказал так: «Как поработает спарринг-партнером, его и родная мать не узнает».

При этих словах у меня во рту пересохло.

– Он так сказал?

– Этими самыми словами.

– Он произнес слово «спарринг»?

– Ну, говорю же.

– А про Тео – ничего?

– Ничего.

Я погрузился в размышления, и были они безрадостны. И показалось даже, что небо над городом потемнело. Тут я обнаружил в мусоре заветренный ломтик жареного сала очень соблазнительного вида. Сюзи глядела на него с вожделением, но претендовать не решалась.

– Спасибо, – сказал я.

И лапой придвинул угощение ей. Она поглядела на меня удивленно, а потом с удовольствием смолотила.

– Ты – настоящий рыцарь, – сказала Сюзи, с довольным видом виляя хвостом. – Не хочешь ли пошалить немного перед уходом?

И очень непринужденно развернулась ко мне кормой. Я качнул головой:

– В другой раз как-нибудь.

– Ладно. Захочешь – знаешь, где меня найти.

– Да уж знаю. Береги себя, Сюзи.

– И ты, чемпион.

Мне было приятно, что она назвала меня так. Ерунда, конечно, но давно я такого не слышал. Давно уж, очень давно все снова называют меня просто Арапом.

Я все ворочал в голове эти тягостные мысли, когда перед новым мостом произошла неприятная встреча.

Доберман Гельмут с двумя приятелями лежал на тротуаре перед книжным магазином своего хозяина. Магазин называется, кажется, «Убер Аллес»[4] и торгует в основном книгами о Второй мировой, биографиями какого-то Гитлера, который вроде бы уж давно околел, – и прочим подобным добром. Покупатели тут все как на подбор – бритоголовые, в армейских ботинках и пилотских куртках. Поскольку время от времени происходит мордобой, туда регулярно приезжает полиция. Гельмут, как я сказал, принадлежит владельцу, а двое других – еще один доберман и бельгийская овчарка – его клиентам или друзьям. Все трое были привязаны к фонарному столбу, поскольку склонны искать приключений на собственную задницу и устраивать драки. Кто другой обошел бы их сторонкой, перейдя на другую сторону или вообще убравшись в другой квартал. Но кое для кого такое невозможно. Репутация важнее всего прочего. Так что не пристало мне сворачивать с дороги из-за неонацистского пса. Или даже троих. Я сворачиваю, только если грозит встреча с козлами двуногими в зеленых фургонах – муниципальными собаколовами. Тут гляди в оба, потому что эта встреча тебе обойдется чересчур дорого. Но в тот день их было не видать.

– О-о, Арап, какая встреча! Ты – и в наших краях!

Гельмут, заметив меня, поднял голову. Я остановился как раз в той точке, до которой дотягивался его поводок. И даже чуть ближе. Нашли чем пугать.

– Как дела, Гельмут?

– Сам видишь – идут.

– И неужто ни одна еврейская собака тебя пока не порвала?

Гельмут, осмысливая услышанное, уставил на меня свои желтые свирепые буркалы. На ошейнике рядом с жетончиками прививок я заметил свастику. Он был малость глуповат. Я говорил негромко, спокойно, глядя прямо на него и так, чтобы ему были видны мои клыки. Через миг Гельмут обернулся к овчарке.

– Слыхал, Дегрель?… Арап сегодня решил пошутить.

– Но у него ни пса не получилось, – проворчал тот.

Второй доберман рвался с поводка, нагло лез на рожон. Был он тощий такой, нервный, с вытянутой, опасной мордой.

– Наверно, ищет, кто бы его поучил, – прогавкал он.

Я медленно развернулся в его сторону, открывая ему всю панораму, которую предъявляет пес, когда желает, чтобы его не трогали, – уши торчком, губы растянуты, клыки оскалены, взгляд пристальный, тело напряжено и хвост упруг.

– Ищу, – сказал я.

Доберман, наверно, уловил смысл моего высказывания, потому что закрыл пасть и перестал натягивать поводок. Гельмут насмешливо покосился на приятеля:

– Никогда ничего не начинай, если не уверен, что сумеешь докончить, Генрих. Особенно – если имеешь дело с Арапом.

– Ладно, еще повстречаемся, – пообещал Дегрель. – И без поводка.

Желтый взгляд Гельмута скользил по мне с любопытством.

– Это же не твой квартал… Может, чем помочь тебе?

Я посмотрел на него с сомнением. Эта коричневая зверюга опасней, когда любезничает, чем когда угрожает. Но, впрочем, я рассудил, что ничем не рискую, если отвечу.

– Я ищу Текилу и ее приспешников.

– А-а, мразотную сучку – подпольную торговку?

– Ее самую.

Гельмут переглянулся со своими спутниками.

– Редкая сволочь. Эти эмигранты наезжают к нам и ведут себя как дома. Шваль уголовная, все до единого… Подонки. И всем наплевать. Европа катится в задницу, и никому ни до чего нет дела.

– Нам есть! – возмущенно гавкнул Дегрель.

Гельмут кивнул так энергично, что закачалась висюлька-свастика на ошейнике.

– В критические моменты истории, – сказал он, – всегда находится отряд дисциплинированных псов, которые спасают западную цивилизацию.

Дегрель зааплодировал ушами:

– Аминь!

– Подобно нашим пращурам, служившим в Аушвице.

– Или в Дахау.

– Нет уже таких псов в наше время…

– Ни псов, ни сук.

– Честь им и слава.

Все трое вытянулись и вскинули правые передние лапы. Хватит с меня, подумал я и пошел своей дорогой вниз по улице.

· 3 ·

Бывают самочки опасны

Нелегко оказалось проникнуть в логово Текилы. К заброшенному гаражу, где обосновалась мексиканка, вел узенький проход, охраняемый двумя бегемотоподобными и страховидными пиренейскими мастифами – черным и белым.

– Передайте Текиле, что я хочу ее видеть.

– А ты что за хрен такой с горы?

– Делай что говорят.

Один из мастифов мордой подтолкнул меня к стене, расписанной граффити, а второй пошел докладывать. И вскоре меня пропустили. Текила возлежала в гараже на груде покрышек. Свет не видывал более уродливой твари. Совершенно голая, если не считать гривки между ушей – чистокровная ксолоитцкуинтли, которых разводят у них на родине как некую диковину: они все прямые потомки собачек, служивших древним ацтекам или еще каким-то тамошним племенам, а потому ценятся они очень высоко. Рассказывали, будто Текила сбежала из столицы, добралась пешком до Веракруса, а оттуда на контейнеровозе зайцем приплыла к нам в Испанию. Она была на редкость сообразительна и безжалостна, так что уже через год стала верховодить в этой части города. Стала боссом боссов. Настоящее ее имя – Лупе – забылось, она стала именоваться теперь Королевой Текилы, а группа «Северные Кабыздохи» сложила про нее песенку, где были такие слова:

Бывают самочки опасны

Ничуть не меньше кобелей,

Пускай на вид они прекрасны,

Но зубки щерят злого злей.

Она взглянула на меня безо всякого интереса. С одного боку стоял охранник – метис боксера, тот самый, о котором, судя по светлым пятнам, и толковала Сюзи, а с другого – старый и очень тощий испанский борзой с вытянутой, как положено, мордой и смышлеными глазами, исполнявший обязанности секретаря, советника или еще кого-то в этом роде. В глубине гаража ошивалось еще полдесятка собак разных пород и мастей. И у всех был вид брошенных, с трудом выживших, всем обязанных Текиле, а потому – по первому ее слову готовых ринуться доставлять запрещенный товар, или мошенничать и плутовать, или просто рвать кого-нибудь в клочья. Общество тут собралось, прямо скажем, не очень симпатичное, тем более что встретили меня недобрыми взглядами.

– Чего надо? – без предисловий осведомилась Текила.

– Друзей своих ищу.

– О, как… А сюда-то тебя зачем занесло?

Я покосился на боксера – широкие, выгнутые лапы, крепкие плечи, мутный взгляд. Плотный, как мясная туша, и чувств примерно столько же. Интеллектом явно не блещет. Если дела пойдут не так, первой атаки надо ждать от него. Испанский борзой меж тем не сводил с меня оценивающего меланхоличного взгляда.

– Кто-то из твоих говорил о них.

Текила посмотрела на меня недоверчиво:

– Кто говорил? Кому говорил? О чем говорил?

– Не важно, кто и кому, – отвечал я спокойно. – А вот о чем, вернее, о ком – важно. Одного из них зовут Тео, он мой друг. Рыжий родезиец. Может, тебе прогавкали о нем что-нибудь?

– Может, и прогавкали. Но я все равно не понимаю, как это вяжется с твоим появлением здесь.

– Я ищу его. Он пропал вместе с еще одним псом, с Красавчиком Борисом.

Борзой испанец повернулся к ней, и они переглянулись. Потом Текила яростно почесала загривок задней ногой. В этом гараже, подумал я, примиряясь с неизбежностью, блохи, наверно, кишмя кишат.

– И что же сказал один из моих парней?

– Он произнес слово «спарринг».

Я старался не смотреть в сторону боксера, но все же заметил, что он заерзал на месте. Это не укрылось и от внимания Текилы, пославшей ему злобный взгляд.

– Это значит… – добавил я.

– Сама знаю, что это значит, – оборвала она.

И вопросительно взглянула на борзого, а тот медленно наклонил голову в безмолвном одобрении.

– За бесплатно только птички поют.

– За хорошие сведения – заплачу.

– Да лучше в целом свете не найдешь, дурень.

– Тогда – заплачу. Беспрекословно.

Она взглянула с насмешкой:

– Чем? Чем ты заплатишь?

– Не знаю. – Я задумался на миг. – У меня всего имущества – ошейник.

– Ошейники надевают на рабов, – сказала Текила презрительно.

– Может быть, – согласился я. – Но на нем висят такие штучки, которые могут спасти от живодерни.

Теперь она осмотрела меня с ног до головы, словно оценивая, и наконец вымолвила.

– И все равно – ты вроде бы не из хозяйских псов.

Я безразлично махнул хвостом:

– Каждый устраивается как может.

Мы еще немного поиграли с ней в гляделки.

– А ты бы что предложила? – спросил я наконец.

Текила задумалась. Потом взглянула на своего советника и ощерила клыки – мелкие, желтые и гнилые – в довольной улыбке. А я спросил себя, какой именно пакости она от меня потребует.

– Как тебя зовут?

– Арап, – опередил меня борзой советник.

А я поглядел на него с любопытством: откуда это он меня знает?

– Это который бойцовый пес? Был чемпионом, а потом ушел или его ушли?

– Он самый.

– Ну, надо же…

Они долго рассматривали меня: боксер пялился, борзой был задумчив, голая мексиканка забавлялась от души. И наконец вопросила:

– Знаешь супермаркет возле моста?

– Знаю.

– Там в глубине – мясной отдел. И там всегда до чертовой матери отличных отбивных и антрекотов. Притащи мне добрый кус мякоти – и мы потолкуем о спарринге и о чем хочешь. Расскажем и о твоем дружке, и о втором тоже.

Я размышлял секунд пять. Хотя размышлять тут было особенно не о чем.

– Ладно.

– Мякоть, запомнил?

– Ясно. Она сочней.

Сучка эта рассыпалась довольным хохотком. И подбородком показала на меня боксеру и борзому:

– Вот, вашу мать, учитесь. Настоящий боец. Не рассусоливает.

Все получилось проще некуда – плевое вышло дело. Я остановился в дверях супермаркета и заглянул внутрь. У входа, привязанная поводком к велосипеду, ждала хозяина маленькая собачка, которая поглядела на меня с любопытством и сказала надменно:

– Я бы на твоем месте не торчал здесь. Того и гляди, приедут люди в зеленом таком фургоне, а они не любят, когда собаки гуляют сами по себе.

Я взглянул повнимательней. Это был кобелек йоркширского терьера, чистенький и ухоженный, с шелковистой кудрявой шерсткой, очень весь такой вылощенный и стильный. Такие обычно передвигаются у хозяйки на руках, а спят на диванных подушках. На темени у него был даже завязан бантик, чтобы шерсть не лезла в глаза.

– Что там внутри? – спросил я.

– Выбор неплохой. Разного собачьего корма полно, – он высокомерно вздернул бровь. – Есть «Ройял Фокс», не знаю, слыхал ли ты про такой. Высший сорт, разумеется. Мне только его и дают. Еще есть конфетки чудесные – чтоб погрызть.

– А для людей? Мясо хорошее?

– Первоклассное. «Ангус», «Кобе» и прочее. Мои хозяева любят такое… иногда и мне кусочек перепадает – с ума сойдешь, до чего ж вкусно.

Я слушал его болтовню и рассеянно кивал. И разглядывал торговый зал, прикидывая и примеряясь. Потом облизнулся и сказал:

– Вот что, коллега… Смотри тут в оба. Я – скоро.

– Что-что?

Но я, ничего к сказанному не прибавив, сделал глубокий вдох, стиснул челюсти и, разогнавшись, на полном ходу ворвался в магазин. Покупатели шарахнулись в стороны, как от нечистой силы, а я подбавил им ужаса, негромко взлаивая. Справа были кассы, а слева – широкий проход вдоль полок с какими-то коробками, бутылками и еще всякой всячиной. Мясной отдел и вправду располагался в глубине, рядом с гастрономическим отделом и рыбой. Кругом слышались крики и вопли, но мне было недосуг останавливаться да озираться. Поскальзываясь на гладком полу, я домчался до витрины, с разбегу вскочил на нее и на миг застыл в сомнениях перед щедрым развалом красного мяса и великолепными связками черных толстых колбас на крючьях. Однако дисциплина для меня – дело святое. Сказано же было «мякоть», а прямо передо мной лежал дивного вида здоровенный оковалок – килограмма на три самое малое. Не обращая внимания на мясника, который при моем появлении шарахнулся в испуге, я схватил мясо и кинулся назад.

– Вот же сукин сын! – не сдержал восхищения воспитанный йоркшир, когда я стрелой пролетел мимо.

– Ну, ты силен… – высказалась Текила, уписывая, что называется, за обе щеки.

Прочие, включая меня, наблюдали за ее пиршеством – борзой советник, боксер-телохранитель, полдесятка приспешников, которые, любопытствуя, подошли поближе. Время от времени все они оборачивались ко мне и поглядывали – совсем не так, как раньше. Пока меня не было, разнеслась весть – тут, конечно, расстарался болтливый сплетник боксер, – что я и есть тот самый Арап, который был знаменитостью еще год назад. И потому меня рассматривали довольно почтительно, хоть и старались по возможности глазами со мной не встречаться, а любовались моими шрамами. Знали, что мало кто из бойцовых псов может рассказать о своих боях, и наверняка недоумевали, как же это мне удалось выжить.

Текила тем временем завершила празднество. Смолотила в один присест два кило мяса и, накушавшись, презрительно отодвинула остатки боксеру и прихлебателям, а те жадно накинулись на них. Один лишь борзой советник, неотрывно смотревший на меня, сохранил выдержку, то есть приличия. Мексиканка перевела на него свои злые глазки и ощерилась улыбкой.

– Мы слово держим, обещанное – свято, – и мотнула головой в мою сторону. – Давай, Руф, расскажи ему все, что мы знаем о его дружках.

Руф отвел меня в сторонку. Как я уже говорил, в советниках у Текилы состоял испанский борзой. Очень поджарый, серой масти, с тонким, загнутым кверху хвостом, с вытянутой, тощей мордой и умными печальными глазами. Я только теперь разглядел, что у него от загривка до горла на манер ошейника тянется шрам от давней и глубокой раны, но промолчал. Но Руф заметил, что я заметил, высунул язык в беглой невеселой улыбке и сказал:

– В другой жизни я был охотником.

Я кивнул. Дело известное – слишком даже. История борзых и гончих, которых, после того как они теряют охотничьи качества, хозяева в награду за многолетнюю беспорочную службу вешают на дереве.

– Тебе повезло, однако. Ты можешь рассказать.

– Меня повесили на проволоке. Я так бился в удушье, что сук не выдержал. Двое суток я бежал куда глаза глядят, волоча его за собой… Какой-то пастух снял с меня петлю.

Все это было изложено бесстрастно и равнодушно. Я поглядел на него с интересом:

– А чего ж не остался с пастухом?

– Да у него уже были две овчарки… очень ревнивые. Приняли они меня не слишком радушно, так что, подкрепившись, я ушел от греха подальше… Чуточку зазевался бы – эти твари бы меня прикончили.

– В деревне нравы суровые… Ты мог и не знать этого.

– Я и сейчас не знаю.

Мы стояли бок о бок на берегу реки, откуда видно было новый мост и город на той стороне. На причале из бетона и сгнившего дерева улеглись, положив голову на лапы и созерцая пейзаж.

– Давно состоишь при Текиле? – осведомился я.

– Целую вечность. Одиннадцать месяцев.

– Не скучаешь по прежнему житью – когда мчался здесь, зайца травил?

Он меланхолично улыбнулся:

– Я скучаю по своей юности. Когда был щенком, потом подростком и верил, что мир принадлежит мне.

– И что люди – это добрые и верные божества.

– Да… и в это тоже. Даже прежде всего прочего – в это.

– Кое-кто из них такой и есть.

– Ты сам сказал: «кое-кто».

Мы помолчали, глядя на высокие здания на другом берегу и на вереницу машин, мчащих по мосту. Под опорами мола, в тинистой воде плавал дохлый кот. Руф проследил направление моего взгляда и почесал за ухом.

– Мы его убрали два дня назад.

– Не спрашиваю, за что.

– Да можешь и спросить. Мне скрывать нечего. Паршивый был кот, вороватый и чересчур любопытный. Считал себя звездой телеэкрана. Вторым Сильвестром[5].

– Понятно.

– Ну и вот, как говорит Текила, он отбыл на тот свет.

– Ясно.

Он поковырял в зубах когтем.

– Под Текилой можно жить… Она, конечно, свирепа, как истая мексиканка. Но справедлива.

– Она слушает твои советы?

– Чаще всего.

Теперь уже он стал с интересом рассматривать меня – мои отметины на морде и на туловище.

– Много слышал про тебя, Арап. Ты в свое время просто гремел.

Я промолчал. И продолжал рассматривать кошачий труп.

– Первый раз вижу, – продолжал Руф, – чтобы кто-то уцелел в собачьих боях и потом разгуливал в ошейнике, как ни в чем не бывало.

– Это долгая история.

– Могу себе представить… А скольких ты убил или искалечил? Пятнадцать? Тридцать? Пятьдесят?

– Не знаю. Не помню.

Руф рассеянно скользил взглядом по грязной воде.

– Твоего дружка и второго пса, что был с ним, поймали люди. Они устраивают собачьи бои – вроде тех, в которых ты участвовал. Рыщут по городу и ловят собак. На тех, что поплоше, послабей, натаскивают других. А сильных и крепких делают бойцами.

– Про этих я и сам знаю, – оборвал я. – Ты мне скажи, кто похищает.

Борзой саркастически прищелкнул языком.

– Они торгуют наркотой и выращивают бойцовых псов. Это очень опасные люди.

– Ты точно знаешь?

– Точней некуда. Нам насвистела об этом одна полицейская собачка из антинаркотической службы: мы ей платим, и она время от времени приносит весточки.

– А это случайно не Сниф, золотистый ретривер? Ну, который в аэропорту чемоданы нюхает?

Руф поглядел на меня пристально и очень серьезно:

– Никаких имен, – сказал он и о чем-то задумался. Потом опять опустил голову на лапы.

– Еще рассказывают, что…

– Сниф рассказывает?

– Да кто бы ни был. Рассказывают, говорю, что их обоих используют как спарринг-партнеров. Бойцов на них учить будут.

Я закрыл глаза. И в памяти, или в воображении, или что там еще у нас имеется, все предстало мне вновь. Измученные старые боевые псы, ожидающие, когда последует смертельный укус; испуганные собаки, которых выводят перед тобой, чтобы возбудить и раздразнить тебя, а хозяин, до поры придерживая за ошейник, науськивает, натравливает, горячит, покуда не разъяришься вконец. Давай, Арап, вперед, Арап, убей его, Арап, убей, убей, убей. Будь молодцом, Арап. Не подведи, Арап. Хорошо, Арап, хорошо! Дерись, Арап, разорви его в клочья. Убей его. А потом спускают наконец, и ты налетаешь на несчастного пса, который напрасно щерится и в ужасе вертится, отстаивая свою жизнь, а иногда и этого не делает, а просто мечется в тесном пространстве площадки или, прося пощады, валится на спину, задирает все четыре лапы, подставляет тебе голое брюхо или беззащитное горло и лапами закрывает глаза, чтобы не видеть, как ты, остервенясь, начнешь полосовать его зубами или сразу вцепишься в горло и испачкаешь морду красной горячей кровью, вопьешься, раздирая шерсть и мясо, рассекая клыками вены под отчаянный визг и лай своей жертвы. Хорошо, Арап, хорошо! Ты заслужил рукоплескания и косточку. Хорошая собака.

– Если прошло уже две недели, вряд ли они живы, – предположил Руф. – Крепкие псы?

Я ответил не сразу. Помотал головой, отгоняя воспоминания, однако не больно-то преуспел в этом.

– Борзой – совсем не боец, его на пол-укуса еле хватит, – сказал я наконец. – Зовется Красавчиком, и этим все сказано.

– Ясно. Выдержит не больше двух схваток – и конец.

– А второй – да, здоровяк. Родезийский риджбек, я говорил. Мощный пес.

– Ну, тогда дело другое. Выстоит. Или сам станет бойцом.

– Знаешь, где они?

– В квартале Каньяда-Негра есть какие-то халупы-развалюхи. Вот там их и держат в клетках и выводят на тренировки. Издали слышно, какой лай там стоит, так что не заблудишься. Чемпионов потом везут на Живодерню.

Это зловещее слово опять погрузило меня в прошлое. Живодерней прозвали заброшенный заводской цех на окраине города – там и происходили собачьи бои. Человечьими законами они запрещены, но полиция, по ей одной известным причинам, смотрит на них сквозь пальцы. Густой табачный дым, пот, свирепый многоголосый крик, засаленные купюры, переходящие из рук в руки. Там на ринг к тебе выводят не более или менее беззащитных противников, а бойцов того же класса, что и ты. Подготовленных профессионалов с отточенными клыками, тугими мышцами и слепым инстинктом убивать, и ты становишься перед ними, выбросив из головы все, что не относится к схватке на выживание. Ради того, чтобы в очередной раз – и кто знает, не в последний ли – не приплыть к Темному Берегу.

– Ты ведь, надеюсь, не пойдешь искать их? – Руф смотрел на меня с пристальным любопытством. – Попадешься – кончишь как они.

Просунув язык меж клыков, я посопел, по-собачьи изобразив горькую улыбку.

– Таким, как они, я уже был.

· 4 ·

Жить – опасно

Под вечер я вернулся к Водопою. Как уже было сказано, я – тугодум, и мне нужно время, чтобы пережевать мысли, роящиеся в голове. Тамошние обитатели знали меня отлично, а потому, увидев, как я – с повисшими ушами, с вяло болтающимся хвостом, с полуоткрытой пастью, где видны зубы, – задумчиво лакаю из желоба, не приставали ко мне, оставили в покое. Все знали, что Тео и Борис пропали и что я их ищу. В нашем собачьем мире новости распространяются мгновенно, и нам для этого не нужны ни телефоны, ни дурацкие ватсапы, ни прочий электронный вздор, придуманный людьми. В одном конце города кто-нибудь тявкнет, остальные услышат и повторят-подхватят, и очень скоро всем все известно. Сучка-бигль нашего мэра сбежала с кобелем сибирской лайки, такая-то кокер-спаниелька принесла четырех щенков, Арап разыскивает Тео и Красавчика Бориса. Как-то так. В этом роде. «Гав-гав радио», мы его называем.

Марго время от времени поглядывала на меня с тревогой, но лишь раз спросила:

– Все нормально, Арап?

– Нормально.

– Ну, ладно тогда.

Один только Агилюльфо не смог превозмочь себя – это было выше его сил. И, конечно, он подошел, стал рядом, похлебал из желоба, краем глаза косясь на меня, отпустил несколько дурацких реплик насчет погоды, кстати процитировал какого-то древнего грека и наконец толкнул меня локтем в бок.

– Ну, что нового?

Ответа он не получил. Анисовая вода отдавала горечью. Я облизнулся.

– Afflictis lentae… – произнес он торжественно. – Медлительно влекутся дни в печали.

– Иди в задницу, умник.

Марго, слышавшая этот диалог с другой стороны желоба, критически взмахнула хвостом:

– Не лезь к нему. Видишь – он не в настроении.

– Друзья на то и существуют, чтобы разгонять тоску, – сообщил Агилюльфо. – Таков наш собачий долг.

– Да что ж ты такой настырный, а? Посмотри на него – по всем приметам он сейчас цапнет тебя.

Агилюльфо обеспокоенно глянул на меня, стараясь угадать мои намерения.

– Я – против любых форм насилия, – обходительно сообщил он. – И вы это знаете.

– Вот и вали отсюда, – сказал я. – Слушай, что эта сука говорит.

Мой тон не пришелся Марго по вкусу.

– Нет ли в этом слове второго смысла, а?… Или сболтнул не подумав, кретин?

И уставилась на меня довольно злобно. Я бы сказал – агрессивно. Есть такие собачки, у которых и боевой дух, и клыки крепче, нежели у нашего кузена волка, и особью именно такого рода – женского притом рода – была фламандка Марго.

– Тихо-тихо, – сказал я. – Утихомирься, малютка.

– В штанах у тебя малютка, – огрызнулась Марго.

– Да будет мир меж вами, – возгласил Агилюльфо, который уже успел предусмотрительно отойти в сторонку. – Pax romana. «Римский мир» – долгий и прочный. Помолчим и поразмыслим.

– Пасть заткни, зануда. Бездельник.

– Ну, хватит уж, – вмешался я. – Перестань.

И должен был улыбнуться, вывалив пол-языка, хотя улыбка эта, будь она проклята, нелегко мне далась. Впрочем, эти двое знали меня хорошо – или по крайней мере достаточно, – чтобы замолчать. Все эти дни я пребывал в самом что ни на есть похоронном настроении, и добрая ссора очень бы помогла выгнать наружу гнездящихся в душе демонов. В голове у меня толпились воспоминания, перемешиваясь с теми картинами, которые за последние часы породило воображение. Оскаленные пасти, лай, пот. Сумасшествие и кровь. Я подумал, что теперь во всем этом тонут и Тео с Борисом, и мне захотелось завыть во всю мочь на луну и на солнце. На собак и людей. Еще я подумал и о Дидо. У-у, м-мать их так…

– Привет честной компании!

Это прогавкал некто Руди, только что появившийся у желоба в сопровождении такса Мортимера. Руди – или Жемчужинка, как он предпочитает, чтобы его называли, – это кудрявый пудель голубовато-серой масти, всегда идеально подстриженный и расчесанный, с помпоном на хвосте и шапочкой на голове. Картинка – умереть не встать. Образцовый, выставочный экземпляр приверженца любви однополой. Сволочной беспокойный нрав часто гонит его из дому – он живет у двух сестер, незамужних и немолодых – и приходит к нам на Водопой в поисках сильных ощущений. Руди питает необоримую слабость к уличным беспородным псам, которые по его просьбе хлещут его хвостом и обращаются к нему в женском роде.

– Что будешь пить, Жемчужинка? – спросила его Марго.

– Как всегда.

– Повезло тебе, потому что ассортимент нашего заведения ограничен этим «как всегда». А ты, Мортимер?

– То же самое. Глоток анисовой.

– Прошу вас, – Марго мотнула головой в сторону желоба. – Угощайтесь.

Мортимер – личность примечательная. Низенький, крепенький и самоуверенный. Порой до нахальства. Жесткошерстный такс желто-коричневого окраса с длинным туловищем на коротких лапах. Поколения и поколения его предков были охотниками, без устали преследовали добычу. От них он унаследовал крупные и острые клыки, которые, впрочем, никогда не пускал в ход. Его еще щенком разлучили с братьями и сестрами – он был шестым в помете – и привезли в город. Прочие остались в деревне, ходили там на зверя, а он попал к представителям среднего класса и вскоре, переняв у них буржуазные замашки, усвоил их себе. Потому он и отрывался с Жемчужинкой, а ностальгию по своим корням приходил глушить на Водопой. Иногда исчезал на несколько дней: отправлялся на побывку в отчий край повидать родню и возвращался весь в грязи, усталый, но с горящими от счастья глазами. «Моего брата Панчо кабан запорол… Сестренка Чиспа так и не выбралась из опасной лисьей норы…» – бывало, рассказывал он. При этом был преисполнен не скорби, а гордости за свою породу. И даже зависти к братьям и сестрам, к тем, кто сохранил верность самим себе, кто с переломанными и сросшимися костями, сплошь покрытый рубцами и шрамами старел – ну, разумеется, если выжил, – и грелся в лесу у костра рядом с хозяевами, которые ласково трепали его за уши, изуродованные кабаньими клыками. Мортимер же был всего этого лишен.

– Как дела, Арап? Правда ли, что ты разыскиваешь Тео и Красавчика?

Это было еще одно его свойство. Он никогда не ходил вокруг да около. Заступал тебе дорогу – коротенькие лапки, напруженный хвост, взгляд спокойный, – и ты выкладывал ему всю подноготную без утайки. Действовал он напрямик, рубил наотмашь и был в собачьей дипломатии полный ноль. Но мне такая манера нравилась.

– Может, и правда.

Он потер лапой влажный нос.

– Если могу чем-нибудь помочь – скажи.

Тут я припомнил кое-что интересное. Мортимер мне как-то рассказал, что в один из своих загулов оказался в каких-то трущобах, видел там собак в клетках и сам чуть было не попался. Я спросил, не в Каньяда-Негра ли, о которой упоминал Руф, было дело, и такс подтвердил – именно там.

– Это за футбольным полем, совсем на выселках… Гнусное место. Такое жуткое, что понос пробивает.

Я не спеша подумал еще. Совсем неторопливо.

– Успел рассмотреть, что там и как?

– Конечно. Я сдуру сунулся туда, и меня чудом не сцапали. Пришлось удирать со всех ног. А знаешь ли ты, как бегает твой собеседник? – пуле летящей подобен он. Мои братья, бывало… – он ностальгически завел глаза.

– Ты клетки видел? – перебил я.

Он помрачнел и вдруг похлопал ушами:

– Видел.

Мы поговорили еще немного, а Марго, Агилюльфо и Жемчужинка, стоявшие в сторонке, бросали на нас любопытные взгляды.

– Могу с тобой пойти и все показать на месте, – предложил Мортимер. – Потом смоюсь, конечно. А ты их вызволишь.

Я поглядел на него с интересом:

– Это ведь опасно, как ты знаешь.

– Жить вообще опасно, – ответил он философски. – А в городе мне опротивело, сил нет. И потом, Тео – мой приятель, да и Борис – симпатичный пес.

– А я? Я – твой приятель?

Он задержал на мне взгляд выразительных темных глаз.

– Да нет, не сказал бы… Ты – парень малообщительный… И я знаю твое прошлое. Не больно-то мне нравится это занятие.

– Я же бросил его.

– Слишком много крови за тобой тянется. Так просто не отмоешь.

Я просунул язык меж клыков и часто задышал, изображая насмешку.

– Особенно забавно это слышать от того, кто кичится своей охотничьей родословной.

Он поправил ухо лапой и смотрел на меня немигающим взглядом – взглядом уважающего себя и в себе уверенного охотника, напрочь лишенного комплексов.

– Преследовать диких зверей – таков удел таксы. Такое уж наше ремесло. А убивать своих сородичей – нет.

Я бесстрастно кивнул. По этому вопросу у нас с ним разногласий не было, и мои давние призраки – тому порукой.

– Чего ж ты взялся мне помогать? Ради Тео и Бориса?

– Нет, не только… – он подумал немного и встряхнул ушами. – Мне нравятся те, кто умеет хранить верность, а в наши времена даже и наш брат уже не таков.

Вечерело, когда мы с Мортимером отправились на окраину. Шли молча, аккуратно пропускали автомобили, переходя улицу, внимательно следили, не вынырнет ли откуда-нибудь зеленый фургон. Возле парка повстречали знакомую пару – Понго и Чуфу, которых вывели на прогулку. Отличные собаки. Она – далматинка завидного экстерьера, многодетная мать, а Понго года два назад победил в конкурсе «Мистер Пес». Оба симпатичные. Приятные, воспитанные, обеспеченные. Милейшие представители собачьего племени. Мы подошли поздороваться и, по обычаю, понюхать друг у друга под хвостом.

– Давно вас на Водопое не видно было, – сказал Мортимер.

– Она у меня беременная, – отвечал Понго, любовно прижимаясь к боку подруги. – В ее положении особо не погуляешь а тем более – не попьешь.

Чуфа мило смутилась: чуть было не сказал «покраснела». Коротышка Мортимер встал на задние лапы и поздравительно лизнул ее в морду.

– В добрый час. Ты стала еще краше… Когда ждете прибавления?

– К лету.

– Славно. Это ведь второй помет?

– Третий.

– Ого… Вы так до сотни дойдете. Или еще дальше.

– Боже упаси! – засмеялся Понго. – Надеюсь, что нет.

Мы простились с ними и пошли дальше. И через три квартала, когда на узких улицах стали сгущаться тени, издали увидели добермана Гельмута и двух его дружков-неонацистов. И увиденное нам не понравилось.

Они окружили и притиснули к стене хилого блохастого пса. Мы с ним были шапочно знакомы. Звали его, кажется, Мавром. Прибыл он, спрятавшись в грузовике, откуда-то из Марокко или вроде того. Ошивался на свалках, и, полагаю, со дня на день муниципалы должны были накинуть ему петлю на шею и свезти к Воротам, Откуда Не Выходят. Его ожидал смертельный укол и путь к Темному Берегу. Несчастное обездоленное существо, лишенное будущего, – одна из множества брошенных и беспризорных собак, о которых мы и вспоминали-то лишь изредка, потому что и без них забот у каждого из нас полно.

Что же касается Мортимера, то для понимания дальнейших событий надо хоть немного знать его. Он – кобель таксы, как и было сказано. Короткие лапки, длинное туловище, мощная шея. Над землей возвышается сантиметров на тридцать, не больше. Однако при этом – упорен, настойчив, задирист, с замашками первого удальца-забияки на деревне, рожденного, чтобы охотиться и ставить жизнь на кон, хотя в его случае – это лишь дань семейной традиции. Но, кроме того, как я, кажется, уже сказал, есть еще кое-что. Порыв. Напор. Страсть. И едва лишь он увидел Гельмута и его дружков, как кровь в нем вскипела.

– Ненавижу эти квадратные башки, – сказал он.

И направился было прямо к ним, но я придержал его за хвост.

– Они опасны, – предупредил я, не разжимая зубов.

– Я тоже, – сказал он, облизнув клыки. – Я в этот мир пришел, чтоб травить кабанов. Для разнообразия сойдут и нацики.

– Ты же чистокровный немец, – попытался я урезонить его. – И прадеды твои были такие же, как у них.

Он обиженно затряс ушами:

– Мои прадеды никогда не маршировали гусиным шагом. У нас, у такс, лапки для этого слишком коротенькие. Улавливаешь разницу, Арап?

Он продолжал рваться вперед и подпрыгивать на месте, силясь высвободиться, но я по-прежнему удерживал его за хвост.

– Не заводись, ни к чему устраивать драку… Особенно – сейчас.

– Вот и не лезь, – он дернулся еще раз или два. – Сам справлюсь.

– Спятил ты, видно… Они всего лишь пристают к этой дворняге. Подумаешь, большое дело.

Он опять подпрыгнул на половину своего роста.

– Да плевать мне сто раз на заезжую дворняжку. Меня бесят эти kameraden[6].

– Они тебя убьют. С одного раза хребет перекусят.

– Это ты бабушке своей расскажи.

Говорю же – Мортимер был пес без комплексов. Он считал себя натуральным киллером и вел себя соответственно: люди называют это «ему сам черт не брат». Сдавшись, я выпустил его хвост, и коротколапая заносчивость засеменила к ним с надменностью тореро, идущего навстречу огромному быку.

– Эй! – пролаял он троице. – Эй, вы!

Гельмут и остальные – я уже рассказывал, что в этой шайке было два добермана и бельгийская овчарка – бросили Мавра и обернулись к новоприбывшему.

– Справились со слабосильным, а? Трое на одного, а?

Троица страшно изумилась. Сужу по тому, как они уставились на недомерка, пораженные этим миниатюрным воплощением боевого задора, которое щерило клыки и надвигалось на них неторопливо и очень уверенно. Потом они переглянулись – Мавр воспользовался этим и молниеносно, что называется, слинял, – и Гельмут, оправившись от удивления, изобразил на своей удлиненной, заостренной и опасной морде улыбку.

– Ты, карапуз, я смотрю, очень смелый, да?

– Кто карапуз? Я – карапуз?

– А кто же? Самый он и есть. Карлик.

– А вот когда я засаживал вашим мамашам, никого мой рост не смущал. Так-то, сынки.

Трое снова переглянулись в ошеломлении. Им не верилось, что такой недомерок может столь ретиво напрашиваться на драку.

– Мы же тебя пришибем, – пролаял Гельмут, сощуривая желтые глаза.

– Прямо вот одним махом или потихонечку-полегонечку?

– Ты уже мертв, дружочек.

Мне показалось, что Мортимер на миг задумался. А потом сказал:

– Ага.

И, крепче упершись растопыренными лапами в землю, напружив хвост и показав клыки, он пристально взглянул на них, а потом прыгнул и впился в яички того, кто был ближе.

В этом месте будет то, что писатели называют «эллипсис», то есть опущенные мною ненужные описания. Вы сами можете себе представить, какая после этого началась кутерьма. Через четверть часа мы с Мортимером шагали по берегу, направляясь на окраину, а перед этим задержались на минуточку, чтобы умыть окровавленные морды. Боевой такс, мать его так-с, вышел из схватки целым и невредимым, без единой царапинки. Я же слегка прихрамывал – в свалке кто-то цапнул меня раза два за ногу. Ибо не встрять я никак не мог. Увидев, что эти мрази бросились на Мортимера, я фыркнул, смиряясь со своей участью, и – делать нечего – побежал выручать его. И будь они хоть тысячу раз нацисты, прошу не забывать, что я – плод любви испанского мастифа и филы-бразилейро. Это – серьезно. И к тому же – профессиональный боец. А раз так, то я очень профессионально искусал Гельмута и его дружка Дегреля и обратил их в бегство, меж тем как второй доберман, которому Мортимер как впился мертвой хваткой в драгоценнейшее его достояние, так и не разжимал зубы, метался из стороны в сторону и завывал от боли.

– Зашибись битва вышла, – с довольным видом сказал мой соратник, с трудом переводя дух.

Я покосился на него и в последнем свете сумерек увидел, что мохнатые брови у него вздернуты, а рыжие усы приподняты над полуоткрытой пастью, где между крупных острых клыков ходит высунутый язык. Мортимер, по всему судя, был счастлив.

– Обожаю травить неонацистов, – сообщил.

И этот псих в образе псином рассмеялся. Ей-богу! Рассмеялся.

· 5 ·

Каньяда-Негра

За крышами пламенел закат. Мы с Мортимером лежали на склоне холма, поросшем кустарником, и наблюдали за поселком.

– Слышишь, да? – спросил такс.

Разумеется, я слышал. Слышал, как лают собаки – то поодиночке, то все сразу, хором. Нам видны были и клетки, стоявшие на прогалине меж двух ангаров, крытых свинцом и листовым железом. Умирающий свет, хибарки и нескончаемый лай делали это место особенно зловещим – в полном соответствии с его названием[7].

– Время ужинать и смотреть телевизор, – сказал Мортимер. – В этот час ушли уже последние двуногие, явившиеся сюда за дозой.

– Сторожевые псы тут есть?

– Один, кажется. Его спускают с цепи возле клеток.

– Большой?

– Обычный. Долговязый такой, помесь дога с кем-то.

Я на минутку задумался, прижавшись мордой к земле. Я уже говорил, что умом не блещу, а от прежней жизни со всеми ее проторями мысли мои постоянно путались. Тем не менее сегодняшние события обязывали меня собрать их, что называется, в кучку. И подумать. План у меня был разработан загодя. Оставалось только привести его в действие.

– Ты можешь идти, Мортимер.

Такс взглянул на меня уважительно и внимательно.

– Ты уверен? Знаешь, во что встреваешь?

– Давай-давай шагай.

– Ни пуха ни пера тебе, Арап.

Он лизнул меня в морду и исчез в темноте. Я же поднялся и медленно пошел вниз по склону. Напряженный и чуткий, как мои предки, а ныне кузены-волки, когда голод заставлял их спускаться в долину. Меня вел не голод, а уверенность в том, что я вступаю в зловещий мир, где законы устанавливают люди. Жестокие законы, которые попирают логику. Которые грешат против природы.

Чем ближе я подходил к хибаркам и клеткам, тем громче становился лай. В отличие от людей, у нас, у собак, органы чувств по степени важности расположены иначе. Мы постигаем мир прежде всего обонянием, потом слухом и лишь в последнюю очередь – зрением. По этой причине мы все обнюхиваем и постоянно прядаем ушами, прислушиваясь. И, разумеется, сидевшие в клетках давно учуяли меня. Да и этот полукровка-дог, про которого Мортимер сказал, что он – обычного роста (в устах таксы, буквально лопающейся от сознания своего превосходства над всем и вся, значить это могло все что угодно), – тоже. Но и это было предусмотрено моим планом.

Присутствия людей в этих лачугах вроде бы не обнаруживалось. Изнутри не пробивался свет, не слышно было радио, не бубнил телевизор. Что касается клеток, я определил, что они разделены на отсеки – по одному на каждую особь. Для того чтобы не поубивали друг друга. По лаю их было никак не меньше десяти-двенадцати. Бойцы и спарринг-партнеры. Впрочем, бойцов могли держать и еще где-нибудь. Пахло сильно и скверно – тухлым мясом, отбросами и экскрементами: как видно, никто здесь не убирал.

Я подобрался к самым клеткам, пытаясь по мелькающим внутри теням понять, кто там. До этой минуты лай – обитатели клеток обращались не столько ко мне, сколько друг к другу, – не больно-то помогал мне: Внимание! Чужой! Он подходит! Если кто узнал его, пусть сообщит. Эй ты, ты кто такой? Зачем пришел? Гавкни, паскуда, обозначь себя и свои намерения. Я же отмалчивался и сторожко озирался по сторонам. Как любит говорить Агилюльфо, пес – раб того, что пролаял, и властелин того, о чем умолчал. Вот я пасть и не разевал. Задрал лапу и пустил три-четыре короткие струйки – пометил территорию. Ну, чтоб знали. Здесь был Арап. Когда почуяли мои верительные грамоты, лай стал еще громче. Тварь ты подзаборная, чего тебе тут надо?! Сунься только, мы тебя разорвем, и тому подобное. Слышался и жалобный испуганный скулеж. Да, смекнул я, тут и бойцы, и спарринги. И каждый толковал мое появление на свой лад.

Однако мои метки адресованы были не им. И тот, кого я ждал, вынырнул наконец из мрака в пятно света. Прежде всего я заметил белую полоску ощеренных, готовых к бою, но пока еще стиснутых зубов, потом вздыбленную на загривке шерсть, а потом и всю массивную черную фигуру, надвигающуюся на меня.

Голос он наконец подал, лишь когда был шагах в десяти от меня. Не залаял, нет, а утробно, хрипловато, протяжно зарычал, возвещая угрозу и неизбежность схватки. Этим рыком он не осведомлялся, кто я такой, а сообщал, кто такой он. Это моя территория, ты дерзнул пометить ее, и я за это тебя убью, звучало в нем. И я понял, что передо мной профессионал.

Когда мы кинулись друг на друга, лай в клетках стал оглушительным. Возбужденные собаки подбадривали нас. Вау-вау-вау! Рви его в клочья, сукина сына. Убей его. Вау! Одни хотели бы встрять в драку, другие были всего лишь зрителями, но все заходились истошным лаем. Я же сразу перестал думать о них и сосредоточился, как всегда, на том, чтобы выжить и победить. Одно дело – драться с уличной швалью, пусть даже это безмозглые остервенелые неонацисты, и совсем другое – с натасканным на охрану и оборону сторожевым псом. От него буквально несло тестостероном, или адреналином, или черт его знает, чем там еще несет от нас, распаленных кобелей, когда мы щерим зубы перед боем. Одно только знаю – пахнет так, как должно пахнуть. Кстати, суки тоже издают особый запах, когда дерутся. Или когда еще кое-чем занимаются.

Противник мне попался молодой и крепкий и сразу стал добираться до шеи. Цапнул, но наткнулся на мой стальной ошейник, что слегка охладило его пыл. Тут я в первый раз рявкнул, и это смутило его еще больше, потому что прозвучало предупреждением. Такие звуки мы издаем, когда хотим привлечь внимание людей. Нечто вроде «ау-ау-ау», но в особой тональности. Он посмотрел мне за спину, потом стал озираться, недоумевая, кого это я могу подзывать в такой ситуации. Тут я и кинулся на него, переплел его лапы своими, укусил за морду, и мы покатились по земле.

Этот дог-полукровка только с виду был грозным противником. Для меня, естественно. Как сказал бы эрудит Агилюльфо, ему не хватало finezza[8]. Он был наделен и отвагой, и тем, что называется «бойцовские качества», однако моя биография давала мне преимущества, которых не было у него. Я бы довольно легко справился с ним: прокусил бы шею – и дело с концом, но это не входило в мои намерения. Надо было сдерживать его, далеко не отпуская, но и близко не подпуская. Это я и делал, кусая его за нос – а это адски больно – и за уши, раза два сбивал его с ног и переворачивал на спину, вонзал зубы в загривок, где раны неопасны. И наконец дождался – распахнулись двери нескольких лачуг, луч фонаря высветил нас, и появились люди.

Артист из меня, конечно, никакой. Лицедействовать, то есть притворяться, мне не по нраву, да и потом нет во мне пронырливости тех подлипал, которые умеют добыть себе пропитание у своих и у чужих, этих и тех – там подгавкнуть, тут подтявкнуть, повилять хвостом, забавно повертеться вокруг хозяина, поглядеть на него умильными и молящими глазами, выпрашивая косточку, поиграть с ним в мячик или на лету подхватить брошенное или упавшее со стола. Нетрудно понять, что эти сопли и слюни, эти телячьи нежности – не по мне, не для меня. Суровые псы не пляшут. Тем более что в эту ночь я затеял очень опасную игру, где на кон поставлено было не лакомство и не ласка. Речь шла о собственной моей жизни, а также, вполне возможно, о жизнях Тео и Бориса. Так что, если позволите мне толику тщеславия, скажу не хвалясь: я выступил превосходно. Едва лишь появились люди, я отскочил от полудога, глядевшего на меня оторопело и облизывавшего морду, расставил лапы пошире, по-борцовски, вздыбил шерсть на загривке, оскалился и выдал неистовый боевой лай. Ну, иди сюда, сейчас распотрошу тебя, слышал в нем мой противник. Подойди поближе, недоносок.

Полукровка, как оказалось, наделен был самолюбием. Ничего не скажешь. Не растекся жидким дерьмом. Не на помойке себя нашел. И знал, что на него смотрят хозяева, а потому принял вызов и отважно бросился на меня. И в следующую минуту – минуту по человеческой шкале, потому что для нас, собак, время движется гораздо стремительней, в единицу его происходит гораздо больше событий, а потому мы проворней и быстрей, чем люди, – закипела настоящая схватка. Начались нешутейные укусы в шею и в морду, потекла кровь, смешиваясь с потом и взвихренной нами пылью. Дважды я мог его убить, но удерживался. Дважды клыки мои оказывались в том месте на шее, где, сомкнувшись, перекусили бы вену. Но я не стиснул челюсти. Пасть у меня, как и у дога, была вся в крови. Мы оба уже выбились из сил, а когда я в третий раз проявил милосердие, и мы отскочили друг от друга на несколько шагов, переводя дыхание, в глазах у него заметна была уже не растерянность, а ошеломление.

– Откуда ты такой взялся? – пролаял он.

Вместо ответа я снова налетел на него, сбил и опрокинул и прихватил клыками самое уязвимое место – на шее. Совсем рядом я видел его выпученные глаза, смотревшие на меня со смесью ужаса и изумления. Он понял, что побежден. Мне стоило лишь мотнуть головой в одну, а потом в другую сторону, чтобы отправить его на Темный Берег. Но я не сделал этого. А отступил на шаг, как бы желая перевести дух, и в этот миг веревочная петля захлестнула мне горло, и сильный рывок отшвырнул меня от поверженного противника.

Я добился своего. Я победил и получил в награду клетку на Каньяда-Негра.

Я сильно устал после боя, а потому зализал раны – их было немного – и до утра проспал сном, который принято называть «мертвым». Разбудили меня первые лучи солнца. Я открыл глаза, потянулся, разминая затекшие лапы и спину, и посмотрел по сторонам. Поместили меня в угловую клетку, стоявшую рядом еще с двумя, откуда наблюдали за мной их обитатели. В отдалении были и другие, но их я рассмотреть не мог.

Вечером принесли мне воды и в другой миске – скудные остатки какой-то человечьей еды. Я съел с аппетитом, а прежде чем выпить воду, смочил свои раны на морде, а потом неторопливо огляделся вокруг – лачуги, большие автомобили старые и новые, запыленные и помятые, грудами наваленный хлам, ни на что уже не годный: неисправные холодильники, телевизоры, стиральные машины. Рядом с ними играли чумазые дети, а чуть поодаль судачили несколько женщин – в длинных юбках, в платках. Время от времени, при полнейшем безразличии детишек и мамаш еще некто из человечьей стаи – гнусного вида, изможденный и оборванный, появлялся на дороге из города, входил в какую-нибудь лачугу и вскоре выходил, присаживался невдалеке и делал себе укол в руку, в бедро или в щиколотку. Все вокруг было тут мрачно и зловеще.

Получив представление о пейзаже и обстоятельствах, я стал присматриваться к своим товарищам по несчастью. В соседних клетках сидели двое породистых – шоколадный лабрадор, некогда, надо думать, очень импозантный, а ныне сильно отощавший и запущенный, с потускневшей от грязи шерстью, со свежими следами клыков на морде, на ушах и на пояснице, и белый, в коричневых пятнах маленький андалузский ратонеро, терьер-крысолов, поглядывавший на меня робко и уныло.

– Ты, наверно, сбрендил, – сказал лабрадор. – Это ж додуматься надо – сунуться не куда-нибудь, а сюда, и еще драку затеять…

– По своей, по доброй воле – в преисподнюю… – добавил терьер.

Я прильнул израненной мордой к прутьям, и лабрадор полизал ее, даровав некоторое облегчение.

– Сколько вас здесь?

– С тобой – одиннадцать. Состав у нас тут переменный: то новых доставят – вот как тебя. То старых уведут и не вернут.

– А вы как сюда попали?

Лабрадор сморщился и сказал равнодушно:

– Когда я подрос и перестал быть живой игрушкой для хозяйских детей, меня выбросили прямо на шоссе… Бродил там и тут, искал лучшей доли, пока меня самого не нашли и не засунули в клетку.

Я перевел взгляд на терьера:

– А ты?

– Украли, – ответил тот похоронным тоном. – Средь бела дня, что называется. Хозяин зашел в аптеку, а я остался на привязи у дверей. Меня схватили, запихнули в машину. Привезли сюда.

– И как вас тут содержат?

– Как собак.

Я посмотрел на другие клетки, силясь увидеть, кто там сидит. Но железные щиты не давали.

– А не слыхали вы случайно про такого Тео?

Они переглянулись, будто спрашивая друг друга, и тотчас мотнули головами:

– Никогда.

– А мне сказали – он здесь.

– Может быть. Я здесь две недели, но не на одном месте. Иногда переводят в Барранку, чтобы на мне тренировать других. Может, твой Тео появился тут, пока меня не было. Или он и сейчас здесь, но мы с ним не совпали.

– Барранка, ты сказал?

Он показал куда-то за хибарки.

– Это там, на другой стороне. Там стоит барак, где готовят собак для настоящих боев. И клетки, где их держат, – он со значением поглядел на терьера. – Это мы с ним – расходный материал, пушечное мясо… Впрочем, ненадолго…

Я показал на его шрамы:

– Но ты, я вижу, держишься.

Он высунул язык в печальной улыбке. Тут я заметил, что у него и клык сломан.

– Не знаю, на сколько еще меня хватит. Прошел три этапа тренировок и сейчас силы мои на исходе. Меня проверили, попробовали и, по всему судя, сочли, что в настоящие убийцы я негож. Так что не в этот раз, так в следующий, кто-то из бойцов меня прикончит… И все же мне, можно сказать, повезло… – он с состраданием взглянул на терьерчика. – Другие только одну тренировку выдерживают… Им в первый же день кишки выпускают.

Я обернулся к малышу. Прижавшись к прутьям клетки, он смотрел на нас испуганно.

– Тебя-то еще не пробовали на спаррингах? – спросил я.

Он не ответил. В открытой пасти дрожал высунутый язык: терьер часто дышал от дурных предчувствий. Я повернул голову к лабрадору, чесавшему себе за ухом.

– Нет, его еще не водили в Барранку, – сказал тот. – Но у него шансов нет – и он это знает. Знаешь ведь, а?

– Знаю, – проскулил терьер, дрожа всем телом.

– Я уже ему говорил: это не так уж плохо – когда-нибудь-то все равно придется помирать. Надо будет только, ни о чем не думая, рвануться вперед и постараться, чтобы все кончилось быстро.

– Я не хочу умирать, – пролепетал терьер.

– Да никто не хочет, малыш. Однако придется.

– А сколько там бойцов? – спросил я.

– Двое или трое, – ответил лабрадор. – И с ними носятся, как с коронованными особами. Кормят вволю и самым лучшим. Холят. Они для людей – золотая мина.

– Так ты говоришь, никогда не видел Тео, и никто тебе не прогавкал про него?

– Нет. Никто. Никогда.

– А про Красавчика Бориса? Это русский борзой.

Лабрадор задумался.

– Борзой… такой тощенький… светло-палевой масти и с золотистыми глазами?

Сердце у меня заколотилось:

– Он самый.

– Да вроде видел я его в Барранке, в одной из клеток.

– Он – боец?

– Кажется.

Тут я удивился. Трудно было представить сухопарого элегантного Бориса участником собачьих боев. Не тот случай, как говорится.

– Если хочешь, – продолжал лабрадор, – можем сегодня ночью запустить наше «Гав-гав радио». Лай будет слышен в Барранке, а здесь – их ответ. Если твой Борис там, он отзовется.

Я на миг задумался. Потому что не знал, разумно ли будет сообщать о своем появлении здесь. И сейчас по крайней мере. А потому мотнул головой, отказываясь.

– Там видно будет.

Терьер отполз в угол своей клетки и улегся там. Он не понимал, о чем мы толкуем. Глаза у него то блуждали, то замирали, вперяясь в никуда. И дрожь сотрясала его от носа до хвоста.

· 6 ·

Поединок в Барранке

За мной пришли незадолго до полудня. Появились трое с проволочной петлей на конце длинной палки, открыли клетку и накинули петлю мне на шею. Я не сопротивлялся всерьез, рассудив, что хуже будет, а потому прижал уши и позволил выволочь себя наружу, поупиравшись лишь самую малость – так, для приличия. Вытащили и шоколадного лабрадора, а следом – терьерчика, который с тоской взирал на нас, покуда мы шли через поселок. В стороне от лачуг высился здоровенный… не знаю, как его назвать – амбар? ангар? – окруженный другими, поменьше.

– Это и есть Барранка, – пояснил лабрадор. – Я уже бывал здесь. В маленьких стоят клетки, там держат бойцовых псов.

Я хотел было расспросить поподробней, но последовал рывок – и дыхание у нас обоих пресеклось. Из строений долетал приглушенный лай, но информации он давал мало. Лай был бессвязный и выражал просто ярость и угрозу. Невразумительный, но красноречивый. И сулящий в будущем только беды.

– Нас притащили, чтобы натаскивать их, – продолжал он.

В ответ терьер жалобно заскулил. Я угрюмо кивнул. Ибо очень хорошо знал, что происходит. Во взбаламученной памяти тотчас ожили давние призраки. В лае этих бойцов, ожидавших свою долю боя и смерти, был различим и мой собственный голос. Я превращаюсь в того, кем был когда-то, – в одного из них. Пусть даже пока стою не на ринге.

Нас троих запихнули в одну клетку. Весь пол в ней был загажен. Поначалу мы ничего не видели, но постепенно освоились в полумраке. И я увидел перед собой усталые и безнадежные глаза лабрадора, округленные страхом глаза терьера.

– Откровенно говоря, – сказал лабрадор, – хочу, чтобы все поскорее кончилось. Сколько можно? Сколько раз мне еще возвращаться в эти проклятые клетки и снова ждать? Хватит с меня… Надеюсь, бросят меня такому, кто долго возиться со мной не станет.

Я пристально посмотрел на него:

– Облегчи противнику задачу. Не очень сопротивляйся.

Он фыркнул, улыбнувшись по-собачьи, и облизнул свою израненную морду.

– Я давно уж обдумываю такой вариант. Но, когда вижу перед собой оскаленную пасть, инстинкты берут верх над разумом – инстинкт самосохранения и инстинкт агрессии. Я ведь собака – от носа до хвоста. И не могу отдать свою шкуру задешево. Для победы мне не хватает умения, но у меня достаточно силы, чтобы сопротивляться. То есть я просто идеальный спарринг-партнер… И потому держусь и отбиваюсь, пока не растащат.

– Когда-нибудь и этого не сможешь, как сам говоришь.

– Да, конечно… Сегодня… Или завтра… Но, знаешь ли, меня немного удивляют твои отметины. Шрамы… И уши обрублены… – Он взглянул с подозрением. – Ты что – бывал в подобных местах прежде?

– Нет, – соврал я. – Просто жизнь у меня была тяжелая.

– Да уж…

Он оценивающе оглядел мои плечи и клыки.

– Ты – крепкий парень. У тебя есть шансы. Может быть, тебя попробуют и решат сделать бойцом. Станешь звездой. Станешь…

Он осекся.

– Убийцей, – подсказал я.

– Может, и убийцей.

Лабрадор жалостливо покосился на нашего третьего товарища.

– У других нет такой возможности. Они – пушечное мясо для первой и единственной атаки.

– Не хочу умирать, – проскулил терьер.

– Чему быть, того не миновать, малыш.

– Не называй меня так. Мое имя – Куко, – при этих словах голос его дрогнул от собачьего рыдания.

Лабрадор качнул тяжелой головой:

– А меня – Томас, – он печально улыбнулся. – Знаю, смешное имя для собаки. Но что ж поделаешь… Так назвала меня одна девочка. Маленькое человеческое существо… Помню ее теплый запах.

Он глубоко вздохнул и уставился куда-то в пустоту, а чуть погодя сказал:

– Семь месяцев ровно… На Рождество щеночек – подарок, а к летним каникулам – обуза.

– Это классика, – заметил я.

– Мне до сих пор снится, как машина набирает скорость, удаляется, а я бегу за ней, бегу, а она все дальше.

– Какая старая песня, – с горечью сказал я. – И сильно запетая.

– Да. Несколько недель я бродил по этой дороге, думал – вернутся за мной.

– Ага, как же.

– А они не вернулись.

– Ну, еще бы.

– Они никогда не возвращаются.

Мы печально переглянулись. Потом лабрадор обернулся к терьеру:

– Умирать не так уж тяжко, Куко… Наоборот, это даже облегчение.

– Вот сам и умирай! Дурак…

– Да успокойся ты, не психуй… – лабрадор ласково лизнул его раза два в морду. – Тебе в Барранке не выжить, так что лучше, чтобы все кончилось быстро, как мы тебе сказали… Бросайся прямо в пасть противнику – и через миг ты уже на том свете.

– Не струсив, – добавил я.

– Да-а, тебе легко говорить, – заныл терьер. – Ты вон какой здоровый… Зубищи какие… Сволочь.

– Поверь, это гораздо лучше… А то будут тянуть, развлекать двуногих твоими мучениями или тренировать на тебе твоего убийцу… Вот хоть его спроси – уверен, он подтвердит, что я прав.

– Целиком и полностью, – сказал я.

– Да заткнитесь вы оба, чтоб вас… – терьер забился в угол и закрыл голову лапами. – Оставьте меня в покое.

Открылась дверь. За лабрадором пришли двое. Тот окинул нас прощальным взглядом, задрал ногу и пустил короткую струйку в угол. Смысл этого обонятельного послания был ясен: «Здесь был Томас». Потом он поднял голову, облизал морду, лапы и детородный свой орган, совершая последний туалет.

– А девочку ту звали Хулия, – сказал он напоследок.

И короткой, исполненной достоинства рысцой затрусил туда, куда его повели.

Не очень скоро, но пришел и мой черед. Вернее, «наш», потому что нас с терьером вытащили вместе. Шли мы, страдая и напрягаясь от того, что слышали, а слышали мы тот неистовый, яростный лай, какой бывает во время схватки, и узнали, кажется, голос лабрадора. Потом все смолкло. Потом нас развели, и я потерял из виду бедного терьера, который трепетал, как листок на ветру.

Войдя в ангар, я прежде всего поднял голову и осмотрелся. Мы, собаки, видим то, что находится где-то на высоте человеческих колен, это самое большее. Мир предстает нам на этом уровне, и нам хватает. Другое дело, когда мы поднимаем глаза на лица наших хозяев, если, конечно, они у нас есть. Лица, которые мы часто видим, к которым внимательно приглядываемся, на которые смотрим, как на лицо бога – он тебя кормит, он о тебе заботится, он тобой владеет и распоряжается. Люди в Барранке не были моими хозяевами (во всяком случае, я их таковыми не считал), однако по их лицам мне хотелось прочесть мое ближайшее будущее. Прежде мне уже приходилось видеть подобные, и в немалом количестве, и увиденное теперь сомнений не вызывало: эти зеленовато-желтые лица принадлежали людям скверным и напрочь чуждым жалости. И читались на них лишь жестокость, спесь и злоба.

Меня подволокли к площадке диаметром примерно лап двадцать – как вы знаете, длина собачьей лапы это плюс-минус тридцать сантиметров, – посыпанной взрытым и истоптанным песком, куда уже почти впиталась, оставив большие бурые пятна, недавно пролитая здесь кровь. За пределами этой площадки я сумел разглядеть, что у ног людей лежит лабрадор – его неподвижное и окровавленное тело.

Я глубоко вздохнул и повернулся ко входу в ожидании противника. Хоть бы это оказался тот самый, думал я, напрягая мышцы, ощетиниваясь, чувствуя, как запах влажного от крови песка пробуждает во мне давние инстинкты. Хоть бы я мог расквитаться с этим убийцей. Хоть бы ко мне вывели того бойцового пса, который убил лабрадора, носившего такое смешное для собаки имя Томас. И хоть бы тот, прежде чем отплыть к Темному Берегу, ощутил напоследок теплый запах девочки, когда-то давшей ему, щенку, такую кличку.

В этот миг раздались какие-то крики, грянул хохот, а человек, державший меня, резко дернул поводок и одновременно полоснул меня по спине хлыстом, чтобы разгорячить. И тут я увидел, как из-под ног у людей испуганно смотрит на меня терьер Куко.

Время – что по-собачьи считай, что по-человечьи – будто остановилось. Куко стоял передо мной на пятачке арены: его держали на поводке, хотя какого, извиняюсь, надо было его держать – он дрожал всем телом и шагу не в силах был ступить. Тогда его, наоборот, принялись тянуть ко мне поближе и тоже хлестать для куражу. Однако в его случае вместо животной злобы добились только ужаса. Терьер не мог и не хотел драться. Ясно было, что судьба его – стать спарринг-партнером на один раз, второго он не выдержит, чтобы двуногие смогли оценить мои боевые качества. Испробовать меня поначалу на легкой добыче. Учебное убийство. Но ведь я пришел сюда именно для этого – чтобы занять какое-то положение и потом сплести интригу. Слишком далеко я зашел, слишком многим рискнул… теперь поздно идти на попятный. Теперь на кону стояла и моя жизнь. А это, само собой, означало смерть для терьера.

Играя свою роль, я оскалился и залился яростным лаем, хотя смысл его могла разгадать только эта несчастная псина, стоявшая передо мной.

– Мне очень жаль, старина, что так вышло, – вот что значил мой лай.

Выпученными глазами Куко скользнул по мне, словно не узнавая. Словно не мог сфокусировать их.

– Пожалуйста… – наконец пролаял он в ответ.

– Ничего не могу сделать.

– Не нападай на меня, прошу тебя… – взмолился он. – Сжалься. Не убивай.

– Это невозможно, Куко… Либо ты, либо я. Сам знаешь… Ты – одноразовый спарринг-партнер. Если не я, так другого приведут.

Он затрясся так, что у него подогнулись задние лапы, между которыми был зажат хвост. И чуть не упал. Человек, державший поводок, встряхнул Куко, хлестнул его по спине.

– Отпусти меня, – снова проскулил терьер. – Дай уйти.

– Не могу. Ты сам знаешь, что не могу. А и отпущу – далеко не уйдешь.

– Тогда хоть не убивай… Можешь ранить, если хочешь, но не убивай.

– Им не этого надо.

– Я жить хочу!

Я подался вперед, оскалился, как бы показывая, что невтерпеж накинуться на него. Люди встретили это одобрительными криками.

– Это будет быстро. Бросайся на меня – обещаю, что все произойдет очень быстро. Ты ничего даже не почувствуешь. – И мотнул головой, показывая на людей. – Хочешь, чтоб тебя затравили как зайца? Не доставляй им такой радости.

Он повел вокруг глазами, полными ужаса. Свесил язык меж смехотворных клычков.

– Умри достойно, – сказал я. – Как настоящий пес.

Он весь скорчился в отчаянии. Заскулил. Присел на задние лапы, отставил хвост и выпустил струйку жидкого помета. Человек снова стегнул его концом поводка.

– Избавься навсегда от этих сволочей. Давай. Атакуй – и покончим с этим.

Он вдруг застыл, еще шире открыв глаза:

– Обещаешь, что это будет быстро? Клянешься Великим Псом?

– Я не верю в Великого Пса, но клянусь. Бросайся на меня. Прыгай прямо в пасть и ни о чем не беспокойся. Предоставь все мне.

Он затряс головой.

– Ты меня обманываешь, гад… Ведь знаешь же, что я не могу этого сделать.

– Не обманываю. Я знаю, что говорю и что делаю. Нет у тебя другого пути. Вперед, Куко! Ты сможешь!

– Ты все врешь и путаешь меня! – завыл он, и человек снова дернул поводок. – Не могу!

– Да вспомни ты, слякоть, о своих предках-волках. Соберись с духом. Перестань трусить. Представь, что твой хозяин – тот, у кого тебя украли, – смотрит на тебя сейчас. Ты же не хочешь разочаровать его? Ведь не хочешь, правда? Он смотрит на тебя.

Куко вдруг затих. И как будто призадумался.

– Хозяин… – простонал он.

– Да. И он смотрит на тебя. Разве ты не видишь? Смотрит, как ты дерешься, и приговаривает: «Хороший… хороший пес».

Он помедлил еще мгновение. Потом глубоко вздохнул и словно преобразился. Испуг исчез, сменившись какой-то дикой отчужденностью, и я увидел, как в этот высший и последний час ему на помощь пришли позабытые древние инстинкты. И, как по волшебству, исчез маленький, робкий, насмерть перепуганный терьерчик – вместо него появился настоящий пес. Я видел, как он торчком вздернул уши, взъерошил шерсть на загривке и на темени, ощерился и сильно дернул поводок, требуя отстегнуть карабин с ошейника. И под гремевшие вокруг нас смех и крики бедный песик, наконец-то обретший мужество, словно почувствовал на себе взгляд своего потерянного хозяина, разинул пасть, закрыл глаза и ринулся прямо на меня. Я же, почувствовав, что и меня спустили с поводка, успел приподняться на задних лапах, принять его передними и молниеносно сомкнуть клыки у него на шее под углом челюсти, где проходит главная жила: перекусишь ее – быстро, чисто и милосердно отправишь собаку на Темный Берег.

· 7 ·

Кто рано встает, тому Бог подает

Я, разумеется, прошел испытание. И уже на следующее утро получил право на изрядный кусок мяса и отдельную клетку на Барранке, в помещении для бойцов. Нас, претендентов на чемпионское звание, содержали как принцев, потому что люди видели в нас возможность заработать. Не могу сказать, узнал ли меня кто-нибудь, видевший прежде мои выступления, а потому не могу, что из человечьей речи разбираю лишь отдельные слова и краткие команды, да и их тоже, как все собаки, воспринимаю больше по тону, чем по смыслу. Не знаю, что могли бы сказать по этому поводу мои новые хозяева, но факт в том, что они во мне признали или узнали бойцового пса. Немудрено – с моим-то, извините, экстерьером, с моими клыками, с моими подрубленными ушами, с моими шрамами и с моей смертоносной стремительностью в миг убийства. Как я и предполагал, жертва бедного Куко была не напрасна. Я оказался там, куда и стремился попасть.

Чуть не целый день я провалялся в клетке, стараясь не думать ни о терьере, ни о Томасе, усталом лабрадоре. Таким псам, как я, думать вообще вредно, а особенно, если в прошлом, то есть в памяти, у них – кровь. Воспоминания перемешиваются с настоящим, сны делаются кошмарами, и, как я уже говорил, наступает такой миг, когда мозги начинают двигаться у тебя в голове, и ты перестаешь понимать, где ты, на самом ли деле все это происходит или привиделось, сейчас или было давным-давно. Так что думают пусть собаки вроде Агилюльфо, благо у них для этого занятия есть и охота, и время, и условия. Я же лежал на полу своей клетки и ограничивался ожиданием дальнейших событий. И во второй половине дня дождался – одно по крайней мере не замедлило случиться.

Оно было неизбежно. Новые хозяева захотели испробовать меня на собачке калибром покрупнее, чем был покойный Куко: свести с бойцовым псом. И еще не наступил вечер, как я снова оказался на ринге, и на этот раз – перед совсем иным противником. Уж какой там спарринг. Ко мне вывели гигантского пса – широкогрудого, с квадратной мордой и обрезанными ушами: таких собачек люди называют «немецкий дог». Это было самое основное, но от моего опытного взгляда не укрылись и кое-какие подробности. Я сразу понял, что схватка будет не насмерть: устроители никогда не пойдут на то, чтобы два прекрасных экземпляра бойцовых собак уничтожили друг друга. Пес, который стоял передо мной – нас обоих держали на поводке – и скалил зубы, был не из бывших знаменитостей, ныне служащих «грушей» для восходящей звезды: нет, это был молодой, хорошо тренированный боец в расцвете сил и в отличной форме. Мускулы и оскаленные клыки это доказывали.

Я хотел договориться с ним. И пролаял – давай, дескать, поборемся не всерьез. Разыграем спектакль, устроим ничью, достигнем этого… как его? парапета, пиетета? – и разойдемся по клеткам. Однако его, что называется, заело. Оно и понятно – молодой, самоуверенный, амбициозный… Метит в звезды. Мнит себя Вольтом[9] или еще кем-то из кино. И вместо того, чтобы ответить вежливо, зашелся вызывающим лаем, стал рваться с поводка, будто не слыша мое разумное предложение.

– Не стоит относиться к этому так серьезно, – настаивал я.

– Да я тебя сейчас в клочья разорву, – снизошел он наконец до очень высокомерного ответа. – Рухлядь старая.

Раньше такое обращение проняло бы меня до печенок. И я нашел бы, что сказать. Но все же я не первый год живу на свете. И потому холодно смерил его взглядом сверху донизу, глубоко вздохнул, подобрался, дернул поводок так сильно и внезапно, что вырвал его из рук человека, – и налетел на дога.

Он, конечно, не ожидал. Этот олух был занят тем, что морщил морду и скалился. И лаял в том смысле, что сейчас сожрет старого хрыча живьем и без соли. А хрыч накинулся на него и укусил за верхнюю губу чуть пониже носа – это адски больно. Потом всей тяжестью налег на него так, что он потерял равновесие. Человек, державший его на поводке, увидев, что я не на привязи, не знал, что ему делать – то ли и дога спустить, то ли нет, и я воспользовался этой заминкой, длившейся считаные секунды – я же говорил, что для нас время идет по-другому, – вцепился в противника, а тот прижал уши, стал отпихивать меня лапами и попытался отступить – для того, разумеется, чтобы получить, так сказать, пространство для маневра и атаки, в чем не преуспел, потому что я не отпускал его морду, пока не уложил брюхом кверху. Уложил на миг, но этого хватило. Кто-то схватил волочившийся поводок, рванул и оторвал меня от дога.

– Сволочь ты, – пролаял тот, поднимаясь.

И облизнул кровоточащую морду. Она была прилично разодрана.

– Кто рано встает, тому бог подает, – ответил я.

Мы стояли шагах в пяти-шести друг от друга. Дог глядел на меня растерянно и зло.

– Ну что – как тебе старая рухлядь?

Вместо ответа он глухо, угрожающе зарычал. Тем и ограничился.

– Не стоит, – сказал я настойчиво. – Это же была не настоящая схватка, а так, прикидка, проба сил. Никто сегодня не требует от тебя рисковать жизнью.

– Да пошел ты…

– Пойду-пойду… Но не сегодня. Сегодня еще побуду здесь.

Тут люди слегка ослабили натяжение, чтобы посмотреть, что мы будем делать, а мы со свирепым лаем стали рваться с поводков. И, прежде чем нас опять растащили, мы успели соприкоснуться носами и передними лапами. В незыблемых традициях, все по прописям – однако же этого было достаточно, чтобы вынести суждение. Вид у него оставался таким же внушительным, но глаза он чуть сощурил, губы подобрал, лоб разгладил, а уши немного прижал. И ни одна из этих мелких деталей не укрылась от моего внимания. Человеку неопытному они мало что скажут, а вот для пса все мгновенно становится ясно, как божий день. По всем этим приметам – противник вот-вот обделается. В буквальном смысле.

– Дружище, хватит на сегодня, – сказал я с безмятежным миролюбием. – Мы свое дело сделали.

И потом, задрав ногу, пометил площадку долгой спокойной струей.

Стемнело, и я спал в своей клетке. День выдался тяжкий, и мне в самом деле надо было отдохнуть. Но тут совсем рядом кто-то поскребся. Я открыл глаза и увидел какую-то тень. Нет, сперва огоньки глаз, а потом уж темный силуэт.

– Ты кто? – гавкнул я негромко. – Какого… тебе тут?

– Я – дог, с которым ты подрался, когда пришел в Каньяду, – ответили мне.

Я стал вспоминать. И это было непросто. Слишком много собак прошло передо мной за последние двадцать четыре человечьих часа. И наконец вспомнил. Это был тот самый сторожевой пес, которого я встретил – я его, либо он меня, – когда проник в Каньяду-Негра. Это с ним я дрался, пока его хозяева меня не заловили.

– Как тебя зовут?

– Да пес его знает. Понятия не имею. А, может, и имени тоже.

Он придвинулся ко мне вплотную, насколько позволяли прутья, и мы заурчали потише. Стали шептаться. Теперь, когда он подполз ближе, я смог рассмотреть его, благо сквозь маленькое узкое оконце пробивался лунный свет.

– Зачем пожаловал?

– Любопытно мне.

– Любопытство, как известно, кошку сгубило.

– Так то кошку. А я – собака.

Мне понравилось, как он говорит. И как потянулся ко мне и обнюхал, а потом потерся носом о мой нос. Он вроде бы не затаил на меня обиды.

– Хочу тебя спросить, – вдруг спросил он в упор. – Ты почему меня не прикончил вчера?

Я удивился:

– Не смог, наверно. Ты не дал.

– Да не ври. Я дрался, конечно, изо всех сил, но и ты тоже. И я почувствовал твои клыки у самых вен на шее… Но почему-то остановился.

Я на миг задумался:

– Ну, значит, надобности не было. Не люблю убивать.

Он посмотрел недоверчиво:

– Что ты не любишь?

– Убивать.

Он засмеялся сквозь зубы, вывалив язык и часто дыша.

– Про тебя говорят другое.

– И что же?

– Что сегодня ты прикончил спарринга и навел страх на Олафа, немецкого дога, а он – зверь серьезный. Еще говорят, ты и раньше занимался такими делами.

– Кто говорит?

– Пронесся такой слух, то есть лай. Сам знаешь, как это происходит. Наше радио.

– А еще что говорят?

– Что пришел сюда по доброй воле, хотя носишь ошейник со всей этой дребеденью. И это значит одно из двух – либо ты больной на всю голову, либо у тебя тут какое-то дело.

Помолчали. Потом я снова навострил уши. Мне было интересно.

– Ты так и не сказал, зачем пришел.

Он как будто задумался.

– Всего лишь спасибо тебе сказать, – он шевельнул хвостом. – Если бы не ты, потерял бы я жизнь, а в лучшем случае – эту службу.

– Службу… Не больно-то почтенная, прямо скажем, у тебя служба. Сторожить все это дерьмо.

Он принял мои слова как должное и глазом не моргнул.

– Останься я бойцом, меня давно бы уж закопали. Повезло мне. Кормежкой обеспечен. А что касается собак… Веселого, конечно, мало, но я выполняю свой долг и помогаю, чем могу.

Я покивал понимающе.

– Лучше они, чем ты, да?

– Именно так.

Пришел мой черед ненадолго задуматься. В отличие от людей, мы, семейство псовых, почти совсем лишены лицемерия. Притворяться не умеем: мы такие, какие есть. Мы – честные животные. И этот дог, несмотря на свою службу, не кажется негодяем. У собак и жизнь собачья. Каждый курочит их, как хочет. И потому я решил пооткровенничать и рассказал ему, зачем я здесь оказался. Не вдаваясь особенно в подробности, так – самую суть. Есть у меня два друга – Тео и Борис. Стало мне известно, что они попали сюда. Не слышал ли он о них чего-нибудь?

– Слышал, конечно, – ответил он.

И, без видимого усилия, отодвинул мордой засов на дверце моей клетки. Я в удивлении уставился на него:

– Ты что делаешь?

И услышал нечто похожее на слабую одышку – это дог так смеялся.

– Я подумал, может, тебе захочется прогуляться.

Цинковые крыши поблескивали в лунном свете, а из окон, задернутых занавесками, пробивался свет электрический. Мы шли бесшумно, стараясь держаться там, где потемней, и наконец остановились перед последним ангаром. Я сгорал от любопытства так, что хвост дымился, однако дог оказался настоящий кремень.

– Да что за черт такой? Долго еще?

– Помалкивай. Увидишь.

Мы шли бок о бок. Мой спутник постоянно оглядывался по сторонам.

– Если накроют, – предупредил он, – представим дело так, что ты удрал, а я тебя только что поймал. Понял? Разыграем задержание, и ты послушно вернешься в клетку.

– Ладно. Но все же – что там с моими друзьями?

– Спокойствие, товарищ! Терпение – это добродетель.

– Да я очень спокоен и очень терпелив. Но все же скажи что-нибудь.

Он задумался на миг.

– Этот твой Тео – родезиец, здоровенный барбос? Видный? Да?

– Да, это он.

– Их привезли недели две назад – его и второго. Изящного такого… Твой дружок пошел, судя по всему, по высшей категории. Его испробовали на двух спаррингах. И с одним – это был жалкий блохастый шелудяк – он драться отказался.

– Меня это не удивляет. Тео – благородный пес. Достойная личность.

– Ну, эту достойную личность отлупили и на двое суток заперли без еды. И даже пить не давали. Потом вывели на ринг попробовать с другим спаррингом – пиренейским мастифом, довольно пожилым, но еще мощным.

– И?

– Ну, ты знаешь сам, наверно, чем это кончается…

– Хочешь сказать, он дрался?

– Да как еще дрался. Осатанев с голодухи, остервенясь от побоев, он живого места от мастифа не оставил. Так истрепал, что того пришлось пристрелить.

От изумления я даже остановился:

– Да ты что?!

– Отвечаю! И с тех пор, насколько мне известно, он никого в живых не оставляет. Кого ни выведут к нему – убивает всех. Держат его на Живодерне, где проводятся настоящие бои… – Он взглянул на меня с любопытством. – Место, полагаю, тебе знакомое.

– Не без того.

– Ну, там он и живет в одной из клеток, где содержат чемпионов, чтобы не возить их каждый раз взад-вперед – на бой и обратно, к хозяину. Похоже и ты там жил?

Я мрачно сморщился. Воспоминания, становившиеся все тягостнее и неотвязней, сдавили мне горло.

– Нет. Я был хорош, но жил при хозяине.

– Ты – хорош, а он – самый лучший. Рассказывают, что заработал своим владельцам кучу денег. Живет там же, где дерется, а дерется чуть ли не каждый вечер. Судя по всему, прирожденный боец. Киллер.

Я не сразу сумел осмыслить все услышанное. Живодерня – это такое место, где только жестокость и насилие дают тебе шанс выжить, а иначе говоря – это ад. Мне трудно было представить там Тео с его иронической ухмылкой уверенного в себе пса, с его насмешливо-спокойной манерой. С его обаятельной невозмутимой задиристостью, которая прельстила когда-то Дидо, а меня сделала его другом.

– Что же касается второго… – помявшись, продолжал дог.

И я встряхнул головой, возвращаясь к действительности. Тео ведь был не один, вдруг вспомнил я. Их было двое.

– Русский борзой, да? Пижонистый такой?

– Все так. Красавчик Борис. Что с ним случилось?

Мы остановились перед последним ангаром. И переговаривались тихим урчанием, чтоб никто нас не услышал. Дог приглушенно фыркнул, что означало смешок.

– Случилось то, что красоту свою он потерял.

Уж на что я крепкий парень, но тут содрогнулся:

– Спарринг?

– Кое-что еще похуже.

– Не свисти… Что же может быть хуже?

Он показал на вход в ангар:

– Сам увидишь.

Я затаил дыхание, подходя ближе. Сердце у меня колотилось. Дверь была не заперта, и я толкнул ее лапой. Вместе со мной внутрь проник и неяркий лунный свет, так что я смог отчетливо различить клетку, где лежало грязное и рваное одеяло. На нем спали несколько собак. Четыре, посчитал я. И в одной из них я с трудом узнал Бориса, да и немудрено, что с трудом, – он стал совсем другим. Вместо Бреда Питта собачьего мира, красавца с бархатными, отливающими золотом глазами и шелковистой светло-русой шерстью, вместо чистокровного аристократа, чьи предки служили при дворе русских царей, вместо фотомодели, принимавшего изысканные позы на обложках журналов, я увидел изможденное, истощенное – кожа да кости – существо с запавшими глазами и бесцветно-бледным носом.

– Борис? – глазам своим не веря, тихонько окликнул я его.

Он шевельнулся, услышав свое прежнее имя. Его давно уже никто не называл так. Удивленно поднял голову, но при виде меня немедленно вскочил на все четыре.

– Арап? Это ты? Арап!

Я прижался к решетке.

– Я самый.

– Гав.

Медленными усталыми шагами он подошел ближе. Да, он и вправду сильно сдал. Вяло отвечал, когда я лизал его в морду и терся носом сквозь решетку.

– Что они сделали с тобой, Борис?

Он прекратил лизания и вздрогнул всем телом.

– Это ужас, ужас…

И оглянулся на других собак в глубине клетки. Я присмотрелся повнимательней и увидел, что это суки. Три сладко спавшие суки. Снова обернувшись ко мне, он еле слышно, словно боясь разбудить их, пролаял:

– Умоляю тебя, Арап. Вытащи меня из этого ада.

За спиной я услышал приглушенный смешок дога: «Аф-аф». И тотчас все понял. Бориса превратили в кобеля-производителя.

· 8 ·

Борисовы мытарства

– Поистине, сожаления достоин пес, который родился таким красивым, как я.

– Ты шутишь?

– Какие тут шутки? – он уставился на меня, широко открыв глаза. – Ты не знаешь, что это такое, Арап. Клянусь тебе Великим Псом. Меня истрепали в дым.

Поверх его спины я взглянул на трех спящих сучек. И, по правде говоря, издали и в лунном свете выглядели они потрясающе. Прямо хоть сейчас на выставку. Все отдай – и мало.

– Да их же всего три, – засмеялся я.

– Три – сегодня, – голос Бориса подрагивал. – Четыре – вчера. А позавчера – еще четыре. Каждый день – по три-четыре случки. Смекаешь?

– Многие бы мечтали оказаться в твоей шкуре.

– Скажи лучше – в том, что осталось от моей шкуры. Погляди на меня.

– Гляжу.

– И что же – скажешь, это я? Сообрази, Арап. Я скоро на нет сойду. Погляди, как ребра торчат. Живой скелет. Я хвостом шевельнуть не в силах. И это я – красавец, от одного взгляда которого столбенели встреченные в парках сучки. Я, который никогда не опускался до заигрываний и ухаживаний. Да у них при виде меня течка начиналась не по расписанию. Понимаешь ли ты, что это такое?

– Как не понять? Понимаю, – кивнул я, тая улыбку.

– И я понимаю, – высказался дог, внимательно слушавший разговор.

Борис глянул на него с утомленным раздражением.

– А теперь я как выжатый лимон.

– Преувеличиваешь.

– Да ни… чего я не преувеличиваю. Ноги не держат.

– Не горюй, – попытался я его утешить. – Зато мир скоро будет полон борзыми щенятами, похожими на тебя. Такими же шелковистыми блондинчиками.

– Не горюй?! Да я в дерьме полнейшем! По уши! Каждый божий день приводят новых сучек: давай-давай – и все. А те просто ненасытны… им сколько ни дай – все мало… Ты же не знаешь, какие они на самом деле, твари… Агрегат стоять должен, а не простаивать.

Я раскатился негромким собачьим хохотком.

– Да ладно тебе, Борис! Не нагнетай. Все кобели бы обзавидовались.

– Ага, как же… «Обзавидовались». Чушь не мели. Я бы с любым поменялся не глядя. Даже спаррингом быть и то лучше. Эти сучки меня просто доконают…

– Надо говорить не сучки, а «самки собаки», – поправил не без издевки дог. – У нас в Каньяда-Негра запрещен сексистский лексикон.

Борис злобно обернулся к нему. А потом ко мне:

– Это еще что за чучело?

– Здешний штатный охранник.

Борис оглядел нас поочередно и смущенно сморщился.

– И ты разгуливаешь по Каньяда-Негра свободно, да еще с охраной?

– Так уж вышло.

Борис разинул пасть от изумления:

– Да ты, брат, круче мозговой кости.

– Иногда бываю.

Борзой надолго задумался. Тут надо уточнить: на этот раз – не о себе. Это было совсем непохоже на Красавчика, который не мог пройти мимо ни единой витрины, чтобы не полюбоваться своим отражением. Потом он шевельнул ушами:

– А зачем ты здесь, Арап?

– За тобой пришел.

Он просиял.

– Правда?

– Не сомневайся.

– Ты – молодчина! И храбрец! Пес – на все сто. И кишка у тебя не тонка, – тут он ткнулся мордой в дверцу клетки. – Ну, давай, открывай скорей. Не тяни.

Я покачал головой:

– Это все не так просто. Сейчас еще не время.

– То есть?

Я показал на дога.

– Если я тебя сейчас выпущу отсюда, ему не поздоровится. Да и мне тоже.

– И что же делать?

– Подождать немного. Я приду за вами обоими.

– Обоими?

– За тобой и за Тео.

При упоминании этого имени он помрачнел. И замолчал.

– Ты что-нибудь знаешь о нем?

– Знаю, – ответил он. Потом опустил уши, а еще через миг и голову. – Кое-что знаю.

– Он стал убийцей. Так мне сказали.

– Правильно сказали. – Борис, словно окончательно обессилев, рухнул на пол, уткнул морду в лапы. – Именно в это он и превратился, закадычный твой… В подлого убийцу.

Мы отошли в уголок и ворчали еле слышно, чтобы не разбудить соседок. Дог, славный малый, не торопил. Он стоял снаружи и настороже – на тот случай, если вдруг появится какой-нибудь бессонный человек. Борис рассказывал мне о том, как его поймали.

– Мы с Тео шли себе по улице, в ус, что называется, не дули. Прилично налакались на Водопое, и Тео вздумал проводить меня до дому… – Он взглянул на меня очень серьезно, как будто сомневаясь, нужны ли здесь дальнейшие подробности. – Ты ведь знаешь, что эта ирландская сеттериха Дидо живет неподалеку от дома моих хозяев?

– Да, – ответил я бесстрастно. – Знаю.

– Думаю, он и провожание это затеял, чтобы потом влезть к ней в сад. Тео ведь отлично перемахивает через заборы. – Он обратил угасающий взгляд к трем своим спящим подругам. – Посмотрел бы я на него здесь… Как бы он тут попрыгал.

– Ближе к делу давай.

– Ладно. Значит, мы слегка перебрали анисовой водички: Марго нас почти что выгнала вон. «Хватит, сказала она Тео, хватит тебе. Уматывай отсюда и забери с собой этого хлыща». Ну, мы и побрели до дому, оставляя свои метки на каждом углу… Тебе же известно, что я в силу происхождения и внешних, так сказать, данных тяготею больше к правым. Я, в сущности, либерал-консерватор… А Тео, который придерживается противоположных взглядов, затянул назло мне «Интернационал».

Вставайте, псы без пропитанья,

Вперед, голодные щенки…

Борис пропел это вполголоса, не сводя опасливого взгляда со спящих сучек. Потом почесал за ухом.

– И таким манером дошли мы до проезда Рата, где повстречали потаскушку Сюзи. Остановились для очередной метки, и тут рядом затормозил фургон. Оттуда выскочили какие-то люди и схватили меня за ошейник.

– И ты не отбивался?

– Даже не гавкнул. Я – пацифист, к твоему сведению. Собаки моего класса конфликтов избегают. Кроме того, я чуял опасность, которой пахло от этих людей. И потому решил подождать, как там дальше развернутся события.

– А Тео?

– Я же говорю – он был крепко навеселе. Может, даже больше, чем я, однако оказал сопротивление. И лаял, и даже хотел цапнуть того, кто его схватил. Только эти… из фургона которые, дело свое знали. У них наготове были проволочные петли – накинули на шею и поволокли. Чуть не задушили… Ну и вот. Привезли сюда.

– Как спаррингов вас не использовали?

– Поначалу было и это. Нас обоих запихнули в одну клетку, а вскоре вытащили. Тео вывели на ринг, заставили драться сразу с несколькими противниками. Он сперва отказался, но пришлось. И, наверно, у него это хорошо вышло, потому что вскоре я увидел, что он возвращается – весь в крови – и глаза налиты, и с клыков капает. Однако живой и даже хвостом виляет. Думаю, он дрался за свою жизнь, как настоящий дикий зверь. Но больше я его не видел.

– Почему?

– Потому что следом на ринг вывели меня. Нет, но ты представь только такое! Вообрази и прочувствуй! Вывели драться… кого? Меня! Меня, который выиграл конкурс «Собака Года»… Меня, который…

– Давай к сути дела.

– А суть дела в том, что против меня поставили страхолюдного питбуля – сущего монстра: коротконогий, приземистый и квадратный, как комод, слюни до полу и рожа интеллектом не тронута. Такие чудища только среди питбулей бывают… Нет, ты представь только.

– И что же было дальше?

– А дальше я, чуть увидел его, брякнулся без чувств. Взял и упал в обморок. Подумал сперва, что это инфаркт. Голова пошла кругом, в глазах потемнело – и хлоп на пол. Коллапс.

– Не свисти.

– Клянусь.

– У собак не бывает коллапсов.

– А вот у меня случился.

– А-а…

– Пришел в себя уже в клетке и мало-помалу припомнил, как там все вышло. Питбуль очень растерялся, замер на полпути, стал озираться на людей, словно спрашивая: «И чего мне теперь с этим делать?» Ну и вскоре один из них смекнул, что если такого пса – таких кровей, статей и родословной – вязать с породистыми суками, то щенков можно будет сбывать за отличные деньги… И тут я избавился от ринга и… – он с отвращением поглядел на спящих собак. – И попал из огня да в полымя.

И в этом месте взял меланхолическую паузу. В лунном свете его худая узкая морда, казалось, осунулась еще больше, прекрасные золотистые глаза помутнели.

– Знал бы я, что меня ждет такое, – договорил он со вздохом, – кинулся бы на этого питбуля и живьем его сожрал.

Чтобы обнадежить Бориса, я хотел было посвятить его в план, который более или менее сложился у меня голове, но не успел. Как ни старались мы беседовать потише, наши ворчания и приглушенные взлаивания в конце концов разбудили трех сук. И произошло это в тот самый миг, когда сторожевой дог вошел в ангар и велел закругляться и валить.

– Милый, что там такое? – сонно тявкнула одна.

– Ничего-ничего, любовь моя, – ответил Борис. – Друзья в гости заглянули.

– Как это ничего? Что за гости в такой час?

Я слышал, как Борис шумно сглотнул.

– Они уже уходят, – сказал он уныло.

– И очень хорошо, что уходят, потому что у меня на тебя виды.

– И у меня, – гавкнула вторая.

– И у меня, – подала голос третья.

Все три окончательно проснулись и легкой трусцой приблизились к нам. Точнее – к Борису, потому что мы с догом стояли по другую сторону решетки.

– Ну все, дроздец мне, – проскулил Борис.

– Грех тебе жаловаться, брат, – присвистнув, сказал дог, восхищенный этим зрелищем. – Я бы с тобой поменялся в любую секунду.

– Меняйся, только прямо сейчас, – сказал Борис, а потом перевел на меня затравленный взгляд. – Вытащи меня отсюда, Арап, ради всего святого, вытащи. Говорю же – не выдержу я здесь больше.

За невозможностью развести руками – ничего, мол, поделать не могу – я только махнул хвостом. Дела же обстояли таким образом: в нетерпеливом ожидании замерли три суки. Все три чертовски хороши. Одна – та, что проснулась первой, – потрясающая колли, статная и длинноногая. Собачье подобие Шарлиз Терон, чтоб вам понятней было. А две другие… ну, что тут скажешь?… тоже красотки. Афганская борзая с пышной гривой, длинной шерстью на ушах и с такими ногами, что, казалось, на ходу они выделывают танцевальные па. И толстенькая, но крепкая биглиха: есть, как говорится, за что подержаться. Все великолепны, каждая в своем роде. И на расстоянии в двадцать лап источали запах сук в охоте.

– Ну-ка, ну-ка, что у нас тут, – сказала Шарлиз или как ее там звали по-настоящему и принялась облизывать Бориса. Ничего, надо сказать, не упуская из виду.

– Ой, перестань, – сказал он. – Мне щекотно.

– Щекотно ему, слыхали, девчонки? Какой неженка, а?

– Слыхали-слыхали, – афганка, колеблясь на ходу всем телом, зашла спереди и отставила хвост, давая Борису обнюхать себя.

– Давайте ему покажем, что такое настоящая щекотка, – встряла и биглиха. – У нас вся ночь впереди.

– И не говори, подружка!

Борис в тоске прижался к стене:

– Я немного устал, девочки… Правда. С ног валюсь. Слабость одолела.

Шарлиз посмотрела на него насмешливо. Как умеют смотреть только суки в сознании своего сокрушительного превосходства.

– Вот мы все сейчас и проверим, питаешь ты к нам слабость или нет.

– Слушай, а давай не сейчас, а? Немного погодя… Дайте же мне восстановиться немного…

– В просьбе отказано! Мы же не виноваты, что ты у нас такой хорошенький.

– Хочу от тебя щеночка, – добавила афганка.

– Я бы сказала – троих или четверых, – уточнила биглиха. – Как оно и положено.

– Вот-вот. С тебя причитается по три-четыре щеночка каждой.

Борис в ужасе застонал:

– Я же занят, не видите, с друзьями разговариваю… – пролепетал он.

Мы оказались под оценивающим прицелом трех пар глаз. Вероятно, и дог, и я получили «зачет», потому что три хвоста завиляли в едином ритме. Что твои олимпийские чемпионки по синхронному плаванию.

– И друзей своих давай сюда, – игриво промурлыкала Шарлиз с чисто сучьим бесстыдством. – Попробуем вшестером – сыграем, так сказать, секс…тет.

– У людей бывает круглый стол, а у нас будет – клетка, – высказалась афганка.

Борис с надеждой глянул на нас с догом:

– Ну, это… – произнес он угасающим голосом. – Заходите, братцы, заходите…

Биглиха явно, что называется, запала на меня. Прижав мордочку к прутьям, смотрела на меня маслеными глазами.

– А ты откуда, такой крепыш, взялся?

– Это мой приятель Арап, – подогрел Борис ее интерес. – Чемпион. Ага. Собственной персоной.

– Нет, правда? – она многообещающе заморгала. – Обожаю чемпионов. А второй? Тоже вроде не хилячок? Крепкие мускулы и длинный язык. Мням!

Краем глаза я видел, что сторожевой пес колеблется – принять ли участие в празднестве или нет, а Борис взирает на него с надеждой: может, он сегодня возьмет на себя часть его светского бремени. Однако дамочки раскатали губу прежде времени. У меня на уме было другое.

– Ну, можно вообще-то… – нерешительно начал дог, обернувшись ко мне.

Я толкнул его носом:

– Идем, дружище, идем отсюда. Это не наша свадьба.

– Да погоди ты… – возразил он. – Ясно же, что твоему борзому приятелю надо помочь. Где это видано, чтобы мы, кобели, не приходили на выручку друг другу?

– Святая правда! – воскликнул Борис. – Не бросайте меня! Не дайте пропасть ни за понюшку табаку.

– Ты вообще молчи, – сказал я.

– Да я-то замолчу, но охранник твой попал в точку. В наши времена собачья солидарность нужна, как ничто другое. Нет ее – вот и идет все в мире наперекосяк.

Дог все еще пребывал в раздумьях и наконец промямлил.

– А ведь он дело говорит…

Но я продолжал мягко теснить его к дверце.

– Не надо нам в это дело встревать. Не надо. Слышал, наверно, старую поговорку: «Каждый пес сам себе под хвостом лижет»?

Он поглядел на меня удивленно.

– Да ладно! Я всегда понимал это присловье в другом смысле – там пропущено «если больше некому». Так складней выходит.

– Ты понимал неправильно.

– Правда?

– Клянусь тебе.

Он подумал еще минутку, поскреб шею. В нем явно боролись долг и чувство. Наконец профессионализм возобладал, и дог нехотя кивнул:

– Ладно. Ты прав. – И сожалеюще глянул в глубину клетки. – Но ты посмотри только на этих красоток. Посмотри-посмотри – и поймешь мои сомнения.

– Да я понимаю. Я ведь тоже не каменный. Но, думаю, как-нибудь еще представится случай.

Он уныло мотнул головой:

– Нет. Такое раз в жизни выпадает.

Я придвинулся вплотную, заглянул ему в глаза.

– Ты представь, что будет, если нас накроют, когда мы будем крыть этих дамочек… Они же развоются на всю округу.

Он облизнулся.

– Да что ты?

– А то, что в этом случае ты лишишься должности, а я – жизни.

Дог задумчиво почесал загривок.

– Да? Наверно, ты опять прав.

– Разумеется, прав. Так что – валим отсюда. Валим.

На выходе из ангара дог снова вздохнул, покоряясь с неизбежностью. Я оглянулся напоследок и увидел, что троица уже облепила Бориса, навалилась на него так, что виден был один хвост. Судя по всему, спуску ему не давали.

– Гады вы… Гады! Не оставляйте же меня! – донеслась до нас его прощальная мольба.

· 9 ·

Живодерня

Я вернулся в свою клетку, а дог – к исполнению своих караульных обязанностей, и следующие три дня я вспоминаю как суматошное чередование отупения и ярости. Казалось, что прежние призраки соединились с новыми и вихрями носятся у меня в голове. Вы уже поняли – я не мягкотелый рохля. Мне доводилось без счета наносить и получать удары, и вообще я видал виды. Но тут понадобился весь мой прошлый опыт, все мое хладнокровие и сила воли – сколько там ее осталось у меня, – чтобы не свалиться в эти темные пропасти, из которых если кто и выбирается, то либо с помутившимся рассудком, либо, как люди говорят, ногами вперед.

В эти дни люди приводили меня в форму адскими тренировками – тут был и бег с препятствиями, и атаки на подвешенные автомобильные покрышки, и обильная кормежка – обильная, но особого рода, – и поединки. И псы, с которыми я теперь сходился на ринге, были уже не те несчастные дилетанты вроде покойного бедолаги Куко – мне, к сожалению, все никак не удавалось забыть его – и не престарелые усталые гладиаторы вроде лабрадора, чье тело я в последний раз увидел за площадкой. Нет, теперь приходилось драться с молодыми, крепкими, напористыми псами, претендовавшими на участие в настоящих боях. Мы проводили пробные схватки: они длились по несколько минут, а потом, когда удары клыков становились по-настоящему свирепыми, и один из нас – либо оба – в слепой ярости хотел загрызть противника, люди растаскивали нас.

Говорю же – в памяти у меня эти дни как-то слиплись, спутались: есть подозрение, что мне в еду подмешивали какие-то стимулирующие зелья, но все же я помню, что перед клыками моими прошли пара мастифов, питбуль, огромный дог и немецкий пинчер. Во всех схватках, кроме последней, получил я лишь неглубокие укусы и царапины. Пинчера помню лучше, потому что он был очень стремителен и отважен и – единственный из всех – доставил мне серьезные неприятности, потому что, прежде чем нас развели, сумел вцепиться мне в левое ухо и чуть не оторвал его напрочь. Рану эту пришлось лечить довольно долго.

Каждый вечер, когда я после сытного ужина укладывался на покой в своей клетке и размышлял о том, что принесет мне грядущий день, являлся мой новый друг – сторожевой дог – и производил технический разбор дня минувшего. Тут ты был неплох, тут хорош, а тут – просто бесподобен. В последний раз он сказал, что стоял у ринга как пришитый и что я произвел на него сильное впечатление.

– Я, честно сказать, малость охренел, – сообщил он. – Там ты кажешься совсем другим.

– Я и есть другой.

– Там ты, наверно, становишься таким, как раньше. Я здесь уже полтора года и впервые вижу, что боец осваивается так быстро. Ты за три дня набрал физическую форму, какой молодые псы не могут достичь долгими тренировками.

– Кое-что не забывается.

– Искусство убивать, наверно.

– Тебя же я не убил.

– Это верно. – Дог подошел поближе и поглядел на меня очень пристально. – Однако знаешь ли, что я думаю? Что если мы сойдемся на ринге и никто не вмешается, ты сначала в два счета в четыре укуса распотрошишь меня. А потом уж узнаешь.

– Неправда. Мы же друзья.

– Это сейчас. А на арене?

На это я не ответил. Разделенные решеткой, мы лежали нос к носу, положив головы на лапы.

– Я тут навел кое-какие справки… – сказал дог, меняя тему. – Разузнал про тебя. Выяснилось, что ты когда-то был просто звездой, первым бойцом Живодерни. На тебя делали огромные ставки. Это так?

– Мало ли что болтают…

– А еще рассказывают, что ты перебил десятки собак. И что самое интересное – после всего этого сумел убраться оттуда живым, целым и невредимым. А это удается одному бойцу из сотни.

– Повезло.

– Одного везения мало – еще ум нужен.

– Будь у меня ум, не сидел бы я здесь.

Дог продолжал рассматривать меня с уважительным любопытством. Потом негромко фыркнул.

– У меня хорошие новости, – сказал он и сейчас же покачал головой, словно в сомнении. – Только я не вполне уверен, что они и вправду хорошие.

– Выкладывай, а уж я решу и тебя уведомлю.

– Судя по всему, люди тоже тебя признали. И теперь в курсе, кто ты. Ты сейчас на пике формы, они хотят поиметь с этого свой барыш. А потому завтра повезут тебя на Живодерню. Там устроят полдюжины боев с высокими ставками.

Сердце у меня вдруг тоже замерло и пропустило один удар и лишь потом забилось в прежнем ритме. Мы лежали молча, глядя друг на друга. Новость медленно оседала в моем помраченном рассудке. Наконец-то окончательная цель оказалась совсем рядом.

– А известно уже, с кем мне придется драться?

Он мотнул головой, и я ощутил острое беспокойство.

– А будет ли там мой дружок Тео, тоже не знаешь?

– Тоже.

– Может, мне опять повезет, и я встречу его.

– Что мне сказать тебе… Многое должно совпасть, чтобы его выставили против тебя. Но, если это случится, а вы не станете драться друг с другом насмерть, песенка твоя спета. Вас обоих прикончат без жалости.

Я молчал, осмысляя его слова. Или пытаясь сделать это – в голове был туман, и думать мне было трудно.

– Ты хорошо вел себя, друг, – наконец сказал я. – Что бы там ни было, вернусь я или не вернусь, я тебе благодарен.

– Да ладно, пустяки.

– Совсем не пустяки. А о себе ты думал? О том, что дальше будет?

Дог угрюмо сморщился.

– Пока что и в ближайшем будущем все нормально. Думаю, здесь пока и останусь в сторожах, благо кормят от пуза.

– А когда состаришься?

– Знаю, что ты хочешь сказать. Что, когда одряхлею, меня сделают спаррингом? Так ведь?

– Так. Если не успеешь раньше отвалить.

– Я бы, может, и отвалил, да только придется бросить даровую кормежку и хозяев, которые, как ни крути, все же мои хозяева. Ты понимаешь, о чем я. Дурацкая наша верность, которая так нас привязывает к ним и причиняет нам столько зла, когда они ее недостойны.

– Чаще всего так и бывает.

– Ну, неправда. Ты несправедлив. Есть прекрасные хозяева. Тут все дело в том, какой билетик вытянешь в этой лотерее.

С этими словами он печально покивал. Потом сквозь открытую дверь посмотрел на луну, плывшую по черному небу.

– Знаешь что, Арап? Иногда я мечтаю уйти в горы куда-нибудь. Убраться отсюда, скрыться от людей… Носиться по полям в свое удовольствие, охотиться для пропитания… Вернуться к своим корням, понимаешь? Жить, как волки живут.

– Есть собаки, которые ведут такую жизнь.

– Это не то… Они – отверженные, брошенные хозяевами. Мало кто откажется от сытого, покойного житья сам, по доброй воле, а не потому, что обстоятельства вынудили.

– Кажется, мы все променяли на уют и покой.

– Именно так, – согласился дог. – Отказались от своей мечты. Забыли вкус приключений. Обуржуазились и старимся, лежа у камина или у калорифера, грызя хозяйские шлепанцы… Но только пока нас не выдернут из этого сна – и мы не кончим жизнь под колесами где-нибудь на шоссе или в каком-нибудь жутком месте вроде этого. Как мы с тобой.

Я скривил губы в саркастической усмешке:

– Или как наш друг Борис.

При упоминании о Красавчике дог зафыркал от удовольствия:

– Аф-аф-аф. Точно. Хоть бы меня кто решил уморить таким способом.

Он вернулся на рассвете. После его ухода я не сомкнул глаз, беспрерывно прокручивая в голове возможные варианты того, что произойдет на следующий день. Взвешивая «за» и «против», прикидывая, велика ли возможность встретить Тео на Живодерне. А также – есть ли у меня шансы на победу в схватке с другими собаками. Вот тут, бесшумный как тень, и появился дог и повалился у решетки.

– Еще кое-что разузнал, – сообщил он.

Мы лежали нос к носу. Луна изменила положение, и теперь в ангаре было совсем темно.

– Против тебя выставят собачку: порода – неаполитанский мастиф, вес – семьдесят пять кило. Таких еще называют «молосс». Крутая зверюга, кличка – Курций.

– Опытный боец?

– Не то слово. Ему четыре года, и он в самом расцвете. Дерется уже шесть месяцев. Неизменно побеждает.

Я сморщился. Мне еще не приходилось иметь дело с молоссами, но кое-что об этих псах мне в свое время прогавкал Агилюльфо. Бойцовые собаки, которые в старину несли караульную службу в римских крепостях. Мало чувствительны к боли.

– Тебе нелегко придется, Арап, – невесело сказал дог.

– А про моего дружка Тео ничего не известно?

– Отчего же… Известно. Планируют выпустить его после вашей пары против ротвейлера.

Да, завтра на Живодерне никому скучно не будет, подумал я холодно. И мало не покажется.

– А что ты мне скажешь про этого ротвейлера?

– Крепенький парнишка, хоть и молодой еще. Это может быть и достоинством, и недостатком, смотря с кем в пару его поставят. Он выходит на ринг во второй или третий раз. Весом примерно с тебя – полсотни человечьих кило. Кличка Рембо.

– Про Тео что-нибудь еще знаешь?

– Да нет, пожалуй… Но, по всему судя, он в отличной форме, потому что пережил уже несколько схваток. Все ставят на него, а не на ротвейлера.

– Репутация…

– Она.

Наступило молчание, которое прервал дог.

– Не строй иллюзий, Арап. Если даже ты выиграешь свою схватку, а родезиец свою – и это лучший вариант, – вы на ринге не встретитесь. В этот раз по крайней мере.

Я прикрыл глаза, размышляя. Нелегко было упорядочить мысли и навести на резкость картины, проплывавшие у меня в голове, но все же мало-помалу я сумел понять, чего хочу и как намерен поступать. Возник план.

– Все может быть, – проворчал я, сосредоточившись на ближайшем будущем. – Всякое может случиться.

Меня вывели из клетки затемно: солнце еще не взошло, и небо над крышами было свинцово и зловеще-серым.

Я успел приготовиться к тому, что меня ожидало, а потому стоически покорно шел с двумя провожатыми по бокам к фургону. В отдалении маячил неподвижный силуэт дога, безмолвно прощавшегося со мной.

Тут началось нечто забавное. По неведомой мне причине вдруг включилось «Гав-гав радио» – как если бы все обитатели Каньяда-Негра и Барранки поняли, что происходит, и принялись оповещать об этом друг друга. Сначала прозвучал чей-то одиночный лай с вопросительной интонацией, ему ответил другой, а потом уже отовсюду понеслось многоголосье – в хоре этом было не меньше двадцати барбосов. Залаяли даже те, кто никогда в жизни меня не видел, – тут я понял, что такое поневоле стать легендой. Арапа везут на Живодерню, гремел хор, вау-вау, будет бой, его ведут на ринг, гав, Арап будет драться. Удачи тебе, чемпион, лаяли одни, чтоб тебя там, сукиного сына, убийцу, прикончили, желали другие. И один только дог, издали наблюдавший за мной, хранил молчание.

Я приостановился на минутку, задрал ногу, пустил струйку – моя последняя метка на тот случай, если не вернусь: «Здесь был Арап». И тем временем думал о всех, кто провожал меня лаем. О всех моих товарищах по несчастью, обреченных на бесславный конец; о всех этих псах, которые, как сказал вчера дог, были когда-то заласканными счастливыми щенками, пока их безмятежный сон не нарушили человеческие глупость и жестокость, а теперь в этих грязных клетках ждут решения своей судьбы в качестве спаррингов или бойцов. Когда станут кормом для ринга и арены или в лучшем случае жертвами упадка, нищеты, болезни, безумия. Бесхозяйные псы – брошенные, украденные, похищенные, потерявшиеся в безжалостном мире. И на кратком пути от клетки до фургона я, слыша, как изливают они истошным лаем свое отчаяние и тоску, вспоминал историю, которую часто рассказывал Агилюльфо, пока мы с Тео лакали анисовую воду: историю о некоем Спартаке, римском гладиаторе, бойце, вместе со своими товарищами восставшем против хозяев и бежавшем в горы. О том, как раб научился свободе, а потом дорого продал свою жизнь и окончил ее распятием на кресте… Или что-то в этом роде.

Тут меня втолкнули в фургон, и я отправился навстречу своей судьбе.

Ожидать, когда придет твоя очередь вступить в смертельную схватку, – переживание незабываемое. Каждый, кому доводилось испытать это, знает, о чем я говорю.

И чуть только я снова оказался в этом положении, понеслись в голове образы и картинки, замелькали страшные призраки, которые, как мне совсем еще недавно казалось, навсегда остались позади. Для того чтобы псы не слишком возбуждались от близкого присутствия друг друга, одиночные деревянные клетки здесь были вроде ящиков, откуда ничего не было видно. Боец ожидал своей очереди, сидя в полумраке, и о том, что происходит снаружи, судить мог лишь чутьем и на слух. Я снова был в этом положении, снова ожидал, когда меня выпустят на ринг и встретит человечий крик. Напряженный, сосредоточенный на себе самом, дыша размеренно и глубоко, лежал я, положив голову на лапы, чтобы не дрожали. Ибо самое скверное и тяжкое – что на Живодерне, что в жизни вообще – это не драка. Это ожидание.

Я потрогал поврежденное ухо – память о тренировке с пинчером. Рана почти затянулась и даже не зудела, но лучше все же будет держать ухо подальше от будущего противника, который не преминет вцепиться в него. Во рту у меня было сухо, в животе пусто. Голод и жажда. Это было мучительно, однако я знал, что так будет лучше, потому что полные желудок и мочевой пузырь – дурная компания для пса, который собирается драться насмерть. И в скором времени.

Доски были пригнаны неплотно: сквозь них проникал скудный свет, и я понимал, что же происходит снаружи. Арена была неподалеку. Место знакомое – тот самый заброшенный цех, где я, войдя, не заметил особых изменений, а по гулу голосов можно было догадаться, что он заполнен публикой и что бои уже начались. С человечьими голосами смешивался разнообразный лай – лай боли и ярости, лай победный, лай предсмертный. Обоняние, как я уже говорил, это главное из наших чувств, даже главнее слуха, и оно многое мне сообщило: я чуял человеческий пот, но также и пот животных, ту особую пену, которой покрываются туловища дерущихся псов. Однако все остальное перебивал запах крови.

Снаружи долетал многоголосый ор, который то взвивался до предела, делаясь оглушительным, то вдруг смолкал. Потом я по звуку определил, что тело побежденного волокут по песку, а потом – что победитель, отрывисто порыкивая и припадая на ногу, возвращается в свою темницу. И в тот же миг ощутил еще два смешавшихся запаха: запах смерти, исходивший от трупа, и запах неимоверной усталости, пота и крови – от пса-победителя. Потом я услышал стук закрывшейся дверцы, и на миг воцарилась тишина.

И тут внезапно открылась моя клетка, хлынувший снаружи свет ослепил меня, и я почувствовал, как пристегнули к моему ошейнику поводок. Поднявшись на все четыре лапы, облизнул клыки, глубоко вздохнул и постарался выбросить из головы все, что не имело отношения к бою и выживанию.

Наконец-то пришел мой черед. Где-то в потаенном уголке моей взбаламученной памяти, в самой глубине ее, поскуливал щенок, каким я был когда-то. Я оставил его далеко позади и вышел из клетки по направлению к Темному Берегу.

Настал мой час.

· 10 ·

Кровь и песок

Когда дерешься с другим псом, ничего нет важней рефлексов. Естественной, природной реакции, обостренной навыком и школой. Потому что события в нашем собачьем мире разворачиваются так стремительно, что времени думать нет. Все происходит слишком быстро. По счастью, из памяти моей еще не изгладились годы поединков. На уровне инстинкта знал я, что должен оберегать морду, уши, передние лапы и шею. Именно эти места прежде всего постарается поразить противник. А потому, оказавшись на пятачке арены в окружении орущего, пахнущего потом и табачным дымом человечьего скопища, я, полуоглушенный криками, постарался поскорее забыть обо всем и сосредоточиться на двух простых задачах – защищаться и нападать.

Едва лишь нас свели на ринге, мы с моим противником – черным молоссом с бурыми лапами, моего примерно роста – принялись свирепо перелаиваться. Гав-гав-гав-р-р-гав. Как обычно. Ничего нового мы друг другу не сообщили: убью тебя, паскуду, в лоскуты порву, мразь, яйца откушу. Как положено в таких случаях. Произносится это все довольно бездумно, соблюдается ритуал боя. Рутинная, так сказать, процедура. Думаю, мы даже и не вкладывали в нашу брань никакого смысла и значения ей не придавали.

Выждав несколько мгновений этого разогрева и дав людям время сделать ставки, те, кто держал нас, спустили нас с поводков. А вокруг бесновался весь этот мерзостный и безжалостный сброд, орал оглушительно, воодушевлял нас на убийство. Требовал крови и смерти.

– Ну, давай, что ли… – пролаял я, делать нечего, молоссу.

– Успеешь на тот свет…

Не робкого десятка, подумал я. Молод и смел. Совладать с ним будет непросто.

Никаких тактических хитростей тут не требовалось – только быстрота и ярость. Орел или решка. И потому, едва почувствовав, что поводка нет, я кинулся на противника. Он был так же широкоплеч и зубаст, как я. Разница в том лишь, что ему было года три-четыре, а мне – вдвое больше, и я, что называется, качу под горку. Однако опыт, как известно, сильней силы. Так что установилось равновесие с первой же сшибки, когда лапы переплелись, клыки отведали вражьего мяса, выпученные глаза противника оказались вплотную к твоим глазам, а частое, влажное, горячее дыхание обожгло морду, когда брызнули кровь и слюна. Как люди выражаются, «звериная злоба». В минуты такого взлета боли не ощущаешь – одну лишь жуткую, первобытную ярость, и сквозь застилающую взгляд красную пелену видишь в противнике только плоть, которую надо искромсать, разорвать, уничтожить. На помощь пришли гены, доставшиеся мне от мастифов, сопровождавших римские легионы в походах на варваров или охотившихся на беглых рабов в амазонской сельве. Да будут благословенны пращуры. Благодаря им, их крови в моих венах, я отчаянно защищал свою жизнь, как подобает псу безжалостному и отважному.

И победил.

К счастью, мне не пришлось его убить. И не я сделал это. Молосс дрался упорно, храбро и яростно до безумия. Инстинктом – глаза в такой рукопашной схватке уже ничем не помогут – выискивал у меня самые уязвимые места. И последствия этого испытало на себе мое раненое ухо. Однако на бешеный напор, на все его неистовые наскоки отвечал я своей неколебимой стойкостью и выдержкой, какие приходят только с опытом: я сопротивлялся, а когда противник ослаблял натиск от усталости или останавливался на миг, чтобы перевести дух, наносил ему удары, которые для любого другого, не столь мощного пса оказались бы смертельными. И наконец сумел опрокинуть его наземь, меж своих передних лап, и обездвижить, стиснув ему горло челюстями и резкими движениями головой показывая, что могу в любой момент перегрызть его. И молосс вдруг издал протяжный утробный стон, захрипел, словно перед смертью, – и замер. Совсем рядом я видел его широко открытые молящие глаза.

Тогда я выпустил добычу и попятился, фыркая и тяжело дыша открытой, мокрой от слюны и крови пастью. В отличие от людей, мы, собаки, очень редко добиваем противника, если тот признал себя побежденным. Пусть даже мы становимся героями или преступниками по воле людей – тем, во что превращают нас хозяева, которые не всегда оказываются достойны нас, но почти все собаки, если не считать совсем уж остервенившихся и потерявших рассудок, соблюдают определенные правила. Наш кодекс запрещает, например, нападать на щенков или добивать противника, попросившего пощады. Так что я не шевелился – стоял неподвижно и прямо, крепко упершись в землю всеми четырьмя лапами. Я не вполне еще пришел в себя, то есть отошел от горячки боя, однако сердце уже перестало колотиться так отчаянно. Мало-помалу вернулась способность воспринимать то, что вокруг. Я слышал, как взвивались голоса людей, видел, как из рук в руки переходят толстые пачки денег. Чья-то рука протянулась ко мне сзади, потрепала по спине, но моментально отдернулась, чуть только я, полуобернувшись, рявкнул и лязгнул зубами.

Молосс лежал передо мной, слабо перебирая лапами: как и я, он был весь в песке, прилипшем ко взмокшей и окровавленной шкуре. Во многих местах попорченной. Бедняга. Мои клыки поработали на славу.

Его унесли. Подошли двое и выволокли за пределы ринга. Я не знал, что там с ним будет дальше, а в ту минуту не очень-то интересовался этим, потому что имелись более неотложные заботы. Впрочем, если раны у него не очень глубокие, его полечат и приготовят к другим боям. Если же хозяева решат, что ни пользы, ни проку от него больше никакого, то пристрелят – ну, или (это самый немилосердный вариант) просто бросят умирающего или искалеченного на произвол этой самой судьбы.

Я ощутил горечь во рту, глядя, как утаскивают с арены моего противника. Не имеет значения, как он жил, как дрался, подумал я. Не имеют значения ни верность твоя, ни отвага – побежденному гладиатору суждена такая награда.

И вот настал наконец момент. Пришло время выполнить то, над чем я столько размышлял. А было это, поверьте, непросто.

Говорил уж и не раз, что я невеликого ума пес, тем более что на голову мою столько лет обрушивалось всякое, что многое в ней спуталось, и она никак не может служить образцом ясности мышления. Однако порода моя – или смесь пород – предполагает известную твердолобость. Такие псы – воплощенная верность, было б только кому ее хранить. Дайте такому, как я, идею, хозяина или цель в жизни – и он, сцепив зубы, будет напролом пробиваться к этому. Не то что на жертвы – он на смерть готов идти. И в этот миг я наконец ухватил мысль, которая вертелась в голове уже несколько часов. Да, разумеется, я знал, что дело может кончиться плохо. Что меня застрелят на месте или забьют до смерти, превратив в кровавый мешок с костями. Однако таков был мой план, и другого не имелось.

Когда подошел человек с поводком, намереваясь увести меня с арены, я повернулся к нему и залаял предупреждающе, свирепо и дико. Это был лучший лай в моем небедном репертуаре. Человек остановился в растерянности, а вокруг ринга стало тихо.

Человек грубо обругал меня по-своему, насколько я понял по его оскорбительному тону, обозвал какими-то нехорошими, обидными словами и вновь попытался приблизиться с поводком наготове. На этот раз я лаять не стал, а просто оттянул верхнюю губу, чтобы видны стали клыки, и сопроводил это протяжным хриплым рычанием крайней степени свирепости. Такой вот глуховатый, угрожающий, недвусмысленно опасный рык каждому, кто имеет хоть какое-то представление о собаках, советует держаться подальше. Человек с поводком, вероятно, представление такое имел и потому не стал подходить ближе. Тишина вокруг меня сделалась такой густой и плотной, что хоть ножом ее режь.

Внезапно в моем поле зрения возникли еще чьи-то ноги. А вдоль одной свисала плеть. Вот она с басовитым свистом взметнулась в воздухе, однако я знал эти штуки – и, скажу вам, знал их не понаслышке, а на собственной шкуре – и ожидал чего-то подобного. И прежде чем плеть обрушилась на меня – прыгнул вперед, к самым ногам этого человека, и тот, споткнувшись, торопливо отпрянул. Тут вокруг ринга грянули крики и хохот.

Но тут у меня за спиной раздался металлический щелчок. Это было нечто новое, и я медленно обернулся. И взглянул в черные зловещие зрачки наведенной на меня двустволки.

В собачьей нашей жизни случаются моменты, когда надо все, как говорят люди, поставить на карту. И в такой ситуации много значат наша репутация и манеры. Наше поведение. Среди людей встречаются всякие: есть достойные личности, которые дают нам образование, любовь и счастье, а есть всякая мразь, не заслуживающая права владеть псом, – негодяи, паскудящие нашу жизнь и ввергающие нас в печаль, в заброс, в одиночество, в ужас и безумие. Но и среди последних разные бывают – от безмозглых животных, чье тупое зверство озадачит любого зверя, и до таких, у кого семь пядей во лбу и кто умеет рассуждать умно.

Человек с двустволкой принадлежал как раз к этому разряду. То есть, я хочу сказать, был умен. Он сам или по крайней мере те, кто окружал его. Он не выстрелил, хотя подошел очень близко и продолжал целиться в меня. Словно размышлял – убивать, не убивать? Я уже знал, что эти штуки изрыгают пламя и смерть, что тут ни лай, ни клыки не помогут, а потому и замер на месте. Сообразил, что довольно мне будет моргнуть, чтобы сыграть в ящик. Однако вместо того, чтобы поджать хвост, захлопнуть пасть и принять позу покорности, я продолжал стоять прямо, глядя в черные дула и время от времени предупреждающе порыкивая. Показывал, что дело они имеют не с трусом. Иначе говоря, давал понять – нас не трогай, и мы не тронем. И утешал себя тем, что за неимением лучшего и такой конец неплох. Вон докуда все же добрался – ну и хватит. Куда лучше, чем зеленый фургон и укол на муниципальной псарне. И так вот я, Арап, стоял, прочно расставив лапы, весь в пене, крови и песке, стоял и клыков не прятал, в одном только шаге от Темного Берега, стоял и не сомневался, что сейчас поплыву к нему. Но тут раздались негодующие крики людей, собравшихся вокруг. И тогда черные зрачки сдвинулись в сторону, а ко мне на ринг вывели нового противника.

Им оказался кобель французской овчарки – босерон, кажется, их называют – лет пяти-шести, угольно-черный с серыми подпалинами, крупный, мощный, хорошего роста и веса. Уши у него были подрезаны так коротко, что едва виднелись, а через всю морду от носа до правого глаза тянулся широкий и еще свежий рубец. Как ни странно, собаки этой породы в щенячестве очень милы и, если их правильно воспитывают, прекрасно ладят с детьми. А вот если неправильно или специально готовят для боя, то древние жестокие инстинкты дают себя знать, и босероны становятся очень агрессивны. И, судя по первому впечатлению – а оно, как известно, самое верное, – это был именно тот случай.

Рядом с этим, с позволения сказать, овчаром стоял человек и говорил ему негромко что-то ободряющее. Я по опыту знал, что псы этой породы необыкновенно зависимы от своих хозяев и, если знают, что те рядом, дерутся особенно отчаянно. Вообще-то это свойство присуще нам всем, а не только тем, кого называют служебными собаками, призванными охранять и защищать, но в случае с этими французиками, без памяти влюбленными в своих хозяев, оно достигает степеней немыслимых. На грани безумия, ей-богу. Чувствуя на себе взгляд хозяина, слыша слова поддержки, босерон дерется без устали, во всю мощь своей верности, выкладывается полностью и жизни не жалеет. Передо мной сейчас стоял как раз один из таких.

Да к тому же – профессиональный боец. Пожалуй, повыше классом, чем его предшественник-молосс. Хорошо двигался и знал, когда надо остановиться и выждать. Да, почище Гладиатора. Он не лаял, и мы спокойно глядели друг на друга издали, вздыбив шерсть, примериваясь и оценивая. Публика смолкла, и в наступившей тишине слышалось только наше протяжное, глуховатое, свирепое рычание. В нем звучали наши взаимные угрозы, наши обещания драться не на жизнь, а насмерть. В таком бою пленных не будет.

– Конец тебе пг’ишел, двог’няга пиг’енейская, – тихо, но отчетливо произнес француз.

– Да вот хрен тебе, лягушатник, – отвечал я.

Тут внезапно в полной тишине раздался голос его хозяина. Сперва он громко окликнул его, а потом посыпались команды. Предполагаю, да нет, твердо знаю, что они значили: дерись, не уступай ни пяди, не церемонься с ним, вперед, не отступай, не подведи меня, молодец, умница, хорошая собака. Когда-то и мне говорили такие слова. И никто, кроме собаки, не может представить себе, какой горделивый трепет охватывает тебя, когда в бою ты слышишь такое. Но сейчас нет у меня того, кто бы произнес их.

Некому было подбодрить меня. Я был на Живодерне один – без хозяина, без друзей. Ничего у меня не было, кроме клыков и отваги. И твердой уверенности в том, что если я не убью француза, то он убьет меня.

Опускаю излишние подробности. Ну, потому что с тех пор, как стоит мир – я имею в виду мир млекопитающих, но при этом плотоядных, – все бои одинаковы: это вечное остервенелое безумие. Укусы и кровь. Биологически однообразное стремление выжить и драться ради того, чтобы сохранить жизнь. Зов дикости. Столетия памяти о пережитом ужасе, спресованные в мгновение зверской схватки, где тебя ведет только боевой инстинкт, благодаря которому мы, собаки и люди, сумели выжить там, где остальные особи, как выразился Агилюльфо, пропустили свой автобус. И мне это удавалось. То ли благодаря игре хромосом, то ли еще почему, но я был наделен этим инстинктом. Обладал силой, свирепостью, способностью применить то и другое. И лютой жаждой прожить еще немного. И теперь я вновь продемонстрировал все это.

Француз был хорош в атаке, но не умел закреплять успех. Я очень скоро понял, что его сила – в первоначальном порыве, в неистовой ярости, с какой он кидался на врага, ошеломляя его бешеным напором. Но я не первый год живу на свете. Умею выносить боль, выдерживать натиск и сберегать силы для той минуты, когда противник ослабит его. Так все и было, так я и сделал. А француз, убедившись, что смять и опрокинуть меня первым приступом не удается, остановился на миг, чтобы перевести дух и возобновить атаки. Но я был наготове. И, не давая ему прийти в себя, напал первым. И впился прямо в горло, не тратя время на классическое цапанье ушей и морды. Оскаленные клыки, смертоносный стремительный бросок. И в тот миг, когда я глубоко вонзил клыки и изо всех сил стиснул челюсти, еще успел заметить выкаченные глаза этого несчастного, прежде чем меня ослепила его ударившая горячей струей кровь.

Потом я протер глаза и с вызовом огляделся. Распростертый на песке француз содрогался в последних конвульсиях, исходя кровью. Вокруг ринга стоял оглушительный крик. Я поднял голову, желая прочесть свою судьбу по лицам людей, но увидел лишь восхищенное изумление. Люди даже не решались унести агонизирующего француза. Вокруг образовалось пустое пространство – страха, наверно. И неудивительно, если учесть, в каком виде я, должно быть, пребывал в эти минуты – посреди ринга, твердо и прочно, как вкопанное, высоко подняв голову и ощерясь, стояло огромное черное страшилище с окровавленной, вымазанной в песке мордой, с располосованной грудью и головой, откуда сочилась кровь. Сущий дьявол во плоти, наверно, думали они.

Наконец люди предприняли еще одну попытку убрать меня с арены. Очень осторожно подошли двое с проволочной петлей, намереваясь набросить ее мне на шею, однако не приблизились и на пять шагов. Хватило одного хриплого и долгого рыка, чтобы они мгновенно замерли и попятились и больше не пробовали. Вокруг гудели человеческие голоса, и я знал, что это решается моя судьба. Я снова увидел ружье в руках у кого-то, но на этот раз стволы не смотрели мне в лоб.

Все тело у меня жгло и зудело. Я очень устал. Хотелось повалиться прямо здесь наземь и проспать сутки, годы, века. Кровь стучала в висках, пульсировала в венах, звенела в ушах, и звон этот проникал в самые дальние клеточки мозга. Я знал, что долго не выдержу. И что дверь моей судьбы, которую мне вздумалось испытывать, медленно закрывается, и собака-поводырь, провожающая нашего брата к Темному Берегу, уже прогуливается где-то поблизости и приветливо машет хвостом.

Наконец я собрал последние силы и волю, закрыл глаза и завыл. Завыл, задрав голову к небу по обычаю предков, испустил протяжный вопль, в котором звучали вызов и отвага. Я – Арап, слышалось в нем. Я – Арап, я умею драться и умирать. И стою здесь, чтобы умереть, убивая.

Потом открыл глаза и увидел, что на ринг вывели нового бойца. И боец этот был Тео.

· 11 ·

Тео и Арап

Я с трудом узнал его. Ему купировали уши и хвост, он стал более поджарым и мускулистым. Красновато-рыжая шерсть была сбрита, а на груди, на морде, на лапах виднелись недавние шрамы. Но больше всего изменились его глаза: прежде темно-карие, с золотыми искорками, которые, помнится, сводили Дидо с ума, они теперь словно выцвели от всего того, что им пришлось увидеть в последние недели, а их владельцу – пережить, подернулись какой-то белесой изморозью и взирали на мир и на меня так, словно все стало призрачно-бесплотным.

– Тео, – окликнул я его.

На меня безразлично взглянули лишенные всякого выражения глаза.

– Не узнаешь? – не унимался я.

Он не шевельнулся и не издал ни звука, что тоже можно было счесть ответом. И глядел все так же странно. В этом взгляде не было, как ни всматривался я, даже боевого азарта или вызова. Не мелькнуло и узнавания. Стылые и круглые, они смотрели пристально, но – будто из дальней дали и невидяще: не на меня, а сквозь меня, чтобы там, за мной, уставиться в еще большую пустоту. И ничего не скрывалось за этим взглядом.

– Тео, это же я, Арап, – гавкнул я.

Он наконец вышел из этой неподвижности и подошел чуть ближе, обойдя труп французской овчарки, не удостоив его взглядом. Теперь мы были в пяти лапах друг от друга, и никто из людей не держал нас. Тео так и не залаял, не зарычал.

Однако напрягся и подобрался. Я по приметам могу определить, что пес намеревается напасть – и сейчас все они были налицо. Меня пробрал озноб. Тео немного опустил голову и оскалился.

– Я сюда пришел ради тебя, – сказал я. – Ради тебя.

Он как будто не слышал. И не слушал. И внезапно – не издав ни звука, в полном молчании, отчего все это было еще страшней, – кинулся вперед. Оттолкнувшись от земли задними лапами, прыгнул – и налетел на меня с какой-то неслыханной, невесть откуда взявшейся яростью и едва не впился зубами. Я шарахнулся в сторону из последних сил – оставалось их уже мало – и уклонился.

– Эй, дружище, ради бога…

До меня доносилось его частое, громкое, неровное дыхание. Примериваясь друг к другу, мы походили по рингу. Я смотрел на него умоляюще, он не спускал с меня холодных глаз убийцы.

– Я – Арап… Неужто не узнаешь?

Он остановился, упершись в меня пустым взглядом. Я совершенно ничего не мог прочесть в нем. Тео в этот миг снова прыгнул, и на этот раз мы сплелись в неистовом и диком объятии: он рвал меня клыками, докуда мог дотянуться, а я – во мне проснулся наконец инстинкт самосохранения – его. Вокруг ринга оглушительно вопили люди, но это не имело никакого значения. Был Тео, был я – вдвоем перед целым миром, и, обхватив друг друга в смертельном объятии, мы сражались за наши жизни. Мы были гладиаторами – без будущего, без родины и без хозяина.

Исполосованные и кровоточащие, мы расцепились, отскочили друг от друга. Я чувствовал – больше не могу. Это был мой третий бой, и силы мои иссякали. Вдруг навалилась усталость – и не столько физическая, сколько какая-то глубинная, нутряная. Нестерпимо захотелось, чтобы поскорей все кончилось. Вокруг меня все медленно и постепенно погружалось во мрак, и я понял, что обитающий в моем теле боец покидает меня. Остается изнуренная, безмерно утомленная псина, которой хочется только рухнуть наземь и передохнуть. А, может, подумалось мне, Тео как раз для этого и сгодится наилучшим образом. И откроет мне дверь к спасению.

– Давай кончать с этим, – сказал я.

Он снова ринулся на меня, ощерив клыки, но я, вместо того чтобы защищаться, застыл на месте и только покачал головой. Налетев, он опрокинул меня на спину – я чувствовал, как зубы его добираются до моей жизни. Ну и ладно, подумал я, как в тумане, может, оно и лучше будет. Чем сдохнуть на заднем дворе от дряхлости или позволить, чтобы двуногая сволочь забила тебя палками или пристрелила, лучше погибнуть от клыков того, кто был тебе другом.

– Дидо, – пробормотал я, прежде чем сдаться на волю тьмы. – Вспомни ее, Тео… Дидо ждет тебя.

И почувствовал, как челюсти его вдруг замерли. Что он не смыкает их в гибельном укусе. Совсем близко я видел его глаза и заметил, что искра тепла вдруг пробилась сквозь корку наледи. Что в них замерцал свет разума и узнавания. Тео замер на миг, прижавшись ко мне, прерывисто дыша мне в шею и в морду. И наледь растаяла, в глазах появился смысл. И удивление.

– Арап… – проурчал он.

Он выпустил меня и медленно отошел шага на два-три. Словно хотел взглянуть чуть издали и узнать меня окончательно. А я с большим трудом поднялся на все четыре. Мы пристально и напряженно вглядывались друг в друга. Оба покрыты пеной и кровью, вываляны в песке. Чуждые раздававшимся вокруг воплям: люди бранились и орали, продолжая делать ставки и требуя, чтобы мы продолжали бой до смерти одного из нас.

– Ты-то что тут делаешь? – спросил Тео.

– За тобой пришел… Тебя поймали вместе с Борисом, помнишь?

Он одурело потряс головой. Похоже, что помнил смутно, а имя Бориса ничего ему не говорило.

– Дидо… – сказал он задумчиво.

– Да-да… Она и остальные друзья… Агилюльфо, Марго… Все на Водопое по тебе соскучились.

– Борис, – вдруг вспомнил он.

– Да, он самый.

Он снова затряс головой. Как будто хотел разогнать туман, застилавший сознание.

– Ты что – дал поймать себя, чтобы попасть сюда?

– Более или менее.

Он взглянул недоверчиво:

– Ради меня?

Ответить я не успел. Восторженный рев зрителей сменился на возмущенный и негодующий. И нарастал. Люди, сделавшие ставки, были вне себя от разочарования и ярости при виде того, что мы без капли агрессии тихонько перелаиваемся и урчим. Двое поднялись на ринг. Один стегнул Тео плетью по спине, второй направился ко мне с проволочной петлей наготове. Я тяжело вздохнул.

– Дружище, они хотят драки.

Тео поглядел на меня непонимающе. Потом зафыркал, свесив язык меж клыков. Увидев это, я чуть не залаял от радости. Эта ужимка была мне хорошо знакома: в былые, более счастливые времена Тео так выражал свое насмешливое отношение к миру и к жизни. Так он глумился над ними. Тут я понял, что Тео стал прежним. После долгих странствий по кругам ада мой друг вернулся.

– Хотят драки? Что же, будет им драка, – ответил он. – Брат.

Ну, уж и драка была! Никогда еще не был наш напор таким безудержным и свирепым. Здесь, в Живодерне, не было хозяев, а были враги. Никто не мог требовать от нас верности. Мы видели перед собой законную добычу – мясо, в которое надо было вонзить клыки. И мы рванулись в это скопище живых мясных туш с глазами, расширенными ужасом. Изливая воем нашу решимость, силу и ярость, мы рвали их зубами и когтями, расчищая себе путь к выходу. В пылу этой бойни я увидел, как опять уставились мне в лоб черные зрачки двустволки, но тут Тео ухватил челюстями руку, державшую ружье, а я на бегу вырвал клыками половину горла у того, кто целился в меня.

Потом мы вынеслись во тьму, чувствуя на губах и языке металлический привкус человеческой крови, ощущая благодатную усталость от того, как разили и убивали и как свели счеты с безжалостным миром двуногих, который живет по законам, безмерно далеким от суровых, но справедливых законов природы. И покуда мчались мы прочь от Живодерни, сегодня как никогда оправдывавшей свое название, и со свирепым наслаждением вдыхали свежий ночной воздух, прочищавший наши легкие, обострявший все пять чувств, снова чувствовали себя живыми и свободными.

Из всех собак только мы двое выжили в ту ночь. Мы прогавкали об этом, когда наконец остановились перевести дух. На небо выкатилась луна – и в ее бледном свете четко виднелись наши силуэты на гребне холма.

– Куда мы теперь? – спросил Тео.

– Домой. В город. Куда же еще?

– Домой… – протянул он задумчиво.

– Ну, разумеется.

Он помолчал. Я не видел, что там у него на морде, но мне показалось – он размышляет.

– Никого из товарищей моих не осталось, – сказал он наконец.

– Все погибли. Все, кроме нас с тобой.

Тео еще немного подумал.

– В Каньяде-Негра и в Барранке есть еще собаки. Десятка два.

Я кивнул, хоть и не вполне понял, о чем он.

– Это уж нас не касается.

– Ошибаешься, – гавкнул он каким-то странным тоном. – Очень даже касается.

Я пристально всмотрелся в него. От лунного сияния бритое могучее туловище казалось еще более поджарым. Глаза мерцали в полутьме.

– Ты что… хочешь пойти туда?

И услышал, как он засмеялся сквозь зубы. Даже не засмеялся, а заворчал свирепо.

– Освободим наших, – сказал он. – И отомстим тем, кто похищал их. Око за око, клык – за зуб.

От этих слов я вздрогнул.

– Без пощады?

– Как иначе?

Я склонил голову набок, внимательно разглядывая его.

– Я думал, ты уже упился местью, друг мой.

– Слишком долго я жаждал.

– Думаю, рано или поздно ими займется человеческое правосудие.

– По сравнению с нашим их правосудие – это полное дерьмо.

Я еще немного поразмыслил. И воспоминание о несчастных спаррингах, которые сидят в клетках, ожидая решения своей судьбы, сильно взволновало меня. Но все же возразил:

– У многих здешних двуногих есть детеныши.

– Какая разница? Вырастут – станут такими же.

Я удивился тому, как холодно это прозвучало.

– Но есть же и хорошие хозяева…

– Где? В Каньяда-Негра?

– Не знаю… – В смущении я поскреб ухо. – Ну, в городе… Разве нет? Есть еще места где-то.

– Мое место теперь здесь. Другого не знаю.

Мы лежали, соприкасаясь мордами. И я чувствовал, какой у него ледяной нос.

– Брось эту затею, Тео. Забудь.

– Аф-аф-аф… Не смеши меня, Арап, – смех его больше напоминал стон. – Детеныши или взрослые – не важно… Убьем, скольких сможем, как на Живодерне, и пусть наш Великий Пес или их Господь Бог отсортирует хороших и плохих.

Я задрожал. А ведь вы знаете – я жизнью выдублен на славу и всякое видал. И на теле у меня, и в памяти – немало шрамов. Но услышанное даже меня смутило. Это было выше моего понимания. Выражаясь в стиле Агилюльфо, я никогда не упивался кровью. И жестоким быть мне всегда приходилось по необходимости. Однако так получалось, что Тео смотрит на это иначе.

– Ты раньше не был таким.

– Не помню, каким я был раньше, зато знаю, каков я ныне. Знаю, во что меня превратили, – он нетерпеливо дернул головой. – Пойдешь со мной?

Зловещей тенью он уже шел по склону вниз. Как волк, которого голод заставляет оставить щенков в логове и спуститься в долину. Однако Тео не бросил щенков, и гнал его не голод, а месть.

– Погоди, – сказал я, смирившись. – Ладно, пойду с тобой. Но людей убивать больше не стану. Помогу тебе напасть на них. Но никого не убью.

Он рассмеялся, как раньше – зловеще и мрачно.

– Да не беспокойся, я сам справлюсь… И не сомневаюсь, что сидящие в клетках захотят мне подсобить.

Тео не ошибся. В помощниках недостатка не было.

Мы вошли в Каньяда-Негра, что называется, под покровом ночи, двигаясь бесшумно, как некие собачьи коммандос. Завернув за ряд клеток, я наткнулся на дога-сторожа, который буквально окаменел от изумления, увидев, что я жив и даже виляю хвостом. Освещенный луной Тео стоял чуть поодаль и смотрел на нас, пока я рассказывал догу обо всем, что было. Не умолчал и о том, что будет, и добавил:

– Выбирай, на чьей ты стороне.

Он задумался на миг. Даже в полутьме ясно видна была у него на морде моральная, извиняюсь, дилемма. То ли сохранить верность хозяевам, которые в грош его не ставят, то ли погибнуть от лап двух таких профессионалов, как мы с Тео. Разумеется, сомневаться тут было не в чем, но к чести его должен сказать, что убедить себя он дал не сразу.

– Все же это хозяева, р-р-гав, – твердил он.

– Уголовный сброд, – говорил я. – Мрази, продающие наркоту бедолагам, ворующие собак и отправляющие их на Живодерню… Они не заслуживают твоей верности. Недостойны собачьего уважения.

– Но они же – мои хозяева.

Я вздохнул.

– Ладно, коллега, решай сам. Либо поднимешь тревогу и сдохнешь, либо примкнешь к нам.

Он еще немного подумал и наконец вымолвил:

– Жизни много не бывает.

– Вот и я так думаю.

– Есть свои преимущества в том, чтобы вертеть хвостом подольше.

– Есть – и немало их.

– А чтобы прожить подольше, желательно не помереть пораньше.

– Прямо с языка у меня снял.

– Ладно, – окончательно решился он. – Я пойду с вами, однако нападать ни на кого не буду… Клетки вам открою, если хотите, но не более того.

– Годится, – ответил Тео. – Сколько тут двуногих?

– Два семейства. Круглым счетом – человек двадцать, вместе с четырьмя-пятью сопливыми детенышами.

– Оружие у них есть?

– Как положено. Пара обрезов, ножи и прочее в том же роде.

– Ну, пойдем тогда, займемся делом, а то скоро рассветет.

И мы занялись. Дог, как и обещал, лапой и носом открывал клетки. А мы с Тео подошли к лачугам и остановились в темноте перед ними.

– Когда поднимется лай, они наверняка выглянут посмотреть, в чем дело, – еле слышно проурчал мой напарник.

Напряженно застыв, мы подождали еще немного. Где-то в отдалении залаяла собака. За ней – другая, и вскоре вся Каньяда огласилась многоголосым хором. Десяток или больше черных теней заметались во все стороны с оглушительным ликующим лаем. Невольники праздновали освобождение.

Вспыхнул свет в окнах, распахнулись двери, выскочили люди с фонарями, и тогда мы с Тео кинулись на них.

· 12 ·

Без закона и хозяина

Рассвет застал нас в горах: город остался уже вдалеке, а в извилистой глади реки отражалось золотисто-красное небо. Нас было душ двадцать, и мы уносились прочь от Каньяда-Негра, оставляя за нашими хвостами разор и смерть. Был даже дым, поднимавшийся высоко в небо, потому что в свалке – в резне, как уточнил бы Тео, – перевернулась жаровня и одна из лачуг занялась огнем.

Мы остановились на последней вершине, у дороги, которая шла вниз, к реке и там пересекалась с шоссе, выводившему к мостам и к городу. Среди нас были собаки разных пород – лабрадоры, сеттеры, легаши – и беспородные уличные дворняги, всех размеров и мастей, кобели и суки. Одних украли у хозяев, других подобрали на шоссе или за городом после того, как хозяева их бросили. Был тут и Красавчик Борис со своими тремя подружками. И все мы сгрудились на гребне, глядя, как за домами дальних городских окраин встает солнце. Мы чувствовали смрад промышленных выбросов, слышали гул и рокот первых автомобилей, постепенно заполнявших улицы, а за спиной у нас благоухали чабрецом, смолой и дроком поля и луга. Легкий ветерок покачивал ветви тополей, и светлая изнанка их листьев будто вспыхивала на свету.

Остановившись в этом месте, начали мы держать совет, поднялся лай – у одних озабоченный, у других восторженный. Те, кто был в свое время похищен, желали немедленно и как можно скорей вернуться к своим хозяевам. Другие – более осторожные или благоразумно предусмотрительные – напоминали, какие опасности будут ожидать нас по пути: можно угодить под машину на шоссе, стать добычей живодеров из зеленых фургонов, колесящих по улицам, или попасться в руки еще каких-нибудь злонамеренных негодяев. Зачем нам шило на мыло менять, из огня да в полымя попадать? Те, кто отдавал себе отчет в том, что случилось в Каньяде – непосредственных участников побоища было мало, почти все на самом деле в одиночку сделал Тео, а я, например, дрался так, чтобы никого не покалечить, и старался спасти человечьих щенков – так вот, они напоминали, какие последствия может это иметь для нас.

Покуда сталкивались и противоборствовали мнения, я смотрел на Тео. А он – худой и мускулистый, о чем уже было сказано, бритый наголо, отчего все его рубцы были видны, с коротко подрубленными ушами, придававшими ему еще более свирепый и опасный вид, – помалкивал, отсев в сторонку и слушая перепалку остальных участников нашей авантюры. Выждав немного, я подошел к нему и спросил:

– И что теперь, Тео?

Он ответил не сразу. Сперва взглянул на меня так же, как на Живодерне – вскинул светлые холодные глаза, отражавшие свет зарождающегося дня. Потом немного сморщил морду в коросте засохшей человечьей крови, вывалил язык меж клыков и изобразил улыбку. Но не ласковую и не дружескую, а отчужденную и жестокую.

– Я остаюсь, – сказал он.

До меня не сразу дошел смысл этих слов.

– У тебя же хозяйка есть, Тео, – начал я приводить доводы. – Ты в доме живешь… Я и пришел-то, чтобы вернуть тебя туда.

– Сказал же – я остаюсь. Нет у меня хозяйки и дома тоже нет.

Я сглотнул.

– А Дидо?

Улыбка его стала еще горше и жесточе.

– Ты сумеешь объяснить ей, – сказал он. – Или не сумеешь, но это все равно.

Он оглядел собак, которые сбивались в кучки, жарко спорили, лаяли, виляли хвостами. Среди прочих виден был и Красавчик Борис в окружении своего гарема – как говорится, водой не разольешь: борзой посматривал на нас издали, не решаясь обратиться и в явно смущении ковырял лапой землю. Когда открыли клетки в Каньяда-Негра, он выскочил, но в бойне участия не принял. Дамский угодник и любимец рожден был не для битв и разевать пасть, чтоб в герои попасть, не собирался. Был тут и дог-охранник, помчавшийся в горы вместе со всеми. Да, так вот, Тео задумчиво оглядывал это пестрое воинство.

– Помнишь, – вдруг спросил он, – Агилюльфо как-то рассказывал нам про одного римского гладиатора, который восстал против своих хозяев?

– Да. Спартаком вроде бы его звали.

– Кажется, да. Имя не запомнил. Но факт, что он гулял на воле, сражался против своих бывших хозяев, повел за собой и поднял на борьбу тысячи рабов.

– Что было, то сплыло, Тео. И потом… это все – человечьи дела.

Он взглянул с издевкой:

– Это точно?

Я не без сомнений показал на наших спутников:

– Я знаю, докуда ты намерен дойти. Но говорю же – времена ныне другие. У людей теперь есть средства покончить с любым мятежом в несколько дней.

– Может, и так, а может, и нет. – Он посмотрел по сторонам и добавил с тяжелым вздохом: – Но есть ведь еще поля, леса, горы, где наша свора сможет укрыться. Есть ручьи с чистой водой, зайцы для пропитания… Да и скотина кое-где пасется. Есть места, где мы будем свободны, как наши двоюродные братья-волки.

– Волки – профессионалы, ремесло свое знают до тонкостей. Ничем, кроме охоты и добычи, в жизни своей не занимались, а мы привыкли жить вольготно, о еде не думать: знаешь, что накормят и галет собачьих дадут на закуску.

– А потом все это приятство вдруг кончается.

Я очень пристально и неотрывно смотрел в его холодные глаза. Тео улыбался скупо и как-то странно.

– Спартак и его люди в конце концов оказались на человечьей псарне, где римляне – или кто там был? – их всех истребили. И точка.

– Может быть, и так. Даже наверняка так. Однако до тех пор они были свободны. И не было над ними ни закона, ни хозяина.

Мы в упор всматривались друг в друга. Я вдруг почувствовал, как горячая волна поднимается от груди к горлу и дальше – к глазам: так бывало у меня в детстве, когда я остро ощущал свое одиночество. И наваливалась нестерпимая тоска.

– Я не пойду с тобой, Тео.

– Знаю.

И, отвернувшись от меня, направился к собакам.

– Береги Дидо, – добавил он, не оборачиваясь.

Подойдя к остальным – они почтительно расступились перед ним, – Тео вспрыгнул на камень. Выглядел он величественно и импозантно, чему способствовали его шрамы и весь облик бойца – образчик непобедимого воителя с бурой коркой человечьей крови на морде и передних лапах.

– Слушайте меня, друзья! – взвыл он.

Таким – надменным и свободным, высящимся над толпой собак, приветствовавших его дружным лаем, – я и запомнил Тео навсегда. Силуэт его четко вырисовывался на фоне с каждой минутой светлеющего золотистого неба.

Восемь месяцев спустя, выйдя в обществе Агилюльфо и Мортимера с Водопоя Марго, я наткнулся на полицейского пса Фидо.

– Уже слыхал, наверно, про Тео? – спросил он.

Мы уставились на него в удивлении. Никаких вестей о старом друге мы не получали. Знали только, что он увел большую часть освободившихся собак куда-то в горы, где они и укрылись. Лишь полдесятка примерно вернулись в город. Все прочие, включая Красавчика Бориса с его одалисками и караульного дога, последовали за ним и образовали дикое племя, которое постепенно увеличивалось за счет брошенных или беглых собак. И с течением времени эта свора сделалась опасней, чем стая волков, и ущерб причиняла больший. Просто какие-то четвероногие партизаны. К нам из мира людей иногда доходили отрывочные сведения об их налетах – то попадутся мятые газеты с фотоснимками, то мелькнет репортаж в телевизоре кого-нибудь из наших хозяев или в витрине магазина радиотоваров. Бродячие собаки наносят большой вред, слышали мы. Четвероногие бандиты опустошают поля. Жалобы и протесты пастухов, скотоводов и прочих. Кадры с распотрошенными лошадьми, овцами, телками, залитые кровью стойла и хлева. Одичалые псы сеют панику. И дальше в том же роде.

– Ну, так что там Тео? – спросил я.

– Как веревочка ни вейся, а конец будет. Все-таки поймали его, Тео вашего.

Сердце у меня замерло.

– Как это случилось?

– Человечья полиция – ее еще называют Гражданская гвардия – подстроила им ловушку. И когда те пировали в овчарне – накрыли. Тео оказался в числе схваченных. Он же был вожаком.

Я все еще не отошел от оторопи:

– И он дался живым? Не верится.

Фидо мотнул хвостом, что у нас заменяет пожатие плечами.

– Судя по всему, его загнали в какой-то тупик… Люди оказались очень проворны – он глазом не успел моргнуть, как ему набросили петлю на шею. Ему и еще кому-то.

– Не повезло, – скорбно заметил Мортимер.

Фидо кивнул:

– Не говори… Сами можете представить, что его ждет или уже дождалось – приют, укол и вечный сон… Думаю, сейчас он со своими ребятами плывет к Темному Берегу.

– Dulce et decorum est pro canis libertas mori, – торжественно и печально произнес Агилюльфо[10].

– По кривой дорожке пойдешь – беду наживешь, – очень вольно перевел Фидо.

Агилюльфо недовольно вздернул бровь и тоном ученого педанта заметил:

– Я не так сказал.

– А я – так. Понял? По Тео давно уже шприц плакал.

– Бедолага, – заметил Мортимер. – Жалко его. Замечательная личность была.

Агилюльфо воззрился на него с философической укоризной:

– Тео – бедолага? Вот уж нет. Сам посуди. Он восемь месяцев был счастлив, носясь по полям и горам. Как он сам того хотел – свободным. Собачьим партизаном. И друзья его были с ним.

– Друзья и подруги, – вставил Мортимер, облизываясь. – Р-р-гав, отличная компания была у него все это время.

Фидо кивнул.

– Ну, это да, – равнодушно согласился он. – Имел успех. И пользовался им.

– Да не то слово! Феноменальный успех! Почище любой кинозвезды. Родольфо Карантино – или как его там? – просто тьфу по сравнению с ним.

– А теперь вообразите его на воле, – перебивая всех, встрял Агилюльфо. – Среди сосен и ручьев с чистейшей водой… На буколическом, так сказать, фоне. И он – самый главный. Естественно, они там все от него без ума были.

– Ну, это само собой, нет? Этого у него уже никто не отнимет, его при нем останется…

Все трое вдруг замолкли и взглянули на меня, словно в растерянности, потому что я пасть не открывал и всем видом своим показывал, что не склонен к дискуссиям. Повисло неловкое молчание.

– Ну, в общем, Арап, прими мои соболезнования… – пробормотал наконец Фидо, сообразив в чем дело. – Знаю, что вы дружили. Знаю, что…

И осекся. Каждая собака в нашем городе знала о том, что случилось в Каньяда-Негра и на Живодерне. И какова была моя роль в этом. Но я уже говорил, что этот пес был малый неплохой, хоть и служил в полиции и умом не блистал.

– Ладно, пойду, – сказал он. – Счастливо оставаться.

– Спокойного дежурства, – пожелал ему Мортимер.

– Спасибо. – Фидо вдруг что-то вспомнил. – Привет от меня Дидо. Как она там?

– Нормально.

– Все так же хороша? Вы по-прежнему вместе?

– Да. Как раз сейчас собираюсь к ней наведаться.

Он помахал мне хвостом и спросил с благодушным лукавством:

– Щеночков на подходе нет пока?

– Нет, – отвечал я. – К сожалению.

– Ну, зато и хлопот-забот нет… Ладно, так не забудь передать ей привет от меня?

– Не забуду.

– И напомни заодно, что через неделю вам обоим делать прививку от бешенства.

Мы втроем – Агилюльфо, Мортимер и я – неспешной короткой рысцой продолжили путь. Никто не говорил о Тео. Мы были уже почти у самого моста и собирались распрощаться, как такс вдруг остановился и сделал стойку, словно легавая, показывая лапой и мордой на магазин радиотоваров.

– Смотрите-ка…

Мы подошли к самой витрине. Там работали несколько телевизоров, и все показывали одно и то же. Люди называют эту передачу «выпуск новостей». Местных притом новостей. Звук до нас не доходил, слова в бегущей строке мы прочесть не могли, но суть уловили.

– Да это же про Тео, – сказал Агилюльфо.

Мы все прильнули мордами к стеклу. На экранах мелькал пейзаж, похожий на поле битвы: высаженные ворота в крытый загон, залитая кровью земля и на ней – полдюжины овец, распоротым брюхом вверх. Мертвей не бывает. Видно было, что кто-то порезвился тут с ними всласть. Потом вышел пастух с очень злым лицом и что-то заговорил в подсунутый ему микрофон, указывая на жертв этой резни. И наконец камера наехала на зарешеченную клетку, которую охраняли два жандарма.

– Обалдеть – вскричал Мортимер. – Вот это да!

В клетке, блестя глазами, сидели два пса – грязные, еще со следами крови на морде. Один – маленький, коротконогий, с большими темными глазами – чем-то напомнил мне бедного Куко, убитого мной в Каньяда-Негра. Он жалобно смотрел в камеру, всем видом своим выражая несколько наигранное и чрезмерное раскаяние, как те человечьи преступники, которые, будучи схвачены с поличным, уверяют, будто грабят и убивают с голоду и это общество сделало их такими. Пытаются до самого конца, до расстрельной стенки, убедить судей в своей невиновности. Барахтаются отчаянно до последнего: а вдруг выплывут? Ну, а нет, значит, нет.

– Что там значат эти буквы? – нетерпеливо спросил Мортимер.

– Не знаю, – отвечал Агилюльфо. – Но дело-то ясное. Накрыли их на горячем, как говорится, когда они жрали овечек.

– И ведь ни одной в живых не оставили…

– Кушать, наверно, очень хотели.

– Да нет, это не с голодухи, – Мортимер скептически затряс ушами. – Это им повеселиться захотелось. Экое побоище устроили.

Второй пес в клетке был Тео. В отличие от малыша, которого он был чуть ли не вдвое больше, мой бывший друг никого не пытался разжалобить. Мускулистый и крепкий, со все еще окровавленной мордой, он сидел устойчиво и прочно, глядел прямо в объектив камеры пристально и с вызовом, словно говоря: «Выпустите меня – начну все сначала». Никогда еще не видел я его таким невозмутимым и уверенным в себе. Но глаза его, по-прежнему точно подернутые изморозью, блестели теперь какой-то насмешливой покорностью судьбе.

– Натуральный Спартак, – восхищенно заметил Агилюльфо.

И в глазах этого пса, который был когда-то мне лучшим другом, в глазах, устремленных прямо на меня, словно я стоял за камерой, мне легко было прочесть итог его бытия – и нашу дружбу, и бой в Живодерне, и эти восемь месяцев приключений, когда в лунные ночи он слал свой голос в звездное небо, мчась по горным отрогам во главе своры своих псов – некогда верных человеку, потом преданных им, и, наконец, сбившихся в шайку вместе с другими товарищами по несчастью. С другими изгоями, лишенными надежды, закона и хозяина. Тут я понял, что Тео подходит к финалу, который сам же избрал себе, и делает это спокойно, ибо по горло сыт и свободой, и нежной бараниной, и свежей водой из ручья, и, полагаю, любовью хорошеньких сучек. Теперь он закрыл свой счет к людям и к самой жизни. И был удовлетворен и счастлив.

Стоявший рядом Агилюльфо улыбнулся печально. И едва ли не торжественно.

– Он видел объятые пламенем боевые корабли на подступах к Ориону[11], – сказал он.

– И не сдрейфил, – припечатал Мортимер.

Тут я почувствовал, что душу мне осенил благодатный покой, и со всей непреложностью понял – Тео без страданий, без угрызений совести движется прямо к Темному Берегу.

Примечания

1

Агилюльфо – поденко (podenco), то есть относится к старинной испанской породе охотничьих собак. Хотя Международная кинологическая ассоциания (МКФ) поместила поденко в группу «Шпицы и породы примитивного типа», эти высокие, легконогие, до худобы изящные собаки соединяют в себе черты борзых и гончих. Спор – относить ли собак породы поденко к борзым или гончим – занимает специалистов уже не одно столетие и даже нашел свое отражение в басне «Два кролика» выдающегося испанского поэта и комедиографа Томаса де Ириарте (1750–1791).

2

«Леди и бродяга» (Lady and the Tramp, США, 1955) – полнометражный музыкальный мультфильм киностудии Уолта Диснея; Лесси – редкой красоты собака-колли, заглавная героиня рассказа, а после – романа «Лесси возвращается домой», написанного американским писателем Эриком Найтом. Первый фильм по книге был снят в 1943 году. Последний – на сегодняшний день – в 2020-м. Всего о Лесси было снято 6 телесериалов, включая два анимационных, и более двадцати полнометражных фильмов. Интересно, что хотя по книге и фильмам Лесси – сука, во всех фильмах ее играли кобели – потому что они крупнее, выносливее и не так линяют.

3

Немецкая овчарка (1918–1932), прославившаяся исполнением ролей в нескольких голливудских фильмах.

4

«Убер Аллес» (Über Alles) – превыше всего (нем.).

5

Популярный герой мультсериалов, создаваемых на студии «Уорнер Бразерс».

6

Товарищи (нем.).

7

Каньяда-Негра (cañada negra) – черное ущелье, лощина (исп.).

8

Тонкость, изысканность (итал.).

9

Швейцарская овчарка Вольт (Bolt) – заглавный герой анимационного фильма студии Диснея (2008), идеальный пес, наделенный необыкновенными способностями, которые позволяют ему бороться с преступниками.

10

Отрадно и почетно умереть за свободу собак (лат.) – перефразированный стих из оды Горация.

11

Цитата из фильма «Бегущий по лезвию», снятого английским режиссером Ридли Скоттом в 1981 году на основе романа Филипа Дика «Мечтают ли андроиды об электроовцах?» (1968).

Content

Артуро Перес-Реверте
Боевые псы не пляшут

· 1 · Водопой Марго

· 2 · Все кобели – сексисты

· 3 · Бывают самочки опасны

· 4 · Жить – опасно

· 5 · Каньяда-Негра

· 6 · Поединок в Барранке

· 7 · Кто рано встает, тому Бог подает

· 8 · Борисовы мытарства

· 9 · Живодерня

· 10 · Кровь и песок

· 11 · Тео и Арап

· 12 · Без закона и хозяина

Примечания